Олег Хлевнюк

Сталин. Жизнь одного вождя. Биография

© О. Хлевнюк, 2015

© А. Бондаренко, художественное оформление, 2015 © ООО «Издательство АСТ», 2015 Издательство CORPUS ®

* * *

Моей жене Кате (1961–2013)

Введение

Эта книга будет неинтересна авторам «Иного Сталина», «Подлых мифов о Сталине», «Сталина Великого», «России за Сталина», «Настольной книги сталиниста», «Убийства Сталина» и прочего, а также их почитателям. Я писал эту книгу для тех, кто (как и я сам) хотели бы понять Сталина и его эпоху, характер и логику действий советского диктатора, оказавшего столь значительное влияние на развитие нашей страны.

Количество публикаций о Сталине и его политике слишком велико. Даже специалисту не стыдно признаться, что он не читал их изрядную часть. В океане мысли и бессмыслицы мирно сосуществуют и почти не пересекаются серьезные, строго документированные исследования и дешевые однодневки, скроенные на скорую руку из анекдотов, слухов и выдуманных сенсаций. Оба лагеря – научная историография и примитивная публицистика – уже давно махнули друг на друга рукой. Лишь изредка кто-нибудь из серьезных ученых публично возмутится очередной фальшивкой. Еще реже современные сталинисты и охотники за «сенсациями» заглядывают в серьезные книги или документы. Читателю все сложнее ориентироваться в мире фальсификаций, «свободных» интерпретаций и фантазий возбужденных умов.

Научные биографии Сталина в своем развитии прошли те же стадии, что и историография советского периода в целом. По политическим причинам в Советском Союзе научной биографике Сталина не было места. Дело ограничилось официозом «Иосиф Сталин. Краткая биография» и формальными справками в энциклопедиях. Западные и советские неформальные историки, по крупицам собирая доступные источники, создали несколько биографий Сталина, ставших теперь классическими[1].

Ситуация не могла не измениться после лавинообразного открытия архивов. Мы оказались буквально погребены под массой новых документов. Потребовалось время, чтобы выбраться из-под этих завалов. Свидетельством относительной историографической стабилизации были в числе прочего новые научные биографии Сталина и другие исследования, посвященные его личности и деятельности, написанные с привлечением архивных материалов[2].

С открытием архивов связано появление еще одного популярного жанра сталинских биографий. Я назвал бы его архивной публицистикой. Основателем этого жанра есть основания считать известного советского деятеля горбачевской перестройки Д. А. Волкогонова. В какой-то мере его знамя подхватил российский драматург Э. Радзинский[3]. Методы отбора документальных свидетельств и изложения материала имеют в этих книгах ярко выраженный публицистический характер. Особое внимание этих авторов привлекают документы личного происхождения, а не «скучная» статистика и делопроизводство властных структур. В результате характерной чертой таких биографий Сталина является слабое исследование исторического контекста, особое внимание к привлекательным, но второстепенным деталям.

Своего рода «третий путь» наметил в своих работах английский писатель и историк С. Монтефиоре[4]. Он попытался сделать более популярными сухие архивные исследования и преодолеть недостатки архивной публицистики. Полученный результат оказался широко востребованным, прежде всего, у западного читателя.

Количественно в современной России, однако, преобладает жанр псевдонаучной апологии Сталина. Самые разные люди по разным причинам тиражируют мифы о вожде и его эпохе. Авторы таких публикаций отличаются невежеством. Нехватка элементарных знаний замещается агрессивностью суждений, использованием фальшивых «источников» или извращением реальных документов. Сила воздействия этой идеологической атаки на умы читателей умножается трудностями повседневной жизни, коррупцией и возмутительным социальным неравенством в современной России. Не принимая настоящего, люди склонны идеализировать прошлое.

Российские апологеты Сталина уже не осмеливаются (как это было совсем недавно) отрицать массовые репрессии и очевидные провалы сталинской политики, оплаченные большой кровью. Теперь используются более изощренные методы «исправления истории». Виновниками массового террора объявляются советские чиновники (руководители НКВД, секретари региональных партийных комитетов), которые вышли якобы из-под контроля и обманывали Сталина. Выдумки об «ином», потенциально «демократическом» Сталине, ограниченном в своей власти злонамеренными чиновниками, – плод политически ангажированных фантазий; они не подкреплены ни единым документом[5].

По сути столь же умозрительной и бездоказательной является широко распространенная концепция неизбежного «модернизирующего сталинизма». Формально упоминая о многочисленных жертвах террора и негативных последствиях стратегии скачков, она исходит из представлений о безусловной органичности и безвариантности сталинской модели как метода «модернизации» послереволюционной России. Сталин – выразитель объективной потребности, пешка в игре исторической стихии. Его методы если и достойны сожаления, то необходимы и даже эффективны, поскольку маховик истории всегда смазывается большой кровью. В этих суждениях мы без труда прочитываем укоренившиеся предрассудки российского общественного сознания – об абсолютном приоритете интересов государства и ничтожности личности, о жесткой обусловленности хода истории закономерностями высшего порядка.

Конечно, было бы нелепо отрицать, что и большевизм, и пришедший ему на смену сталинизм были в определенной мере обусловлены «длинными волнами» российской истории. Сильное государство и авторитарные традиции, слабые институты частной собственности и гражданское общество, наконец, колоссальные размеры колонизирующейся державы, позволявшие, в частности, создать огромный «архипелаг ГУЛАГ». Однако абсолютизация этих факторов до масштабов «российского рока» приводит к тупиковой теории «неизбежного Сталина». Ее приверженцы неслучайно избегают размышлений о конкретных фактах и предпочитают тиражировать сталинские схемы советской истории, иногда в новых обертках, а часто и без них. Они яростно отмахиваются от вопросов о цене преобразований и военных побед, о вариантах развития страны и роли личности в советской истории. Доказательная база концепции неизбежности Сталина и сталинизма стремится к нулю. Фактически она основана на сомнительном постулате «здравого смысла»: все, что происходит, – должно произойти обязательно, иного не дано.

Растворение истории в вязкой и бесформенной исторической необходимости – самый простой и незамысловатый способ представления прошлого. Историку, однако, приходится иметь дело не с простыми схемами и политическими спекуляциями, а с конкретными фактами. Работая с документами, он не может не заметить тесной взаимосвязи и взаимообусловленности объективных и субъективных факторов, типичного и случайного. В условиях диктатуры роль личных пристрастий, предубеждений и одержимости вождя возрастала многократно. И где, как не в биографии Сталина, уместно подумать о сложном переплетении этих проблем.

Вместе с тем биографии представляют собой особый жанр исследований, который легко засушить подробностями исторического контекста, но столь же легко залить до краев пикантным бытописанием. Контекст вне героя и герой вне контекста – вот главные опасности, которые, как мы видим на многих примерах, подстерегают авторов биографий. Эта проблема была одной из самых сложных и для меня. В конечном счете я понял, что не смогу втиснуть в книгу даже упоминания обо всех сколько-нибудь значимых событиях сталинского периода. Восстанавливая исторический контекст, я вынужденно пропускал многие факты и подробности, особенно если они повторяли друг друга. В центре исследования остались те основные процессы и явления, которые наиболее ярко и понятно характеризуют Сталина, его время и связанную с его именем систему. Такое ограничение было тем более уместным, что за последние двадцать лет появилось слишком много новых источников о Сталине и сталинском периоде. О них, хотя бы коротко, нужно сказать отдельно.

Прежде всего, благодаря открытию архивов после распада СССР историки получили возможность изучать документы, происходящие «из первых рук», в то время как прежде они пытались очистить от искажений официальные публикации. Хороший пример – работы и речи самого Сталина. Большинство из них печатались еще при жизни вождя. Однако теперь появилась возможность работать с подлинниками, а значит, судить о том, что и как было сказано на самом деле, какая редакторская правка была внесена в текст. Кроме того, комплекс сталинских выступлений существенно пополнился за счет тех, что ранее вообще не издавались. Среди важнейших документов, отражающих деятельность Сталина, – материалы высших органов власти, которые он возглавлял: протоколы и стенограммы заседаний Политбюро, постановления Государственного комитета обороны в годы войны и т. д. Для понимания личности Сталина и его жизни эти сухие бюрократические документы имеют огромное значение. Их рассмотрение и принятие заполняло значительную часть жизни вождя. С их помощью он осуществлял свою власть. Многие решения носят следы интенсивной сталинской правки.

Конечно, сами по себе постановления лишь отчасти позволяют судить о том, как и почему они были приняты, какими были мотивы и логика действий Сталина. Гораздо большее значение с этой точки зрения имеет переписка Сталина с его коллегами по Политбюро. Она велась нерегулярно, в периоды отпусков Сталина, когда он при помощи писем направлял деятельность соратников, оставшихся в Москве. Наиболее интенсивно такая переписка велась в 1920-е – первой половине 1930-х годов. Одной из причин этого было отсутствие надежной телефонной связи. (Прекрасный пример того, как слабый технический прогресс иногда помогает историкам.) После войны телефонную связь наладили, да и сам Сталин, находясь на вершине своей власти, не нуждался в подробной переписке с подчиненными. Достаточно было коротких, жестких директив. Несмотря на фрагментарность, письма Сталина – важнейший документальный комплекс и интереснейшее чтение. В любом случае они – самое откровенное из документальных свидетельств, оставшихся от Сталина[6].

Много важной информации историки почерпнули из журналов записей посетителей кремлевского кабинета Сталина[7]. В них фиксировались фамилии посетителей, время их входа и выхода из кабинета. Журналы посещений позволяют изучать порядок повседневной работы Сталина. Их сопоставление с другими источниками (протоколами заседаний Политбюро, мемуарами и т. д.) раскрывает важные обстоятельства принятия различных решений. Однако, как и в случае с перепиской, эти журналы отражают только часть (хотя и значительную часть) деятельности Сталина. Дело в том, что, помимо кремлевского кабинета, Сталин периодически работал в кабинете в здании ЦК партии на Старой площади, принимал посетителей в своей квартире в Кремле, а также на многочисленных дачах под Москвой и на юге. Пока мы знаем, что в архивах службы государственной охраны сохранились (хотя и недоступны исследователям) записи посетителей кремлевской квартиры Сталина[8]. Информация о ведении аналогичных журналов в кабинете в ЦК и на дачах отсутствует.

Журналы регистрации посещений вели службы секретарей и охраны Сталина. Есть основания полагать, что для своих внутренних потребностей охрана могла регистрировать также ежедневные передвижения Сталина, вести отчеты о дежурствах охранников и т. д. Не нужно объяснять, какую ценность такой материал мог бы представлять для биографов Сталина. Однако мы не имеем достоверных свидетельств о его существовании.

Переписка Сталина, а также журналы посетителей кремлевского кабинета сохранились в личном архиве Сталина. Он формировался под руководством самого Сталина, видимо, не в последнюю очередь «для истории». Многие документы в этом архиве имеют сталинские пометы: «мой архив», «личный архив». Важным дополнением к личному архиву является коллекция материалов о Сталине, изъятых из разных архивных хранилищ. Коллекция, в том числе часть книг из библиотеки Сталина с его пометами, была сосредоточена в Центральном партийном архиве. В совокупности личный архив Сталина и коллекция сталинских документов составляют сегодня единый комплекс – фонд Сталина в Российском государственном архиве социально-политической истории (бывший Центральный партийный архив)[9]. Этот фонд является ключевым источником наших знаний о вожде и широко используется историками.

Несмотря на важность фонда Сталина, этот комплекс материалов имеет существенные дефекты. Очевидно, что документы для личного архива Сталина отбирались чрезвычайно тенденциозно. В результате сам личный архив очень невелик – менее 2 тыс. дел. Случайный характер имеет также коллекция сталинских материалов, собиравшихся в Центральном партийном архиве. В общем, фонд Сталина лишь в некоторой степени отражает повседневную жизнь и деятельность вождя. Главный недостаток этого фонда – отсутствие материалов, поступавших непосредственно на стол Сталина, ежедневно попадавших в поле его зрения. Это не позволяет с необходимой полнотой оценить уровень информированности Сталина, его представления о том или ином вопросе, а значит – логику его действий. Важно отметить, что такие документы не утрачены, по крайней мере – не полностью утрачены. Значительная часть документов, с которыми работал Сталин, находятся в Архиве Президента России (бывший архив Политбюро) в составе так называемых тематических папок[10]. При подготовке книги мне удалось воспользоваться только некоторыми из них. Пока Архив Президента закрыт для систематического изучения историками. Однако само его наличие вселяет надежды. Рано или поздно, как показывает история России, архивы открывают свои двери.

Наиболее привлекательным источником для биографий являются, конечно, дневники и мемуары. Они содержат яркие характеристики и описания, которые трудно найти в сухих бюрократических архивных документах. Из них легче всего скомпоновать интересную, насыщенную подробностями работу. Однако слабости мемуарной литературы также давно известны историкам. Мемуаристы редко бывают достаточно откровенными, нередко путают события и даты или попросту лгут. В отношении мемуаров по советской истории все эти пороки умножаются.

Из членов ближнего круга Сталина подробные воспоминания оставили только двое – Хрущев и Микоян[11]. Это очень важные и ценные книги, хотя оба деятеля многое недоговаривали. Какие-то сюжеты (например, о своем участии в массовых репрессиях) Хрущев и Микоян сознательно замалчивали. Однако многого они действительно не знали в силу объективных причин. В сталинском окружении существовало жесткое правило: каждый получал ту информацию, которая касалась его непосредственных обязанностей. Важно отметить также, что опубликованные мемуары Микояна были в некоторых частях искажены его сыном, готовившим рукопись к изданию. Он произвольно, без принятых в таких случаях оговорок, включал в подлинный текст диктовок свои дополнения и исправления, якобы основанные на более поздних рассказах отца[12].

Другие мемуары принадлежат перу советских и зарубежных руководителей и общественных деятелей, которые сравнительно редко или вообще эпизодически сталкивались со Сталиным и запомнили немного. Многие воспоминания (например, советских маршалов) публиковались еще в советское время и подвергались цензуре, в том числе самоцензуре.

Особое направление составляют свидетельства детей и родственников Сталина и других советских лидеров. Почин, как известно, положила дочь Сталина Светлана, бежавшая в США в 1960-е годы[13]. Ее воспоминания я бы назвал одними из самых честных. Светлана написала о том, что видела и чувствовала сама. Информация, полученная из третьих рук, касается семьи и не претендует на раскрытие «тайн» высокой политики. После падения СССР заговорили многие другие родственники и дети. Свобода поощряла естественное желание высказаться. Публикация мемуаров и интервью приносили прибыль и «славу». Некоторые дети, внуки и внучатые племянники почувствовали себя борцами за поруганную честь семьи или даже важными общественными деятелями. Однако мало кому из них хватило такта и рассудительности, присущих Светлане Аллилуевой. Эта «детская литература», как удачно назвала ее российский историк Елена Зубкова[14], была действительно детской. Многие родственники Сталина и сталинских соратников придумывали сказки и небылицы, смешивая элементы личных впечатлений и фантазии. Наивные высказывания об истории и политике свидетельствовали о том, что дети и внуки плохо представляли себе, чем занимались их отцы и деды. Ничего удивительного в этом нет. Деятели сталинской эпохи были особенно озабочены соблюдением строжайшей секретности, жили под постоянным присмотром и опасались прослушиваний и провокаций. Откровенные разговоры в семьях были слишком опасны, а поэтому исключены.

В своей книге я осторожно использовал мемуары несмотря на то, что многие из них содержат яркие описания и сцены, способные вызвать интерес читателя. Руководствуясь элементарными правилами критики источника, я старался сравнить мемуарные свидетельства с другими, преимущественно архивными материалами. Точное описание фактов позволяло надеяться на добросовестность мемуариста в целом. Многочисленные ошибки и явные выдумки ставили воспоминания под сомнение. В результате ряд мемуаров попал в мой личный «черный список», который я никому не навязываю, но которого придерживаюсь в своей работе.

Что же следует из этого чрезвычайно краткого обзора источников к биографии Сталина? Положение историка, задумавшего написать биографию Сталина (например, мое положение), можно назвать относительно благоприятным. Масса архивных документов и свидетельств, которые постоянно пополняются, открывают новые возможности для длительной и напряженной работы. Значительные лакуны в документальных комплексах, отсутствие или недоступность многих материалов вызывают чувство досады, но не мешают исследовательскому процессу критическим образом. Историки готовы писать новые биографии Сталина, потому что существенно обновились наши представления о нем и его эпохе, потому что в архивах открылись многочисленные документы.

И наконец, последнее пояснение к этой книге. Ее жанр и способ изложения материала во многом диктовались размерами. Это сравнительно небольшая работа, поэтому в ней не стоит искать исчерпывающей полноты и обилия подробностей. Вынужденно сокращен научно-справочный аппарат. Предпочтение отдавалось ссылкам на цитаты, цифры и факты. Далеко не все достойные работы моих коллег упомянуты в сносках. Я приношу им извинения за это. Подобные самоограничения вызывают у меня двойственные чувства. Мне жаль многих ярких фактов и цитат, с которыми пришлось расстаться. С другой стороны, я рад за читателя. Поскольку сам являюсь читателем и с тоской смотрю на многочисленные толстые тома, которые хотелось бы, но не суждено прочесть.

Помимо сравнительно скромных размеров, удобному чтению, возможно, будет способствовать структура книги. Во всяком случае, я стремился к этому. Два взаимосвязанных пласта биографии Сталина – последовательные события жизни и общие характеристики его личности и политического режима – с трудом соединялись в хронологическую череду разделов и параграфов. И тогда возникла идея двух текстов, своеобразной матрешки. Один текст исследует личность и систему власти Сталина на фоне последних дней его жизни. Другой – привычно хронологически следует за основными этапами биографии вождя. Благодаря этому книгу, кажется, можно читать двумя способами. Довериться автору и следовать установленному им порядку или прибегнуть к раздельному ознакомлению с каждой из структурных цепочек. Я старался сделать так, чтобы оба метода были одинаково удобными.

Места сталинской власти

Ночь и утро 1 марта 1953 г.

Ближняя дача

Последний ужин «пятерки»

В субботу 28 февраля 1953 г. Сталин пригласил в Кремль четырех своих соратников – Г. М. Маленкова, Л. П. Берию, Н. С. Хрущева, Н. А. Булганина[15]. В последние полгода жизни вождя эти четыре человека вместе с самим Сталиным составляли так называемую руководящую группу, «пятерку». «Пятерка» регулярно встречалась у Сталина. Другие старые его друзья: Молотов, Микоян, Ворошилов[16] – находились в опале. Сталин не хотел их видеть.

Формирование узких руководящих групп, в которые входили избранные вождем соратники, было обычным методом сталинского руководства. Сталин имел обыкновение называть их именами числительными по количеству человек, образовавших группу: «пятерка», «шестерка», «семерка», «восьмерка», «девятка». Руководящие группы во главе со Сталиным фактически были высшим органом власти в СССР. Формальные партийные и государственные структуры отвечали за повседневное рутинное управление страной, действуя в сравнительно узких, предопределенных сверху рамках. В отличие от руководящей группы, они работали как регулярные бюрократические инстанции. Разделение формальных и неформальных институтов позволяло диктатору использовать возможности огромной растекающейся бюрократической машины и при этом не выпускать из рук ключевые рычаги высшей власти. Избегая малейших процедурных трудностей, Сталин определял и менял состав руководящей группы, назначал удобные для себя времена и места ее заседаний и «дружеских» встреч. Иными словами, он непосредственно и каждодневно контролировал центральный узел власти при помощи патриархальных методов управления личным «политическим хозяйством». Й. Горлицкий назвал такое смешение регулярных бюрократических институтов и патримониальной власти диктатора неопатримониальным государством[17].

Организованная подобным образом система высшей власти не могла существовать без перманентной угрозы репрессий, обеспечивающей политическую лояльность чиновников и особый военно-мобилизационный стиль работы аппарата. Твердо контролируя советские органы госбезопасности, Сталин в любой момент мог арестовать или расстрелять кого угодно. Многочисленные примеры таких расправ даже над членами высшего руководства и их родственниками приводятся далее в этой книге. Еще одной характерной чертой сталинской диктатуры было не ограниченное правилами и формальными институтами первенство Сталина в принятии решений. Непосредственное общение с диктатором являлось самым быстрым и эффективным способом достижения личных и ведомственных целей. Однако такое общение предполагало допуск в места сталинской власти, которые для многочисленных советских чиновников и членов высшего руководства приобретали особый, можно сказать, сакральный характер. Места сталинской власти имели свою иерархию, свой круг посвященных. Они были неотъемлемым компонентом и личности, и диктатуры Сталина.

Официальным символом власти советского правительства и самого Сталина выступал московский Кремль. О Кремле знали все, но лишь немногие бывали в кремлевском кабинете вождя. Это большое помещение, обшитое высокими дубовыми панелями, разбивалось на две зоны – рабочий стол Сталина и длинный стол для заседаний. Из предметов интерьера были примечательны напольные часы, на которые Сталин имел привычку смотреть, сверяя точность прибытия вызванного, а также гипсовая посмертная маска Ленина на особой подставке под стеклом. На стенах – портреты Ленина и Маркса. Во время войны к ним присоединили портреты русских полководцев Суворова и Кутузова. Кабинет отражал консервативные привычки хозяина и почти не менялся. Когда во время войны в связи с налетами немецкой авиации потребовалось вырыть бомбоубежище в Кремле, в нем построили копию сталинского кабинета: та же мебель, те же картины, те же гардины на несуществующих окнах. Правда, площадь этого кабинета была значительно меньше оригинала[18]. Через кремлевский кабинет Сталина за тридцать лет прошло около 3 тыс. человек[19]. Хотя чаще всего в кабинете бывали ближайшие соратники Сталина, в число посетителей входили и руководители министерств, предприятий, ученые, деятели культуры, руководители органов госбезопасности, военные, иностранные гости и т. д. Это было самое доступное из мест сталинской власти.

Однако вечером 28 февраля 1953 г. Булганин, Берия, Маленков и Хрущев, приглашенные Сталиным в Кремль, в кремлевский кабинет не попали. Сталин отвел их сразу в кинотеатр, место власти для избранных и самых близких. Это был небольшой кинозал на 20 мест размером 7,5 на 17 метров, оборудованный в 1934 г. в помещении бывшего зимнего сада русских царей. До этого советские вожди смотрели кино или вне Кремля в здании управления кинематографии, или в Кремле в маленьком помещении для просмотра немых фильмов[20]. Сталин любил кинопросмотры в окружении соратников. Постепенно они превратились в обязательный ритуал. О том, как проходили такие встречи в новом кинозале в 1934–1936 гг., свидетельствует уникальный источник – подробные записи руководителя советского кинематографического ведомства Б. З. Шумяцкого[21]. Он привозил Сталину и его коллегам фильмы и по ходу просмотра выслушивал их замечания и указания. Записи Шумяцкого позволяют понять и даже почувствовать атмосферу и правила поведения в тесном кругу зрителей кремлевского кинотеатра.

Просмотры, как правило, начинались поздно вечером и захватывали часть ночи. Сталин сидел в кресле в первом ряду. Вокруг него располагались другие члены высшего руководства. Фильмы и кинохроника активно комментировались по мере просмотра и после него. Первое слово принадлежало Сталину. Он давал указания как о содержании просмотренных кинолент, так и по общим вопросам развития советской киноиндустрии и идеологической политики. Иногда в зал приглашались авторы просмотренных фильмов. Это была высшая форма поощрения. Сталин поздравлял режиссеров с удачной работой и давал «советы», как улучшить фильм. Документы Шумяцкого не вызывают сомнений в том, что встречи в кремлевском кинотеатре были не просто формой отдыха советских вождей, но одновременно неформальными заседаниями высшего органа власти по вопросам идеологической и культурной политики. Нельзя исключить, что до и после просмотра кинофильмов Сталин обсуждал с соратниками и другие государственные вопросы.

Записи Шумяцкого обрываются в начале 1937 г. Несомненно, это было как-то связано с усилением террора в стране. Самого Шумяцкого арестовали в начале 1938 г. и расстреляли. Кинопросмотры Сталина продолжались, но мы почти ничего о них не знаем. Похоже, что к концу жизни вождя кремлевский кинозал превратился в место отдыха и неформальных заседаний узкой руководящей группы. Последнее такое заседание «пятерки» и состоялось в субботу 28 февраля 1953 г.

После киносеанса по устоявшейся привычке Сталин пригласил соратников на дачу поужинать. До дачи в Волынском, прилегавшем к столице пригороде, было рукой подать. Поэтому ее называли ближней. Местами власти Сталина периодически становились многие особняки-дачи и в Москве, и на юге, где он проводил ежегодные длительные отпуска. Однако ближнюю дачу Сталин любил особенно. Это было одно из главных мест его жизни и власти.

Первый дом для Сталина был здесь построен в 1933 г. Переезд был составной частью больших изменений в личной и политической жизни Сталина в то время. Страшный голод начала 1930-х годов, охвативший страну в результате политики коллективизации, совпал с трагедией в сталинской семье. В ноябре 1932 г. покончила самоубийством жена Сталина Н. С. Аллилуева[22]. Порывая с прошлым, Сталин начинал новую жизнь на новом месте.

Ближнюю дачу неоднократно перестраивали при активном участии хозяина. Получившийся в результате огромный дом представлял собой странную смесь казенности и помпезности[23]. Все комнаты, похожие друг на друга, были, по словам дочери Сталина Светланы, «безликими»[24]. Вторым этажом, куда был проведен лифт, пользовались редко. Любимой комнатой Сталина, по крайней мере в последние годы жизни, была так называемая малая столовая на первом этаже. В этом просторном помещении площадью 76 кв. метров располагались прямоугольный стол длиной в три метра, диван, буфет, кресла, столик с телефонами, камин. Рядом с камином стояли охотничьи ружья и висел бинокль. На полу – большой ковер. Из комнаты были выходы на стеклянную веранду и террасу. По свидетельству Светланы, Сталин в этой комнате спал и работал. Большой стол был завален бумагами и книгами. На краю стола, если не было гостей, Сталин ел. В буфете с посудой он хранил лекарства. Любил сидеть у камина. В камине же по его приказанию жарили шашлыки. В этой комнате Сталин принимал посетителей. Здесь с ним случился роковой удар, приведший к смерти.

Сталинскую дачу окружал большой парк в два десятка гектаров. Сталин лично занимался благоустройством парка и организацией дачного хозяйства. По его плану была организована теплица для цитрусовых. Под руководством Сталина на даче разбили виноградник, выращивали арбузы, разводили рыбу в пруду. Часть урожая арбузов по распоряжению Сталина даже посылали в магазины Москвы. В сталинском поместье были лошади, коровы, куры, утки, небольшая пасека. По свидетельству работников охраны, Сталин много и внимательно занимался этим большим хозяйством, вникая в мельчайшие детали. Сохранились сотни распоряжений Сталина, записанных начальником хозяйственной части дачи подполковником П. В. Лозгачевым:

7 апреля 1950 года: а) арбузы и дыни в коробки сажать с 10 мая, б) подрезкой заниматься среди июля арбузов и дынь плетей […] 20 апреля: […] Елки разрядить по дорожке от кухни к пруду […] Кукурузу сажать через полметра у главного дома и между яблонь по пруду, ближе к беседке. Там же сажать бобы […] По краям огородов сажать баклажаны, кукурузу, помидоры и т. д.

Подобные распоряжения, по свидетельству Лозгачева, давались практически ежедневно[25]. По существу, Сталин был хозяином небольшой усадьбы, управление которой он предпочитал вести сам, не полагаясь только на помощников. Этот стиль патриархального управления Сталин в определенной мере распространял и на свое «большое хозяйство» – Советский Союз. Он лично контролировал и распределял государственные ресурсы и резервы, занося важнейшие сведения в особую книжечку[26]. Он вникал в детали сценариев кинофильмов, архитектурных проектов, конструкций военной техники. Прокладывая дорожки на своей даче, Сталин не забывал и об улицах Москвы: «Говорят, что площадь на Арбате (где раньше была церковь перед Кино) еще не покрыта брусчаткой (или асфальтом). Это позор. Одна из самых бойких площадей и вся в дырах! Нажмите и заставьте покончить с площадью»[27].

Результатом сталинских архитектурных распоряжений был также центр общественной жизни сталинской дачи – большой зал площадью 155 кв. м. Такое внушительное помещение образовалось в результате соединения кабинета и полукруглой пристройки на месте одной из веранд. В центре зала находился длинный 7-метровый стол, стоявший на ковре размером 12 на 6 метров. (Площадь ковра, между прочим, равнялась площади квартиры, в которой в 1953 г. проживали 16 среднестатистических горожан, поскольку средняя норма жилья в советских городах составляла 4,5 кв. метра на человека.) Вдоль стен стояли кресла и диваны. Периодически сам Сталин работал в большом зале у стола или на диванах и креслах. Однако главным образом зал служил местом встреч и регулярных застолий.

Судя по воспоминаниям очевидцев, застолья у Сталина проходили по определенному устоявшемуся порядку. Прислуга гостей не обслуживала. Блюда выставлялись на стол. Каждый брал что хотел и садился с тарелкой за свободную часть стола. Обильный прием пищи затягивался на много часов и заканчивался глубокой ночью или под утро. Застолья сопровождались употреблением спиртных напитков. С возрастом Сталин пил умеренно. Однако он любил подпаивать приглашенных и наблюдать за их поведением. Для этого изобретались разные поводы. Один за другим следовали тосты и здравицы, за которые невозможно было не выпить «до дна». Уклонявшихся «штрафовали» дополнительной порцией спиртного «за обман общества»[28]. М. Джилас, посетивший ужин на сталинской даче в январе 1948 г., запомнил питейную процедуру: «Каждый сказал, сколько сейчас градусов ниже нуля, и потом, в виде штрафа, выпил […] столько стопок водки, на сколько градусов он ошибся […] Берия, помню, ошибся на три и добавил, что это он нарочно, чтобы получить побольше водки»[29].

Спиртное делало свое дело. «Обстановка на таких ужинах была непринужденной, рассказывались анекдоты, нередко даже сальные, под громкий смех присутствующих»[30]. Помимо разговоров и шуток, в ходу были и другие, «культурные» развлечения. Иногда пели революционные и народные песни. Сталин, по воспоминаниям, подтягивал тихим тенором[31]. Жданов[32] веселил кампанию неприличными частушками. «Эти песенки, – сокрушался потом Хрущев, – можно было петь только у Сталина, потому что нигде в другом месте повторить их было нельзя»[33]. Некоторое время в большом зале стоял рояль. Говорят, на нем играл Жданов. Что играл и насколько хорошо, неизвестно. После смерти Жданова в 1948 г. рояль по приказу Сталина вынесли в соседнюю комнату. Чаще использовалась радиола, на которой Сталин один или вместе с гостями слушал пластинки – народные песни, классическую музыку. Коллекция пластинок была внушительной – около 2700. Под пластинки иногда устраивали танцы. Лучшим танцором, по свидетельству Хрущева, считался Микоян. Каждый танцевал как мог. «Сталин тоже передвигал ногами и расставлял руки»[34].

Сталинские застолья выполняли важные функции. Они были местом обсуждения и решения различных государственных вопросов. Мнительный Сталин использовал регулярные ужины как метод контроля над соратниками и получения информации. Наконец, в жизни Сталина такие встречи играли важную социальную функцию. Они скрашивали его одиночество, служили одним из немногих доступных развлечений. «Сталину в одиночку некуда было девать себя», – писал Хрущев[35]. Действительно, все больше отходя от рутинных государственных дел в последние месяцы жизни, вождь заполнял свой досуг самым причудливым образом. Во время прогулок заключал своеобразные пари с охранниками о температуре воздуха: «Сотрудник называл какую-то цифру. Другой сотрудник… называл иную цифру. Затем Сталин называл свою цифру и просил проверить, кто из них ближе к истине. Термометр висел на стене дачи, и сотрудник шел туда, смотрел показания градусника, возвращался и называл точную цифру». Соревнуясь в точности глазомера, охранники и Сталин предлагали свои варианты расстояний между деревьями, а затем измеряли их рулеткой. Вскоре по всему дачному участку были развешены термометры, а охранников вооружили рулетками[36].

Неудивительно, что застолья с коллегами имели для Сталина особую ценность и смысл, особенно в последний период жизни. «Мы же ездили к Сталину очень часто, почти каждый вечер», – вспоминал об этом времени Хрущев. Случалось даже так, что Сталин вызывал едва успевших уехать соратников повторно и только после напоминания, что встреча состоялась совсем недавно, отменял распоряжение[37]. Регулярные визиты к сильно постаревшему и неуравновешенному Сталину были нелегким испытанием. «[…] Мы должны были работать на своих постах […] а кроме того, участвовать в сталинских вечерах в качестве театральных персонажей и развлекать его. Тяжелое для нас было время», – писал Хрущев[38]. Несомненно, однако, что соратники не роптали, прилежно отбывая трапезную повинность как непременное условие принадлежности к высшему руководящему кругу.

В общем, последняя встреча в ночь на 1 марта не отличалась ничем особенным. Собравшись в узком кругу, Сталин и его гости вряд ли танцевали или пели песни. Ужин, как обычно, завершился под утро (пять или шесть часов утра называет Хрущев, о подаче машин гостям в пятом часу вспоминали опрошенные охранники). Завершился благополучно – по словам Хрущева, «Сталин был навеселе, в очень хорошем расположении духа». Он проводил гостей в вестибюль. «[…] Много шутил, замахнулся, вроде бы пальцем, и ткнул меня в живот, назвав Микитой. Когда он бывал в хорошем расположении духа, то всегда называл меня по-украински Микитой. Мы тоже уехали в хорошем настроении, потому что ничего плохого за обедом не случилось […]»[39]. Д. А. Волкогонов утверждает, что Сталин был раздражен и угрожал соратникам. Однако источники своей информации он не называет[40].

Не доверять свидетельствам Хрущева о мирном завершении последней встречи «пятерки» у нас нет оснований. Хотя предположения Волкогонова также не выглядят фантастическими. Сталин в один вечер мог и наградить соратников своим благорасположением, и угрожать им. Как будет неоднократно показано в этой книге, сочетанием кнута и пряника (хотя преимущественно кнутом) Сталин в течение почти двух десятилетий держал в узде не только соратников, но и многие миллионы граждан СССР, а затем стран социалистического лагеря.

За 74 года жизни советский диктатор прошел длинный и бурный путь борьбы за власть и превратился в важный фактор российской и мировой истории. Скорее дополняя, чем отрицая друг друга, историки исследуют Сталина как продукт различных исторических предпосылок и доктрин. Они находят в Сталине и в его режиме черты традиционной российской авторитарности и империализма, влияние революционной европейской традиции и ленинского большевизма[41]. Идеологические предубеждения играли в жизни и деятельности Сталина действительно немалую, часто определяющую роль[42]. Однако советский вождь не следовал доктринам слепо. Несмотря на изрядный догматизм, Сталин приспосабливал революционные теории к интересам собственной диктатуры и нового великодержавия. Немалую роль в выборе политического пути играли и личные качества Сталина. Он был жесток. Из всех методов разрешения политических, социальных и экономических противоречий предпочитал насилие, причем неограниченное. Как и другие диктаторы, был упрям и негибок. Любые уступки и компромиссы Сталин рассматривал как угрозу незыблемости своей власти. На реформы, всегда ограниченные и непоследовательные, он соглашался лишь тогда, когда социально-экономические кризисы приобретали особую остроту, угрожавшую стабильности системы.

Основой сталинских представлений о мире был крайний антикапитализм. Он был тотальным: Сталин не принимал даже тех относительных компромиссов, на которые соглашался Ленин, вводя новую экономическую политику. Скрепя сердце, Сталин допускал действие в советской системе ряда капиталистических экономических регуляторов – денег, предельно усеченных товарно-рыночных отношений, личных материальных интересов. Погубив миллионы людей в голодные годы, Сталин согласился закрепить за крестьянами их крошечные личные хозяйства. Однако до конца своей жизни он верил, что эти вынужденные уступки будут вскоре преодолены, что социалистическая экономика неизбежно превратится в огромный безденежный комбинат, где все будут работать по указаниям государства и получать взамен те натуральные блага, которые государство, и только оно, посчитает нужным им выделить.

«Береги дочку: государству нужны люди», – написал Сталин дочери Светлане по случаю рождения своей внучки[43]. Эта явно неуместная для поздравления молодой мамы фраза выражала суть Сталина. Созданное большевиками государство в его миропонимании являлось абсолютом. Государству и его высшему воплощению – партии – во главе с вождем полностью и беспрекословно подчинялось все сущее. Интересы личности имели право на жизнь лишь постольку, поскольку служили интересам государства. Государство имело непререкаемое право требовать от человека любой жертвы, вплоть до его жизни. Государство не было ограничено в своих действиях и никогда не ошибалось, поскольку было носителем высшей истины исторического прогресса. Вера в великую миссию была моральным оправданием любых действий режима. Ошибки и преступления с легкостью превращались в историческую необходимость-неизбежность, в лучшем случае – в трудности роста.

Основным методом принуждения к государственности и подавления личного и общественного выступала так называемая классовая борьба, война с внутренними и внешними «врагами». Сталин был выдающимся теоретиком и практиком этой концепции. По мере успешного продвижения социализма классовая борьба будет только обостряться, утверждал он. Это положение стало краеугольным камнем его диктатуры. Как способ интерпретации действительности теория классовой борьбы выступала мощным пропагандистским орудием. Происками «врагов» объясняли все политические и экономические провалы, тяготы жизни и военные неудачи. Как форма государственного террора классовая борьба придавала насилию размах и жестокость, присущие гражданской войне.

Марксистские и большевистско-ленинские догматы в сознании и действиях Сталина вполне мирно уживались с великодержавием и империализмом. В ноябре 1937 г. Сталин заявил соратникам:

Русские цари сделали много плохого. Они грабили и порабощали народ. Они вели войны и захватывали территории в интересах помещиков. Но они сделали одно хорошее дело – сколотили огромное государство – до Камчатки. Мы получили в наследство это государство. И впервые мы, большевики, сплотили и укрепили это государство, как единое неделимое государство […] на пользу трудящихся […][44].

Эти откровения Сталина были тем более показательны, что он сделал их за праздничным столом в честь 20-й годовщины Октябрьской революции большевиков, главного революционного праздника страны. На международной арене, изменив лишь идеологический фасад, Сталин действовал как наследник русских царей, расширявших империю. Посол США в СССР А. Гарриман, встречавший накануне Потсдамской конференции 1945 г. советскую делегацию на вокзале в Берлине, спросил Сталина, приятно ли ему приехать в столицу поверженного врага победителем. Сталин ответил: «Царь Александр до Парижа дошел»[45]. Вскоре, однако, Сталин превзошел царей. Советская империя расширила сферы своего влияния на огромные пространства Европы и Азии, превратилась в одну из двух мировых сверхдержав.

Думал ли Сталин об этих триумфах, когда от него в последний раз в жизни уехали гости-соратники? Или вспоминал о том, с чего все начиналось? О детстве, о молодости, о революции? Жизнь Сталина, как и жизнь других революционеров, вполне очевидно разделялась на две части: до и после революции. Более того, на большевистскую революцию 1917 г. пришлась не только смысловая, но и временная половина жизни Сталина – 39 лет, двадцать из которых он шел к революции.

Глава 1

До революции

Семья Джугашвили

По официальной советской версии, Сталин родился в 1879 г. На самом деле он был на год старше. Сам Сталин, конечно, знал, где и когда он родился. Произошло это в маленьком грузинском городке Гори, на далекой окраине огромной Российской империи. Сохранившаяся в личном архиве Сталина метрическая книга горийской церкви зафиксировала точную дату его рождения: 6 декабря 1878 г. Эта же дата фигурировала в других документах, например – в свидетельстве об окончании Го рийского духовного училища. В 1920 г. в одной из анкет Сталин лично проставил год своего рождения – 1878-й. Однако вскоре в анкетах, заполняемых сталинскими помощниками, появился 1879 г. Утвердившись у власти, Сталин широко отпраздновал свое пятидесятилетие 21 декабря 1929 г. Именно эта дата вошла во все энциклопедии и справочники. Перепутанным оказался, таким образом, не только год, но и день рождения – 9 декабря по старому стилю вместо 6 декабря. Лишь в 1990 г. историки обратили внимание на эти искажения[46]. Однако объяснить их причину пока не смогли. Очевидно одно: в 1920-е годы Сталин решил стать на год «моложе». И стал.

Разные легенды окружают происхождение Сталина. Падкие на сенсации публицисты объявляют Иосифа Джугашвили незаконнорожденным ребенком то зажиточного купца, то фабриканта, то князя, а то и самого императора Александра III, которому во время его приезда в Тифлис якобы прислуживала молодая грузинка, мать Иосифа. Реальные документальные свидетельства гораздо прозаичнее. Иосиф Джугашвили появился на свет в простой грузинской семье. Его мать Екатерина (Кеке) Геладзе родилась в 1856 г. в семье крепостных крестьян. После отмены крепостного права в 1864 г. вместе со своей семьей она переехала в город Гори. Здесь в 18-летнем возрасте ее выдали замуж за сапожника Виссариона (Бесо) Джугашвили. Он был на шесть лет старше Екатерины. Иосиф (Сосо) был третьим ребенком, родившимся в семье. Первые двое умерли в младенчестве[47].

Документов о детстве и юности Сталина сохранилось немного. Основным источником наших знаний являются воспоминания, написанные уже после того, как Сталин взобрался на вершину власти. Невооруженным взглядом заметно, что мемуаристы писали не о мальчике и юноше Иосифе Джугашвили, а о детстве и юности вождя и диктатора Иосифа Сталина. Такая аберрация лишь усугубила обычные недостатки мемуаров – их преувеличения и умолчания. В зависимости от ситуации и политических пристрастий мемуаристы подчеркивали то добродетели и лидерские качества Иосифа, то его изначальную жестокость и комплексы. Однако попытки найти в ребенке Иосифе Джугашвили черты будущего диктатора, как убедительно показал известный биограф Сталина Р. Суни, вызывают большие сомнения.

Широко распространено мнение о том, что Иосиф Джугашвили пережил тяжелое детство, наложившее неизгладимый отпечаток на его психику. Грубое обращение и побои отца-пьяницы, нужда якобы озлобили мальчика, сделали его жестоким и мстительным. Однако разве у нас нет оснований утверждать обратное? По многим параметрам детство Сталина было достаточно обычным и даже благополучным. Его отец, судя по отдельным свидетельствам, был не только хорошим мастером, но умел читать по-грузински и самостоятельно овладел на разговорном уровне несколькими языками, включая русский. Мать также получила некоторое домашнее образование – умела читать и писать по-грузински. Поскольку грамотность населения Грузии была невысокой, это, несомненно, выделяло семью Джугашвили из окружавшей ее среды. Виссарион Джугашвили в первые годы семейной жизни достаточно успешно занимался своим ремеслом. Семья жила вполне обеспеченно[48].

Позже, когда Виссарион начал злоупотреблять спиртным, а потом и вовсе бросил жену и ребенка, заботу о сыне взяла на себя Екатерина. Она отличалась твердым характером и трудолюбием. Начав со случайных заработков, со временем Кеке освоила ремесло портнихи. Единственный ребенок в семье (очень важное обстоятельство!), Сосо, в отличие от многих своих сверстников, мог учиться и не должен был работать. Об этом, кстати, бесхитростно напомнил Сталину один из его горийских приятелей, приславших в 1950 г. письмо с просьбой о встрече на старости лет. «Когда Вы в 1894 г. окончили духовную школу, я в то время окончил Горийское городское училище. Вас в том же году приняли в Тбилисскую духовную семинарию, я же не смог продолжать учебу, т. к. отец имел 8 детей, мы нуждались и ему помогали […]», – говорилось в письме[49]. Мать создала все условия для учебы Иосифа. Она мечтала, чтобы сын поднялся по социальной лестнице, стал священником, и упорно воплощала эту мечту в жизнь. Такие стремления никак не вяжутся с представлениями о беспросветно тяжелом детстве и нищете.

Несомненно, в семье были скандалы, а пьяный Виссарион распускал руки. Несомненно, доставалось и Сосо, причем, судя по всему, и от отца, и от матери. Однако, как справедливо отмечают исследователи, сохранившиеся противоречивые свидетельства не позволяют судить о том, отклонялось ли это насилие в семье Джугашвили от распространенных тогда «норм» и насколько серьезно оно воздействовало на мировосприятие Сосо[50]. Похоже, что детство и отрочество Иосифа были вполне типичны для той среды, из которой он происходил, – бедных, но не нищих ремесленников и мелких торговцев маленького городка на окраине империи. В этом мире привычно сосуществовали грубые нравы и традиции взаимопомощи, периоды относительного материального благополучия и трудные времена. Дети рано познавали как суровость и даже жестокость, так и любовь и заботу. В жизни Сосо Джугашвили все это присутствовало во вполне благоприятных пропорциях. Грубость отца компенсировалась строгостью и безграничной любовью матери. Материальные затруднения в семье Джугашвили, совпавшие с учебой Сосо, помогали разрешить знакомые и родственники. В духовном училище, а затем при поступлении в духовную семинарию Иосиф получал помощь от государства, пользовался ходатайствами сочувствующих покровителей. Несмотря на бедность, Екатерина и ее сын были своими в маленьком сообществе своего городка.

Сам Сталин в одном из интервью много лет спустя заявил: «Мои родители были необразованные люди, но обращались они со мной совсем не плохо»[51]. Возможно, конечно, что он кривил душой, отгоняя от себя дурные воспоминания детства. Неизвестно, как Сталин относился к отцу, который рано умер. Однако мать Сталин, судя по всему, действительно любил. «Здравствуй, мама – моя! Как живешь, как твое самочувствие? Давно от тебя нет писем, – видимо, обижена на меня, но что делать, ей-богу очень занят»; «Маме – моей – привет! Присылаю тебе шаль, жакетку и лекарства. Лекарства сперва покажи врачу, а потом прими их, потому что дозировку лекарства должен определять врач», – писал Сталин матери уже в зрелые годы[52]. Несмотря на головокружительный взлет сына, Кеке осталась в Грузии. До смерти она жила в почете и благополучии. Правда, на похороны матери в 1937 г. Сталин не поехал. В этот год Большого террора, как будет показано дальше, он вообще никуда из Москвы не выезжал. Сохранилась надпись для венка, сделанная Сталиным на грузинском и русском языках: «Дорогой и любимой матери от сына Иосифа Джугашвили (от Сталина)»[53].

Матери Сталин был действительно обязан многим. Она тяжело работала, чтобы сын не испытывал крайней нужды и мог учиться. Она выхаживала его во время многочисленных болезней. Перенесенная в детстве оспа навсегда оставила на лице Сталина рубцы. В результате несчастного случая он серьезно повредил левую руку. Лечение, скорее всего, было малоквалифицированным. Суставы на всю жизнь остались атрофированными, рука плохо действовала. Нетрудно представить, что чувствовала в моменты болезни единственного выжившего ребенка Екатерина, с какой энергией и любовью ухаживала за ним[54].

Последствия болезней и травм дополнялись врожденным дефектом – двумя сросшимися пальцами на ноге. Вряд ли многочисленные физические недостатки оставались незамеченными в жестоком мальчишеском мире. Однако Сосо явно не превратился в изгоя, что было вполне возможно. Насмешникам противостоял сильный характер и живой ум. Мальчик на равных участвовал во всех обычных для того времени играх своих сверстников. У него была отличная память. Это качество всегда вызывает уважение окружающих. Не похоже, что тяжелое детство посеяло в Иосифе Джугашвили те семена жестокости, которые дали столь ужасные всходы в характере Иосифа Сталина. Не похоже, что детство сделало из него даже бунтаря.

Несостоявшийся семинарист

Интеллектуальные способности маленького Иосифа были заметны не только матери, горячо стремившейся вытолкнуть сына из того социального круга, который был предписан ему по рождению. Когда пришло время отправлять Сосо в школу, Екатерина смогла получить поддержку доброжелателей, уверенных, что мальчик действительно должен учиться. Причем не просто учиться, но приобрести достаточно престижное положение, стать священником. Этими благодетелями была семья священника Х. Чарквиани, в доме которого семья Джугашвили снимала комнату. Они помогли Сосо поступить в Горийское духовное училище. Прежде всего, дети Чарквиани обучили Сосо русскому языку, на котором велось преподавание в училище. Эти занятия оказались вполне успешными, что позволило Сосо поступить сразу же в старший подготовительный класс училища. Несомненно, это был важнейший момент в жизни будущего вождя: десятилетний грузинский мальчик сделал важный шаг на пути в огромный русскоязычный мир.

В подготовительном классе Горийского училища и в самом училище Сосо провел почти шесть лет, с 1888 по 1894 г. На это время пришлись кардинальные перемены в семье Джугашвили. После многих скандалов Виссарион Джугашвили окончательно уехал из Гори, отказав жене и сыну в какой-либо поддержке. Учеба, за которую нужно было платить, оказалась под ударом. Однако Екатерине вновь удалось найти помощь, чему, несомненно, способствовали успехи Сосо. Как примерный ученик, он даже получил стипендию. Екатерина делала все возможное, чтобы сын чувствовал себя не хуже других. Он был всегда аккуратно и по погоде одет. Судя по многочисленным воспоминаниям, Сосо в училище отличался трудолюбием и старательностью: «не было случая, чтобы он пропустил урок или опоздал». Он пользовался репутацией хорошего чтеца молитв и певчего в церковном хоре, ладил с учителями. Учитель русского языка, неслучайно получивший прозвище «жандарм», сделал Сосо своим помощником, отвечавшим за выдачу книг[55]. Много десятилетий спустя, в 1949 г., бывший преподаватель Горийского училища С. В. Малиновский без всякого страха напомнил о себе бывшему ученику. «На старости лет я горжусь тем, что и мой скромный труд участвовал в Вашем образовании», – писал он. Жалуясь на тяжелое материальное положение, Малиновский просил о назначении персональной пенсии, «чтобы на склоне моих дней иметь самое необходимое и умереть в счастливом сознании того, что мой Великий Ученик не оставил меня в нужде»[56]. Известно, что письмо было доложено лично Сталину, хотя последовала ли помощь, из документов не ясно.

В мае 1894 г. Иосиф Джугашвили закончил училище. Выданное свидетельство фиксировало как те дисциплины, которые он изучал, так и уровень их освоения. При отличном поведении юноша получил следующие оценки: по священной истории, православному катехизису, изъяснению богослужения с церковным уставом – «отлично», по русскому с церковнославянским и грузинскому языкам – «отлично», по греческому – «очень хорошо», по арифметике – «очень хорошо», по географии, чистописанию и церковному пению – «отлично». Показав неоспоримые успехи, Иосиф был рекомендован для поступления в духовную семинарию[57]. Несмотря на очевидную односторонность образования, Сосо в Горийском училище многому научился, пристрастился к книгам, получил хорошие познания в русском языке. Судя по воспоминаниям, в училище Иосиф проявил себя как активный юноша с претензиями на лидерство. Очевидные способности и репутация одного из первых учеников служили опорой для самоутверждения. Заметно, что эти годы Сталин вовсе не стремился вычеркнуть из памяти, как это нередко бывает с трудными периодами жизни. Многие десятилетия спустя он помнил о школьных друзьях и даже оказывал им помощь. В архиве сохранились некоторые свидетельства такого рода. В мае 1944 г. 65-летний Сталин написал: «1) Моему другу Пете – 40 000, 2) 30 000 рублей Грише, 3) 30 000 рублей Дзерадзе»; «Гриша! Прими от меня небольшой подарок […] Твой Сосо»[58]. Написанные по-грузински, эти распоряжения очень похожи на ностальгический порыв пожилого человека, который мысленно возвращается в светлое и радостное отрочество.

Запутанны и смутны немногочисленные свидетельства мемуаристов о бунтарском поведении Иосифа Джугашвили и его разрыве с религией уже во время учебы в Горийском училище. Л. Д. Троцкий[59], взявший на себя труд одного из первых (и неизбежно пристрастных) биографов Сталина, вполне убедительно утверждал, что мемуаристы явно смещали события, приписывая горийскому периоду то, что произошло позже[60]. Лучший аргумент в пользу законопослушности и примерности Сосо-школьника – его отличное свидетельство об окончании училища и рекомендации для продолжения учебы.

В сентябре 1894 г., после завершения летних каникул и успешной сдачи вступительных экзаменов, молодой Джугашвили был зачислен в Тифлисскую духовную семинарию. Судьба вновь не обидела Екатерину и ее сына. В семинарию более охотно принимали выходцев из духовенства, а за учебу нужно было платить. Однако и на этот раз способности Иосифа, а также ходатайства знакомых и родственников были приняты во внимание. В семинарию Иосиф был зачислен с правом бесплатного проживания и пользования столовой. Платить нужно было за учебу и одежду[61]. Воспринимал ли честолюбивый подросток все это как унизительные подачки «бедному родственнику»? Возможно. Но столь же возможно, что казенные стипендии рассматривались как приз, признание заслуг и успехов.

В тифлисской семинарии Сталин провел более четырех с половиной лет, с осени 1894 по май 1899 г. Переезд в большой город и приспособление к новым порядкам, несомненно, требовали определенного напряжения. Однако в семинарию Иосиф попал не один, а в составе группы друзей и знакомых, выпускников Горийского училища. Это облегчало адаптацию. Скорее всего, учеба давалась Иосифу сравнительно легко. Первый и второй классы он закончил вполне успешно, занимая 8-е место по успеваемости в первом классе и 5-е – во втором. Отличные оценки он получал также за поведение[62].

Однако, как выяснилось, за внешним благополучием скрывалось растущее недовольство и бунтарство. Источники не позволяют понять, как и в какой момент Сосо перестал быть законопослушным образцовым учеником. Хорошо известны два свидетельства о невыносимых условиях жизни в семинарии. Первое принадлежит самому Сталину. В декабре 1931 г. в интервью немецкому писателю Э. Людвигу он заявил, что в революцию его толкнула духовная семинария:

Из протеста против издевательского режима и иезуитских методов, которые имелись в семинарии, я готов был стать и действительно стал революционером, сторонником марксизма […] Например, слежка в пансионате: в 9 часов звонок к чаю, уходим в столовую, а когда возвращаемся к себе в комнаты, оказывается, что уже за это время обыскали и перепотрошили все наши вещевые ящики[63].

С этими утверждениями перекликается другое широко цитируемое свидетельство соученика Сталина:

Нас ввели в четырехэтажный дом, в огромные комнаты общежития, в которых размещалось по 20–30 человек […] Жизнь в духовной семинарии протекала однообразно и монотонно. Вставали мы в семь часов утра. Сначала нас заставляли молиться, потом мы пили чай, после звонка шли в класс […] Занятия продолжались с перерывами до двух часов дня. В три часа – обед. В пять часов вечера – перекличка, после которой выходить на улицу запрещалось. Мы чувствовали себя как в каменном мешке. Нас снова водили на вечернюю молитву, в восемь часов пили чай, затем расходились по классам готовить уроки, а в десять часов – по койкам, спать[64].

Постоянная слежка, обыски, доносы и наказания дополняли эту картину. Жесткий казарменный режим вряд ли скрашивало даже наличие выходного дня. Тем более что и в воскресенье семинаристы были обязаны посещать богослужения. Круг дисциплин, которые изучались в семинарии, по сравнению с училищем несколько расширился. Помимо Священного писания, церковного пения, русской словесности, греческого и грузинского языков, преподавались библейская и гражданская история, математика. Однако интеллектуальный мир семинарии был ограничен и догматичен. Сурово наказывалось чтение светской литературы. Грубая русификация, оскорблявшая национальные чувства семинаристов-грузин, довершала дело. Атмосфера семинарии была всегда пронизана протестными настроениями. Примерно за год до поступления Иосифа Джугашвили в семинарию в ней вспыхнула забастовка. Семинаристы прекратили занятия и требовали положить конец произволу, уволить ряд преподавателей. Власти закрыли семинарию и отчислили большую группу студентов.

Решительное подавление смуты, несомненно, способствовало тому, что в период учебы Джугашвили в семинарии уже не было открытых коллективных акций протеста. Недовольство находило выход в подпольной деятельности, в индивидуальном или групповом инакомыслии. Каждый проходил этот путь по-своему. Иосиф Джугашвили поначалу вдохновлялся примером литературных героев, борцов за справедливость. Известно его увлечение романтической грузинской литературой. В романе А. Казбеги «Отцеубийца» Иосиф нашел один из первых идеалов и примеров для подражания. Это был образ бесстрашного и благородного разбойника-мстителя Кобы, боровшегося с русскими поработителями и грузинской знатью[65]. Имя Коба стало первым псевдонимом будущего вождя. Он чрезвычайно дорожил им, позволяя наиболее близким соратникам называть себя Кобой до последних дней жизни.

Увлечение романтическим бунтарством, окрашенным в цвета грузинского национализма, закономерно привело молодого Сталина к поэтическим опытам. После окончания первого класса семинарии Иосиф принес свои стихотворения в редакцию одной из грузинских газет. В июне – декабре 1895 г. пять стихотворений были опубликованы. Летом следующего года одно стихотворение напечатали в другой газете. Стихи, написанные на грузинском языке, воспевали служение родине и народу. Когда Сталин превратился в вождя, его стихотворные опыты были переведены на русский язык[66]. Однако в собрание сочинений Сталина они не попали. Несомненно, Сталин понимал, что с образом революционера не вязались наивные и невыдающиеся строки:

Жаворонок в облаках высоких

Пел звонко-звонко.

И соловей радостный говорил это:

«Расцвети, край прелестный,

Ликуй, страна грузин.

И ты, грузин, ученьем

Обрадуй родину».

Хотя такие стихи «не украшали» Сталина-диктатора, они, видимо, свидетельствовали о благородных помыслах Джугашвили-семинариста. Следуя примеру демократической интеллигенции, он вдохновлялся идеями служения родине и народу. Эти смутные стремления в третьем классе семинарии получили практический выход. Иосиф вступил в нелегальный общеобразовательный кружок семинаристов и, судя по всему, выдвинулся в нем на первые роли. Члены кружка читали и обсуждали вполне легальные книги, которые, однако, были запрещены в семинарии. В кондуитном журнале семинарии было зафиксировано, что в конце 1896 и начале 1897 г. семинарист Джугашвили был уличен в чтении запрещенных книг, в том числе романов Виктора Гюго[67]. Неудивительно, что со времени вступления в кружок, с третьего класса, Иосиф стал все хуже учиться и все чаще нарушать режим.

Постепенно инакомыслие Иосифа Джугашвили становилось более радикальным. Он перестал писать стихи и все больше интересовался политикой. Участия в кружке семинаристов было уже недостаточно. Жажда «настоящего дела» привела Иосифа в революционное движение. Он увлекся марксизмом и начал посещать нелегальные собрания железнодорожных рабочих. Согласно официальной биографии, в августе 1898 г., еще находясь в семинарии, Иосиф Джугашвили вступил в социал-демократическую организацию, работал пропагандистом в немногочисленных рабочих кружках. Знакомство Джугашвили с марксизмом не могло быть глубоким. Однако очевидно, что это учение увлекло его. Для молодого семинариста универсальные, почти религиозные марксистские построения имели особое значение. Они заполняли ту брешь в осознании мира, которая возникла, скорее всего, в результате разочарования в религии. Вера в исторические закономерности и неизбежное наступление высшего этапа в развитии человечества наполняла особым смыслом участие в революционной борьбе. Впрочем, увлечение марксизмом вряд ли особенным образом характеризует молодого Джугашвили. Марксизм был широко распространенной политической доктриной. В него верили (и верят до сих пор) многие и очень разные люди.

Несомненное влияние на Иосифа Джугашвили оказывали старшие товарищи, революционеры и бунтари, высланные в Тифлис из других регионов страны. Среди них чаще всего называют Ладо Кецховели. После исключения из Тифлисской духовной семинарии Кецховели поступил в Киевскую духовную семинарию, но там попал под следствие за хранение нелегальной литературы. Благодаря амнистии в связи с коронацией царя Николая II, Кецховели избежал наказания, уехал в Тифлис, а затем в Баку. Убежденный сторонник революции, Кецховели вел активную подпольную работу, организовал нелегальную типографию. В 1903 г. он был застрелен часовым в тюрьме. Согласно революционной легенде – за то, что выкрикивал в окно камеры революционные лозунги. Очевидно, что встречи с такими людьми не могли пройти бесследно для молодого Иосифа Джугашвили[68].

Поведение Иосифа в семинарии в его последний 1898/1899 учебный год было очевидным подтверждением решительного разрыва с прежней жизнью. Казалось, что наружу выплеснулись чувства протеста, которые накапливались в течение первых лет учебы. Кондуитный журнал семинарии сохранил летопись бунтарства Джугашвили. В сентябре его уличили в чтении товарищам выписок из запрещенных книг. В октябре трижды отправляли в карцер за отсутствие на молитве, плохое поведение во время литургии и опоздание из отпуска. Выговоры перемежались с помещением в карцер за различные проступки в последующие месяцы[69].

Серьезный конфликт с администрацией произошел в январе 1899 г. Иосиф на месяц был лишен права выхода в город. А. Островский связывает это наказание с инцидентом, известным по воспоминаниям одного из соучеников Джугашвили, опубликованным в 1939 г.[70] Согласно этим мемуарам, инспектор семинарии обыскал комнату Иосифа и обнаружил запрещенные книги. Тогда один из семинаристов, Келбакиани, набросился на инспектора и выбил книги из его рук. Вместе с Джугашвили они собрали книги и бросились бежать[71]. Эти широко известные воспоминания вызывают, однако, большие сомнения. Прежде всего, в кондуитном журнале семинарии за 1899 г. проступок Келбакиани описывался совершенно иначе[72]. Во время осмотра вещей самого Келбакиани, говорилось в журнале, у него была изъята тетрадь с выписками из запрещенной литературы. Келбакиани выхватил тетрадь из рук инспектора и выбросил ее в туалет. О конфликте было тут же доложено ректору семинарии. Келбакиани заключили на несколько часов в карцер.

Как говорилось в кондуитном журнале, «Келбакиани обнаружил сильное раскаяние». Он признал вину и просил о снисхождении. О каком-либо участии Иосифа Джугашвили в этом конфликте в журнале не упоминается. В январе 1899 г. Джугашвили на месяц был лишен права выхода в город, а Келбакиани исключен из семинарии[73]. Несоразмерность наказаний может свидетельствовать о том, что Иосиф получил взыскание за какой-то другой проступок или за косвенное участие в инциденте с тетрадью.

Некоторый свет на суть событий проливает письмо Келбакиани Сталину в июне 1951 г.:

Товарищ Сосо! Если бы Вы знали, как я в настоящее время нуждаюсь, то уверен, что Вы не оставили бы меня без внимания. Я стар стал, не имею заработка и нуждаюсь […] Товарищ Сосо, некоторым образом Вы у меня в долгу: наверное, Вы помните, как я отнял у инспектора семинарии […] нелегальную литературу, изъятую при обыске из Вашего ящика, за это меня исключили из семинарии […] Не горжусь и не хвастаюсь, конечно […] Нужда заставила меня вспомнить об этом. Помогите, товарищ Сосо[74].

Письмо вручили лично Сталину. Была ли оказана Келбакиани помощь и какая именно, из документов не ясно. Однако его письмо уточняет некоторые обстоятельства самого конфликта 1899 г. Келбакиани, несомненно, читал публикацию 1939 г. о «героическом поступке» Сталина, а поэтому в целом следует в ее русле. Изъятая тетрадь превратилась в нелегальную литературу, причем найденную не у Келбакиани, а у Джугашвили. Однако примечательно, что Келбакиани однозначно утверждает, что он сам, без всякой помощи со стороны «товарища Сосо», отнял изъятое у инспектора. Столь же однозначно он пишет о причастности Сосо к конфликту, а также о том, что он, Келбакиани, оказал услугу молодому вождю. В общем, Иосиф, видимо, действительно был причастен к скандалу. Можно предположить, например, что тетрадь, которую уничтожил Келбакиани, принадлежала Джугашвили. Это могло выясниться позже, во время расследования инцидента. Однако Иосиф почти наверняка не помогал Келбакиани спасать мифические книги. Это была одна из тех легенд, которые формировали культ вождя. Правда, одна из самых безобидных легенд.

В любом случае у Джугашвили и без этого было немало прегрешений перед семинарским начальством. В мае 1899 г. его официально уволили из семинарии по формальному основанию – «за неявку на экзамены по неизвестной причине». При этом в справке об окончании четырех классов семинарии, выданной ему на руки после отчисления, красовалась отличная оценка за поведение![75] Биографы Сталина уже давно обратили внимание на запутанность обстоятельств ухода Сталина из семинарии. Сам Сталин предпочитал говорить, что его «вышибли» из семинарии «за пропаганду марксизма». Мать Сталина Екатерина в одном из интервью утверждала, что сама забрала сына из семинарии по причине плохого состояния его здоровья[76]. О. В. Эдельман, внимательно сопоставив различные предположения, полагает, что молодой Джугашвили сознательно не явился на экзамен, поскольку не собирался становиться священником[77]. На самом деле имеющиеся версии причин отчисления не так уж сильно противоречат друг другу. Очевидно, что молодой революционер не слишком дорожил семинарией. Очевидно, что руководство семинарии не испытывало восторга в отношении Джугашвили, но вряд ли было заинтересовано в отчислении его со скандалом. Не исключено, что свою роль в компромиссном исходе дела сыграли просьбы Екатерины и ее жалобы на ухудшение здоровья сына. Похоже, что недоучившимся семинаристом Иосиф стал по доброму согласию, получив хорошую справку по результатам четырех классов. Если его и «вышибли» из семинарии, то «вышибли» тихо, оставив открытыми двери для дальнейшего исправления. Исправления не произошло.

Подполье, тюрьмы, ссылки

Со свидетельством об окончании четырех классов семинарии Иосиф Джугашвили мог служить «по духовному ведомству» или учителем в начальной школе[78]. Однако такая перспектива, означавшая по существу возвращение в прежнюю жизнь, его не устраивала. Продолжая работу в революционной организации, Иосиф при помощи друзей в конце 1899 г. устроился наблюдателем на Тифлисскую метеорологическую станцию (обсерваторию). Наблюдатели постоянно следили за показаниями приборов и поэтому жили при станции. Должность давала и заработок, и жилье. В социал-демократической организации Джугашвили примыкал к радикальному крылу. Отвергая легальную пропаганду, радикалы выступали за организацию забастовок и демонстраций. Удивительного в этом было мало, учитывая предыдущий опыт бунтарства в семинарии, юный возраст – 22 года и личную дружбу с такими отчаянными революционерами, как Ладо Кецховели. Сторонники решительных действий находили вдохновение в росте недовольства среди рабочих. 1900–1901 гг. были ознаменованы волной забастовок рабочих в Тифлисе. Власти усилили репрессии. Под угрозой ареста Джугашвили покинул службу и перешел на нелегальное положение. В жизни будущего вождя произошел решительный поворот. Он окончательно превратился в профессионального революционера.

При всем разнообразии личных судеб, российские революционеры различных направлений имели много общего. Разрыв с обычной жизнью и уход в подполье происходил в момент резонанса ненависти и решимости – ненависти к существующему строю и решимости бороться с ним. В Российской империи и того и другого было в избытке. Авторитарный режим и социальная несправедливость порождали бунтарей. В ответ на преследования они становились все более радикальными. Ненависть Иосифа Джугашвили, судя по всему, пробудили произвол и мракобесие, царившие в духовной семинарии. Эта ненависть подпитывалась пропагандой и действиями старших товарищей, вступивших на путь революции раньше Сталина. Решимость Иосифа Джугашвили была чертой его характера и порождением социального положения. В конце концов, в той социальной среде, которая предназначалась Сталину по праву рождения, немногое можно было потерять.

Рассуждая о причинах революционности и жестокости Сталина, многие авторы обращают внимание на его формирование в особой атмосфере российского пограничья[79]. Кавказ, представлявший собой кипящий котел социальных и национальных противоречий, сплав формирующихся индустриальных анклавов и традиционного образа жизни, не мог не оказать влияния на характер Сталина. И он, и его соратники-кавказцы, полагает Йорг Баберовски, «привнесли в партию как в центре, так и на окраинах империи культуру насилия кавказской периферии, кровную месть и архаические представления о чести»[80]. Такое мнение подкрепляют свидетельства известного историка Б. И. Николаевского, некоторое время работавшего в социал-демократических организациях Закавказья. Сталина, по свидетельству Николаевского, уже тогда характеризовали как человека «крайне злобного и мстительного», способного на «самые крайние средства». Однако такими были и многие противники Сталина среди социал-демократов. Собеседники Николаевского считали это результатом «привнесения кавказских нравов во внутрипартийную борьбу»[81].

Указания на особенности менталитета, сформированного тяготами жизни и трагической историей российского пограничья, вероятно, имеют основания. Однако верно и то, что вся Российская империя была огромным пограничьем. Пограничьем между Азией и Европой, между обнадеживающей модернизацией и разрушающимся традиционным укладом жизни, между городом и деревней, между авторитаризмом и стремлением к демократии, между мракобесием властей предержащих и одержимостью многих революционеров кровью. Именно поэтому кавказские девиации в конечном счете вписались в общероссийскую культуру экстремизма и насилия, лишь придав ее распространению свой импульс. В любом случае воздействие социальной среды не снимало с молодого Джугашвили личной ответственности за его выбор и жизненные ориентиры. Решение уйти в революцию он принимал самостоятельно.

Очевидно, что революционеры были разными. Многие бросались в борьбу под влиянием молодости, эмоций, азарта. Сталиным вряд ли руководили только эти чувства, хотя отвергать их наличие было бы неправильно. Сталина можно назвать расчетливым революционером. Именно такие, как он, упорно, методично и даже осмотрительно двигали революцию вперед, а в случае успеха обладали наилучшими шансами для закрепления во власти. Решительность и осторожность, одержимость и цинизм сочетались в них в тех пропорциях, которые позволяли без особых потерь пройти через многочисленные опасности революционных переломов.

В обзоре деятельности тифлисской социал-демократической организации, оставленном местным жандармским управлением, говорилось, что Иосиф Джугашвили «держит себя весь осторожно, на ходу постоянно оглядывается»[82]. Некоторое время ему действительно удавалось избегать арестов. Это было важное преимущество. Многие социал-демократы оказались в тюрьмах. Джугашвили стал одним из руководителей тифлисской организации. Возможно, спасаясь от полицейских преследований, возможно, по другим причинам он переехал из Тифлиса в Батум, центр нефтеперерабатывающей промышленности. Активная революционная пропаганда Джугашвили и его товарищей не прошла бесследно. Одна за другой следовали забастовки и демонстрации батумских рабочих. Власти действовали жестоко. 9 марта 1902 г. при попытке рабочих взять штурмом тюрьму, где содержались их товарищи, войска открыли огонь. Были убиты 13 человек, десятки ранены. Эти события приобрели широкую известность. Джугашвили как одного из организаторов демонстраций арестовали.

Стараясь избежать наказания, Иосиф отрицал свою вину. Он утверждал, что вообще не был в Батуме в период волнений. В записках на волю Джугашвили просил мать, друзей и родственников обеспечить ему алиби, дать ложные показания о его пребывании до середины марта в Гори[83]. Записка, однако, попала в руки полиции. Несмотря на это, доказать непосредственную причастность Джугашвили к организации бунта в Батуме полиции не удалось, зато на поверхность всплыли старые дела тифлисского периода. Следствие шло долго, неторопливо. Изнывая в тюрьме, Иосиф пытался подтолкнуть события. В октябре и ноябре 1902 г., через семь-восемь месяцев после ареста, он написал два прошения в канцелярию главноначальствующего на Кавказе. Ссылаясь на «все усиливающийся удушливый кашель и беспомощное положение состарившейся матери моей, оставленной мужем вот уже 12 лет и видящей во мне единственную опору в жизни», Джугашвили просил об освобождении под надзор полиции. «Умоляю канцелярию главноначальствующего не оставить меня без внимания и ответить на мое прошение». С просьбой об освобождении сына в январе 1903 г. обратилась к властям и Екатерина. Она по-грузински подписала заявление на русском языке, в котором говорилось, что ее сын, «зарабатывая себе и матери пропитание, не имеет времени и возможности участвовать в каких-либо заговорах и беспорядках»[84].

Однако просьбы не помогали. Иосиф оставался за решеткой, испытывая лишения и притеснения. Только осенью 1903 г., через полтора года после ареста, его отправили в ссылку в Восточную Сибирь. Очень скоро, в начале 1904 г., Джугашвили бежал из ссылки. Ничего необычного в этом не было. Конечно, для побегов требовались определенные приготовления, мужество и просто физическая сила. Однако слабая охрана позволяла многим революционерам сравнительно легко покидать места отбывания наказания. Сталин усвоил этот первый урок ссылки и в дальнейшем несколько раз пользовался приобретенным опытом.

Есть сведения о том, что в первые несколько месяцев после возвращения в родные места Джугашвили находился под подозрением как возможный провокатор[85]. Такие подозрения в числе прочего питались массовыми арестами социал-демократов, прокатившимися по Закавказью. Однако, хотя аресты сначала бросили на Джугашвили тень, затем они даже поспособствовали его карьерному росту в революционном движении. В связи с нехваткой людей Джугашвили выдвинули в руководящий комитет Закавказской социал-демократической организации. Конечно, свою роль сыграли его активная работа в подполье, способности публициста. Что касается слухов о сотрудничестве Джугашвили с полицией, то они остались только слухами.

За два года, которые Джугашвили провел в тюрьме и ссылке, в социал-демократии России произошли важные изменения. Формально партия была единой, однако фактически она разделилась на сторонников Ленина, называвших себя большевиками, и более умеренных меньшевиков. Ленин выступал за создание боевой и сплоченной подпольной партии, которая послужила бы орудием совершения революции. По его мнению, рабочие, главная сила грядущей революции, сами не могли выработать правильное революционное мышление. Рабочих должны были обучать революционеры-профессионалы. Учение Ленина было направлено на подталкивание революции, ускорение хода «исторического времени». Меньшевики полагали, что партия может быть более гибкой и принимать в свои ряды не только активистов, но и сочувствующих. Они более уважительно относились к рабочим и не в такой мере, как большевики, выпячивали свою роль учителей. В основе этой тактики лежала принципиальная установка на постепенное, органичное движение революционного процесса по мере вызревания объективных предпосылок для социализма. У молодого Джугашвили были все основания воспринять точку зрения Ленина. Его привлекали ленинский радикализм и призывы к решительным действиям. Вряд ли обошлось и без прагматичных интересов. Будучи сам партийным интеллигентом, Сталин приветствовал признание руководящей роли профессиональных революционеров в рабочем движении[86]. Быть руководителем, вести массы – разве не для этого интеллигенты уходили в революцию? Сталин пропагандировал эти ленинские идеи во многих своих статьях.

Первая русская революция, вспыхнувшая в 1905 г., сначала усилила разногласия между большевиками и меньшевиками, но затем создала некоторые условия для преодоления раскола. Революционеры противостояли общему врагу – правительству и его воинствующим приверженцам. Насилие и жестокость с обеих сторон нарастали. В Закавказье, пораженном многочисленными социальными и национальными противоречиями, ситуация была особенно острой. Правительство, как обычно, без колебаний пускало в ход оружие. В ответ революционеры убивали сторонников самодержавия, поджигали предприятия. В общий поток насилия вливались погромы на национальной почве. И меньшевики, и большевики создавали собственные вооруженные отряды и широко применяли методы террора[87]. Сталин активно участвовал в этих событиях. Он разъезжал по Грузии, готовил забастовки и митинги, писал листовки и статьи, был причастен к организации подпольной типографии и боевых групп. Постепенно он выдвинулся в ряды лидеров закавказских большевиков.

В октябре 1905 г. под давлением революции царь пошел на уступки. В России появился парламент – Государственная дума. Провозглашались политические свободы: совести, слова, собраний, неприкосновенность личности. Несмотря на это, революция еще какое-то время развивалась по восходящей линии. Все это заставило маневрировать не только царя, но и социал-демократов. Под напором требований снизу большевики и меньшевики согласились на примирение. Формально единство партии было восстановлено. Однако закавказским большевикам, и в частности Сталину, это воссоединение не принесло ничего хорошего. Первую скрипку в революционных организациях Закавказья играли меньшевики. Унизительное положение Сталина и других большевиков демонстрировали результаты выборов на объединительный съезд социал-демократической партии в Стокгольме в апреле 1906-го. Сталин был, видимо, единственным большевиком, избранным делегатом от Закавказья. Еще более обидным был провал на выборах на следующий общий съезд большевиков и меньшевиков, состоявшийся в Лондоне в мае 1907 г. Вначале от Закавказья на съезд были избраны только меньшевистские делегаты. Большевикам пришлось организовать довыборы, чтобы послать хотя бы одного своего представителя. Им оказался Джугашвили. Поездки на съезды партии в Западную Европу, несомненно, способствовали расширению общего и партийного кругозора Джугашвили, круга его контактов и знакомств. Есть данные, что по пути на лондонский съезд в 1907 г. он встречался в Берлине с Лениным[88]. Возвращаясь из Лондона, Джугашвили несколько дней провел в Париже. Он жил у земляка, студента Г. И. Чочии. В Россию Джугашвили выехал с паспортом умершего друга Чочии. Это повышало безопасность передвижений Джугашвили, за которым следила полиция. Сорок лет спустя, в мае 1947 г., Чочиа, проживавший в Ленинграде, напомнил Сталину о себе:

В середине 1907 г., после нескольких дней Вашего пребывания у меня, я провожал Вас на вокзале Св. Лазаря в Париже. Вы изволили сказать мне: «Твою помощь (Вы подразумевали уступку заграничного паспорта […]) я никогда не забуду». В настоящее время я очень нуждаюсь в Вашем внимании. Прошу Вас удостоить меня встречей с Вами на 5–10 минут…[89]

Письмо, однако, было списано в архив. Сталин крайне редко вспоминал о своих зарубежных путешествиях. Мы не знаем, что он видел и как воспринимал увиденное в Европе. Привез ли он какие-нибудь подарки из путешествия своей молодой жене Екатерине Сванидзе, на которой женился в июле 1906 г., и сыну Якову, появившемуся на свет в марте 1907 г., накануне отъезда отца за границу? Мысли Джугашвили, несомненно, были заняты революцией.

Сразу же после возвращения Джугашвили с Запада, 13 июня 1907 г., в Тифлисе произошло знаменитое в истории российского революционного движения вооруженное ограбление почты группой закавказских большевиков. Погубив немало жизней, террористы пополнили партийную кассу огромной суммой – 250 тыс. рублей. Руководителем и участником этой экспроприации был хороший знакомый Джугашвили С. А. Тер-Петросян по кличке Камо. Их очевидная связь давала повод утверждать, что Сталин был непосредственным организатором акции и даже принимал в ней участие[90]. Однако реальных свидетельств в пользу такой крайней версии не существует[91]. Б. И. Николаевский, внимательно исследовавший обстоятельства дела, утверждал, что Сталин был осведомлен о характере деятельности группы Камо и «прикрывал ее перед местной партийной организацией». Однако «руководителем ее ни в каком отношении не был». Николаевский нашел документ, из которого следует, что Камо был напрямую связан с большевистским центром за границей. Это – соглашение об условиях проведения экспроприации, заключенное Камо с руководящим центром большевиков во главе с Лениным[92]. Соглашение заключил именно Камо, но не Сталин.

Вообще-то, ничего необычного (за исключением рекордного «приза») в тифлисской экспроприации не было. Грабежи государственных учреждений и частных лиц широко практиковали в период первой русской революции как большевики, так и другие революционные партии. Нередко грабежами занимались и обычные уголовники, временно примыкавшие к революционным организациям в целях наживы. По сути, недалеко от уголовников уходили и идейные боевики, не бравшие лично себе ни копейки. Экспроприации приносили деньги, однако разрушающе действовали на мораль самих революционеров и их репутацию в обществе. Это не могло не беспокоить лидеров социал-демократов. Под давлением меньшевиков в мае 1907 г. на съезде партии в Лондоне, где присутствовал и Джугашвили, было принято решение, запрещающее социал-демократам проводить экспроприации. Однако это решение не остановило Ленина и его сторонников. Готовившуюся акцию в Грузии не отменили. Проведенная вскоре после завершения съезда партии, она выглядела особенно цинично. В рядах социал-демократов возник громкий скандал. Тифлисские меньшевики в очередной раз обрушились на Джугашвили, который, как все знали, был связан с Камо. Джугашвили был вынужден уехать из Тифлиса в Баку.

В бакинской социал-демократической организации меньшевики также составляли большинство. Однако Джугашвили мог опереться на сплоченную группу сторонников Ленина. В этом крупном промышленном центре были значительные возможности как для революционной работы среди рабочего класса, так и для борьбы с политическими оппонентами. Джугашвили организовал раскол в бакинской организации. Большевики захватили ее руководство. Однако радость победы была омрачена личной трагедией – в Баку умерла жена Иосифа Екатерина. Младенец-сын был передан на попечение родственников покойной. Отцу было не до него.

Революция, продолжавшаяся почти два года, напугала и кое-чему научила правящие классы. Царское правительство пошло на уступки. Россия стала более свободной. У нее появился парламент, хотя бы и слабый. Начались аграрные реформы, имевшие принципиальное значение для страны, где крестьянство составляло взрывоопасное большинство. Но одновременно власти начали более решительно и жестоко бороться с революционным подпольем. Одной из жертв этой решительности оказался Джугашвили. В марте 1908 г. его арестовали. Как и во время первого ареста, Джугашвили отрицал свою вину. Он утверждал, что не принадлежит ни к какой революционной партии и долгое время провел за границей[93]. Однако эти хитрости не удались. После семи месяцев, проведенных в тюрьме, Джугашвили был отправлен в ссылку в Вологодскую губернию. Пробыв в ссылке четыре месяца, вновь бежал и летом 1909 г. вернулся в Баку.

Обстановка здесь была сложной. Бакинскую организацию социал-демократов наводнили секретные сотрудники полиции. Провалы и аресты вызывали подозрительное отношение революционеров друг к другу. Страсти накалялись и выливались в скандалы и взаимные обвинения. Именно к этому периоду пребывания Сталина в Баку относятся новые слухи о его сотрудничестве с полицией. То вспыхивая, то утихая, они дожили до наших дней. Правда, большинство историков всегда считали версию о двойной жизни Сталина недостоверной. Открытие архивов подтвердило эту точку зрения. Никаких следов работы Сталина на полицию обнаружено не было. Ключевой документ, на который опирались обвинители Сталина, был окончательно разоблачен как фальшивка, сфабрикованная после революции в кругах эмиграции[94].

Действительно, для тайного агента полиции Сталин слишком часто оказывался в тюрьме и ссылках. Весной 1910 г. его вновь арестовали. На этот раз Сталину грозило серьезное наказание. Полиция требовала выслать его на пять лет «в самые отдаленные места Сибири». Джугашвили прибег к ранее испытанному методу – просьбам о снисхождении. Он ссылался на свое болезненное состояние, на отсутствие серьезных улик. Демонстрируя стремление к благонамеренности, просил позволения официально оформить отношения со своей сожительницей, с которой познакомился в предыдущей ссылке[95]. Трудно сказать, в какой мере подействовали именно эти «покорнейшие просьбы». Однако в октябре 1910 г. вместо первоначально намечавшейся пятилетней ссылки в Сибирь Джугашвили вернули в Вологодскую губернию – отбывать до конца назначенный в предыдущий раз срок. Это было мягкое наказание. Сталин провел в ссылке положенное ему время до июля 1911 г.

Следующие полтора года, до последнего ареста в феврале 1913-го, стали пиком дореволюционной карьеры Сталина в подполье. Он выдвинулся в число лидеров большевиков и в 1912 г. был введен в состав ЦК ленинской партии. Это обстоятельство имело по крайней мере два последствия. С одной стороны, он уже не возвращался на постоянную работу в Закавказье, а колесил по России и часто задерживался в столицах, Петербурге и Москве. С другой – находился под более пристальным контролем полиции. Сталина несколько раз арестовывали и отправляли в новые ссылки в Вологодскую область и в Сибирь, однако каждый раз ему удавалось бежать. Сталин занимался подпольной работой в России, налаживал выпуск большевистских газет, писал статьи, контактировал с большевистскими депутатами в Государственной думе. Он стал одним из ближайших соратников Ленина. Вождь большевиков все еще скрывался в эмиграции и нуждался в верных помощниках в России. Несколько раз Сталин приезжал к Ленину на совещания за границу. Задержавшись на несколько недель в начале 1913 г. в Вене, Сталин писал статью по национальному вопросу. Как известно, этой работой Сталина Ленин интересовался особенно. Вполне разделяя ленинские взгляды, Сталин выступал за единство российской социал-демократии и недопустимость ее разделения по национальным «квартирам».

Сам Сталин мог служить примером такого интернационализма. Он, несомненно, осознавал себя деятелем общероссийского масштаба. Националистические юношеские переживания и закавказское социал-демократическое прошлое были позади. Джугашвили окончательно превратился в Сталина. Этот по-русски звучащий псевдоним, символизирующий принадлежность к общероссийскому революционному движению, Джугашвили начал использовать в период выдвижения в руководство большевистской партии.

Сталин, несомненно, заслужил свое положение и репутацию известного большевика. В первый ряд партийных функционеров его выдвинули организаторские и публицистические способности, смелость, решительность, выдержка, неприхотливость, умение приспосабливаться к ситуации, преданность Ленину. Сталин оставался в партии даже в период кризиса социал-демократического движения, разразившийся после подавления первой революции. Массовые аресты подпольщиков, наводнение революционных организаций агентами полиции, отсутствие денег разрушали движение. В марте 1913 г. один из секретных сотрудников полиции, внедренных в бакинскую социал-демократическую организацию, сообщал: «Деятельности комитет никакой в настоящее время не проявляет»[96]. В феврале в другом конце страны, в Петербурге, был арестован Сталин. Его предал его товарищ Р. В. Малиновский[97] – один из руководителей большевиков, любимец Ленина, который уже несколько лет работал на полицию.

Четыре года в Сибири

В июне 1913 г. Иосиф Джугашвили был приговорен к ссылке в Сибирь, в Туруханский край, на четыре года. С самого начала эта последняя ссылка отличалась особыми тяготами. Туруханский край был мало приспособлен для жизни. В первые месяцы письма Сталина на волю были переполнены просьбами о помощи и жалобами на безденежье и болезни[98]:

Кажется, никогда не переживал такого ужасного положения. Деньги все вышли, начался какой-то подозрительный кашель в связи с усилившимися морозами (37 градусов холода), общее состояние болезненное, нет запасов ни хлеба, ни сахару, ни мяса, ни керосина (все деньги ушли на очередные расходы и одеяние с обувью) […] Понимаю, что вам всем, а тебе особенно – некогда, нет времени, но, черт меня подери, не к кому больше обращаться. А околеть здесь […] не хочется. Дело это надо устроить сегодня же и деньги переслать по телеграфу, потому что ждать дальше – значит голодать, а я и так истощен и болен[99].

Нужда моя растет по часам, я в отчаянном положении, вдобавок еще заболел, какой-то подозрительный кашель начался. Необходимо молоко, но… деньги, денег нет. Милая, если добудете денежки, шлите немедля телеграммой. Нет мочи ждать больше[100].

Правда, вначале оставались надежды на освобождение. Руководство партии приняло решение организовать побег для Сталина и его товарища по ссылке Я. М. Свердлова. Для этого тоже нужны были деньги, однако их все не присылали. Кроме того, о планах побега благодаря предателю Малиновскому была осведомлена полиция. В марте 1914 г. по приказу из Петербурга Сталина и Свердлова услали еще дальше, в маленькое поселение Курейка, недалеко от Северного полярного круга. Причем к каждому был приставлен индивидуальный надзиратель. Шансы на побег почти исчезли.

Для Сталина это был удар. В конце марта 1914 г. он отправил в Петербург рассерженное письмо, укоряя товарищей по партии за многомесячное молчание и требуя ясного ответа: будут ли деньги для организации побега[101]. Несколько недель спустя Сталин, однако, резко изменил свои намерения. В апреле он сообщал Малиновскому:

[…] Новый губернатор переводворил меня на дальний север и конфисковал полученные на мое имя деньги (60 р. в целом). Живем, брат… Кто-то, оказывается, распространяет слухи, что я не останусь в ссылке до окончания срока. Вздор! Заявляю тебе и клянусь собакой, что я останусь в ссылке до окончания срока (до 1917 г.). Когда-то я думал уйти, но теперь бросил эту идею, окончательно бросил[102].

Это письмо Сталина вызывает вопросы. Было ли твердо заявленное нежелание бежать из ссылки рассчитано на полицейскую цензуру? Выражал ли Сталин таким образом недовольство бездействием партийных товарищей? Или он действительно решил остаться в ссылке, осознав тщетность иных надежд? Учитывая, что вопрос о побеге более не поднимался, похоже, что Сталин действительно смирился с судьбой и решил отбыть ссылку до конца.

Несколько событий, случившихся в первые месяцы пребывания в Курейке, предопределили уклад новой жизни Сталина. Сначала он поссорился со своим единственным товарищем по ссылке и соседом по квартире Свердловым. О сути конфликта Свердлов в письмах на волю сообщал без особых подробностей: «Со мною грузин Джугашвили […] Парень хороший, но слишком большой индивидуалист в обыденной жизни. Я же сторонник минимального порядка. На этой почве нервничаю иногда […]»[103]. Некоторые другие свидетельства дополняют картину. По воспоминаниям А. С. Аллилуевой, сестры второй жены Сталина, он позже признавался, что под разными предлогами отлынивал от домашней работы, уборки, топки печи и т. д. Свердлову приходилось работать и за себя, и за товарища[104]. Аналогичные рассказы Сталина запомнил Н. С. Хрущев:

Сталин рассказывал: «Мы готовили себе обед сами […] Главным образом мы промышляли тем, что ловили нельму. Большой специальности для этого не требовалось. На охоту тоже ходили. У меня была собака, я ее назвал Яшкой». Конечно, это было неприятно Свердлову: он Яшка и собака Яшка. «Так вот, – говорил Сталин, – Свердлов, бывало, после обеда моет ложки и тарелки, а я никогда этого не делал. Поем, поставлю тарелки на земляной пол, собака все вылижет, и все чисто. А тот был чистюля»[105].

Очевидно, что подобные бытовые проблемы не могли не вызвать ссору. Хотя не исключено, что у конфликта были и другие дополнительные причины. Б. С. Илизаров предполагает, что Сталин, страдавший в молодости туберкулезом, опасался вновь заразиться, поскольку у Свердлова туберкулез наблюдался в открытой форме[106]. В любом случае взаимная неприязнь была столь сильна, что Свердлов и Сталин не только переселились в разные дома, но даже перестали общаться. « Ты же знаешь, родная, в каких гнусных условиях я жил в Курейке. Товарищ, с которым мы были там, оказался в личном отношении таким, что мы не разговаривали и не виделись», – писал Свердлов некоторое время спустя жене[107]. Вскоре после разъезда Сталин поселился в доме сирот Перепрыгиных, пяти братьев и двух сестер. Сталин, которому тогда было 35 лет, судя по некоторым документам, вступил в интимные отношения с одной из сестер, 14-летней Лидией Перепрыгиной. Скорее всего, именно по этой причине между Сталиным и охранявшим его стражником вспыхнул конфликт. Дело доходило до драк. Полицейское начальство, однако, приняло сторону Сталина. Возможно, свою роль сыграло то, что полицейским приставом в Туруханском крае был в то время И. И. Кибиров, земляк Сталина, осетин по национальности. Нельзя исключить, что Сталин и Кибиров заключили своеобразное соглашение: в обмен на обещание не бежать из ссылки последовало смягчение режима. Сталина не только не привлекли к ответственности за проступки, но приставили к нему другого, более чем лояльного стражника М. А. Мерзлякова[108]. Много лет спустя, в 1930 г., Мерзляков, которого новые власти преследовали за службу в царской полиции, обратился за помощью к Сталину. «Прошу тов. Сталина, – писал он, – довести до сведения нашего сельсовета о том, что я действительно имел с Вами дружеские отношения во время службы в Туруханском и не делал противодействия […]». И Сталин действительно помог. В его ответном письме Мерзлякову давались лучшие из возможных рекомендаций: «[…] Мих. Мерзляков относился к заданию пристава формально, без обычного полицейского рвения, не шпионил за мной, не травил, не придирался, сквозь пальцы смотрел на мои частые отлучки […]»[109].

Пользуясь услужливостью Мерзлякова, Сталин устроился достаточно удобно, насколько это было возможно в ссылке у Северного полярного круга. Он продолжал сожительствовать с Лидией Перепрыгиной. По малодостоверным слухам, у них якобы родился сын[110]. В декабре 1930 г. два брата Перепрыгиных, Ион и Александр, арестованные за службу в белой армии, обратились к Сталину с просьбой о поручительстве. Они напомнили вождю о «прежней дружбе, которую Вы питали к нам», но ни словом не обмолвились о судьбе сестры. Сталин читал это письмо, но помог ли Перепрыгиным, из документов не ясно[111].

Располагая свободным временем, Сталин много рыбачил, охотился, ездил к товарищам по ссылке в соседние селения, принимал гостей у себя, участвовал в курейских пирушках. Его материальное положение несколько стабилизировалось. Главное – прекратились болезни. «Я живу как раньше. Чувствую себя хорошо. Здоров вполне – должно быть привык к здешней природе. А природа у нас суровая: недели три назад мороз дошел до 45 градусов», – бодро сообщал Сталин в одном из писем в конце 1915 г. [112]

Это было своеобразное существование, в котором проявились многие важные черты характера Сталина. Он был неприхотлив, не страдал от брезгливости и вполне приспособился к жизни в суровых условиях. В Курейке, где насчитывалось восемь домов и 67 жителей, Сталин был обречен на одиночество, во всяком случае интеллектуальное. Позже политические противники обвиняли Сталина в растительном существовании, недостойном революционера. «Тщетно стали бы мы искать каких-либо следов его духовной жизни за весь этот период одиночества и досуга», – писал Троцкий о туруханском этапе жизни Сталина[113]. Действительно, в собрании сочинений вождя зияет заметная дыра – ни одной статьи за четыре года, с начала 1913 до начала 1917 г.

Переписка Сталина, хранящаяся в архивах, рисует, правда, более сложную картину. В первый год, то ли надеясь на побег, то ли по привычке, Сталин пытался работать. Он написал новую статью по национальным проблемам и послал ее в журнал. Он просил у товарищей выслать книги, журналы и газеты. О работе над статьями и нужде в новых книгах Сталин периодически писал и в последующие годы ссылки[114]. Однако его энтузиазм, судя по всему, угасал. В 1914 г. произошло разоблачение Малиновского как агента охранки. Это был сокрушительный удар по партии большевиков в целом. На Сталине, который был дружен с Малиновским и пытался через него решать свои проблемы, этот громкий скандал отразился особенно болезненно. Дела шли все хуже. Статья, посланная в журнал, так и не была напечатана. Новых изданий товарищи не присылали, а денег на их самостоятельную выписку не было. В ноябре 1915 г., через два года после начала ссылки, Сталин в одном из редких писем Ленину так объяснял свою ситуацию: «Живу неважно. Почти ничем не занимаюсь. Да и чем тут заняться при полном отсутствии или почти полном отсутствии серьезных книг? […] Вопросов и тем много в голове, а материалу – ни зги. Руки чешутся, а делать нечего»[115]. Сталин все реже контактировал с руководителями партии, находящимися в эмиграции, периодически жаловался в письмах, что они забыли его. Широко известны нелицеприятные для Сталина запросы Ленина, сделанные в 1915 г. разным лицам: «Не помните ли фамилии Кобы?»; «Большая просьба: узнайте […] фамилию «Кобы» (Иосиф Дж…?? Мы забыли)»[116].

В конечном счете положение Сталина было отражением общего положения дел в большевистской партии. Ее руководители прозябали кто в ссылке, кто за границей. Надежды, мечты и безуспешные попытки активизировать движение перемежались спорами и дрязгами между собой и с политическими оппонентами из других партий. Перспективы революции и личные судьбы революционеров оставались туманными. Как представлял свое будущее 38-летний Сталин, мы не знаем. Может быть, просто старался не думать об этом.

Опоры сталинской власти

День и вечер 1 марта 1953 г.

Ближняя дача

Волнение охранников

После отъезда гостей ранним утром 1 марта Сталин, скорее всего, лег спать. Не исключено, что плохо себя почувствовал[117]. Он был стар и нездоров. Днем Сталин не вышел из своих комнат и не вызывал никого из охраны или обслуги в привычное время, ближе к обеду. В начале 1952 г. в штате охраны сталинской квартиры и дачи числилось 335 человек[118]. Еще 73 человека составляли обслуживающий персонал. Они работали на разных объектах в несколько смен. Сталин проводил в окружении этих людей значительную часть жизни. Они ходили за его спиной, дежурили под окнами его дома, готовили, убирали, а если было нужно, то и развлекали. От помещений охраны и прислуги основную часть ближней дачи, в которой жил Сталин, отделял длинный коридор. В сталинских комнатах были установлены кнопки вызова.

Нарушение обычного распорядка жизни Сталина днем 1 марта встревожило его охрану. Пользуясь своим служебным жаргоном, охранники докладывали непосредственному начальству, что в жилых помещениях вождя нет «движения». «Движение» не наблюдалось до вечера. Охранники все больше волновались, но идти к Сталину без вызова боялись. Только после 18 часов, к облегчению охраны, в комнатах Сталина зажегся свет. Все приготовились к вызову. Однако он не последовал. Тревога вновь усилилась. Охранники препирались, кому идти к Сталину. Идти не хотел никто.

Колебания охранников были вполне объяснимы. Конечно, они привыкли к Сталину, так же как одинокий Сталин (которому обслуга отчасти заменяла семью) привык к ним. Время от времени Сталин вместе со служащими дачи работал в саду, жарил шашлыки в камине. Иногда приходил на кухню, чтобы полежать на русской печи, – лечил больную спину. Однако расстояние между охранниками и Сталиным оставалось намного большим, чем разделявший две части дома огромный коридор. Сталин держал свое окружение в строгости и страхе.

Охраной Сталина и других членов высшего руководства занималось специальное подразделение в составе советских органов госбезопасности. Первоначально, пока сохранялись остатки революционного романтизма, вожди позволяли себе многочисленные вольности. Еще в 1920-е годы жена Сталина могла воспользоваться трамваем, а сам он, хотя и в сопровождении охраны, передвигался пешком по улицам Москвы или ездил в автомобиле без особых мер предосторожности. В июле 1930 г. на отдыхе в Сочи автомобиль, в котором находился Сталин с женой, столкнулся с другой машиной. Вождь повредил левую бровь[119].

В октябре 1930 г. в условиях нараставшей истерии борьбы с врагами Политбюро приняло решение: «обязать т. Сталина немедленно прекратить хождение по городу пешком»[120]. Однако Сталин, принимавший непосредственное участие в изобретении «заговоров», а потому знавший им цену[121], игнорировал запрет. Примерно год спустя, днем 16 ноября 1931 г., он шел по улице в сопровождении охраны от здания ЦК партии к Кремлю. Согласно версии ОГПУ, по дороге на Сталина случайно наткнулся вооруженный агент антибольшевистских организаций, прибывший из-за границы. Встреча была столь неожиданной, что агент не сумел воспользоваться оружием[122]. Вскоре он был арестован. Информация ОГПУ о происшествии была направлена Сталину и другим членам Политбюро. Молотов сделал на сообщении ОГПУ надпись: «Членам ПБ. Пешее хождение т. Сталину по Москве надо прекратить». Подчинился ли Сталин этим требованиям, мы не знаем. Не вполне понятно также, в какой мере в этой истории присутствовал элемент провокации.

Во время отпуска на юге в 1933 г. со Сталиным случилось несколько опасных происшествий[123]. В августе в Сочи автомобиль Сталина столкнулся с грузовиком, который вел пьяный водитель. Сталин не пострадал. В сентябре катер, на котором Сталин совершал прогулку по Черному морю, был обстрелян с берега из винтовки. Пули попали в воду. Проведенная проверка показала, что стреляла пограничная охрана, которую вовремя не предупредили о возможности появления высокопоставленных отпускников в запретной зоне.

Ситуация существенно изменилась после убийства Кирова[124] 1 декабря 1934 г. Воспользовавшись этой трагедией, Сталин начал постепенную расправу с бывшими оппозиционерами в партии. Их обвиняли как в организации убийства Кирова, так и в подготовке террористических актов против других советских вождей, прежде всего – самого Сталина. В 1936–1938 гг. волна террора накрыла страну, поглотив многие сотни тысяч человек. Сталин избавлялся от всех, кого подозревал в политической нелояльности. Аппарат госбезопасности был одной из важных мишеней чисток. Наряду с другими под удар попали и сотрудники правительственной охраны. В апреле 1937 г. был арестован и вскоре расстрелян начальник охраны Сталина. После него в 1937–1938 гг. на этой должности побывали еще два человека. Один застрелился, другого расстреляли. Наконец, в конце 1938 г. во главе подразделения, занимавшегося охраной советских лидеров, был поставлен Н. С. Власик[125]. Малообразованный, но исполнительный, он понравился Сталину и оставался при нем более 13 лет. Его карьеру не сломал даже скандальный инцидент, произошедший в Москве 6 ноября 1942 г.

В этот день в центре столицы, на Красной площади, была обстреляна из винтовки выезжавшая из Кремля правительственная машина. В ней находился член Политбюро А. И. Микоян. Никто не пострадал. Стрелявший после небольшого боя был задержан охраной. Террористом оказался солдат московской части противовоздушной обороны. Скорее всего, он был не вполне психически здоров[126]. Для службы охраны, которой руководил Власик, такое происшествие было тяжелым ударом. Неуравновешенный солдат с боевым оружием в руках длительное время стоял на Красной площади у ворот Кремля, поджидая выезд какой-нибудь правительственной машины! Власик был понижен в должности. Однако вождь дал ему еще один шанс. Власик продолжал руководить охраной Сталина[127].

Положение Власика казалось незыблемым. Он всюду следовал за вождем, нередко садился с ним за один обеденный стол, получил право фотографировать Сталина. Главное управление охраны при Власике превратилось в мощную и влиятельную структуру. В начале 1952 г. его штатная численность составляла 14,3 тыс. человек, а бюджет – 672 млн руб. Это была огромная сумма. Ведомство Власика отвечало не только за охрану, но и за содержание квартир и дач советских руководителей высшего ранга, занималось снабжением членов ЦК ВКП(б), приемом и размещением иностранных гостей, руководило строительством новых правительственных объектов. В 1951 г. около 80 млн руб. из бюджета управления охраны уходило на содержание государственных дач и квартир 14 высших советских руководителей (включая расходы на охрану и обслугу). Сталин занимал в этом списке первое место. На его квартиру и дачи в 1951 г. потратили 26,3 млн руб. Причем в эту сумму, скорее всего, не включались некоторые другие расходы, например на автотранспорт.

Служить в управлении охраны было престижно и выгодно. Содержание каждого из охранников, прикрепленных к Сталину, в 1951 г. составляло в среднем 5,3 тыс. руб. в месяц. В целом же по стране средняя месячная заработная плата рабочих и служащих составляла в этот год 660 руб., а среднедушевой денежный доход колхозников в 1950 г. – около 90 руб. в месяц[128]. Власику близость к вождю, помимо материальных благ, давала немалое политическое влияние. Отчасти поощряемый Сталиным, он все больше втягивался в политические интриги. Высокое покровительство и безнаказанность вскружили Власику голову. Он пил, заводил многочисленные любовные связи. Так же нередко вели себя и подчиненные Власика.

В принципе Сталин терпимо относился к подобным «слабостям». Они были залогом послушания и преданности. Однако периодически вождь устраивал разносы подчиненным, особенно если те начинали «брать не по чину». Летом 1947 г. одна из официанток ближней дачи доложила Сталину о том, что комендант дачи и его заместитель в отсутствие вождя устраивали на даче пьянки с проститутками, воровали казенные продукты. Более того, заместитель коменданта и его подружки заглядывали в бумаги, лежавшие на столе у Сталина. По приказу Сталина заместитель коменданта был арестован, его долго допрашивали, избивали и в конце концов расстреляли[129]. Для Власика эта история могла стать предупредительным сигналом, но не стала. Тем более что сам Сталин не слишком требовательно относился к моральному облику своего главного охранника. Правда, в 1950 г., по признанию Власика, Сталин выговаривал ему по поводу «злоупотребления» «отношениями с женщинами»[130]. Однако и после этого Власик остался в фаворе.

Звезда Власика закатилась только тогда, когда стареющий Сталин решил провести очередную общую чистку в органах госбезопасности. Дело дошло и до Главного управления охраны МГБ. 19 мая 1952 г. Политбюро утвердило постановление, в котором руководители Главного управления охраны во главе с Власиком подверглись критике за «преступное расточительство и бесконтрольность в расходовании средств». Штаты управления, его функции и бюджет были значительно сокращены. Несколько работников предали суду. Власика исключили из партии и отправили на унизительную для него должность заместителя начальника одного из лагерей на Урале[131]. В декабре 1952 г. он был арестован. Новым начальником управления охраны по совместительству стал сам министр госбезопасности СССР С. Д. Игнатьев[132].

Аресты, реорганизации, растущая подозрительность Сталина, несомненно, нервировали сотрудников правительственной охраны. Каждый боялся за свою должность и жизнь. Никто не хотел проявлять инициативу, грозящую непредвиденными последствиями. Именно поэтому охранники Сталина так долго не решались идти к вождю, хотя и понимали, что происходит что-то из ряда вон выходящее.

Органы госбезопасности, и охрана Сталина как их важное подразделение, были лишь вершиной огромной машины, которую историки называют «сталинской партией-государством». Ее стержнем и несущей опорой была партия большевиков, доставшаяся в наследство от Ленина, но перекроенная Сталиным под нужды своей диктатуры. Партия при Сталине была жестко централизованной организацией. Главная сила партийного аппарата заключалась в безусловном праве производить кадровые перестановки. Карьера и судьба каждого чиновника в стране зависела от определенного партийного комитета. Никто, включая самих партийных функционеров, не мог миновать это партийное сито. За многие годы сформировались списки («номенклатура») должностей, которые находились в ведении различных партийных комитетов, от райкома до ЦК. В Москве в аппарате ЦК партии утверждали ключевых руководителей. Номенклатура должностей ЦК постоянно расширялась, что отражало стремление центра к ужесточению контроля. В сентябре 1952 г., за полгода до смерти Сталина, она составляла около 53 тыс. человек. Это были «сливки» советского общества – партийные и государственные чиновники высшего уровня, генералитет, руководители «творческих союзов» и т. д. Ступенью ниже располагалась категория работников, осуществлявших руководство важнейшими низовыми структурами, – номенклатура должностей обкомов, крайкомов и ЦК компартий союзных республик. На 1 июля 1952 г., также постоянно увеличиваясь, она составляла более 350 тыс. должностей[133].

Эти сотни тысяч функционеров составляли костяк аппарата и опору режима. Конечно, с подавляющим большинством из них Сталин никогда не встречался. Более того, аппарат партии-государства в определенной мере жил своей жизнью, на которую высшее руководство страны оказывало лишь относительное воздействие. В борьбе за выживание и карьерный рост чиновники искали пути обхода строгих правил централизации и занимались приписками. Нередко они злоупотребляли властью. Важным элементом политической практики сталинского периода были явления, которые на политическом жаргоне назывались «перегибами». Это был выход чиновников за рамки предписаний центра, радикализация ими тех или иных директив Москвы. Сильно преувеличивая значение этих процессов, ряд историков доказывают, что сталинская диктатура была неустойчивой, а многие приписываемые Сталину деяния (прежде всего массовые репрессии) на самом деле были стихийными, провоцировались и проталкивались снизу. Некоторые из этих историков полагают даже, что в отдельные моменты Сталин в силу обстоятельств вообще отстранялся от власти[134].

Все это увлекательно, но несерьезно. Документы совершенно не подтверждают теории «слабого диктатора». Мы не знаем ни одного решения принципиального характера, принятого помимо Сталина. Мы не знаем ни одного, даже короткого периода, когда Сталин терял бы свою власть диктатора. Диктатура выработала вполне действенные методы контроля, социального и аппаратного манипулирования и принуждения, позволявшие добиваться реализации ключевых решений. Постоянные репрессии и кадровые чистки держали в неослабевающем напряжении общество и аппарат. Архивы позволили историкам оценить масштабы этого насилия в достаточно точных количественных показателях[135]. По официальным секретным отчетам, за 1930–1952 гг. было расстреляно около 800 тыс. человек. Однако количество фактически уничтоженных людей было гораздо больше, поскольку в сталинских органах госбезопасности широко применялись приводившие к смерти пытки, а лагеря в отдельные периоды по условиям содержания заключенных фактически превращались в лагеря массового уничтожения, пусть и непреднамеренного. Около 20 млн человек за 1930–1952 гг. были осуждены к лишению свободы в лагерях, колониях и тюрьмах. По оценкам специалистов, не менее 6 млн человек (в основном «кулаки» и представители «репрессированных народов») в 1930–1952 гг. стали жертвами депортаций. Расстрелам, заключению в лагеря и ссылке каждый год сталинского правления подвергался в среднем один миллион человек.

Конечно, среди расстрелянных и направленных в лагеря было немало обычных уголовных преступников. Однако важно учитывать, что чрезвычайная жестокость законов и криминализация всех сфер социально-экономической и политической жизни приводили к тому, что в разряд «уголовников» нередко зачислялись обычные граждане страны, допускавшие незначительные проступки или попадавшие под удар различных политических кампаний. Более того, помимо 26 млн расстрелянных, заключенных и ссыльных, десятки миллионов человек были направлены на принудительные работы, арестовывались и содержались длительное время без суда в тюрьмах, изгонялись с работы и выселялись из своих домов как родственники «врагов народа» и т. д. Можно полагать, что различным «жестким» и «мягким» репрессиям за двадцать с небольшим лет сталинской диктатуры подверглись не менее 60 млн человек.

Важным дополнением к этому являются жертвы периодических голодовок и голода, от которого только в 1932–1933 г. погибло от 5 до 7 млн человек. В значительной мере вызванный политическими решениями, голод, как будет показано далее, способствовал подавлению сопротивления крестьян коллективизации.

Подводя итоги этим необходимым для понимания сути сталинской системы расчетам, можно утверждать, что под удар различных репрессий и дискриминационных мер в 1920-е – 1950-е годы попадала значительная часть населения страны[136]. Без особого преувеличения можно утверждать, что речь шла о подавлении большинства привилегированным меньшинством, которое, впрочем, и само нередко попадало под удар террора.

Для достижения своих целей, в том числе для проведения массовых репрессий и выкачивания хлеба из голодающей деревни, режиму вовсе не был нужен аппарат, действовавший четко и ритмично по принципу часового механизма. Ограниченность централизации в огромной стране вполне компенсировалась широким применением метода кампаний, составлявших основу политической практики сталинизма. Внимательное изучение таких кампаний позволяет выявить их общий, многократно отработанный алгоритм. Все начиналось (и это важно подчеркнуть) с выдвижения центром (чаще всего Сталиным) целей кампании и распределения конкретных заданий. Затем происходила мобилизация аппарата на выполнение поставленных задач чрезвычайными методами, что предполагало широкое распространение «перегибов». В результате кампания доводилась до уровня кризиса, в высшей точке которого определялись пределы отступления – преодоления «перегибов». Отступление было задачей контркампании, своеобразного выхода из террора. На этом этапе репрессиям подвергались некоторые исполнители террора, превращенные в «козлов отпущения», и провозглашались формальные лозунги «восстановления законности». Ситуация стабилизировалась, цели кампании объявлялись достигнутыми. Такие методы приводили к уничтожению огромных материальных ресурсов и многочисленным человеческим жертвам. Однако в контексте сталинской системы кампании были вполне эффективным способом мобилизационной централизации.

Сам Сталин также не нуждался в жестком контроле над всеми звеньями партии-государства. Достаточно было держать в руках основные рычаги. Раньше других советских вождей Сталин понял, какие неограниченные преимущества в политической борьбе и укреплении единовластия дает личный контроль над органами госбезопасности. В значительной мере поэтому Сталин одержал победу и с тех пор никогда не выпускал рычаги управления карательными структурами из своих рук. Как будет показано в этой книге, непосредственному управлению органами ОГПУ-НКВД-МГБ Сталин уделял значительную часть своего времени, а в отдельные периоды, например во время террора 1937–1938 гг., – большую часть. Он лично инициировал все основные репрессивные кампании, разрабатывал их планы и тщательно контролировал выполнение. Он непосредственно направлял фабрикацию многочисленных политических судебных процессов и «дел», а в ряде случаев был автором их сценария. Он вдумчиво и внимательно, как свидетельствуют пометы, читал протоколы допросов арестованных, которые присылались ему в огромных количествах. Он лично санкционировал расстрелы множества людей – как незнакомых, так и тех, с кем был лично знаком.

Помимо многочисленных «обычных» функций, чекисты выполняли для Сталина особую, «деликатную» работу.

5 мая 1940 г. специальная группа госбезопасности похитила при выходе из дома жену заместителя наркома обороны СССР маршала Г. И. Кулика[137] Кулик-Симонич. Ее тайно перевезли в тюрьму, долго допрашивали, а затем тайно расстреляли. Жена Кулика происходила из семьи высокопоставленного царского чиновника. Многие ее родственники были расстреляны, некоторым удалось скрыться за границей. С одним из предыдущих мужей, обвиненным в валютных операциях, Симонич провела некоторое время в ссылке. Чекисты, сообщавшие все эти компрометирующие материалы Сталину, приписывали Симонич многие другие грехи, в том числе связи с иностранцами. Сталин посоветовал Кулику развестись с женой. Однако маршал уперся. Тогда Сталин отдал приказ ликвидировать Симонич без лишней огласки. Обнаружив пропажу жены, Кулик позвонил наркому внутренних дел Берии. Тот отрицал причастность своего ведомства к исчезновению Симонич, однако Кулик не поверил Берии и начал добиваться правды. Тогда его вызвали в ЦК партии и в ходе трехчасового допроса строго предупредили, чтобы он не «клеветал» на органы госбезопасности. Более того, Кулику было заявлено, что его жена, возможно, шпионка, сбежавшая под угрозой разоблачения[138] Кулик сдался.

В настоящее время известно несколько тайных убийств, организованных в тех случаях, когда Сталин не считал возможным прибегать к открытым арестам. За год до убийства Кулик-Симонич, в июле 1939 г., были ликвидированы советский посол в Китае и его жена. Специально подобранные чекисты разбили им головы молотками, а потом инсценировали автомобильную катастрофу[139]. Аналогичным образом был уничтожен в начале 1948 г. один из лидеров еврейской общины С. Михоэлс[140], человек известный и популярный на Западе и в СССР. Сотрудники МГБ задавили Михоэлса грузовиком и представили это как несчастный случай. Существуют достоверные доказательства того, что убийство Михоэлса было санкционировано Сталиным[141]. Этим не исчерпывается ряд подобных актов индивидуального террора[142]. Спецубийства совершались не только внутри страны, но и за рубежом. Самое известное из них – ликвидация Троцкого в Мексике в 1940 г.

В архивах сохранилось множество документов, отражающих роль Сталина в репрессиях. Они создают устойчивое впечатление, что он участвовал в организации террора не просто в силу «служебной необходимости». Эта наиболее темная и кровавая сторона власти явно притягивала его, вызывала огромный интерес, соответствовала душевному состоянию. Погружение в мир террора, провокаций и убийств питало и усиливало патологическую подозрительность Сталина. Движимый страхами и уверенностью в вездесущности врагов, он с легкостью применял насилие в самых значительных масштабах. Несомненно, эти сталинские качества были важнейшим фактором карательной политики государства в 1920-е –1950-е годы[143].

Опираясь на карательные органы, Сталин, однако, не превращался в их заложника. Поручая госбезопасности самые грязные дела, Сталин не питал иллюзий относительно этого обоюдоострого «меча революции». Основным методом удержания чекистов в узде были периодические кадровые чистки и репрессии. У Сталина на этот счет была своя теория, однажды в порыве откровенности высказанная им министру госбезопасности Игнатьеву: «У чекиста есть только два пути – на выдвижение или в тюрьму[144]. Этот принцип последовательно и постоянно использовался на практике. В 1930-е – 1950-е годы чекистское ведомство неоднократно подвергалось кровавым чисткам. Новые палачи уничтожали старых, чтобы затем самим попасть в пыточные камеры.

Уже многие десятилетия продолжается спор об истоках сталинской диктатуры и ее невероятной жестокости. Многие не без оснований находят первопричину в большевистской революции 1917 г., открывшей перед Сталиным путь к единоличной власти.

Глава 2

За Лениным, без Ленина

«Правый» большевик

Новый шанс в жизни Сталина и других большевиков появился неожиданно. Историки часто рассуждают о том, в какой мере стихийными были волнения в Петрограде в конце февраля 1917 г. Некоторые намекают на присутствие в рядах демонстрантов каких-то организаторов из числа профессиональных революционеров. Однако никто не берется утверждать, что Февральская революция была заранее организованным выступлением революционных сил. Все происходило неожиданно и стихийно. Мировая война, продолжавшаяся уже почти четыре года, привела к социальному взрыву. Какое-то время царь и его окружение не понимали всей серьезности февральских событий. Ленин в эмиграции узнал о революции с опозданием из западных газет. Сталин в сибирской ссылке узнал о революции тоже поздно, так как местные власти выжидали и запрещали печатать в газетах сообщения из Петрограда.

Отречение царя вызвало массовое ликование. В начале марта 1917 г. в Ачинске, где находился в то время Сталин, собрание с участием ссыльных революционеров приняло приветственное обращение к брату царя великому князю Михаилу, который также отказался от престола и тем самым формально ликвидировал монархию. Сталин по каким-то причинам не присутствовал на этом митинге. Однако один из его ближайших товарищей Л. Б. Каменев[145] играл на нем важную роль. В 1925 г., когда Сталин и Каменев оказались по разные стороны баррикад в борьбе за власть, Сталин напомнил старому товарищу об этом порыве. Теперь Сталин трактовал приветствие великому князю как серьезную политическую ошибку Каменева. В 1917 г. он вряд ли думал столь же категорично. Приветствие отражало преобладающие настроения и эмоции, опьянение свободой и надеждами. Охваченные ими Сталин, Каменев и другие освобожденные революцией ссыльные прибыли в революционный Петербург.

Потребовалось какое-то время, пока Сталин и его товарищи по партии сориентировались в ситуации и заняли свое место в новой системе легальной революционности. В столице они застали двоевластие. Российский парламент (Государственная дума) сформировал Временное правительство. В него вошли в основном представители либеральных партий, выступавших за создание в России парламентской республики западного типа. Однако значительная часть реальной власти находилась в руках Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов. Это был орган революционной власти, опиравшийся на восставших рабочих и, главным образом, солдат Петроградского гарнизона. Руководили Советом представители социалистических партий – социал-демократов (меньшевиков) и социалистов-революционеров (эсеров). Это были наиболее влиятельные силы революционного лагеря, которым остальные партии, включая большевиков, значительно проигрывали на начальном этапе революции. Эсеры и меньшевики задавали тон в понимании текущих задач и перспектив революции. Они считали февральские события буржуазной революцией, которая откроет длительный период буржуазно-демократического развития России. Они полагали, что на данном этапе у власти должны стоять партии либеральной буржуазии, а принципиальные вопросы устройства новой России решит Учредительное собрание. Социализм считался делом отдаленного будущего. Не России, а другим, более развитым капиталистическим странам предстояло вести народы мира по социалистическому пути.

Конечно, российские социалисты не собирались отказываться от попавшей в их руки реальной власти и, тем более, не были догматиками, следовавшими доктрине. Скорее, их нужно считать реалистами и прагматиками, хотя недостаточно искушенными и решительными политиками. Они вполне осознавали угрозы, нависшие над страной, главной из которых была гражданская война, страшный и кровавый всеобщий бунт, способный поставить Россию, как это уже бывало в ее истории, на грань катастрофы и распада. Миллионы уставших от мировой войны и озлобленных людей с оружием в руках представляли собой самое красноречивое свидетельство такой угрозы. Препятствовать гражданской войне всеми силами – только такой могла быть в 1917 г. позиция ответственного политика. Сохранение гражданского мира позволяло избежать многочисленных жертв, было залогом надежд на лучшее будущее. Социалисты, возглавлявшие Советы, считали своим долгом гасить революционные эксцессы, сотрудничать с буржуазией и представлявшим ее интересы Временным правительством. Это было сотрудничество с позиций разумной силы. Гражданский мир – превыше всего. Официальная компромиссная формула этой политики гласила: поддержка Временного правительства постольку, поскольку оно будет продвигать вперед дело революции.

Несмотря на свой радикализм, многие большевики фактически разделяли такие умеренные, «правые» позиции. Одним из лидеров «правых» был Каменев, с которым Сталина связывали давние дружеские отношения. «Здравствуй, друже! Целую тебя в нос, по-эскимосски. Черт меня дери. Скучаю без тебя чертовски. Скучаю – клянусь собакой! Не с кем мне, не с кем по душам поболтать, черт тебя задави», – так выражал Сталин свои чувства в письме Каменеву в декабре 1912 г. [146] В общем, не было ничего удивительного в том, что Сталин и Каменев в начале революции являлись единомышленниками.

Пока Ленин и многие другие видные большевики оставались в эмиграции, Каменев и Сталин играли важную роль в руководстве партией в России. Прибыв в Петроград, они фактически взяли под свой контроль газету большевиков «Правда». Именно она стала рупором пропаганды умеренной программы. Несмотря на различные оговорки, эта программа исходила из исторической обусловленности прихода либеральной буржуазии к власти и отдаленной перспективы социализма. Она провозглашала условную поддержку Временного правительства. Каменев и Сталин вошли в руководство Петроградского Совета, где взаимодействовали с другими социалистами. Более того, большевики начали переговоры о возможности объединения с левым крылом меньшевиков.

Важно отметить, что Каменеву и Сталину с самого начала приходилось отстаивать свои взгляды в борьбе с Лениным. Недовольный линией «Правды», Ленин требовал изменения лозунгов. В материалах, посланных из эмиграции в Россию, он отстаивал радикальный курс: объявил войну Временному правительству, настаивал на подготовке социалистической революции. Каменев и Сталин, скорее всего, искренне не понимали намерений Ленина, объясняли его радикализм оторванностью от российских реалий. Совместно они отбивали атаки. Полученная от Ленина статья была опубликована в «Правде» с существенными купюрами[147].

Позиция Ленина, однако, была основана на достаточно точном политическом расчете. Умеренные взгляды Каменева и Сталина открывали дорогу сотрудничеству основных социалистических партий. С точки зрения перспектив революции и судеб страны такое сотрудничество и совместное сдерживание радикализма было единственно правильным. С точки зрения перспектив прихода большевиков к единоличной власти – губительным. Участие в коалиции, даже в качестве оппозиционеров, связывало бы большевикам руки, лишало их поддержки радикальной части населения. Это совершенно не устраивало Ленина, что в конечном счете решило судьбу «правого» большевизма.

Известия о революции в России Ленин встретил с готовым рецептом действий. Многое было продумано заранее и являлось результатом предшествующей политической борьбы. Ленин делал ставку на приход к власти до того, как ситуация хотя бы относительно стабилизируется. Его историческим временем был период революционного подъема, хорошо известный по опыту других революций. Подталкивая радикализацию, Ленин уже на начальном, сравнительно умеренном этапе революции выдвинул крайнюю программу, до которой революции еще предстояло дорасти или, при счастливом стечении обстоятельств, не дорасти вовсе. Ленин играл на опережение. Такая стратегия имела очевидные преимущества для партии, ставящей своей главной целью быстрое получение власти. Выдвижение радикальных целей, которые многими воспринимались не иначе как авантюра, обеспечивало такой партии необходимую изоляцию в политическом пространстве. С ней никто не хотел вступать в коалиции, но зато у нее самой были полностью развязаны руки. Радикальная программа служила хорошим способом подавления умеренных сил внутри партии и мобилизации ее наиболее решительных элементов. Вначале отторгаемая массами, по мере углубления разрыва между надеждами и реальностью, нарастания трудностей и нетерпения такая программа должна была привлечь многих.

Узнав о революции, Ленин начал энергичную подготовку отъезда из Швейцарии в Россию. Он в полной мере продемонстрировал свою решительность и боевой настрой. Заключив соглашение с германскими властями о проезде в Россию через враждебную Германию, Ленин сильно рисковал. Обвинения в пособничестве врагу, если не в шпионаже, были вероятной платой за этот решающий шаг. Однако цель оправдывала средства. До Петрограда нужно было добраться, и Ленину это удалось. Сойдя с поезда, Ленин публично огласил свою программу действий.

Он заявил, что большевики должны отказать в поддержке Временному правительству и бороться за социалистическую революцию, за передачу власти «в руки пролетариата и беднейших слоев крестьянства», что фактически означало «в руки большевистской партии». Буржуазно-демократический строй, не успев установиться в результате Февральской революции, по мнению Ленина, сразу же изжил себя. На смену парламентской республике должна прийти республика Советов. Под руководством большевиков эта республика проведет социалистические преобразования. Первоначально Ленин назвал лишь несколько важнейших: национализация земли и превращение крупных поместий в образцовые хозяйства под контролем Советов, национализация банков или даже их слияние в единый национальный банк. В соответствии с новыми задачами и для окончательного размежевания с другими социалистами Ленин предложил переименовать партию большевиков из социал-демократической в коммунистическую[148].

Ленинские тезисы встретили серьезный отпор не только вне, но и внутри большевистской партии. Причины этого очевидны. Фактически Ленин предложил не продуманную программу реальных мер, а лозунг захвата власти. Как воспользоваться этой властью в случае успеха? Что значит социализм в условиях России? Где гарантии, что революция, начавшись в России, охватит и более развитые страны? Ответы на эти вопросы подменялись фразерством и откровенной политической демагогией. Пока же было ясно, что ленинский курс разжигал гражданскую войну, первые признаки которой и без того были налицо. Согласно мемуарным свидетельствам, во время одного из выступлений Ленина сразу после приезда в Петроград его бывший близкий товарищ по партии выкрикнул с места: «Ведь это бред, это бред сумасшедшего!»[149] Большевики, окружавшие Ленина в 1917 г., не могли позволить себе такие высказывания, даже если тоже считали заявления Ленина бредом. Однако на собраниях руководящих большевистских органов в начале апреля ленинские тезисы отклонялись большинством голосов. Против Ленина продолжал выступать и Сталин, не говоря уже о Каменеве.

Очевидно, что резко отрицательная реакция политических противников вне партии Ленина вполне устраивала. Он сознательно шел на конфронтацию и размежевание со всеми действовавшими в стране политическими силами. Однако свою собственную партию Ленину предстояло усмирить. Это еще не было то усмирение, которое практиковал Сталин, когда превратился в диктатора. Иной пока была партия. Иной – ситуация в стране, охваченной революцией и демократией. Иным был партийный вождь. Ленин маневрировал, совмещая твердость и непримиримость с уступками и компромиссами. Частью этих маневров было привлечение на свою сторону «правых» большевиков, в том числе и прежде всего – Сталина и Каменева. Ленин действовал осторожно, позволял оппонентам сохранить свое лицо, не загонял их в угол, а, наоборот, захватывал в «дружеские объятия». В отношении Сталина такая тактика дала блестящие результаты. Что бы ни думал Сталин на самом деле, он очень быстро пошел за Лениным.

Безусловным свидетельством их тесного сотрудничества была рекомендация, данная Лениным во время выборов нового состава ЦК на партийной конференции в апреле 1917 г.: «Тов. Коба мы знаем очень много лет […] Хороший работник во всяких ответственных работах»[150]. Благодаря поддержке, Сталин был избран в ЦК с третьим результатом после Ленина и Зиновьева[151]. Сталин еще раз сумел убедиться, какое огромное влияние Ленин имел в партии. Преодолев колебания, Сталин твердо и последовательно двинулся за сильнейшим.

Был ли это карьерный выбор, или Сталин действительно понял и принял ленинские лозунги? С точки зрения характеристики личности Сталина вопрос об истоках его «умеренного» большевизма имеет принципиальное значение. Очевидно, что позиция, занятая Сталиным в марте-апреле 1917 г., противоречит образу изначально радикального, не склонного к компромиссам властолюбца. Было ли это несоответствие вызвано влиянием Каменева? Или Сталин попал под влияние социалистов в Петроградском совете, где он мог найти радушный прием со стороны своих земляков, грузинских меньшевиков? Возможно ли, что Сталин еще не ощущал себя самостоятельной политической фигурой и должен был следовать за кем-то? Но тогда почему он не сразу встал под знамена Ленина, получив его письма из Швейцарии? Взыграло самолюбие и нежелание признавать «ошибки»? Быть может, Сталин действительно был «умеренным» в начале 1917 г., а затем под давлением обстоятельств менялся, как менялись и многие другие? У нас нет надежных источников, позволяющих ответить на эти вопросы. Поэтому просто зафиксируем факт: Сталин не всегда был радикальным большевиком. Его «умеренность» и «правизна» проявится еще раз после смерти Ленина, когда лидеры партии будут решать, каким путем вести огромную, отрезанную от мира страну к социализму.

Сталин и революция Ленина

Эскалация революции не отличалась в России особым своеобразием. Стоящие у власти умеренные революционные силы были охвачены стремлением избежать гражданской войны. Они маневрировали, опаздывали, совершали ошибки и глупости. Все более нетерпеливые массы обращали свой взгляд на тех, кто обещал много и быстро. Большевистская пропаганда в этих условиях шла от успеха к успеху. Требования немедленного мира, немедленной экспроприации крупной земельной собственности в пользу крестьян, немедленного рабочего контроля в промышленности были лозунгами, привлекательными для многих. Как обычно бывает во время революций, мало кто требовал от большевиков разъяснения практической сути их программы. Массами двигала новая вера. Да и сами большевики все реже задавали неудобные вопросы своему вождю: что же потом, каким будет даже не десятый, а второй шаг? Ленин с невероятной энергией вел партию на штурм власти, обещая, что социализм как-то решит все проблемы. «Главное – ввязаться в бой», – этот лозунг был написан теперь на знамени ленинской партии. «Там будет видно», «хуже не будет» – гласила народная мудрость, которой руководствовались миллионы приверженцев большевистских обещаний. Не в первый и не в последний раз в истории нетерпеливому большинству предстояло жестоко обмануться.

Сталин был одним из тех большевистских лидеров, которые поддержали Ленина, не требуя от него объяснений. Отбросив сомнения о применимости социализма в среднеразвитой России, Сталин взял на вооружение ленинские идеи: «Не исключена возможность, что именно Россия явится страной, пролагающей путь к социализму […] Надо откинуть отжившее представление о том, что только Европа может указать нам путь. Существует марксизм догматический и марксизм творческий. Я стою на почве последнего»[152]. «Почва творческого марксизма» оказалась настолько удобной, что Сталин обосновался на ней навсегда. Она позволяла манипулировать теоретическими догматами в интересах текущих политических потребностей. В 1917 г., отбросив сомнения «правого» большевизма, Сталин принял ленинский радикальный курс на захват власти и введение социализма. В этом решении он был тверд. Замеченные исследователями несовпадения в высказываниях Ленина и Сталина не носили принципиального характера. Сталин, скорее, не успевал за слишком частыми поворотами ленинской тактики. Ничего удивительного. Кажется, что и Ленин не успевал за самим собой.

Взяв с самого начала курс на власть, Ленин маневрировал. В изменчивой и запутанной революционной ситуации было трудно прогнозировать ход событий и точно выбрать момент решающего удара. Тактика большевиков заключалась в том, чтобы подталкивать революцию вперед, но до нужного момента не переступать грань легальности. Открытое восстание против Временного правительства и Советов могло вызвать ответный удар. Плод должен созреть. Однако такая тактика имела очевидные слабости. Не испытывая на прочность позиции противника, трудно понять степень его и собственной силы. Опираясь на радикальные слои рабочих и солдат, большевики должны были демонстрировать им свою решительность не только на словах, но и на деле. Иначе говоря, держать свою армию в состоянии постоянной мобилизационной готовности, проводить «боевые учения», одно из которых вполне могло оказаться реальным сражением.

Эта двойственность тактики большевиков была не единственной, но важнейшей причиной периодических волнений петроградских солдат и рабочих. Самое крупное из них произошло в начале июля 1917 г. На улицы города вышли вооруженные солдаты, матросы и рабочие отряды. Они двигались под большевистскими лозунгами свержения Временного правительства. Пролилась кровь. Большевики подталкивали это выступление, хотя и отказались открыто взять на себя руководство им. Это, однако, мало кого обмануло. Всем, включая самих большевиков, было ясно, что они несут ответственность за попытку мятежа. Спорным оставался вопрос о мере ответственности, и историки продолжают обсуждать его до сих пор. Провал июльского выступления показал относительную силу правительства. Оно, как сумело, воспользовалось этой силой для нанесения контрудара. Он оказался хаотичным и непоследовательным. Ленина объявили шпионом, получающим от Германии деньги на революцию. По этому вопросу власти открыли следствие. Обвинения в организации беспорядков дали основания для частичных репрессий. Были закрыты и разгромлены газеты и штаб большевиков, арестованы некоторые их активисты. По иронии судьбы среди арестованных оказался «умеренный» Каменев. Ленин и Зиновьев перешли на нелегальное положение.

Менее известный правительству Сталин оказался вне списка преследуемых. Он чувствовал себя в такой безопасности, что даже предложил Ленину некоторое время переждать в своей квартире. Точнее, в квартире старых знакомых Сталина, большевиков Аллилуевых. Сталин занимал в ней одну из комнат. Дружба с Аллилуевыми была давней и крепкой. Вскоре Сталин женился на их дочери, совсем юной Надежде.

Из Петербурга Ленин и Зиновьев перебрались в пригород на станцию Разлив. Сталин был рядом. Он сопровождал Ленина на вокзал. В Разливе Ленина и Зиновьева прятала семья симпатизирующего большевикам рабочего Н. А. Емельянова. Ленин и Зиновьев жили на чердаке в сарае Емельяновых. Потом под видом работников, нанятых для сенокоса, перебрались в более безлюдное место, где поселились в шалаше. В августе Ленин переехал еще дальше, в Финляндию. Все эти месяцы, с июля по октябрь, Сталин не встречался с Лениным. Однако по мере формирования культа Сталина появилось утверждение, что такие встречи были, и даже не одна, а две. Эту легенду подтвердил главный свидетель – рабочий Емельянов.

Судьба Емельянова, как и многих других революционеров, оказалась трагической. Он и трое из его сыновей были арестованы в 1930-е годы. Двое сыновей были расстреляны, один вышел на свободу только после смерти Сталина. Старшего Емельянова отправили в ссылку в Сибирь. В июне 1945 г. он обратился к Сталину за разрешением вернуться на родину. О своих заслугах Емельянов упомянул типичной для сталинского времени формулой: «В 1917 г. Вы спасли жизнь Владимиру Ильичу Ленину, поручив мне скрыть его в шалаше». Письмо было доложено лично Сталину[153]. Через некоторое время Емельянову позволили вернуться в Разлив и даже работать в созданном здесь ленинском музее. Можно не сомневаться, что это решение было принято по личному указанию Сталина. Емельянов «вспомнил», что Сталин дважды приезжал к Ленину. Этот «факт» был внесен в официальную биографию вождя[154]. Несмотря на это, Емельяновы подверглись новым преследованиям. В 1952 г. 81-летний Емельянов обратился с очередными просьбами к Сталину и в правительство. Он жаловался, что местные власти вновь отобрали принадлежавшие ему дома. На запрос из Москвы руководители Ленинграда ответили, что «семью Емельяновых в Разливе оставлять нельзя по режимным соображениям»[155]. Окончательная реабилитация Емельяновых произошла только после смерти Сталина.

В отсутствие Ленина Сталин и другие руководители большевиков продолжали укрепление партийных рядов. Уже в конце июля 1917 г. был созван очередной шестой съезд партии. Сталин играл на нем важную роль, выступал с докладами. Политические обстоятельства благоприятствовали большевикам. Вполне оправившись от непоследовательных репрессий Временного правительства, они начали укреплять свои позиции. На руку большевикам были метания и многочисленные ошибки лидера Временного правительства А. Ф. Керенского. В августе 1917 г. он спровоцировал конфликт с главнокомандующим российской армией генералом Л. Г. Корниловым. По наущению Керенского Корнилов двинул на Петроград надежные воинские части для «наведения порядка». Однако затем, опасаясь усиления Корнилова, Керенский объявил его мятежником. Корниловское выступление отвлекло внимание от большевиков. Более того, большевики выступили как одна из сил, противодействующих корниловцам. Активисты большевиков постепенно были выпущены из тюрем. Правда, Ленин оставался в подполье.

В сентябре и октябре власть Временного правительства и влияние поддерживающих его Советов во главе с меньшевиками и эсерами заметно ослабевали. Акции большевиков, наоборот, росли. Ленин считал обстановку созревшей для восстания и захвата власти. Однако, как и ранее, он столкнулся с определенным противодействием внутри партии. Наиболее видными фигурами среди противников вооруженного захвата власти были Каменев и Зиновьев. Однако большинство лидеров партии, в том числе Сталин, поддерживали Ленина. Понимая, что личное присутствие поможет сломить сопротивление, Ленин нелегально перебрался в Петроград. Решающее голосование по вопросу о восстании произошло на собрании ЦК большевиков 10 октября 1917 г. Каменев и Зиновьев оказались в меньшинстве, но не сдались. На следующий день они обратились с письмом к более широкому кругу партийных активистов.

Оппоненты Ленина были вполне убедительны. Они били по наиболее уязвимым точкам позиции Ленина. Отрицали, что за большевиками шло большинство народа. Отрицали угрозу реальной контрреволюции: Временное правительство «расшатано». Напоминали, что между провозглашением популярных лозунгов и необходимостью их реализации в случае прихода к власти лежит огромная дистанция. Германия, очевидно, отвергнет мир на большевистских условиях, а вести «революционную войну» солдаты, столь же очевидно, не захотят. «Солдатская масса отхлынет от нас». Они отклоняли намеки Ленина о скорых революциях на Западе как предположительные. Предлагаемая Каменевым и Зиновьевым стратегия действий была в конечном счете направлена на предотвращение гражданской войны за счет сосуществования большевиков с иными политическими силами. Уже получив большинство во многих Советах, нужно бороться за мандаты в Учредительном собрании. Потому что «только на Советы сможет опереться в своей революционной работе и Учредительное собрание. Учредительное собрание плюс Советы – вот тот комбинированный тип государственных учреждений, к которому мы идем». Ход событий гарантировал значительное, если не преобладающее влияние большевиков в этих легальных органах власти. В случае же поражения вооруженного восстания большевиков последствия будут намного хуже, чем последствия июльских событий, предупреждали оппоненты Ленина[156].

Продвижение к цели путем мирного завоевания легальных институтов власти не выглядело утопичным, а тем более авантюристическим. Однако Ленина такой сценарий не устраивал. Трудно понять, насколько он верил в то, что большевиков, не выступи они первыми, задушит контрреволюция. С большей уверенностью можно утверждать, что Ленин не хотел участия большевиков в легальном политическом процессе. Вооруженный захват власти был лучшим, если не единственным способом разрушения потенциальной угрозы вынужденной коалиции с меньшевиками и эсерами, ликвидации фактора Учредительного собрания, выборы в которое ожидались в ближайшие недели. Предложения Зиновьева и Каменева о серьезной борьбе за мандаты в Учредительном собрании отражали преобладающее в стране и официально разделяемое большевиками признание важной роли этого российского парламента. Сталин, как и другие большевики, участвовал в выборах. Красноречивая деталь: 18 октября 1917 г., в напряженные дни подготовки вооруженного захвата власти, Сталин не забыл послать в Кавказскую окружную комиссию по выборам в Учредительное собрание телеграмму о своем согласии баллотироваться по списку большевиков[157].

Явно не раскрывая своих истинных расчетов, подменяя практические вопросы публицистическим многословием и лозунгами, Ленин упрямо, десятки раз повторял лишь одно: нужно и можно взять власть силой и уже сейчас. Что будет там, после новой революции? Этот вопрос приводил в смятение кого угодно, только не Ленина. Ленинская настойчивость и категоричность на самом деле были единственным аргументом в пользу восстания. Однако для партии, пусть и не монолитной, но ориентированной на вождя, уставшей от неопределенности и споров, упорство Ленина оказалось решающим. Большинство историков, какие бы позиции они ни занимали, согласны с тем, что без Ленина Октябрьская революция большевиков вряд ли бы состоялась.

Уверенные (и, как показали последующие события, не без оснований) в своей правоте, Зиновьев и Каменев решились на отчаянный шаг. Не имея доступа к большевистской прессе, Каменев опубликовал в одной из небольшевистских газет заметку с изложением взглядов оппозиционеров. Ленин был в бешенстве. Он потребовал исключить Каменева и Зиновьева из партии. Сталин был одним из тех, кто выступил против таких жестких мер. Более того, в редактируемой им главной большевистской газете в ответ на демарш Ленина Сталин поместил письмо Зиновьева и редакционный комментарий примиряющего характера. Инцидент «можно считать исчерпанным», «в основном мы остаемся единомышленниками», – говорилось в комментарии[158]. Это был один из немногих случаев, когда Сталин в столь важном вопросе открыто пошел против Ленина. Чем объяснялась эта фронда? Означала ли она, что Сталин так до конца и не изжил иллюзии «правого» большевизма? Исключить это нельзя. Хотя Сталин следовал за Лениным и критиковал позицию Каменева и Зиновьева, в глубине души он вполне мог разделять их опасения. Свою роль, скорее всего, сыграли и другие факторы. Важнейший среди них – фактор Троцкого.

Л. Д. Троцкий, один из активных деятелей российской социал-демократии, всегда занимал в ней особую позицию и претендовал на роль внепартийного лидера. До революции он нередко сталкивался с Лениным, обмениваясь с ним крайне резкими и грубыми выпадами. Однако многое как отталкивало, так и тянуло этих людей друг к другу. Оба были фанатично поглощены идеей социалистической революции и доказывали ее скорую возможность. Оба были решительны и всегда готовы к рискованным шагам. Как и Ленин, Троцкий узнал о революции в эмиграции, в США. Он с трудом добрался до России только в мае и сразу же бросился в гущу борьбы. Ораторские и организаторские таланты, а также репутация революционера (Троцкий был одним из лидеров Советов в годы первой русской революции 1905 г.) способствовали его признанию. Осмотревшись, Троцкий понял, что в революции 1917 г. он является естественным союзником Ленина. Ленин пришел к тому же выводу. Между ними был быстро заключен не обремененный условиями союз. Троцкий присоединился к большевикам. Ленин получил твердого соратника, готового словом и делом, без колебаний бороться за захват власти. Влияние Троцкого быстро росло, он выдвигался в центр событий – в сентябре возглавил большевизировавшийся Петроградский Совет, играл важную роль в подготовке восстания.

Такое положение не могло радовать старых большевиков, даже если они признавали значение Троцкого для укрепления позиций партии. Троцкий оставался чужаком, к тому же амбициозным. Сталин вряд ли воспринимал Троцкого иначе, хотя бы потому, что во многих отношениях проигрывал новоявленному большевистскому лидеру. В отличие от Троцкого, державшего в напряжении многотысячные митинги, Сталин плохо выступал публично, в то время как в горячке революции именно слова ценились более всего. В отличие от Троцкого, Сталин не был ярким публицистом и генератором формул. А именно формулы, маскирующие истинные намерения политиков и обеспечивающие победу в соревновании демагогий, приводили в движение захваченные революцией массы. Выдвижение Троцкого инстинктивно толкало старых соратников Ленина к сплочению. С кем бы остался Сталин, если бы позиции Каменева и Зиновьева оказались серьезно ослаблены? Предпосылки антитроцкистского союза большевистских олигархов, всплывшего на поверхность после ухода Ленина, складывался в бурные месяцы 1917 г.

Вряд ли Ленин не понимал сути тех уже вполне бюрократических столкновений, которые происходили вокруг него. Заинтересованный в сплочении сил и, несомненно, в системе противовесов в руководстве партии, он уступил. Каменев и Зиновьев сохранили свои позиции. События переросли скандал. Ленин добился своего. В ночь с 25 на 26 октября 1917 г. большевики арестовали Временное правительство и сформировали свое собственное – Совет народных комиссаров. Ленин стал его председателем, Сталин – наркомом по делам национальностей.

После утверждения Сталина у власти официальная советская пропаганда объявила его и Ленина вождями революции. Политические противники, прежде всего Троцкий, указывали на ничтожность сталинской роли. Серьезных аргументов в пользу обеих этих крайне политизированных версий нет. Очевидно, что Сталин не был лидером революции. Однако как один из большевистских руководителей, член ЦК партии и редактор главной партийной газеты он выполнял важные обязанности. Он пошел за Лениным. Этим определялось его место в революции. Что мог вынести Сталин из своего опыта борьбы за реальную власть? Видимо, прежде всего нужно назвать воздействие ленинской решительности, упорного продавливания намеченной программы действий. Через десять лет, проводя «революцию сверху», очередной коренной перелом в жизни многострадальной России, Сталин в полной мере продемонстрировал собственные умения действовать столь же решительно. У Ленина он позаимствовал метод политического авантюризма. Главное – взять и удержать власть, а что делать дальше, подскажут обстоятельства. Сталин всегда твердо следовал этому принципу, что позволяло ему действовать максимально жестко и без сдерживающих колебаний. Проталкивая свою революцию в конце 1920-х, Сталин, подобно Ленину, сделал ставку на стратегию опережающей радикальности. Так же как и Ленину, она принесла ему успех.

Милитаризация партии

Сила Ленина заключалась в том, что он совсем не боялся гражданской войны. Более того, он считал ее естественным способом перехода к социализму. И это было верно. Ожидать, что вся Россия, не говоря уже о ее союзниках по мировой войне, безропотно примет верховенство радикального большевизма, не приходилось. Первоначально сыграл свою роль фактор неожиданности большевистского восстания и усталости масс. Однако очень быстро ситуация изменилась. Нелегитимность новой власти, ее грубые и циничные действия, социальные эксперименты, взрывавшие прежний строй, не могли не вызвать заметного сопротивления. Свержение Временного правительства, создание большевистского Совета народных комиссаров, разгон большевиками Учредительного собрания в январе 1918 г., заключение унизительного и грабительского сепаратного мира с Германией открыли дорогу всеобщей гражданской войне. Против большевиков выступили представители высших и средних классов, объединившиеся в так называемое «белое движение», преследуемые социалисты, крестьяне, страдавшие от реквизиций. Сепаратный мир с Германией спровоцировал вмешательство в гражданскую войну бывших союзников. Получили свой шанс различные ультрарадикальные элементы и откровенные бандиты. Крестьяне восставали как против большевиков, так и против «белых». Все воевали против всех. Большевики вызвали новую волну кровопролития, которая возрастала невероятными темпами и продолжалась в своей наиболее активной фазе три года, с 1918 по 1920-й.

По масштабам жертв гражданская война значительно превосходила потери России во время Первой мировой войны и столкновений первого послефевральского периода революции. Из 16 млн человек, которые, по оценкам демографов, были убиты, погибли от ран, голода и эпидемий в 1914–1922 гг., не менее половины (8 млн) смертей пришлось на три года гражданской войны – 1918–1920 гг. Кроме того, около двух миллионов человек бежали от большевиков в эмиграцию. Страшный голод 1921–1922 гг. и эпидемии, в значительной мере также ставшие результатом гражданской войны, унесли еще более 5 млн жизней. На российскую Первую мировую войну (1914–1917 гг.) в этом страшном списке потерь приходилось «всего» два с лишним миллиона жизней[159]. В этом заключалась разница между Россией и другими странами, столкнувшимися в мировой войне. Война, голод, эпидемии, кровавое гражданское противостояние продолжались в России в два раза дольше и были намного ожесточенней.

Однако даже страшные цифры потерь не отражали всего ужаса граж данской войны. Не существует количественных показателей для измерения всеобщего ожесточения и притупления человеческих чувств, разрушения норм морали и права. Изуверские убийства и массовый террор становились обыденностью. Погибали лучшие. Эпидемия одичания не могла не захватить и самих большевиков. Гражданская война сформировала новое государство и во многом предопределила его развитие. Страна оказалась на самом безнадежном перекрестке исторических дорог: между плохим и худшим.

Сталин, несомненно, был типичным продуктом этой эпохи. Как и в период взятия власти, он твердо следовал за Лениным. По формальному статусу Сталин вошел в узкую группу наиболее влиятельных советских функционеров. Член правительства, член ЦК партии, член узкой руководящей группы, работавшей в непосредственном контакте с Лениным. В 1919 г. его избрали в Политбюро – орган, который был центром власти в Советской России и СССР в следующие 70 лет. У Сталина была своя специализация – урегулирование отношений большевистского центра с национальными окраинами. Однако, как и у других большевистских лидеров, его главным императивом оставалась война. Большую часть 1918–1920 гг. Сталин провел на различных фронтах. В Москве появлялся нечасто. Из 51 заседания Политбюро в 1919 г. он участвовал только в 14, из 75 заседаний в 1920 г. – в 33[160].

Первая командировка Сталина началась в июне 1918 г. В связи с нарастанием голода Сталин был направлен в Царицын в ранге руководителя продовольственным делом на юге России. Он должен был получить и отправить хлеб в голодающие центральные области. Однако хозяйственная командировка сразу же превратилась в военную. На Царицын наступали враждебные большевикам силы. Транспортные артерии, соединяющие город с хлебными районами и с центром, постоянно прерывались. Большевистские вооруженные силы в Царицыне были организованы по образцу, который получил широкое распространение в начальный период гражданской войны. В своей основе это были партизанские отряды, слабо дисциплинированные и непрофессиональные. Осознавая невозможность ведения войны без регулярной армии, большевистские вожди в центре, прежде всего возглавлявший Красную армию Троцкий, взяли курс на использование офицеров бывшей царской армии (военных специалистов) под контролем партийных комиссаров. Однако на местах эта политика сталкивалась с серьезным сопротивлением. Новоявленные революционные командиры не собирались подчиняться бывшим офицерам и не доверяли им. Недоверие было взаимным. В ряде случаев третируемые офицеры переходили на сторону врага. Только постепенно под давлением военных обстоятельств и под нажимом из центра армия становилась более профессиональной и терпимой к старым кадрам.

Во многом благодаря Сталину Царицын представлял собой яркий образец революционной партизанщины. Обладая полномочиями члена правительства и ЦК партии, Сталин беспрепятственно контролировал не только гражданскую власть, но и подразделения Северо-Кавказского военного округа, штаб которого находился в Царицыне. Верного и послушного помощника он нашел в лице К. Е. Ворошилова, командира красных отрядов, отступивших к Царицыну из Украины, захваченной немцами. Оба сошлись на неприязненном и подозрительном отношении к военным специалистам. В телеграммах Сталина в Москву этот мотив был одним из ведущих:

«Специалисты – люди мертвые и кабинетные, совершенно не приспособленные к гражданской войне»[161]; «Если бы наши военные «специалисты» (сапожники!) не спали и не бездельничали, линия (железная дорога, захваченная неприятелем. – О. Х.) не была бы прервана, и если линия будет восстановлена, то не благодаря военным, а вопреки им»[162].

«[…] Они, как «штабные» работники, умеющие лишь «чертить чертежи» и давать планы переформировки, абсолютно равнодушны к оперативным действиям, к делу снабжения, к контролированию разных командармов и вообще чувствуют себя как посторонние люди, гости»[163]; «наша новая армия строится благодаря тому, что рядом с новыми солдатами рождаются новые революционные командиры. Навязывать им заведомых предателей (далее Сталин перечисляет ряд военных специалистов. – О. Х.) – это значит расстраивать весь фронт»[164].

Эти короткие характеристики (а их немало) вполне отражали взгляды и предпочтения Сталина в военном строительстве. За словами следовали действия. Сталин отстранил военных специалистов от оперативного руководства войсками и взял командование в свои руки. В сообщениях в столицу он всячески подчеркивал благотворность этого переворота. Однако трудно предположить, что Сталин, не имевший никакого военного опыта и даже не служивший в армии, опиравшийся на таких же, как он сам, дилетантов, мог быстро освоить сложные профессиональные навыки. Ставка на здравый смысл и революционный штурм могла дать определенные результаты, но непрочные и недолговременные. Под натиском регулярных подразделений противника партизанская армия Сталина – Ворошилова терпела поражения.

В августе 1918 г. Царицын оказался на грани падения. В условиях вполне реального военного поражения был предпринят маневр, который в последующие десятилетия превратился в рутинный метод сталинской политики. В Царицыне началось широкомасштабное выявление «контрреволюционных заговоров». Аресты захватили бывших офицеров, в том числе служивших в Красной армии, бывших чиновников царской администрации, предпринимателей и рядовых граждан, попавших под каток чистки. Ядром контрреволюционных сил был объявлен «заговор» во главе со служащим Наркомата путей сообщения Н. П. Алексеевым, бывшим дворянином и офицером, «буржуазным специалистом» на службе советской власти, который прибыл в командировку в Царицын из Москвы. Обвинения против «заговорщиков» были стандартными и не очень вразумительными. Дело наскоро слепили в считаные дни, завершив расстрелами и объявлением в местной газете.

Скорее всего, эти расстрелы остались бы рядовым событием красного террора, если бы случайно вместе с Алексеевым в командировке в Царицыне не оказался высокопоставленный чиновник Высшего совета народного хозяйства, старый большевик К. А. Махровский. Под горячую руку его тоже арестовали и продержали несколько месяцев в тюрьме. Однако расстрелять не осмелились – под давлением из центра Махровского пришлось освободить. В результате в деле появился нежелательный и разговорчивый свидетель. Возмущенный Махровский написал длинный доклад о нравах Царицына. Из доклада вполне очевидно следовало, что дело Алексеева сфабриковали царицынские чекисты, «помешанные», как он писал, «на отыскании контрреволюции». Зарисовки с «царицынской натуры», составленные Махровским, вероятно, могли удивить высокопоставленных московских деятелей, наблюдавших войну из кабинетов:

«Вижу такую картину: […] Н. П. Алексеев, лицо которого представляло сплошную кровавую маску […] Один глаз был совершенно закрыт, и нельзя было понять, выбит ли он совсем или только покрылся опухолью […]»; «Алексеева били рукояткой револьвера, кулаками, когда он упал, топтали ногами».

«Возвращаясь к галерее типов, и арестованных, и содержащихся при ЧК, кои мне довелось наблюдать, должен заметить следующее: большинство из них, арестованные случайно, расстреляны, а через некоторое время в местных газетах появились заметки, в коих расстрелянные перечислялись с отнесением ко всякого рода преступникам».

«[…] Ко мне в камеру были приведены двое арестованных […] с баржи. Один из них сообщил мне о существовании на Волге баржи, в коей содержалось человек 400. Баржа как место заключения возникла при эвакуации Царицына. Когда казаки наступали, на нее были помещены арестованные из тюрьмы, причем состав арестованных был самый пестрый. Человек 30 каторжных, человек 70 бывших офицеров, человек 40 буржуев, остальной контингент – арестованные по самым различным случаям, в большинстве рабочие и крестьяне. В барже, где скопилось столько народа, было лишь одно отхожее место, на которое устанавливалась очередь, в коей люди простаивали по 4 часа и падали в обморок. Заключенных ничем не кормили […]»[165] и т. д.

Помимо руководителей чрезвычайной комиссии, Махровский обвинял в произволе царицынских вождей, в том числе Сталина. Он приводил примеры, когда людей арестовывали только за то, что они позволяли себе спорить со Сталиным[166]. Несколько месяцев спустя Ворошилов подтвердил руководящую роль Сталина в организации террора царицынского масштаба. «Эти господа […], – говорил Ворошилов о бывших офицерах, – были [мною] вместе с товарищем Сталиным […] арестованы»[167]. Входя во вкус, Сталин требовал распространить царицынский опыт на близлежащие области. 31 августа 1918 г. он обратился к Ленину с просьбой выдать правительственные мандаты «группе верных людей» из Царицына для «очистки» от «контрреволюционных элементов» города Воронежа. Соответствующие полномочия были получены[168].

Посылая запрос по поводу Воронежа, Сталин, судя по всему, еще не знал, что в Москве накануне, 30 августа, в результате террористического акта, приписываемого эсерам, был ранен Ленин. После покушения красный террор стал официальной политикой. В начале сентября Сталин от имени руководства Северо-Кавказского округа отправил в Москву рапорт об организации в подведомственном ему регионе «открытого, массового, систематического террора на буржуазию и ее агентов». В Царицыне в ответ на покушение на Ленина сразу же было расстреляно более 50 человек. Всего в сентябре-октябре царицынская ЧК, по некоторым данным, казнила 102 человек, из них 52 бывших офицеров царской армии и жандармов[169].

Масштабный террор мог быть как результатом панической реакции на военные поражения, так и вполне рассчитанной кампанией. Угроза террором позволяла держать в повиновении не слишком дисциплинированные соединения Красной армии. Выявление «заговоров» было способом оправдать военные неудачи и продемонстрировать решительность и эффективность. Несомненно, в значительной степени эти демонстрации были рассчитаны на высшее руководство. Перед лицом растущей угрозы контрреволюции Сталин требовал особых полномочий и отказывался подчиняться вышестоящим военным властям.

Пока мы не знаем, какими путями и в каком виде информация о царицынских зверствах доходила до Москвы, как широко был распространен доклад Махровского и другие подобные свидетельства. Ряд фактов свидетельствуют о том, что высшее руководство страны кое-что знало о сталинских инициативах. Несколько месяцев спустя, в марте 1919 г., Ленин заявил на VIII съезде партии: «Когда Сталин расстреливал в Царицыне, я думал, что это ошибка, думал, что расстреливают неправильно […]». Ленин утверждал даже, что посылал Сталину телеграмму:

«Будьте осторожны». Правда, такая телеграмма историками не обнаружена. Еще один оратор на VIII съезде напомнил о «знаменитой» барже в Царицыне, «которая много поработала, чтобы сделать невозможной ассимиляцию военных специалистов»[170]. Одним словом, сталинские расстрелы были известны. Но это не имело каких-либо серьезных последствий для Сталина – большевистские лидеры спокойно относились к эксцессам террора. На VIII съезде в уже упоминавшейся речи Ленин заявил, что в конце концов царицынцы были правы. Действительно, к чему накалять страсти и осуждать товарищей за уничтожение каких-то «недобитых буржуев».

Однако если массовые расстрелы не слишком волновали Ленина, то поражения на фронте были основанием для недовольства. Особенно непримиримую позицию в отношении царицынцев занял Троцкий, возглавлявший Красную армию. Личная неприязнь к Сталину соединялась у Троцкого с прагматическими соображениями. В царицынском опыте он усматривал потенциальную угрозу военному строительству, опасный пример самостийности и противодействия профессионализации армии на основе жесткой дисциплины и привлечения военных специалистов. Свою позицию Троцкий объяснял Ленину вполне четко. В телеграмме от 4 октября 1918 г. он писал:

[…] Категорически настаиваю на отозвании Сталина (из Царицына. – О. Х.). На Царицынском фронте неблагополучно, несмотря на избыток сил. Ворошилов может командовать полком, но не армией в пятьдесят тысяч солдат […] Царицын должен либо подчиниться (вышестоящему командованию. – О. Х.), либо убраться. У нас успехи во всех армиях, кроме Южной, в особенности Царицынской, где у нас колоссальное превосходство сил, но полная анархия на верхах. С этим можно совладать в 24 часа при условии Вашей твердой и решительной поддержки; во всяком случае, это единственный путь, который я вижу для себя[171].

Сталин вступил в борьбу с Троцким. В телеграммах Ленину он и Ворошилов обвиняли Троцкого в развале фронта, в третировании «виднейших членов партии в угоду предателям из военных специалистов»[172]. Сталин выехал в Москву, надеясь в личных беседах с Лениным склонить чашу весов в свою сторону. Однако все было безуспешно. Руководство партии поддержало Троцкого и курс на консолидацию армии. В октябре 1918 г. Сталин был вынужден покинуть Царицын. Вслед за ним были удалены Ворошилов и другие его помощники. Очевидно, что Сталин не смирился с этим поражением. В дальнейшем при каждом удобном случае он интриговал против Троцкого и покровительствовал своим соратникам по Царицыну.

Трудно не заметить, что опыт, усвоенный в Царицыне, служил Сталину в последующие годы гражданской войны, на какой бы фронт его ни забрасывала судьба. Несмотря на вынужденное признание общепартийной политики привлечения военных специалистов, Сталин, судя по всему, оставался их недоброжелателем. Он мало ценил политически подозрительных военных-профессионалов и полагался на энтузиазм и «здравый смысл» подлинных революционеров. В телеграмме Ленину с Петроградского фронта 16 июня 1919 г. Сталин со смешной бравадой и вызовом писал:

Морские специалисты уверяют, что взятие Красной Горки с моря опрокидывает морскую науку (речь шла о взятии одного из фортов под Петроградом. – О. Х.). Мне остается лишь оплакивать так называемую науку. Быстрое взятие Горки объясняется самым грубым вмешательством со стороны моей и вообще штатских в оперативные дела, доходившим до отмены приказов по морю и суше и навязывания своих собственных. Считаю своим долгом заявить, что я и впредь буду действовать таким образом, несмотря на все мое благоговение перед наукой[173].

Сталинское бахвальство, судя по всему, позабавило Ленина. Зная, что форт Красная Горка был на самом деле взят с суши, а не с моря, как заявлял Сталин, Ленин оставил на телеграмме помету: «??? Красная Горка взята с суши»[174].

Излишняя самоуверенность не покидала Сталина и на завершающем этапе войны. Весной и летом 1920 г. он находился на юго-западном фронте. Здесь разворачивались сражения с армией генерала Врангеля, вышедшей за пределы своей основной базы, Крыма, а также ожесточенная советско-польская война. Сначала польские войска нанесли Красной армии несколько тяжелых ударов. Однако вскоре ситуация резко изменилась. Красная армия перешла в наступление и продвинулась до польской столицы Варшавы, готовясь захватить ее. Большевистских вождей, начиная с Ленина, охватила эйфория. Они ждали не только победы революции в Польше, но и ее распространения (наконец-то!) на другие европейские страны. Через Варшаву – на Берлин! 13 июля 1920 г. в ответ на запрос Ленина о целесообразности заключения перемирия с Польшей Сталин писал:

Польские армии совершенно разваливаются, поляки потеряли связь, управление, польские приказы вместо того, чтобы попасть по адресу, попадают все чаще в наши руки, словом, поляки переживают развал, от которого они нескоро оправятся […] Я думаю, что никогда не был империализм так слаб, как теперь, в момент поражения Польши, и никогда не были мы так сильны, как теперь, поэтому чем тверже будем вести себя, тем лучше будет и для России, и для международной революции[175].

Предвкушением мировой революции, если не принесенной, то подталкиваемой штыками Красной армии, проникнуты и другие заявления Сталина. 24 июля 1920 г. в телеграмме Ленину, считая победу над Польшей делом решенным, Сталин предлагал «поставить вопрос об организации восстания в Италии и в таких еще не окрепших государствах, как Венгрия, Чехия (Румынию придется разбить)»[176]. Соответствующими были и практические шаги Сталина. На вверенном ему юго-западном фронте он проявлял особую заботу о захвате важнейшего стратегического пункта города Львова. Сталин торопил руководителей Первой конной армии, призывал их к последнему решающему броску. Однако это не помогало. Львов захватить не удалось. Плохо складывались дела и на другом участке юго-западного фронта. Войска генерала Врангеля, пользуясь отвлечением сил Красной армии на польском направлении, предприняли успешные атаки за пределы Крыма. Сталин, как один из руководителей фронта, ответственный за неудачи под Львовом и в районе Крыма, слал в Москву доклады, в которых ссылался на объективные трудности и обвинял в бездействии главное командование Красной армии. Ему явно не нравилась роль полководца, неспособного достичь решающих успехов. Эта роль была особенно обидной на фоне головокружительного продвижения соседнего западного фронта к Варшаве.

Однако вскоре ситуация в очередной раз резко изменилась. Наступление в Польше захлебнулось. Красную армию постигло тяжелое поражение. Поляки продиктовали условия унизительного для большевиков мира. Разгром на польском фронте был вызван рядом причин. Одна из них, как часто отмечается в литературе, имела непосредственное отношение к Сталину. Считается, что ошибкой командования Красной армии было наступление в расходящихся направлениях. В частности, Первая конная армия оставалась под Львовом вместо того, чтобы поддержать войска, продвигавшиеся к Варшаве. Известно, что незадолго до поражения Красной армии решение о перемещении Первой конной армии из-под Львова на запад все-таки было принято, но не выполнено. Свою роль в этом сыграл Сталин. 13 августа 1920 г. он послал главному командованию Красной армии телеграмму, в которой утверждал, что переброска конной армии вредна, поскольку она уже перешла в новое наступление на Львов. Это нужно было делать раньше, пока армия стояла в резерве, утверждал Сталин. «Я отказываюсь подписать соответствующее распоряжение», – категорически заявил он[177].

Вряд ли этот отказ Сталина сыграл ключевую роль в поражении Красной армии в Польше. В 1920 г. при разборе причин разгрома Красной армии по горячим следам претензии предъявлялись в основном командованию войск западного фронта, наступавшего на Варшаву. Однако Сталин, несомненно, проявил своеволие. Это вполне могло послужить причиной его отзыва. Через несколько дней после инцидента вокруг Первой конной армии Сталин выехал в Москву и на фронт уже не возвращался. Лавры последовавшей вскоре победы над Врангелем достались другим.

Сталин приехал в столицу отнюдь не в роли триумфатора. С одной стороны, ни под Львовом, ни против Врангеля ему не удалось достичь решающих побед. С другой – невыполнение приказа о перемещении Первой конной при определенных обстоятельствах могло быть объявлено важной причиной поражения под Варшавой. Нельзя исключить, что Сталин боялся оказаться в роли козла отпущения. Возможно, подобные опасения, но скорее всего – обида, подтолкнули Сталина к своеобразному превентивному удару. 25 августа 1920 г., когда на польском фронте вполне обозначилась катастрофа, Сталин направил в Политбюро примечательную записку о создании военных резервов. С практической точки зрения предложения Сталина выглядели достаточно банально: пополнить армию, увеличить производство военной продукции, сформировать новые соединения. Чем, если не этим, большевики занимались все годы гражданской войны, отдавая армии последние ресурсы. Истинное назначение документа, видимо, заключалось в ключевой фразе: «Последние успехи поляков вскрыли основной недостаток наших армий – отсутствие серьезных боевых резервов»[178]. Это было сталинское объяснение причин поражений, которое возлагало ответственность на руководство армии в целом. Сталин придавал своей бумаге большое значение и настойчиво требовал ответа. 29 августа 1920 г. он послал в Политбюро новое заявление: «Обращаю внимание ЦК на неотложность вопроса о боевых резервах республики, возбужденного мною […] и до сего времени (29 августа) не получившего направления»[179].

Испытав до конца сталинское терпение, Троцкий ответил снисходительным разъяснением ситуации и предложил создать совет снабжения, куда язвительно приглашал войти также Сталина. Сталин, судя по всему, был взбешен. 30 августа он направил в Политбюро сразу три записки. Он обвинил Троцкого в том, что тот ограничился «отпиской», и требовал усилить контроль ЦК партии над военным ведомством[180]. Кратко и категорически Сталин отверг приглашение Троцкого: «Заявляю, что в проектируемом Троцким совете снабжения работать не смогу и, следовательно, не буду»[181]. В завершение этих ультиматумов Сталин предпринял рискованный демарш. Он потребовал создать комиссию «по обследованию условий нашего июльского наступления и августовского отступления на Западном фронте»[182]. В контексте обвинений о пренебрежении резервами это было явное объявление войны, по крайней мере Троцкому. Понимал ли Сталин, что косвенно он атакует и Ленина, который был не последним вдохновителем польского броска? Если не понимал тогда, в эмоциональной горячке борьбы, то понял чуть позже, когда столкнулся с явным ленинским недовольством.

Через день, 1 сентября, на заседании Политбюро произошло решающее выяснение отношений. Основные фигуранты конфликта: Сталин, Троцкий и их арбитр Ленин – собрались в Москве. Заседание было невеселым. Значительную его часть занял вопрос о подписании унизительного мира с победившей Польшей. Предложения Сталина о резервах рассматривались под занавес и фактически не были поддержаны. В принятом решении записали: «Принять к сведению сообщение Троцкого о том, что военным ведомством принимаются меры в духе предложений Сталина»[183]. Особое совещание по снабжению армии создали без Сталина и под председательством Троцкого. Не менее обидным для Сталина было отклонение его инициативы о расследовании причин поражения в польской войне. Горячим противником этой идеи, как мы увидим далее, был Ленин.

К большому сожалению историков, стенограмма заседания Политбюро 1 сентября 1920 г. (как и многих других важнейших заседаний) не велась. Лишь лаконичные записи решений позволяют предположить, какие страсти бурлили на этом собрании или, по крайней мере, в душах его участников. Сталин подал заявление об отставке с военной работы. Заявление удовлетворили, лишив Сталина поста члена Военно-революционного совета. Полномочия и права Троцкого, наоборот, были подтверждены. Ему предложили выехать с инспекцией на западный фронт[184]. Ленин явно принял сторону Троцкого. 20 сентября пленум ЦК отправил Сталина «на Кавказ для длительной работы». Ему поручалось «урегулировать взаимоотношения с горцами», «упорядочить […] политику на Кавказе и на Востоке»[185]. Возможно, это выглядело как почетная ссылка. Возможно, как новое ответственное поручение. Однако через несколько дней на IX партийной конференции произошло публичное столкновение Сталина с Лениным и Троцким. Споры и взаимные обвинения, кипевшие вокруг польской войны в недрах Политбюро, выплеснулись наружу.

Ленин и Троцкий выступили на конференции против обвинений Сталина в адрес командования западного фронта и фактически командования Красной армии в целом. Ленин взял на себя значительную часть ответственности за стратегические просчеты и категорически отверг сталинское предложение об организации расследования. Троцкий язвительно напомнил, каким оптимистом был сам Сталин, когда Красная армия одерживала победы в Польше, как обещал взять Львов. Разве этот оптимизм не определял общую политику ЦК?[186] 23 сентября 1920 г. обиженный Сталин написал в президиум партийной конференции заявление. Он категорически опроверг выпады Троцкого и Ленина. Вновь обвинил в поражении командование западного фронта (косвенно Троцкого). Заявил, что лично он, Сталин, всегда высказывался в пользу предусмотрительной и осторожной политики. «Т. Ленин, видимо, щадит командование, но я думаю, что нужно щадить дело, а не командование», – едко заключил Сталин свой выпад[187]. Располагая документами, в том числе теми, которые цитировались выше, мы можем с определенностью утверждать, что Сталин лгал. Однако Ленин, несомненно помнивший сталинские призывы к решительности и мировой революции, не стал уличать его. В деле были замешаны все. Поэтому неприятную страницу поражений предпочли быстро перевернуть. Сталин же, демонстративно требовавший разбора ошибок, выглядел раскольником. Однако серьезных последствий для Сталина этот скандал не имел. На несколько недель он выехал в кавказскую командировку, а в конце ноября 1920 г. вернулся в Москву. Для этого, как будет показано далее, существовали свои причины.

Устойчивая привычка к конфликтам в партии была важной частью опыта, полученного Сталиным и другими большевистскими лидерами в годы гражданской войны. Эта привычка не была новой, но, несомненно, укрепилась – можно сказать, укоренилась. В партии процветали как борьба принципов, так и беспринципные столкновения амбиций. На этой основе формировались группировки. Одна из них, состоявшая из царицынцев, кавалеристов Первой конной армии и закавказцев, пользовалась поддержкой Сталина. Своих сторонников приобретали и другие советские вожди. Так закладывались предпосылки для будущих политических столкновений и борьбы за власть.

Милитаристские привычки и предубеждения гражданской войны повлияли на многие другие качества Сталина. Царицын и Петроград укрепили глубокое подозрение к «буржуазным специалистам» и страхи перед заговорами. Реквизиции хлеба на юге и организация трудовой армии на Украине[188] дали опыт милитаризации хозяйственной жизни. Кровь и безжалостность гражданской войны приучали к самой гражданской войне. В будущем она уже не казалась ни страшной, ни невозможной.

Генеральный секретарь

Из многолетней борьбы с внутренними и внешними врагами большевики вышли победителями. Однако объяснить измученной стране и даже самим себе, во имя чего одержана эта победа, было непросто. Надежды на мировую революцию не оправдались. Ленинская концепция немедленного внедрения социализма в России, как и предупреждали большевиков их политические противники, оказалась разрушительной утопией. Попытки отменить рынок и ввести прямой продуктообмен под тотальным контролем государства усугубили экономический коллапс. Голод и разруха вызвали массовые антиправительственные выступления. Огромные районы были охвачены крестьянскими восстаниями. Волнения прокатились по городам, включая такие опорные пункты большевиков, как Москва и Петроград. Выступление моряков Кронштадтской крепости под Петроградом стало символом приближающегося краха. Оружие подняла гвардия большевистского восстания в 1917 г. В политический словарь советского периода вошло понятие «Кронштадт».

В таких обстоятельствах Ленин, обладавший развитым инстинктом политического самосохранения, в очередной раз резко изменил свои принципы. В 1921–1922 гг. ленинский социализм был заменен ленинской новой экономической политикой (нэпом). Многое вернулось к тому состоянию, с которого начиналась революция большевиков. Были восстановлены деньги и относительно свободный рынок. Крестьяне после уплаты налогов государству могли продавать свою продукцию. Мелкие промышленные и торговые предприятия перешли в руки частников, которых называли нэпманами. В руках государства оставалась основная часть экономики. Однако и в государственном секторе действовали некоторые рыночные регуляторы. Именно ненавистный большевикам капитализм спас страну и их собственную власть. Благодаря нэпу СССР буквально за несколько лет оправился от разрухи. Однако прежде чем это произошло, страшный голод 1921–1922 гг. – прямое следствие гражданской войны – унес несколько миллионов жизней.

Таким был общий исторический фон деятельности Сталина в последний период жизни его учителя Ленина. Насколько можно судить по документам, Сталин не был активно вовлечен в обсуждение и решение ключевых проблем перехода к нэпу. Он, как обычно, следовал в русле политики, определяемой Лениным, был лояльным и верным соратником. Это качество Ленин, несомненно, ценил. Однако после завершения гражданской войны политическая судьба Сталина могла сложиться по-разному. Сама по себе позиция члена Политбюро, которую получил Сталин, конечно, означала многое. Однако в советской партийно-политической системе реальная сила того или иного высшего руководителя напрямую зависела от влияния ведомства, которое он возглавлял. Сталин с этой точки зрения оказался в неблагоприятном положении. Угроза его превращения в вождя второго плана была вполне реальной.

С наступлением мира Сталин оказался у руля двух наркоматов: по национальностям и рабоче-крестьянской инспекции. Оба не имели собственных ресурсов власти и обладали ограниченным лоббистским потенциалом. Сам Сталин на одном из закрытых заседаний так оценивал Наркомат национальностей: «комиссариат агитационный, никаких административных прав […] не имеет»[189]. Сталин крайне редко появлялся в Наркомнаце. В ноябре 1921 г. он подал в Политбюро заявление об освобождении от должности наркома по делам национальностей. Однако отставка была отклонена[190]. В конечном счете Сталин сделал все от него зависящее, чтобы ликвидировать Наркомнац вообще, что и произошло в 1923 г. Еще раньше, в 1922 г., Сталину удалось избавиться также от должности наркома рабоче-крестьянской инспекции. Заменой этих желанных потерь было не менее желанное приобретение – руководство аппаратом ЦК партии. Это означало выдвижение в вожди первого эшелона.

Ключевая перемена в политической судьбе Сталина произошла не только благодаря его способностям и энергии, но в значительной мере благодаря стечению обстоятельств. Острая борьба, охватившая советские верхи после завершения гражданской войны, выталкивала Сталина наверх. В эпицентре стоял конфликт между Лениным и Троцким, от которого кругами расходились более мелкие столкновения и дискуссии. Троцкий был единственным из высших советских вождей, кто имел полное право не считать себя учеником и соратником Ленина. Он был, скорее, его политическим партнером, союзником по революции. Соответствующим образом Троцкий вел себя во время и после гражданской войны. Это привлекало к Троцкому как самостоятельной политической фигуре многих большевиков. В самом конце 1920 г. Ленин столкнулся с тем, что Троцкого поддерживала значительная часть партийных функционеров, в том числе в аппарате ЦК партии. Ленин принял бой. Опираясь на свой авторитет, а также при помощи политических манипуляций он одержал победу. На X съезде партии в начале 1921 г. сторонники Ленина получили большинство. Это предопределило выбор нового состава руководящих органов партии, из которых вывели многих приверженцев Троцкого. Сталин был среди тех, на кого Ленин опирался в своей борьбе. Такое сотрудничество приобретало для Ленина особое значение из-за прогрессировавшей болезни. С середины 1921 г. он все больше страдал от повреждения сосудов головного мозга. Головные боли, повышенная утомляемость, периодические параличи, расстройства речи и сознания заставляли Ленина уходить в длительные отпуска.

Кадровые перестановки, столкновения Ленина с Троцким, болезнь Ленина способствовали тому, что Сталин играл все более значительную роль в партийных делах. Формально такое положение закрепилось его избранием в начале 1922 г. генеральным секретарем ЦК РКП(б). Это была новая должность. В компетенцию генерального секретаря входило общее руководство аппаратом ЦК. Две функции заслуживают особого упоминания. Первая – формирование повесток заседаний Политбюро. Вторая – решение кадровых вопросов. От Сталина зависели карьеры многочисленных функционеров среднего уровня.

Вряд ли Сталина тяготили эти аппаратные нагрузки. В силу своего характера Сталин всегда с удовольствием занимался рутинной бюрократической работой. 31 августа 1922 г. на заседании Политбюро он заявил, что некоторые учреждения слишком поздно присылают материалы, подлежащие рассмотрению. Было принято решение «не ставить вопрос на Политбюро, если материалы не будут представлены до 4-х часов дня накануне заседания»[191]. Через полтора месяца это правило ужесточили. По предложению Сталина Политбюро потребовало предоставлять материалы не позже 12 часов дня накануне своего заседания[192]. Эти сравнительно мелкие и второстепенные решения отражали определенную тенденцию. Сталин постепенно, но все более уверенно направлял деятельность партийных структур.

Сохранились интересные свидетельства о том, как эта тенденция воспринималась и осознавалась внутри аппарата. Г. К. Орджоникидзе[193], давнишний приятель Сталина, который в начале 1920-х годов работал в Закавказье, переписывался с помощником Сталина А. М. Назаретяном. Летом 1922 г. Назаретян так рассказывал Орджоникидзе о своей службе под руководством Сталина:

Доволен ли я работой? И да, и нет. С одной стороны, я прохожу здесь большую школу и в курсе мировой и российской жизни, прохожу школу дисциплины, вырабатывается точность в работе […] С другой стороны, эта работа чисто канцелярская, кропотливая, субъективно малоудовлетворительная, черная работа, поглощающая такую уйму времени, что нельзя чихнуть и дохнуть, особенно под твердой рукой Кобы. Ладим ли мы? Ладим […] У него можно многому научиться. Узнав его близко, я проникся к нему необыкновенным уважением […] Его строгость покрывается вниманием к сотрудникам. ЦК приводим в порядок […] Коба меня здорово дрессирует […] Он очень хитер. Тверд, как орех, его не сразу раскусишь […] При всей его, если так можно выразиться, разумной дикости нрава, он человек мягкий, имеет сердце и умеет ценить достоинства людей […] Сейчас работа ЦК значительно видоизменилась. То, что мы застали здесь, – неописуемо скверно. Сейчас все перетряхнули[194].

Роль Сталина Назаретян оценивал чрезвычайно высоко: «Ильич совсем поправился […] Вчера Коба был у него. Ему приходится бдить Ильича и всю матушку Рассею»; «Ильич имеет в нем безусловно надежнейшего цербера, неустрашимо стоящего на страже ворот ЦК РКП»[195]. Назаретян сообщал важные детали о восприятии Сталина в бюрократическом сообществе. В Москве, по словам Назаретяна, появилось «модное выражение»: «ходит под Сталиным». Так называли тех чиновников, которые были отозваны в столицу со своих прежних должностей, но еще не получили нового назначения, «висящих, так сказать, в воздухе»[196]. Очевидно, что появление этого понятия в большевистском бюрократическом сленге отражало наличие осознаваемой многими реальности.

Таким представлялся Сталин его помощнику в начальный период генерального секретарства. Очевидно, что в этих характеристиках присутствовали преувеличения, восхищение преданного секретаря своим шефом. Однако умный и наблюдательный Назаретян транслировал определенные настроения аппарата. Многочисленным чиновным людом Сталин воспринимался как опытный и уверенный в себе бюрократ, занимавший прочные позиции во властной иерархии. Он был спокоен, контролировал эмоции, но одновременно жестко и решительно отстаивал свои интересы и позиции. Такие качества в условиях прогрессирующего дробления партии на фракции и патрон-клиентские группы привлекали к Сталину немало сторонников.

Из писем Назаретяна следовало, что в партии Сталин воспринимался как верный соратник Ленина, его опора в политической борьбе. И это в значительной мере соответствовало действительности. Долгие годы сотрудничества, лишь иногда омрачавшегося разногласиями, сплотили Ленина и Сталина. Один из большевиков оставил красноречивые воспоминания о встрече с Лениным и Сталиным в сентябре 1921 г. на квартире у Сталина. Решался достаточно сложный вопрос о склоке руководящих работников в Петрограде. Ленин примирял враждующие стороны. Сталин ходил по комнате и все время курил трубку. В какой-то момент Ленин, посмотрев на Сталина, сказал: «Вот азиатище – только сосет!» Сталин выколотил трубку[197]. Эта грубо-дружеская, шутливая манера общения, несомненно, отражала определенный уровень личных отношений, выходивший за рамки формального товарищества начальника и подчиненного. Сталин для Ленина был соратником, над которым можно подшутить. Трудно представить себе такую вольность Ленина в отношении Троцкого, с которым они общались строго официально на «вы».

30 мая 1922 г. произошел эпизод, который вновь свидетельствовал об особых отношениях Ленина и Сталина. Больной Ленин, страшившийся паралича, вызвал Сталина в свою резиденцию в подмосковное поместье Горки. Он потребовал от него яд, чтобы в критической ситуации покончить жизнь самоубийством. Сталин тут же рассказал об этом поручении сестре Ленина Марии Ильиничне Ульяновой и находившемуся в то время в Горках Н. И. Бухарину[198]. Согласно воспоминаниям Марии Ильиничны, все вместе они решили ободрить Ленина. Сталин вернулся и сказал Ленину, что время для исполнения его намерений еще не пришло, что врачи обещают выздоровление. Ленин, как писала Мария Ульянова, «заметно повеселел и согласился, хотя и сказал Сталину: «Лукавите?» – «Когда же вы видели, чтобы я лукавил», – ответил ему Сталин»[199].

Ленин разными способами демонстрировал Сталину свое расположение. Находясь в тяжелом положении в Горках, в июне 1922 г. Ленин передал в Москву рекомендацию: «Обязать через Политбюро т. Сталина один день в неделю, кроме воскресенья, целиком проводить на даче за городом». Политбюро приняло такое решение[200]. Этот ленинский прием заботы о соратниках Сталин взял на вооружение и неоднократно пользовался им, когда сам оказался у власти. Вскоре Ленин пошел на поправку. В августе Сталин достаточно регулярно бывал у него в Горках. По воспоминаниям Марии Ульяновой, «Ильич встречал его дружески, шутил, смеялся, требовал, чтобы я угощала Сталина, принесла вина и пр.»[201]

Этот период согласия между Лениным и Сталиным продолжался до осени 1922 г.

Ссора с учителем

Болезнь Ленина имела огромные политические последствия. Партия, построенная под вождя, оказывалась в уязвимом положении. В Политбюро неизбежно витали мысли о ленинском наследстве. Особую силу приобрела «тройка»: Зиновьев, Каменев, Сталин. Их главным противником выступал Троцкий. Фактически это противостояние было продолжением ленинской тактики изоляции Троцкого. Однако в условиях болезни Ленина такая тактика способствовала опасному усилению «тройки». Осознав это и надеясь на выздоровление, Ленин попытался в очередной раз повернуть руль, восстановить нарушенный баланс сил. Наиболее удобной мишенью для ленинской атаки против «тройки» оказался Сталин.

Исходной точкой нового наступления Ленина можно считать конфликт вокруг программы объединения советских республик в единое государство. Фактически такое объединение уже состоялось в результате гражданской войны. Во второй половине 1922 г. было решено провести его формально, публично объявив о принципах построения нового государства. В главном между большевистскими вождями не существовало разногласий. Никто и в мыслях не допускал возможность отделения или реальной автономии тех составных частей бывшей Российской империи, которые удалось сохранить под верховенством большевистской Москвы. Споры шли о форме, о степени самостоятельности местных большевистских властей, в любом случае подчинявшихся дисциплине единой партии.

Сталин занимал в этом вопросе самые откровенные позиции. Он предлагал без лишних церемоний и дипломатии конституционно закрепить реальное положение вещей и истинные намерения центра. Все крупные республики (Украина, Белоруссия, Грузия, Азербайджан, Армения) и более мелкие национальные образования Сталин предлагал включить в состав Российской Федерации на правах автономий. В целом в этом предложении не было ничего особенного. Оно вполне соответствовало партийной линии и поддерживалось большинством центральных и республиканских работников. Скорее всего, неожиданно для Сталина Ленин высказался против плана автономизации. Он предложил объявить о создании союза формально независимых советских республик, не имея в виду, конечно, реально обеспечивать эту независимость. Мотивы вмешательства Ленина трудно определить точно. Возможно, он реагировал на недовольство сталинской программой со стороны грузинских и ряда украинских руководителей. Возможно, для Ленина это был хороший повод для включения в активную политическую жизнь. Как раз в это время болезнь Ленина временно отступила, и он готовился приступить к регулярной работе.

В сентябре 1922 г. Ленин разными способами, как уже бывало не раз, начал проталкивать свою программу, критикуя Сталина за торопливость. Сталин был уязвлен. Он сопротивлялся, отступал с боями, обвиняя Ленина в «национальном либерализме»[202]. Понять все это нетрудно. Сталин оказался в достаточно унизительном положении, был вынужден менять свою позицию, за которую совсем недавно столь энергично выступал. Однако всерьез бороться с Лениным Сталин не решился. На заседании Политбюро 28 сентября состоялся показательный обмен записками между Сталиным и Каменевым:

Каменев: Ильич собрался на войну в защиту независимости […] Сталин: Нужна, по-моему, твердость против Ильича […] Каменев: Думаю, раз Владимир Ильич настаивает, хуже будет сопротивляться.

Сталин: Не знаю. Пусть делает по своему усмотрению[203].

Сталин уступил. Он хорошо знал характер Ленина, понимал сколь значительной, несмотря на болезнь, оставалась его власть. По аналогичному сценарию в октябре – декабре 1922 г. развивался конфликт вокруг вопроса о монополии внешней торговли. Большинство ЦК на пленуме 6 октября приняло решение о некотором смягчении монополии. Отсутствовавший в Москве Ленин выступил против. Сталин, один из сторонников решения от 6 октября, отступал медленно и с оговорками. Ленин, несомненно, имел повод для недовольства.

Все закончилось неприятным для Сталина ленинским ходом. В вопросе о монополии внешней торговли Ленин демонстративно призвал в союзники опального Троцкого. Ничего чрезвычайного в таком маневре не было. Обычная игра на противоречиях в большевистской верхушке, к которой Ленин прибегал неоднократно. Однако теперь ситуация изменилась. Ленин был болен. Ставки в борьбе за власть и влияние в ленинском окружении резко повысились. Явно припугивая набиравших силу Сталина, Каменева и Зиновьева, Ленин предложил Троцкому продолжить сотрудничество. 21 декабря 1922 г., сразу же после принятия ленинского решения по монополии внешней торговли на пленуме ЦК, Ленин продиктовал Крупской записку для Троцкого: «[…] Как будто удалось взять позицию без единого выстрела, простым маневренным движением. Я предлагаю не останавливаться и продолжать наступление». Ленин советовал Троцкому поставить вопрос о внешней торговле на предстоящем партийном съезде, а также выступить на съезде советов[204]. Это означало дискредитацию «тройки», в том числе Сталина, перед лицом широкого круга партийных функционеров.

Троцкий взялся за дело и сразу же позвонил Каменеву. Каменев передал информацию Сталину. Сталин отказался выполнять указание Ленина о выступлении Троцкого на съезде советов. Более того, он позвонил Крупской и сделал ей выговор за самовольную запись и отправку письма Троцкому. Выговор, судя по всему, был достаточно грубым. Во всяком случае, таковым его сочла издерганная и нервная Крупская. Формально Сталин имел право предъявить Крупской претензии. Только 18 декабря, за несколько дней до инцидента, пленум ЦК партии принял решение ограничить контакты Ленина, страдавшего от нового приступа болезни: «На т. Сталина возложить персональную ответственность за изоляцию Владимира Ильича как в отношении личных сношений с работниками, так и переписки»[205]. Крупская нарушила это решение. Однако и Сталин изменил своей обычной выдержке. Слишком опасным и вызывающим было обращение Ленина к Троцкому.

Быстро осознав свою ошибку, Сталин извинился перед Крупской. Судя по уже упоминавшимся воспоминаниям сестры Ленина М. И. Ульяновой, Сталин пытался помириться с Лениным. Он встретился с Ульяновой и пожаловался ей, что тяжело переживает разрыв:

Я сегодня всю ночь не спал […] За кого же Ильич меня считает, как он ко мне относится! Как к изменнику какому-то. Я же его всей душой люблю. Скажите ему это как-нибудь.

Однако Ленин был непримирим. Ульянова свидетельствовала об этом так:

Ильич позвал меня зачем-то, и я сказала ему, между прочим, что товарищи ему кланяются […] И Сталин просил передать тебе горячий привет, просил сказать, что он так любит тебя. Ильич усмехнулся и промолчал.

«Что же, – спросила я, – передать ему и от тебя привет?»– «Передай», – ответил Ильич довольно холодно. «Но, Володя, – продолжала я, – он все же умный, Сталин». – «Совсем он не умный», – ответил Ильич решительно и поморщившись[206].

М. И. Ульянова не называет точное время, когда происходил ее разговор с братом. Однако с большой вероятностью можно предполагать, что это был конец 1922 г. или начало 1923 г. Именно в этот период отношения между Лениным и Сталиным заметно ухудшились, грозя перерасти в разрыв. 24 декабря Ленин продиктовал секретарю документ (его принято называть «Письмом к съезду»), в котором выражались опасения по поводу раскола в высшем руководстве партии. О Сталине в диктовке Ленина говорилось так: «Тов. Сталин, сделавшись генсеком, сосредоточил в своих руках необъятную власть, и я не уверен, сумеет ли он всегда достаточно осторожно пользоваться этой властью»[207]. В новой диктовке от 4 января Ленин был еще более категоричен. Он предложил переместить Сталина с поста генерального секретаря, поскольку тот «слишком груб»[208].

Нараставшее раздражение Ленина стало фоном, на котором развертывалось так называемое «грузинское дело». Это был разгоравшийся конфликт между группой грузинских большевиков и руководством Закавказской Федерации, в которую входила Грузия вместе с Арменией и Азербайджаном. Точнее, это был конфликт между группой грузинских большевиков и Орджоникидзе, возглавлявшим Закавказскую Федерацию. Дружба с Орджоникидзе определяла позицию Сталина. Грузинские большевики постоянно и с переменным успехом жаловались в Москве на притеснения со стороны Орджоникидзе. В конце 1922 г. Орджоникидзе дал своим противникам дополнительный козырь. В порыве гнева он ударил одного из своих оппонентов. В Закавказье для расследования инцидента выехала московская комиссия под руководством Ф. Э. Дзержинского[209]. Ленин проявлял к работе комиссии большой интерес. Выводы комиссии, благоприятные для Орджоникидзе, не удовлетворили Ленина. Он считал, что Дзержинский и Сталин покрывали проступки Орджоникидзе и преследовали опальных грузин.

Если взглянуть на «грузинское дело» без учета столкновений между больным Лениным и его набиравшими политический вес соратниками, то оно выглядит банальной бюрократической склокой. Таких склок в партии большевиков насчитывалось немало, особенно в период утверждения и стабилизации власти. Кстати, в Закавказье скандалы и борьба соперничавших групп продолжались еще многие годы. «Грузинское дело» 1922 г. было поднято Лениным на принципиальную политическую высоту в значительной мере искусственно, как удобный предлог для атаки против соратников. Больной, но не оставлявший борьбы за лидерство Ленин явно искал способы укротить «фронду», готовую к разделу власти умирающего учителя. Сталин в глазах Ленина был своеобразным воплощением этой «фронды».

Все свидетельствовало о том, что зимой и в начале весны 1923 г. Ленин готовил почву для атаки против Сталина на предстоящем в марте XII съезде партии. 5 марта 1923 г., собрав необходимые материалы, Ленин в очередной раз обратился с предложением о сотрудничестве к Троцкому:

Уважаемый тов. Троцкий! Я просил бы Вас очень взять на себя защиту грузинского дела на ЦК партии. Дело это сейчас находится под «преследованием» Сталина и Дзержинского, и я не могу положиться на их беспристрастие. Даже совсем наоборот. Если бы Вы согласились взять на себя его защиту, то я бы мог быть спокойным[210].

В тот же день, 5 марта, Ленин продиктовал записку Сталину по поводу давнишней истории – выговора, который в декабре 1922 г. Сталин сделал Крупской. Записка была резкой. Ленин угрожал разрывом отношений:

Уважаемый т. Сталин! Вы имели грубость позвать мою жену к телефону и обругать ее […] Я не намерен забывать так легко то, что против меня сделано, а нечего и говорить, что сделанное против жены я считаю сделанным и против меня. Поэтому прошу Вас взвесить, согласны ли Вы взять сказанное назад и извиниться или предпочитаете порвать между нами отношения[211].

Появление этого письма через два с половиной месяца после конфликта Сталина и Крупской всегда давало повод для различных предположений. Можно, конечно, думать, что Ленин именно тогда, в марте, узнал о сталинском звонке. Однако более убедительной выглядит точка зрения Р. Такера: Ленин лишь использовал старый конфликт с Крупской как аргумент в пользу снятия Сталина с поста генсека[212]. Все ленинские диктовки били в одну точку: Сталин чрезмерно груб. Такое обвинение было куда более действенным и понятным, чем любые другие возможные претензии к Сталину. Грубость против товарищей по партии несовместима с постом генерального секретаря этой партии.

На следующий день, 6 марта, Ленин вновь писал о грубости. Он продиктовал несколько строк для опальных грузинских большевиков, распорядившись направить копии записки Троцкому и Каменеву. Каменев выезжал в Грузию и должен был передать записку лично адресатам. «Уважаемые товарищи! – писал Ленин. – Всей душой слежу за вашим делом. Возмущен грубостью Орджоникидзе и потачками Сталина и Дзержинского. Готовлю для вас записки и речь»[213].

Осведомленные члены Политбюро однозначно оценили поступки Ленина как объявление войны Сталину. В последние часы перед отъездом в Грузию Каменев писал Зиновьеву: Ленин хочет не только примирения в Закавказье, «но и определенных организационных выводов наверху»[214]. Сам Сталин также чувствовал приближение грозы. 7 марта он получил ультиматум Ленина от 5 марта о разрыве отношений. Не затягивая, Сталин послал кислые извинения: «Впрочем, если Вы считаете, что для сохранения «отношений» я должен «взять назад» сказанные […] слова, я их могу взять назад, отказываясь, однако, понять, в чем тут дело, где моя «вина» и чего, собственно, от меня хотят»[215]. В тот же день, 7 марта, Сталин отправил строго секретное письмо Орджоникидзе. Он предупреждал его, что Ленин направил противникам Орджоникидзе письмо поддержки. В связи с этим Сталин призывал к осторожности: «добиться компромисса […] естественного, добровольного»[216]. Из письма к Орджоникидзе очевидно следовало, что Сталин осознавал серьезность ситуации и лавировал, чтобы лишить Ленина козырей.

До недавнего времени подлинность антисталинских диктовок и действий Ленина, логично складывающихся в общую картину, никогда не вызывала сомнений. Лишь в последние годы в России были предприняты попытки объявить ленинские оценки фальсификацией[217]. Несмотря на наукообразное изложение и ссылки на архивы, эти попытки не являются действительно научными. В итоге все свелось к нелепой конспирологической версии: антисталинские диктовки сфабриковали и подбросили в ленинский архив сторонники Троцкого!

На самом деле ни у кого из ленинских соратников, включая самого Сталина, не было сомнений в отношении ленинских диктовок. В конечном счете именно это является ключевым доказательством их подлинности. Сталин обладал достаточным влиянием и умом, вполне контролировал ситуацию в аппарате в целом и в окружении Ленина в частности, чтобы не стать жертвой какой-то политической подделки. Сталин более чем серьезно относился к «завещанию» Ленина и предпринял немало усилий, чтобы преодолеть негативные последствия этих документов.

В общем, сам факт антисталинского наступления Ленина в последние недели его активной жизни несомненен. Другой вопрос – причины этого наступления. Речь идет о намерениях и мотивах не просто искушенного политика, но политика, пораженного тяжелым, неизлечимым недугом. «Последняя борьба Ленина» (выражение М. Левина) является ярким проявлением неукротимости воли к политическому доминированию и власти – самой главной черты его личности. Болезнь не сломила эту волю, скорее усилила ее. Можно только поражаться, с каким упорством этот мучимый страшными физическими и моральными страданиями человек на протяжении нескольких лет чередовал вынужденные перерывы и упрямые возвращения во власть. Эти возвращения поддерживали его существование, придавали ему силы, наполняли смыслом невероятно тяжелую борьбу с недугом. Не в первый раз соратники бросали Ленину вызов, а он принимал его. Однако в 1922–1923 гг. болезнь способствовала более обостренному восприятию Лениным любого противодействия его первенству.

С точки зрения политической технологии ленинские маневры конца 1922 – начала 1923 гг. мало чем отличались от всех предшествующих столкновений. Ставка на свой непререкаемый авторитет среди массы партийных функционеров – делегатов предстоящего съезда. Ставка на соперничество среди ближайших соратников (в частности, Троцкого и «тройки»). Трудно избавиться от подозрения, что в этой технологии Сталин оказался в значительной мере случайной жертвой, слабым звеном. В вопросе о создании СССР и особенно в грузинском деле он допустил ошибки, которые вполне могли быть объявлены политическими. Наконец, он обидел жену больного вождя, проявив непозволительную для большевистского товарищества грубость. Сталин подставился под удар. И этот удар для Ленина был оптимальным способом укрощения соратников и подтверждения своего политического авторитета. Важно подчеркнуть, что Ленин вряд ли собирался отстранять Сталина от высшей власти вообще. Сталин как противовес амбициям других вождей, а также как опытный администратор был незаменимой частью механизма лидерства Ленина. Речь шла об очередном политическом маневре и манипуляции соратниками, о корректировке равновесия за счет некоторого ослабления «тройки».

Столь длительное выяснение возможных мотивов действий Ленина в этой книге уместно потому, что нам важно предположить, какой была возможная реакция Сталина на немилость со стороны учителя. У Сталина были все основания искренне обижаться на Ленина. В конечном счете Сталин не сделал ничего такого, чего он и другие советские вожди не делали бы ранее. Все спорили и противоречили Ленину, однако затем, как и Сталин, уступали ему. Периодически Ленин наказывал провинившихся: удалял от центра власти, опять возвращал. Но делал это скрытно, щадя их самолюбие. Что же изменилось теперь? Почему атака против Сталина, в целом служившего Ленину верой и правдой, была столь демонстративной? Сталин, судя по всему, списывал этот взрыв гнева на ленинскую болезнь. Психологически и политически – самое удобное объяснение.

Действительно, случилось так, что записка грузинским большевикам оказалась последним документом, продиктованным Лениным. Через несколько дней в состоянии его здоровья произошло резкое ухудшение. Это спасло Сталина от политических затруднений. Ленин не выступил на съезде партии. Политбюро замяло «грузинский инцидент», а затем и предложение Ленина о смещении Сталина с поста генсека. Такая помощь Сталину не была благотворительностью со стороны «друзей». Она была результатом острой борьбы за власть, начавшейся в последний период физического существования отошедшего от дел Ленина и продолжившейся после его смерти в январе 1924 г.

Попытки коллективного руководства

Хотя непредсказуемых последствий политической игры, затеянной Лениным, Сталину удалось избежать, его позиции были несколько ослаблены. На некоторое время Сталин оказался в зависимости от своих коллег по Политбюро. Существует точка зрения, что большевистские олигархи, наследовавшие власть после Ленина, недооценивали Сталина, считали его безопасной посредственностью. Это не так. Члены Политбюро вполне осознавали правоту Ленина. Сталин как генеральный секретарь имел серьезную власть. Коллеги Сталина пытались ограничить ее. Однако политические обстоятельства и, не в последнюю очередь, умелые действия самого Сталина разрушили планы его конкурентов и недоброжелателей.

Первый из известных серьезных конфликтов внутри внешне сплоченной группы членов Политбюро, противостоявшей Троцкому, произошел летом 1923 г. Проведя съезд партии, отбив атаки Ленина и добившись относительной стабилизации в стране после страшного голода, члены Политбюро с легким сердцем отбыли на юг в отпуска. В июле 1923 г. на отдыхе в Кисловодске, явно собравшись с силами, Г. Е. Зиновьев инициировал интригу с целью ограничить влияние Сталина и создать новые противовесы в Политбюро. В письме от 30 июля 1923 г. Каменеву, который находился в Москве, Зиновьев резко обрушился на Сталина:

Если партии суждено пройти через полосу (вероятно, очень короткую) единодержавия Сталина – пусть будет так. Но прикрывать эти свинства я, по крайней мере, не намерен […] На деле нет никакой тройки (Зиновьев имел в виду себя, Каменева и Сталина. – О. Х.), а есть диктатура Сталина. Ильич был тысячу раз прав. Либо будет найден серьезный выход, либо полоса борьбы неминуема[218].

Вызов Сталину в письме Зиновьева был заявлен вполне определенно, хотя и без деталей. Зиновьев делал упор на то, что Сталин манипулировал Политбюро, фактически единолично принимал решения от его имени. Важно подчеркнуть обращение Зиновьева к последним диктовкам Ленина: «Ильич был тысячу раз прав». Зиновьев использовал их как один из аргументов в борьбе со Сталиным. В Кисловодске Зиновьев договорился о совместных действиях с Бухариным, которого тоже обидели некоторые сталинские поступки. Были проведены консультации с другими известными деятелями партии, находившимися в то время на юге. Точную формулу предложений не доверили бумаге. Сталину отправили «говорящее письмо». Отъезжавший в Москву Орджоникидзе должен был передать все на словах. В силу этого мы не знаем подробностей того, что предлагали «отпускники» Сталину. Из различных заявлений, которые были сделаны в последующие годы, следует, что речь шла о реорганизации Секретариата ЦК. Предлагалось оставить в нем Сталина, но одновременно ввести туда Зиновьева и Троцкого. Это означало создание нового баланса сил в вотчине Сталина – аппарате ЦК.

Сталин, как и следовало ожидать, был возмущен и, возможно, даже разъярен. Однако претензиям «друзей» он не смог противопоставить ничего иного, кроме позы обиженного и обвинений в подрыве единства. 3 августа 1923 г., сразу после встречи с Орджоникидзе, Сталин написал Зиновьеву и Бухарину:

[…] Вы, видимо, не прочь подготовить разрыв, как нечто неизбежное […] Действуйте как хотите – должно быть, найдутся в России люди, которые оценят все это и осудят виновных […] Счастливые вы, однако, люди: имеете возможность измышлять на досуге всякие небылицы […] а я тяну здесь лямку, как цепная собака, изнывая, причем я же оказываюсь «виноватым». Этак можно извести хоть кого. С жиру беситесь вы, друзья мои[219].

Это в меру злое, в меру дружелюбное письмо ясно демонстрировало сравнительно скромные возможности Сталина в противостоянии с коллегами в середине 1923 г. Предложения же Зиновьева и Бухарина свидетельствовали о том, что они пока еще считали возможным ограничить влияние Сталина всерьез. Обиды Сталина не произвели на них особого впечатления. Демонстративно спокойно, но твердо они дали Сталину понять: разговор не окончен. Встреча могла состояться уже в ближайшее время на юге, куда Сталин собирался в отпуск с середины августа.

Такой вариант событий вряд ли устраивал Сталина. В руках у его оппонентов были все козыри. Само предложение о реорганизации Секретариата выглядело вполне благообразно, как стремление к единству и сплочению рядов. Возражения же Сталина, наоборот, с легкостью могли быть истолкованы как нежелание работать в команде, подтверждение нелояльности, о которой писал Ленин. Конкретные свежие примеры нарушения Сталиным принципа коллективного руководства, которые выдвигал Зиновьев, были также не в пользу Сталина. Особенно опасными выглядели заявления Зиновьева и Бухарина о неправильной позиции Сталина по германским событиям.

Кризисы, потрясавшие Германию с начала 1923 г., возродили в Москве старые мечты о спасительной европейской революции. Социализм в Германии был панацеей для большевиков, которые все еще плохо представляли себе перспективы социалистического СССР. Вместе с тем поражения революционных выступлений в Европе в предыдущие годы взывали к осмотрительности. Сталин был среди тех членов Политбюро, которые предпочитали действовать осторожно. Зиновьев и Бухарин рвались в бой, как и Троцкий, для которого мировая революция оставалась непременным условием победы социализма в России. Осторожность Сталина становилась политически опасной, давала его соперникам важные козыри. Сталин вовремя осознал это. Соединив грозящие ему вызовы в единое целое, он предпринял эффективный политический маневр. 9 августа 1923 г., в разгар переписки с Зиновьевым и Бухариным, Сталин инициировал решение Политбюро о вызове Зиновьева, Троцкого и Бухарина из отпуска в Москву для обсуждения перспектив германской революции[220]. Все трое, естественно, ответили согласием. Встреча была назначена на 21 августа.

Это изменение планов давало Сталину значительные преимущества. С одной стороны, он отводил от себя обвинения в недооценке революционных событий в Германии. С другой – вопрос о реорганизации Секретариата и коллективном руководстве вытеснялся из повестки дня более горячей германской проблемой. Фактически Сталин погасил наступательный пыл Зиновьева и Бухарина, заставил их следовать новому сценарию. Действительно, собравшись в Москве 21 августа, члены Политбюро с жаром и энтузиазмом обсуждали грядущую германскую революцию, помощь СССР и возможные ответные меры со стороны европейских держав. Все сходились во мнении, что дело идет к войне. Сталин, в целом поддержав оптимизм большинства, заявлял:

Если мы хотим действительно помочь немцам, а мы этого хотим и должны помочь, нужно нам готовиться к войне, серьезно и всесторонне, ибо дело будет идти в конце концов о существовании Советской Федерации и о судьбах мировой революции на ближайший период […] Либо революция в Германии провалится и побьют нас, либо там революция удастся, все пойдет хорошо и наше положение будет обеспечено. Другого выбора нет[221].

Как видно, в этот период Сталин, как и другие лидеры большевиков, разделял мнение о зависимости судеб СССР от перспектив мировой революции. Правда, степень этой зависимости подробно не обсуждалась. Что означали сталинские слова «побьют нас», «наше положение будет обеспечено», было неясно. До какой степени «побьют», как «обеспечено»? Похоже, что это были общие фразы, своеобразная дань марксистской традиции мировой революции. При обсуждении тактических вопросов Сталин демонстрировал скорее осторожность и скепсис. Он отказался поддержать Троцкого и Зиновьева, которые выступали за назначение точной даты германской революции. Нужно готовиться и ждать благоприятного момента – такой была позиция Сталина. Он предостерегал против торопливости и левизны: «О левых (левых германских коммунистах. – О. Х.). Они самые опасные для нас люди. Преждевременный захват заводов и пр. грозит нам огромными опасностями»[222]. По вопросу о ненужности назначения точного срока революции Сталин оказался в одном лагере с Бухариным и Рыковым[223]. Последний вообще выступил наиболее последовательным сторонником осторожности: «Совершенно ясно, что на карту ставится все. Мы же совершенно не готовы […] Нужно оттягивать»[224].

В общем, погруженность в германские дела резко обесценила предложения Зиновьева и Бухарина о реорганизации Секретариата и ограничении влияния Сталина. До того ли, если на пороге война?! Мы не знаем, когда и как решался вопрос о Секретариате, еще две недели назад казавшийся самым важным. Скорее всего, договорились в кулуарах, между обсуждением германских событий. В результате на пленуме ЦК в сентябре 1923 г. было принято бессмысленное и поэтому бесполезное решение: Зиновьев и Троцкий были введены не в Секретариат, а в Оргбюро ЦК ВКП(б). Это никак не могло повлиять на ту систему подготовки и принятия решений, против которой столь горячо протестовали Зиновьев и Бухарин в своей переписке со Сталиным в июле-августе.

Одновременно на пленуме в сентябре произошло событие, которое действительно имело ключевое политическое значение. Пленум принял решение о введении в руководящие органы военного ведомства – вотчину Троцкого – новых членов, в том числе Сталина и Ворошилова. Фактически Троцкий был окружен политическими противниками в его собственном доме. Троцкий в возмущении покинул заседание пленума. Это был полный разрыв[225].

До сих пор историки не располагают информацией о том, как готовилась эта во многом провокационная атака против Троцкого. Очевидно, что она была результатом закулисного сговора, по крайней мере Сталина, Зиновьева и Каменева. Мотивы, которыми они объясняли свои действия, могли быть такими. Предстоит резкое обострение международной обстановки. Роль Красной армии и военного ведомства резко усиливается, что уже было в годы гражданской войны. Соответственно, усиливается влияние признанного лидера Красной армии Троцкого. Военное ведомство нужно заблаговременно поставить под контроль других членов Политбюро. Кто конкретно инициировал решение о вытеснении Троцкого из руководства армией, неизвестно. Очевидно, однако, что Сталин извлек немалые выгоды из резкого обострения борьбы в верхушке партии.

В октябре 1923 г. обиженный и изолированный в Политбюро Троцкий перешел в контратаку. Он обратился с письмом к членам ЦК и ЦКК партии, в котором обвинил большинство Политбюро в проведении ошибочной и порочной политики. Вокруг Троцкого начали группироваться все недовольные. Развернулась ожесточенная борьба. Зиновьев и другие члены Политбюро, даже если понимали необходимость ослабления Сталина, были вынуждены искать союза с ним. Борьба на два фронта – против Троцкого и Сталина – была чрезвычайно опасной. Фактор Троцкого верно служил интересам Сталина в течение последующих двух лет.

Под давлением этого фактора проходило обсуждение последних диктовок Ленина о необходимости смещения Сталина с поста генерального секретаря. Ленин умер в январе 1924 г. В мае собрался очередной съезд партии. На нем руководители партии решили объявить о «завещании» вождя. По общему согласию это было сделано максимально щадящим для Сталина способом. Диктовки Ленина читали не на общем заседании съезда, а на собраниях отдельных делегаций[226]. Это предопределило исход дела. Сталина вновь переизбрали генеральным секретарем. Троцкий промолчал. Однако Сталину помогло не это молчание, а само существование Троцкого.

Несмотря на мастерское проведение операции, Сталин оказался в уязвимом политическом положении. Его достоинства и недостатки публично обсуждались. Сама возможность такого обсуждения и вынесения приговора, каким бы благоприятным он ни оказался, была оскорбительной и грозила умалением политического авторитета. Несомненно, Сталин не мог испытывать чувства благодарности к коллегам, защищавшим его перед делегатами съезда. Скорее наоборот. Их сочувствие слишком напоминало снисхождение. Их поддержка выглядела как одолжение, за которое предстоит расплатиться. Однако Сталин не собирался платить по политическим долгам и превращаться в младшего партнера. Сам претендуя на статус лидера, Сталин через несколько недель после завершения съезда ответил Зиновьеву и Каменеву черной неблагодарностью. В июне 1924 г. в «Правде» была опубликована речь Сталина, в которой он подвергал критике, явно придираясь по мелочам, некоторые высказывания Каменева и Зиновьева.

Столь вызывающее разрушение единого фронта коллективного антитроцкистского руководства вызвало скандал в руководстве партии. Документами об этом скандале мы не располагаем. Похоже, что во время пленума ЦК в августе 1924 г. демарш Сталина обсуждался в узком кругу партийных руководителей. Скорее всего, Сталин оказался в меньшинстве. Иначе трудно объяснить появление заявления Сталина об отставке от 19 августа 1924 г., экземпляр которого сохранился в его архиве[227]. Это был примечательный документ. Сталин заявлял, что его сотрудничество с Каменевым и Зиновьевым в Политбюро после окончательного отхода Ленина от дел привело к плачевным результатам. Оно показало «невозможность честной и искренней совместной политической работы с этими товарищами в рамках одной узкой коллегии». Ввиду этого Сталин просил считать его выбывшим из Политбюро и, соответственно, с поста генерального секретаря. Сталин просил о двухмесячном отпуске для лечения. После этого, писал он в заявлении, «прошу считать меня распределенным либо в Туруханский край, либо в Якутскую область, либо куда-нибудь за границу на какую-нибудь невидную работу».

Конечно, это было пустое кокетство и нелепый по форме шантаж. Сталин собрался в Туруханск! Кто мог всерьез в это поверить? Заявление Сталина не было распространено среди всех членов ЦК, которым оно предназначалось. Дело ограничилось рассмотрением в узкой группе «друзей» и союзников. Скорее всего, это произошло или 19 августа, в день появления заявления Сталина, или на следующий день. Есть все основания связывать рассмотрение заявления Сталина с учреждением нелегальной фракции большинства. Судя по более позднему свидетельству Зиновьева, это произошло в кулуарах пленума ЦК, который завершился 20 августа. Группа наиболее влиятельных членов ЦК, противостоящих Троцкому, объявила себя фракцией и образовала руководящий орган – «семерку». В нее вошли все члены Политбюро, кроме Троцкого, и председатель Центральной контрольной комиссии[228]. Фактически это было теневое Политбюро. В литературе обычно считается, что фракция большинства в ЦК и «семерка» были созданы для борьбы с Троцким. Отчасти это верно. Однако, как показывает заявление Сталина, важной задачей нового нелегального органа политического руководства было также обеспечение консолидации большинства в Политбюро, кулуарное преодоление внутренних конфликтов. «Семерка» заменила «тройку», неспособную преодолеть противоречий в своих рядах.

Этот важнейший эпизод внутрипартийной борьбы отражал реальное соотношение сил в Политбюро. Сталин (очевидно, сознательно) нагнетал конфликт с Каменевым и Зиновьевым. Однако пока он не мог рассчитывать на поддержку со стороны других членов Политбюро, озабоченных сохранением единства. Заявление об отставке было очевидной пробой сил и свидетельством относительной слабости Сталина. Скандал можно рассматривать также как важный шаг на пути разрыва Сталина с Каменевым и Зиновьевым и постепенного формирования его союза с Рыковым и Бухариным. Избавившись от «тройки» и действуя в рамках «семерки», Сталин получал большую свободу для политических маневров.

Однако, независимо от намерений и расчетов Сталина и других большевистских лидеров, сплочение Политбюро против Троцкого в 1924–1925 гг. породило любопытную систему коллективного руководства. Эта комбинация является малоизученной и недостаточно оцененной как перспектива развития системы высшей власти после смерти Ленина. Коллективное руководство представляло собой взаимодействие политически равных советских вождей и относительно автономных ведомств, возглавляемых этими вождями. Признаком коллективного руководства было достаточно развитое разделение функций партийного и государственного аппаратов. Общая политическая линия вырабатывалась как результат компромиссов, что обеспечивало ее гибкость и взвешенность.

Именно в период коллективного руководства были приняты наиболее продуктивные решения, ознаменовавшие расцвет новой экономической политики. Коллективное руководство преодолевало кризисы нэпа, маневрировало и корректировало курс, не прибегая к кардинальной ломке всей системы. Вряд ли такое сосуществование коллективной олигархической формы власти и сравнительно умеренного политического и экономического курса было случайным. Как не было случайным и обратное: по мере ожесточения борьбы в верхах и разложения института коллективного руководства происходило нарастание политического радикализма. Сталин, как традиционно считалось в историографии и что подтверждают архивные документы, был одним из инициаторов разжигания этой борьбы.

Разгром Троцкого и Зиновьева

Жизнеспособность коллективного руководства в конечном счете зависела от готовности советских вождей придерживаться правил, своеобразной конституции олигархического устройства власти. Никакие иные угрозы, кроме личных амбиций членов Политбюро, этой системе не угрожали. Сама по себе она была, очевидно, лучше единоличной диктатуры. Роковую роль в судьбе коллективного руководства сыграли главным образом личные качества трех большевистских олигархов: Троцкого, Зиновьева и Сталина. Порядок расположения имен не имеет смыслового значения и может быть любым. Взаимные интриги, инициированные этими деятелями, неизбежно втягивали в борьбу более широкий круг высокопоставленных большевиков, расшатывали и разрушали коллективное руководство.

Не имевшие ранее прецедентов грубые методы изоляции и вытеснения из власти Троцкого запустили процесс разложения остатков демократии в большевистской партии. В январе 1925 г. Троцкий был снят с поста наркома по военным и морским делам, что завершило его отстранение от реальной власти. Зиновьев предложил вывести его также из Политбюро. Формально это было логичное предложение. Троцкого фактически отстранили от работы в Политбюро, используя нелегальный институт – «семерку». Однако, с другой стороны, большинство Политбюро и ЦК не хотело новых, чреватых непредсказуемыми последствиями реорганизаций, твердо следовало лозунгу «единства». В предложениях Зиновьева усматривали проявления его скверного характера и «кровожадности». Смешливый Бухарин составил по этому поводу такой афоризм: «Если на клетке Отелло увидишь надпись «Григорий» (имя Зиновьева. – О. Х.), верь глазам своим»[229].

Сталин, хорошо сознавая эти настроения, выступил против предложений Зиновьева по поводу Троцкого и был поддержан «семеркой». Аккуратно интригуя, Сталин преподносил себя в качестве сторонника единства и коллективности. «Мы думаем принять все меры к тому, чтобы единство семерки было сохранено во что бы то ни стало», – писал он Орджоникидзе в феврале 1925 г. [230] Однако на самом деле ситуация накалялась. Последовали новые обмены ударами между большинством «семерки» с одной стороны и Зиновьевым и Каменевым – с другой. В ряде этих интриг прослеживалось действие умелой руки Сталина. К концу 1925 г. Зиновьев и Каменев оформили свою фракцию.

Как мы видели, первоначально борьба велась вокруг относительно частных вопросов – кто и как готовит и решает вопросы в Политбюро, что делать с Троцким и т. д. Это была ярко выраженная борьба за политическое преобладание, за статус руководящих фигур в коллективном руководстве. Более серьезный вызов, выведение противостояния за рамки «семерки» требовали программы. К партийному активу, на поддержку которого рассчитывали Зиновьев и Каменев, нельзя было обращаться с лозунгом завоевания Политбюро. Зиновьев, Каменев и их сторонники взяли на вооружение более «солидные» программные тезисы: борьба против «правой» опасности, против углубления нэпа, якобы грозящего непомерным ростом капиталистических элементов и особенно «кулаков». В устах «умеренного» Каменева или Зиновьева, боровшегося с «левым» Троцким, или вдовы Ленина Н. К. Крупской, которая поддержала Зиновьева и Каменева против Сталина по старой дружбе, эта программа выглядела особенно неуместно, если не сказать нелепо. Однако у них не было другого выхода. Большинство Политбюро проводило «правую» политику, значит, чтобы бороться с ним, нужно было идти «влево». Скорее всего, Зиновьев и Каменев рассчитывали привлечь на свою сторону ту значительную часть партийного актива, которая испытывала антинэповские настроения.

Однако эти расчеты полностью провалились. Система власти, к чему приложили руку и сами новоявленные оппозиционеры, была скроена под Политбюро. Все определялось наверху и транслировалось на места через клиентские сети высших советских вождей. Когда на XIV съезде партии в декабре 1925 г. Зиновьев и Каменев начали решающую атаку против большинства Политбюро и Сталина в частности, они могли опереться только на ленинградскую делегацию, которую подбирал Зиновьев как руководитель Ленинградской губернии. Этого было недостаточно. Оппозиционеры потерпели сокрушительный разгром. Чтобы закрепить победу и отобрать у Зиновьева его «вотчину» Ленинград, туда сразу же после съезда была направлена большая группа членов ЦК. Они обеспечили назначение новым руководителем ленинградской партийной организации сторонника Сталина С. М. Кирова. О том, как это происходило, дают некоторое представление письма Кирова:

[…] Обстановка горячая, приходится очень много работать, а еще больше – драть глотку […] Здесь все приходится брать с боя. И какие бои! Вчера были на Треугольнике, коллектив 2200 человек (имеется в виду парторганизация завода «Треугольник». – О. Х.). Драка была невероятная. Характер собрания такой, какого я с октябрьских дней не только не видел, но даже не представлял, что может быть такое собрание членов партии. Временами в отдельных частях собрания дело доходило до настоящего мордобоя![231]

Ленинградский аппарат и партийный актив, поддерживавшие Зиновьева, были разгромлены самым беспощадным образом. Правда, пока дело ограничивалось массовыми увольнениями и высылками из города на работу в отдаленные районы страны. Ожесточение, с которым проводилась чистка в Ленинграде, открыло дорогу новой эскалации борьбы с оппозиционерами. Под ее знаком прошли 1926 и 1927 гг. После относительного затишья, весной 1926 г. большинство Политбюро оказалось перед лицом новой объединенной оппозиции во главе с Троцким, Зиновьевым и Каменевым. Этот беспринципный блок, впрочем не более беспринципный, чем другие союзы большевистских вождей, возможно, и был обречен на поражение, но доставил немало хлопот большинству Политбюро. Объединенная оппозиция притягивала к себе всех недовольных, а их было немало. Борьба с оппозицией требовала много времени, сил и изворотливости. Кто-то должен был заниматься этим регулярно и с полной отдачей. Этим специалистом по оппозициям оказался Сталин – видимо, самый подходящий и по должности, и по личным качествам член Политбюро.

Исследование всего комплекса политических интриг, которые предпринимали оба непримиримых лагеря, требует специальной работы, кстати еще не написанной. Важно, однако, зафиксировать принципиальную и далеко идущую тенденцию, взращенную этой борьбой. Речь идет об использовании для подавления оппозиции органов госбезопасности. Постепенно, но неуклонно к оппозиционерам внутри ВКП(б) примерялся тот же ярлык «врага», который большевики с самого начала прикрепили к буржуазии и социалистическим партиям меньшевиков и эсеров. Документы дают основания связывать эту политику с именем Сталина не только в середине 1930-х годов, когда она достигла своего кровавого расцвета, но и в более ранний период.

6 июня 1926 г. в дачной местности под Москвой собрались около 70 большевиков из Москвы, которые разделяли взгляды оппозиции. Собрались потому, что легальные собрания оппозиции запрещались и преследовались властями. На сходке выступил сторонник Зиновьева М. М. Лашевич, старый большевик, пока еще сохранивший пост заместителя руководителя военного ведомства. Как и следовало ожидать, среди участников мероприятия оказался предатель, не исключено, что специально внедренный агент ОГПУ. Дело перешло в ведение партийной следственной комиссии. Однако, несмотря на все старания, она не смогла доказать причастность к организации собрания руководителей оппозиции. Сталина, однако, это не смутило. В письме в Политбюро с юга 25 июня 1926 г. он предложил воспользоваться «делом Лашевича» как предлогом для разгрома группы Зиновьева и изгнания самого Зиновьева из состава Политбюро[232]. Сталин откровенно изложил достаточно циничную программу проведения этой акции, ее идеологического прикрытия, раскола оппозиции и т. д. Необычайно бурный пленум ЦК партии в июле 1926 г., на котором оппозиция попыталась дать решающий бой, закончился в соответствии со сталинским сценарием. В резолюции пленума утверждалось, что «оппозиция решила перейти от легального отстаивания своих взглядов к созданию всесоюзной нелегальной организации […]»[233]. Следующий шаг – превращение «всесоюзной нелегальной организации» во «всесоюзную контрреволюционную и террористическую организацию» – Сталин осуществил примерно через десять лет, когда укрепился у власти и расстрелял бывших оппонентов.

Исключение из Политбюро в июле 1926 г. одного лишь Зиновьева в соответствии с планом Сталина было отвлекающим маневром, попыткой внести раскол в ряды оппозиции и демонстрацией «объективности». Уже через несколько месяцев, в октябре 1926 г., из Политбюро были изгнаны также Троцкий и Каменев. Однако оппозиционеры не сложили оружия. При каждом удобном случае они поднимались в бой, обличая большинство Политбюро и его курс. Взаимное озлобление достигло высшей точки. Загнанные в угол оппозиционеры огрызались и пытались вести нелегальную пропаганду. Политбюро перешло к полицейским провокациям. В сентябре 1927 г. в одну из типографий, где, несмотря на запрет властей, печатались материалы оппозиции, ОГПУ направило своего агента под видом бывшего офицера врангелевской армии. На основании сфальсифицированных материалов оппозиционеры были обвинены в причастности к «контрреволюционной организации», которая якобы готовила военный путч. ОГПУ провело аресты. Организацией всех этих акций занимался Сталин. Он оставался в это время в Москве и информировал о ходе полицейских операций против оппозиции других членов Политбюро, находившихся в отпуске[234].

В октябре 1927 г. пленум ЦК вывел Зиновьева и Троцкого из состава ЦК. Это было отвратительное мероприятие. Когда Троцкий попытался выступить с запросом, в него бросили книгу и стакан, а затем силой стащили с трибуны. Зал сотрясали неприличные выкрики. В день 10-й годовщины Октябрьской революции, 7 ноября, оппозиционеры попытались организовать свои митинги и демонстрации, но были разогнаны. Это послужило поводом для новых расправ. В декабре 1927 г. на XV съезде партии разгром оппозиции был санкционирован формально. Многих оппозиционеров отправили в ссылку. Значительная их часть объявила о капитуляции. Наиболее непримиримыми оставались Троцкий и его ближайшие соратники. Троцкого выслали в Казахстан, а некоторое время спустя вообще изгнали за пределы СССР. Абсолютное большинство оппозиционеров, как непримиримых, так и капитулировавших, были физически уничтожены во второй половине 1930-х годов. Троцкого в 1940 г. в Мексике убил агент советских спецслужб по приказу Сталина.

Несмотря на относительную мягкость репрессий конца 1920-х годов, они ознаменовали важнейший переломный этап в развитии партии и произвели тяжелое впечатление на старую партийную гвардию. Российская революция начинала пожирать своих собственных детей, как это уже было в истории французской революции, хорошо известной большевикам. Очевидные аналогии вызывали уныние и беспокойство. 1 января 1928 г., вскоре после того, как оппозиционеры подверглись окончательному разгрому, один из старых большевиков В. В. Осинский[235] обратился к Сталину с частным письмом, отражавшим эти тревожные настроения и чувство свершившейся несправедливости[236]:

Уважаемый товарищ Сталин,

вчера я узнал, что В. М. Смирнов[237] высылается на три года куда-то на Урал (видимо, в Чердынский уезд), а сегодня, встретив на улице Сапронова[238], услыхал, что он отправляется в Архангельскую губернию, на такой же срок. При этом выезжать им надо уже во вторник, а Смирнов только что вырвал себе половину зубов, чтобы заменить их искусственными, и вынужден теперь ехать беззубым на Уральский Север.

В свое время Ленин выпроводил Мартова[239] за границу со всеми удобствами, а перед тем заботился о том, есть ли у него шуба и галоши. Все это потому, что Мартов когда-то был революционером. Высылаемые теперь бывшие наши товарищи по партии – люди, политически глубоко ошибающиеся, но они не перестали быть революционерами – этого отрицать нельзя […] Спрашивается поэтому, нужно ли загонять их на Север и фактически вести линию на их духовное и физическое уничтожение? По-моему, нет. И мне непонятно, почему нельзя 1) отправить их за границу, как Ленин поступил с Мартовым или 2) поселить внутри страны, в местах с теплым климатом […]

Высылки такого рода создают только лишнее озлобление […] Они усиливают шушуканья о сходстве нынешнего нашего режима и старой полицейщины […].

Сталин ответил через день, 3 января, быстро, но грубо:

Тов. Осинский!

Если подумаете, то поймете, должно быть, что Вы не имеете никакого основания, ни морального, ни какого-то ни было, хулить партию или брать на себя роль супера между партией и оппозицией. Письмо Ваше возвращаю Вам, как оскорбительное для партии. Что касается заботы о Смирнове и др. оппозиционерах, то Вы не имеете оснований сомневаться в том, что партия сделает в этом отношении все возможное и необходимое.

Было ли обещание сделать для оппозиционеров «все необходимое» своеобразной сталинской шуткой, обещанием последовавшего вскоре морального, а затем и физического уничтожения противников? Факты не дают нам оснований считать, что уже в 1928 г. Сталин спланировал чистки и террор 1930-х. Однако из ответа Осинскому можно заключить, что Сталин разозлился. Несомненно, ему надоели разговоры об оппозиции, утомила напряженная многолетняя борьба, в которой требовалось выверять каждый шаг, осторожничать, бить наверняка, скрывать свои намерения и маскировать действия. Переписка с Осинским относилась ко времени, когда Сталин, судя по многим фактам, сделал свой важнейший выбор: никаких оппозиций, никакого коллективного руководства. Возможно, Сталин нервничал и поэтому нагрубил Осинскому. Возможно, Сталин был спокоен и уверен в себе и поэтому указал Осинскому на его место, на неуместность разговоров «по душам».

Выбор

Союз с Рыковым, Бухариным и некоторыми другими членами Политбюро у Сталина сложился волей обстоятельств. Он объединился с ними сначала против Троцкого, а затем – против Зиновьева. Это была борьба за власть и влияние. Ее важной причиной можно назвать личные амбиции наследников Ленина, их неуживчивые характеры и политические амбиции, их революционную привычку бороться ради борьбы и искать врагов. Такое утверждение не отрицает, конечно, наличия у сцепившихся в схватке большевистских вождей различных политических представлений и пристрастий.

На начальном этапе борьбы за власть большинство Политбюро, в которое входил также Сталин, придерживалось так называемого «правого» курса. Это было логичное продолжение поворота 1921–1922 гг., известного как новая экономическая политика. Осознав невозможность непосредственного введения социализма без денег и рынка, большевистские вожди во главе с Лениным предприняли отступление. Оставив в руках государства политическую власть и крупную промышленность, они дали относительную свободу мелкому предпринимателю и хозяину, прежде всего крестьянину. Рынок и деньги были реабилитированы. Однако как и в каких направлениях двигаться далее, никто не знал. Ясны были только общие принципы – смешанная экономика, использование рыночных механизмов, сильное государство, монополия политической власти. О сроках также не спорили. Ленинское видение нэпа как долговременной политики разделялось до конца 1920-х годов всеми советскими вождями.

Остра я внутрипартийная борьба, конечно, не могла обойти проблемы нэпа. Сначала Троцкий, а затем присоединившиеся к нему Зиновьев и Каменев критиковали тактику нэпа, выработанную большинством Политбюро. Оппозиционеры считали уступки крестьянству и городской буржуазии избыточными, призывали активней развивать крупную индустрию. Об отказе от нэпа речь не шла. В общем, это была типичная программа левой оппозиции, боровшейся за власть. Она эксплуатировала трудности жизни, взывала к распространенным уравнительным настроениям и тоске по «героической эпохе», а главное – не отличалась конкретностью. Оказавшись у власти, «левые» вожди, вполне прагматичные по своей сути, скорее всего, плавно перемещались бы на «правые» пути, отказываясь под напором объективных потребностей развития экономики от своей демонстративной революционности. Предполагать такой сценарий позволяет предшествующий политический опыт «левых». Разве не ультрареволюционный Троцкий в годы гражданской войны строил Красную армию на основе старого офицерского корпуса? Разве не все большевистские вожди без оговорок поддержали нэп? Один из лидеров «левой» оппозиции Каменев всегда тяготел к «умеренности» и проводил вполне «правую» политику, пока входил в состав правительства. Примкнувший к оппозиционерам Г. Я. Сокольников[240] был блестящим наркомом финансов, под руководством которого страна получила устойчивую валюту. В общем, причиной противостояния становились вовсе не принципиальные программные разногласия, а личные мотивы: амбиции, властолюбие, старые дружеские связи, обиды.

Однако последствия этой борьбы политических самолюбий были разрушительными. Большевистская партия понесла невосполнимые кадровые потери. Ожесточенные и бескомпромиссные битвы до полного уничтожения противника не просто отвлекали от решения реальных проблем. Они ослабляли волю коллективного руководства в проведении необходимых реформ и корректировок социально-экономического курса. Каждое, даже незначительное, действие тщательно взвешивалось и рассматривалось через увеличительное стекло не только на предмет реальной целесообразности, но и на соответствие схоластическим «теоретическим» догмам. Это связывало руки, лишало руководство страны необходимой гибкости и инициативы.

Многие решения, принимавшиеся в 1926–1927 гг., в период острой борьбы с оппозицией, имели политически мотивированный и разрушительный для экономики характер. Усилилось наступление на «капиталистические элементы», прежде всего – на относительно зажиточных крестьян и мелких торговцев. Ряд рискованных или ошибочных экономических решений подрывали хозяйственное равновесие и стабильность финансовой системы[241]. Несмотря на негативные последствия, эти меры пока не были чрезвычайными или непоправимыми. Нэп, как и любая другая экономическая стратегия, требовал постоянных корректировок, устранения ошибок и гибкой реакции на возникающие диспропорции. Вопрос заключался в наличии политических условий для эффективных решений. Однако именно политические условия, прежде всего под влиянием внутрипартийной борьбы, заметно ухудшались.

Признаком нездоровой обстановки внутри партии была шумная кампания о внешней угрозе. Для нагнетания военного психоза использовались международные кризисы 1927 г.: февральская нота министра иностранных дел Великобритании Чемберлена о советской антибританской пропаганде, налет на советское полпредство в Пекине в апреле, разрыв Великобританией дипломатических отношений с СССР в мае, убийство в июне участника расстрела царской семьи в 1918 г., советского посла в Польше П. Л. Войкова, репрессии против коммунистов в Китае. В ответ на призывы к бдительности и боевой готовности поднималась волна слухов и панических закупок промышленных товаров и продовольствия про запас, «на случай войны». В значительной мере воинственные призывы правительства были попыткой дезавуировать критику «левой оппозиции», которая решила использовать внешнеполитические трудности как повод для очередной атаки.

В нагнетании «военной тревоги» 1927 г. в той или иной мере участвовали все большевистские лидеры, как стоявшие у власти, так и выброшенные из своих кабинетов. Сталин не составлял исключение. Известие об убийстве Войкова застало его в отпуске на юге. В шифротелеграмме в Москву 8 июня Сталин предложил свое видение событий: «Получил об убийстве Войкова монархистом. Чувствуется рука Англии. Хотят спровоцировать конфликт с Польшей. Хотят повторить Сараево». Сравнивая убийство Войкова с убийством наследника австрийского престола в Сараево в конце июня 1914 г., которое стало прологом Первой мировой войны, Сталин показывал, что считает положение чрезвычайно серьезным, предвоенным[242]. Он предложил соблюдать «максимум осмотрительности» по отношению к Польше, но внутри СССР провести жестокие расправы и чистки:

Всех видных монархистов, сидящих у нас в тюрьме или в концлагере, надо немедля объявить заложниками. Надо теперь же расстрелять пять или десять монархистов, объявив, что за каждую попытку покушения будут расстреливаться новые группы монархистов. Надо дать ОГПУ директиву о повальных обысках и арестах монархистов и всякого рода белогвардейцев по всему СССР с целью их полной ликвидации всеми мерами. Убийство Войкова дает основание для полного разгрома монархических и белогвардейских ячеек во всех частях СССР всеми революционными мерами. Этого требует от нас задача укрепления своего собственного тыла[243].

Эти заявления отражали ряд ключевых ориентиров политики Сталина, которые в полной мере проявились в последующие годы. Сравнительная осторожность действий в международной политике («максимум осмотрительности») всегда совмещалась у Сталина с чрезвычайной жестокостью внутреннего курса. Лозунг «укрепления собственного тыла» при помощи репрессий превратился в приоритетную цель сталинской политики в 1930-е годы.

Члены Политбюро, оставшиеся в Москве, приняли сталинскую программу действий. По стране прокатилась волна репрессий. 10 июня 1927 г. «Правда» опубликовала сообщение о расстреле двадцати заложников из числа бывших дворян. Варварские расстрелы невиновных людей существенно подорвали репутацию советского правительства. Кровожадность коллективного руководства дает основания считать большевистских вождей одинаковыми. Однако это верно лишь в некоторой мере. По ряду существенных вопросов члены Политбюро были способны на самостоятельность суждений. В различиях взглядов крылась возможность найти баланс, надежда на относительную рациональность авторитарной большевистской власти.

Один из заключительных всплесков активности коллективного руководства произошел летом 1927 г. Это был период нараставших кризисных явлений. В спорах Политбюро принимало решения по важным политическим вопросам. О сути разногласий мы можем судить по коротким письмам Молотова Сталину, который находился в июне-июле 1927 г. в отпуске на юге. Основные столкновения происходили вокруг политики в Китае и Великобритании. Не было согласия по вопросу об окончательном изгнании из ЦК ВКП(б) лидеров оппозиции Троцкого и Зиновьева. Члены Политбюро вели себя достаточно независимо, образуя разнообразные и неожиданные с точки зрения последующих событий тактические коалиции. Например, Орджоникидзе, Ворошилов, Рыков, Рудзутак[244] критиковали политику, проводимую в Китае (Ворошилов «доходит до огульного охаиванья «вашего руководства за последние 2 года»», – жаловался Молотов в письме Сталину 4 июля 1927 г.). В то же время Молотов и Бухарин, поддерживаемые Сталиным, защищали правильность проводимого курса[245]. Поровну разделились мнения о судьбе Троцкого и Зиновьева. Калинин[246], Рыков, Орджоникидзе и Ворошилов считали, что их исключение из ЦК нужно отложить до съезда партии в конце 1927 г. Сталин в телеграммах с юга безуспешно протестовал. Только после требования Сталина учесть его голос заочно и перехода Калинина в число сторонников немедленного исключения, 20 июня 1927 г. Политбюро решило ускорить исключение Троцкого и Зиновьева из ЦК[247]. Однако выполнение этого решения было проведено с большой задержкой. Лидеров оппозиции исключили не на ближайшем пленуме ЦК в конце июля – августе, а только в октябре 1927 г. Под впечатлением от столкновений в Политбюро Молотов 4 июля 1927 г. направил Сталину тревожное письмо:

Самое неприятное – внутреннее положение в «7-ке»[248]. По вопросам об оппозиции, о Китае, об А.Р.К. (Англо-российский комитет профсоюзов. – О. Х.) уже наметились б [олее] или м [енее] отчетливые деления, причем решения то и дело принимаются с перевесом 1-го голоса […] Я все больше думаю о том, не придется ли тебе приехать в М [оскву] раньше срока. Как это ни нежелательно из-за интересов лечения, но суди сам, какое положение […] Симптомы плохие, устойчивость очень ненадежная. Ни с кем об этом не говорил, но положение считаю неважным[249].

Насколько обоснованными были эти тревожные сигналы Молотова? Судя по переписке, Сталин отнесся к ним совершенно спокойно: «Меня не пугает положение в группе. Почему – объясню по приезде»[250]. У Сталина были все основания для подобного оптимизма. Столкновения в Политбюро имели характер обычных деловых споров и всерьез не угрожали никому из большевистских олигархов, включая Сталина. В коллективном руководстве сложился устойчивый баланс сил. Описанные Молотовым летние разногласия доказывали отсутствие противоборствующих групп, каждая из которых стремилась бы одержать верх над соперником. Показательно, что шедший за Сталиным Молотов выступал совместно с Бухариным. Близкий Бухарину Рыков выступал вместе с давним сталинским приятелем Ворошиловым. Не примыкавший ни к кому Калинин менял позиции. Такого рода споры и блокировки были обычными и полезными процедурами деятельности олигархического Политбюро. Будущее коллективного руководства зависело от того, насколько все большевистские лидеры были готовы следовать правилам олигархии. Сталин являлся наиболее слабым звеном в этой системе.

Устранение сверхамбициозных Троцкого и Зиновьева оставило в Политбюро одного сверхамбициозного лидера – Сталина. Остальные по разным причинам не могли или не считали возможным претендовать на единоличную власть. Занимая важнейший пост генерального секретаря, Сталин укрепил свое влияние в ходе борьбы с «левой» оппозицией. Раскол в партии создавал благоприятные условия для выдвижения Сталина на роль хранителя «ленинского наследства», способствовал укреплению его контроля над партийным аппаратом и органами госбезопасности. Это не означало, что Сталин уже держал победу в руках, однако позволяло ему при благоприятных обстоятельствах надеяться на победу.

В декабре 1927 г. на первом пленуме нового ЦК, избранного XV съездом партии, Сталин предпринял многозначительный демарш. Он подал в отставку, отказался переизбираться на пост генерального секретаря. Это было тщательно просчитанное выступление. Сталин напомнил о ленинском «завещании» и заявил, что после разгрома оппозиций сложились вполне благоприятные условия для его выполнения. Раньше, скромно утверждал Сталин, на посту генерального секретаря нужен был «крутой» человек, чтобы «покруче вести борьбу с оппозицией». Теперь «крутых людей […] на таком видном посту иметь не нужно»[251].

Пленум, на что, несомненно, рассчитывал Сталин, отверг эту отставку. Сталин получил важные политические дивиденды. Во-первых, в очередной раз было дезавуировано ленинское предложение о смещении Сталина с поста генерального секретаря. Во-вторых, Сталин представил себя верхушке партийных функционеров как главную силу в победоносной борьбе с оппозициями – «крутой» лидер, способный на «крутые» меры. Это, несомненно, укрепляло его репутацию в глазах приверженцев «твердой руки». В-третьих, демонстративная лояльность, заявленная готовность подать в отставку должна была успокоить тех, кто опасался разрушения коллективного руководства и появления «могильщика революции». В общем, Сталин инициировал и получил важное формальное подтверждение своего статуса. Трудно предположить, что он сделал это просто так, ради приверженности внутрипартийной демократии. Последовавшие вскоре события, известный вояж Сталина в Сибирь и атаки против «правых», свидетельствовали о том, что на декабрьском пленуме Сталин действовал с тщательно рассчитанным умыслом. Не исключено, что именно тогда он сделал свой выбор, втайне примерил френч диктатора.

Круг чтения и мыслей

Поздний вечер 1 марта 1953 г.

Ближняя дача

Сталину привезли почту

Только ближе к ночи 1 марта 1953 г., прождав много часов в тревоге, охрана решилась войти к Сталину. Благо нашелся предлог – Сталину доставили почту. Охранник взял пакеты и отправился в комнаты хозяина.

Мы не знаем содержимого этих последних пакетов, поступивших Сталину. Обычно он получал огромное количество различных бумаг. Перечни таких материалов, посылаемых из Москвы на южные дачи, сохранились за периоды летних отпусков Сталина. Благодаря этому мы можем приблизительно реконструировать круг служебного чтения вождя. В отпуске в сентябре – декабре 1946 г. Сталин получал в среднем чуть менее 50 различных документов и материалов в день. В последний отпуск в августе – декабре 1951 г. этот показатель снизился до 35 документов. Но и это, конечно, было немало[252]. По понятным причинам Сталину регулярно присылали постановления или проекты постановлений высших органов власти. Не все, но обязательно основные. Значительное место среди материалов, поступавших Сталину, занимали сообщения внешнеполитического, военного ведомств, органов госбезопасности, разведки. Сталин всегда активно пользовался обзорами зарубежной печати, которые составляло официальное советское информационное агентство (ТАСС). Некоторые из таких обзоров с пометами сохранились в архивном фонде Сталина. Присылали Сталину также сводки сообщений иностранных корреспондентов в Москве. По заведенному еще до войны правилу Сталин регулярно получал ежедневные отчеты о выпуске авиадвигателей и самолетов. Частыми были обращения к Сталину руководителей авиационной промышленности по отдельным вопросам. Авиация всегда особенно интересовала Сталина.

Но ему поступали сообщения и о выпуске другой военной техники. С началом войны в Корее в 1950 г. Сталину направлялись ежедневные сводки о боевых действиях и материалы зарубежной прессы на эту тему. Вырос объем переписки Сталина с китайскими руководителями. К числу регулярных относились отчеты о состоянии государственных резервов. В почте Сталина было много писем соратников по различным вопросам, ходатайств ведомств, предложений по кадровым вопросам и т. д. Очевидно, что для чтения такого значительного количества бумаг требовалось немало времени, не говоря уже о том, что на многие из них Сталин должен был как-то реагировать.

Что успевал читать Сталин помимо служебных материалов? Он регулярно следил за газетами, особенно внимательно за «Правдой», читал журналы и книги. В описях материалов, отправленных Сталину во время его отпуска на юг в 1926 г., зафиксировано большое количество советских и эмигрантских газет и журналов, включая издания меньшевиков и белогвардейцев[253]. В последующие годы эта позиция из описей исчезает. Скорее всего, это произошло не потому, что Сталин перестал читать или просматривать такие издания. Скорее наоборот. Доставка периодических изданий Сталину стала рутиной и тратить время на ее учет было бессмысленно.

Согласно некоторым мемуарным источникам, Сталин утверждал, что его дневная норма чтения литературы составляла 400–500 страниц в день[254]. Возможно, в какие-то дни он действительно читал очень много или, скорее, просматривал тексты, сосредотачиваясь на наиболее важном. Однако трудно представить, каким образом это правило могло соблюдаться постоянно. Кроме чтения служебных документов, в распорядок дня Сталина входили многочасовые заседания и встречи в кабинете. Длительными были застолья на даче и регулярные просмотры кинофильмов. Наконец, Сталин работал над немалым количеством собственных текстов. Если выстроить хронику жизни Сталина, то она покажет, что на чтение и размышления в одиночестве у Сталина оставалось совсем немного времени.

Сталин любил книги. Чтение в немалой степени сформировало его личность. В революционной среде, к которой Сталин примкнул уже в юности, был высок авторитет интеллектуальных занятий, теоретизирования, хотя и одностороннего, политически утилитарного. Эта односторонность накладывала отпечаток на самообразование Сталина. Он читал «социально значимые» книги, штудировал Маркса и Ленина. Современный литературовед, внимательно анализировавший работы и выступления Сталина, отмечает его специфическую эрудицию в области художественной литературы. Сталин хорошо ориентировался в литературе советского времени, но плохо – в отечественной и зарубежной классической литературе[255]. Такие наблюдения о политически и идеологически мотивированной односторонности Сталина-читателя подтверждает список книг и журналов из его библиотеки, а точнее, тех изданий, которые содержат его пометы и поэтому были сохранены в его архивном фонде[256]. Всего таких книг и журналов насчитывается 397 экземпляров. Конечно, Сталин читал не только эти книги. Но именно к ним (что следует из помет и подчеркиваний) он проявлял особое внимание.

Большинство работ одного автора из почти четырех сотен книг и журналов составляли труды Ленина – 72 экземпляра. Сталин внимательно читал Ленина: часть его собственных работ была переложением и популяризацией ленинских мыслей, он постоянно обращался к Ленину в публичных выступлениях. Но кроме того, Сталин пользовался ленинскими работами как библией или инструкцией в деловых разговорах в тесном кругу соратников. «Бывая у Сталина и на широких, и на узких совещаниях и докладах, я приметил такую его привычку. Предлагает ему кто-нибудь нечто дельное, но не рядовое, он подойдет к полке с книгами Ленина, подумает, вынет томик. Иногда скажет: «А вот мы посмотрим, что говорит по этому вопросу Владимир Ильич». Иногда прочтет вслух, иногда перескажет», – свидетельствовал один из сталинских наркомов[257]. Гораздо меньшим, что видно и по содержанию сталинских статей, был интерес вождя к Марксу и Энгельсу. В описываемой части библиотеки Сталина насчитывалось 13 их работ. Хотя марксизм провозглашался официальной доктриной, а портреты бородатых вероучителей составляли часть советского иконостаса, Сталин иногда позволял себе некоторые вольности в отношении классиков. В 1934 г. Сталин в записках членам Политбюро и руководителям идеологических структур партии подверг критике ряд работ Энгельса. «Что Энгельс был и остается нашим учителем, в этом могут сомневаться только идиоты. Но из этого вовсе не следует, что мы должны замазывать ошибки Энгельса, что мы должны скрывать их и – тем более – выдавать их за непререкаемые истины», – писал Сталин[258].

Среди почти четырех сотен книг с пометами из архивного фонда Сталина 25 принадлежали перу самого хозяина библиотеки. Заметным был раздел работ теоретиков российского и зарубежного социал-демократического движения, а также видных большевиков – Богданова, Плеханова, Бухарина, Каутского, Троцкого и др. В общей сложности таких книг насчитывалось более трех десятков. Кроме того, Сталин хранил и внимательно читал 19 номеров большевистского нелегального теоретического журнала «Просвещение», выходившего до революции. Дополняла эту коллекцию многочисленная пропагандистская и учебная литература собственно сталинского периода. В общем, труды классиков марксизма-ленинизма (включая самого Сталина) и их пропагандистов составляли преобладающую часть этого корпуса.

Из других изданий заслуживают упоминания исторические работы, включая несколько курсов русской истории, изданных в дореволюционные годы. Сталин любил историю, постоянно использовал исторические примеры и аналогии в своих статьях и выступлениях, в разговорах с соратниками. Сталин был инициатором подготовки новых учебников по истории и в определенной мере их соавтором. При поддержке Сталина в СССР создавались многочисленные исторические книги и фильмы. Самому Сталину, как известно, были особенно близки два русских царя – Петр Первый и Иван Грозный. Они собирали Россию, наращивали ее военную мощь и безжалостно боролись с внутренними врагами. История была интересна Сталину как инструмент легитимации его собственной политики. По этой причине он не особенно интересовался научными дискуссиями и реальными историческими фактами, а приспосабливал их к своим схемам. Ивана Грозного, например, Сталин объявлял борцом с раздробленностью России, который спас ее от второго «татарского ига». Жестокие репрессии Ивана Грозного, по мнению Сталина, были необходимы и даже недостаточны: «Нужно было быть еще решительнее». В период холодной войны Сталин хвалил царя Ивана за то, что «он стоял на национальной точке зрения и иностранцев в свою страну не пускал, ограждая страну от проникновения иностранного влияния». Одновременно даже любимого им Петра Сталин осуждал за либеральное отношение к иностранцам[259]. Еще в большей мере под интересы текущей политики приспосабливалась история советского периода. Фальсификация истории партии и ее переписывание завершились созданием при активном участии Сталина идеологической библии режима, книги «История Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков). Краткий курс». Она появилась в разгар Большого террора в 1938 г. Сталина окончательно объявили вождем большевизма и революции, равновеликим Ленину. Многие события большевистской истории погрузились в небытие или были до неузнаваемости искажены. Уничтоженных к тому времени лидеров оппозиций объявили извечными «врагами».

Во многом исторический характер имел интерес Сталина к военным проблемам. Помимо армейских уставов, пометы Сталина содержат несколько книг по истории и теории войн, например работы прусского военного теоретика К. Клаузевица и русского – А. А. Свечина. Немарксистские философские книги с пометами Сталина представлены Платоном и трактатом А. Франса «Последние страницы. Диалоги под розой». Среди немногих книг по экономике преобладали политэкономические издания советских авторов. Художественную часть библиотеки составляли несколько литературных журналов и произведения Л. Н. Толстого (роман «Воскресение»)[260], М. Е. Салтыкова-Щедрина, М. Горького, некоторых советских писателей.

Сохранившаяся часть сталинской библиотеки лишь в незначительной мере свидетельствует о его внимании к современной советской литературе. Но из других источников известно, что Сталин часто читал советских авторов. Он давал советы по пьесам и сценариям, награждал премиями. У него были свои любимцы и неугодные. Последние нередко становились жертвами репрессий, несмотря на признание вождем их достоинств. Впрочем, идеологическим проработкам подвергались и литературные генералы. Каждый должен был чувствовать свою уязвимость и полную зависимость от власти. В рамках своих художественно-политических представлений Сталин был способен отличить хорошую литературу от плохой. Возможно, по этой причине он терпел и даже иногда защищал некоторых талантливых, но бесполезных и даже вредных для режима писателей, таких, например, как М. А. Булгаков[261]. Однако их в лучшем случае держали на голодном цензурном пайке, на грани творческого выживания и ареста. Литература и драматургия интересовали диктатора прежде всего как идеологическое орудие, средство социального манипулирования. Официально разрешенные писатели состояли на службе у государства и являлись частью его огромного пропагандистского аппарата. Объединенные в государственные корпорации писатели, художники, композиторы всецело зависели от государства. Подобно государственной экономике творческие корпорации были малоэффективны, плодили бюрократизм, бездарность и давили талант. «Давно пора обратить внимание на […] безответственную деятельность трех тысяч людей, объединенных в Союзе писателей, трех тысяч, из коих – по крайней мере – две едва ли способны занимать место в литературе […]»[262], – приватно жаловался М. Горький[263], которого Сталин назначил вождем советской литературы.

Сталин знал об этих нелицеприятных характеристиках, данных корифеем. Письмо Горького сохранилось в сталинском архиве. Однако вождя мало волновал средний невысокий уровень советской литературы. Сталин жил властью и политикой, а поэтому произведения искусства и литературы измерял преимущественно мерками идеологической и пропагандистской пользы. «Простота» и «доступность» были ключевыми словами сталинского художественного идеала. Он приветствовал легкость усвоения, прямую, без «заумных» художественных приемов политическую нравоучительность. Творческую интеллигенцию призывали к прямому и доступному для масс отражению реальности, причем не объективной, а вымышленной, «правильной», «социалистической». Не то, что есть, а то, что должно быть, что отвлекает от тягот жизни, воспитывает самоотречение во имя интересов партии и государства.

Интересный материал для понимания сталинских предпочтений дают записи разговоров Сталина с соратниками во время просмотра кинофильмов в кремлевском кинозале[264]. Сталинские характеристики не выходили за рамки политической утилитарности. Он требовал создания воспитательных и занимательных фильмов, «чтобы было радостно, бодро и весело». «Не нужно только все вгонять в тоску, в лабиринт психологии. Не нужно, чтобы люди занимались никчемным философствованием», – втолковывал Сталин. Именно поэтому ему очень понравился советский мюзикл «Веселые ребята», снятый по стандартам голливудских комедий. Фильм не был глубоким и политически заостренным, но зато, по словам Сталина, давал возможность «интересно, занимательно отдохнуть». На просмотрах фильмов Сталин постоянно бросал реплики, комментировал сцены и поступки героев, словно все, что происходило на экране, было реальностью. Особенно понравившиеся картины Сталин постоянно пересматривал. Например, фильм «Чапаев» с конца 1934 по начало 1936 г. Сталин смотрел 38 раз. И этим, видимо, дело не закончилось. После войны Сталин продолжал пересматривать довоенные фильмы, в том числе свою любимую картину «Волга-Волга»[265].

Таким же консерватизмом отличались и театрально-музыкальные вкусы Сталина. Склонного к экспериментам театрального режиссера Мейерхольда[266] Сталин осуждал за «кривляние» и «выверты»[267]. Регулярно посещая театры, Сталин предпочитал классическую драматургию, оперу и балет. По свидетельству дочери Сталина Светланы, он собрал большую коллекцию пластинок русских, грузинских, украинских народных песен, а «иной музыки он не признавал»[268]. Это преувеличение. Однако Сталин явно не был тонким ценителем музыки и ограничивался привычным и понятным. На пластинках он ставил незамысловатые оценки – «плохая», «дрянь», «пустое»[269]. Многочисленные официальные приемы в Кремле из года в год сопровождались концертами с однообразным и строго традиционным музыкальным репертуаром[270]. Сталин был инициатором кампаний против новых форм в музыке, заклейменных как «формализм»[271]. Одной из наиболее известных жертв сталинского недовольства «формализмом» был композитор Д. Д. Шостакович[272].

В области изобразительного искусства, которое также находилось под гнетом жесткой цензуры и «социалистического реализма», Сталин, по мнению современного исследователя, был «малосведущ». Он обладал «традиционалистскими вкусами среднего российского обывателя». В живописи ценил «понятный сюжет, натуроподобность изображения, манеру исполнения гладкую, «без мазков»»[273]. Несомненным отражением сталинских предпочтений является само живописное наследие его эпохи – монументальные изображения вождей и передовиков производства, всех исключительно в героических позах и однообразных. Уцелевшая живопись современных направлений в лучшем случае попадала в музейные запасники, подальше от глаз. В подтверждение своеобразных вкусов вождя нередко приводят свидетельства его дочери Светланы о ближней даче: «[…] На стенах комнат и зала были развешаны увеличенные фотографии детей – кажется, из журналов: мальчик на лыжах, девочка поит козленка из рожка молоком, дети под вишней, еще что-то… В большом зале появилась целая галерея рисунков (репродукций, не подлинников) […] изображавших советских писателей […] Тут же висела в рамке, под стеклом, репродукция репинского «Ответа запорожцев султану»– отец обожал эту вещь и очень любил повторять кому угодно непристойный текст этого самого ответа […] Все это было для меня абсолютно непривычно и странно – отец вообще никогда не любил картин и фотографий»[274]. Читателей этих воспоминаний нужно предостеречь от одной ошибки. Распространено мнение, что Сталин развешивал на стенах вырезанные из журналов репродукции. Это не так. Увеличенные фотографии из журналов и репродукции картин изготавливались специально в типографии, а затем вставлялись в рамки. Помимо произведений, перечисленных Светланой Аллилуевой, в разное время на стенах сталинской дачи появлялись другие репродукции «классики» советской живописи, в том числе с изображениями самого вождя[275]. Однако эти уточнения не отрицают главного: Сталину действительно нравились картинки «из жизни» и торжественные образцы живописи «социалистического реализма» – запечатленные на века радостные встречи вождей, аплодисменты и светящиеся лица народа. В живописи, как и повсюду, Сталин не переносил «сумбур».

Художественные вкусы Сталина в определенной мере были взаимосвязаны с его собственной манерой письма и изложения мыслей. Неоднократно отмечалось, что Сталин был плохим оратором. В этом нетрудно убедиться и сегодня, прослушав сохранившиеся граммофонные записи его выступлений. Однако письменные тексты Сталина были скроены гораздо лучше, чем выступления-импровизации. Стиль Сталина-писателя стремился к максимальной четкости и простоте, переходящей в упрощения. Сталин использовал многочисленные повторы, словно вколачивал в сознание людей ту или иную идею. Не обладая (в отличие от многих других большевистских ораторов и публицистов) блеском изложения, Сталин игнорировал его вообще. Его тексты скучны, но зато доступны. Он был мастером лозунгов и штампов. В обществе, где образование разливалось вширь, но не отличалось глубиной, особенно в гуманитарной сфере, такие публицистические таланты представляли немалую силу.

Родным языком Сталина был грузинский. Исключительно на нем он разговаривал в детстве, на нем в юности писал стихи и революционные статьи. Грузинским языком Сталин от случая к случаю пользовался и в дальнейшем. В возрасте 8–9 лет Иосиф начал изучать русский. Он освоил его превосходно, как второй родной язык. Однако до конца своих дней Сталин говорил с сильным акцентом. «Акцент» сохранялся также в его письменных текстах. В целом Сталин грамотно и выразительно писал по-русски. Однако периодически допускал режущие ухо стилистические обороты и нелепое использование слов. Исследователи сталинского языка приводят на этот счет немало примеров из опубликованных работ вождя:

«Чем сильнее беснуются враги […] тем больше накаляются большевики для новой борьбы». «Группа Бухарина […] бросает палки в колеса». «Если один конец классовой борьбы имеет свое действие в СССР, то другой ее конец протягивается в пределы окружающих нас буржуазных государств», «революция […] всегда одним концом удовлетворяет трудящиеся массы, другим концом бьет тайных и явных врагов этих масс»[276].

Немало подобных свидетельств содержится и в служебных текстах, не предназначенных для публикации. Как секретарь ЦК партии Сталин просматривал перед окончательным оформлением решения Политбюро и нередко вносил в них правку. В ряде случаев недостаточное знание русского языка подводило его. Так, постановление от 8 января 1925 г. «утвердить решение комиссии о высылке Дворжеца в концентрационный лагерь» после правки Сталина приобрело такой вид: «утвердить решение комиссии с заключением Дворжеца в концентрационный лагерь». Сталин справедливо хотел указать на то, что в лагеря не высылают, а заключают, но не сумел сделать это правильно. Фразу «не может пройти молча мимо» Сталин поменял на фразу «не может пройти молчанием»[277] и т. д.

Сведения о степени владения Сталиным другими языками туманны. До революции он несколько раз посещал Европу (Берлин, Стокгольм, Лондон, Вену, Краков). Однако вряд ли во время этих поездок у него была возможность и необходимость всерьез заниматься иностранными языками. За границу он выезжал по партийным делам и общался со своими товарищами по партии. Известную работу по национальному вопросу, в которой использовалась немецкоязычная литература, Сталин писал в 1913 г. в Вене с помощью консультантов, знавших немецкий язык. Находясь в 1913–1917 гг. в ссылке в Туруханском крае, Сталин явно пытался заниматься языками. Он просил прислать ему книги немецких авторов (хотя неясно, на каком языке). В феврале 1914 г. он писал в Париж в общество помощи русским ссыльным с просьбой прислать франко-русский словарь и какие-нибудь английские газеты. В мае 1914 г. в письме Сталина Зиновьеву содержалась фраза, позволяющая полагать, что Сталин изучал английский: «Очень прошу прислать какой-либо (общественный) английский журнал (старый, новый, все равно – для чтения, а то здесь нет ничего английского, и боюсь растерять без упражнения уже приобретенное по части английского языка)». В ноябре 1915 г. Сталин вновь писал товарищам: «Не пришлете ли чего-либо интересного на французском или английском языке»[278]. В 1930 г., находясь в отпуске на юге, Сталин просил жену прислать ему учебник английского языка[279]. Насколько серьезными были намерения Сталина заниматься языками? Как далеко он продвинулся? Ответа на эти вопросы у нас нет. Во время своих многочисленных встреч с зарубежными представителями он, насколько известно, никогда не пытался демонстрировать знание языков.

Для большей полноты понимания характера и вкусов Сталина нужно упомянуть о его склонности к грубым выражениям и шуткам. На застольях на сталинской даче распевали непристойные частушки[280]. Как упоминалось выше, по свидетельству дочери, Сталин «очень любил повторять кому угодно непристойный текст» так называемого письма запорожцев турецкому султану[281]. За несколько дней до начала войны, очевидно находясь в раздраженном и угнетенном состоянии, Сталин посоветовал наркому государственной безопасности В. Н. Меркулову послать его агента из штаба германской авиации к «еб-ной матери»[282]. Министр госбезопасности С. Д. Игнатьев жаловался, что Сталин ругал его «площадной бранью»[283]. Временами высшие советские руководители развлекались тем, что рисовали друг на друга шаржи и карикатуры, в том числе неприличные. На одном из таких рисунков, изображавшем наркома финансов Н. П. Брюханова подвешенным за гениталии, Сталин сделал надпись: «Членам П. Б. За все нынешние и будущие грехи подвесить Брюханова за яйца; если яйца выдержат, считать его оправданным по суду, если не выдержат, утопить его в реке»[284]. Очевидно, что Сталин считал это смешным и остроумным.

Грубость и непристойности были не просто игрой – они составляли суть натуры вождя. Можно предположить, что конечный результат его духовного образования, самообразования, политического опыта и характера представлял собой малопривлекательную, но чрезвычайно полезную для удержания власти смесь. Сталинское упрощение действительности, сведение ее к противостоянию классов, капитализма и социализма пережило самого Сталина и его систему. Где бы ни крылись истоки таких упрощений – в духовном ли образовании Сталина, в приверженности ли его ленинской версии марксизма, – очевидно, что классовая одномерность облегчала жизнь Сталина-диктатора. Мир, основанный на принципах классовой борьбы, позволял игнорировать реальность и презирать любые жертвы; объявлять тягчайшие преступления режима следствием исторических закономерностей, а чужие ошибки – преступлениями; приписывать преступные намерения или действия тем, кто их никогда не имел и не совершал. Упрощения служили отличным орудием социальных манипуляций в относительно малокультурной стране.

Созданная Сталиным умозрительная конструкция мира была на самом деле достаточно хрупкой и ненадежной. Слишком простая и неэффективная, она не выдерживала испытания практикой, порождала многочисленные противоречия и провалы. Однако благотворные для страны корректировки идеологической системы воспринимались Сталиным (нужно сказать, не без оснований) как угроза режиму. Поэтому ответом Сталина на требования жизни был жесткий идеологический и политический догматизм. Как неоднократно показано в этой книге, на ограниченные перемены Сталин соглашался лишь в условиях крайнего обострения кризиса. Отгораживаясь от действительности, Сталин уходил и старался увести за собой других в дебри идеологической схоластики. В личном архиве Сталина, который в значительной мере формировал он сам, почти отсутствует такой вид документов, как экспертные оценки. Зато огромная страна изучала труды Сталина о языкознании и политической экономии[285], громила «формалистов» и «космополитов». Опасаясь перемен и тлетворного влияния Запада, Сталин отвергал достижения современной науки, например генетики[286]. Он верил лишь в то, что мог «потрогать руками», что понимал и считал политически безопасным.

Сталинский догматизм и отторжение сложного в конечном счете являлись существенным препятствием для развития страны. Однако и на склоне жизни у Сталина не появилось намерений менять ту систему политического устройства, которая привела его к власти, – систему, начало которой положила его революция.

Глава 3

Его революция

Поездка в Сибирь

Окончательное уничтожение «левой оппозиции» в 1927 г. и в течение последующего 1928 г. переросло в победу Сталина. Верхушка Политбюро, ранее скрепленная борьбой с Троцким и Зиновьевым, начала распадаться. Нараставший социально-экономический кризис сопровождался кризисом высшей власти. Эта горючая смесь окончательно взорвала революционную большевистскую систему. Катализатором взрыва служил провал государственных заготовок хлеба из урожая 1927 г., сигнализировавший об очередном кризисе нэпа. Нэповская модель развития оказалась уязвимой по целому ряду причин. Рыночные взаимоотношения государства с крестьянством изначально противоречили доктринальным установкам большевиков. Несмотря на печальный опыт «военного коммунизма», правящая партия продолжала проповедовать радикальный социализм и преследовала частную экономическую инициативу. С другой стороны, советское сельское хозяйство оставалось очень слабым. Оно не могло немедленно дать тех ресурсов на проведение индустриализации, которые хотело получить государство. Все течения в руководстве партии: и «правые», и «левые», и колебавшееся между ними «болото» осознавали необходимость корректировки нэпа и наращивания индустриализации. Проблема заключалась в поисках (как правило, методом проб и ошибок) оптимальных методов такой корректировки. Однако поле для поисков существенно ограничивалось из-за острейшей борьбы за власть. Политическое противостояние, необходимость соответствовать догмам, как всегда, губили экономику. Лидеры, претендующие на единоличную власть, использовали кризисы как удобный момент для ее захвата, принося в жертву консолидацию и экономическую рациональность. В конце 1920-х годов таким лидером был Сталин. Причины кризиса конца 1927 г. были традиционными и понятными для руководства страны. Ошибки ценовой политики, увеличение вложений в индустрию и другие факторы подрывали общий экономический баланс и заинтересованность крестьян продавать хлеб государству. В предыдущие годы вполне успешно вырабатывались и рецепты преодоления подобных кризисов. В 1928 г. такой рецепт предстояло найти вновь. Первоначально Политбюро занималось этим сообща и единодушно. Не отвергая экономические стимулы, на этот раз решили опробовать усиление административного нажима на крестьян. В рамках кампании силового изъятия хлеба высших руководителей страны начали отправлять в командировки в основные зернопроизводящие районы. Своим присутствием и угрозами они подталкивали активность местных чиновников. Молотов, отправленный на Украину, сообщал Сталину в первый день нового 1928 г.:

Дорогой Коба! Сижу на Украйне 4-ый день – люди говорят, небесполезно. Раскачал ленивых хохлов […] Добился, что «главки» и «центры» Украйны разъехались по местам с обещанием усердно поработать. Теперь вот сижу в Мелитополе (золотое дно!) и тут также устроил погром с обычными хлебозаготовительными ругательствами […] Много впечатлений новых, очень рад, что прикоснулся к земле. Об этом расскажу по приезде. Привет всем[287].

Спокойный и скорее шутливый, чем воинственный тон сообщений Молотова отчасти отражал относительно «мирные» настроения, которые сохранялись в то время в Политбюро. Молотов еще не обличал оппортунистов и не клеймил «кулаков» и «вредителей». Более того, он просил Сталина выдать Украине премию из заготовленного ею зерна, чтобы закупить сельскохозяйственные машины за границей: «Это крайне нужно для поощрения (плюс к произведенному нажиму) и во всех отношениях целесообразно», – отмечал Молотов в том же письме.

Как показали последовавшие вскоре события, Сталин не разделял «миролюбие» своего ближайшего соратника и именно в этот период продумывал меры, призванные подстегнуть чрезвычайную политику. Чем были вызваны новые планы Сталина, далеко превосходившие левизну Троцкого и Зиновьева? Чем диктовалась борьба Сталина против нэпа: убежденностью в неизбежности ультралевого курса или корыстными политическими расчетами? Многие факты позволяют утверждать, что Сталин руководствовался комплексом мотивов. Очевидно, что противоречия нэпа способствовали постепенному полевению всей советской верхушки, активизации реконструкции нэпа в соответствии с ускорением индустриализации. Сам Сталин был готов к этим переменам более, чем многие другие члены Политбюро. Как «голый» политик и «организатор», он был склонен к насилию и административному нажиму, не имел профессиональных знаний и опыта работы в экономической сфере. Похоже, Сталин искренне полагал, что экономику можно сравнительно беспрепятственно и безнаказанно ломать, подстраивая под политику. Чрезвычайные меры в экономике имели также очевидные политические цели. Сделав ставку на радикальный курс, Сталин осознанно разрушал систему коллективного руководства. Неизбежная борьба в Политбюро позволяла создать новую фракцию большинства, на этот раз – сталинскую фракцию.

Фактически Сталин взял на вооружение ленинскую стратегию революции – максимально стимулировать левые эксцессы, забежать вперед, отсечь «умеренных» и мобилизовать радикалов. Для развертывания своей революции в апреле 1917 г. Ленину пришлось приехать из эмиграции в Петроград. Сталин в начале 1928 г. с той же целью уехал из столицы в Сибирь, превратив этот далекий и огромный край в полигон для новых потрясений. Скорее всего, Сталин в буквальном смысле этого слова подстроил свою поездку. Первоначально первая тройка Политбюро – Сталин, Рыков и Бухарин – оставалась в Москве «на хозяйстве». Однако Сталин воспользовался тем, что Г. К. Орджоникидзе по состоянию здоровья не смог поехать в Сибирь, и отправился вместо него. Поскольку Орджоникидзе серьезно болел уже некоторое время, похоже, что его назначение изначально было произведено с расчетом на последующую замену. О серьезности намерений Сталина свидетельствовало уже то, что он вообще отправился в столь длительную и дальнюю командировку. Сталин не очень любил путешествия. После 1928 г. он выезжал в командировки нечасто. Совершал полуэкскурсионные визиты по дороге на юг во время отпусков, в июле 1933 г. посетил Беломорско-Балтийский канал, однажды выехал в прифронтовую зону в годы войны и трижды на известные встречи «большой тройки» – в Тегеран, Ялту и Потсдам. В общем, у Сталина, явно избегавшего деловых поездок, должны были иметься серьезные основания, чтобы в 1928 г. уехать в Сибирь.

Три дня потребовалось для того, чтобы добраться в Новосибирск поездом. Самолетами Сталин не пользовался. В Сибири во второй половине января и начале февраля Сталин провел три недели. В основном эти дни были заполнены совещаниями с местными руководителями и встречами с партийным активом. Под нажимом Сталина крайне напряженный план вывоза из Сибири хлеба был принят к неукоснительному выполнению. Сталин объяснил сибирским чиновникам, как это нужно сделать. Здесь на практике он обкатывал свои идеи об использовании против «кулаков» всей силы карательного аппарата и привлечении их к суду за «спекуляцию»[288]. Фактически речь шла о возвращении к политике «военного коммунизма». Далеко не все сибирские чиновники приняли сталинские указания безропотно. Поворот был столь неожиданным, что некоторые из них осмелились даже открыто спорить с генеральным секретарем. Руководитель Сибирского отделения Сельскохозяйственного банка С. И. Загуменный 19 января направил Сталину записку. Он выражал сомнения в эффективности уголовных репрессий против крестьян за отказ продавать хлеб государству. Крестьяне воспримут это как возврат к продразверстке. Ситуация может ухудшиться. «Мне кажется, что мы слишком круто поворачиваем», – писал Загуменный. Пометы Сталина на письме Загуменного (многочисленные подчеркивания и надписи «ха-ха») свидетельствовали о его раздражении. «Мы административных мер не исключали», – написал Сталин[289].

Чувствуя опасность противодействия, Сталин продолжал «накачивать» сибирских руководителей и подверг Загуменного публичной критике. Он упорно утверждал, что чрезвычайные репрессивные меры будут эффективными. При этом, однако, Сталин проявлял в общении с сибирскими чиновниками определенную сдержанность. Давил на них, но в меру. Обвиняя в провалах заготовок, не переходил к угрозам. Демонстрировал не только уверенность и решительность, но и лояльность. В ответ на заявление участника совещания в Новосибирске, что он, Сталин, уличил краевых руководителей в ошибках, Сталин миролюбиво бросил с места: «Нет, я уличать не хотел». Даже Загуменного Сталин критиковал мягко и «дружелюбно»[290]. Сочетание твердости и беспощадности по отношению к «кулакам», скрывающим хлеб, и лояльности в партийной среде – эту сдержанную, «товарищескую» манеру поведения Сталина в Сибири чрезвычайно важно зафиксировать. Несомненно, она производила благоприятное впечатление, была эффективным оружием Сталина до тех пор, пока необходимость в демонстрации «партийного товарищества» не исчезла совершенно.

Нажимом и убеждениями Сталин добивался своего. В течение нескольких недель в новом полушубке, специально пошитом для него в местной мастерской, Сталин колесил по огромному Сибирскому краю, требуя дать хлеб. Пользуясь выражением самого Сталина из телеграмм в Москву, «накрутил всех как следует»[291]. Накануне возвращения из командировки, 2 февраля, Сталин победоносно телеграфировал в столицу: «Перелом в заготовках начался. За шестую пятидневку января заготовлено вместо обычной нормы 1 миллион 200 тыс. пудов 2 миллиона 900 тыс. пудов. Перелом довольно серьезный»[292]. Сталин выражал оптимизм и надежду на дальнейшее увеличение темпов вывоза хлеба. За один месяц в Сибири предполагалось получить более трети годового плана.

За растущими цифрами стояла эскалация насилия в сибирской деревне. Многочисленные уполномоченные железной рукой выколачивали хлеб. Презирая даже видимость законности, они следовали принципу, который откровенно сформулировал один из уполномоченных: «Что это еще за бюрократизм? Вам товарищ Сталин дал лозунг – нажимай, бей, дави»[293]. Деревню охватили обыски и аресты. Непосильные реквизиции разоряли крестьянские хозяйства. Под влиянием Сталина ситуация в Сибири была более напряженной, чем в других хлебных районах страны, хотя вряд ли намного. При активном участии высокопоставленных московских эмиссаров волна насилия и произвола прокатилась повсюду. Однако сибирский прецедент чрезвычайной политики играл особую роль. Указания генерального секретаря партии о начале войны с «кулаком» имели значительный вес и должны были восприниматься как руководство к повсеместным действиям.

Как политическая акция сибирская командировка Сталина имела сложную многоэтажную структуру. Сталин начал с того, что изменил саму идеологию причин кризиса. Игнорируя формулу об ошибках партийно-советского аппарата (о которых немало говорилось в коллективных директивах Политбюро), он почти целиком перенес акцент на обличение враждебных действий «кулаков» и антисоветских сил. Это открывало путь широкому применению репрессий. По предложению Сталина (это был его «творческий вклад» в хлебозаготовки 1928 г.) реквизиции проводились не в чрезвычайном порядке, как ранее, а на основе постоянно действующего уголовного кодекса. Крестьян как спекулянтов отдавали под суд за отказ продавать свое зерно. Это была насмешка над законностью. Однако она подвела законодательную основу под чрезвычайные меры, сделав их рутинными и привычными. Фактически Сталин предлагал отбросить нэповские принципы взаимодействия с деревней вообще. Наконец, поездка Сталина была серьезным и даже демонстративным вызовом правительственно-хозяйственному аппарату, персонально Рыкову. Теперь партийный аппарат в лице Сталина брал в свои руки решение важнейшей политико-экономической задачи, предъявлял права на фактическое первенство. Это нарушало баланс сил, сложившийся в предыдущие годы в Политбюро.

Понятно, что такая линия Сталина не могла не вызвать возражений у многих его коллег. Сталин понимал это и, судя по всему, расчетливо провоцировал конфликт. Сибирская командировка позволяла сделать это с выгодных позиций, с позиций энергичного лидера, способного решать острые проблемы революционными методами. Кризис дискредитировал «умеренную политику» и провоцировал радикальные настроения. Заметные признаки раскола в Политбюро обозначились сразу же после возвращения Сталина в феврале 1928 г. в Москву. Однако доводить дело до прямых столкновений уже в феврале или чуть позже Сталин не решился. Со стороны может показаться, что он упустил чрезвычайно выгодный шанс. Однако сам он так вряд ли думал. Пока ничто не предвещало, что Сталин может одержать легкую победу или победу вообще. Свою решающую битву за единоличную власть он вел как партизанские действия, скрытно, постепенно, методом диверсий.

Ультралевый переворот

Существовало несколько препятствий, которые не позволяли Сталину быстро и открыто бросить вызов коллегам по Политбюро, а им, в свою очередь, открыто предъявить Сталину счет за опасный радикализм. Прежде всего, этому мешал расклад сил в высшем руководстве. С точки зрения политических интересов Сталина членов высшего руководства можно было разделить на две группы. Первую составляли потенциальные противники Сталина в его борьбе за власть, лидеры, занимавшие самостоятельные позиции. В их число входили председатель правительства А. И. Рыков, главный идеолог партии и руководитель центральной партийной газеты Н. И. Бухарин, глава советских профсоюзов М. П. Томский[294], секретарь столичной московской партийной организации Н. А. Угланов[295], председатель ЦИК СССР М. И. Калинин. Их не устраивали сталинские амбиции и его чрезвычайная политика. Они оставались сторонниками коллективного руководства и постепенной трансформации нэпа. Лишь меньшинство Политбюро было связано со Сталиным более прочными личными отношениями: секретарь ЦК партии В. М. Молотов, военный нарком К. Е. Ворошилов, руководитель контрольных органов партии Г. К. Орджоникидзе, нарком торговли А. И. Микоян. Они следовали за Сталиным как за старшим товарищем со времен революции и гражданской войны. Но даже сталинские друзья вряд ли безусловно и сразу поддержали бы его в претензиях на раскол коллективного руководства и единовластие. В начале 1928 г. «сталинская фракция» существовала лишь потенциально. Ее можно было сплотить и привести к победе только в борьбе.

Однако ведение такой борьбы было непростым и крайне рискованным делом. Четыре года противостояния с оппозицией лихорадили режим и способствовали укоренению идеи «единства». Оппозиционеров громили как раскольников, поставивших личные политические амбиции выше интересов партийного коллективизма. Любой лидер, открыто посягнувший на единство после 1927 г., изначально оказывался в проигрышной ситуации. Однако, не нарушая единства, было невозможно бороться за собственное преобладание. Выход из этой ситуации был один: осторожно провоцируя раскол, занять позицию обиженного сторонника единства и представить раскольниками своих врагов. Сталин действовал именно по такому сценарию.

Осторожность требовалась Сталину еще и потому, что предложенные им радикальные меры, простые и близкие сердцу партийных леваков, обладали огромной разрушительной силой. Две проблемы лежали на поверхности. Во-первых, опасение обычного при продразверстке сокращения крестьянских посевов. Во-вторых, тревожные сигналы, приходившие из Красной армии. Письма от родственников-крестьян, подвергавшихся притеснению, вызывали антиправительственные настроения в казармах. В территориальные части, в которых крестьянская молодежь проходила военную подготовку недалеко от места жительства, шли с жалобами и просьбами о помощи многочисленные ходоки из родных мест[296].

Не обладая достаточной политической силой, чтобы объявить подобные реалии несуществующими, Сталин вынужден был некоторое время маневрировать. Документы, принятые после возвращения Сталина из Сибири, имели компромиссный характер. Одобряя уже принятые чрезвычайные меры, они осуждали «искажения и перегибы». В первых слабых и скрытых конфликтах в Политбюро вполне обнаружилась та линия политической борьбы, которой Сталин придерживался в последующий год, до тех пор, пока не одержал полную победу. Суть этой тактики можно охарактеризовать как «согласие и игнорирование». Избегая открытого выяснения отношений, Сталин делал ставку на скрытое манипулирование аппаратом и кадровые перемещения[297].

В конечном счете все решал расклад сил в Политбюро. В течение 1928 г. при помощи политических интриг Сталин ослаблял позиции группы Рыкова и Бухарина, а также укреплял единство в рядах своих колебавшихся друзей. Сталину помогли беспечность и глупые ошибки оппонентов, особенно Бухарина, и, кроме того, шантаж. Благодаря новым документам мы знаем, что именно в 1928 г. в архивах департамента полиции были найдены, но не пущены в ход компрометирующие материалы на М. И. Калинина и Я. Э. Рудзутака. В протоколе полицейского допроса Калинина от февраля 1900 г. говорилось: «Будучи вызванным на допрос вследствие поданного мною прошения, желаю дать откровенное показание о своей преступной деятельности». Калинин, как следует из этого протокола, подробно рассказал полиции о работе нелегального кружка. Из архивной справки по делу Рудзутака, осужденного к десяти годам каторги в 1909 г., следовало, что во время допросов он раскрыл группу членов организации. По названным им адресам были произведены обыски, изъято оружие и пропагандистская литература[298]. Нельзя исключить, что в будущем будут обнаружены аналогичные компрометирующие материалы в отношении других членов высшего руководства, которыми пользовался Сталин.

Сами по себе такие методы борьбы показывали, что позиция Сталина не была столь прочна, как считают теперь некоторые историки, а нуждалась в подкреплении в виде шантажа. Члены Политбюро, даже связанные со Сталиным дружескими отношениями, хорошо понимали истинные причины раскола. Громкие слова Сталина о «правой угрозе» с трудом маскировали его очевидные намерения подавить оппонентов и добиться преобладания в Политбюро. Борьба имела ярко выраженный личный характер. Многолетний приятель и сторонник Сталина Орджоникидзе, пытаясь примирить стороны, откровенно писал об этом Рыкову в разгар столкновений осенью 1928 г.:

Без невероятно жестоких потрясений в партии не пройдет никакая дальнейшая драка. Надо исходить из этого. Я глубоко убежден, что изживем все. По хлебу и другим подобным вопросам можно спорить и решать, но это не должно вести к драке […] Коренных разногласий нет, а это главное […] По-видимому, отношения между Сталиным и Бухариным значительно испортились, но нам надо сделать все возможное, чтобы их помирить. Это возможно[299].

Вряд ли Орджоникидзе лгал и пытался ввести в заблуждение Рыкова, чтобы помочь Сталину. Он лишь излагал те настроения и взгляды, которые тогда разделяло большинство, в том числе многие сталинские сторонники. «Коллективное руководство» Политбюро оставалось вполне действенным и работоспособным институтом. Даже авторитарные большевистские лидеры типа Орджоникидзе понимали, что «спорить и решать» лучше, чем навешивать политические ярлыки. Все советские вожди признавали необходимость перемен и модификации экономической политики в пользу ускорения индустриализации. Велись споры о том, как лучше скорректировать курс. Трения в Политбюро необязательно привели бы к полному расколу, если бы никто из членов «коллективного руководства» не предъявлял претензий на единоличную власть. Понимая, какое настроение преобладает, Сталин на словах выступал за единство. Скрытно, чужими руками он развязывал интриги против оппонентов. Опираясь на своих клиентов и недовольных, Сталин в 1928 г. организовал бунты в аппарате профсоюзов, которые возглавлял Томский, и в московской партийной организации, руководимой Углановым. Путем аппаратного переворота оба этих лидера были лишены своих «вотчин». Позиции оппонентов Сталина существенно ослабила роковая политическая ошибка Бухарина, который тайно встретился в июле 1928 г. с опальным Каменевым и откровенно рассказал ему о столкновениях в Политбюро. Запись Каменева, в которой излагалось содержание беседы, была украдена и переправлена сторонникам Троцкого. Они, ненавидя и Сталина, и Бухарина, с радостью предали документ гласности, напечатав его в виде листовки. Истинные обстоятельства этой истории пока не вполне ясны. Однако даже если предположить, что Сталин и контролируемые им органы ОГПУ не имели отношения к краже записи, не вызывает сомнения, что Сталин сделал все необходимое для широкого распространения листовки троцкистов[300]. Бухарин и его сторонники были безнадежно скомпрометированы.

Обличив Бухарина как раскольника, который сговаривается за спиной Политбюро с лидерами разгромленных оппозиций, Сталин одновременно готовил тяжелую артиллерию. В середине 1928 г. был организован открытый судебный процесс по сфабрикованному делу инженеров Донецкого угольного бассейна, так называемому «шахтинскому делу». Их объявили вредителями. Вокруг суда была организована мощная пропагандистская кампания. Хлебозаготовки нового 1928 г. вновь превращались в войну с «кулаком». Сталин открыто провозгласил и претворял в жизнь новую теорию: по мере строительства социализма будет нарастать «классовая борьба», так как враги социализма усиливают сопротивление. Свое влияние враги будут оказывать также на партию, многозначительно предупреждал Сталин. Упорно и методично он внедрял в партийные документы и пропаганду тезис о «правой опасности», об агентах вражеского влияния внутри ВКП(б). Эти привлекательные для малообразованных партийных функционеров схоластические схемы отвергали серьезный анализ положения в стране и делали ненужным искусство реальной политики. Напор, натиск, уничтожение «врага» и его «правых» союзников в партии – вот условия победы социализма и долгожданного преодоления трудностей и противоречий.

Добившись организационной изоляции группы Бухарина и Рыкова, Сталин нанес окончательный удар, объявив именно их лидерами «правого уклона» в партийных рядах. В обстановке политической истерии и нарастания радикализма «умеренные» силы в партии были принуждены замолчать. Большинство членов Политбюро, поставленные перед окончательным выбором, каждый по своим причинам поддержали Сталина. Фактически Политбюро превратилось в сталинскую фракцию. Бухарин, Томский, Угланов, Рыков в 1929–1930 гг. один за другим выбыли из Политбюро, перейдя в разряд функционеров второго плана. В годы Большого террора все они погибли.

Победа Сталина была в равной мере результатом его умелых интриг и ошибок его оппонентов. Сталин использовал богатый опыт аппаратных манипуляций, приобретенный им в годы борьбы с Троцким, Зиновьевым и Каменевым. Немалое значение имели возможности Сталина как генерального секретаря партии, влиявшего на кадровые назначения. Сталин отлично научился манипулировать людьми, он умел выжидать и аккуратно дозировать удары, чтобы не напугать раньше времени потенциальных сторонников и колеблющихся. Маскируя до поры свои истинные намерения, он выглядел уравновешенным политиком, лояльным членом партийного сообщества, непримиримым только к врагам. Все изменилось буквально через несколько лет. Многие, если не большинство из тех, кто поддержал Сталина, не раз горько пожалели о своем выборе, оказавшись следующими в длинной очереди жертв. В этом заключалось сталинское мастерство: заставить других пожалеть о своих поступках тогда, когда уже поздно.

Результатом победы сталинской фракции было принятие и реализация политики «большого скачка». В значительной мере под воздействием Сталина в экономическую сферу переносились методы «классовой борьбы» и революционного штурма. Социально-экономические ограничители и расчеты были отброшены как ненужный мусор. Индустриальные планы и капитальные вложения в индустрию наращивались в той мере, в какой это считалось необходимым. Ставка делалась на масштабные закупки западного оборудования и целых заводов, быстрое их освоение и затем – столь же быстрое наращивание собственного производства. Исторические обстоятельства, казалось, благоприятствовали этим планам. Ввергнутый в кризис и депрессию Запад более охотно сотрудничал с СССР.

Принятые в апреле 1929 г. задания экономического роста на предстоящие пять лет ставили очень высокую планку, но несмотря на это они почти сразу были пересмотрены и доведены до абсурда. Планы увеличивались в полтора, два, три раза. Пятилетка превращалась в четырех– и даже трехлетку. Соревнуясь в экономическом безумии, партийные и хозяйственные функционеры снимали с потолка все новые и новые рекордные цифры. «Максимум в десять лет мы должны пробежать то расстояние, на которое мы отстали от передовых стран капитализма […] Говорят, что трудно овладеть техникой. Неверно! Нет таких крепостей, которые большевики не могли бы взять», – заявлял Сталин[301].

Превращение экономики в крепость, которую предстояло взять большевикам, возвращало страну к политике «военного коммунизма» периода гражданской войны. Экономические стимулы и методы организации производства и труда почти полностью подменялись политическими кампаниями, энтузиазмом меньшинства и принуждением большинства. Было объявлено, что дезорганизация финансовой системы и торговли, огромная инфляция – это закономерный результат движения к социализму, к отмиранию товарно-денежных отношений и введению продуктообмена между городом и деревней. Как и предвидели более умеренные лидеры партии, бездумное наращивание темпов уничтожило элементарные индикаторы экономического развития. В декабре 1930 г. новый руководитель промышленности Г. К. Орджоникидзе сообщал, что даже такие ключевые объекты, как Магнитогорский и Кузнецкий металлургические комбинаты, Нижегородский автозавод, Бобриковский химкомбинат, строились без готовых проектов. Во многих случаях, говорилось в записке, «деньги расходуются без всяких смет», что ведет к увеличению затрат. «Отчетность чрезвычайно слаба и запутана. До сих пор никто не может сказать, сколько стоила постройка Сталинградского тракторного завода». Сталин ознакомился с этой запиской и оставил на ней формальные пометы, которые свидетельствовали о нежелании ничего менять[302].

Для проведения столь расточительной политики нужны были материальные ресурсы и рабочие руки. Их брали прежде всего в деревне.

Война с крестьянством

Сталинский скачок был обеспечен резким снижением уровня жизни всего населения страны. Особенно беспощадной эксплуатации подверглась деревня, по существу превращенная во внутреннюю колонию. Конечно, никто не сомневался, что в преимущественно аграрной стране именно крестьянам придется заплатить по счетам индустриализации. Споры шли о размерах этой платы и методах ее изъятия. Большевики не любили крестьян и считали их отмирающим классом. Однако в годы нэпа, осознав экономическое значение крестьянских хозяйств, власти старались не слишком обижать деревню, закрывая глаза даже на такие политически нежелательные явления, как усиление «крепкого мужика». В очередной раз крестьяне «помешали» государству в конце 1920-х. Наращивание капитальных вложений в индустрию, с которым были согласны все члены коллективного руководства, потребовало изменения взаимоотношений с деревней. В конце 1927 – начале 1928 г. пока еще единое Политбюро продолжало дрейф влево, дополняя экономические стимулы растущим административным нажимом. Результат этого курса остался неизвестным, так как Сталин перехватил инициативу и превратил дрейф в регату. Радикальные изъятия хлеба при помощи репрессий превращались в продразверстку.

Как и предупреждали «правые» оппоненты Сталина, такие меры давали сиюминутные результаты, но загоняли деревню в тупик. Реквизиции убивали экономическую заинтересованность крестьян, вели к падению производства. Каждый последующий сбор урожая неизбежно должен был происходить в худших условиях, чем предыдущий. Следовательно, каждые новые хлебозаготовки требовали все более жестоких методов. Порочный круг чрезвычайных мер был чреват деградацией деревни и политическими кризисами, в частности массовыми волнениями крестьян, неустойчивостью крестьянской по своему составу армии и т. д. Именно от Сталина, который к этому времени захватил лидирующие позиции в Политбюро, ждали указаний, как вырваться из этого круга.

Выбор курса, однако, был существенно ограничен ультралевой политикой, которую Сталин всячески поощрял в период борьбы с «правыми». Неудивительно, что Сталин пошел по пути самому простому и безопасному – лично для него, но не для страны. Борьба с «кулаком» и экспроприация собственности крестьян были доведены до логического конца – до лишения крестьян частной собственности вообще, до превращения их в работников аграрных предприятий, управляемых государством. Методом достижения этой цели была так называемая «коллективизация», по большей части насильственное объединение крестьян в колхозы. Перечеркнув предыдущие партийные решения о сравнительно умеренных темпах, Сталин в ноябре 1929 г. провозгласил курс на сплошную коллективизацию. В декабре последовал сталинский призыв уничтожить «кулаков» как класс.

Фактически победивший вождь провоцировал новую более мощную волну революции в деревне. Опираясь на сталинские политические указания – форсировать коллективизацию и бить «кулака», местные активисты получили полную свободу действий. Лихорадочная насильственная коллективизация и террор охватили деревню еще до того, как новый колхозный проект был сколько-нибудь серьезно обсужден и воплощен в конкретные директивы. Этот сталинский метод ставил партию перед свершившимся фактом. Коллективизация якобы началась «снизу», а значит, не было другого способа, кроме как поддержать и расширить колхозное движение, какие бы уродливые формы оно ни принимало. Многие партийные карьеристы и радикалы, почувствовав силу и решительность Сталина, с энтузиазмом откликнулись на его призывы. Рапорты об успехах коллективизации посыпались в Москву как из рога изобилия.

Окончательно сталинский метод коллективизации был принят на вооружение в начале 1930 г. во время работы специальных комиссий в ЦК партии. Члены комиссий, вполне послушные Сталину функционеры, поначалу вели себя довольно сдержанно и осторожно. В целом руководствуясь сталинским лозунгом о массовой коллективизации, они тем не менее предлагали растянуть ее сроки на несколько лет. Несмотря на господствующую в стране истерию «классовой борьбы», комиссии пытались облегчить судьбу миллионов «кулаков»: их, конечно же, объявили врагами колхозного строя, но при этом предлагали не загонять в угол. Репрессиям, по мнению членов комиссий, нужно было подвергать только тех «кулаков», которые активно сопротивлялись властям. Остальных надлежало принимать в колхозы, хотя и с разными ограничениями. Огромное значение имела умеренность комиссий в организационных вопросах. Выдвигались требования не допускать обобществления (фактически реквизиций в пользу колхозов) всего крестьянского имущества, ограничиваться только основными средствами производства, оставлять в частной собственности крестьян хотя бы небольшие личные хозяйства[303].

Предложения комиссий ЦК партии по коллективизации были, видимо, хорошим вариантом действий в конкретных условиях 1930 г. Они позволяли хоть немного угомонить партийных экстремистов на местах и успокоить крестьян. Некоторое ограничение уровня обобществления крестьянской собственности, совмещение колхозов и личных хозяйств, как показало будущее, вообще было настоящим спасением для колхозной системы и страны в целом. Используя исторические аналогии, можно сказать, что сохранение личных хозяйств превращало крестьян в государственных крепостных, отрабатывающих обязательные повинности в государственных латифундиях. Это позволяло крестьянам прокормить себя и значительную часть страны, несмотря на низкую эффективность колхозов. Однако Сталин был сторонником иной модели взаимоотношений государства и крестьян. Его идеалом являлась полная зависимость крестьян от работы на государство. Сталин был приверженцем тотальной экспроприации крестьянской собственности и инкорпорации деревни в антирыночную государственную экономику.

Получив материалы комиссий, Сталин подверг их острой критике и сам взялся за дело[304]. Под его пером план коллективизации приобрел очертания военной кампании против старого крестьянского мира. Во-первых, Сталин резко сократил сроки проведения коллективизации. В ряде основных сельскохозяйственных районов ее предполагалось завершить уже осенью 1930 г. Причем сам тон сталинских директив не оставлял сомнений в том, чего ожидала Москва от местных функционеров, – темпов и еще раз темпов! Во-вторых, Сталин резко пресек все разговоры о возможной интеграции «кулака» в колхозы. Это было категорически запрещено. «Кулаки» и их семьи подлежали ссылке в отдаленные районы СССР, арестам, заключению в лагеря, расстрелам. Наконец, Сталин категорически отклонил все предположения о длительном сосуществовании колхозов и частных крестьянских хозяйств. Из «мягких» проектов директив беспощадно вычеркивались упоминания о сохранении собственности крестьян. Более того, конечной целью коллективизации, ее идеалом объявлялись так называемые «коммуны» – утопические производственные и социальные образования, плод фантазий социалистических фанатиков. В советском случае в «коммунах» крестьянское имущество максимально обобществлялось – вплоть до домашней птицы и даже личных вещей.

Проводя коллективизацию форсированными темпами, уничтожая наиболее зажиточный и влиятельный слой крестьян, Сталин, вполне очевидно, преследовал несколько целей. Имущество «кулаков» служило производственной базой колхозов. При помощи самих колхозов в кратчайшие сроки создавался механизм беспрепятственной перекачки ресурсов из деревни в индустрию. Свою роль играла вера Сталина и многих других партийных функционеров в близкое пришествие безденежного продуктообменного социализма. Деньги в условиях форсированной индустриализации переставали выполнять роль экономического регулятора, но с точки зрения партийных леваков, чем хуже для денег – тем лучше. В общем, речь шла о возвращении (на новой стадии и с некоторой спецификой) к политике «военного коммунизма».

На достаточно опасные игры с крестьянством Сталин решился еще и потому, что не считал его силой, способной всерьез противостоять государству. Однако эти расчеты оправдались не полностью. Крестьяне действительно не справились ни с огромным тоталитарным государством, ни с противоречиями в собственной среде. Однако деревня все же оказала существенный отпор коллективизации и заставила Сталина изрядно поволноваться.

Претворяя в жизнь сталинские установки о массовом создании колхозов, руководство партии направило на село десятки тысяч различных уполномоченных из городов, мобилизовало местный актив. Поощряя соревнование между регионами со страниц партийной печати, Москва требовала как можно быстрее и любыми средствами загнать крестьян в колхозы. Вопреки официальным оптимистическим заявлениям, сталинское руководство не питало иллюзий по поводу добровольности коллективизации. Поэтому одним из главных ее двигателей были аресты и высылка «кулаков». Опасаясь судьбы репрессированных односельчан, крестьяне, стиснув зубы, шли в ненавистные колхозы.

Используя угрозу «раскулачивания» и арестов, власти сумели достаточно быстро поднять уровень формальной коллективизации до заоблачных высот. Если на 1 октября 1929 г. в колхозах числились 7,5 % крестьянских хозяйств, то к 20 февраля 1930 г. – 52,7 %[305]. За этими цифрами скрывалась страшная, трагическая реальность. Многочисленные городские уполномоченные и местные активисты вели себя в деревне как захватчики в завоеванной стране. Нежелающих вступать в колхозы арестовывали и избивали. Обычными были грабежи и присвоение имущества «раскулаченных», изнасилование женщин. По всей стране закрывали церкви и арестовывали священнослужителей. «Задорная» комсомольская молодежь оскверняла церкви и разгуливала по улицам в ризах.

На террор и издевательства терпеливая деревня ответила восстаниями. Крестьянская война развивалась по нарастающей. За 1926–1927 гг. власти зафиксировали 63 массовых антиправительственных выступления в деревне. В 1929 г. – более 1300 выступлений и 244 тыс. участников. В январе-феврале 1930 г. – почти полторы тысячи выступлений и 324 тыс. участников[306]. Сталин, несомненно, знал эту информацию, но до определенного момента почти не реагировал на нее. Скорее всего, он был уверен, что волна крестьянских бунтов не представляет особой угрозы, что это лишь неизбежное сопротивление «отживающего класса». Однако в самом конце февраля начали поступать сигналы, вселявшие тревогу[307]. Первое сообщение пришло 26 февраля из столицы Украины Харькова. В нем говорилось о волнениях в приграничном Шепетовском округе, начавшихся 24 февраля. Толпы крестьян требовали открытия церквей, ликвидации колхозов, избивали активистов. Как следовало из других сообщений, поступивших в те же дни, аналогичные события происходили в Казахстане, Воронеже и даже в непосредственной близости от столицы. В Пителинском районе Рязанского округа под Москвой волнения начались 21 февраля. Крестьяне разбирали из колхозов свой скот и семенные фонды, возвращали имущество «кулакам». Ударив в набат и разослав по соседним деревням делегатов, инициаторы движения способствовали его распространению. Крестьяне, вооруженные кольями, сопротивлялись арестам «кулаков». Был убит милиционер, ранены 8 активистов. Сотрудники ОГПУ применяли оружие, в результате чего были убиты, согласно официальным сообщениям, трое и ранены шестеро крестьян[308]. Нараставшие волнения, а также возможность срыва весеннего сева заставили власти отступить. 28 февраля 1930 г. Политбюро приняло решение поручить Сталину выступить в газетах со статьей о коллективизации[309]. Знаменитая статья «Головокружение от успехов» была опубликована 2 марта. Она содержала оптимистические оценки «огромнейших достижений» в деревне и объявляла «коренной поворот деревни к социализму». Вместе с тем Сталин осуждал отдельные «антиленинские настроения» – насаждение коммун, обобществлявших все имущество крестьян, нарушение «принципа добровольности и учета местных особенностей», снятие колоколов с церквей. Вину за «перегибы» Сталин полностью возлагал на местных работников. 10 марта на места были разосланы соответствующие закрытые директивы ЦК. Они требовали прекратить создание коммун, возвратить крестьянам обобществленные приусадебные хозяйства и часть скота и птицы, исправить «ошибки», допущенные при «раскулачивании», не закрывать церкви и т. п.[310] В общем, речь шла о временном отступлении с целью успокоить крестьян и дать им провести сев.

Однако статья Сталина и директивы ЦК не внесли успокоения. В них не было главного – объяснения, что же делать с уже созданными колхозами. Крестьяне взяли решение этой проблемы в свои руки. Они разрушали колхозы силой, разбирали обобществленное имущество и семена, восстанавливали ликвидированные единоличные межи. Противоречивые сигналы из Москвы лишь стимулировали антиколхозные выступления крестьян, порождая растерянность у местных активистов. На март 1930 г. пришелся пик войны в деревне – более 6,5 тыс. массовых выступлений, что составляло около половины всех выступлений за 1930 г. Всего в 1930 г. восстали около 3,4 млн крестьян[311]. Исходя из этого, можно предположить, что в марте в волнениях участвовали 1,5–2 млн человек. Верхняя граница кажется более правдоподобной, так как ОГПУ было заинтересовано преуменьшать размах антиправительственных волнений. Часть выступлений была достаточно хорошо организована. Крестьяне создавали свои отряды и брали под контроль значительные территории.

Наиболее серьезные восстания прокатились по Украине. Здесь в марте 1930 г. состоялась почти половина всех крестьянских выступлений, зафиксированных в стране. Особое беспокойство властей вызывали восстания в пограничных районах. В Тульчинском округе на 16 марта бунтовали 15 районов из 17. Из 50 сел были совершенно изгнаны представители советской власти. Вместо них избраны старосты. В большинстве сел округа были ликвидированы колхозы. Восставшие избивали коммунистов и комсомольцев, изгоняли их из сел. В некоторых селах наблюдались вооруженные выступления. Бунтовщики вступали в перестрелку с отрядами ОГПУ.

События на западных границах породили в Москве страхи по поводу возможного вмешательства Польши. 19 марта председатель ГПУ Украины Балицкий получил от Сталина выговор. Сталин требовал, чтобы он «не речи произносил, а действовал более решительно». Оскорбленный Балицкий ответил, что лично выезжает в «угрожаемые участки» с опергруппой, а не руководит «только из вагона»[312]. Однако указания Сталина были приняты к исполнению. Г. К. Орджоникидзе, побывавший с инспекцией на Украине, писал, что восстания в пограничных округах подавили «вооруженной силой, пустив в ход пулеметы и в некоторых местах пушки. Убитых и расстрелянных 100, раненых несколько сотен»[313].

Практически не имея оружия, крестьяне не выдерживали столкновений с хорошо вооруженными отрядами ОГПУ и мобилизованными коммунистами. Отдельные попытки крестьян объединиться – посылки гонцов и делегатов в соседние села, объявление тревоги набатом церковных колоколов – в целом не принесли успеха. Волнения были раздробленными и не координировались. Это облегчало действия передвижных карательных отрядов, позволяло им одновременно контролировать большие территории. Массовые аресты вожаков волнений, «кулаков», сельской интеллигенции, показательная жестокость карателей также ослабляли силу крестьянского сопротивления. В то же время крестьяне вели себя куда более миролюбиво, чем власти. Как правило, они не убивали своих обидчиков, а только изгоняли их из сел. В результате правительственные силы не терпели серьезного урона. Свою роль сыграли лживые обещания властей. Важным фактором ослабления волнений выступал весенний сев. Крестьяне уходили на работу в поля – от сева зависел будущий урожай, а значит, и жизнь. Однако уже осенью 1930 г. насильственная коллективизация возобновилась с прежней жестокостью. Вскоре в колхозы согнали большинство крестьян.

Коллективизация – одно из ключевых достижений Сталина, на котором в значительной мере держалась его диктатура. Все остальные черты сталинской системы можно рассматривать как производные от коллективизации. Массовое насилие над самым большим классом страны требовало создания значительного карательного аппарата, системы лагерей и спецссылки, окончательно превратило террор в главный метод управления. Коллективизация резко и почти сразу разрушила многочисленные традиционные социальные связи, усилила атомизацию общества и облегчила идеологические манипуляции. Произвольное и беспощадное выкачивание из деревни ресурсов (как материальных, так и человеческих) позволяло принимать бездумные экономические планы, безнаказанно расточать «легко» полученные средства и жизни.

С самого начала насильственная коллективизация и неэффективная индустриализация нанесли по стране удар, от которого она в полной мере так и не сумела оправиться. В 1930–1932 гг. были расстреляны и заключены в лагеря несколько сотен тысяч «вредителей» и «кулаков», а более двух миллионов «кулаков» и членов их семей отправлены в ссылку[314]. Многие высланные были обречены на смерть: в местах ссылки «кулацкие» семьи размещали в не приспособленных для жизни бараках, а нередко в чистом поле. Ужасные условия существования, непосильный труд, голод вызывали массовую смертность, особенно среди детей[315]. Однако и положение крестьян, избежавших репрессий, было незначительно лучше. Разоренная коллективизацией советская деревня заметно деградировала. Падало производство зерна и урожайность. Полная катастрофа постигла животноводство. Численность лошадей сократилась с 1928 по 1933 г. с 32 до 17 млн, крупного рогатого скота – с 60 до 33 млн, свиней – с 22 до 10 млн и т. д.[316] Несмотря на падающее производство, государство при помощи колхозов выкачивало из деревни все более значительную долю продукции. Колхозы за все годы существования советской власти так и не смогли прокормить страну. Большинство советских граждан при Сталине в лучшем случае жили на скудном пайке. Многие периоды были отмечены голодом. Одним из самых страшных был голод 1931–1933 гг. – закономерный результат политики скачка.

Голод

Когда наступило время публично докладывать о результатах первой пятилетки, Сталину пришлось проявить некоторую изобретательность. Пользуясь правом победителя, он не назвал ни одной реальной цифры и просто объявил черное белым. Пятилетка, по словам Сталина, была выполнена досрочно![317] Конечно, вложение огромных ресурсов и массовые закупки оборудования и технологий на Западе принесли результаты. В стране было построено много современных предприятий, существенно увеличилось производство промышленной продукции. Однако чуда не произошло. Невыполнимые планы пятилетки не были достигнуты даже приблизительно. Производство чугуна вместо 17 млн тонн составило в 1932 г. 6,2 млн, производство нефти вместо 45 млн тонн – 21,4 млн, производство тракторов вместо 170 тыс. – 48,9 тыс., производство автомобилей вместо 200 тыс. – 23,9 тыс. и т. д.[318] В особенно трудном положении находилась промышленность, выпускавшая товары широкого потребления.

Однако главная проблема первой сталинской пятилетки заключалась в том, что она заложила основы низкоэффективной, избыточно затратной, ограниченно инновационной модели индустриализации. Историкам еще предстоит оценить качественные параметры форсированного наращивания тяжелой индустрии, соотношение формальных темпов развития и реальных экономических результатов. Гораздо лучше изучены другие последствия политики «большого скачка» – голод начала 1930-х годов.

Жертвами голода, достигшего пика на рубеже 1932 и 1933 гг., были от 5 до 7 млн человек[319]. Еще миллионы остались инвалидами. В мирное время, в относительно нормальных климатических условиях на богатые сельскохозяйственные районы обрушились разруха и запустение. Хотя голод начала 1930-х годов был сложным явлением, мы имеем полное право на его персонификацию. Это был сталинский голод. Во-первых, потому что именно сталинская политика послужила главной причиной голода. Во-вторых, потому что именно Сталин принимал решения, которые в 1932 и 1933 гг. могли смягчить или, наоборот, усилить трагедию.

В значительной мере голод был неизбежным следствием форсированной индустриализации и коллективизации. С производственной точки зрения колхозы были плохой заменой уничтоженным хозяйствам так называемых «кулаков». Однако, опираясь на колхозы, государство относительно легко выкачивало из деревни ресурсы. В течение нескольких лет крестьяне подвергались сверхэксплуатации. В результате деревня не просто голодала. Лишаясь физических сил, она теряла стимулы к труду, впадала в отчаяние и апатию. Крестьяне заранее знали, что весь выращенный урожай заберет государство. Несколько лет такой политики не могли не вызвать деградацию. Интересы государства и крестьян разошлись коренным образом. Государство вело себя крайне агрессивно и стремилось забрать из деревни как можно больше ресурсов. Крестьяне, как и жертвы голода во всем мире, пользовались «оружием слабых»[320]. Они саботировали выполнение государственных повинностей, стремились создать личные страховые запасы. Урожай 1932 г. на полях был невысоким, но даже его убирали из рук вон плохо. Сталин вполне осознавал враждебность насильно коллективизированной деревни. Однако вину за противостояние он целиком возлагал на крестьян, заявляя, что они объявили войну советской власти.

Нараставшая угроза кризиса была очевидна для всех, включая Сталина, задолго до осени 1932 г., когда голод вступил в свою высшую фазу. На поверхности лежали и методы, при помощи которых можно было если не предотвратить голод совсем, то по крайней мере ограничить его. Первый из этих методов – установление твердых норм сдачи зерна государству. Иначе говоря, движение от колхозной продразверстки к колхозному продналогу. Это стимулировало бы интерес крестьян к наращиванию производства. Однако Сталин отверг такую меру[321]. Он предпочитал не связывать себе руки обязательствами. Важным шагом для предотвращения голода могло быть сокращение экспорта зерна, а также его закупка за границей. Такие закупки в ограниченных размерах производились весной 1932 г. [322], что свидетельствовало о том, что в принципе это возможно. Однако Сталин отказался следовать этим путем дальше. Любые уступки, прямо или косвенно свидетельствующие об ошибочности «большого скачка», были противны самой натуре Сталина и политически опасны для диктатуры. Для смягчения давления на крестьян требовалось снизить темпы индустриального роста. Скрепя сердце, Сталин согласился на такую корректировку курса только в 1933 г. Промедление с этим решением было оплачено миллионами жизней.

Критические опоздания, упрямство и жестокость к осени 1932 г. завели самого Сталина в политический тупик. Ни одно решение уже не могло быть хорошим. Урожай 1932 г. в разрушенной деревне оказался еще более низким, чем плохой урожай 1931 г. При этом индустриализация развивалась полным ходом, а внешний долг СССР за закупки оборудования и сырья для промышленности достиг максимального уровня. В этих условиях поле для маневров существенно сузилось, хотя не исчезло совсем. Власти могли мобилизовать все наличные ресурсы и запасы[323], наконец, обратиться к международной помощи, как это сделали большевики во время голода 1921–1922 г. Такие меры грозили определенными экономическими и политическими трудностями, но не были невозможны. Однако Сталин, скорее всего, даже не рассматривал их. Наоборот, в условиях голода государство усилило нажим на деревню.

Многочисленные документы, открывшиеся в последние годы, рисуют ужасную картину. У голодавших крестьян отбирали все продовольственные запасы. Не только зерно, но и овощи, мясные и молочные продукты. Особый интерес команды мародеров, состоявшие из местных чиновников и активистов, прибывавших из городов, проявляли к скрытым запасам – так называемым «ямам», куда крестьяне, следуя вековым традициям страховки от голода, закладывали зерно. Для того чтобы заставить голодных людей указать на «ямы» и другие запасы (что фактически означало обречь свою семью на смерть), применялись жестокие пытки. Крестьян избивали, выгоняли раздетыми на мороз, арестовывали, ссылали в Сибирь. Попытки умирающих от голода крестьян спастись бегством в более благополучные регионы жестоко пресекались. Беженцев, обрекая на медленную смерть, возвращали в их деревни или арестовывали. К середине 1933 г. в лагерях, тюрьмах и ссылке насчитывалось около 2,5 млн человек[324]. Часто их судьба была лучше судьбы тех, кто умирал от голода «на свободе».

В период своего пика в конце 1932 – начале 1933 г. голод в наибольшей степени поразил регионы с населением более 70 млн человек – Украину, Северный Кавказ, Казахстан, часть российских областей. Это не означает, что остальные из 160 млн населения СССР не голодали вообще. Многие жители формально не голодающих районов существовали на грани голода. Страну охватили эпидемии, прежде всего тиф. Миллионы перенесли тяжелейшие заболевания, остались инвалидами и умерли через несколько лет после того, как сам голод прекратился. Никакими цифрами невозможно измерить степень моральной деградации. Секретные информационные сводки ОГПУ и партийных органов, особенно в первые месяцы 1933 г., были переполнены сообщениями о широком распространении людоедства. Матери убивали детей.

Хотя голод и массовые репрессии распространялись повсеместно, наибольшей ожесточенности эта смертельная смесь достигла на Украине и Северном Кавказе[325]. Именно к этим двум важнейшим регионам СССР, как можно судить по документам, было приковано особое внимание Сталина в 1932–1933 гг. Политика голодных хлебозаготовок и террора проводилась здесь в наиболее полном виде по двум взаимосвязанным причинам. Первая имела, условно говоря, экономический характер. Украина и Северный Кавказ обеспечивали до половины государственных заготовок зерна. Однако в 1932/1933 гг. именно здесь произошло огромное снижение сдачи хлеба – на 40 % по сравнению с предыдущим годом. Положение немного спасали российские зернопроизводящие области, также голодавшие, но значительно перевыполнившие свои планы. Однако отсутствие украинского хлеба нельзя было компенсировать полностью. Отчасти это объясняет требования Сталина к Украине и Северному Кавказу. Он хотел получить «свой» хлеб и был взбешен огромным снижением поставок.

Не без некоторых оснований Сталин рассматривал кризис хлебозаготовок 1932 г. как продолжение войны с крестьянством, как закрепление результатов коллективизации. В письме советскому писателю М. Шолохову[326] 6 мая 1933 г. Сталин утверждал: «уважаемые хлеборобы по сути дела вели «тихую» войну с советской властью. Войну на измор […]»[327]. Авангардом этой крестьянской «армии», боровшейся с советской властью, Сталин, несомненно, считал крестьянство Украины и Северного Кавказа. Именно здесь традиционно были сильны антисоветские настроения. Именно украинские крестьяне выступали главной движущей силой антиколхозного движения весны 1930 г. Неоднократные волнения вспыхивали на Украине и Северном Кавказе в 1931–1932 гг. Дополнительным поводом для опасений было пограничное положение Украины. Сталин полагал, что украинским кризисом может воспользоваться враждебная СССР Польша[328]. В общем, как точно отмечает Х. Куромия, Сталин подозревал всех крестьян, но «украинские крестьяне были под двойным подозрением, и как крестьяне, и как украинцы»[329].

Объявив хлебозаготовки войной, Сталин развязал руки и себе, и исполнителям своих приказов. Идеологическим обоснованием этой войны был миф о «продовольственных трудностях» как результате вредительства и саботажа «врагов» и «кулаков». Связь между кризисом и политикой государства категорически отрицалась. Объявив «врагов» и самих крестьян виновниками трудностей, культивируя идею о злостном преувеличении масштабов голода, Сталин фактически снимал с центрального руководства и с себя лично ответственность за помощь голодающим. Высшим проявлением цинизма Сталина можно считать его заявление в феврале 1933 г. на первом съезде колхозников-ударников: «Мы добились того, что миллионные массы бедняков, жившие ранее впроголодь, стали теперь в колхозах середняками, стали людьми обеспеченными […] Это такое достижение, какого не знал еще мир и какого не достигало еще ни одно государство в мире»[330]. Именно в то время голод достиг своего пика.

Однако лгать всем Сталин не мог. В мае 1933 г., когда голод еще продолжался, Сталин принимал американского общественного деятеля полковника Р. Робинса. Полковник симпатизировал Советской России и был известен своими встречами с Лениным в качестве члена американской миссии Красного Креста в России в 1917–1918 гг. Рассчитывая на помощь Робинса в укреплении отношений с США, Сталин был приветлив и в чем-то, можно сказать, искренен. Понимая, что Робинс вполне осведомлен о реальных событиях в СССР, Сталин не посмел отрицать, что в стране голод. На прямой вопрос Робинса о плохом урожае в 1932 г. Сталин, походив вокруг да около, все же признал: «некоторая часть крестьян сейчас голодает». Объясняя причины голода, Сталин продемонстрировал немалую изворотливость и фантазию. По версии Сталина, голодали якобы те зараженные иждивенческими настроениями крестьяне, которые поздно вступили в колхозы и ничего в них не заработали. «Страшно голодали» также крестьяне-единоличники, которые якобы не работали на своих наделах, а жили за счет кражи колхозного зерна. После введения жестких наказаний за кражи[331] хлеба у них не стало. Довершая эту мистификацию, Сталин заверял Робинса, что государство помогает голодающим, однако сами колхозники выступают против такой помощи: «Колхозники крепко нас ругают – нельзя помогать лодырям, пускай они погибнут. Вот какие нравы»[332]. Все это вряд ли убедило Робинса. Однако, как истинный дипломат, он не углублялся в опасную тему, предоставив Сталину полную возможность говорить что вздумается.

Трудно сказать, в какой мере сам Сталин верил в собственные объяснения. Однако два очевидных вывода из беседы с Робинсом все же следуют. Во-первых, Сталин знал о голоде и признал, что это не выдумка «врагов», а реальность. Во-вторых, Сталин не слишком верил в собственную версию о происках «врагов» и «вредителей». В беседе с Робинсом он полностью проигнорировал эту тему. Косвенно это могло свидетельствовать о том, что Сталин осознавал реальные причины голода и его связь с коллективизацией. Однако вряд ли даже в разговорах с ближайшими соратниками он позволял себе такую слабость, как признание ошибок. Только мифические объяснения действительности могли служить основой принятого Сталиным курса. Ссылки на «врагов», крестьянский саботаж, в лучшем случае – на провалы местных руководителей позволяли Сталину отводить от себя малейшие обвинения.

Общие признания и оценки Сталина не позволяют понять, что он знал о голоде. Что имел в виду, когда говорил Робинсу: часть крестьян «страшно голодает»? Вставали ли перед его глазами страшные картины: живые скелеты, разрытые скотомогильники, обезумевшие матери, убивавшие своих детей? Вряд ли. Выходы Сталина в народ ограничивались залами торжественных мероприятий, а ездил он по улицам относительно сытой Москвы, фасада советской власти. Опубликованные в последние годы информационные материалы ОГПУ имели достаточно объективный характер. Они подробно описывали детали голода, каннибализм, антисоветские настроения населения[333]. Однако читал ли такие материалы Сталин, мы не знаем. Единственный и самый известный документ о трагедии голодающей деревни, несомненно прочитанный Сталиным, – письмо М. Шолохова от 4 апреля 1933 г. [334] Подробно, со всеми ужасающими деталями потрясенный писатель сообщал о голодных хлебозаготовках в Вешенском районе на Северном Кавказе, где он жил:

Я видел такое, чего нельзя забыть до смерти […] Ночью, на лютом ветру, на морозе, когда даже собаки прячутся от холода, семьи выкинутых из домов (за невыполнение заданий по хлебозаготовкам. – О. Х.) жгли на проулках костры и сидели возле огня. Детей заворачивали в лохмотья и клали на оттаявшую от огня землю. Сплошной детский крик стоял над проулками […] В Базковском колхозе выселили женщину с грудным ребенком. Всю ночь ходила она по хутору и просила, чтобы ее пустили с ребенком погреться. Не пустили (за помощь «саботажникам» полагались жестокие наказания. – О. Х.). Под утро ребенок замерз на руках у матери […]

Подробно описывал Шолохов и другие методы, которые применялись для выколачивания хлеба: массовые избиения, инсценировки расстрелов, прижигание раскаленным железом, подвешивание за шею и допросы полузадушенных людей и т. д. Шолохов не побоялся написать о том, что массовые преступления в Вешенском районе не были «искривлениями» местных активистов, а осуществлялись целенаправленно под руководством краевых властей. Однако дальше, до Москвы, по понятным причинам, эту цепочку тянуть не стал.

Несмотря на откровенность и резкость шолоховского письма, Сталин отреагировал на него относительно благоприятно. Он приказал оказать Вешенскому району помощь хлебом и провести проверку фактов, о которых сообщал Шолохов. Однако в целом Сталин поддержал местных руководителей. В ответном письме Шолохову Сталин обвинил его в односторонности и нежелании признать саботаж со стороны крестьян. Вешенские руководители, первоначально осужденные за «произвол» к суровым наказаниям вплоть до расстрела, были оправданы. По приказу Сталина их даже не исключили из партии, а только сняли с занимаемых постов и объявили выговоры[335]. Сталин не собирался отступать и вел свою войну с крестьянством до конца, невзирая на жертвы.

«Умеренный» Сталин

Одержанная победа над крестьянством имела все черты поражения. Несмотря на репрессии, план хлебозаготовок выполнен не был. Государство получило из урожая 1932 г. хлеба почти на 20 % меньше, чем в неурожайном 1931 г. [336] Еще более глубоким был провал животноводства. Вопрос стоял предельно остро. Если даже голодные реквизиции не смогли дать хлеб, что же делать дальше? Продолжение политики продразверстки было чревато постоянным воспроизводством голода. Одновременно свою несостоятельность продемонстрировала политика форсированной индустриализации. Скачки и наращивание капитальных вложений достигли своего предела. Противники Сталина призывали его к снижению темпов. Как всегда, эффектным был лозунг Троцкого: превратить 1933 год в год «капитального ремонта»[337].

Явные сбои давала даже простая и как будто безотказная машина сталинского террора. Массовые расстрелы, аресты и депортации в условиях кризиса позволили удержать власть. Однако Сталин воочию столкнулся также с разрушительной силой террора, способного не столько упрочить, сколько дезорганизовать государственную систему. Наличные «емкости» лагерей и тюрем к 1933 г. уже не вмещали поток заключенных. Тогда правительство приняло программу срочного создания новых поселений для депортации в отдаленные районы страны 2 млн человек. Но и эта программа полностью провалилась из-за недостатка ресурсов. В конечном счете в 1933 г. в ссылку отправили около 270 тыс. человек[338]. Казавшиеся безграничными возможности уничтожения и изоляции «врагов», как выяснилось, имели свои пределы.

Внутренний кризис ослабил позиции СССР как раз в тот момент, когда заметно обострилась международная напряженность. Одним из первых сигналов угрозы большой войны была оккупация Маньчжурии Японией в конце 1931 г. «Японцы, конечно (конечно!), готовятся к войне с СССР, и нам надо быть готовыми (обязательно!) ко всему», – писал Сталин Орджоникидзе в июне 1932 г.[339] На советский Дальний Вос ток срочно перебрасывались дополнительные военные силы. Однако почти одновременно опаснейший очаг угрозы появился и в Европе. В январе 1933 г., в разгар голода в СССР, к власти в Германии пришли нацисты. Прежняя система европейской политики большевиков, построенная на сближении с Веймарской Германией, исчезла. Перед лицом нараставшей опасности на Западе и Востоке Сталину пришлось искать союзников среди западных демократий. 19 декабря 1933 г. Политбюро приняло особо секретное постановление о возможности вступления СССР в Лигу Наций и заключении регионального соглашения с рядом западных стран о взаимной защите от агрессии со стороны Германии. В число этих стран обязательно должны были входить Франция и Польша[340]. Сталин понимал, что для запуска нового внешнеполитического курса были необходимы сигналы о «нормальности» сталинского СССР, о его принципиальном отличии от фашизма. Это требовало обновления фасада советского режима – не то чтобы сменить полувоенный френч на фрак, но по крайней мере расстегнуть верхнюю пуговицу.

В общем, Сталин привел большевиков к очередной развилке. Ресурсы, позволявшие продолжать эксперименты первой пятилетки, были исчерпаны. С большим опозданием и после многочисленных жертв советский вождь согласился принять некоторые меры, которые можно и нужно было принять еще несколько лет назад.

Первой среди этих мер нужно назвать незначительные, но все же спасительные уступки крестьянству. Хотя сталинское государство и в дальнейшем действовало в деревне преимущественно силой, кое-что изменилось. Фактически признав пагубность неограниченной продразверстки, в январе 1933 г. правительство провозгласило введение твердых норм сдачи зерна государству (принцип продналога). Крестьянам пообещали предсказуемые нормы изъятия хлеба в пользу государства и право распоряжаться остатками. На практике это постановление никогда не выполнялось. Но его можно рассматривать как политический документ, провозглашавший переход от сталинского «военного коммунизма» первой пятилетки к сталинскому «нэпу» второй. Именно в рамках этого перехода были приняты другие, более реальные и действенные решения.

Огромное значение для выживания деревни и страны в целом имело постепенное развитие крестьянских личных подсобных хозяйств. В феврале 1933 г. на первом съезде колхозников-ударников Сталин пообещал, что государство в течение одного-двух лет поможет каждому колхозному двору приобрести по корове[341]. Со временем крестьянам было законодательно гарантировано владение приусадебными хозяйствами определенных размеров. Расширение личных хозяйств имело для деревни принципиальное значение. Оно составляло основу нового компромисса между государством и крестьянством. Сталин, скрепя сердце, согласился на вынужденную уступку антиколхозного характера. Крестьянам же, которые ничего или почти ничего не получали в колхозах, небольшие личные хозяйства позволяли кое-как сводить концы с концами. Даже задавленные непомерными налогами личные хозяйства демонстрировали удивительную жизнеспособность. По официальным советским данным, занимая ничтожное количество земли по сравнению с колхозами, личные хозяйства давали в 1937 г. более 38 % овощей и картофеля и 68 % мяса и молочной продукции[342]. Именно личные хозяйства позволили с гораздо меньшими жертвами пережить очередной голод, разразившийся после плохого урожая 1936 г. Такое развитие событий лишний раз подчеркивало пороки коллективизации начала 1930-х гг. Сохранение личных хозяйств уже на начальном этапе коллективизации было бы куда лучшим решением, чем безумное сплошное обобществление, в мгновение ока разорившее крестьян.

Столь же поздно, но неизбежно происходила корректировка индустриального курса. Первые ограниченные признаки вынужденного отказа от разорительной форсированной индустриализации и репрессий против хозяйственных кадров появились в 1931–1932 гг. Политическое обоснование новой линии Сталин выдвинул на пленуме ЦК ВКП(б) в январе 1933 г. Провозглашая развертывание новых классовых битв, он тем не менее пообещал, что во второй пятилетке темпы промышленного строительства будут значительно снижены. В отличие от многих других, этот лозунг вскоре действительно начал воплощаться в жизнь. Наряду со снижением темпов прироста капиталовложений, в 1934–1936 гг. проводились эксперименты и «реформы», направленные на расширение экономической самостоятельности предприятий и оживление материального стимулирования труда. Окончательно как левацкие были осуждены к этому времени идеи прямого продуктообмена, зато много говорили о роли денег, торговли, необходимости укрепления рубля. Сам Сталин также поменял политэкономические ориентиры. Чрезвычайно красноречивыми были его «рыночные» заявления на ноябрьском пленуме 1934 г. при обсуждении вопроса об отмене карточной системы:

В чем смысл политики отмены карточной системы? Прежде всего в том, что мы хотим укрепить денежное хозяйство […] Денежное хозяйство – это один из тех немногих буржуазных аппаратов экономики, который мы, социалисты, должны использовать до дна […] Он очень гибкий, он нам нужен […] Развернуть товарооборот, развернуть советскую торговлю, укрепить денежное хозяйство, – вот основной смысл предпринимаемой нами реформы […] Деньги пойдут в ход, пойдет мода на деньги, чего не было у нас давно, и денежное хозяйство укрепится[343].

В конечном счете в основе нового квазирыночного курса, своеобразного сталинского «нэпа», лежало признание значимости личного интереса, важности материальных стимулов к труду. Процветавшие в годы первой пятилетки проповедь аскетизма, призывы к жертвенности и подозрительное отношение к высоким заработкам сменились идеологией «культурной и зажиточной жизни». Вместо мифических городов-садов и изобильного социализма, обещанных в начале первой пятилетки, советским людям, прежде всего горожанам, в качестве перспективы предлагали теперь вполне осязаемый набор потребительских благ: комнату, мебель, одежду, сносное питание, возможности более разнообразного досуга. Стремление к достижению этого потребительского стандарта активно использовалось как способ мотивации труда. Повышение уровня жизни после хорошего урожая 1933 г. было, конечно, относительным и заметным лишь на фоне массового голода предыдущих лет. Заполнение товарами прилавков магазинов больших городов сопровождалось голодом в деревнях некоторых регионов и после большого голода. Однако на фоне 1932–1933 гг. это была «мелочь».

Государственный террор на некоторое время был также помещен в предсказуемые рамки. Все началось со специальной директивы, которую Сталин подписал в мае 1933 г. Согласно ей из переполненных тюрем было выпущено некоторое количество арестованных за «маловажные преступления». Чекистам запретили проводить массовые аресты и депортации[344]. Подгоняемый обстоятельствами, Сталин и далее демонстрировал приверженность «социалистической законности». Именно по его предложению в феврале 1934 г. Политбюро приняло решение о ликвидации одиозного ОГПУ и создании Наркомата внутренних дел СССР. Политическая полиция как бы растворилась среди других многочисленных «нормальных» управлений нового наркомата, отвечавших за борьбу с уголовной преступностью, пожарами и т. п. Формально расширялись права регулярной судебной системы и соответственно сокращались полномочия различных внесудебных органов – орудия массового террора[345]. Определенное значение имели показательные решения по частным вопросам карательной политики, инициированные при участии Сталина. В советской политической системе именно такие сигналы служили ориентирами для чиновников и индикаторами намерений вождя.

Одной из первых показательных акций периода «умеренности» был пересмотр судебного дела А. И. Селявкина. В период охоты на ведьм Селявкин, бывший высокопоставленный чиновник Наркомата тяжелой промышленности, герой гражданской войны, был осужден на 10 лет якобы за продажу секретных военных документов. В заявлении из лагеря Селявкин сообщал, что подписал ложные показания под угрозой расстрела под диктовку следователей[346]. Жалоба попала на благодатную почву. Сталин, без согласия которого Селявкин не мог быть арестован, теперь дал противоположный сигнал. Как и следовало ожидать, проверка показала, что чекисты сфабриковали обвинения. 5 июня 1934 г. Политбюро отменило приговор Селявкину и потребовало «обратить внимание на серьезные недочеты в деле ведения следствия следователями ОГПУ»[347].

Шлюзы приоткрылись. В сентябре 1934 г. по распоряжению Сталина в Политбюро была создана комиссия для расследования жалоб по нескольким другим старым делам о «вредительстве» и «шпионаже». Сталин дал комиссии директивы: освободить невиновных, «очистить ОГПУ от носителей специфических «следственных приемов» и наказать последних «невзирая на лица»». «Дело, по-моему, серьезное и нужно довести его до конца», – писал Сталин. Судя по сохранившимся документам, комиссия действительно работала. Были собраны (сделать это было совсем нетрудно) различные факты о произволе карательных органов[348]. Однако убийство Кирова, о котором речь впереди, изменило ситуацию. Комиссия не довела свое дело до конца.

Означало ли это, что убийство Кирова прервало далеко идущий процесс избавления от террора? Нужно признать, что такому оптимистическому взгляду на потенциальную «умеренность» Сталина противоречат многие факты. Хотя количество арестов в 1934 г. заметно сократилось, различные репрессии, в том числе по политическим мотивам, все равно исчислялись сотнями тысяч. Сам Сталин подавал противоречивые сигналы. В сентябре 1934 г., в разгар кампании за «социалистическую законность», Политбюро санкционировало расстрел группы работников Сталинского металлургического завода в Сибири, обвиненных в шпионаже в пользу Японии. Это была инициатива Сталина, который лично дал указание: «Всех уличенных в шпионстве в пользу Японии надо расстрелять»[349]. Подобный пример не был единственным. Принципиальные основы сталинской карательной системы оставались неприкосновенными. Произошло лишь некоторое упорядочение и снижение уровня террора. Несмотря на непоследовательность и ограниченность «умеренного» курса, он, несомненно, являлся косвенным признанием порочности политики «большого скачка». Поэтому, рассуждая отвлеченно, можно предположить, что вынужденный поворот мог политически дискредитировать Сталина, вызвать недовольство им в партии. Именно эти внешне логичные умозаключения всегда повышали доверие историков к различным версиям о заговорах и интригах против Сталина в рядах партийного генералитета. Особое внимание вызывал один из ближайших соратников Сталина, руководитель второй советской столицы – Ленинграда С. М. Киров. Запутанные обстоятельства убийства Кирова (о чем пойдет речь дальше) и последовавшее за ним ужесточение политического курса позволяли предполагать, что именно Киров мог продвигать «умеренную» политическую программу и притягивать к себе критиков Сталина внутри партии. Эта распространенная версия основана исключительно на мемуарных свидетельствах из вторых и третьих рук[350].

Если отвлечься от многочисленных расхождений в этих рассказах «очевидцев», то в целом складывается следующая картина. Во время XVII съезда ВКП(б) ряд высокопоставленных партийных деятелей (фамилии называют разные) обсуждали возможность замены Сталина на посту генерального секретаря Кировым. Киров отказался от предложения, но об этих планах стало известно Сталину. Иногда пишут, что его предупредил сам Киров. При выборах ЦК на XVII съезде против Сталина якобы проголосовали многие делегаты. Узнав об этом, он приказал изъять соответствующие бюллетени. Выждав десять месяцев, Сталин организовал убийство Кирова и устранил опасного соперника. Эти рассказы, сомнительные и противоречивые с самого начала, выглядят еще менее убедительными после открытия архивов. Даже самые тщательные поиски не обнаружили хотя бы косвенных свидетельств «заговора» против Сталина.

Скорее опровергает, чем подтверждает предположения о независимой политической позиции Кирова весь ход его партийной карьеры. Киров, как и другие члены Политбюро 1930-х годов, был человеком Сталина. Его инициативы ограничивались нуждами Ленинграда: требования новых капиталовложений и ресурсов, просьбы об открытии новых магазинов и т. п. В Москве на заседаниях Политбюро Киров бывал крайне редко. Столь же редко (видимо, прежде всего по причинам удаленности) участвовал в голосовании решений Политбюро, принимаемых опросом. В общем, из доступных пока документов никак не удается вывести не только образ Кирова-реформатора, но даже доказать, что он принимал серьезное участие в том, что называется «большой политикой». Киров был и до последнего момента оставался верным сторонником Сталина, никогда не рассматривался в партии как политический деятель, соизмеримый со Сталиным, и не выдвигал никаких политических программ, отличных от сталинских[351]. Смерть Кирова оказала неизмеримо большее воздействие на развитие страны, чем его жизнь и деятельность. Именно смерть, что часто бывает, способствовала возникновению кировской легенды.

Убийство Кирова

Киров был убит в штаб-квартире ленинградских большевиков Смольном 1 декабря 1934 г. После покушения на Ленина в 1918 г. это был единственный успешный теракт против высшего советского лидера за всю семидесятилетнюю историю советской власти. Однако особый интерес историков к гибели Кирова определяется не этим, точнее, не только этим. После выстрела в Смольном произошло новое ужесточение репрессивного курса, которое нередко рассматривают как непосредственную предпосылку Большого террора 1937–1938 гг. и окончательного утверждения сталинской диктатуры. Явные политические выгоды, которые извлек из убийства Кирова Сталин, породили подозрения о его причастности к организации этого теракта. Они стали частью советской официальной пропаганды в период хрущевской десталинизации и горбачевской перестройки. Хотя обычно вмешательство политиков в трактовки прошлого контрпродуктивно, в данном случае мы имеем дело с исключением. Многочисленные комиссии, созданные при Хрущеве и Горбачеве, собрали и исследовали большое количество фактов, касающихся убийства Кирова. Опираясь на эти факты, мы можем представить достаточно полную картину как террористического акта в Ленинграде, так и его последствий[352].

1 декабря вечером в Ленинграде, в Таврическом дворце, должно было состояться собрание партийного актива с докладом Кирова об итогах пленума ЦК ВКП(б), который состоялся накануне в Москве. Речь шла о предстоящей отмене карточной системы – вопросе, который затрагивал интересы практически всего населения страны. Сообщение о проведении актива было заранее помещено в газетах. С утра 1 декабря Киров готовился к докладу. Около 16 часов он вызвал машину и отправился к себе на работу, в Смольный. Киров вошел в Смольный через главный подъезд и поднялся на третий этаж, где размещался обком партии и кабинет самого Кирова. Киров пошел по главному коридору третьего этажа и повернул налево в маленький коридор к своему кабинету. Обязанность сопровождать Кирова в его передвижениях внутри Смольного лежала на охраннике М. В. Борисове. Он следовал в некотором отдалении. Когда Киров свернул в маленький коридор, Борисов еще некоторое время шел по главному коридору, упустив охраняемого из вида.

В тот же день, 1 декабря 1934 г., бывший работник Ленинградского обкома ВКП(б), член партии Л. В. Николаев готовился застрелить Кирова. О причинах, которые толкнули Николаева на террористический акт, будет сказано далее. Пока же зафиксируем действия Николаева 1 декабря. Изначально план Николаева состоял в том, чтобы попытаться убить Кирова на партийном активе в Таврическом дворце. Но чтобы попасть туда, нужен был пригласительный билет. За ним Николаев и отправился в Смольный, надеясь на помощь знакомых. В Смольный он беспрепятственно прошел по партийному билету. Это была обычная практика. Слоняясь по коридорам, Николаев неожиданно увидел Кирова, который шел ему навстречу. Николаев отвернулся и пропустил Кирова вперед. Поскольку между ним и Кировым никого не было, Николаев решил привести свой план в действие немедленно. Он свернул за Кировым в маленький коридор, подбежал и выстрелил Кирову в затылок. Тут же Николаев попытался выстрелить себе в висок, но ему помешали. Все произошло быстро и неожиданно. Подоспевший охранник Борисов, а также другие сотрудники Смольного увидели окровавленного Кирова лежащим на полу. Смерть наступила мгновенно.

В Смольный были вызваны врачи и руководители Ленинградского управления НКВД. Позвонили в Москву Сталину, застав его в кремлевском кабинете. Получив известие о гибели Кирова, Сталин срочно провел несколько совещаний. 2 декабря рано утром специальным поездом он во главе большой команды прибыл в Ленинград. В тот же день Сталин вместе с другими членами московской комиссии допрашивал Николаева. Сталин не мог не заметить, что Николаев не походил на твердого, убежденного идейного террориста.

В декабре 1934 г. Леониду Васильевичу Николаеву было 30 лет. Он родился в рабочей семье в Петербурге. Рано потерял отца. Семья жила в нужде. Леонид, болевший рахитом, до 11 лет не мог ходить. Сохранившиеся материалы призывов на военную подготовку зафиксировали физические недостатки двадцатилетнего Николаева: длинные до колен руки, короткие ноги, удлиненное туловище, рост около 150 см. Николаев часто болел, отличался плохим характером и неуживчивостью, хотя первоначально его карьера складывалась достаточно благополучно. Благодаря «правильному» социальному происхождению Николаев попал на работу в комсомол, вступил в партию, что открыло путь для занятия хороших «хлебных» должностей, в том числе в Ленинградском обкоме партии, где он позже убил Кирова. Однако склонный к конфликтам Николаев нигде не задерживался надолго. В последние месяцы перед терактом он слонялся без работы, писал жалобы в разные инстанции, вынашивал планы мести. Многочисленные записи, дневники и письма, изъятые после ареста у Николаева, свидетельствовали о его метаниях и психической неуравновешенности. Он жаловался на несправедливость, просил дать работу и путевку на курорт, угрожал, становился в позу борца, имя которого войдет в историю наряду с великими революционерами прошлого.

Свою роль в нарастании отчаянных настроений Николаева играли отношения в семье. С будущей женой Мильдой Драуле Николаев познакомился на комсомольской работе. Судя по всему, это была привлекательная молодая женщина. В 1934 г. ей исполнилось 33 года. В отличие от Николаева, ее карьера складывалась благополучно. В 1930 г. благодаря старым связям Мильда попала на техническую должность в Ленинградский обком. С 1930-х годов и до сих пор широкое распространение имеет версия об интимных отношениях между Кировым и Драуле[353]. Киров вряд ли был вполне счастлив в бездетной семейной жизни. Немолодая, на четыре года старше Кирова, жена постоянно болела и проводила многие месяцы в санаториях и домах отдыха. Хотя вопрос об отношениях Кирова и Драуле остается открытым, связь между ними вполне вероятна. Даже если Николаев не верил этим слухам, они могли отразиться на его отношении к Кирову.

Такого человека привели к Сталину в Смольный 2 декабря. Несомненно, Сталину сообщили основные данные о служебно-партийных злоключениях Николаева, возможно даже, осторожно проинформировали о слухах по поводу Драуле. Версию террористического акта озлобленного и не вполне вменяемого одиночки, несомненно, подкреплял сам облик Николаева. Перед членами московской комиссии он предстал вскоре после сильного истерического припадка, последовавшего за убийством Кирова и неудачного самоубийства. Находившийся вместе со Сталиным Молотов запомнил Николаева таким: «Замухрышистого вида […] Невысокий. Тощенький… Я думаю, он чем-то был, видимо, обозлен […] обиженный такой»[354].

Вряд ли большее, чем Молотов, мог рассмотреть в Николаеве и Сталин. Однако версия психически неуравновешенного убийцы-одиночки совершенно не устраивала советского вождя. Еще до выезда в Ленинград на встречах в Кремле был согласована официальная трактовка убийства Кирова, вполне отражавшая направление мысли Сталина. На следующий день советские газеты сообщили, что Киров погиб «от предательской руки врага рабочего класса». Ничего удивительного в этом не было. От чьей еще руки мог погибнуть член сталинского Политбюро? От руки обиженного, психически нездорового члена партии? От руки обманутого мужа? Конечно, нет! Только от руки коварного врага. Допустить иное означало дискредитировать не только Кирова, но и весь режим, неспособный защитить своих вождей от случайного выстрела ненормального одиночки. Эти общие соображения в расчетах Сталина совмещались с его крайней подозрительностью и заботой о личной власти.

Перед возвращением в Москву вечером 3 декабря Сталин дал поручение сфабриковать дело о причастности Николаева к организации бывших оппозиционеров, сторонников Зиновьева, «вотчиной» которого в 1920-е годы был Ленинград. Эту задачу предстояло выполнить московским следователям НКВД, а также политкомиссарам Сталина, оставшимся в Ленинграде, – Н. И. Ежову[355] и А. В. Косареву[356]. Два года спустя, на февральско-мартовском пленуме 1937 г., в присутствии Сталина Ежов так рассказал об этом поручении: «[…] Начал т. Сталин, как сейчас помню, вызвал меня и Косарева и говорит: «Ищите убийц среди зиновьевцев»»[357]. С формально-юридической точки зрения поставленная Сталиным задача была невыполнима. Николаев не только никогда не состоял в оппозициях, но даже не проходил по оперативным материалам НКВД как сочувствовавший оппозиционерам. Обвинения против зиновьевцев можно было только сфабриковать. Именно это чекисты и сделали. Руководил делом Сталин. За время следствия ему было направлено около 260 протоколов допросов арестованных и большое число спецсообщений. Сталин неоднократно лично встречался с руководителями НКВД, Прокуратуры и Военной коллегии Верховного суда для обсуждения вопросов следствия и суда. Как свидетельствуют документы, Сталин лично определил сценарий судебных заседаний и составы групп подсудимых по делу Кирова[358].

В точном соответствии со сталинскими указаниями в конце 1934 – начале 1935 гг. были проведены судебные процессы. Десятки бывших оппозиционеров, к которым присоединили Николаева[359], приговорили к расстрелу или к заключению. На осужденных тогда же бывших лидеров оппозиции Зиновьева и Каменева возложили политическую и моральную ответственность за убийство Кирова. Все эти процессы были грубо сфабрикованы. Сталин расправился со старыми политическими соперниками, обвинив их в преступлениях, которых они не совершали.

Использование Сталиным убийства Кирова в своих интересах всегда вызывало большие подозрения. Многие обвиняли Сталина в организации этого теракта. Первые реальные попытки проверки таких обвинений были предприняты в период хрущевской оттепели и продолжались с большим перерывом до начала 1990-х годов. В результате расследований были выявлены некоторые подозрительные факты. Однако в целом решающих доказательств причастности Сталина к убийству Кирова до сих пор нет и, видимо, уже не будет.

Коротко напомню суть версии о сталинском заговоре против Кирова, которая до начала 1990-х годов преобладала в литературе. Недовольный растущей популярностью Кирова, Сталин решил расправиться с ним, а затем использовать это убийство как повод для массовых репрессий. С этой целью Сталин дал прямое или косвенное поручение руководителю НКВД Г. Г. Ягоде[360]. Тот, в свою очередь, направил в Ленинград нового заместителя начальника управления НКВД И. В. Запорожца, который непосредственно на месте готовил теракт. На роль исполнителя был подобран Николаев. Его вооружили и всячески опекали. Когда Николаева, пытавшегося осуществить теракт и до 1 декабря, задерживали сотрудники НКВД, Запорожец добивался его освобождения. После теракта «заговорщики» убрали охранника Кирова Борисова, который якобы много знал. 2 декабря его везли на грузовом автомобиле на допрос к Сталину и в результате подстроенной аварии убили. Таковы основные звенья версии заговора Сталина.

Нужно признать, что практически все из этих аргументов являются уязвимыми. Прежде всего, неясны мотивы, по которым Сталин мог решиться на столь рискованный шаг. Киров, как уже говорилось, не составлял никакой политической конкуренции Сталину и был его верным клиентом. Не слишком убедительны также конкретные доводы. Начнем с оружия. Представление о том, что наличие револьвера у Николаева было фактом исключительной важности, неверно. В начале 1930-х годов еще не существовало тех строжайших ограничений на владение оружием, которые начали внедряться позже, в том числе под влиянием убийства Кирова. Револьвер Николаева был приобретен им в 1918 г., когда страну буквально наводнило оружие. Николаев владел им вполне легально в течение 16 лет[361]. И это не было исключением, по крайней мере для членов партии.

Теперь о задержаниях Николаева сотрудниками НКВД до 1 декабря и его «чудесных» освобождениях. Документально установлен один такой инцидент, а не несколько, как иногда говорится в литературе. 15 октября 1934 г. Николаев был задержан сотрудниками НКВД у дома Кирова, но вскоре освобожден. Судя по показаниям самого Николаева, в тот день он случайно встретил Кирова и его сопровождающих и пошел за ними до дома Кирова. Однако подойти к Кирову ближе, чтобы вступить в разговор, не решился. «Тогда у меня не было мысли о совершении убийства», – утверждал Николаев на допросе 2 декабря. Проверив документы, Николаева отпустили. После убийства Кирова этот факт, зафиксированный в сводках происшествий, специально расследовался. Сотрудники НКВД, освободившие Николаева, объяснили свой поступок просто и убедительно. Личность Николаева была вполне установлена. Он предъявил партбилет, а также старые удостоверения о работе в Смольном. Поэтому попытка Николаева подойти к Кирову с просьбой о предоставлении работы была признана «естественной и не возбуждающей подозрения»[362]. Если же предположить, что Николаева освободили по приказу сверху, то этот факт невозможно было бы скрыть во время следствия в декабре 1934 г.

Одно из центральных мест в версии заговора против Кирова занимает гибель охранника Борисова. Со второй половины 1933 г. численность охраны Кирова возросла до 15 человек. Каждый охранник имел свои функции. В обязанности Борисова входило встречать Кирова у подъезда Смольного, сопровождать его до кабинета, находиться в приемной во время работы Кирова и сопровождать его обратно от кабинета до выхода из Смольного. Кроме Борисова, охрану Кирова при передвижении по коридору третьего этажа обеспечивал еще один сотрудник НКВД – дозорный подвижного поста Н. М. Дурейко[363]. В момент убийства он двигался навстречу Кирову по малому коридору. Можно сказать, что Дурейко не успел предотвратить теракт в той же мере, что и Борисов, следовавший за Кировым. Однако интереса к Дурейко, разделявшему ответственность за охрану Кирова с Борисовым, сторонники версии заговора не проявляли. Хотя логичным выглядит вопрос: если «заговорщики» расправились с Борисовым, то почему оставили в живых Дурейко?

Знаменитое отставание Борисова от Кирова, которое позволило Николаеву совершить выстрел, при внимательном изучении фактов не выглядит столь уж таинственным. Представьте себе 53-летнего охранника, который служит у Кирова с 1926 г., с момента перевода Кирова в Ленинград. Все эти годы изо дня в день он неотступно следует за хозяином, охранять которого совсем непросто. По многим свидетельствам, Киров не любил, когда охранники следовали за ним слишком близко, а иногда позволял себе даже убегать от телохранителей. Борисов все это знал и старался не досаждать шефу. 1 декабря в коридоре Смольного он, как обычно, держится на расстоянии. К тому же Киров несколько раз останавливается в коридоре для коротких разговоров. В такие моменты близко подходить к Кирову Борисов тем более не хотел. Ничего необычного в этом не было.

2 декабря Борисова решила допросить московская комиссия. Его срочно отправили в Смольный в сопровождении двух сотрудников НКВД. Все легковые машины были в разгоне (факт вряд ли неожиданный, если учесть приезд в Ленинград огромного десанта из Москвы), и Борисова повезли на грузовике. Автомобиль оказался неисправным. Водитель потерял управление и въехал в один из домов. Борисов, сидевший как раз у того борта машины, который врезался в стену, ударился об эту же стену головой. Не приходя в сознание, он скончался в госпитале. В основном такую картину рисуют данные расследований и экспертиз, проведенные в разное время[364]. Эта картина представляется вполне убедительной. Сторонники версии заговора отрицают случайность аварии. Они утверждают, что Борисов был убит. При этом без ответа остается, возможно, главный вопрос: каким образом допрос Борисова Сталиным мог угрожать «заговорщикам»?

Очевидно, что версия об участии Сталина в убийстве Кирова является типичным примером теории заговоров. Она исходит из того, что извлеченная выгода является главным доказательством причастности. Она отрицает возможность случайностей и обычной бестолковщины. Хотя именно такие предположения, учитывая все обстоятельства теракта в Смольном, напрашиваются в первую очередь. Кроме того, «заговору» Сталина придается такое значение, какого он явно не заслуживает. Даже если предположить, что Сталин действительно был организатором убийства Кирова, это немногое добавляет к пониманию истории сталинского периода и самого Сталина. Такое преступление можно было бы назвать самым безобидным из того, что совершил советский диктатор.

Полутеррор

По свидетельству родственницы Сталина Марии Сванидзе, вождь тяжело переживал убийство Кирова: «Он осунулся, побледнел, в глазах его скрытое страданье». «Осиротел я совсем», – сказал Сталин своему шурину Павлу Аллилуеву[365]. Эти свидетельства, как и сама сталинская печаль, не выглядят невероятными. У многих тиранов крайняя жестокость и безразличие к смертям миллионов вполне уживались с сентиментальными чувствами, если не сказать, с любовью в отношении близких. Убийство Кирова дало Сталину возможность продемонстрировать оба эти качества. Смерть друга он вполне цинично использовал для организации новой кампании террора. Жертвами «кировского потока» были не только бывшие оппозиционеры, ложно обвиненные в подготовке теракта Николаева. В лагеря и ссылку отправились многие тысячи жителей Ленинграда из числа так называемых «бывших» – бывшие дворяне, чиновники, офицеры, священнослужители и т. д. Активизировались аресты по политическим статьям и чистка партии.

Долгое время считалось, что именно эта кампания знаменовала собой начало Большого террора – новой волны жестоких репрессий, обрушившейся на страну во второй половине 1930-х годов. Однако более внимательное исследование событий позволило уточнить картину. В 1935–1936 гг. наблюдалось сосуществование террора и остатков «умеренной» политики, состояние своеобразного полутеррора. Две важных тенденции позволяют говорить о том, что в 1935–1936 гг. террор еще не стал «большим». С одной стороны, количество арестов и расстрелов, произведенных в этот период органами НКВД, было в несколько раз ниже, чем количество арестов и расстрелов в начале 1930-х годов, во время раскулачивания и голода. С другой стороны, репрессии сопровождались своеобразной политикой консолидации общества на принципах «социального примирения», постепенного стирания непреодолимых границ между «правильными» гражданами и изгоями.

Уже 31 января 1935 г., в самый разгар «кировских» репрессий, Политбюро по предложению Сталина приняло принципиальное решение о новой Конституции СССР[366]. Речь прежде всего шла о предоставлении избирательных прав тем многочисленным группам населения, которые ранее были их лишены как «чуждые элементы». Выборы предлагалось сделать прямыми, а не многоступенчатыми, голосование – тайным, а не открытым, как ранее. В общем, был взят курс на принятие нормальной конституции буржуазного типа взамен революционно-ограниченных конституций, существовавших до того. В сопроводительной записке к проекту решения Политбюро о новой Конституции Сталин разъяснял соратникам:

По-моему, дело с конституцией Союза ССР состоит куда сложнее, чем это может показаться на первый взгляд. Во-первых, систему выборов надо менять не только в смысле уничтожения ее многостепенности. Ее надо менять еще в смысле замены открытого голосования закрытым (тайным) голосованием. Мы можем и должны пойти в этом деле до конца, не останавливаясь на полдороге. Обстановка и соотношение сил в нашей стране в данный момент таковы, что мы можем только выиграть политически на этом деле. Я уже не говорю о том, что необходимость такой реформы диктуется интересами международного революционного движения, ибо подобная реформа обязательно должна сыграть роль сильнейшего орудия, бьющего по международному фашизму […][367].

Как видно из записки, даже после убийства Кирова Сталин рассчитывал использовать преимущества «умеренного» курса как внутри страны, так и в международных делах. Возможно, главной причиной осторожности Сталина оставались внешнеполитические расчеты. Усиление угрозы со стороны фашистских государств вело к сближению СССР на антигерманской и антияпонской основе с западными демократиями. В мае 1935 г. был подписан договор о взаимной помощи между СССР, Францией и Чехословакией. Летом 1935 г. VII конгресс Коминтерна, пересмотрев прежние непримиримые позиции, выступил за формирование народных фронтов против фашизма. Надеясь на «полевение» западноевропейских стран и расширение рядов сторонников СССР, Сталин был готов способствовать формированию благоприятного образа процветающей и демократической «родины социализма».

Обещание восстановить в избирательных правах «социально чуждые» категории населения являлось основой политики внутреннего «примирения». Суть расчетов Сталина могла быть примерно такой. Помимо огромного количества настоящих врагов, в стране существует большое количество тех, кто пострадал мимоходом, по причине особой ожесточенности классовой борьбы. Их можно и нужно привлечь на сторону режима. Прежде всего речь шла о молодежи. Продолжение дискриминации по признаку рождения грозило воспроизводством потенциальных противников власти. «Враги» порождали «врагов». Важным сигналом кампании «примирения» была политическая сценка, разыгранная Сталиным на совещании комбайнеров в самом начале декабря 1935 г. Когда башкирский колхозник А. Тильба заявил с трибуны совещания: «Хотя я и сын кулака, но я буду честно бороться за дело рабочих и крестьян и за построение социализма», Сталин бросил ставшую знаменитой фразу: «Сын за отца не отвечает»[368]. На практике сыновья и дочери продолжали отвечать за отцов, а отцы за детей. Однако некоторые перспективы у части «чуждых элементов» появились. Более того, обещание равных избирательных прав дополнялось другими «умеренными» кампаниями. В частности, были освобождены из заключения или реабилитированы сотни тысяч людей, попавшие под суд по неполитическим мотивам.

Некоторая социальная стабильность была важным условием закрепления и развития положительных тенденций экономического развития, которые наметились лишь в конце 1933–1934 гг. Наученный печальным опытом предшествующих кризисов, Сталин знал, какими экономическими издержками оборачивается каждая новая репрессивная кампания. В 1935 г. были сделаны самые значительные со времени начала коллективизации уступки крестьянству: законодательно закреплялись гарантии на ведение и некоторое расширение личных подсобных хозяйств. Это способствовало улучшению продовольственного положения страны. Схожие процессы наблюдались в 1935–1936 гг. также в индустриальных отраслях. В ноябре 1935 г. Сталин провозгласил еще один из своих знаменитых лозунгов: «Жить стало лучше, жить стало веселее!» В 1935 г. началась отмена карточной системы, ликвидировались некоторые ограничители роста заработной платы. Материальное стимулирование повышало производительность труда. В общем, для советской экономики это были сравнительно хорошие годы.

Очевидные успехи, казалось, должны были стимулировать «умеренность» Сталина. Однако этого не произошло. Постепенно, но все более заметно разворачивалась новая волна чисток, прежде всего в партии. Почему этот поворот произошел – в сравнительно благоприятных условиях социальной стабилизации и экономического подъема? Пока это остается необъяснимым. Верил ли Сталин в заговоры террористов, опасался ли за свою жизнь? Многие документы заставляют ответить на этот вопрос отрицательно. Несмотря на требования Сталина, НКВД так и не смогло обнаружить реальные доказательства существования подпольных террористических организаций бывших оппозиционеров. Обвинения носили голословный характер. Сталин не мог не понимать этого. По крайней мере, в его личной повседневной жизни не произошло никаких изменений, свидетельствующих о страхе. Он придерживался прежнего рабочего графика, ездил в отпуск на юг и периодически демонстрировал единение с народом.

Вечером 22 апреля 1935 г. родственники и несколько соратников Сталина собрались в его кремлевской квартире. Сталин был с детьми. Дочь Светлана попросила разрешения прокатиться на недавно открывшемся метро. Сталин, находившийся в хорошем расположении духа, решил организовать экскурсию. Поскольку поездка не была подготовлена заранее, на станциях метро Сталин и его компания оказались в окружении большого количества пассажиров. Подробности путешествия описала в своем дневнике родственница Сталина: «[…] Поднялась невообразимая суета, публика кинулась приветствовать вождей, кричала «ура» и бежала следом. Нас всех разъединили, и меня чуть не удушили у одной из колонн. […] Хорошо, что к этому времени уже собралась милиция и охрана». 14-летний сын Сталина Василий «волновался больше всех». Однако сам Сталин «был весел, обо всем спрашивал откуда-то появившегося начальника стройки […]».

На следующей станции Сталин опять вышел на платформу. Его родственницы и дочь Светлана предпочли остаться в вагоне, «напуганные несдержанными восторгами толпы, которая в азарте на одной из станций опрокинула недалеко от вождей огромную чугунную лампу […]». После посещения метро Сталин уехал на дачу. Его 14-летний сын Василий, вернувшись домой, «кидается на постель и истерически рыдает». Родственники пили успокоительные лекарства[369].

Такие путешествия вряд ли свидетельствовали о том, что Сталин всерьез боялся террористов. Новое усиление репрессий с конца 1934 г. было вызвано более сложным расчетом вождя. Убийство Кирова оказалось почти идеальным предлогом для решения коренной проблемы любой диктатуры – укрепления власти диктатора. Можно возразить, что к концу 1934 г. Сталин уже был диктатором. Однако диктатура, как и другие нестабильные системы власти, требовала постоянного подавления потенциальных угроз. Такими угрозами для Сталина в тот период были два на первый взгляд мало связанных между собой явления – остатки «коллективного руководства» в Политбюро и сохранение значительного слоя бывших оппозиционеров. Оба относились к тому, что можно назвать «большевистской традицией». Оба висели над Сталиным дамокловым мечом, напоминая, что власти диктатора существует вполне очевидная альтернатива. Соратники Сталина, входившие в Политбюро, имели если не политическую, то определенную административную самостоятельность. Они управляли крупнейшими ведомствами страны и окружали себя многочисленными клиентами из числа партийных и государственных чиновников. Ведомственность и клановость, опиравшиеся на традиции «коллективного руководства» и «внутрипартийной демократии», оставались последними препятствиями на пути диктатуры.

В одном из выступлений в начале 1937 г. Сталин разделил руководящих работников на несколько категорий. Одни из них, по словам Сталина, составляли «генералитет партии» (3–4 тыс. высших руководителей), другие – «партийное офицерство» (30–40 тыс. средних руководителей)[370]. Заметные позиции в этих группах до середины 1930-х годов удерживала старая партийная гвардия. У Сталина были основания не доверять ей. Что бы ни говорили эти люди с трибун, как бы ни клялись они в верности, Сталин знал: старые партийцы хорошо помнят о многочисленных провалах «генеральной линии» в 1930-е годы; о том, что ленинское «завещание» в какой-то момент чуть было не погубило политическую карьеру Сталина и он удержался у власти лишь милостью Зиновьева и Каменева; о том, как в конце 1920-х годов лишь благодаря поддержке ЦК Сталину удалось победить группу Рыкова – Бухарина. Совсем недавно партийные функционеры имели все основания считать Сталина первым среди равных. И хотя это время стремительно уходило в прошлое, Сталин подозрительно относился к «старой гвардии», имевшей хорошую память.

За долгие годы работы старые кадры притерлись друг к другу, установили достаточно прочные контакты между собой. Сталин периодически тасовал «колоду». Однако совершенно разбить установившиеся связи, разрушить группы, формировавшиеся вокруг «вождей» разных уровней по принципу личной преданности, было трудно. Переходя с одного места на другое, руководители перетаскивали своих людей. В партии формировались группировки, члены которых находились как бы в двойном подчинении: с одной стороны, служили диктатору, с другой – имели своих «патронов» в Политбюро или других руководящих инстанциях. Конечно, все эти группы были раздроблены и политически бессильны. Пока мы не знаем ни одного случая их сколько-нибудь серьезного противодействия Сталину. В лучшем случае все ограничивалось выражением недовольства в узком кругу. Однако Сталин, как и другие диктаторы, исходил из возможности худших сценариев. Он подозревал заговоры и удары в спину в случае обострения внутренней или международной обстановки. Замена старой гвардии молодыми, абсолютно преданными выдвиженцами была одним из важных пунктов укрепления единовластия. Угроза войны, как будет показано далее в этой книге, обостряла страхи вождя и его стремление обезопаситься от любых неожиданностей. «Смерть побежденных нужна для спокойствия победителей». Эту фразу, приписываемую Чингисхану, Сталин как-то подчеркнул в одной из книг своей библиотеки[371].

Действительно, наличие «побежденных» – раскаявшихся и униженных бывших оппозиционеров – являлось слабым звеном сообщества старых партийцев. Хотя оппозиционеров постоянно третировали и держали под контролем спецслужб, в партии их не считали врагами. Многие оппозиционеры занимали различные должности в государственном и даже партийном аппарате, руководили хозяйственными ведомствами и крупными предприятиями. Для значительной части старых большевиков оппозиционеры оставались партийными товарищами, сыгравшими большую роль в героический период захвата власти. Убийство Кирова и сфабрикованная по приказу Сталина версия о террористической деятельности сторонников Зиновьева и Каменева кардинальным образом меняли ситуацию. Из категории политических отступников оппозиционеров переводили в разряд «врагов» и «террористов».

Такой переворот касался не только самих оппозиционеров. Среди старой партийной гвардии было трудно найти человека, который так или иначе не соприкасался с оппозиционерами. Значительная часть генералов служили под началом Троцкого, который создавал Красную армию и долгие годы руководил ею. Многие преуспевающие сталинские функционеры совершали ошибки молодости. В 1920-е годы, не разобравшись, на чьей стороне сила, или просто ведомые эмоциями, многие временно поддерживали оппозицию. Другие дружили с оппозиционерами со времен подполья, революции, вместе сражались в гражданскую войну. Третьи сотрудничали с раскаявшимися оппозиционерами уже в 1930-е годы. В общем, нанося удар по «слабому звену» – бывшим оппозиционерам, Сталин начинал настоящую кадровую революцию. С одной стороны, он окончательно расправлялся с затаившимися политическими противниками. С другой – получал возможность чистить аппарат в целом, не исключая своих ближайших соратников по Политбюро.

Аресты и преследования бывших оппозиционеров и перестановки в высших эшелонах власти в 1935 – начале 1937 гг. шли рука об руку. После убийства Кирова Сталин усилил позиции в руководстве партии нескольких молодых выдвиженцев – Н. И. Ежова, А. А. Жданова, Н. С. Хрущева. Выдвижение Ежова имело особое значение. Именно на него Сталин возложил непосредственное руководство чистками. Приобретя необходимый опыт при фабрикации «кировского дела», Ежов получил от Сталина новое ответственное задание. В начале 1935 г. были проведены аресты группы служащих правительственных учреждений, расположенных в Кремле, – уборщиц, библиотекарей, сотрудников управления коменданта Кремля и т. д. Их обвинили в подготовке террористических актов против Сталина. Поскольку среди арестованных находились родственники Л. Б. Каменева, его объявили одним из вдохновителей заговора[372]. Ответственность за пособничество «врагам» Сталин возложил на своего старого друга А. С. Енукидзе[373], который по должности занимался организацией работы хозяйственных структур Кремля, а также материальным обеспечением высших советских руководителей. Существуют весомые свидетельства того, что Сталин проявлял особый интерес к «кремлевскому делу». Он регулярно получал и читал протоколы допросов арестованных, делал на них пометы и давал указания НКВД[374].

Хотя Енукидзе не входил в Политбюро, фактически он являлся важным элементом системы «коллективного руководства», поскольку близко дружил со многими высшими руководителями, включая самого Сталина. Удар по Енукидзе фактически был пробным камнем, на котором Сталин испытывал прочность остатков «коллективного руководства». Это был первый ощутимый удар диктатора по своему ближнему кругу. Проба оказалась успешной. Слабо сопротивляясь, члены сталинского Политбюро сдали Енукидзе. Он был уволен, затем арестован и расстрелян. Правда, эту акцию Сталин проводил еще постепенно, в течение некоторого времени. Однако темпы чисток ускорялись и набирали новые обороты. «Малый» террор все более уверенно и неумолимо перерастал в большой.

Соратники и другие

Ночь 2 марта 1953 г.

Ближняя дача

Первый приезд «четверки»

Взяв почту, охранник отправился искать Сталина. Пройдя несколько комнат, он обнаружил вождя в малой столовой. Сталин находился в беспомощном и крайне неприятном положении. Он лежал на полу, «а под ним подмочено»[375]. Эту последнюю деталь важно подчеркнуть не ради дешевой сенсационности, а потому, что она имела значение для последующего развития событий. Сталин не мог говорить и только, как показалось охраннику, подозвал его слабым взмахом руки. Охранник вызвал своих коллег. Вместе они перенесли Сталина на диван. Потом бросились звонить непосредственному начальству – министру госбезопасности С. Д. Игнатьеву. По воспоминаниям охранников, Игнатьев отказался принимать какие-либо решения и переадресовал своих подчиненных к высокому руководству – Берии и Маленкову.

Поведение Игнатьева было вполне естественным и предсказуемым. Он поступил так же, как несколькими часами ранее поступили охранники, боявшиеся зайти к Сталину. Брать на себя ответственность в таком щекотливом вопросе, как вызов врачей к вождю, Игнатьев боялся. Перемещенный за два года до смерти Сталина из относительно удобного кресла заведующего отделом ЦК на жесткий стул министра госбезопасности, Игнатьев, надо думать, не раз в душе проклинал тот день, когда вождь остановил на нем свой выбор. Сталин требовал от Игнатьева активизировать поиски «врагов» и угрожал ему суровыми карами. Игнатьев был совершенно запуган. Нужно ли удивляться, что, услышав об ударе, постигшем Сталина, он просто затаился.

Ничего не добившись от своего непосредственного начальника, охранники разыскали Маленкова. Тот оповестил других членов руководящей «пятерки» – Берию, Хрущева и Булганина. Это был логичный шаг. Не обладая информацией о реальном состоянии хозяина, Маленков не хотел ехать на сталинскую дачу в одиночку, а тем более – самостоятельно санкционировать вызов врачей. В этом опасном деле требовалась круговая порука. Четверка решила собраться у Сталина, чтобы оценить ситуацию.

Судя по воспоминаниям Хрущева и свидетельствам охранников, прибыв ночью на дачу, соратники вождя вели себя крайне осторожно. По словам Хрущева, вначале решили не ходить к Сталину вообще, а расспросить охрану. Рассказ охранников еще больше озадачил вынужденных визитеров. Насколько плох Сталин, они не понимали. А вдруг болезнь окажется временной? Хорошо зная Сталина, его соратники осознавали, что он вряд ли сохранит доброе расположение к тому, кто наблюдал его в унизительной беспомощности. В общем, как писал Хрущев, узнав, что Сталин «как будто спит, мы посчитали, что неудобно нам появляться у него и фиксировать свое присутствие, раз он находится в столь неблаговидном положении. Мы разъехались по домам»[376]. Эти объяснения Хрущева выглядят убедительно.

Однако, судя по воспоминаниям охранников, Хрущев рассказал не все. Прежде чем уехать, четверка делегировала в комнаты Сталина Маленкова и Берию, чтобы те лично оценили положение. Это решение было очевидным. Идти всем четверым – создавать ненужный шум. Идти кому-то одному – брать на себя опасную ответственность. Хрущев и Булганин остались в помещении охраны. Берия и Маленков скорее прокрались, чем прошли к Сталину. Они явно опасались разбудить его. Охранники запомнили красноречивую деталь: у Маленкова скрипели ботинки – видимо, новые, – поэтому он снял их и взял под мышку. Приблизившись к Сталину, Маленков и Берия услышали его похрапывание. Обругав охрану, Берия приказал не поднимать панику, поскольку Сталин спит. Охранники оправдывали свой вызов тем, что несколько часов назад было хуже[377]. Проигнорировав эти жалобы, вожди уехали в Москву.

Некоторые историки и публицисты трактуют столь поспешный отъезд как заговор. Намеренное неоказание помощи они считают причиной смерти Сталина. Уже многие десятилетия, начиная по крайней мере с известной книги А. Авторханова, существует версия о смерти Сталина как результате намеренного отравления, организованного Берией[378]. В современной России она особенно популярна у публицистов, специализирующихся на производстве сенсаций. Однако пока многочисленные заявления об «убийстве Сталина» остаются предположениями, сформулированными, в зависимости от культуры и профессионализма авторов, более или менее корректно.

Имеющиеся реальные факты между тем складываются в логичную картину смерти вождя, в которой нет места теориям заговора. Сталин был стар и нездоров[379]. Инсульт, ставший причиной смерти, судя по воспоминаниям врача, делавшего вскрытие, был результатом длительной болезни[380]. Вполне логично выглядели также действия соратников Сталина, не спешивших вызывать врачей. Не понимая, что происходит и какова реальная угроза жизни Сталина, они просто перестраховывались. Лучше многих других члены советского руководства знали о сталинской подозрительности и непредсказуемости, неоднократно ходили по краю пропасти, готовясь к опале, а значит смерти. В общем, в те мартовские дни и охранники, и Игнатьев, и «четверка» действовали так, как приучил их действовать сам Сталин: с оглядкой, в страхе, перекладывая ответственность на других.

Многие годы даже ближайшие сотрудники и друзья Сталина, прошедшие с ним долгий путь совместной борьбы, жили в состоянии страха. Их полное подавление и подчинение вождю было важнейшим условием существования диктатуры. Начав с уничтожения бывших лидеров оппозиций, Сталин в 1937–1938 гг. расстрелял значительную часть членов Политбюро. Тогда же погибли или были посажены в тюрьму ближайшие родственники некоторых уцелевших соратников Сталина. Покончил самоубийством брат Л. М. Кагановича[381], попала в лагерь жена Калинина. Это подавление потенциальных олигархов продолжалось и в послевоенные годы. В ходе «ленинградского дела» Сталин уничтожил собственных молодых выдвиженцев Н. А. Вознесенского и А. А. Кузнецова[382]. Тогда же арестовали жену Молотова. В последние месяцы жизни Сталин обрушил свой удар на Молотова и Микояна, фактически отлучив их от власти. Лишь смерть Сталина предотвратила вполне возможные новые чистки в рядах высшего руководства.

Практически все советские лидеры в разное время прошли через ритуал унижения, покаяния и клятв в верности вождю. Сталин подвергал их опале и вновь приближал, щедро раздавал выговоры, устраивал публичные политические «порки» в печати и на различных собраниях. Временами Сталин впадал в ярость. Министр внешней торговли М. А. Меньшиков на одном из заседаний разозлил Сталина тем, что не расслышал его вопрос. «Он гневно взглянул на меня и запустил что есть силы толстый карандаш, который держал в руке, вдоль по столу в моем направлении. На мгновение все застыли в ожидании дальнейшего развития событий», – вспоминал Меньшиков[383]. Министр госбезопасности С. Д. Игнатьев после смерти Сталина жаловался на постоянные выволочки: «Товарищ Сталин в еще неслыханной мной резкой форме выругал меня площадной бранью, назвал идиотом»[384]. Писателя К. Симонова, присутствовавшего на пленуме ЦК в октябре 1952 г., поразил яростный, «почти свирепый» и «невоздержанный» тон речи Сталина, обличавшего Молотова и Микояна[385]. Сталинский гнев и непредсказуемость, особенно в последние годы, стимулировались его болезненным состоянием – прогрессировавшим атеросклерозом.

Жизнь высших руководителей и чиновников из окружения Сталина проходила в позолоченной клетке. Вольные распоряжаться судьбами своих подчиненных, они находились в столь же бесправном положении по отношению к Сталину. Охрана, средства передвижения (автомобили, поезда, водные суда), получение и отправка корреспонденции, специальная телефонная связь, содержание и снабжение дач и квартир – все это было в руках органов госбезопасности, непосредственно подчиненных диктатору. Не довольствуясь этим, Сталин, судя по некоторым свидетельствам, периодически поручал чекистам устанавливать у некоторых членов Политбюро прослушивающую аппаратуру[386].

Однако, несмотря на подавление коллективного руководства, в системе сталинской диктатуры постоянно и неизбежно воспроизводились элементы олигархии, потенциально отрицавшие единовластие. Соратники Сталина, хотя и утратили основные политические позиции, обладали определенной административной автономностью. Возглавляя крупнейшие ведомства, они самостоятельно решали многие оперативные вопросы руководства страной. Причем эта тенденция усиливалась по мере того, как сам Сталин в силу физического дряхления сокращал свое участие в повседневном администрировании. Сталин осознавал эту угрозу. Писатель К. Симонов со слов очевидца записал характерные высказывания вождя о соратниках:

[…] Если у них есть между собой разногласия, стараются сначала согласовать между собой разногласия, а потом уже в согласованном виде довести до моего сведения. Они понимают, что я не могу все знать, и хотят сделать из меня факсимиле. Я не могу все знать. Я обращаю внимания на разногласия, на возражения, разбираюсь, почему они возникли, в чем дело. А они прячут это от меня. Проголосуют и спрячут, чтоб я поставил факсимиле. Хотят сделать из меня факсимиле[387].

Для разрушения этой круговой поруки Сталин выработал метод, который можно назвать интервенцией без правил. Подчиненные диктатора никогда не знали, какой вопрос и в какой момент может вызвать его интерес. Не знали, какой будет реакция вождя на то или иное решение. Это позволяло Сталину держать аппарат и свое окружение в напряжении, заменять отсутствие полного контроля (невозможного в принципе) постоянной угрозой выборочного контроля. Важную роль играла многоканальность информации, поступавшей Сталину. Многочисленные советские ведомства, включая партийные учреждения, прокуратуру и госбезопасность, фактически следили друг за другом. Демонстрируя Сталину свою бдительность и эффективность, они писали друг на друга своеобразные бюрократические доносы, рьяно выявляли недостатки в «чужом глазу».

Репрессии, угрозы наказания, гнев и капризы Сталина делали участь высших советских чиновников почти столь же незавидной, как и участь бесправного маленького человека. Сталинские соратники жили и работали в состоянии стресса. Старый советский дипломат оставил такие воспоминания о министре иностранных дел СССР А. Я. Вышинском, входившем в число самых преданных и успешных соратников Сталина:

Вышинский страшно боялся Сталина. Ездил к нему на доклад по четвергам и уже загодя, в ожидании этой встречи, приходил в дурное настроение. Чем ближе к четвергу, тем мрачнее и раздражительнее он становился […] А в пятницу, когда все уже было позади, позволял себе на пару дней расслабиться. Опытные люди знали, что именно в эти дни следовало докладывать ему наиболее сложные дела и обращаться с просьбами по личным вопросам[388].

Сталин был беспощадным хозяином. От подчиненных он требовал максимальной самоотдачи, предпочитал армейские методы: приказ – беспрекословное выполнение любой ценой, невзирая на обстоятельства. Страх ареста и перегрузки усугублялись ненормальным ночным образом жизни Сталина. Приспосабливаясь к нему, аппарат бодрствовал и ночью, когда не спал Сталин, и днем, когда работала вся остальная страна. Далеко не все сталинские функционеры отличались столь хорошим здоровьем и умением приспосабливаться, как Молотов и Каганович, едва не дотянувшие до своего столетия. В одном из документов ЦК партии, составленном в 1947 г., сохранилось такое признание: «Анализ данных о состоянии здоровья руководящих кадров партии и правительства показал, что у ряда лиц даже сравнительно молодого возраста обнаружены серьезные заболевания сердца, кровеносных сосудов и нервной системы со значительным снижением трудоспособности. Одной из причин указанных заболеваний является напряженная работа не только днем, но и ночью, а нередко даже и в праздничные дни»[389]. Однако пока был жив Сталин, ничего изменить было просто невозможно. Зато вскоре после его смерти было принято решение о запрещении работы аппарата в ночное время и введении обычного распорядка[390].

Сам Сталин был важнейшей составной частью огромного механизма манипулирования чиновниками. Именно он инициировал и направлял репрессии, осуществлял все основные кадровые перемещения, перетасовывал людей и должности, чтобы не застаивались на одном месте и не обрастали рутиной. Как любой диктатор, Сталин стремился внушить своим подданным и помощникам чувства страха, поклонения, преданности на уровне инстинкта.

Сам твердокаменный приверженец вождя, Молотов называл Кагановича «двухсотпроцентным сталинистом»[391]. Воспитание именно такого типа людей было задачей диктатора.

Сталинизации советского чиновничества, включая его верхушку, способствовали массовые чистки 1930-х годов. В считаные месяцы они уничтожили слой старой партийной гвардии и подняли на поверхность массы «безродных» выдвиженцев. Чиновники, получившие свои кресла благодаря революционным заслугам, уступили кресла партийному молодняку. После завершения массового террора, в 1940 г., 57 % секретарей обкомов и ЦК компартий союзных республик были в возрасте до 35 лет[392]. Совсем молодыми, в возрасте от 30 до 40 лет, свои должности заняли многие сталинские министры, генералы, директора важнейших предприятий, руководители творческих союзов и т. д.

Из рук Сталина молодые выдвиженцы получали огромную власть – власть маленьких диктаторов. Они распоряжались судьбами и жизнями миллионов людей. От них зависело распределение значительных ресурсов и деятельность гигантских предприятий. Они вливались в особую касту, жившую по своим законам и в своем привилегированном мире. Эта каста не знала голода, материальных лишений, страшного жилищного кризиса, примитивного здравоохранения. Они жили под охраной в своих огромных квартирах и на дачах, проносились мимо переполненного общественного транспорта в служебных автомобилях. Они и их близкие не стояли в многочасовых очередях в пустые советские магазины. Их заработные платы и освобожденные от налогов дополнительные выплаты (так называемые «конверты») в десятки раз превышали нищенские заработки рядовых граждан. Гонорары номенклатурных советских писателей составляли сотни тысяч рублей, а в ряде случаев доходили до миллиона в год, что во многие тысячи раз превышало доходы советских крестьян[393]. Чувство принадлежности к всемогущей государственной корпорации и собственной значимости кружило молодые головы. Головы, возможно, честные, но не обремененные состраданием, рефлексиями, пониманием иного.

Вхождение в номенклатурный мир зависело исключительно от Сталина, от его расположения и поддержки. Страшные судьбы арестованных предшественников, а также продолжавшиеся репрессии только усиливали благодарность Сталину тех, кому посчастливилось выжить. Сталин был вдвое старше своих выдвиженцев. Многие чиновники новой генерации ничего не знали о революционном периоде в истории партии, о прежних вождях, объявленных теперь врагами. Только Сталин был для них высшим авторитетом, лидером революции, а затем победоносным генералиссимусом, теоретиком, равным основоположникам марксизма.

Сталин всячески культивировал этот образ учителя и наставника, внушая соратникам комплекс неполноценности: «Слепцы вы, котята, передушат вас империалисты без меня»[394]. Постепенно он присвоил себе исключительное право выдвижения всех сколько-нибудь значимых инициатив, оставляя соратникам оперативную мелочовку. Его выступления, разговоры и письма приобретали характер поучений. Сталин любил приписывать событиям смыслы, которых они на самом деле не имели, чтобы подчеркнуть свои более глубокие, чем у младших коллег, знания и понимание проблем. Самоуверенный тон таких поучений нередко маскировал их надуманность. Однако кто бы осмелился сказать об этом открыто? Для большинства неискушенных функционеров сталинские изречения были истиной особого, почти сакрального свойства.

Но не только монопольное право на «высокое теоретизирование» поддерживало авторитет вождя. Сталин действительно был начитан, обладал хорошей памятью, умел коротко и афористично высказывать свои мысли. Как правило, Сталин готовился к деловым собраниям и благодаря этому мог поразить собеседника неожиданным знанием деталей. Это производило большое впечатление. Одним из важных источников информированности Сталина были сведения, которые он получал во время многочисленных встреч. Сталин умел слушать и использовать услышанное. Неоднократно встречавшийся с вождем в начале 1930-х годов главный редактор «Известий» И. М. Гронский оставил такие наблюдения: «Он вызывал нужных ему людей, как бы случайно затевал разговор и незаметно вытягивал из собеседника все, что тот знал. Обладая феноменальной памятью, он запоминал всю полученную по конкретному вопросу информацию и в последующих беседах дельно высказывался, цитировал книги, которых не читал, словом, производил впечатление знающего человека. Пользоваться знаниями других людей, переваривать их и выдавать за плод работы собственного ума – всем этим Сталин обладал в совершенстве»[395].

Очевидно, что каждое слово Сталина приобретало особый вес прежде всего потому, что это было слово диктатора, обладавшего огромной властью, вызывающей одновременно и ужас, и священный восторг. Со временем он выработал и внешние манеры мудрого арбитра. Во время совещаний он не смешивался с массой заседавших, а прогуливался с трубкой в руках. Под завороженными взглядами присутствующих он рассуждал вслух, словно взвешивая решения. Публично Сталин никогда не говорил о себе как об особенном или великом человеке. Достаточно было и того, что об этом во все трубы, доходя до абсурда и истерики, грохотала официальная пропаганда. Осознавая значение «скромности» для подчеркивания величия, Сталин представлял себя лишь учеником Ленина, слугой партии и народа. Все проявления этой «скромности» были тщательно продуманы. Сталин демонстрировал смущение и даже возмущение бурными аплодисментами, неизменно встречавшими его появление. Пересыпал свои речи извинительными фразами и панибратскими шутками. Некоторым из своих посетителей на даче Сталин помогал снять одежду. Сам же, прибыв на прием, устроенный Мао Цзедуном в Москве в январе 1950 г., поздоровался с гардеробщиком, но отказался от его услуг. «Благодарю, но это, кажется, даже я умею», – сказал Сталин, снял шинель и повесил ее на вешалку[396]. Напускная скромность, впрочем, не мешала Сталину «по достоинству» оценить самого себя. В 1947 г. он лично отредактировал собственную официальную биографию и вписал в текст такие фразы: «Мастерски выполняя задачи вождя партии и народа и имея полную поддержку всего советского народа, Сталин, однако, не допускал в своей деятельности и тени самомнения, зазнайства, самолюбования». Общий тираж этой биографии вождя составил 13 млн экземпляров[397].

Важным условием удержания власти Сталин, несомненно, считал внушение непогрешимости своей политики. Он редко признавал допущенные просчеты вообще, а когда признавал, никогда не называл их своими. Ошибочные решения и действия приписывались «правительству», чиновникам или чаще всего проискам «врагов». Принцип личной ответственности за провалы Сталин категорически отвергал. Себе он приписывал только достижения. Неограниченная власть не могла не развить в Сталине, как и в других диктаторах, веру в свои особые качества и способность предвидения. Однако, в отличие от Гитлера, который был настроен мистически, представления Сталина о личной непогрешимости вытекали скорее из его подозрительности и страхов. Он был уверен, что может полагаться только на себя, потому что вокруг слишком много врагов и предательства. В отдельные моменты эта политическая паранойя достигала масштабов невероятных трагедий, как, например, в 1937–1938 гг.

Глава 4

Террор и война

Сталин, Ежов и массовые операции НКВД

Судя по многим фактам, в 1936–1937 гг. Сталин окончательно утвердился в мысли, что партию и страну в целом необходимо подвергнуть массовой и жестокой чистке. Причем на этот раз речь шла даже не об изоляции «врагов» в лагерях, но об их окончательном физическом уничтожении.

Новый импульс репрессиям придал первый московский открытый процесс над лидерами бывших оппозиций в августе 1936 г. Подсудимые Каменев, Зиновьев и другие известные деятели партии после долгих пыток были объявлены «террористами» и «шпионами» и расстреляны. Вскоре после этого суда Сталин назначил Ежова наркомом внутренних дел. Под руководством Сталина Ежов начал подготовку новых процессов и усилил чистку аппарата. В январе 1937 г. был проведен второй открытый московский процесс, на этот раз над бывшими оппозиционерами, занимавшими руководящие должности в хозяйственных ведомствах. Их также обвинили во «вредительстве» и «шпионаже». Соратники Сталина, скомпрометированные связями с вымышленными «врагами», подчинились силе. Один лишь Орджоникидзе продолжал защищать своих сотрудников от арестов. Между Сталиным и Орджоникидзе возник конфликт, завершившийся самоубийством Орджоникидзе[398]. Этот акт отчаяния лишний раз показывал, что члены Политбюро не могли ничего противопоставить Сталину, опиравшемуся на силу карательных органов. Соратники вождя, не говоря уже о функционерах среднего уровня, были разобщены. Каждый надеялся спастись в одиночку.

В таком состоянии уже поредевшая после первых арестов советская номенклатура пришла к очередному пленуму ЦК партии в конце февраля – начале марта 1937 г. На пленуме Сталин дал указания о продолжении репрессий. По докладу Ежова пленум санкционировал открытие «дела» против бывших лидеров «правого уклона» Бухарина и Рыкова. Третий из «правых», Томский, покончил жизнь самоубийством в августе 1936 г. Бухарина и Рыкова арестовали, а в марте 1938 г. на третьем большом московском процессе приговорили к расстрелу. Как обычно, расправы в Москве отозвались многочисленными арестами по всей стране.

Репрессии, охватившие без исключения все звенья партийно-государственного аппарата, с особой силой обрушились на силовые структуры – НКВД и армию, которых подозрительный Сталин мог опасаться больше всего. Став наркомом внутренних дел, Ежов уничтожил и своего предшественника Ягоду, и многих его сотрудников. В июне 1937 г. после пыток к расстрелу была приговорена большая группа высокопоставленных военных во главе с заместителем наркома обороны М. Н. Тухачевским[399]. Их обвинили в создании мифической «антисоветской троцкистской военной организации». Это была лишь вершина огромного айсберга. Аресты охватили всю армию. По поводу «дела военных» долгие годы высказывались различные предположения. Последние исследования на основе архивов спецслужб показали, что обвинения против военных, так же как и другие аналогичные акции, были сфабрикованы в НКВД под прямым надзором и руководством Сталина. Они не имели под собой никаких реальных оснований[400].

До определенного момента репрессии наверху лишь в некоторой степени затрагивали рядовых граждан. Однако во второй половине 1937 г. террор обрушился на широкие массы советского населения, что, собственно, и сделало его «большим». После открытия архивов мы узнали, что суть Большого террора 1937–1938 гг. составляли несколько массовых карательных операций[401]. Решения об их организации принимало Политбюро под руководством Сталина. Самая значительная из таких операций (ее называли операцией против «антисоветских элементов») проводилась на основе приказа НКВД № 00447, утвержденного Политбюро 30 июля 1937 г. План операции, назначенной на август – декабрь 1937 г., был следующим. Для каждой области и республики устанавливались количественные задания на расстрелы и заключение в лагеря. Уничтожение людей планировалось так же, как производство зерна или металла. Всего на первом этапе предполагалось направить в лагеря около 200 тыс. человек и расстрелять более 75 тыс. Однако важно подчеркнуть, что в приказе № 00447 был заложен механизм эскалации террора. Предусматривалось, что местные руководители имели право запрашивать у Москвы дополнительные лимиты на аресты и расстрелы. Всем было ясно, что такое право является на самом деле обязанностью. На практике так и произошло. Быстро выполнив первоначальные задания, исполнители на местах посылали в Москву новые «повышенные обязательства» и почти всегда получали их одобрение. При поощрении центра первоначальные планы уничтожения «врагов» были перевыполнены в несколько раз.

Первой целью операции против «антисоветских элементов» в приказе были названы бывшие «кулаки». Они, как утверждалось в документе, после возвращения из ссылки и лагерей продолжали «антисоветскую подрывную деятельность». Из-за особого акцента на «кулаках» операцию по приказу № 00447 нередко называли «кулацкой». Однако это не очень точно. Помимо «кулаков», арестам и расстрелам подлежали многие другие группы населения, перечисленные в приказе. Среди них – бывшие члены противостоявших большевикам партий, бывшие белогвардейцы, уцелевшие царские чиновники – «враги», уже отбывшие свой срок и вышедшие на свободу, и политические заключенные, которые еще оставались в лагерях. На одном из последних мест в этом списке шли уголовники.

Сам по себе перечень целей массовой операции против «антисоветских элементов» демонстрирует намерения Сталина. Он стремился уничтожить физически или заключить в лагеря тех советских граждан, которых считал реальными или потенциальными «врагами». Еще более очевидно эта цель проявилась в так называемых «национальных операциях», проводившихся параллельно с операцией против «антисоветских элементов». «Национальные операции» также планировались в Москве и регулировались специальными приказами НКВД, утвержденными Политбюро. «Национальные операции» обрушились на советских поляков, немцев, румын, латышей, эстонцев, финнов, греков, афганцев, иранцев, китайцев, болгар, македонцев. Особая операция проводилась против бывших работников Китайско-Восточной железной дороги, вернувшихся в СССР после продажи дороги Японии в 1935 г. Сталинское руководство рассматривало все эти категории населения как питательную среду для шпионажа и коллаборационизма.

После получения из центра общих планов и конкретных показателей по арестам и расстрелам в областных и краевых управлениях созывались совещания начальников нижестоящих городских и районных отделов НКВД. Исходя из плана по области, каждый район получал свои контрольные цифры. Первоначально для составления списков «врагов» использовали картотеки учета «антисоветского элемента», которые в течение многих лет велись в каждом подразделении НКВД. К ним добавляли другие компрометирующие материалы. После ареста проводилось следствие, главной целью которого считалось выявление «контрреволюционных связей» арестованного и «контрреволюционных организаций»[402]. Нужные следствию «показания» добывались разными методами, но чаще всего при помощи пыток. Применение пыток было в это время официально санкционировано высшим руководством страны, хотя в меньших масштабах они применялись и ранее. Пытки были невероятно жестокими и нередко приводили к смерти. Полученные «показания» приводили к новым арестам. Арестованные «второй волны» под пытками называли новые имена и т. д. Карательные операции, организованные таким образом, могли продолжаться до бесконечности и захватить в перспективе большинство населения страны. Это не произошло только потому, что Сталин вполне контролировал ситуацию и был способен как разогнать волну репрессий, так и прекратить их вообще – он прочно держал в своих руках органы госбезопасности и партийный аппарат. Все приговоры к заключению в лагеря и расстрелам утверждались в Москве.

Первоначально предполагалось, что массовые операции будут проводиться лишь во второй половине 1937 г. Однако постепенно их сроки продлили до ноября 1938 г. Позиция Сталина сыграла решающую роль в эскалации террора. 17 января 1938 г. Сталин дал наркому внутренних дел Н. И. Ежову новые директивы:

[…] Линия эсеров (левых и правых вместе) не размотана […] Нужно иметь в виду, что эсеров в нашей армии и вне армии сохранилось у нас немало. Есть у НКВД учет эсеров («бывших») в армии? Я бы хотел его получить и поскорее. Есть у НКВД учет «бывших» эсеров вне армии (в гражданских учреждениях)? Я бы хотел также получить его недели через 2–3 […] Что сделано по выявлению и аресту всех иранцев в Баку и Азербайджане? Сообщаю для ориентировки, что в свое время эсеры были очень сильны в Саратове, в Тамбове, на Украине, в армии (комсостав), в Ташкенте и вообще в Средней Азии, на бакинских электростанциях, где они и теперь сидят и вредят в нефтепромышленности. Нужно действовать поживее и потолковее[403].

Эта директива – лишь одно из доказательств решающей роли Сталина в организации Большого террора и подчиненного положения Ежова как исполнителя сталинских приказов. Существуют многочисленные документы, которые показывают, что именно Сталин был инициатором всех ключевых решений по чисткам и массовым операциям. Сталин не только отдавал приказы об арестах и расстрелах сотен тысяч людей, но тщательно контролировал этот процесс – рассылал телеграммы о необходимости проведения новых арестов, угрожал наказаниями за «отсутствие бдительности», подписывал списки номенклатурных работников, подлежащих расстрелу и заключению в лагеря, а в ряде случаев лично определял им меру репрессии и т. д.[404] Материалы, сохранившиеся в личном фонде Сталина, а также в фонде Политбюро, показывают, что руководство массовыми операциями по ликвидации «врагов» в 1937–1938 гг. занимало значительную часть времени диктатора. За 20 месяцев (в январе 1937 – августе 1938 г.) Сталин получил от Ежова около 15 тыс. так называемых спецсообщений с докладами об арестах и карательных операциях, с запросами о санкционировании новых акций, с протоколами допросов[405]. Таким образом, от Ежова в день приходило около 25 документов, во многих случаях достаточно обширных. Кроме того, как следует из журнала записей посетителей кабинета Сталина, в 1937–1938 гг. Ежов побывал у вождя почти 290 раз и провел у него в общей сложности более 850 часов. Это был своеобразный рекорд: чаще Ежова в сталинском кабинете появлялся только Молотов[406].

Ежов был способным и инициативным учеником Сталина. Он организовывал судебные процессы над бывшими оппозиционерами, а также повседневно руководил массовыми операциями. Он лично участвовал в допросах и отдавал приказы о применении пыток. Желая угодить Сталину, который постоянно требовал активизации борьбы с «врагами» и указывал очередные цели террора, Ежов ориентировал своих подчиненных на перевыполнение планов массовых арестов и расстрелов, установленных Политбюро, изобретал новые «заговоры». Поощрением за старание была интенсивная кампания восхвалений, организованная вокруг НКВД и лично Ежова в 1937–1938 гг. Ежов получил все возможные награды и звания, занимал сразу несколько ключевых партийно-государственных постов. Его именем назывались города, предприятия, колхозы.

Результат взаимодействия Сталина и чекистов не заставил себя ждать. По имеющимся данным, в 1937–1938 гг. были арестованы около 1,6 млн человек, из них около 700 тыс. расстреляно и неизвестное нам количество людей убито во время следствия в застенках НКВД[407]. Хотя эти цифры нуждаются в дальнейшем уточнении, в целом они отражают масштабы Большого террора. На протяжении неполных полутора лет каждый день расстреливали до 1500 «врагов», не говоря о тех, кого посылали в лагеря. Такого размаха и жестокости сталинский террор не достигал ни в предыдущие, ни в последующие годы. Нечасто встречаются такие примеры и в мировой истории.

Очевидно, что столь массовые операции не могли продолжаться долго. Со временем все более отчетливо проявлялись разрушительные последствия Большого террора. Аресты хозяйственных руководителей породили хаос в экономике. Падала трудовая дисциплина. Инженеры избегали инициативы, которая в любой момент могла быть объявлена «вредительством». В общем, террор сыграл свою роль в заметном снижении темпов роста экономики[408]. Сокращение численности квалифицированных командных кадров, падение дисциплины и ответственности наблюдалось также в Красной армии. Она пострадала от репрессий настолько, что советскому руководству пришлось в массовом порядке восстанавливать в должностях ранее арестованных или уволенных командиров – тех, кого не успели расстрелять[409].

Террор 1937–1938 гг. был причиной роста социальной напряженности и массового недовольства. За два года миллионы людей были расстреляны, заключены в лагеря, депортированы, уволены с работы, выселены из своих квартир или даже из городов за связи с «врагами народа». Было бы наивно предполагать, что такие потрясения и обиды могут пройти бесследно. Задавленное массовым страхом, недовольство все же прорывалось наружу. В 1937–1938 гг. его главным выражением были миллионы жалоб, переполнявших все государственные и партийные инстанции. В Прокуратуру СССР в январе 1937 г. поступило 13 тыс. жалоб, а в феврале-марте 1938 г. уже 120 тыс.[410] Пока неизвестно, сколько писем и заявлений поступало в эти месяцы на имя Сталина и какие из них были отобраны для доклада вождю. Соответствующие материалы секретариата Сталина недоступны или, возможно, не сохранились. Однако у нас нет оснований сомневаться в том, что канцелярия Сталина так же захлебывалась от потока жалоб, как и другие советские учреждения. Вряд ли отзвуки массового отчаяния, горя и разочарований не достигали ушей вождя.

Что он думал обо всем этом? Документальные источники ответа не дают. Насколько известно, публично или в узком кругу соратников, никогда и нигде Сталин не ставил под сомнение необходимость и оправданность репрессий 1937–1938 гг. Вряд ли Сталин испытывал сожаление или сочувствие к жертвам террора. Однако оставался политический прагматизм. Продолжение массовых операций грозило нарастанием негативных последствий и хаоса. Осенью 1938 г. Сталин решил поставить точку. Массовые операции были завершены так же централизованно, как и начинались, по приказу Сталина.

Новый поворот от террора к «нормализации» Сталин осуществлял постепенно и расчетливо. В августе 1938 г. первым заместителем Ежова был назначен секретарь ЦК КП Грузии Л. П. Берия. Внешне Ежов оставался в фаворе и силе, но рядом с ним появился человек, которого сам нарком внутренних дел по доброй воле никогда бы не выбрал себе в заместители. Несколько месяцев спустя в письме Сталину Ежов признавал, что в назначении Берии видел «элемент недоверия к себе», «думал, что его назначение – подготовка моего освобождения»[411]. Ежов думал правильно. Не справляясь с нервными перегрузками, он стал еще больше пить, теряя контроль не только над ситуацией, но и над самим собой.

Два месяца спустя сталинские маневры вокруг НКВД стали еще более активными. 8 октября Политбюро сформировало комиссию, которой поручалось подготовить проект постановления о работе НКВД. Начались аресты сотрудников Ежова. Подручные Берии выбивали из них «показания» против Ежова – так же в свое время подручные Ежова действовали в отношении Ягоды. 17 ноября Политбюро приняло постановление, в котором отмечались успехи в уничтожении «врагов народа и шпионско-диверсионной агентуры иностранных разведок», но также осуждались «недостатки и извращения» в работе НКВД[412]. Это был насквозь лицемерный и лживый документ. Ежова и НКВД фактически обвиняли в том, что они выполняли указания Сталина.

Вскоре верный, но сделавший свое дело и уже ненужный Ежов был арестован. Как руководителя мифической «контрреволюционной организации» в НКВД его расстреляли. Проделано это было без обычных шумных кампаний. Аккуратность, с какой убирали Ежова, лишний раз свидетельствовала о том, что Сталин опасался вызвать слишком широкий общественный интерес к деятельности НКВД и обстоятельствам проведения Большого террора. Ежов стал очередным «козлом отпущения». Выполнив волю Сталина, он поплатился жизнью за то, чтобы сам вождь оставался вне подозрений, а массовые репрессии воспринимались народом как «ежовщина». Сам Сталин так обрисовал ситуацию своему любимцу авиаконструктору А. С. Яковлеву:

Ежов – мерзавец! Разложившийся человек. Звонишь к нему в наркомат – говорят: уехал в ЦК. Звонишь в ЦК – говорят: уехал на работу. Посылаешь к нему на дом – оказывается, лежит на кровати мертвецки пьяный. Многих невинных погубил. Мы его за это расстреляли[413].

Проведенный под строгим контролем Сталина выход из «большого террора» затронул в основном ежовскую верхушку НКВД. Лишь немногие жертвы массовых операций, в основном те, кто попал в застенки НКВД во второй половине 1938 г., были освобождены. Основные механизмы террора не пострадали, лишь подверглись некоторой переналадке. Но к столь массовым чисткам и расстрелам, как в 1937–1938 гг., Сталин больше не прибегал.

На что рассчитывал Сталин?

Уже многие десятилетия идут споры о причинах Большого террора, точнее, о мотивах Сталина, отдававшего приказы о массовых репрессиях. Очевидно, что точно определить расчеты Сталина невозможно. Однако, опираясь на многочисленные факты, их можно вычислить с большой долей вероятности. Так на что же рассчитывал Сталин, подписывая расстрельные приговоры десяткам тысяч советских чиновников и приказы о проведении массовых операций против сотен тысяч рядовых советских граждан?

Прежде всего, необходимо отбросить те причины нарастания террора, которые не существовали в реальности, а были придуманы много десятилетий спустя. Еще в 1980-е годы молодые западные историки-ревизионисты выдвинули эпатажные теории природы сталинского террора. Они утверждали (на самом деле предполагали, потому что не располагали реальными фактами), что причиной террора была не сила, а слабость сталинской диктатуры, ее неспособность контролировать хаотичные и своекорыстные действия региональных руководителей. Это была война всех против всех, в которой трудно выявить логику и движущие пружины. Соответственно, Сталин был лишь в некоторой степени причастен к организации массовых репрессий[414]. Эти априорные и путаные построения подвергались убедительной критике уже в момент их появления. Когда же в начале 1990-х гг. открылись архивы, умозрительные дискуссии о движущих силах террора вообще потеряли смысл. Документы однозначно свидетельствовали: репрессии были не чем иным, как централизованными операциями, а их инициатором однозначно выступал Сталин.

Однако вскоре устаревшие конструкции западных ревизионистов перекочевали в современную Россию. Это на первый взгляд парадоксальное воспроизведение забытого старого имело очевидные политические причины. Некоторые историки, игнорируя реальные факты, выводили Сталина из-под удара, объявляли его невольной жертвой заговора «номенклатуры» и произвола региональных чиновников. Благодаря нехитрым, но далеким от науки приемам сторонники вождя получили желанный образ «иного Сталина», Сталина, очищенного от обвинений в организации массового уничтожения соотечественников. Нам предлагали поверить, что этот «иной Сталин» был демократом, стремился дать стране передовую конституцию и честные тайные выборы на альтернативной основе и что тогда встревоженные руководители регионов (олигархи 1930-х годов) организовали настоящий заговор. Боясь проиграть выборы (видимо, не научились еще подсчитывать голоса как положено), они якобы заставили Сталина отказаться от его планов альтернативного голосования и, более того, принудили отдать приказ о проведении массовых репрессий[415]. В общем, в очередной раз во всем были виноваты своекорыстные и жадные до власти бояре, окружавшие плотной стеной доброго и справедливого царя.

Вымыслы об «ином Сталине» на самом деле не подкреплены ни одним реальным фактом, не говоря уже о том, что в них отсутствуют элементарная логика. Достаточно задать простой вопрос: почему же Сталин не прекратил террор после того, как все региональные секретари были стремительно уничтожены? Кто на этот раз заставлял его проливать кровь? К июлю 1937 г., когда состоялось решение о проведении массовых репрессивных операций, из 58 первых секретарей ЦК компартий союзных республик, крайкомов и обкомов были сняты с должности (как правило, арестованы, а затем расстреляны) 24. В июле – еще одиннадцать, а до конца года – практически все. Аресты секретарей вызывали цепную реакцию чисток в их окружении. Функционеры партийного и государственного аппарата, которые, согласно этой теории, были организаторами террора, на самом деле стали его первыми жертвами. Деморализованные страхом, они старались всячески выслужиться перед вождем, сохранить свою жизнь, демонстрируя абсолютное послушание и преданность. Сталин же не только методично уничтожал номенклатурных работников, но постоянно продлевал сроки проведения массовых операций против рядовых граждан. 1938 год, когда никого из старых региональных руководителей, как и значительной части других чиновников, уже не было в живых, оказался не менее кровавым, чем 1937-й.

Огромные масштабы репрессий этого периода породили еще одну версию – о психической неуравновешенности Сталина. Обосновать ее точными, выверенными фактами невозможно, хотя мы располагаем многочисленными свидетельствами, косвенно демонстрирующими особое душевное состояние советского диктатора в 1937–1938 гг. Впервые за многие годы он не уехал в свой обычный отпуск на юг, а остался в Москве руководить массовыми операциями. О многом свидетельствовали пометы и резолюции, которые Сталин оставлял на протоколах допросов, а также на различных докладных записках НКВД: «Т. Ежову. Очень важно. Нужно пройтись по Удмуртской, Марийской, Чувашской, Мордовской республикам, пройтись метлой»[416]; «Избить Уншлихта за то, что он не выдал агентов Польши по областям»[417]; «Т. Ежову. Очень хорошо! Копайте и вычищайте и впредь эту польско-шпионскую грязь»[418]; «Не «проверять», а арестовывать нужно»[419]; «Вальтер (немец). Избить Вальтера»[420] и т. д.

Важным источником для анализа сталинского взрыва ярости в 1937–1938 гг. могут служить подлинные записи его выступлений, ставшие доступными в последние годы. Помимо необычной путаности и косноязычия их характеризует постоянное присутствие идеи заговора и вездесущности врагов. В речи на заседании совета при наркоме обороны 2 июня 1937 г. Сталин заявил: «Каждый член партии, честный беспартийный, гражданин СССР не только имеет право, но обязан о недостатках, которые он замечает, сообщать. Если будет правда хотя бы на 5 %, то и это хлеб»[421]. На приеме передовиков металлургической и угольной промышленности в Кремле 29 октября 1937 г. Сталин огорошил присутствующих таким заявлением: «Я даже не уверен, что все присутствующие, я очень извиняюсь перед вами, здесь за народ. Я не уверен, что и среди вас, я еще раз извиняюсь, есть люди, которые работают при советской власти и там еще застрахованы на западе у какой-либо разведки – японской, немецкой или польской». При публикации официального отчета о встрече эти фразы были вычеркнуты[422].

Такие примеры, список которых можно продолжить, в полной мере подтверждают высказывания наркома внешней торговли СССР А. П. Розенгольца, зафиксированные в его следственном деле. Хорошо знавший Сталина Розенгольц утверждал, что его «подозрительность доходит до сумасшествия». По словам Розенгольца, Сталин сильно изменился. Если ранее во время докладов Сталин спокойно подписывал приносимые документы, то теперь он пребывал в «припадке, безумном припадке ярости»[423]. Эту сталинскую ярость, несомненно, нельзя игнорировать. Она была важным фактором огромного размаха и особой жестокости Большого террора. Однако вряд ли возбужденное состояние Сталина полностью объясняет суть событий. В конце концов, необходимо ответить на важные вопросы: против кого была направлена ярость Сталина, почему массовые операции начались именно в 1937 г.?

На состояние ума Сталина могло влиять ухудшение ситуации в СССР в связи с очередной вспышкой голода. Подорванное коллективизацией советское сельское хозяйство с трудом обеспечивало страну продовольствием и в более урожайные годы. 1936 г. выдался неурожайным. Многочисленные сообщения из разных регионов, в том числе адресованные Сталину, свидетельствовали о распространении голода и голодных смертей осенью 1936 г. – весной 1937 г. Резко обострилась обстановка в городах, куда голодные крестьяне, несмотря на многочисленные препятствия, ринулись в поисках хлеба. В марте 1937 г. прокурор СССР А. Я. Вышинский сообщал Сталину о похищении крестьянами в Куйбышевской области трупов павших животных[424], в апреле – о случаях людоедства и убийства детей в Челябинской области. «Зарегистрированы десятки смертей на почве голода, заболевания тифом, многочисленные случаи истощения детей, некоторые семьи питаются падалью, картофельной ботвой и пр.», – писал Вышинский[425]. В голодные годы социальная напряженность всегда усиливалась. Органы НКВД регулярно докладывали Сталину о распространении антиправительственных высказываний, об отказах от работы в колхозах, о массовом бегстве в города, о забое скота в связи с бескормицей. Чекисты по традиции особо отмечали активизацию бывших кулаков и церковнослужителей. Картину довершали регулярные доклады о многочисленных арестах «врагов» и «вредителей» и выявлении «контрреволюционных организаций»[426].

В сообщениях НКВД, поступавших Сталину в 1936–1937 гг., постоянно присутствовали сигналы о пораженческих настроениях в связи со слухами о скорой войне. «У нас в селе народ только и говорит, что о войне. Крестьянство все настроено против советской власти. Пусть будет война, и мы скорее свергнем эту власть. Может быть, нам будет и хуже, но лишь бы не было власти большевиков. Они нас разграбили, пусть запомнят, что пощады им никакой не будет», – этот пример из доклада руководителей управления НКВД по Северо-Кавказскому краю[427] типичен и для других спецсообщений. Информация о пораженческих настроениях и других «антисоветских проявлениях», в том числе – о настоящих антиправительственных демаршах, поступала Сталину постоянно, все годы его нахождения у власти. Однако в 1936–1937 гг. изменился международный контекст. Реальная, а не вымышленная угроза большой войны была очевидным фактом. Именно эта угроза, судя по всему, имела для Сталина принципиальное значение.

Для понимания характера сталинского режима и самого Сталина необходимо помнить, что СССР был государством, которое возникло в результате Первой мировой войны, утвердилось благодаря победе в гражданской войне, сопровождавшейся иностранным вмешательством, и всегда готовилось к новой войне. Большевистские лидеры, получив власть исключительно благодаря войне, всегда считали, что могут потерять ее в результате совместного натиска внешнего врага и внутренних контрреволюционных сил. Поэтому подготовка к войне в силу этого имела для большевиков два аспекта: военно-экономический и укрепление тыла, в том числе уничтожение реального или потенциального внутреннего врага.

Постепенное усиление террора во второй половине 1930-х годов совпадало с ростом международной напряженности и угрозы войны. Помимо агрессии Японии на дальневосточных рубежах, все более тревожными становились события в Европе: приход к власти Гитлера; курс Польши на равноудаленность от СССР и Германии, воспринимаемый Сталиным как политика сближения Польши с Гитлером за счет СССР; «умиротворение» нацистов западными державами; демилитаризация Рейнской зоны весной 1936 г. 25 октября 1936 г. было заключено соглашение между Италией и Германией. 25 ноября последовало подписание «Антикоминтерновского пакта» между Германией и Японией.

Значительное влияние на политику сталинского руководства оказала война в Испании. Прежде всего, она убедила Сталина (и без того с недоверием относившегося к западным демократиям) в неспособности Великобритании и Франции эффективно противостоять Германии. Политика «невмешательства» полностью дискредитировала себя в глазах советского руководства, и оно приняло решение активно действовать на испанском фронте. Кроме того, ситуация в самой Испании, острые противоречия между различными политическими силами, в том числе между коммунистами и сторонниками Троцкого, была для Сталина лучшим подтверждением необходимости чистки тыла как средства укрепления обороноспособности. В ходе испанской войны широкое распространение получили такие характерные для гражданских войн явления, как анархия, партизанское и подпольно-диверсионное движение, измены, противоречия между отдельными регионами страны и т. д. Именно в испанской войне появилось знаменитое, ставшее нарицательным выражение «пятая колонна». В критический момент войны в октябре 1936 г., когда войска франкистов четырьмя колоннами вели наступление на Мадрид, руководивший ими генерал Мола заявил, что в тылу республиканцев у него есть «пятая колонна». Это выражение быстро и прочно вошло в политический язык советских лидеров. Неблагоприятное развитие событий в Испании происходило на фоне общего обострения обстановки в Европе и на Дальнем Востоке.

Эскалация войны в Испании и репрессий в СССР шла параллельно. Первое время после того, как 18 июля 1936 г. начались столкновения в Испании, сталинское руководство вело себя достаточно осторожно. Однако в связи с катастрофическими поражениями республиканской армии было принято решение об активном вмешательстве в испанские события. 29 сентября 1936 г. Политбюро окончательно утвердило план соответствующих мероприятий[428]. Между прочим, это решение совпало с назначением наркомом внутренних дел Ежова.

Благодаря архивам мы можем с уверенностью утверждать, что Сталин лично много занимался испанскими делами. Он был уверен: одной из главных причин поражений республиканцев стало предательство в их стане. Сталин требовал решительно расправляться с внутренним врагом. 9 февраля 1937 г. от имени Сталина в Валенсию и Мадрид советским представителям ушла телеграмма, в которой утверждалось, что ряд неудач на фронте вызван прямой изменой в штабах:

Используйте эти факты, переговорите [c] соблюдением осторожности [c] лучшими республиканскими командирами […] чтобы они потребовали от Кабальеро немедленного расследования сдачи Малаги, чистки штабов от агентов Франко и саботажников […] Если эти требования фронтовых командиров не приведут к немедленным необходимым результатам, поставьте перед Кабальеро вопрос [о] невозможности дальнейшей работы наших советников [в] таких условиях[429].

Через некоторое время Сталин вновь повторил свои требования:

Сообщаем наше твердо установившееся мнение: надо основательно почистить Генштаб и другие штабы, укомплектованные старыми спецами, неспособными понимать условия гражданской войны и к тому же политически ненадежными […] поснимать всех командиров, на деле доказавших свою неспособность обеспечить правильно руководство боевыми операциями […] проверить всех шифровальщиков, радистов и вообще работников связи, штабы укомплектовать новыми преданными и боевыми людьми […] Без этой радикальной меры войну республиканцы безусловно проиграют. Это наше твердое убеждение[430].

Пока Сталин посылал телеграммы в Испанию, в Москве был проведен печально известный февральско-мартовский пленум ЦК партии. Он положил начало усилению репрессий. Знакомясь с проектом доклада Молотова, подготовленного к этому пленуму, Сталин сделал примечательные пометы. Он подчеркнул фрагмент, в котором говорилось, что Троцкий дал директиву своим сторонникам в СССР «беречь силы к наиболее важному моменту – к началу войны и в этот момент ударить со всей решительностью по наиболее чувствительным местам нашего хозяйства»[431]. Напротив слов «от нас (от партии. – О. Х.) ушли те, кто неспособен к борьбе с буржуазией, кто предполагает связать свою судьбу с буржуазией, а не с рабочим классом» Сталин сделал приписку: «Это хорошо. Было бы хуже, если б они ушли во время войны»[432]. Об особой опасности вредителей и шпионов в условиях войны говорил на пленуме и сам Сталин:

Чтобы выиграть сражение во время войны, для этого может потребоваться несколько корпусов красноармейцев. А для того чтобы провалить этот выигрыш на фронте, для этого достаточно несколько человек шпионов где-нибудь в штабе армии или даже в штабе дивизии, могущих выкрасть оперативный план и передать его противнику. Чтобы построить большой железнодорожный мост, для этого требуются тысячи людей. Но чтобы его взорвать, на это достаточно всего несколько человек. Таких примеров можно было бы привести десятки и сотни[433].

Продолжая эту линию, Сталин принял активное участие в подготовке статьи «О некоторых коварных приемах вербовочной работы иностранных разведок», опубликованной в «Правде» 4 мая 1937 г. Этот огромный материал, занимавший три подвала в номере, был важным элементом идеологической подготовки Большого террора. Статья неоднократно перепечатывалась в разных изданиях, активно использовалась в пропаганде, была предметом специального изучения в партийных кружках и т. д. Как свидетельствует первоначальный вариант статьи, сохранившийся в личном архиве Сталина, Сталин ужесточил заголовок материала, который первоначально имел прозаическое название «О некоторых методах и приемах работы иностранных разведок».

Статья, в отличие от многих материалов такого рода, имела не отвлеченный характер, а описывала конкретные примеры (скорее всего, вымышленные) вербовки советских граждан, прежде всего тех из них, кто побывал в заграничных командировках. Это придавало ей внешнее правдоподобие и убедительность. Сталин лично вписал в статью почти страницу текста об одном таком случае. Советский работник, находившийся в Японии, встречался в ресторане с некой «аристократкой». Во время одной из встреч в ресторане появился японец в военной форме. Он заявил, что является мужем этой женщины, и поднял скандал. В это время появился другой японец и помог замять дело после того, как советский гражданин дал письменное обязательство информировать его о делах в СССР. «Примиритель» оказался агентом японской разведки, а советский гражданин стал шпионом[434].

В последующие месяцы сталинские страхи и подозрения воплощались в реальные массовые репрессии. Идея разоблачения «шпионов» и предотвращения потенциального предательства весной и летом 1937 г. была положена в основу подготовки дела о «контрреволюционной организации» в Красной армии. Объясняя суть «заговора» участникам Военного совета при наркоме обороны СССР 2 июня 1937 г., Сталин заявил: «Хотели [из] СССР сделать вторую Испанию»[435]. Аккомпанемент сообщений о предательстве и анархии в Испании был важной составной частью пропагандистской кампании «усиления бдительности» и борьбы с «врагами» в СССР. В июне-июле 1937 г., в период подготовки массовых операций против «антисоветских элементов» в СССР, советские газеты были заполнены статьями о событиях на испанских фронтах, об арестах германских шпионов в Мадриде и троцкистов в Барселоне, о падении столицы басков Бильбао в результате измены одного из командиров баскской армии и т. п. Летом 1937 г. в Испании была создана специальная структура государственной безопасности для борьбы со шпионажем и «пятой колонной» – СИМ (Servicio de Investigación Militar), которая быстро охватила все части республиканской Испании и жестоко подавляла любую оппозицию. Деятельность СИМ вызвала резкую критику даже левых сил в западных странах – они проводили параллели между репрессиями в Испании и аналогичными процессами в СССР и деятельностью советских агентов[436]. Уничтожение «пятой колонны» в Испании и СССР все заметнее синхронизировалось.

В июле обострилась обстановка на Дальнем Востоке: Япония напала на Китай. 21 августа 1937 г. произошли два важных события. С одной стороны, был подписан договор о ненападении между СССР и Китаем, направленный против Японии. С другой – в этот же день было принято постановление СНК СССР и ЦК ВКП(б) «О выселении корейского населения из пограничных районов Дальневосточного края». Осенью 1937 г. на Дальнем Востоке были проведены массовые аресты и депортация из этого региона всего корейского населения – более 170 тыс. человек. Заявленной целью этой депортации было «пресечение проникновения японского шпионажа в ДВК»[437].

Идеи чистки тыла и освобождения от потенциальной «пятой колонны», широко циркулировавшие в СССР в 1930-е годы, прочно засели в головах сталинских соратников. Даже много десятилетий спустя они настойчиво повторяли:

1937 год был необходим. Если учесть, что мы после революции рубили направо-налево, одержали победу, но остатки врагов разных направлений существовали, и перед лицом грозящей опасности фашистской агрессии они могли объединиться. Мы обязаны 37-му году тем, что у нас во время войны не было пятой колонны[438];

Это была борьба с «пятой колонной» пришедшего к власти в Германии гитлеровского фашизма, готовившего войну против страны Советов[439].

Можно не сомневаться, что эти мысли внушил им Сталин. Все выглядело логично и убедительно. В стране много «врагов» и «обиженных» советской властью. В случае вполне возможных военных трудностей и поражений они могут поднять голову. Относительно самостоятельная старая партийная «номенклатура», опираясь на связи с военными и НКВД, найдет новых вождей. Бывшие оппозиционеры жаждут отомстить за долгие годы унижений и преследований. «Кулаки» и постоянно голодавшие крестьяне, бывшие дворяне, белогвардейцы и церковники, следуя опыту большевиков в 1917 г., попытаются превратить войну с внешним врагом в гражданскую войну против ненавистного им режима. Многие советские граждане (немцы, поляки и др.) будут помогать противнику в силу национального с ним родства. Лучший способ избавиться от этих опасностей – уничтожить максимальное количество потенциальных врагов и коллаборационистов. Вот чего боялся и чем руководствовался в своих действиях Сталин в преддверии очевидно приближающейся войны. Однако потенциальная «пятая колонна», несомненно созданная всей предшествующей политикой большевиков, в воспаленном сознании Сталина и его соратников приобретала многократно преувеличенные масштабы. Не реальные опасности, а их призраки правили бал в политике террора. Уничтожение вымышленных потенциальных «врагов» ослабило страну.

Поиски союзников

Одним из последствий Большого террора было ухудшение международной репутации СССР. Сталин, несомненно, понимал, что западное общественное мнение, особенно его левую часть, шокируют расстрелы заслуженных большевиков. Он позаботился о том, чтобы репрессии сопровождались энергичной пропагандистской кампанией. На европейских языках значительными тиражами публиковались материалы московских процессов, на которых подсудимые – соратники Ленина и другие старые большевики – каялись в подготовке террористических актов против Сталина и связях с зарубежными разведками. Приглашенные в Москву западные общественные деятели, как, например, немецкий писатель Л. Фейхтвангер, использовались как своеобразные агенты влияния. Оказавшись между молотом нацизма и наковальней сталинизма, они были готовы многое не замечать и во многом обманываться. Однако у западных политиков, принимавших реальные решения, были все основания не только не доверять Сталину, но рассматривать взрыв террора и истерию выявления «врагов» как свидетельство слабости его режима. Одним из ключевых аргументов скептиков стала чистка командного состава Красной армии. Сталинские и западные представления о последствиях террора явно расходились. Сталин, одержимый идеей уничтожения «пятой колонны», просто не понимал, что на Западе аресты и расстрелы могут восприниматься иначе, чем свидетельство силы.

Вместе с тем первые симптомы разрушительного воздействия террора на военный потенциал СССР появились очень быстро. В июне 1938 г. один из самых высокопоставленных генералов госбезопасности, начальник управления НКВД по Дальневосточному краю Г. С. Люшков, перешел границу СССР с Маньчжурией и предложил свои услуги японским властям. Конечно, Люшков был предателем. Однако на путь предательства его подтолкнул Сталин. Люшков верно служил режиму и проливал кровь других, пока не понял, что его собственные дни сочтены.

Получив вызов в Москву, Люшков предпочел перебежать к японцам. Люшков знал очень много. Он долго работал в Москве, бывал у Сталина и был отлично осведомлен о состоянии дел на Дальнем Востоке, составе и расположении советских войск. Все это Люшков открыл противнику. Усугубляя ситуацию, Сталин отправил на дальневосточные рубежи комиссию, под контролем которой были проведены аресты среди военных. На таком фоне в конце июля – начале августа 1938 г. произошли пограничные столкновения Красной армии с японскими силами у озера Хасан. Сталин внимательно следил за этими событиями и требовал решительных действий. В разговоре с командующим Дальневосточным фронтом маршалом В. К. Блюхером, который опасался применять авиацию, Сталин дал категорический приказ:

Мне непонятна Ваша боязнь задеть бомбежкой корейское население, а также боязнь, что авиация не сможет выполнить своего долга ввиду тумана. Кто это Вам запретил в условиях военной стычки с японцами не задевать корейское население? Какое Вам дело до корейцев, если наших людей бьют пачками японцы? Что значит какая-то облачность для большевистской авиации, если она хочет действительно отстоять честь своей Родины[440].

Военные действия закончились победой советской стороны. Однако они выявили серьезные недостатки подготовки войск и командования ими[441]. Сталин, как обычно, заподозрил измену. Маршал Блюхер был арестован и погиб в тюрьме в результате жестоких пыток.

Вместе с тем было бы неправильно утверждать, что только репрессии против военных и представления западных лидеров о слабости СССР сыграли ключевую роль в ухудшении отношений между Сталиным и его западными партнерами. Скорее, массовые аресты в СССР дали дополнительные аргументы тем, кто и без того видел немало оснований, чтобы не доверять Сталину. Временное сближение с Францией в середине 1930-х годов не выдержало испытаний, несмотря на быстрый рост нацистской угрозы. В войне в Испании СССР и западные демократии занимали разные позиции. Свою лепту в диссонанс коллективной безопасности вносила фундаментальная непримиримость интересов двух систем, несовместимость сталинизма и буржуазных демократий. Во второй половине 1930-х годов западные лидеры предпочли умиротворение Гитлера союзу со Сталиным. Своей высшей точки эта политика достигла в позорном Мюнхенском соглашении. 30 сентября 1938 г. вожди фашистских держав Гитлер и Муссолини подписали с лидерами Великобритании и Франции Чемберленом и Даладье договор о передаче Германии Судетской области Чехословакии. При этом саму Чехословакию ультимативно вынудили принять это фатальное для нее соглашение. Советский Союз просто проигнорировали, несмотря на его участие в пакте взаимопомощи с Францией и Чехословакией. Фактически Сталину указали на дверь в большой европейской политике.

Безусловно, для советского вождя это было личное унижение. Мюнхен, скорее всего, усилил опасения Сталина о возможности сговора демократий и фашистов за счет СССР, о направлении нацистской агрессии на Восток. У Сталина не было возможности реагировать на Мюнхен с позиции силы. Помимо заявлений, в конце сентября было предпринято демонстративное, едва ли взволновавшее участников Мюнхенского соглашения усиление группировки Красной армии на западных границах СССР. Причем уже 16 октября 1938 г. Политбюро приняло решение распустить части, призванные из запаса на войсковые сборы в связи с чехословацкими событиями. Из армии вернулись 330 тыс. военнослужащих, а также 27,5 тыс. лошадей и около 5 тыс. автомашин и тракторов[442]. Силы немалые, но вряд ли что-нибудь решающие.

На внешнеполитическом поле мюнхенская политика не оставила Сталину иного выбора, как попытаться вбить клин между западными демократиями и Гитлером. Этой задаче служила серия демаршей, осуждавших Великобританию и Францию и, напротив, приглашавших Германию к улучшению двусторонних отношений. Наиболее весомо такие заявления прозвучали в докладе Сталина на XVIII партийном съезде в марте 1939 г. В выступлении, названном на Западе «речью о жареных каштанах», Сталин предупредил британцев и французов, что не собирается таскать для них каштаны из огня, что считает их провокаторами, стремящимися столкнуть СССР с Германией. Немцам же Сталин заявил, что западным странам не удалось «поднять ярость Советского Союза против Германии, отравить атмосферу и спровоцировать конфликт с Германией без видимых на то оснований»[443]. Буквально через несколько дней хрупкое перемирие в Европе было взорвано. Гитлер, уверенный в своей безнаказанности, захватил всю Чехословакию. Даже оптимистам становилось ясно, что Мюнхен вел к мировой войне. Акции Сталина как третьей силы поползли вверх. Он получил возможность выбирать.

Весна и лето 1939 г. прошли в бесконечных дипломатических маневрах и переговорах. Разобраться в их сути и реальных намерениях сторон было непросто самим участникам событий, не говоря уже о современных историках. Никто не доверял никому, каждый старался перехитрить партнера. Переговоры СССР с Великобританией и Францией не стали исключением. Они шли трудно и плохо, несмотря на усилия советского наркома иностранных дел М. Литвинова[444], связавшего свою политическую репутацию с курсом на сплочение антигитлеровских сил с участием СССР. В начале мая 1939 г. Сталин сделал решительный шаг, отправив Литвинова в отставку. Наркомом иностранных дел по совместительству был назначен председатель правительства Молотов. Это был, несомненно, дружественный жест в сторону Германии. Кроме того, с приходом Молотова изменился механизм принятия внешнеполитических решений в СССР. Сталин сумел полностью сосредоточить внешнюю политику в своих руках, не только по существу, как было и ранее, но также технически. Молотов как постоянный собеседник или слушатель был более удобен для Сталина, чем Литвинов, довольно редко посещавший сталинский кабинет. Этот организационно-политический аспект сыграл важную роль. Сталин приспосабливал систему высшей власти к своим привычкам и ритму жизни. Замена Литвинова Молотовым была частным случаем такого приспособления.

Чего больше хотел Сталин – нажать на западных партнеров или протянуть руку нацистам? Существует соблазн полагать, что Сталин задолго до рокового 1939 г. принял твердую линию на сближение с Гитлером. На поверхности лежат такие аргументы, как родство тоталитарных режимов и недоверие к переменчивым и отступавшим перед грубой силой западным демократиям. Однако на самом деле общие соображения – шаткий фундамент. Мы располагаем фактами, которые говорят и за, и против такой точки зрения. По свидетельству Микояна, Сталин одобрительно высказывался о чистках 1934 г., проведенных Гитлером[445]. Известны зондажи на предмет установления контактов с Гитлером, предпринятые по инициативе Сталина[446]. Наконец, дело увенчалось впечатляющей демонстрацией советско-германской «дружбы» осенью 1939 г. Однако противоположных примеров тоже немало – заметная антинацистская пропаганда в СССР, массовые репрессии против советских немцев, проводимые несмотря на резкую реакцию нацистского правительства. Сигналы к сближению чередовались у Сталина с явным раздражением против Гитлера. В сентябре 1938 г. на записке НКВД о ликвидации кладбища времен Первой мировой войны немецких солдат и офицеров в Ленинградской области Сталин поставил не просто свою обычную резолюцию «за», но разразился эмоциональным замечанием: «Правильно (снести и засыпать)»[447]. По утверждению германского переводчика на переговорах И. Риббентропа в Москве, Сталин отверг проект оптимистического коммюнике для печати со словами: «Не думаете ли вы, что мы должны несколько больше считаться с общественным мнением в обеих наших странах? В течение многих лет мы ушатами лили помои друг на друга […]»[448]. Это свидетельство выглядит вполне правдоподобно. У Сталина были все основания делать такие заявления.

В любом случае, какими бы ни были истинные настроения и предпочтения Сталина, инициатива заключения советско-германского пакта о ненападении исходила от Гитлера. События стали развиваться стремительно, когда Гитлер решил, что его вторжение в Польшу требует демонстрации лояльности со стороны России. Форсируя заключение соглашения со Сталиным, Гитлер бросил на чашу весов свой последний аргумент. 21 августа он отправил советскому вождю личное послание, в котором содержался более чем прозрачный намек на скорую войну с Польшей и выражалось исключительно нетерпеливое желание заключить советско-германский пакт о ненападении в считаные дни. С этой целью Гитлер просил принять в Москве уже 22, в крайнем случае 23 августа своего министра иностранных дел Риббентропа. В тот же день, 21 августа, Молотов вручил германскому послу в Москве ответное письмо Сталина Гитлеру. Сталин дал согласие на приезд Риббентропа 23 августа[449].

Сталин и Молотов приняли Риббентропа именно в этот день. Встреча была вежливой и даже дружеской. Обе стороны получили то, что хотели. Наряду с пактом о ненападении был подписан секретный протокол, подготовленный по настоянию Сталина. В соответствии с ним Германия и СССР произвели между собой раздел Восточной Европы. Восточные области Польши (Западная Украина и Западная Белоруссия), Латвия, Эстония, Финляндия признавались сферой советских интересов. Германия поддержала также советские притязания на Бессарабию. Вскоре в результате новых согласований в советскую сферу влияния вошла также Литва. В общем, это был своеобразный Брестский мир наоборот. Гитлер нуждался в безопасности границ с СССР и заплатил за это территориальными уступками.

Сталин держал в своих руках все нити советско-германских переговоров, допуская к ним лишь Молотова. Соглашение с Гитлером было его детищем. Вошедший в историю под названием «пакт Молотова – Риббентропа», фактически это был договор Сталина и Гитлера. Сталин брал на себя всю ответственность за «дружбу» с Германией, и у него определенно для этого были свои мотивы. Именно эти мотивы представляют особый интерес для биографов советского диктатора.

Начнем с морально-политических аспектов проблемы. Сталин, как и его наследники, вполне осознавал, что любые договоренности с Гитлером морально ущербны, уязвимы с политической точки зрения и могут быть восприняты крайне отрицательно. Лучшее тому доказательство – упорство, с которым в СССР отрицали наличие секретного протокола и объявляли фальшивками его копии, увидевшие свет. Сталин понимал, что резкий поворот от ненависти к дружбе с нацистами неизбежно породит идеологическую дезориентацию как внутри СССР, так и в мировом коммунистическом движении. Однако эта проблема была в конечном счете второстепенной. Ее решили при помощи простых идеологических объяснений: так нужно для интересов социализма. Для сомневающихся, как всегда, были припасены репрессии. Моральный аспект проблемы приобрел гораздо больший вес позже, когда нацизм был побежден и осужден мировым сообществом как безусловное зло.

В 1939 г. в отношениях с Гитлером политики даже самых демократических стран позволяли себе более чем гибкие подходы, оправдывая себя формулой «лишь бы не было войны». Великобритания и Франция в 1939 г. с трудом находили основания для самоуважения, и было бы наивно требовать уважения к ним со стороны Сталина. Речь тогда шла не о принципиальной недопустимости соглашений с Гитлером, а об их характере. Как прагматичный политик Сталин действовал не хуже мюнхенцев. Однако Сталин был не просто прагматичным политиком. Мюнхенцы, отводя удар от себя, отдали на растерзание Гитлеру формально одну, а фактически несколько малых стран. Сталин не остановился на этом рубеже, но и сам принял участие в дележе. Сталин был уверен, что мюнхенцы подталкивали Гитлера на восток, и поэтому без колебания развязал Гитлеру руки для движения на запад. Сталин, наконец, возвращал «свое». Мотив восстановления исторической справедливости, присоединения того, что силой было отнято у Российской империи в момент ее ослабления, несомненно, присутствовал в размышлениях советского вождя. Этот мотив в той или иной мере сочувственно воспринимался как внутри СССР, так и за его пределами.

Трудно сказать, какое место в размышлениях Сталина занимали моральные соображения, но очевидно, что более весомыми для него были другие интересы, связанные с непосредственной угрозой войны. По поводу сталинских геостратегических расчетов накануне мировой войны существует немало точек зрения. В подтверждение одной из них приводят «запись» речи Сталина на заседании Политбюро 19 августа 1939 г., накануне подписания пакта. Опубликованная во Франции в конце 1939 г., она вызвала сенсацию как разоблачение «истинных» планов Сталина в начавшейся войне. Суть расчетов Сталина, которыми он руководствовался при заключении пакта с Гитлером, в «записи» была изложена так:

Мы совершенно убеждены, что, если мы заключим договор о союзе с Францией и Великобританией, Германия будет вынуждена отказаться от Польши и искать modus vivendi с западными державами. Таким образом, войны удастся избежать, и тогда последующее развитие событий примет опасный для нас характер[450].

Сталин якобы полагал, что без пакта не было бы войны, и именно поэтому поспешил его заключить. Война же, как следовало из «записи», была нужна Сталину для ослабления Запада, расширения границ СССР и коммунизации Европы. «Запись» компрометировала Сталина в глазах Гитлера, а также наносила удар по французской компартии как агенту вражеских сил. Это вполне выясняет причины появления публикации «секретного документа».

Большинство историков никогда не придавали значения этой фальшивке. Архивы Политбюро и Сталина также не содержат ни малейших хотя бы косвенных намеков не только на подобное выступление вождя, но и на сам факт проведения заседания Политбюро 19 августа. Ничего удивительного в этом нет. Нужно совершенно не понимать суть сталинской диктатуры конца 1930-х годов, чтобы предполагать возможность такого заседания и столь откровенных выступлений Сталина перед соратниками, в мнении, да и в самом существовании которых он совершенно не нуждался. Однако «запись выступления Сталина», как и многие другие известные фальшивки такого рода, свидетельствует об определенной точке зрения на Сталина и его действия. Согласно этой крайней точке зрения, Сталин заключил пакт, потому что желал войны в Европе. А именно на войну, как средство осуществления своих планов, Сталин более всего и рассчитывал.

Противоположное мнение сформулировал сам Сталин. Судя по записи в дневнике руководителя Коминтерна Г. Димитрова, на встрече 7 сентября 1939 г. Сталин заявил:

Мы предпочитали соглашение с так называемыми демократическими странами и поэтому вели переговоры. Но англичане и французы хотели нас иметь в батраках и притом за это ничего не платить! Мы, конечно, не пошли бы в батраки и еще меньше ничего не получая[451].

Никто, конечно, не заставляет верить в искренность этих слов. Однако точка зрения, согласно которой Сталин был вынужден заключить пакт с Гитлером, потому что оказался в изоляции и был обманут потенциальными западными союзниками, также имеет право на существование.

Широкий разброс мнений и предположений о мотивах действий Сталина в августе 1939 г. отражает сложность самих предвоенных событий и международных интриг. Однако имеющиеся сегодня документы и свидетельства позволяют с уверенностью говорить о следующем. Советско-англо-французские переговоры действительно продвигались плохо, причем по вине обеих сторон. Сталин находил в этом очередные подтверждения тому, что Запад пытается умиротворить Гитлера за счет СССР. Скорее всего, Сталин считал неизбежной войну Германии с Польшей при любом раскладе сил и вряд ли ошибался. Результаты такой войны были непредсказуемы для СССР. Нацистские силы выходили на советские границы. Предлагая пакт, Гитлер был готов заплатить за него неплохую цену. У Сталина появился шанс без особого риска прирастить советские территории и расширить пояс безопасности, отделявший СССР от набиравшей обороты войны на западе. Свою роль играл японский фактор. Весной 1939 г. начались столкновения советских и японских войск в Монголии. Первоначально события развивались неудачно для Красной армии. Однако ко времени переговоров с Риббентропом были достигнуты решающие победы. Это укрепило позиции Сталина в диалоге с Германией. Заключение пакта наносило Японии дипломатический удар. В обозримой перспективе она уже не могла рассчитывать на германского союзника в противостоянии с СССР. Нет серьезных оснований отрицать, что Сталин руководствовался такими соображениями.

В конечном счете в августе 1939 г. Сталин мог чувствовать себя победителем. Он сумел заключить договор с крупнейшей мировой военной силой и отложил свое столкновение с ней на какое-то время, а при благоприятном ходе событий – надолго. Он вернул немалую часть территорий, утраченных Россией два десятилетия назад. Перед Сталиным открывались перспективы дальнейшего балансирования между вовлеченными в войну европейскими державами со всеми преимуществами «третьего радующегося». Конечно, подписание пакта с Германией и секретного протокола бросали тень на коммунистическую репутацию СССР. Но это была сравнительно незначительная неприятность. Заглядывал ли Сталин далеко вперед, рассчитывая создать коммунистическую империю на значительной части Европы? Такие мечты плохо вяжутся с ситуацией 1939 г. Заключал ли он пакт для того, чтобы спровоцировать войну? Не было нужды провоцировать то, к чему мир катился с неизбежностью благодаря агрессии нацистов. Другое дело, что мы уже никогда не узнаем, какой была бы эта война, не подпиши Сталин соглашение с Гитлером и продолжай он тянуть время на переговорах с британцами и французами.

Не узнаем мы и того, каким было бы сегодня отношение к пакту и секретному протоколу, если бы Сталин рассматривал эти документы лишь как фактор сдерживания Германии и не вышел за рамки военно-дипломатического давления на соседей, отданных в его сферу влияния. Скорее всего, в этом случае советско-германские договоренности считались бы не вполне приличными, но обоснованными маневрами прагматичного политика. Однако Сталин был вождем тоталитарной системы. Договор с Германией он использовал не просто для того, чтобы ограничить проникновение нацистов в сопредельные СССР страны, но и чтобы поглотить новые территории. Поглощение в сталинском варианте означало агрессию и кровавые социальные чистки. На обочине Второй мировой войны Сталин развернул свою собственную.

На обочине мировой войны

1 сентября 1939 г. нацистская Германия напала на Польшу. Союзники Польши Великобритания и Франция выступили против Германии. Началась Вторая мировая война. Нацисты быстро сокрушили Польшу. Выступившие в ее поддержку войска британцев и французов разворачивались слишком медленно и не торопились воевать. Вторжение в Польшу Красной армии и линия раздела этой страны между Германией и СССР были определены в ходе переговоров с Риббентропом в Москве. Однако Сталин, как и западные союзники Польши, явно тянул время и не спешил вступать в боевые действия. Он сделал это только 17 сентября, когда исход германо-польской войны стал совершенно очевиден. Сталин явно не хотел связывать себя рисками военных столкновений с поляками и выглядеть агрессором. Красная армия заняла в основном те территории Западной Украины и Западной Белоруссии, которые Польша захватила силой в 1921 г. Выступая от имени украинского и белорусского народов, советская официальная пропаганда подчеркивала именно этот мотив освобождения. Он вполне устраивал и западных политиков, опасавшихся окончательно толкнуть Сталина в объятия Гитлера.

Однако реальная жизнь была слишком далека от образов пропаганды. Включение западноукраинских и западнобелорусских земель в состав СССР мало походило на воссоединение братских народов. Новые территории были вынуждены галопом промчаться по пути советизации и массовых чисток, по которому «старый» СССР двигался уже несколько десятилетий. Западные регионы стремительно приводили к общесоюзным стандартам – ликвидация капиталистического экономического строя, внедрение новой идеологии, уничтожение малейших реальных или потенциальных очагов инакомыслия и противодействия новой власти. Методы «унификации» оставались традиционными – расстрелы, заключение в лагеря и депортация «подозрительных», экспроприация частной собственности и создание колхозов. За считаные месяцы сталинский режим стремился уничтожить любые предпосылки реинтеграции новых территорий и коллаборационизма. Важной частью этой политики было широко известное «Катынское дело». 5 марта 1940 г. Политбюро приняло решение расстрелять многие тысячи кадровых польских офицеров, чиновников, помещиков, фабрикантов, жандармов, а также представителей польской интеллигенции, призванных в армию. Все они находились в лагерях для военнопленных, а также в тюрьмах западных областей Украины и Белоруссии. Всего в апреле-мае 1940 г. в рамках этой операции были расстреляны 21 857 человек[452]. Истребляя польскую элиту, Сталин явно преследовал цель обезглавить потенциальные движения за восстановление довоенного Польского государства.

Более осторожно и постепенно Сталин действовал в Эстонии, Латвии и Литве, тоже переданных в сферу советского влияния. Очень быстро, в конце сентября – октябре 1939 г., советское руководство навязало Эстонии, Латвии и Литве договоры, предусматривавшие создание советских военных баз на их территориях, в том числе в портах на Балтийском море. Выкручиванием рук и запугиванием прибалтийских соседей занимались лично Молотов и Сталин на переговорах с представителями соответствующих правительств в Кремле. Встречи проходили нервно и напряженно. Прибалты сопротивлялись и настаивали на сохранении своего суверенитета и нейтралитета. Молотов угрожал войной и выдвигал самые жесткие требования. Сталин «мягко стелил» и соглашался на малозначимые компромиссы, например на некоторое сокращение советских воинских контингентов. Похоже, что упрямство слабых соседей раздражало Сталина, но он сдерживал свои эмоции. По свидетельству министра иностранных дел Латвии, Сталин во время выступлений участников переговоров писал, рисовал, прохаживался по кабинету, хватал книги и газеты. В острые моменты он вмешивался и уводил переговоры в сторону, долго рассуждая на отвлеченные этнографические и исторические темы[453].

Сила, несомненно, была на стороне Сталина. На границах небольших балтийских стран уже сосредоточились значительные подразделения Красной армии. Германия – в тех условиях единственный реальный противовес Советскому Союзу – действовала в согласии с ним. Однако Сталин не торопился получить все и сразу, прибегая к своему обычному способу дозировки действий. Пока советские войска входили в Латвию, Литву и Эстонию, 25 октября 1939 г. Сталин объяснял руководителю Коминтерна Г. М. Димитрову свою тактику:

Не забегать вперед! […] Надо выдвигать лозунги, соответствующие данному этапу войны […] Мы думаем, что в пактах взаимопомощи (Эстония, Латвия, Литва) нашли ту форму, которая позволит нам поставить в орбиту влияния Советского Союза ряд стран. Но для этого нам надо выдержать – строго соблюдать их внутренний режим и самостоятельность. Мы не будем добиваться их советизирования. Придет время, когда они сами это сделают![454]

В последних словах Сталина, очевидно, заключалась его конечная цель – советизация и поглощение стран и территорий, отошедших по пакту Молотова – Риббентропа в советскую зону влияния. Историческим оправданием этого курса могло быть очевидное стремление Сталина вновь собрать воедино Российскую империю. Военно-стратегическим – угроза войны и обеспечение безопасности СССР на дальних подступах к потенциальному театру военных действий. Однако неопределенность на основных фронтах мировой войны заставляла Сталина выжидать. Он балансировал между противоборствующими сторонами, предпочитая не раздражать без лишней надобности Великобританию и Францию, а тем более нацистского вождя. Это правило соблюдалось даже в мелочах. Относительную осторожность Сталина в этот период выдает его реакция на сообщение из Белоруссии о выступлении на сессии республиканского парламента командующего армейской группой В. И. Чуйкова. Опьяненный легкой победой в Польше, красный полководец, речь которого транслировалась по радио, закидывал шапками всех врагов: «Если партия скажет, то поступим по песне – даешь Варшаву, дай Берлин». Разгневанный Сталин дал указание начальнику Чуйкова: «Т. Ворошилову. Чуйков, видимо, дурак, если не враждебный элемент. Предлагаю сделать ему надрание. Это минимум»[455].

Однако такая тихая советская экспансия на обочине мировой войны не могла продолжаться до бесконечности. В октябре 1939 г., добившись желаемых уступок от Латвии, Литвы и Эстонии, Сталин взялся за Финляндию, также отданную ему пактом Риббентропа – Молотова. В отличие от трех других балтийских стран, Финляндии были предъявлены более жесткие требования. Помимо военных баз, СССР претендовал на большую часть финской территории вблизи Ленинграда взамен на территориальную компенсацию в других пограничных районах. Формально причины таких требований выглядели вполне убедительно. В условиях войны СССР заботился о защите подходов с Балтийского моря и безопасности Ленинграда, второй столицы и крупнейшего центра военной промышленности. Однако у Финляндии были основания не верить в чистоту помыслов советской стороны. Бывшая провинция Российской империи, получившая независимость в 1917 г., Финляндия подозревала сталинский СССР в имперских амбициях. Финны помнили о страшной гражданской войне 1918 г., во многом спровоцированной коммунистическим соседом. Перед глазами стоял недавний пример Чехословакии, сначала уступившей немцам Судеты, а затем потерявшей все. В общем, финское правительство ответило категорическим отказом. Сталин решил добиться своего силой.

В конце ноября Красная армия вторглась в Финляндию. По всем меркам война представлялась быстрой и победоносной. Достаточно сказать, что в маленькой Финляндии в это время проживало не более 4 млн человек, в сорок с лишним раз меньше, чем в СССР. Совершенно несопоставимыми были территории, экономические ресурсы и военная мощь двух стран. 26 финским танкам с самого начала войны противостояло 1500 советских. Причем у СССР были возможности существенно увеличить свою военную группировку, что и произошло в последующие месяцы. Опираясь на абсолютное военное преобладание, Сталин решил реализовать в Финляндии иную модель поглощения, чем в Латвии, Эстонии и Литве. В обозе Красной армии на финскую территорию выдвинулось так называемое «народное правительство Финляндии», состоявшее из подобранных в Москве коммунистов.

Однако коммунистическому правительству не пришлось руководить Финляндией. Сплоченные внешней угрозой финны оказали Красной армии отчаянное и умелое сопротивление. Война неожиданно затянулась. В мире распространялись резкие антисоветские настроения. СССР исключили из Лиги наций. Франция и Великобритания готовились вмешаться в войну на стороне Финляндии. И Сталин решил не искушать судьбу. Хотя Красная армия стояла на пороге решающих побед, в марте 1940 г. Сталин заключил с Финляндией мирный договор. Планы советизации северного соседа были перечеркнуты. Финны утратили значительную часть своей территории и экономики, однако отстояли независимость. Красная армия потеряла около 130 тыс. человек убитыми, умершими от ран и болезней и пропавшими без вести. Кроме того, насчитывалось более 200 тыс. раненых и обмороженных. Потери финнов были значительно меньше – 23 тыс. убитых и пропавших без вести, 44 тыс. раненых[456]. Война нанесла СССР и лично Сталину тяжелый моральный урон. Она выявила многочисленные дефекты советской военной машины во всех ее звеньях. В литературе часто высказывается предположение, что советско-финская война укрепила Гитлера в намерениях напасть на СССР.

Неудачи Сталина были особенно заметны и опасны на фоне победоносного продвижения вермахта. Вскоре после завершения финской войны, в апреле – июне 1940 г., Германия оккупировала многие западноевропейские страны и в считаные недели заставила капитулировать Францию. Британские войска эвакуировались с континента. На стороне Германии выступила Италия. Быстрое и бесславное падение Франции коренным образом изменило обстановку в мире. По свидетельству Хрущева, разгром Франции расстроил и взволновал Сталина. Он сетовал, что французы не смогли оказать сопротивление[457]. Даже делая скидку на предвзятость Хрущева, нет оснований сомневаться в тревожных настроениях Сталина. Советский вождь утратил прежние возможности для маневрирования между воюющими сторонами. Казавшаяся прочной стратегия в мгновение ока рухнула. И это был совсем не тот случай, когда принятый ранее курс изменялся одним движением руки, подписывающей пакты и договоры. Речь шла об огромной угрозе и почти что тупиковой ситуации. Единственный ненадежный союзник на глазах превращался в смертельно опасного врага.

Реакция Сталина была торопливой, если не сказать лихорадочной. Пока Германия укреплялась в поверженной Западной Европе, в июле-августе 1940 г. в состав СССР были включены Латвия, Литва, Эстония, а также отторгнутые от Румынии Бессарабия и часть Буковины. Одной из главных забот сталинского руководства была быстрая советизация этих стран и территорий. Массовая экспроприация собственности сопровождалась не менее масштабными чистками. Основной удар репрессий в предвоенные годы обрушился именно на вновь присоединенные западные регионы. Как обычно, аресты и расстрелы сопровождались высылкой в отдаленные районы СССР «неблагонадежного» населения. Всего в 1940 – первой половине 1941 г. были проведены четыре депортации из Западной Украины, Западной Белоруссии, прибалтийских стран и Бессарабии. Их жертвами были около 370 тыс. человек[458], огромная цифра для небольших советизируемых регионов.

Охваченный жаждой ликвидации врагов Сталин не забывал не только о сотнях тысяч «подозрительных». В августе 1940 г. по приказу из Москвы в Мексике был убит Л. Д. Троцкий. Агент НКВД, проникший в окружение Троцкого, нанес ему смертельные удары ледорубом. Сталин давно охотился на своего самого непримиримого, энергичного и красноречивого врага. Что двигало советским диктатором: личная жажда мести или боязнь активизации троцкистов в условиях войны? Скорее всего, и то и другое.

Прибрав к рукам зоны своего влияния, обозначенные в договоренностях с Гитлером, Сталин неизбежно столкнулся с вопросом: что делать дальше? Невероятное усиление Германии заставляло дружить с ней крепче, чем раньше. Однако растущая угроза с ее стороны делала такую дружбу все более опасной и проблематичной. Интересы СССР и Германии столкнулись в Финляндии, куда в результате советско-финской войны и германской оккупации Норвегии началось более активное германское проникновение. Интересы СССР и Германии столкнулись на Балканах. Гитлеру как воздух была нужна румынская нефть. В намерения же Сталина входило укрепление юго-западных и южных границ СССР, в том числе реализация давнишней российской имперской цели – осуществление контроля над черноморскими проливами Турции. Плохим сигналом для Сталина было заключение между Германией, Италией и Японией 27 сентября 1940 г. Тройственного пакта. Три страны-агрессора договорились о взаимопомощи и поделили мир. За Германией и Италией признавалось ведущее положение в Европе, за Японией – в Азии. Формально договор метил в Великобританию и США, но Сталин понимал, что у него есть все основания для беспокойства.

Не считая необходимым на этом этапе усугублять противоречия с СССР, Гитлер совершил примирительный жест. В ноябре 1940 г. в Берлин был приглашен Молотов. На переговорах с Гитлером и Риббентропом он настойчиво и упрямо требовал признания советских интересов в Финляндии, на Балканах, в черноморских проливах. Гитлер был не менее тверд, особенно в защите от советских поползновений Финляндии и Румынии. Уклоняясь от определенных обещаний, Гитлер предлагал СССР стать четвертым партнером в Тройственном пакте, принять участие в разделе Британской империи и определить сферы интересов СССР путем дальнейших переговоров[459]. Трудно избежать впечатления, что в Берлине нащупывалась возможность (или невозможность) нового союза. Был ли такой союз невероятным? Известно, что в дни переговоров Гитлер уже вынашивал планы нападения на СССР. Известно, что и Сталин вполне осознавал угрозу войны с Германией. С другой стороны, ведь и в августе 1939 г., во время заключения пакта, СССР и Германия были непримиримыми врагами. Все изменилось в мгновение ока, когда Сталин и Гитлер нашли точки общих интересов.

Советские требования к новому соглашению были представлены Гитлеру вскоре после возвращения Молотова из Берлина. 25 ноября 1940 г. Молотов через германского посла в Москве отправил в Берлин условия заключения пакта четырех – Германии, Италии, Японии, СССР. Можно сказать, что это было продолжение тактики, принесшей успех в августе 1939 г. Взамен на поддержку партнеров (что подразумевало также значительные поставки советского сырья Германии) Сталин требовал платы по пунктам. Первое – вывод германских войск из Финляндии. Взамен гарантировались мирные отношения с Финляндией и поставки финского сырья (леса, никеля), на чем особенно настаивал Гитлер во время переговоров с Молотовым. Второе – закрепление советского влияния в Болгарии путем заключения с ней договора о взаимопомощи и организации советских баз в районе черноморских проливов. Третье – признание права продвижения СССР на юг через Иран и Турцию к Персидскому заливу. Четвертое – отказ Японии от концессий на уголь и нефть на Северном Сахалине за «справедливую компенсацию»[460]. По всем признакам это была сталинская программа-максимум. По своей сути она представляла собой все те же пункты старой российской имперской стратегии. Можно утверждать, что, выдвигая такую программу, Сталин готовился к торгу. Отправка этих условий в Берлин позволяет думать, что Сталин был готов к очередному, на этот раз еще более радикальному повороту. Речь шла о далеко идущем сотрудничестве Советского Союза со странами-агрессорами.

Существует, правда, точка зрения, что Сталин изначально отверг все предложения Гитлера по поводу пакта четырех, а предложения от 25 ноября были блефом, нарочно составленным в форме, неприемлемой для Германии. Один из важных аргументов сторонников этой концепции – слухи о выступлении Сталина на заседании Политбюро 14 ноября 1940 г., где возвратившийся из Берлина Молотов якобы докладывал о результатах переговоров. Сталин же якобы заявил, что Гитлеру верить нельзя и нужно готовиться к войне с Германией. Никаких документальных свидетельств о таком заседании Политбюро и выступлении на нем Сталина нет. Источником этой информации является бывший управляющий делами СНК СССР Я. Е. Чадаев, заявлявший, что был участником заседания и даже вел на нем записи[461]. Однако свидетельства Чадаева не выглядят убедительными. Прежде всего, 14 ноября Молотов вообще не мог быть в Москве, так как именно в этот день он поездом выехал из Берлина. Совершенно непонятно, зачем Сталину вообще могло потребоваться такое заседание, тем более в широком составе[462]. Известно, что важнейшие внешнеполитические решения (включая советско-германский пакт 1939 г.) в предвоенные годы не оформлялись решениями Политбюро. Сталин держал внешнюю политику в своих руках, в лучшем случае советуясь с Молотовым. Переговоры же о присоединении к Тройственному пакту принадлежали к числу высочайших государственных тайн. Как следует из журнала посетителей кабинета Сталина, с 6 по 14 ноября советский вождь вообще никого не принимал в своем кабинете. С большой долей вероятности это позволяет предполагать, что он находился в эти дни на даче[463]. Что касается Чадаева, то сомнительно, что он вообще мог присутствовать на заседаниях Политбюро в ноябре 1940 г., даже если бы такие заседания проводились. Дело в том, что как управляющий делами СНК Чадаев стал по-настоящему вхож к Сталину с мая 1941 г., после назначения Сталина председателем СНК СССР. Совершенно непонятно, по какой причине Чадаеву было бы позволено присутствовать на заседании высшего руководства страны до мая 1941 г., да еще и вести записи.

Факт остается фактом. 25 ноября 1940 г. очень оперативно и даже торопливо Сталин направил Гитлеру свои условия углубления сотрудничества. В Берлине не ответили на этот документ, несмотря на напоминания Москвы. Вскоре после отъезда Молотова к Тройственному пакту присоединились полностью зависимые от воли Гитлера Венгрия, Румыния, Словакия, а в марте 1941 г. и Болгария, на особое влияние в которой претендовал Сталин. В апреле 1941 года Германия захватила Грецию и Югославию.

В декабре 1940 г. Гитлер утвердил окончательный план нападения на СССР, предстоящего в мае 1941 г. Единственными союзниками Сталина остались его собственная страна и народ. Последние предвоенные месяцы были отмечены дальнейшей консолидацией власти и усиленными военными приготовлениями.

Консолидация высшей власти

Важным результатом Большого террора было изменение соотношения сил в Политбюро. Если в начале и даже в середине 1930-х годов сохранялись некоторые остатки коллективного руководства, то в 1937–1938 гг. Политбюро было полностью подчинено воле Сталина. Он превратился в диктатора, вольного распоряжаться жизнями не только рядовых граждан страны, но самых заслуженных своих соратников. Пятеро членов и кандидатов в члены Политбюро (И. В. Косиор, В. Я. Чубарь, Р. И. Эйхе, П. П. Постышев, Я. Э. Рудзутак) были расстреляны. Один (Г. И. Петровский) изгнан из высших эшелонов власти и избежал казни лишь благодаря милости Сталина. К этому списку можно добавить Г. К. Орджоникидзе, покончившего жизнь самоубийством из-за преследований со стороны Сталина. Даже те сталинские соратники, которые формально сохранили свои позиции, на самом деле оказались в подчиненном и унизительном положении – они балансировали на тонкой грани между властью и смертью. Они не могли защитить от арестов и расстрелов своих ближайших сотрудников, друзей и даже близких родственников. В огромном потоке доносов и оговоров, вырванных под пытками в НКВД, всплывали самые разные имена. Только от воли Сталина зависело дать или не дать ход этим «показаниям». Ничего не стоило объявить врагом любого, и сталинские соратники хорошо знали это.

Взамен уничтоженных членов Политбюро Сталин выдвинул новых. Это также было важным элементом укрепления диктатуры. Молодые лидеры получали свои посты непосредственно из рук Сталина, не имея революционных заслуг старых вождей. В марте 1939 г. в состав Политбюро в качестве полных членов были введены представители второго поколения сталинских соратников – А. А. Жданов и Н. С. Хрущев. Кандидатом в члены Политбюро тогда же стал выдвиженец третьего поколения Л. П. Берия. В феврале 1941 г. к Берии в качестве кандидатов в члены Политбюро добавились сразу три представителя третьего поколения: Н. А. Вознесенский, Г. М. Маленков и А. С. Щербаков[464]. Эти назначения не были формальностью: Сталин активно использовал молодых выдвиженцев на важных должностях, часто в противовес старым, более заслуженным соратникам.

Коротко суть этих перестановок можно определить как окончательное разрушение формальных структур коллективного руководства и создание новых неформальных или полуформальных институтов, приспособленных к административно-политическим потребностям диктатуры и стилю жизни Сталина. В годы террора вместо Политбюро действовали различные узкие руководящие группы. К началу 1939 г. сложилась так называемая «секретная пятерка», в которую вошли Сталин, Молотов, Ворошилов, Микоян и Каганович. Фактически «пятерка», выступавшая от имени Политбюро в целом, являлась совещательным органом при диктаторе[465]. Помимо обсуждений на встречах «пятерки», многие вопросы Сталин согласовывал в рабочем порядке с отдельными соратниками. Такие согласования вообще не подчинялись никаким формальным процедурам, а всецело зависели от воли вождя. Совещания могли принимать самые разные формы. Важнейшие для страны решения принимались и днем, и ночью, и в кремлевском кабинете Сталина, и на его даче, и в кинозале, и во время длительных застолий.

Следующий, более низкий уровень пирамиды власти составляли органы оперативного руководства, которым Сталин дал некоторые полномочия, оставив за собой общий контроль. Быстрее всего такая система была создана в аппарате ЦК партии, который сосредоточился на идеологической работе и подборе руководящих кадров. Эти важнейшие направления лично курировали сталинские выдвиженцы Жданов и Маленков. Сравнительно мелкие вопросы они решали самостоятельно, а более значимые выносили на утверждение Сталина. Суть нового порядка работы ЦК Сталин в январе 1941 г. объяснил так: «Вот мы в ЦК уже 4–5 месяцев не собирали Политбюро. Все вопросы подготовляют Жданов, Маленков и др. в порядке отдельных совещаний со знающими товарищами, и дело руководства от этого не ухудшилось, а улучшилось»[466].

Сложнее происходило приспособление к потребностям диктатуры аппарата правительства – Совета народных комиссаров. Это была сложная структура, руководившая всей советской экономикой и форсированной подготовкой страны к войне. Сталина, судя по всему, выводили из себя неповоротливость и относительная самостоятельность многочисленных правительственных инстанций. После ряда структурных изменений в 1939–1941 гг., в марте 1941 г. был создан новый орган правительственной власти – Бюро Совнаркома СССР. В его состав вошли председатель СНК Молотов и его заместители. Бюро имело большие полномочия, обладало «всеми правами Совнаркома СССР». Эту идею выдвинул сам Сталин. Именно он вписал в проект постановления соответствующее положение[467]. Нетрудно заметить, что Бюро СНК создавалось как руководящая группа в правительстве по подобию руководящей группы в Политбюро. Сталин, несомненно, рассчитывал придать партийно-государственной машине большую подвижность, но не только.

Образование руководящей группы СНК знаменовало начало определенной политической интриги против правительства, возглавляемого Молотовым. Неожиданно для всех создание Бюро СНК было дополнено существенными кадровыми решениями. Первым заместителем председателя правительства Молотова стал молодой выдвиженец Сталина Н. А. Вознесенский. Его назначение на столь важный пост в обход более заслуженных членов Политбюро (например, Микояна, Кагановича) усилило напряженность в сталинском окружении. Даже в мемуарах, написанных несколько десятилетий спустя, Микоян не смог скрыть прошлой обиды:

Но что нас больше всего поразило в составе руководства Бюро, так это то, что Вознесенский стал первым заместителем председателя Совнаркома […] По-прежнему непонятны были мотивы, которыми руководствовался Сталин во всей этой чехарде. А Вознесенский по наивности был очень рад своему назначению[468].

Выдвигая Вознесенского, Сталин как будто противопоставлял его Молотову, намекал, что председатель СНК не справляется со своими обязанностями и нуждается в более молодом и энергичном заместителе. Во всяком случае, все реорганизации правительства происходили под аккомпанемент сталинских выговоров и обвинений в адрес руководства СНК во главе с Молотовым. Это был явный знак определенных намерений Сталина, которые он задумал, но пока не спешил обнародовать.

Сталинские планы сделались более очевидными через месяц после начала работы Бюро Совнаркома. В конце апреля 1941 г. Сталин направил членам Бюро СНК записку. В ней говорилось, что создание Бюро СНК преследовало цель упорядочить работу правительства и положить конец тому «хаосу» в хозяйственном руководстве, который порождала практика «решения важнейших вопросов хозяйственного строительства путем так называемого «опроса»». В качестве примера необоснованного голосования опросом Сталин привел проект постановления о строительстве нефтепровода в районе Сахалина. С негодованием Сталин писал о том, что Молотов завизировал этот документ несмотря на то, что он не обсуждался на заседании Бюро СНК. Не стесняясь в оценках, Сталин назвал такую практику «канцелярской волокитой и пачкотней», а затем выдвинул ультиматум:

Я думаю, что так дальше «руководить» нельзя. Предлагаю обсудить этот вопрос в Политбюро ЦК. А пока что считаю необходимым заявить, что отказываюсь принимать участие в голосовании в порядке опроса по какому бы то ни было проекту, касающемуся более или менее серьезного хозяйственного вопроса, если не будет там визы Бюро СНК, говорящей о том, что проект обсужден и одобрен Бюро СНК СССР[469].

Претензии Сталина стали полной неожиданностью для Молотова. Принятие решений опросом было обычной и широко распространенной практикой. Сам Сталин еще только в январе 1941 г. осуждал руководителей СНК за «парламентаризм», т. е. за проведение многочисленных заседаний. Соратники Сталина, несомненно, обратили внимание на то, что для обоснования своей критики Сталин привел именно этот пример «неправильного» голосования опросом. Почему вопрос о строительстве нефтепровода на Сахалине нуждался в детальном обсуждении на заседании Бюро СНК, было непонятно. В общем, нападки на Молотова в сталинской записке от 28 апреля не выглядели серьезными. Молотов и другие члены Политбюро, скорее всего, понимали, что истинные намерения Сталина заключались в чем-то ином. Так и оказалось. В результате обсуждения записки Сталина было принято решение Политбюро от 4 мая 1941 г., в котором, в частности, говорилось:

I. В целях полной координации работы советских и партийных организаций и безусловного обеспечения единства в их руководящей работе, а также для того, чтобы еще больше поднять авторитет советских органов в современной напряженной международной обстановке, требующей всемерного усиления работы советских органов в деле обороны страны, ПБ ЦК ВКП(б) единогласно постановляет:

1. Назначить тов. Сталина И. В. председателем Совета народных комиссаров СССР.

2. Тов. Молотова В. М. назначить заместителем председателя СНК СССР и руководителем внешней политики СССР, с оставлением его на посту народного комиссара по иностранным делам.

3. Ввиду того, что тов. Сталин, оставаясь по настоянию ПБ ЦК первым секретарем ЦК ВКП(б), не сможет уделять достаточного времени работе по Секретариату ЦК, назначить тов. Жданова А. А. заместителем тов. Сталина по Секретариату ЦК, с освобождением его от обязанности наблюдения за Управлением пропаганды и агитации ЦК ВКП(б)[470].

Документы или воспоминания, раскрывающие детали обсуждения этого решения, не сохранились. Однако кое-какие предположения позволяет сделать сам текст постановления. Перестановки в высших эшелонах власти преподносились как возвращение к революционной ленинской модели руководства. Лидер партии и страны должен был возглавлять правительство, особенно в условиях усиления военной угрозы. Следуя этой логике, Сталину предстоял следующий шаг – отказ от поста секретаря ЦК партии, поскольку Ленин был создателем и вождем партии, но не занимал секретарских должностей в партийном аппарате. Однако вождизм Ленина существенно отличался от диктатуры Сталина. Сталин соединил в своих руках высшие партийный и правительственный посты.

В результате властная иерархия приобрела законченную форму. На вершине пирамиды стоял Сталин, облеченный не только фактическими, но и формальными полномочиями. Совещательным органом при вожде выступала отобранная им руководящая группа Политбюро. На следующем уровне действовали две руководящие инстанции – Секретариат ЦК партии, который возглавил Жданов, и Бюро СНК под руководством Вознесенского. Они играли роль своеобразных комиссий при диктаторе. С одной стороны, они принимали решения по оперативным, сравнительно мелким вопросам. С другой – готовили и выносили на утверждение Сталина более существенные постановления.

Оптимизация аппарата диктатуры вряд ли была единственным мотивом действий Сталина. Решение о назначении вождя партии председателем правительства знаменовало перед страной и миром консолидацию руководства в угрожающих внешнеполитических условиях. Не стоит недооценивать личные качества Сталина, его стремление к обладанию не только реальной властью, но и всеми внешними ее атрибутами, подозрительное отношение к соратникам и т. п. Вряд ли случайным элементом предвоенной перестройки было выдвижение на руководящие роли молодых сотрудников Сталина. Жданов и Маленков руководили аппаратом ЦК. Вознесенский, а не Молотов, вопреки ожиданиям, был назначен первым заместителем Сталина как председателя правительства. Берия курировал сеть карательных органов, ключевой элемент в системе диктатуры. Старых соратников Сталина если и не вовсе отстранили от высшей власти, то существенно потеснили.

Перераспределяя влияние соратников, Сталин сделал примерной жертвой своего недовольства Молотова. Сталин не только лишил своего самого старого и заслуженного соратника поста председателя СНК, но даже не назначил его своим первым заместителем в правительстве. При каждом удобном случае Сталин демонстрировал недовольство и пренебрежение Молотовым. Одно из последних известных столкновений накануне войны произошло в мае 1941 г. На заседании Бюро СНК нового состава Сталин обрушился на Молотова с критикой. Протоколировавший заседание руководитель технического аппарата правительства вспоминал:

Сталин не скрывал неодобрительного отношения к Молотову. Он очень нетерпеливо выслушивал длинноты Молотова по поводу каждого замечания, высказанного членами Бюро по проекту […] Чувствовалось, что Сталин нападал на Молотова как на своего противника с силой человека, власть имеющего […] Молотов учащенно дышал, порой у него из груди вырывался сильный вздох. Он ерзал на стуле и что-то бормотал про себя. Под конец Молотов не выдержал:

– С легкой руки все сказать можно, – резко, но тихо сказал Молотов. Но Сталин услышал эти слова.

– Давно всем известно, – проговорил Сталин, – кто боится критики, тот трус.

Молотова передернуло, он смолчал […] Остальные члены Бюро сидели молча, уткнув нос в бумаги[471].

Что стояло за этой грубостью по отношению к ближайшим коллегам? Возможно, Сталин был действительно недоволен Молотовым и срывал на нем злость за то, что международные дела шли не так, как хотелось бы. Возможно, в преддверии войны Сталин третировал старого соратника, чтобы боялись остальные. Результатом таких действий в любом случае было усиление сверхцентрализации власти, безмолвие высших руководителей и единоличное решение Сталиным ключевых проблем войны и мира. От расчетов и просчетов советского вождя зависели судьбы миллионов.

Превентивный удар?

На следующий день после назначения председателем правительства, 5 мая 1941 г., Сталин отправился на встречу с советскими военными. Это был традиционный прием в Кремле в честь выпускников военных академий. Шестью годами ранее, 4 мая 1935 г., на аналогичном собрании военных Сталин провозгласил свой лозунг «Кадры решают все!». Главный лозунг выступления вождя в 1941 г., однако, не упоминался в печати, а остался информацией «для служебного пользования». В мае 1941 г., за полтора месяца до начала войны с Германией, он призвал перейти от обороны к наступлению, опираясь на сильную Красную армию[472].

Хотя майская речь 1941 г. привлекает особое внимание исследователей, важно отметить, что с аналогичными заявлениями Сталин выступал и ранее. В октябре 1938 г. на одном из совещаний Сталин разъяснял:

[…] Большевики не просто пацифисты, которые вздыхают о мире и потом начинают браться за оружие только в том случае, если на них напали. Неверно это. Бывают случаи, когда большевики сами будут нападать, если война справедливая, если обстановка подходящая, если условия благоприятствуют, сами начнут нападать. Они вовсе не против наступления, не против всякой войны. То, что мы сейчас кричим об обороне, – это вуаль, вуаль. Все государства маскируются: «с волками живешь, по-волчьи приходится выть». (Смех.) Глупо было бы все свое нутро выворачивать и на стол выложить. Сказали бы, что дураки[473].

Выступая на военном совете по итогам советско-финской войны в апреле 1940 г., Сталин продолжил эту тему. Он долго объяснял военным, что «армия, которая воспитана не для наступления, а для пассивной обороны» не может быть названа современной[474].

Очевидно, что ни в 1938, ни в начале 1940 г., когда делались эти заявления, Сталин не собирался нападать на Германию. Однако, как считают некоторые историки и публицисты, в 1941 г. дело обстояло иначе. Сосредоточение у советских границ немецких армий, готовящихся к броску на СССР, вполне могло убедить Сталина в целесообразности превентивного удара. В пользу такой версии приводятся разные аргументы и свидетельства, правда косвенного характера[475]. Для биографии Сталина, для понимания сути его личности вопрос этот не второстепенный. Действительно ли в 1941 г. Сталин был готов рисковать и верил, что Красная армия в состоянии бросить вызов вермахту? Такое предположение коренным образом меняет традиционное мнение о предвоенном Сталине, основанное на воспоминаниях советских маршалов и фактах, свидетельствующих о колебаниях и непоследовательности Сталина накануне войны. Однако аргументы в пользу решимости Сталина атаковать пока не выглядят убедительными. Нет серьезных оснований сомневаться в том, что перед лицом растущей угрозы Сталина охватила неуверенность и даже растерянность, которая сыграла роковую роль.

В 1940 и 1941 гг. Сталин много работал для того, чтобы сделать Красную армию сильной, а страну – готовой к военным потрясениям. 1940-й был четвертым годом подряд, когда Сталин не выезжал на юг в традиционный отпуск. Главной заботой была армия и военная промышленность. Форсированное развитие тяжелой индустрии и ее военных отраслей было приоритетом сталинской политики с конца 1920-х годов. Чрезвычайные методы, которыми проводилась сталинская индустриализация, делали ее чрезвычайно затратной. Однако используя значительные ресурсы огромной страны, сталинское государство получило заметный военно-экономический эффект. Общие результаты военного строительства демонстрировали внушительные цифры. К началу войны с Германией в СССР насчитывалось более 25 тыс. танков и 18 тыс. боевых самолетов, что в 3–4 раза превосходило численность самолетов и танков в Германии[476]. Опираясь на подобные данные, приверженцы теории «превентивной войны» утверждают, что СССР был вполне готов к схватке с Германией. Однако рекордные цифры часто обманчивы. За высокими количественными показателями в Советском Союзе очень часто скрывались плохое качество и приписки. Нехватка квалифицированных военных кадров и слабая военная инфраструктура довершали картину.

Во всяком случае, Сталин и военные руководители не считали, что высокие темпы развития военной промышленности, позволившие создать эти горы оружия, достаточны. Военная угроза на расстоянии вытянутой руки требовала особых мер. Из поверженной Европы приходили тревожные вести о силе германской армии и совершенстве ее техники. В короткий предвоенный период в СССР предпринимались отчаянные усилия для того, чтобы одновременно увеличить численность и качественно модернизировать армию и военную технику. Уже в 1940 г. производство военной промышленности в 2,5 раза превзошло уровень 1937 г. [477] Это были сверхвысокие темпы. Значительный упор делался на выпуск новых видов вооружений, прежде всего современных танков, самолетов и артиллерии. Для модернизации военного производства широко использовались закупки военных изделий и оборудования в Германии, путь которым открыли советско-германские соглашения.

Однако, несмотря на энергичную работу, перевооружение армии проходило с заметными трудностями. Обратимся к традиционным примерам – танковой и авиационной промышленности. Из 25 тыс. танков, имевшихся в СССР в июне 1941 г., танков новой конструкции насчитывалось менее 1,5 тыс. Новые самолеты составляли лишь четверть авиационного парка[478]. Это не означало, конечно, что все остальные танки и самолеты и другие устаревшие виды вооружений были исключительно плохими и не могли воевать. Но очевидно, что модернизация вооружений, к которой стремились советские лидеры, была еще далека от завершения. И они об этом знали.

Важно отметить, что представления Сталина о проблемах военной экономики были, несомненно, шире, чем представления современных сторонников теории «превентивной войны», сосредоточенных исключительно на результатах военного производства. Сталин понимал, что армия и военная промышленность – это часть огромной социально-экономической машины, в которой взаимосвязаны и взаимозависимы многие звенья и механизмы. Для наращивания военных расходов в этой системе существовали свои пределы. В предвоенные годы советская экономика вступила в очередной кризис, связанный с избытком инвестиций. Темпы роста индустрии снизились. Промышленность столкнулась с нехваткой ресурсов, в том числе важнейших – металла и электроэнергии. Безостановочное вливание средств в военную индустрию ослабило и без того полуживую социальную сферу. Росли налоги и цены. Страну накрыла очередная волна кризиса снабжения. Большинство населения существовало на полуголодном пайке. В ряде сельских районов начался голод. В конце 1939 г. был введен запрет на продажу муки и печеного хлеба в деревне. Массы голодных крестьян устремились в городские магазины, которые не могли обеспечить и самих горожан. В Москву неслись многочисленные жалобы и отчаянные мольбы о помощи:

«Иосиф Виссарионович, что-то прямо страшное началось […] Я настолько уже истощала, что не знаю, что будет со мной дальше» (письмо Сталину с Урала, февраль 1940 г.); «У нас теперь некогда спать. Люди в 2 часа ночи занимают очередь за хлебом, в 5–6 часов утра в очереди у магазинов – 600–700–1000 человек […] Вы поинтересуйтесь, чем кормят рабочих в столовых. То, что раньше давали свиньям, дают нам» (письмо в ЦК ВКП(б) из Сталинграда)[479].

Высшее руководство страны было вполне осведомлено о том, что происходит. Политбюро неоднократно рассматривало вопросы снабжения населения. Из-за продовольственного кризиса обострились традиционные для советской экономики проблемы – высокая текучесть рабочей силы и массовые нарушения трудовой дисциплины. 26 июня 1940 г., в период падения Франции, в СССР был принят указ об удлинении рабочего дня и рабочей недели, а также о введении уголовных наказаний за опоздания и самовольный уход с предприятий. Советские крестьяне с начала 1930-х годов не имели свободы передвижения. Теперь ее лишились рабочие и служащие. До начала войны, т. е. всего за год, по закону от 26 июня были осуждены более 3 млн человек[480]. Из них 480 тыс. попали в тюрьму на срок до 4 месяцев[481]. Остальные направлялись на принудительные работы без лишения свободы на срок до 6 месяцев. Часто такие осужденные оставались на своих рабочих местах. Однако в пользу государства из их скудных заработков вычиталась значительная часть денег. Чрезвычайные законы и заметное падение уровня жизни ухудшали социальную обстановку. Это должно было усилить опасения Сталина по поводу «пятой колонны». Как уже говорилось, в предвоенные годы «чистки» обрушились в основном на вновь присоединенные к СССР западные территории. Однако у Сталина были основания опасаться нелояльности в случае войны более широких слоев населения.

Плотью от плоти и кровью от крови советского народа в советской пропаганде называли Красную армию. И это верно: в ней выпукло, в концентрированном виде проявлялись основные черты сталинской системы. С января 1939 по июнь 1941 г. советские вооруженные силы выросли более чем в два раза. И в этом стремительном рывке были заложены многочисленные противоречия, присущие сталинским скачкам в целом. В значительной мере в предвоенной армии проявилась фундаментальная проблема, с которой Сталин уже сталкивался в период индустриализации в начале 1930-х годов. Расчет на массовые закупки оборудования (вплоть до целых заводов) на Западе оказался ошибочным. Молодые, необученные советские рабочие портили станки и производили на них брак. Надо сказать, что в этой области власть осознала всю сложность взаимосвязи технического и социального прогресса: лозунг «техника решает все!» сменился на «кадры решают все!». Однако и быстро растущую Красную армию предстояло не только вооружить, но и обучить. И неизвестно, какая из задач была труднее.

С 1937 по 1940 г. советский офицерский корпус увеличился более чем в 2,5 раза. Понятно, что подготовка новых кадров велась в страшной спешке. У значительной части командиров не было необходимых знаний и опыта. Уже во время войны Сталин бросил одному из своих генералов упрек: «Вы, военные, в свое время загубили армию тем, что посылали в училища и управления разный хлам»[482]. Как обычно, Сталин обвинял других в том, в чем в первую очередь был виновен сам. Именно по его инициативе в 1930-е годы по политическим мотивам были уволены, отправлены в лагеря или расстреляны несколько десятков тысяч командиров. Многие из них могли бы достойно служить родине. Но дело заключалось не просто в потере квалифицированных военных кадров. Продолжавшиеся до самой войны репрессии оказывали разрушительное моральное воздействие на армию. Они уничтожали самое важное качество командира – инициативу и поощряли перестраховщиков; подрывали авторитет руководителей и вели к падению дисциплины. Руководство СССР периодически получало ясные сигналы о том, что в армии не все благополучно. Один из самых известных примеров – советско-финская война конца 1939 – начала 1940 гг. Неудачи Красной армии в битве с неизмеримо более слабым противником нанесло огромный урон военной репутации Советского Союза в самый неподходящий момент. После заключения мира Сталин устроил «разбор полетов». Были вскрыты многочисленные недочеты в вооружении и подготовке армии, в системе военного руководства. Сталин убрал с поста наркома обороны СССР своего давнишнего приятеля К. Е. Ворошилова. К руководству армией были привлечены новые люди. Однако все это лишь отчасти могло изменить ситуацию. Примерно через год после кадровой перетряски в военном ведомстве, в апреле 1941 г., Политбюро под руководством Сталина рассматривало вопрос об авариях в военной авиации. Выяснилось, что в мирное время ежедневно в авариях гибло в среднем 2–3 самолета. Разгневанный Сталин обвинил во всем руководство военно-воздушных сил[483].

Сосредоточившись на своей армии, Сталин не выпускал из вида армию противника. Военные успехи вермахта, его напор и безжалостность вызывали более чем беспокойство. Тревожными были сообщения советских военно-технических делегаций, выезжавших на германские военные предприятия в рамках сотрудничества между СССР и Германией. Они не могли скрыть своего восхищения, когда писали об огромных успехах германского военпрома. Словно оправдывая поговорку «у страха глаза велики», советская разведка, военные и хозяйственные руководители даже преувеличивали силу противника. Новый нарком авиационной промышленности А. И. Шахурин в 1940 г. сообщил Сталину, что мощности германской авиапромышленности вдвое превосходят советские. Доклады разведки Сталину существенно завышали как потенциал промышленности Германии, так и численность ее вооруженных сил[484]. В результате противник казался еще более могущественным, чем был на самом деле.

Сталинские тревоги и поводы для неуверенности были многочисленны. У Сталина имелись все основания опасаться войны с Германией. Он стремился, по мнению многих исследователей, оттянуть начало войны, дождаться более благоприятного поворота событий на международной арене и за это время укрепить собственные силы.

Устремления и надежды политиков редко бывают совсем беспочвенными. У Сталина, несомненно, были определенные основания надеяться на то, что начало войны удастся отодвинуть. Главный расчет, судя по всему, делался на то, что Гитлер не осмелится ввязаться в войну на два фронта, т. е. вступить в войну с СССР, оставив в тылу Великобританию и ее все более активного союзника США. Это было вполне логично, и так думал не только Сталин. В полной мере осознавая эту логичность, ее эксплуатировал Гитлер. Нацистский вождь сделал ставку на эффект внезапности и решился на рискованную войну на двух фронтах во многом потому, что противнику такая война должна была представляться невозможной. Сталин во многом оказался жертвой веры в стратегическую логику, в наличие у Гитлера инстинктов самосохранения.

Разные побочные факторы укрепляли эту веру Сталина. Быстро росло советско-германское экономическое сотрудничество. Благодаря советскому экспорту Германия удовлетворяла потребности в сырье. Через территорию СССР транспортировались товары, закупленные Германией в третьих странах. Война ставила под удар эти важные для Германии экономические связи. Разведданные, поступавшие на стол Сталина, были противоречивы. Руководители разведки боялись проявлять самостоятельность и так или иначе подыгрывали настроениям вождя. И это далеко не исключительный случай в мировой истории[485].

К началу войны Сталин добился того, к чему стремился, – никто, кроме него, не имел права голоса и мнения. Все ждали, что скажет вождь, надеялись, что он знает правильное решение задачи. Однако Сталин не знал.

Пациент номер один

Утро 2 марта 1953 г.

Ближняя дача

Вызов врачей

Сталин лежал на диване без медицинской помощи. Охваченные страхом и, возможно, неприязнью соратники подошли к делу формально. Удостоверившись, что Сталин спит, они проигнорировали рассказы охраны о приступе. Да был ли приступ? Охранники – не медики, мало ли что могли придумать. Не забудем, что в последний период своей жизни Сталин объявил «врагами» собственных врачей. Кто рискнул бы без исключительно веских оснований посылать к Сталину доктора, возможного убийцу в сталинском понимании? Элементарный вызов скорой медицинской помощи превращался в сложную многоходовую политическую задачу.

Остаток ночи с 1 на 2 марта прошел в тревоге. Сталинские охранники, скорее всего, опасались, что в случае смерти Сталина их могут обвинить в бездействии. Они вновь позвонили наверх, докладывая, что с хозяином все-таки неладно. Повторный вызов возымел действие. «Четверка» решилась отправить на дачу врачей. Однако для подстраховки и круговой поруки к Сталину собрали также некоторых других членов бюро Президиума ЦК[486]. Теперь ответственность за вызов медицинских светил стала коллективной. В случае выздоровления Сталина его гнев должен был пасть на всех, а это уже не так страшно. Утром 2 марта врачи прибыли к постели вождя.

Подробное описание действий врачей оставил в своих воспоминаниях известный советский кардиолог А. Л. Мясников, вызванный к умирающему Сталину вместе с другими медицинскими авторитетами. «Диагноз нам представлялся, слава богу, ясным: кровоизлияние в левом полушарии мозга на почве гипертонии и атеросклероза», – писал Мясников[487]. Врачи обильно вводили различные стимулирующие препараты, но без всяких надежд предотвратить скорый летальный исход. С медицинской точки зрения в смерти Сталина для специалистов не было ничего неожиданного. Вскрытие подтвердило первоначальный диагноз. Оно выявило большой очаг кровоизлияния в мозгу и сильные повреждения артерий головного мозга атеросклерозом[488]. Накануне смерти Сталин был старым больным человеком, немного недотянувшим до своего 75-летия.

С тех пор как Сталин захватил власть в свои руки, его здоровье стало предметом особого интереса. При жизни диктатора в западной печати периодически обсуждались слухи о болезнях и возможной кончине советского вождя. В Советском Союзе эти слухи передавали друг другу шепотом. Немало рассуждений о физическом и психическом состоянии Сталина, о том, что сформировало его как личность, появилось после его смерти, когда ученые и публицисты искали объяснения кровавым деяниям диктатуры[489]. Эти поиски подкрепляла аксиома о том, что в тоталитарных режимах почти все зависит от личности диктатора. Однако умозаключения о состоянии здоровья Сталина долго строились на основании ничем не подкрепленных предположений. Ситуация несколько изменилась в последнее время, когда стали доступны новые материалы, в том числе сохранившиеся медицинские карты Сталина, а также свидетельства врачей, наблюдавших за его здоровьем и ставших свидетелями его смерти.

Сталин, как уже говорилось, был единственным выжившим из троих детей в семье Джугашвили. Однако и он не отличался хорошим здоровьем. В раннем возрасте Сосо перенес оспу, которая навсегда оставила отметины на его лице, переболел малярией[490]. Тогда же, попав под фаэтон, сильно повредил левую руку. Травма, видимо, стала причиной атрофии руки, от которой Сталин страдал всю жизнь. В просьбе на имя ректора Тифлисской духовной семинарии в 1898 г. Иосиф просил освободить его от переэкзаменовки «по причине грудной болезни, которой я так давно страдаю и которая так усилилась во время экзаменов»[491]. О своей «предрасположенности к легочной чахотке» и усиливающемся кашле Сталин писал также в прошениях об освобождении из-под ареста в октябре и ноябре 1902 г.[492] Однако, если судить по известным материалам, юношеский туберкулез легких со временем прошел. В более зрелые годы Сталин не страдал этой болезнью.

Ведя жизнь профессионального революционера, Сталин преодолевал многочисленные трудности и жизненные тяготы – тюрьмы, ссылку, неустроенность быта в периоды пребывания на свободе. В одной из ссылок он перенес тиф[493]. Самым тяжелым испытанием была последняя ссылка в далекий Туруханский край, длившаяся три года. Сталин не сразу приспособился к суровому климату и тяжелым условиям жизни, к оторванности от «большой земли» и вынужденному бездействию. В письмах знакомым, как уже говорилось, он жаловался на болезни: «начался какой-то подозрительный кашель в связи с усилившимися морозами (37 градусов холода), общее состояние болезненное»[494]. Однако в целом царское правительство относилось к осужденным неизмеримо лояльнее, чем сталинская диктатура несколько десятилетий спустя. В ГУЛАГе Сталин вряд ли смог бы пережить столько арестов и ссылок.

Революция и гражданская война, оставившие после себя могилы миллионов людей, оказали огромное воздействие и на большевистскую партию, в том числе морально и физически подорвали ее лидеров. Организмы вождей, в свое время испытавшие перегрузки, начали отказывать. В марте 1921 г. Сталину вырезали аппендицит[495]. 23 апреля 1921 г. Политбюро приняло решение о предоставлении продолжительных отпусков Сталину, Каменеву, Рыкову и Троцкому[496]. Через месяц, в конце мая, Сталин уехал на Северный Кавказ и вернулся в Москву после 8 августа, т. е. почти через два с половиной месяца. В 1922 г. Сталин остался без отпуска. Однако в июле Политбюро обязало его проводить три дня в неделю за городом[497]. Загородный отдых и жизнь на подмосковных дачах после завершения гражданской войны прочно вошли в быт высокопоставленных большевистских семей. Сталин с семьей расположился на реквизированной даче бывшего нефтепромышленника. Затем, после смерти жены, он начал строить для себя новую дачу совсем рядом от Москвы, знаменитую «ближнюю» дачу.

На дачах Сталин проводил время в кругу семьи и родственников, встречался с соратниками. Играли в бильярд и городки. Однако нельзя сказать, чтобы Сталин был любителем спортивных занятий или другого физически активного отдыха. Несмотря на огромный интерес к дачному хозяйству, Сталин, по свидетельству дочери, «никогда не копал землю, не брал в руки лопаты, как это делают истинные любители садоводства», а лишь иногда отрезал сухие ветки ножницами. «[…] Он предпочитал лежать на лежанке с книгой, со своими деловыми бумагами или газетами». Самой характерной чертой дачного быта были частые застолья. «Он часами мог сидеть с гостями за столом»[498]. С возрастом эта неподвижность, скорее всего, только усилилась.

Помимо подмосковного отдыха, значительное место в жизни Сталина занимали поездки в отпуск на курорты. Он совершал их ежегодно в 1923–1936 и в 1945–1951 гг.[499] Южный отпуск никогда не означал полного отрыва Сталина от московских дел. Как уже говорилось, он получал большое количество различных материалов и активно переписывался с соратниками. Однако в целом поездки на юг были все же отдыхом. На курортах Сталин лечил свои многочисленные изнурительные болезни. Еще до войны он страдал от ревматоидного артрита, частых ангин, длительных расстройств кишечника, неврастении[500]. Прием лечебных ванн приносил облегчение. «Я выздоравливаю. Мацестинские воды (около Сочи) хороши против склероза, переработки нервов, расширения сердца, ишиаса, подагры, ревматизма», – сообщал Сталин Молотову 1 августа 1925 г.[501]

Этот летний отпуск 1925 г. был, судя по всему, действительно благополучным. Из Сочи Сталин перебрался в Крым, в Мухалатку. Здесь собралась большая компания: Сталин с женой, Куйбышев и Чубарь также с женами, Ворошилов и Шкирятов. «Погода чудесная, купаемся по 2–3 раза в день»; Коба «отдохнул основательно и весел и радостен неизменно», – сообщал Ворошилов в Москву[502]. Именно в этот приезд Сталин научился играть в бильярд и с удовольствием делал это в кампании Чубаря и Шкирятова[503].

Однако отдых не всегда проходил столь степенно. Назвать Сталина прилежным пациентом трудно. Его хронические заболевания усугублялись образом жизни и вредными привычками: курением, употреблением алкоголя, отсутствием диеты, переутомлениями. Сталин, как, впрочем, большинство других смертных, лечил и одновременно калечил свой организм. В мае 1926 г. он поехал в отпуск на Кавказ. Ненадолго остановившись в Сочи, Сталин отправился с Микояном путешествовать по Грузии, заезжал в родное Гори, побывал в Тифлисе у Орджоникидзе. Судя по сохранившимся письмам начальника сочинской охраны Сталина М. Горбачева, путешествие было шумным. Будучи, как писал Горбачев, «под градусом», Сталин без всякой причины вызвал его из Сочи в Тифлис, причем сам забыл об этом. Увидев прибывшего Горбачева, Сталин очень удивился. Когда недоразумение выяснилось, вся компания во главе со Сталиным «долго смеялась». Горбачеву же пришлось срочно возвращаться обратно в Сочи, преодолевая большие расстояния с максимально возможной скоростью[504].

Уйдя в загул, Сталин еще долго колесил на машине по Кавказу, пока не заболел. «Вернулся в Сочи сегодня, 15 июня. В Тифлисе захворал желудком (отравился рыбой) и теперь с трудом выправляюсь», – сообщил Сталин Молотову и Бухарину[505]. Горбачев же по своей линии написал помощнику Сталина И. П. Товстухе: «В общем, это путешествие по Кавказу хозяину обошлось для здоровья очень дорого. Микоян и Серго [Орджоникидзе] изрядно его потрепали и потаскали по разным захолустьям и провинциям Кавказа»[506]. Страдая от болезни, Сталин приказал вызвать врача, сел на диету и начал прилежно принимать лечебные ванны[507]. Врач И. А. Валединский, осматривавший Сталина в это время в Сочи, вспоминал, что пациент жаловался на боли в мышцах рук и ног. Хотя врачи запретили спиртное, Сталин спросил: «А как насчет коньячку?» Валединский ответил, что «в субботу можно встряхнуться, а в воскресенье отдохнуть, а в понедельник пойти на работу со свежей головой». «Этот ответ понравился Сталину, и на другой раз он устроил «субботник», очень памятный для меня», – писал Валединский, не объясняя, правда, чем было памятно это субботнее застолье у вождя[508].

В отпуске в 1927 г. Сталин тоже заболел. В начале июля он писал Молотову: «Болен, лежу и потому пишу коротко»[509]. По свидетельству Валединского, Сталин в этот год все так же жаловался на боли в мышцах рук и ног. Прием лечебных ванн завершился очередным «субботником». Сталин пригласил врачей пообедать «и так угостил коньячком, что я оказался дома только на следующий день в воскресенье», – вспоминал Валединский[510]. В 1928 г. перед приемом ванн в Сочи Сталин вновь жаловался на боли в мышцах рук и ног. Прогрессировал ревматоидный артрит левой руки[511]. Во время отпуска в августе 1929 г. Сталин сообщал Молотову: «После болезни в Нальчике начинаю поправляться в Сочи»[512]. В 1930 г. во время лечения в Сочи Сталин в очередной раз заболел ангиной[513]. Кроме того, его мучили зубы. В сентябре 1930 г. Сталин писал жене, что зубной врач «поточил» ему восемь зубов сразу, поэтому настроение у него, Сталина, было «неважное»[514]. В 1931 г. он вновь принимал ванны. «Я был дней на 10 в Цхалтубо. Принял 20 ванн. Вода там замечательная, ценнейшая», – сообщал Сталин Енукидзе[515]. Жене в сентябре 1931 г. Сталин писал, что отдыхает в Сочи вместе с Кировым. «Был раз (только раз!) на море. Купался. Очень хорошо! Думаю ходить и впредь»[516]. Плавать Сталин, судя по всему, не умел. Поэтому и писал «купался».

Отпуск Сталина в 1932 г. был одним из самых длительных. Как следует из журнала регистрации посетителей кремлевского кабинета Сталина, он не принимал никого с 29 мая по 27 августа 1932 г., т. е. почти три месяца. Судя по всему, причиной столь долгого отпуска было плохое состояние здоровья Сталина. Слухи о серьезной болезни советского вождя появились в зарубежной прессе еще весной. 3 апреля «Правда» поместила беспрецедентное опровержение Сталина в ответ на запрос агентства Ассошиэйтед пресс:

Ложные слухи о моей болезни распространяются в буржуазной печати не впервые. Есть, очевидно, люди, заинтересованные в том, чтобы я заболел всерьез и надолго, если не хуже. Может быть, это и не совсем деликатно, но у меня нет, к сожалению, данных, могущих порадовать этих господ. Как это ни печально, а против фактов ничего не поделаешь: я вполне здоров[517].

Это выдержанное в типичной для Сталина «издевательской» манере заявление скрывало, однако, раздражение и досаду. Проблемы со здоровьем у Сталина действительно существовали и не исчезли даже на отдыхе. «Здоровье мое, видимо, нескоро поправится. Общая слабость, настоящее переутомление – сказываются только теперь. Я думаю, что начинаю поправляться, а на деле выходит, что до поправки еще далеко. Ревматических явлений нет (исчезли куда-то), но общая слабость пока что не отходит», – писал Сталин Кагановичу с юга в июне 1932 г.[518] Вскоре, однако, состояние Сталина улучшилось настолько, что он совершил длительное (230 миль) путешествие по Черному морю на катере[519].

Регулярные выезды в отпуск стимулировали строительство для Сталина новых южных дач. Оно началось в 1930-е и продолжалось до конца его жизни. «Домишко выстроили здесь замечательный», – писал Сталин о новой даче под Сочи в августе 1933 г. В сентябре 1933 г. Сталин сообщал еще об одной резиденции: «Был сегодня на новой даче около Гагр. Получилась (она теперь окончена постройкой) великолепная дача»[520].

В 1933 г. Сталин отсутствовал в своем кабинете в Кремле с 17 августа до 4 ноября. 18 августа Сталин вместе с Ворошиловым выехал из Москвы на юг. Поездка продолжалась семь суток. На поезде, пароходе и автомобилях Сталин объехал несколько регионов страны. На юге он путешествовал, в том числе по морю, принимал гостей, как всегда, занимался делами. Отдых на этот раз был вполне благоприятным. С одной стороны, после страшного голода страна постепенно вставала на ноги, что способствовало улучшению настроения советских вождей. С другой – на этот раз, судя по всему, обошлось без болезней. «Коба все время чувствовал себя превосходно», – сообщал Ворошилов Енукидзе. Немного беспокоили только зубы[521].

Хуже сложился отпуск в 1934 г. Сталин болел гриппом и вернулся в Москву, по наблюдениям родственников, похудевшим[522]. Отдыхавший в этот год вместе со Сталиным Киров также хандрил. «Волею судеб я оказался в Сочи, чему никак не доволен – жара здесь не тропическая, а чертовская […] Очень жалею, что уехал в Сочи», – писал Киров с отдыха[523]. В 1935 г. опять все сложилось не вполне хорошо. Сталин в отпуске болел гриппом, повредил палец: его дверцей машины прищемил начальник охраны. Под конец, заехав в Тифлис повидаться с матерью, страдал от недомоганий желудка[524]. Письма Сталина соратникам с юга в августе – октябре 1936 г. были короткими, жесткими и нередко раздраженными. Сталин ограничивался директивами и не сообщал ничего личного. Значительную часть переписки занимало обсуждение вопросов «борьбы с врагами», в частности организации первого большого московского процесса против Зиновьева и Каменева.

1937 год начинался невесело ни для страны, которая постепенно, но все более уверенно втягивалась в очередной круг террора, ни для самого Сталина, организатора этого террора. В конце декабря 1936 г. Сталин заболел привычной для него ангиной. 5 января он выздоровел, что было ознаменовано застольем с участием сталинских соратников и врачей. После ужина Сталин завел пластинки, гости танцевали[525]. Несмотря на продолжение болезней, Сталин в 1937 г. впервые за многие годы не уехал из Москвы в отпуск. Несомненно, это было связано с подготовкой и проведением массовых арестов и расстрелов. Сталин, как уже говорилось, держал эти карательные операции под постоянным контролем. Не поехал он на юг и в следующие годы, когда все более отчетливые очертания приобретала реальная угроза мировой войны. Именно в период традиционного летнего отпуска в августе 1939 г. Сталин вел непростые переговоры с западными державами и заключил пакт с Гитлером. В тот год Сталину исполнился 61. Болезни, судя по всему, оставались прежними. Врач Валединский сообщает в своих записках об очередной ангине или сильной простуде в феврале 1940 г.[526]

Разразившаяся 22 июня 1941 г. война не просто заставила на несколько лет забыть об отпусках и регулярном отдыхе. Она потребовала от Сталина огромного напряжения и отдачи. Конечно, он не голодал и не испытывал смертельно опасных физических перегрузок, как большинство его соотечественников. Однако работать Сталину пришлось гораздо интенсивнее, что сказывалось на состоянии здоровья. В беседе с американским послом Гарриманом в сентябре 1944 г., отклоняя возможность встречи с Рузвельтом и Черчиллем за пределами СССР, Сталин объяснил, что он «стал все чаще и чаще болеть». «Раньше у него, т. Сталина, грипп продолжался один-два дня, а теперь он длится полторы-две недели. Возраст сказывается», – отмечалось в записи беседы[527]. Возможно, Сталин, категорически отказывавшийся от полетов, а тем более полетов за пределы СССР, несколько сгущал краски. Однако вряд ли сильно. Свидетельства о болезнях Сталина во время войны содержатся в различных мемуарных источниках. Как только позволяла обстановка на фронтах, Сталин предпочитал заниматься делами, оставаясь на даче.

Сразу же после завершения войны с Японией, в октябре 1945 г., Сталин уехал в первый за много лет отпуск на юг[528]. График отпусков Сталина в последние годы его жизни сместился ближе к осени. Он уезжал из Москвы в августе-сентябре и возвращался чаще всего в декабре. Видимо, относительно хорошие летние месяцы он предпочитал проводить на ближней даче, а когда погода в Москве портилась, перебирался на юг. Послевоенные отпуска Сталина становились все длительнее. В 1946–1949 гг. они составляли три – три с половиной месяца. В 1950–1951 гг. – четыре с половиной месяца[529]. В значительной степени Сталин вел на юге тот же образ жизни, что и в Москве. Он ежедневно получал почту и вел переписку с соратниками. Принимал посетителей. Обычными как для московской, так и для отпускной жизни были многочисленные застолья, игра в бильярд. Вместе с тем быт на южных курортах имел свою специфику. Сталин принимал ванны, гулял, по-прежнему любил путешествовать. В 1947 г. он выразил желание поехать в Крым из Москвы на автомобиле. Однако из-за плохих дорог смог доехать только до Курска, где пересел на поезд. Долгие автомобильные поездки, видимо, осложнял также ревматизм Сталина. По некоторым воспоминаниям, он предпочитал ездить не на заднем мягком кресле автомобиля, а на жестком откидном[530]. Несмотря на это, по давней привычке Сталин не засиживался на юге на одном месте. Он переезжал между дачами, количество которых росло[531]. Временами на юг к Сталину приглашались дочь и сын. Происходило своеобразное воссоединение семьи, невозможное по разным причинам в Москве.

Многомесячные отъезды на юг после войны чередовались с длительными безвыездными пребываниями Сталина на московской даче. Он все реже появлялся в своем служебном кабинете в Кремле. Здоровье Сталина становилось все хуже. Он, как и прежде, страдал от болей в животе, расстройств желудка, сопровождавшихся высокой температурой, болезней горла, простуд, гриппа. Прогрессировал атеросклероз[532]. Несмотря на отдельные попытки, Сталин уже просто не мог изменить привычный малоподвижный образ жизни. Обильным и вряд ли здоровым было меню многочисленных ночных ужинов. «Выбор еды и напитков был огромным, преобладали мясные блюда и разные сорта водки», – свидетельствовал югославский функционер М. Джилас, несколько раз посещавший сталинскую дачу в 1940-е годы[533]. Руководитель коммунистической Венгрии М. Ракоши вспоминал:

Обстановка на таких ужинах была непринужденной, рассказывались анекдоты, нередко даже сальные, под громкий смех присутствующих. Однажды меня пробовали напоить, но вино меня не берет, что присутствующие восприняли с признанием и некоторой долей удивления. Последний такой совместный ужин состоялся осенью 1952 г. Когда после трех часов утра Сталин вышел из комнаты, я заметил членам Политбюро: «Сталину уже 73 года, не вредят ли ему подобные ужины, затягивающиеся до поздней ночи?» Товарищи успокоили меня, говоря, что Сталин знает меру[534].

С окружающими Сталин все чаще заговаривал о старости и необходимости выдвижения молодых руководителей[535]. Однако в глубине души, несомненно, надеялся на лучшее. В ноябре 1949 г. в ответ на пожелание албанского лидера Э. Ходжи ста лет жизни Сталин пошутил: «Это мало. У нас в Грузии имеются старики, которым 145 лет, и они еще живы»[536]. «Последние годы ему хотелось здоровья, хотелось дольше жить», – утверждала дочь Сталина Светлана[537].

В 1952 г., в последний год жизни, Сталин не поехал на юг. Однако и в своем кремлевском кабинете он появлялся всего раз в неделю – 50 раз за год. 21 декабря 1952 г. у Сталина на даче последний раз побывала дочь Светлана. Отмечали день рождения. «Он плохо выглядел в этот день. По-видимому, он чувствовал признаки болезни, может быть, гипертонии – так как неожиданно бросил курить и очень гордился этим – курил он, наверное, не меньше пятидесяти лет», – вспоминала Светлана[538]. Болезнь Сталина ко времени этого праздничного застолья зашла далеко. Проведенное через два с половиной месяца вскрытие умершего Сталина выявило сильное поражение артерий головного мозга. Их просвет был резко сужен[539].

В публикациях о смерти Сталина вполне закономерно ставится вопрос о том, в какой мере ее причиной стало некачественное лечение. Широко распространено мнение, что в последний период жизни в связи с арестами «врачей-вредителей» из правительственных больниц Сталин вообще не получал медицинской помощи. Дочь Сталина Светлана Аллилуева писала об этом так:

Очевидно, он ощущал повышенное давление, но врачей не было. Виноградов (известный врач, лечивший Сталина. – О. Х.) был арестован, а больше он никому не доверял и никого не подпускал к себе близко. Он принимал сам какие-то пилюли, капал в стакан с водой несколько капель йода – откуда-то брал он сам эти фельдшерские рецепты; но он сам же делал недопустимое: через два месяца, за сутки до удара, он был в бане (построенной у него на даче в отдельном домике) и парился там, по своей старой сибирской привычке[540].

Нужно, однако, заметить, что Светлана Аллилуева в данном случае плохой свидетель. Отца она видела редко, о его жизни знала мало. В ее заметках мы имеем дело скорее с субъективными представлениями о событиях, чем с точным знанием их сути. Неизвестны также архивные документы, которые могли бы ответить на вопрос, получал ли Сталин врачебную помощь в последние месяцы жизни. Нет работ об уровне кремлевской медицины в то время, о том, могла ли она спасти пациента номер один. Нельзя исключать, что дело было не в медицине. Просто пришел срок.

Столь же недоказуемыми в силу недостатка информации о реальном состоянии здоровья Сталина являются предположения о воздействии болезни на его решения и поступки. Уже упоминавшийся врач Мясников утверждал, что сильный склероз мозговых артерий, выявленный у Сталина, должен был сказываться на его характере и действиях:

Полагаю, что жестокость и подозрительность Сталина, боязнь врагов, утрата адекватности в оценке людей и событий, крайнее упрямство – все это создал в известной степени атеросклероз мозговых артерий (вернее, эти черты атеросклероз утрировал). Управлял государством, в сущности, больной человек […] Склероз сосудов мозга развивался медленно, на протяжении многих лет. У Сталина были найдены очаги размягчения мозга очень давнего происхождения[541].

Эти наблюдения известного врача вполне сочетаются со свидетельствами охранников и соратников Сталина. В последние месяцы жизни Сталин перестал заранее сообщать охране маршруты своих поездок, называя пункт назначения уже в пути. Однажды он потребовал везти его не привычной дорогой, а в объезд, заявив охранникам: «Вы возите меня по одному и тому же маршруту. Под пули возите!» Он начал терять ориентацию во времени: «Спросив у охранника, который час, и получив ответ (к примеру, 6 или 7 часов), он уточнял: утра или вечера»[542]. Даже самый преданный из соратников вождя, В. М. Молотов, признавал: «По-моему, в последние годы Сталин не вполне владел собой»[543]. Дочь Светлана, несомненно любившая отца и старавшаяся создать его максимально теплый, человеческий образ, с горечью вспоминала:

Он постарел. Ему хотелось покоя. Он не знал порой сам, чего ему хотелось […] Он был предельно ожесточен против всего мира. Он всюду видел врагов. Это было уже патологией, это была мания преследования – от опустошения, от одиночества […] Его взрывало от злости, и, найдя любой маленький повод, он распекал первого попавшегося под руку[544].

Без особого труда большое количество «странностей» и неадекватных реакций в политических действиях Сталина могут назвать и историки. Однако историки не врачи. Они предпочитают заниматься более понятными им историческими фактами и процессами, не забывая, конечно, о возможных болезнях своих героев, но и не придавая им первостепенное значение.

Глава 5

Сталин на войне

Ожидаемая неожиданность

Вечером 21 июня военные руководители в Москве получили доклад: фельдфебель немецкой армии перешел границу и сообщил, что утром начнется наступление[545]. Информация была срочно доложена Сталину. У Сталина собрались военные и члены Политбюро. Решали, что делать. Нарком обороны С. К. Тимошенко[546] и начальник генерального штаба Г. К. Жуков[547], как он сам утверждал в своих мемуарах, просили принять директиву о приведении войск в боевую готовность. Сталин сомневался: «А не подбросили ли немецкие генералы этого перебежчика, чтобы спровоцировать конфликт?» Выслушав предложения военных, он заявил: «Такую директиву сейчас давать преждевременно – может быть, вопрос еще уладится мирным путем. Надо дать короткую директиву, в которой указать, что нападение может начаться с провокационных действий немецких частей. Войска приграничных округов не должны поддаваться ни на какие провокации, чтобы не вызвать осложнений». Сталинский приказ был передан в войска вскоре после полуночи.

Тревожные новости с границы еще некоторое время обсуждались Сталиным и членами Политбюро. Утомившись, советские лидеры разошлись около 3 часов ночи. Однако уже очень скоро Сталину позвонил Жуков с сообщением о начале войны. Сталин спал. Начальник охраны после недолгих пререканий с Жуковым пошел будить хозяина:

Минуты через три к аппарату подошел И. В. Сталин.

Я доложил обстановку и просил разрешения начать ответные боевые действия. И. В. Сталин молчит. Слышу лишь его тяжелое дыхание.

– Вы меня поняли?

Опять молчание.

– Будут ли указания? – настаиваю я[548].

Из мемуаров Жукова можно понять, что Сталин так и не дал разрешение на ответные действия. Он только вызвал Жукова и Тимошенко в Кремль. Однако в 1956 г. Жуков сообщал еще одну важную деталь этого телефонного разговора – деталь, которая исчезла из последующих воспоминаний. Сталин якобы уже по телефону дал первое распоряжение войскам: «Это провокация немецких военных. Огня не открывать, чтобы не развязать более широких действий»[549]. В принципе такой приказ Сталина не выглядит невозможным.

Жуков утверждал, что в 4 часа 30 минут утра он вместе с Тимошенко приехал в кабинет Сталина, где уже собрались «вызванные члены Политбюро». Это сообщение противоречит журналу регистрации посетителей кабинета Сталина, в котором первый визит Тимошенко и Жукова 22 июня зафиксирован в 5 часов 45 минут[550]. Однако этому есть логичное объяснение. Скорее всего, встреча в 4 часа 30 минут состоялась не в кабинете Сталина, а в его кремлевской квартире недалеко от кабинета. Сталин выслушал доклад военных и вновь высказал сомнение: «Не провокация ли это немецких генералов? […] Гитлер наверняка не знает об этом». Чтобы прояснить ситуацию, Сталин поручил Молотову встретиться с германским послом Шуленбургом[551]. По словам Жукова, он и Тимошенко просили Сталина дать приказ о контрударах по противнику. Однако Сталин велел ждать возвращения Молотова.

Идеи о провокации, заговоре немецких генералов, неведении Гитлера вполне соответствовали сталинскому образу мыслей. Дополнительным подтверждением того, что советские лидеры действительно питали серьезные иллюзии относительно Гитлера, было поведение Молотова на встрече с Шуленбургом. Она началась в 5 часов 30 минут утра. По поручению своего правительства Шуленбург зачитал Молотову короткую ноту: «Ввиду нетерпимой далее угрозы, создавшейся для германской восточной границы вследствие массированной концентрации и подготовки всех вооруженных сил Красной армии, германское правительство считает себя вынужденным принять военные контрмеры». Реакция Молотова свидетельствовала скорее о его непонимании реальной ситуации. Он начал оспаривать заявления о концентрации советских войск и в заключение произнес почти отчаянную фразу: «Для чего Германия заключала пакт о ненападении, когда так легко его порвала?»[552] Молотов убеждал Шуленбурга в невиновности СССР и вероломстве Германии, хотя должен был понимать, что от Шуленбурга ровным счетом ничего не зависело. Это было все равно что объясняться с почтальоном, принесшим дурную весть.

Встреча Молотова с Шуленбургом происходила прямо в Кремле. Она закончилась через четверть часа, и в 5 часов 45 минут Молотов вместе с Берией, Мехлисом[553], Тимошенко и Жуковым прошел в кабинет Сталина[554]. По словам Жукова, услышав сообщение Молотова об объявлении немцами войны, Сталин «молча опустился на стул и глубоко задумался. Наступила длительная, тягостная пауза». Сталин согласился дать директиву об уничтожении вторгшегося врага и добавил: «Но чтобы наши войска, за исключением авиации, нигде пока не нарушали немецкую границу»[555]. Такая директива была отправлена в войска в 7 часов 15 минут, почти через четыре часа после начала войны[556]. Это явно говорит о том, что высшее руководство страны не вполне понимало реальную обстановку. Сталин не подписывал директиву. Она ушла за подписями Тимошенко, Маленкова и Жукова.

В последующие часы Сталин совещался с соратниками по разным вопросам. Важным было решение о способе оповещения страны о начале войны. Речь шла не просто о формальном правительственном сообщении, а о программе действий, об изложении основных политических лозунгов и перспектив. Соратники Сталина не сомневались, что с таким обращением к народу должен был выступить Сталин. Однако он отказался, и выступать пришлось Молотову. Конечно, Сталин хорошо осознавал политические минусы такого решения. Но дело в том, что он просто не знал, что сказать. Ситуация была непонятной. Сталин решил ждать. В своем обращении Молотов объявил о начале войны, подчеркнул, что речь идет об агрессии Германии, и выразил уверенность в победе. Знаменитые заключительные слова «Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами!» стали лозунгами этой страшной войны.

В архиве сохранился один из вариантов выступления Молотова, написанный и исправленный рукой самого Молотова[557]. По сравнению с первоначальным проектом выступление Молотова было дополнено несколькими фразами, в том числе упоминаниями о Сталине. Появилась вступительное разъяснение: «Советское правительство и его глава тов. Сталин поручили мне сделать следующее заявление». В заключительную часть был вписан абзац с призывом к народу «сплотить свои ряды» вокруг партии, правительства и «нашего великого вождя тов. Сталина». Привычные фразы о Сталине были призваны предупредить нежелательные сомнения и слухи, которые могло вызвать его молчание.

Выступление Молотова отражало один из важных политических вопросов, который волновал Сталина в первые часы войны. Значительное место в этой короткой речи занимало неоднократное повторение тезиса о том, что агрессия Германии не была спровоцирована и что СССР четко соблюдал пакт о ненападении. «[…] Германское правительство ни разу не могло предъявить ни одной претензии к СССР по выполнению договора», – говорил Молотов. Он подчеркивал, что именно Германия «является нападающей стороной», и даже назвал германских фашистов «предателями», из чего следовало, что они «предали» СССР.

Известный британский историк Второй мировой войны Дж. Эриксон считал, что речь Молотова выдавала чувство растерянности и даже унижения советских лидеров[558]. Молотов действительно словно оправдывался, когда настаивал на безусловном выполнении пакта советской стороной. Было ли это рассчитано на Гитлера, поскольку Сталин все еще хранил слабую надежду на неконтролируемые действия немецких генералов? Было ли это рассчитано на западное общественное мнение, в глазах которого теперь было особенно важно предстать не союзником, а жертвой нацизма? Было ли это рассчитано на советский народ, в котором стремились вызвать возмущение вероломством врага?

В 12 часов 5 минут Молотов вышел из сталинского кабинета. Вскоре он выступил по радио и уже через 20 минут вернулся. Между тем в кабинет Сталина потоком шли советские руководители. Была объявлена мобилизация в армию. Поскольку обстановка оставалась непонятной, Сталин решил отправить на фронт высокопоставленных эмиссаров – Жукова, Шапошникова[559] и Кулика. Рассылка различных уполномоченных с тех пор стала постоянным методом сталинского военного руководства. В 21 час 15 минут в войска ушла еще одна директива. Итоги первого дня войны в этом документе оценивались чрезвычайно оптимистически. Признавая «небольшие успехи» германских войск на ряде направлений, директива утверждала, что на большинстве участков границы «атаки противника отбиты с большими для него потерями». Исходя из столь радужных предпосылок, директива ставила задачу нанесения контрударов и уничтожения противника. Документ вновь послали за подписью Тимошенко, Маленкова и Жукова[560]. Как утверждал в своих мемуарах Жуков, он не был согласен с этой директивой, так как она не учитывала реальную обстановку[561].

Сталин действительно не имел объективной информации об итогах первого дня войны. Связь с войсками была нарушена. Командиры всех уровней, опасаясь наказаний, предоставляли приукрашенные рапорты. К всеобщему обману и неразберихе свою руку приложил и сам Сталин. 23 июня в газетах была опубликована первая сводка Главного командования Красной армии о боевых действиях. Над документом работал лично Сталин. «После ожесточенных боев противник был отбит с большими потерями», – говорилось в сводке. Только на двух направлениях немцам якобы удалось продвинуться на 10–15 км[562]. На самом деле результаты первого дня войны были просто катастрофическими. По советским данным, Красная армия за 22 июня потеряла 1200 самолетов, многие из них были уничтожены на аэродромах. По немецким данным, потери составили более 1800 самолетов (около 1500 уничтоженных на земле). Всего за день немцы продвинулись на 60–80 км в Прибалтике, 40–60 км в Белоруссии и 10–20 км на Украине[563].

Даже не представляя себе всей картины и надеясь на лучшее, Сталин не мог не понимать, что ситуация более чем серьезна. По свидетельствам очевидцев, Сталин тяжело воспринял начало войны. «Он в течение первого дня не мог по-настоящему взять себя в руки и твердо руководить событиями. Шок, произведенный на И. В. Сталина нападением врага, был настолько силен, что у него даже понизился звук голоса, а его распоряжения по организации вооруженной борьбы не всегда отвечали сложившейся обстановке», – утверждал Жуков[564]. «Ранним утром 22 июня мельком видел в коридоре Сталина. Он прибыл на работу после кратковременного сна. Вид у него был усталый, утомленный, грустный. Его рябое лицо осунулось. В нем проглядывалось подавленное настроение», – вспоминал Чадаев[565].

О состоянии Сталина свидетельствовали его нерешительность в первые часы войны, его отказ выступать 22 июня по радио. На следующий день эта нерешительность повторилась при обсуждении вопроса о создании Ставки Главного командования. Сталин отказывался оформить свое руководящее положение. Ставку возглавил нарком обороны Тимошенко. Сталин вошел в Ставку в качестве одного из членов, наряду с Молотовым, Ворошиловым, Буденным[566], Жуковым и Н. Г. Кузнецовым[567]. Ряд других членов Политбюро и военачальников получили статус советников Ставки[568]. Это решение с самого начала было крайне неудачным. Тимошенко как руководитель Ставки не имел соответствующего реального статуса. Члены Ставки и ее советники из числа высших руководителей, по свидетельству адмирала Кузнецова, «совсем не собирались подчиняться наркому обороны. Они требовали от него докладов, информации, даже отчета о его действиях»[569]. Тимошенко в любом случае не мог действовать через голову Сталина. Цепочка принятия и реализации решений удлинялась и запутывалась, что только усугубляло общую дезорганизацию.

Сталинская предвоенная стратегия потерпела крах. Избежать войны не удалось. Более того, она начиналась в таких неблагоприятных условиях, каких вряд ли кто-либо мог ожидать накануне столкновения. Открыто упрекнуть Сталина в просчетах никто не смел. Однако он не мог не понимать, что такие мысли неизбежно возникали и у его соратников, и у десятков миллионов советских людей.

Создание ГКО

Действия Сталина в первые дни войны можно назвать лихорадочными, беспорядочными и реактивными. Не владея ситуацией, не умея руководить войсками, Сталин пытался просто что-то предпринять, потому что ничего не делать было невозможно. В основном это были отчаянные и неадекватные попытки нанести контрудар, которые часто, если не в большинстве случаев, ухудшали положение и вызывали новые жертвы.

Сталин, судя по всему, вполне осознавал, как велика была угроза, нависшая над страной. Существуют убедительные доказательства того, что уже в первые дни войны Сталин пытался договориться с Гитлером, уступив ему ряд советских территорий на западе СССР в обмен на прекращение боевых действий. По поручению Сталина Берия организовал встречу своего представителя с посланником союзной Германии Болгарии. Перед дипломатом с надеждой на передачу Гитлеру были поставлен вопрос об условиях мира: на какие территории претендует Германия?[570] Судьба этой инициативы неизвестна. Скорее всего, болгарский посланник просто не стал ввязываться в посредничество. Однако такое прощупывание почвы говорит о многом. Даже если это был маневр, направленный на то, чтобы ослабить наступательный порыв немцев, очевидно, что Сталин осознавал угрозу поражения.

Об этом же свидетельствовали и другие факты. Наряду с широкой мобилизацией в Красную армию и подготовкой новых рубежей обороны уже в первые дни войны началась массовая эвакуация. Причем вывозу подлежали не только население и материальные ресурсы из фронтовых районов. Осуществлялась секретная, но очень показательная эвакуация столицы, все еще находившейся на значительном отдалении от боевых действий. 27 июня 1941 года Политбюро утвердило постановление о срочном (в трехдневный срок) вывозе из Москвы государственных запасов драгоценных металлов, драгоценных камней, Алмазного фонда СССР и ценностей Оружейной палаты Кремля. 28 июня столь же срочно было решено эвакуировать денежные знаки из московских хранилищ Госбанка и Госзнака. 29 июня принимается решение о переводе в тыл аппаратов народных комиссариатов и других руководящих учреждений. 2 июля Политбюро постановило вывезти в Сибирь саркофаг с телом Ленина, 5 июля – архивы, прежде всего архивы правительства и ЦК партии[571].

Один из функционеров, вызванный днем 26 июня к Сталину, вспоминал: «Сталин выглядел необычно. Вид не просто усталый. Вид человека, перенесшего сильное внутреннее потрясение. До встречи с ним я по всяким косвенным фактам чувствовал, что там, в приграничных сражениях, нам очень тяжко. Возможно, назревает разгром. Увидев Сталина, я понял, что худшее уже случилось»[572]. Последующие несколько дней не принесли облегчения. Сталин все в большей мере осознавал тщетность своих приказов и степень неуправляемости армии.

Всего через неделю после начала войны в Москву стали поступать тревожные известия о тяжелейшем положении Западного фронта и сдаче столицы Белоруссии Минска. Связь с войсками в значительной мере была утрачена. В Кремле наступила тяжелая пауза. 29 июня впервые с начала войны в кремлевском кабинете Сталина не было зафиксировано заседаний. По свидетельству Микояна, вечером у Сталина собрались Молотов, Маленков, Микоян и Берия[573]. Скорее всего, встреча состоялась или в кремлевской квартире Сталина, или на его даче. Сталин позвонил Тимошенко. Вновь безрезультатно. Военные не владели ситуацией. Встревоженный Сталин нарушил привычный распорядок и предложил членам Политбюро поехать в Наркомат обороны[574]. Здесь он лишний раз убедился в том, что катастрофа приобрела огромные размеры. Сталин обрушился на генералов с упреками и обвинениями. Не выдержав напряжения, начальник Генерального штаба Жуков разрыдался и выбежал в соседнюю комнату. Успокаивать его отправился Молотов[575]. Эта сцена, видимо, отрезвила Сталина. Он понял, что давить на военных бесполезно. Выходя из здания Наркомата обороны, Сталин, по свидетельству Микояна и Молотова, сказал: «Ленин оставил нам великое наследие, мы – его наследники – все это просрали»[576].

Крепкие выражения и грубость для Сталина не были редкостью. Однако в данном случае они отражали действительно высокую степень смятения. Из Наркомата обороны Сталин, судя по всему, уехал на дачу.

На следующий день, 30 июня, Сталин не появился не только в своем кремлевском кабинете, но вообще в Москве. В ситуации нараставшей катастрофы такая самоизоляция могла иметь критические последствия. Огромная управленческая машина, выстроенная под Сталина, в его отсутствие неизбежно давала сбой. Нужно было что-то делать. Инициативу взял на себя Молотов, старший в неформальной иерархии членов Политбюро. По словам Микояна, Молотов заявил: «У Сталина такая прострация, что он ничем не интересуется, потерял инициативу, находится в плохом состоянии»[577]. Косвенно это подтвердил много лет спустя сам Молотов в беседах с Чуевым: «Дня два-три он не показывался, на даче находился. Он переживал, безусловно, был немножко подавлен»[578]. Очевидно, что память изменила Молотову в деталях: Сталин оставался на даче более короткий срок, чем два-три дня. Однако в условиях катастрофического начала войны даже короткое отсутствие вождя, естественно, воспринималось как критическое.

Встревоженный Молотов решил действовать. Он вызвал на совещание Берию, Маленкова и Ворошилова[579]. Речь, конечно, не шла о формальном или фактическом оттеснении Сталина от власти. Соратники ломали голову над тем, как «выманить» Сталина с дачи, заставить его вернуться к делам. Задача была непростой. Заведенный порядок не предполагал визитов на сталинскую дачу без приглашения. В чрезвычайной ситуации такой несанкционированный визит мог восприниматься Сталиным особенно болезненно. Не менее сложно было сформулировать причину такой поездки. Открыто сказать Сталину, что его депрессия угрожает безопасности государства, никто бы не решился. Однако поднаторевшие в политических интригах члены Политбюро придумали блестящий ход. Они решили все вместе (обязательно вместе!) поехать к Сталину и предложить ему проект создания высшего органа власти на военный период – Государственного комитета обороны во главе с самим Сталиным. Помимо Сталина, в ГКО предлагалось включить четверку разработчиков проекта. Молотов назначался первым заместителем председателя ГКО.

Теперь все получалось гладко и убедительно. Для визита к Сталину существовала веская причина, никак не связанная с тем, что он не появлялся на рабочем месте. Предложение о создании ГКО во главе со Сталиным демонстрировало не только решимость продолжать борьбу, но и преданность соратников вождю. Коллективная поездка позволяла сгладить возможное негодование Сталина.

Когда план был согласован Молотовым, Маленковым, Ворошиловым и Берией, в кабинет Молотова позвали Микояна и Вознесенского. Они были двумя членами руководящей группы, которых «четверка» решила не включать в ГКО. Однако на дачу к Сталину Микоян и Вознесенский, демонстрируя единство рядов, должны были поехать.

Рассказ о том, что произошло на сталинской даче, оставил Микоян. Сталина, по его словам, делегация застала в малой столовой, сидящим в кресле. Он вопросительно посмотрел на соратников и спросил, зачем они пришли. «Вид у него был спокойный, но какой-то странный», – вспоминал Микоян. Выслушав предложение о создании ГКО, Сталин согласился. Небольшое препирательство вызвал проект «четверки» о персональном составе ГКО, озвученный Берией. Сталин предложил включить в ГКО также Микояна и Вознесенского. Однако Берия, уполномоченный «четверкой», изложил аргументы «против» – кто-то должен остаться на руководстве в СНК. Сталин не стал возражать[580].

Публикация мемуаров Микояна в 1999 г., подготовленная его сыном С. А. Микояном, в данном фрагменте содержит многочисленные изменения и вписывания в первоначальный текст, сохранившийся в архиве. С. А. Микоян явно старался создать впечатление об испуге Сталина. С этой целью в оригинальные диктовки А. И. Микояна были вписаны такие фразы: «Увидев нас, он (Сталин. – О. Х.) как бы вжался в кресло»; «у меня (Микояна. – О. Х.) не было сомнений: он решил, что мы приехали его арестовывать»[581]. Однако важно помнить, что эти акценты добавлены позднее и не принадлежат Микояну.

Мог ли Сталин быть испуган? Как трактовать совещание на даче 30 июня? Несомненно, это был кризисный момент в развитии сталинского единовластия. Как бы аккуратно ни вели себя сталинские соратники, они нарушили важные правила политического протокола диктатуры. Члены Политбюро приехали к Сталину, предварительно сговорившись между собой и по собственной инициативе. Они предложили принять важнейшее решение и настаивали на его принятии в том виде, в котором согласовали между собой. Принципиальное значение имело формальное подтверждение роли Молотова как второго лица в государстве и невключение в состав ГКО Вознесенского, которого Сталин в мае 1941 г. назначил вместо Молотова своим первым заместителем в СНК. Фактически соратники Сталина давали понять ему, что перед лицом смертельной угрозы необходима консолидация руководства, сложившегося после Большого террора, что новые перетряски в верхах, которые Сталин затеял накануне войны, должны прекратиться. Это был уникальный эпизод. Он знаменовал собой временное изменение характера диктатуры, появление военного политического компромисса, который был чем-то средним между предвоенной тиранией и сталинской лояльностью начала 1930-х годов. Вынужденный для Сталина принцип компромиссных отношений в Политбюро действовал на протяжении почти всей войны.

Решение о создании ГКО, согласованное на даче у Сталина, на следующий день было опубликовано в газетах. Включение в состав ГКО только Сталина, Молотова, Берии, Ворошилова и Маленкова вовсе не означало, что остальные высшие руководители Политбюро утратили свое административное влияние. Микоян и Вознесенский выполняли важнейшие функции хозяйственного характера. Жданов полностью сосредоточился на обороне Ленинграда. Каганович в качестве наркома путей сообщения занимался железными дорогами, значение которых в условиях войны и эвакуации было трудно переоценить. В феврале 1942 г. Микоян, Вознесенский и Каганович были введены в состав ГКО[582].

Образование ГКО дало толчок дальнейшему сосредоточению в руках Сталина формальных атрибутов высшей власти. 10 июля 1941 г. Ставка Главного командования, которую возглавлял нарком обороны Тимошенко, была преобразована в Ставку Верховного командования под руководством Сталина. 19 июля решением Политбюро Сталин был назначен наркомом обороны, 8 августа – Верховным главнокомандующим[583]. Все становилось на свои места. Сталин возвращался к народу и армии в его привычном образе единовластного лидера, решительного и уверенного в победе. Важнейшую роль в этом «возвращении Сталина» сыграла его известная речь по радио 3 июля.

В отличие от Молотова, который 22 июня выступал в здании Центрального телеграфа, расположенного рядом с Кремлем, Сталин потребовал, чтобы трансляция его речи была организована прямо из Кремля. Перегруженные делами связисты были вынуждены исполнять эту бессмысленную прихоть. В здание Совета народных комиссаров срочно протянули кабели. Сталин, сидевший за столиком с микрофонами и бутылкой боржоми, зачитал выступление[584]. Это обращение Сталина к народу было во многих отношениях уникальным. «Товарищи! Граждане! Братья и сестры! Бойцы нашей армии и флота! К вам обращаюсь я, друзья мои!»[585] – уже это начало речи было непривычно и совсем не в сталинском стиле. Его специально отметили и запомнили многие современники событий. Прильнув к приемникам или вчитываясь в строки газетного репортажа, люди искали в словах Сталина ответ на главный вопрос: что будет дальше, как скоро закончится война? Однако ничего обнадеживающего Сталин не сообщил. Существенно преувеличив потери германской армии («лучшие дивизии врага и лучшие части его авиации уже разбиты»), Сталин был вынужден признать, что «дело идет […] о жизни и смерти Советского государства, о жизни и смерти народов СССР». Тревожно звучали сталинские призывы к народу осознать «всю глубину опасности, которая угрожает нашей стране», организовать партизанскую борьбу в тылу немцев, создавать отряды народного ополчения, вывозить или уничтожать все материальные ресурсы с территорий, которым угрожает захват противником. Сталин объявил начавшуюся войну всенародной и отечественной. Из всего этого следовал очевидный вывод – война будет тяжелой и долгой.

Пока же народу и особенно армии нужно было хоть как-то объяснить причины катастрофы, указать на очередных «козлов отпущения». Долго искать не пришлось. Вскоре было объявлено о полном развале Западного фронта и ошибках его руководства во главе с генералом Д. Г. Павловым, что однозначно говорило о направлении показательных репрессий. Павлов и ряд его подчиненных были преданы суду и расстреляны. Приказами, подписанными Сталиным, об этом широко оповестили армию[586].

Неумелый полководец

По данным советского Генерального штаба, с начала войны до 1 января 1942 г. Красная армия и Военно-морской флот потеряли убитыми, раненными и пленными 4,5 млн человек. Из них 2,3 млн числились пропавшими без вести и плененными[587]. Скорее всего, эти цифры были неполными. Однако и они свидетельствовали о том, что армия, вступившая в бой с немцами 22 июня 1941 г., а также ряд новых частей, сформированных после начала войны, практически перестали существовать. Причины этой катастрофы нуждаются в дальнейшем изучении. Очевидно, что их было много. Свою роль сыграла недостаточная готовность к войне, неожиданность удара и связанные с ней массовые потери, военно-организационные преимущества вермахта. Несмотря на многочисленные примеры героизма и стойкости, трудно отрицать, что Красная армия была деморализована. Наконец, важнейшим фактором поражений была низкая дееспособность политического и военного руководства страны.

Не владея ситуацией, Москва принимала неверные и несвоевременные решения. Регулярные структуры управления войсками, прежде всего Генштаб, функционировали лишь в некоторой степени. Долгое время не удавалось наладить устойчивую связь с войсками. «Даже китайская и персидская армии понимают значение связи в деле управления армией, неужели мы хуже персов и китайцев? Как управлять частями без связи? […] Невозможно терпеть дальше эту дикость, этот позор», – выговаривал Сталин подчиненным[588]. Сам Сталин на начальном этапе войны немало времени проводил в телеграфной переговорной, которая была оборудована рядом с его кабинетом в Кремле. Это была сложная и неудобная линия связи, которая оказалась полезнее всего для историков – благодаря ей сохранились ценные записи переговоров. Руководство армией и тылом в значительной мере осуществлялось путем назначения уполномоченных. С их помощью Сталин собирал информацию и с разной степенью успешности боролся с постоянно возникавшими «узкими местами» на транспорте, в промышленности и т. д. Такая система руководства, видимо, была неизбежной в период поражений и дезорганизации. Однако она не могла работать эффективно. Штурмовые методы и латание дыр всегда проигрывали систематичности и регулярности.

Сам Сталин, не имевший опыта руководства современной армией, опирался в значительной степени на «здравый смысл». Например, 27 августа 1941 г. он направил ленинградским руководителям такой совет об организации обороны:

[…] Дислоцировать танки КВ (самые современные на то время советские тяжелые танки. – О. Х.) через каждый километр в среднем, местами через 2 километра, местами через 500 метров, смотря по местности. За этими танками или между ними дислоцировать другие менее мощные танки и бронемашины. За этой танковой линией, позади ее, расположить более крупную артиллерию. Пехотные дивизии будут стоять непосредственно за танками, пользуясь танками не только как ударной силой, но и бронезащитой[589].

Для реализации этого плана Сталин был готов выделить 100–120 танков КВ – огромную силу в умелых руках. Свидетельством дезорганизации военного командования были попытки Ставки руководить тактическими действиями войск, иногда вплоть до взвода[590]. Опыт первых месяцев войны показал бесплодность частных контратак советских войск. Плохо подготовленные, они приводили к огромным потерям и не давали существенных результатов. Красная армия и ее руководители не владели также сложным искусством сдерживания врага и сохранения войск при помощи организованного отступления на заранее подготовленные позиции. Сталин требовал удерживать каждый рубеж любой ценой, запрещая отступления до тех пор, пока отступать уже было поздно. Это приводило к тому, что советские войска попадали в окружение и уничтожались по частям.

Нараставшие военные неудачи то и дело обостряли присущие Сталину подозрения о предательстве в штабах. Несомненно подыгрывая им, 19 августа 1941 г. Г. К. Жуков, командовавший тогда Резервным фронтом, направил Сталину такой доклад: «Я считаю, что противник очень хорошо знает всю систему нашей обороны, всю оперативно-стратегическую группировку наших сил и знает ближайшие наши возможности. Видимо, у нас среди очень крупных работников, близко соприкасающихся с общей обстановкой, противник имеет своих людей»[591]. Сам Сталин 29 августа 1941 г. писал Молотову, находившемуся в Ленинграде: «Не кажется ли тебе, что кто-то нарочно открывает немцам дорогу […]?»[592] Правда, каких-либо серьезных последствий эта шпиономания не имела. Сталин вполне осознавал опасность охоты на «врагов» среди генералов в условиях войны. Дело ограничилось обвинениями в трусости и арестами нескольких генералов. Гораздо чаще применялся метод снятия с должностей и понижения по службе.

И все же, как бы ни были тяжелы поражения Красной армии, гитлеровский блицкриг был сорван. Вермахт нес ощутимые потери. Даже окруженные советские армии отчаянно оборонялись, нарушая точно выверенные немецкие планы. Несмотря на нехватку оружия и опыта, бойцы вели себя героически – и это сыграло важнейшую роль в том, что в самые тяжелые месяцы войны удалось выстоять. В конце июля 1941 г. Сталин завизировал указы о присвоении звания Героя Советского Союза группе солдат и офицеров Красной армии. Младший лейтенант Н. Л. Кудрявцев с небольшой группой солдат атаковал превосходящие силы противника и был убит после того, как, израсходовав боеприпасы, бросился врукопашную. Капитан Н. Ф. Гастелло направил горящий самолет в колонну вражеских войск. Младший лейтенант Д. А. Зайцев и старший лейтенант И. И. Иванов, израсходовав патроны, таранили немецкие самолеты. Красноармеец Я. Х. Кольчак расстреливал танки врага «до тех пор, пока его орудие не было раздавлено танком». В начале августа 1941 г. Сталин утвердил указ о присвоении звания Героя Советского Союза летчику-истребителю В. В. Талалихину, который впервые произвел таран в ночном воздушном бою[593].

Однако массовый героизм и самоотверженность советских воинов были такой же реальностью, как и падение морального духа войск после ряда страшных поражений. Сталин получал многочисленные свидетельства и того и другого. Панику, добровольную сдачу в плен, дезертирство, отсутствие твердого командования Сталин объявил главной причиной военных провалов. Все меньше доверяя способности армии консолидироваться собственными силами, Сталин прибег к испытанным методам политического контроля. В июле 1941 г. был воссоздан институт военных комиссаров, чрезвычайных представителей партии в каждом военном подразделении[594]. Они обладали огромными полномочиями. Комиссары опирались на органы государственной безопасности в армии – особые отделы. По официальным данным, с начала войны до 10 октября 1941 г. в армии было расстреляно 10 201 человек, из них 3321 – перед строем[595]. Но даже эти огромные цифры вряд ли отражали истинный размах репрессий на фронте и в прифронтовой полосе.

Чтобы заставить войска бороться до конца, Сталин стремился поставить вне закона саму возможность сдачи в плен. Соответствующие установки были сформулированы уже на начальном этапе войны в известном приказе Ставки Верховного командования № 270 от 16 августа 1941 г. Судя по стилю, приказ был в значительной мере (если не исключительно) написан Сталиным. Сдающиеся в плен подлежали уничтожению «всеми средствами, как наземными, так и воздушными». Семьи «злостных дезертиров» из числа командиров подлежали аресту. Семьи сдавшихся в плен красноармейцев лишались государственного пособия и помощи. Приказ зачитывался во всех подразделениях армии[596]. Понимание плена как позора и даже измены на долгие годы предопределило дискриминацию бывших военнопленных в СССР.

Угрозами и обещаниями подкреплений Сталин пытался вселить в своих подчиненных волю к упорному сопротивлению. 11 июля 1941 г., когда немцы вплотную приблизились к Киеву, Сталин отправил первому секретарю ЦК компартии Украины Хрущеву телеграмму: «Предупреждаю вас, что, если вы сделаете хоть один шаг в сторону отвода войск на левый берег Днепра, не будете до последней возможности защищать районы УРов на правом берегу Днепра, вас всех постигнет жестокая кара как трусов и дезертиров»[597]. 16 июля Сталин подписал приказ ГКО, в котором руководителям западного направления поручалось до последней возможности драться за Смоленск. Намерения сдать Смоленск объявлялись «преступлением, граничащим с прямой изменой Родине»[598]. В Смоленском сражении в июле – сентябре 1941 г., героически сражаясь в окружении, Красная армия задержала продвижение немцев к Москве. Решение Гитлера перенацелить заметную часть своей армии на Правобережную Украину и Ленинград также способствовало стабилизации центрального фронта. У Сталина в июле и августе оставалась надежда удержаться по линии основных советских столиц – Ленинграда на севере, Москвы в центре и Киева на юге. Время работало против немцев. Приближалась осенняя распутица, а там рукой подать было и до первых морозов.

Способность к сопротивлению была также важнейшим аргументом Сталина в переговорах с западными союзниками – Великобританией и США. Лидеры этих стран уже в первые дни нападения Германии на СССР заявили о своей полной поддержке борьбы советского народа. Затем начался непростой процесс налаживания отношений и переговоров о практической помощи. С целью получить информацию из первых рук президент США Ф. Рузвельт направил в Москву своего представителя Г. Гопкинса. Сталин оказал ему подчеркнутое гостеприимство, демонстрируя при этом решительность и уверенность в победе. Переговоры были прерваны налетом немецкой авиации. Сталин в своей машине повез Гопкинса в бомбоубежище на станции метро «Кировская». Здесь их ждали охранники и нарком внутренних дел Берия. Многозначительную сцену хорошо запомнил один из советских функционеров:

Он (Берия. – О. Х.) взял Сталина за руку, чтобы вести вниз, и сказал что-то насчет опасности. На что Сталин ответил резко и грубо, как, впрочем, говорил всегда, когда бывал в раздражении: «Уходи прочь, трус!» […] Сталин встал посреди ночного двора и смотрел в черное небо, на немецкий самолет в кресте прожекторов. И Гопкинс стоял рядом и смотрел. И случилось то, что не так уж часто случалось в ночных налетах. Немецкий юнкерс стал падать беспорядочно – значит, сбили. И тут же вскоре зенитная артиллерия сбила второй самолет. Сталин сказал, и переводчик пересказал Гопкинсу:

– Так будет с каждым, кто придет к нам с мечом. А кто с добром, того мы принимаем как дорогого гостя.

Взял американца под руку и повел вниз[599].

Подобные демонстрации стойкости, но, главным образом, продолжение борьбы Красной армии убеждали западных союзников в том, во что они и сами горячо хотели верить. Гитлеровский блицкриг провалился. Русским можно и нужно помогать. 29 сентября – 1 октября 1941 г. в Москве состоялась конференция трех держав – СССР, Великобритании и США. Британскую делегацию возглавлял министр снабжения лорд Бивербрук, американскую – личный представитель президента посол А. Гарриман. С советской стороны переговоры вели Сталин и Молотов. Московская конференция союзников завершилась важными конкретными договоренностями о помощи СССР. Размеры этой помощи постепенно увеличивались. Западные танки и самолеты, поставленные по ленд-лизу во время войны, сыграли немалую роль на советско-германском фронте. Подавляющее большинство автопарка Красной армии составляли американские грузовики. Исключительной была роль лендлиза в поставках высококачественного топлива, средств связи, паровозов, вагонов, продовольствия. «Если бы не ленд-лиз, то победа была бы сильно затруднена», – сказал Сталин Рузвельту на их встрече в Крыму в феврале 1945 г. [600], когда пришло время подводить итоги войны.

Новых союзников СССР, несомненно, подстегивало тяжелое положение на советско-германском фронте и опасения разгрома Красной армии. Незадолго до конференции в Москве страшная катастрофа постигла Юго-Западный фронт, всеми силами боровшийся за Киев. По утверждению Жукова, он в конце июля доложил об этом Сталину и предлагал оставить Киев, укрепиться на левом берегу Днепра, предотвратить возможность прорыва немцев на правом фланге Юго-Западного фронта. Сталин, по словам Жукова, ответил грубым отказом, снял Жукова с должности начальника Генерального штаба и отправил командовать фронтом[601]. Ситуация на Украине между тем ухудшалась. В начале августа в полном окружении под Уманью оказались 6-я и 12-я армии, насчитывающие около 130 тыс. человек[602]. 8 августа в связи с продвижением немецких войск Сталин вызвал на телеграфные переговоры командующего Юго-Западного фронта генерала М. П. Кирпоноса. Разговор Сталин начал в свойственной ему манере, приписывая собеседнику намерения, которые тот на самом деле открыто не высказывал, но мог бы высказать. «До нас дошли сведения, что фронт решил с легким сердцем сдать Киев врагу, якобы ввиду недостатка частей, способных отстоять Киев. Верно ли это?» Кирпонос заверил Сталина: «Вам доложили неверно. Мной и Военным советом фронта принимаются все меры к тому, чтобы Киев ни в коем случае не сдать». Сталин приказал держаться и обещал помощь через несколько недель[603].

Угроза окружения всей группировки советских войск в районе Киева была очевидна. Командование Юго-Западного направления, поддерживаемое Генштабом в Москве, в начале сентября предлагало срочно отвести войска. Однако Сталин категорически отвергал эти предложения. «При одном упоминании о жестокой необходимости оставить Киев Сталин выходил из себя и на мгновение терял самообладание», – писал в своих мемуарах о ситуации в начале сентября А. М. Василевский[604]. 14–15 сентября немцы сомкнули кольцо вокруг советских армий восточнее Киева. По советским данным, в окружении оказалось 452,7 тыс. человек[605]. Это было крупнейшее поражение с начала войны. 20 сентября в бою погибло руководство Юго-Западного фронта во главе с Кирпоносом. Киев был потерян вместе с огромной армией. Разгром столь крупной группировки еще более изменил общую стратегическую обстановку в пользу немцев.

Основную долю ответственности за катастрофу под Киевом многие исследователи всех направлений (даже те из них, кто благосклонно относится к советскому вождю) возлагают на Сталина. По словам Жукова, в разговоре с ним сам Сталин также косвенно признал свою вину. При назначении Жукова на Ленинградский фронт в сентябре 1941 г. Сталин вспомнил о предупреждениях Жукова об угрозе Юго-Западному фронту и сказал: «Вы мне правильно докладывали тогда, но я не совсем правильно вас понял»[606].

Поражения на Украине усугублялись угрозой захвата Ленинграда. 8 сентября город был полностью окружен. На следующий день началось новое наступление немцев, которое вскоре приблизило линию фронта вплотную к Ленинграду. 11 сентября руководство Ленинградским фронтом вместо Ворошилова принял Жуков[607]. Как рассказывал он писателю Симонову, Сталин в эти дни считал положение безнадежным и ожидал сдачи Ленинграда[608]. 13 сентября Сталин принял в кремлевском кабинете наркома Военно-морского флота Н. Г. Кузнецова. Разговор шел о том, что корабли, базировавшиеся в Ленинграде, в случае захвата города должны быть уничтожены. В тот же день Сталин утвердил соответствующий план уничтожения флота[609]. В течение двух последующих недель сражения в пригородах Ленинграда достигли особой ожесточенности. Немцы яростно рвались к городу, советские солдаты героически отбивали атаки. К концу сентября противник прекратил наступления. Началась Ленинградская блокада – одна из самых ужасных трагедий Второй мировой войны, один из величайших подвигов советского народа. Во время блокады от голода и обстрелов погибли сотни тысяч мирных жителей.

В осажденной Москве

Гибель огромной советской группировки на юго-западном направлении оживила надежды Гитлера на захват Москвы еще до наступления зимы. На московское направление переключалась значительная часть немецкой армии. 7 октября в районе Вязьмы была окружена основная часть Западного и Резервного фронтов, 9 октября – Брянского фронта. Путь на Москву был открыт. Вызванный в эти дни к Сталину военный летчик А. Е. Голованов застал его одного. Сталин молча сидел на стуле, на столе стояла нетронутая еда.

Таким Сталина мне видеть не доводилось. Тишина давила.

– У нас большая беда, большое горе, – услышал я наконец тихий, но четкий голос Сталина. – Немец прорвал оборону под Вязьмой […] После некоторой паузы, то ли спрашивая меня, то ли обращаясь к себе, Сталин так же тихо сказал:

– Что будем делать? Что будем делать?! […]

Потом он поднял голову, посмотрел на меня. Никогда ни прежде, ни после этого мне не приходилось видеть человеческого лица с выражением такой страшной душевной муки. Мы встречались с ним и разговаривали не более двух дней тому назад, но за эти два дня он сильно осунулся[610].

Тяжелое состояние Сталина, видимо, частично объяснялось болезнью. По словам маршала Жукова, в эти дни у Сталина был грипп. Соблюдать постельный режим, однако, не было возможности. В критической ситуации Сталин продолжал активно работать, контролируя подготовку и переброску под Москву всех возможных резервов, пытаясь восстановить управление армией. Частью этих мер был отзыв Жукова с Ленинградского фронта и назначение его командующим войсками на московском направлении. 8 октября Сталин подписал постановление ГКО о подготовке к уничтожению предприятий Москвы и Московской области. В список на уничтожение было включено 1119 объектов[611]. 14 октября немцы захватили Ржев и Калинин. До Москвы оставались считаные километры.

По свидетельству Микояна, 15 октября в 9 часов утра у Сталина собралась группа высших советских руководителей (помимо себя, Микоян назвал Молотова, Маленкова, Вознесенского, Щербакова, Кагановича). Сталин сообщил, что немцы могут прорвать фронт под Москвой, и предложил эвакуировать иностранные дипломатические миссии и правительственные учреждения. По утверждению Микояна, Сталин предполагал удерживать Москву в любом случае, ведя уличные бои до подхода резервов, способных выбить немцев[612]. По результатам обсуждения 15 октября за подписью Сталина было оформлено постановление ГКО. Сам Сталин решил оставаться в столице до последнего момента. В постановлении по этому поводу говорилось: «т. Сталин эвакуируется завтра или позднее, смотря по обстановке»[613]. Однако необходимые меры были приняты. По свидетельству А. М. Василевского, который с небольшой группой работников Генштаба также оставался в Москве при Сталине, были подготовлены самолеты для возможной эвакуации в последний момент[614].

Решение об эвакуации Москвы вызвало прежде всего массовый выезд советских чиновников, особенно многочисленных в столице. Сборы были недолгими и лихорадочными. Даже в здании ЦК ВКП(б) после эвакуации «царил полный хаос»: «многие замки столов и сами столы взломаны, разбросаны бланки и всевозможная переписка, в том числе секретная […] Вынесенный совершенно секретный материал в котельную для сжигания оставлен кучами, не сожжен […]»[615]. Пользуясь неразберихой, многие из чиновников, бросив вверенные им предприятия и учреждения, спасали себя, свои семьи и имущество. Из города потянулись вереницы служебных машин. Были отмечены многочисленные случаи хищений казенных средств и вывоза ценностей. По официальным данным, 16 и 17 октября более тысячи московских коммунистов уничтожили свои партийные документы[616]. Бегство чиновников и слухи спровоцировали панику среди населения Москвы. Она переросла в заметные беспорядки, начавшиеся 16 октября и продолжавшиеся несколько дней. Судя по многим документам и мемуарным свидетельствам, беспорядки в основном были трех типов. Первый – грабежи магазинов, заводских складов (особенно запасов спирта), нередко сопровождавшиеся пьяными оргиями. Второй – нападения на автомобили, в которых из Москвы отправлялись эвакуированные и их имущество. Случалось, что такие нападения сопровождались грабежом. Третий – стихийные митинги рабочих на заводах и фабриках, в том числе оборонных, вызванные невыплатами обещанного денежного пособия и слухами о предстоящем уничтожении предприятий. Чувствуя себя преданными и брошенными, рабочие в ряде случаев препятствовали вывозу оборудования, требовали разминировать заводы[617].

Поскольку верхушка советского руководства не выехала из Москвы 15 октября, как предполагалось первоначально, 16 октября Сталин вызвал к себе на квартиру группу соратников. Подробности об этой встрече сообщил в мемуарах нарком авиационной промышленности А. И. Шахурин, приехавший первым. Кремль выглядел безлюдным. Передняя квартиры Сталина была открыта. Сталин курил и молча ходил по столовой. В квартире были видны следы подготовки к эвакуации – из книжного шкафа исчезли книги. На Сталине были привычная куртка и брюки, заправленные в сапоги. Однако в местах сгиба в сапогах были дыры. Поймав удивленный взгляд Шахурина, Сталин объяснил ему: «Обувку увезли»[618].

Свидетельства Шахурина, опубликованные еще при советской власти, однозначно указывали на то, что Сталин готовился к возможной эвакуации из Москвы. Однако в последующие годы Г. А. Куманев напечатал свои записи бесед с Шахуриным, в которых этот эпизод подвергся кардинальной ревизии. Шахурин якобы говорил: «Вхожу в столовую, одновременно из спальни туда входит Сталин. Здороваемся. Он курит и ходит. В столовой вся мебель на обычном своем месте. Сталин одет как обычно: куртка и брюки, заправленные в сапоги»[619]. Очевидно, что в новой версии читателям ненавязчиво внушается вывод: Сталин и не собирался уезжать из Москвы. Красноречивые эпизоды с пустым книжным шкафом и увезенной обувью исчезли. Не вдаваясь в рассуждения о причудах человеческой памяти и политических пристрастиях интервьюеров, отметим, что Сталин просто не мог не предусматривать возможность эвакуации из Москвы, хотя и собирался сделать это в последний момент. Кстати, о мебели. Дочь Сталина Светлана вспоминала, что даже год спустя, осенью 1942 г., квартира в Кремле была «пуста и неуютна. В столовой у отца стояли пустые книжные шкафы – библиотеку вывезли в Куйбышев»[620].

Однако вернемся к 16 октября 1941 г. Дальнейшее описание встречи на квартире у Сталина в воспоминаниях Шахурина совпадает с записями Куманева. Вскоре за Шахуриным пришли Молотов, Маленков, Щербаков и другие. Садиться Сталин не предложил. Походив взад-вперед, он задал прибывшим вопрос: «Как дела в Москве?» Шахурин рассказал, что на одном из заводов не всем рабочим выдали зарплату, что в городе не ходят трамваи и не работает метро, что закрыты булочные и другие магазины, что наблюдаются случаи мародерства. Сталин отдал соответствующие распоряжения: перебросить самолетами денежные знаки и наладить работу транспорта и торговли. Подводя итоги короткому разговору, он успокоил себя и соратников: «Ну, это ничего. Я думал, будет хуже»[621]. В последующие несколько дней ситуация в Москве действительно стабилизировалась. В значительной мере это было связано с введением в столице с 20 октября осадного положения и массовыми задержаниями и арестами «подозрительных элементов»[622].

Сталинская реплика по поводу беспорядков в Москве («я думал, будет хуже»), которую запомнил Шахурин, выглядит чрезвычайно правдоподобно. Сталин, несомненно, был озабочен возможными волнениями в тылу. Угроза превращения столкновений с внешним врагом в войну гражданскую по рецепту большевиков 1917 г. в значительной мере влияла на сталинский политический курс в конце 1930-х годов. Катастрофическое начало войны не могло не оживить эти страхи. Однако антиправительственные и пораженческие настроения в советском тылу не достигли высокого уровня. Сталин мог знать это из регулярных донесений НКВД[623]. Было нетрудно заметить, что в основном эти информационные сводки несущественно отличались от аналогичных документов довоенного периода. Как и прежде, чекисты докладывали вождю о патриотическом подъеме основной массы населения и лишь отдельных «отрицательных» и «антисоветских» высказываниях.

Как и следовало ожидать, в первые полгода войны «отрицательные» настроения были связаны с отступлением Красной армии. Были те, кто не верил оптимистическим заявлениям о близкой победе и ждал прихода немцев. Но надеяться на помощь Гитлера в возрождении небольшевистской России на самом деле означало не понимать подлинной сути нацизма. Эти надежды были отражением отчаянных колебаний части населения между патриотизмом и ненавистью к большевикам. Люди неизбежно думали о причинах поражений. 21 июля 1941 г. в докладной записке НКВД Сталину приводились такие высказывания: «Армии не за что бороться, нечего защищать. За двадцать лет и рабочие, и колхозники, и интеллигенция хорошо узнали, что такое социализм. Мы не знаем, что такое фашизм, но при нем хуже не будет, ибо хуже уже быть не может. Народ даже в такую грозную минуту не сможет забыть всех своих унижений и бед. Каждый ждал минуты, которая сейчас наступила, чтобы выявить свое отношение к режиму и сделать своим девизом измену и сдачу в плен»[624]. В поражениях обвиняли правительство, с горечью отмечая: «Сколько было пятилеток, животы у нас всех были подтянуты, думали, что создали мощную армию, а все оказалось пустяком»[625]. Однако подобные брожения умов, характерные для всех этапов советской власти, представляли незначительную угрозу. В первые месяцы войны Берия привычно докладывал Сталину об арестах «врагов» и «шпионов», о раскрытии антисоветских организаций и групп. Сталин слишком хорошо знал цену этим сообщениям, чтобы не воспринимать их как серьезную опасность. С начала войны по 1 декабря 1941 г., докладывал Берия, по политическим мотивам были арестованы 45,7 тыс. человек[626]. Вполне обычно по сталинским меркам.

Созданная до войны жестокая система террора, с одной стороны, способствовала сдаче в плен и коллаборационизму на территориях, занятых врагом, но с другой – позволяла контролировать ситуацию в армии и тылу. Однако было бы неправильно объяснять заметную социальную стабильность исключительно карательными мерами. Сложная смесь патриотизма, нараставшей ненависти к фашистам, чувства долга и привычки к повиновению сплачивали людей во имя победы. Немногочисленные массовые волнения, информацией о которых сегодня располагают историки, были вызваны в основном паническими действиями властей и чувством незащищенности у населения.

Московские беспорядки середины октября – наиболее яркий пример таких волнений. По московскому сценарию развивались события и в Ивановской области[627]. В связи с угрозой прорыва немецких войск началась подготовка эвакуации ивановских текстильных предприятий. Распространялись слухи о предстоящем взрыве фабрик, вывозе запасов продовольствия, бегстве ответственных работников. Рабочие опасались, что их бросят на голодную смерть. 18–20 октября на ряде предприятий собирались стихийные митинги. Рабочие препятствовали демонтажу оборудования, избили некоторых руководителей и активистов. Из толпы неслись выкрики: «Оборудование увезут, а нас оставят без работы», «Все главки бежали из города, а мы остались одни», «Нам работать все равно, что на Гитлера, что на Сталина». Путем уговоров и арестов власти сумели стабилизировать ситуацию. Тем более что положение на фронте улучшилось и необходимость эвакуации ивановских предприятий отпала.

К концу октября советские войска сумели остановить продвижение врага на центральном направлении. Свою роль сыграли, с одной стороны, героическое поведение бойцов и многочисленные жертвы Красной армии, а с другой – истощенность немецких войск и осенняя распутица. Важнейшей задачей было закрепить эти результаты, предотвратить новые атаки на Москву. Сталин много занимался вопросами наращивания вооруженных сил вокруг столицы, контролировал формирование новых подразделений, выпуск военной техники, особенно танков и самолетов. Во многих случаях он брал на себя диспетчерские функции, решая прямо из Кремля вопросы снабжения, кооперации между предприятиями, транспортного обеспечения и т. д.

Так же осуществлялось и верховное руководство войсками. Как и в предыдущие месяцы, Сталин внимательно следил за ситуацией на фронте, вникал в детали проводившихся операций, давал указания по самому широкому кругу вопросов, вплоть до частностей. Заметным было тяготение Сталина к проведению наступательных операций, пусть и недостаточно подготовленных, но быстрых. Он явно рассчитывал на эффект внезапности, напора и опережения врага, растянувшего свои силы на огромном фронте. В начале ноября на этой почве у него возник конфликт с командующим Западным фронтом Жуковым. Сталин потребовал немедленно нанести контрудары в районах Волоколамска и Серпухова с целью срыва готовившегося наступления немцев. Жуков возражал. Он пытался объяснить Сталину, что у фронта недостаточно сил и для подготовки обороны, и для наступления. Однако недовольный Сталин прекратил разговор: «Вопрос о контрударах считайте решенным. План сообщите сегодня вечером». Тут же Сталин позвонил члену военного совета Западного фронта Булганину и пригрозил ему: «Вы там с Жуковым зазнались. Но мы и на вас управу найдем!»[628] Срочно организованные под давлением Сталина наступления не дали существенных результатов. Жуков, стремившийся сохранить резервы в преддверии нового немецкого наступления, скорее всего, был прав.

Куда более эффективно Сталин действовал в привычной для него политико-пропагандистской сфере. Воспользовавшись относительной передышкой первой половины ноября, Сталин приказал провести в Москве традиционные мероприятия в честь годовщины Октябрьской революции. Он понимал, что привычное проведение торжеств в условиях приближения немцев к столице даст огромный эффект. 6 ноября на станции метро «Маяковская» состоялось торжественное заседание в честь праздника. На одном из путей вдоль платформы поставили состав метро с гардеробами и буфетами для приглашенных активистов и военных. После официальной части провели концерт. Однако центральным событием мероприятия было, конечно, выступление Сталина, второе публичное выступление вождя после речи 3 июля. Сталин понимал, что от него ждут объяснения причин поражений и хотя бы намеков на возможные перспективы. Когда закончится война? – таким был вопрос вопросов для миллионов людей. Сталин признал, что опасность, нависшая над страной, «не только не ослабла, а, наоборот, еще более усилилась». Однако в целом он был оптимистичен. Приведя огромные (на самом деле выдуманные) цифры немецких потерь, Сталин заявил, что людские резервы Германии «уже иссякают», в то время как резервы Советского Союза «только теперь разворачиваются в полном объеме»[629].

Для усиления эффекта праздника в осажденной столице на следующий день, 7 ноября, решили провести военный парад. Это было рискованное мероприятие. Всего за несколько дней до того, 29 октября, немецкие самолеты сбросили на Кремль большую бомбу. Пострадали 146 человек, из них 41 был убит[630]. Возможность неблагоприятного развития событий принималась во внимание. Одновременно с московским парадом был запланирован парад-дублер в Куйбышеве – в столице в эвакуации. В случае налета немцев на Красную площадь в радиоэфир должна была выйти прямая трансляция из Куйбышева, а московский парад отменялся. Поскольку налета немецкой авиации не случилось, прямой репортаж провели с Красной площади[631].

Сталин обратился к параду с короткой речью с трибуны мавзолея Ленина[632]. Он напомнил о славных победах дореволюционных полководцев и большевиков в годы гражданской войны. В очередной раз предрекая скорое поражение Германии, Сталин решился назвать его конкретные сроки: «Еще несколько месяцев, еще полгода, может быть, годик – и гитлеровская Германия должна лопнуть под тяжестью своих преступлений». Такие обещания, похоже, отражали сталинское понимание военно-стратегической ситуации. Уже в ближайшей перспективе они обернулись упорными и упрямыми требованиями наступления на всех фронтах.

Торжественные мероприятия в Москве, и прежде всего речи Сталина, легли в основу пропагандистской кампании, проводившейся всеми доступными тогда средствами. Парад на Красной площади снимали кинооператоры. Однако речь Сталина снять не удалось. Тогда было принято решение повторить съемку в импровизированной студии. В одном из залов Большого Кремлевского дворца построили макет мавзолея Ленина, на котором 15 ноября состоялась запись выступления Сталина[633]. В декабре на экраны кинотеатров вышел фильм «Парад наших войск на Красной площади в Москве 7 ноября 1941 г.», включавший в себя и перезапись речи Сталина. За неделю с 4 по 11 декабря только в Москве фильм посмотрели 200 тыс. зрителей. Сотни копий фильма были разосланы по всей стране[634].

15 ноября, в день, когда Сталин повторял свое выступление на Красной площади на кинокамеру, все еще преобладающие силы вермахта после подготовки начали новое наступление на Москву. Немцам удалось сильно продвинуться. На отдельных участках они вплотную подошли к городу. Однако Красная армия, опираясь на постоянно поступавшие резервы, сумела нанести врагу поражение. В момент, когда немцы, исчерпав последние резервы, остановились, Красная армия от обороны почти без паузы перешла в неожиданное контрнаступление. К началу января 1942 г. противник был отброшен от советской столицы на 100–250 км. Это была замечательная и долгожданная победа.

Поражения 1942 г.

Наступление советских войск под Москвой, а также успехи на других фронтах необычайно воодушевили советский народ и все антифашистские силы в мире. Однако эти победы показывали, что Красная армия пока недостаточно сильна, а вермахт все еще не утратил своих преимуществ. Советские войска продемонстрировали волю к борьбе, но не смогли достичь целей, поставленных советскими лидерами. Немцы оборонялись и готовились к контрнаступлению.

10 января 1942 г. в подразделения Красной армии было отправлено директивное письмо об опыте действий и предстоящих задачах. Многие фрагменты письма, судя по стилю и языку, были лично написаны Сталиным[635]. В письме в целом критически оценивался опыт прорыва немецкой обороны в декабрьском контрнаступлении. Неправильными объявлялись рассредоточенные действия Красной армии, растянутой цепочкой вдоль всей линии фронта. «Наступление может дать должный эффект лишь в том случае, если мы создадим на одном из участков фронта большой перевес сил над силами противника», – говорилось в письме. Вторым крупным недостатком, по мнению Ставки, было плохое использование артиллерии. «У нас нередко бросают пехоту в наступление против оборонительной линии противника без артиллерии, без какой-либо поддержки со стороны артиллерии, а потом жалуются, что пехота не идет против обороняющегося и окопавшегося противника […] Это не наступление, а преступление – преступление против Родины, против войск, вынужденных нести бессмысленные жертвы», – говорилось в письме. Верховное командование требовало обеспечить постоянную артиллерийскую поддержку наступающих частей, а не только артподготовку перед наступлением. И тут главный упор делался на действие ударными группами, на сосредоточение артиллерии в поле наступления основных сил.

Это были разумные и важные соображения о порочности фронтальных наступлений, вызывающих большие жертвы, о необходимости концентрации сил и умелого маневрирования. Парадокс, однако, заключался в том, что, планируя общие задачи зимней кампании 1942 г., Сталин игнорировал собственные предостережения, навязывал стратегию одновременного наступления по многим фронтам. Победоносно завершить войну в 1942 г. – таков был план Сталина. Он обещал это в своем публичном выступлении на параде 7 ноября и повторял в закрытых документах. Исходным пунктом сталинских расчетов была уверенность в том, что резервы Германии иссякают. Этот вывод, очевидно, следовал из фантастических докладов разведки о немецких потерях. В выступлении 6 ноября 1941 г. Сталин заявил, что за четыре месяца войны немцы потеряли 4,5 млн человек. Последующие сообщения разведки Сталину были выдержаны в таком же духе. Например, потери немцев на 1 марта 1942 г. оценивались в 6,5 млн человек[636]. Эти цифры, преувеличенные во много раз, были результатом приписок. Вождю докладывали преимущественно то, что он хотел слышать.

План летней кампании, утвержденный в марте 1942 г., предусматривал переход к стратегической обороне и накоплению резервов для последующего наступления. Однако по существу это решение было обесценено сталинским указанием о подготовке одновременно частных наступательных операций на нескольких направлениях. «Критически оценивая теперь принятый тогда план действий на лето 1942 года, вынужден сказать, что самым уязвимым оказалось в нем решение одновременно обороняться и наступать», – писал несколько десятилетий спустя маршал Василевский[637]. Это мнение преобладает в исторической литературе.

Наступления летом 1942 г. предполагалось провести в Крыму, под Харьковом, на центральном направлении и под Ленинградом. Сталин много занимался подготовкой этих операций. Помимо вопросов комплектования армии, Сталин, как обычно, был озабочен подбором руководителей, способных, по его мнению, действовать решительно. Кадровый выбор Сталина и на этот раз свидетельствовал о его неполном соответствии роли Верховного главнокомандующего. В Крым в качестве представителя центра Сталин направил Л. З. Мехлиса, начальника Главного политического управления Красной армии. Бывший секретарь Сталина Мехлис был энергичен, решителен, беспощаден, но не слишком понимал в военном деле.

Под Ленинград на Волховский фронт Сталин назначил Ворошилова, которого уже однажды снимал с Ленинградского фронта за некомпетентность. Пользуясь особыми отношениями с вождем, Ворошилов на этот раз отказался. Это вызвало у Сталина приступ ярости. 1 апреля 1942 г. под его диктовку было принято постановление Политбюро, в котором Ворошилов подвергался разгромной критике. Демонстративным ударом было обнародование объяснений Ворошилова о причинах его отказа командовать Волховским фронтом. Волховский фронт, якобы заявил Ворошилов, является трудным фронтом, и он не хочет проваливаться на этом деле. В заключение в постановлении Политбюро говорилось: «1. Признать, что тов. Ворошилов не оправдал себя на порученной ему работе на фронте. 2. Направить т. Ворошилова на тыловую военную работу»[638]. По существу это были пустые угрозы. Ворошилов остался в обойме высших руководителей государства. Однако атака против Ворошилова (постановление доводилось до сведения достаточно широкого круга руководителей) должна была послужить уроком остальным.

Командование юго-западным направлением не вызывало особых нареканий Сталина. В полном соответствии со сталинскими настроениями командующий фронтом Тимошенко и член военного совета Хрущев выдвинули предложение о наступлении на Харьков. Столкнувшись с возражениями Генштаба, Сталин решил сманеврировать. Он позволил операцию на Украине, но объявил ее внутренним делом командования фронтом. Суть дела от этого не менялась, однако Сталин до некоторой степени снимал с себя ответственность за результат.

Непродуманные планы наступления очередной раз привели к тяжелым потерям и резкому ухудшению стратегической обстановки. Первым сигналом были поражения в Крыму. Начав наступление 8 мая 1942 г., немцы в течение 12 дней разгромили советские войска. Это предопределило судьбу Севастополя, оборонявшегося 250 дней. Массовый героизм не смог предотвратить катастрофу. В июле город пал. Немцы высвободили для действия на других фронтах значительные силы. По свидетельству управляющего делами СНК Чадаева, Мехлис пытался лично объясниться со Сталиным, поджидая его в приемной. Когда Сталин появился в дверях, произошла такая сцена:

Мехлис соскочил с места: «Здравствуйте, товарищ Сталин! Разрешите доложить». Сталин чуть приостановился, на мгновение взглянул на Мехлиса сверху вниз и с волнением в голосе произнес: «Будьте вы прокляты!» И тут же вошел в кабинет, захлопнув за собой дверь. Мехлис медленно опустил руки по швам и мучительно отвернулся к окну[639].

Однако Мехлис все же побывал в кабинете Сталина. Поздно вечером 28 мая 1942 г. в присутствии Берии, Маленкова, Василевского и его заместителя П. И. Бодина Сталин разбирался с Мехлисом и другими руководителями Крымского фронта. Через несколько дней, 1 июня, Василевский, Бодин и Маленков представили Сталину проект директивы Ставки Верховного главнокомандования военным советам фронтов и армий о причинах поражения в Крыму. Очевидно, что этот резкий документ отражал результаты совещания у Сталина. Сталин подверг директиву заметному редактированию и 4 июня подписал[640]. В директиве особенно подчеркивалось, что крымская группировка была разгромлена вопреки ее значительному численному превосходству над врагом. Командующих, в том числе Мехлиса, обвинили в некомпетентности и несостоятельности, сняли с должностей и понизили в воинских званиях. Несмотря на это, Мехлис не потерял расположения Сталина и в дальнейшем занимал важные посты. По мнению Г. К. Жукова, Сталин сравнительно мягко наказал виновников керченской катастрофы «очевидно, потому, что сознавал свою персональную ответственность за нее»[641].

При полной поддержке со стороны Сталина проводилось также наступление Юго-Западного фронта под Харьковом. Оно началось 12 мая и первоначально, как казалось, проходило успешно. Однако через несколько дней все кардинально изменилось. Немцы, основной удар которых ждали под Москвой, перешли в решающее наступление именно на юге. Непродуманное наступление войск Тимошенко под Харьковом облегчило их задачу. Над большой советской группировкой нависла угроза окружения. Несмотря на предупреждения, Сталин отказался прекратить наступление на Харьков с тем, чтобы отразить эту угрозу. Когда такое решение все-таки приняли, было уже поздно[642]. По данным советского Генштаба, в Харьковском сражении Красная армия потеряла 277 тыс. убитыми, ранеными и пленными[643]. Стратегическая обстановка изменилась в пользу немцев. Гитлеровцы получили возможность быстрого продвижения на южном направлении к Кавказу и Волге.

Ответственность за поражения Юго-Западного фронта Сталин целиком возложил на его командование. Правда, сделал это не в столь демонстративной и резкой форме, как в отношении руководителей Крымского фронта[644]. Несколько месяцев спустя, 24 сентября 1942 г., Г. М. Маленков, отправленный в качестве представителя Ставки на Сталинградский фронт, созданный на базе Юго-Западного фронта, писал Сталину: «Кстати о Тимошенко […] Подробно ознакомившись здесь, как он работал, могу сказать, что Тимошенко выглядит бездельником, безразличным к судьбам советской власти, к судьбам нашей родины»[645]. Зная осторожность Маленкова, можно не сомневаться, что он следовал в русле сталинских оценок. Однако, как и в случае с Мехлисом, Сталин сохранил Тимошенко в своем окружении, используя его в дальнейшем на менее ответственных должностях.

Обвинения генералов в ошибках и отсутствии решительности были лейтмотивом сталинских директив периода поражений 1942 г. Однако сами генералы придерживались другой точки зрения. Вполне откровенно ее высказал в своих мемуарах, например, маршал К. К. Рокоссовский. Он считал, что поражения лета 1942 г. были вызваны тем, что Ставка повторяла ошибки начального периода войны. Она издавала «не соответствующие обстановке директивы, что было только на руку врагу». Вместо постепенного отхода войск на заранее подготовленные рубежи (в конкретной ситуации лета 1942 г. по реке Дон) Ставка требовала постоянно контратаковать. Поспешно выдвигаемые навстречу немцам войска, «не успев сосредоточиться, с ходу, неорганизованно вступали в бой с противником, обладавшим в этих условиях огромным численным и качественным превосходством […] Делалось все не так, как обучали нас военному делу в училищах, академиях, на военных играх и маневрах, вразрез с тем, что было приобретено опытом двух предыдущих войн»[646].

Не признавая пороков верховного командования, Сталин, как обычно, все списывал на трусость, предательство, в лучшем случае некомпетентность подчиненных. Своего апогея эта сталинская логика достигла в знаменитом приказе № 227[647]. Он был издан 28 июля 1942 г., в период, когда продвижение немцев на юге достигло огромных, угрожающих масштабов. Сталин, несомненно являвшийся автором приказа, был чрезвычайно резок и непримирим. Причиной поражений он объявил недисциплинированность и трусость в армии. «Паникеры и трусы должны истребляться на месте»; командиры, «отступающие с боевой позиции без приказа свыше, являются предателями Родины». Сталин требовал отдавать под суд командиров, начиная с командующих армиями, допустивших самовольное отступление. На основании приказа предусматривалось создание штрафных батальонов и рот. Постоянной структурой в армии становились заградительные отряды, обязанные «в случае паники и беспорядочного отхода частей дивизий расстреливать на месте паникеров и трусов». Заградительные отряды были расформированы только в октябре 1944 г.

Борьба с «паникерами», «трусами» и «саботажниками», несомненно, имела под собой определенные основания. В условиях тяжелейших сражений и длительных поражений моральный дух армии неизбежно падал. Однако, как и в других случаях, традиционные сталинские объяснения трудностей и провалов происками «саботажников» и «вредителей» были далеки от действительности. Слабость духа и страх перед организованной мощью немцев были лишь одной из многих нитей в запутанном клубке причин отступлений Красной армии. Войска не выполняли приказы потому, что эти приказы нередко были плохими и невыполнимыми. Драконовские меры на фронте сами по себе не могли обеспечить победы. Через несколько недель после издания приказа № 227 немецкие войска достигли ближних подступов к Сталинграду.

Помимо ссылок на трусость и предательство в армии, важное место в сталинском объяснении поражений занимал фактор второго фронта. Переброски германских войск из Европы на советский фронт и нерешительность союзников, судя по известным данным, нередко обсуждались в среде высшего советского руководства с немалой горячностью. Во многом под давлением Сталина в мае-июне 1942 г., во время визита Молотова в Великобританию и США, Черчилль и главным образом Рузвельт заявили о возможности высадки во Франции осенью 1942 г. Однако, изначально неопределенные, эти обещания становились все более иллюзорными по мере ухудшения обстановки на всех театрах мировой войны. Чтобы смягчить удар от отказа открыть второй фронт, Черчилль отправился в Москву к Сталину[648]. 12 августа 1942 г. произошла их первая личная встреча. Позиции Сталина на переговорах ослабляли поражения Красной армии. Неудачи в Северной Африке и Средиземноморье давали союзникам дополнительные аргументы для отказа от десанта на север Франции.

Выслушав Черчилля, Сталин не скрывал своего раздражения. Обстановка в первые часы переговоров, как сообщал Черчилль Рузвельту, «была мрачной и пасмурной»[649]. Сталин не слишком дипломатично намекнул на нерешительность союзников и посоветовал им не бояться немцев. Черчилль столь же недипломатично напомнил, что Великобритания в 1940 г. сражалась с врагом один на один. Сталин вряд ли не понял подтекст: сражалась тогда, когда вы дружили с Гитлером. Этим, однако, лимит взаимных упреков был исчерпан. Союзники слишком зависели друг от друга. Хорошо продумав тактику переговоров, Черчилль вслед за неприятностями сообщил Сталину обнадеживающие известия. Осенью планировалась высадка американских и британских войск на северном побережье Французской Африки. Сталин с готовностью использовал этот шанс для примирения. Он похвалил новый план. Последующие переговоры прошли более спокойно. В последнюю ночь визита, с 15 на 16 августа, Сталин, демонстрируя особое расположение, пригласил Черчилля в свою кремлевскую квартиру. Встреча была демонстративно дружеской и домашней. Сталин позвал ненадолго дочь Светлану. Она вспоминала:

Отец был чрезвычайно радушен. Он был в том расположении духа, которое очаровывало всех. Он сказал: «Это моя дочь!» и добавил, потрепав меня рукой по голове: «Рыжая!» Уинстон Черчилль заулыбался и заметил, что он тоже в молодости был рыжим, а теперь вот – он ткнул сигарой себе в голову[650].

Результат визита Черчилля был очевиден. СССР мог надеяться в основном на материальную помощь союзников. Особенно, как сообщил Сталин Черчиллю, были нужны грузовики и алюминий. На Восточном фронте в обозримом будущем немцы могли действовать без оглядки на Запад. В последующие месяцы неудачи и серьезные поражения преследовали Красную армию. На юге немцы ворвались в Сталинград, захватили важнейшие сельскохозяйственные районы Дона и Кубани и вплотную приблизились к нефтяным месторождениям Северного Кавказа и Закавказья. По советским данным, с января по октябрь 1942 г.

Красная армия потеряла убитыми, ранеными и попавшими в плен около 5,5 млн человек![651] Однако формирование новых армий, героизм защитников Сталинграда и Кавказа способствовали постепенной стабилизации фронта. Свою роль сыграл недостаток сил у Гитлера, пытавшегося решить сразу несколько сложнейших задач. В развалинах Сталинграда советские войска в ожесточенной борьбе перемалывали немецкие дивизии. По всем признакам повторялась ситуация конца 1941 г. Обескровленные немецкие армии не могли наступать. Восполняя огромные потери, Красная армия получала возможность для перехвата инициативы. Вопрос заключался в том, как и когда нанести контрудар.

Сталинград и Курск

Контрудар был нанесен под Сталинградом. Знаменитая победа явилась результатом героических усилий и жертв огромной страны. Она показала, что Сталин извлек серьезный урок из тяжелых поражений. Хорошо подготовленное советское наступление под Сталинградом началось 19 ноября 1942 г. Через несколько дней была окружена 330-тысячная сталинградская группировка немцев во главе с командующим 6-й армией генералом, а вскоре фельдмаршалом Паулюсом. Отразив немецкие попытки прорыва блокады, 2 февраля 1943 г. советские войска завершили уничтожение этой группировки. В сражении за Сталинград немцы потеряли многие сотни тысяч солдат и офицеров. В плен попали более 90 тыс. человек, в том числе Паулюс. Победа под Сталинградом стала одним из самых значительных событий Второй мировой войны.

Несмотря на впечатляющий триумф, в начале 1943 г. Сталин действовал достаточно осмотрительно и осторожно. Планируя новую кампанию, советское верховное командование старалось не распылять силы. Основной удар наносился на юго-западном направлении, где противник уже понес большие потери и был в значительной степени дезорганизован. Сталин надеялся на возможность повторения Сталинграда. В январе 1943 г. он отдал приказ окружить немецкую группировку, отступавшую с Северного Кавказа. Поначалу успешно развивалось наступление на Воронежском и Харьковском направлениях. На северном фланге огромного советско-германского фронта 18 января была прорвана блокада Ленинграда, восстановлена сухопутная связь города с центром страны. Это было долгожданное и волнующее освобождение многострадального великого города.

Торжествующие соратники поспешили преподнести Сталину лавры победителя. 19 января 1943 г. начальник Генерального штаба Василевский, находившийся на Воронежском фронте, вместе с руководителями этого фронта направил в Москву шифровку. Обращаясь к Молотову, Берии и Маленкову, военные предлагали в связи с «беспримерными успехами наших войск на фронтах» присвоить Сталину звание «генералиссимус Советского Союза». Сталин в телеграмме был назван «организатором наших побед, гением и великим полководцем». Члены высшего руководства, которые, не исключено, сами инспирировали эту инициативу снизу, с энтузиазмом поддержали ее. 23 января Молотов, Берия, Маленков и Микоян подписали соответствующее представление в Политбюро. Однако бумага отправилась в архив[652]. Сталин проявил разумную осторожность. Он не мог не чувствовать, что возведение в ранг генералиссимуса было пока неуместно. Ситуация на фронте, несмотря на обнадеживающие успехи, оставалась тяжелой. Сотни тысяч советских семей получали похоронки. Сталин хотел стать генералиссимусом и стал им. Но позже, после победы, в 1945 г. Пока же он решил принять погоны маршала. Соответствующее решение было опубликовано 7 марта 1943 г. Причем до этого, в январе и феврале, маршальские звания уже получили Г. К. Жуков и А. М. Василевский.

Маршальских звезд действительно было более чем достаточно. События на фронте вскоре показали, что немцы достаточно сильны, а Красная армия не гарантирована от новых поражений. Значительной победой было освобождение Северного Кавказа, Ставропольского и Краснодарского краев. Однако план нового окружения немецких частей на этом направлении осуществить не удалось. Противник, сохраняя силы, отступил в Донбасс, в низовья Кубани и на Таманский полуостров. Успешно в начале 1943 г. действовали войска Воронежского, Брянского и Юго-Западного фронтов. В январе был освобожден Воронеж, в феврале – Курск, Белгород, Харьков. Однако вскоре обстановка вновь изменилась в пользу немцев. Свою роль в этом сыграли ошибочные решения советского верховного командования. Наступавшие широким фронтом советские армии были атакованы силами противника, скрытно сосредоточенными на важнейших участках. В марте немцы вновь заняли Харьков и Белгород. Сравнительно умеренными были результаты продвижения Красной армии на западном направлении. Неудачно в феврале-марте действовали войска Северо-Западного фронта.

В апреле – июне 1943 г. на советско-германском фронте наступило затишье. Стороны начали готовиться к летней кампании. Как утверждают в своих мемуарах советские военачальники, никто не сомневался в том, что удар немцев летом будет нанесен по Курскому выступу. При помощи ударов с флангов вермахт мог окружить и уничтожить огромную советскую группировку и перехватить стратегическую инициативу. Не ликвидировав Курский выступ, немцы сами подвергались большой опасности. Правда, оставалось неясным, будут ли немцы наступать вообще. В таких условиях советское верховное командование приняло план, учитывающий опыт прежних просчетов и поражений. Отказавшись от упреждающих наступлений, Сталин согласился встретить врага в стратегической обороне. Это позволяло надеяться на разгром противника и последующий переход в наступление в гораздо более выгодных условиях.

Решение о переходе к обороне говорило о положительных изменениях в военной стратегии Сталина. Ранее предпочитавший масштабные и быстрые наступления (пока враг не пришел в себя), Сталин на этот раз согласился с необходимостью длительного выжидания и тщательной подготовки. Давалась эта выдержка нелегко. В мае дважды поступала информация о скором наступлении немцев. Советские войска приводились в повышенную готовность. Однако тревога оказывалась ложной. Как утверждал А. М. Василевский, Сталин в этих условиях начал склоняться к мысли о необходимости упреждающего удара. «Нам, Жукову, мне и Антонову[653], стоило некоторых усилий, чтобы убедить его не делать этого», – писал Василевский[654]. Наступил июнь, а немцы все не атаковали. Сталин проявлял беспокойство и вновь обдумывал возможность первого удара. На этот раз, однако, он не был категоричен и прислушивался к мнению своих генералов. Они же доказывали, что гораздо выгоднее дождаться наступления немцев.

Эти расчеты оказались правильными. Ожесточенная Курская битва началась 5 июля и продолжалась по 23 августа 1943 г. С обеих сторон в ней участвовали огромные силы – свыше 4 млн человек. Это было также крупнейшее танковое сражение. Советская группировка вдвое превосходила наступающих немцев, как по личному составу, так и по танкам. Но нацистское руководство рассчитывало на очередную победу – немецкие войска были лучше организованы и имели на вооружении новую технику, в частности танки «Тигр» и «Пантера». Эти расчеты не были лишены оснований. Однако на этот раз немцам противостояла армия не только более многочисленная, но и более зрелая. Через неделю ожесточенных боев в обороне, измотав врага, Красная армия перешла в контрнаступление.

В разгар контрнаступления, в начале августа 1943 г., Сталин в первый и последний раз побывал на фронте. Ночью 2 августа он сел в специальный поезд, поданный ближе к даче в Кунцеве. Состав был хорошо закамуфлирован и вооружен. Для посещения был избран Ржевско-Вяземский выступ – участок фронта, максимально приближенный к Москве. Здесь ожидалась наступательная операция. Доехав до станции назначения, Сталин и его свита пересели на автомобили. 3 и 4 августа Сталин встретился на командных пунктах с руководителями фронтов, готовившихся наступление. Здесь стало известно о взятии советскими войсками Орла и Белгорода. Сталин позвонил в Москву и приказал произвести артиллерийский салют в честь этой победы. Затем все отправились на обед, накрытый в сталинском вагоне. Вечером 5 августа Сталин вернулся в Москву и уехал в свой кремлевский кабинет[655].

Формально Сталин инспектировал ход подготовки Смоленской наступательной операции, хотя реальной необходимости в этом не было. Кстати, и сама Смоленская операция, несмотря на посещение Сталина, оказалась в конце концов неудачной. Истинные причины сталинской поездки лежали вне сферы собственно военных потребностей. Сталин не любил командировки даже в мирное время. Однако лидер сражающейся страны должен был продемонстрировать свою солидарность с армией и сопричастность к ее тяготам. В первый период войны этот вопрос перед Сталиным не стоял. Москва была прифронтовым городом. Присутствие Сталина в Москве в период максимальной угрозы ее захвата осенью 1941 г. было фактом огромного политического значения, высоко поднявшим репутацию вождя. Однако Сталин не мог не понимать, что эту репутацию нужно поддерживать и после того, как армия начала одерживать решающие победы.

Под пером Сталина его единственная поездка на фронт превращалась в регулярную практику. Летом 1943 г. Сталин вел жесткую и напряженную переписку с Рузвельтом и Черчиллем. В ответ на отказ союзников открывать в 1943 г. второй фронт на севере Франции Сталин демонстративно отказывался от встречи в верхах. Мотивируя свои отказы и длительные столь же демонстративные паузы в переписке, Сталин в начале августа сообщал партнерам по коалиции: «Я только что вернулся с фронта […] Мне приходится чаще, чем обыкновенно, выезжать в войска, на те или иные участки нашего фронта»; «Приходится чаще лично бывать на различных участках фронта и подчинять интересам фронта все остальное»[656].

После возвращения с Западного фронта в Москву Сталину вновь пришлось переключить свое внимание на южное направление. Здесь продолжалась Курская наступательная операция. Курская битва не оставила Германии шансов на победу. Однако основные силы немцев не удалось окружить и уничтожить. Они отчаянно оборонялись на заранее подготовленных рубежах. Развивая успех, советское верховное командование организовало наступления на Украине, в Крыму и на центральном направлении. Немецкие войска перешли к стратегической обороне, а временами контратаковали. Главные события происходили на южном участке советско-германского фронта. В сентябре удалось захватить плацдармы на правом берегу Днепра. Тогда же был очищен от гитлеровцев важный экономический район – Донбасс, а южнее – Новороссийск и Таманский полуостров. В ночь на 6 ноября Красная армия освободила столицу Украины Киев. Летне-осенняя кампания 1943 г. окончательно подорвала способность гитлеровских войск к широкомасштабным наступлениям. Советские войска продвинулись на 600 км на юге и 300 км на западе. Впечатляющие победы достигались за счет значительных потерь в противоборстве со все еще сильным врагом. Между тем многие задачи, поставленные советским командованием, так и не были решены. Сравнительно незначительным было продвижение Красной армии на западном и северо-западном направлениях. Не удалось освободить Крым. Ожесточенные контратаки вермахта не позволили развить успех в Правобережной Украине. В 1943 г. не удалось повторить успех Сталинградской операции по окружению и ликвидации крупных группировок врага. Немцы маневрировали и уходили из-под удара. Это означало, что кровопролитная война будет продолжаться долго.

Британские и американские войска в 1943 г. также добились важных успехов. Была разгромлена большая группировка немецких войск в Северной Африке, занята Сицилия и южная часть Апеннинского полуострова. Пал фашистский режим Муссолини. Италия стремилась выйти из войны. Однако оккупация части страны германскими войсками остановила союзные дивизии. Все успешнее действовали союзники в войне с Японией. Немецкий подводный флот нес существенные потери в Атлантике. Стратегические грузы и войска из США транспортировались с меньшими потерями. Усиливались разрушительные бомбардировки Германии. Перед британцами и американцами открывались новые возможности. С одной стороны, они более не опасались, что Советский Союз не выдержит накала войны и капитулирует. Это позволяло вести войну по принципу наименьшего напряжения собственных сил. С другой – продвижение на юге Европы, в частности на Балканы, становилось реальной альтернативой планам открытия второго фронта на севере Франции. Сторонником такого сценария был Черчилль. Рузвельт, исходя из своих интересов, придерживался старых договоренностей о втором фронте.

Для Сталина проблема второго фронта оставалась одним из приоритетов взаимоотношений с союзниками. Он, несомненно, стремился облегчить положение своей обескровленной страны. Кроме того, решение о втором фронте было для Сталина предметом политического престижа, индикатором его влияния в «большой тройке». Неудивительно, что, получив в июне 1943 г. от Черчилля и Рузвельта известие о переносе на 1944 г. высадки во Франции, Сталин продемонстрировал жесткость на грани возможного. «Должен вам заявить, что дело идет здесь не просто о разочаровании советского правительства, а о сохранении его доверия к союзникам, подвергаемого серьезным испытаниям», – писал Сталин своим партнерам 24 июня 1943 г.[657] Чтобы показать свое недовольство, Сталин отказался от встречи с Рузвельтом, которая готовилась несколько месяцев. В августе 1943 г. из Лондона был демонстративно отозван советский посол, имевший хорошие отношения с британским истеблишментом. Однако конфликты и ссоры между союзниками имели очевидные пределы. На данном этапе ни одна из сторон не могла даже приблизиться к границе, за которой просматривался разрыв отношений. Это с новой силой показало принятое после долгих препирательств решение о первой встрече лидеров «большой тройки». В ноябре 1943 г. они собрались там, где предлагал Сталин, – в Тегеране. Уступка Рузвельта и Черчилля в некоторой мере сняла напряженность, возникшую в связи с переносом сроков открытия второго фронта.

Впервые за годы своего правления Сталин выехал за пределы СССР. Однако поездка была относительно недолгой и удобной. До Баку Сталин доехал на поезде. От Баку до Тегерана летели самолетом. Насколько известно сегодня, это было первое и последнее воздушное путешествие в жизни Сталина. Похоже, что перед полетом Сталин волновался. По воспоминаниям генерала С. М. Штеменко, который сопровождал Сталина в поездке, на аэродроме в Баку произошла заминка. Сталин отказался садиться в самолет, который пилотировал командующий дальней авиацией Голованов, и предпочел самолет, который пилотировал не столь именитый летчик. «Генерал-полковники редко водят самолеты, мы лучше полетим с полковником», – якобы сказал Сталин[658]. Сам Го лованов категорически отрицает эту историю. Однако и он свидетельствует, что Сталин еще в Москве подробно обсуждал детали полета. В том числе дал поручение Голованову проверить надежность летчика[659]. Перелет Сталин перенес плохо. На встрече с британским послом Керром и американским послом Гарриманом в сентябре 1944 г. Сталин рассказал, что после путешествия в Иран у него две недели болели уши[660].

28 ноября 1943 г. конференция в Тегеране начала свою работу. Сталин вновь встретился с Черчиллем и лично познакомился с Рузвельтом. Контакты с Рузвельтом имели особое значение. Сталин знал, что между американцами и британцами существовали некоторые противоречия, в частности по вопросу открытия второго фронта на севере Франции. Каждый по своим мотивам, Рузвельт и Сталин выступили в этом вопросе сообща. У Сталина на руках были внушительные козыри: победы Красной армии и обещание вступить после разгрома Германии в войну с Японией. Рузвельт, помимо стремления установить долгосрочные позитивные отношения с СССР и заинтересованности в советской помощи против Японии, опасался слишком глубокого продвижения Красной армии в Западную Европу. На Тегеранской конференции было заявлено, что США и Великобритания откроют второй фронт на севере Франции в мае 1944 г. Обсуждались и другие важные вопросы: вступление СССР в войну с Японией после разгрома нацизма, создание послевоенной системы международной безопасности, границы Польши и т. д. У Сталина не было оснований жаловаться на эту встречу с союзниками.

Право победителей

Успехи союзников в 1943 г. уже не оставляли сомнений в том, что Германия проиграет войну. Однако когда это произойдет? Сколько жертв потребуется для достижения победы? Приобретя печальный опыт в предшествующие годы, Сталин больше не делал заявлений о сроках падения рейха. Немцы оказывали отчаянное сопротивление. Цепляясь за каждый рубеж обороны, они периодически переходили в контратаки. Красная армия шла вперед, то ускоряя, то замедляя свое движение. Обе стороны несли огромные потери.

За первые пять месяцев 1944 г. Красная армия очень многого добилась на флангах огромного советско-германского фронта – на Украине и под Ленинградом. В ожесточенных сражениях она продвинулась на сотни километров, в ряде пунктов вышла на советскую границу и вторглась в Румынию. Однако в центре Восточного фронта немцы стояли неприступно. Поэтому летняя кампания Красной армии в 1944 г. прошла под знаком уничтожения именно этой центральной группы вражеских войск. Хорошо и скрытно подготовленная операция в Белоруссии была одной из самых значительных в ходе войны. Она привела к разгрому огромных сил вермахта.

Торжествуя победу, Сталин приказал организовать эффектную пропагандистскую акцию. С утра 17 июля по центральным улицам Москвы под конвоем в течение нескольких часов вели более 57 тыс. немецких военнопленных во главе с колонной генералов и офицеров. Вечером их погрузили в эшелоны и отправили в лагеря. Стоявшие вдоль улиц толпы москвичей наблюдали это необычное шествие. «При прохождении колонн военнопленных население вело себя организованно», – сообщал Сталину Берия. Из толпы, докладывал Берия, доносились «многочисленные восторженные возгласы и приветствия в честь Красной армии, нашего верховного главнокомандования и в честь генералов и офицеров Красной армии», а также «антифашистские выкрики»: «Смерть Гитлеру», «Смерть фашизму», «Сволочи, чтобы они подохли» и т. д. Улицы после прохождения колонн демонстративно убрали с помощью поливальных машин[661]. 16 августа аналогичное мероприятие было организовано в Киеве, о чем Берия также доложил Сталину[662].

Унизительные шествия немецких военнопленных были одним из символов приближающегося краха нацизма. 6 июня 1944 г. союзные войска высадились на севере Франции. Под ударами Красной армии в 1944 г. сложили оружие союзные Германии Румыния и Финляндия. Советские войска полностью освободили территорию СССР и очистили от гитлеровцев значительную часть Восточной Европы и Балкан. Боевые действия вплотную приблизились к границе Германии, а на ряде участков пересекли ее.

Решающие победы 1944 г. определялись прежде всего военно-экономическим превосходством Советского Союза, достигнутым героическим напряжением сил огромной страны. В июне 1944 г. численность советских военнослужащих превысила 11 млн человек. В действующей армии насчитывалось 6,6 млн человек, около 100 тыс. орудий и минометов, 8 тыс. танков и самоходных артиллерийских установок и 13 тыс. боевых самолетов. Соотношение сил на советско-германском фронте было в пользу Красной армии. По личному составу 1,5:1, по орудиям и минометам 1,7:1, по самолетам 4,2:1. По танкам силы были примерно равны[663]. При этом советская сторона имела значительные резервы, а возможности рейха и его союзников с каждым днем таяли. Красная армия и ее командование во главе со Сталиным действовали все увереннее, опираясь как на значительные военные ресурсы, так и на опыт, приобретенный в предыдущие годы.

Война многому научила и маршалов, и солдат. Теперь героизм и самоотверженность приумножались военным профессионализмом. Подписывая многочисленные постановления Политбюро о награждениях, Сталин не мог не заметить, как менялись формулировки представлений на солдат и офицеров, совершавших подвиги. «Смелый и мужественный боец, воздушный воин высокого класса, в совершенстве владеет специальностью штурмана»; «умело и методично обучает своих подчиненных ведению воздушного боя […] На основе высоких знаний средств связи безукоризненно использует их в бою […] В проведенных воздушных боях показал высокое мастерство в технике пилотирования и в воздушной стрельбе»; «смелый, решительный и тактически грамотный морской офицер»; «при выполнении боевых заданий показывает образцы мужества и отваги, мастерства и эффективности ударов»; «отличный летчик-штурмовик, в совершенстве овладевший самолетом Ил-2. В боях проявляет мужество и отвагу в сочетании с мастерством бомбо-штурмовых ударов по врагу»; «тактически грамотный и культурный офицер […] не имеет ни одного случая потери своих ведущих и ведомых», – такие характеристики давал своим подчиненным нарком Военно-морского флота СССР, представляя их Сталину для присвоения звания Героя Советского Союза[664].

29 июля 1944 г. Политбюро приняло решение о награждении большой группы советских военачальников. «За исключительные заслуги в организации и проведении наступательных операций Красной армии» Сталин получил недавно учрежденный полководческий орден Победы под номером три (первые два красовались на мундирах Жукова и Василевского). Подготовка награждения демонстрировала кремлевские обычаи. Инициирующее письмо подписали ведущие члены Политбюро и маршалы в порядке неформального местничества: Молотов, Берия, Маленков, Микоян, Жуков, Василевский. Затем помощник Сталина Поскребышев (скорее всего, по телефону) опросил других, «второстепенных» на тот момент членов Политбюро – Жданова, Калинина, Вознесенского, Андреева, Шверника, Щербакова, Кагановича, Ворошилова. Никто, конечно, не возражал, о чем Поскребышев сделал помету на документе[665].

Руководство армией и постоянное укрепление ее мощи оставалось приоритетной задачей Сталина. Вместе с тем освобождение оккупированных гитлеровцами областей заставляло более активно заниматься вопросами восстановления разрушенной страны. Нацисты оставляли после себя выжженную землю. Они уничтожили миллионы мирных граждан, грабили, разрушали. О состоянии оккупированных областей давала представление записка руководства Белоруссии, направленная Сталину 1 июля 1944 г.:

В Витебске сохранилось 800 человек, до войны было 211 тысяч человек […] Жлобин уничтожен полностью. Сохранились три коробки каменных и небольшое количество деревянных зданий. Населения в городе нет[666].

Помимо преодоления разрухи, по мере освобождения советских территорий перед высшим руководством вставали новые политические проблемы. В течение разного времени, от нескольких недель до трех лет, в оккупации жили десятки миллионов человек. Часть из них убежденно служила оккупантам, участвуя в совершении страшных преступлений. Многие ушли в партизаны или содействовали им. Большинство просто выживало, приспосабливаясь к новым порядкам. Сталин вряд ли чувствовал свою ответственность за страдания советских граждан, согласно бюрократической терминологии, «проживавших на оккупированной территории». Более того, как и военнопленные, они были зачислены в категорию «подозрительных». Освобожденные регионы фактически заново интегрировались в СССР, подвергались очищению от скверны оккупационного влияния. Стержнем этой повторной советизации, как и прежде, были массовые репрессии. На этот раз они принимали форму массового возмездия пособникам врага, часто реальным, а в ряде случаев – мнимым. Сталин был настроен решительно. 28 декабря 1943 г. Берия представил ему записку о выявлении на Украине так называемых «фольксдойче» – немцев-колонистов, а также лиц, в роду которых были немцы. Эта категория населения, утверждал Берия, была привилегированной опорой нацистов во время оккупации. Сталин дал указание: «Всех арестовать, содержать в спецлагере под особым надзором и использовать для работ»[667].

Важным элементом сталинской политики в этот период был принцип коллективной ответственности за сотрудничество с оккупантами. Именно он был реализован в сплошных депортациях ряда народов СССР. В конце 1943 – первой половине 1944 гг. в ссылку целиком были направлены калмыки, ряд народов Северного Кавказа – чеченцы, ингуши, карачаевцы, балкарцы, крымские татары, а также все болгары, греки и армяне, проживающие в Крыму. Одной из причин сталинского решения о выселения народов были реальные факты коллаборационизма в их среде и нелояльное отношение к мобилизационным усилиям правительства, главным образом уклонения от призыва в армию[668]. Однако очевидно, что принцип коллективной ответственности в расчетах Сталина имел более глубокие основания. Еще в довоенные годы правительство сталкивалось с большими трудностями интеграции многих из этих народов в новое советское пространство. Война лишь подтвердила незавершенность этих процессов. Выселение в отдаленные районы СССР позволяло решить проблему советизации малых этносов раз и навсегда. Для этого было необходимо именно сплошное выселение народов, сплоченных родовой солидарностью. С точки зрения властей, оставить часть из них в местах прежнего проживания означало вызвать массовые побеги из мест депортации. Особое предубеждение к крымским татарам могло быть вызвано также их близостью к Турции, к которой Сталин испытывал подозрение как к враждебной силе. Неслучайно в продолжение депортаций народов в середине 1944 г. была проведена чистка пограничных районов Грузии. Из них выселялись турки, курды и некоторые другие этнические меньшинства, составлявшие, по мнению советских властей, питательную среду для турецкого влияния и шпионажа. В принципе все это было продолжение обычной для Сталина политики превентивных этнических чисток, получивших широкий размах еще до войны. Очевидно также, что массовые депортации облегчала война. Войны часто оправдывают многое.

В общей сложности депортации народов в 1943–1944 гг. охватили более миллиона человек. Для их осуществления предпринимались настоящие воинские операции с привлечением множества военных и сотрудников госбезопасности. Сталину принадлежало окончательное слово в принятии решения о судьбе народов. Он получал также регулярные сообщения о ходе депортаций, которые доступны сегодня историкам в так называемой «особой папке Сталина» в материалах НКВД[669]. Особенно многочисленной и по этой причине сложной была депортация чеченцев и ингушей (около полумиллиона человек). Видимо, поэтому ею руководил лично Л. П. Берия, отправившийся в командировку на Северный Кавказ. 17 февраля 1944 г. Берия рапортовал Сталину о завершении подготовительного этапа операции[670]. Из телеграммы было ясно, что советское руководство более всего опасалось «инцидентов» – сопротивления выселяемых. Власти полагали, что избежать этого поможет эффект неожиданности. Войска сосредотачивались под предлогом проведения учебных маневров. Осуществлялись превентивные аресты наиболее активных членов общин. Сталин, следивший за подготовкой операции, судя по всему, дал Берии совет не ограничиваться «чекистско-войсковыми операциями», а попытаться также расколоть депортируемых. 22 февраля в очередной телеграмме Берия сообщил Сталину, что выполнил его «указания», а именно: вызвал к себе руководящих работников республики и потребовал от них содействовать проведению выселения без «эксцессов». Кроме того, для успокоения народа, как сообщал Берия Сталину, были привлечены религиозные деятели и другие местные «авторитеты». Взамен руководящим работникам и старейшинам были обещаны льготы при выселении, в частности увеличение нормы разрешенного к вывозу имущества. «Считаю, что операция по выселению чеченцев и ингушей будет проведена успешно», – доложил Берия[671]. На следующий день, 23 февраля, он сообщил о начале депортации и с гордостью добавил: «Имело 6 случаев попытки к сопротивлению со стороны отдельных лиц, которые пресечены арестом или применением оружия»[672].

Расправы с реальными и мнимыми коллаборационистами, как и многие другие политические инструменты, были обоюдоострым оружием. Вкупе с чрезвычайной ожесточенностью войны эксплуатация чувства мести ослабляла моральный потенциал армии, провоцировала произвол и нарушения воинской дисциплины. Многие факты напоминали Сталину о том, какой опасной стихийной силой может быть огромная военная машина, миллионы мужчин, попавших в кровавую мясорубку. Героизм и самоотверженность соседствовали с низостью. Чувство долга, сострадание и порядочность – с преступлениями и озлобленностью. В армию попадали разные люди, в том числе уголовные преступники, досрочно освобожденные из лагерей. Свою роль играла доступность спиртного. Судя по известным документам, в 1944 г. Сталину неоднократно поступала информация о преступлениях военнослужащих в отношении мирных жителей освобожденных районов. В конце июля Берия сообщил ему об аресте группы солдат и младших офицеров танковой ремонтной части в Молдавии. Они пьянствовали, грабили население, изнасиловали женщину[673]. Аналогичный доклад, направленный Берией Сталину в конце сентября, открывался сообщением об изнасиловании красноармейцами жительницы Крыма. Далее следовали уже привычные примеры грабежей, вооруженных стычек с милицией и т. д.[674] Сводки о преступлениях военнослужащих за сентябрь-октябрь и декабрь также содержали описания грабежей, изнасилований и даже убийств, совершенных как в глубоком тылу, так и недалеко от фронта на территории СССР[675]. Все эти преступления совершались в отношении советских граждан на советской территории.

Ситуация серьезно усугубилась, когда армия ступила на чужую землю, особенно – на немецкую. Культивирование чувства мести в отношении немцев было одним из столпов советской военной пропаганды. Зверства нацистов в Советском Союзе, необычайная жестокость войны, низкая культура и уголовное прошлое части военнослужащих, некоторое ослабление контроля в условиях боевых действий – все это дополняло картину. Совершив ужасные преступления против человечества, нацисты пожали бурю возмездия, которое, как это часто бывает, не было выверенным и справедливым, зато часто сопровождалось эксцессами и ростом насилия.

Сталин об этом знал. 17 марта 1945 г., например, Берия направил Сталину и Молотову спецсообщение об изнасилованиях и связанных с этим самоубийствах немок в Восточной Пруссии[676]. По мере открытия архивов количество подобных документов, несомненно, будет расти.

О реакции Сталина на насилие военных против гражданского населения ярко свидетельствовал его конфликт с югославским руководством. В конце 1944 г., когда Красная армия вошла на территорию Югославии и в сотрудничестве с югославскими частями освобождала страну, появились сведения о преступлениях некоторых советских военнослужащих. По данным одного из лидеров югославских коммунистов М. Джиласа, речь шла о более чем сотне изнасилований с последующим убийством женщин, а также о более чем тысяче ограблений. Встревоженное югославское руководство обратилось к командованию Красной армии, но получило жесткий отпор. Югославов обвинили в клевете. Дело дошло до Сталина, который поддержал своих военных и обрушил на югославов политические обвинения. Позже, когда Сталин решил, что конфликт не следует раздувать, он миролюбиво и более чем откровенно объяснил М. Джиласу во время застолья на даче в апреле 1945 г.:

Представьте себе человека, который проходит с боями от Сталинграда до Белграда – тысячи километров по своей опустошенной земле, видя гибель товарищей и самых близких людей! Разве такой человек может реагировать нормально? И что страшного в том, если он пошалит с женщиной после таких ужасов? Вы Красную армию представляли себе идеальной. А она не идеальная и не была бы идеальной, даже если бы в ней не было определенного процента уголовных элементов – мы открыли тюрьмы и всех взяли в армию […] Воина надо понимать. И Красная армия не идеальна. Важно, чтобы она била немцев – а она их бьет хорошо, – все остальное второстепенно[677].

Важно подчеркнуть, что такое отношение Сталин демонстрировал к преступлениям, совершенным на территории союзного государства, в котором власть контролировали лояльные Москве коммунисты. Неудивительно, что ситуация в Германии оказалась намного хуже. Расчеты Сталина были вполне очевидны. Его интересовали боевые успехи армии.

Он не особенно опасался упреков западных союзников, которые были в большей мере озабочены проблемами послевоенного раздела мира. Вряд ли Сталин пропустил мимо ушей слова американского президента Рузвельта, которыми тот открыл их встречу в Крыму 4 февраля 1945 г.:

Рузвельт заявляет, что теперь, когда он увидел в Крыму бессмысленные разрушения, произведенные немцами, он хотел бы уничтожить в два раза больше немцев, чем до сих пор. Нужно обязательно уничтожить 50 тысяч немецко-прусских офицеров. Он, Рузвельт, помнит, как маршал Сталин предложил в Тегеране тост за уничтожение 50 тысяч немецко-прусских офицеров. Это был очень хороший тост[678].

Однако в определенный момент Сталину пришлось сделать выбор. «Шалости с женщинами», которые он считал положительным боевым фактором, все очевиднее превращались в фактор отрицательный. Преступления советских солдат служили целям нацистской пропаганды, усиливали ожесточенность сопротивления немцев именно Красной армии, но не союзникам. Накануне решающих боев за Берлин Сталин послал армии вполне определенный политический сигнал, разъясняющий эту взаимосвязь. 14 апреля 1945 г. «Правда» обрушилась с критикой на публикацию известного советского писателя и публициста Ильи Эренбурга, прославившегося своими яростными призывами «убить немца». Однако на этот раз такие призывы, всегда верно служившие советской пропаганде, были сочтены неуместными. «Правда» авторитетно и многословно разъясняла, что «в жизни нет единой Германии, что не все немцы одинаково ведут себя», что многие из них чем дальше, тем больше отворачиваются от нацизма и даже борются с ним. Судя по стилистике статьи, Сталин правил ее, а отдельные фрагменты вполне могли принадлежать его перу.

Однако политические маневры и даже усиление наказаний за воинские преступления лишь отчасти улучшали положение. Насилие в отношении мирного населения в советской зоне оккупации Германии продолжалось и после завершения боевых действий. Обеспокоенный его размахом, главнокомандующий группы советских войск в Германии маршал Г. К. Жуков летом 1945 г. издавал директивы, требующие прекращения «грабежей, насилия и произвола по отношению к местному населению». Поскольку эти требования не помогали, Жуков в начале сентября 1945 г. издал более радикальный приказ. Отметив, что «преступность военнослужащих в последнее время значительно усилилась», он потребовал держать солдат на жестком казарменном положении и обязал офицеров располагаться вместе с их подчиненными в казармах, чтобы следить за порядком. Узнав об этом приказе, Сталин потребовал его отменить. Один из аргументов был таким: «Если этот приказ попадет в руки руководителей иностранных армий, они не преминут объявить Красную армию армией мародеров». Взамен жестких мер Сталин предложил усилить политическую работу в войсках и привлекать провинившихся офицеров к судам чести[679]. В данном случае Сталин, как правило, настроенный на принятие самых жестких из возможных мер, явно изменил себе.

Военная диктатура меняется

31 июля 1943 г. Сталин подписал директиву командованию Южного фронта, в которой были такие слова: «Считаю позором для командования фронтом, что оно допустило по своей халатности и нераспорядительности окружение наших четырех стрелковых полков вражескими войсками. Пора бы на третьем году войны научиться правильному вождению войск»[680]. Эти слова, несомненно, отражали сталинские представления о двухлетнем опыте «вождения» воюющей страны. Пришла пора научиться тому, что раньше не умели или умели плохо. Вряд ли Верховный главнокомандующий в полной мере относил это требование к себе. Однако многие действия Сталина свидетельствовали о том, что он осознавал недостатки руководства на первом этапе войны и старался их преодолеть. Военные «реформы» по стилю и методам вполне соотносились с теми корректировками «генеральной линии», которые Сталин проводил в мирное время.

Трудно отрицать, что одной из причин катастрофических поражений первого этапа войны была недостаточная компетентность командных структур. Не доверяя своим генералам, нередко вполне обоснованно, Сталин делал то, что умел. В ход пошли привычные и отработанные чрезвычайные методы. Над командирами в армии были поставлены две мощные надзирающие и карающие структуры – политические комиссары и особые отделы НКВД. С нараставшей дезорганизацией и паникой боролись расстрелами перед строем, штрафными батальонами и заградительными отрядами. Многочисленные уполномоченные Сталина в пожарном порядке решали конкретные задачи на фронте и в тылу. Развал фронта и быстрое продвижение врага подпитывали свойственные Сталину подозрительность и недоверчивость. Командиры всех уровней были запуганы и нередко действовали робко, без инициативы, что было одной из причин поражений и потерь.

В очередной раз в своей политической карьере (на этот раз скорее вынужденно, чем сознательно) Сталин попал в ловушку чрезвычайных мер. При всей склонности к насилию и жесткому контролю Сталин, несомненно, осознавал многие опасности этого положения. Вряд ли он не понимал, что боевой дух армии гораздо больше зависит от побед, чем от расстрелов за отступления. Несомненно, Сталин знал, что в армии, как и на производстве, необходимо единоначалие. Катастрофы 1941–1942 гг. показали, что комиссарский натиск и плохо подготовленные прямолинейные действия не приносят успеха. Корректировка военной политики становилась насущной необходимостью. Нужно было только правильно выбрать момент. Очевидно, что пока Красная армия терпела серьезные поражения, об изменениях не могло быть и речи. Определенный шанс для перемен, возможно, появился в начале 1942 г., после первых побед Красной армии. Однако торопливость Сталина и ставка на скорый разгром гитлеровцев привели к поражениям. Новая стабилизация фронта осенью 1942 г. была использована уже иначе – это явственно следовало из тщательной подготовки Сталинградского окружения немцев. Однако еще накануне Сталинградской победы Сталин предпринял некоторые принципиальные изменения.

9 октября 1942 г. Политбюро утвердило решение «Об установлении полного единоначалия и упразднении института военных комиссаров в Красной армии»[681]. Бывшие комиссары назначались заместителями командиров по политической части, т. е. отныне занимали по отношению к ним подчиненное положение. Более того, армейским офицерам предоставлялись дополнительные преимущества. В тот же день, 9 октября 1942 г., Сталин подписал директиву о выделении ординарцев для командиров всех армейских подразделений, от взвода до дивизии. В обязанности ординарцев входило «обслуживание личных бытовых нужд и выполнение служебных поручений командного состава»[682]. В январе 1943 г. в Красной армии были введены погоны, несколько десятилетий после 1917 года считавшиеся отличительным знаком враждебной революции царской армии. Учреждались новые маршальские звания по родам войск для высшего командного состава и т. д. Введение единоначалия, награды, новые звания отражали процесс постепенного укрепления позиций офицерского и генеральского корпусов Красной армии. Реальности войны заставляли Сталина в большей степени полагаться на военную элиту. Тем более что сами генералы и офицеры приобретали все больший боевой опыт.

Второй этап войны был отмечен поворотом в отношениях Сталина с высшими военными структурами, прежде всего с Генеральным штабом. «Надо сказать, что в начале войны Генеральный штаб был растащен и, собственно говоря, его работу нельзя было назвать нормальной […] Сталин в начале войны разогнал Генеральный штаб», – заявлял Василевский[683]. Это означало, что многие решения Сталин фактически принимал единолично, без проработки в Генштабе. Поворот, по свидетельству Василевского, произошел только в сентябре 1942 г.[684] К осени 1943 г. выработался регулярный график взаимодействия Сталина и Генштаба. В начале своего рабочего дня, в 10–11 часов утра, Сталин по телефону выслушивал первый доклад Генерального штаба о положении на фронтах. В 16–17 часов следовал второй промежуточный доклад о положении за первую половину дня. Ближе к полуночи руководители Генштаба лично ехали к Сталину с итоговым докладом за сутки. На этих встречах в кремлевском кабинете или на даче после изучения обстановки на фронтах по картам принимались директивы войскам и другие решения. Участниками заседаний нередко были также члены Политбюро, руководители различных военных и гражданских структур. В случае необходимости руководители Генштаба ездили к Сталину несколько раз в сутки[685]. Такая регулярная процедура позволяла гораздо эффективнее управлять армией.

Помимо докладов Генштаба, у Сталина собирались многочисленные заседания с участием военных и гражданских руководителей. Командующие фронтами могли присылать оценки и планы заочно. Однако часто их ненадолго вызывали в Москву. Несмотря на то, что мнение Сталина была решающим, на многих заседаниях шло живое обсуждение проблем и возникали споры. Это касалось как планирования общих кампаний, так и относительно частных вопросов. Когда ситуация на фронтах стала улучшаться, обстановка совещаний у Сталина начала становиться более спокойной и деловой. Это нашло отражение даже в размеренном ритуале этих мероприятий, свидетельства о котором оставили очевидцы. Сталин выслушивал доклады на ногах, передвигаясь по кабинету. Это как бы уравнивало его с военными докладчиками, которые тоже стояли. Сталин много курил, но курить без специального разрешения могли и другие. На столе лежали коробки с папиросами. Члены высшего советского руководства сидели за столом и не вмешивались в обсуждение до тех пор, пока их не спрашивал Сталин[686]. Сталин проявлял заметную лояльность в отношении военачальников, реже диктовал им свои условия, меньше вмешивался в оперативные решения:

[…] Во второй период войны Сталин не был склонен к поспешности в решении вопросов, обычно выслушивал доклады, в том числе неприятные, не проявляя нервозности, не прерывал и, покуривая, ходил, присаживался, слушал[687];

Он все реже навязывал командующим фронтами свои собственные решения по частным вопросам – наступайте вот так, а не эдаким образом. Раньше, бывало, навязывал, указывал, в каком направлении и на каком именно участке более выгодно наступать или сосредоточивать силы […] К концу войны всего этого не было и в помине[688].

То, что Сталин стал спокойнее и лояльнее, связано с тем, что он теперь чувствовал себя гораздо более уверенно в роли военного руководителя. В ходе войны он приобрел огромный опыт – и положительный, и отрицательный. «После Сталинградской и особенно Курской битв он поднялся до вершин стратегического руководства. Теперь Сталин мыслит категориями современной войны, хорошо разбирается во всех вопросах подготовки и проведения операций» – это мнение маршала Василевского[689] было типичным для советских военачальников, работавших со Сталиным во время войны.

Сосредоточенность Сталина на руководстве фронтом не позволяла ему столь же детально вникать в иные дела. Оперативное руководство многими сферами социально-экономической жизни выводилось из-под жесткого контроля со стороны диктатора. Разделение полномочий между структурами власти получило новый импульс во время войны. Высшей инстанцией в системе военной диктатуры были либо сам Сталин, единолично принимавший решения, либо регулярные совещания под его руководством. Участниками совещаний, проводившихся в кремлевском кабинете Сталина или на его даче, были военные руководители и ближайшие соратники вождя. Строго говоря, эти заседания не имели четкой институциональной принадлежности. Их можно было назвать заседаниями Политбюро, ГКО или Ставки Верховного главнокомандования. Решения, принимаемые на таких заседаниях, или решения, утверждаемые единолично Сталиным, в зависимости от содержания оформлялись и рассылались исполнителям от имени какой-нибудь из высших структур – как постановления Политбюро, ГКО, СНК или приказы Ставки. Вместе с тем значительная часть вопросов оперативного руководства страной, в том числе военной экономикой, решались без непосредственного участия Сталина. Например, Молотов курировал работу Совнаркома и его руководящих органов – Комиссии Бюро СНК по текущим делам, а затем Бюро СНК[690]. В декабре 1942 г. для управления транспортом и отраслями промышленности, работавшими на нужды фронта, было создано Оперативное бюро ГКО[691]. Сначала его возглавил Молотов, а на завершающем этапе войны, с мая 1944 г., Берия[692]. В эти органы оперативного руководства входили члены Политбюро и ГКО. Собираясь вместе, они имели возможность быстро принимать решения. На утверждение Сталину посылали далеко не все постановления, согласованные на таких заседаниях.

Помимо участия в работе коллективных органов высшей власти, каждый из сталинских соратников огромное количество «своих» вопросов решал самостоятельно. В ходе войны дальнейшее развитие получила система кураторства. Так, в феврале 1942 г. было намечено следующее распределение обязанностей между членами ГКО: Молотов контролировал производство танков, Маленков – самолетов, Берия – самолетов (совместно с Маленковым), вооружения и минометов, Вознесенский – боеприпасов, Микоян отвечал за снабжение армии продовольствием и обмундированием и т. д.[693] Со временем эти полномочия менялись. Однако чем бы ни занимались высшие советские лидеры, в экстремальных условиях войны силой обстоятельств они получали значительную административную самостоятельность. У Сталина не было ни времени, ни желания ломать эту систему, которая давала очевидные результаты.

В свою очередь, административная автономия неизбежно влияла на политическую сферу, на взаимоотношения соратников с вождем. Как свидетельствовал Микоян, «во время войны у нас была определенная сплоченность руководства […] Сталин, поняв, что в тяжелое время нужна была полнокровная работа, создал обстановку доверия, и каждый из нас, членов Политбюро, нес огромную нагрузку»[694]. Это, конечно, не означало, что во время войны произошла замена сталинской диктатуры системой олигархического правления Политбюро. Сталин по-прежнему сам устанавливал правила игры. Чем стабильнее становилась обстановка на фронтах, чем ближе была победа, тем яснее было, что Сталин намерен отказаться от вынужденных послаблений военного периода. Для Микояна первым сигналом о перемене ветра был выговор Сталина в сентябре 1944 г. 17 сентября Микоян направил Сталину проект решения о выделении ряду областей зерновых ссуд[695]. Хотя проект был достаточно умеренным и удовлетворял лишь часть запросов, поступавших с мест, Сталин устроил демонстративный скандал. На записке Микояна он поставил резолюцию: «Голосую против. Микоян ведет себя антигосударственно, плетется в хвосте за обкомами и развращает их. Он совсем развратил Андреева[696]. Нужно отобрать у Микояна шефство над Наркомзагом и передать его, например, Маленкову»[697]. На следующий день, 18 сентября, было принято соответствующее постановление Политбюро[698].

Недовольство Сталина вызывали не только члены Политбюро. За время войны существенно укрепились авторитет и самооценка советских маршалов и генералов, одерживавших все более уверенные победы. Показательный инцидент произошел летом 1944 г., когда в Наркомате обороны разрабатывались предложения о подготовке офицерских кадров в послевоенный период. Получив соответствующий доклад от начальника Главного управления кадров НКО Ф. И. Голикова, маршал Г. К. Жуков направил ему свои замечания. Этот двухстраничный документ, датированный 22 августа 1944 г., был исключительно откровенным и критическим. Прежде всего Жуков заявил, что при подготовке командиров необходимо учитывать тяжелый опыт начального этапа войны. Накануне войны, писал Жуков, «мы не имели заранее подобранных и хорошо обученных командующих фронтами, армиями, корпусами и дивизиями. Во главе фронтов встали люди, которые проваливали одно дело за другим… Еще хуже обстояло дело с командирами дивизий, бригад и полков». Называя конкретных лиц, Жуков поставил в один ряд генерала Павлова, обвиненного в измене, и относительно благополучных недавних сталинских любимцев маршалов Буденного и Тимошенко. Жуков предлагал тщательно готовить кадры в мирное время и подверг критике систему военного образования. Вызывающе выглядело заявление Жукова, которое вполне можно было отнести к числу политических: «Волевые качества нашего командира – инициатива, уменье взять на себя ответственность – развиты недостаточно, а это очень пагубно сказалось на ходе войны в первый период»[699].

Мы не можем достоверно установить источники подобных заявлений Жукова. Излагал ли он только свои мысли или развивал положения, высказываемые в кругах высшего советского руководства. Однако записка Жукова, скорее всего, озадачила Голикова, который перенаправил ее по команде Г. М. Маленкову[700]. Вероятно, с заявлениями Жукова был ознакомлен Сталин, которому вряд ли могли понравиться столь самостоятельные суждения маршала.

Во всяком случае, в конце 1944 г. Сталин предпринял ряд шагов, чтобы поставить окрепших маршалов «на место». В ноябре Политбюро назначило Н. А. Булганина заместителем Сталина в Наркомате обороны СССР и членом ГКО[701]. Кроме того, Сталин дал Булганину существенные полномочия по взаимодействию с армией[702]. При этом важно отметить, что Булганин был сугубо гражданским руководителем. Генеральское звание он получил только потому, что служил членом военного совета (политическим руководителем) ряда фронтов. Выдвигая Булганина в Наркомат обороны, Сталин явно создавал новые противовесы кадровым военным. Подтверждением именно таких намерений вождя служила демонстративная головомойка, которую он устроил Жукову буквально через две недели после назначения Булганина. В начале декабря 1944 г. Сталин обвинил Жукова в самоуправном утверждении боевых уставов артиллерии и объявил ему выговор. Причем приказ с критикой Жукова рассылался всем высшим военным руководителям[703].

Несмотря на болезненность, выговоры Микояну и Жукову (а также, возможно, другие пока неизвестные акции) в целом не дестабилизировали высших эшелонов власти и не разрушали возникшие элементы коллективного руководства. Более того, начинаясь сверху, импульсы «умеренности» в ряде случаев доходили до оснований социальной пирамиды. Хотя война дала дополнительные основания для ужесточения карательной политики, Сталин предпринимал разные маневры, которые не меняли суть системы, но приносили ей тактические выгоды. Наиболее известными реформами были роспуск Коминтерна и примирение с религиозными институтами и верующими, прежде всего с православным большинством страны.

Официально о роспуске Коминтерна было объявлено 22 мая 1943 г. Однако его демонтаж начался несколькими неделями ранее[704]. Некоторые исследователи полагают, что непосредственной причиной решения о Коминтерне являлось Катынское дело[705]. В апреле 1943 г. немцы объявили о том, что в Катынском лесу под Смоленском обнаружены массовые захоронения польских офицеров, расстрелянных НКВД. Польское правительство в изгнании потребовало провести независимое расследование. Сталин, воспользовавшись поводом, объявил о разрыве отношений с официальным польским руководством и взял курс на формирование параллельного коммунистического польского правительства в изгнании. Эти события встревожили британцев и американцев. Закрыв глаза на катынскую трагедию, они пытались примирить СССР с поляками. Сталин не собирался уступать в ключевом вопросе о будущей власти в Польше, но в то же время понимал необходимость компенсирующих уступок союзникам. Роспуск Коминтерна был одной из них.

Вместе с тем, помимо текущих тактических расчетов, у Сталина были более глубокие, долгосрочные мотивы для формального роспуска Коминтерна. Эта организация, долгие годы руководившая зарубежными компартиями, не без оснований рассматривалась западными лидерами и общественным мнением как орудие разжигания революции, полностью подконтрольное Москве. Война с нацизмом изменила положение компартий. Они стали важным элементом Сопротивления, писали свою новую патриотическую историю. В настоящем и будущем это могло принести важные политические дивиденды, приобретению которых явно мешала репутация «руки Москвы». Сталин принял решение отпустить зарубежных коммунистов «на свободу», а точнее – более тщательно замаскировать их кадровую, организационную и материальную зависимость от московского центра.

Столь же демонстративным и прагматичным было движение от богоборчества 1920-х – 1930-х годов, от массовых репрессий против священнослужителей и верующих к относительному примирению с ними. Этот поворот в советской конфессиональной политике, несомненно, нужно рассматривать в контексте поощрения национального, прежде всего русского, патриотизма. Обращение к героическому дореволюционному прошлому, уравненному в правах с наследием большевизма и революции, наметилось в довоенные годы и получило развитие в период войны[706]. В своем кабинете наряду с фотографией Ленина Сталин приказал повесить портреты Суворова и Кутузова. Были учреждены ордена Суворова, Кутузова, Александра Невского, Нахимова.

Постепенно укрепляясь, новая линия получила мощный импульс в сентябре 1943 г., во время невиданной и трудно представимой ранее встречи Сталина с высшими иерархами Русской православной церкви. Трех митрополитов привезли в кремлевский кабинет Сталина ночью с 4 на 5 сентября. Беседа продолжалась почти полтора часа[707]. Сталин был необычайно любезен. Он разрешил иерархам провести после 18-летнего перерыва избрание патриарха Русской православной церкви. Более того, для ускорения процедуры было решено собрать епископов как можно быстрее, возможно, даже доставить самолетами. Сталин позволил открыть богословские курсы для подготовки священнослужителей, предложил организовать духовные семинарии и академии. Поддержку Сталина получили просьбы об открытии новых церквей и освобождении арестованных священников. Сталин даже обещал руководителям церкви улучшить их материальное положение – снабжать продовольствием, выделить автомобили. Сталин подарил будущему патриарху трехэтажный особняк с садом в центре Москвы, который ранее принадлежал германскому послу. Здание передавалось с полной обстановкой. Обсудив другие вопросы, Сталин попрощался с митрополитами и проводил их до дверей своего кабинета[708]. Уже на следующий день о встрече Сталина с церковными иерархами и предстоящем избрании патриарха было сообщено в газетах.

Конечно, бывший выпускник духовной семинарии и недоучившийся студент духовной академии не собирался возвращаться в лоно церкви или замаливать грехи. В литературе достаточно подробно исследованы причины поворота сталинской церковной политики. Нуждаясь в укреплении отношений с союзниками, Сталин реагировал на беспокойство западной общественности и влиятельных церковных кругов о положении верующих в СССР. Начало освобождения оккупированных советских территорий ставило в практическую плоскость вопрос о том, что делать с многочисленными храмами, восстановленными при немцах. Закрывать их по обыкновению большевиков было невозможно. Далеко не последнее значение имело осознание Сталиным той роли, которую играл религиозный фактор в сплочении страны, в моральной поддержке людей, измученных страшными испытаниями. Усиленно внедряемых в сознание миллионов советских ценностей явно не хватало для полноты духовной жизни большого и древнего народа. Тотальное единомыслие как цель диктатуры оказалось недостижимо. То, что советское руководство осознало это, стало одной из предпосылок победы.

Шаги победы. Крым, Берлин, Потсдам, Маньчжурия

Вступление огромной Красной армии в Германию было долгожданным и радостным событием для советских людей и вождя. Врага предстояло добить «в его собственном логове». Наступил час окончательной расплаты. Такие естественные и неизбежные чувства победителей вдохновляли на героизм и самоотверженность в последних сражениях войны, когда каждый горячо надеялся дожить до победы. У Сталина были все основания гордиться его армией, рвущейся на последний штурм.

В январе-феврале 1945 г. проводилась одна из наиболее успешных (и по темпам наступления, и по соотношению потерь) операций Красной армии. Продвижение на 500 км от Вислы до Одера всего в течение трех недель позволило взломать важнейшие рубежи обороны нацистов. Были созданы плацдармы для наступления на Берлин. Однако для полной победы потребовалось еще несколько месяцев кровопролитных боев. Германские войска, защищая свою страну, упорно сопротивлялись и даже предпринимали контрнаступления. В этих условиях продвижение Красной армии вперед любой ценой было чревато поражениями и крупными жертвами. Осознавая это, Сталин не торопился наступать на Берлин уже в феврале. Несколько недель потребовались на ликвидацию угроз немецких контратак на флангах наступающих советских фронтов, на пополнение войск. В последние месяцы войны Сталин вел себя осторожно и предусмотрительно, что было отражением военного опыта, приобретенного в предыдущие годы.

Решение о корректировке плана кампании далось Сталину тем легче, что победы начала 1945 г. обеспечили вполне благоприятный расклад сил в переговорах с союзниками о судьбах послевоенного мира. Этот вопрос встал в конце 1944 г. в связи с продвижением Красной армии на Балканы и успешным наступлением западных союзников во Франции и Италии. В октябре 1944 г. в Москву на встречу со Сталиным прилетел Черчилль. Он заговорил о разделении сфер влияния в Европе, прежде всего на Балканах. Сталина вряд ли смутил этот политический цинизм. Он согласился с тем, что «Англия должна иметь право решающего голоса в Греции»[709], и принял предложение о выделении западной доли влияния в Румынии, Венгрии, Болгарии и Югославии. Эти страны, в отличие от Греции, попадали под контроль СССР силою военных обстоятельств. Именно это имело для Сталина решающее значение.

Гораздо более острым был в конце 1944 г. польский вопрос, который Черчилль также внес в повестку московских переговоров. К этому времени СССР порвал отношения с официальным польским правительством в лондонской эмиграции и продвигал к власти свое прокоммунистическое правительство. Британцы и американцы всячески противились этому. 1 августа 1944 г. ввиду приближения Красной армии польское правительство в эмиграции организовало восстание в Варшаве. Расчет был очевиден: захватить власть в столице до прихода советских сил и следовавших в их обозе новых польских властей. Однако необходимых сил для реализации этого плана не оказалось. Красная армия по разным причинам приостановила наступление. Нацисты потопили восстание в крови. Этот трагический эпизод стал причиной острых разногласий между Сталиным и союзниками, которые обвиняли его в намеренном неоказании помощи. Обвинения в немалой степени, хотя вряд ли полностью, были справедливыми. Однако у Сталина была своя правда, и он не собирался уступать. В конце концов, лондонские поляки организовали восстание вовсе не для того, чтобы помочь Сталину, – почему же Сталин должен был помогать им?

Отягощенная проблемами, но все еще сплоченная общим врагом, «большая тройка» встретилась в Крыму в феврале 1945 г. Этот чудесный уголок Советского Союза сравнительно недавно был освобожден от нацистов и лежал в руинах. Не жалея усилий и средств, хозяева в рекордные сроки создали посреди разрухи островки благополучия – резиденции для трех лидеров и их многочисленной свиты. Особое внимание уделялось безопасности. Воздушное пространство надежно прикрывалось от возможных налетов вражеской авиации. В короткие сроки возвели мощные бомбоубежища. Совсем недавно вычищенный массовыми арестами и депортациями Крым подвергся дополнительной чистке. Проводились облавы и аресты «подозрительных элементов». Охрана была огромной. Только Сталина помимо его обычных телохранителей оберегали 100 дополнительных оперативных работников и 500 солдат из войск НКВД[710].

В преддверии победы на встрече в Крыму предстояло решить ряд неотложных вопросов. Речь шла о Германии, новых границах Европы, о послевоенном устройстве мира. Намерения Сталина и его союзников были в общем просты: каждый хотел получить как можно больше, хотя по-разному собирался распорядиться тем, что получит. Однако пока шла война и союзники зависели друг от друга, нужно было договариваться, корректируя свои претензии применительно к военно-политическим реалиям. По многим вопросам удалось достичь компромисса. Были определены зоны оккупации Германии, намечены основные принципы создания Организации Объединенных Наций. СССР закрепил за собой новые территории за счет Польши (Западная Украина и Белоруссия), а Польша за счет немецких земель расширялась на запад. В обмен на обещание вступить в войну с Японией Сталин добился согласия на расширение советских дальневосточных границ и восстановление позиций в Северном Китае.

Однако над встречей в Крыму витали очертания не только будущего мира, но и надвигавшейся холодной войны. По поводу Польши фактически ни к каким компромиссам прийти не удалось. Сталин твердо решил поставить эту страну под контроль прокоммунистического правительства, сделав союзникам формальные уступки. Не вполне ясными остались перспективы репараций с Германии, к которым Сталин проявлял особый интерес. Возможно, еще больше, чем разногласия политиков, о пропасти, разделявшей союзников, свидетельствовали меры, предпринимаемые в Крыму советской госбезопасностью. Многолюдный десант западных делегаций определенно оценивался как вражеское проникновение. Корабли союзников, доставившие различные грузы для конференции, были окружены круглосуточными дозорами. Под жесткий контроль НКВД попадали моряки, получавшие увольнения на сушу. «Весь агентурный аппарат проинструктирован и нацелен на выявление характера связи иностранцев с военнослужащими порта и гражданскими лицами. Особенно тщательно проинструктирована женская агентура из числа окружения», – говорилось в одном из докладов руководства НКВД[711]. Можно только догадываться, что имелось в виду под инструктажем «женской агентуры».

После Ялтинской встречи недоверие Сталина к союзникам усилилось, что существенно повлияло на советские военные планы. Части вермахта явно предпочитали сдаваться на Западе и не ослабляли сопротивления на востоке. Сталин вполне мог опасаться если не сепаратного мира, то каких-то сепаратных соглашений союзников и немцев. Осознавая скорый разгром нацизма, каждый понимал, какое значение для послевоенного расклада сил и политической конфигурации будущей Европы имело продвижение союзных армий в эти последние решающие месяцы. Переговоры в Берне в марте 1945 г. уполномоченных разведки США с нацистскими представителями о капитуляции немцев в Италии могли только усилить подозрения Сталина.

Бернский инцидент разворачивался на фоне других конфликтов, в частности вокруг польского правительства. Именно поэтому он превратился в повод для открытой демонстрации недовольства союзников друг другом. После долгих пререканий 3 апреля 1945 г. Сталин направил Рузвельту резкое послание, в котором ставился вопрос о самой возможности «сохранения и укрепления доверия между нашими странами». Как показали архивы, это письмо, в отличие от большинства других, Сталин полностью написал сам, более того, при повторной правке сделал свой текст еще более жестким[712]. Рузвельт, в принципе настроенный на сотрудничество со Сталиным, ответил сдержанно. В ответе, который Сталин получил 13 апреля 1945 г., бернский инцидент был назван «незначительным недоразумением», который «поблек и отошел в прошлое»[713]. Это была одна из последних политических акций Рузвельта, в какой-то мере его завещание по вопросам взаимоотношений с СССР. 12 апреля президент умер. Сталин, судя по всему, был действительно опечален этой потерей. Однако новые неотложные военно-дипломатические дела очень быстро захватили его внимание.

Опасаясь быстрого продвижения союзников к Берлину, Сталин решил ускорить овладение германской столицей, насколько это позволяли обстоятельства. Наступление на Берлин началось 16 апреля 1945 г., на месяц раньше тех сроков, которые Сталин сообщил союзникам[714]. Несмотря на подавляющие преимущества советских войск в живой силе и технике, это ключевое сражение оказалось очень тяжелым. Из более 2 млн воинов Красной армии и Войска польского, принимавших участие в Берлинской операции, были убиты, ранены и пропали без вести более 360 тыс.[715] Немецкие части отстаивали свою столицу с упорством.

Положение Красной армии осложняло политически мотивированное решение о форсировании операции. Хотя некоторые задержки в наступлении уже не имели критического значения, Сталин поощрял командующих фронтами форсировать продвижение их войск. Быстрота и взломы хорошо укрепленных позиций врага требовали жертв. Рекордная скоротечность операции и концентрация на Берлинском направлении огромных сил вызвали постоянную корректировку общих планов и текущих директив. По свидетельству начальника Главного оперативного управления Генштаба С. М. Штеменко, во время Берлинской операции сложившийся порядок работы Ставки нарушился. Руководство Генштаба вызывалось в Ставку по нескольку раз в день во внеурочное время, многие документы готовились в экстренном режиме, «молниеносно развивавшиеся события не укладывались ни в какие рамки»[716]. В таких условиях, по мнению некоторых историков, реакция Сталина «на изменения обстановки не могла быть своевременной»[717]. Правда, какие конкретно последствия имела эта несвоевременность, непонятно. Как и во многих других случаях, адекватность действий советского верховного командования и Сталина в Берлинской операции почти не исследована.

Однако с какими бы сложностями ни сталкивалась Красная армия, это уже не могло помочь нацистам. Абсолютное численное превосходство и воодушевление победителей решили судьбу Третьего рейха. 25 апреля обходившие Берлин советские части встретились на реке Эльбе с американскими подразделениями. 30 апреля Гитлер покончил самоубийством в своем берлинском бункере. Сталин узнал об этом из срочной телефонограммы маршала Жукова рано утром 1 мая[718]. 2 мая капитулировал берлинский гарнизон. В ночь с 8 на 9 мая был окончательно согласован и оформлен акт о капитуляции Германии. 24 июня в Москве состоялся долгожданный и впечатляющий Парад Победы. 27 июня Сталину было присвоено звание генералиссимуса.

В качестве вождя новой мировой державы Сталин в июле 1945 г. отправился в поверженный Берлин на очередную конференцию «большой тройки». Свидетельств об этом последнем в жизни Сталина путешествии за пределы СССР не сохранилось. Что видел Сталин из окон поезда, с кем встречался и общался за время длинного пути? Несомненно, размышлял о предстоящей встрече с лидерами союзников. Она не обещала быть простой. Противоречия между союзниками углублялись. На конференции Сталину предстояло встретиться с новым американским президентом Г. Трумэном, в окружении которого все большую силу набирали сторонники жесткого курса по отношению к СССР. Западных союзников раздражала набиравшая силу советизация Румынии и Болгарии, не говоря уже о неразрешенности старых споров вокруг правительства Польши. Сталин не доверял американцам и британцам. Испытания в США атомной бомбы, о чем Трумэн приватно сообщил Сталину на конференции, лишь разжигали это недоверие. Основные принципы демилитаризации, денацификации и демократизации Германии были одобрены единодушно; по многим другим вопросам союзники ожесточенно спорили. Однако опасения ввергнуть уставший от войн мир в новую конфронтацию, расчеты советской стороны на экономическое сотрудничество с Западом, расчеты Запада на вступление СССР в войну с Японией способствовали поиску компромиссов и взаимным уступкам. В результате Сталин получил согласие на приращение территории Польши за счет Германии и включение в состав СССР района Кенигсберга, но не добился желаемых решений по репарациям и не договорился о создании советских баз у черноморских проливов и в Средиземноморье.

Разобравшись с Европой, Сталин переключился на границы с Японией и приобретение баз в Северном Китае. В соответствии с договоренностями в Ялте Сталин обязался вступить в войну против Японии через два-три месяца после капитуляции Германии. Поскольку американцы были крайне заинтересованы в помощи СССР, Сталин сумел выторговать максимально выгодные условия. Сохраняла свой статус независимая от Китая, но полностью зависимая от СССР Монгольская Народная Республика. СССР получал обратно отторгнутые после поражения в русско-японской войне 1905 г. южную часть острова Сахалин, торговый порт и военную базу в Северном Китае и ведущие к ним железные дороги. Принципиальное значение имело согласие союзников передать СССР Курильские острова, занимавшие ключевое стратегическое положение.

Ко времени Берлинской конференции эти договоренности сохраняли свою силу. Однако в дело впервые в истории начал вмешиваться ядерный фактор. Получив атомную бомбу, американское руководство почувствовало, что у него развязаны руки. Нельзя было исключать, что атомное устрашение выведет Японию из войны раньше, чем в нее вступит Советский Союз. Хотя возможность такого поворота событий оставалась неочевидной, Сталин предпочитал не рисковать. На Дальнем Востоке он пользовался той же стратегией, что и в Европе. Каждый из союзников в общем и целом получал то, что успевал занять военной силой. После американских атомных бомбардировок Японии Красная армия по требованию Сталина перешла в наступление на Дальнем Востоке в максимально сжатые сроки, уже 9 августа 1945 г. Перевес в численности и моральном духе, военный опыт позволили одержать быструю победу. Советские войска продолжали движение даже после того, как Япония объявила о своей капитуляции. В результате все территории, предназначенные СССР ялтинскими соглашениями, были заняты. Оккупация являлась лучшей гарантией от невыполнения политических соглашений. Овладев обещанным, Сталин, как и в других частях мира, попробовал получить кое-что сверх нормы. На Дальнем Востоке это были претензии на совместную оккупацию основной части Японии и участие в управлении Японией по образцу Германии. Скорее всего, это был просто зондаж, хотя и подкрепленный определенными военными приготовлениями. Получив решительный отпор от американцев, Сталин отступил, но затаил обиду. Споры вокруг Японии оставались раздражителем советско-американских отношений в последующие месяцы.

Однако для миллионов советских людей, переживших ужасы многолетней войны, споры и амбиции политиков значили не слишком много. В страну пришел долгожданный мир и связанные с ним надежды на лучшее будущее.

Семья

2 марта 1953 г.

Ближняя дача

Приезд дочери

2 марта 1953 г., когда стало ясно, что Сталин совсем плох, к нему вызвали дочь Светлану, затем приехал сын Василий. Их вызвали последними неслучайно. Семья в жизни Сталина действительно занимала все меньше и меньше места. С первой женой Сталин познакомился в период своих революционных приключений. Вернувшись в 1905 г. в Тифлис после побега из ссылки и странствий по Закавказью, Сталин поселился в доме семьи Сванидзе. В семье было пятеро человек – Александр Сванидзе, вовлеченный в революционное движение, его сестры – Сашико, Като (Екатерина) и Машо, а также муж Сашико, с которым Сталин был знаком по семинарии. Сашико и Като были известными в городе портнихами, далекими от революции. Александр Сванидзе, приведший в дом Иосифа Джугашвили, старался держать сестер подальше от постояльца и его дел[719]. Однако случилось так, что между Иосифом и Екатериной вспыхнула страсть. Оба были молоды и красивы. Сестры вряд ли одобряли увлечение Като нищим недоучившимся семинаристом. Некоторый свет на эти события проливает одно из писем, отправленное Сталину 40 лет спустя, в 1946 г. Старая знакомая Сталина и семьи Сванидзе по Тифлису просила о помощи и простодушно упоминала о своих заслугах. Она писала, что в ее комнате происходили свидания Сталина и Екатерины Сванидзе. Затем, когда Сталин сделал предложение Екатерине, а ее «родственники были против», «я ей сказала, что если он тебе нравится, то никого не слушай, она послушалась моего совета»[720].

В общем, семья была поставлена перед свершившимся фактом. Венчание Иосифа и Екатерины организовали в июле 1906 г.[721] Получив нового родственника, Сванидзе все глубже вовлекались в революционные дела. Вскоре после женитьбы Екатерина была арестована как соучастница революционеров. Дело закончилось благоприятно благодаря сестре Сашико. Действуя через жен полицейских чинов, Сашико достигла успеха. Екатерина провела под арестом около двух месяцев, причем содержалась не в камере, а на квартире полицейского пристава. Пристав, судя по всему, слушался свою жену, а жена шила платья у Сашико и Екатерины[722]. Важным аргументом для закрытия дела была беременность Екатерины. В марте 1907 г. у Иосифа Джугашвили родился сын Яков. Иосиф перевез жену и сына в Баку. Здесь Екатерина тяжело заболела и в ноябре 1907 г. умерла. Яков остался на попечении родственников жены, так как революционер-отец не мог воспитывать сына.

В последующие годы в жизни молодого вдовца появились новые женщины. Сохранились свидетельства, что в 1909 г. в ссылке в Сольвычегодске Вологодской губернии он познакомился с революционеркой из дворян Стефанией Петровской. Отбыв срок своей ссылки, Петровская отправилась вслед за Иосифом в Баку. Будучи под арестом, в июне 1910 г. Сталин даже просил у полицейского начальства разрешения вступить с Петровской «в законный брак». Разрешение было получено, но бракосочетание не состоялось. В сентябре 1910 г. Джугашвили отправился в очередную ссылку холостым[723]. Во время этой второй ссылки в Сольвычегодске Иосиф прописался в одном из домов (хозяйкой дома была М. П. Кузакова) вместе со ссыльной Серафимой Хорошениной. Это позволяет предполагать интимные отношения между Джугашвили и Хорошениной. Однако вскоре Хорошенину отослали из Сольвычегодска[724]. Если верить слухам, которые активно подогреваются журналистами, Сталин после этого вступил в отношения с хозяйкой дома Кузаковой и у них даже родился сын. Серьезных доказательств этого нет. Освободившись через несколько месяцев после предполагаемого романа с Кузаковой из ссылки, Джугашвили некоторое время жил в Вологде. Здесь он познакомился с 18-летней ученицей гимназии Пелагеей Онуфриевой, невестой одного из своих ссыльных приятелей по фамилии Чижиков. В архивном фонде Сталина сохранилась фотография Чижикова и Онуфриевой вологодских времен. Серьезная, миловидная, круглолицая девушка в очках. Серьезный молодой человек, с правильными чертами лица, усами и бородкой. Сталин явно флиртовал с Онуфриевой. Он подарил ей книгу с надписью: «Умной, скверной Поле от чудака Иосифа». Когда же Пелагея уехала из Вологды, Иосиф писал ей шутливые открытки, вроде такой: «За мной числится Ваш поцелуй, переданный мне через Петьку (Чижикова. – О. Х.). Целую Вас ответно, да не просто целую, а горячо (просто целовать не стоит). Иосиф»[725].

Шутливая переписка, подарки, фотография – все это говорит о дружбе и интересе 33-летнего Джугашвили к молодой девушке, но необязательно об их особых отношениях. Некоторые обстоятельства могут служить основанием лишь для смутных подозрений. Почти одновременно со Сталиным в начале 1912 г. Чижиков тоже уехал из Вологды. Он отправился к родителям на Украину. Там заболел и скоропостижно умер совсем молодым, так и не успев (или не пожелав?) вступить с Пелагеей в брак. Жизнь Онуфриевой сложилась не слишком счастливо. После смерти Чижикова она вышла замуж. В годы правления ее прежнего галантного ухажера муж Пелагеи, как и миллионы других, был репрессирован. Неизвестно, пыталась ли Онуфриева обращаться за помощью к Сталину. Прожив все время в Вологде, она умерла в 1955 г.[726]

Как уже говорилось, более определенные свидетельства имеются о «романе» Иосифа Джугашвили с Лидией Перепрыгиной во время его последней туруханской ссылки. Хотя слухи об их общем сыне также не выглядят убедительно. В любом случае, Сталин никогда не признавал своими ни сына Перепрыгиной, ни других приписываемых ему детей.

Вернувшись после февральской революции 1917 г. в Петроград, Сталин, несомненно, был открыт для новой страницы в своей личной жизни. Погруженный в бурные революционные события, он нашел домашний очаг в семье Аллилуевых, что неудивительно. Сталин познакомился с Аллилуевыми еще в Тифлисе в начале 1900-х годов. Во время последней ссылки в Курейке Сталин переписывался с ними. Глава семьи Сергей Аллилуев был старым членом партии, неоднократно арестовывался полицией. Четверо детей Аллилуевых (два сына и две дочери) нередко оставались без присмотра родителей и вели кочевой образ жизни. Младшая из Аллилуевых, 16-летняя гимназистка Надежда, понравилась Сталину. Несмотря на 23 года разницы в возрасте, она ответила ему взаимностью. Сталин был заслуженным революционером, мужественным, таинственным, но общительным. Для молодой девушки из революционной семьи, вероятно, именно таким представлялся идеал мужчины. В 1919 г. Сталин и Надежда поженились.

Надежда полностью соответствовала образу жены партийного вождя. В 1918 г. она вступила в партию. Работала в секретариате Ленина, который лично знал Аллилуевых и даже жил в их квартире в 1917 г. В 1921 г. в семье Сталиных родился первенец – сын Василий. Надежде приходилось нелегко. Активную общественную жизнь пришлось забросить. В конце 1921 г. ее даже исключили из партии как «балласт, совершенно не интересующийся партийной жизнью». Только в результате высокого заступничества, в том числе со стороны Ленина, Надежду восстановили в партии, однако перевели на год из членов партии в кандидаты. Такие были времена. Скорее всего, и сама Надежда верила в идеалы равенства и партийной демократии, а поэтому не очень сильно обиделась на товарищей. В просьбе о восстановлении в партии она пообещала «подготовить себя для партийной работы»[727].

Помимо рождения Василия, жизнь Надежды осложняли проблемы с первым сыном Сталина Яковом, который с какого-то времени был принят в новую семью отца. В письмах своей свекрови Екатерине Джугашвили в 1922–1923 гг. Надежда осторожно жаловалась: «Яша учится, шалит, курит и меня не слушается»; «Яша тоже здоров, но учится немного плохо»[728]. Якову в это время было 15–16 лет, на 6 лет меньше, чем его мачехе. Несколько лет спустя, в 1926 г., Надежда писала приятельнице о Якове: «…Я уже потеряла всякую надежду, что он когда-либо сможет взяться за ум. Полное отсутствие всякого интереса и всякой цели»[729]. Яков не находил общего языка и с отцом. Конфликт по поводу намерений Якова жениться закончился трагически. Добиваясь своего, Яков совершил попытку самоубийства. 9 апреля 1928 г. Сталин написал Надежде: «Передай Яше от меня, что он поступил как хулиган и шантажист, с которым у меня нет и не может быть больше ничего общего. Пусть живет где хочет и с кем хочет»[730]. Отношения Сталина со старшим сыном на некоторое время охладились. Накануне войны Яков учился в Артиллерийской академии. Сталин, судя по всему, был доволен сыном. 5 мая 1941 г. Яков присутствовал на большом приеме в Кремле в честь выпуска военных академий. Сталин же в своей речи на этом приеме заявил: «У меня есть знакомый, который учился в Артиллерийской академии. Я просматривал его конспекты и обнаружил, что тратится большое количество времени на изучение пушки, снятой с вооружения в 1916 году»[731]. Очевидно, что речь шла о конспектах Якова, а значит, о том, что отец и сын периодически общались.

В начале 1926 г. Надежда родила дочь Светлану. Сообщая об этом радостном событии жене Орджоникидзе Зинаиде, Надежда писала: «Словом, у нас теперь целая семья»[732]. Конечно, это была семья особого типа. Сталин, погруженный в работу, вел ожесточенную борьбу за власть. Детей и жену он, несомненно, любил. Однако любил в значительной мере на расстоянии. Вместе удавалось проводить некоторое время на подмосковной даче и южных курортах. Надежда, словно подражая мужу, была постоянно занята работой, общественной деятельностью и учебой. Свое кредо она сформулировала в письме подруге буквально за месяц до рождения дочери Светланы: «Я очень жалею, что связала себя опять новыми семейными узами, – писала она, явно имея в виду предстоящее рождение второго ребенка. – В наше время это не очень легко, т. к. вообще страшно много новых предрассудков, и если ты не работаешь, то уже, конечно, «баба» […] Нужно иметь обязательно специальность, которая дает тебе возможность не быть ни у кого на побегушках, как это обыкновенно бывает в «секретарской» работе, а выполнять все, что касается специальности»[733].

Молодая и энергичная Надежда искренне и энергично стремилась следовать новому образцу «советской женщины». Это было нелегко. Надежда, судя по всему, не отличалась особыми способностями. Незавершенное гимназическое образование страдало пробелами. Как свидетельствуют сохранившиеся письма Надежды, она до конца своей жизни допускала многочисленные синтаксические ошибки. Стремясь наверстать упущенное, Надежда старательно училась. В 1929 г. поступила в Промышленную академию, чтобы получить в полном соответствии с веяниями эпохи высшее техническое образование. Дети очень часто были предоставлены заботам няни, воспитательницы, домашних учителей. В кремлевскую квартиру наняли экономку и повариху. Заметное место в жизни Василия и Светланы занимали сверстники из кремлевских семей, родственники. Большой шумной компанией они проводили время на подмосковных дачах и в кремлевских квартирах.

Такая семейная жизнь имела свои преимущества. Сравнительно редкие встречи могли служить залогом крепости семейных уз. Однако сохранившаяся немногочисленная переписка между Сталиным и Надеждой за период отпусков в 1929–1931 гг. свидетельствовала как о любви, так и о напряженности их отношений[734]. «Целую тебя крепко, крепко, как ты меня поцеловал на прощанье», – писала Надежда мужу. Она сетовала, что скучает по нему, заботливо расспрашивала о здоровье и лечении. Сталин отвечал тем же. Он нежно называл ее Татькой и Таточкой («напиши обо всем, моя Таточка») и, по-детски коверкая слова, слал поцелуи: «Целую кепко ного, очень ного» (крепко, много, очень много). Как любящий отец он постоянно справлялся о детях: «Как дело с Васькой, с Сатанкой (так Сталин нежно переделывал имя Светлана, Светланка. – О. Х.)?»; «Пусть Сатанка напишет мне что-нибудь. И Васька тоже». Посылал в Москву южные гостинцы – лимоны, персики. Однако в эту идиллическую картину внезапно вторгалась ревность и раздражение. В сентябре 1930 г., проведя с мужем часть отпуска и возвратившись в Москву, Надежда набросилась на него с упреками: «Это лето я не чувствовала, что тебе будет приятно продление моего отъезда (имеется в виду перенесение отъезда на более поздний срок. – О. Х.), а наоборот. Прошлое лето это очень чувствовалось, а это нет. Оставаться же с таким настроением, конечно, не было смысла». А через несколько недель опять: «Что-то от тебя никаких вестей […] Наверное, путешествие на перепелов увлекло […] О тебе я слышала от молодой интересной женщины, что ты выглядишь великолепно […] что замечательно был веселый и тормошил всех […] Очень рада». Сталин же в ответ сдержанно оправдывался: «Что касается твоего предположения насчет нежелательности твоего пребывания в Сочи, то твои попреки […] несправедливы»; «Ты намекаешь на какие-то поездки. Сообщаю, что никуда (абсолютно никуда!) не ездил и ездить не собираюсь».

Надежда явно ревновала мужа, а он, видимо, давал для этого основания. Однако переписка с женой, скорее, свидетельствует о том, что Сталин не был грубым и циничным волокитой, демонстрирующим свои победы над женщинами. Читая книгу о Японии, вышедшую в 1934 г., Сталин обратил внимание на рассказ о том, что японец может привести в дом проститутку и заставить жену ухаживать за ней. Эту информацию Сталин выделил пометой: «Вот мерзавцы»[735]. Вполне осознавая нелепость такого комментария из уст человека, ответственного за гибель миллионов, отметим, что, скорее всего, это была искренняя реакция. У нас нет оснований подозревать Сталина в пренебрежительном отношении к женщинам вообще и к жене в частности. Уважительно относился Сталин также к матери, сыгравшей столь значительную роль в его жизни.

В общем, советского диктатора трудно назвать семейным деспотом. Скорее, наоборот. Другое дело, что сама Надежда была настолько чувствительной, что обидеть ее могли не только поступки мужа, но даже слухи о них. Многие очевидцы намекали на болезненную психику жены Сталина. Эта версия выглядит тем более вероятной, что заметными психическими отклонениями и заболеваниями страдали мать Надежды, по крайней мере один из ее братьев и сестра. Скорее всего, в хитросплетении всего вместе: сталинской грубости и возможных измен, кремлевских сплетен и слухов и неуравновешенности Аллилуевой – следует искать причины трагедии, произошедшей 8 ноября 1932 г.

В тот день Сталин и другие высшие советские руководители, все с женами, собрались в Кремле на праздничный ужин в честь очередной годовщины октябрьского переворота, который привел их к власти. Точные подробности о том, как проходило застолье, неизвестны. Возможно, Сталин был излишне пьян и слишком откровенно флиртовал с женщинами[736]. Возможно, не в духе была Надежда. Возможно, Сталин нагрубил жене. Возможно, ссору начала она. Во всяком случае, ссора была. Надежда возвратилась в кремлевскую квартиру одна. В эту ночь с 8 на 9 ноября она застрелилась из небольшого пистолета, который подарил ей брат Павел.

Существует версия, что одной из причин самоубийства Аллилуевой были ее политические разногласия с мужем и горячее сочувствие жертвам сталинской политики и страшного голода, уносившего именно в это время жизни сотен тысяч людей. Источником таких предположений является дочь Сталина Светлана, которая утверждала, что Надежда Аллилуева оставила отцу письмо. «Его, наверное, тут же уничтожили, но оно было, об этом мне говорили те, кто его видел. Оно было ужасным […] Это было не просто личное письмо; это было письмо отчасти политическое»[737]. Стремление Светланы драматизировать ситуацию, отвести от матери обвинения в болезненном срыве и представить ее смерть в героическом свете вполне понятно. Однако у внимательного читателя эти свидетельства могут вызвать только недоумение. Аккуратная и старающаяся быть убедительной Светлана в своих воспоминаниях всегда ссылалась на свидетельства определенных людей. А в столь важном случае ограничилась упоминанием анонимных «тех», кто видел письмо. Предположим, что такие свидетели действительно существовали. Однако Светлана не объясняет ключевого пункта – каким образом ее информаторам удалось прочитать письмо и увидеть, что оно было «ужасным» и «отчасти политическим». Можно ли предположить, что письмо Надежды посмел прочитать кто-либо до прихода Сталина? Можно ли предположить, что Сталин, прочитав «ужасное» обличающее письмо, дал читать его другим? На оба эти вопроса нужно ответить отрицательно. Если письмо и существовало, знать о его содержании мог только Сталин.

Стоит упомянуть, что свидетельства Светланы не подтверждаются никакими иными, пусть даже косвенными источниками. Сама Надежда Аллилуева ни в одном из своих многочисленных писем никогда не проявляла интереса к тем страшных событиям, которые происходили в стране до ее самоубийства, – к коллективизации и депортациям сотен тысяч крестьян, к многочисленным арестам «врагов» и т. д. Из чтения этих писем создается впечатление, что Надежда (как, впрочем, и вся большевистская верхушка) была прочно изолирована кремлевской стеной от страданий десятков миллионов подданных ее мужа. 10 июля 1932 г., во время нараставшего голода, Надежда написала записку помощнику Сталина. Она жаловалась, что в последнее время перестала получать новые художественные книги, закупаемые за границей, и просила дать поручение шефу ОГПУ Ягоде наладить эти закупки[738]. Справедливости ради нужно отметить, что обычная отпускная переписка между Сталиным и женой за 1932 г. не сохранилась. Возможно, письма были уничтожены. Возможно, Надежда провела все время с мужем на юге, и необходимости переписываться у них просто не было. Свидетельств об этом не осталось.

Смерть жены, очевидно, потрясла Сталина. Тоска по близкому и любимому человеку, жалость к потерявшим мать детям смешивались с яростью. Надежда предала и унизила его, бросила тень на его репутацию, сделала его личную жизнь предметом многочисленных пересудов, начавшихся уже в те годы и продолжающихся до сих пор. «Очень она плохо сделала, она искалечила меня […] искалечила на всю жизнь», – заявил он родственникам через два с половиной года после смерти Надежды[739].

В течение нескольких лет после трагедии семейная жизнь Сталина шла по инерции, по накатанной колее. Однако, желая избавиться от тяжелых воспоминаний, Сталин поменял квартиру в Кремле и начал строить новую дачу, известную затем как «ближняя». Дети по-прежнему находились под присмотром воспитателей и нянь в Москве и на старой даче. Сталина, Василия и Светлану окружали те же родственники – семьи Павла и Анны Аллилуевых (брата и сестры Надежды), Александра Сванидзе (брата первой жены Сталина). Это был сложный, а порой нечистоплотный мир. Родственники интриговали, добиваясь первенства в благорасположении Сталина. Жена Павла Аллилуева, судя по всему, закрутила со Сталиным короткий роман[740].

Детям Сталин старался уделять больше внимания, чем раньше. Во время совместных обедов в кремлевской квартире он интересовался их школьными делами, периодически приезжал на дачу, брал с собой в театры, в отпуск на юг. Особенно любил Светлану. Она хорошо училась и подавала надежды, была ласкова, привязана к отцу. После смерти жены Сталин общался с дочерью в форме шутливой игры. Он называл ее «хозяйкой» (словно назначив главной в семье после смерти матери), а себя «секретаришкой», исполняющим ее приказы: «секретаришка Сетанки-хозяйки бедняк И. Сталин». Светлана писала отцу приказы: «Приказываю тебе позволить мне поехать завтра в Зубалово»; «Приказываю тебе повести меня с собой в театр»; «Приказываю тебе позволить мне пойти в кино, а ты закажи фильм «Чапаев» и какую-нибудь американскую комедию». Сталин отвечал резолюциями: «Слушаюсь», «Покоряюсь», «Согласен», «Будет исполнено»[741]. В «секретаришки» были зачислены и другие соратники Сталина, подыгрывающие вождю. «Светлана-хозяйка будет в Москве 27 августа. Она требует разрешения на скорый отъезд в Москву, чтобы проконтролировать своих секретарей», – писал Сталин 19 августа 1935 г. с юга Кагановичу. Каганович отвечал 31 августа: «Сегодня рапортовал нашей хозяйке – Светлане о нашей деятельности, как будто признала удовлетворительной»[742]. До начала войны Сталин и Светлана обменивались нежными письмами. «Целую тебя, моя воробушка, крепко-накрепко», – писал Сталин дочери, как когда-то писал жене[743].

Эти полные любви и нежности письма выглядят неправдоподобно и даже сюрреалистично, если вспомнить об их историческом контексте. «Здравствуй, моя воробушка! Письмо получил, за рыбу спасибо. Только прошу тебя, хозяюшка, больше не посылать мне рыбы. Если тебе так нравится в Крыму, можешь остаться в Мухолатке (одна из правительственных дач на юге. – О. Х.) все лето. Целую тебя крепко. Твой папочка», – писал Сталин дочери в июле 1938 г.[744] Сам он в этом году, как и в предыдущем 1937 г., в отпуск не выезжал, потому что был занят организацией массовых репрессий. «За расстрел всех 138 человек», – написал Сталин в том же июле 1938 г. на списке «врагов», представленном наркомом внутренних дел Ежовым[745]. Очевидное раздвоение личности, любовь и нежность к близким в сочетании с невероятной жестокостью к другим, на самом деле не такое уж редкое явление среди тоталитарных вождей. Однако даже дети и близкие родственники чем дальше, тем меньше служили Сталину источником любви и светлых эмоций.

Сложно складывались его отношения с сыновьями. Якова и его семью Сталин долгое время избегал. Василий доставлял ему сплошные неприятности[746]. Мальчик слишком рано понял, чей он сын. Он предпочитал футбол учебе и нередко вызывающе вел себя с окружающими. «[…] Вася чувствует себя взрослым и настойчиво требует исполнения его желаний, иногда глупых», – сообщал Сталину комендант дачи в Зубалово в 1935 г., когда Василию было 14 лет. Со временем положение только ухудшалось. Не выдержав безобразий сановного ученика, Сталину в 1938 г. пожаловался один из преподавателей Василия. Он рассказывал, что Василий пользуется покровительством дирекции школы, а также шантажирует учителей угрозами самоубийства. Сталин поблагодарил учителя за принципиальность и дал сыну такую характеристику: «Василий – избалованный юноша средних способностей, дикаренок (тип скифа!), не всегда правдив, любит шантажировать слабеньких «руководителей», нередко нахал, со слабой или – вернее – неорганизованной волей. Его избаловали всякие «кумы и кумушки», то и дело подчеркивающие, что он «сын Сталина»». Сталин просил учителя быть построже и пообещал со своей стороны «время от времени брать» Василия «за шиворот».

Как и во многих других случаях, сталинское письмо было простой демонстрацией. Дело завершилось вполне по-сталински. В школе произвели кадровую чистку, изгнав из нее, помимо руководителей, и того учителя, который посмел пожаловаться Сталину. Василия же отправили на учебу в авиационную школу в Крыму. Причем здесь все повторилось по прежнему сценарию. Василия на вокзале торжественно встречало руководство школы, его поселили в гостинице отдельно от остальных курсантов, организовали специальное питание из командирской столовой. Однажды, явно издеваясь, Василий заказал особое блюдо. Поскольку местный повар не знал, как его готовить, специальный человек был послан для консультации в соседний со школой город. Василий на машине разъезжал по Крыму, катался на мотоцикле. Учеба Василия проходила под контролем высоких военных начальников из Москвы. В 1940 г. он окончил школу в звании лейтенанта. Ему нравилось летать. Однако человеческие качества молодого летчика не улучшились. Созданная отцом система бесповоротно развратила сына.

Отъезд Василия на учебу в Крым произошел в то время, когда старая семья Сталиных – Аллилуевых – Сванидзе фактически перестала существовать. В годы террора Сталин начал физическое уничтожение родственников. В конце 1937–1939 гг. были арестованы, а затем расстреляны брат первой жены Сталина Александр Сванидзе и его жена, а также муж сестры Надежды Аллилуевой Анны высокопоставленный чекист С. Ф. Реденс. В конце 1938 г., видимо не выдержав стрессов, умер брат Надежды Павел Аллилуев, тот, что подарил сестре пистолет, из которого она застрелилась. Сталин больше не общался с родственниками, оставшимися на свободе. Война довершила эти удары. В самом начале войны попал в плен Яков, за которым, в отличие от Василия, не было особого присмотра. Сталин приказал арестовать жену Якова, хотя через некоторое время освободил ее. Существует версия, что Сталину предлагали обменять Якова на кого-то из немецких генералов (чаще всего называют Паулюса), но Сталин отказался. Документальные подтверждения этого отсутствуют. Непонятно, для чего гитлеровскому руководству вообще был бы нужен такой обмен. Яков погиб в лагере в 1943 г. В конце войны Сталину доставили свидетельства солагерников Якова[747]. После разгрома Германии был захвачен протокол допроса Якова в 1941 г., а также получены показания охранников и коменданта лагеря, где он содержался и погиб[748]. Все документы свидетельствовали, что Яков в плену вел себя достойно. Он был застрелен часовым за попытку пересечь линию заграждения лагеря. Возможно, под влиянием этой информации Сталин начал лучше относиться к сыну. В последние годы он проявлял некоторую заботу о его маленькой дочери, своей внучке.

Василий и Светлана во время войны принесли отцу разочарования. Василий, которого определили служить недалеко от Москвы, часто приезжал на дачу в Зубалово и устраивал там пьяные приемы. На одной из вечеринок в конце 1942 г. 16-летняя школьница Светлана познакомилась с 38-летним кинодраматургом А. Каплером, известным автором культовых довоенных фильмов о Ленине и революции. Светлана влюбилась. Однако Сталин рассудил по-своему. Через несколько месяцев Каплера арестовали. Произошло то, что, по мнению Светланы, навсегда разрушило их прежние отношения с отцом:

Я никогда еще не видела отца таким […] Он задыхался от гнева, он едва мог говорить […] «Твой Каплер – английский шпион, он арестован!» […] «А я люблю его!» – сказала, наконец, я, обретя дар речи. «Любишь!» – выкрикнул отец с невыразимой злостью к самому этому слову – и я получила две пощечины, – впервые в своей жизни. «Подумайте, няня, до чего она дошла! – Он не мог больше сдерживаться. – Идет такая война, а она занята…!» и он произнес грубые мужицкие слова […][749]

Следующий удар нанес Василий. К началу 1943 г. он был уже полковником и командовал авиационным полком. В апреле 1943 г. Василий вместе с подчиненными организовал «рыбалку». Рыбу глушили снарядами. Один из снарядов взорвался на берегу. Был убит офицер полка, а Василий получил осколочные ранения. Лечили его, конечно же, в Кремлевской больнице в Москве. Узнав об очередной проделке сына, Сталин был взбешен. Судя по всему, эта история была лишь одним из звеньев в череде других прегрешений Василия. Такой вывод можно сделать из приказа наркома обороны СССР И. В. Сталина от 26 мая 1943 г.:

1) Немедленно снять с должности командира авиационного полка Сталина В. И. и не давать ему каких-либо командных постов впредь до моего распоряжения.

2) Полку и бывшему командиру полка полковнику Сталину объявить, что полковник Сталин снимается с должности командира полка за пьянство и разгул и за то, что он портит и развращает полк[750].

Этот очередной выговор вряд ли встревожил Василия. Бесполезных угроз от отца он слышал немало и ранее. Василий хорошо воевал и закончил войну командиром дивизии, став вскоре молодым генералом. Светлана вышла замуж за своего бывшего соученика по школе. Они оба были студентами. Родился сын. В честь деда его называли Иосифом. Однако Сталин отказался встречаться с зятем. Тот был евреем и не был на фронте. Возможно, что согласие на брак Сталин дал только ради того, чтобы не повторялись истории, подобные увлечению Светланы Каплером.

После войны, когда напряженный ритм жизни остался в прошлом, Сталин не вернулся в семью или, вернее, не вернул ее себе. С детьми он встречался редко. Теплые чувства к внукам в нем не проснулись. Родственники раздражали Сталина своими просьбами и жалобами. Отец Надежды Аллилуевой, старый приятель Сталина Сергей Яковлевич, в годы войны затеял публикацию своих революционных мемуаров. Книга прошла все положенные инстанции, но застопорилась на самом верху. Поскольку речь шла о ближайшем родственнике Сталина, а в самих воспоминаниях немало говорилось о вожде, чиновники ждали высочайшего одобрения рукописи. Сергей Яковлевич обратился к зятю. «Желательна и необходима твоя личная санкция […] Будь так добр, дорогой, уважь мне старику и положи конец никому не нужной волокиты (так в документе. – О. Х.)», – писал он в июле 1944 г. Сталин дал поручение своему секретарю Поскребышеву: «Скажите Аллилуеву, что я лишен возможности заниматься литературными делами, так как слишком перегружен военными делами»[751].

В 1945 г. С. Я. Аллилуев умер. Воспользовавшись этим поводом, его дочь Анна обратилась к Сталину с просьбой ускорить издание воспоминаний отца и своих собственных мемуаров[752]. Очевидно, что Сталин не возражал. В 1946 г. обе книги вышли в свет. Однако Анна не унималась. Полтора года спустя, 18 апреля 1947 г., она вновь написала зятю, простодушно именуя его «дорогой Иосиф». На этот раз жаловалась на жилищные условия и притеснения. После ареста в 1938 г. мужа Анна проживала с детьми и родителями в знаменитом правительственном Доме на набережной, огромном сером здании напротив Кремля. Большая 90-метровая квартира была закреплена за С. Я. Аллилуевым. Однако с определенного момента Аллилуевых то и дело «уплотняли», временно подселяя в квартиру различных жильцов, очевидно из числа чиновников, ожидавших постоянного жилья. За шесть лет, как сообщала Анна, через квартиру прошли таким образом шесть семейств. Анна просила закрепить всю квартиру за ней и матерью. При этом, возможно, по наивности, возможно, с определенным вызовом, однако в любом случае опрометчиво Анна сообщила Сталину, что считает его виновником несправедливости. «Отец обращался с этой просьбой к товарищу Молотову, Калинину, Микояну и другим, но вопрос не был разрешен. Нам говорили, что было специальное Ваше распоряжение об уплотнении квартиры отца», – писала Анна[753].

Не исключено, что именно это письмо сыграло роль пускового механизма очередного приступа ярости Сталина. Во всяком случае, месяц спустя, 14 мая 1947 г., в «Правде» была опубликована разгромная рецензия на книгу воспоминаний Анны Сергеевны. Аллилуева не приняла критику безропотно, а написала жалобу Сталину, обвиняя автора рецензии в необъективности[754]. Действительно ли она не понимала, что такая рецензия просто не могла появиться без санкции Сталина?

В 1948 г. Анну Сергеевну арестовали. Чуть ранее в тюрьму попала также вдова Павла Аллилуева Е. А. Аллилуева, Женя, которая, как утверждала молва, одно время состояла со Сталиным в особых отношениях. Обеим женщинам, судя по известным материалам, предъявляли схожие обвинения: были недовольны арестами и распространяли «клеветнические измышления» в адрес Сталина и «членов правительства»[755]. Е. А. Аллилуеву приговорили к 10 годам тюрьмы, А. С. Аллилуеву – сначала к пяти годам, а по отбытии срока в конце 1952 г. его продлили еще на пять лет. Освобождены обе были только в конце 1953 г.

Арест Анны Сергеевны был ударом для ее матери Ольги Евгеньевны. Она обращалась «к дорогому Иосифу» с просьбой об обеспечении внуков, оставшихся без отцов и матерей, о смягчении наказания дочери Анне[756]. «Простите, Иосиф, родной, если можно хотя бы еще раз Вас повидать – у меня осталось много тепла к Вам. Вы для меня много сделали, я все помню и не забуду, пока жива и благодарна Вам за все»[757], – умоляла Ольга человека, разрушившего ее семью. Человека, который давным-давно благодарил ее за посылку, отправленную в далекий Туруханский край: «Очень-очень Вам благодарен, глубокоуважаемая Ольга Евгеньевна, за Ваши добрые и чистые чувства ко мне. Никогда не забуду Вашего заботливого отношения ко мне! Жду момента, когда я освобожусь из ссылки и, приехав в Петербург, лично благодарю Вас, а также Сергея (Сергей Яковлевич Аллилуев. – О. Х.) за все»[758]. О. Е. Аллилуева умерла в 1951 г.

Смерти и аресты уничтожили старый семейный круг Сталина. На склоне лет его окружали посторонние люди – охранники, прислуга. Новых серьезных привязанностей Сталин, судя по всему, не приобрел. Разные предположения строятся по поводу экономки Валентины Истоминой, долгие годы работавшей у Сталина. Можно не сомневаться, что Истомина была предана хозяину и любила его. Чем, однако, была эта любовь для нее и Сталина, мы не знаем. В последние годы жизни Сталин отпускал язвительные замечания по поводу романтических отношений. Об умершем в 1945 г. А. С. Щербакове Сталин, по словам Хрущева, говорил: «Дураком был – стал уже выздоравливать, а потом не послушал предостережения врачей и умер ночью, когда позволил себе излишества с женой»[759]. Принимая в январе 1947 г. американского посла А. Гарримана, Сталин пошутил по поводу тяжелой болезни помощника президента США Г. Гопкинса, умершего буквально через несколько дней: «Как же так случилось, что Гопкинс женился и заболел»[760]. В общем, ничего удивительного в таких шутках и отсутствии личной жизни не было. Сталин привык к одиночеству. Он достиг преклонного возраста, устал и часто болел. Он боялся измен и искал врагов.

Нужно признать, что и дети давали Сталину не слишком много оснований для радости. Василий стремительно катился вниз. Он окончательно спился и к своему 30-летию превратился в старика, страдавшего многочисленными хроническими заболеваниями. При попустительстве отца Василий занимал все более высокие армейские посты, бесконтрольно тратил казенные деньги. Молодой Сталин вовсю «наслаждался жизнью» – строил и перестраивал загородное имение, организовал охотничье хозяйство, создавал спортивные команды, с азартом переманивая в них спортсменов высокими зарплатами и квартирами, самолетами вывозил из Германии вещи, менял жен и любовниц, постоянно пьянствовал в окружении подхалимов. После очередного скандала под конец своей жизни Сталин снял сына с высокой должности командующего авиацией Московского военного округа. Его отправили учиться в военную академию, а фактически дали возможность бесконтрольно пьянствовать. Светлана разошлась с мужем, который не нравился отцу, и вышла замуж за того, кто отцу нравился, – Юрия Жданова, сына покойного соратника Сталина. Однако и этот брак не стал счастливым и вскоре распался.

Глубоко символичной оказалась судьба детей Сталина после его смерти. Василия, который продолжал разгульную жизнь и в пьяном виде оскорблял соратников отца, пришедших к власти, посадили в тюрьму. Он умер в ссылке в 40-летнем возрасте. Светлана, выйдя замуж за индийского коммуниста, воспользовалась разрешением выехать из СССР на похороны мужа, попросила убежища и поселилась в США. Там она умерла в 2011 г. В эмиграции Светлана опубликовала собственную историю семьи Сталина, ностальгическую и приукрашенную. Свое отношение к системе, созданной отцом, дочь Сталина вполне определенно продемонстрировала бегством в страну, которую сам Сталин считал злейшим врагом социализма.

Глава 6

Абсолютный генералиссимус

Объяснения войны, программы для мира

Победа вознесла Сталина на небывалую высоту. Мощный, полный ликования Парад Победы в Москве в июне 1945 г. и присвоение Сталину звания генералиссимуса были важными символами новой легитимности его власти, крепкой, как никогда ранее. Однако Сталин был достаточно опытным политиком, чтобы не понимать, что победа и превращение Красной армии в серьезную военную машину – лишь первый шаг на пути сложного и мучительного послевоенного восстановления и удержания статуса мировой державы. Советский Союз пострадал от войны в трудно представимой степени. Современные демографы говорят об утрате 27 миллионов жизней! В немалой степени это был цвет и надежда нации. В развалинах лежали тысячи городов и деревень. Люди жили в землянках. Несколько миллионов инвалидов войны нуждались в государственной поддержке. Демобилизация огромной 11-миллионной армии и перевод промышленности на мирные рельсы также требовали значительных ресурсов. Результатом военной разрухи и слабости подорванного коллективизацией сельского хозяйства стал послевоенный голод. Его пик пришелся на 1946–1947 гг. От голода и сопутствующих ему болезней погибли до 1,5 млн человек. Миллионы перенесли дистрофию и другие тяжелейшие заболевания, многие становились инвалидами. Как обычно в голодные годы, распространялось людоедство. На обширных территориях Западной Украины и стран Балтии не прекращалась отчаянная партизанская война.

На фоне внутренних трудностей росла международная напряженность. Заметно охлаждались отношения с союзниками. Сталинский СССР и западные демократии были слишком разными, и противостояние нацистской агрессии лишь на время смогло объединить их в замысловатый союз. Сложные дипломатические переговоры показывали, что послевоенный передел мира чреват новыми конфликтами. Однако страна была слишком слаба, чтобы безоглядно погружаться в эти конфликты. Атомная монополия США нервировала, и на ее преодоление выделялись огромные средства.

Однако особенно опасным для сталинского режима было соединение разрухи со спецификой морального состояния общества победителей. Миллионы советских людей побывали в Европе. Как правило, это был шокирующий опыт. Победители в полной мере осознали, что жили неизмеримо хуже «рабов капитализма», что официальная советская пропаганда многие годы просто морочила им голову. Десятки миллионов крестьян, в том числе бывших солдат, мечтали об уничтожении колхозов и считали, что заслужили эту награду своей беззаветной борьбой с врагом. Возник угрожающий разрыв между ожиданиями победоносного народа – после войны все должно быть намного лучше! – и его реальным положением. Преодолевая невероятные тяготы повседневной жизни, вспоминая о погибших, слушая рассказы фронтовиков о жизни в Европе, люди неизбежно вели «плохие» разговоры: о цене войны и победы, о социальной справедливости и привилегиях чиновников, о причинах голода и лишений. Обычным ответом системы на такие волнения умов были аресты по обвинению в «антисоветской пропаганде». Однако было ли этого достаточно в новых послевоенных условиях?

Похоже, что Сталин не сразу нашел свои ответы на послевоенные вызовы. В первое время после разгрома нацистов он посылал стране разные сигналы, в том числе почти «либеральные». Чего стоило одно только заявление на приеме в честь командующих войсками Красной армии 24 мая 1945 г.:

У нашего правительства было немало ошибок, были у нас моменты отчаянного положения в 1941–1942 годах, когда наша армия отступала, покидала родные нам села и города […] Иной народ мог бы сказать правительству: вы не оправдали наших ожиданий, уходите прочь, мы поставим другое правительство, которое заключит мир с Германией и обеспечит нам покой. Но русский народ не пошел на это, ибо он верил в правильность политики своего правительства и пошел на жертвы, чтобы обеспечить разгром Германии. И это доверие русского народа советскому правительству оказалось той решающей силой, которая обеспечила историческую победу над врагом человечества – над фашизмом. Спасибо ему, русскому народу, за это доверие![761]

Признание собственных ошибок и своеобразное покаяние было эффектным жестом уверенного в себе победителя-вождя. Однако очень скоро Сталин смог осознать политическую опасность подобных заявлений. Они открывали возможность для широкого обсуждения критических вопросов минувшей войны. Отголоски этой взбудораженности умов доходили до Сталина. В ноябре 1945 г., например, Сталину было доложено письмо пропагандиста из Бурят-Монгольской АССР, которого на лекциях спрашивали, в чем конкретно выражались ошибки советского правительства, упомянутые Сталиным. «Я, разумеется, не смог разъяснить этот вопрос… Убедительно прошу, тов. Сталин, Вашего разъяснения, каким должен быть ответ по этому вопросу»[762]. Продолжало эту тему письмо Н. М. Хмелькова из села Малый Узень Саратовской области, доложенное Сталину в марте 1946 г. «Как мы могли допустить до того, что к моменту возникновения войны германская армия оказалась вооруженной лучше нашей армии?» – спрашивал автор, напоминая о предвоенных обещаниях «воевать на той территории, откуда враг придет». В конечном счете Хмельков задавал Сталину самый главный вопрос, саму правомерность которого многие отвергают до сих пор:

Победителей не судят. Но народ-победитель обязан разобраться в том, была ли достигнута победа с наименьшей затратой сил и средств и с наименьшими жертвами и если нет, то почему: времени ли нам на подготовку к войне было отпущено мало, маленькие ли винтики сложной машины работали плоховато […] подкачали ли более сложные части машины?[763]

Письмо Хмелькова по распоряжению Сталина было списано в архив[764]. Отвечать на подобные вопросы и разбираться с «ошибками правительства» вождь не собирался. Более того, явно предупреждая нежелательные размышления о компетентности высшего военного руководства, пресекая надежды на послевоенную либерализацию и ослабление напряжения, Сталин начал ряд идеологических контратак.

Первой среди них можно считать своеобразную переоценку результатов войны и причин поражений. Явно стремясь уменьшить цену победы, Сталин в марте 1946 г. официально объявил, что «в результате немецкого вторжения Советский Союз безвозвратно потерял в боях с немцами, а также благодаря немецкой оккупации и угону советских людей на немецкую каторгу около семи миллионов человек»[765]. Это была странная и далекая от действительности цифра, однако не целиком взятая с потолка. Скорее всего, Сталин решил воспользоваться данными Генштаба, согласно которым около 7 млн человек составляли убитые и умершие от ран и болезней в армии[766]. Несомненно, Сталин сознательно солгал, когда включил в эти армейские потери также жертв оккупации и депортаций на работу в Германию. Потери войны выглядели теперь не такими ужасными. Тему закрыли на многие годы.

Однако если количество погибших нетрудно было скрыть, то общеизвестный факт катастрофических отступлений Красной армии и продвижения нацистов вплоть до Волги можно было в лучшем случае замалчивать. Поражения первых полутора лет войны бросали тень на репутацию режима и самого Сталина как полководца и организатора победы. В арсенале официальной советской пропаганды было несколько аргументов по поводу причин поражений: мощь нацистской военной машины, поработившей Европу, незавершенность перевооружения Красной армии, вероломная внезапность гитлеровского удара. Судя по всему, Сталину казалось этого недостаточно. Осторожно и постепенно он постарался внедрить в пропагандистский обиход еще один тезис – об организованном и рассчитанном отступлении Красной армии с целью изматывания врага. Исторической аналогией для этой версии, делавшей ее понятной и внешне обоснованной, служил исторический прецедент: тактика Кутузова в 1812 г., приведшая к потере Москвы, но сохранившая армию и страну.

Поводом для продвижения новой концепции послужило письмо преподавателя военной академии Е. А. Разина, полученное Сталиным в начале 1946 г. Разин, как это часто бывало, ставил перед вождем общие вопросы. Однако это дало Сталину предлог для формулировки вполне конкретных и далеко идущих руководящих положений для советской военной истории. Два тезиса имели принципиальное значение. Во-первых, Сталин заявил, что Ленин не был «знатоком военного дела» вообще и в годы гражданской войны в частности. Таким образом, Сталин оставался единственным советским вождем-полководцем, исключительным авторитетом в военной области. Второй тезис открывал дорогу для более благоприятных трактовок начального этапа войны с Германией. «Отступление при известных неблагоприятных условиях является такой же законной формой борьбы, как и наступление», – писал Сталин. В связи с этим он поставил вопрос о необходимости внимательнее изучать контрнаступления «после успешного наступления противника», когда «обороняющийся собирает силы, переходит в контрнаступление и наносит противнику решительное поражение». Подкрепляя эти положения историческими параллелями, Сталин сослался на пример древних парфян, которые «завлекли» римские войска «вглубь своей страны», а потом «ударили в контрнаступление и загубили их». Примером такой стратегии Сталин называл также действия Кутузова в 1812 г. Кутузов как полководец получил в сталинском письме самую высокую оценку – «гениальный» полководец.

Конечно, Сталин напрямую не сопоставлял эти исторические прецеденты с событиями 1941–1942 гг. Однако необходимый намек был сделан. Поражения начального этапа Великой Отечественной войны фактически представлялись как вполне управляемая фаза подготовки контрнаступления, как «законная форма борьбы», а не как катастрофа, вызванная ошибками верховного командования и утратой управления войсками. Видимо, осознавая сомнительность таких намеков, Сталин отсрочил широкое опубликование своего письма. Оно было написано в конце февраля 1946 г., а напечатано год спустя[767].

Письмо Разину содержало еще одну важную мысль, которая серьезно занимала Сталина в послевоенные месяцы. Это были призывы покончить с «низкопоклонством» перед Западом, в данном случае с «незаслуженным уважением» к «военным авторитетам Германии». Впервые, насколько позволяют судить источники, эту идею Сталин выдвинул осенью 1945 г. в своей отпускной переписке с соратниками. Обрушившись на неназванных «ответственных работников», «которые приходят в телячий восторг» от похвал со стороны иностранных руководителей, Сталин внушал:

Такие настроения я считаю опасными, так как они развивают у нас угодничество перед иностранными фигурами. С угодничеством перед иностранцами нужно вести жестокую борьбу[768].

Эти, пока общие, настроения Сталина были ответом на признаки «заражения» советского общества идеологическим влиянием западных союзников, на опасность комплекса неполноценности слабых победителей. Постепенно программа «борьбы с низкопоклонством» воплощалась в конкретные кампании. В августе 1946 г. было опубликовано постановление ЦК ВКП(б) «О журналах «Звезда» и «Ленинград»», дополненное гневной речью секретаря ЦК А. А. Жданова перед ленинградскими писателями. Примерному разгрому в этих партийных документах было подвергнуто творчество прозаика Михаила Зощенко и поэта Анны Ахматовой[769]. Произведения первого, как заявил Жданов, отравлены «ядом зоологической враждебности к советскому строю». Ахматову партийный идеолог назвал «блудницей и монахиней, у которой блуд смешан с молитвой». Обязательное обсуждение постановления по всей стране вылилось в кампанию проработки творческой интеллигенции. Страх внушал идеологическую правоверность.

Одним из лейтмотивов атак против писателей было обличение «низкопоклонства перед современной буржуазной культурой Запада», что в полной мере выдавало истинное авторство кампании. Именно Сталин, как показывают архивные документы, направлял действия Жданова, читал и исправлял его выступление[770]. Подробные исследования последних лет доказывают, что Сталин был движущей силой и других идеологических устрашающих акций, например известного дела ученых Н. Г. Клюевой и ее мужа Г. И. Роскина, работавших в Москве над препаратами от рака. В 1947 г. их безосновательно обвинили в передаче секретных сведений американцам. И в этот раз в ход был пущен излюбленный сталинский тезис: осуждение «низкопоклонства и раболепия перед иностранщиной»[771].

По своей сути эти навязчивые идеологические клише были повторением, хотя и в модифицированной форме, ленинско-сталинского канона: СССР всегда и во всем превосходит весь мир, поскольку строит самый передовой социальный строй; капиталистические державы, предчувствуя неизбежность своей гибели, в любой момент готовы развязать войну против родины социализма. Прошедшая война и постепенное втягивание мира в новую холодную войну стимулировали воспроизводство именно таких идей.

Многолетние исследования холодной войны, особенно активизировавшиеся после открытия архивов бывшего СССР и других стран советского блока, дали внушительные результаты. Однако споры о причинах и виновниках холодной войны, мотивах и расчетах лидеров противостоявших в ней держав вряд ли когда-нибудь завершатся согласием. Сама холодная война была не событием, имевшим очевидное начало, а процессом. Мировые лидеры, вовлеченные в этот процесс, руководствовались не только фундаментальными интересами своих стран, но реагировали на конкретные, часто неожиданные ситуации такими же часто неожиданными и нелогичными решениями. Сталин не являлся исключением.

У конфликта бывших союзников в борьбе с нацизмом было много предпосылок – полная несовместимость общественных систем, боязнь экспансии другой стороны, память о сравнительно недавнем противостоянии в предвоенные годы и взаимная потребность во враге. События развивались не в пользу их сближения. Атомная монополия США, нежелание американцев допустить русских к участию в оккупации Японии и многие другие препятствия раздражали Сталина. Может быть, Соединенным Штатам «нужен не союзник, а сателлит в Японии? Должен сказать, что Советский Союз не подходит для этой роли […] Будет честнее, если СССР вообще уйдет из Японии, чем оставаться там в роли мебели», – выговаривал Сталин американскому послу А. Гарриману во время их встречи на южной сталинской даче в октябре 1945 г. [772] Эти претензии Сталина, его слабо прикрытое стремление силой советизировать Восточную Европу, опираясь на Красную армию и местных коммунистов, в свою очередь раздражали западных лидеров. Свою роль играло принципиальное неприятие советского коммунизма.

Трудно сказать, что могло бы предотвратить полный разрыв столь разных систем. Определенные тактические расчеты и текущие политические факторы лишь отодвигали момент открытого противостояния. К их числу относились союзнические иллюзии западного, но вряд ли советского общественного мнения, которое не играло никакой роли. Определенную осторожность Сталин проявлял до тех пор, пока надеялся на определенные уступки со стороны союзников, прежде всего по вопросам экономической помощи и репараций с Германии. Разруха и голод в СССР придавали этой помощи особую ценность. Внутренняя ситуация в Восточной Европе, попавшей в сферу советского влияния, ее тяжелое экономическое положение, в том числе голод, наличие там влиятельных антикоммунистических сил также заставляли действовать с оглядкой. Однако нет серьезных оснований считать эту временную осторожность отражением того, как Сталин планировал вести себя в дальнейшем в восточно-европейских странах.

В личных отношениях с западными лидерами Сталин в первый послевоенный период вел себя сдержанно и старался маневрировать. Он предпочитал перекладывать «грязную» дипломатическую работу на плечи Молотова, заставляя именно его говорить «нет» в острых переговорных ситуациях. Сам же Сталин периодически шел на демонстративные уступки, позволяя Западу не терять свое лицо и не обрывать переговорный процесс. Как и во время войны, Сталин пытался играть на американо-британских противоречиях. В апреле 1946 г., после фултонской речи Черчилля, Сталин встретился с американским послом в Москве. Получив в подарок безопасную бритву и транзисторный радиоприемник, Сталин ответил порцией «дружеских» предупреждений. «Черчилль и его друзья», посетовал он, могут столкнуть США с СССР, преследуя свои интересы[773].

Однако такие дипломатические уловки неумолимо разрушались под напором реальных событий. В ответ на давление Сталина на Иран, Турцию и отчасти Грецию активизировалась американская политика в Европе, подкрепленная программой экономической поддержки (план Маршалла). Ответом Сталина на консолидацию Запада был отказ СССР, а под его нажимом – и других восточно-европейских стран, от плана Маршалла и создание международной коммунистической организации – Коминформа. На учредительной конференции Коминформа Жданов озвучил сталинский тезис о разделении мира на «два лагеря»[774]. Союзнические отношения уступали место традиционной концепции противостояния мировому империализму.

Внутри СССР возврат к довоенным политическим идеям и стилю руководства произошел еще раньше. Личный консерватизм Сталина играл в этом немалую роль. У стареющего победоносного вождя не было особых причин для проведения реформ и экспериментов. Прежними в понимании Сталина оставались после войны приоритеты экономического развития. Их конкретные параметры Сталин изложил в речи на собрании избирателей 9 февраля 1946 г.: 500 млн тонн угля, 60 млн тонн стали, 50 млн тонн чугуна, 60 млн тонн нефти. Учитывая, что в 1946 г. было выплавлено 9,9 млн тонн чугуна и 13,3 млн тонн стали, добыто 164 млн тонн угля и 21,7 млн тонн нефти, такие показатели действительно выглядели более чем значительно. Однако сама по себе сталинская программа отражала, по словам известного историка советской экономики Э. Залесски, упрощенные представления об экономическом развитии, основанные на элементарных количественных критериях[775].

Приверженность своим старым методам руководства Сталин вполне продемонстрировал в период голода 1946–1947 гг. Как и в 1932 г., были приняты драконовские законы о хищениях государственной собственности. Указы от 4 июня 1947 г. о борьбе с хищениями предусматривали длительные сроки заключения в лагеря, вплоть до 25 лет. В 1947–1952 гг. за хищения было осуждено более 2 млн человек. При этом во много раз возросло количество приговоров к длительным срокам заключения. Едва ли не большинство осужденных составляли вовсе не уголовники, а обычные граждане, под влиянием страшной нужды совершавшие сравнительно незначительные нарушения закона. Продолжались аресты по политическим статьям. Жестокими оставались наказания за нарушения трудовой дисциплины. Всего за 1946–1952 гг. было вынесено около 7 млн приговоров к заключению, т. е. примерно по одному миллиону в год[776]. Ко времени смерти Сталина ГУЛАГ, неуклонно расширяясь, превратился в огромную структуру, занимавшую важнейшее место в жизни страны. На 1 января 1953 г. в лагерях, колониях и тюрьмах содержались более 2,5 млн человек, а в так называемых спецпоселениях в отдаленных районах страны – 2,8 млн[777]. В общей сложности заключенные и депортированные составляли около 3 % населения[778].

В значительной степени массовые репрессии переместились в западные районы СССР, где шла ожесточенная партизанская война. Сталин получал регулярную информацию об усмирении мятежных республик – о массовых арестах, расстрелах, депортациях[779]. Всего, по неполным официальным данным, за 1944–1952 гг. были убиты, арестованы и депортированы около полумиллиона жителей Литвы, Латвии и Эстонии и примерно столько же жителей западных областей Украины[780]. Для небольших республик и областей, насчитывающих несколько миллионов жителей, это были огромные цифры. Сталинская система сохраняла свой репрессивный характер, что свидетельствовало об ее неизменности.

Новые руководящие группы

Важной частью послевоенной консолидации режима была очередная перетряска высших структур власти, профилактическое унижение и без того преданных и послушных соратников вождя. Система высшей власти, сложившаяся в годы войны, скорее всего, воспринималась Сталиным как компромисс, вызванный обстоятельствами. Влиятельные члены ГКО и маршалы, сделав свое дело, больше не были нужны Сталину в прежнем качестве. Ухудшавшееся физическое состояние диктатора, скорее всего, только усиливало его подозрительность.

9 октября 1945 г. Политбюро приняло решение предоставить Сталину отпуск «для отдыха на полтора месяца»[781]. Фактически это был первый отпуск с выездом на юг после девятилетнего перерыва. Сталин покидал Москву с тяжелым сердцем, чутко прислушиваясь к многочисленным слухам о борьбе за власть в Кремле и о собственном положении. Особенно много предположений и версий по этому поводу появилось в зарубежной печати. Уже 11 октября Сталин получил сводку ТАСС, из которой следовало, что на Западе заговорили о болезни советского вождя и начавшейся борьбе между его потенциальными преемниками. Лондонский корреспондент американской газеты «Чикаго трибьюн», ссылаясь на сообщения дипломатических кругов, например, писал, что «в Москве происходит ожесточенная закулисная борьба за власть между маршалом Жуковым и министром иностранных дел Молотовым, которые пытаются занять диктаторское место Сталина». Первого якобы поддерживала армия, второго – партийный аппарат[782]. В сводку ТАСС о сообщениях зарубежной печати от 19 октября было включено опровержение советского посольства во Франции, в котором говорилось:

«На протяжении последних 10 месяцев нас 15 раз просили подтвердить сообщения о смерти Сталина». О живом интересе к возможным преемникам Сталина свидетельствовала статья о Молотове, помещенная в одной из норвежских газет. «Для общественного мнения США, Англии и других свободолюбивых народов Молотов является представителем нового сильного Советского Союза, требующего равного положения среди величайших держав мира», – говорилось в статье[783]. Сталину в этой публикации места не нашлось.

Сообщения зарубежной печати, которые читал Сталин, в значительной мере отражали западный взгляд на послевоенную конфигурацию власти. Страшная и долгая война уходила в прошлое. Вместе с ней уходили и руководители, обеспечившие победу. Смерть Рузвельта, который в любом случае не был бы избран на новый срок. Поражение консерваторов в Великобритании и отставка Черчилля. Слухи о болезни Сталина. Для западного обозревателя это были элементы одной картины, понятной и естественной. Для Сталина – нет. Любые намеки на возможность смены советского лидера лишь усиливали его подозрительность, жертвами которой становились ближайшие соратники, прежде всего Молотов, занимавший первое место в списке возможных преемников вождя. Атаки на Молотова были также удобным предлогом для очередной перетряски в руководящей группе – сформировавшейся во время войны «пятерки». Помимо самого Сталина, в нее входили Молотов, Берия, Маленков и Микоян.

Растущее раздражение Сталина по отношению к Молотову отчетливо проявилось во время Лондонской сессии Совета министров иностранных дел союзников в сентябре 1945 г. На сессии обсуждались вопросы послевоенного устройства, прежде всего мирные договоры союзников с побежденными странами. В начале сессии Молотов позволил себе вольность по процедурному вопросу. Уступив союзникам, он согласился, чтобы в обсуждении всех проектов мирных договоров принимали участие не только представители СССР, США и Великобритании, но и Франции и Китая. Это было определенным нарушением прежних договоренностей, согласно которым Франция допускалась к решению вопроса только о договоре с Италией, а Китай – с Японией. Однако Молотов не увидел в этом большой проблемы. Строго говоря, ее и не было. Франция и Китай участвовали только в обсуждении договоров, но не имели права голоса при их утверждении. Уступка Молотова была вполне рациональной. Надеясь на успешное развитие сессии, он не хотел сразу же конфликтовать с союзниками по сравнительно второстепенному вопросу.

Очевидно, поступок Молотова остался бы незамеченным, если бы переговоры продвигались успешно. Однако между союзниками в Лондоне пробежала большая черная кошка. По ряду вопросов позиции сторон оказались непримиримы. Сталин требовал добиваться реального участия СССР в решении судьбы Японии. Союзники отказались даже включать этот вопрос в повестку дня. Сталин требовал предоставления под советскую опеку одной из колоний Италии в Северной Африке, что позволяло всерьез закрепиться в Средиземном море. Однако союзники ответили твердым отказом. Непреодолимыми оставались противоречия вокруг Румынии и Болгарии. Считая эти страны своими сателлитами (именно это определение – «сателлиты» – Сталин употребил в одной из телеграмм Молотову во время Лондонской сессии[784]), советские власти насадили там прокоммунистические правительства. США и Великобритания отказывались признавать эти правительства и заключать с ними договоры. Сталин решил усилить нажим на партнеров, не останавливаясь перед угрозой срыва сессии. Процедурный вопрос о Франции и Китае, которые поддерживали американцев и британцев, был хорошим поводом для такого нажима. 21 сентября Сталин сделал выговор Молотову за уступки по процедуре. Молотов покаялся: «Признаю, что сделал крупное упущение. Немедленно приму меры […]»[785]. На следующий день Молотов отозвал свою уступку. Союзники возмутились. Споры окончательно похоронили переговоры.

В этом эпизоде в очередной раз проявились определенные черты характера Сталина. В глазах союзников он стремился выглядеть умеренным и предсказуемым политиком, перекладывая «грязную работу» на соратников. Когда Молотов заявил, что требования изменить процедуру переговоров исходят от Сталина, тот был разъярен. Он еще долго припоминал Молотову этот и другие подобные случаи как попытку противопоставить собственную уступчивость неуступчивости «советского правительства и Сталина»[786].

Третируя Молотова, Сталин явно готовил более серьезный скандал. Основания для этого предоставили уже упомянутые обзоры зарубежной печати ТАСС, которые Сталин внимательно читал в отпуске. Все началось с сообщения корреспондента британской газеты «Дейли геральд» от 1 декабря 1945 г. В материале пересказывались слухи о возможном уходе Сталина с поста председателя СНК и возвращении на этот пост Молотова. «На сегодняшний день политическое руководство Советским Союзом находится в руках Молотова, при наличии, конечно, общих директив со стороны Политбюро», – писал корреспондент[787]. Трудно было придумать более опасные для Молотова предположения, особенно в тот момент, когда Сталин впервые за многие годы уехал из Москвы. Разгневанный Сталин 2 декабря по телефону потребовал от Молотова ужесточить цензуру. Молотов дал соответствующие указания подчиненному ему отделу печати НКИД[788]. Однако уже на следующий день произошло бюрократическое недоразумение. В обзор ТАСС о зарубежных публикациях от 3 декабря была включена заметка корреспондента американской газеты «Нью-Йорк таймс», опубликованная еще 1 декабря, т. е. до распоряжения Сталина о цензуре. По сути новая заметка напоминала статью в «Дейли геральд»: она содержала намеки на разногласия в советском руководстве и ослабление позиций Сталина[789]. Сталин прочитал публикацию из «Нью-Йорк таймс» 5 декабря. Судя по всему, тогда же ему на глаза попалось сообщение агентства Рейтер от 3 декабря, в котором говорилось об ослаблении цензуры в отношении иностранных корреспондентов, работавших в СССР. Агентство утверждало, что после коллективной жалобы западных журналистов 7 ноября на приеме по случаю очередной годовщины Октябрьской революции Молотов заявил кому-то из американцев: «Я знаю, что вы, корреспонденты, хотите устранить русскую цензуру. Что бы вы сказали, если бы я согласился с этим на условиях взаимности?» Через несколько дней, утверждало агентство Рейтер, западные корреспонденты действительно почувствовали ослабление цензурного контроля[790].

Все эти материалы давали повод для обвинений Молотова в своеобразном «заговоре». 5 декабря Сталин направил Молотову, Берии, Микояну и Маленкову телеграмму, в которой требовал расследовать дело[791]. На следующий день «четверка» направила Сталину подробный отчет. В отношении статьи в «Нью-Йорк таймс» все оказалось предельно просто. Она прошла цензуру еще 30 ноября, т. е. за три дня до указаний Сталина об ужесточении контроля. Столь же вразумительным был и ответ по поводу сообщения Рейтер о смягчении цензуры. Молотов действительно дал такое распоряжение в ноябре, поскольку цензоры «часто без необходимости вычеркивали из телеграмм инкоров отдельные слова и выражения». Что касается разговора Молотова с американским корреспондентом на приеме 7 ноября, то Молотов заявил, что ему приписаны слова, которых он не говорил[792].

Получив этот ответ, Сталин пришел в ярость или притворился, что негодует. В тот же день, 6 декабря, он направил в Москву крайне жесткую телеграмму. Проигнорировав все рациональные аргументы «четверки», он заявил, что Молотов в любом случае виновен в появлении «пасквилей на советское правительство» в зарубежной печати. Более того, либеральное отношение к иностранным корреспондентам, утверждал Сталин, было намеренной попыткой Молотова изменить «курс нашей политики». Обвинив Маленкова, Берию и Микояна в попустительстве, Сталин невероятно резко обрушился на Молотова. «Я убедился в том, что Молотов не очень дорожит интересами нашего государства и престижем нашего правительства, лишь бы добиться популярности среди некоторых иностранных кругов. Я не могу больше считать такого товарища своим первым заместителем», – писал Сталин. Чтобы еще больше унизить Молотова, Сталин отправил свою телеграмму только Маленкову, Берии и Микояну. Он поручил им вызвать Молотова, прочитать ему телеграмму, но не передавать сам текст. Объяснения этой конспирации были крайне оскорбительны для Молотова: «Я ее [телеграмму. – О. Х.] не послал Молотову, так как я не верю в добросовестность некоторых близких ему людей»[793].

Телеграмма Сталина от 6 декабря 1945 г. содержала, пожалуй, самые резкие обвинения, которые Сталин когда-либо выдвигал против своих ближайших соратников, если не считать, конечно, тех членов Политбюро, которые были расстреляны. Реакция Сталина, несомненно, испугала «четверку». 7 декабря Берия, Маленков и Микоян отправили Сталину шифровку, в которой рапортовали о своей «принципиальности»: «Вызвали Молотова к себе, прочли ему телеграмму полностью. Молотов после некоторого раздумья сказал, что допустил кучу ошибок, но считает несправедливым недоверие к нему, прослезился»[794]. Трудно сказать, происходила ли эта встреча именно так, как сообщали Сталину его соратники. Очевидно, что это был спектакль, разыгранный для одного зрителя, причем в его отсутствие в зрительном зале. В таких случаях важен не сам спектакль, а отчет о нем. Этот отчет должен был вполне удовлетворить Сталина. Молотов подыграл коллегам. В тот же день он направил Сталину собственную телеграмму:

Твоя шифровка проникнута глубоким недоверием ко мне как большевику и человеку, что принимаю как самое серьезное партийное предостережение для всей моей дальнейшей работы, где бы я ни работал. Постараюсь делом заслужить твое доверие, в котором каждый честный большевик видит не просто личное доверие, а доверие партии, которое мне дороже моей жизни[795].

Судя по последующей переписке, Сталин был удовлетворен произведенным эффектом. Ведь он вполне осознавал, что «проступки» Молотова не имели слишком большого значения. Молотов никогда не нарушал прямых указаний Сталина. По своему усмотрению Молотов действовал только в тех случаях, когда Сталин руководил им дистанционно и не давал четких инструкций.

Скандал вокруг Молотова Сталин погасил с тем большей готовностью, что истинная его цель заключалась в реорганизации узкого руководства, сложившегося в годы войны. Сталин начал ее сразу же после возвращения в Москву. 29 декабря 1945 г. он включил в руководящую группу своего старого соратника А. А. Жданова. «Пятерка» превратилась в «шестерку». В октябре 1946 г. в руководящую группу был включен Н. А. Вознесенский. Руководящая группа стала «семеркой»[796].

Возвращение «ленинградцев» Жданова и Вознесенского в ближайшее окружение Сталина означало усиление конкуренции в Политбюро. Маленков и Берия, потеснившие «ленинградцев» во время войны, теперь вынуждены были уступить им многие позиции. В мае 1946 г. Сталин снял Маленкова с должности секретаря ЦК партии. Его обвинили в сокрытии злоупотреблений в авиационной промышленности, которую Маленков курировал еще со времени войны. Функции Маленкова как руководителя аппарата ЦК партии Сталин передал Жданову. Одновременно Сталин со скандалом отправил в отставку ставленника Берии, министра госбезопасности СССР В. Н. Меркулова[797]. Особенно опасным для Берии было то, что вместо Меркулова Сталин назначил бывшего начальника военной контрразведки В. С. Абакумова[798], у которого были плохие отношения с Берией. По правилам сталинских перетрясок новый министр мог и даже был обязан выявить злоупотребления, а лучше преступления своего предшественника. Абакумов вполне подходил на роль такого разоблачителя. Над Меркуловым и его шефом Берией нависла серьезная угроза. Как свидетельствовал после смерти Сталина Меркулов, «[…] история с моим уходом из МГБ доставила Берии ряд неприятных моментов. Берия сам говорил мне, что из-за меня он имел от товарища Сталина много неприятностей»[799].

Однако неприятности и Берии, и Маленкова по меркам сталинского времени оказались в конце концов легкими уколами: оба сохранили свои позиции в высшем руководстве. Политическая компрометация имела скорее профилактический характер, напоминала соратникам вождя о бренности их существования. Было очевидно, что Сталин вовсе не собирался кардинально ломать сложившуюся систему высшей власти, а лишь создавал в ней новые центры соперничества и противовесы.

Столь же расчетливо действовал Сталин и в отношении своих военных соратников. По понятным причинам к концу войны статус маршалов и генералов в советском обществе невероятно вырос. Для Сталина, который чрезвычайно высоко ценил собственную репутацию полководца, это обстоятельство было политически нежелательным. У победы мог быть только один творец. Свою роль в растущей неприязни Сталина к военным, несомненно, играли также опасения заговоров. Сами генералы, упоенные самомнением, дополнительно провоцировали вождя. Соперничавшая с армией госбезопасность докладывала Сталину о застольных разговорах генералов, восхвалявших друг друга и пренебрегавших генералиссимусом. Естественной для Сталина реакцией были репрессии. Главной целью атак не мог не оказаться Жуков, самый известный и влиятельный из военачальников Великой Отечественной. Его судьба висела на волоске. Сталин распорядился арестовать ряд приближенных к Жукову генералов и начать дело против него самого. Месяц спустя после разжалования Маленкова и увольнения Меркулова Жукову и, конечно, другим военачальникам было указано на их место. В приказе министра Вооруженных сил СССР от 9 июня 1946 г., подписанном Сталиным, говорилось:

Маршал Жуков, утеряв всякую скромность и будучи увлеченным чувством личной амбиции, считал, что его заслуги недостаточно оценены, приписывая при этом себе в разговорах с подчиненными разработку и проведение всех основных операций Великой Отечественной войны, включая и те операции, к которым он не имел никакого отношения[800].

Очевидно, что в уничижительных характеристиках Жукова прорывались наружу ревность и возмущение Сталина претензиями военных. Однако уничтожить Жукова физически Сталин не решился. Слишком символичной и близкой к Сталину была эта фигура. Дело ограничилось публичной дискредитацией и должностным понижением. Жукова сослали на второстепенный пост командующего военным округом. По меркам сталинского времени это можно было считать даже наградой. Жуков потерял многое, но не все. В конце жизни Сталин согласился возвратить Жукова в состав ЦК партии.

К концу 1946 г. Сталин серьезно перетасовал колоду своих соратников. Профилактические унижения и отставки сформировали новый баланс противовесов в высших эшелонах власти. В значительной мере Сталин возродил структуру руководства, созданную в предвоенные месяцы. На некоторое время, оставив соратников в относительном покое, Сталин оказался вовлеченным в решение острейших экономических проблем.

Денежная реформа как зеркало системы

Всеобщая милитаризация, разруха, голод, разорительная карточная система, еле живое сельское хозяйство, деградирующая социальная инфраструктура, ставка на трудовые мобилизации и принуждение – такими были черты советской послевоенной экономики. Состояние государственного бюджета недвусмысленно свидетельствовало о кризисе. Огромные военные расходы финансировались прежде всего за счет эмиссии. Соответственно, росла инфляция. От лишних денег нужно было избавляться. Советское руководство, как и правительства многих других стран, ориентировалось на проведение реформы, нацеленной на уменьшение денежной массы путем конфискации накоплений населения при помощи обмена их на купюры нового образца.

Судя по воспоминаниям наркома финансов А. Г. Зверева, вопрос о подготовке реформы он обсуждал со Сталиным еще в конце 1943 г.[801] Как свидетельствуют архивы, в Наркомате финансов к этому времени уже проводилась разработка общих планов реформы. В конце 1943 г. было решено, что реформа будет проводиться после войны при помощи снижения покупательной силы рубля за счет повышения цен и последующей замены обращающихся денежных знаков новыми. Денежная реформа, согласно плану, должна была сопровождаться отменой карточной системы[802]. Видимо, такие предложения изложил Зверев на встрече со Сталиным в 1943 г. В целом эта программа была реализована через несколько лет.

После завершения войны первоочередной не только экономической, но и политической задачей стала стабилизация финансов и ликвидация нормированного снабжения. Отказ от карточек в максимально короткие сроки, раньше, чем в капиталистических странах, был задуман как демонстрация преимуществ социализма. Провести реформу предполагалось уже в 1946 г. Однако голод спутал карты. Отмену карточек и введение новых денег пришлось отложить и ограничиться разработкой планов. В 1946 г. Зверев направил Сталину несколько записок по этому вопросу. Сталин, судя по его пометам на полученных документах, проявил к ним интерес[803]. В 1947 г., когда подготовка реформы вступила в завершающую фазу, контакты Зверева и Сталина резко участились. Как свидетельствует журнал посещений кабинета Сталина, в 1947 г. перед началом реформы Зверев побывал у Сталина 13 раз[804].

Наконец 13 декабря 1947 г. на заседании Политбюро были утверждены основные документы о денежной реформе и отмене карточек. Постановление о реформе решили объявить по радио 14 декабря в 6 часов вечера, а на следующий день опубликовать в газетах. Ночь с 14 на 15 декабря, таким образом, и была тем временем «икс», с которого страна вступала в жизнь с новыми деньгами, а население лишалось значительной части своих сбережений. Обмен наличных денег, имевшихся на руках, производился из расчета десять старых рублей к одному новому. Вклады в сберкассах переоценивались по сложной схеме. До 3 тыс. руб. включительно – один к одному. По вкладам от 3 до 10 тыс. за три старых рубля давали два новых. Вклады свыше 10 тыс. руб. менялись в пропорции два к одному.

Вполне осознавая, что подобная реформа не может быть популярной, большую часть постановления, предназначенного для печати, советские руководители посвятили подробному разъяснению неизбежности, полезности и справедливости предлагаемых мер. Власти старались играть на массовых предрассудках – чего стоит хотя бы утверждение, что реформа направлена против «спекулятивных элементов, нажившихся в период войны и накопивших значительные суммы денег». Это было неправдой, так как именно зажиточные советские граждане – те, кто успел что-то накопить, – имели в рамках реформы больше возможностей превратить деньги в материальные ценности. Однако в массовом сознании идея о денежной реформе как средстве конфискации неправедно нажитого имущества была чрезвычайно популярна. Как водится, в постановлении не забыли упомянуть и о тяжелом материальном положении трудящихся капиталистических стран. Формулировки постановления позволяют утверждать, что Сталин активно участвовал в работе над ним. Несколько поправок он внес в проект и на самой последней стадии. В частности, вписал обещание, что это будет «последняя жертва» советского народа[805].

Реформа потребовала немалых организационных усилий. Уже в 1946 г. начали печатать денежные знаки образца 1947 г. Первоначально высоким был удельный вес бракованных купюр. Чтобы соблюсти секретность, новые деньги завозились не в многочисленные учреждения Госбанка, а в специально организованные хранилища, равномерно рассредоточенные по стране. Для перевозки денег выделялись специальные вагоны с охраной. Для обмена денег помимо обычных банковских отделений было организовано 46 тыс. обменных пунктов, которые обслуживали 170 тыс. работников[806].

Очевидно, что столь значительная операция, несмотря на меры секретности, не могла полностью укрыться от глаз населения. По стране поползли слухи. Они стали еще более устойчивыми после того, как зарплаты и пенсии за вторую половину ноября были выданы раньше, чем обычно. Однако в целом об условиях обмена денег население не знало. Подгоняемые противоречивыми предположениями, люди бросились спасать свои сбережения. Сначала паника приняла форму массовых закупок товаров длительного пользования и драгоценностей. 29 ноября 1947 г. министр внутренних дел С. Н. Круглов докладывал Сталину, что 28 и 29 ноября в Москве наблюдались наплыв покупателей в магазины, торгующие промышленными товарами, и изъятие денег из сберкасс. В магазинах скупалось все подряд, в том числе товары, которые раньше вообще не пользовались спросом. Так, были проданы мебельные гарнитуры стоимостью 30, 50 и 60 тыс. руб. Огромные деньги при среднегодовой заработной плате рабочих и служащих около 7 тыс. руб. На единственный гарнитур за 101 тыс. руб., который не могли продать в течение 3–4 лет, теперь претендовали четыре покупателя. В коммерческих магазинах скупали меха, ткани, часы, ювелирные изделия, пианино, ковры[807]. 30 ноября, как докладывал Круглов Сталину, перед открытием московских универмагов собирались большие очереди из нескольких сотен человек. В Москву устремились жители близлежащих областей. Очереди в сберкассы доходили до полутысячи человек. Власти после двух дней торговой лихорадки начали принимать меры. Круглов сообщил Сталину, что большинство магазинов были закрыты под предлогом ремонта или переучета товаров. В открытых магазинах сняли с продажи ценные товары, например ювелирные изделия из золота. Многие магазины прекращали торговлю сами – из-за отсутствия товаров[808].

2 декабря Круглов снова докладывал Сталину – ситуация существенно не изменилась. Столкнувшись с дефицитом товаров, люди начали скупать все подряд. Дошла очередь до музыкальных инструментов и патефонов. В одном из магазинов 30 ноября и 1 декабря были проданы все имеющиеся в наличии 11 пианино, хотя ранее один инструмент удавалось реализовать в течение двух месяцев. Отсутствие промышленных товаров вызвало повышение спроса в коммерческих магазинах на продовольствие, пригодное для длительного хранения (копченая колбаса, консервы, конфеты, чай, сахар). В связи с этим 30 ноября эти продукты также были изъяты из продажи. Резко выросло посещение ресторанов, где «отдельные лица в пьяном виде вынимали из карманов пачки денег и выкрикивали: «Вот сколько бумаги»». Информация об ажиотажном спросе на товары приходила и из других регионов[809]. Если Сталин читал подобные сообщения, а вероятность этого достаточно велика, то его знания о жизни и логике экономического поведения простого советского человека, несомненно, расширились.

Показательно, что власти не пытались остановить предреформенную горячку репрессивными методами. С начала декабря обозначилась невыгодная государству обратная тенденция притока вкладов в сберкассы и массовое дробление вкладов на более мелкие суммы[810]. Но власти даже тогда не приняли никаких ограничительных мер. Судя по всему, Сталин вполне осознавал степень непопулярности реформы и не хотел усугублять ее дополнительными раздражающими факторами.

15 декабря все закончилось. Началась рутинная операция обмена денег и переоценки вкладов. В течение восьми дней, с 16 по 23 декабря 1947 г., Сталин принимал в своем кабинете посетителей 5 раз, и каждый раз в их числе был Зверев. Визиты Зверева 16 и 17 декабря, т. е. в первые дни реформы, продолжались по два часа[811]. 3 января 1948 г. Зверев направил Сталину доклад об итогах денежной реформы. В записке фиксировались ее результаты – успешные для государства и неутешительные для населения. Если на 1 декабря 1947 г. на руках у населения находилось 59 млрд руб., то в результате ажиотажных закупок и денежной реформы осталось 4 млрд. Вклады в сберкассах в результате обмена уменьшились с 18,6 млрд старых руб. до 15 млрд новых[812]. Совсем иными были пропорции снижения цен в связи с отменой карточной системы. Хлеб подешевел на 20 %, а мясо только на 12 %. Некоторые же товары даже заметно подорожали. Например, шерстяные ткани – на 27 %, а одежда – на 11 %. В целом индекс государственных розничных цен после реформы составлял 83 % по отношению к дореформенным ценам[813]. Получив вместо десяти старых рублей один новый и отправившись с ним в магазин, можно было купить товаров в восемь раз меньше, чем прежде. Львиную долю сбережений населения государство изъяло безвозмездно.

В какой-то мере смягчить силу этого удара должен был «витринный эффект», связанный с отменой карточек и свободной продажей ранее дефицитных товаров. Однако низкий уровень сельского хозяйства и промышленного производства товаров широкого потребления, а также неповоротливость государственной торговли не позволяли удовлетворить платежеспособный спрос – даже урезанный реформой. Специальные меры, как обычно, были приняты только в отношении крупных городских центров – прежде всего Москвы и Ленинграда, куда заранее завезли значительные запасы продовольствия и промышленных товаров. Но даже там устанавливались предельные нормы отпуска товаров в одни руки: хлеба – 2 кг, мяса и мясопродуктов – 1 кг, колбас – 0,5 кг, молока – 1 литр, обуви – 1 пара, носков – 2 пары, мыла – 1 кусок, спичек – 2 коробки и т. д.[814] Вне столиц и некоторых крупных городов отмена карточек привела к перебоям в снабжении. Уже через несколько недель в Москву посыпались жалобы об отсутствии товаров в магазинах, о фактическом сохранении нормированного распределения и организации закрытых торговых точек для местных чиновников. Из Белгорода поступил такой сигнал: «Сегодня шестой день подряд моя жена стояла в очереди за хлебом с 2 часов ночи и до 10 часов утра, но, увы, все шесть дней она приходила без хлеба». В огромных очередях с тоской вспоминали о карточках[815].

Лишившись сбережений, люди остались с высокими ценами и пустыми магазинами. Однако этот удар в разной степени затронул разные категории населения. В меньшей степени от реформы пострадали жители крупных городов, особенно высокооплачиваемые и состоятельные. До реформы им было гораздо проще превратить старые деньги в товары. После реформы они смогли воспользоваться относительной доступностью товаров и заметным падением цен на городских рынках. Это падение отражало резкое ухудшение положения крестьян, привозивших на рынки продукцию своих подсобных хозяйств. Лишившись сбережений, не получая денег за свой труд в колхозах, задавленные налогами, они остро нуждались в наличных средствах. Некоторое снижение цен в государственной торговле тянуло вниз цены на рынках, что еще больше ограничивало доходы крестьян. Именно крестьянское большинство в очередной раз стало главной жертвой государственной политики.

Несмотря на заявления правительства, зажиточные категории советского населения сохранили свои преимущества. Дельцы теневой экономики, служащие торговли и коррумпированные чиновники заранее переводили свои денежные накопления в товары и предметы роскоши с тем, чтобы с выгодой перепродать их после завершения реформы. В московском районе Тушино два директора магазинов (оба коммунисты) образовали своеобразную торговую компанию. На собственные средства они скупили многие сотни пар обуви, костюмов, тканей и т. д., складировали эти товары в магазинах, которыми управляли, а после реформы начали постепенно сбывать их на рынке через посредников, а также через свои магазины. Некоторое представление о масштабах подобных операций дают следующие цифры. Около 3 тыс. работников торговли были арестованы в последние две недели декабря 1947 г., из них 1100 директоров магазинов и около 900 членов партии. Примерно такие же показатели фиксировались затем каждые две недели на протяжении января и февраля[816]. И это была только вершина огромного айсберга.

Еще более широкое распространение получило внесение денег в сберкассу задним числом, после объявления реформы. При этом во многих случаях вкладчики дробили свои взносы на мелкие суммы до 3 тыс. для того, чтобы получить стопроцентный выигрыш. Истинный масштаб таких операций неизвестен. Однако, как свидетельствуют документы, они захватили все регионы страны и значительную часть чиновников. Согласно неполным данным, к концу марта 1948 г. только по 26 областям, краям и республикам к судебной ответственности за нарушения закона о денежной реформе были привлечены свыше 2 тыс. работников, в том числе руководителей партийного аппарата и правоохранительных органов[817]. В ряде регионов в незаконных операциях были уличены высшие руководители – секретари обкомов, начальники управлений МГБ и МВД и т. д. Региональные чиновники зачастую занимались саботажем. В документах аппарата ЦК партии неоднократно отмечалось, что «некоторые партийные органы на местах затягивают рассмотрение дел, связанных с нарушением закона о денежной реформе, а в отдельных случаях даже берут под свою защиту «больших» партийных и советских работников, перекладывая всю тяжесть вины на второстепенных лиц»[818]; «значительная часть руководящих работников партийных и советских органов остается по существу безнаказанной»[819].

Огромный размах злоупотреблений в период проведения денежной реформы красноречиво свидетельствует о моральном уровне советского номенклатурного сообщества. Пока неизвестны документы, характеризующие реакцию Сталина на финансовые махинации. Однако заметные кадровые чистки по итогам денежной реформы не проводились.

Денежная реформа оказала значительное воздействие на экономическое развитие страны. Высокие планы капитального строительства, намеченные на 1948 г., были перевыполнены. Изъятие денежных средств, в том числе у населения, позволило существенно увеличить эмиссию и в значительной мере за счет этого восполнить дефицит бюджета. Благодаря относительной стабилизации финансовой системы, с начала 1949 г. была проведена реформа оптовых цен в тяжелой промышленности, что создавало предпосылки для активизации экономических стимулов индустриального развития. Экономические показатели 1948 г. давали основания считать, что наиболее разрушительные последствия войны были преодолены, а основные цели послевоенного восстановления достигнуты. Особенно важно было победить голод. В 1948 г. валовой урожай зерна почти достиг довоенного уровня, а производство картофеля (одного из основных продуктов питания советского населения) было большим, чем в любом из предвоенных годов. С этого времени, по словам Д. Фильцера, Советский Союз вступил в период «затухающего восстановления». Страшное время послевоенного голода осталось позади. Однако продолжавшаяся в сталинском варианте индустриализация могла обеспечить лишь самые элементарные потребности основной массы населения[820].

Консолидация советского пространства

В то время как обстановка внутри СССР стабилизировалась, что было особенно заметно на фоне голодных лет, международная напряженность росла. В начале 1948 г. силовое устранение от власти либерально-демократического правительства в Чехословакии завершило формирование блока европейских коммунистических стран. Однако коммунизация этих государств была только шагом, хотя и важным, на пути их сталинизации. Последняя предполагала принятие на вооружение сталинской модели для внутреннего развития, согласие со статусом лояльных сателлитов СССР и безусловное подчинение Сталину как верховному вождю коммунистического блока. На пути сталинизации стоял ряд существенных препятствий. Несмотря на репрессии, присутствие советской армии, подавление буржуазии и экспансию государственной экономики, в новообращенных коммунистических странах некоторое время сохранялось относительное социально-экономическое и культурно-политическое многообразие, а значительная часть населения была настроена оппозиционно к коммунистам. В самих коммунистических партиях происходила борьба за лидерство, что препятствовало появлению единовластных диктаторов, необходимых для строительства сталинского социализма. Более того, ряд руководителей восточноевропейских стран проявляли недопустимые колебания и «либерализм», предпочитали советским образцам более гибкие модели национального социализма[821].

Дурной пример колеблющимся коммунистам подал вождь Югославии И. Броз Тито. Весной 1948 г. он вступил в конфликт с СССР, который очень быстро накалился. Сталин встретил достойного соперника. Тито обладал диктаторским характером, получил власть не просто из рук Москвы, как другие коммунистические лидеры, а завоевал ее в борьбе с нацизмом. В Югославии не располагались советские войска. Тито претендовал на политическую самостоятельность и роль одного из лидеров коммунистического блока. Все это воплощалось в соответствующих практических действиях. В общем, Тито игнорировал по крайней мере один из важнейших принципов сталинизации – полное подчинение своей страны Москве и Сталину.

Надежды Сталина расколоть югославское руководство при помощи резких публичных политических обвинений, вызвать бунт на югославском корабле не оправдались. Тито расправился с клиентурой Кремля и упрочил свою власть. Поражение в противоборстве с Тито было для Сталина ощутимым ударом. Впервые за многие годы, со времен борьбы с Троцким, в коммунистическом движении появился яркий лидер, противостоящий Сталину. Причем в отличие от Троцкого он обладал реальной властью и силой, способной остановить ледорубы сталинских профессиональных убийц. Это был не просто удар по сталинскому самолюбию, но опасный прецедент неподчинения, подрыва монолитности советского блока, пример, которому вполне могли последовать другие.

Потенциальную опасность титоизма усиливал рост конфронтации с Западом. В том же 1948 г. произошло первое силовое противостояние между СССР и его бывшими союзниками в Германии. Советская блокада западных секторов Берлина встретила упорное и решительное противодействие. Силами американской и британской авиации была налажена система воздушного снабжения осажденного города. Она не только продемонстрировала эффективность Западного блока, но способствовала его консолидации. В апреле 1949 г. был подписан договор о создании НАТО. В следующем месяце Сталин был вынужден снять блокаду. На таком фоне осенью 1949 г. был окончательно оформлен раскол Германии.

Внешнеполитическая нестабильность и «югославский синдром» разжигали подозрения и неуверенность Сталина, подстегивали его к тому, чтобы форсировать сталинизацию европейского коммунистического блока. Москва стала открыто и прямолинейно вмешиваться во внутренние дела своих сателлитов. При помощи традиционных чисток и сфабрикованных политических дел Сталин инициировал и направлял кампании против «врагов» в руководстве социалистических стран. В конце 1948 г. Сталин избавился от строптивого лидера Польши В. Гомулки. При помощи советников из Москвы готовилось дело о разветвленной «шпионской организации» под руководством бывшего министра внутренних дел Венгрии Л. Райка. В сентябре 1949 г. он был осужден к смертной казни. В декабре 1949 г. на основании обвинений, вновь сфабрикованных при помощи советников МГБ СССР, был казнен бывший секретарь ЦК компартии Болгарии Т. Костов. Сталин внимательно следил за этими делами и фактически санкционировал как их подготовку, так и смертные приговоры. Судебные процессы над Костовым и Райком стали сигналом к новым арестам в других коммунистических странах[822]. Репрессии в государствах Восточного блока привели к концентрации власти в руках диктаторов, всецело зависимых от Сталина и готовых проводить угодный ему курс. Сталинские диктаторы сохраняли свои позиции до начала «десталинизации», сигнал о которой поступил также из Москвы после смерти Сталина.

Подавая пример сателлитам, Сталин инициировал очередную волну политических чисток в СССР. Ее направления и конкретные жертвы определялись достаточно случайными обстоятельствами. К их числу можно отнести, например, смерть одного из ближайших сталинских соратников А. А. Жданова в августе 1948 г. Место Жданова, который фактически был заместителем Сталина по партии и руководил аппаратом ЦК ВКП(б), занял Г. М. Маленков. Эти перестановки нарушили баланс сил, сложившийся в окружении Сталина в предыдущие годы. Группа так называемых «ленинградцев», видными представителями которой были председатель Госплана СССР Н. А. Вознесенский и секретарь ЦК ВКП(б) А. А. Кузнецов, потеряв своего патрона Жданова, была ослаблена. Соперничавшие с «ленинградцами» Л. П. Берия и Г. М. Маленков, напротив, упрочили свои позиции. Это вызвало новый виток подковерной борьбы вокруг Сталина. Из смеси этих интриг, международной напряженности, сталинских реакций и политических расчетов выросла последняя чистка высших эшелонов власти в СССР, завершившаяся кровопролитием. В истории она осталась под названием «ленинградского дела»[823].

Стараниями Маленкова и Берии, которые боролись против «ленинградцев», вряд ли до конца осознавая возможные последствия этой борьбы, Сталин получил компрометирующие материалы, которыми распорядился по своему усмотрению. По сути, речь шла о сравнительно незначительных нарушениях административных правил. Без должного согласования было принято решение о проведении в Ленинграде крупной ярмарки. В Госплане, которым руководил Вознесенский, допускались ошибки при согласовании планов, а также обнаружилась утрата каких-то документов – явления вполне обычные в крайне бюрократизированной советской системе. Ряд региональных руководителей, прежде всего ленинградских, пытались найти в Вознесенском и Кузнецове своих покровителей, что также было лишь частным случаем распространенной практики патрон-клиентских отношений в аппарате. В общем, на подобные вполне типичные «нарушения» можно было либо закрыть глаза, либо использовать их как повод для политической кампании. Сталин, что уже не раз случалось в прошлом и повторится в будущем, выбрал второй вариант действий.

В феврале 1949 г. на заседании Политбюро с участием Сталина Кузнецов, Вознесенский и некоторые близкие к ним функционеры были обвинены в попытках противопоставить ленинградскую партийную организацию центральным органам власти. В принятом постановлении особенно зловещим выглядело напоминание о том, что к подобным методам действий прибегал в 1920-е годы Зиновьев, «когда он пытался превратить ленинградскую организацию в опору своей антиленинской фракции»[824]. В последующие месяцы обвинения против поверженных «ленинградцев» нарастали словно снежный ком. Они были обвинены во вражеской деятельности и даже в шпионаже. После многомесячных допросов и пыток в сентябре 1950 г. Вознесенского, Кузнецова и ряд других руководителей на закрытом суде в Ленинграде приговорили к расстрелу. Всего по «ленинградскому делу» были осуждены к расстрелам, различным срокам заключения и ссылке еще несколько сотен человек. Помимо Ленинграда чистки затронули также другие регионы страны, руководители которых были выходцами из Ленинграда или искали поддержку у высокопоставленных «ленинградцев» в Москве.

Развитие «ленинградского дела» позволяет говорить о том, что оно преследовало сразу несколько целей. Оно стало составной частью сталинской политики запугивания соратников и консолидации единоличной власти. Навязчивое осуждение «шефства» и масштабное выкорчевывание сети руководителей, делавших карьеру в Ленинграде, свидетельствовало о том, что Сталин наносил очередной превентивный удар по неформальным номенклатурным сетям[825]. Нельзя исключить, что Сталин рассматривал «ленинградское дело» как элемент более широкой перетряски высших эшелонов власти. Во всяком случае, фабрикация обвинений против «ленинградцев» первоначально разворачивалась синхронно с очередными атаками Сталина против его старых соратников Молотова и Микояна. Взаимосвязь этих событий выглядит тем более убедительно, что Молотов в течение многих лет был тесно связан с Вознесенским по службе и поддерживал с ним вполне хорошие отношения. Сын Микояна в разгар «ленинградского дела» готовился к свадьбе с дочерью опального Кузнецова и не изменил свои планы в зависимости от новых «обстоятельств», как можно было бы ожидать.

Независимо от конкретных причин недовольства Сталина Молотов и Микоян были самыми естественными целями сталинского недовольства, поскольку являлись наиболее заслуженными членами Политбюро, своеобразными символами потенциального коллективного руководства, наследниками старевшего вождя. Для укрепления режима личной власти, которым был постоянно озабочен Сталин, нужно было периодически дискредитировать соратников, ослабляя их политическое влияние.

Сталинские нападки на Молотова в конце 1945 г. в течение последующих нескольких лет оставались достоянием лишь узкой группы членов Политбюро. Молотов продолжал выполнять важнейшие руководящие функции: председательствовал в руководящих комиссиях Совета министров, возглавлял Министерство иностранных дел, имел важный голос в решении многих вопросов. Ситуация начала заметно меняться в 1948 г. Пользуясь различными предлогами, Сталин унижал Молотова выговорами и ограничением полномочий. Основным орудием давления на Молотова стала фабрикация дела о связях его жены П. С. Жемчужиной, еврейки по национальности, с «антисоветскими» еврейскими организациями. Сталин потребовал, чтобы Молотов развелся с Жемчужиной. «Сталин подошел ко мне в ЦК: «Тебе надо разойтись с женой!» А она мне сказала: «Если это нужно для партии, значит, мы разойдемся». В конце 1948-го мы разошлись», – вспоминал позже Молотов[826].

29 декабря 1948 г. на рассмотрение Политбюро были вынесены материалы госбезопасности о деле Жемчужиной. Ее исключили из партии, что означало неминуемый арест. Молотов нашел в себе силы воздержаться при голосовании[827]. Однако сила была на стороне Сталина. 20 января 1949 г. Молотов написал заявление:

Тов. Сталину. При голосовании в ЦК предложения об исключении из партии П. С. Жемчужиной я воздержался, что признаю политически ошибочным. Заявляю, что продумав этот вопрос, я голосую за это решение ЦК, которое отвечает интересам партии и государства и учит правильному пониманию коммунистической партийности. Кроме того, признаю свою тяжелую вину, что вовремя не удержал Жемчужину, близкого мне человека, от ложных шагов и связей с антисоветскими еврейскими националистами, вроде Михоэлса[828].

В марте 1949 г. Молотов был освобожден от поста министра иностранных дел. Одновременно Микоян лишился должности министра внешней торговли. Эти перестановки не означали полного лишения Молотова и Микояна руководящих позиций. Оба оставались членами Политбюро и заместителями председателя правительства и в этом качестве выполняли важные управленческие функции. Однако их политическому авторитету в номенклатурной среде был нанесен урон, что, несомненно, являлось истинной целью Сталина.

Обвинения антисемитского толка, выдвинутые против жены Молотова, были частью общей политики государственного антисемитизма, инициированной Сталиным на волне усиления конфронтации с Западом. В начале 1948 г. по приказу Сталина органы госбезопасности уничтожили известного еврейского общественного деятеля и театрального режиссера Михоэлса. В конце 1948 г. по распоряжению Сталина был ликвидирован советский Еврейский антифашистский комитет (ЕАК), созданный во время войны для мобилизации международной поддержки СССР. Комитет был объявлен центром «шпионажа», связанным с иностранной разведкой. В последующие несколько лет «дело ЕАК» постепенно разрасталось и завершилось организацией закрытого суда в мае – июле 1952 г. Все подсудимые, за исключением одного, были расстреляны[829]. Наряду с арестами еврейских общественных деятелей и представителей еврейской культуры, с 1949 г. активизировалась более широкая государственная кампании под знаменем борьбы против так называемого «космополитизма». Ее жертвами стали многие советские евреи, которых арестовывали, увольняли, подвергали дискриминации и оскорблениям.

Такая кампания, что лишний раз подтверждают вновь открытые документы, не могла проводиться без прямой поддержки Сталина. Это, в свою очередь, вызывает закономерный вопрос о мотивах антисемитизма вождя. Существует соблазн считать, что юдофобия, которую Сталин без стеснения демонстрировал в последние годы жизни, всегда являлась важной частью его мировоззрения и предрассудков. Однако многие факты позволяют рассматривать сталинский послевоенный антисемитизм как преимущественно политический феномен, связанный с определенными внутри– и внешнеполитическими расчетами и планами. Борьба с так называемыми «космополитами» была реакцией на сложный комплекс конкретных исторических обстоятельств.

Не в последнюю очередь под воздействием нацистской пропаганды в Советском Союзе в годы войны достаточно широко распространились антисемитские настроения. Даже высокопоставленные функционеры в докладах Сталину не стеснялись антисемитских выпадов. В январе 1944 г. заместитель командующего Военно-воздушными силами генерал Г. А. Ворожейкин писал Сталину и другим советским руководителям о переизбытке военнослужащих-евреев в штабах и различных военных учреждениях, в том числе торговых: «На фронте их зовут не «военторг», а «абрамторг» […] Всех этих «абрамторгов» надо послать воевать»[830]. В почте Сталина за послевоенный период, сохранившейся в его личном архиве, мы также встречаем письма антисемитского содержания и жалобы о распространении антисемитизма в стране. Автор одного из писем, обвиняя евреев в уклонении от физического труда, предлагал проект их своеобразного «перевоспитания»: «Выделение евреев, как достойной нации, в отдельную республику […] привлечение их к труду на организованных справедливых началах было бы широко одобрено всеми другими народностями Советского Союза»[831]. Сталин, несомненно, хорошо знал о распространении таких настроений и учитывал их в своей политике.

Сталинская диктатура, как любой тоталитарный режим, нуждалась в поддержании высокого градуса социальной мобилизации. А это достигается как за счет обращения к внешним угрозам, так и при помощи дискриминации определенных слоев собственного населения, когда энергия массового недовольства намеренно направляется на группы «козлов отпущения». Распространение массового антисемитизма сигнализировало, что именно евреи станут наиболее удобной мишенью. Однако воспользоваться этой возможностью в полной мере сразу же после войны Сталин не мог. Сложные игры на международной арене, сохранение остатков союзнических отношений с Западом заставляли действовать с оглядкой. Целью идеологических кампаний первых послевоенных лет, как уже говорилось, было избрано социально и национально неопределенное «низкопоклонство» перед Западом. Послужив средством идеологического воспитания интеллигенции, кампания борьбы с «низкопоклонством» вряд ли могла заинтересовать широкие массы населения.

Ситуация изменилась в связи с резким обострением противостояния с Западом, воплощением которого выступали США и их сильная еврейская община. Разрыв СССР с Израилем и превращение еврейского государства в союзника США довершили картину. «Евреи, как советская национальность, стали этнической диаспорой, потенциально лояльной враждебному государству»[832]. Новая идеологическая парадигма, формирующаяся в 1948–1949 гг., соединила сталинский лозунг борьбы с «низкопоклонством» и антисемитизм. В результате этого синтеза и возникла кампания против «космополитов», прочитанная массами как борьба с советскими евреями и их зарубежными покровителями. О сути таких настроений говорилось в одном из писем, отобранных для доклада Сталину в 1949 г.: «Так же как весь немецкий народ несет ответственность за гитлеровскую агрессию, так и весь еврейский народ должен нести ответственность за действия буржуазных космополитов»[833]. Государственный антисемитизм превращался в важное орудие социальных манипуляций.

Настроения Сталина, несомненно, играли важнейшую роль в новом повороте политической линии. Судя по многим признакам, в последние годы своей жизни Сталин считал евреев подозрительной «контрреволюционной» нацией, подобно тому как в довоенный период и во время войны он оценивал поляков, немцев, народы Северного Кавказа и т. д. Репрессии 1930-х годов, холокост, послевоенный антисемитизм подрывали революционный дух, присущий многим советским евреям в первые годы советской власти. Теперь, как полагал Сталин, евреи обратили свои взгляды на Запад, на США, были готовы служить ему с тем же энтузиазмом, с которым шли в русскую революцию. «Любой еврей-националист – это агент американской разведки. Евреи-националисты считают, что их нацию спасли США (там можно стать богачом, буржуа и т. д.). Они считают себя обязанными американцам», – заявил Сталин на одном из заседаний незадолго до своей смерти, 1 декабря 1952 г.[834] Эти подозрения Сталина только усиливали еврейки – жены его ближайших соратников, еврей – муж его дочери и т. д. Политический антисемитизм Сталина нарастал, превращаясь в последние годы его жизни в важное орудие внутренней и международной политики.

Встречи с Мао

Неудачи Сталина в Европе в определенной мере компенсировались успехами коммунизма на азиатских фронтах. 1 октября 1949 г. после победы коммунистов в многолетней гражданской войне была провозглашена Китайская Народная Республика. Советское руководство немедленно объявило об установлении дипломатических отношений с новым правительством и прекращении всех отношений с его врагом – правительством Гоминьдана.

Победа китайских коммунистов, с одной стороны, несомненно, укрепила позиции СССР в холодной войне, но с другой – породила определенные трудности, связанные с конструированием новых советско-китайских отношений. Несмотря на зависимость от СССР, коммунистический Китай являлся слишком значительной силой, чтобы относиться к нему как к обычному сателлиту. У Сталина были основания подозревать, что в Китае его может ожидать очередной рецидив титоизма. Учитывая размеры Китая и его значение в третьем мире, такая угроза могла иметь куда более серьезные последствия. Важной причиной трений становились экономические проблемы. Необходимость оказывать возрастающую помощь разрушенной дружественной стране была тяжелым бременем для экономически слабого послевоенного Советского Союза.

Контакты с китайскими коммунистами еще до их прихода к власти Сталин в значительной мере сосредоточил в своих руках. Через структуры военной разведки была организована линия радиосвязи Сталина с Мао Цзэдуном, чья армия базировалась на северо-востоке Китая. Ее работу обеспечивали специальные советские эмиссары, выполнявшие одновременно роль врачей Мао Цзэдуна. Несмотря на постоянную переписку со Сталиным, Мао неоднократно выражал желание лично посетить СССР. Скорее всего, такой визит имел для него не только деловое, но и символическое значение. Мао нуждался в подтверждении своего статуса вождя китайского народа и партнера (пусть и младшего) Сталина. Однако с той же настойчивостью, с какой Мао стремился в Москву, Сталин долгое время старался не допустить его приезда. Первоначально Сталин считал нецелесообразным демонстрировать тесные связи с китайскими коммунистами в обход официального китайского правительства. Тем более что ситуация в Китае была запутанной и не предвещала быстрой победы компартии.

После нескольких переносов даты визита по вине Москвы Мао начал терять терпение. 4 июля 1948 г. он довольно решительно сообщил Сталину, что в середине июля намерен отправиться в Харбин с целью последующего вылета в Москву. Через десять дней от Сталина пришел совершенно обескураживающий ответ:

Ввиду начавшихся хлебозаготовок руководящие товарищи с августа месяца разъезжаются на места, где они пробудут до ноября месяца. Поэтому ЦК ВКП(б) просит тов. Мао Цзэдуна приурочить свой приезд в Москву к концу ноября, чтобы иметь возможность повидаться со всеми руководящими товарищами[835].

Мао был вынужден согласиться, но на этот раз не скрывал своего раздражения. Предлог, изобретенный Сталиным, был явно неудачным и поэтому звучал даже издевательски. Советский связник счел нужным проинформировать Сталина о реакции китайского лидера:

Насколько я знаю Мао Цзэдуна, более шести лет, его улыбка и слова «хао, хао – хорошо, хорошо» в то время, когда он слушал перевод, отнюдь не означали, что он доволен телеграммой. Это достаточно ясно было видно […] Он был уверен, что именно сейчас он поедет. Видимо, поездка для него самого стала нужной. С большим нетерпением ждал он ответа […] Чемоданы Мао Цзэдуна упаковывались, даже были куплены кожаные туфли (он, как и все здесь, ходит в матерчатых тапочках), сшито драповое пальто […] Он сейчас внешне спокоен, вежлив и внимателен, чисто по-китайски любезен. Истинную же душу его трудно видеть […][836].

Визит становился серьезной политической проблемой. В августе – декабре 1948 г., когда коммунисты в Китае начали одерживать решающие победы, Мао усилил нажим. В телеграмме от 28 сентября 1948 г. он писал: «По ряду вопросов необходимо лично доложить ЦК ВКП(б) и главному хозяину»[837]. В начале января 1949 г. Мао вновь выразил желание поехать в Москву к «товарищу главному хозяину»[838]. Однако Сталин был непреклонен. Советская сторона вновь отменила визит Мао и взамен послала к нему члена Политбюро А. И. Микояна. По более позднему свидетельству Микояна, при обсуждении вопроса Сталин аргументировал отказ тем, что поездка Мао «была бы истолкована на Западе как посещение Москвы для получения инструкций от компартии Советского Союза, а сам он назван московским агентом. Это нанесло бы ущерб престижу КПК и было бы разыграно империалистами и кликой Чан Кайши против китайских коммунистов»[839]. Это объяснение полностью соответствовало курсу Сталина на осторожность и демонстративный нейтралитет. Предметом переговоров с Микояном в начале февраля 1949 г. были военная и экономическая помощь со стороны СССР, а также судьба договоров, заключенных СССР с правительством Гоминьдана. Договор о дружбе и сотрудничестве между СССР и Китаем, а также сопровождавшие его соглашения, подписанные в августе 1945 г., были результатом договоренностей, достигнутых союзными державами в Ялте. Взамен на обещание вступить в войну с Японией Сталин получил от США и Великобритании согласие на восстановление позиций, которые занимала Российская империя на Дальнем Востоке до поражения в 1905 г. в войне с Японией. Китайское правительство признавало независимость советского сателлита Внешней Монголии (Монгольской Народной Республики), право СССР на создание военной базы в Порт-Артуре, а также долгосрочную аренду порта Дальний. Фактически под советское управление переходила Китайско-Чанчуньская железная дорога, соединявшая Порт-Артур и Дальний с территорией СССР. Благодаря этому Советский Союз получал незамерзающий порт на Тихом океане, военный плацдарм в стратегически важном регионе. Китайская сторона осталась недовольна этими вынужденными соглашениями. Советское присутствие в Китае чем дальше, тем больше выглядело политически опасным анахронизмом. Это хорошо понимали и в Москве, и в Пекине. Было ясно, что придется искать компромисс.

После окончательной победы китайских коммунистов у Сталина более не было оснований избегать приезда Мао в Москву. Более того, такая поездка становилась крайне необходимой для обсуждения и решения ключевых вопросов советско-китайских отношений в новой ситуации. Из Пекина Мао выехал 6 декабря. После десятидневного путешествия, ровно в полдень 16 декабря 1949 г., он прибыл на Ярославский вокзал в Москве. Переводчик Мао даже запомнил, что вокзальные часы начали отбивать 12 ударов[840]. Это обстоятельство только подчеркивало торжественность момента. На известной фотографии, запечатлевшей встречу на перроне вокзала, в первом ряду стоят начальник почетного караула с саблей наголо, Булганин в маршальской форме, Молотов, Мао Цзэдун. В пальто с большим меховым воротником и в высокой меховой шапке Мао выглядел солидно. Высокий и крупный, он выделялся на фоне низкорослых Молотова и Булганина. В тот же день поздно вечером Сталин принял китайского лидера в своем кремлевском кабинете.

Понравились ли советский и китайский вожди друг другу? Вполне возможно. Между Сталиным и Мао было много общего. Оба родились в далекой провинции в бедных, но не нищенствующих семьях. Оба презирали своих отцов и любили матерей. Оба, несмотря на тяжелые условия жизни, смогли учиться и вырваться из той жизненной колеи, которая была предначертана им социальным происхождением. Оба много читали и занимались самообразованием, предпочитая отвлеченные гуманитарные знания радикального свойства. Оба писали стихи и избрали своими идеалами героев «разбойничьей» литературы, утверждавшей культ сильной личности, идеалы бунта и физической силы. Оба в юности ушли в революцию. Оба не имели способностей к языкам. Не выучив ни одного иностранного языка, они неидеально говорили и на своих. Сталин – с сильным грузинским акцентом. Мао – с сильным хунаньским[841]. Оба были жестоки и решительны. Мао вполне разделял сталинские методы утверждения единоличной диктатуры и управления страной и в значительной мере повторял их до и после смерти Сталина. Китай при Мао пережил чистки, ликвидацию старой гвардии революционеров, большой скачок и большой голод. В характеристике Мао, которую в декабре 1949 г. подготовил для советского руководства доктор-связник при Мао А. Я. Орлов, говорилось: «Нетороплив, даже медлителен […] Твердо идет к поставленной цели, но не всегда прямым путем, часто с извилинами […] По натуре артист. Умеет скрывать свои чувства, может разыграть нужную ему роль […]»[842]. Все это было так похоже на Сталина. В декабре 1949 г., когда Сталин праздновал свое 70-летие, Мао исполнилось 56. Мао испытывал вполне объяснимое почтение к Сталину. В разговорах между собой китайские руководители называли Сталина стариком[843].

На встрече со Сталиным 16 декабря Мао вел себя тоже почтительно. Он ничего не требовал и ни на чем не настаивал. Он спрашивал советов и учтиво внимал им. Сталин не возражал против такой формы общения. Услышав от Мао не слишком приятный, но ожидаемый вопрос о судьбе советско-китайского договора, Сталин пустился в разъяснения. Их суть сводилась к тому, что советская сторона хотела бы «формально» сохранить существующий договор 1945 г., но готова внести в него фактические изменения, выгодные Китаю. Сталин объяснял необходимость такой политической маскировки тем, что договор 1945 г. был частью ялтинских соглашений с США и Великобританией. Его отмена могла якобы «дать Америке и Англии юридический повод для пересмотра ялтинских соглашений о передаче СССР Японией Курильских островов и Южного Сахалина». Этот аргумент был явно надуманным. Неизвестно, понял ли это Мао там же на встрече или позже. Однако в первую минуту он продемонстрировал согласие со Сталиным. Затем беседа зашла о более приятных предметах. Сталин согласился с просьбами о помощи. В целом встреча закончилась на высокой ноте. Сталин даже польстил Мао предложением собрать и издать на русском языке его труды[844].

Несмотря на благожелательность и сердечность, встреча со Сталиным должна была оставить у Мао двойственное впечатление. Конечно, китайский лидер получил многочисленные обещания и вполне достаточную порцию внешнего уважения. Однако Сталин фактически отказал ему в решении одного из центральных вопросов: о заключении нового, равноправного договора с коммунистическим Китаем. С политической точки зрения такой договор означал для Мао чрезвычайно много. Как показали дальнейшие события, Мао решил выждать благоприятной ситуации, но не отказался от намерений заключить новое соглашение.

Визит продолжился в праздничной суете, которая мало способствовала обсуждению деловых вопросов. В Москву на празднование 70-летия Сталина прибывали многочисленные зарубежные гости. 21 декабря в Большом театре состоялось торжественное заседание в честь этого события. Мао было оказано особое уважение. Он сидел в первом ряду президиума рядом со Сталиным и первым из иностранных гостей выступал с приветственной речью. «Когда на трибуну поднялся Мао Цзэдун, вспыхнула такая овация, которой наверняка еще никогда не видел Большой театр. Я видел, что это торжество и такой прием оказали влияние на Мао Цзэдуна…» – вспоминал лидер венгерских коммунистов М. Ракоши[845].

Несмотря на эти знаки внешнего внимания, после отшумевших торжеств Мао оказался в незавидном положении. Отказ Сталина заключать новый договор с Китаем совершенно спутал все его карты. Деловая часть его визита фактически теряла смысл. То, что происходило дальше, большинство историков оценивают как подковерную борьбу нервов. Сталин явно демонстрировал Мао, «кто в доме хозяин». В ответ Мао применил свои средства давления на Сталина. После смерти Сталина Мао утверждал, что настойчиво требовал своего. Однако, скорее всего, он преувеличивал свою резкость и требовательность. На самом деле, сказавшись больным (тем более что действительно был не в лучшем физическом состоянии), Мао демонстративно уединился. Он отказался участвовать в мероприятиях, входивших в программу его визита, а также заявил, что собирается на месяц раньше намеченного срока вернуться в Китай[846]. Эта тактика принесла результаты. Сталин уступил.

В литературе высказываются различные мнения по поводу причин изменения позиции Сталина. Однако, скорее всего, Сталин вообще ее не менял. Похоже, что с самого начала он был готов к заключению новых соглашений. Однако опасаясь чрезмерных требований националистически настроенных и победоносных лидеров Китая, Сталин начал свою игру с отказа. Это был хороший метод давления на партнера. Похоже, что и Мао разгадал тактику Сталина. Китайский вождь оказался достоин советского. Получив согласие на продолжение переговоров, теперь уже Мао стал тянуть время, демонстрировал незаинтересованность и сдержанность. Переговоры должны были начаться после приезда в Москву дополнительной группы китайских руководителей. Однако по указанию Мао они не спешили. Сначала задержались в Китае, а затем прибыли самым длинным из возможных путей – поездом.

Только 22 января 1950 г. в сталинском кабинете состоялась вторая встреча Сталина и Мао. Они подтвердили намерение заключить новые соглашения и дали поручение об их подготовке. После непростых переговоров 14 февраля 1950 г. в Кремле был наконец подписан договор о дружбе, союзе и взаимной помощи между СССР и КНР, а также ряд дополнительных документов. Фактически советская сторона утратила все те огромные преимущества, которые получила в результате ялтинских компромиссов и советско-китайского договора 1945 г. Если ранее КЧЖД и Порт-Артур передавались Советскому Союзу на 30 лет, то по соглашению 1950 г. они не позже конца 1952 г. возвращались Китаю. Уже в 1950 г. Китай получал имущество, арендуемое СССР в порте Дальний. Советский Союз терял незамерзающий порт на Тихом океане, а также дорогостоящие материальные ресурсы. Некоторые авторы называют это «беспрецедентной в международных соглашениях щедростью»[847]. Правда, новые китайские лидеры заплатили за новый договор свою цену. Они вновь отказались от претензий на Внешнюю Монголию, а также подписали секретный протокол о запрете капиталу и гражданам третьих стран получать концессии и заниматься предпринимательской деятельностью в Маньчжурии и Синьцзяне. Такие меры позволяли СССР сохранять приоритет в этих буферных пограничных зонах.

Отказавшись от многих тактических выгод, СССР, как казалось тогда, приобретал важнейшие преимущества глобального характера. В советский блок включалась самая большая по численности населения страна мира. Китай становился центром притяжения и реальной помощи для многочисленных движений, которые вели в Азии борьбу с западными государствами. Если долгие годы ключевым тезисом советской пропаганды была угроза капиталистического окружения СССР, то теперь впору было говорить о социалистическом окружении западного мира.

Сразу после подписания соглашений Сталин еще раз продемонстрировал свое особое отношение к новым китайским лидерам. Он демонстративно посетил прием, который организовало посольство Китая в тот же день, 14 февраля 1950 г., в гостинице «Метрополь». По свидетельству переводчика Сталина Н. Т. Федоренко, выбор места приема был предметом специального обсуждения Сталина и Мао. Сталин предлагал провести его в Кремле. Однако для Мао это было неприемлемо по соображениям престижа. «Кремль – это место государственных приемов советского правительства. Не совсем это подходит для нашей страны, суверенного государства», – объяснил Мао Сталину. В ответ Сталин заявил Мао, что не сможет посетить такой прием: «[…] Я никогда не посещаю приемов в ресторанах или иностранных посольствах. Никогда». Мао настаивал. Сталин после заметной паузы в разговоре, во время которой Мао не сводил с него глаз, уступил: «Хорошо, товарищ Мао Цзэдун, я приду, если вы этого так хотите»[848]. В приглашении от имени китайского посла в СССР генералиссимуса Сталина просили прибыть на прием 14 февраля с супругой (возможно, это была форма дипломатического протокола, но, скорее всего, китайцы просто ничего не знали о семейном положении Сталина). Форма одежды парадная, ордена[849].

Как и следовало ожидать, приезд Сталина оказался центральным событием приема. Он прибыл с опозданием. По словам Федоренко, в банкетном зале царила атмосфера ожидания и пересудов: приедет или нет. Сталина встретили, как писал Федоренко, «громкими рукоплесканиями и шумными возгласами восторга». Сталин остановился, выдержал паузу и направился к Мао. Начались тосты. «Все ораторы, и не только они, не сводили глаз с двух фигур, стоявших рядом и время от времени вступавших в разговор». После длительных и утомительных здравиц и оваций Сталин сделал жест рукой. В установившейся тишине он произнес тост за Мао и успехи Китайской Народной Республики. Все дружно осушили бокалы до дна. «Снова раздался взрыв аплодисментов, восторженных возгласов и общего ликования»[850].

16 февраля Сталин дал прощальный обед в честь китайцев. На следующий день поезд с китайской делегацией отправился в Пекин. Советско-китайские отношения вступили в период своего расцвета, в период «советско-китайской дружбы». При Сталине и некоторое время после его смерти помощь СССР была ключевым фактором восстановления и развития китайской экономики. Многие тысячи советских специалистов работали в Китае. Десятки тысяч китайских студентов и рабочих проходили подготовку в СССР. Начавшаяся вскоре после визита Мао Цзэдуна война в Корее еще более сплотила две страны и усилила военную составляющую их сотрудничества. Однако между двумя странами были и серьезные противоречия, признаки которых вполне проявились уже во время визита Мао к Сталину. Общность идеологии и противостояние общему врагу не отменяли того, что национальные интересы у России и Китая были разными. Утверждение китайских коммунистов у власти было лишь началом сложных взаимоотношений между двумя государствами, претендовавшими на роль великих держав и лидерство в мировом коммунистическом движении. Заложенные при Сталине принципы взаимоотношений с великим восточным соседом работали лишь до тех пор, пока китайские вожди чувствовали острую зависимость от советской помощи и поддержки. Длительных перспектив у такого сотрудничества не было – как и у многого другого, что оставил Сталин своим наследникам.

Угрозы третьей мировой

Победы коммунистов в Китае совпали по времени с другим важнейшим событием. В конце августа 1949 г. в СССР был произведен первый испытательный взрыв атомной бомбы[851]. На ее производство были брошены огромные силы. Сталинская система вновь подтвердила свою способность при помощи беспощадной мобилизации ресурсов решать приоритетные военные задачи. Символичной была фигура куратора советского атомного проекта Л. П. Берии. Он имел репутацию жестокого и решительного деятеля, в его ведении, по сути, находилась вся система ГУЛАГа. Испытания атомной бомбы для Берии могли обернуться как звездным часом, так и завершением карьеры и даже жизни. Позже, после смерти Сталина, Берия вспоминал, что на полигон в Казахстан он уехал в «подавленном настроении»[852]. Однако все прошло успешно.

Овладение атомом, несмотря на огромное значение этого события для укрепления военной мощи СССР, вряд ли вскружило Сталину голову. Скорее всего, он трезво оценивал как сравнительно ограниченные возможности применения советского ядерного оружия, так и реальный расклад сил в мире. Западные державы демонстрировали решительность в противостоянии советскому блоку и увеличивали свой уже значительный военный потенциал. Сталин не мог полагаться только на силу. В области внешней политики в гораздо большей мере, чем внутри страны, он проявлял осторожность и прагматизм. Ситуация в Корее, где в 1950 г. началась первая горячая война между западным и коммунистическим блоками, в течение нескольких лет была примером сталинского внешнеполитического прагматизма.

После поражения Японии в 1945 г. Корея была разделена на две части. В северной японские части, оккупировавшие Корею, сдались советским войскам, в южной – американским. Как и в Европе, в советской и западной зонах оккупации Кореи возникли просоветское и прозападное государства. Исходной точкой этого процесса был экспорт марионеточных правительств, следовавших в обозе победителей. Во главе Южной Кореи американцы поставили 70-летнего профессора Ли Сынмана, корейского эмигранта, получившего образование в США. В Северную Корею Москва назначила 33-летнего офицера Красной армии Ким Ир Сена.

Несколько лет после капитуляции Японии разделенная Корея жила напряженно и непредсказуемо. Мелкие военные столкновения и угрожающее бряцание оружием становилось обычным делом. Обе стороны все яснее осознавали, что для объединения Кореи под своей властью существовал только один путь – война. Войну, однако, сдерживало присутствие на территории Кореи американских и советских войск. Опасаясь прямой конфронтации, Сталин и американские лидеры предпочитали действовать в Корее достаточно аккуратно. Формулу Сталина отражало его указание советским представителям в Северной Корее в мае 1947 г.: «Нам не стоит глубоко влезать в корейские дела»[853]. В конце 1948 г. советские части покинули Корею. США начали вывод своего контингента летом следующего года.

Уход американцев северокорейские руководители восприняли как сигнал для возможной военной акции. Однако осенью 1949 г. Сталин по-прежнему отвергал их настойчивые просьбы санкционировать вооруженное наступление на юг с целью объединения страны. Ситуация начала меняться в начале 1950 г., что было связано с окончательной победой Мао Цзэдуна и возвращением на родину северокорейских подразделений, воевавших на стороне китайских коммунистов. У Ким Ир Сена появились надежды на ответную китайскую помощь. Он усилил нажим на Москву, осторожно намекая на возможность переориентации на Китай[854]. Сталину предстояло расплести запутанную сеть противоречивых аргументов за и против войны, в сути которых пытаются разобраться историки.

Принципы реальной политики, которой Сталин придерживался на международной арене, говорили в пользу осторожности. Сталин вполне мог продолжать курс на разделение Кореи и укрепление КНДР как силы, противодействующей продвижению американцев в этом регионе. Требования, а точнее настойчивые просьбы Ким Ир Сена об объединении силой Сталину нетрудно было отклонять, как он делал это и ранее. Несмотря на китайский фактор, северокорейские руководители оставались марионетками в руках Сталина. Руководителей для КНДР, включая самого Ким Ир Сена, подбирала Москва. Только в СССР северные корейцы могли получить оружие и многие другие ресурсы, необходимые для выживания их государства. Пришедшие к власти китайские коммунисты сами нуждались в советской помощи.

На противоположной чаше весов лежало стремление к экспансии, особенно если она выглядела сравнительно безопасной. По мнению многих исследователей, активность Сталина могло спровоцировать заявление американцев в январе 1950 г. о сфере национальных интересов США без упоминания Кореи. Оно воспринималось как свидетельство слабости американцев после поражения в Китае. Оптимистические заверения Ким Ир Сена и расчеты на прокоммунистическое восстание в тылу южан позволяли рассчитывать на блицкриг, который поставит американцев перед свершившимся фактом и не оставит им времени для успешного вмешательства. Важной причиной решения в пользу войны были претензии СССР и лично Сталина на роль лидера революционных движений в третьем мире. Наконец, нельзя исключить, что активность Сталина на Дальнем Востоке подстегивали неудачи СССР в Европе.

Какими бы расчетами ни руководствовался Сталин, в начале 1950 г. он решил ввязаться в борьбу. Ким Ир Сену дали сигнал о подготовке вторжения на юг. В апреле для обсуждения деталей он приехал в Москву и встречался со Сталиным[855]. Вместе они наметили конкретные планы и сроки войны. Северные корейцы при помощи СССР форсировали военные приготовления. К началу военных действий они обеспечили себе огромное превосходство над южанами. 25 июня 1950 г. войска Ким Ир Сена перешли в наступление. Однако, как и многие другие блицкриги, этот потерпел поражение. Обстановку резко изменило быстрое вмешательство в войну США, которого Сталин так опасался, но в которое предпочитал не верить. Агрессию в Корее американское руководство восприняло как начало более широкого советского наступления, в том числе в Европе против Западной Германии[856]. Решив вмешаться в войну, американцы быстро переиграли советский блок на дипломатическом поле. Срочно собравшийся в день начала боевых действий Совет безопасности ООН при одном воздержавшемся (Югославия) и при отсутствии советского представителя[857] осудил КНДР как агрессора. Вскоре в Южной Корее высадились американские войска. Затем к ним присоединились военные подразделения еще 15 государств, что имело не столько военное, сколько политическое значение.

Такое начало, несмотря на первые успехи северных корейцев, вызвало замешательство Ким Ир Сена. Сталин требовал продолжения войны и подбадривал северных корейцев советами и военными поставками. «По нашему мнению, наступление надо продолжать безусловно и чем скорее будет освобождена Южная Корея, тем меньше шансов для интервенции», – писал Сталин советскому послу в Пхеньяне 1 июля 1950 г.[858] Однако расчеты на победоносное завершение войны до того, как в ней примут серьезное участие американцы, провалились. Захватив к сентябрю почти всю Южную Корею, северные корейцы не сумели окончательно выдавить правительство южан из страны. Американцы получили возможность для подготовки контрудара в сентябре. Стремительно продвигаясь, коалиционные силы под флагом ООН к концу октября захватили большую часть Северной Кореи и взяли Пхеньян. Пришло время обращаться к последнему резерву – китайским «добровольцам».

Начались запутанные и до сих пор малоизученные переговоры Сталина с китайскими руководителями. В определенный момент, казалось, они закончились провалом. 13 октября Сталин отправил Ким Ир Сену директиву:

Мы считаем продолжение сопротивления бесперспективным. Китайские товарищи отказываются участвовать в военном отношении. В этих условиях Вы должны подготовиться к полной эвакуации в Китай и/или в СССР. В высшей степени необходимо вывести все войска и военную технику. Выработайте детальный план мероприятий в этой связи и неукоснительно следуйте ему. Потенциал для борьбы с противником в будущем должен быть сохранен[859].

Советский посол срочно встретился с северокорейскими лидерами и зачитал им сталинскую телеграмму. Как сообщил Сталину посол, Ким Ир Сен заявил, что это трудное решение, но «поскольку есть такой совет, они будут его выполнять»[860].

Насколько серьезными были эти директивы Сталина, был ли он в самом деле готов потерять Северную Корею? Видимо, да. В случае отказа китайцев послать войска у Сталина просто не оставалось других возможностей, так как участие в войне советских сил он категорически отвергал. Не исключено, однако, что решение об эвакуации было также способом давления на китайцев. Продвижение американцев в большей мере угрожало Китаю, чем СССР. Объявив решение об эвакуации, Сталин старался заинтересовать китайцев. Он пообещал поставки вооружений, дал более определенные гарантии развертывания советского воздушного прикрытия. Такие маневры принесли результаты. Мао Цзэдун согласился вмешаться в войну. «Старик пишет нам, что надо выступать», – сказал он своим соратникам о требованиях Сталина[861].

Под ударами китайцев южнокорейцы и их союзники отступили из Северной Кореи. В начале 1951 г. они во второй раз потеряли свою столицу Сеул. Однако затем последовали контрудары с юга. Война затягивалась. Ни одна из сторон не могла достичь решающих успехов. Советский Союз старательно держался в тени. Сталин согласился лишь на скрытную авиационную поддержку армий Ким Ир Сена и Мао Цзэдуна. Главной жертвой противостояния великих держав в Корее было ее население. Разрушенная страна потеряла много миллионов жизней. На долгие годы корейцы оказались разделены, причем Северная Корея попала под власть одного из самых жестоких режимов сталинского типа.

Война в Корее обострила международные противоречия и подстегнула гонку вооружений. Хотя развитие военно-промышленного комплекса всегда было безусловным приоритетом для советского руководства, в последние годы жизни Сталина военные приготовления приобрели более масштабный характер. В январе 1951 г. в Москве было проведено совещание руководителей СССР и стран Восточного блока. Архивные документы, отражающие работу совещания, пока засекречены. О самом факте проведения совещания и его ходе мы знаем по мемуарным источникам. Наиболее подробно об этом событии рассказал в своих воспоминаниях бывший руководитель венгерской коммунистической партии М. Ракоши. По его словам, на совещании с советской стороны присутствовали Сталин, несколько членов Политбюро и военные. Из восточноевропейских стран на совещание прибыли руководители компартий (кроме секретаря польской компартии) и министры обороны. С докладом выступал начальник Генерального штаба Вооруженных сил СССР С. М. Штеменко. Речь, судя по воспоминаниям Ракоши, шла о растущей угрозе со стороны НАТО и необходимости уравновесить ее соответствующими военными приготовлениями социалистических стран. Советское руководство поставило перед своими союзниками задачу в течение трех лет резко увеличить численность их армий и создать соответствующую военно-промышленную базу. Штеменко сформулировал конкретные задания.

По свидетельству Ракоши, планы советской стороны вызвали некоторые споры. Министр обороны Польши К. К. Рокоссовский заявил, что армию, которую предлагалось создать в Польше к концу 1953 г., сами поляки планировали организовать только к концу 1956 г. Представители других государств также сомневались в возможности столь быстрого перевооружения. Однако Сталин оставался непреклонным. Рокоссовскому он ответил, что намеченный поляками срок выполнения программы можно оставить неизменным только в том случае, если Рокоссовский гарантирует, что до 1956 г. не будет войны. Поскольку такой гарантии нет, правильнее принять предложение Штеменко[862].

Пока мы не знаем, какие планы вырабатывались в рамках советской военной программы и в какой мере они реализовывались на практике. Однако многие показатели свидетельствуют о том, что Сталин нацелился на очень серьезное увеличение военной силы. По официальным данным, численность армии, снизившись после демобилизации к 1949 г. до 2,9 млн человек, выросла к 1953 г. вдвое, до 5,8 млн человек[863]. Капиталовложения по военному, военно-морскому министерствам, а также министерствам, занятым производством вооружений и военной техники, увеличились в 1951 г. на 60 %, а в 1952 г. на 40 %. Для того чтобы оценить эти темпы, достаточно сказать, что государственные капиталовложения в народное хозяйство СССР без учета затрат по перечисленным военным и военно-промышленным министерствам увеличились в 1951 г. на 6 %, а в 1952 г. на 7 %[864].

Приоритетной и самой дорогостоящей программой оставалось совершенствование ядерного оружия и средств его доставки. Кроме того, значительные силы были брошены на строительство ракетной техники, реактивной авиации, системы противовоздушной обороны Москвы[865]. Решения, принятые в последние месяцы жизни Сталина, свидетельствуют о намерении еще больше подстегнуть темп гонки вооружений. В феврале 1953 г. были утверждены внушительные программы по авиации и военному судостроению. Первая предусматривала создание к концу 1955 г. 106 бомбардировочных авиационных дивизий вместо 32 существовавших на 1953 г. Для укомплектования новых дивизий в 1953–1955 гг. предполагалось построить 10 300 самолетов, увеличить штатную численность военно-воздушных и военно-морских сил на 290 тыс. человек. Вторая программа предполагала выделение до 1959 г. огромных средств на строительство тяжелых и средних крейсеров. На Камчатке, Чукотке, в непосредственной близости от границ с США, создавались советские военные базы[866].

Означало ли все это, что Сталин готовился нанести «превентивный удар» и развязать новую мировую войну? Версии такого рода, более осторожные у профессиональных историков и размашистые в сенсационной публицистике, периодически будоражат умы любителей истории. Однако пока это не более чем версии. Важно отметить, что упомянутые программы масштабного перевооружения были рассчитаны на несколько лет. Историки советской внешней политики также отмечают, что на международной арене Сталин вел себя осторожно и прагматично. В отношении Запада в послевоенные годы Сталин действовал примерно так же, как в отношении нацистской Германии до войны. Он избегал прямых столкновений и маневрировал. Эта тактика ярко проявилась в берлинском кризисе и даже в таком остром конфликте, как корейская война. Избегая масштабного участия советских подразделений, Сталин намеренно затягивал подписание перемирия, рассматривал войну как способ ослабления США чужими руками. В приватной беседе с китайским лидером Чжоу Эньлаем за полгода до своей смерти Сталин откровенно и цинично объяснял:

Эта война портит кровь американцам. Северокорейцы ничего не проиграли, кроме жертв, которые они понесли в этой войне […] Нужны выдержка, терпение. Конечно, надо понимать корейцев – у них много жертв, но им надо разъяснить, что это дело большое. Нужно иметь терпение, нужна большая выдержка[867].

Потребовалась смерть Сталина, чтобы корейцев наконец освободили от обязанности нести жертвы во имя чужих интересов. Уже в июле 1953 г. было подписано решение о перемирии в Корее. Жизнь заставила похоронить разорительные сталинские программы перевооружения, в том числе строительство новых авиационных армад. Страна не выдерживала тягот гонки вооружений и требовала реформ, в которых ей отказывал Сталин.

Упорный консерватор

Военные проекты были не единственной причиной быстрого роста государственных расходов в последние годы жизни Сталина. Многочисленные документы свидетельствуют об особом пристрастии вождя к масштабным дорогостоящим объектам, многие из которых в официальной пропаганде называли «сталинскими стройками коммунизма». Это были крупные гидроэлектростанции, каналы, железные дороги в труднодоступные заполярные районы СССР. Для укрепления связи с вновь приобретенными территориями на Дальнем Востоке было предусмотрено строительство паромной переправы и огромного (13,6 км) тоннеля под проливом на остров Сахалин, а также железной дороги, соединяющей тоннель с существующей железнодорожной сетью, и т. д. Как обычно, в сталинской системе за броским пропагандистским фасадом скрывалась неприглядная действительность. «Стройки коммунизма» по большей части возводились руками заключенных[868].

Непомерное увеличение программ капитального строительства, множившиеся гигантские проекты ввергли советскую экономику в очередной инвестиционный кризис. Наращивание затрат сопровождалось ростом потерь в незавершенном строительстве, а это, в свою очередь, требовало дальнейшего увеличения финансирования. Неэффективность такой политики стала вполне очевидна в 1951–1952 гг. Планы капитального строительства не выполнялись, пуск новых предприятий затягивался. Дополняли картину стагнация сельского хозяйства и социальной сферы – основных доноров тяжелой индустрии. Несмотря на это, разработанные при жизни Сталина планы на 1953 г. предусматривали новый скачок капитальных вложений[869]. Этот курс неизбежно вел в тупик. В последние годы жизни Сталин упорно повторял ошибки, допущенные во время форсированной индустриализации первой пятилетки.

Насколько можно судить по известным документам, в высших эшелонах власти эти трудности всерьез не обсуждались. Сам Сталин до конца жизни оставался консервативным приверженцем экспансии тяжелой промышленности и гонки вооружений любой ценой. На ограниченные уступки и корректировку курса, как и ранее, он соглашался лишь под давлением проблем, достигших крайней стадии обострения. Явно не осознавая угрозы общего кризиса системы, Сталин неохотно реагировал лишь на его отдельные, наиболее очевидные проявления.

Как обычно, сигналы о приближении бедствия пришли из самого неблагополучного сектора советской экономики – сельского хозяйства. Деревня наиболее болезненно реагировала на диспропорции экономического развития, на новые повинности и налоги, сопровождавшие рост государственных затрат. Задавленное неэффективной колхозной системой, сельское хозяйство находилось в тяжелейшем состоянии и не могло прокормить страну. Особенно плохо обстояли дела в животноводстве. Даже по официальным данным, поголовье коров на начало 1953 г. сохранялось на уровне не лучшего 1939 г. и более чем на треть недотягивало до показателей 1928 г. Поголовье свиней к 1953 г. только-только достигло уровня 1928 г.[870] Бесконечные жалобы, поступавшие в Москву из деревни, рисовали отчаянную картину. Некоторые из этих сигналов достигали Сталина.

Среди писем снизу за октябрь-ноябрь 1952 г., выделенных для личного доклада Сталину, были несколько жалоб из разных областей СССР о тяжелом положении в колхозах[871]. Ветеринар из Орехово-Зуевского района Московской области Н. И. Холодов, как и авторы других писем из деревни, призывал стимулировать труд колхозников, не заставлять их работать практически бесплатно. О положении в сельском хозяйстве Холодов писал:

Согласно нашей прессы, в сельском хозяйстве мы имеем громадные достижения […] Посмотрим же на самом деле как обстоит дело в действительности. Рожь кое-как скошена, кое-как потому, что при уборке были колоссальные потери […] Картофель вроде убран, но что это за уборка? Его убирали мобилизованные рабочие с фабрик и заводов, у которых на этот период сохраняется зарплата на 50 %, и они не старались собрать весь картофель, потому что они в этом не заинтересованы, они старались побыстрее освободиться и собирали только то, что было наверху […] Те перь перейдем и посмотрим на животноводство. О нем даже совестно говорить – годовые удои молока из года в год не превышают 1200–1400 литров на фуражную корову. Это смешно – это дает средняя коза […][872]

Сообщения о бедственном состоянии деревни в почте Сталина в конце 1952 г. соседствовали с красноречивыми письмами о пустых полках городских магазинов. В начале ноября Сталин обратил внимание на письмо секретаря партбюро железнодорожной станции в Рязанской области В. Ф. Дейкиной. В нем говорилось:

Сейчас октябрь месяц, а у нас черный хлеб в очередь и то не достанешь, а сколько высказывают рабочие неприятных слов и не верят в то, что пишут (в газетах. – Авт.), что, дескать, нас обманывают […] Я остановлюсь только на фактах, ибо описывать – не хватит бумаги, чтоб письмом переслать.

1. Черный хлеб в очередь.

2. Белого не достанешь вообще.

3. Масла ни растительного, ни сливочного нет.

4. Мяса в магазинах нет.

5. Колбасы нет.

6. Круп никаких нет.

7. Макарон и других мучных изделий нет.

8. Сахару нет.

9. Картошки в магазинах нет.

10. Молока и других молочных изделий нет.

11. Жиров (сала и т. д.) нет.

[…] Я не клеветница, я не злопыхатель, я пишу горькую правду, но это так […] Местное начальство все получает незаконно, как говорят, из-под полы, доставляют на квартиры им их подчиненные. А народ для них – как хочет, им дела мало […] Прошу выслать комиссию и привлечь к ответственности виновных, научить, кого следует, как планировать потребности. А то сытый голодному не верит[873].

Несмотря на критический характер, политически это был вполне «правильный» сигнал. Дейкина боролась с недостатками и злоупотреблениями местных руководителей, которые не умеют «планировать потребности». Вопрос о коренных причинах отсутствия продовольствия не ставился. Сталину такой подход явно импонировал. В Рязанскую область был отправлен недавно назначенный секретарь ЦК КПСС А. Б. Аристов, отвечавший за работу местных партийных организаций. 17 ноября 1952 г. Сталин собрал в своем кабинете секретарей ЦК КПСС. Как свидетельствовал несколько лет спустя Аристов, Сталин потребовал у него отчет о проверке. Аристов доложил, что в Рязани уже давно не хватает хлеба, масла и других продуктов. Сталин разозлился и приказал снять с должности секретаря Рязанского обкома партии. Аристов и другие присутствовавшие заступились за рязанских руководителей. Сталину объяснили, что аналогичное положение наблюдается и в других регионах, в том числе на плодородной Украине[874].

В результате обсуждения Рязанской области выделили продовольствие из государственных запасов. Однако такие меры, конечно, ничего не решали. Перед руководством страны в очередной раз встал вопрос о спасении сельского хозяйства в целом. Под давлением обстоятельств Сталин согласился рассмотреть предложения о повышении цен, по которым государство изымало у колхозов продукцию животноводства. Это был ключевой вопрос взаимоотношений с крестьянством. Чрезвычайно низкие закупочные цены лишь слегка маскировали фактически безвозмездные реквизиции. Убыточное сельскохозяйственное производство не имело стимулов для развития.

Для подготовки проекта постановления об изменении закупочных цен в декабре 1952 г. была создана комиссия во главе с Хрущевым[875]. Комиссия работала несколько недель, однако в конечном счете столкнулась с недовольством Сталина. Вождь с большим подозрением реагировал на попытки изменений существующей системы выкачивания ресурсов из деревни. К изумлению соратников, согласившись на повышение заготовительных цен в животноводстве, Сталин предложил существенно увеличить налоги на крестьянские хозяйства. Рассуждения Сталина по этому поводу запомнил Микоян: «Крестьянин что? Сдаст лишнюю курицу – и все»[876]. Искушенные в политических маневрах Хрущев и другие члены советского руководства, входившие в комиссию, выбрали самую безопасную, хотя и непродуктивную тактику действий. Они тянули время. Отведя от себя гнев Сталина, советские лидеры дождались его смерти. Только после этого назревшие реформы в сельском хозяйстве были проведены немедленно, причем в масштабах, превосходящих первоначальные планы. Наследники Сталина не только повысили заготовительные цены, но снизили налоги на крестьян. Хотя коренные пороки колхозной системы сохранились, принятые меры дали хороший эффект. Впервые за долгие десятилетия крестьянство вздохнуло чуть свободнее. Наметился рост сельскохозяйственной продукции.

Ослабление нажима на деревню неизбежно сопровождалось сокращением непомерной программы капитального строительства. Уже 10 марта 1953 г., через несколько дней после смерти Сталина, председатель Госплана СССР представил новому главе советского правительства Маленкову справку о крупных стройках, «сроки окончания которых затянулись»[877]. В документе говорилось, что он был представлен Маленкову по его указанию. Эта бюрократическая формула означала, что члены высшего руководства сразу же после смерти Сталина сами инициировали те меры, необходимость которых осознавали еще при жизни вождя. О том, что власти готовы к серьезным реформам, свидетельствовала быстрая ликвидация многих амбициозных сталинских строек, прежде всего гидротехнических. Уменьшались инвестиции на военные цели[878]. Освободившиеся средства позволяли постепенно бороться с острым кризисом в сельском хозяйстве и социальной сфере. Начался постепенный демонтаж сталинской модели индустриализации, проводимой за счет поддержания низкого уровня жизни народа и превращения деревни во внутреннюю колонию.

Спасительные решения принимались и воплощались в жизнь с небывалой быстротой, в считаные недели и месяцы после смерти Сталина. Консервативные и охранительные предпочтения диктатора уже не мешали назревшим нововведениям.

Судороги диктатуры

К концу жизни Сталин, несомненно, находился на вершине своей власти. Она была неприступной и не встречала никаких видимых вызовов. Однако сам Сталин так не думал. Как все диктаторы, он не прекращал борьбу за власть и не верил в покорность подданных. Методы этой борьбы были универсальны и просты. Уничтожение любых потенциальных угроз в собственном окружении, неослабный присмотр за органами госбезопасности, поощрение соперничества и взаимного контроля различных структур аппарата, мобилизация общества против внешних и внутренних врагов.

После уничтожения «ленинградцев» Сталин целенаправленно конструировал новый баланс сил в Политбюро, уравновешивая возросшее влияние Маленкова и Берии. В 1949 г. Сталин перевел из Украины в Москву и назначил руководителем столичной партийной организации и секретарем ЦК партии Хрущева. Затем начал активно выдвигать на ведущие роли Булганина, который верно служил вождю на посту военного министра. В апреле 1950 г. Булганин был назначен первым заместителем председателя Совета министров СССР и благодаря этому на некоторое время получил право привилегированного доступа к вождю. Вскоре, однако, Сталин разочаровался в своем выдвиженце и отнял у Булганина его полномочия. Произошло это без особого скандала. Булганин остался в руководящей группе. В окружении Сталина установилось сравнительно недолгое равновесие между ключевыми членами Политбюро. Однако это было затишье перед бурей.

Сталин чувствовал себя все хуже, и это подстегнуло новую волну политических чисток. Не допускавший и мысли об облегчении бремени своих полномочий и включении механизма постепенной передачи власти наследникам, слабеющий вождь с завидной энергией консолидировал свое единодержавие. Убывание сил Сталин компенсировал агрессивностью. Ожесточенные удары наносились по самым уязвимым точкам властной иерархии. Первой среди них являлись органы тайной полиции, руководство которыми Сталин ни на минуту не выпускал из рук. Очередная волна арестов в Министерстве государственной безопасности положила начало последней битве Сталина за незыблемость диктатуры. В июле 1951 г., воспользовавшись, как обычно, надуманными обвинениями и доносами, Сталин приказал арестовать своего недавнего любимца, министра госбезопасности B. С. Абакумова, а затем назначил на его пост партийного функционера C. Д. Игнатьева. Арест министра, как и следовало ожидать, открыл дорогу массовым чисткам в МГБ, которыми руководил лично Сталин.

Проведя первое устрашение чекистов, Сталин отбыл в отпуск, где находился более четырех месяцев. На юге он продолжал тщательно присматривать за МГБ. С 11 августа по 21 декабря 1951 г. в описи материалов, поступивших Сталину, зафиксировано более 160 записок и информационных сообщений этого министерства. Кроме того, Сталин получал шифровки МГБ, количество которых невозможно определить, а также постановления Политбюро и Совмина, касающиеся госбезопасности[879]. В октябре Сталин вызвал к себе на юг Игнатьева и дал ему указание «убрать» из МГБ «всех евреев». На вырвавшийся у Игнатьева вопрос «Куда?» Сталин растолковал неопытному министру: «Я не говорю, чтобы вы их выгоняли на улицу. Посадите и пусть сидят […]»[880]. Как показали последующие события, Игнатьев хорошо усвоил этот урок. Смертельно напуганный, он послушно активизировал аресты и фабрикацию дел о «сионистском» заговоре в своем ведомстве. Распространение кампании государственного антисемитизма на МГБ было вполне логичным и объяснимым шагом Сталина. Евреи как представители «подозрительной» нации и потенциальные пособники мирового империализма не могли работать в святая святых режима. Столь же логичной была дальнейшая эскалация чистки, инициированной Сталиным. Вслед за госбезопасностью ее жертвами стали различные звенья партийно-государственного аппарата и высокопоставленные функционеры.

В сентябре 1951 г. Сталин принял на южной даче министра госбезопасности Грузии Н. М. Рухадзе. В беседе за обеденным столом, как свидетельствовал позже арестованный Рухадзе, Сталин пока в общем виде затронул тему доминирования мингрельцев в Грузии и покровительстве им со стороны Берии[881]. Так определились цели новой акции – грузинские чиновники и их патрон Берия. Некоторое время спустя начальник охраны Сталина Н. С. Власик сообщил вождю о жалобах на взяточничество при поступлении в вузы Грузии. Сигнал Власика был легко объясним. Проводя рядом со Сталиным большую часть своей жизни, он быстро улавливал настроения вождя и старательно подыгрывал им. Сталин жаждал крови, и Власик искал компромат. Рухадзе получил задание провести расследование.

29 октября 1951 г. Рухадзе доложил Сталину, что информация о взятках в целом не подтвердилась[882]. Однако это уже не имело значения. Сталин нацелился на чистки в Грузии, и изобретение предлога для них было лишь делом времени. 3 ноября Сталин позвонил Рухадзе и предложил ему прислать записку о покровительстве второго секретаря компартии Грузии М. И. Барамии бывшему прокурору Сухуми, обвиненному во взяточничестве. Рухадзе выполнил задание, подготовил документ, из которого следовало, что Барамия защищал чиновников-мингрельцев, совершавших преступления[883]. Делу дали быстрый ход. При активном участии Сталина в Грузии были проведены массовые репрессии. Большую группу руководителей республики, включая Барамию, арестовали. Более 11 тыс. человек подверглись депортациям в отдаленные районы страны[884].

В значительной мере «мингрельское дело» развивалось по образцу «ленинградского». Формально все началось со стандартных обвинений в злоупотреблении властью и осуждения политического протекционизма – «шефства». Следующим шагом, который не заставил себя ждать, был арест опальных руководителей, пытки и фабрикация дел об «антисоветских», «шпионских» организациях. Так же, как в Ленинграде, в Грузии Сталин расправился с одним из кланов советских чиновников, связанных с влиятельными московскими руководителями – в данном случае с Берией[885]. В насмешку или в качестве унизительного урока Сталин поручил Берии провести в 1952 г. пленум ЦК компартии Грузии. Исполняя приказ, Берия с подчеркнутым негодованием разоблачал своих недавних клиентов. Репрессии в Грузии Берия, несомненно, воспринимал как личную угрозу. Сразу же после смерти Сталина он добился прекращения «мингрельского дела», освобождения и выдвижения на руководящие посты арестованных «мингрельцев»[886].

Несмотря на опасность, нависшую над Берией, лично его буря обошла стороной. Как и другие соратники Сталина, он лишь получил очередной урок, напоминание о бренности своего политического и физического существования. Под сталинским прицелом на данном этапе были другие, более важные мишени. Выстрел последовал после XIX съезда партии, который после 13-летнего перерыва собрался наконец в октябре 1952 г. Сталин решил не выступать на съезде с главным докладом и ограничился коротким заключительным словом. Он словно берег убывающие силы для главного события этих дней – пленума ЦК партии нового состава, который состоялся сразу же после завершения съезда. Пленуму предстояло сформировать руководящие органы партии, прежде всего Политбюро. Избрание обещало быть формальным. Обычно послушные члены ЦК без лишних слов и обсуждений голосовали за кандидатуры, предложенные сверху. Однако на этот раз Сталин произвел своеобразный политический переворот.

Главной новацией была ликвидация старого Политбюро и создание вместо него двух структур. Первая, формально заменившая Политбюро, называлась Президиумом ЦК КПСС[887]. По сравнению с девятью полноправными членами и двумя кандидатами, которые ранее избирались в состав Политбюро, новый Президиум был многолюдным. Он насчитывал двадцать пять членов и одиннадцать кандидатов. Расширение произошло за счет более молодых и относительно неизвестных руководителей, опираясь на которых Сталин получал еще большую свободу рук в отношении старых соратников. Политическую суть реорганизации, скорее всего, правильно объяснил А. И. Микоян:

При таком широком составе Президиума в случае необходимости исчезновение неугодных Сталину членов Президиума было бы не так заметно. Если, скажем, из 25 человек от съезда до съезда исчезнут пятьшесть человек, то это будет выглядеть как незначительное изменение. Если же эти 5–6 человек исчезли бы из числа девяти членов Политбюро, то это было бы более заметно[888].

Именно такие опасения, подавлявшие волю старой гвардии и потенциальных наследников, были нужны Сталину. Не ограничиваясь угрозами, исходившими от расширенного Президиума ЦК, Сталин продолжил атаку. Не менее неожиданно он предложил выделить в составе Президиума узкую руководящую группу – Бюро Президиума ЦК КПСС в составе девяти членов. В общем это выглядело логично. Громоздкий Президиум вряд ли был способен работать оперативно. Очевидно, однако, что Сталин мог создать узкую руководящую группу и без формального утверждения пленума ЦК, как делал не раз в прошлом. Истинная суть сталинской игры в демократию выявилась сразу же после оглашения им предложения об избрании Бюро Президиума. Сталин заявил, что не считает возможным выдвигать в Бюро двух своих ближайших соратников – Молотова и Микояна. Более того, он публично обрушился на них с резкими обвинениями.

Именно эти двое, особенно Молотов, воспринимались в партии и народе естественными наследниками вождя. И именно по этой причине Сталин публично дискредитировал их, заявив партийному генералитету, что не считает Молотова и Микояна достойными руководить партией и страной. Какие конкретно обвинения выдвинул Сталин против Молотова и Микояна, точно неизвестно. Стенограмма пленума не велась. Судя по противоречивым воспоминаниям участников пленума, Сталин создал очередную политическую амальгаму, использовал реальные и полу реальные факты, но придал им превратную политическую интерпретацию. Он вытащил на свет старую историю о мнимых уступках Молотова иностранным корреспондентам и его ошибках на конференции министров иностранных дел в 1945 г. Он утверждал, что Молотов при поддержке Микояна предлагал повысить заготовительные цены на хлеб, чтобы стимулировать крестьян. Сталин объявил это правым оппортунизмом. Возможно, Сталин говорил что-то о проеврейских симпатиях Молотова и его жены[889]. В конечном счете суть сталинских претензий не имела большого значения. Главный вывод был очевиден каждому присутствовавшему в зале. У Сталина нет достойных наследников. Единственная надежда – долголетие вождя. Молотов и Микоян вышли на трибуну, чтобы заявить о своей преданности Сталину. И это только подчеркнуло его величие. Всем видом Сталин давал понять, что оправдания поверженных соратников не заслуживают никакого внимания. Недослушав Микояна, вспоминал один из очевидцев, Сталин махнул рукой. «Зал немедленно отреагировал очень эмоционально, стали кричать: «Хватит заниматься самооправданием! Знаем вас, товарищ Микоян!», «Кончайте вводить в заблуждение ЦК!» Микоян хотел сказать еще что-то, но зал прервал его, он сел на место»[890]. Эта демонстрация преданности вождю и враждебности к отступникам стала достойным завершением пленума.

Хотя опальные Молотов и Микоян формально сохранили значительную часть своих должностных полномочий, а главное – жизнь, ни они, ни другие соратники Сталина не могли чувствовать себя в безопасности. Чистки начинали затрагивать и соседей по социалистическому лагерю. Вскоре после завершения XIX съезда КПСС, в ноябре 1952 г., в Чехословакии был проведен процесс над группой высокопоставленных коммунистов во главе с Р. Сланским. Подсудимых казнили. Как показывают новейшие исследования, Сталин держал «дело» Сланского под личным контролем[891]. Сланский и большинство его подельников были евреями. Суд над ним как бы перекидывал мостик к следующей акции устрашения, организованной Сталиным, – «делу врачей».

Непосредственным источником дела служила информация МГБ о «врачах-убийцах», в основном евреях, служивших в правительственных медицинских учреждениях. Обвинения против «врачей-вредителей», умертвлявших или собиравшихся умертвить советских вождей, широко использовались на политических процессах 1930-х годов. На закате дней Сталин вернулся к этой фобии. Возможно, потому, что опасался за свою жизнь. Возможно, он видел в аресте кремлевских врачей способ давления на их кремлевских пациентов. В течение многих месяцев с неугасаемым вниманием Сталин следил за фабрикацией материалов о заговоре врачей-евреев и их покровителях – евреях в МГБ. Проявляя нетерпение, он грубо угрожал Игнатьеву, используя даже матерную брань. Он обещал «разогнать» сотрудников МГБ как «баранов», грозил дать им «в морду»[892].

В октябре-ноябре 1952 г., когда завершался первый акт перетряски высших органов власти, Сталин санкционировал аресты врачей, включая начальника Санитарного управления Кремля П. И. Егорова, личного консультанта Сталина В. Н. Виноградова, профессоров М. С. Вовси, В. Х. Василенко. Контролируя следствие, Сталин собирал и инструктировал руководителей МГБ, требуя применять к арестованным пытки[893]. О выполнении этих указаний Игнатьев 15 ноября 1952 г. докладывал Сталину:

К Егорову, Виноградову и Василенко применены меры физического воздействия, усилены допросы их, особенно о связях с иностранными разведками […] Подобраны и уже использованы в деле два работника, могущие выполнять специальные задания (применять физические наказания) в отношении особо важных и особо опасных преступников[894].

Добытые в результате жестоких пыток «признания» Сталин вскоре пустил в ход. 1 декабря 1952 г. на заседание Президиума ЦК КПСС были вынесены вопрос «о вредительстве в лечебном деле» и «информация о положении в МГБ СССР». Основными объектами атак Сталина были «евреи-националисты» и чекисты, что полностью соответствовало изначальной сталинской идее о взаимосвязи между «врачами-вредителями» и «заговорщиками» в органах госбезопасности. Уже 4 декабря на очередном заседании Президиума ЦК постановление «О положении в МГБ» было принято. Оно предусматривало переход к «активным наступательным действиям» в разведывательной работе и усиление контроля партийных органов над МГБ. Идеологическим обоснованием позволительности любых методов борьбы с «врагами» был тезис: «Многие чекисты прикрываются […] гнилыми и вредными рассуждениями о якобы несовместимости с марксизмом-ленинизмом диверсий и террора против классовых врагов. Эти горе-чекисты скатились с позиций революционного марксизма-ленинизма на позиции буржуазного либерализма и пацифизма»[895]. Это положение без сомнения принадлежало Сталину, который в узком кругу без «теоретических» изысков формулировал его так: «Коммунистов, косо смотрящих на разведку, на работу ЧК, боящихся запачкаться, надо бросать головой в колодец»[896].

На определенном этапе Сталин решил, что «дело врачей» целесообразно поднять на уровень массовой кампании. В начале января при активном участии Сталина были подготовлены два материала – проект сообщения ТАСС об аресте группы «врачей-вредителей» и соответствующая передовица для газеты «Правда». В них говорилось о раскрытии «террористической группы врачей, ставивших своей целью путем вредительского лечения сократить жизнь активным деятелям Советского Союза». Свои «преступления» врачи якобы совершали по заданиям международной еврейской буржуазно-националистической организации, американской и британской разведок[897]. Советских людей призывали к бдительности в отношении «врагов», поддерживаемых империалистическим миром.

Публикация этих материалов 13 января 1953 г. была сигналом для масштабной идеологической кампании. В стране росли антисемитские настроения и истерия «бдительности». Широко распространялись слухи о возможных погромах и депортациях еврейского населения. В последующие десятилетия эти слухи трансформировались в версию о подготовке Сталиным показательного процесса против врачей и депортаций евреев из Европейской части СССР на Дальний Восток по образцу выселения во время войны кавказских народов. Открытие архивов не подтвердило эти гипотезы. Несмотря на активные поиски, подогреваемые общественным интересом, соответствующие документы или хотя бы косвенные свидетельства обнаружить не удалось. Учитывая, что речь идет о сложных и масштабных операциях, отсутствие следов их подготовки можно считать доказательством того, что они и не планировались[898].

В отчасти маниакальные планы Сталина (он был действительно болен и очень скоро умер от инсульта) вовсе не обязательно входили новые масштабные депортации и аресты. Кампания вокруг «дела врачей» была вполне самодостаточной. Даже без существенной эскалации она позволяла манипулировать настроениями в обществе, поддерживала состояние всеобщей мобилизованности при отсутствии реальной войны, отвлекала народ от тягот повседневной жизни. Аресты высокопоставленных врачей служили действенным методом давления на их высокопоставленных пациентов. Сталинские соратники могли только догадываться, какие показания выбивают из их врачей в подвалах госбезопасности. Как и другие показательные карательные акции Сталина, «дело врачей» вписывалось в определенный внешнеполитический контекст. Как считают некоторые историки, Сталин рассчитывал сделать новую антисемитскую кампанию орудием давления на западных противников, прежде всего на США. Советских евреев фактически брали в заложники. Угроза антисемитских погромов давила на западных лидеров, не располагавших другими средствами воздействия на советскую диктатуру, кроме уступок ей[899].

Независимо от степени рациональности или маниакальности последних кампаний Сталина, они свидетельствовали о его неукротимом стремлении удержать власть до последнего из возможных пределов – до смерти. Именно так обстояли дела в тот субботний вечер 28 февраля 1953 г., когда Сталин пригласил на дачу на последнее в своей жизни застолье четверку соратников – Маленкова, Берию, Хрущева и Булганина. На следующий день охранники нашли Сталина парализованным. После долгих проволочек и согласований к нему вызвали врачей.

Разрушение диктатуры

Заседания в Кремле 2–5 марта 1953 г.

Смерть Сталина

Приезд на сталинскую дачу врачей утром 2 марта 1953 г. ознаменовал кардинальный поворот ситуации. Это было признание смертельной опасности, нависшей над вождем. Врачи подтвердили худшее. Сталин перенес инсульт и действительно находился при смерти. Впервые за долгие десятилетия и при этом совершенно неожиданно в СССР встал вопрос о переходе высшей власти в новые руки.

Подобно Ленину, Сталин не создал упорядоченных механизмов передачи власти. Более того, он всеми способами препятствовал появлению потенциальных наследников и навязывал соратникам комплекс политической неполноценности. Сосредоточив в своих руках решение всех принципиальных вопросов, Сталин искусственно ограничивал компетенцию и осведомленность членов Политбюро теми сферами, за которые они непосредственно отвечали. Движимый жаждой власти, политическим эгоизмом и старческой ревностью, советский диктатор фактически действовал по принципу «после меня хоть потоп».

Можно только удивляться, с какой легкостью наследники Сталина сумели преодолеть критический рубеж междуцарствия. Плавности перехода способствовали несколько факторов. Еще при Сталине его соратники приобрели определенные навыки самостоятельности и коллективного руководства. Каждый из них курировал работу определенного звена партийно-государственного аппарата. Нередко собираясь вместе без Сталина, они коллективно решали вопросы оперативного управления. Особенно активно заседали коллегиальные структуры Совета министров. Формально Сталин возглавлял эти органы, но никогда не принимал участие в их работе. Коллегиально и без Сталина действовало Политбюро в периоды длительных сталинских отпусков. Сплоченности сталинских соратников способствовал общий страх перед диктатором. Соперничая за близость к вождю и его благосклонность, они опасались разжигать сталинскую ярость и непредсказуемость, поддерживали равновесие в руководящей группе. Как показало «ленинградское дело», каждый мог стать следующим. Инстинкт личного самосохранения своеобразно переплетался с ведомственными интересами и осознанием угроз, нависших над системой. Поскольку советские лидеры изо дня в день сталкивались с реальными трудностями, они лучше, чем Сталин, осознавали необходимость изменений. На этой почве складывалась их неформальная программа. Ее реализации мешал только Сталин. В общем, в рамках сталинской диктатуры постепенно и неумолимо вызревали предпосылки олигархической системы власти. Как реальная сила олигархия заявила о себе уже в первые дни смертельной болезни Сталина.

2 марта в 10 часов 40 минут утра в кремлевском кабинете Сталина впервые за многие годы в отсутствие хозяина собралось официальное заседание Бюро Президиума ЦК КПСС. Помимо всех членов Бюро (кроме Сталина), в кабинете присутствовали Молотов, Микоян, председатель Верховного Совета СССР Н. М. Шверник, председатель Комиссии партийного контроля М. Ф. Шкирятов, начальник Лечебно-санитарного управления Кремля И. И. Куперин и врач-невропатолог Р. А. Ткачев. На встрече в течение 20 минут рассматривался один вопрос: «Заключение врачебного консилиума об имевшем место 2 марта у товарища Сталина И. В. кровоизлиянии в мозг и тяжелом состоянии в связи с этим его здоровья»[900]. Бюро утвердило диагноз врачей и установило порядок дежурств при вожде. Важно подчеркнуть, что на заседание были приглашены опальные Молотов и Микоян, формально изгнанные Сталиным из Бюро Президиума ЦК. Соратники Сталина явно демонстрировали неподчинение воле вождя и стремление восстановить прежнее коллективное руководство. Это был естественный и разумный шаг, направленный на поддержание единства в кризисной ситуации. Уверенные в необратимости болезни Сталина, советские лидеры приступили к изменению созданной им системы высшей власти.

Вечером в 20 часов 25 минут новоиспеченные олигархи собрались в кабинете Сталина на новое заседание Бюро Президиума в том же составе. По докладам руководителей медицинских ведомств рассматривался вопрос «О состоянии здоровья товарища Сталина И. В. на вечер 2 марта»[901]. Ситуация с каждым часом становилась более очевидной – Сталин долго не проживет. Врач А. Л. Мясников вспоминал:

Третьего [марта] утром консилиум должен был дать ответ на вопрос Маленкова о прогнозе. Ответ наш мог быть только отрицательным: смерть неизбежна. Маленков дал нам понять, что он ожидал такого заключения, но тут же заявил, что он надеется, что медицинские мероприятия смогут если не сохранить жизнь, то продлить ее на достаточный срок. Мы поняли, что речь идет о необходимом фоне для подготовки организации новой власти, а вместе с тем и общественного мнения[902].

Действительно, судя по документам, утром 3 марта советские лидеры окончательно определились со своими планами, основанными на том, что выздоровление Сталина исключено. В 12 часов дня они собрались на очередную встречу. Врачей на этот раз не приглашали. Все было ясно. На заседании приняли решение принципиального характера – сообщить о болезни Сталина в печати, а также собрать пленум ЦК КПСС[903]. Намерение созвать пленум свидетельствовало о подготовке передачи власти. Однако вопрос о конфигурации нового руководства оставался некоторое время открытым. Выработку конкретных предложений взяли на себя Маленков и Берия. Времени для этого у них было достаточно. Члены бюро Президиума, разбившись по двойкам, дежурили на даче Сталина. Маленков дежурил вместе с Берией, Хрущев – с Булганиным. В ходе многочасовых дежурств можно было обсудить все что угодно. 4 марта все определилось окончательно. С утра в газетах опубликовали первое официальное сообщение о болезни Сталина. Это означало, что надежд на выздоровление нет и остается только постепенно приучать страну и мир к новой ситуации. 4 марта Берия и Маленков подготовили предложения о реорганизации высших эшелонов власти, которые затем были обсуждены высшими лицами, включая Молотова и Микояна. Соответствующие записи, датированные 4 марта, были изъяты из сейфа помощника Маленкова в 1956 г.[904] Пока мы не знаем, что именно содержалось в этом первоначальном проекте. Однако можно утверждать, что он намечал те основные решения, которые были приняты официально на следующий день, 5 марта[905].

Наследники полностью разрушили властную конструкцию, которую строил Сталин в последние месяцы своей жизни. Расширенный Президиум ЦК, созданный в октябре 1952 г. по требованию Сталина, ликвидировали при помощи простого бюрократического приема. Бюро Президиума ЦК, дополненное Молотовым и Микояном, объявили новым Президиумом. Молодые сталинские выдвиженцы, назначенные им в состав широкого Президиума, оказались за бортом высшей власти. Фактически этот переворот означал формирование коллективного руководства в составе старого Политбюро ЦК, хотя и под новым названием. Сталинский пост председателя Совета министров СССР отдали Маленкову. Это, однако, не означало, что Маленков становился наследником Сталина и обладал его правами. Новая система власти была выстроена по принципу многочисленных противовесов, призванных обезопасить олигархов от появления нового тирана. В отличие от Сталина, Маленков не получил одновременно пост секретаря ЦК КПСС. Руководство аппаратом ЦК было поручено Хрущеву. Первыми заместителями Маленкова назначались фигуры, равновеликие ему по номенклатурному авторитету, – Берия, Молотов, Булганин, Каганович. Новые кадровые перестановки были вполне сбалансированы и удовлетворяли интересы всех членов высшего руководства. Никто из участников тех событий не упоминал о каких-либо разногласиях и спорах.

Формальное утверждение согласованных решений олигархи вынесли на совместное заседание пленума ЦК КПСС, Совета министров СССР и Президиума Верховного Совета СССР 5 марта 1953 г. Высшие советские сановники собирались в одном из залов Большого Кремлевского дворца. Участник церемонии писатель К. М. Симонов так описывал особую атмосферу, царившую в Кремле:

Я пришел задолго до назначенного времени, минут за сорок, но в зале собралось уже больше половины участников, а спустя десять минут пришли все. Может быть, только два или три человека появились меньше чем за полчаса до начала. И вот несколько сот людей, среди которых почти все были знакомы друг с другом […] сидели совершенно молча, ожидая начала. Сидели рядом, касаясь друг друга плечами, видели друг друга, но никто никому не говорил ни одного слова […] До самого начала в зале стояла такая тишина, что, не пробыв сорок минут сам в этой тишине, я бы никогда не поверил, что могут так молчать триста тесно сидящих рядом друг с другом людей[906].

Потом появились члены фактически уже образованного нового Президиума ЦК. Все мероприятие заняло только 40 минут – с 20 часов до 20 часов 40 минут. Заранее согласованные верхушкой решения, как обычно, были послушно утверждены. Фактор умирающего Сталина нейтрализовали просто и даже изящно. Лишив Сталина руководящих постов председателя правительства и секретаря ЦК, его формально включили в состав нового Президиума ЦК. Отныне политическая судьба Сталина и полное освобождение его соратников из-под власти тирана были предрешены окончательно, что бы ни случилось с его физическим существованием. Эту атмосферу также запомнил Симонов: «Было такое ощущение, что вот там, в президиуме, люди освободились от чего-то давившего на них, связывавшего их. Они были какие-то распеленатые, что ли»[907].

Сталин лишь на час пережил формальное лишение власти. В 21 час 50 минут он скончался. Сталин умирал мучительно, словно подтверждая ту народную мудрость, что легкая смерть дается только праведникам. Дочь Сталина Светлана, все последние дни находившаяся при отце, вспоминала:

Агония была страшной. Она душила его у всех на глазах. В какой-то момент – не знаю, так ли на самом деле, но так казалось, – очевидно, в последнюю уже минуту он вдруг открыл глаза и обвел ими всех, кто стоял вокруг. Это был ужасный взгляд, то ли безумный, то ли гневный и полный ужаса перед смертью и перед незнакомыми лицами врачей, склонившихся над ним. Взгляд этот обошел всех в какую-то долю минуты. И тут – это было непонятно и страшно, я до сих пор не понимаю, но не могу забыть, – тут он поднял вдруг кверху левую руку (которая двигалась) и не то указал ею куда-то наверх, не то погрозил всем нам. Жест был непонятен, но угрожающ, и неизвестно к кому и к чему он относился… В следующий момент душа, сделав последнее усилие, вырвалась из тела[908].

Соратники провели рядом с умершим Сталиным немного времени. В 22 часа 25 минут, т. е. через полчаса после смерти вождя, успев проехать несколько километров, они вновь собрались в сталинском кабинете в Кремле[909]. Все принципиальные вопросы власти были уже решены. Оставались последние траурные мероприятия. Новые руководители создали комиссию по организации похорон во главе с Хрущевым, приняли решение поместить саркофаг с забальзамированным телом Сталина в мавзолей Ленина. Соответствующие распоряжения получили органы госбезопасности и пропагандистский аппарат. Десять минут провел на этом заседании главный редактор «Правды» Д. Т. Шепилов. На долгие годы в его память врезалась показательная деталь: «председательское кресло Сталина, которое он занимал почти 30 лет, осталось пустым, на него никто не сел»[910].

Трудно не увидеть в освобождении места диктатора символический смысл. На некоторое время советские вожди оказались равны друг другу и едины в стремлении не допустить появления нового тирана. Они сами немало натерпелись от Сталина и теперь были готовы ликвидировать систему террора, даже если это грозило нежелательными политическими последствиями. Уже 3 апреля 1953 г. после соответствующей подготовки Президиум ЦК КПСС принял решение «о полной реабилитации и освобождении из-под стражи врачей и членов их семей, арестованных по так называемому «делу о врачах-вредителях»». На свободу вышли 37 человек. Офицеров госбезопасности, «особо изощрявшихся в фабрикации этого провокационного дела», приказали привлечь к суду[911]. На следующий день соответствующее сообщение опубликовали в газетах, вызвав противоречивые суждения и некоторую растерянность в рядах верных сторонников почившего вождя.

Быстрому пересмотру без лишнего шума подверглись другие политические дела, в которых были особенно заинтересованы члены коллективного руководства. На свободу вышла жена Молотова. Признали невиновным брата Кагановича, покончившего с собой накануне войны из-за обвинений во «вредительстве». Дезавуировали «мингрельское дело», бросавшее тень на репутацию Берии. Многие другие высокопоставленные жертвы политических репрессий также получили свободу или были реабилитированы посмертно. Начав освобождение с себя, наследники Сталина неизбежно способствовали относительному освобождению страны в целом. К этому их настойчиво подталкивали не только моральные соображения, но нараставший кризис системы, вполне ощущавшийся уже при Сталине. Уход Сталина, не желавшего слышать ни о каких изменениях, открыл дорогу на удивление быстрым и даже решительным реформам.

Заметной реорганизации подверглись госбезопасность и ГУЛАГ, важнейшие опоры диктатуры. Своеобразным символом новых веяний был приказ министра внутренних дел от 4 апреля 1953 г. о запрещении применения пыток к арестованным. В приказе признавалось наличие «арестов невинных советских граждан», «широкое применение различных способов пыток – жестокие избиения арестованных, круглосуточное применение наручников на вывернутые за спину руки, продолжавшееся в отдельных случаях в течение нескольких месяцев, длительное лишение сна, заключение арестованных в раздетом виде в холодный карцер и др.» Угрожая суровыми наказаниями нарушителям приказа, руководство МВД требовало закрыть в тюрьмах пыточные помещения и уничтожить орудия пыток[912]. Приказ зачитывался всем оперативным сотрудникам органов госбезопасности и должен был произвести на них большое впечатление. В продолжение нового курса весной-летом 1953 г. проводилась важная трансформация лагерной системы. Массовая амнистия, объявленная осужденным по неполитическим статьям, вполовину уменьшила численность заключенных. Многочисленные предприятия и стройки, до тех пор находившиеся под контролем МВД, были либо закрыты, либо переданы экономическим министерствам. Более гибкой, основанной не только на репрессиях, становилась политика в западных областях Украины и в Прибалтике, где продолжалась борьба с партизанским движением. Чтобы добиться поддержки коренного населения и местной интеллигенции, партийно-государственная бюрократия стала пополняться «коренными» кадрами[913]. Не за горами была массовая реабилитация жертв сталинского террора.

В считаные недели, как уже говорилось, наследники Сталина существенно скорректировали экономическую политику. Сокращались неподъемные планы капитального строительства, закрывались «стройки коммунизма» и амбициозные программы перевооружения армии. Освободившиеся средства позволяли бороться с кризисом в сельском хозяйстве и социальной сфере. Повышались заготовительные цены на сельскохозяйственную продукцию и снижались налоги на крестьянские хозяйства. Результаты не заставили себя ждать. Заметное улучшение ситуации, особенно в животноводстве, произошло удивительно быстро[914]. Впереди были важные социальные программы, в том числе массовое строительство жилья. Этот курс кардинально противоречил сталинской модели индустриализации.

Внутренние реформы сопровождались умеренной международной политикой. 19 марта 1953 г. постановлением Совета министров СССР провозглашалось стремление «к возможно более скорому окончанию войны в Корее»[915]. После напряженных переговоров 27 июля 1953 г. удалось подписать перемирие. С одобрения Москвы либерализация коммунистических режимов началась в Восточной Европе.

В общем, «неблагодарные» наследники в считаные месяцы без особого труда избавились от многих крайностей, первопричиной которых выступал Сталин. Это существенно изменило характер советского режима, сделало его несталинским, т. е. менее кровавым, более предсказуемым и способным к реформам. Диктатуре был нанесен удар, от которого она уже не смогла оправиться. Несколько раз борьба в верхах приводила к власти новых вождей. Однако никто из них не стал диктатором.

Похороны.

Вождь, система, народ

С 6 марта 1953 г. в течение трех дней проходила церемония прощания с умершим Сталиным. Гроб выставили в самом центре Москвы, в Колонном зале Дома Союзов, традиционном месте прощания с советскими вождями, ранее Доме приемов московского дворянства. Доступ к телу открыли с четырех часов дня. Мероприятие было организовано плохо. Подходы к Дому Союзов регулировались неудачно. Желающие пройти к гробу Сталина попадали в узкие московские улицы, заполненные милицией и грузовыми автомобилями, служившими барьерами на пути толпы. В неразберихе и панике немало людей было покалечено или задавлено насмерть. Материалы расследования этих событий пока недоступны историкам. В 1962 г. в одном из выступлений в тесном кругу Хрущев заявил, что в толпе погибли 109 человек[916].

Информация об этой очередной советской трагедии, конечно, не публиковалась в газетах. Они были заполнены траурным благолепием и демонстрацией нескончаемой скорби по вождю, письмами-соболезнованиями и письмами-клятвами. Однако сохранились и иные письма очевидцев московских событий в руководящие инстанции:

Это не первый случай, когда при движении больших масс людей милиция превращается в беспомощную организацию, а скорее, в нарушителей порядка. Какое огорчение, когда на виду сотен масс и иностранцев, шнырявших с фотоаппаратами, начали извлекать и отправлять в машинах скорой помощи изувеченных и задавленных. Картина потрясающая[917];

В продолжение 5 часов людей гоняли по всей Москве, никто из милиции не знает, где идет очередь! Милиция автомашинами наезжает на многотысячную колонну людей, а отсюда жертвы, крики, стоны. Сотни тысяч людей ходили вокруг огороженных улиц, ведущих к Колонному залу, и не могли найти пути! […] Только вредитель мог объявить о доступе (к телу. – О. Х.) с 4 часов дня, а маршрут объявить в 21 час[918].

Во многом это были пока типичные письма сталинской эпохи. И по стилистике – ссылки на иностранцев, «шнырявших с фотоаппаратами», и «вредителей», – и по сути описываемых событий. Милиция как нарушитель порядка – очень точный образ сталинской системы. Опираясь на насилие, диктатура достигала своих целей за счет многочисленных жертв и потерь. Границы между рациональной упорядоченностью и разрушительным хаосом фактически стирались. Одно с легкостью переходило в другое.

Нельзя исключить, что трагедия в Москве еще раз заставила сталинских наследников задуматься о пределах полицейского государства. Однако пока у них не было иной возможности, кроме как опираться на институты и методы, завещанные диктатурой. Похороны Сталина, назначенные на 9 марта, готовили по прежнему сценарию, хотя, возможно, с большей тщательностью. Прежде всего, были предусмотрены строгие меры безопасности. Ее обеспечивали 22,6 тыс. чекистов, милиционеров и военных. 3,5 тыс. автомобилей вызывались для перекрытия улиц[919]. Правительство утвердило детальный план проведения церемонии похорон, расписанный по минутам. Вынос гроба из Дома Союзов. Установка его перед мавзолеем Ленина на Красной площади. Траурный митинг. Внесение гроба в мавзолей. Мумию Сталина решили поместить рядом с мумией Ленина. За несколько часов до церемонии на Красную площадь привели 6 тыс. военных и 15 тыс. человек из так называемых «делегаций трудящихся»[920]. На этот раз все прошло по плану, без особых происшествий.

Хотя давка и жертвы в Москве были вызваны некомпетентностью властей, очевидно, что первопричиной трагедии можно считать также массовое стремление москвичей попрощаться с вождем. Что это было: проявление любви, любопытства, психоз, погружение в столь редкую «свободу» неорганизованного волеизъявления? Видимо, все это и многое другое. Доступные документы о массовых настроениях – пока немногочисленные – рисуют сложную картину реакций на болезнь и смерть вождя[921]. 5 марта 1953 г. министр госбезопасности Игнатьев представил советским лидерам доклад об умонастроениях военнослужащих[922]. В нем отражен весь спектр «верноподданнических» реакций на болезнь и осознаваемую скорую смерть вождя. Заметным было сочувствие к Сталину-человеку, которого вслед за пропагандой считали воплощением добра и благодетельности: «В моей семье это сообщение воспринято как тяжелое горе, постигшее нашу страну»; «Он очень много работал, и это сказалось на его здоровье». Основой сочувственных откликов являлась тревога за будущее страны и, соответственно, собственное будущее. Свою роль сыграла многолетняя пропаганда, внушившая людям мысль о незаменимости Сталина и угрозе новой войны: «Как-то боязно. После его смерти кто будет на его месте?»; «Может произойти ускорение начала третьей мировой войны». Сообщала госбезопасность также об «отрицательных», «враждебных» настроениях: «Туда и дорога»; «Ну и хорошо»; «Сталин долго не протянет, да это даже лучше. Посмотрите, как все сразу изменится». По таким высказываниям проводились либо аресты, либо оперативное расследование.

В марте 1953 г. многие из тех, кто выражал удовлетворение по поводу смерти Сталина, были осуждены за «антисоветскую агитацию». 44-летний москвич С. М. Теленков, сотрудник научно-исследовательского института, в вагоне электрички в нетрезвом состоянии сказал: «Какой сегодня хороший день, мы сегодня похоронили Сталина, одной сволочью станет меньше, теперь мы заживем». Р. С. Рыбалко, 28-летняя рабочая из Ростовской области, была осуждена за то, что нецензурно ругала Сталина. Спецпоселенец Я. И. Пейт из Казахстана получил срок за то, что после траурного митинга сорвал и растоптал портрет Сталина. Рабочий-железнодорожник из украинского города Ровно 32-летний П. К. Карпец, услышав сообщение о смерти Сталина, выругался и сказал: «Слышите, уже воняет трупом». Е. Г. Гриднева, 48 лет, рабочая Закавказской железной дороги, не сдержавшись, сказала сослуживице: «Собаке собачья смерть. Хорошо, что умер, колхозов не будет, жить легче будет»[923] и т. д.

Открытых антисталинских высказываний было немало, но и они составляли лишь видимую часть народного недовольства, случайно попавшую в поле зрения карательных органов. Повседневная слежка, террор и страх ограничивали до минимума возможность свободного выражения мнений, не говоря уже о каких-либо активных формах протеста. Выбор был прост: либо принять или по крайней мере демонстрировать принятие официальных ценностей, либо попасть в лагерь. Это обстоятельство обесценивает даже такие максимально интимные источники, как дневники. Можно предположить, что и наедине с собственными мыслями советские люди не были вполне искренни, рассматривали собственные хроники скорее как алиби, чем как исповедь. Газетные репортажи о массовых митингах, информационные сводки органов госбезопасности о настроениях, письма граждан властям и другие материалы отражали далеко не все. Не говоря уже о том, что многие документы пока закрыты в архивах. Историки, выдвигающие однозначные парадигмы массовых настроений сталинского периода, берут на себя слишком большую ответственность и не выглядят убедительными, поскольку многое домысливают.

190 млн человек, проживавших в сталинском СССР накануне смерти вождя, представляли собой чрезвычайно сложное сообщество, мало похожее на изображения «нового» человека на обложках советских журналов[924]. Многие факторы способствовали социальной консолидации и поддержке режима, хотя мотивы этой поддержки могли быть очень разными: от искреннего энтузиазма до примирения с неизбежностью и обычного подчинения непреодолимой силе. Огромные масштабы насилия и террора, о которых неоднократно говорилось в этой книге, позволяют утверждать, что становым хребтом сталинской системы были страх и принуждение, как бы ни маскировали эту несущую основу фасадами энтузиазма. Однако верно и то, что лояльность и политическая искренность не всегда были фальшивыми. Перманентный террор подкреплялся действием «положительных» механизмов социального манипулирования. Кнут неизбежно соседствовал с пряником.

Режим целенаправленно формировал слой своих привилегированных сторонников. Многочисленные выдвиженцы и руководящие работники разных уровней получали высокий социальный статус и значительные материальные блага. Пережив массовые чистки второй половины 1930-х годов, советский номенклатурный корпус стабилизировался. Репрессии против чиновников в послевоенный период были скорее исключением, чем правилом. Более того, как показывают документы, накануне смерти Сталина руководящие работники обладали фактической судебной неприкосновенностью. Обязательное согласование любых санкций против членов партии с руководством партийных комитетов вело к фактическому раздвоению правовой системы, о которой генеральный прокурор СССР в докладной записке в ЦК ВКП(б) незадолго до смерти Сталина писал так: «На самом деле существует два уголовных кодекса, один для коммунистов и другой для остальных. Есть много примеров, когда за одно и то же преступление члены партии остаются на свободе, а беспартийные попадают в тюрьму»[925]. Фактическое разделение юстиции по сословному принципу стало следствием корпоративной номенклатурной морали, которая допускала терпимое отношение к злоупотреблениям в своей среде и право сильного.

По своему статусу к чиновникам огромного партийно-государственного аппарата приближалась категория «лучших людей страны». Ее выделяли внутри каждого социального слоя или профессиональной группы – среди рабочих, крестьян, писателей, художников, ученых и т. д. Наиболее известный пример этой социальной инженерии – так называемые «стахановцы», не всегда реальные передовики производства, «маяки» и символы «народности» советского режима. Занимая промежуточное положение между рядовыми гражданами и чиновниками, стахановцы быстро усваивали систему ценностей последних, даже если формально оставались на своих первоначальных профессиональных позициях. Они выполняли представительские функции, лоббировали интересы своих предприятий и регионов, пользовались немалыми материальными привилегиями и т. п. Ярким и достаточно типичным представителем этой группы был родоначальник движения, шахтер А. Г. Стаханов, которого Сталин знал лично и поддерживал. Войдя во вкус «номенклатурной» жизни, Стаханов без стеснения бомбардировал Сталина просьбами о благах и льготах:

Иосиф Виссарионович! Дайте мне хорошую машину, я оправдаю Ваше доверие. Скоро 10 лет стахановского движения, я еду в Донбасс и еще раз покажу, как нужно работать. Сколько раз и к кому только я ни обращался, все дают какую-нибудь трофейную разбитую коробку, а если бы дали один раз, да хорошую, я бы и не приставал больше […] Вот еще насчет квартиры. Я живу в Доме Правительства 9 лет, и ни до войны, ни во время войны не могу допроситься сделать ремонт. Стены грязные, мебель потрепана, разломана […] а кое-кому обивают стены шелком по два раза в месяц и мебель ставят всевозможную. Это неправильно, я прошу сделать ремонт и заменить мебель, чтобы не стыдно было пригласить в квартиру к себе людей[926].

Перераспределение благ и преимуществ в пользу социальной верхушки было частью политики приоритетного развития городов, прежде всего крупных. Форсированная индустриализация и милитаризация стремительно увеличивали разрыв в уровне жизни и социальном статусе крестьянского большинства и городского меньшинства[927]. Многие горожане, прежде всего жители столиц и крупных промышленных центров, были относительно привилегированной и высокооплачиваемой группой. В голодные годы они недоедали, но не умирали, как крестьяне, поскольку снабжались государственными пайками. В отличие от крестьян они имели паспорта и относительную свободу передвижения. В городе были лучше развиты медицина, культура и образование. В столичных магазинах, куда направлялась значительная часть потребительских товаров, можно было что-то купить и даже выбрать[928]. Более доступные горожанам учебные заведения и высокооплачиваемые рабочие места открывали перед ними сравнительно широкие возможности. В интересах жителей столичных и крупных промышленных центров проводилась денежная реформа, снижение цен в государственной торговле и увеличение налогов на крестьянские хозяйства. Эти меры заставляли крестьян, нуждавшихся в наличных деньгах, продавать за бесценок продукцию своих подсобных хозяйств на городских рынках. Сталин, судя по всему, вполне осознавал социальные последствия такого экономического курса. На этот счет имеются очень правдоподобные свидетельства А. И. Микояна, который в силу должностных обязанностей занимался вопросами торговли:

Я говорил, что нельзя снижать цены на мясо и сливочное масло, на белый хлеб, во-первых, потому, что этого у нас не хватает, и, во-вторых, отразится на закупочных ценах, что отрицательно скажется на производстве этих продуктов, а при нехватке этих товаров да при таком снижении цен будут огромные очереди, а это приведет к спекуляции: ведь рабочие не смогут днем в магазин пойти, значит, товары будут скупать спекулянты […] Но Сталин настаивал, говоря, что это нужно сделать в интересах интеллигенции[929].

Микоян достаточно точно прогнозировал реальный эффект от политизированного снижения цен: дефицит товаров, очереди, теневой рынок. Однако вполне ясны и расчеты Сталина. Он думал о тех привилегированных слоях населения в крупных городах, на которые в значительной мере опирался режим. Даже средние горожане благодаря государственной политике перераспределения ресурсов были во много раз богаче крестьян. Ярким отражением этого неравенства являлись молодые крестьянки, массами нанимавшиеся домработницами в городские семьи практически за хлеб и угол. Очевидно, что восприятие действительности у городского меньшинства и сельского большинства различалось. Однако получилось так, что именно горожане – те, кто активно писал воспоминания и дневники, – оказали непропорциональное воздействие на современные представления о сталинской повседневности.

Еще одной причиной социальной стабильности и поддержки диктатуры был фактор войны. Память об ужасах Первой мировой и гражданской войн, победа над нацизмом, оплаченная двадцатью семью миллионами жизней, страхи перед третьей мировой атомной войной – все это оказывало огромное воздействие на мировосприятие миллионов людей, причем не только в СССР. Сталинская власть для многих выступала в образе спасителя мира от страшного врага. Победа 1945 г. на десятилетия вперед, вплоть до наших дней, служила важнейшей основой легитимности сталинского и послесталинского режимов[930].

Перечисление благоприятных для сталинской системы исторических обстоятельств можно продолжать. Однако все они даже в сочетании с перманентными репрессиями не могли полностью подавить социальные противоречия и массовое недовольство. С самого начала власть большевиков как радикальной революционной партии опиралась на жесткое разделение общества и подавление вплоть до физического уничтожения той его части, которая по рождению и социальной сути считалась враждебной социализму[931]. Сталинская революция сверху придала этим чисткам сильнейший импульс. К бывшим дворянам, буржуазии, офицерам, царским чиновникам и т. п., стигматизированным после 1917 г., добавилась огромная масса основного населения страны – крестьян. Многие из них в ходе коллективизации были объявлены «кулаками», расстреляны, высланы или изгнаны из родных деревень. Осознавая наличие «обиженных» и «врагов», порожденных этой политикой, диктатура усиливала профилактические чистки, что особенно ярко проявилось в 1937–1938 гг. Репрессии порождали репрессии. К концу сталинского правления значительная часть, если не большинство, граждан СССР в разные периоды своей жизни подвергались арестам, заключению в лагеря, депортациям или другим более мягким дискриминационным мерам.

Конечно, жертвы произвола режима вовсе не обязательно становились его сознательными противниками. Скорее наоборот. Террор запугивал людей, делал их более управляемыми и покорными, заставлял демонстрировать повышенную лояльность. Однако было бы неверно полагать, что это была единственно возможная реакция. Документы свидетельствуют о заметном распространении антиправительственных настроений и даже активных форм протеста. По понятным причинам наибольшей остроты массовые выступления достигали в период становления диктатуры, ярким примером чего может служить крестьянская война 1930 г. и городские волнения начала 1930-х гг.[932] Когда система стабилизировалась и начался Большой террор, возможностей открыто проявлять недовольство почти не осталось. Но важно отметить, что архивы спецслужб, отражающие положение в стране в поздний сталинский период, по-прежнему недоступны. Нельзя исключить, что наши представления об относительном безмолвии и покорности поколения 1940-х – просто-напросто результат ограниченных знаний.

Неискоренимой причиной широкого недовольства был низкий уровень жизни[933]. В сельском хозяйстве, подорванном коллективизацией, кризисы чередовались периодами стагнации. Почти каждый год сталинского правления был отмечен голодом, который охватывал либо значительную часть страны, как это было в 1931–1933 и в 1946–1947 гг., либо отдельные ее регионы. Даже в лучшие относительно неголодные годы питание среднестатистического советского гражданина оставалось скудным. При Сталине утвердился преимущественно хлебно-картофельный рацион. Бюджетные обследования в сравнительно благополучном 1952 г., накануне смерти вождя, фиксировали, что питались советские люди из рук вон плохо. Среднестатистический житель страны в день потреблял около 500 граммов мучных изделий (в основном хлеба); небольшое количество круп; 400–600 граммов картофеля; около 200–400 граммов молока и молочных продуктов. Это была основа рациона. Все остальные продукты являлись экзотикой. Среднедушевое потребление мяса и мясных продуктов составляло 40–70 граммов, жиров (животного или растительного масла, маргарина, сала) – 15–20 граммов в день. Довершали картину несколько ложек сахара и немного рыбы. Одно яйцо среднестатистический житель СССР мог позволить себе примерно раз в 6 дней. Такой рацион почти соответствовал основным нормам снабжения заключенных лагерей[934]. И даже эти данные Центрального статистического управления, которое испытывало постоянное политическое давление, вероятнее всего, приукрашивали действительность. Средние показатели могли увеличиваться, например, за счет включения в бюджетные обследования более высокооплачиваемых рабочих или крестьян из относительно благополучных колхозов. Не учитывалось и качество продуктов. По многим свидетельствам, оно часто было низким. Как говорилось в письме, отправленном Сталину в ноябре 1952 г. из Черниговской области, «теперь выпекают черный хлеб, и то некачественный. Кушать такой хлеб, особенно больным людям, невозможно»[935].

Промышленных товаров тоже не хватало, а цены на них были неизменно высокими. Люди довольствовались простейшими сравнительно дешевыми изделиями, но и их покупали немного. Например, кожаную обувь в 1952 г. смог приобрести только каждый четвертый крестьянин[936]. Как жаловался в письме Сталину в декабре 1952 г. житель одной из деревень Тамбовской области, «в нашем колхозе колхозники имеют одну зимнюю одежду на 3–4 члена семьи, дети зимой у 60 % населения учиться не могут, ибо нет одежды»[937].

Чрезвычайно тяжелыми были жилищные условия подавляющего большинства населения. При Сталине жилье строили по остаточному принципу, направляя в коммунально-жилищную сферу совершенно недостаточные капиталовложения. Копившиеся годами проблемы усугублялись военной разрухой. На начало 1953 г. в городах на одного жителя приходилось 4,5 квадратных метра жилья[938]. Наличие временно проживающих и непрописанных, не попадавших в учет, снижало эту цифру. При этом качество жилья было низким. В городском обобществленном жилищном фонде лишь 46 % всей площади было оборудовано водопроводом, 41 % – канализацией, 26 % – центральным отоплением, 3 % – горячей водой, 13 % – ванными[939]. Причем и эти цифры в значительной степени отражали более высокий уровень благоустройства крупных городов, прежде всего столиц. Ярким показателем положения в жилищном хозяйстве было широкое распространение в городах бараков. Причем количество населения, зарегистрированного в бараках, увеличивалось. Если в 1945 г. в городских бараках числилось около 2,8 млн человек, то в 1952 г. 3,8 млн. Более 337 тыс. человек жили в бараках в Москве[940].

Чрезвычайно тяжелыми были условия труда на советских промышленных предприятиях и в сельском хозяйстве. Неразвитая в силу общей нищеты система материального стимулирования заставляла прибегать к методам репрессивного принуждения к труду. Наиболее откровенно рабский по своей сути труд использовался на предприятиях ГУЛАГа. Однако формально свободные рабочие и колхозники также трудились в значительной степени из-под палки. Набор рабочей силы в промышленность, особенно в наиболее неблагополучные и опасные для жизни отрасли, осуществлялся при помощи насильственных мобилизаций молодежи. Уклонение от мобилизаций каралось заключением в лагеря. С 1940 г. при помощи чрезвычайных трудовых законов рабочие прикреплялись к своим предприятиям. Крестьян, которым почти не платили за труд в колхозах, привлекали к суду, если они не вырабатывали обязательных норм трудодней. Всего в 1940–1952 гг. за самовольный уход с предприятий и опоздания, уклонение от мобилизаций в промышленность и сельское хозяйство и невыполнение колхозных норм было осуждено около 17 млн человек[941]. Эта огромная цифра, лишь в некоторой мере отражавшая истинные масштабы нарушений трудовой дисциплины, говорит о том, какова была реальная цена утверждений советской пропаганды о беззаветном энтузиазме трудящихся СССР.

Между полюсами преданности режиму и недовольства лежала огромная, абсолютно преобладающая зона повседневного безразличия и внешней лояльности. Лишь в некоторой степени откликаясь на пропагандистские влияния, маскируясь и увертываясь от прямых ударов террора, значительная часть населения придерживалась традиций и обычаев. Несмотря на мощный антирелигиозный пресс государства и массовые репрессии против священнослужителей и церковных активистов, большинство жителей страны оставались верующими. Перепись населения в январе 1937 г. показала, что среди граждан СССР в возрасте 16 лет и старше приверженцами религии объявили себя 57 % (более 55 млн человек). И это при том, что часть верующих, опасаясь преследований, скрывали свои истинные убеждения[942].

Чувствительным и опасным для многонационального Советского Союза было сталинское наследство в сфере межнациональных отношений. Период относительного национального либерализма большевиков, строивших первоначально, по определению Т. Мартина, «империю положительной деятельности», завершился в начале 1930-х годов[943]. При Сталине национальная политика становилась все более репрессивной. Массовые аресты и расстрелы по национальному признаку, депортации целых народов, унификация и русификация закладывали под здание СССР мины большой разрушительной силы. Первые взрывы наблюдались уже при Сталине. В Западной Украине и балтийских странах полыхала ожесточенная партизанская война. За фасадом официально пропагандируемой «дружбы народов» (отрицать которую полностью также было бы неправильно) скрывались многочисленные межнациональные конфликты[944]. Обострялся «русский вопрос», отражавший противоречивое положение русского большинства (опоры и жертвы советской империи) и, по мнению Дж. Хоскинга, в конце концов разрушивший СССР[945].

Что знал Сталин об этих проблемах, о реальной жизни «своего» народа? Лидер албанских коммунистов Э. Ходжа, посетивший Москву в 1947 г., запомнил такие слова Сталина: «Чтобы уметь руководить, надо знать массу, а чтобы знать ее, надо идти в массу»[946]. Однако сам Сталин вряд ли следовал этому принципу. В массы он не ходил. После известной поездки в Сибирь в 1928 г., во время которой, впрочем, Сталин заседал преимущественно с местными функционерами, он практически не выезжал «в народ». Официальные встречи с «представителями трудящихся» были тщательно подготовленными пропагандистскими спектаклями. Случалось, что склонный к театральным эффектам Сталин в лучшие моменты своего правления неожиданно появлялся на людях. Однако и такие случайные встречи и импровизации неизбежно приобретали форму «явления вождя народу».

В сентябре 1935 г. Сталин в компании других руководителей страны путешествовал по окрестностям Сочи. Здесь они столкнулись с небольшими группами отдыхающих. По инициативе Сталина состоялось своеобразное «братание». Яркое описание этой сцены оставил один из курортников:

[…] тов. Сталин […] остановил нас следующими словами: «Почему уходите, товарищи? Почему такие гордые, гнушаетесь нашего общества. Подойдите сюда. Откуда вы?» Мы подошли […] «Ну, давайте знакомиться», – сказал тов. Сталин, поочередно познакомил нас с каждым из своих спутников и сам познакомился. «Это товарищ Калинин, это жена товарища Молотова […], а это я, Сталин», – сказал он, пожимая всем нам руки. «Будем теперь все вместе сниматься», – и товарищ Сталин пригласил нас стать возле него […] Товарищ Сталин, пока фотографы работали, все время подшучивал над ними: сказал, что они «смертельные враги» и друг другу всегда стараются помешать; просил снимать не только его, но «весь народ» […] Затем тов. Сталин стал приглашать сниматься продавщицу яблок из киоска […] и продавца из буфета. Смущенная продавщица долго не выходила из своего магазина. Товарищ Сталин сказал ей, что «нехорошо быть такой гордой», и предложил фотографам не снимать, пока она не подойдет. «Продавщица, – заявил тов. Сталин, – должна стать самой уважаемой женщиной в нашей стране». Та, наконец, подошла, и съемка продолжалась. Подошел пустой автобус […] Товарищ Сталин пригласил сниматься шофера и кондуктора […][947]

Очевидно, что подобные выходы в реальную жизнь мало что давали для понимания народа. Сталин не имел возможности видеть, в каких условиях жили советские люди, что и где они покупали, где лечились и учились. Его знания о существовании «масс» были преимущественно кабинетными. До сих пор известны два главных источника, из которых Сталин мог черпать свои знания о повседневности: сводки госбезопасности о положении в стране и массовых настроениях, а также письма и жалобы рядовых граждан, в значительном количестве поступавшие во все властные структуры, в том числе на имя вождя.

Насколько позволяют судить архивные материалы, информационные сводки госбезопасности получили особенно широкое распространение в 1920-е – 1930-е годы. Эти документы содержали достаточно откровенную информацию о положении в стране, хотя информацию, поданную с точки зрения чекистских органов, видевших в кризисах и нараставших трудностях преимущественно, хотя и не исключительно, происки врагов. Информационные сводки подразделялись на многочисленные виды. Одни из них содержали общие обзоры социально-политических процессов, другие были посвящены более конкретным вопросам хозяйственной или политической жизни. Очевидным недостатком этих документов была их объемность. Для чтения многостраничных трактатов лидерам страны, на имя которых направлялись сводки, требовалось потратить немало времени. Некоторое количество информационных сводок госбезопасности за довоенный период было опубликовано историками в последнее время[948]. Однако публикации произведены по копиям, сохранившимся в архивах органов госбезопасности. В личном архиве Сталина этот вид источников отсутствует. Неизвестно также, сохранились ли они и в каком виде и объеме в архиве Политбюро, в нынешнем Архиве Президента России. Это не позволяет понять, в какой мере советские лидеры, и прежде всего Сталин, пользовались информационными материалами спецслужб. Пока есть основания предполагать, что в незначительной.

Гораздо больше информации мы имеем о работе Сталина с письмами советских граждан. Жалобы, просьбы, заявления по самым разным поводам и в разные инстанции писало без преувеличения большинство страны. Это была обычная повседневная практика, в значительной мере поощряемая самими властями. В советской системе письма во власть были одним из немногих способов решить элементарные житейские проблемы. Государство владело практически всеми рабочими местами. Только через государство можно было получить или построить жилье. В государственных магазинах приобреталась значительная часть необходимых для жизни товаров. Только в государственных больницах лечили или отказывали в лечебной помощи. Государство устанавливало немногочисленные категории лиц, которые получали пенсии и различные пособия, а также определяло размеры этих выплат. При отсутствии реальной судебной системы советские люди решали все конфликты и споры через чиновников. Огромный бюрократический аппарат и его злоупотребления вызывали многочисленные жалобы на чиновников вышестоящим чиновникам. Аресты, депортации, заключения в лагеря и расстрелы порождали миллионы просьб и жалоб о смягчении участи. Писали сами арестованные, их родственники, реже, но все же писали различные поручители, осмеливавшиеся защищать своих знакомых и коллег. Это «правдоискательство» в целом не преследовалось государством, так как создавало иллюзию непричастности высшего руководства к произволу.

Особо поощрялись многочисленные «сигналы» о злоупотреблениях и «вражеской деятельности». Сам Сталин испытывал к доносам и доносчикам заметное расположение и неоднократно демонстрировал это публично. Целый абзац широко известной речи на февральском пленуме 1937 г. Сталин посвятил печально знаменитой доносчице из Киева П. Т. Николаенко. «Николаенко – это рядовой член партии, – говорил Сталин. – Она – обыкновенный «маленький человек». Целый год она подавала сигналы о неблагополучии в партийной организации в Киеве, разоблачала семейственность, мещанско-обывательский подход к работникам […] засилье троцкистских вредителей. От нее отмахивались, как от назойливой мухи […] Только вмешательство Центрального Комитета партии помогло распутать этот запутанный узел […] Как видите, простые люди оказываются иногда куда ближе к истине, чем некоторые высокие учреждения»[949]. В последние месяцы жизни Сталина на щит была поднята еще одна «героиня из народа», врач Л. Ф. Тимашук, сигналы которой послужили поводом для организации «дела врачей».

Используя особую заинтересованность режима в «разоблачениях» и почти полную безнаказанность клеветы, многие советские граждане активно использовали доносы как один из немногих способов манипулирования государством. При помощи доносов сводили счеты, выселяли из коммунальных квартир соседей, устраняли конкурентов на службе и т. д. Не следует также забывать, что для бесправных и обездоленных «низов» доносы были практически единственным способом мести всесильным чиновникам. Само государство толкало людей на то, чтобы использовать в борьбе за свои права постыдные методы.

Помимо жалоб о злоупотреблениях, значительное количество писем имели, так сказать, «позитивный» характер. Архивы буквально переполнены письмами-инициативами. Они касались реорганизаций государственных органов, проведения тех или иных социально-экономических преобразований, переименования городов, введения новых праздников и церемоний, исправления «ошибок» в прессе и многого другого. Такие письма были способом реализации социальной активности в узких рамках советской дозволенности. Не исключен определенный корыстный интерес авторов инициатив – выдвинуться, попасть в поле зрения высоких начальников.

Высшим авторитетом и главным адресатом для всех перечисленных категорий жалобщиков и заявителей был, конечно, Сталин. Точное количество писем, которые поступали на его имя, неизвестно. Однако вряд ли их было меньше, чем несколько сотен тысяч в год[950]. Очевидно, что далеко не все письма доходили до Сталина. Он получал выборку, содержание которой демонстрирует степень осведомленности вождя в вопросах «народной жизни» и позволяет судить о его эпистолярных предпочтениях.

Работа с корреспонденцией на имя Сталина представляла собой сложную бюрократическую процедуру. В структуре Особого сектора ЦК ВКП(б) – личной канцелярии Сталина – существовало специальное подразделение, занимавшееся обработкой писем на имя вождя. В начале 1950 г. в нем насчитывалось 20 сотрудников[951]. Они принимали и регистрировали корреспонденцию, рассылая значительную ее часть в различные ведомства для рассмотрения. Наиболее важные и интересные письма докладывались руководителям Особого сектора, в частности помощнику Сталина Поскребышеву[952]. Он, судя по всему, еще раз фильтровал корреспонденцию, производя окончательную выборку для Сталина. Благодаря системе многоуровневого отбора в поле внимания Сталина попадали лишь некоторые из сотен тысяч обращений и заявлений снизу, приходивших на его имя. Причем со временем их количество только сокращалось. Если в первой половине 1946 г. Сталину для личного ознакомления направлялось в среднем 10 писем в месяц, то в 1952 г. – от одного до двух[953].

Немногочисленные письма, достигавшие стола Сталина, мало говорили о реальной жизни страны. Большинство из них относились к трем категориям: запросы по «теоретическим вопросам», письма старых знакомых, наконец, многочисленные приветствия. Сравнительно нечасто Сталину докладывались критические заявления, осторожно обличавшие различные неприглядные стороны советской действительности. Этот отбор во многом отражал нараставшее стремление вождя жить воспоминаниями о прошлом или прогнозами на будущее. Насущные проблемы были не в чести.

Однако как бы плохо ни знал Сталин жизнь народа, народ еще хуже представлял себе истинного вождя. В силу характера и личных качеств (сильный акцент, медлительность, временами заметное косноязычие), а отчасти намеренно Сталин, в отличие от многих других диктаторов, редко выступал с речами перед большими аудиториями. Он предпочитал публиковать тексты. Агрессивная пропаганда сталинских статей, интервью, теоретических трудов создавала эффект всепроникающего присутствия невидимого вождя. Таинственная немногословность питала харизматичность. Постепенно сформированный в 1920-е – 1930-е годы сталинский миф получил завершенное выражение в известных официальных текстах – Кратком курсе истории ВКП(б) и Краткой биографии Сталина. Их концепция, созданная самим Сталиным, была простой и легкой для восприятия. Деяния партии представлялись как движение от победы к победе. Сталин был объявлен изначальным вождем партии и прямым наследником Ленина. Партия и Сталин считались непогрешимыми и всегда правыми не только в текущих делах, но и с точки зрения исторической перспективы. Провалы сталинской политики, голод, массовые репрессии, внешнеполитические ошибки и т. п. табуировались. Трудности и недостатки признавались в самом общем виде, но приписывались чаще всего вредительству врагов, в некоторой степени зловредности бюрократов или абстрактной незрелости социализма на данной стадии его развития.

Многие условия способствовали прочному закреплению сталинского мифа в общественном сознании. Абсолютная цензура уничтожала любые неофициальные источники достоверной информации. Активная пропаганда сопровождалась репрессиями и подавлением малейшего инакомыслия. Естественное стремление к позитивному восприятию действительности, какой бы сложной она ни была, и, конечно, страх заставляли советских людей принимать и усваивать официальные трактовки реальности. Строго контролируемая алхимия официальной сталинианы[954] создавала фальшивые, а потому вдвойне величественные образы Сталина и его свершений. Эти образы надолго пережили самого Сталина.

Миф Сталина

В число штампов современной отечественной публицистики прочно вошла фраза, которую, по воспоминаниям маршала авиации А. Е. Голованова, Сталин якобы произнес в декабре 1943 г.: «Я знаю, что когда меня не будет, не один ушат грязи будет вылит на мою голову. Но я уверен, что ветер истории все это развеет»[955]. Еще шире цитируется вольный пересказ слов Голованова поэтом Ф. Чуевым: «Сам Сталин, помнится, сказал во время войны: «Я знаю, что после моей смерти на мою могилу нанесут кучу мусора. Но ветер истории безжалостно развеет ее!»»[956]

Мемуары, что хорошо известно историкам, – источник ненадежный. В них нередко перемешиваются правда и вымыслы, навеянные последующими событиями и впечатлениями. Не были ли воспоминания Голованова слишком прямым ответом на обвинения хрущевской «десталинизации»? Как и другие диктаторы, Сталин строил свою державу на века. Он постоянно и неукоснительно демонстрировал убежденность в прочности и эпохальности своих идей и деяний. По какой же причине в беседе с совсем молодым генералом вождь «открыл душу», выдал свою неуверенность в будущем, столь тщательно маскируемую в иных случаях? Мы никогда не получим ответы на эти вопросы и не узнаем, не подвела ли Голованова память.

Однако независимо от того, были ли сказаны Сталиным эти слова, а если были – так ли они звучали, по существу они, несомненно, верны, хотя вовсе не в том смысле, который старался придать им Голованов. Прошли многие десятилетия со времени смерти Сталина, и его истинный образ действительно доверху засыпан тоннами словесного мусора, из которого вырос современный российский миф Сталина.

Его начало уходит в далекое прошлое, в сталинскую трактовку советской истории. Непоследовательная и все более вялотекущая десталинизация после смерти вождя посеяла лишь немногочисленные семена сомнений. Разоблачения Хрущева только приоткрыли завесу над реальными фактами, предложив в ряде случаев новые мифы. Заклейменными остались бывшие оппозиционеры, незыблемыми – оценки идеологии и практики строительства социализма. Массовые репрессии выдавались за чистки в номенклатуре, как будто и не было миллионов рядовых жертв террора. На долгие годы Хрущев оказался легкой добычей поклонников Сталина, которые до сих пор без труда ловят отца «оттепели» на противоречиях и фальсификациях.

Между тем в Советском Союзе сформировалось несколько поколений людей, воспитанных либо на догмах сталинской пропаганды, либо на традициях половинчатой хрущевской десталинизации. Именно эти две линии столкнулись в годы горбачевской перестройки. Предложенное в то время возвращение к Хрущеву не могло в полной мере способствовать преодолению мифа Сталина. Новые возможности появились после открытия архивов в начале 1990-х годов. Документы углубили и в чем-то изменили многие представления о Сталине и сталинской системе, позволили окончательно решить значительную часть дискуссионных вопросов. Однако в целом новые знания остались достоянием профессионалов и исторически образованных читателей. Массовые представления питались газетно-телевизионными сенсациями и сталинскими или хрущевскими стереотипами. Существовало много причин для отторжения достижений научной историографии. Однако главными, видимо, были две. С одной стороны, наука, как и вся страна, находилась в состоянии кризиса и не смогла организовать действенные каналы адаптации и трансляции научного знания. С другой стороны, сталинское прошлое превратилось в политическую проблему. Сначала распад СССР и стрессы переходного периода сделали миф Сталина символом протеста против лидеров новой России. Затем социальный заказ на «сильную руку» и «порядок» был перехвачен политиками, благодаря чему апология Сталина получила дополнительный импульс. По многим параметрам современный миф Сталина приближается к образцам пропаганды собственно сталинского периода и существенно превосходит стереотипы застенчивой брежневской ресталинизации.

Содержательно сталинский миф в сегодняшней России состоит из нескольких ключевых элементов. Прежде всего, сталинская модель индустриализации и мобилизации объявляется чрезвычайно эффективной и единственно возможной, нередко даже образцом для современной России. В этом контексте такие широко известные трагические события, как массовые репрессии или голод, объявляются либо преувеличенными, либо неизбежными и даже благотворными, либо инициированными помимо Сталина номенклатурными бюрократами. Партийные чиновники 1930-х – 1950-х годов в сталинском мифе являются эквивалентом ненавистных современных олигархов. Соответственно, их уничтожение рассматривается как важное достижение вождя, залог успешности его системы. Уничтожение коррупционеров-бюрократов, согласно мифу, являлось свидетельством народного характера власти вождя. Освобожденный от произвола чиновников народ пользовался плодами равноправия, роста благосостояния и снижения цен. Жестокая борьба с преступностью являлась залогом безопасности. Наконец, центральное место в мифе Сталина занимает победа в Великой Отечественной войне и превращение СССР в мировую державу. И то и другое приписывается преимущественно, если не исключительно, гению Сталина.

Важная часть мифа Сталина – непременная дискредитация эпох, окружавших период его правления. Преуменьшаются достижения дореволюционной индустриализации. Замалчиваются подвиги героев Первой мировой войны, одержавших многие победы и не допустивших врага вглубь страны, пока за дело не взялась революция. Особой ненависти в мифе Сталина удостоен Н. С. Хрущев, инициатор неизбежно неуклюжей кампании борьбы с «культом личности Сталина». Ему вменяют зверства в период репрессий, за которые на самом деле он несет не большую ответственность, чем любой другой региональный секретарь, подписывавший подготовленные без его участия приказы. Многократно прославляя Сталина за атомный проект, с именем Хрущева советские космические достижения демонстративно не связывают. Прощая Сталину землянки и бараки, насмехаются над «хрущевками», коренным образом и быстро изменившими жизнь многих миллионов фактически бездомных советских граждан. Старательно объясняя, почему при Сталине миллионы людей обязательно должны были умереть от голода во имя великой цели, осуждают Хрущева, закупавшего хлеб за границей.

Как и любой другой, сталинский политический миф не выдерживает исторической конкретики, а поэтому всеми силами избегает ее. Творцы мифа тщательно отбирают только «полезные» факты и нередко фальсифицируют документы и «доказательства». Основной упор делается на схемы и умозрительные построения. В Сталина и его эпоху предлагают просто верить. Очевидно, что добросовестные историки и читатели не могут принять такие методы конструирования прошлого. Слишком многие факты и документы опровергают практически все составляющие мифа Сталина. Что касается общих оценок и концепций, то они нуждаются в серьезном осмыслении и дальнейших исследованиях.

Не вызывает сомнений, что абсолютным приоритетом Сталина, так же как приоритетом царского правительства и большевистского руководства в 1920-е годы, была индустриализация. Без современной промышленности страна не могла существовать – эту истину осознавали все противоборствующие фракции в партии большевиков. Споры велись о том, каким образом правильнее всего развивать промышленность. Эти давние споры, оказавшие огромное влияние на судьбу страны, в определенной степени продолжаются в дискуссиях современных историков. Одни из них в основном следуют логике объяснений Сталина. Они полагают, что нэп изжил себя, а индустриализацию страны нужно было проводить только чрезвычайными, насильственными методами. Другие историки доказывают, что решение о свертывании нэпа и ставка на скачки диктовались не столько экономическими, сколько политическими причинами. Среди них можно назвать стремление Сталина к единоличной власти, его склонность к насилию, а также попытки в сжатые сроки установить безденежный государственный социализм, которые в считаные месяцы подорвали экономику. Сторонники этой точки зрения убеждены, что необходимости ликвидировать нэп не было. Во-первых, достаточно высоких темпов развития индустрии удалось достичь уже в 1920-е годы, в период расцвета нэпа. Во-вторых, кризисы, периодически охватывающие нэповскую систему, свидетельствовали лишь о необходимости ее трансформации, чем и занималось коллективное руководство Политбюро в 1920-е годы. Предложенная же Сталиным программа полного разрушения нэпа принесла больше вреда, чем пользы[957].

По разным оценкам экономистов, в 1928–1940 гг. средние темпы прироста промышленной продукции составляли от 7 до 13 процентов в год[958]. За довоенные пятилетки были созданы значительные производственные мощности, освоены современные технологии и выпуск новых видов продукции, в том числе военной. Развитие тяжелой индустрии сопровождалось важными социально-культурными изменениями. Стремительно увеличивалась численность городского населения. Почти повсеместным стало четырехлетнее образование детей, а в городах многие учащиеся заканчивали семилетку или даже десятилетку. Появилось много молодых специалистов – выпускников многочисленных вузов и техникумов.

Эти достижения советской индустриализации, сыгравшие важную роль в победе в Великой Отечественной войне, не вызывают сомнений. Но историки и экономисты, что вполне естественно, обсуждают также другие вопросы: о степени оптимальности сталинской политики, о соотношении затрат и результатов, о качестве советской индустриальной системы. В различных публикациях можно встретить самый простой ответ на такие вопросы: сталинская политика была единственно возможной и неизбежной. Однако таким декларативным предположениям противоречат многие факты. Как мы видели ранее, само сталинское правительство реализовало на практике по крайней мере две различные модели экономического курса. Основными чертами первой пятилетки стало игнорирование экономических методов управления и стимулов роста, ставка на штурмовое наращивание инвестиций в тяжелой промышленности и возрождение практики «военного коммунизма» в деревне. В годы второй пятилетки власти отказались от не оправдавшего себя левацкого курса. Более умеренное и расчетливое наращивание капитальных вложений сопровождалось активизацией экономических регуляторов, спасительными уступками крестьянам, которые получили право на личные подсобные хозяйства, и т. д. Это позволило добиться существенных результатов с гораздо меньшими издержками. Скорее всего, модели второй пятилетки можно было следовать с самого начала. Если бы не решения Сталина, первая пятилетка могла осуществляться, по крайней мере, более разумными методами, реализованными в годы второй.

К любопытным выводам могут привести сравнение советского и мирового опыта индустриализации, сопоставление сталинской и российской дореволюционной индустриализаций. Известно, что в течение целых пятидесяти лет (1860–1913 гг.) средние темпы развития российской крупной промышленности составляли около 5 процентов в год, достигая в моменты циклического подъема и более высоких показателей[959]. Хотя советская индустриализация довоенных пятилеток выигрывала соревнование по темпам промышленного прироста, общая картина экономического развития была более сложной. Форсированное создание тяжелой индустрии проводилось за счет разрушения деревни, недоразвития легкой промышленности и социальной сферы, падения уровня жизни населения. Огромные социально-экономические диспропорции, прежде всего между промышленностью и сельским хозяйством, в конечном счете отрицательно влияли на саму промышленность и тормозили технический прогресс.

В целом имеющиеся сегодня исследования позволяют лучше понять основные черты, силу и слабости сталинской модели индустриализации. С одной стороны, она позволяла мобилизовать ресурсы на решение отдельных приоритетных задач, прежде всего создание мощного военного потенциала. С другой – была недостаточно эффективна, требовала огромных материальных затрат и тяжелых жертв от народа. Созданная при Сталине сверхцентрализованная экономика была не слишком восприимчива к техническому прогрессу, в ней отсутствовали внутренние стимулы для совершенствования и гибкости. Такая система, уязвимая с самого начала и временная по своей сути, давала все более очевидные сбои еще при жизни Сталина. Осознавая необходимость срочных изменений, наследники Сталина в считаные месяцы после его смерти инициировали важные реформы, которые позволили улучшить положение сельского хозяйства, социальной сферы, добиться существенного технического прогресса. СССР вступил в высший этап своего развития, в эпоху космоса и социальной стабильности, основанной на росте благосостояния. Сравнение сталинского и послесталинского этапов истории советской социалистической системы остается важной нерешенной задачей для историков.

Если воздействие фактора Сталина на создание определенного типа нерыночной мобилизационной экономики требует дальнейшего изучения, то его решающая роль в организации массового террора уже не вызывает никаких сомнений. В многочисленных исследованиях, проведенных на основе архивных документов, показано, что именно Сталин был инициатором и руководителем основных карательных кампаний 1930-х – начала 1950-х годов. Личные качества Сталина: подозрительность, безжалостность, склонность к крайностям – сыграли определяющую роль в том, что государственный террор, очевидно являющийся неотъемлемой чертой тоталитарной власти в принципе, приобрел столь значительные масштабы и жестокость. Крайности и эксцессы террора являлись излишними даже с точки зрения потребностей диктатуры, а поэтому не только не усиливали, но ослабляли ее[960].

Вопреки тщательно культивируемому почитателями Сталина мифу, жертвами массовых репрессий были не столько бюрократы, якобы наказанные вождем за произвол, сколько многие миллионы обычных людей. Что касается чиновников, то степень их номенклатурной безопасности не следует преуменьшать. Действительно, в 1936–1938 гг. Сталин провел большую кадровую чистку, в ходе которой значительная часть старого аппарата была уничтожена и заменена молодыми выдвиженцами. Однако в дальнейшем номенклатурных работников в целом оставили в покое. В последние 15 лет правления Сталина наблюдались в основном перестановки работников с одного поста на другой в рамках устоявшейся номенклатурной колоды. Аресты среди руководителей всех уровней были сравнительно редкими[961].

Нет никаких оснований преувеличивать также успехи сталинского режима в борьбе с коррупцией. Судя по документам, такая цель никогда не входила в число политических приоритетов вождя. Главным качеством для номенклатурного работника была вовсе не моральная чистоплотность, а безграничная лояльность и способность выполнять директивы центра. Сам Сталин хорошо знал слабости человеческой натуры и активно использовал их в своих интересах. Когда Министерство государственного контроля в 1948 г. выявило массовые случаи взяточничества и обогащения руководителей в Азербайджане, Сталин однозначно встал на сторону служившего ему верой и правдой руководителя республики М. Д. Багирова. Он лишь слегка пожурил азербайджанских руководителей и существенно ограничил права Министерства госконтроля при проведении проверок ведомств и регионов[962]. Учитывая такую позицию Сталина, неудивительно, что известные массовые злоупотребления с трофейным имуществом и махинации в период проведения денежной реформы составляли лишь вершину огромного айсберга. Благосостояние советских руководителей резко выделялось на фоне крайне низкого уровня жизни основной массы населения страны. К тому же чиновники и их окружение в известной степени пользовались судебным иммунитетом – рядовые граждане и начальники не были равны перед законом.

Жизненные реалии простого советского человека в сталинскую эпоху даже приблизительно не соответствовали современным мифам, скроенным по лекалам официальной советской кинохроники. Парады, ликование, праздники составляли лишь некоторую часть действительности. Будни были заполнены тяжелой борьбой за существование. Недостаток продовольствия и промышленных товаров, постоянные очереди, ужасные жилищные условия, слабая защищенность от произвола чиновников и карательных органов, жестокость законов дополнялись многочисленными ограничениями. Значительная часть населения, прежде всего крестьяне, не имели паспортов, а поэтому были лишены права свободного передвижения. Столицы и многие крупные города являлись режимными местностями, в которых запрещалось проживать многим гражданам. За самовольный переход с одного места работы на другое отдавали под суд. Множество женщин пострадали из-за запрета на аборты, которые все равно проводились, но подпольно, в антисанитарных условиях. Устойчиво росло только официальное производство водки: с 30 млн дкл в 1924/1925 хозяйственном году до 81 млн в 1952 г.[963] Медицинское обслуживание и повседневная гигиена находились на низком уровне.

Совершенно неосновательны представления об искоренении в сталинском СССР уголовной преступности. В принципе это была непростая задача, поскольку социальные катастрофы, такие как голод, массовые репрессии, война, неизбежно множили количество потерявших имущество и деклассированных взрослых, безнадзорных и беспризорных детей. Распространению преступности способствовала огромная система лагерей, в которых осужденные за мелкие бытовые преступления и, по сути, вполне законопослушные граждане попадали в сети уголовного мира. Широко распространенный миф о том, что улицы советских городов стали опасными в результате массовой амнистии, проведенной в 1953 г. после смерти Сталина, лишь отчасти соответствует действительности. И до амнистии 1953 г. уголовники чувствовали себя вполне вольготно, о чем свидетельствовали заявления советских граждан в Москву. Вот некоторые из них. «В г. Иваново, в текстильном центре нашей страны, невозможно стало жить рабочим на окраинах города, стало невозможно ходить ночью с работы потому, что орудуют шайки бандитов, даже милиция боится ночью бывать на окраинах города, т. к. их самих убивают», – жаловалась в феврале 1952 г. группа рабочих из Иваново. Житель города Краснодара в январе 1952 г. писал о фактах грабежей с применением оружия и убийств. Объектом грабежей были в основном пальто, что свидетельствовало об уровне жизни в стране. По обоим письмам была проведена проверка, которая подтвердила сложную криминальную обстановку в обоих городах[964].

Эти и многие другие факты говорят о том, что созданная Сталиным система была крайне противоречивым и нестабильным феноменом. Сказанное об индустриализации можно отнести к системе в целом: это был механизм, действенный в решении определенных задач, но в целом малоэффективный. В предвоенные десять лет возникла партийно-государственная машина, которая в преобладающей степени замыкалась на вождя, зависела от его решений и действий, что усиливало риск ошибок и разрушительных решений. Это обстоятельство предопределило роль Сталина в годы Великой Отечественной войны. С одной стороны, мобилизационные возможности системы и личные качества ее лидера были важным фактором победы. С другой – Сталин и созданное им государство не только обеспечили победу, но несли ответственность за поражения, сделавшие победу столь трудной. Не в последнюю очередь из-за просчетов Сталина начало войны было катастрофическим и лишило страну значительной части армии и экономических ресурсов. Нетрудно предположить, что более сбалансированная и менее репрессивная политическая модель (пусть и авторитарная, но необязательно тираническая) смогла бы обеспечить лучшее распоряжение военно-экономическим потенциалом, созданным ценой героических усилий и жертв советского довоенного поколения.

Роль Сталина как лидера воюющего и победоносного народа на самом деле изучена очень плохо. Мы до сих пор полагаемся в основном на мемуарные свидетельства и оценки советских маршалов. Много сделано для изучения дипломатической деятельности Сталина в рамках «большой тройки». Все это важно, но этого недостаточно. Пропагандистские штампы о Сталине-полководце не только игнорируют другие факторы победы, но, на самом деле, не раскрывают и роль Сталина в войне. Еще не изучены изменения в военном руководстве – урок, извлеченный из поражений, механизмы экономической политики, обеспечившие рост военного производства в условиях общего сокращения ресурсной базы, и т. д.

Победа и послевоенные годы, несомненно, были временем высшего триумфа Сталина, важным источником легитимации его власти. Тем неожиданнее, на первый взгляд, произошло разрушение ключевых основ системы, предпринятое наследниками Сталина в считаные месяцы после его смерти. В значительной мере был демонтирован ГУЛАГ, запрещены массовые репрессии, заморожены амбициозные и непосильные проекты и программы, в том числе военные, сделаны заметные уступки деревне, прекращена война в Корее и т. д. Проведение этой широкой и комплексной десталинизации за два с половиной года до знаменитого доклада Хрущева на ХХ съезде вряд ли можно считать злой волей сталинских соратников. В 1953 г. среди них были и те, кто, возможно, не любил Сталина, и те, кто был абсолютно предан ему. Однако все они осознавали, что продолжение сталинского курса угрожает самим основам советского строя. Судя по многим данным, к этому убеждению советские лидеры пришли еще при жизни Сталина. Однако неуступчивость и консервативность вождя закрывали путь реформам.

Смерть Сталина положила начало длительному процессу модификации системы. Отказ от диктатуры в пользу авторитарности, активизация социальной политики, попытки экономических реформ, большая открытость миру – на этих основах формировалась новая модель советского социализма, благодаря которой СССР достиг своего максимального могущества. Несмотря на необходимость дальнейших реформ, советское государство не справилось с ними. Однако возвращения к модели сталинского типа не произошло даже в период системного кризиса и распада СССР. Сегодня заветам Сталина следуют только в Северной Корее, очевидно демонстрируя непредвзятым наблюдателям, каковы реальные возможности сталинизма в современном мире. Тем не менее политические штампы о беспримерном величии сталинской эпохи, о равенстве и борьбе с коррупцией, о радости и чистоте той далекой и погубленной «врагами» жизни эксплуатируются недобросовестными публицистами и политиками и попадают на благодатную почву. Насколько опасна эта смесь исторического невежества и социального недовольства? Повторит ли российский XXI век судьбу ХХ века?

Благодарности

Когда Джонатан Брент и Вадим Стакло предложили мне написать биографию Сталина для известной серии издательства Йельского университета «Анналы коммунизма», я был скорее озадачен, чем рад. Но теперь, когда книга завершена, я могу только поблагодарить их. Йорам Горлицкий, Андреа Грациози, Ян Плампер, Дэвид Ширер, Алексей Антипов, Нора Фаворов были читателями, о которых может мечтать любой автор. Благодаря их замечаниям эта работа стала намного лучше.

Издательство CORPUS, В. Горностаева и Е. Лавут приложили много усилий, чтобы рукопись приобрела ту необходимую завершенность, которая позволяет представить ее читателям в виде книги.

За долгие годы исследований советской истории, определенный итог которым подводит эта биография Сталина, я сотрудничал и подружился со многими людьми. Каждого из них я считаю причастным к появлению моей книги.

Прежде всего я хочу вспомнить тех, кого уже нет с нами. М. Л. Левин, В. П. Данилов, В. Заславский, Д. Ватсон были прекрасными людьми и историками, у каждого из которых я многому учился.

Книга была бы невозможна без многолетней совместной работы с моими коллегами и друзьями по архивному цеху. В РГАСПИ мне посчастливилось сотрудничать с Л. П. Кошелевой, М. С. Астаховой, Г. А. Горской, Е. Е. Кирилловой, А. К. Сорокиным. Работа в ГАРФ была бы невозможной без постоянной поддержки Л. А. Роговой, С. В. Сомоновой, Д. Н. Нохотович, Л. А. Малашенко, Г. А. Кузнецовой, Т. Ю. Жуковой, С. В. Мироненко, В. А. Козлова, а также моего родного отдела изучения и публикации документов.

Уже двадцать пять лет я с гордостью считаю себя членом команды Р. У. Дэвиса, выдающегося историка, патриарха нашего цеха. Его преданность науке и невероятная работоспособность являются примером для многих.

Сотрудничество, общение и дружба с коллегами-историками сыграли огромную роль в моей работе. Я хотел бы выразить искреннюю признательность Г. Алексопулос, Й. Баберовски, А. Блюму, А. Вайнеру, В. Ю. Васильеву, А. Ю. Ватлину, Н. Верту, Л. Виола, С. Виткрофту, К. Гестве, В. Деннигхаусу, Е. Ю. Зубковой, М. Илич, Н. Катцеру, В. В. Кондрашину, И. Коэну, М. Кравери, С. В. Кудряшову, Х. Куромии, А. Я. Лившину, Т. Мартину, В. И. Пасату, Р. Ю. Подкуру, В. Познер, С. Понсу, М. Ю. Прозуменщикову, А. Рису, А. Романо, Дж. Смиту, Т. Томита, М. Харрисону, И. Ширле, М. Эли, Б. Эннкеру.

П. Грегори, Р. Суни, Ш. Фитцпатрик, П. Соломон, Д. Байрау многие годы были внимательными и терпеливыми собеседниками и коллегами.

Как всегда, пользуюсь случаем, чтобы пожелать успехов дочери Даше.

Получилось так, что, когда я начал работу над проектом, тяжело заболела моя жена Катя. Когда я завершил рукопись, Кати не стало. Ей я посвящаю эту книгу.

Вкладка

Ученик духовного училища. 1890-е гг.

Мать Сталина Екатерина Джугашвили.

Молодой революционер. Начало 1900-х гг.

Сталин под арестом. Из архивов жандармского управления. 1910 г.

Мифологическая картина В. А. Серова “Ленин провозглашает Советскую власть”. После смерти Сталина автор переписал полотно, заменив изображение Сталина и других вождей за спиной Ленина фигурами солдат и рабочих.

На Царицынском фронте гражданской войны. 1918 г.

Сталин и Ленин в Горках. 1922 г. Смерть Ленина через полтора года откроет дорогу ожесточенной борьбе за власть.

Сталин с Рыковым (слева) и Бухариным (справа). Декабрь 1927 г. Через несколько месяцев между ними развернется решающее сражение за власть. В 1938 г. Рыков и Бухарин будут расстреляны.

Сталин и председатель ВЧК-ГПУ-ОГПУ Дзержинский. До конца жизни Сталин не выпускал из своих рук контроль над органами госбезопасности.

Сталин-вождь с верными соратниками. Слева направо: Киров, Каганович, Орджоникидзе, Сталин, Микоян. 1934 г. В декабре 1934 г. Киров будет убит мужем своей сотрудницы. Орджоникидзе, подвергаясь преследованиям Сталина, покончит жизнь самоубийством в 1937 г.

Еще одна улыбка вождя. 1930-е гг.

Надежда Аллилуева с дочерью Светланой.

Сталин с женой Надеждой Аллилуевой и Ворошилов с женой Екатериной на юге. 1932 г. Через несколько месяцев, в ноябре, Надежда покончит жизнь самоубийством.

Сталин, Берия и дочь Сталина Светлана на юге. 1933 г. Берия, руководитель Закавказья, делает решающие шаги в своей карьере ближайшего соратника Сталина.

Любящий отец. Сталин с дочерью Светланой. 1933 г.

Ближняя дача Сталина. Сюда он переехал после смерти жены в 1930-е гг. и здесь умер сам.

Дачные будни.

Нечастая встреча семьи. Середина 1930-х гг. Слева направо: сын Сталина Василий, новый любимец Сталина, руководитель Ленинграда после убийства Кирова Жданов, дочь Сталина Светлана, старший сын Сталина от первого брака Яков. Яков в 1941 г. попадет в плен к немцам и погибнет в лагере.

Сталин и гости на юге. 1933 г. Слева направо: начальник штаба Красной армии Александр Егоров, военный нарком Клим Ворошилов, Сталин, советский военачальник Михаил Тухачевский, руководитель Абхазии Нестор Лакоба. Лакоба умрет в конце 1936 г. при невыясненных обстоятельствах и вскоре будет объявлен “врагом народа”. Тухачевского расстреляют в 1937, а Егорова – в 1938 г.

Сталин и Хрущев. Двадцать лет спустя, встав во главе страны, Хрущев подвергнет вождя резкой критике

С Ворошиловым. Многолетний руководитель Красной армии не проявил военных талантов, но оставался в команде Сталина благодаря своей преданности.

Сталин и министр иностранных дел нацистской Германии Риббентроп (слева). Встреча 23 августа 1939 г. завершилась подписанием документов огромного значения.

Война. Сталин осматривает новую технику в Кремле. Сентябрь 1943 г.

Сталин и Рузвельт во время Тегеранской конференции. Ноябрь 1943 г.

Союзники. Сталин, Рузвельт, Черчилль на конференции в Крыму. Февраль 1945 г.

Медаль “За победу над Германией”.На ней не нашлось места рядовому солдату-победителю.

Сразу после войны Сталину присвоено звание генералиссимуса.

Сталин и соратники на торжественном собрании в январе 1947 г. Слева направо: Берия, Каганович, Маленков, Молотов, Кузнецов, Сталин, Косыгин, Вознесенский, Ворошилов и Шкирятов, руководитель Комиссии партийного контроля, проводившей чистки кадров. Через два года Кузнецов и Вознесенский будут арестованы, а потом расстреляны.

Осенью 1951 г. был демонтирован железобетонный монумент Сталина на Всесоюзной сельскохозяйственной выставке в Москве. Самый знаменитый памятник вождю работы скульптора Меркурова должен был быть заменен новым, из более “вечных” материалов. Но этого уже не произошло.

Сталин на съезде партии в октябре 1952 г. Такие фотографии не печатались в газетах. Заметно постаревшему Сталину оставалось жить четыре месяца.

5 марта 1953 г. было объявлено о кончине вождя. 6 марта его тело было выставлено для прощания в Колонном зале Дома Союзов. Смерть и похороны Сталина обросли такой же мифологией, как и его жизнь.

Саркофаг с телом Сталина поместили в мавзолее Ленина. Перезахоронение Сталина в могиле у Кремлевской стены в 1961 г. имело важное политическое и символическое значение.

Работы Сталина печатались многомиллионными тиражами на всех языках. После его смерти большинство этих книг были отправлены на макулатуру.

9 марта 1953 г. на Красной площади в Москве состоялись похороны Сталина. Маленков, Берия, Молотов, Ворошилов, Хрущев, Булганин, Каганович, Микоян подняли гроб и внесли его в Мавзолей. Начиналась другая эпоха.

Сноски

1

Souvarine B. Stalin: a Critical Survey of Bolshevism. New York, 1972; Ulam A. B. Stalin. The Man and his Era. New York, 1973; Tucker R. C. Stalin as Revolutionary, 1879–1929: A Study in History and Personality. New York, 1973; Tucker R. C. Stalin in Power: The Revolution from Above, 1928–1941. New York, 1990 (книги Р. Такера переведены на русский язык); Medvedev R. Let History Judge: the Origins and Consequences of Stalinism. London, 1976 (с начала 1990-х годов многочисленные работы Р. Медведева о Сталине публикуются в России); McNeal R. H. Stalin: Man and Ruler. New York, 1988.

2

Островский А. Кто стоял за спиной Сталина? М., 2002; Kun M. Stalin, An Unknown Portrait. Budapest, New York, 2003; Service R. Stalin. A Biography. London, 2004; Kuromiya H. Stalin. Harlow, 2005. О Сталине и сталинской системе власти см.: Хлевнюк О. В. Хозяин. Сталин и утверждение сталинской диктатуры. М., 2010; Хлевнюк O. В., Горлицкий Й. Холодный мир. Сталин и завершение сталинской диктатуры. М., 2011. Предпринимаются попытки исследования духовного мира Сталина: Илизаров Б. С. Тайная жизнь Сталина. М., 2002; Ree E. van. The Political Thought of Joseph Stalin. A Study in Twentieth-Century Revolutionary Patriotism. London, New York, 2002; Курляндский И. А. Сталин, власть, религия. М., 2011. Многочисленные работы о терроре и ГУЛАГе дополнились исследованиями о персональном участии Сталина в организации массовых репрессий: Хаустов В. Н., Самуэльсон Л. Сталин, НКВД и репрессии. 1936–1938 гг. М., 2009. В разной степени изучается роль Сталина в принятии внешнеполитических решений. См., например: Печатнов В. О. Сталин, Рузвельт, Трумэн: СССР и США в 1940-х гг. М., 2006; Зубок В. М. Неудавшаяся империя: Советский Союз в холодной войне от Сталина до Горбачева. М., 2011; Робертс Д. Иосиф Сталин. От Второй мировой до «холодной войны», 1939–1953. М., 2014. На фоне огромной литературы о Второй мировой войне в целом заметным пробелом остается изучение деятельности Сталина как верховного главнокомандующего.

3

Волкогонов Д. А. Триумф и трагедия. Политический портрет И. В. Сталина. Кн. 1–2. М., 1989; Радзинский Э. Сталин. М., 1997.

4

Монтефиоре С. Сталин. Двор красного монарха. М., 2005; Монтефиоре С. Молодой Сталин. М., 2014.

5

Подробнее см. главу 4 этой книги.

6

Несколько важнейших коллекций писем опубликованы: Письма И. В. Сталина В. М. Молотову. 1925–1936 гг. / сост. Л. Кошелева, В. Лельчук и др. М., 1995; Сталин и Каганович. Переписка. 1931–1936 гг. / сост. О. В. Хлевнюк, Р. У. Дэвис и др. М., 2001.

7

На приеме у Сталина. Тетради (журналы) записей лиц, принятых И. В. Сталиным (1924–1953 гг.) / под ред. А. А. Чернобаева. М., 2008.

8

Девятов С. В. и др. Московский Кремль в годы Великой Отечественной войны. М., 2010. С. 113–114.

9

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1–11. Опись 11 составляет личный архив Сталина, переведенный в РГАСПИ из Архива Президента Российской Федерации (АПРФ, бывшего архива Политбюро).

10

Тематические папки – систематизированные по темам комплексы документов, поступавших в Политбюро и Сталину, – составляют основу исторической части Архива Президента России.

11

Хрущев Н. С. Время. Люди. Власть. В 4 кн. М., 1999; Микоян А. И. Так было. Размышления о минувшем. М., 1999.

12

В рецензии, опубликованной вскоре после выхода мемуаров Микояна, М. Эллман выразил проницательные предположения о вмешательстве в текст мемуаров редактора (Slavic Review. 2001. 60 (1). P. 141). В ответном письме сын Микояна Серго категорически заявил: «Я не «корректировал» рассказы отца» (Slavic Review. 2001. 60 (4). P. 917). Эта расплывчатая формула имела важный подтекст. Серго Микоян не стал утверждать, что не вмешивался в рукопись диктовок, оставляя за собой право заявить, что он дополнял диктовки устными рассказами отца, которые «не корректировал». Очевидно, однако, что такие дополнения публикатор обязан оговаривать, еще лучше – помещать в примечания.

13

Аллилуева С. Двадцать писем к другу. Нью-Йорк, 1967.

14

Зубкова Е. Ю. О «детской» литературе и других проблемах нашей исторической памяти // Исторические исследования в России. Тенденции последних лет. М., 1996. С. 155–178.

15

Маленков Георгий Максимилианович (1902–1988) – партийный бюрократ, долгие годы работавший в аппарате ЦК партии. Был выдвинут Сталиным в высшие эшелоны власти в конце 1930-х годов на волне массовых репрессий. В последние годы жизни Сталина занимал важные посты его заместителя в правительстве и Секретариате ЦК партии. После смерти Сталина был назначен на пост председателя советского правительства, что позволяло рассматривать его как неформального преемника Сталина. Однако Маленков проиграл борьбу за высшую власть Хрущеву. Был отправлен в отставку, занимал низкие должности, а остаток своей жизни провел на пенсии. Судьба Маленкова и других соперников Хрущева была следствием демократизации СССР. При Сталине опальные политики, как правило, уничтожались физически.

Берия Лаврентий Павлович (1899–1953) – начинал карьеру в органах госбезопасности, пользовался расположением Сталина, который назначил его руководителем Грузии, а в 1938 г. перевел в Москву на должность наркома внутренних дел СССР. Берии было поручено провести аресты в НКВД и обеспечить выход из Большого террора 1937–1938 гг. Благодаря энергии и преданности Берия занял место в ближайшем окружении Сталина. Он был его заместителем в правительстве, курировал советский «атомный проект» и другие важные подразделения советской системы, включая ГУЛАГ. После смерти Сталина Берия сосредоточил в своих руках руководство всеми карательными органами. Это встревожило других советских лидеров. Берия был арестован, обвинен в многочисленных преступлениях и расстрелян. Это стало одним из важных источников легенды об особом влиянии Берии на Сталина и о том, что массовые репрессии были делом его рук. На самом деле Берия являлся исполнителем сталинских приказов и не играл заметной самостоятельной роли в осуществлении террора.

Хрущев Никита Сергеевич (1894–1971) – выходец с Украины, учился в Москве в Промышленной академии, где познакомился с женой Сталина Надеждой Аллилуевой. Это дало первый толчок карьере Хрущева в Московском комитете партии. В конце 1930-х годов в связи с массовыми репрессиями перед Хрущевым открылись новые карьерные горизонты. Он был назначен руководителем важнейшей советской республики – Украины, а после войны – московской партийной организации. Опираясь на партийный аппарат, после смерти Сталина Хрущев сумел оттеснить от власти других лидеров и занял позицию нового советского вождя. Однако Хрущев не уподобился Сталину. Более того, он провел некоторые демократические реформы, известные как хрущевская «оттепель», придавшие новый импульс развитию советской системы. Ошибки, допущенные Хрущевым, привели к организации заговора против него. В конце 1964 г. он был вполне легально лишен должности, но не жизни. На пенсии Хрущев диктовал свои широко известные мемуары.

Булганин Николай Александрович (1895–1975) – как и многие другие, выдвиженец Большого террора 1930-х годов, в результате которого в советском аппарате возникло много вакансий. В конце войны в противовес военным Сталин назначил гражданского чиновника Булганина на высокие должности в Наркомате обороны, а после войны даже военным министром. Судя по многим отзывам, Булганин был невыразительным функционером, который следовал указаниям вождя. После смерти Сталина Булганин некоторое время занимал пост председателя правительства, сменив опального Маленкова. Сделав неправильный выбор, Булганин выступил на стороне противников Хрущева и был отправлен на пенсию.

16

Молотов Вячеслав Михайлович (1890–1986) – один из ближайших соратников Сталина с дореволюционных времен. Безусловно поддержав Сталина в борьбе за власть, Молотов был его правой рукой. В 1930–1941 гг. занимал пост председателя СНК СССР, а с 1941 г., после того как Сталин сам возглавил советское правительство, Молотов стал его заместителем. Долгие годы возглавлял Министерство иностранных дел. В стране и партии Молотов воспринимался как наследник Сталина. По этой причине в конце своей жизни Сталин начал притеснять Молотова и фактически изгнал его из руководящей группы. Через несколько лет после смерти Сталина Молотов, неодобрительно относившийся к реформам Хрущева, возглавил оппозицию Хрущеву. Проиграв в решающем столкновении в 1957 г., был отправлен на второстепенные должности, а затем на пенсию.

Микоян Анастас Иванович (1895–1978) – один из закавказских руководителей, благодаря Сталину сделавший блестящую карьеру в Москве. В течение нескольких десятилетий Микоян руководил советской торговлей, продовольственными делами и производством товаров широкого потребления. В конце 1952 г. Микоян вместе с Молотовым был подвергнут опале. После смерти Сталина Микоян восстановил свои позиции и стал одним из верных соратников Хрущева. Микоян сыграл важную роль в урегулировании ракетного кризиса между СССР и США в 1962 г. После снятия Хрущева начался закат политической карьеры Микояна. Микояна считают образцом советского политического долгожительства, нередко объясняя это особой политической гибкостью.

Ворошилов Климент Ефремович (1881–1969) – один из ближайших соратников Сталина в период гражданской войны, в середине 1920-х годов был выдвинут на пост руководителя Красной армии. Поскольку Ворошилов явно не справлялся с этими обязанностями, накануне войны Сталин был вынужден отстранить его от должности военного наркома. Во время и после войны Ворошилов формально оставался в числе советских вождей, однако фактически выполнял второстепенные обязанности. После смерти Сталина Ворошилов поддержал Молотова и других советских лидеров, выступивших в 1957 г. против Хрущева. Вскоре он был отправлен в отставку.

17

Gorlizki Y. Ordinary Stalinism: The Council of Ministers and the Soviet Neo-patrimonial State, 1945–1953 // Journal of Modern History. 2002. Vol. 74. No. 4. P. 699–736.

18

Симонов К. Глазами человека моего поколения. М., 1989. С. 433. Интервью адмирала И. С. Исакова.

19

На приеме у Сталина. С. 7.

20

Московский Кремль – цитадель России. М., 2009. С. 310–313.

21

Записи после ареста Шумяцкого были переданы Сталину и остались в его личном архиве. Они опубликованы в книге: Кремлевский кинотеатр. 1928–1953 / сост. К. М. Андерсон, Л. В. Максименков и др. М., 2005. С. 919–1053.

22

Аллилуева Надежда Сергеевна (1901–1932) – родилась в семье рабочего-революционера, давнишнего знакомого Сталина. В 1919 г. вышла замуж за Сталина. Работала в секретариате Ленина в редакции одного из московских журналов, затем училась в Промышленной академии. Подробнее см. раздел о семье Сталина в этой книге.

23

Здесь и далее информация о даче Сталина почерпнута из изданий: 1953 год. Между прошлым и будущим. Каталог выставки. М., 2003; Девятов С., Шефов А., Юрьев Ю. Ближняя дача Сталина. Опыт исторического путеводителя. М., 2011.

24

Аллилуева С. Двадцать писем к другу. М., 1990. С. 20.

25

Девятов С., Шефов А., Юрьев Ю. Ближняя дача Сталина. С. 287. Свидетельства Лозгачева, видимо, относятся к послевоенному периоду. Однако известно, что Сталин был неравнодушен к ведению дачного хозяйства и в более ранние годы.

26

О существовании такой сталинской записной книжки рассказывал Л. М. Каганович (Чуев Ф. И. Каганович. Шепилов. М., 2001. С. 137).

27

Сталин и Каганович. Переписка. С. 117. Письмо Кагановичу от 24 сентября 1931 г.

28

Вопросы истории. 1990. № 8. С. 73. Здесь и далее цитируются воспоминания Н. С. Хрущева по журнальной публикации.

29

Джилас М. Лицо тоталитаризма. М., 1992. С. 108.

30

Исторический архив. 1997. № 3. С. 117. Воспоминания венгерского лидера М. Ракоши.

31

1953 год. Между прошлым и будущим. С. 75.

32

Жданов Андрей Александрович (1896–1948) – вступил в партию большевиков до революции, после революции занимал различные должности в провинции. Был выдвинут Сталиным в Москву в 1934 г., получив пост секретаря ЦК ВКП(б). После убийства Кирова назначен руководителем Ленинграда. Вплоть до смерти оставался одним из ближайших соратников Сталина и пользовался его особым расположением. Сын Жданова некоторое время был мужем дочери Сталина.

33

Вопросы истории. 1990. № 4. С. 62.

34

Там же. 1991. № 12. С. 55.

35

Вопросы истории. 1992. № 1. С. 53.

36

Исторический вестник. Жизнь в тени вождей. Т. 5. М., 2013. С. 118–119. Воспоминания Н. П. Новикова, заместителя начальника управления правительственной охраны в июле 1952 – марте 1953 г.

37

Исторический вестник. Жизнь в тени вождей. С. 124. Воспоминания Н. П. Новикова.

38

Вопросы истории. 1992. № 1. С. 53.

39

Там же. 1992. № 2–3. С. 91.

40

Волкогонов Д. А. Триумф и трагедия. Кн. 2. Ч. 2. С. 192–193.

41

См. подробнее Ree E. van. The Political Thought of Joseph Stalin.

42

Объяснения Сталина и его политики преимущественно воздействием идеологических факторов имеет давнюю и непрерывающуюся традицию в историографии. См., например, одну из последних работ, написанных в русле этой парадигмы: Gellately R. Stalin’s Curse. Battling for Communism in War and Cold War. New York, 2013.

43

Аллилуева С. Двадцать писем к другу. С. 151. Письмо Сталина от 10 мая 1950 г.

44

Димитров Г. Дневник. София, 1997. С. 128.

45

Бережков В. М. Рядом со Сталиным. М., 1999. С. 371. Бережков был переводчиком Сталина.

46

Спирин Л. М. Когда родился Сталин: поправки к официальной биографии // Известия. 1990.

25 июня; Известия ЦК КПСС. 1990. № 11. С. 132–134.

47

Островский А. Кто стоял за спиной Сталина? М., 2002. С. 88–89. Книга Островского была первой фундаментальной биографией молодого Сталина, основанной на новых документах из московских и грузинских архивов. Затем появились другие работы: Kun M. Stalin, An Unknown Portrait; Montefiore S. Young Stalin; Suny R. G. Stalin and the Russian Revolutionary Movement (готовится к печати). В последние годы были опубликованы короткие воспоминания матери Сталина, которые были записаны с ее слов в 1930-е годы, а затем помещены в архив (Джугашвили Е. Мой сын Иосиф Сталин. М., 2013). В дальнейшем изложении истории жизни молодого Сталина я в разной степени использовал эти книги.

48

Островский А. Кто стоял за спиной Сталина? С. 86–88, 93, 99.

49

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 878. Л. 73.

50

Suny R. G. Beyond Psychohistory: The Young Stalin in Georgia // Slavic Review. 1991. Vol. 50. No. 1. P. 52.

51

Сталин И. В. Сочинения. Т. 13. М., 1951. С. 113. Беседа с немецким писателем Э. Людвигом 13 декабря 1931 г.

52

Мурин Ю. Г. (сост.). Иосиф Сталин в объятиях семьи. Из личного архива. М., 1993. С. 6–19.

53

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 1549. Л. 83.

54

Рассказы о многочисленных болезнях маленького Сосо, которые порой угрожали фатальным исходом, составляют важнейшую часть воспоминаний матери Сталина (Джугашвили Е. Мой сын Иосиф Сталин).

55

Островский А. Кто стоял за спиной Сталина? С. 96–97, 102–104.

56

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 876. Л. 12.

57

Там же. Оп. 4. Д. 4. Л. 1; Д. 5. Л. 1.

58

Волкогонов Д. А. Триумф и трагедия. Кн. 1. Ч. 1. С. 40–41.

59

Троцкий Лев Давидович (1879–1940) – воспринимался в мире и в стране как второй, после Ленина, вождь большевистской революции. Его звездным часом была гражданская война, в ходе которой он руководил победоносной Красной армией. После завершения войны и особенно смерти Ленина Троцкий включился в борьбу за власть и влияние, вспыхнувшую между советскими вождями. Проиграв, в 1927 г. он был отправлен в ссылку за границу. В эмиграции активно занимался политической деятельностью, обличая своего главного противника Сталина. По приказу Сталина был убит в 1940 г. в Мексике агентом советских спецслужб.

60

Троцкий Л. Д. Сталин. Т. 1. Benson, 1985. С. 32–33.

61

Островский А. Кто стоял за спиной Сталина? С. 108–111.

62

Там же. С. 124–125. Подробнее см. Эдельман О. В. Семинарист Джугашвили (1894–1899) // Русский сборник. Исследования по истории России. Т. XIV. М., 2013. С. 170–193.

63

Сталин И. В. Соч. Т. 13. С. 113–114.

64

Каминский В., Верещагин И. Детство и юность вождя: документы, записки, рассказы // Молодая гвардия. 1939. № 12. С. 65.

65

Такер Р. Сталин. Путь к власти. 1879–1929. История и личность. М., 1990. С. 82–85.

66

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 600. Л. 1–7; Ф. 71. Оп. 10. Д. 266. Л. 7–11.

67

Там же. Оп. 4. Д. 32. Л. 1–2.

68

Такер Р. Сталин. Путь к власти. С. 90–91; Островский А. Кто стоял за спиной Сталина? С. 130–131.

69

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 53. Л. 1–15; Островский А. Кто стоял за спиной Сталина? С. 148.

70

Островский А. Кто стоял за спиной Сталина? С. 149.

71

Каминский В., Верещагин И. Детство и юность вождя. С. 84–85.

72

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 53. Л. 13.

73

Там же. Д. 60. Л. 1–3.

74

Там же. Оп. 11. Д. 879. Л. 45.

75

Там же. Оп. 4. Д. 65. Л. 1–4.

76

Троцкий Л. Д. Сталин. Т. 1. С. 44.

77

Эдельман О. В. Семинарист Джугашвили. С. 190–193.

78

Островский А. Кто стоял за спиной Сталина? С. 154–155.

79

Rieber A. J. Stalin, Man of the Borderlands // American Historical Review. 2001. Vol. 106. No. 5. P. 1651–1692; Rieber A. J. Stalin as Georgian: The Formative Years // S. Davies, J. Harris (eds.). Stalin: A New History. Cambridge, 2005. P. 18–44.

80

Баберовски Й. Враг есть везде. Сталинизм на Кавказе. М., 2010. С. 15.

81

Вопросы истории. 2012. № 14. С. 16. Документы из архива Б. И. Николаевского, опубликованные Ю. Г. Фельштинским и Г. И. Чернявским.

82

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 72. Л. 9.

83

Островский А. Кто стоял за спиной Сталина? С. 188–189.

84

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 619. Л. 175–177.

85

Островский А. Кто стоял за спиной Сталина? С. 212–218.

86

Ree E. van. The Stalinist Self. The Case of Ioceb Jughashvili (1898–1907) // Kritika. Spring. 2010.

Vol. 11. No. 2. P. 265–266; Suny R. G. Stalin and the Russian Revolutionary Movement. Ch. 4.

87

Ree E. van. Reluctant Terrorists? Transcaucasian Social-Democracy, 1901–1909 // Europe-Asia Studies. 2008. LX. No. 1; Suny R. G. Stalin and the Russian Revolutionary Movement. Ch. 9.

88

Островский А. Кто стоял за спиной Сталина? С. 254.

89

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 896. Л. 115.

90

См. подробнее: Монтефиоре С. Молодой Сталин.

91

См. Suny R. G. Stalin and the Russian Revolutionary Movement. Ch. 11. М. Кун обнаружил некоторые свидетельства о том, что Сталин содействовал подготовке акции Камо (Kun M. Stalin. P. 77–79).

92

Вопросы истории. 2010. № 7. С. 34; 2010. № 9. С. 11.

93

Островский А. Кто стоял за спиной Сталина? С. 292.

94

Перегудова З. И. Политический сыск России (1880–1917 гг.). М., 2000. С. 242–274.

95

Островский А. Кто стоял за спиной Сталина? С. 329–330.

96

Перегудова З. И. Политический сыск России. С. 246.

97

Малиновский Роман Вацлавович (1876–1918) – рабочий-металлист, профсоюзный деятель, член большевистской партии. Пользовался особым покровительством Ленина. В 1912 г. был избран депутатом Государственной думы, с 1913-го председатель думской фракции большевиков. При этом многие годы служил агентом полиции. Под угрозой разоблачения в 1914 г. бежал из России. В 1918-м вернулся в Советскую Россию, надеясь на прощение. Однако был расстрелян.

98

Эти письма Сталина были перлюстрированы полицией и благодаря этому сохранились в полицейских архивах. В копиях они находятся также в фонде Сталина (Островский А. Кто стоял за спиной Сталина? С. 396–398; РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 1288. Л. 12–14, 18, 28, 32–35).

99

Письмо Р. В. Малиновскому, конец ноября 1913 г.

100

Письмо Т. А. Словатинской, 20 ноября 1913 г.

101

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 52. Л. 1; Островский А. Кто стоял за спиной Сталина? С. 402–403.

102

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 5394. Л. 2–3; Большевистское руководство. Переписка. 1912–1927 / сост. А. В. Квашонкин и др. М., 1996. С. 19.

103

Свердлов Я. М. Избранные произведения. Т. 1. М., 1957. С. 227.

104

Аллилуева А. С. Воспоминания. М., 1946. С. 115.

105

Вопросы истории. 1992. № 1. С. 59–60.

106

Илизаров Б. С. Тайная жизнь Сталина. С. 111.

107

Свердлов Я. М. Избранные произведения. Т. 1. С. 280.

108

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 1288. Л. 15–16; Илизаров Б. С. Тайная жизнь Сталина. С. 289, 291, 294, 297; Островский А. Кто стоял за спиной Сталина? С. 393.

109

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 773. Л. 79–82; Илизаров Б. С. Тайная жизнь Сталина. С. 297–298.

110

Во всяком случае, сам Сталин в дальнейшем вычеркнул Перепрыгину из своей жизни. После отъезда Сталина из ссылки она вышла замуж, а затем осталась вдовой с восемью детьми. Илизаров Б. С. Тайная жизнь Сталина. С. 310.

111

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 851. Л. 15.

112

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 55. Л. 2; Большевистское руководство. С. 21. Письмо О. Е. Аллилуевой, 25 ноября 1915 г.

113

Троцкий Л. Д. Сталин. Т. 1. С. 248–249.

114

Большевистское руководство. С. 17–20; Островский А. Кто стоял за спиной Сталина? С. 397–401, 412–413, 415.

115

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 54. Л. 1.

116

Ленин В. И. Полное собрание сочинений. Т. 49. М., 1970. С. 101, 161.

117

Внешнюю канву событий последних дней жизни Сталина можно реконструировать, сопоставляя ряд источников. Помимо давно известных мемуаров Хрущева, члена руководящей группы, дежурившей у умирающего Сталина (Вопросы истории. 1992. № 23. С. 90–91), появились новые источники. В частности, воспоминания охранников Сталина записали Д. А. Волкогонов и Э. Радзинский (Волкогонов Д. А. Триумф и трагедия. Кн. 2. Ч. 2. С. 193–194; Радзинский Э. Сталин. С. 613–618). Напечатаны свидетельства работника охраны Сталина Ю. С. Соловьева (Исторический вестник. Жизнь в тени вождей. Т. 5. С. 171–173). Далее я опираюсь на все эти публикации.

118

Здесь и далее данные об Управлении охраны см.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 166. Д. 858. Л. 220. Из документа не ясно, шла ли речь обо всех сталинских дачах или только о даче в Кунцеве. В любом случае основные силы охраны и обслуги были сосредоточены именно на этой даче, где жил Сталин.

119

Гараж особого назначения. 1921–2011. М., 2011. С. 162–163.

120

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 9. Л. 54. Лубянка. Сталин и ВЧК-ГПУ-ОГПУ-НКВД. Январь 1922 – декабрь 1936 / сост. В. Н. Хаустов и др. М., 2003. С. 255–256.

121

См., например, письмо Сталина председателю ОГПУ Менжинскому от октября 1930 г., в котором вождь излагал изобретенный им сценарий «заговора» и требовал получить у арестованных «вредителей» показания, подкрепляющие этот сценарий (Письма И. В. Сталина В. М. Молотову. С. 187–188).

122

Как утверждали руководители ОГПУ в докладе Сталину, покушению помешал секретный сотрудник ОГПУ, внедренный в организацию и сопровождавший зарубежного агента. Сам арестованный агент утверждал во время допроса, что он просто не имел возможности быстро выхватить револьвер, спрятанный глубоко в одежде. Повторить же попытку ему мешала достаточно многочисленная охрана, сопровождавшая Сталина (Источник. 1996. № 3. С. 161–162; Лубянка. Январь 1922 – декабрь 1936. С. 286).

123

Государственная охрана России. 1881–2006. Каталог выставки. М., 2006. С. 47–49.

124

Киров Сергей Миронович (1886–1934) – в 1921–1926 гг. был руководителем Азербайджана. Возвышению Кирова способствовала его принадлежность к группе закавказских клиентов Сталина и личная дружба с ним. В 1926 г. в результате разгрома оппозиции Киров был назначен вместо Зиновьева на пост руководителя Ленинграда, введен в состав Политбюро. 1 декабря убит террористом-одиночкой.

125

Власик Николай Сидорович (1896–1967) – родился в крестьянской семье в Белоруссии, несколько лет учился в начальной школе, а потом зарабатывал на жизнь чернорабочим. Служил в царской армии на фронтах Первой мировой войны, потом в Красной армии. В 1919 г. попал в ВЧК, где постепенно подвигался по служебной лестнице. Массовые аресты 1937–1938 гг., освободившие места, резко ускорили карьерный рост Власика. В 1952 г. был арестован. Через два года после смерти Сталина осужден к ссылке на 10 лет. В 1956 г. помилован.

126

После длительного следствия его расстреляли только в 1950 г.

127

Девятов С. В. и др. Московский Кремль в годы Великой Отечественной войны. С. 161, 164–167.

128

Советская жизнь. 1945–1953 / сост. Е. Ю. Зубкова и др. М., 2003. С. 501; Попов В. П. Российская деревня после войны. М., 1993. С. 146.

129

Петров Н. В. Первый председатель КГБ Иван Серов. М., 2005. С. 87–89.

130

Логинов В. М. Тени Сталина. Генерал Власик и его соратники. М., 2000. С. 152. Показания Власика на суде в 1955 г.

131

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 166. Д. 858. Л. 2–8.

132

Игнатьев Семен Денисович (1904–1983) – из крестьянской семьи, делал карьеру в комсомоле. После учебы в Промышленной академии в 1935 г. попал на работу в аппарат ЦК ВКП(б). Много лет возглавлял различные региональные партийные организации. В 1950 г. был выдвинут на важный пост заведующего отделом ЦК партии, который занимался руководящими кадрами. В 1951 г. в связи с арестами руководства Министерства госбезопасности СССР был назначен Сталиным новым руководителем этого ведомства. По приказу Сталина занимался фальсификацией различных политических дел. После смерти Сталина это чуть не стоило Игнатьеву карьеры и, возможно, жизни. Однако его поддержал Н. С. Хрущев. Игнатьев был направлен на работу в провинцию, а в 1960 г. – на пенсию.

133

Российский государственный архив новейшей истории (РГАНИ). Ф. 5. Оп. 29. Д. 3. Л. 2; Д. 16. Л. 94, 108.

134

Эти экзотические теории начали разрабатываться западными историками-«ревизионистами» в 1980-е годы (См., например: Getty J. A. Origins of the Great Purges. The Soviet Communist Party Reconsidered, 1933–1938. Cambridge, 1985). Много лет спустя построения западных ревизионистов были обнаружены и заимствованы некоторыми российскими историками (Жуков Ю. Н. Тайны Кремля. Сталин, Молотов, Берия, Маленков. М., 2000; Жуков Ю. Н. Иной Сталин. Политические реформы в СССР в 1933–1937 гг. М., 2003). Однако и западные, и отечественные «ревизионистские» теории так и не были подкреплены фактами, оставаясь спекулятивными и политизированными.

135

Об источниках приводимых далее подсчетов см.: Хлевнюк О. В. Сталин у власти. Приоритеты и результаты политики диктатуры // История сталинизма. Итоги и проблемы изучения. М., 2011. С. 63–65.

136

Население СССР составляло в начале 1937 г. 162 млн, а в начале 1953 г. – 187 млн человек. Взрослого населения было, конечно, существенно меньше. Например, в 1937 г. около 100 млн.

137

Кулик Григорий Иванович (1890–1950) – воевал со Сталиным в годы гражданской войны. При покровительстве Сталина делал успешную военную карьеру. В 1940 г. стал маршалом. Во время Великой Отечественной войны Кулик, как и многие другие командиры времен гражданской войны, проявил себя не с лучшей стороны. В 1942 г. он был отдан под суд и понижен в звании. Занимал второстепенные командные должности. Доверия Сталина скомпрометированный Кулик не вернул. В 1947 г. он был арестован вместе с некоторыми другими генералами, критиковавшими Сталина в откровенных разговорах друг с другом. В 1950 г. расстрелян.

138

РГАСПИ. Ф. 73. Оп. 2. Д. 17. Л. 128–148. Письма председателя Комиссии партийного контроля А. А. Андреева. Сталину о деле Кулика. Май 1940 г.; Столяров К. А. Палачи и жертвы. М., 1998. С. 272–276.

139

Столяров К. А. Палачи и жертвы. С. 267–271.

140

Михоэлс Соломон Михайлович (1890–1948) – режиссер и актер, общественный деятель. В годы Великой Отечественной войны возглавлял советский Еврейский антифашистский комитет, усилиями которого была мобилизована широкая поддержка СССР в западных странах. Свидетельством признания заслуг Михоэлса было присуждение ему сразу после завершения войны Сталинской премии, высшей награды для творческих работников. Однако вскоре Михоэлс стал одной из первых жертв изменения внешнеполитических ориентиров Сталина и развертывания антисемитской кампании в СССР.

141

Костырченко Г. В. Тайная политика Сталина. Власть и антисемитизм. М., 2001. С. 388–392.

142

Петров Н. В. Палачи. М., 2011. С. 66–68.

143

В литературе неоднократно ставился вопрос о патологической склонности Сталина к насилию как важном факторе политики террора. Из последних работ см.: Баберовски Й. Выжженная земля. Сталинское царство насилия. М., 2014.

144

Петров Н. В. Палачи. С. 307. Игнатьев рассказал об этом в своих показаниях, данных 27 марта 1953 г., после смерти Сталина.

145

Каменев Лев Борисович (1883–1936) – родился в семье инженера, учился на юридическом факультете Московского университета. Исключен из университета за революционную деятельность. Входил в число ближайших соратников Ленина. Со Сталиным познакомился во время революционной работы в Закавказье. После революции 1917 г. Каменев занимал различные руководящие должности в советском правительстве. После смерти Ленина был одним из лидеров оппозиции. Победивший Сталин расправился со своим давним другом. Каменева вместе с другими оппозиционерами в конце 1934 г. арестовали по беспочвенному обвинению в причастности к убийству Кирова. В августе 1936 г. Каменев был объявлен шпионом и террористом на первом «большом» московском процессе. Расстрелян.

146

Большевистское руководство. С. 16.

147

Ленин В. И. Полное собрание сочинений. Т. 31. М., 1969. С. 11–22, 504.

148

Ленин В. И. Полное собрание сочинений. Т. 31. С. 103–112.

149

Суханов Н. Н. Записки о революции. Т. 2. Кн. 3. М., 1991. С. 16.

150

Седьмая (Апрельская) Всероссийская конференция РСДРП (большевиков). Петроградская общегородская конференция РСДРП (большевиков). Протоколы. М., 1958. С. 323.

151

Зиновьев Григорий Евсеевич (1883–1936) – один из ближайших соратников Ленина. После революции возглавлял Ленинградскую партийную организацию и Коминтерн. После смерти Ленина претендовал на лидерство в партии, был одним из руководителей оппозиции. Потерпев поражение, подвергался преследованиям. В 1934 г. вместе с Каменевым был арестован за вымышленную причастность к убийству Кирова. В августе 1936 г. вместе с Каменевым осужден к расстрелу на первом «большом» московском процессе.

152

Шестой съезд РСДРП (большевиков). Август 1917 г. Протоколы. М., 1958. С. 250. Выступление Сталина 3 августа.

153

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 890. Л. 8.

154

Подробное исследование этих событий, в том числе на основе новых документов, см.: Логинов В. Т. Неизвестный Ленин. М., 2010. С. 261–264.

155

ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 87. Д. 1238. Л. 1–4; Оп. 86. Д. 3451. Л. 49–53.

156

Протоколы Центрального Комитета РСДРП(б). Август 1917 – февраль 1918. М., 1958. С. 87–92. Заявление Зиновьева и Каменева от 11 октября 1917 г.

157

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 66. Л. 1.

158

Протоколы Центрального Комитета РСДРП(б). Август 1917 – февраль 1918. С. 115.

159

The Economic Transformation of the Soviet Union. 1913–1945 / ed. by R. W. Davies, M. Harrison and S. G. Wheatcroft. Cambridge, 1994. P. 62–64.

160

См. протоколы заседаний Политбюро (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 1–125).

161

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 5403. Л. 1; Большевистское руководство. С. 40. Письмо Сталина Ленину и Троцкому, 22 июня 1918 г.

162

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 248. Л. 1; И. В. Сталин. Сочинения. Т. 4. М., 1947. С. 118–119. Письмо Сталина Ленину, 7 июля 1918 г.

163

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 1812. Л. 1–2; Большевистское руководство. С. 42. Телеграмма Сталина Троцкому и Ленину, 11 июля 1918 г.

164

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. 5410. Л. 1; Большевистское руководство. С. 52. Письмо Сталина Ленину, 3 октября 1918 г.

165

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 5718. Л. 177, 178, 191, 195, 197.

166

Там же. Л. 196–198.

167

Известия ЦК КПСС. 1989. № 11. С. 160. Выступление Ворошилова на VIII съезде партии в марте 1919 г.

168

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 5408. Л. 4; Большевистское руководство. С. 46. Письмо Сталина Ленину, 31 августа 1918 г.

169

Ратьковский И. С. Красный террор и деятельность ВЧК в 1918 году. СПб., 2006. С. 151, 170.

170

Известия ЦК КПСС. 1989. № 11. С. 157, 168.

171

Большевистское руководство. С. 54.

172

Там же. С. 52–53.

173

Ленин В. И. Полное собрание сочинений. Т. 50. М., 1970. С. 389.

174

Там же.

175

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 1815. Л. 2–4. Большевистское руководство. С. 142–143.

176

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 5521. Л. 2; Большевистское руководство. С. 148.

177

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 4137. Л. 1; Д. 1943. Л. 1; Большевистское руководство. С. 155.

178

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 1961. Л. 1–2; Сталин И. В. Соч. Т. 4. С. 346–350.

179

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 4681. Л. 1.

180

Там же. Д. 4458. Л. 1–3; Сталин И. В. Соч. Т. 4. С. 348–350.

181

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 126. Л. 4.

182

Там же. Оп. 1. Д. 5213. Л. 1. Большевистское руководство. С. 156.

183

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 106. Л. 5.

184

Там же. Л. 3, 4.

185

Известия ЦК КПСС. 1991. № 3. С. 167.

186

Девятая конференция РКП(б). Протоколы. М., 1972. С. 60–61, 76–77; Ленин В. И. Неизвестные документы. 1891–1922 / сост. Ю. Н. Амиантов и др. М., 1999. С. 382, 390.

187

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 5541. Л. 1–2. Большевистское руководство. С. 160–161.

188

Я не рассматриваю вопрос об участии Сталина зимой и весной 1920 г. в организации так называемой Украинской трудовой армии. Это была одна из попыток милитаризации труда, использования армии в качестве рабочей силы, главным образом на угольных шахтах Украины.

189

Известия ЦК КПСС. 1991. № 4. С. 170. Заседание секции XII съезда РКП(б) по национальному вопросу 25 апреля 1923 г. Подробнее о работе Сталина в Наркомате национальностей см.: Smith J. Stalin as Commissar of Nationalities // S. Davies, J. Harris (eds.). Stalin: A New History. P. 45–62; Деннингхаус В. В тени «большого брата». Западные национальные меньшинства в СССР. 1917–1938 гг. М., 2011. С. 84–91.

190

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 234. Л. 2.

191

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 310. Л. 2.

192

Там же. Д. 318. Л. 4. Постановление Политбюро от 19 октября 1922 г.

193

Орджоникидзе Григорий Константинович (1886–1937) – один из ближайших друзей и соратников Сталина. В 1920-е годы руководил Закавказскими республиками, затем был переведен в Москву на важный пост председателя контрольной комиссии партии. В этом качестве помог Сталину победить в борьбе за власть. В 1930-е годы возглавлял советскую тяжелую промышленность. Пытался противодействовать репрессиям против руководящих кадров. На этой почве между Сталиным и Орджоникидзе произошел конфликт. В феврале 1937 г. Орджоникидзе покончил жизнь самоубийством, что стало широко известно только после смерти Сталина (см. подробнее: Хлевнюк О. В. Сталин и Орджоникидзе. Конфликты в Политбюро в 30-е годы. М., 1995).

194

РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 1 с. Д. 13. Л. 6, 10; Большевистское руководство. С. 256, 257, 262, 263. Письма Назаретяна Орджоникидзе, 14 июня, после 9 августа 1922 г.

195

РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 1 с. Д. 13. Л. 7, 10. Большевистское руководство. С. 259, 263. Письма Назаретяна Орджоникидзе, 12 июля, после 9 августа 1922 г.

196

РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 1 с. Д. 13. Л. 10. Большевистское руководство. С. 263. Письмо Назаретяна Орджоникидзе, после 9 августа 1922 г.

197

Известия ЦК КПСС. 1989. № 4. С. 196. Воспоминания Н. А. Угланова, написанные в январе 1925 г., в период до утверждения единоличной власти Сталина.

198

Бухарин Николай Иванович (1888–1938) – один из вождей и теоретиков большевистской партии. Поддерживал Сталина в борьбе с Троцким, Зиновьевым и Каменевым. Однако после победы над этими оппозиционерами сам оказался жертвой Сталина. Бухарин выступал за продолжение более умеренной политики, постепенную трансформацию нэпа. Сталин объявил Бухарина и его сторонников «правыми» уклонистами. Изгнание «правых» из руководства партии открыло путь утверждению диктатуры Сталина. Бухарин был арестован в 1937 г. и в 1938 г. расстрелян (Коэн C. Бухарин: Политическая биография. 1888–1938. М., 1988).

199

Известия ЦК КПСС. 1989. № 12. С. 198. Еще одну версию воспоминаний М. И. Ульяновой см.: Известия ЦК КПСС. 1991. № 3. С. 188.

200

Там же. 1989. № 4. С. 185–186; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 303. Л. 5.

201

Известия ЦК КПСС. 1989. № 12. С. 198. Эти воспоминания были найдены после смерти Марии Ульяновой среди ее бумаг. Они явно не предназначались для печати, отличались откровенностью, были похожи на своеобразную исповедь. Все это позволяет пользоваться ими как достаточно достоверным источником.

202

Там же. 1989. № 9. С. 191–216.

203

Там же. С. 209.

204

Там же. 1989. № 12. С. 191.

205

Там же. С. 189, 191.

206

Там же. С. 198–199.

207

Ленин В. И. Полное собрание сочинений. Т. 45. М., 1970. С. 345.

208

Там же. С. 346.

209

Дзержинский Феликс Эдмундович (1877–1926) – активный деятель революционного движения в России, много лет провел в ссылке, тюрьмах и на каторге. После победы революции возглавил Чрезвычайную комиссию, карательный орган большевиков. В 1920-е годы, оставаясь главой ВЧК, руководил хозяйственными ведомствами – транспортом и промышленностью. Вовремя умер своей смертью.

210

Ленин В. И. Полное собрание сочинений. Т. 54. М., 1975. С. 329.

211

Там же. С. 329–330.

212

Такер Р. Сталин. Путь к власти. 1879–1929. М., 1990. С. 252.

213

Ленин В. И. Полное собрание сочинений. Т. 54. С. 330.

214

Известия ЦК КПСС. 1990. № 9. С. 151. Подчеркивание Каменева.

215

Там же. 1989. № 12. С. 193.

216

Там же. 1990. № 9. С. 151–152.

217

Сахаров В. А. Политическое завещание Ленина: реальности истории и мифы политики. М., 2003. См. критическое обсуждение этой книги: Отечественная история. 2005. № 2. С. 162–174.

218

РКП(б). Внутрипартийная борьба в двадцатые годы. Документы и материалы. 1923 / сост. В. П. Вилкова. М., 2004. С. 129.

219

Там же. С. 135–136.

220

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 370. Л. 4.

221

Источник. 1995. № 5. С. 118, 124. Запись обсуждения вопроса о международном положении на заседании Политбюро 21 августа 1923 г.

222

Там же. С. 126.

223

Рыков Алексей Иванович (1881–1938) – известный большевик, занял пост председателя советского правительства после смерти Ленина. Придерживался умеренных позиций в экономической политике. Вместе со Сталиным выступал против Троцкого, Зиновьева и Каменева. Вместе с Бухариным был обвинен Сталиным в «правом уклоне» и снят с руководящих должностей. В 1937 г. арестован, в 1938 г. – расстрелян.

224

Там же. С. 126.

225

РКП(б). Внутрипартийная борьба в двадцатые годы. С. 147–151.

226

Тринадцатый съезд РКП(б). Стенографический отчет. М., 1963. С. XXI–XXII.

227

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 126. Л. 68.

228

Надточеев В. «Триумвират» или «семерка»? // Трудные вопросы истории. М., 1991. С. 68–70.

229

Известия ЦК КПСС. 1991. № 8. С. 182.

230

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 777. Л. 27–28.

231

Большевистское руководство. С. 315, 318. Письма Кирова Орджоникидзе, 10, 16 января 1926 г.

232

Письма И. В. Сталина В. М. Молотову. С. 72–74.

233

КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. Т. 4. М., 1984. С. 49–50.

234

См., например, письмо Сталина Рыкову, Ворошилову и Молотову от 20 сентября 1927 г. (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 797. Л. 84–85).

235

Осинский Валериан Валерианович (1887–1938) – старый большевик, был участником различных оппозиций, в том числе некоторое время являлся сторонником Троцкого. Вскоре после отправки цитируемого письма Сталину Осинский был снят с должности руководителя Центрального статистического управления. Однако в последующие годы занимал различные руководящие должности в хозяйственном аппарате. Расстрелян в период сталинского террора.

236

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 780. Л. 12–14; Источник. 1994. № 6. С. 88.

237

Смирнов Владимир Михайлович (1887–1937) – старый член партии, активный участник революции и гражданской войны, в 1920-е годы примыкал к оппозиции. В 1928 г. выслан на три года на Урал. Срок пребывания в ссылке продлевался до 1935 г. В 1935 г. вновь арестован, в 1937 г. расстрелян.

238

Сапронов Тимофей Владимирович (1887–1937) – старый член партии, один из руководителей московских большевиков. После революции занимал руководящие должности в государственном аппарате. В 1920-е годы примыкал к оппозиции. В 1928 г. выслан на три года в Архангельскую область. Срок пребывания в ссылке, как и у В. М. Смирнова, продлевался до 1935 г. В 1935 г. вновь арестован, в 1937 г. расстрелян.

239

Мартов Юлий Осипович (1873–1923) – один из лидеров социал-демократического движения в России. На начальном этапе своей деятельности сотрудничал с Лениным. В 1903 г. между ними произошел раскол. Мартов возглавил партию социал-демократов меньшевиков. Участвовал в революционном движении в России. В 1917 г. осудил переворот большевиков, однако затем пытался сотрудничать с ними, ставя целью демократизацию большевистской диктатуры. В 1920 г. был отправлен за границу. Умер от туберкулеза.

240

Сокольников Григорий Яковлевич (1888–1939) – старый член партии, был сослан в Сибирь, откуда бежал за границу. После революции входил в руководство страны. Его звездным часом было проведение денежной реформы в 1920-е годы, благодаря которой у Советской России появилась устойчивая валюта. Из-за принадлежности к оппозиции подвергался преследованиям. В 1927 г. объявил о разрыве с оппозицией. Некоторое время занимал различные руководящие должности. Был расстрелян в годы сталинского террора.

241

См. подробнее: Голанд Ю. М. Кризисы, разрушившие нэп. М., 1998.

242

В своем выступлении на XV съезде партии в декабре 1927 г. Сталин вновь говорил о подготовке интервенции против СССР и проводил аналогии с выстрелом в Сараево (Сталин И. В. Соч. Т. 10. С. 281, 288).

243

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 71. Л. 2–4 об.

244

Рудзутак Ян Эрнестович (1887–1938) – старый большевик, много лет провел в царской тюрьме. После революции занимал руководящие партийные и государственные должности. Был расстрелян в годы сталинского террора.

245

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 767. Л. 35–39, 45–48, 56–60.

246

Калинин Михаил Иванович (1875–1946) – старый большевик, вскоре после революции был выдвинут на пост председателя советского «парламента» (ВЦИК, ЦИК СССР, Президиума Верховного Совета СССР) и оставался на нем до конца жизни. Среди большевистских вождей Калинин был скорее умеренным деятелем, однако подчинялся силе. После некоторых колебаний поддержал Сталина. Жена Калинина была арестована в 1930-е годы и выпущена на свободу незадолго до смерти Калинина.

247

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 767. Л. 35–39, 45–48; Д. 71. Л. 11, 13–14.

248

Молотов называл Политбюро «семеркой», поскольку в голосовании принимали участие не только члены Политбюро, но и председатель контрольной комиссии партии Орджоникидзе. Орджоникидзе по должности не имел права входить в Политбюро.

249

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 767. Л. 56–60.

250

Письма И. В. Сталина В. М. Молотову С. 108–109.

251

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 1110. Л. 181.

252

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 105. Л. 20–126; Д. 117. Л. 1–173.

253

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 70. Л. 85–114.

254

Илизаров Б. С. Тайная жизнь Сталина. С. 143.

255

Вайнскопф М. Я. Писатель Сталин. М., 2000. С. 17–22.

256

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 3. Д. 1–392; Дело фонда 558. Акт о передаче книг библиотеки Сталина с пометами. Книги из кремлевской и дачной библиотек Сталина, не содержащие помет, были отправлены в библиотеку Института марксизма-ленинизма и другие научные библиотеки. Вопрос о степени сохранности библиотеки Сталина после его смерти остается открытым. Некоторое количество книг, в том числе со сталинскими пометами, пропало. Однако сохранившиеся в сталинском архивном фонде книги с пометами вполне можно считать представительной выборкой.

257

Новая и новейшая история. 2005. № 3. С. 165 (Интервью бывшего наркома путей сообщения СССР И. В. Ковалева, взятое Г. А. Куманевым).

258

Сталин и Каганович. Переписка. С. 716.

259

Власть и художественная интеллигенция / сост. А. Артизов, О. Наумов. М., 1999. С. 499, 500, 583, 613. Записка Сталина о сценарии кинофильма «Иван Грозный», 13 сентября 1943 г.; выступление Сталина на заседании Оргбюро 9 августа 1946 г.; беседа Сталина с создателями фильма «Иван Грозный» 26 февраля 1947 г. Подробнее см.: Perri M. The Cult of Ivan the Terrible in Stalin’s Russia. New York, 2001.

260

Б. С. Илизаров утверждает, что он обнаружил в одной из библиотек также роман Ф. М. Достоевского «Братья Карамазовы» с пометами Сталина (Илизаров Б. С. Тайная жизнь Сталина. С. 411).

261

Булгаков Михаил Афанасьевич (1891–1940) – писатель, драматург. Некоторые его ранние пьесы в 1920-е годы ставились в театрах, но были резко раскритикованы по политическим мотивам. Постепенно произведения Булгакова были запрещены, а сам он потерял средства к существованию. Сталин, которому нравились произведения Булгакова, оказал писателю некоторую поддержку. Булгаков получил работу, хотя его основные произведения оставались под запретом. Всемирно известный роман Булгакова «Мастер и Маргарита» был опубликован через много лет после смерти Сталина.

262

Большая цензура. Писатели и журналисты в Стране Советов. 1917–1956 / сост. Л. В. Максименков. М., 2005. С. 413. Письмо М. Горького руководителю коммунистической молодежной организации от 14 апреля 1936 г.

263

Горький Максим (1868–1936) – российский писатель. Был близок к большевикам, однако первоначально осудил эксцессы большевистской революции. Долгое время жил за границей. Поощряемый Сталиным, вернулся в СССР, где получил статус вождя советской литературы и значительные материальные блага, однако полностью утратил свободу.

264

Как уже говорилось, несколько десятков таких записей за 1934–1936 гг. сделал руководитель советской кинопромышленности Б. З. Шумяцкий, присутствовавший в кремлевском кинозале вместе со Сталиным и другими высокопоставленными зрителями (Кремлевский кинотеатр. С. 919–1053).

265

Аллилуева С. Двадцать писем другу. С. 145.

266

Мейерхольд Всеволод Эмильевич (1874–1940) – театральный режиссер, приверженец театральных экспериментов. В период утверждения сталинского «социалистического реализма» творчество Мейерхольда было осуждено. В 1939 г. Мейерхольд был арестован, в 1940 г. расстрелян.

267

Власть и художественная интеллигенция. С. 110. Письмо Сталина писателям из Российской ассоциации пролетарских писателей, 28 февраля 1929 г.

268

Аллилуева С. Двадцать писем к другу. С. 13. Всего в сталинской коллекции насчитывалось 2700 пластинок (1953 год. Между прошлым и будущим. С. 76).

269

1953 год. Между прошлым и будущим. С. 76.

270

Невежин В. А. Застолья Иосифа Сталина. Большие кремлевские приемы 1930-х – 1940-х гг. М., 2011. С. 282–308.

271

Максименков Л. Сумбур вместо музыки. Сталинская культурная революция 1936–1938. М., 1997.

272

Шостакович Дмитрий Дмитриевич (1906–1975) – один из наиболее значительных композиторов ХХ века. По инициативе Сталина в 1936 и 1948 гг. подвергался преследованиям как «формалист». Периодически был вынужден угождать властям, создавая «правильные», идеологически выдержанные произведения.

273

Тоталитаризм. Из истории идеологий, движений, режимов и их преодоления / Руководители авторского коллектива Я. С. Драбкин, Н. П. Комолова. М., 1996. С. 226–227. Автор раздела В. М. Володарский. О художественных вкусах сталинской эпохи и политизации изобразительного искусства см. также: Я. Плампер. Алхимия власти. Культ Сталина в изобразительном искусстве. М., 2010.

274

Аллилуева С. Двадцать писем другу. С. 21–22.

275

Девятов С., Шефов А., Юрьев Ю. Ближняя дача Сталина. С. 421–424.

276

Вайнскопф М. Я. Писатель Сталин. С. 23.

277

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 471. Л. 16; Д. 494. Л. 14.

278

Островский А. Кто стоял за спиной Сталина? С. 399, 400–401, 409, 413.

279

Иосиф Сталин в объятиях семьи. С. 30–31.

280

Вопросы истории. 1990. № 4. С. 62. Воспоминания Н. С. Хрущева.

281

Аллилуева С. Двадцать писем другу. С. 21.

282

1941 год: в 2 кн. / сост. Л. Е. Решин и др. М., 1998. Кн. 2. С. 383.

283

Петров Н. В. Палачи. С. 299.

284

История ВКП(б) в портретах и карикатурах ее вождей / сост. А. Ю. Ватлин, Л. Н. Малашенко. М., 2007. С. 110. Рисунок В. И. Межлаука. 5 апреля 1930 г.

285

Подробнее см.: Илизаров Б. С. Почетный академик Сталин и академик Марр. М., 2012.

286

См. одну из последних обобщающих работ по проблеме: Pollock E. Stalin and the Soviet Science Wars. Princeton, 2006.

287

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 767. Л. 76.

288

Известия ЦК КПСС. 1991. № 5. С. 196–199. Протокол заседания бюро Сибирского крайкома ВКП(б) с участием Сталина, 18 января 1928 г.

289

Известия ЦК КПСС. 1991. № 5. С. 199–201.

290

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 118. Л. 23–34; Известия ЦК КПСС. 1991. № 6. С. 203–212. Выступление Сталина на закрытом заседании бюро Сибирского крайкома ВКП(б) 20 января 1928 г.

291

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 119. Л. 84.

292

Там же. Л. 106; Известия ЦК КПСС. 1991. № 7. С. 178.

293

Иконникова И. И., Угроватов А. П. Сталинская репетиция наступления на крестьянство // Вопросы истории КПСС. 1991. № 1. С. 76.

294

Томский Михаил Павлович (1880–1936) – старый член партии большевиков, после революции – один из лидеров советских профсоюзов. В 1922 г. возглавил Всесоюзный совет профсоюзов и вошел в состав высшего руководства партии. После поражения «правых» в борьбе со Сталиным Томский был отправлен на второстепенную работу. В 1936 г. под угрозой ареста покончил жизнь самоубийством.

295

Угланов Николай Александрович (1886–1937) – старый член партии большевиков, после революции занимал руководящие должности в центре и провинции. В 1924 г. был назначен секретарем столичной московской партийной организации, что предопределило его выдвижение в высшие эшелоны власти. В 1928 г. был снят с должности в результате интриг Сталина. Подвергался преследованиям. Расстрелян в годы сталинского террора.

296

Тархова Н. С. Красная Армия и сталинская коллективизация. 1928–1933. М., 2010. С. 95–114.

297

Ход и методы сталинской атаки на «правых» неоднократно подробно изучались в литературе. См., например: Коэн С. Бухарин. Политическая биография. 1888–1938. М., 1988. С. 341–402; Как ломали нэп. Стенограммы пленумов ЦК ВКП(б). 1928–1929 гг. Т. 1–5 / под ред. В. П. Данилова, О. В. Хлевнюка и др. М., 2000.

298

РГАСПИ. Ф. 85. Новые поступления. Д. 2. Л. 1–11, 28–30.

299

Советское руководство. Переписка. 1928–1941 / сост. А. В. Квашонкин и др. М., 1999. С. 58.

300

Опубликованы некоторые новые документы о разговоре Бухарина с Каменевым и обстоятельствах предания этой информации гласности. См. Как ломали нэп. Стенограммы пленумов ЦК ВКП(б). 1928–1929 гг. Т. 4. / под ред. В. П. Данилова, О. В. Хлевнюка и др. М., 2000. С. 558–567, 685–699.

301

Сталин И. В. Соч. Т. 13. М., 1951. С. 41. Речь о задачах хозяйственников 4 февраля 1931 г.

302

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 145. Л. 43–54.

303

Трагедия советской деревни. Коллективизация и раскулачивание. 1927–1939. Т. 2. / под ред.

В. П. Данилова и др. М., 2000. С. 35–78.

304

Там же. С. 75–76, 85–86.

305

Там же. С. 11.

306

Там же. С. 703, 789; Подробнее см.: Виола Л. Крестьянский бунт в эпоху Сталина. Коллективизация и культура крестьянского сопротивления. М., 2010.

307

С этими документами из архива Политбюро, которые пока недоступны историкам, в 1960-е годы удалось познакомиться В. П. Данилову (Трагедия советской деревни. Т. 2. С. 833).

308

Там же. С. 279, 324. Рязанская деревня в 1929–1930 гг. Хроника головокружения / сост. Л. Виола, С. В. Журавлев. М., 1998.

309

Трагедия советской деревни. Т. 2. С. 270.

310

Там же. С. 303–305.

311

Там же. С. 804. По данным ОГПУ, в 1930 г. в 10 тыс. выступлениях (из 13,8 тыс.), по которым были собраны данные, участвовали 2,5 млн человек. Предполагая, что в среднем на одно выступление приходилось 245 человек, мы получаем цифру для всех 13,8 тыс. выступлений – около 3,4 млн. Следует, однако, учитывать, что, скорее всего, отчеты ОГПУ были неполными.

312

Graziosi A. Collectivisation, révoltes paysannes et politiques gouvernementales à travers les rapports du GPU d’Ukraine de février-mars 1930 // Cahiers du monde russe. 1994. No. 3. P. 437–632; Васильев В., Виола Л. Коллективизация и крестьянское сопротивление на Украине. Винница, 1997. С. 213–219, 221.

313

РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 1с. Д. 125. Л. 2. Васильев В., Виола Л. Коллективизация и крестьянское сопротивление на Украине. С. 233.

314

Земсков В. Н. Спецпоселенцы в СССР. 1930–1960. М., 2003. С. 16, 20.

315

Виола Л. Крестьянский ГУЛАГ: мир сталинских спецпоселений. М., 2010.

316

The Economic Transformation of the Soviet Union / Ed. by R. W. Davies, M. Harrison and S. G. Wheatcroft. P. 289.

317

Сталин И. В. Соч. Т. 13. С. 161–215. Речь на пленуме ЦК ВКП(б) 7 января 1933 г.

318

Лацис О. Проблема темпов в социалистическом строительстве // Коммунист. 1987. № 18. С. 83.

319

Дэвис Р., Уиткрофт С. Годы голода. Сельское хозяйство СССР, 1931–1933. М., 2011. С. 418–422.

320

Scott J. C. Weapons of the Weak: Everyday Forms of Peasant Resistance. New Haven, 1985.

321

О предложениях ввести фиксированные нормы хлебозаготовок, поступавших Сталину в 1932 г., см.: Ивницкий Н. А. Коллективизация и раскулачивание (начало 30-х годов). М., 1994. С. 191.

322

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 12. Л. 115. Постановление Политбюро от 29 апреля 1932 г.

323

Судя по докладам руководителей Комитета заготовок Сталину, на 1 июля 1933 г., т. е. до начавшегося поступления хлеба из нового урожая, государственные запасы составляли по всем зерновым культурам около 1,4 млн тонн, в том числе более 1 млн тонн продовольственных хлебов (АП РФ. Ф. 3. Оп. 40. Д. 27. Л. 123, 133). Р. Дэвис и С. Уиткрофт обнаружили эти данные также в архивных фондах Комитета заготовок (Дэвис Р., Уиткрофт С. Годы голода. С. 236–237). Известно, что крестьянское хозяйство в России ежегодно потребляло 262 кг зерна на душу. Получается, что за счет запасов можно было кормить целый год около 4 млн человек, а по голодным нормам – еще больше. Более впечатляющая картина получается, если учесть ресурсы, направленные в голодные годы на экспорт. Несмотря на вынужденное сокращение, вывоз зерна оставался немалым – 1,8 млн тонн в 1932 г. и 223 тыс. тонн в первые шесть месяцев 1933 г. (Трагедия советской деревни. Коллективизация и раскулачивание. Т. 3. М., 2001. С. 33–34; Дэвис Р., Уиткрофт С. Годы голода. С. 447).

324

Khlevniuk O. The History of the Gulag. From Collectivization to the Great Terror. New Haven, London, 2004. P. 62; Земсков В. Н. Спецпоселенцы в СССР. С. 20.

325

Хотя Северный Кавказ входил в состав Российской Федерации, географически, хозяйственно и этнически (большое количество украинского населения) он составлял с Украиной единое пространство основной сельскохозяйственной базы СССР.

326

Шолохов Михаил Александрович (1905–1984) – писатель, объявленный классиком советской литературы, пользовался особым покровительством Сталина. Несмотря на возвышение, Шолохов продолжал жить на родине, в донской деревне. Благодаря этому в 1930-е годы он сталкивался с реальностями коллективизации и террора. Несколько раз Шолохов обращался за помощью лично к Сталину.

327

Писатель и вождь. Переписка М. А. Шолохова с И. В. Сталиным. 1931–1950 годы / сост. Ю. Мурин. М., 1997. С. 68.

328

Сталин и Каганович. Переписка. С. 273–274.

329

Kuromiya H. Stalin. London, 2005. P. 111–112. Об антиукраинской направленности голода, о «голоде-геноциде» в литературе продолжаются споры. См., например: Graziosi A. Stalinism, Collectivization and the Great Famine. Ukrainian Studies Fund, 2009; Современная российскоукраинская историография голода 1932–1933 гг. в СССР / под ред. В. В. Кондрашина. М., 2011; В. В. Кондрашин. Хлебозаготовительная политика в годы первой пятилетки и ее результаты (1929–1933 гг.). М., 2014.

330

Сталин И. В. Соч. Т. 13. С. 246–247.

331

Сталин имел в виду закон от 7 августа 1932 г., который предусматривал драконовские меры, вплоть до расстрела, за кражу колхозной собственности.

332

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 799. Л. 24–25, 30–31; Курляндский И. А. Сталин, власть, религия. С. 88, 89. Запись беседы была впервые опубликована в 1951 г. (Сталин И. В. Соч. Т. 13. С. 260–273). Однако текст подвергся подчисткам, а цитируемый фрагмент о положении в деревне и голоде вообще выброшен.

333

Трагедия советской деревни. Т. 3. С. 527–528, 661–665.

334

Писатель и вождь. С. 28–58.

335

Там же. С. 68, 145–147.

336

Дэвис Р., Уиткрофт С. Годы голода. С. 456–457.

337

В партии многие знали об этих выступлениях Троцкого. На пленуме ЦК ВКП(б) в январе 1933 г. они даже цитировались, хотя как «клеветнические» (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 514. Вып. 1. Л. 55).

338

Красильников С. А. Серп и Молох. Крестьянская ссылка в Западной Сибири в 1930-е годы. М., 2009. С. 110–126.

339

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 779. Л. 47.

340

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 15. Л. 154–155. Политбюро ЦК РКП(б) – ВКП(б) и Европа. Решения «особой папки» / под ред. Г. М. Адибекова и др. М., 2001. С. 305–306.

341

Сталин И. В. Соч. Т. 13. М., 1951. С. 252.

342

The Economic Transformation of the Soviet Union / ed. by R. W. Davies, M. Harrison and S. G. Wheatcroft. P. 127.

343

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 530. Л. 78–98.

344

Трагедия советской деревни. Т. 3. С. 746–750.

345

Подробнее см.: Соломон П. Советская юстиция при Сталине. М., 2008. С. 148–182.

346

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 71. Л. 11–31.

347

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 16. Л. 88–89. Дальнейшая судьба А. И. Селявкина сложилась достаточно благополучно. Он пережил 1937–1938 гг., воевал и закончил войну полковником. В начале 1980-х годов он сумел даже выпустить книгу своих мемуаров (Селявкин А. И. В трех войнах на броневиках и танках. Харьков, 1981).

348

Хлевнюк О. В. Хозяин. Сталин и утверждение сталинской диктатуры. М., 2010. С. 226–228.

349

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 17. Л. 31; Лубянка. Январь 1922 – декабрь 1936. С. 566; Х аус то в В. Н., Самуэльсон Л. Сталин, НКВД и репрессии. С. 70.

350

Распространению этих свидетельств в значительной степени содействовали работы Р. А. Медведева. См., например: Медведев Р. А. О Сталине и сталинизме. М., 1990. С. 294–296.

351

См.: Хлевнюк О. В. Хозяин. С. 212–221.

352

Дальнейшее изложение основано на следующих документальных публикациях и исследованиях: Звягинцев А. Г., Орлов Ю. Г. Распятые революцией. Российские и советские прокуроры ХХ век. 1932–1936. М., 1998; Реабилитация: Как это было. Т. 2, 3 / сост. А. Н. Артизов и др. М., 2003–2004; Кириллина А. Неизвестный Киров. СПб., М., 2001; Lenoe М. E. The Kirov Murder and Soviet History. New Haven, London, 2010.

353

Одна из последних публикаций на эту тему основана на документах архива Федеральной службы охраны РФ. См.: Девятов С. и др. Гибель Кирова. Факты и версии // Родина. 2005. № 3. С. 64.

354

Чуев Ф. Сто сорок бесед с Молотовым. М., 1991. С. 310.

355

Ежов Николай Иванович (1895–1940) – один из главных исполнителей сталинских планов массовых чисток и репрессий в 1935–1938 гг. Сначала Ежов курировал эту кампанию в качестве секретаря ЦК партии, наблюдавшего за деятельностью НКВД. В конце 1936 г. он был назначен наркомом внутренних дел СССР. Под руководством Сталина Ежов провел массовые операции 1937–1938 гг., которые составляли суть Большого террора. После того как Ежов выполнил возложенные на него обязанности, его арестовали и расстреляли.

356

Косарев Александр Васильевич (1903–1939) – руководитель советской молодежной организации (ВЛКСМ). В 1938 г. арестован, в 1939 г. расстрелян.

357

Вопросы истории. 1995. № 2. С. 16–17.

358

Реабилитация: Как это было. Т. 2. М., 2003. С. 546, 548–549; Т. 3. М., 2004. С. 491–492.

359

Трагически сложилась также судьба родственников Николаева. Почти все они: мать, две сестры Николаева, муж младшей сестры, жена брата Николаева, М. Драуле, ее сестра, муж сестры и даже сосед Николаева – были расстреляны или погибли в местах лишения свободы (Кирилина А. Неизвестный Киров. С. 367).

360

Ягода Генрих Григорьевич (1891–1938) – с 1923 г. заместитель председателя ОГПУ, в 1934–1936 гг. арком внутренних дел СССР. В 1937 г. арестован, в 1938 г. расстрелян.

361

Реабилитация. Т. 3. С. 466–467. В 1924 и 1930 гг. Николаев официально регистрировал свой револьвер.

362

Там же. С. 490, 499.

363

Там же. С. 493.

364

Кирилина А. Неизвестный Киров. С. 344–347; Реабилитация. Т. 3. С. 494–498.

365

Иосиф Сталин в объятиях семьи. С. 168.

366

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1052. Л. 152.

367

Там же. Л. 152, 153. Полный текст записки Сталина см.: Там же. Ф. 71. Оп. 10. Д. 130. Л. 13–15.

368

Правда. 1935. 2 декабря.

369

Иосиф Сталин в объятиях семьи. С. 173–175. Дневник Марии Сванидзе.

370

Вопросы истории. 1995. № 3. С. 14. Доклад на пленуме ЦК ВКП(б) в марте 1937 г.

371

Волкогонов Д. А. Триумф и трагедия. Кн. 2. Ч. 2. С. 249.

372

Известия ЦК КПСС. 1989. № 7. С. 86–93.

373

Енукидзе Авель Сафронович (1877–1937) – старый член партии большевиков, был дружен со Сталиным со времени совместной работы в революционном подполье в Закавказье. Как секретарь ЦИК СССР занимался организацией материального обеспечения высших советских руководителей. На этой должности Енукидзе приобрел репутацию любителя «красивой жизни». В 1935 г. по сфабрикованному политическому делу Енукидзе был снят с руководящей работы, в 1937 г. расстрелян.

374

Лубянка. Январь 1922 – декабрь 1936. С. 599, 601–612, 618–619, 626–637, 638–650, 663–669.

375

В этом пункте свидетельства Хрущева и охранников полностью совпадают (Вопросы истории. 1992. № 2–3.

С. 91; Радзинский Э. Сталин. М., 1997. С. 615).

376

Вопросы истории. 1991. № 2–3. С. 91.

377

Радзинский Э. Сталин. С. 617.

378

Авторханов А. Загадка смерти Сталина: заговор Берия. Франкфурт-на-Майне, 1976. Одна из последних серьезных попыток использовать медицинские показания с целью обоснования этого предположения сделана в книге: Брент Дж., Наумов В. Последнее дело Сталина. М., 2004.

379

См. раздел «Пациент номер один» в этой книге.

380

Мясников А. Л. Я лечил Сталина. М., 2011. С. 302, 304–305.

381

Каганович Лазарь Моисеевич (1893–1991) – один из ближайших соратников Сталина в 1930-е гг. С 1931 г. фактически выполнял обязанности заместителя Сталина по партии. Перед войной в некоторой степени потерял эти политические позиции, однако до конца жизни сохранял место в Политбюро. В 1957 г. выступил против Хрущева и был отправлен в отставку. Прожив почти сто лет, оставался убежденным сталинистом (см. Rees E. A. Iron Lazar: A Political Biography of Lazar Kaganovich. London, 2012).

382

Вознесенский Николай Алексеевич (1903–1950) – представитель послереволюционного поколения сталинских функционеров. В партию вступил после завершения гражданской войны. Пройдя курс учебы в Институте красной профессуры в Москве, занимал разные должности в советском аппарате. Карьерному росту Вознесенского способствовала работа в Ленинграде под руководством А. А. Жданова, а также освобождение руководящих позиций в результате массовых репрессий. В 1938 г. Вознесенский возглавил Государственную плановую комиссию, в 1941 г. стал первым заместителем Сталина, занявшего пост председателя СНК СССР. После войны Вознесенский вошел в состав высшего советского руководства. Однако после смерти Жданова, случившейся в 1948 г., Вознесенский, как и другие выдвиженцы Жданова, начал терять свои позиции. В 1949 г. Сталин организовал показательное «ленинградское дело». Вознесенский был арестован и расстрелян.

Кузнецов Алексей Александрович (1905–1950) – наряду с Вознесенским один из лидеров группы функционеров, входивших в окружение Жданова. Многие работы работал на партийных должностях в Ленинграде. После войны переведен в Москву на должность секретаря ЦК ВКП(б), возглавлял управление кадров ЦК. Был арестован и расстрелян по «ленинградскому делу».

383

Меньшиков М. А. С винтовкой и во фраке. М., 1996. С. 138.

384

Петров Н. В. Палачи. С. 299. Объяснительная записка Игнатьева Берии, 27 марта 1953 г.

385

Симонов К. Глазами человека моего поколения. С. 341–343.

386

П. А. Судоплатов утверждал, что в 1950 г. Сталин приказал установить прослушивающую аппаратуру у Молотова и Микояна (Разведка и Кремль. С. 383). Не исключено, что Судоплатов неверно называет время и объекты прослушивания. Однако само по себе упоминание о таком приказе Сталина, скорее всего, отражает реальные факты, запомнившиеся этому высокопоставленному чекисту.

387

Симонов К. Глазами человека моего поколения. С. 160–161.

388

Новая и новейшая история. 1994. № 6. С. 78–79. Интервью В. Г. Трухановского.

389

Политбюро ЦК ВКП(б) и Совет Министров СССР. 1945–1953 / сост. О. В. Хлевнюк и др. М., 2002. С. 399.

390

Там же. С. 409.

391

Чуев Ф. Сто бесед с Молотовым. С. 319.

392

Региональная политика Хрущева. ЦК ВКП(б) и местные партийные комитеты. 1953–1964 / сост. О. В. Хлевнюк и др. М., 2009. С. 161.

393

В начале 1951 г. выплаты министрам СССР составляли 20 тыс. рублей в месяц, а их заместителям – 10 тыс. руб. (РГАНИ. Ф. 5. Оп. 25. Д. 279. Л. 17). Многотысячные зарплаты, помимо различных натуральных благ, получали и другие руководители в центре и на местах. О миллионных гонорарах писателей см.: Большая цензура. С. 627. Для сравнения – денежные доходы крестьянского двора в 1950 г. на душу населения составляли меньше 100 руб. в месяц (Попов В. П. Российская деревня после войны (июнь 1945 – март 1953). М., 1993. С. 146). При этом значительная часть выплат руководящих работников не облагалась налогами, в то время как налоги населения постоянно росли.

394

Вопросы истории. 1991. № 12. С. 66. Воспоминания Н. С. Хрущева.

395

Гронский И. М. Из прошлого… Воспоминания. М., 1991. С. 152.

396

Федоренко Н. Ночные беседы. Правда. 1988. 23 октября. С. 4.

397

Известия ЦК КПСС. 1990. № 9. С. 113, 118.

398

Подробнее см.: Хлевнюк О. В. Сталин и Орджоникидзе. Конфликты в Политбюро в 30-е годы.

М., 1995.

399

Тухачевский Михаил Николаевич (1893–1937) – один из героев гражданской войны, занимал руководящие должности в Красной армии вплоть до заместителя наркома обороны СССР К. Е. Ворошилова. Нередко конфликтовал с Ворошиловым. У Сталина Тухачевский и многие другие советские военачальники вызывали подозрение как потенциальные заговорщики, связанные в годы гражданской войны с Троцким. По сфабрикованным политическим обвинениям Тухачевский и многие его товарищи были расстреляны.

400

Хаустов В. Н., Самуэльсон Л. Сталин, НКВД и репрессии. С. 106–121.

401

Литература о механизмах террора составляет сегодня целую библиотеку. Можно назвать ряд обобщающих работ: Юнге М., Биннер Р. Как террор стал «большим». Секретный приказ № 00447 и технология его исполнения. М., 2003; Петров Н., Янсен М. «Сталинский питомец» – Николай Ежов. М., 2008; Хаустов В. Н., Самуэльсон Л. Сталин, НКВД и репрессии; Hagenloh P. Stalin’s Police. Public Order and Mass Repression in the USSR, 1926–1941. Washington D. C., Baltimore, 2009; Ширер Д. Р. Сталинский военный социализм. Репрессии и общественный порядок в Советском Союзе. 1924–1953. М., 2014.

402

Именно это требование выявить «контрреволюционные группы», а не «врагов»-одиночек было одной из главных причин, почему чекисты должны были обязательно получать признания арестованных.

403

Лубянка. Сталин и Главное управление госбезопасности НКВД. 1937–1938 / сост. В. Н. Хаустов и др. М., 2004. С. 463. О выполнении этого поручения Сталина подробнее см.: Хаустов В. Н., Самуэльсон Л. Сталин, НКВД и репрессии 1936–1938 гг. С. 282–285.

404

Подробное исследование роли Сталина в организации террора, построенное на многочисленных архивных документах, см.: Хаустов В. Н., Самуэльсон Л. Сталин, НКВД и репрессии.

405

Подсчеты сделаны на основании делопроизводственной нумерации спецсообщений Ежова, опубликованных в книге: Лубянка. Сталин и Главное управление госбезопасности НКВД. 1937–1938. Я благодарю Н. В. Петрова, который обратил мое внимание на возможности использования этого источника.

406

Хлевнюк O. В. Хозяин. С. 470.

407

ГАРФ. Ф. Р-9401. Оп. 1. Д. 4157. Л. 201–205. Эти данные неоднократно публиковались. См.: История сталинского ГУЛАГа. Конец 1920-х – первая половина 1950-х годов. Собрание документов в 7 томах / Т. 1. Массовые репрессии в СССР / Отв. ред. Н. Верт, С. В. Мироненко. М., 2004. С. 609.

408

По официальным данным, прирост промышленного производства составлял: 1936 г. – 28,7 %, 1937 г. – 11,2 %, 1938 г. – 11,8 %. По расчетам современных экономистов, эти цифры составляли соответственно 10,4, 2,3 и 1,1 % (The Economic Transformation of the Soviet Union / ed. by R. W. Davies, M. Harrison and S. G. Wheatcroft. P. 302–303).

409

Всего в 1937–1938 гг. из Красной армии (без учета военно-воздушных сил и флота) было уволено около 35 тыс. командиров, в том числе тех, кто был арестован. На начало 1940 г. около 11 тыс. из них были восстановлены в армии. Таким образом, прямые потери составили 24 тыс. человек. Чтобы оценить масштабы этих потерь, достаточно отметить, что за три года в 1935–1937 гг. из военных академий и училищ были выпущены чуть более 27 тыс. офицеров (Известия ЦК КПСС. 1991. № 1. 186–189). Следует учитывать также, что уволенные и арестованные, а затем восстановленные в армии офицеры получили серьезные моральные травмы, влиявшие на уровень их профессионализма. Потрясения, вызванные массовыми репрессиями и страхом, не могли не затронуть также тех командиров, которые сумели избежать репрессий.

410

ГАРФ. Ф. Р-8131. Оп. 37. Д. 112. Л. 16.

411

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 265. Л. 22.

412

Исторический архив. 1992. № 1. C. 125–128.

413

Яковлев А. С. Цель жизни. М., 1987. С. 212.

414

Наиболее последовательно эти положения были сформулированы в следующих работах: Getty J. A. Origins of the Great Purges. The Soviet Communist Party Reconsidered, 1933–1938. Cambridge, 1985; Rittersporn G. T. Stalinist Simplifications and Soviet Complications. Social Tensions and Political Conflicts in the USSR, 1933–1953. Philadelphia, 1991.

415

Инициатором перенесения западных ревизионистских построений на российскую почву можно считать Ю. Н. Жукова. В его работе «Иной Сталин» (М., 2005) воспроизводятся основные положения концепций А. Гетти, правда без ссылок на этот первоисточник. См., например: Getty J. A. State and Society Under Stalin: Constitutions and Elections in the 1930s // Slavic Review. 1991. Vol. 50. No. 1. P. 18–35.

416

Лубянка. Сталин и Главное управление госбезопасности НКВД. 1937–1938. С. 348–351. Резолюция Сталина на телеграмме начальника УНКВД по Свердловской области от 10 сентября 1937 г.

417

Там же. С. 352. Указание Сталина, видимо, Ежову от 13 сентября 1937 г.

418

Там же. С. 352–359. Резолюция Сталина на сообщении Ежова о ходе «операции по ликвидации кадров польской разведки» от 14 сентября 1937 г.

419

Там же. С. 527–537. Указание Сталина по сводке показаний арестованных НКВД от 30 апреля 1938 г.

420

Там же. С. 546–547. Указание Сталина по спецсообщению о «террористической группе» в резиновой промышленности от 2 сентября 1938 г.

421

Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. 1–4 июня 1937 г. / сост. Н. С. Тархова и др. М., 2008. С. 137.

422

Застольные речи Сталина. Документы и материалы / сост. В. А. Невежин. М., 2003. С. 132–135.

423

Хаустов В., Самуэльсон Л. Сталин, НКВД и репрессии. С. 138–139. Розенгольц был арестован 7 октября 1937 г.

424

РГАСПИ. Ф. 82. Оп. 2. Д. 887. Л. 17. Записка Сталину и Молотову от 22 марта 1937 г.

425

Там же. Л. 32, 41–42. Записки Сталину и Молотову от 14 и 21 апреля 1937 г.

426

Комплекс спецсообщений руководителей региональных управлений НКВД о голоде 1936–1937 гг., направленных на имя Сталина, опубликован: Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУНКВД. Т. 4. 1935–1939 / под ред. А. Береловича и др. М., 2012. С. 273–450.

427

Там же. С. 304. Спецсообщение от 4 сентября 1936 г., направленное группе советских руководителей, в том числе Сталину.

428

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 20. Л. 87. См. подробнее: Рыбалкин Ю. Операция «Х». Советская военная помощь республиканской Испании (1936–1939). М., 2000.

429

АПФР. Ф. 3. Оп. 65. Д. 223. Л. 90. Khlevniuk O. The Reasons for the «Great Terror»: the ForeignPolitical Aspect // Russia in the Age of Wars 1914–1945. Ed. by S. Pons, A. Romano. Milan, 2000. P. 165–166.

430

АПФР. Ф. 3. Оп. 65. Д. 223. Л. 142.

431

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 772. Л. 14.

432

Там же. Л. 88.

433

Вопросы истории. 1995. № 3. С. 13–14.

434

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 203. Л. 62, 77–78.

435

Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. С. 133.

436

Carr E. H. The Comintern and the Spanish Civil War. London, Basingstoke, 1984. Р. 44.

437

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 21. Л. 157. Бугай Н. Ф. Выселение советских корейцев с Дальнего Востока // Вопросы истории. 1994. № 5. С. 144.

438

Чуев Ф. Сто сорок бесед с Молотовым. С. 390, 391, 416.

439

Каганович Л. М. Памятные записки. М., 1996. С. 549, 558.

440

Картунова А. И. 1938-й. Последний год жизни и деятельности маршала В. К. Блюхера // Новая и новейшая история. 2004. № 1. С. 175.

441

См. подробнее: Смирнов А. А. Крах 1941 – репрессии ни при чем! «Обезглавил» ли Сталин Красную Армию? М., 2011. С. 139–185.

442

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 24. Л. 17.

443

XVIII съезд Всесоюзной Коммунистической партии (б). 10–21 марта 1939 г. Стенографический отчет. М., 1939. С. 12–15.

444

Литвинов Максим Максимович (1876–1951) – старый член партии большевиков, долгие годы занимал пост заместителя наркома, затем наркома иностранных дел СССР. В конце 1930-х годов попал в опалу. Во время войны Сталин решил использовать связи Литвинова и его неплохую репутацию на Западе, назначив его послом в США. Ближе к концу войны Литвинов был окончательно удален от дел, но не арестован и умер своей смертью.

445

Микоян А. И. Так было. М., 1999. С. 534.

446

Случ С. З. Сталин и Гитлер, 1933–1941: расчеты и просчеты Кремля // Отечественная история. 2005. № 1. С. 98–119.

447

РГАСПИ. Ф 17. Оп. 166. Д. 592. Л. 107.

448

Откровения и признания. Нацистская верхушка о войне «третьего рейха» против СССР / сост. Г. Я. Рудой. М., 1996. С. 65.

449

Документы внешней политики СССР. 1939. Т. XXII. Кн. I. М., 1992. С. 624; Кн. 2. С. 585. Эта переписка сохранилась также в личном архиве Сталина – РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 296. Л. 1–3.

450

Случ С. З. Речь Сталина, которой не было // Отечественная история. 2004. № 1. С. 114. В статье приводится подробная история этого «документа» и убедительно доказывается его поддельность.

451

Политбюро ЦК РКП(б) – ВКП(б) и Коминтерн. 1919–1943. Документы / под ред. Г. М. Адибекова и др. (ред.). М., 2004. С. 780–781.

452

Катынь. Пленники необъявленной войны. Документы и материалы / сост. Н. С. Лебедева и др. М., 1997. С. 390–392, 521.

453

Latvian-Russian Relations. Documents. Washington D. C., 1944. P. 196–197.

454

1941 год. Кн. 2. С. 595–596.

455

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 66. Л. 13. Резолюция Сталина на шифровке секретаря ЦК компартии Белоруссии Пономаренко, 13 ноября 1939 г.

456

Зимняя война 1939–1940. Кн. 1 / под ред. О. А. Ржешевского, О. Вехвиляйнен. М., 1999. С. 324–325.

457

Вопросы истории. 1990. № 8. С. 57.

458

Гурьянов А. Э. Польские спецпереселенцы в СССР в 1940–1941 гг.; Гурьянов А. Э. Масштабы депортации населения в глубь СССР в мае – июне 1941 г. // Репрессии против поляков и польских граждан. М., 1997. С. 116–120, 159.

459

Советские записи бесед Молотова с Гитлером и Риббентропом 13 ноября 1940 г. см. в: Документы внешней политики. Т. XXIII. Кн. 2. Ч. 1. М., 1998. С. 63–78.

460

Документы внешней политики. Т. XXIII. Кн. 2. Ч. 1. С. 135–137.

461

Куманев Г. А. Рядом со Сталиным. Смоленск, 2001. С. 463–470.

462

Чадаев утверждал, что на заседании присутствовал также председатель Госплана СССР Н. А. Вознесенский, который в то время не был членом Политбюро.

463

На приеме у Сталина. С. 317–318.

464

Щербаков Александр Сергеевич (1901–1945) – выдвиженец Сталина из числа членов партии послереволюционного поколения. В аппарате ЦК партии руководил пропагандой. В 1938 г. был назначен первым секретарем столичной московской партийной организации, а затем одновременно секретарем ЦК партии. Умер в молодом возрасте.

465

Хлевнюк О. В. Хозяин. С. 426–431.

466

Источник. 1997. № 5. С. 114. Выступление Сталина на заседании 17 января 1941 г., записанное в дневнике В. А. Малышева.

467

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1304. Л. 150–151.

468

Микоян А. И. Так было. С. 346.

469

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 769. Л. 176–176 об.

470

Сталинское Политбюро в 30-е годы / сост. О. В. Хлевнюк и др. М., 1995. С. 34–35; Исторический архив. 1994. № 5. С. 222; АПРФ. Ф. 3. Оп. 52. Д. 251. Л. 58–60.

471

ГАРФ. Воспоминания Я. Е. Чадаева.

472

На самом деле Сталин выступал на этом приеме несколько раз. Однако для простоты изложения я буду рассматривать эти выступления как единое целое. Стенограмма выступлений Сталина на этом приеме не сохранилась. Однако несколько записей участников собрания излагают в основном одну и ту же версию сталинских заявлений. См.: Застольные речи Сталина. С. 273–296.

473

Исторический архив. 1994. № 5. С. 13. Выступление Сталина на совещании пропагандистов Москвы и Ленинграда.

474

Зимняя война 1939–1940. Кн. 2. М., 1999. С. 281–282.

475

Дискуссия по этому вопросу особенно активизировалась в последние двадцать лет. Слишком многочисленные, навязчивые, политически и коммерчески мотивированные споры вокруг «сталинского превентивного удара» в своей массе не кажутся полезными для понимания логики действий Сталина. Однако в рамках дискуссии было опубликовано некоторое количество работ, в которых приводятся интересные факты и аргументы. Я использую данные, приведенные в исследовании М. Мельтюхова (Упущенный шанс Сталина. Советский Союз и борьба за Европу. 1939–1941. М., 2002).

476

Мельтюхов М. Упущенный шанс Сталина. С. 360, 392–393.

477

The Economic Transformation of the Soviet Union / ed. by R. W. Davies, M. Harrison and S. G. Wheatcroft. P. 321.

478

Мельтюхов М. Упущенный шанс Сталина. С. 392, 393.

479

Осокина Е. А. За фасадом «сталинского изобилия». М., 2008. С. 272–277.

480

Военно-исторический журнал. 1991. № 1. С. 17.

481

В сентябре 1940 г. в нарушение закона правительство разрешило направлять таких осужденных к тюремному заключению также в лагеря ГУЛАГа на правах заключенных (ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 57. Д. 79. Л. 31). Судьба таких заключенных была ужасной, а их перспективы выйти на свободу после отбытия короткого срока заключения, присужденного судом, становились проблематичными.

482

Бирюков Н. Танки – фронту. Записки советского генерала. Смоленск, 2005. С. 143–144. Разговор Сталина с генералом Н. И. Бирюковым, одним из руководителей Главного автобронетанкового управления, 15 апреля 1942 г.

483

1941 год. Кн. 2. С. 54–56.

484

Мельтюхов М. Упущенный шанс Сталина. С. 246; Мухин М. Ю. Авиапромышленность СССР в 1921–1941 годах. М., 2006. С. 154–155, 291–299.

485

Американский разведчик Д. Мерфи, который внимательно исследовал все доступные донесения советской разведки накануне войны, достаточно высоко оценивает ее достижения, однако отмечает стремление руководства советской разведки приспособиться к предубеждениям Сталина. В связи с этим Мерфи проводит исторические параллели: нежелание консервативных правительств Великобритании в 1930-е годы адекватно оценивать нацистскую угрозу; отвлечение сил американской разведки на поиски оружия массового уничтожения в Ираке, что не позволило своевременно оценить угрозу нападения террористов на цели внутри США (Murphy D. E. What Stalin Knew. The Enigma of Barbarossa. New Haven, London, 2005. P. XVIII–XIX; русское издание: Мерфи Д. Э. Что знал Сталин. Загадка плана «Барбаросса». М., 2009).

486

Вопросы истории. 1991. № 2–3. С. 91. Воспоминания Н. С. Хрущева.

487

Мясников А. Л. Я лечил Сталина. С. 294–295.

488

Там же. С. 302.

489

Одна из последних дискуссий на этот счет вспыхнула в связи с публикацией книги Й. Баберовски «Выжженная земля. Господство насилия при Сталине» (Baberowski J. Verbrannte Erde. Stalins Herrschaft der Gewalt. München, 2012), в которой автор, известный немецкий историк, связывает сталинскую политику с психопатологической склонностью советского диктатора к насилию. О книге и дискуссии вокруг нее см. рецензию Я. С. Драбкина и Л. Я. Томаса (Новая и новейшая история. 2013. № 3. C. 229–232).

490

Илизаров Б. С. Тайная жизнь Сталина. С. 110.

491

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 4327. Л. 1.

492

Там же. Оп. 4. Д. 619. Л. 172, 173.

493

Илизаров Б. С. Тайная жизнь Сталина. С. 110.

494

Островский А. Кто стоял за спиной Сталина. С. 397–398. Письмо Сталина Малиновскому, ноябрь 1913 г.

495

Илизаров Б. С. Тайная жизнь Сталина. С. 110.

496

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 154. Л. 2.

497

Там же. Д. 303. Л. 5.

498

Аллилуева С. Двадцать писем к другу. С. 21, 29.

499

Нет информации об отъезде Сталина на юг в 1924 г., хотя двухмесячный отпуск ему был предоставлен решением Политбюро в августе 1924 г. (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 459. Л. 2).

500

Илизаров Б. С. Тайная жизнь Сталина. С. 112–113, 118–119.

501

Письма И. В. Сталина В. М. Молотову. С. 39.

502

РГАСПИ. Ф. 74. Оп. 2. Д. 41. Л. 39, 40. Письма Ворошилова Енукидзе от 30 августа и 8 сентября 1925 г.

503

Там же. Л. 40.

504

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 69. Л. 53–54.

505

Письма И. В. Сталина В. М. Молотову. С. 70.

506

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 69. Л. 67 об.

507

Там же. Л. 68.

508

Источник. 1998. № 2. С. 68. Воспоминания И. А. Валединского.

509

Письма И. В. Сталина В. М. Молотову. С. 107.

510

Источник. 1998. № 2. С. 69.

511

Там же. С. 69; Илизаров Б. С. Тайная жизнь Сталина. С. 112–113.

512

Письма И. В. Сталина В. М. Молотову. С. 156.

513

Источник. 1998. № 2. С. 69.

514

Иосиф Сталин в объятиях семьи. С. 32.

515

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 728. Л. 29.

516

Иосиф Сталин в объятиях семьи. С. 37.

517

Сталин И. В. Соч. Т. 13. С. 134.

518

Сталин и Каганович. Переписка. С. 180.

519

Гараж особого назначения. С. 157.

520

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 728. 38, 40. Письма Сталина Енукидзе от 16 августа и 13 сентября 1933 г.

521

Там же. Ф. 74. Оп. 2. Д. 41. Л. 73. Советское руководство. Переписка. Письмо от 7 сентября 1933 г.

522

Иосиф Сталин в объятиях семьи. С. 158. Дневник М. Сванидзе.

523

Кирилина А. Неизвестный Киров. С. 141. Письмо А. И. Угарову от 16 августа 1934 г.

524

Иосиф Сталин в объятиях семьи. С. 183. Дневник М. Сванидзе.

525

Источник. 1998. № 2. С. 70. Воспоминания врача Валединского.

526

Там же. С. 70.

527

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 377. Л. 60.

528

Из Москвы в 1945 г. Сталин выехал 9 октября и вернулся 17 декабря (Политбюро ЦК ВКП(б) и Совет Министров СССР. С. 398).

529

Там же.

530

Гараж особого назначения. С. 201.

531

Некоторые сведения об образе жизни Сталина на южных дачах можно найти в воспоминаниях грузинского руководителя А. И. Мгеладзе, молодого выдвиженца Сталина (Мгеладзе А. И. Сталин. Каким я его знал. Б. м., 2001).

532

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 1483. Л. 1–101. История болезни Сталина; Илизаров Б. С. Тайная жизнь Сталина. С. 126, 129.

533

Джилас М. Лицо тоталитаризма. С. 60.

534

Исторический архив. 1997. № 3. С. 117.

535

Мгеладзе А. И. Сталин. С. 125.

536

Ходжа Э. Со Сталиным. Воспоминания. Тирана, 1984. С. 137.

537

Аллилуева С. Двадцать писем к другу. С. 21.

538

Там же. С. 156.

539

Мясников А. Л. Я лечил Сталина. С. 302.

540

Аллилуева С. Двадцать писем к другу. С. 156.

541

Мясников А. Л. Я лечил Сталина. С. 305.

542

Исторический вестник. Жизнь в тени вождей. С. 122, 124. Воспоминания Н. П. Новикова.

543

Чуев Ф. Сто сорок бесед с Молотовым. C. 324. Запись разговора в марте 1978 г.

544

Аллилуева С. Двадцать писем к другу. С. 145, 149, 152.

545

Последующий рассказ о совещаниях у Сталина 21 и 22 июня 1941 г. основан на следующих источниках: Жуков Г. К. Воспоминания и размышления. Т. 1. М., 2002. С. 260–269; Микоян А. И. Так было. С. 388; На приеме у Сталина. С. 337–338.

546

Тимошенко Семен Константинович (1895–1970) – в годы гражданской войны один из командиров Первой конной армии, руководство которой было тесно связано со Сталиным. После неудачной войны с Финляндией Сталин назначил Тимошенко маршалом и наркомом обороны СССР вместо Ворошилова. Однако в годы Великой Отечественной войны Тимошенко не проявил особых талантов и отошел на второй план. После войны до отставки в 1960 г. занимал второстепенные должности командующего различными военными округами.

547

Жуков Георгий Константинович (1896–1974) – участник гражданской войны, служил на различных командных должностях в Красной армии. Жуков продемонстрировал свои способности, успешно командуя советскими частями во время военного конфликта с Японией в 1939 г. Перед войной был назначен начальником Генерального штаба. Звездным часом Жукова были годы Великой Отечественной войны. Он выдвинулся в ряды ведущих советских маршалов, был заместителем Верховного главнокомандующего (Сталина). После завершения войны Сталин подверг Жукова опале. Новое кратковременное возвращение Жукова на вершины власти произошло после смерти Сталина. В 1955–1957 гг. Жуков занимал пост министра обороны СССР. Однако Хрущев, опасаясь амбициозного маршала, отправил его в отставку. После смещения Хрущева Жукову позволили подготовить и опубликовать свои мемуары (первое издание – 1969 г.). Они подверглись серьезной цензуре, но, несмотря на это, остаются важнейшим источником по истории Великой Отечественной войны. Последние издания мемуаров содержат фрагменты, вычеркнутые ранее цензорами. Однако остается открытым вопрос, в какой мере Жуков изначально руководствовался самоцензурой.

548

Жуков Г. К. Воспоминания и размышления. Т. 1. С. 264.

549

Источник. 1995. № 2. С. 147. Проект доклада Жукова, написанного в мае 1956 г. для несостоявшегося пленума ЦК КПСС по вопросу о «культе личности» Сталина.

550

На приеме у Сталина. С. 337.

551

Жуков Г. К. Воспоминания и размышления. Т. 1. С. 265.

552

1941 год. Кн. 2. С. 432.

553

Мехлис Лев Захарович (1889–1953) – в 1920-е годы один из помощников Сталина, затем занимал многочисленные руководящие должности, пользуясь доверием Сталина. В начале войны Сталин назначил Мехлиса руководителем политических органов в Красной армии, призванных контролировать командиров. Крайне неудачные действия Мехлиса на фронте вызвали гнев Сталина, однако не подорвали его доверия к верному помощнику. Мехлис занимал руководящие должности на различных фронтах. После войны Мехлис руководил Министерством государственного контроля СССР. Ушел на пенсию по состоянию здоровья, умер за несколько недель до Сталина и был удостоен захоронения у Кремлевской стены среди других советских вождей и героев.

554

На приеме у Сталина. С. 337.

555

Жуков Г. К. Воспоминания и размышления. Т. 1. С. 265.

556

1941 год. Кн. 2. С. 431.

557

Варианты выступления Молотова см.: Исторический архив. 1995. № 2. С. 34–39.

558

Erickson J. The Road to Stalingrad. London, 2003. P. 177.

559

Шапошников Борис Михайлович (1882–1945) – один из немногих офицеров царской армии, который пользовался доверием Сталина и достиг высоких должностей. Накануне и в первый период войны с Германией занимал посты начальника Генерального штаба, заместителя наркома обороны СССР. Отошел от дел в связи с болезнью. Умер за несколько недель до падения Берлина.

560

1941 год. Кн. 2. С. 439–440.

561

Жуков Г. К. Воспоминания и размышления. Т. 1. С. 268.

562

Родина. 2005. № 4. С. 4–5.

563

Мельтюхов М. И. Упущенный шанс Сталина. С. 413.

564

Жуков Г. К. Воспоминания и размышления. Т. 1. С. 340–341.

565

Отечественная история. 2005. № 2. С. 7. Из воспоминаний Я. Е. Чадаева.

566

Буденный Семен Михайлович (1883–1973) – в годы гражданской войны командовал Первой конной армией и вошел в группу сторонников Сталина. В дальнейшем маршал, занимал руководящие военные должности вплоть до первого заместителя наркома обороны СССР.

567

Кузнецов Николай Герасимович (1902–1974) – адмирал, в 1939–1946 гг. нарком военно-морского флота СССР. После войны попал в опалу и понижен в должности, однако в 1951–1953 гг. вновь занимал пост военно-морского министра. Окончательно отстранен от командования военным флотом в 1955 г. в связи с гибелью одного из линкоров.

568

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 36. Л. 22; Известия ЦК КПСС. 1990. № 6. С. 196–197.

569

Кузнецов Н. Г. Накануне. М., 1989. С. 327.

570

Петров Н. В. Палачи. С. 85–93.

571

Отечественные архивы. 1995. № 2. С. 29–32; Известия ЦК КПСС. 1990. № 6. С. 208–209, 212–214.

572

Новая и новейшая история. 2005. № 3. С. 149. Интервью, взятое Г. А. Куманевым у И. В. Ковалева, занимавшего в начале войны пост заместителя наркома госконтроля СССР по железнодорожному транспорту.

573

1941 год. Кн. 2. С. 497. Воспоминания А. И. Микояна; Чуев Ф. Сто сорок бесед с Молотовым. С. 52.

574

В своих мемуарах Жуков утверждал, что Сталин приезжал в Наркомат обороны дважды (Жуков Г. К. Воспоминания и размышления. Т. 1. С. 287). Однако источники, подтверждающие слова Жукова, неизвестны.

575

Реконструкцию конфликта в Наркомате обороны см.: Плешаков К. Ошибка Сталина. Первые 10 дней войны. М., 2006. С. 294–296.

576

1941 год. Кн. 2. С. 497–498. Воспоминания А. И. Микояна.

577

Там же. С. 498.

578

Чуев Ф. Сто сорок бесед с Молотовым. С. 330.

579

Источник. 1994. № 4. С. 7. Письма Л. П. Берии членам советского руководства после ареста в 1953 г.; 1941 год. Кн. 2. С. 498–499. Воспоминания А. И. Микояна.

580

1941 год. Кн. 2. С. 498–499. Воспоминания А. И. Микояна.

581

Микоян А. И. Так было. С. 391.

582

Горьков Ю. А. Государственный Комитет Обороны постановляет (1941–1945). М., 2002. С. 30–31.

583

Известия ЦК КПСС. 1990. № 7. С. 208; 1990. № 8. С. 208; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1319. Л. 93.

584

Отечественная история. 2003. № 3. С. 65. Интервью, взятое Г. А. Куманевым у И. Т. Пересыпкина, бывшего наркома связи СССР.

585

Правда. 1941. 3 июля.

586

Русский архив. Великая Отечественная. Приказы народного комиссара обороны СССР. 22 июня 1941 г. – 1942 г. / под ред. В. А. Золотарева. Т. 13 (2–2). М., 1997. С. 37–38. Приказ наркома обороны СССР Сталина, 28 июля 1941 г.

587

Кривошеев Г. Ф. и др. Великая Отечественная без грифа секретности. Книга потерь. М., 2009. С. 60–61. По поводу данных о потерях, опубликованных в этом официальном издании, ведутся споры.

588

Русский архив. Великая Отечественная. Ставка ВГК. 1941 г. / под ред. В. А. Золотарева. Т. 16 (5–1). М., 1996. С. 92–93. Переговоры Сталина с командованием войск западного направления 26 июля 1941 г.

589

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 167. Д. 60. Л. 49.

590

Волкогонов Д. А. Триумф и трагедия. Кн. 2. Ч. 1. С. 167.

591

Русский архив. Великая Отечественная. Ставка ВГК. 1941 г. С. 361.

592

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 492. Л. 35. Известия ЦК КПСС. 1990. № 9. С. 213.

593

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1318. Л. 5, 10, 60, 61, 127, 129, 130, 132, 173.

594

Русский архив. Великая Отечественная. Ставка ВГК. 1941 г. С. 77. Тексты соответствующих решений с правкой Сталина см.: Вестник архива Президента Российской Федерации. Война. 1941–1945. М., 2010. С. 37–40.

595

Лубянка. Сталин и НКВД-НКГБ-ГУКР «Смерш». 1939–1946 / сост. В. Н. Хаустов и др. М., 2006. С. 317–318.

596

1941 год. Кн. 2. С. 476–479.

597

Известия ЦК. 1990. № 7. С. 209.

598

Исторический архив. 1993. № 1. С. 45–46.

599

Новая и новейшая история. 2005. № 3. С. 160–161. Интервью, взятое Г. А. Куманевым у И. В. Ковалева.

600

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 235. Л. 123.

601

Жуков Г. К. Воспоминания и размышления. Т. 1. С. 350–353.

602

Кривошеев Г. Ф. и др. Великая Отечественная без грифа секретности. С. 84.

603

Русский архив. Великая Отечественная. Ставка ВГК. 1941 г. С. 108–109; Известия ЦК. 1990. № 9. С. 199–200.

604

Василевский А. М. Дело всей жизни. М., 1978. С. 132.

Василевский Александр Михайлович (1895–1977) – один из прославленных советских маршалов Великой Отечественной войны, заместитель начальника, начальник Генерального штаба, командовал советскими войсками на Дальнем Востоке во время войны с Японией. После войны занимал пост военного министра.

605

Кривошеев Г. Ф. и др. Великая Отечественная без грифа секретности. С. 85.

606

Симонов К. Глазами человека моего поколения. С. 361. Интервью Г. К. Жукова.

607

Русский архив. Великая Отечественная. Ставка ВГК. 1941 г. С. 175.

608

Симонов К. Глазами человека моего поколения. С. 362–363.

609

Военно-исторический журнал. 1992. № 1. С. 77; № 6–7. С. 17; Русский архив. Великая Отечественная. Ставка ВГК. 1941 г. С. 378–379.

610

Голованов А. Е. Дальняя бомбардировочная… М., 2004. С. 78.

611

Известия ЦК КПСС. 1990. № 12. С. 210–211.

612

Микоян А. И. Так было. С. 417. Микоян пишет, что это было 16 октября, однако точно указывает, что обсуждалось постановление об эвакуации Москвы, которое было на самом деле принято 15 октября. Встреча, видимо, проходила в квартире Сталина.

613

Известия ЦК КПСС. 1990. № 12. С. 217.

614

Симонов К. Глазами человека моего поколения. С. 446. Интервью А. М. Василевского.

615

Источник. 1995. № 5. С. 152. Докладная записка НКВД СССР, 21 октября 1941 г.

616

Москва военная. 1941–1945. Мемуары и архивные документы / сост. М. М. Горинов и др. М., 1995. С. 550; Известия ЦК КПСС. 1991. № 1. С. 217.

617

Москва военная. С. 111, 116–119; Микоян А. И. Так было. С. 419–420.

618

Шахурин А. И. Крылья победы. М., 1990. С. 156.

619

Куманев Г. Говорят сталинские наркомы. Смоленск, 2005. С. 205.

620

Аллилуева С. Двадцать писем к другу. С. 132.

621

Шахурин А. И. Крылья победы. С. 156–157.

622

Известия ЦК КПСС. 1991. № 1. С. 215–216; № 4. С. 210–214. Исторический архив. 1997. № 3. С. 92.

623

Далее использованы выдержки из докладных записок НКВД Сталину, приведенные в статье: Христофоров В. С. Общественные настроения в СССР: июнь – декабрь 1941 г. // Великая Отечественная война. 1941 год: Исследования, документы, комментарии. М., 2011. С. 450–474.

624

Там же. С. 456.

625

Там же. С. 463.

626

Там же. С. 474.

627

Точенов С. В. Волнения и забастовки на текстильных предприятиях Ивановской области осенью 1941 года // Отечественная история. 2004. № 3. С. 42–47; Исторический архив. 1994. № 2. С. 111–136.

628

Жуков Г. К. Воспоминания и размышления. Т. 2. С. 26–27.

629

Правда. 1941. 7 ноября.

630

Девятов С. В. и др. Московский Кремль в годы Великой Отечественной войны. С. 87.

631

Там же. С. 57–61, 64.

632

Правда. 1941. 8 ноября.

633

Девятов С. В. и др. Московский Кремль в годы Великой Отечественной войны. С. 61.

634

Кремлевский кинотеатр. С. 639.

635

Русский архив. Великая Отечественная. Ставка ВГК. 1942 г. Т. 16 (5–2). М., 1996. С. 33–35.

636

Мазуркевич Р. В. Планы и реальность // Военно-исторический журнал. 1992. № 2. С. 24–25.

637

Василевский А. М. Дело всей жизни. С. 189.

638

Источник. 1995. № 5. С. 41.

639

ГАРФ. Воспоминания Я. Е. Чадаева.

640

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 478. Л. 144–153. Проект директивы, отредактированный Сталиным; Русский архив. Великая Отечественная. Ставка ВГК. 1942 г. С. 236–239.

641

Симонов К. Глазами человека моего поколения. С. 366. Интервью Г. К. Жукова.

642

Василевский А. М. Дело всей жизни. С. 195–196.

643

Кривошеев Г. Ф. и др. Великая Отечественная без грифа секретности. С. 179.

644

Русский архив. Великая Отечественная. Ставка ВГК. 1942 г. С. 263–264.

645

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 762. Л. 68. Сталин прочитал это письмо и отправил его в свой архив.

646

Рокоссовский К. К. Солдатский долг. М., 2013. С. 211.

Рокоссовский Константин Константинович (1896–1968) – один из прославленных советских маршалов Великой Отечественной войны. В 1937–1940 гг. находился в заключении. Во время войны командовал армиями и фронтами. В 1949–1956 гг. был министром обороны Польши. Затем занимал руководящие должности в Министерстве обороны СССР. Написал достаточно откровенные мемуары «Солдатский долг». В 1968 г. они были изданы с большими купюрами. В 1997 г. изданы полностью.

647

Русский архив. Великая Отечественная. Приказы народного комиссара обороны СССР. 22 июня 1941–1942 г. С. 276–279.

648

Ржешевский О. А. Сталин и Черчилль. Встречи. Беседы. Дискуссии. М., 2004. С. 348–383.

649

Там же. С. 361.

650

Аллилуева С. Двадцать писем к другу. С. 132.

651

Кривошеев Г. Ф. и др. Великая Отечественная без грифа секретности. С. 60–61.

652

Родина. 2005. № 4. С. 65.

653

Антонов Алексей Иннокентьевич (1896–1962) – советский военачальник, в годы войны назначен заместителем начальника Генерального штаба, часто бывал с докладами у Сталина.

654

Василевский А. М. Дело всей жизни. С. 311.

655

Еременко А. И. Дневники, записки, воспоминания. 1939–1946. М., 2013. С. 161–170; Волкогонов Д. А. Триумф и трагедия. Кн. 2, ч. 1. М., 1989. С. 367–368; Девятов С. В. и др. Московский Кремль в годы Великой Отечественной войны. С. 184, 186.

656

Переписка Председателя Совета Министров СССР с президентами США и премьер-министрами Великобритании во время Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. М., 1957. Т. 1. С. 141–142. Письмо Сталина Черчиллю, 9 августа 1943 г.; Т. 2. С. 77. Письмо Сталина Рузвельту, 8 августа 1943 г.

657

Переписка Председателя Совета Министров СССР с президентами США и премьер-министрами Великобритании. Т. 1. С. 135–138. Письмо Сталина Черчиллю, 24 июня 1943 г. В тот же день отправлено Сталиным для сведения Рузвельту.

658

Штеменко С. М. Генеральный штаб в годы войны. М., 1989. С. 148.

659

Голованов А. Е. Дальняя бомбардировочная… С. 351–356.

660

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 377. Л. 61.

661

Москва военная. С. 694–695; Источник. 1995. № 2. С. 138–139.

662

Исторический архив. 1997. № 1. С. 66–68.

663

Русский архив. Великая Отечественная. Ставка ВГК. 1944–1945 / под ред. В. А. Золотарева. Т. 16 (5–4). М., 1999. С. 12.

664

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1412. Л. 65–100. Записка адмирала флота Н. Г. Кузнецова Сталину от 19 июля 1944 г. Постановление Политбюро о награждениях было принято 22 июля 1944 г. (Там же. Л. 1.)

665

Там же. Д. 1413. Л. 32.

666

Вестник архива Президента Российской Федерации. Война. 1941–1945. С. 346–348.

667

Лубянка. 1939–1946. С. 405.

668

Statiev А. The Nature of Anti-Soviet Armed Resistance, 1942–1944. The North Caucasus, the Kalmyk Autonomous Republic, and Crimea // Kritika. Explorations in Russian and Eurasian History. 2005. Vol. 6. No. 2. P. 285–318.

669

«Особая папка» Сталина. Из материалов Секретариата НКВД-МВД СССР. 1944–1953 / под ред. В. А. Козлова, С. В. Мироненко. М., 1994.

670

ГАРФ. Р-9401. Оп. 2. Д. 64. Л. 167.

671

Там же. Л. 166.

672

Там же. Л. 165.

673

Там же. Д. 66. Л. 9–10, 40–46.

674

Там же. Л. 334–340.

675

Там же. Д. 67. Л. 319–324; Д. 68. Л. 268–273.

676

Лубянка. 1939–1946. С. 502–504.

677

Джилас М. Лицо тоталитаризма. С. 82.

678

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11 Д. 235. Л. 8.

679

Петров Н. В. По сценарию Сталина: роль органов НКВД-МГБ СССР в советизации стран Центральной и Восточной Европы. 1945–1953. М., 2011. С. 44–52.

680

Русский архив. Великая Отечественная. Ставка ВГК. 1943 г. / под ред. В. А. Золотарева. Т. 16 (5–3). М., 1996. С. 185.

681

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 1045. Л. 55.

682

Русский архив. Великая Отечественная. Ставка ВГК. 1942 г. С. 420.

683

Симонов К. Глазами человека моего поколения. С. 446. Интервью А. М. Василевского.

684

Василевский А. М. Дело всей жизни. С. 496–497.

685

Штеменко С. М. Генеральный штаб в годы войны. С. 102–104. Русский архив. Великая Отечественная. Генеральный штаб в годы Великой Отечественной войны. 1941 / под ред. В. А. Золотарева. Т. 23 (12–1). М., 1997. С. 11–12.

686

Штеменко С. М. Генеральный штаб в годы войны. С. 104, 192; Конев И. С. Записки командующего фронтом. М., 2000. С. 498. Из записки маршала Конева в Президиум ЦК КПСС от 2 апреля 1965 г.

687

Симонов К. Глазами человека моего поколения. С. 377. Интервью Г. К. Жукова.

688

Конев И. С. Записки командующего фронтом. С. 498.

689

Василевский А. М. Дело всей жизни. С. 497.

690

Комиссия Бюро СНК по текущим делам действовала в июне 1941 – декабре 1942 г., Бюро СНК регулярно заседало с декабря 1942 г. по август 1945 г. О создании этих органов см.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1326. Л. 233; Д. 1350. Л. 40; Д. 1356. Л. 120–121; Д. 1406. Л. 27.

691

Там же. Д. 1356. Л. 120–121.

692

Там же. Д. 1406. Л. 27.

693

Там же. Ф. 644. Оп. 2. Д. 36. Л. 32–35; Источник. 1995. № 2. С. 117–118. Постановление ГКО от 4 февраля 1942 г.

694

Микоян А. И. Так было. С. 465.

695

АПРФ. Ф. 3. Оп. 52. Д. 251. Л. 93.

696

Секретарь ЦК ВКП(б), член Политбюро А. А. Андреев в декабре 1943 г. был назначен наркомом земледелия СССР.

697

АПРФ. Ф. 3. Оп. 52. Д. 251. Л. 93; Микоян А. И. Так было. С. 466.

698

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1420. Л. 136.

699

Там же. Ф. 83. Оп. 1. Д. 30. Л. 95–96; Источник. 1996. № 2. С. 137–138.

700

Там же. Л. 99.

701

Там же. Ф. 17. Оп. 3. Д. 1051. Л. 44, 46. Булганин был назначен членом ГКО вместо Ворошилова, деятельностью которого Сталин был недоволен.

702

Русский архив. Великая Отечественная. Приказы народного комиссара обороны СССР. 1943–1945 гг. / под ред. В. А. Золотарева. Т. 13 (2–3). М., 1997. С. 332.

703

Там же. С. 337–338.

704

Адибеков Г. М., Шахназарова Э. Н., Шириня К. К. Организационная структура Коминтерна. 1919–1943. М., 1997. С. 228–230.

705

Робертс Д. Иосиф Сталин. От Второй мировой до «холодной войны»; Gellately R. Stalin’s Curse. Р. 73–75.

706

Бранденбергер Д. Л. Национал-большевизм. Сталинская массовая культура и формирование русского национального самосознания. М., 2009.

707

На приеме у Сталина. С. 417.

708

ГАРФ. Ф. Р-6991. Oп. 1. Д. 1. Л. 1–10; Одинцов М. И. Русские патриархи ХХ века. М., 1994. С. 283–291. Записка руководителя Совета по делам Русской православной церкви Г. Г. Карпова о ходе встречи церковных иерархов со Сталиным.

709

Ржешевский О. А. Сталин и Черчилль. С. 420; Ellman M. Churchill on Stalin: A Note // Europe-Asia Studies, 2006. Vol. 58. No. 6. P. 969–970.

710

ГАРФ. Ф. Р-9401. Оп. 2. Д. 94. Л. 15–27. Исторический архив. 1993. № 5. С. 123–128.

711

Омельчук Д., Юрченко С. Крымская конференция: неизвестные страницы // Свободная мысль. 2001. № 2. С. 122–123.

712

Переписка Председателя Совета Министров СССР с президентами США и премьер-министрами Великобритании. Т. 2. С. 204, 205; Печатнов В. О. Сталин, Рузвельт, Трумэн. С. 305–306.

713

Переписка Председателя Совета Министров СССР с президентами США и премьер-министрами Великобритании. Т. 2. С. 211, 212.

714

Секретная телеграмма И. В. Сталина Д. Эйзенхауэру накануне битвы за Берлин // Новая и новейшая история. 2000. № 3. С. 180–181.

715

Кривошеев Г. Ф. и др. Великая Отечественная без грифа секретности. С. 171.

716

Штеменко С. М. Генеральный штаб в годы войны. С. 265.

717

Великая Отечественная война. 1941–1945. Военно-исторические очерки / под ред. В. А. Золотарева, Г. Н. Севастьянова. Кн. 3. М., 1999. С. 279.

718

Родина. 2005. № 4. С. 99.

719

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 895. Л. 59. Письмо было включено в сводку писем, доложенных лично Сталину, а также отправлено Булганину, видимо для рассмотрения вопроса об оказании просительнице помощи.

720

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 895. Л. 59. Письмо было включено в сводку писем, доложенных лично Сталину, а также отправлено Булганину, видимо для рассмотрения вопроса об оказании просительнице помощи.

721

Островский А. Кто стоял за спиной Сталина? С. 249.

722

Там же. С. 251–252.

723

Там же. С. 308–309, 329, 332–334.

724

Там же. С. 340–341.

725

Там же. С. 349, 357.

726

Известия ЦК КПСС. 1989. № 10. С. 190-727, Известия ЦК КПСС. 1991. № 8. С. 150.

727

Известия ЦК КПСС. 1991. № 8. С. 150.

728

Иосиф Сталин в объятиях семьи. С. 7–8.

729

Там же. С. 154.

730

Там же. С. 22.

731

Невежин В. А. Застолья Иосифа Сталина. Большие кремлевские приемы. М., 2011. С. 279.

732

Письма Н. С. Аллилуевой З. Г. Орджоникидзе // Свободная мысль. 1993. № 5. С. 74.

733

Иосиф Сталин в объятиях семьи. С. 154. Письмо Н. С. Аллилуевой М. А. Сванидзе, 11 января 1926 г.

734

Там же. С. 22–40.

735

Георгиев Ю. Как И. В. Сталин изучал Японию // Проблемы Дальнего Востока. 2010. № 2. С. 95.

736

Такой версии придерживается С. Монтефиоре в своей книге «Сталин: двор красного монарха» (М., 2005. С. 12–32)

737

Аллилуева С. Двадцать писем к другу. С. 92.

738

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 786. Л. 123–124.

739

Иосиф Сталин в объятиях семьи. С. 177. Дневник М. А. Сванидзе.

740

Там же. С. 157–158.

741

Аллилуева С. Двадцать писем к другу. С. 119–120.

742

Сталин и Каганович. Переписка. С. 527, 544.

743

Аллилуева С. Двадцать писем к другу. С. 119.

744

Там же. С. 118–119.

745

Лубянка. 1937–1938. С. 540–544.

746

Цитируемые далее материалы о Василии Сталине в довоенные годы см.: Иосиф Сталин в объятиях семьи. С. 54–65, 68–69.

747

ГАРФ. Ф. Р-9401. Оп. 2. Д. 93. Л. 276–278; Лубянка. 1939–1946. С. 493–494; Иосиф Сталин в объятиях семьи. С. 92–93.

748

Иосиф Сталин в объятиях семьи. С. 69–89, 96–100.

749

Аллилуева С. Двадцать писем к другу. С. 138–139.

750

Иосиф Сталин в объятиях семьи. С. 91–92.

751

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 696. Л. 101, 104.

752

Там же. Л. 109. Письмо А. С. Аллилуевой от 5 сентября 1945 г.

753

Там же. Л. 113.

754

Там же. Л. 114–117. Письмо А. С. Аллилуевой от 1 июня 1947 г.

755

Реабилитация. Т. 1. С. 70–71.

756

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 696. Л. 118–122.

757

Там же. Л. 119. Письмо О. Е. Аллилуевой от 1 августа 1948 г.

758

Большевистское руководство. С. 20. Письмо Сталина от 25 ноября 1915 г.

759

Вопросы истории. 1991. № 11. С. 54.

760

Печатнов В. О. Сталин, Рузвельт, Трумэн. С. 405.

761

Правда. 1945. 25 мая.

762

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 865. Л. 6. Письмо Г. Цыденова, 23 октября 1945 г.

763

Там же. Д. 867. Л. 14–15; Советская жизнь. С. 612–613. Письмо от 16 февраля 1946 г.

764

В сводке по тексту аннотации письма сохранилась помета Поскребышева «Архив». Она могла быть сделана только по распоряжению Сталина, потому что ряд других писем из сводки были направлены для рассмотрения соответствующим руководителям (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 867. Л. 1–2).

765

Правда. 1946. 14 марта.

766

Кривошеев Г. Ф. и др. Великая Отечественная без грифа секретности. С. 42. Д. А. Волкогонов без ссылки на источник сообщал, что в январе 1946 г. Сталину докладывали о 15 млн погибших, а также о 7,5 млн убитых, умерших от ран и пропавших без вести военнослужащих (Волкогонов Д. А. Триумф и трагедия. Т. 2. Кн. 2. С. 26). Проверить эту информацию нет возможности.

767

Подлинник письма с правкой Сталина см.: РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 794. Л. 85–89. Письмо было опубликовано в журнале «Большевик» в 1947 г. (№ 3. С. 6–8).

768

Большая цензура. С. 556–557; Шифровка Сталина Молотову, Берии, Маленкову и Микояну, 10 ноября 1945 г.

769

Зощенко Михаил Михайлович (1895–1958) – писатель и драматург, автор широко известных сатирических произведений. В результате разгромной критики в 1946 г. лишился права на литературную деятельность. После смерти Сталина получил работу в журналах, однако подвергался дискриминации. Постановление 1946 г., содержащее критику Зощенко и Ахматовой, было отменено только в конце 1980-х годов в период горбачевской перестройки.

Ахматова Анна Андреевна (1889–1966) – один из крупнейших русских поэтов. При Сталине подвергалась постоянным притеснениям. Ее первый муж был расстрелян, а второй погиб в лагере, долгие годы провел в лагере единственный сын. Широко известны антисталинские произведения Ахматовой, прежде всего ее поэма «Реквием».

770

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 732. Л. 1–19.

771

Кременцов Н. Л. В поисках лекарства против рака: Дело «КР». СПб., 2004; Есаков В. Д., Левина Е. С. Сталинские «суды чести». Дело «КР». М., 2005.

772

Печатнов В. О. Сталин, Рузвельт, Трумэн. С. 392–393.

773

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 382. Л. 45. Печатнов В. О. Сталин, Рузвельт, Трумэн. С. 421.

774

Совещания Коминформа, 1947, 1948, 1949. Документы и материалы / под ред. Г. М. Адибекова и др. М., 1998. С. 157.

775

Zaleski E. Stalinist Planning for Economic Growth, 1933–1952. Chapel Hill, 1980. P. 347–348.

776

История сталинского ГУЛАГа. Т. 1. С. 610.

777

ГУЛАГ. 1917–1960 / сост. А. И. Кокурин, Н. В. Петров М., 2000. С. 435, 447; Земсков В. Н. Спецпоселенцы в СССР. С. 225.

778

Общая численность населения СССР на начало 1953 г. составляла около 188 млн человек (Попов В. П. Экономическая политика Советского государства. 1946–1953 гг. М., Тамбов, 2000. С. 16).

779

«Особая папка» Сталина. Из материалов Секретариата НКВД-МВД СССР. 1944–1953.

780

Зубкова Е. Ю. Прибалтика и Кремль. М., 2008. С. 256. Лаврентий Берия. 1953. Стенограмма июльского пленума ЦК КПСС и другие документы / сост. В. Наумов, Ю. Сигачев. М., 1999. С. 47.

781

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 1481. Л. 45.

782

Там же. Д. 97. Л. 35–36.

783

Там же. Л. 96–99.

784

Источник. 1999. № 2. С. 72.

785

Там же. С. 74.

786

Политбюро ЦК ВКП(б) и Совет Министров СССР. С. 198–199.

787

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 771. Л. 9–10.

788

Политбюро ЦК ВКП(б) и Совет Министров СССР. С. 195, 196.

789

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 771. Л. 11.

790

Там же. Л. 7–8.

791

Политбюро ЦК ВКП(б) и Совет Министров СССР. С. 195.

792

Там же. С. 196–197.

793

Там же. С. 197–198.

794

Там же. С. 198–199.

795

Там же. С. 200.

796

Там же. С. 24–25, 38.

797

Меркулов Всеволод Николаевич (1895–1953) – долгие годы работал помощником Берии, в 1938 г. переехал с ним в Москву, получив пост первого заместителя Берии в Наркомате внутренних дел СССР. В 1943 г. возглавил Наркомат государственной безопасности СССР, выделенный из Наркомата внутренних дел. После снятия со скандалом с этой должности остался на руководящей работе, в последние годы жизни Сталина возглавлял Министерство государственного контроля СССР. Как клиент Берии был арестован и расстрелян в 1953 г.

798

Абакумов Виктор Семенович (1908–1954) – делал карьеру в органах госбезопасности, в годы войны был заместителем Сталина в Наркомате обороны, возглавлял военную контрразведку. В 1946–1951 гг. министр государственной безопасности. В 1951 г. арестован. Из тюрьмы не вышел даже после смерти Сталина, был расстрелян.

799

Неизвестная Россия. ХХ век / под ред. В. А. Козлова. Вып. 3. М., 1993. С. 73. Записка Меркулова, 23 июля 1953 г.

800

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 442. Л. 202–206; Георгий Жуков. Стенограмма октябрьского (1957 г.) пленума ЦК КПСС и другие документы / сост. В. Наумов и др. М., 2001. С. 16–17.

801

Зверев А. Г. Записки министра. М., 1973. С. 231–234.

802

По страницам архивных фондов Центрального банка Российской Федерации / сост. Ю. И. Кашин. Вып. 3. М., 2007. С. 31–32.

803

Попов В. П. Экономическая политика Советского государства. С. 83–88. Одна из ключевых записок Зверева с обзором опыта денежной реформы 1922–1924 гг. и последующего денежного обращения в СССР от 8 октября 1946 г. с пометами Сталина опубликована. Записка хранится в АПРФ (Источник. 2001. № 5. С. 21–47).

804

На приеме у Сталина. С. 617.

805

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1506. Л. 22.

806

По страницам архивных фондов Центрального банка. С. 96–97.

807

Денежная реформа 1947 года: реакция населения. По документам из «особых папок» Сталина / сост. Э. Ю. Завадская, Т. В. Царевская // Отечественная история. 1997. № 6. С. 135–137.

808

Советская жизнь. С. 561–564.

809

Там же. С. 564–567.

810

Аксенов Ю., Улюкаев А. О простых решениях непростых проблем. Денежная реформа 1947 года // Коммунист. 1990. № 6. С. 82–83.

811

На приеме у Сталина. С. 495–496.

812

Источник. 2001. № 5. С. 51.

813

Советская жизнь. С. 529.

814

Постановление Совета Министров СССР № 3867 от 14 декабря 1947 г. «О нормах продажи продовольственных и промышленных товаров в одни руки» (ГА РФ. Ф. Р-5446. Оп. 1. Д. 316. Л. 288–289). Эти нормы действовали до 1958 г.

815

Аксенов Ю., Улюкаев А. О простых решениях непростых проблем. С. 84–85.

816

Hessler J. A Social History of Soviet Trade. Princeton, 2004. P. 314.

817

Советская жизнь. С. 578.

818

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 308. Л. 183.

819

Там же. Оп. 88. Д. 900. Л. 178.

820

Filtzer D. Soviet Workers and Late Stalinism: Labour and the Restoration of the Stalinist System after World War II. Cambridge, 2002. P. 77–116.

821

В последние годы опубликовано огромное количество документов о советизации Восточной Европы и роли Сталина в этом процессе. Комплексное исследование этих вопросов см.: Волокитина Т., Мурашко Г., Носкова А., Покивайлова Т. Москва и Восточная Европа. Становление политических режимов советского типа (1949–1953). М., 2008.

822

Волокитина Т., Мурашко Г., Носкова А., Покивайлова Т. Москва и Восточная Европа. С. 430–550.

823

См. подробнее: Хлевнюк О. В., Горлицкий Й. Холодный мир. С. 98–111.

824

Политбюро ЦК ВКП(б) и Совет Министров СССР. С. 67.

825

Трактовку «ленинградского дела» как реакцию Сталина на распространение и укрепление патрон-клиентских отношений в советской «номенклатуре» см.: Tromly B. The Leningrad Affair and Soviet Patronage Politics, 1949–1950 // Europe-Asia Studies. 2004. Vol. 56. №. 5. P. 707–729.

826

Чуев Ф. Сто сорок бесед с Молотовым. С. 475.

827

Голосование проводилось опросом. Как следует из помет Поскребышева, за исключение Жемчужиной из партии проголосовали Сталин, Булганин, Ворошилов, Вознесенский, Шверник, Каганович, Микоян, Андреев, Берия, Маленков, Косыгин, «т. Молотов воздерживается» (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1518. Л. 162; Политбюро ЦК ВКП(б) и Совет Министров СССР. С. 312).

828

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1518. Л. 164; Политбюро ЦК ВКП(б) и Совет Министров СССР. С. 313.

829

Неправедный суд. Последний сталинский расстрел. Стенограмма судебного процесса над членами Еврейского комитета / под ред. В. П. Наумова. М., 1994.

830

Вестник архива Президента Российской Федерации. Война. С. 333.

831

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 863. Л. 79–86. Письмо военнослужащего Горбенко, 15 июля 1945 г.

832

Slezkin Y. The Jewish Century. Princeton, 2004. P. 297.

833

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 876. Л. 15; Советская национальная политика: идеология и практики. 1945–1953 / cост. Л. П. Кошелева и др. М., 2013. С. 846–848. Письмо военного журналиста С. А. Лифшица, март 1949 г.

834

Источник. 1997. № 5. С. 140–141. Дневник участника этого заседания наркома В. А. Малышева.

835

Советско-китайские отношения. Т. 5. Кн. 1. 1946 – февраль 1950 / под ред. А. Ледовского, Р. Мировицкой, В. Мясникова. М., 2005. С. 447.

836

Там же. С. 448–449.

837

Там же. С. 463.

838

Советско-китайские отношения. Т. 5. Кн. 2. 1946 – февраль 1950. С. 10–11, 14–15.

839

Ледовский А. М. СССР и Сталин в судьбах Китая. Документы и свидетельства участника событий. 1937–1952. М., 1999. С. 55.

840

Chen J. The Sino-Soviet Alliance and China’s Entry into the Korean War // Cold War International History Project, Working Paper No. 1. Woodrow Wilson International Center for Scholars, Washington, D. C., 1992. P. 19.

841

Панцов А. В. Мао Цзэдун. М., 2007. С. 47.

842

Мао Цзэдун. Автобиография. Стихи / сост. А. В. Панцов. М., 2008. С. 166.

843

Ледовский А. М. Сталин, Мао Цзэдун и корейская война 1950–1953 годов // Новая и новейшая история. 2005. № 5. С. 106.

844

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 329. Л. 10–17.

845

Исторический архив. 1997. № 3. С. 142–143. Воспоминания М. Ракоши.

846

Westad O. A. Fighting for Friendship: Mao, Stalin, and the Sino-Soviet Treaty of 1950 // The Cold War International History Bulletin. 1996–1997. No. 8–9. P. 227–228; Heinzig D. The Soviet Union and Communist China. 1945–1950. The Arduous Road the Alliance. London, 2003. P. 281–282, 286–289.

847

Ледовский А. М. СССР и Сталин в судьбах Китая. С. 143.

848

Федоренко Н. Ночные беседы // Правда. 1988. 23 октября. С. 4.

849

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 329. Л. 51, 89.

850

Федоренко Н. Ночные беседы.

851

Подробнее о роли Сталина в советском атомном проекте см.: Холловэй Д. Сталин и бомба. Советский Союз и атомная энергия, 1939–1956. Новосибирск, 1997.

852

Лаврентий Берия. С. 75. Письмо Берии из тюрьмы членам советского руководства, 1 июля 1953 г.

853

Торкунов А. В. Загадочная война: корейский конфликт 1950–1953 годов. М., 2000. С. 6–8.

854

Там же. С. 24, 46–47, 51–53; Weathersby K. To Attack, or Not to Attack? Stalin, Kim Il Sung, and the Prelude to War // The Cold War International History Bulletin. 1995. No. 5. P. 7–8; Ледовский А. М. Сталин, Мао Цзэдун и корейская война 1950–1953 годов // Новая и новейшая история. № 5. С. 92–93.

855

Торкунов А. В. Загадочная война. С. 56–59; We at hers by K. To Att ack, or Not to Att ack? Р. 9; На приеме у Сталина. С. 533.

856

Везерсби К. Советские цели в Корее, 1945–1950 гг. // Холодная война. Новые подходы, новые документы / под ред. М. М. Наринского. М., 1995. С. 316.

857

СССР с января 1950 г. бойкотировал ООН, требуя признания прав представительства в ООН нового коммунистического правительства Китая.

858

Торкунов А. В. Загадочная война. С. 77.

859

Там же. С. 97.

860

Там же.

861

Ледовский А. М. Сталин, Мао Цзэдун и корейская война. С. 106.

862

Исторический архив. 1997. № 5–6. С. 7–8. Воспоминания М. Ракоши. Факт проведения совещания подтверждал также министр обороны Чехословакии А. Чепичка (Вопросы истории. 1999. № 10. С. 85–86). См. также: Волокитина Т., Мурашко Г., Носкова А., Покивайлова Т. Москва и Восточная Европа. С. 467–468.

863

Zaleski E. Stalinist Planning for Economic Growth, 1933–1952. P. 668–669.

864

РГАЭ. Ф. 4372. Оп. 11. Д. 677. Л. 9–10. Данные о военных расходах приводятся по четырем министерствам, созданным после смерти Сталина: обороны (объединяло прежние военное и военно-морское министерства), оборонной промышленности (созданное на базе прежнего Министерства вооружений), авиационной промышленности и среднего машиностроения. Эти министерства обеспечивали освоение основной доли (хотя и не всех) военных расходов.

865

Симонов Н. С. Военно-промышленный комплекс СССР в 1920–1950-е годы. М., 1996. С. 210–266.

866

Хлевнюк О. В., Горлицкий Й. Холодный мир. С. 167–168; Данилов А. А., Пыжиков А. В. Рождение сверхдержавы. СССР в первые послевоенные годы. М., 2001. С. 92–93.

867

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 329. Л. 66; Ледовский А. М. СССР и Сталин в судьбах Китая. С. 160.

868

Кокурин А. И., Моруков Ю. Н. Сталинские стройки ГУЛАГа. 1930–1953. М., 2005.

869

РГАЭ. Ф. 4372. Оп. 11. Д. 282. Л. 66.

870

Народное хозяйство СССР. Статистический сборник. М., 1956. С. 118.

871

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 882. Л. 57–58.

872

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 903. Л. 42–46. Политбюро ЦК ВКП(б) и Совет Министров СССР.

1945–1953. С. 374–375. Письмо от 1 ноября 1952 г.

873

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 901. Л. 39–40. Письмо не датировано, было направлено из секретариата Сталина на рассмотрение Маленкова 4 ноября 1952 г.

874

На приеме у Сталина. С. 551; Молотов, Маленков, Каганович. 1957. Стенограмма июньского пленума ЦК КПСС и другие документы / сост. Н. Ковалев и др. М., 1998. С. 193–194.

875

О работе комиссии и позиции Сталина см.: Хлевнюк О. В., Горлицкий Й. Холодный мир.

С. 187–190.

876

Микоян А. И. Так было. С. 578.

877

РГАЭ. Ф. 4372. Оп. 11. Д. 459. Л. 164–170.

878

ГУЛАГ. 1917–1960. С. 788–791; РГАЭ. Ф. 4372. Оп. 11. Д. 677. Л. 9.

879

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 117. Л. 1–173. Институциональная принадлежность шифровок в описях не указывалась.

880

Петров Н. В. Палачи. С. 307. Игнатьев рассказал об этом в своих показаниях, данных 27 марта 1953 г.

881

Столяров К. А. Палачи и жертвы. С. 163.

882

Там же. С. 225–226.

883

Там же. С. 167–168.

884

Лаврентий Берия. С. 34–35.

885

См. подробнее: Blauvelt T. Abkhazia: Patronage and Power in the Stalin Era // Nationalities Papers, 2007. № 35 (2). P. 220, 222–223.

886

Лаврентий Берия. С. 29–40.

887

На XIX съезде партия была переименована из Всесоюзной коммунистической партии большевиков в Коммунистическую партию Советского Союза (КПСС). Это название она сохраняла до ликвидации в 1991 г.

888

Микоян А. И. Так было. С. 573.

889

Там же. С. 574–576; Чуев Ф. Сто сорок бесед с Молотовым. С. 469; Ефремов Л. Н. Дорогами борьбы и труда. Ставрополь, 1998. С. 12–16.

890

Мухитдинов Н. Река времени. От Сталина до Горбачева. Воспоминания. М., 1995. С. 88–89.

891

Волокитина Т., Мурашко Г., Носкова А., Покивайлова Т. Москва и Восточная Европа. С. 558–566.

892

Петров Н. В. Палачи. С. 297. Объяснительная записка Игнатьева Берии, 27 марта 1953 г.

893

Там же. С. 287, 299–300.

894

Лубянка. Сталин и МГБ СССР. Март 1946 – март 1953 / сост. В. Н. Хаустов и др. М., 2007. С. 522–523.

895

Петров Н. В. Первый председатель КГБ Иван Серов. М., 2005. С. 124.

896

Источник. 2001. № 5. С. 132. Запись выступления Сталина на заседании комиссии по реорганизации разведывательной службы МГБ, ноябрь-декабрь 1952 г.

897

РГАСПИ. Ф 558. Оп. 11. Д. 157. Л. 9–14, 29–33; Политбюро ЦК ВКП(б) и Совет Министров СССР. С. 392–397. Документы отредактированы Сталиным.

898

Подробный разбор версии депортации евреев и ее современного состояния см.: Костырченко Г. В. Сталин против «космополитов». Власть и еврейская интеллигенция в СССР. М., 2009. С. 329–380.

899

Клейн Б. С. Политика США и «дело врачей» // Вопросы истории. 2006. № 6. С. 35–47.

900

На приеме у Сталина. С. 553; Политбюро ЦК ВКП(б) и Совет Министров СССР. С. 436. При публикации журнала посещений кабинета Сталина Ткачев ошибочно назван Толкачевым.

Д. А. Волкогонов, не ссылаясь на источник, утверждал, что это заседание бюро собиралось в 12 часов на даче Сталина (Волкогонов Д. А. Семь вождей. Кн. 1. М., 1995. С. 318). Действительно, в протоколе заседаний Бюро Президиума ЦК указано, что утреннее заседание 2 марта проводилось в 12 часов (Политбюро ЦК ВКП(б) и Совет Министров СССР. С. 436). Однако именно участники этой встречи (и только они), перечисленные в протоколе заседаний Бюро, записаны также в журнале посещений кремлевского кабинета Сталина как заседавшие с 10 часов 40 минут до 11 часов (На приеме у Сталина. С. 553). Можно, конечно, предположить, что, собравшись сначала в кабинете Сталина, участники заседания Бюро затем в полном составе к 12 часам перебрались на дачу Сталина, где провели новое заседание. Однако такое предположение не кажется убедительным. Скорее всего, при оформлении протокола заседания Бюро Президиума ЦК было проставлено произвольное время – 12 часов, для того чтобы отличить это заседание от вечернего, которое было записано в протокол как проведенное в 20 часов (Политбюро ЦК ВКП(б) и Совет Министров СССР. С. 436). Об условности и той и другой записи свидетельствует отсутствие указаний на точный временной интервал проведения заседаний. В пользу версии об условности записи говорит и то, что вечернее заседание на самом деле проводилось в кабинете Сталина не в 20 часов, а с 20 часов 25 минут (На приеме у Сталина. С. 553).

901

На приеме у Сталина. С. 553. Политбюро ЦК ВКП(б) и Совет Министров СССР. С. 436.

902

Мясников А. Л. Я лечил Сталина. С. 295.

903

Политбюро ЦК ВКП(б) и Совет Министров СССР. С. 436–437.

904

Молотов, Маленков, Каганович. С. 42, 45. Помощник Маленкова был арестован, а его бумаги изъяты.

905

Источник. 1994. № 1. С. 107–111. Протокол совместного заседания пленума ЦК КПСС, Совета Министров СССР и Президиума Верховного Совета СССР, 5 марта 1953 г.

906

Симонов К. Глазами человека моего поколения. С. 257–258.

907

Там же. С. 260.

908

Аллилуева С. Двадцать писем к другу. С. 11–12.

909

На приеме у Сталина. С. 553.

910

Вопросы истории. 1998. № 3. С. 15. Воспоминания Шепилова.

911

Реабилитация: Как это было. Т. 1. С. 19.

912

Лаврентий Берия. С. 28–29.

913

Там же. С. 46–52, 61–62; Зубкова Е. Ю. Прибалтика и Кремль. С. 320–337.

914

По официальным данным, поголовье коров с 1 января до 1 октября 1953 г. увеличилось с 24,3 до 26 млн, в том числе почти на миллион в личных подсобных хозяйствах. Поголовье свиней за эти же месяцы увеличилось с 28,5 до 47,6 млн, в том числе на 12 млн за счет личных хозяйств (Народное хозяйство СССР. С. 119–120). Даже учитывая возможные сезонные колебания, эти цифры нельзя не признать значительными. Причиной роста могло быть только снижение налогов и повышение заготовительных цен.

915

Торкунов А. В. Загадочная война. С. 272–279.

916

Источник. 2003. № 6. С. 130. Речь Хрущева на ужине в болгарском городе Варна во время официального визита 16 мая 1962 г.

917

ГАРФ. Ф. Р-7523. Оп. 52. Д. 18. Л. 94–95. Письмо группы граждан в ЦК КПСС и Верховный Совет СССР, 10 марта 1953 г.

918

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 1486. Л. 157. Анонимное письмо на имя Г. М. Маленкова, 6 марта 1953 г.

919

Там же. Д. 1487. Л. 55.

920

Там же. Л. 66–71.

921

Об общественных настроениях в этот период см.: Добсон М. Холодное лето Хрущева. Возвращенцы из ГУЛАГа, преступность и трудная судьба реформ после Сталина. М., 2014.

922

Неизвестная Россия. ХХ век / под ред. В. А. Козлова. Т. 2. М., 1992. С. 254–258.

923

58^10. Надзорные производства Прокуратуры СССР по делам об антисоветской агитации и пропаганде. Аннотированный каталог. Март 1953–1991 / под ред. В. А. Козлова, С. В. Мироненко. М., 1999. С. 13, 21, 23, 32.

924

Список публикаций документов и исследований о массовых настроениях, механизмах социального манипулирования, о социальной адаптации и формировании специфической сталинской субъективности огромен. Позиции авторов во многом различаются, однако в совокупности имеющиеся исследования отражают различные стороны реальности. См., например: Fitzpatrick S. The Cultural Front. Power and Culture in Revolutionary Russia. Ithaca, 1992; Kotkin S. Magnetic Mountain: Stalinism as a Civilization. Berkeley, 1995; Дэвис С. Мнение народа в сталинской России. Террор, пропаганда и инакомыслие. 1934–1941. М., 2011; Зубкова Е. Ю. Послевоенное советское общество: Политика и повседневность. 1945–1953. М., 1999; Фитцпатрик Ш. Срывайте маски! Идентичность и самозванство в России ХХ века. М., 2011; Лившин А. Я. Настроения и политические эмоции в Советской России. 1917–1932 гг. М., 2010; Hellbeck J. Revolution on My Mind. Writing a Diary under Stalin. Cambridge МА, 2006.

925

ГАРФ. Ф. Р-8131. Оп. 37. Д. 4668. Л. 126. См. подробнее: Gorlizki Y. Political reform and local party interventions under Khrushchev // ed. by P. H. Solomon. Reforming Justice in Russia, 1864–1996. New York, London, 1997. P. 259–260.

926

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 891. Л. 128; Исторический архив. 2001. № 4. С. 11–14 (публикация А. А. Данилова). Письмо Стаханова Сталину, май 1945 г. См. аналогичные письма Стаханова на имя Молотова за довоенные годы: ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 82. Д. 108. Л. 145; Д. 120. Л. 74.

927

Официально к началу 1953 г. в городах числилось свыше 40 % населения страны. Однако нужно иметь в виду, что значительная их часть были жителями малых городов и поселков, приближающихся по своему уровню жизни к крестьянам.

928

В 1952 г. из 443 тыс. тонн рыночного фонда мяса, предназначенного для реализации через государственную и кооперативную торговлю по СССР в целом, 110 тыс. тонн были направлены в Москву и 57,4 тыс. тонн в Ленинград (ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 87. Д. 1162. Л. 171).

929

Микоян А. И. Так было. С. 355.

930

Weiner A. Making Sense of War: The Second World War and the Fate of the Bolshevik Revolution. Princeton, 2000.

931

Смирнова Т. М. «Бывшие люди» Советской России. Стратегии выживания и пути интеграции. 1917–1936 гг. М., 2003; Alexopoulos G. Stalin’s Outcasts. Aliens, Citizens, and the Soviet State. 1926–1936. Ithaca, London, 2003.

932

«Совершенно секретно»: Лубянка – Сталину о положении в стране (1922–1934 гг.) / под ред. Г. Н. Севостьянова и др. Т. 1–8. М., 2001–2008; Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД, 1918–1939: документы и материалы. Т. 1–4 / под ред. А. Береловича, В. Данилова и др. М., 1998–2012; Виола Л. Крестьянский бунт в эпоху Сталина; Rossman J. Worker Resistance Under Stalin. Class and Revolution on the Shop Floor. Cambridge MA, London, 2005.

933

За последние годы историки подготовили немало ценных исследований по данной проблеме. См., например: Фитцпатрик Ш. Повседневный сталинизм. Социальная история Советской России в 30-е годы: город. М., 2008; Осокина Е. А. За фасадом «сталинского изобилия»: Распределение и рынок в снабжении населения в годы индустриализации. 1927–1941. М., 2008; Filtzer D. The Hazards of Urban Life in Late Stalinist Russia: Health, Hygiene, and Living Standards, 1943–1953. Cambridge, 2010.

934

Подсчитано по: Советская жизнь. С. 102–103; Политбюро ЦК КП(б) и Совет Министров СССР. С. 388–389. Нормы для заключенных см.: ГУЛАГ. 1917–1960. С. 543–551.

935

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 901. Л. 37. С письмом знакомился Г. М. Маленков.

936

Советская жизнь. С. 107.

937

Там же. С. 263.

938

Данные о государственном и частном жилищном фонде в городах: РГАЭ. Ф. 1562. Оп. 41. Д. 56. Л. 30–33. Численность городского населения на начало 1953 г.: Попов В. П. Экономическая политика Советского государства. С. 16.

939

РГАЭ. Ф. 1562. Оп. 41. Д. 56. Л. 30–33. В обобществленный жилищный фонд входили самые благоустроенные дома, принадлежавшие местным советам и ведомствам. Кроме этого, значительная часть городского жилья находилась в личной собственности. Эти дома были благоустроены гораздо хуже.

940

Советская жизнь. С. 178–179.

941

История сталинского ГУЛАГа. Т. 1. С. 623–624.

942

Жиромская В. Б., Киселев И. Н., Поляков Ю. А. Полвека под грифом «секретно»: Всесоюзная перепись населения 1937 года. М., 1996. С. 98, 100.

943

Мартин Т. Империя «положительной деятельности». Нации и национальности в СССР. 1923–1939. М., 2011.

944

Документы и письма, характеризующие межнациональные конфликты в последний период правления Сталина, см.: Советская национальная политика. Идеология и практики реализации / сост. Л. П. Кошелева и др. М., 2013.

945

Хоскинг Дж. Правители и жертвы. Русские в Советском Союзе. М., 2012.

946

Ходжа Э. Со Сталиным. С. 90.

947

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 1479. Л. 14–18.

948

Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД: 1918–1939 гг. Документы и материалы в 4 томах. «Совершенно секретно»: Лубянка – Сталину о положении в стране (1922–1934). Т. 1–8.

949

Большевик. 1937. № 7. С. 24.

950

При подготовке реорганизации аппарата Особого сектора в 1939 г. предусматривалось создание 15 штатных единиц так называемых «читчиков» писем, поступавших в адрес Сталина. В их обязанности входило ознакомление с письмами и их сортировка (АПРФ. Ф. 3. Оп. 22. Д. 65. Л. 37). Если предположить, что каждый читчик работал с одним письмом 10 минут, то при восьмичасовом рабочем дне все 15 «читчиков» могли просмотреть 720 писем в день, или около 260 тыс. в год. На самом деле эта цифра была, скорее всего, выше. Опытные «читчики» могли работать с большей скоростью, тем более что многие письма были короткими. Кроме того, при помощи системы дежурств аппарат действовал практически круглосуточно, а рабочий день не был нормирован.

951

АПРФ. Ф. 3. Оп. 22. Д. 65. Л. 51. После войны это подразделение называлось Пятой частью Особого сектора. Пятая часть занималась также библиотекой Сталина.

952

Комплекс писем, доложенных руководству Особого сектора, сохранился за период 1945–1953 гг. см.: РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 888–904.

953

Письма, отобранные для Сталина, представлялись ему в сопровождении аннотированного списка под названием: «Письма и заявления, полученные на имя т. Сталина». Помимо аннотаций на письма, представленные лично Сталину, в перечень включались аннотации на некоторые письма, направленные на рассмотрение других советских руководителей. Видимо, это были аннотации на те письма, с которыми Сталин не должен был знакомиться лично, но о существовании которых ему следовало знать. В личном архиве Сталина относительно полный комплекс аннотированных перечней писем (исключая отпускные периоды) сохранился только за 1945–1952 гг. (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 862–882).

954

См. подробнее: Плампер Я. Алхимия власти.

955

Голованов А. Е. Дальняя бомбардировочная… М., 2004. С. 366.

956

Чуев Ф. Сто сорок бесед с Молотовым. С. 328.

957

См.: Голанд Ю. Опыт индустриализации при нэпе и его использование в современных условиях // Вопросы экономики. 2013. № 10. С. 109–135.

958

The Economic Transformation of the Soviet Union / ed. by R. W. Davies, M. Harrison and S. G. Wheatcroft. P. 140.

959

Ibid. P. 132, 140.

960

The Stalin Phenomenon / ed. by A. Nove. New York, 1993. P. 24–29.

961

См.: ЦК ВКП(б) и региональные партийные комитеты. С. 7–10.

962

Там же. С. 113–120.

963

ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 89. Д. 855. Л. 144.

964

Там же. Оп. 60. Д. 73, 87. Л. 50, 51, 54, 56, 57.

Content

Олег Хлевнюк
Сталин. Жизнь одного вождя. Биография

Введение

Места сталинской власти Ночь и утро 1 марта 1953 г. Ближняя дача Последний ужин «пятерки»

Глава 1 До революции

Семья Джугашвили

Несостоявшийся семинарист

Подполье, тюрьмы, ссылки

Четыре года в Сибири

Опоры сталинской власти День и вечер 1 марта 1953 г. Ближняя дача Волнение охранников

Глава 2 За Лениным, без Ленина

«Правый» большевик

Сталин и революция Ленина

Милитаризация партии

Генеральный секретарь

Ссора с учителем

Попытки коллективного руководства

Разгром Троцкого и Зиновьева

Выбор

Круг чтения и мыслей Поздний вечер 1 марта 1953 г. Ближняя дача Сталину привезли почту

Глава 3 Его революция

Поездка в Сибирь

Ультралевый переворот

Война с крестьянством

Голод

«Умеренный» Сталин

Убийство Кирова

Полутеррор

Соратники и другие Ночь 2 марта 1953 г. Ближняя дача Первый приезд «четверки»

Глава 4 Террор и война

Сталин, Ежов и массовые операции НКВД

На что рассчитывал Сталин?

Поиски союзников

На обочине мировой войны

Консолидация высшей власти

Превентивный удар?

Пациент номер один Утро 2 марта 1953 г. Ближняя дача Вызов врачей

Глава 5 Сталин на войне

Ожидаемая неожиданность

Создание ГКО

Неумелый полководец

В осажденной Москве

Поражения 1942 г.

Сталинград и Курск

Право победителей

Военная диктатура меняется

Шаги победы. Крым, Берлин, Потсдам, Маньчжурия

Семья 2 марта 1953 г. Ближняя дача Приезд дочери

Глава 6 Абсолютный генералиссимус

Объяснения войны, программы для мира

Новые руководящие группы

Денежная реформа как зеркало системы

Консолидация советского пространства

Встречи с Мао

Угрозы третьей мировой

Упорный консерватор

Судороги диктатуры

Разрушение диктатуры Заседания в Кремле 2–5 марта 1953 г. Смерть Сталина

Похороны. Вождь, система, народ

Миф Сталина

Благодарности

Вкладка

Сноски