Валерий Михайлов

Виктор

© ЭИ «@элита» 2013

* * *

Человек живёт в двойственном мире. Согласно разуму его не удерживают никакие стены и физические преграды; он одновременно находится на небе и на земле – в Италии, Франции, в Америке – повсюду, куда проникает его разум силой своего стремления и понимания. Но согласно телу он существует лишь в том пространстве, которое определяется формой его тела. Он скован цепями и находится в темнице до такой степени, что не может произвольно отправиться в любое место, достигаемое его разумом и волей, в то время как его разум может пребывать в тысяче миров.

Томмазо Кампанелла. Метафизика

Плачь, мы уходим навеки, так плачь,

Сквозь миры, что распались как клети

Эти реки сияния! Плачь!

Ничего нет прекраснее смерти!

Сергей Калугин. Ничего нет прекраснее смерти!

1

Сон уходил, но просыпаться не хотелось совершенно. Не хотелось покидать пусть призрачный, но райский остров, населённый прекрасными женщинами-Тайнами. Но сон уходил, как уходит поезд, на который ты опоздал буквально на минуту.

Остатки сна прогнал осторожный стук в дверь. Не дожидаясь разрешения, в комнату вошёл высокий, жилистый мужчина неопределённого возраста, одетый в лёгкий костюм. Если бы не глаза, он был бы одним из тех, на кого не обращаешь внимания в толпе, но глаза, умные, живые глаза, излучающие уверенность и силу духа, делали его необычно ярким, запоминающимся человеком.

– Доброе утро, сэр, – сказал он, остановившись на почтительном расстоянии от кровати. – Извините, что побеспокоил, но ваш завтрак почти готов, и если вы не поторопитесь, он остынет, а это, согласитесь, нехорошо. Ваше имя – Виктор. Меня предупредили, что его вы тоже не будете помнить. Я – ваш слуга. Зовите меня Саймонсом.

Слова Саймонса заставили Виктора осознать, что он действительно ничего не помнит, никакой личной информации.

– Где я, и что, чёрт возьми, происходит? – нервно спросил он.

– Простите, сэр, но я должен вернуться на кухню. Всё, что мне известно, а знаю я чуть больше вашего, я расскажу за столом. А сейчас позвольте мне идти, иначе вы останетесь без завтрака.

Последнюю фразу он произнёс, закрывая за собой дверь. Оставшись один, Виктор сел на кровати и, обхватив голову руками, уставился в никуда. Он был растерян и напуган. Он не знал ровным счётом ничего. Даже какой сейчас век, даже кто он, и как выглядит. Прошло около десяти минут, прежде чем он вышел из этого оцепенения. В большом, в человеческий рост, зеркале он увидел высокого голубоглазого блондина атлетического сложения чуть старше 25 лет, с красивым, но без приторности лицом. Он огляделся и увидел, что находится в просторной комнате с высоким потолком. Кроме огромной кровати там стояли платяной шкаф, тумбочка, туалетный столик, на полу лежал толстый ковёр ручной работы. В шкафу Виктор нашёл одежду своего размера. Одевшись, он вышел из комнаты и оказался в коридоре, куда выходили двери других комнат. С обеих сторон коридор заканчивался массивными деревянными лестницами. Из окон в противоположной от комнат стене открывался вид на великолепный, но несколько не ухоженный сад. Между окнами на стене выделялись более яркие прямоугольники – следы от картин. Самих картин в доме не было. Спустившись на первый этаж, Виктор оказался в прекрасной гостиной, с которой граничила столовая. Оттуда через открытые двери доносился вкусный запах еды. В столовой на огромном столе, за которым свободно могли сидеть не меньше десятка человек, сиротливо стоял один прибор.

– Что, чёрт возьми, происходит? – спросил Виктор, садясь за стол.

– Завтрак, сэр, – ответил Саймонс. Лицо его при этом было совершенно бесстрастным.

А вот лицо Виктора стало злым.

– Я попросил бы вас впредь воздержаться от подобных ответов на вопросы, – холодно произнёс он.

– Простите, сэр, если моё поведение показалось вам вызывающим. Дело в том, что моё положение не лучше вашего. Мы с вами стали участниками эксперимента. Нас поселили здесь, в этом доме на маленьком острове в море или океане. Кроме нас здесь нет ни одной живой души. Я, так же как и вы, прошёл обработку памяти, так что я даже не уверен, тот ли я человек, в чьей роли оказался. Я проснулся на несколько часов раньше вас. Прочитал письмо с инструкциями… И всё. Кстати, для вас наши хозяева тоже оставили письмо.

– Где оно?!

– У меня, сэр.

Саймонс достал из внутреннего кармана пиджака конверт и положил на стол. Виктор поспешно вскрыл конверт и принялся читать написанный чернилами текст:

«Дорогой Виктор!

Как Вам уже сообщил Саймонс, Вы находитесь на одном из островов. В доме нет ни одного предмета, который мог бы сообщить вам о месте или времени вашего пребывания. Это сделано для того, чтобы не отвлекать Вас от воспоминаний, а Вы должны вспомнить нечто важное, причём в течение 30 дней с момента прочтения этого письма. Иначе Вас и Саймонса ждёт смерть. Таково условие этой игры.

Саймонс об этом ещё не знает, так что именно Вам придётся сообщить ему эту новость. Он тоже прошёл обработку памяти, так что ничего из того, что может помешать эксперименту, он не сможет вспомнить.

Я же искренне желаю Вам удачи.

Искренне Ваш или Ваша… Сейчас это не имеет значения».

– Дьявол! – Выругался Виктор, которому, разумеется, не понравилась отведённая ему роль. – Прочтите, – он нервно положил письмо на стол.

Прочитав письмо, Саймонс изменился в лице.

– Что вы об этом думаете? – спросил Виктор.

– Похоже, нам остаётся уповать только на вашу память, сэр.

– Знать бы ещё, что я должен вспомнить, – желчно произнёс Виктор.

– Этого нам не сообщили, сэр. Но мне были даны инструкции, где и как вы должны вспоминать.

– Так что же вы молчите?!

– Это в подвале, сэр.

– Так ведите!

Виктор вскочил из-за стола.

Вход в подвал находился за маленькой дверкой под одной из лестниц. Обычно за такими дверями бывают подсобки, где хранятся вёдра, веники и прочие подобные предметы. За этой же дверью начиналась винтовая лестница, ведущая в кромешную тьму.

– Похоже на каземат, – сказал Виктор.

– Совершенно с вами согласен, сэр. Пойду принесу фонарь.

Спустившись на глубину не менее трёх этажей, они оказались в коротком коридоре, который заканчивался низкой массивной дверью. Дверь была оснащена нехитрым механизмом, запиравшим её всякий раз, когда она закрывалась. Пол, стены и потолок были выложены камнем. За дверью было настолько маленькое помещение, что в нём можно было только сидеть.

– Они что, хотят, чтобы я согласился похоронить себя заживо в этом склепе? – раздражённо спросил Виктор.

– Боюсь, у вас нет выбора, сэр.

– И что, я должен здесь торчать, пока не вспомню?

– Согласно инструкции, вы должны будете уединяться здесь каждый день сразу после заката. Когда пожелаете выйти, звоните, – Саймонс указал Виктору на небольшое кольцо, расположенное справа от двери. – До заката вы предоставлены самому себе.

– Ладно, Саймонс, давайте выбираться на свободу.

– Хотите осмотреть дом, сэр? – спросил Саймонс, когда они вернулись в гостиную и немного перевели дыхание после утомительного подъёма по лестнице.

– Хорошая мысль, – согласился Виктор.

– С чего бы вы хотели начать?

– Подвал мы уже осмотрели, так что предлагаю идти дальше снизу вверх.

– Очень хорошо, сэр.

На первом этаже кроме гостиной и столовой были расположены кухня и другие служебные помещения из области царства слуг. На втором этаже кроме спален они обнаружили кабинет и большую библиотеку, где в несколько рядов стояли стеллажи. Они были пусты.

– Хм… – удивился Виктор.

– Думаю, сэр, чтение книг, по мнению наших хозяев, могло бы помешать вам в вашем вспоминании, – предположил Саймонс.

В кабинете тоже не было ничего, что могло бы навести на мысль о его хозяине. Письменный стол, кресло, пачка бумаги, чернила, перья, и всё…

Зато к спальням примыкали огромные ванные комнаты. В доме были проведены канализация и водопровод.

Над вторым этажом была мансарда, превращённая в зал боевых искусств, вдоль стен стояли стойки со всевозможным колюще-режущим оружием, начиная с мечей, топоров, сабель и шпаг и заканчивая экзотическими приспособлениями для умерщвления ближних. Кроме боевых образцов были и учебные. У Виктора эта коллекция вызвала восхищение, граничащее с детским восторгом. Взяв саблю, он несколько раз ловко ею взмахнул. Рука вспомнила оружие.

– Как вы относитесь к фехтованию? – спросил он Саймонса.

– Положительно, сэр, правда, не помню, насколько хорошо владею этим искусством.

– Не хотите попробовать?

– Как вам угодно, сэр.

– Какое оружие предпочитаете?

– На ваше усмотрение, сэр.

– Тогда предлагаю поединок на саблях. Для начала воспользуемся учебными, – резонно решил он.

Мужчины оказались хорошими фехтовальщиками, и поединок доставил им массу удовольствия.

– Вы не знаете, который час? – спросил Виктор, кладя оружие на место.

– В доме нет ни одних часов, сэр.

– Как же мы будем ориентироваться?

– По солнцу днём и по звездному небу ночью, сэр.

– Что ж, эти часы, по крайней мере, не надо заводить.

– Вы совершенно правы, сэр.

– Тогда предлагаю взглянуть на наше гнёздышко снаружи.

Дом был сложен из белого кирпича и покрыт красной черепицей. Стоял он на вершине невысокой скалы у самого моря с восточной стороны острова. К песчаному пляжу вела вырезанная в скале широкая лестница с деревянными перилами, окрашенными в зелёный цвет. С трёх других сторон дом был окружён немного запущенным садом, изобилующим характерными для теплых широт растениями. Сразу за садом начинался лес, откуда доносились крики птиц. Недалеко от дома в саду стояла прекрасная белая беседка, увитая цветущим большими красными цветами плющом. Виктору она показалась знакомой.

Было жарко, несмотря даже на лёгкий прохладный ветерок, дующий с моря.

– Пожалуй, я окунусь перед обедом, – решил Виктор.

– Хорошая идея, сэр.

– Стол накройте в беседке. Есть в доме в такую погоду – это преступление.

Спустившись к морю, Виктор разделся и бросился в воду. Он долго и с удовольствием плавал, и когда вернулся на берег, в теле чувствовалась приятная усталость. После еды его сморил сон.

– Прошу прощения, сэр, – услышал он голос Саймонса, – солнце у самого горизонта.

– Да, конечно, Саймонс.

– Я приготовил для вас тёплую одежду. В подвале холодно и наверняка сыро.

– Я не ужарюсь? – спросил Виктор, увидев шерстяные брюки, свитер, парусиновую куртку, тёплые носки и спортивные туфли.

– Думаю, это будет в самый раз, сэр.

– Поверю вам на слово.

– Подобные каменные мешки используются с двоякой целью, сэр, – рассказывал Саймонс, пока Виктор готовился к вспоминанию, – для неподготовленных людей такое место является сущим адом. Достаточно всего несколько дней заточения, чтобы человек сошёл с ума. Но в некоторых йогических школах люди добровольно замуровывали себя в каменных мешках, чтобы обрести мистическое просветление. Тишина, тьма и одиночество очень сильно влияют на человека, сэр.

– Откуда у вас такие познания?

– К сожалению, этого я не помню, сэр.

В подвал Виктор спускался с тяжёлым чувством. Он словно бы сам хоронил себя заживо. В голову лезли всякие неприятные мысли, которые он, как ни старался, не мог отогнать.

– Удачи, сэр, – сказал Саймонс, закрывая за Виктором дверь камеры-гроба.

В абсолютной тишине было слышно, как стучит сердце и пульсирует кровь в сосудах. Виктор словно бы вернулся в детство, когда в ночной темноте его окружали детские страхи, от которых он прятался под одеялом. Он не боялся каких-то чудовищ, а просто боялся чего-то или кого-то, живущего в темноте, или того, кем являлась тьма. Сама тьма оживала и набрасывала на него сети страха. И вот сейчас он начал чувствовать, как тьма сгущается вокруг него, материализуется, превращается в некую наблюдающую за ним враждебную субстанцию, готовящуюся в любой момент перейти к нападению. Тьма смотрела на него своими совершенно чёрными глазами, скорее даже не как хищник на будущую жертву, а как гурман, готовящийся приступить к трапезе.

Тьма проникала в его сознание в виде липких, дурацких мыслей, отогнать которые он не мог, как ни пытался. А что если его не откроют? Что если это коварный план его врагов? И то, что он сам добровольно спустился в этот каземат, было частью их дьявольского плана, этакой психологической составляющей утончённого мучения? Что если суть эксперимента как раз и заключается в том, чтобы смотреть, как он сначала сойдёт здесь с ума, а потом умрёт от голода или жажды, похороненный заживо в этом каменном склепе? А что если звонок не работает, или с Саймонсом что-то случится? Например, сердечный приступ? С одной стороны, Виктор прекрасно понимал, что всё это результат разыгравшегося воображения. С другой – ничего не мог с этим воображением поделать. С каждым ударом сердца страх продвигался всё глубже в его сознание, подавляя робкое сопротивление здравого смысла. Почувствовав, что он сходит с ума, Виктор принялся дёргать за кольцо. Безрезультатно. Саймонса словно и след простыл. Неужели то, что он ещё несколько минут назад считал бредом, – правда?! Поддавшись панике, Виктор принялся колотить в дверь. Прошла целая вечность, прежде чем он услышал, как лязгнул замок.

– Простите, что заставил вас ждать, сэр, – услышал он голос Саймонса.

Первую порцию коньяка Виктор проглотил как воду, даже не заметив, ЧТО он пьёт. Его знобило, и, несмотря на тёплую погоду, Саймонсу пришлось растопить камин. После второй порции Виктор немного пришёл в себя. Шок сменил стыд. Ему было неловко перед Саймонсом за демонстрацию своей слабости. Устроить истерику из-за того, что около часа провёл в темноте! Такое простительно разве что женщине или ребёнку. От стыда Виктор готов был провалиться сквозь землю.

– Сколько я там пробыл? – виновато спросил он.

– Не знаю, сэр, в доме нет часов, – ответил Саймонс, – позвольте приготовить вам ванну и постель.

– Конечно, Саймонс, спасибо.

Ещё две порции коньяка помогли ему заснуть.

Всю ночь Виктора преследовали кошмары. Он отбивался от страшных людей с масками вместо лиц, одетых в нечто похожее на монашеские рясы. Чтобы спастись, ему надо было исчезнуть, остановить мысли, избавиться от чувств, и тогда бы он стал недосягаемым для монстров, но предательский страх…

Проснулся он совершенно разбитым. Вставать не хотелось, но и оставаться в постели было тоскливо. Чтобы хоть немного привести себя в чувство, Виктор спустился к морю. Был абсолютный штиль, и поверхность воды была ровной, как стекло. Разбежавшись, Виктор нырнул. Вода была прохладной, и это приятно освежало. Он вернулся на берег, только когда возникла угроза утонуть от усталости. В приятном изнеможении Виктор упал на остывший за ночь песок. Когда стало холодно, он поднялся и бегом побежал вверх по лестнице. Приняв душ, Виктор спустился в гостиную.

– Извольте завтракать, сэр, – услышал он голос Саймонса, который совсем неслышно вышел из столовой.

Завтрак был скромным – овсянка, сдобная булочка с джемом и чай. Судя по недовольству желудка, завтракать Виктор привык более плотно.

– Скажите, Саймонс, а что вы вообще здесь делаете? – спросил он, закуривая сигару.

– Служу вам, сэр.

– Я имею в виду, что вас подвигло на это?

– Не знаю, сэр. Возможно, деньги. Возможно, у меня вообще не было выбора. Вы же не помните, как попали в этот дом. Я тоже. Всё, что у нас есть – это обрывки воспоминаний, причём неизвестно ещё, можно ли им доверять. И можно ли доверять вообще чему-нибудь на этом острове.

– Вас не пугают такие выводы?

– Пугают, сэр.

– По вам не скажешь.

– Это потому, что я позволяю себе бояться, сэр.

– Что?!

– Я позволяю себе бояться, сэр. Если позволите, я объясню, – произнёс Саймонс, увидев недоумение на лице Виктора.

– Будьте любезны.

– Вечером, когда стемнеет, я забираюсь в самое тёмное место и начинаю бояться всего, что только можно. Я думаю обо всех демонах, о том, что нас могут убить, обо всех неприятностях, которые могут случиться. Моё воображение буквально материализует все мои страхи, которые набрасываются на меня. Я чувствую, как они пытаются меня уничтожить, и боюсь. Я погружаюсь в страх настолько глубоко, насколько возможно, и что бы ни происходило, прохожу через это. Я принимаю свой страх, не отвергаю его, позволяю ему быть. Страх – это нечто естественное, заложенное в нас самим богом или природой. Это дар, и я с благодарностью принимаю его. И потом, когда мне становится страшно, я принимаю свой страх как друга.

– И что?

– Попробуйте, сэр, эффект весьма впечатляет.

– А вам не кажется, что вы слишком умны для того, чтобы быть обычным слугой?

– Возможно, раньше я не был слугой. А возможно, это ложные воспоминания. В любом случае, я не смогу ответить на этот вопрос, сэр.

– Хорошо, Саймонс, спасибо за совет.

– Не стоит благодарности, сэр.

В течение недели Виктор плавал или фехтовал до изнеможения, а вечером отправлялся в склеп, где отдавался страхам. Сколько раз он думал, что умирает или сходит с ума, но в действительности ничего этого не происходило. Внезапно он понял, что боится только часть его «я», тогда как сам он наблюдает за этим со стороны. При этом он мог по своему желанию либо погружаться в сводящий с ума ужас, либо отстранённо наблюдать за ним. От удивления он забыл, где находится и попытался вскочить на ноги. Удар головой о каменный потолок принёс ещё одно открытие: оказывается точно так же можно наблюдать и свою боль! Страх и тьма оказались освободителями, а не врагами.

Ночью Виктору приснилось имя: Жозефина. Только имя, но это имя наполнило его душу чувством невосполнимой утраты, любовью, страстью, тоской… Подушка была мокрой от слёз.

Следующую неделю он был одержим этим именем и буквально считал минуты до заката. Уединяясь в склепе, он пытался вытянуть из себя хоть что-то, что могло бы открыть ему тайну этого имени. Только в полном изнеможении, мучимый голодом и жаждой, он возвращался наверх. Постепенно им начало овладевать отчаяние.

– Похоже, вы слишком усердны, сэр, – заметил Саймонс после того, как Виктор пропустил один из тех ударов, которые человеку с его уровнем мастерства стыдно пропускать.

– Что вы имеете в виду? – спросил он, переводя дыхание.

– Стучи, и тебе не откроют. Своими усилиями вы не позволяете воспоминаниям прийти. Это как сон, который нельзя призвать. Ему можно только покорно отдаться и ждать.

Виктор подозрительно посмотрел на Саймонса.

– Я лишь высказываю то, что приходит мне в голову, – пояснил тот, – но откуда у меня эти мысли – остаётся загадкой, сэр.

2

Весенний Париж жил своей жизнью. В многочисленных ресторанчиках и кафе посетители наслаждались едой и вином. По улицам прогуливались дамы и кавалеры. Одни – в экипажах, другие – пешком. Город любви и наслаждений оправдывал свою репутацию.

Викто́р ходил среди этого великолепия и глотал слюни. В его жизни была очередная тёмная полоса. После того, как он по глупости связался с вольнодумцами (из-за чего пришлось покинуть Россию), в его жизни такие полосы случались всё чаще и чаще. На этот раз у него не было ни денег, ни жилья, ему даже нечего было продать. Он был готов на любую работу, пусть даже за стол и кров, но найти ничего не удавалось. Оставалось попрошайничать или грабить, однако ни тому, ни другому искусству он не был обучен.

Не зная, на что решиться, Виктор бесцельно слонялся по парижским улицам, наблюдая со стороны за праздником жизни, на который у него не было билета. Приближалась ночь, и надо было найти уютную подворотню, ещё не занятую другими такими же безбилетниками. Хуже всего было то, что сообразительная обычно голова была такой же пустой, как и желудок.

– Такое впечатление, что кто-то специально отгоняет любые хоть сколько-то полезные мысли, – сказал он себе, идя по тёмной безлюдной улице, куда его занесла судьба или предоставленные сами себе ноги. Виктор давно уже не стеснялся разговаривать с собой вслух.

Послышался стук копыт. Навстречу Виктору ехала слишком дорогая для этого района карета. Он заранее поспешил убраться с дороги, но экипаж остановился на расстоянии двух домов от Виктора. Сначала Виктор хотел было подбежать к экипажу, чтобы открыть дверь, – так можно было заработать пару медяков, – но одумался. Ночь, безлюдье, да и его внешний вид вполне могли заставить обладателей экипажа принять его за грабителя. И гарантированная в этом случае лишняя дырка в теле Виктора никак не устраивала.

Тем временем дверь экипажа открылась, и из него вышла прилично одетая дама. Едва она покинула экипаж, кучер поспешил убраться подальше. Открыв своим ключом дверь, дама вошла в дом. Буквально в следующую же секунду послышался сдавленный женский крик. Её там ждали, причём далеко не друзья. Недолго думая, Виктор бросился на помощь даме, но едва он вбежал в подъезд дома, как сильный удар по голове сбил его с ног…

Он пришёл в себя только около полудня: с обмороком от удара объединились голод и практически полное отсутствие нормального сна в в течение длительного времени. Голова была забинтована, болела, но была на месте. Виктор лежал на огромной кровати в просторной, дорого и со вкусом обставленной комнате. На Викторе была дорогая пижама. От тела приятно пахло чистотой – прежде чем переодеть и уложить, его выкупали. Чистота! Только после бродячей жизни можно до конца осознать, какое это блаженство – ощутить себя чистым!

Виктор попытался встать, но сильная боль во всём теле, – удар по голове оказался не единственным подарком тех неизвестных друзей, – заставила его отказаться от этой затеи.

На тумбочке возле кровати рядом с подсвечником лежала записка, написанная красивым мужским почерком:

«Дорогой друг!

Доктор прописал Вам покой, так что можете наслаждаться им сколько угодно. Если Вам что-то понадобится – звоните. Если нет – тоже звоните. Буду рад с Вами познакомиться.

Ваш покорный слуга Джеймс».

Найдя шнур у изголовья кровати, Виктор несколько раз дёрнул за кольцо. Где-то вдали послышался звон колокольчика.

Через минуту в комнату вошёл изысканно одетый мужчина средних лет. Всё его существо буквально излучало силу и уверенность в себе, а глаза светились добротой и умом. Он был высокого роста, худой, но физически очень крепкий. Лицо его было приятным и говорило о том, что он принадлежит к числу породистых людей.

Хоть Виктор и вспомнил каждую деталь внешности этого человека, но то главное, что создаёт из деталей целое, от него ускользало. Встреть он его на улице, Виктор прошёл бы мимо, не узнав человека, сыгравшего важную роль в его судьбе.

– Добрый день, мсье, – сказал вошедший, – рад, что вам стало лучше. Моё имя – Джеймс Рид. Для вас просто Джеймс.

– Виктор.

– Доктор сказал, что вам нужно ещё несколько дней провести в постели. Сейчас я распоряжусь, чтобы вам принесли поесть, а потом мы сможем поговорить.

Сказав это, Джеймс позвонил. Слуга принёс в комнату поднос с чашкой бульона, кофе и круассаном. После своего вынужденного поста Виктор готов был съесть быка, и такой завтрак мог разве что ещё сильней раззадорить чувство голода, которое несколько притупилось после безрезультатных попыток раздобыть хоть какую-то еду.

– Доктор предупредил, что к еде вас надо приучать постепенно, иначе может стать плохо, – пояснил Джеймс, понимая состояние Виктора.

– Прежде всего, – начал разговор Джеймс, когда Виктор закончил есть (во время трапезы они сохраняли молчание), – я хочу от всего сердца поблагодарить вас за ваш отчаянный поступок, благодаря которому моя дочь избежала огромных неприятностей. Можно даже сказать, что вы спасли ей жизнь.

– Но я ничего не успел сделать.

– Вы приняли огонь на себя, позволив, тем самым, выиграть время. Только благодаря этому всё обошлось.

– Что ж, я очень рад, что смог оказаться полезным вам и вашей дочери.

– А теперь, если вы не возражаете, я хотел бы поговорить с вами о деле.

Со стороны Виктора возражений не последовало.

– Пока вы лежали в беспамятстве, я позволил себе навести о вас справки. Вы – Виктор Александрович Григорьев, русский дворянин, бывший офицер. Пять лет назад вы спешно бежали из России, боясь преследований со стороны властей за участие в антиправительственном заговоре. Во Франции ваша жизнь складывалась не очень удачно.

– И это ещё мягко сказано! – согласился Виктор. Он был поражён тем, насколько оперативно Джеймс смог о нём всё узнать.

– Учитывая всё это, я хотел бы предложить вам место моего секретаря. Надеюсь, вы не откажетесь?

– Я никогда не служил в подобной должности, – ответил Виктор. Он не хотел, чтобы им впоследствии начали тяготиться.

– На самом деле мне нужен верный надёжный человек, на которого я мог бы положиться. И владение оружием здесь будет важнее, чем навыки пользования пером. Соглашайтесь.

– Для меня это большая честь. Но вы не боитесь со временем разочароваться во мне?

– Вы верите в судьбу?

– Не знаю. Я об этом не думал.

– Мы встретились в результате целого ряда не зависящих от нашего пожелания событий. Так что считайте, что нас свёл сам господин Случай, а он знает в этих делах толк. Ладно, я вижу, возражений у вас нет. Детали обсудим, когда вы немного поправитесь.

Природное здоровье и хорошие условия жизни творили чудеса. Уже через несколько дней после этого разговора Виктор смог приступить к исполнению своих обязанностей, которые очень плохо сочетались с тем, что он привык понимать под обязанностями секретаря. Дни проходили в усиленных занятиях стрельбой, фехтованием, рукопашным боем, верховой езде… Несколько часов в день он проводил за упражнениями, направленными на развитие скрытых способностей организма, медитацией и тренировкой ума. Он занимался изучением математики, истории, философии, и тех знаний, которые, после того, как они обросли толстым слоем глупости, суеверий и заблуждений, стали известны как оккультизм, магия Каббала, Таро… Обучали Виктора сам Джеймс, Патрик, который, будучи прекрасным воином, исполнял обязанности слуги, и человек, имени которого Виктор так и не узнал.

Также не знал он, ради чего его превращали в бойца-одиночку, способного эффективно действовать как самостоятельно, так и в группе, как на необитаемом острове, в чаще леса, так и в каменных джунглях на территории врага. Да он и не задумывался об этом – времени на праздные размышления у него просто не оставалось. К тому же у него были теперь дом, еда, хорошее отношение Джеймса и его друзей. Остальное не имело значения.

Жозефина, – так звали дочь Джеймса, – дома практически не появлялась. Её жизнь проходила в разъездах, так что родным домом для неё были кареты, каюты кораблей или купе вагонов поездов. Виктор видел её только один раз, в середине лета, когда она ненадолго вернулась домой.

Она сама нашла Виктора в саду, где он читал рекомендованную Джеймсом книгу.

Было ей чуть больше двадцати. Немного худая по меркам тех лет, она была чуть выше среднего роста. У неё было привлекательное лицо, точёные руки, густые тёмные волосы и удивительно красивые, выразительные глаза, чёрные, как ночь.

– Позвольте вас поблагодарить, – сказала она приятным голосом, – если бы не вы… Не знаю, что бы со мной было… надеюсь, вам здесь нравится?

– Если честно, мне некогда об этом думать, – с улыбкой на лице ответил он.

– Я очень рада, что вы остались с нами. Надеюсь, мы станем друзьями.

– Почту за честь.

Извинившись, она покинула Виктора. В тот же день она уехала из дома. А вечером Виктор поймал себя на том, что думает о ней.

– Этого ещё не хватало, – сказал он себе, понимая, что эта возникшая вдруг симпатия ни к чему хорошему не приведёт.

3

Воспоминания ворвались в сознание Виктора, как снаряд в пороховой склад. Он словно заново переживал все эти события, настолько ярко и чётко проносились они в его сознании. Он не сразу даже сообразил, что Саймонс брызгает ему в лицо холодной водой.

– Что случилось? – спросил он недовольно.

– Извините, сэр, но уже скоро полдень. Я пришёл узнать, всё ли в порядке, но вы были здесь без сознания. Я испугался, и…

– Всё нормально, Саймонс, я вспоминаю. Можете возвращаться.

– Извините, сэр, но вам надо поесть и хоть немного отдохнуть. Вспоминание отнимает огромное количество сил.

– Всё в порядке, Саймонс, я чувствую себя прекрасно.

– Ваши ощущения обманчивы, сэр. Поверьте, вам лучше подняться наверх.

Поняв, что Саймонс от него не отстанет, Виктор почувствовал досаду.

– Ладно, наверх так наверх, – недовольно согласился он.

Только выйдя из подвала, Виктор понял, насколько сильно устал. Его ноги подкашивались, а руки тряслись.

– Вам надо отдыхать, сэр, – отечески произнёс Саймонс, – иначе вы добьётесь полного истощения своей нервной системы задолго до того, как вспомните самое главное. С сегодняшнего дня я буду приходить за вами по утрам.

Механически проглотив завтрак или обед, Виктор кое-как обмылся под душем, и, едва добравшись до постели, провалился в тяжелый сон.

Снилась ему голая степь или даже пустыня. Он был один с окровавленной саблей в руке. Со всех сторон на него нападали люди без лиц. Они были медлительные и неуклюжие, но их была тьма, а силы Виктора убывали с каждым ударом. И когда он был уже почти в их руках, его разбудил Саймонс.

– Пора, сэр, – солнце уже на горизонте.

Несмотря на паршивое настроение, самочувствие Виктора было в полном порядке. Сон придал ему сил.

– Утром я за вами зайду, – напомнил Саймонс, закрывая его в комнате воспоминаний.

4

Всю дорогу в Канн Виктор посвятил сну. Подумать только, практически сутки в абсолютном покое! Он чувствовал себя в раю. После нескольких месяцев ежедневных тренировок, занимавших практически весь день, сутки отдыха действительно были настоящим праздником. В 13.00 скорый поезд выехал из Парижа, а в 10.00 выспавшийся и довольный жизнью Виктор стоял на перроне Канна.

Назвав извозчику адрес виллы «Виктория», он попросил того не спешить, чтобы можно было в полной мере насладиться прекрасными видами, которыми так богат Канн. Окинув Виктора оценивающим взглядом, извозчик запросил с него непомерную плату, но Виктор не стал возражать.

– Главное, не жалей денег, – напутствовал его перед отъездом Джеймс, – и Виктор не собирался ему перечить, по крайней мере, в этом.

«Виктория» расположилась в настоящем царстве вилл на склоне горы, у подножия которой раскинулся подковой город. На вилле Виктора ждал управляющий.

– Месье Бертран? – спросил он, открывая Виктору дверь.

– К вашим услугам, – ответил Виктор.

– Желаете что-нибудь выпить? Чай, кофе, вино или что-нибудь покрепче?

– Благодарю вас, месье, не стоит беспокоиться.

– Тогда к делу. Как долго вы думаете пробыть в наших местах?

– Для начала месяц, а там посмотрим.

Решив вопросы аренды, Виктор оставил слуг разбирать вещи, а сам отправился на прогулку по Канну. Едва Виктор вышел на аллею, по обе стороны которой росли высокие деревья, дающие прохладу и тень, с ним поравнялся извозчик на достойном короля ландо.

– Месье желает осмотреть город? – спросил он.

– Да, но только так, чтобы по пути заехать в павильон художественной фотографии месье Ксавье. Знаете, где это?

– Месье может не волноваться. Всё будет в наилучшем виде.

Спустившись к морю, экипаж повернул на дорогу в Антиб, идущую берегом моря. За очередным поворотом открылся вид на залив Жуан, и Виктор попросил кучера ехать помедленней, чтобы можно было насладиться зрелищем стоящих в бухте кораблей. Едущий чуть поодаль за ними экипаж тоже снизил скорость.

– Подожди здесь, – сказал Виктор, когда возница остановил карету возле павильона с вывеской «Фотографические портреты месье Ксавье».

В холле павильона не было ни души, и Виктору несколько раз пришлось терзать звонок на стойке, пока из-за занавески, отделяющей конторку от других помещений, не появился упитанный господин лет шестидесяти, одетый в светлый летний костюм.

– Добрый день, месье. Чем могу быть полезен? – спросил он с дежурной улыбкой на потном лице.

– Месье Ксавье?

– Перед вами.

– Я пришёл забрать свой портрет.

– А я вас разве фотографировал? – удивлённо спросил он, окинув Виктора внимательным взглядом.

– Разумеется, иначе зачем мне было приходить? – невозмутимо ответил Виктор, кладя на стойку старинную монету.

– Прошу меня простить за то, что я вас сразу не вспомнил. Одну минуточку, – улыбка стала дежурно-подобострастной.

Он исчез за занавеской и появился через минуту с конвертом.

– Вот ваш портрет, месье.

– Благодарю вас.

– Всегда рад быть вам полезным.

Едва Виктор отъехал от павильона, как возле него остановился экипаж, который всё время следовал за Виктором. И кучер, и пассажир поспешно вошли внутрь. Буквально через несколько секунд они покинули павильон, сели в карету, каждый на своё место, и быстро поехали прочь.

– Подожди, давай вернёмся к павильону, – распорядился Виктор, внимательно наблюдавший за манёвром следивших за ним людей.

Месье Ксавье лежал посреди холла. Его горло было перерезано.

– На вокзал, быстро, – приказал Виктор, возвращаясь в карету.

Возница не стал задавать лишних вопросов. Он гнал своих лошадей так, что несколько раз Виктор думал, что они не впишутся в поворот. Но парень знал своё дело. Они приехали на вокзал как раз вовремя. Виктор едва успел купить билет и сесть в поезд. Разумеется, он не забыл отблагодарить сообразительного кучера.

В купе кроме него никого не было. На всякий случай Виктор снял с предохранителя пистолеты и положил в карман пиджака нож с выстреливающим лезвием. Едва он разобрался с оружием, в дверь купе постучали. Вошёл проводник.

– Добрый день, месье, ваш билет, – устало спросил он.

Виктору что-то не понравилось в голосе или в манере поведения проводника, и он, делая вид, что ищет билет, инстинктивно сунул руку в карман, где лежал нож.

– Извините, совсем забыл, что специально положил его…

Проводник не дал Виктору договорить. Выхватив нож, – нарушать тишину звуками выстрелов не входило и в его планы, – он кинулся на Виктора. Если бы не предчувствие, тому бы пришлось несладко. Проводник не был готов к тому, что его противник ожидает нападения, и это стоило ему жизни. Убедившись, что проводник мёртв, Виктор выбросил его тело в окно.

Не успел Виктор привести себя и купе в порядок, как появился настоящий уже проводник.

– Месье чего-нибудь желает? – спросил он, проверив билет.

– Я хочу выспаться, поэтому буду счастлив, если до самого Парижа меня никто не побеспокоит, – ответил он, кладя в карман проводника аккуратно сложенную купюру.

– Будет исполнено.

После того, как проводник ушёл, Виктор запер дверь купе, затем выбрался через окно на крышу вагона.

– Да, это не купе первого класса, – сказал он себе, устраиваясь на крыше.

Ближе к ночи начался дождь, и чтобы сохранить письмо, Виктор спрятал конверт в бумажнике. Бумажник он засунул себе за пазуху и лег на живот. Летний пиджак и рубашка быстро намокли, и холодный ветер пробирал Виктора до костей. Холод сводил с ума, но возвращаться в купе было опасно. Вряд ли лжепроводник был единственным врагом в этом поезде.

Не доезжая несколько километров до Парижа, Виктор на ходу спрыгнул с поезда. Он понимал, что в мокром, измазанном грязью дорогом костюме, он будет привлекать к себе внимание всех и каждого, поэтому ни о каком возвращении в таком виде не могло быть и речи. Так, размышляя, что ему предпринять, Виктор набрёл на костёр на берегу реки, возле которого сидело четверо бродяг. Они готовили еду.

– Доброе утро, месье, – поздоровался он, – можно погреться у вашего костра?

– За тепло денег не возьмём, – ответил один из них.

Виктор подсел к огню. Судя по разговорам, эти люди шли в Марсель в поисках работы или приключений.

– Прошу прощения, господа, что вмешиваюсь в ваш разговор, но я хотел бы предложить вам небольшой обмен, – сказал он, немного согревшись.

– И что вы хотели бы обменять? А, главное, на что?

– Свою одежду на вашу. На мне вполне ещё приличный костюм, и после стирки и утюга он будет выглядеть вполне сносно. Могу к нему добавить пару франков.

– А туфли? – поинтересовался бродяга, которому приглянулись дорогие и совсем ещё новые туфли.

– Это само собой, – согласился Виктор.

Уже через пару часов выглядевший бродягой Виктор вошёл в Париж. В своё время нужда научила его становиться в нужное время незаметным, и теперь он легко смог найти ту часть города, где его никому не пришло бы в голову искать.

В одной из любимых забегаловок парижского отребья он поел и выпил бутылку дешёвого вина. Захотелось спать, но расслабляться было нельзя. Только после полуночи он решил, что можно попытать счастья.

У дома Джеймса было тихо. Скорее всего, противник не рисковал выходить на откровенное противостояние, предпочитая действовать на нейтральной территории. Убедившись, что посторонних поблизости нет, Виктор перемахнул через забор. Едва оказавшись во дворе, он услышал за спиной тихий и совершенно спокойный голос Безымянного:

– Стой и не шевелись, иначе буду стрелять!

– Не стреляй, это я, Виктор!

– Что ты здесь делаешь в таком виде? – удивлённо спросил Безымянный, вешая ружьё за спину.

– Долгий разговор. У меня срочное послание для Джеймса.

– Пойдём. Он тебя ждёт.

Джеймс сидел в кресле в гостиной и пил бренди. Внешне он выглядел безмятежным.

– Будешь? – спросил он, предлагая Виктору напиток.

– С удовольствием, но сначала я бы хотел принять ванну.

– Письмо с тобой?

– Да, но это ещё не всё. Кое-что произошло по дороге.

– Это уже не важно. Главное – письмо.

Виктор протянул Джеймсу конверт.

Внутри был лист бумаги, на котором аккуратным почерком было написано одно единственное слово: мужское имя.

– Итак, господа! – оживился Джеймс, – собирайтесь, мы едем на юг, в Лангедок. Извини, Виктор, придётся тебе обойтись без ванны. Время есть только переодеться.

5

Саймонсу вновь пришлось уговаривать Виктора, словно маленького ребёнка, покинуть подземелье. Наверху тот сразу же направился в спальню, чтобы, не раздеваясь, рухнуть в постель, но слуга его остановил:

– Ванна и завтрак уже ждут, сэр.

– Я не хочу, – отмахнулся Виктор.

– Прошу прощения, сэр, но так как на карту поставлена и моя жизнь…

– Давайте без предисловий, – перебил его Виктор, даже не пытаясь скрыть своё раздражение.

– Если вы потеряете форму, вы не сможете вспоминать, и тогда…

У Виктора появилось желание придушить слугу собственными руками, но сил не было даже на то, чтобы продолжать спор. К тому же Виктор понимал, что Саймонс прав.

– Ладно, Саймонс, чёрт с вами, давайте ванну, – раздражённо сказал он.

В постели Виктор провалялся весь день. Встал он только, когда Саймонс пришёл сообщить, что солнце клонится к горизонту. Взлохмаченный и небритый Виктор спустился в столовую, где его ждал сытный ужин.

Саймонс был холодно почтителен.

– Вы хотите что-то сказать? – спросил Виктор, которого это раздражало.

– Простите, сэр, но вам надо за собой следить. Иначе вы потеряете форму задолго до того, как сможете всё вспомнить. Вы ведь не хотите, чтобы всё закончилось инфарктом или апоплексическим ударом?

– Что вы предлагаете?

– Вам надо возобновить свои занятия плаванием и фехтованием.

– У меня нет сил даже спорить.

– И, тем не менее, сэр, вам стоит хотя бы попробовать.

– Вы предлагаете сделать это прямо сейчас? – съязвил Виктор.

– Думаю, наилучшим временем будет пара часов перед ужином, сэр.

– Хорошо, напомните мне об этом завтра.

– С удовольствием, сэр.

6

Если бы не кровососущие насекомые, которых Виктор приобрёл вместе с одеждой у бродяг, дорога в Лангедок принесла бы ему массу удовольствия. Она проходила по живописным местам. К тому же, несмотря на спешный отъезд из дома, лошадей решено было не гнать. Но уже само понимание того, что по телу ползают отвратительные твари, превращало для него поездку в ад. Конечно, будучи бродягой, Виктору приходилось мириться со вшами, но хорошая жизнь вернула ему брезгливость. Из-за вшей путешественникам пришлось даже остановиться в какой-то придорожной деревушке задолго до того, как наступил вечер.

– Думаешь, здесь мы найдём средство от этих монстров? – спросил Джеймса Виктор, скептически окинув взглядом двухэтажный сарай, носивший название «Счастливый путник».

– Всему своё время, – ответил Джеймс.

– Скажите, любезная, – поинтересовался он у хозяйки, пожилой женщины с добрым, усталым лицом, в вашем заведении можно принять ванну?

– Разумеется, месье. Когда вам будет угодно.

– Тогда приготовьте её для моего друга. Он просто жить не может без горячей воды.

– Одну минуту, месье, – засуетилась она, – а пока позвольте показать ваши номера.

Джеймсу и Виктору достались бедно обставленные, но чистые комнаты. Кровати были застелены не новым, но чистым бельём. Патрику и Безымянному, которого хозяйка приняла за второго слугу, была предоставлена одна комната на двоих. Они не стали возражать.

Едва Виктор открыл чемодан, вошёл Джеймс.

– Вот видишь, дорогой мой друг, не всё так плохо, как тебе кажется, – сказал он, закрывая за собой дверь. – Через несколько минут к твоим услугам будет горячая ванна, и уже завтра ты будешь с жалостью вспоминать о своих кусачих друзьях.

– Не думаю. К тому же вряд ли эти твари не умеют плавать, – возразил Виктор.

– О, для них у меня есть сюрприз, – Джеймс поставил на тумбочку пузырёк с маслянистой жидкостью цвета оливкового масла.

– Где ты это нашёл? – удивился Виктор.

– Предусмотрительно захватил из дома.

– И всю дорогу молчал?!

– Ты бы всё равно не смог этим воспользоваться. Ладно, желаю удачи.

Едва за Джеймсом закрылась дверь, Виктор скинул с себя одежду и принялся с остервенением натираться средством от вшей. Комната наполнилась резким, неприятным запахом, который начал разъедать глаза. Виктор едва дождался приглашения в ванную.

– Прополоскайте вот в этом, – попросил он служанку, всучив ей свою одежду и бутылочку с лекарством.

Ночью Виктор не смог сомкнуть глаз из-за вызванного ядом страшного зуда и вони, против которой мыло оказалось бессильным. Утреннюю зарю он встретил как избавление. За дверью послышались долгожданные шаги.

– Вы просили разбудить на рассвете, месье, – сказала хозяйка, заглянув в комнату, и закашлялась от едкого запаха яда.

Если бы не Джеймс, она наверняка закатила бы скандал ещё вечером, когда Виктор, источая нестерпимую вонь, ринулся в ванную. Но Джеймс…

– Можно вас на пару слов, мадам? – спросил он, беря её за руку, когда она шла приглашать Виктора в ванную, – дело в том, что наш друг опасно болен… О нет, не беспокойтесь, эта болезнь не передаётся, иначе мы бы не путешествовали с ним в одном экипаже, – поспешил он заверить её, почувствовав, что она напряглась. – Его болезнь не опасна для окружающих и даже не заметна на первый взгляд. Но лекарство… Оно имеет специфический запах… Вы понимаете? – и прежде, чем она успела открыть рот, Джеймс продолжил. – Надеюсь, вы проявите к нему сострадание и такт.

Говоря это, он положил в карман фартука хозяйки крупную купюру, достаточную для того, чтобы превратить её в ангельски милую женщину.

Сытно позавтракав, путешественники покинули гостиницу. Свежий утренний воздух немного поднял настроение Виктора, но едва он приблизился к карете, в нос ударил тот же едкий запах, заставивший Виктора отскочить от кареты, словно там пряталась ядовитая змея.

Это вызвало у его спутников приступ громкого смеха.

– А как ты хотел. Твои друзья наверняка расползлись по карете, – объяснил сквозь смех Джеймс. – Ничего, мы откроем окна. К тому же подобные неприятности только закаляют дух и учат терпению и смирению.

– Ты говоришь, как проповедник, – ответил Виктор, которого практически выворачивало от запаха яда.

– Моё смирение трудно назвать христианским, – ответил на это Джеймс, – я призываю смиряться только с теми обстоятельствами, над которыми мы не властны. Летом мы должны смиряться с жарой, зимой – с холодом. Во время дождя – с сыростью, и так далее. Моё смирение заключается в том, чтобы позволять происходящему быть.

– Хочешь сказать, что если я вот так просто смирюсь со своим зудом и с этой сводящей с ума вонью…

– А ты попробуй.

Дорога заняла несколько дней. Всё это время Джеймс ни разу даже не заикнулся о том, куда они едут, и только когда впереди показался Лину, он сообщил, что едут они в Ренн-Ле-Шато. Эта полная тайн деревня находилась на вершине холма, куда вела извилистая дорога. Когда путешественникам открылся вид на снежные вершины Пиренеев, возвышающихся над долиной Од, они остановили карету, чтобы в полной мере насладиться столь захватывающим зрелищем.

– Глядя на эту кучку деревенских домов, трудно себе представить, – сказал Джеймс, – что несколько веков назад на этом месте был большой, сильный город Редэ, такой же могущественный, как Каркассон и Нарбонна. Раньше здесь было царство катаров, религии, которая в своё время поставила под угрозу существование христианства. Это был далёкий от тирании мир, и, если бы не организованный римской церковью крестовый поход, в результате которого были вырезаны практически все жители Лангедока, включая женщин и детей, эпоха ренессанса могла бы начаться уже в XIII веке.

Виктор с удивлением обнаружил, что на многих дверях изображены знаки зодиака.

– Эта земля – родина множества тайн, – сказал Джеймс, заметив удивление Виктора, – и с одной из них, возможно, нам предстоит познакомиться уже в скором времени.

Карета остановилась возле причудливого здания, нависшего над крутым берегом. Оно словно бы служило продолжением утеса, и было похоже на небольшую средневековую башню. Крепостная стена соединяла его с оранжереей. За башней начинался прекрасный сад, на другой стороне которого находился дом, построенный с необычайной роскошью.

– Мы на месте, господа, – сообщил Джеймс, выходя из кареты. Остальные последовали за ним.

Джеймс постучал в дверь. Открыл мужчина 40–45 лет, одетый в домашний халат.

– Отец Беранже Соньер? – спросил Джеймс.

– К вашим услугам, месье.

– Моё имя – Джеймс. У меня для вас рекомендательное письмо, – он протянул священнику конверт.

Соньер пробежал глазами письмо. На его лице появилось выражение крайней степени удивления.

– Прошу вас, господа, – произнёс он, приглашая путешественников в дом.

Внутри башня была забита стеллажами книг.

– Эта башня служит мне библиотекой, – не без гордости пояснил Соньер, – а это мой кабинет, – сказал он, пригласив путешественников в обставленную со вкусом, которому не мешала нехватка денег, комнату.

– Желаете выпить? – спросил он, усадив гостей в удобные кресла.

– О, не стоит так беспокоиться, – запротестовал Джеймс, – мы и так оторвали вас от дел.

– Вы оторвали меня разве что от безделья. К тому же…

– У нас к вам будет пара вопросов, – не дал ему договорить Джеймс.

– Я к вашим услугам, господа.

– Нас интересуют события 1891 года.

– Боюсь, господа, я не смогу удовлетворить ваше любопытство, – помрачнел Соньер.

– Я не так выразился, господин Соньер, – поспешил исправить положение Джеймс, чувствуя, что ещё минуту назад столь гостеприимный хозяин готов выставить их за дверь, – нас не интересуют ТЕ обстоятельства, которые полностью изменили вашу жизнь.

– Что же тогда вас интересует? – в голосе Соньера послышалось удивление.

– В 1891 году, перестраивая свои владения, вы кое-что обнаружили, и мы прекрасно понимаем, что ЭТО нас не касается. Одновременно с ЭТИМ, вы обнаружили тайник, в котором лежал деревянный ларец вот с таким рисунком на крышке, – Джеймс положил на стол лист бумаги (по понятным соображениям я не могу открыть читателю содержание этого рисунка). К счастью для всех нас, у вас хватило ума не вскрывать ларец.

– Я просто не смог этого сделать, а ломать его не поднялась рука, – вставил Соньер.

– В любом случае ларец остался нетронутым, – продолжил Джеймс, – чуть позже, встречаясь с друзьями, вы рассказали им о своей находке. Они посоветовали вам отдать ларец тому, кто за ним придёт.

– Всё верно. И я поступил именно так, как мне рекомендовали.

– За ларцом уже приходили?

– Буквально пару месяцев назад.

– Как звали этого человека?

– Я уже не помню, но вряд ли он назвал мне своё настоящее имя.

– Вы правы. А внешность его вы запомнили?

– Не настолько, чтобы описать по памяти.

– У меня есть один портрет.

– Думаю, я узнаю, если это он.

Джеймс положил на стол написанный маслом небольшой портрет.

Соньер кивнул головой.

– Благодарю вас, господин Соньер, вы оказали нам неоценимую услугу.

Джеймс поднялся на ноги.

– Позвольте предложить вам ужин и постель, – сказал Соньер, видя, что гости собираются уходить.

– Примите нашу благодарность, но мы не станем стеснять вас своим присутствием.

– Ну что вы, какие стеснения. У меня достаточно просторный дом. И потом, мой долг предоставить вам пищу и кров.

– И, тем не менее, мы вынуждены отказаться. Дорога к вам оказалась слишком лёгкой и спокойной, а это не к добру. Поэтому позвольте нам удалиться.

– Что ж, не буду настаивать.

– Кстати, если нами будет кто-нибудь интересоваться, говорите правду. Эти люди в любом случае узнают то, что им надо, так что не стоит подвергать себя риску. Тем более в вашем положении. Прощайте.

– Прощайте, господа, и да поможет вам ОНА.

Виктор ничего не понял из этого разговора, но, тем не менее, вопросы задавать не стал. Патрик и Безымянный вообще не были склонны любопытствовать. Так что Ренн-Ле-Шато покидали молча.

– Где будем ночевать? – нарушил молчание Патрик, когда они спустились с холма.

– Решай сам, – ответил Джеймс, который всю дорогу не выходил из состояния задумчивости.

– Тогда заночуем в Коузе. Он ближе всего.

Возражений ни у кого не было, и вскоре карета въехала в маленький городок, расположившийся у дороги. Гостиница в городе была одна – «Млечный путь». На удивление она оказалась вполне приличной.

На этот раз путешественники сняли четыре номера. После плотного ужина они собрались ложиться спать, но Джеймс попросил всех прийти к нему в номер. Патрик и Виктор уже успели раздеться.

– Друзья, – начал Джеймс, когда все собрались в номере, – мне действительно не нравится сопровождающая нас тишина. Думаю, не обойдётся без небольшой войны. Поэтому я попросил бы вас одеться, привести в порядок оружие и вернуться сюда. На всякий случай запоминайте адрес. Если что, встретимся там.

Он назвал дом в Тулузе и имя владельца.

– Будем спать на полу, – решил Джеймс, когда они собрались вновь в его номере, теперь уже в полной боевой готовности, – дежурить предлагаю по два часа. Очерёдность пусть решит жребий. Виктор должен был дежурить третьим. На этот раз он уснул, едва лёг.

Проснулся он оттого, что кто-то осторожно толкал его в бок, зажав ему рот рукой.

– Они здесь, – прошептал на ухо Патрик.

– Приготовьтесь, – также шёпотом приказал Джеймс, взводя курок пистолета.

Остальные последовали его примеру. Когда в замочной скважине появился ключ, Джеймс выстрелил несколько раз в дверь. Послышались крики и ругань. Как минимум один из нападавших был ранен или даже убит.

– Пошли! – приказал Джеймс.

Он схватил тумбочку и с необычайной силой швырнул в дверь. Одновременно с этим Патрик двумя выстрелами выбил замок. От удара тумбочки открывающаяся наружу дверь слетела с петель и с шумом рухнула на пол. Дверь ещё падала, а Безымянный уже рыбкой нырнул в дверной проём, стреляя в полёте одновременно из двух пистолетов. Следом за ним из номера выскочили все остальные. Несмотря на численное превосходство (их было более 10 человек только на втором этаже, где поселились наши друзья), нападавшие, рассчитывавшие взять путешественников сонными в постелях, опешили от такого отпора. Вскоре коридор был очищен от незваных гостей.

Спускаться по лестнице было нельзя, так как внизу наверняка поджидала засада. Поэтому, взломав дверь одного из пустых номеров, они выпрыгнули в окно. Приземление Патрика было неудачным – он сильно подвернул себе ногу.

– Бегите, – крикнул он, – я прикрою.

– Расходимся! – приказал Джеймс, и друзья бросились в разные стороны.

Оставшись один, Виктор принялся петлять по городским улицам. Только очутившись в лесу за городом, он остановился, чтобы отдышаться. Погони не было. Друзей тоже. Он снова был один на всём белом свете. Правда, в кармане лежала внушительная пачка денег, а в голове был адрес дома, где жили свои. Но до Тулузы ещё надо было добраться. Пересчитав деньги, Виктор понял, что с такой суммой он может отправиться в любую другую точку планеты, где никто не слышал ни о Джеймсе, ни о тех, кто всеми силами пытается ему помешать. Но Виктор уже знал, что поедет именно в Тулузу, а пока надо было уйти подальше от столь негостеприимного Коуза.

Было уже светло, когда Виктор услышал стук копыт. Он укрылся в придорожных кустах и вскоре увидел одинокого всадника, который ехал ему навстречу. Судя по одежде и кляче, на которой он восседал верхом, он был не из богатых. Не крестьянин и не солдат. Скорее всего, мелкий служащий, – пришёл к выводу Виктор. Убедившись, что он один, Виктор решил действовать.

– Доброе утро, месье, – сказал он, выходя на дорогу с пистолетом в руке, – вы не представляете, как я рад вас видеть. Думаю, вас послало мне само провидение.

Тот буквально оторопел от неожиданности.

– Позвольте попросить вас спешиться.

Тот безропотно слез с коня.

– Я всё отдам, только не убивайте! – взмолился он.

– О, вы слишком щедры, месье! благодарю вас, но мне нужна только ваша лошадь.

Виктор понимал, что своей любезностью он еще больше пугает встреченного бедолагу. Не то, чтобы он хотел поиздеваться над парнем, скорее, его душа требовала разрядки, пусть даже в такой форме.

– Я всё отдам, – ещё рез повторил бедолага. И по той жалости, с которой он расставался со своей клячей, было видно, что она и есть это «всё».

– Сколько вы за неё хотите? – спросил Виктор, беря в руки поводья.

– Что? – не понял его собеседник.

– Сколько вы хотите за лошадь?

– Вы хотите её купить?! – тот не верил своим ушам.

– Ну не грабитель же я.

– А кто же? Простите… – скорее испугался, чем смутился собеседник Виктора.

– Я попал в очень сложную ситуацию, и мне позарез нужна лошадь. Но я не хочу отбирать её просто так. К тому же вы человек не богатый.

– Я купил её на последние деньги, – признался собеседник, – я получил место учителя и, продав лошадь, надеялся хоть как-то обустроиться на новом месте.

– Столько хватит? – спросил Виктор, отсчитывая сумму, чуть ли не вдвое превышающую стоимость лошади.

– Ещё бы! – обрадовался собеседник.

– Надеюсь, с деньгами вы примете и мои извинения.

– Ну что вы, какие извинения! Я должен благодарить судьбу, что повстречал вас! – воскликнул будущий учитель, всё ещё не веря тому, что вместо лишений или даже смерти судьба таким вот образом дала ему в руки деньги, в которых он так нуждался.

– Удачи, месье.

Попрощавшись, Виктор вскочил на лошадь. Его путь лежал в Тулузу.

7

Как и было обещано, Саймонс разбудил Виктора «на пару часов» раньше обычного. Часов, как я уже говорил, у них не было, и Саймонс примерно ориентировался по солнцу.

– Выпейте, сэр, это должно вас взбодрить, – сказал он, подавая Виктору чашку зелёного чая.

Когда Виктор взял чашку, его руки тряслись. Он был явно не в форме.

– Ладно, Саймонс, с чего предлагаете начать? – спросил он, кое-как одевшись.

– Для начала, сэр, я бы предложил вам немного поупражняться в фехтовании на свежем воздухе. Погода сегодня просто создана для этого.

Действительно, днём прошёл дождь, и теперь было немного свежо, но не холодно. Но Виктор не замечал этого. Он с трудом удерживал шпагу, словно она была в десятки раз тяжелей, чем обычно. Самые элементарные движения давались ему с огромным трудом.

– Ещё немного, и я точно отправлюсь на тот свет, – сказал он, в очередной раз роняя шпагу.

– Напротив, сэр, как только тело поймёт, что вы не оставите его в покое, вам станет значительно лучше.

И точно, минут через двадцать Виктор уже мог парировать простейшие удары Саймонса. После фехтования он даже захотел немного поплавать, правда, заплывать далеко от берега не решился. Впервые с того момента, как он начал вспоминать, у Виктора проснулся аппетит.

– Послушайте, Саймонс, – сказал он за ужином, – мне всё больше кажется, что вы не просто слуга. Признайтесь.

– Думаю, вы правы, сэр. Скорее всего, я здесь ещё и для того, чтобы присматривать за вами и корректировать детали эксперимента. Иначе откуда бы я мог знать, как вам должно поступать в различных ситуациях.

– Может, вы просто всё мне расскажете, и дело с концом?

– Такой поворот событий предусмотрен экспериментом, поэтому я, как и вы, тоже лишён памяти.

– Да, но вы всегда знаете, что надо делать, а это далеко не мой случай.

– Именно так, сэр, я именно ЗНАЮ, что надо делать, но знаю ситуативно, сэр. Это знание появляется только тогда, когда приходит время что-то делать.

– Ладно, Саймонс, закончим этот бесполезный разговор.

– Как вам угодно, сэр.

8

Патрика хоронили в безлюдном месте на берегу небольшой речушки. Джеймс сумел каким-то образом получить его тело. Не было ни слёз, ни могилы, ни отпевающего тело священника. Да и сама процедура, скорее, напоминала проводы в длительную командировку. Облачённое в мундир английского офицера тело Патрика сидело в легком кресле посредине просторной лодки, откуда заранее были убраны остальные сиденья. Правая рука Патрика опиралась на тяжёлый боевой меч старинной работы (она была к нему привязана). На коленях лежала ветка омелы. Всё свободное место было заполнено дровами, сложенными так, чтобы они лучше горели. Дрова, одежда, да и сама лодка были обильно смочены керосином.

Стоявшую всю неделю жару сменило похолодание. Накрапывал мелкий противный холодный дождь. Не прибавлял настроения и дующий порывами холодный ветер.

Не было и особой торжественности. Все присутствующие: Виктор, Джеймс, Безымянный и месье Вальтер, любезно приютивший их в Тулузе, были одеты в обычную, повседневную одежду. Только голову Джеймса венчал дубовый венок, а в руках он держал деревянный скипетр. Кроме них на церемонии присутствовал слуга месье Вальтера, Жак, выполняющий всю черновую работу, связанную с погребением. Он хлопотал возле кареты.

На безопасном расстоянии от лодки горел костёр.

После того, как все попрощались с Патриком, Жак по знаку Джеймса оттолкнул лодку от берега. Затем он раздал всем присутствующим луки и стрелы. На каждой стреле возле наконечника была намотана пропитанная керосином тряпка. Подойдя к костру, участники церемонии зажгли стрелы и выстрелили из луков по лодке, которая загорелась уже после первого залпа. Тем не менее, по ней были выпущены все стрелы до единой.

Участники церемонии молча наблюдали за лодкой, пока она не скрылась за поворотом реки. Затем они сели в карету и отправились в обратный путь.

– А я и не знал, что он был офицером, – нарушил молчание Виктор.

– Он был воином-друидом, который был вынужден играть роль офицера, слуги и многие другие, – ответил ему Джеймс.

Виктор немного знал о друидах. В обществе поклоняющихся природе кельтов это был особый класс посвящённых хранителей мудрости и традиций племени, осуществляющий связь богов и людей. Они слагали стихи, составляли календари, знали, как совершать ритуалы и жертвоприношения, умели толковать предзнаменования…

Это была замкнутая, но не наследственная каста жрецов, свободная от всех общественных повинностей, налогов и военной службы. Друиды были не только религиозными деятелями, но также законоведами, судьями, врачами, хранителями знания, и вообще всей духовной культуры народа. Будучи единственными знатоками закона, друиды держали в своих руках все важнейшие государственные и частные дела. Им удалось даже присвоить право решать вопросы войны и мира.

Друиды вступали в брак, но обыкновенно вели замкнутую созерцательную жизнь в священных дубовых рощах.

Для друидов низших степеней посвящения глубокое символическое значение имели серп луны и рог изобилия с луной на нём. Для высших – яйцо змеи, весьма древний мистический символ жизни, и священная омела. Её одетый в белое друид срезал золотым ножом с вершины дуба. Это сопровождалось особой церемонией.

Руководил общиной верховный жрец. Знаками его достоинства были скипетр и дубовый венок. Верховный жрец избирался пожизненно, и только после его смерти проводились новые выборы.

Новообращённые друиды давали обет хранить в тайне всё то, чему их впоследствии обучали. Они вели тихую, уединённую жизнь. Обучение проводилось в местах, куда не мог попасть посторонний. Оно было долгим, и временами растягивалось на 20 и более лет.

Среди друидов были как мужчины, так и женщины. Мужская часть, в свою очередь, разделялась на три разряда: собственно жрецами были дризиды или сенани. Они хранили тайные знания, руководили судебными процессами и государственными делами. Ваты или эвбаги заведовали священными обрядами и выполняли весь сложный церемониал заклинаний, прорицаний и волшебства. Кроме того, в их обязанности входило обучение новых членов правилам богослужения. Они же занимались астрономическими наблюдениями и календарными вычислениями. В их руках также находилось и врачебное искусство. Барды сопровождали войска во время походов, своими песнями пробуждая у воинов мужество. На религиозных празднествах они пели хвалебные песни в честь богов, а во время пиров воспевали древних героев. Женщины были жрицами богинь и выполняли те жертвоприношения, которые позволено выполнять только женщинам. Они занимались волшебством и прорицанием. Одни жрицы заведовали хозяйством в домах друидов, другие оставались целомудренными.

Наибольшее значение имело тайное учение друидов о судьбе человеческой души после смерти. Друиды верили в личное бессмертие и переселение душ. Покинувшая тело душа, прежде чем добиться вечного успокоения, должна была предварительно очиститься путём долгого странствования, во время которого она вселялась в животных, людей и растения. Когда же душа достигает необходимой чистоты, перевозчики мертвецов перевозят её на остров блаженных, где она будет вечно наслаждаться под сенью прекрасных яблонь.

Поздним вечером, когда Виктор уже готовился лечь в постель, к нему в комнату пришёл Джеймс.

– Извини, что так поздно, но тебе следует кое-что знать, – сообщил он. – С давних пор деятельность нашей группы тесно связана с неким предметом, который носит название Зеркало Пророка. Ни имени этого Пророка, ни даже примерного времени его жизни мы не знаем. Всё это навсегда было похоронено историей. Изначально это зеркало хранилось в Главной башне королевского дворца в городе, над которым солнце движется с запада на восток. О том, как зеркало попало в наш мир, рассказывает легенда, которую мы передаём из поколения в поколение.

Легенда о Зеркале Пророка

Юный принц Грей ехал по лесной дороге на своём коне, напевая весёлую песню. Он был счастлив. Ещё бы! Сегодня на балу должны были объявить о его помолвке с Мартой – дочерью старинного друга отца, великого герцога Грэма. Этот брак был одним из тех редких исключений, когда расчёт не противоречил любви. Принц Грей и Марта давно уже испытывали друг к другу нежные чувства, которые со временем становились только сильней.

Из мечтаний его вывели крики о помощи, доносившиеся из леса. Недолго думая, принц пришпорил коня и помчался на крик. Вскоре он увидел ужасную картину. К дереву был привязан монах – аскетического вида мужчина преклонного возраста. Вокруг него суетились трое крепких, высоких парней в длинных, чёрных одеждах с капюшонами, скрывающими их лица. Они пытали монаха, прижигая его худое тело огнём. Монах истошно кричал и звал на помощь.

Принц Грей выхватил меч.

– Именем короля приказываю вам прекратить! – приказал он.

– Не вмешивайтесь, принц, это дело вас не касается, – сказал один из молодчиков.

– Меня касается всё, что происходит на земле моего отца, – ответил ему принц.

– Вы не понимаете, во что ввязываетесь. Езжайте своей дорогой. Вас ведь ждёт возлюбленная, не так ли?

Принца удивило то, насколько эти люди осведомлены о его делах, но он не подал вида.

– Вы либо добровольно последуете со мной на суд моего отца, либо я отведу вас туда силой.

Молодчики выхватили мечи, которые были у них под одеждой. Начался бой. К счастью, принц был прекрасным фехтовальщиком, способным постоять за себя и перед более сильным противником. Вскоре один из нападавших был убит, а остальные бросились бежать.

– Благодарю тебя, храбрый принц, – сказал монах, когда тот отвязал его от дерева и помог перевязать раны.

Затем принц снял капюшон с головы убитого. Это был незнакомый мужчина явно знатного происхождения со странной татуировкой на лице. На лбу, прямо над переносицей, у него была выколота слепая глазница, лишённая глаза. Такого принцу ещё не доводилось видеть.

– Кто эти люди, и чего они от тебя хотели? – спросил монаха принц, – на разбойников они не похожи, да и ты не из тех, кем могут заинтересоваться грабители.

– Эти люди – служители сил тьмы. А хотели они узнать, где хранится Зеркало Пророка, и кто тот избранный, для кого Пророк его сделал.

– Это зеркало дарует силу и власть? Наделяет здоровьем и долголетием? Защищает от смерти, ранений и колдовства? Или позволяет находить спрятанные под землёй сокровища?

– Оно не делает ничего из того, о чем ты сейчас говорил, принц, – ответил монах, – это зеркало позволяет заглянуть в самую суть себя и увидеть своё внутреннее лицо, которое есть Лицо Господа. Это то, о чём мечтали и мечтают лучшие из мудрецов, как древних, так и тех, кто ныне живёт среди нас.

– И что это даёт? – спросил принц, который не понимал, о каком лице говорит этот странный монах.

– В обычной практической жизни ровным счётом ничего.

– Тогда я тем более не понимаю, зачем оно нужно?

– Есть и другая жизнь, принц.

– Другая жизнь меня не интересует.

– Кто знает, принц. То, что не интересует сейчас, становится наваждением завтра, и наоборот. Так что, если захочешь, ты сможешь меня найти на берегу озера под Древним дубом.

Дома принц рассказал обо всём отцу.

– Ты действительно зря ввязался в эту историю. Я слышал об этих людях. Они не из тех, кто любит шутить, а в бою им нет равных. И то, что ты в одиночку одолел троих, говорит лишь о том, что они сами того захотели. А о том монахе давно ходят нехорошие слухи. Говорят, он отрёкся от служения Богу ради могущества колдовства. Однажды, когда был особенный неурожай, крестьяне решили, что это дело его рук. Они отправились в лес, чтобы проучить монаха, но так и не смогли к нему подойти. Монах наслал на них такой ужас, что они в панике бросились бежать. И это те люди, которые с ножом смело идут на медведя.

– Послушай, отец, разве не ты всю жизнь учил меня жить по законам чести, быть справедливым и всегда защищать слабых?

– Ты прав, сын мой. Ты действительно не мог проехать мимо, но тебе совершенно не нужно было слушать этого монаха. Ну да что теперь об этом говорить. Дело сделано. Будем надеяться, что всё обойдется.

– Неужели ты боишься мести этих людей? – спросил принц, видя, как встревожен его отец.

– Эти люди не опускаются до обычной мести. Но в одном монах прав. Этот мир – далеко не единственный, и есть невидимые, но очень могущественные силы, и не дай бог неподготовленному человеку с ними столкнуться.

Слова отца заставили принца задуматься, но ненадолго. Вскоре начали съезжаться гости. Всех надо было встретить, уделить внимание… На мысли времени не было.

На балу, который начался сразу же после грандиозного ужина, принц торжественно попросил руки своей возлюбленной Марты у её отца.

– Как ты собираешься доказать моей дочери свою любовь? – спросил великий герцог Грэм.

Предполагалось, что доказательством любви будет участие принца в турнире, но, сам не ведая почему, он вдруг сказал:

– В доказательство своей любви я готов отыскать и положить к ногам Марты Зеркало Пророка – реликвию, которую, как говорится в легенде, Пророк сделал своими руками.

– О каком зеркале ты говоришь? – удивлённо спросил великий герцог.

Принцу ничего не оставалось, как рассказать о своей встрече с монахом.

– Думаю, это будет королевским подарком, – согласился с принцем великий герцог, – и даже если твой поход по независящим от тебя причинам окажется неудачным, я приму его как доказательство любви, если ты покажешь себя в нём достойным человеком. В чём я, разумеется, ничуть не сомневаюсь.

– Именно этого я и боялся, – тихо прошептал король.

Но решение принца взволновало не только его. Марта тоже была категорически против этой затеи.

– Ради нашей любви, ради всего святого, откажись! – умоляла она принца, когда они выкроили несколько минут, чтобы побыть наедине. – Ты не должен за ним идти!

– Я не могу этого сделать, – ответил принц, – я поклялся честью и не могу отступить от своей клятвы.

– Но ты же можешь сказать, что зеркала нет, что это только легенда. Сошлись на монаха. Только ради бога оставь это проклятое зеркало в покое!

– Как ты можешь просить меня об этом?!

– Я чувствую, что с этим зеркалом ты потеряешь всё! Потеряешь меня, потеряешь себя, потеряешь нашу любовь. Ты не вернёшься больше никогда! И ради чего? Ради какого-то зеркала, которого, может, и нет вовсе. Мне не нужен этот подарок. Мне нужен ты!

– Я делаю это ради чести и достоинства. Ты – самая прекрасная девушка на Земле, и я должен показать, что достоин тебя.

На следующий день принц был в келье монаха.

– Расскажи, как мне найти зеркало? – выпалил он буквально с порога.

– Твоя горячность говорит о том, что я действительно не ошибся, и ты тот самый рыцарь, которому суждено отыскать эту святыню. Зеркало находится в башне замка, который стоит на краю утёса в городе, над которым солнце движется с запада на восток.

– Но как я найду это место?

– Путь подробно описан в Книге Снов. Сядь, я прочту тебе нужное место.

Принц сел на грубо сколоченный табурет, а монах достал из тайника очень древнюю книгу. Открыв её, он начал медленно читать нараспев на странном, совершенно незнакомом принцу (а принц был известен хорошим образованием) языке.

По мере чтения слова начали превращаться в руны, которые, вспыхивая золотым пламенем, проникали прямо в мозг принца.

– Теперь дорога навсегда запечатана в твоей голове, – сказал монах, давая понять, что разговор окончен.

Одновременно с этим принц понял, что он больше не в силах отказаться от поиска зеркала, что они навсегда связаны друг с другом.

Менее чем через месяц принц отправился в путь с небольшой дружиной. Он взял только самых лучших воинов из самых преданных друзей.

– Иногда судьба не даёт нам выбора, – сказал, смирившись, отец, благословляя принца в дорогу.

– Пусть эта вещь напоминает тебе обо мне, – Марта подарила на прощанье принцу медальон со своим портретом.

Она хотела ещё что-то сказать, но передумала.

– Прощай, – прошептала она, глотая слёзы, когда он достаточно далеко отошёл, чтобы её не слышать. Она чувствовала, что ему не суждено будет вернуться.

Поиски затянулись на долгие годы. Это был трудный, наполненный опасностями, лишениями и страданием путь. Всю дорогу за дружиной принца следовала смерть, забирая положенную ей дань. Были чужие войны, в которых, тем не менее, приходилось принимать участие, было отчаяние, была боль утраты погибавших в тяжёлых мучениях друзей, которым нельзя было помочь. Были подвиги, но были и предательство, унижения и позор. А некоторые события принц предпочёл бы не вспоминать никогда.

Поход полностью перековал принца. Он больше не был тем благородным юношей, который ради чести и любви отправился в поход. Теперь это был уставший, отчаявшийся и разочаровавшийся во всём человек. Он лишился руки и глаза, а из тех, кто отправился с ним в поход, в живых оставалось только трое. Ещё несколько человек примкнули к ним по дороге.

Потеряв всё, что только можно было потерять, они принесли множество страданий и другим людям; очень часто тем, кто не сделал им ничего плохого. Всюду, где появлялся отряд принца, были кровь и разрушения. Сначала это происходило как бы против его воли, но позже принц понял, что таким образом мстит всем и вся за потерянную в бесконечных поисках душу. Принц потерял дом, потерял любовь, потерял себя, потерял всё ради какого-то зеркала, которое он теперь проклинал каждое утро. Зеркало было единственной вещью, которая у него ещё осталась, и которая заставляла его жить. Принц поклялся его найти, чего бы это ему ни стоило.

И вот однажды, больше похожие на группу оборванцев, чем на боевой отряд, принц вместе с дюжиной чудом оставшихся в живых бойцов вышел к городу, над которым солнце движется с запада на восток, к городу, где хранилось заветное зеркало.

Город поразил его своим величием. По сравнению с ним столица отца выглядела как бедная деревня. Город стоял на горе, подножие которой с трёх сторон было окружено высокими крепостными стенами. С четвёртой стороны была отвесная скала, сразу за ней начиналось бескрайнее море. На самой вершине скалы стояла башня, где в ларце из редкого дерева хранилось Зеркало. Оно ждало принца, и в этом его ожидании принц увидел дьявольскую усмешку.

Вдруг городские ворота отворились, и навстречу принцу вышел весь гарнизон города. Огромная армия построилась перед городской стеной. Пехота в лёгких, но, тем не менее, прочных доспехах, лучники, кавалерия, боевые слоны…

Эта армия была непобедима, но отступить принц уже не мог. Для него приближающаяся смерть была избавлением.

– За мной, друзья, – закричал он остаткам своей дружины, всем тем, кто, как и он, предпочитал смерть позору.

Во главе своего отряда принц помчался на врага, но, о чудо! Вместо того, чтобы вступить в бой, армия приветствовала принца! Войска расступились перед ним, позволив беспрепятственно войти в город.

Принц не замечал ни прекрасных дворцов, ни удивительных храмов, ни красивейших садов, полных экзотических животных, с которыми совершенно безбоязненно, даже с хищниками, играли дети. Он не видел ничего, кроме дороги к башне, где лежало проклятое зеркало.

Конь не выдержал и упал перед входом в башню. Принц даже не стал его добивать. Он мчался вперёд, к зеркалу, уничтожившему его жизнь.

Наконец, последние ступени были преодолены, и принц увидел зеркало. Оно лежало в потемневшем от времени деревянном ларце на высеченном из глыбы прозрачного камня алтаре.

Единственная рука принца тряслась так, что он не смог даже открыть замки, которыми был закрыт ларец. Устав от безрезультатных попыток, принц разрубил его мечом.

Зеркало разочаровало принца. Это была небольшая прямоугольная пластина из серого, местами почерневшего от времени металла размером 10 на 15 сантиметров. Ни оправы, ни украшений на нём не было.

Посмотрев в зеркало, он не увидел там ничего. Даже тень не отразилась в его поверхности.

– Будь ты проклято! – закричал принц, – а вместе с тобой будь проклят и я!

Он схватил зеркало и бросился вместе с ним со скалы в море. Но ему не суждено было погибнуть. Перед ним расступилось само время, и он услышал голос Пророка.

– Ты потерял себя, потерял свою душу, потерял лицо, потерял все, вместо того, чтобы найти. И теперь ты будешь идти от жизни к жизни, в вечном поиске Зеркала и собственного лица. Лишь тогда, когда ты вновь обретёшь лицо, и оно в мельчайших подробностях отразится в Зеркале, ты обретёшь то, что обрёл бы уже сейчас, если бы сумел сохранить хоть маленькую частицу себя. Да будет так!

Время сомкнулось над головой принца.

– С тех пор принц вынужден возвращаться в наш мир вновь и вновь, чтобы в поисках Зеркала обрести лицо. Только тогда он сможет вернуть святыню туда, где ей должно находиться. Мы же все, как говорит легенда, являемся воплощёнными душами тех смельчаков, что отправились вместе с принцем в поход. И мы сможем найти успокоение только тогда, когда вновь все вместе совершим новый поход, исправив всё то, что натворили тогда с принцем Греем. Теперь это дело и твоей жизни.

Виктор не стал возражать Джеймсу, хотя, будучи человеком рационального ума, он был далёк от того, чтобы поверить в подобную историю.

9

Компания мирно завтракала, когда почтальон принёс адресованное Джеймсу письмо без обратного адреса. В конверте лежала заметка из парижской газеты:

«Ночью… числа в своем доме на улице Лавуазье был обнаружен труп известного мецената и коллекционера герцога Бертрана де Рогана. Смерть наступила около полуночи в результате удара тяжёлым предметом по голове. Из дома герцога исчезли деньги и большая часть предметов коллекции. Как выяснила полиция, у слуг в этот день был выходной, и барон находился в доме один. Тело обнаружила вернувшаяся утром кухарка. По версии следствия»…

Дальше репортёр, как обычно, нёс полную чушь.

За столом воцарилось молчание – герцог Бертран де Роган был именно тем человеком, который купил у Соньера ларец предположительно с Зеркалом Пророка.

– Это не похоже на Макона, – произнёс, наконец, Безымянный, нарушив слишком затянувшееся молчание.

– Ты прав, – согласился с ним Джеймс, – а это означает, что тот, кто стоит за всеми убийствами, больше не старается усиленно сделать так, чтобы мы считали Макона виновным во всех его прегрешениях.

– Убийство развеяло туман заблуждения. И это говорит о том, что наш враг добился своего и уже не боится огласки, – согласился с ним Безымянный.

– Что будем делать? – подключился к разговору месье Вальтер.

– Придётся рассказать обо всем Макону.

Все непонимающе уставились на Джеймса.

– Иногда следует объединяться с меньшим злом, чтобы противостоять большему. Думаю, сейчас именно такой случай.

10

Спустя две недели возле небольшой церкви на окраине Клермон-Ферроана остановился фиакр.

– Жди здесь, – распорядился Виктор, выходя из кареты. На нём был одновременно строгий и недорогой костюм, какие обычно носили клерки и прочие служащие.

– Простите, месье, могу я видеть отца Бертрана? – спросил он у служки, наводившего порядок в пустой в это время дня церкви.

– Поищите его в доме за церковью, месье. Скорее всего, он возится во дворе с цветами. Клумба – его любимое детище.

– Благодарю вас, месье, – оборвал Виктор не в меру словоохотливого служку.

За церковью внутри ограды стоял небольшой дом, вокруг которого были разбиты поистине удивительные клумбы. Над сотворением одной из них трудился пожилой человек небольшого роста.

– Ваши цветы способны заставить умереть от зависти не одного цветовода, – сказал Виктор, подходя к нему, – мне нужен отец Бертран.

– Чем могу служить?

– Мне нужно с вами поговорить по одному деликатному делу. Я не отниму у вас много времени.

– Пойдёмте в дом, – неохотно пригласил священник.

– Если вы не против, я бы предпочёл разговор на свежем воздухе. К сожалению, мне редко удаётся бывать на улице.

– Как вам угодно, месье, – ответил священник, который был рад такому повороту событий.

– Моё имя – Леон Бержье, – представился Виктор. – Я служу секретарём у человека, который хотел бы сохранить своё имя в секрете. Этот человек является отпрыском одного древнего рода, с которым связана легенда о принце Грее и Зеркале Пророка, которое долгие годы являлось как бы семейной реликвией. В 17 веке эта реликвия была утеряна при трагических обстоятельствах и совершенно недавно всплыла во Франции, в Париже. Несколько недель назад Зеркало Пророка приобрёл герцог Бертран де Роган. Мы хотели, было, выкупить у него Зеркало, но, к огромному нашему сожалению, около двух недель назад герцог был убит в своем доме. У нас есть все основания предполагать, что убийство совершено с целью завладеть Зеркалом. Дело в том, что среди тех, кто погряз в чёрной магии и прочих бесовских делах, Зеркало известно как талисман, дарующий небывалую силу. Это и заставило нас искать у вас помощи, святой отец.

– Но как я могу вам помочь?

– Вы можете оказать нам неоценимую услугу, если передадите этот конверт, – Виктор достал из кармана пухлый почтовый конверт, – графу Габриэлю де Макону.

– Но я не знаю никакого графа, – запротестовал священник.

– Разумеется, святой отец. Я нисколько не сомневаюсь в искренности ваших слов, но войдите и в моё положение. Мой работодатель требует беспрекословного выполнения всех его распоряжений, и я не могу вернуться назад с конвертом. Поэтому я буду очень признателен вам, если вы, пусть даже из сострадания ко мне, возьмёте его с условием, что если вдруг вы совершенно случайно встретите графа де Макона, и письмо не успеет потеряться…

– Хорошо, молодой человек, раз вы настаиваете, я возьму конверт. Но я ничего не обещаю.

– Благодарю вас, святой отец. Надеюсь, вы не откажетесь от небольшого пожертвования для вашей церкви?

После разговора со священником Виктор вернулся в номер гостиницы.

Уже темнело, когда в дверь постучал посыльный.

– Простите месье, – сказал он, – но вас спрашивает господин по поручению графа де Макона.

– Скажите ему, что я сейчас спущусь.

В холле Виктор увидел человека средних лет в прекрасном дорогом костюме, который шёл ему не больше, чем корове седло. Даже существо с Марса, появись оно в холле гостиницы, не приняло бы его за какого-нибудь буржуа. Этот человек мог быть флибустьером, наёмником, убийцей, боевым офицером… Было видно, что он привык повелевать и подчиняться приказам.

– Месье Бержье? – спросил он.

– С кем имею честь?

– Следуйте за мной.

Повернувшись на каблуках, он твёрдым шагом направился к выходу из гостиницы.

– Одну минуту, месье! – остановил его Виктор.

– В чем, чёрт возьми, дело?

– Я хочу удостовериться, что вы именно тот человек, которого я жду.

– Это ваше? – спросил он, вытаскивая из кармана конверт, который несколькими часами ранее Виктор передал отцу Бертрану. Только теперь конверт был пуст.

– Вы меня убедили, месье.

– Тогда следуйте за мной.

Они вышли из гостиницы и сели в карету, стоявшую прямо у входа. Внутри было ещё двое крепких молодых мужчин, род занятий которых не вызывал никаких сомнений.

– Надеюсь, месье Бержье, вы понимаете, что мы вынуждены предпринять некоторые меры безопасности?

Виктор согласно кивнул.

– Тогда вы не будете возражать против обыска.

– Нисколько, – согласился Виктор.

Они обыскали Виктора самым тщательным образом.

– А теперь наденьте, пожалуйста, вот это, – попросил один из мужчин, кладя на колени Виктору маску, полностью закрывающую глаза.

Только когда Виктор повиновался, карета тронулась в путь. Ехали чуть более получаса, или около того. Разумеется, Виктор даже не пытался считать повороты или удары сердца. Подобные методы хорошо выглядят только на страницах малоправдоподобных книг. На практике же такое может себе позволить разве что человек с трижды феноменальной памятью. Феноменальной памятью Виктор не обладал.

Наконец, карета остановилась.

– Приехали, месье.

Виктору помогли выйти из кареты. Несколько метров его вели по ровной, посыпанной гравием дорожке, затем ввели в дом. Там была крутая лестница наверх, коридор, дверь…

– Можете снять повязку, месье, – услышал Виктор приятный мужской голос.

Виктора привели в огромный дорого обставленный кабинет, хозяин которого, судя по обстановке, имел не только хорошие деньги, но и прекрасный вкус. В нескольких шагах от Виктора лицом к нему стоял крепкого сложения мужчина чуть старше пятидесяти лет. Лицом, и особенно взглядом он был похож на хищную птицу. Мужчина приветливо улыбался. По описаниям Джеймса это был граф Габриэль де Макон, суперагент тайной спецслужбы Ватикана.

Во все времена насилие было главным и единственным весомым аргументом церкви в споре с теми, кто не хотел беспрекословно принимать её доктрину. И если раньше она могла сколь угодно открыто использовать его во всех случаях жизни, то со временем её лишили этой возможности. Лишённые спичек и дров, отцы церкви изменили тактику борьбы с инакомыслием. Они создали достаточно мощную тайную полицию, не брезговавшую пользоваться услугами всевозможных авантюристов, которые с удовольствием служили делу церкви в обмен на ватиканское золото. Обычно к таким людям обращались, когда надо было сделать грязную работу так, чтобы тень, в случае чего, пала на кого угодно, но только не на церковь. Одним из тайных убийц во имя Христа и был граф де Макон.

– Извините, что стал виновником ваших неудобств, но человеку в моём положении необходимо заботиться о мерах безопасности, – произнёс граф, усаживая Виктора в кресло. – Кстати, откуда вы узнали моё имя, и как меня искать?

– К сожалению, граф, я не смогу удовлетворить ваше любопытство. Я всего лишь выполняю инструкции своего нанимателя, а он, как вы понимаете, сообщает мне только то, что я должен знать.

– Охотно верю, – не стал спорить граф. – Выпьете? У меня превосходный коньяк.

– С удовольствием.

– Итак, что вас заставило искать моего общества? – вернулся он к разговору после того, как коньяк был разлит в бокалы, а сигары раскурены.

– Зеркало Пророка. Вы должны были о нём слышать.

– Разумеется.

– В последнее время с зеркалом связано слишком много убийств.

– Этот мир непомерно жесток, месье.

– Вы правы. Но до последнего случая убийца творил свои грязные дела, как бы копируя ваш почерк. Согласитесь, рядясь в ваши одежды, эти люди автоматически наносят вред тем идеалам, которым вы служите, бросая тень на вашу репутацию.

– Насколько я понимаю, вас привела сюда не забота о моей репутации.

– Вы правы. Побудительным мотивом послужил один вопрос, а именно: если некто использует такие методы для получения предмета, который по его представлениям способен наделить своего обладателя силой и могуществом, что он станет делать, получив этот предмет?

– Хотите сказать, что вы верите в волшебную силу Зеркала?

– Достаточно того, что это не вызывает сомнения у убийцы. Согласитесь, в данном случае намного важней, во что верит убийца, чем сами свойства Зеркала. Конечно, он просчитается, рассчитывая на силу Зеркала, но что-то он всё же успеет натворить.

– Я подумаю над вашими словами, но чего вы хотите для себя, делясь со мной этой информацией?

– Мы хотим, чтобы вы сделали то, что должны сделать, исходя из ваших обязательств перед теми, кому служите.

– Только не пытайтесь заставить меня поверить в благотворительность.

– Это было бы оскорблением вашего ума. Мой наниматель желал бы лично преподнести зеркало святой церкви в лице аббата Беранже Соньера, настоятеля церкви в Ренн-ле-Шато.

– Почему именно ему?

– Потому что так хотели предки моего нанимателя, для которого исполнение их воли стало целью жизни.

– Хорошо. Я подумаю над вашим предложением, месье Бержье. Куда бы вы хотели, чтобы вас отвезли?

– В гостиницу, если это не затруднит ваших людей.

Выходя из кареты, Виктор обратил внимание на двух молодых мужчин, оживленно беседовавших о чём-то недалеко от входа в гостиницу. Участвуя в революционной деятельности в России, он научился вычислять подобного рода людей. Ещё один сидел в холле и читал газету. За конторкой портье усиленно скучал незнакомый человек. Неизвестно, скольких ещё охотников на свой скальп он не заметил. У Виктора неприятно засосало под ложечкой.

Первое правило конспирации гласит: если ты заметил слежку, не вздумай отрываться или делать ещё какие-либо резкие движения. Если за тобой следят на всякий случай, твой уход от слежки фактически станет признанием в том, что ты именно тот, кто им нужен. А если они считают тебя серьёзным противником, то наверняка демонстрируют не самые главные силы. В данном случае охотник знал, на какую дичь объявлена охота, и наверняка принял меры. Глупее всего было бы броситься бежать и нарваться на пулю или нож. Виктор поступил с точностью до наоборот. Стараясь вести себя, как ни в чем не бывало, он подошёл к стойке портье.

– Мне ничего нет? – спросил он.

– Нет, месье Бержье, – ответил портье.

– Я жду важное письмо. Как только его принесут, потрудитесь немедленно доставить. Я буду в номере.

– Будет сделано, месье, – улыбаясь, ответил портье, ловко убирая со стойки оставленную Виктором монету.

Разумеется, никакого письма Виктор не ждал. Этот маленький спектакль должен был настроить противника на убийство Виктора в номере, куда убийца мог бы проникнуть под предлогом доставки письма. Разумеется, ОНИ могли и не клюнуть, но ничего лучшего в голову Виктора не пришло. Он был уверен, что в холле гостиницы на виду у всех его убивать не стали бы в любом случае. Для этого есть более подходящие места, такие как лифт и безлюдные коридоры. С лифтом Виктору повезло. В гостиницу вернулось с прогулки шумное семейство: родители и четверо детей. Извинившись, Виктор заскочил в лифт вместе с ними.

Выйдя из лифта, он сделал вид, что что-то уронил на пол. Убедившись, что коридор пуст, он прекратил поиски и направился энергичным, но не слишком быстрым шагом к лестнице, выход на которую был недалеко от кабинки лифта. Ему опять повезло, дверь была не заперта. С другой стороны, её специально могли оставить не запертой. В любом случае внизу его наверняка ждали, поэтому он осторожно двинулся наверх. Поднявшись на два этажа, Виктор попытался открыть дверь. Она тоже была открыта.

Виктор быстрым шагом шёл по коридору мимо дверей гостиничных номеров, моля всех богов о помощи. Кто-то из вседержителей услышал его молитву. Буквально в нескольких шагах впереди открылась дверь. Из номера вышла прекрасно одетая для прогулки женщина. Она была чуть выше среднего роста, немного худа для предпочтений тех лет, изящна. Лицо её было красиво той дерзкой красотой, за которую в средние века можно было бы поплатиться жизнью. На вид ей было чуть больше двадцати лет. Но Виктору было не до этих подробностей. Не дожидаясь, пока она закроет дверь, он подскочил к ней, втолкнул обратно в номер и вошёл следом.

– Тихо, мадам, – сказал он ей, заперев дверь на ключ, – ведите себя спокойно, и я не причиню вам вреда.

– Позвольте мне угадать. Вы вооружены и очень опасны? – спросила она. В её красивых глазах играла азартная усмешка. Она боялась Виктора не больше, чем собственного отражения в зеркале.

– Будьте благоразумной, и вы не пострадаете, – произнёс по инерции Виктор, уже понимая, что благоразумной незнакомку не назовёшь.

– А если я закричу? – спросила она, с вызовом посмотрев в глаза Виктору.

– Я вижу, сударыня, вам нравятся опасные игры, но мне сейчас не до них. Постарайтесь это понять для вашего же блага.

– Если я правильно понимаю, вас уже ищут, и стоит мне закричать… Конечно, вы приведёте в исполнение свои угрозы, но вряд ли вам нужен такой поворот событий. И раз вы ворвались ко мне в номер без приглашения, лишили меня прогулки по городу, так постарайтесь, по крайней мере, не быть убийственно скучным.

– Боюсь, мне придётся заткнуть вам рот.

– Да? И как вы собираетесь это осуществить?

Нежно и одновременно сильно Виктор прижал её к себе и страстно поцеловал. Ни секунды не медля, она ответила на его поцелуй.

– Это прекрасный способ, месье, продолжайте, или я буду кричать, – томно прошептала она, когда Виктор прервался, чтобы перевести дух.

– Простите, сударыня, но я вынужден буду вас обыскать…

Объятия стали более страстными. Одежда полетела на пол…

– А ты не похож на грабителя…

Они лежали, тяжело дыша после долгой и страстной любви. Лежали, сыто обнимая друг друга, чтобы через какое-то время вновь окунуться в неистовую страсть.

– Это потому что я не грабитель.

– Только не говори, что это твой способ знакомиться с женщинами.

– Меня ищут убийцы.

– Так ты не охотник, а дичь?

Вместо ответа Виктор нежно поцеловал её в плечо.

11

Ощущение опасности заставило Виктора проснуться. Амалия (так звали приютившую Виктора хозяйку номера) ОТКРЫВАЛА ДВЕРЬ!!! В одно мгновение Виктор покрылся холодным, липким потом. Инстинктивно он вскочил с кровати, чтобы помешать ей, но было поздно.

– Ну что ты нервничаешь, – укоризненно, как маленькому ребёнку, сказала ему Амалия, впуская юную даму с небольшим саквояжем в руке, – это свои. Познакомься с моей лучшей подругой: Николь.

Николь выглядела полной противоположностью Амалии. Она тоже была красива, но если красота Амалии носила демонический характер, то Николь выглядела непорочным ангелом. Она была чуть выше и немного полнее подруги. На вид женщины были ровесницами.

Оторопев, Виктор так и застыл посреди комнаты.

– Так это всё для него? – спросила Николь, окинув внимательным взглядом Виктора с головы до ног. Её совсем не смутил вид Виктора, на котором из одежды было разве что несколько перьев из подушки в волосах.

– А если бы это был посыльный? Что бы он обо мне подумал, увидев тебя, разгуливающим в таком виде посреди комнаты? Я, конечно, не ханжа, но хоть какие-то приличия соблюдать всё-таки надо, – шутливо накинулась на Виктора Амалия.

– Прошу прощения, – пробормотал ставший пунцовым Виктор. Не зная, что делать, он схватил простыню и завернулся в неё на манер древних римлян. – Прошу прощения…

– Браво, да ты застенчив! – воскликнула Амалия, захлопав в ладоши.

Румянец Виктора стал ещё заметней.

– Надеюсь, горячая вода у вас есть? – спросила Николь, доставая из саквояжа бритвенные принадлежности.

– Должна быть. В счёт, по крайней мере, она входит.

Горячая вода была, и Николь ловко взбила пену.

– Прошу вас в кресло, сударь, – сказала она Виктору.

– Позволь мне, – попросила Амалия, беря у подруги бритву.

– Только ради бога не порежь. Ты не представляешь, как трудно замазывать эти царапины.

– Какая всё-таки странная штука жизнь! – произнесла Амалия, подойдя к Виктору с бритвой в руке, – ещё вчера ты был вооружён и опасен. Ты бежал, ты боялся всех и вся. А сегодня ты спокойно смотришь на то, как практически незнакомая женщина играет с бритвой в сантиметре от твоего горла. Как видишь, наши роли поменялись местами. Теперь я вооружена и опасна, и моя очередь требовать повиновения, иначе… – она провела ногтем указательного пальца по горлу Виктора.

– Надеюсь, ты не собираешься пускать ему кровь? – спросила Николь, – мне слишком нравится платье, чтобы пачкать его кровью.

Виктор похолодел. А ЧТО, ЕСЛИ АМАЛИЯ БЫЛА БЫ ОДНОЙ ИЗ НИХ?!! – пронеслось у него в голове. Казалось бы, что может быть проще. Одно движение бритвой, и…

– Сегодня ночью он заслужил спасение, – ответила тем временем Амалия.

– Я думаю, – согласилась с подругой Николь.

– Дорогой Виктор, тебе очень идет этот костюм патриция, но пришло время примерить кое-что другое, – сказала Амалия, когда бритьё было закончено.

Виктор направился, было, в ванную, но она его остановила.

– Не будь таким стеснительным. Тем более что тебя уже все видели. К тому же я ещё раз хочу похвастаться тобой перед подругой.

– Но я…

– Я вооружена и очень опасна, ты забыл? – в руке Амалии сверкнула бритва. – Ладно, я тебе помогу.

Нескольких прикосновений её нежных рук было достаточно, чтобы у Виктора возникло желание.

– О, да ты мне льстишь! – довольно воскликнула Амалия, глядя на поднятый флаг.

– Примерьте, сударь, вот это, – Николь достала из саквояжа платье с какими-то скрытыми шнурками и лямками.

– Это платье мы изобрели сами, для домашнего театра и прочих потех, – гордо сообщила Амалия, – его можно подгонять непосредственно по фигуре актёра.

Вслед за платьем появились чулки и ботинки.

– А это зачем? – удивился Виктор.

– А ты представь: Выходят две дамы, садятся в карету, и у одной из-под платья выглядывает мужской башмак.

Ботинки были малы, они сдавливали ногу, но выбора у Виктора не было.

– А из тебя дамочка ничего, – сообщила Амалия, когда Виктор был одет, накрашен и припудрен, – вперёд, к свободе! Николь покинет номер чуть позже.

Один из вчерашних шпиков «мирно скучал» в кресле в холле гостиницы. Другой о чём-то разговаривал с портье. Глядя на них, Виктор не смог удержаться от мимолетной злорадной улыбки.

– Не кокетничай, – одёрнула его Амалия, от внимания которой не ускользало ровным счётом ничего, – не дай бог, он воспримет это как приглашение к флирту. И что тогда? Извини, но ближе чем на десять шагов ты похож на даму, как я на Наполеона.

Это сравнение заставило Виктора рассмеяться.

– Я серьёзно.

– Извини… Я просто представил себя в постели с Наполеоном.

– Только не вздумай быть со мной тут галантным, – предупредила Амалия, когда они подошли к открытой карете, стоявшей недалеко от гостиницы.

– Здравствуйте, Андре, – поприветствовала она кучера.

– Доброе утро, мадам. Куда едем?

– Давайте для начала уберёмся отсюда.

– Как прикажете, мадам.

– Куда тебя отвезти? – спросила Амалия у Виктора.

– Церковь… – он назвал адрес церкви отца Бертрана.

– Уже спешишь покаяться в грехах?

– Это тоже нельзя откладывать в долгий ящик.

– На всякий случай запомни мой адрес… Буду рада видеть тебя в гостях, – сказала Амалия на прощание.

– Непременно, мадам, если дела позволят мне задержаться на этом свете.

– Удачи.

– Ты удивительная женщина…

– Тебе тоже не плохо в платье.

Отца Бертрана Виктор нашёл в церкви. Он уже закончил проповедь и приступил к исповеди своих немногочисленных в этот день прихожан. Несмотря на всю неотложность дела, Виктору ничего не оставалось, как покорно ждать, пока словоохотливые грешники вывалят на голову священника весь тот вздор, который они копили специально для этого случая всю неделю. Последнюю, особенно словоохотливую старушенцию Виктор готов уже был вышвырнуть из кабинки для исповеди собственными руками.

Наконец, исповедь закончилась, и уставший отец Бертран поспешил к выходу.

– Чем могу быть полезен, дочь моя? – спросил он, увидев идущую навстречу даму.

– Святой отец, нам надо поговорить, – негромко произнёс Виктор, хватая священника за руку. – Вчера я приходил к вам с просьбой свести меня с графом де Маконом.

– Судя по вашему виду, сын мой, произошло что-то неординарное, – опешил священник, узнав в даме своего вчерашнего гостя.

– Вы правы. После встречи с графом меня в гостинице ждала банда убийц. Думаю, в ваших рядах затесался предатель. Об этом, собственно, я и хотел вас предупредить.

– Вы понимаете, что это очень серьёзное обвинение?

– Недопонимание уже стоило бы мне жизни.

– Простите, сын мой, это так неожиданно… Конечно, вы рискуете жизнью… Чем я могу вам помочь?

– Мне нужна одежда и немного денег. Я потом всё вам верну.

– Об этом можете не беспокоиться. Пойдёмте ко мне, думаю, я смогу подобрать для вас более подходящий костюм.

Он взял Виктора под руку и бодрым шагом направился к выходу из церкви. У самой двери священник ненадолго остановился.

– Надеюсь, я вне подозрений? – спросил он.

– Если бы предателем были вы, меня бы убили ещё до нашей встречи с графом.

– Прошу вас.

Стоило священнику открыть дверь, как прогремел выстрел. Отец Бертран схватился за грудь и начал медленно оседать.

– Вы ранены? Я сейчас…

Виктор подхватил священника и медленно положил на пол.

– Я сейчас…

Виктор хотел бежать за помощью, но священник его остановил. Схватив Виктора за руку, он произнёс:

– Я умираю, сын мой…

– Не говорите так, святой отец!

– Дайте договорить, – каждое слово давалось ему с большим трудом. – Мне вы уже ничем не поможете. Идите ко мне домой, дверь не заперта. Там вы найдёте одежду и деньги. Возьмите всё.

– Это невозможно.

– Не перебивайте меня. Отправляйтесь в Лимож. Там на улице Адриен-Дюбуше стоит церковь Сен-Мишель-де-лион. Найдите отца Филиппа и попросите его помолиться за упокой моей души. Вы всё поняли?

– Да. – Виктор повторил адрес и имя священника.

– Теперь оставьте меня наедине с богом. Ступайте.

Спустя два часа переодетый священником Виктор покинул обошедшийся с ним столь негостеприимно Клермон-Ферроан. Он шёл пешком. О том, чтобы отправиться на вокзал, не могло быть и речи. Его там наверняка уже ждали.

12

Как и следовало ожидать, убийство и ограбление священника всполошили не только Клермон-Ферроан, но и всю Францию. За голову Виктора, которого обвинили в этом преступлении, назначили неплохую награду. Так, по крайней мере, писали в газетах.

Но Виктору было не до газет. Понимая, что все собаки будут повешены на него, он шёл в Лимож по малопроходимым, безлюдным местам. Спать он старался в лесу, питался ягодами и дождевыми червями. Иногда осмеливался совершать набеги на деревенские огороды. Но почему Виктор шёл в Лимож? Его толкала туда та же сила, которая отправила Колумба на поиск короткого пути в Индию. Виктор верил, что только исполнение последней воли отца Бертрана позволит ему очиститься от подозрений в этом преступлении. В противном случае… Виктор не хотел об этом думать.

Больше всего бесило Виктора то, что в кармане у него была внушительная сумма денег, которую он просто не мог себе позволить потратить. Он не мог себе позволить роскошь пусть даже мимолетного общения с людьми. Заподозри хоть кто-то в нём убийцу священника, и враг, которому при благоприятном стечении обстоятельств даже в голову не придёт искать Виктора в Лиможе, бросит все силы теперь уже по его следам.

Странно, но наиболее ярким воспоминанием, связанным с дорогой в Лимож, была встреча с коровой. Она одиноко паслась на лугу, который был виден из окон деревенских домов. Несмотря на это, Виктор, выглядевший уже настоящим бродягой, не побоялся к ней подойти.

– Привет, – сказал он ей по-русски, – как дела?

Посмотрев на Виктора своими грустными глазами, корова ответила мычанием.

– Ты же хорошая девочка? – перешёл Виктор на французский.

Этот вопрос остался без ответа.

– Тебе ведь не жалко немного молока? Хорошая девочка…

Разговаривая с коровой, Виктор встал возле неё на четвереньки и как телёнок принялся сосать тёплое молоко прямо из коровьего вымени. Никогда больше Виктору не доводилось есть что-либо столь же вкусное, как это коровье молоко.

– Спасибо тебе, хорошая девочка, – произнёс он, насытившись. – Прощай.

Поднявшись на ноги, он нежно поцеловал корову в морду. В тот момент для Виктора она была самым близким существом во Вселенной.

Наконец, Виктор ступил на землю Лиможа. Выглядел он – краше в гроб кладут: худой, оборванный, грязный, обросший, с взбитыми колтуном волосами, он был похож на лешего или домового. Виктор брёл по городским улицам, сходя с ума от запахов кофе, свежего хлеба, еды… Еда сводила его с ума, но он твёрдо решил найти сначала священника, а уж потом…

Современный центр Лиможа с шумными торговыми улицами вырос на месте аббатства Сен-Марсьяль, основанного в III веке на месте захоронения первого епископа Лиможа. К XI веку аббатство стало одним из важных остановочных пунктов на пути паломников в Сантъяго-де-компостела, таким же важным, как Сен-Реми в Реймсе или Сен-Сернен в Тулузе. Во время французской революции аббатство было уничтожено, и на его месте появился новый городской центр.

Церкви Сен-Мишель-де-лион, расположенной в современном центре города на улице Адриен-Дюбуше, удалось избежать подобной участи. Более того, она стала одной из основных достопримечательностей Лиможа. Своё название церковь получила благодаря двум гранитным львам, охраняющим вход в башню, которую венчал шпиль с медным шаром. Внутреннее пространство церкви сохранило её первоначальную прямоугольную форму, а её окна были украшены витражами XV века. Знаменита она ещё и тем, что в ней хранятся реликвии святого Марсьяля.

Но Виктору было не до этих тонкостей. Его интересовал только отец Филипп.

– Его нет, – нехотя бросил Виктору служка.

– Мне он очень нужен по важному делу, месье, – попытался объяснить Виктор, но тот не стал слушать жалкого бродягу. Да и кто стал бы с ним разговаривать?

Выйдя из церкви, Виктор решил искать помощи у такого же оборванца, как и он сам. На паперти дежурили несколько нищих. Один бродяга, совсем ещё мальчик, стоял чуть поодаль и уплетал сухой хлеб.

– Хочешь заработать? – спросил его Виктор, доставая из кармана серебряную монету.

– Смотря что вы хотите взамен, – глаза беспризорника оживились.

– Отведи меня к дому отца Филиппа, и деньги твои.

– Без проблем.

Отец Филипп жил в большом, красивом доме всего в нескольких кварталах от церкви, на улице Бушери. В средние века на ней были расположены мясные лавки, но к 19 веку она стала довольно престижным районом. Наверно только усталость, голод и предвкушение финиша этого утомительного пути заставили Виктора постучать в дверь. Открыл слуга, надменный, как самовар.

– Держи, – сунул он Виктору медяк, приняв его за попрошайку.

– Мне нужен отец Филипп, – сказал Виктор, возвращая слуге деньги.

– Что? – опешил тот.

– Мне нужен отец Филипп по очень важному делу, – повторил Виктор.

– А папа римский тебе случайно не нужен?

Он собирался захлопнуть дверь, но Виктор вставил в щель носок ботинка.

– Что ты себе позволяешь! – завопил слуга.

Рванув дверь, Виктор схватил его за горло и медленно произнёс, чеканя каждое слово:

– Иди и доложи отцу Филиппу, что его хочет видеть человек, которому есть что сказать о смерти отца Бертрана, или ты будешь следующим трупом. Тебе всё ясно?

– Но как я о вас доложу? – испуганно пролепетал тот, увидев в глазах Виктора, что тот не шутит.

– Моё имя – Леон Бержье.

– Одну минуту, месье.

Услышав имя предполагаемого убийцы, слуга окончательно растерялся.

Он вернулся минут через пять.

– Отец Филипп примет вас, прошу за мной.

Они пошли по широкой мраморной лестнице, застеленной дорогим ковром, через огромный зал, стены которого были увешаны картинами старинных мастеров, и вошли в кабинет священника. В достойном короля кресле, за столом прекрасной работы сидел немного полный мужчина средних лет. У него было умное доброе лицо жизнелюба. Интересно, как его занесло в попы? – подумал Виктор.

– Присаживайтесь, – предложил он Виктору обитый бархатом стул.

– Я постою. Боюсь испортить вашу мебель.

– Не стоит беспокоиться о таких пустяках.

Виктор сел.

– Если я правильно понял, вы и есть тот человек, которого подозревают в убийстве священника?

– Вы правы, святой отец. Отец Бертран умер у меня на руках. Он сам отдал мне деньги, они до сих пор у меня, и попросил найти вас.

– Да? И для чего?

– Он просил передать, чтобы вы помолились за упокой его души.

– Это меняет дело, – лицо отца Филиппа стало серьёзным. Сделаем так. Я предоставлю вам еду, одежду и кров, а потом, когда вы отдохнёте, вы ответите на наши вопросы.

Ранним утром следующего дня Виктор вновь был приглашён в кабинет отца Филиппа. Кроме священника там было трое мужчин в монашеском одеянии. Также в кабинете появилась ширма, которая кого-то скрывала от Виктора, а, возможно, и от других членов этого совета.

– Да вас не узнать, сын мой! – воскликнул отец Филипп, когда Виктор вошёл в кабинет.

И действительно в Викторе было трудно узнать того бродягу, который практически силой вломился вчера в дом священника. На этот раз Виктор был выбрит, подстрижен, накормлен и вымыт. Правда, он немного не выспался, но это уже были пустяки.

Допрос продолжался несколько часов без перерыва. Сначала Виктора заставили раза три повторить свой рассказ обо всём, что было связано с убийством отца Бертрана. Затем они долго и въедливо расспрашивали Виктора обо всех мельчайших подробностях. Вопросы сыпались один за другим. И, несмотря на благожелательный тон допрашивающих, Виктор понимал, что усомнись они хоть на миг в его словах, и доброжелательная беседа враз превратится в допрос с пристрастием в стиле старой доброй инквизиции. Поэтому он старался не врать, быть искренним и доброжелательным. Правда, он нашёл в себе мужество отказаться назвать своё истинное имя и имя Джеймса, но дознаватели не особенно и настаивали. Наконец, любопытство священников было удовлетворено. В кабинете наступила тишина, длившаяся несколько минут. Её прервал заговоривший вдруг человек за ширмой. Во время допроса он не проронил ни звука.

– Благодарю вас, месье Бержье, – сказал он приятным мужским голосом, – вы оказали нам неоценимую услугу, и можете поверить, добро мы помним так же хорошо, как и зло. Мы снимем с вас обвинение в убийстве. Правда, официальным убийцей останется Леон Бержье. Не стоит подрывать авторитет полиции у населения. Надеюсь, у вас в запасе есть ещё пара имён?

– Разумеется, сударь. Об этом не стоит волноваться.

– И так, полицию мы берём на себя. Что же касается ваших врагов, которые, убив одного из нас, теперь стали и нашими врагами, то для принятия мер потребуется какое-то время. Но мы сможем сопроводить вас в Париж. Дело в том, что через два дня наш епископ едет туда по делам. Мы включим вас в его свиту. А пока вам придётся погостить у нас. Надеюсь, вас это не стеснит?

– Это большая честь для меня, – ответил Виктор.

При этом он подумал, что судьба свела его с серьёзными людьми, раз им достаточно всего два дня для проверки его слов.

– Тогда позвольте ещё раз поблагодарить вас за то, что любезно ответили на все наши вопросы. Примите наши извинения за то, что мы сильно вас утомили. И… не смею вас больше задерживать.

Спустя три дня у ворот дома в одном из самых богатых районов Парижа остановился фиакр. Из него вышел молодой человек в одежде священника. Отпустив извозчика, он позвонил в дверь.

Спустя несколько минут со стороны дома к воротам подошёл Безымянный, одетый слугой.

– Здравствуйте, месье Григорьев, – поприветствовал он Виктора.

– Ты?.. – удивился Виктор. – Но почему ты в таком виде?

– С недавних пор я занял место слуги, месье.

– Но…

– Зовите меня Патриком, месье. Слуга в этом доме традиционно носит имя Патрик.

Разговаривая, они подошли к дому.

– Патрик.

– Да, месье.

– Мне срочно нужно поговорить с Джеймсом.

– Месье Рид в гостиной, месье Григорьев, читает ваш некролог.

– Что?!

– В газете напечатали, что убийца священника в Клермон Ферране был убит полицейским при попытке оказать сопротивление при аресте. Как и предполагалось, это был Леон Бержье, уроженец Гренобля.

– Привет! С возвращением, – обрадовался Виктору Джеймс. – Для призрака покойного друга ты выглядишь великолепно.

– Полиции удалось убить только имя.

– Не думаю. Нельзя лишать общественность лицезрения тела покойного убийцы.

– Хочешь сказать, что какой-то несчастный заплатил жизнью за эту ложь?

– У полиции всегда есть пара-тройка тех, кого они с удовольствием отправили бы в мир иной, найдись только повод… В любом случае пусть мёртвые хоронят своих мертвецов. Нам же горевать некогда. Патрик, ты приготовил карету?

– Да, месье Рид.

– Нам предстоит поездка в Отей (пригород Парижа). Думаю, тебе стоит переодеться. Господин Мазерс не из тех, кто любит священников. Даже липовых.

– Кстати, ты знаешь, кто такой Мазерс? – спросил Джеймс, когда они выехали из дома.

– Боюсь, что нет.

– Этому человеку суждено войти в историю.

Самуэль Лиддел Мазерс родился в январе 1845 года в семье лондонского чиновника. В юности он увлекался боксом, военной историей, стратегией и тактикой настолько серьезно, что в 1884 году издал свой перевод с французского учебника по военному делу для пехотинцев. Параллельно Мазерс усиленно изучал иностранные языки. Вскоре он мог читать и переводить тексты с иврита, латыни, греческого, французского, коптского и кельтского. Но главным увлечением Мазерса были оккультные науки, изучение которых привело его в 1877 году в масонскую ложу в Борнмаунте. Меньше чем за 18 месяцев он прошёл все ступени посвящения от Ученика до Мастера, а в 1881 году вступил в английское Общество розенкрейцеров. Однако в 1882 году Мазерс порвал с масонством, которое, судя по всему, перерос, и вышел из ложи. Начало восьмидесятых прошло для Мазерса под знаменем алхимических опытов и визионерской практики с известным тогда металлургом, алхимиком и ясновидцем Фредом Хокли. В это же время он познакомился с Анной Кингсфорд, христианским мистиком и одной из первых английских феминисток. Позже он посвятил ей свой первый серьёзный труд – «Каббалу разоблачённую».

В 1887 году Мазерс стал одним из основателей Ордена Золотой Зари. Существует масса версий образования Ордена. Согласно одной из них в 1886 году доктор Уинн Уэсткотт, член Розенкрейцерского Общества Англии и член Теософского Общества Блаватской получил около шестидесяти страниц зашифрованной рукописи от стареющего масона преподобного Вудфорда. Вудфорду, в свою очередь, они достались после смерти Фреда Хокли. Этот манускрипт представлял собой краткий конспект серии ритуалов некоего оккультного ордена. Для его расшифровки и разработки на его основе системы, пригодной для основания Ордена, Уэсткотт обратился к Мазерсу (они уже были знакомы), имевшему к тому времени хорошую репутацию в таких кругах. В качестве третьего компаньона Мазерс пригласил доктора Вудмана, известного каббалиста и ведущего члена Розенкрейцерского Общества Англии.

Кроме описания ритуалов, в манускрипте Уэсткотта был указан адрес немецкого Адепта – Сестры SDA. Уэсткотт написал ей письмо, после чего у них завязалась переписка, в результате которой он получил внушительную часть учений ордена, а также разрешение на основание Лондонского Храма Изида-Урания № 3. Вскоре после этого Уэсткотт, Мазерс и Вудман были возведены в почётную степень Свободных Адептов, позволяющую им начать работу Ордена.

К сожалению, увлечение оккультизмом не приносило Мазерсу никаких доходов, и он был настолько беден, что ему часто не хватало денег даже на еду. Чтобы заработать хоть немного, он принимал участие в боксёрских боях. Только в 1890 году Мазерс, при содействии члена ордена Анни Хорниман, получил место куратора в музее её отца – Хорниман-музее. Однако бедность не помешала Мазерсу познакомиться с сестрой философа Анри Бергсона – красавицей Миной Бергсон, а потом и жениться на ней. Зато на оккультном поприще дела шли просто великолепно.

В декабре 1891 года умер доктор Вудман. В этом же году внезапно прекратилась переписка Уэсткотта с Анной Шпренгель (Сестрой S.D.A.). Но уже в 1892 году Мазерс заявил, что установил связь с Тайными Вождями, представительницей которых и была Анна Шпренгель. Вскоре после этого он основал Второй (Внутренний) Орден, ставший известным как «Орден Рубиновой Розы и Золотого Креста». Дверь во Внутренний Орден открывалась только после приглашения и сдачи экзаменов.

Весной 1892 года Мазерсы переехали из Лондона в Париж.

Мазерс, как позже сказал о нём Йейтс, член Ордена Золотой зари, был наполовину лунатиком, наполовину мошенником. Так без каких-либо оснований он присвоил себе фамилию и титул Мак-Грегора графа де Гленстрэ, настаивая на том, что фамилия Мазерс стала использоваться родом Мак-Грегоров после того, как в 1603 году они были объявлены вне закона.

Переехав в Париж, Мазерсы поселились сначала в доме на бульваре Сен-Мишель, 121, но позже перебрались в небольшой, но вполне симпатичный дом на улице Моцарта, 87 в пригороде Отей.

По своему обыкновению Мазерс встретил гостей в костюме хайлендера, сшитом из тартана цвета рода Мак-Грегоров.

Традиционно шотландцы подразделяются на хайлендеров, или жителей гор, и лоулендеров – жителей равнин. Хайлендеры считают себя кельтами, потомками скоттов, которые пришли в Британию из Ирландии в VI веке. Известная всему миру национальная шотландская мужская юбка – килт – является частью национального костюма хайлендеров. Лоулендеры в большинстве своем являются потомками датчан и англосаксов. В отличие от своих горных собратьев, они традиционно носят штаны, причём зачастую даже не клетчатые. Хайлендеры смотрят на лоулендеров несколько свысока.

У каждого шотландского клана есть день, когда все члены клана надевают свой костюм, где бы они ни были. Традиционно в дневной шотландский костюм входят: килт, твидовая куртка, простые длинные чулки, тэмешэнте (берет) и кожаный спорран – кошелёк который висит на узком ремешке, охватывающем бёдра. Вечером надевается меховой спорран, чулки со своим определённым тартаном, усложнённая, отделанная рюшем рубашка и усложнённая куртка.

Особо следует упомянуть о ноже, который истинный горец носит с собой всегда за правым чулком. Обычно на рукоятке ножа выгравирован цветок чертополоха и вправлен топаз. Мирные люди носят нож всегда с внешней стороны голени, и наличие ножа с внутренней стороны свидетельствует об объявлении войны.

Принадлежность к клану определяется по рисунку тартана – шерстяной материи с образцом линий различной ширины и различных цветов, которые пересекают друг друга под определёнными углами. Надеть чужие цвета или заиграть чужую мелодию на волынке во время церемониального марша – это грубейшее социальное нарушение. За порядком строго наблюдает Главный Герольд, Хранитель гербов и старшинства кланов.

Мазерс проводил гостей в свой кабинет – небогато обставленную комнату, в которой, тем не менее, находились достаточно дорогие магические аксессуары и старинные манускрипты.

– Чем могу быть вам полезен, господа? – спросил он, предложив гостям виски.

– Зная вашу репутацию человека, имеющего глубокие познания в тайных или оккультных науках, мы бы хотели узнать ваше мнение вот об этом, – Джеймс положил на стол несколько страниц из старинной книги.

Едва взглянув на них, Мазерс пришёл в такой восторг, словно ему подарили бриллиант размером с арбуз.

– Но ведь это!.. – волнение помешало ему договорить.

– Ключ Абрамелина, – закончил за него предложение Джеймс, – только с ним можно открыть глубинный смысл трудов этого поистине выдающегося волшебника.

Для Мазерса, который как раз занимался изучением и переводом книги магии Абрамелина на английский язык, Джеймс был посланцем свыше. О волшебнике Абрамелине Мазерс узнал из манускрипта, хранившегося в парижской библиотеке Арсенала. Это была книга, написанная Авраамом Евреем в 1458 году. Подобно многим образованным евреям того времени, он обучался тайным наукам, и в погоне за Знанием отправился в Египет. Там он познакомился с человеком по имени Аарон, который и рассказал ему о маге Абрамелине, живущем в Арачи. Авраам Еврей стал учеником Абрамелина. Значительно позже, уже будучи опытным магом, он написал книгу, содержавшую всё то, чему он научился у Абрамелина. Эта книга была переведена на французский язык около 1700 года. С тех пор эта книга считается одной из наиболее серьёзных оккультных работ.

– Я бы хотел просить вас об одолжении скопировать эти страницы. Взамен можете просить всё, что угодно! – произнёс Мазерс дрожащим от волнения голосом.

– Это совершенно излишне, – ответил Джеймс, и лицо Мазерса стало печальным. Он прекрасно понимал, что мало кто захочет лишиться монополии на обладание таким сокровищем, как эти несколько страниц. Какого же было его удивление, граничащее с восторгом, когда Джеймс продолжил после небольшой паузы, – мы готовы преподнести их вам в дар.

Мазерс не поверил своим ушам.

– В ответ мы бы хотели просить вас об одной услуге.

– Всё, что в моих силах!

– Мы бы хотели встретиться по одному весьма важному для нас делу с господином, который не далее как сегодня прибыл в Париж ради встречи с вами по одному деликатному вопросу.

– Хорошо. Я организую вам эту встречу, – пообещал Мазерс. Он так и хотел спросить: «И всё?!». То, о чём его просили эти люди, было сущей ерундой по сравнению с этим более чем щедрым подарком.

– Кстати, думаю, сегодня же или в крайнем случае завтра он непременно нанесёт вам визит, – сообщил Джеймс.

– Это тем более упрощает дело.

– Заранее благодарю вас и не смею больше отвлекать от ваших дел.

13

Волны с присущей им бесконечной настойчивостью накатывались на берег. Временами они были настолько огромными, что, казалось, своими верхушками упираются в небо, а временами превращались в чуть заметную рябь. Волны создавали Пограничную Зону – узкую полоску мокрого песка, за которым бушевал другой океан – Океан Песка, волны которого (пусть медленней) с той же настойчивостью обрушивались в воду.

На мокром песке Пограничной Зоны сидел Виктор. Он смотрел туда, где Океан сходится с небом. Виктор давно уже потерял счёт времени, он фактически превратился в часть окружающего ландшафта. Виктор всматривался в затянутый легкой дымкой горизонт. Иногда эта дымка рассеивалась, и он мог видеть смутное очертание острова, где в прекрасном замке ждала Возлюбленная. Она уже наполнила чаши тем золотым вином, что делает человека подобным богам.

Несмотря на свою близость, остров оставался недосягаемым. На всём берегу не было ничего такого, из чего можно было бы сделать лодку или плот. А уж о том, чтобы попытаться добраться до острова вплавь, не могло быть и речи: Океан буквально кишел невообразимыми хищными тварями.

Поэтому вечность сменялась вечностью, а Виктор всё так же сидел и смотрел туда, где вода сходится с небом, надеясь хоть на несколько секунд вновь увидеть очертания острова Возлюбленной. И так было всегда. Этот отрезок берега был прошлым, настоящим и будущим… Казался таким.

– Будьте добры… глоток воды и немного хлеба… я не ела целую вечность…

Виктор не сразу понял, что он не один. Больше не один. Откуда-то на этом пустынном берегу появилась закутанная в рваньё старуха. Она была худой и сгорбленной. Казалось, даже лёгкий ветерок способен сбить её с ног. Разумеется, старуха была безумной, иначе она не стала бы просить у Виктора того, чего просто не существовало в этом странном месте.

Старуха с мольбой смотрела на Виктора своими безумными глазами и не собиралась уходить.

– Я не могу выполнить твою просьбу. Я сам забыл уже, что такое пресная вода и пища, – сказал он.

– Зачем ты обманываешь старую женщину? Что я, не вижу, что рядом с тобой стоит стол, который ломится от яств, – недовольно пробурчала старуха.

– Тогда можешь угощаться всем, что видишь.

– Вот это другое дело, – обрадовалась старуха, – спасибо тебе, добрый человек.

После этих слов она села за невидимый стол и принялась жадно есть. В её трясущихся старческих руках из ниоткуда появлялись куски мяса, хлеб, сыр, молоко…

– Ты что, колдунья? – только и смог спросить Виктор.

– Я – Тень, хотя большинство из вас зовёт меня Истиной, – ответила старуха, не переставая жевать, – так что можешь считать меня Тенью Истины. Истину же узреть не дано никому, только лёгкую тень… Поэтому меня обычно и принимают за неё. Ты был добр ко мне, – сказала старуха, закончив есть, – и теперь пришло время платить. Открою тебе одну из тайн: ты не видишь из-за обусловленности своего ума, который играет с тобой в эти игры. Смотри.

Стоило старухе сказать «смотри», как мир вокруг переменился в одно мгновение. Пустыня превратилась в цветущий сад. Рядом с Виктором действительно стоял ломящийся от всевозможных деликатесов стол, за которым сидела женщина необычайной, ангельской красоты в прекрасных одеждах. Это её он видел старухой. И лишь Океан оставался таким же, как был, только волнение несколько усилилось. Из груди Виктора вырвался стон разочарования: несмотря на все случившиеся перемены, остров был для него всё также недосягаем.

– Ты прав, нет ничего сильнее зова Возлюбленной, – произнесла красавица, – вот только Океан… Он кажется таким непреодолимым. – Она рассмеялась весёлым, звонким смехом, больно ударившим Виктора в самое сердце. – Но стоит ли печалиться? Открою тебе ещё одну тайну: когда-то, не так давно, некто с теми, кто назывался его апостолами, пытались уже преодолеть Океан. Он, зная тайну Океана, уверенно шёл по воде, тогда как апостолы в своей лодке до смерти боялись волн. Так знай: Океан – это тень твоего ума. Успокой ум, и ты перейдёшь по водной глади, как посуху.

Рассмеявшись своим звонким смехом, Тень Истины исчезла так же внезапно, как и появилась…

Сев на кровати, Виктор тупо уставился перед собой, стараясь сообразить, куда на этот раз занесла его нелёгкая. Странный сон, жуткое состояние здоровья – его словно бы перемололи в мясорубке и слепили заново из этого фарша, из этой однородной, непокорной, расползающейся субстанции; промозглая сырость – за окном шёл дождь, и небо было затянуто низкими тяжёлыми тучами; хроническая усталость… – всё это поспособствовало его минутной дезориентации в пространстве и времени.

Наконец, окончательно проснувшись, Виктор вспомнил события последних дней.

Едва они вернулись от Мазерса, Джеймс отправил Виктора в Шотландию, в поместье Мак-Розов, где гостила Жозефина. Дорога оказалась сущим адом. Виктор тысячу раз успел проклясть тот день, когда из соображений безопасности выбрал поездку по морю, вместо того, чтобы ехать через Англию на поезде. Он и представить себе не мог, насколько ужасной может быть морская болезнь. Так что, прибыв в Эдинбург, он был похож на смерть. Сойдя с корабля на берег, Виктор готов был лечь и умереть на месте, но, к счастью, в порту его ждала карета. Карета была из дорогих, с прекрасными рессорами, но измученный морской болезнью Виктор реагировал на каждую кочку так, словно был надет на обод вместо шин. Не удивительно, что, добравшись до места, он кое-как принял ванну и рухнул в постель. Кроме слуг в доме не было никого – все обитатели дома отправились к соседям на костюмированный бал-маскарад по случаю какой-то важной семейной даты. Виктор был этому рад – ни с кем не надо говорить, не надо знакомиться, отвечать на вопросы… Ему едва хватило сил доползти до постели.

Спал он долго, более чем вечность, но сон не только не придал новых сил, но, казалось, лишил и последних. Получив послабление, плоть решила заявить о своих правах на отдых.

Чтобы хоть немного прийти в себя, Виктор сначала умылся холодной водой, а затем вылил целый кувшин себе на голову. Немного полегчало, но совсем малость. Вытираясь, Виктор посмотрел на себя в зеркало над умывальником. Он увидел уставшее, осунувшееся лицо бледно-зеленоватого цвета. Вокруг красных глаз были тёмные круги.

– Привет, – сказал он своему отражению в зеркале, – выглядишь ты неважно.

– Ты, брат, тоже не лучше, – ответил он за своё отражение.

В столовой Виктора ждал холодный завтрак – яйцо с беконом и остывший чай. Есть не хотелось, но он по привычке принял еду как лекарство – такая привычка вырабатывается у тех, кто не знает, когда удастся сесть за стол в следующий раз.

Дом словно бы вымер, – Виктору пришлось несколько минут бродить по пустым коридорам, прежде чем на глаза попалась хоть одна живая душа в обличии слуги.

– Чем могу быть вам полезен, сэр? – спросил он Виктора.

– А где все?

– Господа Мак-Розы отправились по делам в город, сэр. Молодёжь помогает священнику в подготовке благотворительного деревенского праздника. Мисс Рид на утренней прогулке, сэр.

– Вы случайно не знаете, где она предпочитает гулять?

– Идите к пруду, не ошибётесь, – сказал он и подробно объяснил, как туда лучше пройти.

– Спасибо.

– Не стоит благодарности, сэр.

Погода была ещё более отвратительной, чем казалась в доме. Грязно-серые тучи буквально давили на голову. А промозглая сырость, заручившись поддержкой ветра, практически не встречая сопротивления, проникала под одежду, вызывая желание как можно быстрее вернуться домой. Противней всего в такой погоде то, что от неё не способна защитить никакая одежда. И хуже всего одеться слишком тепло. Достаточно хоть немного вспотеть, чтобы испытать практически все муки ада.

После солнечной Франции обычно дождливая Шотландия показалась Виктору кошмарным местом. Ему захотелось вернуться в дом, забраться куда-нибудь… в ту же библиотеку, устроиться в кресле возле камина с сигарой, бокалом коньяка и лёгкой книгой, но разговор с Жозефиной не стоило откладывать на потом.

Как и предположил слуга, Жозефина была на берегу пруда. Она стояла на живописном мостике и задумчиво смотрела на серую, под стать небу, воду. Казалось, она настолько погружена в свои мысли, что не замечает ничего вокруг…

Увидев Виктора, она радостно заулыбалась.

– Привет, – сказала она, – ты выглядишь как оживший покойник. Надеюсь, у тебя всё в порядке?

– Зато ты выглядишь просто великолепно!

Виктор не ожидал, что будет настолько рад этой встрече.

– Как тебе в Шотландии? – спросила Жозефина.

– Холодно, и если бы не твоя любовь к прогулкам, я вообще бы не вылез из дома. Как тебе удаётся заставлять себя высовывать нос из дома в такую погоду?

– Тебе тоже стоит обзавестись подобной привычкой – нам нельзя терять форму, или ты думаешь, что всё благополучно закончилось?

«Похоже, всё только начинается», – подумал Виктор, но не стал говорить этого вслух.

– Как дела дома?

– Джеймс прислал меня просить твоей руки, – сообщил Виктор после обстоятельного рассказа о положении дел дома, – он хочет, чтобы мы объявили о нашей помолвке.

– А ты не очень-то галантен, – немного обиделась Жозефина, – он хочет… сказал, как будто тебя заставляют силком.

– О нет! – как-то слишком уж эмоционально воскликнул Виктор.

– Нет? – она внимательно посмотрела ему в глаза, – смотри, за помолвкой может последовать свадьба.

– Для меня это было бы…

– Ты ведь ничего не знаешь обо мне, – что-то в её голосе неприятно задело Виктора.

– Зато я знаю тебя!

– Зря ты так думаешь… Ладно, пора возвращаться в дом – скоро обед.

За столом Виктор познакомился с обитателями дома.

Хозяином и главой семейства был Генри Мак-Роз. Это был весёлый жизнерадостный мужчина приятной наружности, несмотря на заметную полноту. Ему было чуть за пятьдесят, но его светлые густые волосы ещё не тронула седина.

Его жена Стефани была лет на 15 моложе, и для своих лет (немного за сорок) тоже выглядела неплохо. В отличие от мужа она была несколько худа, но это ничуть её не портило. Её нельзя было назвать красивой, но открытый весёлый нрав, изящество и хороший вкус делали её, по меньшей мере, привлекательной особой.

Их девятнадцатилетняя дочь Лора за свой неугомонный характер получила прозвище «Пират в юбке», и, судя по огонькам в больших выразительных глазах, не напрасно. Была она чуть ниже среднего роста и имела совершенно обычную внешность.

Племянница Мак-Розов Гейбл, двадцати пяти лет, тоже не могла похвастаться особенной красотой, но и страшненькой не была.

Также за столом сидели и женихи барышень:

Максимилиан Винс – богатый повеса из Лондона, посвятивший свою жизнь величайшему из искусств, когда-либо доступных человеку, а именно ничегонеделанию. Он был словно списан с множества романов об аристократах-повесах, весело убивающих время, пока смерть или женитьба… Он был помолвлен с Лорой.

Женихом Гейбл был Бертран Элджирон, несколько меланхоличный и взъерошенный, точно художник из второсортной пьесы, молодой человек.

– О, да мы с вами практически соотечественники! – оживился Генри, когда Жозефина сообщила, что Виктор – политический эмигрант из России.

– Правда? – удивился Виктор.

– Далёкие предки Генри носили фамилию Розановы, – сообщила Стефани.

– Да? И что их заставило стать Мак-Розами? – спросил Виктор.

– Желание не привлекать к себе ненужное внимание, – ответил Генри.

– К сожалению, я практически ничего не знаю об этой стране.

– Я бы на вашем месте поостереглась говорить такие вещи в присутствии моего мужа, – с улыбкой на устах сказала Стефани, – о своих предках и о Шотландии он может говорить часами.

– Что ж, в моём лице он обрёл благодарного слушателя.

Этой фразы Виктора было достаточно, чтобы превратить остаток обеда в монолог Генри.

Для Шотландии семнадцатый и восемнадцатый века действительно были далеко не лучшим периодом времени: борьба за независимость, религиозные войны, междоусобица, экономические санкции… В 1690-х годах голод уничтожил практически треть населения страны. В 1692 году английское правительство устроило то, что сейчас назвали бы этнической чисткой. В 1707 году Парламент Шотландии одобрил объединявший две страны в одну и непопулярный в народе обеих стран Акт Единства (Act of Union). В соответствии с Актом, оба парламента должны были быть заменены новым Британским Парламентом, основанным в Лондоне, где от Шотландии должно было быть 45 членов парламента и 16 пэров. В 1715 году произошло якобинское восстание. Многие лишились своих земель, другие – жизней…

В это неспокойное время, а если быть точным, то в 1699 году в Эдинбурге и поселился Макар Фёдорович Розанов с молодой женой Ольгой. Практически сразу же после переезда он сменил своё имя и стал Майком Мак-Розом. Обосновавшись немного на новом месте и узнав, что почём, он весьма удачно приобрёл небольшое, но достаточно ценное поместье в двух днях неторопливой езды от столицы, где, собственно, и жили Мак-Розы. Хозяином Розанов был хорошим, и его дела шли в гору, несмотря на постоянные междоусобицы и войны.

Его сын, Бертран Мак-Роз, сумел значительно увеличить своё поместье. При этом он не потерял лица ни перед англичанами, ни перед шотландцами, которых совершенно искренне считал своими соотечественниками. Он прожил пусть недолгую, но зато яркую и интересную жизнь, полную любви, которую оборвала страшная трагедия…

– Но эта тема требует отдельного разговора, – закончил свой рассказ Генри, когда обед подошёл к концу.

– С нетерпением жду продолжения, – сообщил Виктор, которому действительно это было интересно.

– Но это уже в другой раз. Сейчас меня ждут дела.

– Конечно-конечно…

– Думаю, ты удивишься, узнав, что имеешь непосредственное отношение к истории Мак-Розов, – сказала Жозефина, когда они остались вдвоём с Виктором.

Сразу же после обеда, сославшись на дела, Мак-Розы отправились в кабинет Генри, а молодёжь, как и положено влюблённым, разошлась по укромным уголкам.

– Только не говори мне, что мы – родственники.

– О нет! Вас связывает более прочная связь, нежели кровь.

– Зеркало?! – удивился Виктор.

– Упомянутой Генри трагедией было жестокое убийство семьи Мак-Розов той же ночью, которой был убит и герцог Корнуэльский. Убийцей оказался брат герцога, но, став герцогом после смерти брата, он обвинил во всех грехах Бертрана и конфисковал его земли, благо тот уже ничего не мог сказать в своё оправдание.

К счастью, 12-летнему сыну Бертрана, Габриэлю, удалось спастись. Его спасла няня, которая сумела незаметно вывести мальчика из дома и спрятать в лесу в тайном доме жреца-друида. Впоследствии она была жестоко убита слугами новоиспечённого герцога.

Какое-то время мальчик скрывался в лесу, но когда это стало небезопасно, он вынужден был отправиться в Эдинбург. Ему повезло, и он стал не нищим или батраком, а секретарём одного из главарей преступного мира Эдинбурга. Порвать с преступным миром ему помог случай – он встретил вдову покойного герцога, вынужденную скрываться после смерти мужа. К тому моменту она была смертельно больна, и, несмотря на уход и заботу, которой окружил её Габриэль, вскоре умерла.

Перед смертью она сообщила Габриэлю, что их с герцогом сын и единственный законный наследник жив и скрывается у надежных людей. Также она сказала, что убийство было совершено не только ради герцогства, но и ради корнуэльского клада – огромного богатства, спрятанного корнуэльскими герцогами. В те времена постоянных войн и междоусобиц легко можно было лишиться не только титула и имений, но и головы. Сообщив это, она открыла Габриэлю место, где хранились фамильные богатства герцогов.

Со временем Габриэлю удалось отомстить за смерть родителей и вернуть себе доброе имя. Также он сумел найти и клад, где среди прочего был обнаружен и ларец с Зеркалом. Это Зеркало принадлежало ему. Но он ещё не был готов вернуть его на место, и Зеркало вместе с ним вновь кануло в безвременье, чтобы вынырнуть оттуда сейчас. Такая вот история.

– Но подожди!.. Если так, то как Зеркало могло найтись в Рослине? И наоборот? – не понял Виктор.

– Зеркало – весьма необычный предмет. Каждый раз оно появляется вместе со всеми участниками тех событий, и в конце очередного действия исчезает вновь…

– И так до бесконечности?

– До тех пор, пока мы не будем готовы к решающему походу. При этом каждый раз оно будет появляться в новом месте и будет связано с новой историей. Такова воля Пророка.

– Но зачем?

– А зачем поют птицы, зачем всходит солнце, зачем зеленеет трава?

– Знаешь, я бы предпочёл послать всё это подальше и зажить обычной человеческой жизнью.

– Если бы у тебя был выбор. Но его нет. Надеюсь, это ты уже понял?

14

День помолвки Виктор вспомнил необычайно отчётливо, со всеми деталями. Всё в тот день, казалось, подчеркивало радость и красоту момента, даже погода (с самого утра было тепло и солнечно, что для Шотландии большая редкость).

Перед обедом к Мак-Розам зашёл местный священник, отец Бенджамин Мак-Нил – буквально на минутку, поговорить о предстоящем на следующей неделе сельском празднике. Как он ни отнекивался, ссылаясь на неотложные дела (а отнекивался он, надо сказать, весьма неубедительно), Мак-Розы уговорили его остаться на обед.

Высокий, крепкого сложения и немного склонный к полноте, он был похож на большого ребёнка, всё ещё верящего в чудеса. Его вера в бога была сродни вере детей в деда Мороза, добрых и злых фей и могущество волшебной палочки. На его если и не красивом, то, как минимум, привлекательном лице мирно уживались выражение наивности, простоты и одновременно ума. В округе он слыл добрым чудаком, готовым поверить любому обещанию, любой фантазии, рассказанной под грифом «чистая правда». Его постоянно обманывали, а он неизменно прощал обманщиков с поистине христианским смирением.

Когда все собрались за столом, Виктор попросил немного внимания.

– Друзья, я хочу сообщить вам… – начал он.

Эту речь он мысленно репетировал не менее сотни раз, однако все те красивые и одновременно простые слова, которые он собирался произнести, вдруг разом, как по команде исчезли из его памяти, уступив место банальным тяжеловесным штампам, пригодным разве что для дурных романов. Окончательно запутавшись в словах, Виктор покраснел, как мальчишка.

Несмотря на ораторский провал Виктора, его слова вызвали поистине взрывной эффект. Все буквально набросились на будущих молодожёнов с поздравлениями, словно между ними началось соревнование в выражении чувств. Глаза Стефани наполнились слезами, а Генри распорядился подать к столу ту самую бутылку виски, которая хранилась для особо важных событий. Но всех переплюнул отец Бенджамин. Благословив влюбленных, он разродился такой долгой и одновременно искренней речью о взаимности, дружбе и любви, что прервать её смогло только приглашение пить кофе. От всего этого Виктор и сам чуть не расплакался. В его голове, правда, пару раз промелькнула мысль о том, что немаловажную роль в подобном проявлении чувств играет тихий, спокойный, однообразный уклад жизни этих людей, для которых любое, даже пустяшное в другом месте событие, становилось Событием-с-большой-буквы, если только оно вносит хоть какое-то разнообразие в бесконечную вереницу совершенно одинаковых дней. Но Виктор решительно отбросил все сомнения в искренности своих новых друзей.

Кофе решено было пить в музыкальной зале. Виктор уже слышал, что Стефани прекрасно поёт и неплохо играет на рояле, но когда она села за инструмент… Возможно, искушённому критику её голос и манера петь показались бы далеко не идеальными, но та искренность, с которой она их исполняла, и глубокое проникновение в саму суть шотландских баллад заставили гостей забыть обо всём остальном.

На следующие несколько недель поместье Мак-Розов превратилось для Виктора одновременно и в рай, и в ад. Мак-Розы приняли его как родного сына, причём их радушие и любовь не имели даже тени навязчивости. Фактически обитатели дома собирались вместе только за обеденным столом. В остальное время каждый занимался своими делами. Большую часть дня, как и положено влюблённым, Виктор проводил с Жозефиной. Они катались верхом или на лодке, гуляли по саду или участвовали в незатейливых деревенских развлечениях.

Жозефина справлялась с ролью настолько великолепно, что ни один даже самый изощрённый зритель не смог бы усомниться в её искренности. А вот Виктор действительно был влюблён, и его чувства с каждым днём становились все сильней и сильней. Играя на людях роль невесты, наедине с Виктором Жозефина была приветливой, ласковой и нежной ровно настолько, насколько такое возможно между хорошими друзьями, но не больше. Возможно, если бы Жозефина действительно была к нему равнодушна, он бы сумел справиться с разгоравшейся в душе страстью, но он чувствовал, что тоже далеко ей не безразличен. Виктор готов был голову отдать на отсечение, что его чувства не лишены взаимности, но по какой-то причине Жозефина вынуждена их скрывать. По какой?!

Эта неопределённость и превращала его жизнь в ад. Неоднократно Виктор хотел расставить все точки над «i», но Жозефина, словно чувствуя его настроение, каждый раз уводила разговор в другую сторону, даже не дав Виктору его начать. Ему ничего не оставалось, как тихо сходить с ума, заботясь о том, чтобы на лице при этом сохранялось выражение счастья.

Единственным лекарством, ненадолго усмиряющим душевную боль, были беседы с отцом Бенджамином, частенько заглядывавшим к Мак-Розам в гости. Говорили они обычно ни о чём, но от священника исходило столько любви и тепла, что Виктор на какое-то время действительно избавлялся от всех своих страданий. Если бы ему в детстве встретился такой священник, Виктор наверняка стал бы верующим человеком.

Прошло около двух недель, показавшихся Виктору вечностью, прежде чем он смог поговорить с Жозефиной.

Ужин в тот день затянулся почти до полуночи. Была на удивление теплая погода без ветра и дождя. Огромная полная луна освещала всё почти как днём, одновременно делая пейзаж немного сказочным или даже мистическим. Жозефина отказалась от чая, сославшись на желание побыть немного на свежем воздухе. Виктор нашёл её, как обычно, возле причала. В лунном сиянии она была похожа на существо из другого, более прекрасного, чем этот, мира. Подойдя сзади, Виктор нежно обнял её за плечи. Она словно бы не заметила его появления.

– Знаешь, – сказал он, – мне всё чаще кажется, что я знаю тебя сотни, тысячи, миллионы лет. Знаю и люблю… Люблю целую вечность. Я чувствую, что полюбил тебя намного раньше, чем впервые, когда увидел, как ты выходила из кареты.

Она повернулась к нему лицом.

– Обычно принято признаваться в любви перед помолвкой, – сказала она. В её глазах была ответная страсть. Виктор попытался её поцеловать, но она отстранилась.

– Поверь, – быстро-быстро заговорила она, – ты милый, ты действительно милый и очень хороший, но дай мне немного времени. Не спеши. Ещё не всё стало на свои места. Когда придёт время, ты всё узнаешь и поймёшь, а пока…

– Ты не представляешь, как я устал ждать!

– Представляю, ещё как представляю, но… поверь, мы не предоставлены сами себе, такова уж наша судьба…

– К чёрту судьбу!

– Не говори так! Подожди. Осталось ещё совсем чуть-чуть…

15

Виктор шёл по узкой извилистой улице, состоящей сплошь из маленьких грязных торговых лавок, откуда доносились запахи рыбы, мяса, пряностей, благовоний, человеческого пота (на улице было людно) и чёрт знает чего ещё. От какофонии запахов Виктора тошнило. Солнце палило так, словно хотело сжечь этот проклятый богом город, что тоже совсем не добавляло радости. Предложи кто-нибудь Виктору в тот момент променять душу на глоток воды, он бы согласился не раздумывая, но его душа не интересовала здесь ровным счётом никого, а денег у него не было совсем. А вот есть, несмотря на вынужденный двухдневный пост, Виктору не хотелось совершенно.

В душе Виктора снежным комом росло раздражение, переходящее в ненависть к восточным людям, которые, несмотря на его красноречиво говорящую об отсутствии каких-либо денег внешность, словно мухи, набрасывались на него, навязчиво предлагая купить тот или иной товар. Наверно только сильная усталость, вызванная жаждой, голодом и хроническим переутомлением, не позволяла Виктору залепить от всей души кулаком в одну из этих скалящих зубы харь. Но сил хватало только на то, чтобы тупо брести непонятно куда и зачем, бесцеремонно расталкивая людей.

Периодически он впадал в противное сомнамбулическое состояние, когда от сознания оставались одни лишь инстинкты, заставляющие тело идти вперёд в поисках прохлады и бесплатной воды. Один из таких приступов оказался достаточно долгим, чтобы, очнувшись, Виктор обнаружил себя в совершенно ином месте и времени.

Это был поросший высоким сухим бурьяном пустырь, плавно переходящий в чахлый лесок. Города видно не было. Возможно, его скрывал лес, а возможно (но маловероятно) Виктор в состоянии помутнения сознания ушёл слишком далеко от города. В любом случае Виктор не имел ни малейшего представления, куда его занес чёрт.

К тому же была уже ночь, в небе светила огромная полная луна. Было настолько светло, что Виктор прекрасно видел всё вокруг.

Вдруг на пустырь выскочил здоровенный чёрный пёс размером с телёнка или медведя. Внутри Виктора всё обмерло, умирать в собачьей пасти ему не хотелось, и как назло на пустыре не было ничего, что можно было бы использовать против пса. Оставалось только надеяться на чудо или на то, что у пса были совсем другие интересы, в которые не входило нападение на Виктора.

Подбежав к Виктору на безопасное расстояние, пёс остановился, завилял хвостом и улыбнулся. Именно улыбнулся, а не оскалился или просто открыл рот. Никогда раньше Виктор не видел улыбающихся собак. Страх исчез, и Виктор в ответ улыбнулся псу. Тогда тот подошёл и ткнулся мордой в ладонь Виктора.

– Ну, здравствуй, дружище, – сказал псу Виктор, гладя его по огромной голове.

Пёс был сытым и ухоженным. Его шкура блестела в лунном свете. В глазах пса читалась вековая мудрость. На шее у него был золотой ошейник, инкрустированный драгоценными камнями, скорее декоративный, чем используемый для практических целей.

Отбежав от Виктора, пёс остановился и посмотрел на него своими умными глазами, словно приглашая следовать за ним. Когда Виктор пошёл за псом, тот вновь ему улыбнулся и медленно побежал вперёд по чуть заметной в высоком бурьяне тропинке. Временами он оглядывался, проверяя, следует ли за ним Виктор.

Вскоре они вышли к озеру. Водная гладь была гладкой, как стекло. Виктор стоял на обрывистом берегу и словно бы смотрел в небо у своих ног. Это зрелище было великолепно. Виктору было жалко нарушать покой водной глади, но желание пить к тому времени стало уже нестерпимым.

Прежде чем спуститься к воде, Виктор случайно посмотрел на луну, и то, что он увидел, заставило его забыть обо всём, даже о жажде. Нечто, пока ещё похожее на чёрную тень, отделилось от луны и на огромной скорости двигалось по лунному свету в сторону Виктора. От удивления он застыл на месте. Меньше чем через минуту Виктор уже смог различить очертания похожей на венецианскую гондолу ладьи, в которой стояла человеческая фигура. Ладья стремительно приближалась. Ей понадобилось не больше пяти минут, чтобы приблизиться к Виктору и замереть в нескольких шагах впереди него примерно на двухметровой высоте.

Серебряная, тонкой ювелирной работы ладья легко скользила в лучах лунного света. Она была настолько прекрасна, особенно в лучах лунного света, что могла бы заворожить кого угодно, но та, что стояла в ладье… Божественно прекрасная, – ни одна земная женщина не могла быть красива такой красотой, – в лунном свете она сама казалась сделанной из серебра. На ней были длинные свободные одежды, сотканные из света луны. Её голову украшал убор в виде диска и полумесяца. Заворожённый её красотой, Виктор не сразу увидел, что ладья наполнена водой, и вода льётся через края, вытекая через специальные прорези в бортах ладьи.

Повинуясь безмолвному приказу Богини, Виктор скинул с себя одежду и бросился вперёд, забыв об обрыве и о том, что сразу за ним была вода. Но вместо того, чтобы плюхнуться в воду, Виктор медленно опустился на водную гладь и пошёл по ней, как посуху, к ладье.

Встав под поток воды, стекающий с борта ладьи, Виктор принялся жадно её пить. Вода легко проходила сквозь него, очищая не только тело, но и душу, и разум. Она уносила голод, жажду, усталость, принося покой, радость и вселенское понимание.

Когда Виктор очистился в достаточной степени, ладья опустилась возле него на поверхность озера, нисколько не поколебав водную гладь. Виктор преклонил колено, а богиня, в руках которой появился серебряный сосуд с маслом, помазала Виктору лоб.

Разбудил Виктора собачий лай. Полная луна освещала большого чёрного пса за окном, такого же, как приснился Виктору несколько минут назад. Это не могло быть простым совпадением. Виктор быстро оделся и вышел из дома. Псу словно это и надо было. Он побежал в лес, поглядывая, не отстает ли Виктор, подгоняя его своим лаем. Несмотря на более чем реальную угрозу заблудиться, Виктор, проникнувшись поистине метафизическим доверием к псу, смело последовал за ним по чуть заметной среди непроходимых зарослей колючих кустов тропинке.

Пёс привел его на крошечную поляну, затерянную среди холмов. Поляна эта была надёжно спрятана от посторонних глаз за непроходимыми зарослями колючих кустов, за крутыми оврагами с болотистым дном… На поляне стоял небольшой дом. И если бы даже кто-то посторонний, не знающий о существовании тропинки, преодолел поистине непроходимые преграды на пути к этому дому, то он наверняка бы решил, что это чей-то охотничий домик или логово преступников. Дом выглядел совершенно пустым, но Виктор почувствовал, что это не совсем так, что там кто-то есть, и происходящее в этом доме напрямую связано с ним и его судьбой. Стараясь быть незаметным, он подкрался к дому. Изнутри окно было закрыто ставнями, но не полностью. Через оставшуюся щель Виктор мог спокойно наблюдать за происходящим в доме, не опасаясь быть оттуда замеченным.

Внутри дом не был разделён на комнаты. В нём не было потолка, отделяющего чердак от основного помещения, и потолком служила сама двускатная, крытая соломой и ветками крыша. Ковром на полу (скорее всего, земляном) лежала свежескошенная трава. Посреди дома стоял стол, покрытый серебристой скатертью. На нём что-то лежало, но Виктор не мог рассмотреть, что, из-за загораживающих от него стол людей. Людей там было довольно много, около пятнадцати человек: мужчины, женщины, дети…

С противоположной стороны стола, лицом к нему и, следовательно, к окну, куда заглядывал Виктор, стояли только Жозефина и отец Бенджамин.

На Жозефине было облегающее изящное платье из чёрно-белой ткани, покрытой красно-золотым узором, похожим на древние знаки или письмена. Её шею украшала нитка поистине великолепного жемчуга, а голову венчала украшенная рубинами диадема с серебряными кругом и полумесяцем, в точности как у богини из сна.

Отец Бенджамин был в длинных свободных одеждах, на которых на фоне светлых пастельных тонов красовались золотые и серебряные драконы и грифоны. На голове у него был венок из листьев, расходящихся в стороны в виде солнечных лучей. В правой руке он держал факел. Остальные участники этого ночного сборища стояли к Виктору спиной. На них были свободные, ниспадающие одежды лунных тонов. Виктор узнал Мак-Розов и их гостей. Остальные были ему незнакомы. Виктор узнавал и одновременно не узнавал этих людей. Скинув маски милых деревенских простачков, они были похожи на воинов-героев, пришедших на землю из легенд.

Освещали дом множество свечей и факелов. А дым от расположенных в каждом углу курительниц придавал происходящему видимость некоего волшебного сна.

Держа в руках горящие факелы, участники церемонии торжественно пели на незнакомом Виктору и, скорее всего, древнем языке песню, наверняка гимн божеству, которому они тайно поклонялись здесь, в этом лесу.

По окончании песни Жозефина наклонилась к столу. Она что-то делала с тем, что там лежало, но Виктору не было видно, что. Затем она высоко вверх подняла на руках спящего младенца, который продолжал спокойно спать, не обращая никакого внимания на происходящее. Наверняка ему дали какое-нибудь снотворное питьё.

Один из прислуживающих людей забрал у отца Бенджамина факел, другой почтительно поднёс ему серебряный кувшин ёмкостью около полулитра.

– О, прекраснейшая из женщин! О, богиня богинь! С твоего позволения и по твоему велению омываем это дитя, чтобы оно могло предстать пред твоими очами, – произнесла Жозефина. Она говорила торжественно, громко и нараспев, словно была на театральной сцене.

Сказав это, она опустила ребёнка и держала его чуть ниже уровня груди и как можно дальше от себя.

– О, прекраснейшая из женщин! О, богиня богинь! С твоего позволения и по твоему велению омываем это дитя, чтобы оно могло предстать пред твоими очами, – так же торжественно, громко и нараспев повторил отец Бенджамин, медленно выливая на ребёнка содержимое серебряного кувшина. Скорее всего, там была вода.

– Как ты заповедовала нам, – произнесла Жозефина.

– Как ты заповедовала нам, – повторил отец Бенджамин.

– Как ты заповедовала нам, – повторили все остальные.

У отца Бенджамина забрали пустой кувшин, взамен которого почтительно вручили инкрустированный драгоценными камнями флакон.

– О, прекраснейшая из женщин! О, богиня богинь! С твоего позволения и по твоему велению помазываем это дитя, чтобы оно могло предстать пред твоими очами, – произнеся это, Жозефина положила ребёнка на стол.

– О, прекраснейшая из женщин! О, богиня богинь! С твоего позволения и по твоему велению помазываем это дитя, чтобы оно могло предстать пред твоими очами, – повторил отец Бенджамин, помазывая младенца маслом из флакона.

– Как ты заповедовала нам, – троекратно произнесли участники этого действа в том же порядке.

Точно так же каждую последующую реплику сначала произносила Жозефина, затем Отец Бенджамин, затем её повторяли хором все остальные.

Жозефина вновь подняла ребёнка вверх, и, обращаясь к нему, изрекла:

– О дитя, наречённое Лореной! Теперь ты можешь предстать пред Её очами, и да падут все преграды, закрывающие от тебя Её свет!

После троекратного повторения этой фразы, – Виктор еле успел отпрянуть от окна, – ставни раскрылись, и на ребёнка хлынул лунный свет. Виктор больше не мог смотреть на происходящее, так как на фоне луны был бы легко замечен из дома. Поэтому ему ничего не оставалось, как притаиться возле окна и слушать. Действие между тем продолжалось.

– О, прекраснейшая из женщин! О, богиня богинь! Просим тебя: прими от нас в дар это дитя, которое мы преподносим тебе в знак нашей любви и по твоему повелению! – троекратно послышалось из дома.

– О, прекраснейшая из женщин! О, богиня богинь! Просим тебя: очисти своим божественным светом это дитя, которое мы преподносим тебе в знак нашей любви и по твоему повелению!

Голос Жозефины прозвучал совсем рядом. Наверняка она подошла с младенцем к самому окну.

– О, прекраснейшая из женщин! О, богиня богинь! Просим тебя: очисти своим божественным светом это дитя, которое мы преподносим тебе в знак нашей любви и по твоему повелению! – так же рядом прозвучал голос отца Бенджамина.

– О, прекраснейшая из женщин! О, богиня богинь! Просим тебя: очисти своим божественным светом это дитя, которое мы преподносим тебе в знак нашей любви и по твоему повелению! – повторил хор.

Виктор уже, было, решил, что это своеобразный языческий обряд крещения, но уже следующие слова заставили его, презрев опасность, заглянуть внутрь:

– И пусть это дитя умрёт! Умрёт для зла и страданий, чтобы ты смогла принять его из своей милости!

Ребёнок уже лежал на столе, а в руке у Жозефины был старинной работы ритуальный кинжал.

– И пусть это дитя умрёт! Умрёт для зла и страданий, чтобы ты смогла принять его в своей милости!

– И пусть это дитя умрёт! Умрёт для глупости и невежества, чтобы ты смогла принять его в своей милости!

– И пусть это дитя умрёт! Умрёт для лжи и лицемерия, чтобы ты смогла принять его в своей милости!

– И пусть это дитя умрёт! Умрёт для пелены, что ткут лживые боги для ослепления человеческих глаз, чтобы ты смогла принять его в своей милости!

– И пусть это дитя умрёт! Умрёт для самих этих лживых богов, чтобы ты смогла принять его в своей милости!

– И пусть это дитя умрёт! Умрёт для всего, что способно помешать ему быть принятым тобой в твоей милости.

– И да прими его сейчас! И да будет так!

После троекратного произнесения этих слов Жозефина…

Не в силах на это смотреть, Виктор бросился прочь. Он бежал, не обращая внимания на заросли, карабкался по крутым склонам оврагов… Его сапоги увязли в илистом дне ручья и так и остались там… Он бежал, не замечая ни боли, ни усталости. Бежал, пока силы окончательно не оставили его. Тогда он рухнул без сил на землю. Он лежал, и нож Жозефины пронзал его сердце, словно это его, а не того невинного младенца принесли в жертву кровавой богине зла. И это действительно было так. Виктор, тот Виктор, каким он был раньше, умирал в шотландском лесу, а вместе с ним умирал и привычный ему мир. Добро и Зло, Земля и Небо, Любовь и Ненависть… Все эти противоположности смешались в какой-то дикой пляске в его уме, словно они были исчадиями ада на своём шабаше… Разумеется, эта агония закончилась смертью. Но, как говорится: король умер – да здравствует король! И вот уже словно Феникс из пепла начал возрождаться другой, совершенно новый Виктор. И этот новый Виктор знал, что всё было не так, как он видел, что эти люди не способны на подобную мерзость, что это ОН НЕ ПОНЯЛ, что там в действительности произошло. И ещё он понял, что вернётся, что обязательно к ним вернётся, что он давно уже связан с ними силой, которая непреодолимо тянула его назад, в их общество… И эта сила была рождена из самой его сути, не доступной для страха, смерти и непонимания.

Вот только бы ещё найти дорогу!

– Поздравляю, – услышал он голос Джеймса.

– Ты?! Как ты меня нашёл?! – воскликнул Виктор, вскакивая на ноги.

И неизвестно, какое чувство в нём было сильнее: радость от встречи с Джеймсом или удивление от столь неожиданного и столь эффектного его появления.

– Я ждал тебя здесь, – спокойно ответил Джеймс.

– Что?! – не поверил своим ушам Виктор.

– Именно сюда должна была привести тебя Богиня.

Потеряв дар речи, Виктор уставился на него.

– А как ты думаешь, почему ты смог сам найти дорогу в наш храм, приблизиться к нему и стать свидетелем ритуала? Или ты думаешь, что мы столь просты и наивны, что ты смог бы это сделать без нашего согласия и пожелания Богини?

Это было настолько очевидно, что Виктора удивило, как он сам не дошёл до этого раньше.

– Сегодня у тебя был знаменательный день, – продолжал Джеймс. – На тебя указала Богиня. И то, что произошло сегодня, в полной мере можно считать твоей с ней помолвкой.

– Но я уже помолвлен с Жозефиной.

– Жозефина – верховная жрица, земное воплощение Богини. И тебе придётся это осознать, хочешь ты того, или нет.

– Но я люблю Жозефину.

– Ты сможешь приблизиться к ней только после того, как увидишь и полюбишь в её облике Богиню. А иначе помолвка будет расторгнута. А теперь пойдём в дом. Скоро закончатся чары богини, и на тебя обрушатся боль, усталость и меланхолия…

16

– Как ты уже знаешь, – рассказывал Джеймс, – главным отличием Богини от захвативших ныне власть на Небесах кровожадных богов заключается в том, что ей омерзительно то рабское самоунижение, которого требуют от людей эти боги. Она ищет себе не рабов, а возлюбленных, и только пылкий влюблённый способен в своих чувствах приблизиться к ней.

И только наиболее достойных, наиболее талантливых, наиболее искренних в своих чувствах ожидает ответная любовь Богини. Результатом этой любви становится богочеловеческое дитя, которое благодарный любовник преподносит Богине, как матери.

Таким младенцем может быть и рождённое во плоти дитя, если влюблённый сумел разглядеть в его матери воплощённую Богиню. Это может быть и поэма, и подвиг, и открытие, рождённые в особом состоянии близости с Богиней. Это может быть просто приготовленный обед или чай…

Всё, что рождается в результате близости с Богиней, есть её дитя.

Но так уж устроен наш Мир, что, стоит младенцу появиться на свет, как его тут же присваивает себе один из богов-рабовладельцев, ставя на нём свою печать. И если не удалить с ребёнка эту печать, она будет отравлять его, так как эти боги одним своим прикосновением отравляют младенца.

И для того, чтобы очистить ребёнка от этого яда, чтобы убрать с него узурпаторскую печать, освободить его от навязанного ему рабства, мы совершаем ритуал принесения ребёнка в жертву Богине. Убивая в нём всё, что позже способно превратить его в раба узурпатора, мы освобождаем и готовим его для будущей любви.

Разумеется, самим детям мы не делаем ничего плохого, да и как можно причинить зло ребёнку самой Богини! Как вообще можно додуматься дарить возлюбленной чью-то смерть, труп, не говоря уже об убийстве её ребёнка!

Поэтому мы по праву считаем принесение детей в подарок Богине поистине одним из возвышенных ритуалов, исполненных величия и любви.

Это уже потом, придя к власти, боги-рабовладельцы, боги-узурпаторы извратили этот ритуал, заставив своих рабов в угоду им действительно убивать своих детей, своих ближних, животных…

Даже Соломон убивал своих детей, чтобы угодить богу!

– И тот младенец, которого я видел?.. – спросил Виктор, умоляюще глядя на Джеймса.

– Лорена? Из неё получится хорошая жрица, которая со временем может занять место Жозефины.

– Так она жива?

– Она – дочь Богини. Или ты не слышал, что я тебе тут говорил?

Этот разговор происходил на следующий день в спальне Виктора, который, как и обещал Джеймс, был не в состоянии подняться на ноги. Мало того, что физическое, да и нервное напряжение лишили его сил, Виктор, потеряв обувь, сильно покалечил ступни во время бега босиком по дикой, пересечённой местности.

– Ничего, могло быть и хуже. До свадьбы заживёт, – вынес вердикт Джеймс, осмотрев Виктора, – через пару дней будешь как новенький.

После этих слов Джеймс позвонил слуге. Тот вошёл в комнату с подносом, на котором стояла баночка с буро-коричневой массой и чашка травяного отвара.

– Пей, не бойся. Это должно быть вкусно, – сказал Джеймс, когда слуга подал питьё Виктору.

Отвар действительно был вкусным, и Виктор выпил его с огромным наслаждением. После этого Джеймс, намазав буро-коричневой массой (ею оказалась приготовленная по древнему рецепту мазь), забинтовал его ступни и ноги до колен.

– Отдыхай, – казал он, выходя со слугой из комнаты.

Через несколько минут боль ушла, и Виктор провалился в своеобразное состояние между явью и сном. Ощущение тела исчезло, а вместе с ним исчезло и восприятие пространства и времени…

Перед Виктором предстала его судьба в виде работающего над каменной глыбой скульптора. Каждая мелочь, каждое событие в его жизни виделись ему результатами движений резца мастера. Виктор был одновременно и вдохновенно творящим скульптором, и каменной глыбой, и тем образом, который был заточён в толще камня и стремился вырваться на волю.

Виктор буквально терялся в нахлынувших на него противоречивых чувствах. Это была и радость творца; и боль каменной глыбы, чья плоть так грубо и жестоко была поругана мастером; и нетерпение и жажда свободы высвобождающегося творения, вынужденного долгие миллионы лет терпеть своё заточение внутри мёртвого камня…

Виктор был всем этим и одновременно никем, сторонним наблюдателем, пустотой, пространством, в котором совершалось всё это действо…

17

Наконец, пришёл тот долгожданный день, когда Виктор смог подняться на ноги. Был тёплый, солнечный день, столь редкий для шотландского климата. Виктору захотелось вырваться из духоты комнаты, и, превозмогая боль в ногах, он встал с постели, оделся и поспешил прочь из комнаты, ставшей за время вынужденного затворничества ненавистной.

На лестнице он столкнулся с отцом Бенджамином.

– Здравствуйте, сын мой! – обрадовался тот, – а я как раз иду к вам, чтобы рассказать о своём видении, которое ниспослал мне господь нынешней ночью. Рад, что вам уже лучше, – добавил он, немного смутившись.

Перед Виктором опять был тот самый деревенский простак-священник, за образом которого обычно прятал своё истинное лицо отец Бенджамин. Рассчитывая на совершенно иное обращение после того, как он был зачислен в разряд «своих», Виктор почувствовал себя уязвлённым.

– Послушайте, сударь… не знаю, как вас теперь называть, но зачем всё это лицемерие, после того, как?.. – резко ответил он на приветствие священника.

– Тише, сын мой, не стоит так горячиться. Вам вредно волноваться после перенесённой болезни. К тому же… Подумайте, сколько людей погибло лишь потому, что они позволяли себе некоторые слабости, думая, что их никто не видит в этот момент. Жизнь – очень сложная штука, и если что-то надо хранить в секрете, то это надо хранить даже наедине с собой, потому что даже у стен есть уши, а камыш может спеть про уши короля. Вы должны это помнить всегда и везде.

– Простите, святой отец, – смутился на этот раз Виктор, – ваша правота настолько очевидна, что я…

– Вот и хорошо, сын мой, а теперь, когда между нами вновь появилось взаимопонимание, позвольте пригласить вас на прогулку. Сегодня поистине чудесная погода.

– Я как раз шёл в сад.

– Вот и замечательно. Можете опираться на моё плечо.

– Благодарю вас, святой отец, но я уже вполне прилично себя чувствую.

– Я шёл к вам, сын мой, чтобы рассказать о своём видении, но сначала позвольте сказать несколько слов. Будучи священником, да и просто глубоко верующим человеком, я довольно часто размышляю о мудрости и любви Господней, и знаете к какому выводу я пришёл? Размышляя денно и нощно, я в один прекрасный момент осознал, что даже сам возвышенный язык, на котором церковь говорит о своём господе, на котором написаны писания и на котором мы стараемся молиться, есть чудесный дар Создателя нам, своим детям. Так, достаточно знать, что за некоторыми словами скрывается ещё один, сокрытый от непосвящённого смысл, достаточно понимать это, понимать, о чём в данный конкретный момент времени идёт речь, чтобы говорить совершенно открыто самые волнующие, сокровенные истины, не боясь зародить в чьей-либо душе ненужные нам подозрения. Вы понимаете, что я имею в виду?

– Думаю, что да, святой отец.

– Очень хорошо, сын мой. Но если вы вдруг почувствуете, что теряете нить разговора…

– Я дам вам понять, святой отец.

– Как я уже говорил, сын мой, я достаточно много времени провожу в размышлениях на религиозные темы. Вот и вчера я допоздна задержался в церкви. Я думал о неисповедимости путей Господних, о нашей греховности и о терпении Господнем, с каким он прощает нам все наши прегрешения… Я настолько глубоко ушёл в эти мысли, что не сразу заметил, как на меня снизошла Благодать. Господь послал мне видение, и в этом видении я увидел вас, сын мой.

Я увидел вас в дремучем лесу. Вы были слепы, и брели через лес, повинуясь подсказкам мерзкого существа, нашёптывающего их вам на ухо. Это дьявольское отродье, а таковым и был ваш поводырь, очень ловко управляло вами, и, благодаря его подсказкам, вы легко обходили всяческие препятствия, возникающие на вашем пути. Создавалось впечатление, что эта тварь трогательно заботится о вас и вашей судьбе, но разве может дьявол нести добро?!! Взмолился я тогда Господу и попросил его показать, куда же ведёт тебя Дьявол, и узрел я тогда пропасть бездонную. Именно туда направляла вас эта мерзкая тварь, оберегая от мелких препятствий, чтобы не задерживался ты на своём пути. «Неужели ты позволишь этому произойти?!» – спросил я у Господа. И послал Господь вам свет, отворив для него глаза твои. С непривычки свет показался вам тьмой, он был слишком ярок и вызывал боль. Сначала вы даже подумали, что это кто-то из врагов ваших напал на вас, но позже, когда ваши глаза достаточно окрепли, чтобы смотреть, вы смогли увидеть, кто же есть кто. Когда же ваш поводырь понял, что вы прозрели, он набросился на вас, чтобы силой толкнуть в ту пропасть, куда не сумел привести хитростью. И была между вами битва смертельная, но вы выстояли, вы сумели победить злого демона и обратиться к верному проводнику. Таково было моё видение, сын мой…

Увиденное заставило меня рыдать слезами радости и молиться до самого утра, благодаря Господа за его доброту. А потом я отправился сюда, чтобы поделиться этой радостной вестью.

– Это действительно… у меня даже нет слов, – растрогался Виктор.

– Тогда давайте преклоним колени и возблагодарим Господа прямо здесь.

Они опустились на колени и принялись горячо молиться. Отец Бенджамин казался настолько искренним в выражении своих чувств, что Виктор готов был поверить, что это не великолепная актёрская игра, а совершенно искренний душевный порыв. Сам же он сначала просто повторял за священником слова молитвы, представляя эту картину со стороны и боясь рассмеяться в самый неподходящий момент, но постепенно на него нахлынули искренние сильные чувства, и, только когда они уже поднялись с колен, Виктор понял, что он плакал.

– Это поистине великий день, – произнёс после долгой паузы отец Бенджамин. – А теперь идите, вас ждёт ваша избранница. Вы должны знать, где.

– Я догадываюсь.

– Тогда идите. Нехорошо заставлять женщину ждать.

Жозефина была на берегу пруда. Увидев Виктора, она бросилась к нему на шею…

– Прокатимся? – предложила она после объятий и поцелуев, чередующихся со словами любви…

К мостику была привязана лодка.

– Как пожелает моя богиня.

– Не шути так.

– А я и не шучу. Для меня ты – единственная богиня, и, если хочешь, я повторю это, припадая к твоим стопам.

Он опустился на колени и поцеловал её ботинок.

– Прекрати, – смутилась она.

– Тогда в путь?

– С тобой, Ланцелот, хоть на край света.

Виктор помог Жозефине забраться в лодку и сел на весла. Грести было тяжело и одновременно приятно. Тело словно бы просыпалось после долгой спячки.

– Почему ты назвала меня Ланцелотом? – спросил он.

– Потому что ты победил дракона, стерегущего твою душу, и уже скоро мы поможем тебе выпустить её на свободу.

– Ты говоришь о смерти?

– Я говорю о втором рождении.

– Мне говорил об этом твой отец.

– Он говорил с тобой, как мужчина и воин, я же должна рассказать тебе всё, как женщина, жрица и возлюбленная. Надеюсь, ты меня не разлюбил? – спросила она, зачерпнув ладонью воду за бортом и обрызгав Виктора.

– Я тебя обожаю, – ответил он, целуя ей руки.

– Так вот, – вернулась она к теме разговора, – когда-то давно, когда Небеса ещё принадлежали Богине, а люди только-только появились на нашей Земле и ещё не имели души, обратила Богиня свой взор на одного из сынов человеческих. Он же, узрев Богиню, воспылал к ней любовью, позабыв обо всём на свете. Но она была Богиней, а он… Они были настолько разными, что у них не могло быть ничего общего. И тогда Богиня сделала ему, а заодно и всем людям поистине неоценимый дар. Она подарила им Семя – некую частичку себя. Попав на благодатную почву любви, это семя прорастает и превращается в благоухающий цветок, аромат которого превращает человека в богоподобное существо. Но без любви семя так и остаётся семенем, а со временем может даже погибнуть. Этот цветок и есть человеческая душа, и у большинства людей она так и остаётся нереализованным шансом.

Так вот, узурпировав власть на Небесах, тот, кого теперь принято называть богом, попытался первым делом уничтожить Семя Богини, но он был не властен над ним. Тогда он пошёл на хитрость, и сначала убедил людей в том, что это он сотворил их, наделив их душой от рождения, и что ничего больше не надо делать, кроме как рабски ползать перед ним на коленях и исполнять все его прихоти. А для того, чтобы на Семя Богини не попал свет любви, он заставил драконов – своих мерзких, коварных слуг – охранять эти Семена и зорко следить за теми, кто, несмотря на запрет узурпатора, пытается их взрастить.

Поэтому, прежде, чем выращивать душу, необходимо изгнать из себя дракона.

Поэтому же нужно учиться прятать цветение своей души от рабов – драконов, иначе, повинуясь узурпатору, они сделают всё, чтобы тебя уничтожить.

– А откуда такая уверенность, что я его победил?

– За тебя поручился отец, а его словам можно верить. Отец наблюдал за твоей битвой. Когда тебя коснулся Свет Богини и дракон заставил тебя бежать, отец последовал за тобой, чтобы быть свидетелем вашей битвы. К сожалению, он мог только наблюдать, потому что человек сам должен победить своего дракона. Задачей наблюдателя является свидетельствование о ходе и результате битвы.

«А заодно и ликвидация ненужного свидетеля в случае поражения», – подумал Виктор.

– Теперь тебя ждёт посвящение. Это очень серьёзный, ответственный шаг, после которого назад уже дороги не будет.

– Я давно уже сделал свой выбор.

– Не спеши. Помни, ты был слепым орудием дракона, и все твои былые обещания не в счёт. Теперь ты свободен от них. Ты можешь отказаться от всех своих слов, можешь отказаться от нашей помолвки…

– Никогда так больше не говори! Я…

– Не перебивай меня, пожалуйста… Мне самой нелегко произносить эти слова, но я должна тебе всё это сказать, таковы правила… Так вот… Если ты откажешься от своих обязательств, наши пути разойдутся навсегда, к тебе вскоре вернётся дракон, и ты позабудешь о самом нашем существовании. Но после посвящения ты никогда уже не сможешь нас оставить, никогда.

– И ты будешь моей?!

Она страстно поцеловала его в губы.

– Жди Вестников Смерти. Они придут, когда ты меньше всего будешь к этому готов, и отведут к той черте, переступив которую, ты окончательно станешь одним из нас… – сказала она.

Как и предупреждала Жозефина, появление Вестников Смерти застало Виктора врасплох. Они пришли за ним среди ночи: две закутанные в чёрные длинные плащи человеческие фигуры. На головах полностью скрывающие лица чёрные маски с прорезями для глаз. На руках чёрные перчатки.

Они бесцеремонно растолкали спавшего сном младенца Виктора, и один из них торжественно сообщил ему, ещё сонному:

– Мы пришли к тебе с приглашением от нашей госпожи.

Виктор узнал голос Джеймса.

– Я к вашим услугам, господа.

– Тогда следуй за нами без промедления.

– Я могу одеться?

– Да, но поспеши. Мы не привыкли ждать, а госпожа тем более ждать не будет.

Пока Виктор одевался, второй Вестник, судя по голосу, отец Бенджамин, рассказывал:

– Наш путь лежит через Долину Забвения. Это – ужасное, мрачное место, которое населяют лишённые покоя слепые бесплотные духи. Они никогда не жили, поэтому так и не смогли умереть, и теперь они обречены в вечных страданиях слепо бродить по Долине Забвения, проклиная судьбу. Но, несмотря на такое своё состояние, они очень коварны и жестоки, и стоит живому или мёртвому случайно оказаться в этой обители скорби, как они набрасываются на него и буквально высасывают из него все соки, превращая в себе подобную тварь. К счастью, они способны воспринимать только присущее им понимание жизни, а именно: болтовню, страх, отчаяние, сомнение, жалость к себе… Поэтому, для того, чтобы пройти сквозь Долину Забвения, ты не должен произносить ни звука и не показывать ни одной из перечисленных мной страстей, иначе ты до конца вечности останешься там, в Долине Забвения, позабыв себя, жизнь, смерть, мудрость и свет…

– Но это ещё не самое страшное испытание на пути к нашей госпоже! Поэтому прислушайся к доброму совету, – перенял инициативу Вестник-Джеймс, – откажись. Отклони предложение. Возвращайся к себе в кровать и забудь, что мы приходили. Так будет лучше и для тебя и для всех нас.

– Идёмте, господа, не стоит терять время на уговоры, – решительно заявил Виктор.

– Тогда последняя деталь.

Вестник-Бенджамин достал из-под полы плаща такую же маску, как и у них, но без вырезов для глаз.

– Через Долину Забвения ты должен пройти, ещё будучи слепым, – пояснил он, надевая эту маску на лицо Виктора.

Вестники взяли Виктора под руки, и они отправились в путь. Шли долго, Виктору показалось, что несколько часов, хотя разве можно полагаться на чувство времени, когда твои глаза закрыты, и тебя ведут в неизвестность, пусть даже друзья? Наконец, они остановились. С лица Виктора сорвали маску. Они были в лесу.

– Всё. Здесь наши полномочия заканчиваются, и дальше тебе предстоит идти одному. Мы привели тебя на границу между жизнью и смертью, мы сорвали покров с твоих глаз, и на этом наша миссия закончена, – торжественно сообщил Вестник-Джеймс.

– Но помни, ни слова, ни тени сомнения, ни намёка на страх, – напомнил ему Вестник-Бенджамин, – иначе ты навсегда затеряешься между миром живых и мёртвых.

– Но лучше тебе вернуться, – снова заговорил Вестник-Джеймс. – Не стоит это той цены, которую тебе предстоит заплатить. Поверь мне и только кивни…

– Ладно, – перебил его Вестник-Бенджамин, – раз он так рвется к своей погибели, пусть будет так. Вот, – он показал Виктору чуть заметную тропинку, – иди и не заблудись.

– И только не говори потом, что мы тебя не предупреждали, – добавил Вестник– Джеймс.

После этих слов они беззвучно исчезли, словно растворились во тьме. Виктор остался совершенно один в ночном лесу, не представляя себе, где именно он находится. Единственным его ориентиром была показанная Вестником тропинка, по которой он и пошёл навстречу судьбе.

– Стой! – услышал Виктор гневный окрик.

Из темноты вынырнул закутанный в чёрный плащ человек с кроваво-красной маской на лице. В руке у него был ярко горящий факел. Это выглядело так, будто он вынырнул из какого-то другого мира, так как ещё мгновение назад Виктор не видел никаких следов пламени.

– Стой! – закричал он, угрожая факелом. – Убирайся! Таким как ты здесь дороги нет!

Осыпая Виктора оскорблениями, он принялся угрожающе махать перед его лицом факелом, и пару раз даже чуть было его не припалил. Помня инструкции Вестников, Виктор не стал нападать (это было бы проявлением агрессии) или уклоняться (что вполне можно было бы расценить, как проявление трусости), и лишь молча стоял на месте, ожидая, когда иссякнет этот поток красноречия. Наконец, страж или охранник остановился.

– Я вижу, у тебя открыты глаза, – удивился он, – что ж, это меняет дело. Я здесь для того, чтобы защищать этот путь от слепых, но раз ты уже зрячий, ты можешь идти, вот только нужно ли тебе это? Этот путь труден и опасен, к тому же там нет ничего такого, ради чего стоило бы рисковать. Да и зачем, раз глаза у тебя уже открыты? Зрячий в мире слепых, ты даже не представляешь, какие возможности открываются перед тобой. И всё это ты хочешь променять неизвестно на что? Поверь, не стоит этого делать. Мне ли не знать этого?! Посмотри на меня. Когда-то давно я точно так же, как ты сейчас, шёл по этому пути. Я прошёл его до конца, и что? Теперь я как дурак стою здесь с факелом в руке и охраняю тропу от злобных слепых тварей. Так стоило ли бросать всё ради такой участи?! Поверь, если бы я мог, я бы, не задумываясь, вернулся к прежней жизни, но я переступил черту, и теперь мне нет дороги обратно. Ты же можешь ещё вернуться. Только скажи, и я проведу тебя обратно в твой мир.

– Хорошо, – сказал он, так и не дождавшись ответа, – иди, раз ты настолько глуп и упрям. Оставь только свою обувь – на ней прах пустых дорог.

Виктор разулся. Ногам сразу стало холодно, и этот холод вернул ощущение реальности происходящему.

– Проходи, но не обижайся, я тебя предупреждал, – сказал напоследок стражник и исчез во тьме.

Осторожно ступая, чтобы не поранить ноги, Виктор двинулся дальше.

– Стой! – услышал он гневный окрик, пройдя не более десятка метров.

Перед ним появился такой же стражник, только в белой маске. Он не стал прогонять или оскорблять Виктора, а сразу же сообщил:

– Дальше ты сможешь пройти, только сбросив оковы плоти. Но я бы тебе советовал отказаться от этой идеи и вернуться назад. Подумай сам, что, по-твоему, потребует от тебя следующий страж? А следующий? Поверь, впереди тебя ждут одни лишь лишения. Когда-то и я прошёл этот путь. И что? Теперь я стою здесь, пряча за маской то, что осталось от моего лица. Думаешь, стоило ради этого отказываться от всех радостей жизни? Одумайся! Возвращайся пока не поздно! Ты только шепни, и я отведу тебя назад короткой дорогой…

Стражник продолжал уговаривать Виктора, но тот его больше не слушал. Раздевшись (одежда символизировала оковы плоти), Виктор сложил аккуратно вещи.

– Хорошо, – сказал на прощание стражник, – иди, но не обижайся, я тебя предупреждал.

Когда страж исчез в темноте, Виктор двинулся дальше, ожидая встречи с очередным стражником. Но стражник не появлялся. Тропинка начала пропадать, так что Виктору приходилось быть очень внимательным, чтобы не сбиться с пути. Голый, замёрзший, он был совершенно один в этом проклятом лесу, без еды, без одежды, без спичек, не говоря уже об оружии…

Виктор начал мысленно проклинать себя за то, что поддался на эту провокацию, что не послушался стражников, советовавших ему повернуть назад. А что если они избрали такой способ, чтобы разделаться с ним? Что если таким образом они решили принести его в жертву лесным духам или каким ещё чертям они поклоняются? Что ни говори, а это прекрасный способ заткнуть ему рот. Ведь если даже он сумеет выйти из леса живым или встретит охотников, его в лучшем случае примут за безумца и посадят на цепь в одной из тех клиник, которые в тысячу раз хуже тюрьмы. Подобного рода мысли были прекрасной почвой для паники, которая начала овладевать Виктором, а паника была страшнее всего. Ведь стоит только поддаться страху и побежать, как всё то, чего он так боится, тут же превратится в реальность, и в лучшем случае он станет посмешищем и навсегда потеряет Жозефину, а в худшем… Но разве потеря Жозефины – это не самое страшное, что может ждать его в жизни?!

Жозефина… Её имя стало спасением. Вспомнив о ней, Виктор устыдился своих мыслей. Да и как он мог подозревать её в такой подлости и коварстве! Всё правильно, ритуал – он же ещё и проверка на вшивость, которую он, Виктор, чуть было не завалил!

И стоило Виктору прийти к этому выводу, стоило стряхнуть с себя страх и вновь обрести уверенность в себе и своих друзьях, как перед ним появился третий стражник. В руке у него был воровской фонарь, а лицо закрывала золотая маска. Лицо у маски, казалось, было самой печалью. Он не стал угрожать Виктору или уговаривать вернуться, а сразу как-то по-бабьи запричитал:

– Ну почему ты такой упрямый и непонятливый? Тебя же уговаривали и предупреждали, у тебя было время подумать. Ты тысячу раз мог бы сойти с тропы и убежать, так нет, ты всё-таки пришёл. И теперь мне придётся сделать мою работу, которую я ненавижу больше всего на свете. И знаешь почему? Нет? Молчишь? Молчишь, как и все остальные… – он тяжело вздохнул, – а знаешь, почему первые два стражника так и не сказали, что тебя ждёт в самом конце? Да потому что они так и не смогли пройти до конца этот путь. И ты тоже не сможешь. Почему? Да потому, что я должен лишить тебя головы, как и тех несчастных упрямцев, которые отказались внимать здравому смыслу. Думаешь, ты первый, кто шёл по этой дороге непонятно зачем? Смотри.

Он осветил фонарём пенёк, играющий роль плахи. К нему был прислонён топор, а над ними на ветке висел мешок, до половины наполненный чем-то округлым размером с человеческую голову. С мешка капала кровь, а плаха и трава вокруг были буквально залиты кровью.

– Неужели ты хочешь здесь умереть, как и эти глупцы? – продолжал причитать стражник. – Но ты ещё можешь спастись. Только скажи мне, и ты станешь одним из нас. Да, тебе придётся охранять эту или другую такую же дорогу и отговаривать от безумства упрямых глупцов, но всё ж это лучше, чем смерть. Или нет? Или ты настолько глуп, что готов умереть, сам даже не зная, за что? Что ж, тогда становись на колени. Я тебя предупреждал…

Сначала Виктора бросило в жар, а потом внутри себя он ощутил холод и пустоту. Ноги стали ватными. Но, тем не менее, он покорно опустился на колени.

– Хорошо, пусть будет так, – ещё печальней произнёс стражник, взял в руки топор, замахнулся…

Топор сменила бритва.

– Волосы – это символ головы, – пояснил стражник, ловко обривая голову Виктора.

– Всё. Теперь можешь идти дальше, но я бы на твоем месте вернулся. Ты уже потерял одежду и волосы… – кричал вдогонку стражник, но Виктор его уже не слушал.

Уже начало светать, когда тропинка вывела изрядно уставшего и совершенно продрогшего Виктора на берег реки. Там, на небольшом песчаном островке в бескрайнем океане кустарника и камыша горел костёр. У костра на выброшенной на берег коряге сидели Джеймс и Бенджамин, оба в длинных, белых одеяниях. Над костром висел котелок, в котором что-то варилось, издавая приятный запах отвара трав.

– Ты пришёл вовремя, – крикнул Виктору Джеймс. – Иди к огню, погрейся.

Они раздвинулись, освобождая Виктору место посредине.

– Прими наши поздравления, – торжественно заговорил Бенджамин. – То, что ты совершил, – достойно уважения. Этой ночью ты пересёк Долину Забвения, а такое по силам далеко не каждому. Это был трудный и опасный путь, на котором тебя на каждом шагу поджидала невидимая опасность. И стоило тебе оступиться хоть раз…

– Долина Забвения, – перенял инициативу Джеймс, – по праву носит название царства Нежития. Её обитатели – бесплотные, слепые тени, окончательно позабывшие как себя, так и всё, что касается жизни и смерти. Ни живые, ни мёртвые, они вынуждены вечно скитаться по Долине, проклиная свою судьбу и свою забывчивость. И нет им ни покоя, ни прощения. Нет им ни жизни, ни смерти.

– Долина Забвения, – продолжил Бенджамин, – это царство тех, кто, не сумев стать живым, не получил право на смерть. Всё правильно: Смерть – это награда за Жизнь, и чтобы её удостоиться, надо сначала обрести Жизнь.

– Но обитатели Долины Забвения, – вновь заговорил Джеймс (они и далее продолжали говорить по очереди) – предпочли позабыть, для чего они появились на этом свете, предпочли позабыть о том, что наше существование – это единственный шанс обрести Жизнь, чтобы потом обменять её на дар Смерти. Они же растратили своё время на несущественные пустяки. И теперь они готовы растерзать любого, в ком теплится хоть малейшая искорка Жизни.

– Что ж, они сами обрекли себя на такую участь, и это был их собственный выбор. Ты же достойно справился с испытанием.

– Ты стал одним из тех, кому Долина Забвения не только не принесла страдания, но и избавила от той ноши, которую взвалил на тебя Узурпатор. Но ты сбросил её. Ты избавился от праха пустых дорог, скинул оковы плоти и не дал взять над тобой верх Болтуну, которого большинство людей считают собственным разумом.

– Мы называем его Болтуном, потому что он глуп, напыщен и болтлив. Он не умолкает ни на мгновение, да и как он может замолчать, если весь производимый им шум служит лишь одной цели: заглушить тихий голос Разума, того истинного Разума, что обитает в сердце. Его голос тих, и к нему надо прислушиваться, но стоит его хоть раз услышать, и Болтун навсегда останется всего лишь докучливым самозванцем, а вскоре и окончательно замолчит.

– Но преодоление Долины Забвения – это только первый шаг на пути. Для того, чтобы приглашение действительно вступило в силу, тебе необходимо переступить ту черту, за которой уже нет возврата назад. После этого ты никогда уже не будешь тем, кем был прежде. Ты потеряешь всё, что только можно потерять, и неизвестно, приобретёшь ли что-нибудь взамен. Готов ли ты к такому повороту событий? Подумай хорошо. У тебя ещё есть время. Солнце только начало подниматься, но когда его диск оторвется от водной глади, тебе придётся сделать свой окончательный выбор.

– Ты должен будешь избрать одну из двух чаш.

– Первая чаша из золота. Посмотри, как прекрасна она!

Джеймс показал Виктору чашу из чистейшего золота, усыпанную драгоценными камнями. Её красота затмевала даже её поистине астрономическую стоимость. Чаша гипнотизировала, притягивала взгляд, вызывала почти непреодолимое желание обладать ею, любоваться, держать её в руках.

– В этой чаше будет ждать тебя сладкий, дурманящий напиток, – он зачерпнул немного варева из котелка. – Выпив его, ты погрузишься в сон, а когда проснёшься, вновь окажешься в моём доме в Париже. Я поблагодарю тебя за спасение дочери, награжу деньгами и помогу устроиться так, чтобы ты больше никогда не нуждался. Мы же навсегда исчезнем из твоей жизни.

– И не спеши отказываться от нормальной жизни обычного человека. Поверь, все эти маленькие житейские радости кажутся нам порой ничего не стоящими только лишь потому, что мы к ним привыкли, потому, что они окружают нас каждый день, но стоит их потерять, и наша жизнь превращается в ад. Избрав же вторую чашу, ты навсегда лишишься обычных житейских радостей.

– Вторая чаша – это сосуд из необожжённой глины.

В руках у Джеймса появилось нечто скособоченное, нечто среднее между пиалой и миской, нечто слепленное, наверно, безруким существом.

– В этой чаше, – продолжил Джеймс, зачерпывая из того же котелка, – тебя будет ждать настоящая горечь. Испив её, ты сможешь переступить черту, за которой назад дороги уже не будет. Там ты, может быть, встретишься с нашей Госпожой, но взамен ты лишишься всех человеческих радостей. У тебя не будет ни дома, ни семьи, ни работы. У тебя не будет ничего из того, чем так дорожат люди. Более того, у тебя не будет даже почвы под ногами. Обретёшь ли ты что-то, потеряв всё это? Неизвестно. Ни кто не сможет сказать, что ждёт тебя за этой чертой, потому что там царство Неопределённости.

Сказав это, он поставил чаши на землю. Несмотря на то, что Джеймс зачерпывал одно и то же варево из одного и того же котелка, содержимое чаш было в корне различно.

В золотой чаше был приятно пахнущий травами немного зеленоватый напиток. В глиняной посудине было что-то похожее на свернувшуюся кровь, перемешанную с гноем. Один вид этой гадости вызывал тошноту. А запах… Воняло это ещё более отвратительно, чем выглядело.

Закончив свою речь, Джеймс с Бенджамином застыли, словно встретились глазами с Горгоной. Виктору же было не до них. В его сознании проносились обрывочные картинки из его жизни, и этот процесс захватил его полностью. Вспоминались ему не какие-нибудь важные или эмоционально значимые для него вещи, а совершенно ничего не значащая ерунда. Вот он купается в речке возле родного дома; вот он куда-то идёт с матерью; вот отец учит его ездить верхом; вот он едет куда-то на почтовой карете… Неужели именно из этих пустых событий и состоит жизнь?!

– Пора делать выбор, – сказал Джеймс, когда солнечный диск оторвался от водной глади.

Виктор вдруг понял, что любой выбор – это иллюзия, что у него нет и никогда не было никакого выбора. Всю его жизнь кто-то или что-то, некая Рука Судьбы, словно мать упирающегося ребёнка, тащит его по жизни в одном только ей ведомом направлении. Всё давно уже выбрано, задолго до его появления на свет в этом обличии, что носит теперь имя Виктор. А то, что предлагается сейчас ему – есть не более чем питающее его эго утешение, предназначенное смягчить суровость предопределённости…

Закрыв глаза, Виктор поднял с земли глиняную чашу и, превозмогая тошноту, выпил её содержимое.

На удивление напиток оказался приятным на вкус. Виктору стало тепло и совершенно спокойно. Его эмоции полностью отключились. Сознание стало кристально чистым.

Тело перестало подчиняться Виктору. При всём своём желании он не смог бы ни пошевелиться, ни заговорить, но таких желаний у него не было. Впервые в жизни ставшее свободным сознание упивалось своей свободой, полностью позабыв о телесной оболочке. Оставшаяся без внимания хозяина плоть замерла неподвижно на коряге в сидячем положении точно так же, как до этого замерли тела Бенджамина и Джеймса.

Время сменилось безвременьем, и через мгновение или вечность (в том состоянии они равны) Виктора коснулась Рука Судьбы. Узнав своего истинного хозяина, тело радостно затрепетало. Лёгким, еле уловимым движением Рука Судьбы заставила тело встать на ноги. Одновременно с этим движением полностью изменились декорации. Не было больше ни берега, ни реки, ни коряги. Вместо этого была идеально ровная светло-серая поверхность под ногами, тёмно-серое небо над головой и совершенно чёрный солнечный диск в тёмно-сером небе.

Откуда-то Виктор знал, что столь странным это место выглядит потому, что он впервые в жизни видит всё в истинном свете, а не в том негативном (в фотографическом значении этого слова) отражении, в котором он видел всегда. Он знал, что нужно немного времени, чтобы органы чувств смогли правильно настроиться, точно так же, как и при переходе из темноты на свет.

И точно, когда органы чувств сориентировались, Виктор увидел поистине волшебный солнечно-лунный мир. Под ногами была идеально ровная серебристо-матовая плоскость. Совершенно чистое небо было цвета сияния луны. И только солнце было самим собой, разве что светило ещё ярче обычного.

Шагах в десяти от Виктора находилась та самая черта, которую ему предстояло перешагнуть. Черта шла через всю плоскость от горизонта до горизонта, а, скорее всего, и далее, через весь этот странный, волшебный мир. Черта пылала ярким, холодным огнём, пламя которого вздымалось до самого неба, полностью закрывая всё то, что находилось по ту сторону черты.

Жрецы ждали его у самой черты. Они больше не были Джеймсом и Бенджамином, а являлись самой воплощённой сутью жречества. Они были двумя и одним одновременно. И, наверно, самым удивительным было то, что Виктор в том состоянии не только принимал это как нечто вполне естественное и само собой разумеющееся, но и понимал глубинную сущность происходящего.

Когда Виктор немного освоился в новой реальности, Рука Судьбы заставила его подойти к огненной черте, туда, где его ждали жрецы. В паре шагов от черты Виктор остановился. Перед ним был непреодолимый невидимый барьер.

– Для того, чтобы приблизиться к черте ещё на шаг, ты должен обрести плоть Жизни, сбросив для этого плоть Нежития. Готов ли ты к этой жертве? – торжественно спросил жрец.

– Готов и смиренно прошу принять эту жертву, – ответило тело Виктора.

– Будь по-твоему. Мы принимаем эту жертву, – произнесли жрецы хором.

После этих слов они вылили на Виктора оставшийся травяной отвар из сосуда старинной работы, в который превратился котелок. Отвар буквально прошёл сквозь тело Виктора. Плоть зашипела, словно сода, на которую попал уксус. Кожа начала лопаться и опадать большими пластами. Брызнула кровь. Вслед за кожей начали распадаться ткани и внутренние органы, а кости исчезли, превратившись в сизо-голубой дым. Тело исчезло, но Виктор продолжал оставаться самим собой. Он не чувствовал ни боли, ни страха, словно был сторонним наблюдателем происходящего. Хотя нет, у стороннего наблюдателя подобное зрелище наверняка вызвало бы сильные чувства, тогда как Виктор попросту спокойно наблюдал за происходящим.

Его новое тело возникло как бы разом из ничего. Оно было точно таким же и одновременно совершенно иным, чем раньше. Виктор ощущал это принципиальное различие, но не мог понять, в чём оно заключается.

Сформировавшись, тело ещё на один шаг подошло к черте и остановилось.

– Для того, чтобы сделать ещё один шаг, ты должен очистить душу от яда Нежития. Готов ли ты к этой жертве? – спросил его жрец.

– Готов и смиренно прошу принять эту жертву, – ответила некая незримая часть Виктора.

– Будь по-твоему. Мы принимаем эту жертву, – произнесли жрецы в два голоса.

В их руках появились курительницы, из которых вместо дыма шёл свет. Причём свет это вёл себя точно так же, как обычно ведёт себя дым. Как и отвар, свет легко проходил сквозь тело Виктора, словно он был не человеком из плоти и крови, а бестелесным призраком или духом. Свет уносил с собой нечто невидимое и неощутимое, но настолько родное, что лишившись этого, Виктор впал в смертельную тоску. Это ощущение потери вызвало такую поистине нестерпимую внетелесную боль, что, продлись она чуть больше, Виктор наверняка умер бы, не имея сил её больше переносить.

Его новая душа родилась в тот самый миг, когда он готов был принять смерть. Отчаяние и боль сменились блаженством. Из глаз потекли слезы радости. Виктор ещё на один шаг подошёл к черте.

– Для того, чтобы преодолеть черту, ты должен возжечь свой дух. Готов ли ты к этой жертве? – спросил жрец.

– Готов и смиренно прошу принять эту жертву, – ответил Виктор всем своим существом.

– Будь по-твоему. Мы принимаем эту жертву.

Жрецы с ног до головы густо обмазали Виктора резко пахнущей мазью. После этого у них в руках материализовались факелы. Жрецы подожгли их от пламени черты, затем поднесли к Виктору. Пламя оказалось холодным, очень холодным. Настолько холодным, что Виктору пришлось приложить немало усилий, чтобы не закричать от обжигающего тело холода.

Загораться мазь не хотела. Долгое время она просто кипела и пузырилась, выделяя тошнотворный запах. Наконец, после неимоверных усилий жрецов она загорелась и принялась коптить, как резина. Прошла целая вечность, прежде чем мазь смогла нормально разгореться, при этом Виктор страдал не столько от физической боли, сколько от нежелания огня принять его. Наконец, огонь заключил его в свои объятия, и Виктор воспылал чистым и ярким пламенем уже без всякого дыма. Вместе с дымом исчезли и страдания, которые были не чем иным, как грязными примесями, отравляющими его дух и не дающими ему гореть ярким, солнечным огнём. Теперь его дух был чист и свободен, все барьеры были преодолены, и Виктор решительно шагнул за огненную черту.

В одно мгновение он перенесся на речку. Его тело горело, как при лихорадке, голова кружилась, а в глазах стояли слёзы. Ноги были ватными и совершенно чужими. И если бы Джеймс с Бенджамином не поддерживали Виктора с двух сторон, он не смог бы стоять.

– Дыши глубоко, – кричал ему в самое ухо Джеймс, – дыши глубоко…

До Виктора дошло, что он практически не дышит, а лишь хватает ртом воздух. Его грудь словно сжимал невидимый обруч. Собрав все свои силы, Виктор сумел сделать вдох, затем ещё и ещё… Дыхание восстановилось. Исчезли жар и головокружение.

Придя в себя, Виктор осознал, что стоит посреди реки, что под его ногами водная гладь. Но то, что он увидел в следующее мгновение, заставило его позабыть об этом чуде. С неба к нему спускалась сама Богиня. Позади на почтительном расстоянии следовали её верные жрицы.

Спутницы Богини были обнажены. Они были прекрасны, насколько вообще могут быть прекрасны земные женщины, и каждая из них была красива своей неповторимой красотой. Но неземная красота Богини затмевала их так же, как солнечный свет затмевает сияние звёзд.

На ней было свободное длинное одеяние, переливающееся при ходьбе белоснежным и солнечно-золотым цветами. Поверх этого одеяния подобно римской тоге был надет чёрный плащ. Его чернота была абсолютной и бездонной, как чернота изначального космоса. Края плаща были обшиты бахромой, а вдоль каймы были вытканы звёзды и полная луна. Они сияли точно так же, как и настоящие светила на небе.

На голове у Богини был венок из всевозможных цветов. Её лоб украшало маленькое золотое солнце, сияющее так, что на него невозможно было смотреть. По бокам её голову украшали тянущиеся вверх змеи, изготовленные столь искусно, что казались живыми. Густые, длинные волосы Богини свободно ниспадали на идеальные плечи. Её маленькие изящные ступни были обуты в сандалии из больших зелёных листьев. В правой руке она держала систрум, в левой – золотую чашу в виде ладьи.

Когда эта процессия приблизилась на достаточно близкое расстояние, одеяния людей исчезли, словно бы растворилось в воздухе. Теперь кроме Богини все присутствующие были обнажены.

– Как видишь, взгляд нашей госпожи срывает любые покровы, и каждый из нас предстаёт пред очами её в наготе своей сущности, – услышал Виктор шёпот жреца.

Неспособный взирать на красоту Богини, Виктор благоговейно пал перед ней ниц. Богиня взмахнула рукой, и тело Виктора медленно воспарило над водной гладью. Поднявшись примерно на метр, тело «легло» на спину.

Сопровождавшие Богиню жрицы почтительно взяли у неё чашу и систрум и вручили ей небольшой флакон с маслом для помазания. После этого они запели гимн, а Богиня помазывала маслом те части тела, о которых говорилось в гимне. И каждое прикосновение её руки дарило Виктору ни с чем не сравнимое блаженство:

Ты стоишь очищенным в свете Богини[1]

Её свет течёт в тебе и через тебя.

Свет Богини прикасается к твоей голове –

Да будешь ты един с божеством;

Свет Богини прикасается к твоему лбу –

Да станет ясным твой разум;

Свет Богини прикасается к твоему горлу –

Да будет правдив твой голос;

Свет Богини прикасается к твоему сердцу –

Да будет любящей твоя душа;

Свет Богини прикасается к твоему животу –

Да будут верными твои инстинкты;

Свет Богини прикасается к твоему фасцинусу –

Да будут праведными твои желания;

Свет Богини прикасается к твоим ногам –

Да будут благословенны твои пути;

Свет Богини прикасается к твоим ступням –

Да будет твердым твой шаг;

Свет Богини прикасается к твоим рукам –

Да будут твои труды приятны богине.

И да пребудет с тобой свет Богини

Отныне и навсегда.

И да приобщишься ты к славе света Её

Отныне и навсегда.

Помазав, Богиня вместе со свитой исчезли. Виктор вновь сидел возле костра. Его трясло, а зубы отбивали дробь.

– Свершилось. Теперь ты один из нас, – сказал Джеймс, накидывая на Виктора длинный белый плащ.

– Теперь ты один из нас, – повторил Бенджамин.

– Запомни этот день. Сегодня ты ДЕЙСТВИТЕЛЬНО народился на свет, – сказали они в два голоса.

Виктор чувствовал себя отвратительно. Его знобило. Перед глазами плыло. Тело было ватным, совершенно чужим и лишённым последних сил.

– Всё хорошо, потерпи ещё немного, ещё самую малость, – подбадривал его Джеймс, помогая Виктору подняться.

Вдвоём с Бенджамином они взяли Виктора под руки и буквально поволокли в лес. К счастью, идти было недалеко. Через каких-то несколько десятков шагов они вышли на лесную поляну, где стоял тот самый дом. Днём, а была уже вторая половина дня, он выглядел как совершенно обычный охотничий домик, без всякого мистического ореола, который придавала ему луна. У входа толпились одетые в охотничьи костюмы люди. Их было человек пятнадцать.

Увидев Виктора, они бросились к нему. Его поздравляли, трясли за руку, обнимали, целовали в щёки… Его же это только раздражало. Единственным человеком, кого он хотел сейчас видеть, была Жозефина, но её среди присутствующих не было. Виктора внесли в дом, где уже стояли столы, ломящиеся от угощения. Его усадили во главе стола, бокалы наполнились вином. Но Виктор так и не выпил. Его веки налились свинцом, и он провалился в глубокий сон без сновидений.

Проснувшись, Виктор не сразу сообразил, что лежит в своей постели в доме Мак-Розов.

Рядом, на краю кровати сидела Жозефина. На ней был дорожный костюм.

– Вот я и дождалась, когда ты проснёшься, любимый, – сказала она и, нежно поцеловав Виктора в лоб, вышла из комнаты.

Виктор так и не понял, приходила она наяву или приснилась ему во сне.

На столе лежала записка:

«Жду тебя на веранде.

Джеймс».

Одевшись и приведя себя в порядок, Виктор отправился на встречу с другом.

Джеймс пил чай.

– Доброе утро, – поздоровался он.

– Доброе утро, – ответил Виктор.

– Как спалось?

– Прекрасно.

– Чашку чая?

– С удовольствием.

– Попробуй бисквит. Сегодня он превзошёл все ожидания.

– Непременно воспользуюсь твоим советом.

Бисквит действительно был более чем хорош.

За столом Джеймс нёс чушь о видах на урожай, пересказывал местные сплетни и вообще никак не показывал своего желания о чём-то поговорить с Виктором. И лишь когда они уже встали из-за стола, Джеймс как бы между прочим обмолвился:

– Теперь в самый раз немного пройтись. Не желаешь составить мне компанию?

– С удовольствием. Я тоже обожаю утренние прогулки.

И только на лугу, где единственными посторонними были пасущиеся овцы, Джеймс перешёл к+ делу:

– Инициализация прошла великолепно. Ты был просто молодцом. Мои поздравления.

– Спасибо.

– Как ты уже знаешь, инициализация вернула тебя в стартовую позицию. Теперь ты свободен от любых обязательств перед нами, и если захочешь с нами расстаться – мы поймём. Ты сам должен сделать свой выбор. Не торопись, постарайся сначала во всём разобраться. Поспешные решения не нужны никому, тем более, что иной возможности переиграть всё заново у тебя не будет. И не забывай, что общение с нами сопряжено с постоянными смертельными опасностями.

Слова Джеймса заставили Виктора улыбнуться.

– Чем это я тебя развеселил? – удивился Джеймс.

– Тебе ли не знать, что всё давно уже решено, и мне не нужно времени на размышления. В одном ты прав, я действительно многого ещё не понимаю, и, может быть, никогда не пойму, но я давно уже чётко для себя уяснил: вы – единственные мои друзья. И раз всё зависит от моего решения, я выбираю вас, тем более, что я безумно люблю Жозефину и жду не дождусь, когда мы станем мужем и женой. А если говорить об опасностях, то они поджидают нас на каждом шагу. Не пуля и нож, так болезни и старость. И стоит ли избегать одних, чтобы гарантированно попасть в рабство к другим?

– Прекрасный ответ. А теперь давай поспешим, иначе мы можем опоздать на поезд.

– На поезд? – переспросил Виктор.

– Как ты понимаешь, твоё решение не было для меня неожиданным, поэтому я обо всём распорядился заранее. Слуги уже собирают вещи и запрягают лошадей, а на вокзале нас ждут два билета до Лондона.

Виктор вопросительно посмотрел на Джеймса.

– К сожалению, Жозефина не сможет составить нам компанию, – понял он немой вопрос друга, – обстоятельства заставили её срочно уехать.

К лондонской теме они вернулись уже в поезде за столом в вагоне-ресторане.

– Тебя любезно пригласил погостить один мой хороший друг, лорд Эшли Ангус. Это – настоящий джентльмен и непревзойдённый знаток искусства ничегонеделания. Как и положено не обременённому семьёй аристократу, имея несколько домов, он живёт в меблированной съёмной квартире, чтобы не обременять себя лишними заботами. Завтракать и обедать предпочитает в клубе. На зиму обычно перебирается в Алжир, но до этого времени он в твоём распоряжении. Для всех остальных ты – его кузен. Вы никогда не виделись, и узнали о существовании друг друга менее чем год назад. Эшли – весьма приятный молодой человек, и, я думаю, вы быстро станете друзьями. Но, несмотря на всё своё обаяние, Эшли не знает, кто мы на самом деле, так что лишний раз откровенничать с ним не стоит. Он считает нас кем-то вроде масонов, и не стоит ни разубеждать, ни убеждать его в этом. Наш агент найдёт тебя сам. В Лондоне ты должен будешь в совершенстве освоить искусство прожигания жизни. Ты должен как можно чаще бывать в обществе, а в остальное время крутиться среди людей. Было бы идеально, если бы ты не пропустил ни одного светского мероприятия, – рассказывал Джеймс.

– Мне послышалось, или ты сказал, что он приютит меня? – спросил Виктор, делая акцент на последнем слове.

– Совершенно верно, сдав тебя ему на руки, я в тот же миг покину Лондон.

– И когда мы увидимся в следующий раз?

– Всё будет зависеть от успеха твоей миссии.

18

– Горячий шоколад и утренняя пресса, сэр, – сообщил слуга, подавая напиток и газеты Виктору в постель. Он появился в тот самый момент, когда Виктор окончательно проснулся, словно подсматривал за ним в потайной глазок. Высокий, статный, немного седой. Каждый его жест, каждое слово говорили о том, что Эшли ничуть не приукрасил, назвав его идеальным слугой.

– Спасибо, Стайфли, но впредь можете не утруждать себя излишними тяжестями.

– Если я вас правильно понял, под тяжестями следует понимать газеты, сэр?

– Вы правильно поняли, Стайфли.

– Как вам будет угодно, сэр.

Виктор ненавидел газеты с детства, с тех самых пор, как отец заставил его читать каждый вечер газеты вслух, в качестве упражнений по чтению.

– Что за окном? – спросил Виктор, когда слуга раздвинул шторы.

– Лондон, сэр.

В исполнении Стайфли эта фраза, которая вполне могла бы сойти за дерзость, прозвучала как милая шутка.

– И каков он сегодня?

– Солнечный, сэр. О лучшей погоде для утренней прогулки нельзя даже мечтать, сэр.

– О какой прогулке вы говорите?

– Лорд Ангус просил передать, что будет вам очень признателен, если вы согласитесь позавтракать с ним в клубе, сэр. Насколько я понимаю, вы не станете отказывать лорду Ангусу в этом одолжении, сэр. Лорд Ангус будет ждать вас у себя в Олбени, сэр.

– Разумеется, я с удовольствием приму его приглашение. В котором часу лорд Ангус обычно завтракает?

– Лорд Ангус несколько неприязненно относится к любым распорядкам и завтракает, когда ему заблагорассудится, сэр, но на моём веку он ни разу не приступал к трапезе раньше двух. Так что у вас практически нет шансов заставить его ждать, сэр. Приготовить вам ванну и костюм?

– Это было бы весьма кстати.

Эшли Ангус понравился Виктору с первых минут знакомства. Это был высокий, красивый мужчина примерно тридцати лет. Типично британское лицо, светлые волосы, атлетически сложенное тело и ни следа от «чисто английской» чопорности. Виктора он принял так, словно тот действительно был его кузеном, к которому у него проснулись нежные родственные чувства. Не желая слушать ни про какие отели, он предоставил в распоряжение Виктора на сколь угодно долгий срок «своё скромное жилище» – шикарный дом в Мэйфере, вокруг которого был разбит великолепный сад. Кроме дома в распоряжении Виктора оказался и полный комплект слуг, включая прекрасного повара и идеального личного слугу Стайфли.

– Кэб ждёт, – сообщил Стайфли, когда Виктор был готов выйти из дома. – Я позволил себе заплатить заранее, сэр, чтобы этот прохвост не содрал с вас лишнего, как с иностранца. Надеюсь, это не было слишком с моей стороны… сэр.

– Нет, Стайфли, вы поступили совершенно правильно.

– Благодарю вас, сэр. Рад быть вам полезен, сэр.

– Приехали, мистер, – слегка меланхолично сообщил кэбмен, остановив экипаж у парадного подъезда фешенебельного многоэтажного дома.

Подскочивший лакей отворил дверцу.

– Прошу вас, сэр.

– Благодарю. Скажите, милейший, в какой квартире живёт лорд Ангус. Он меня ждёт.

– В шестой, сэр. Это на третьем этаже. Поднимаетесь и направо.

Эшли Ангусу было не до завтрака. Оставив Виктора отдыхать после дороги, он и сам решил отдохнуть, но несколько иным способом. В результате он набрался в клубе по ватерлинию и чувствовал себя утром, как Иисус во время распятия.

– Ты не мог бы меня пристрелить? – жалобно попросил он Виктора.

– Это вряд ли, но кое-какое средство от этой болезни я знаю.

– Правда? – оживился Эшли.

– Конечно, это не панацея и не алхимический эликсир, но облегчить страдания с его помощью вполне возможно.

– Надеюсь, для этого не нужно сушёных летучих мышей и желчи крокодила?

– Только молоко, сахар и чай.

– О, этого добра у меня хоть отбавляй. Фокс, – обратился он к слуге, – обеспечьте моего друга всем необходимым.

– С удовольствием, сэр.

– Тогда приготовьте крепкий сладкий чай, но вместо воды используйте молоко.

– У нас есть эрл-грей и дарджилинг.

– Лучше дарджилинг.

– Простите, сэр, вы тоже желаете принять лекарство? – поинтересовался он у Виктора.

– Нет, Фокс, сегодня я не нуждаюсь в лечении.

– О, это словно капли дождя на раскаленную землю пустыни! – воскликнул Эшли, осторожно пригубив напиток.

После второй чашки он бросился в туалет. Вернулся он значительно посвежевшим.

– А знаешь, – радостно сообщил он, – твоё средство в совокупности с упражнениями по вокалу – это нечто. Не хочу сказать, что я полностью вернулся к жизни, но перспектива остаться без завтрака мне уже не грозит. Надеюсь, Вик, ты не станешь возражать против пешей прогулки? Боюсь, что поездка в кэбе вызовет приступ морской болезни.

– Как сказал Стайфли, сегодня просто великолепная погода для прогулки.

– К вам лорд Бертли-Хоуп, сэр, – сообщил слуга.

– Зовите.

В комнату буквально ворвался энергичный тридцатилетний толстячок чуть выше среднего роста. Его лицо вполне могло бы служить эталоном жизнерадостности и здорового цвета лица.

– Привет, чучело, – завопил он так, как вперёд смотрящий вопит «Земля» после долгого путешествия. – У тебя гость? – поинтересовался он в следующее мгновение, заметив Виктора.

– Это мой кузен, Вик Грегор. А это – мой старый друг Эрнест Бэртли-Хоуп.

– Ты никогда не говорил, что у тебя есть кузен, – несколько обиженно заявил Эрнест после того, как они с Виктором обменялись рукопожатием и дали разрешение называть себя Эрни и Виком.

– Это всё потому, что до недавнего времени я и не подозревал, что у меня есть кузен.

– А я думал, что такое бывает только в романах.

– Ты лучше скажи, что заставило тебя притащиться в такую рань?

– Это всё мой дядюшка Бартоломью.

– Он что, опять к тебе заявился?

– Я сам долго не хотел в это верить. Насколько я понимаю, ты ещё не знаком с моим дядюшкой? – спросил Эрнст Виктора.

– Не думаю, что когда-либо имел честь…

– Тебе несказанно повезло. Не знаю, может где-нибудь, на каких-нибудь волшебных островах и можно отыскать дюжину-другую приличных дядюшек, но Бартоломью к таковым невозможно отнести даже при самом снисходительном к нему отношении. Я больше чем уверен, что, окажись он на месте Магдалины в тот роковой момент, Спаситель, не задумываясь, прошёл бы мимо, лишив нас доброй дюжины своих откровений. Дядюшка Бартоломью невыносим, насколько вообще могут быть невыносимы родственники, а, как известно, именно эта категория людей особенно славится своей невыносимостью. Ещё до недавнего времени его главными достоинствами были неимоверная лень и принципиальное нежелание перемещаться в пространстве на более или менее длительные расстояния. Он годами сидел у себя в деревне и выбирался оттуда исключительно в крайних случаях. Но если рок всё-таки заставлял его менять своё местоположение, дядюшка мгновенно пускал корни на новом месте, и заставить его вернуться домой мог только не менее сильный житейский катаклизм. А если учесть, что дядюшка живёт по принципу: твой дом – мой дом; твой кошелёк – мой кошелёк…

Но хуже всего то, что, добравшись до Лондона, дядюшка с упорством Цезаря, Наполеона и Македонского в одном лице приступает к взятию моего дома. При этом он настолько искусен в ведении войны, что мне ещё ни разу не удавалось спасти своё жилище от поругания. В своём стремлении превратить мою жизнь в ад дядюшка поистине неутомим. Для меня до сих пор остаётся загадкой, как столь ленивый во всех других отношениях человек в этом вопросе развивает поистине удивительную активность.

Во время прошлого его визита у дядюшки вдруг без всякой видимой причины проснулся интерес к театру. Казалось бы, что тут плохого, но этот старый идиот, чтобы не тащиться в театр, умудрился притащить какой-то театр в мой дом. Да ладно бы он ограничился актёрами и декорациями, так нет, для пущей достоверности он напустил полный дом каких-то прохвостов, которые должны были играть роль зрителей. В результате мне около двух недель пришлось не только терпеть, но и содержать всю эту кодлу. В конце концов, я его выпроводил, прислав телеграмму от имени тётушки Дафнии с требованием немедленно возвращаться домой по причине возникновения каких-то неотложных дел. И вот не далее как вчера он заявился вновь.

– Надеюсь, на этот раз он не увлечётся скачками или… мореплаванием? – умудрился Эшли вклиниться в монолог Эрнеста.

– Всё намного хуже. Дядюшка увлёкся политикой, и теперь он метит в члены парламента.

– Ну, это не так страшно. Вряд ли ребята с Вестминстера захотят надолго перебраться к тебе.

– Так-то это так, вот только в Лондоне ему придётся появляться намного чаще, или же вообще перебраться сюда навсегда. При этом совсем не трудно догадаться, где он надумает жить.

– Что ж, в таком случае тебе не обойтись без помощи Лари Беннета. Он сумел выпроводить всех своих родственников, а они были пиявками похлеще твоего дядюшки.

– Хорошо бы, чтобы его рецепты оказались универсальными, иначе дядюшка меня сведёт с ума своей политикой. Вчера он совершенно испортил мне вечер. Сначала он долго бурчал по поводу того, что у меня нет вечерних газет, а весь ужин громогласно взывал к английскому народу в моём лице, причём вопил так, словно хотел докричаться до самых отдалённых колоний. Я сначала решил, что он попросту свихнулся, но оказалось, его пригласили выступить в парламенте, где он и собирается обратиться непосредственно к народу. Когда же я ему сказал, что где-где, а в парламенте уж точно народом и не пахнет, он прочитал мне часовую патетическую лекцию о нравственности и гражданском долге.

– Вообще-то это даже хорошо, что в парламенте не пахнет народом, – решил Эшли. – Нет ничего хуже запаха народа, а английского народа и подавно. И если наши законодатели и без того порождают одну законодательную чушь за другой, то мне страшно даже представить до чего они смогут дойти, будучи отравленными народными миазмами.

– А сегодня утром он разбудил меня чуть свет своими громогласными проклятиями в адрес газетных писак. Похоже, он читает газеты исключительно для того, чтобы упражняться в сквернословии. Надеюсь, вы не столь эмоционально воспринимаете газеты? – спросил он Виктора, забыв в полемическом порыве, что они перешли на «ты».

– Я не читаю газеты.

– Вот как?

– Там пишут всё что угодно, кроме того, что хоть как-то может меня заинтересовать.

– Ты не представляешь, как я тебе завидую! – искренне воскликнул Эрнест, обращаясь к Эшли.

– Мы идём завтракать, – сообщил другу Эшли.

– С удовольствием составлю вам компанию, – отреагировал он.

Всю дорогу Эрни строил из себя остряка-экскурсовода, и, несмотря даже на то, что некоторые его остроты заставили попутчиков смеяться до слёз, он был чертовски утомителен. Наконец, к огромной радости Виктора, остановившись у парадного входа в достаточно помпезное здание на Пэлл-Мэлл, Эрни сообщил:

– А вот за этим нагромождением стен и перекрытий одни недоумки скрываются от других. А так как внутри недоумков значительно меньше, мы к ним и присоединимся. Добро пожаловать в клуб.

Пока Виктора регистрировали в гостевой книге клуба (это позволяло ему стать временным членом клуба на правах гостя Эшли), Эрнест узрел следующую жертву своего красноречия.

– Прошу меня простить, господа, но мне нужно срочно уладить одно дело, – сказал он и, развивая скорость, которой позавидовал бы даже чемпион по бегу среди гепардов, бросился в соседний зал.

Виктор и Эшли, словно сговорившись, облегченно вздохнули. Это заставило их рассмеяться.

За завтраком Эшли, правда, без особого энтузиазма, предложил Виктору себя в качестве гида, но тот отказался.

– Это было бы просто великолепно, – ответил он, – но, думаю, мне ещё нужно отдохнуть от утренней экскурсии.

После завтрака были знакомства, и Виктору пришлось раз за разом повторять ответы на те дурацкие, никому не нужные вопросы, что задаются исключительно ради приличия. Наконец, ему удалось вырваться из клуба. Вдохнув несколько раз полной грудью «воздух свободы», Виктор пошёл, куда глядели глаза. Заблудиться он не боялся – в случае чего кэбмен доставит его домой даже из-под земли.

Гуляя по Лондону, Виктор старательно обходил все те несомненно достойные внимания места, о которых немало сказано в путеводителях. Он не стал заходить ни в основанный в 1763 году как собрание древностей Британский музей; ни в крупнейший среди аналогичных музеев мира Исторический музей, чья экспозиция рассказывает о многовековой истории британской столицы, начиная с основания Юлием Цезарем селения Лондиниум; ни в хранящую работы практически всех выдающихся деятелей Британии Национальную портретную галерею…

Не пошёл он ни в Вестминстерское аббатство, ни в Букингемский дворец и даже не перешёл через Темзу по Тауэрскому мосту. Всё это можно сделать и потом, находясь в соответствующем расположении духа и располагая достаточным количеством времени. Теперь же, оставшись с Лондоном один на один, Виктор хотел почувствовать город, заглянуть в его душу, найти с ним общий язык, заручиться его дружбой и поддержкой…

Этому его научил бывший моряк, живущий в построенной из всяческого хлама хибаре на корабельной свалке в Марселе, куда загнал Виктора холодный промозглый ветер. У Виктора тогда была с собой бутылка рома, у бывшего моряка – стены, крыша над головой и очаг.

Разогретый с пряностями ром, – поистине адское зелье, – развязал моряку язык.

– Наверно, ты чертовски удивишься, когда я скажу, что никогда не любил море, – откровенничал он. – Я не люблю его с самого детства и готов поклясться печёнкой дьявола, что оно отвечает мне взаимностью. За каким я подался тогда в моряки? Не знаю и никогда не знал. Наверно, за тем же лядом многие люди идут под венец, чтобы всю оставшуюся жизнь тихо друг друга ненавидеть. Иногда мне кажется, что все эти годы море хранило меня, давало мне пищу и кров исключительно ради той взаимной ненависти, которая вспыхнула между нами в тот миг, когда я впервые увидел этот бескрайний водный простор. Все эти годы море берегло меня, хранило от сильных штормов и других катаклизмов. Меня все считали счастливчиком и мечтали заполучить к себе на корабль в качестве талисмана. Ты не поверишь, но моё жалование было больше, чем у кого бы то ни было ещё на корабле. Меня называли счастливчиком и любимцем моря, но я-то знал, какое чувство заставляло море столь ревностно заботиться обо мне.

Истинной же моей страстью были города, и море, какова чёрт подери ирония, стало главным связующим звеном между мной и ими. С каким наслаждением оно играло на моих чувствах, то приближая, то, наоборот, отдаляя на неопределённое время моё свидание с предметом страсти и вожделения. Я же рвался на берег с той же силой, с какой пылкие влюблённые рвутся в объятия друг друга. И с годами моя страсть к городам только возрастала.

Большие и маленькие; чистенькие, с ровными улицами и словно игрушечными домами и похожие на лабиринт Минотавра; поражающие своей роскошью и нищетой… Каждый из них был неповторим, и у каждого из них была своя жизнь, свой характер, своя душа…

Чёрт побери, я не оговорился. У каждого города действительно есть душа! Вот только они не тычут её в лицо первого встречного, как торговцы на восточных базарах свой товар. Для этого они слишком возвышенны, слишком застенчивы и робки. Трудно поверить, но города – это пугливые, застенчивые создания с тонкой, поэтически чувствующей душой. Прежде чем показать своё истинное лицо из-за нагромождения улиц, домов, экипажей, людей… город должен убедиться, что ты – не бесчувственный болван, что ты – друг, что с тобой можно иметь дело, что ты не разочаруешь. И поняв это, он предстаёт перед тобой во всей своей красе.

Сойдя на берег в незнакомом городе, я под любыми предлогами старался отделиться от своих товарищей, спешащих на штурм местных кабаков и борделей. Дурачьё, они думали, что у меня в каждом порту припрятано по красотке, и страшно завидовали. Я же, оставшись наедине с городом, не торопясь бродил по его улицам, вдыхая его атмосферу, настраиваясь на него. Одни города открывались мне сразу. Другие – после долгих ухаживаний. Были и те, которые так и не захотели открыться…

Для Виктора все эти откровения были бредом выжившего из ума старика. К тому времени он успел наслушаться и не такого. Буянить старик явно не собирался, а его разговорчивость была Виктору только на руку. Было бы намного хуже, если бы он заставил Виктора поддерживать разговор или, того хуже, рассказывать о своих похождениях. Старик же, увлёкшись собственным рассказом, вообще позабыл о Викторе, и тому даже не пришлось делать вид, что он внимательно слушает рассказ собеседника. Согревшись и опьянев, Виктор провалился в то сладкое состояние полусна, в котором душа, отделившись от тела, воспаряет на своих крыльях в мир наслаждения и грёз. Но немного позже, когда судьба занесла его в Сент-Этьен…

Это был во всех отношениях удачный день. Сначала Виктору повезло с работой, затем он смог найти приличное недорогое жильё. Да и погода была просто великолепной: холодные дожди и ветер сменила тихая, солнечная погода. Впервые за несколько дней наевшись досыта и нанежившись в ванне, Виктор решил немного прогуляться по городу. Он шёл, куда глядели глаза, насвистывал фривольную песенку и сыто пялился по сторонам… И вдруг произошло то, о чём рассказывал старик, как он тогда решил, выживший из ума. Он вдруг почувствовал город, ощутил его настроение, если так можно сказать…

Подобные вещи вообще очень трудно описывать, их можно либо испытать на себе, либо… Разве можно рассказать слепому о свете или глухому о музыке?

С тех пор Виктор, попав в первый раз в какой-нибудь город, первым делом пытался почувствовать его, познакомиться с ним, вступить с ним в контакт, если, конечно, ему позволяли время и обстоятельства. От свидания с Лондоном Виктор с самого начала ждал чего-то волшебного, необыкновенного. Ещё на вокзале в нём вдруг проснулось то чувство, которое мы обычно испытываем в детстве в новогодний праздник. Именно это чувство заставляет нас, проснувшись в самую рань, бежать под ёлку, где, как мы уже знаем наверняка, Дед Мороз оставил для нас свой подарок… Именно с этим предвкушением и отправился Виктор на свою первую прогулку по Лондону.

Он долго бродил по городским улицам и бесчисленным паркам, пока не ощутил нечто почти незаметное в районе груди. Это было приглашение, и Виктор немедленно откликнулся на него. Ему приходилось быть очень внимательным, чтобы не потерять эту путеводную нить. Несколько раз он терял это ощущение, возвращался назад, ходил кругами…

Наконец, город вывел его к маленькой католической церкви, затерявшейся среди деревьев в одном из множества городских парков. Это простое, лишённое каких-либо архитектурных изысков строение, и несколько диковатый для того, чтобы называться «английским», пейзаж вокруг были совершенно неуместными в центре Лондона. Оказавшись там, Виктор словно бы перенёсся в одну из европейских деревень. Неинтересная с точки зрения путеводителя, эта церковь источала нечто настолько родное, что к Виктору вернулось ощущение дома. Он словно бы вернулся назад, в Россию, туда, где он родился и вырос. На Виктора обрушились воспоминания, сопровождаемые сильными, противоречивыми чувствами. Он стоял, смотрел на церковь, а по его щекам текли слёзы…

Немного придя в себя, он вошёл внутрь.

Там всё было сделано хоть и просто, но с любовью. Но Виктор даже не заметил внутреннего убранства церкви. Его внимание сразу же привлекла статуя Мадонны с младенцем. Абсолютно посредственная, для Виктора она стала настоящим откровением. Он увидел в ней не соблазненную еврейским богом жену еврейского плотника с плодом их непорочной любви, а саму Богиню во всём её великолепии, с божественным даром в руках. Конечно же младенец был далеко не существом из плоти и крови, а неким абстрактным даром, частью её божественного естества, предназначенной поднять человечество до уровня богов. Но, ослеплённые страстями, тупостью и невежеством, люди не приняли её дар. Возглавляемая священниками и политиканами толпа отвергла его, распяла, растоптала, а затем презрительно швырнула в лицо Богини. Именно об этом и рассказывают Евангелия, призывая всех, для кого ещё окончательно не закрыты пути Богини, одуматься и принять с благодарностью её дар. Но люди в своём большинстве попросту не понимают ничего из того, что содержится в книге, ставшей для них собранием божественных откровений, и даже более того, они готовы растерзать, уничтожить любого, кто посмеет заглянуть в глубинный смысл книги, изучение которой они считают чуть ли не первой из добродетелей.

К счастью, Библия, да и христианская философия вообще, оказались такими же прекрасными хранилищами сокровенных истин, как и великие Пирамиды, средневековые соборы и творения великих мастеров Возрождения. Всё правильно, там, где посвящённому открываются священные ключи к тайне тайн, посторонний видит лишь набор религиозно-нравственных предписаний, монументальные гробницы или дома, служащие жилищем доступному их пониманию богу.

Вслед за этим мысли Виктора перекинулись на миф о грехопадении первых людей.

Он вдруг ясно осознал, что запретный плод есть не что иное, как тот спусковой механизм, который чуть ли не с самого рождения заставляет нас бояться своего истинного лица. Именно панический страх перед наготой своей сущности заставляет человека напяливать на себя одну личину за другой, чтобы как можно дальше спрятать своё истинное «я» прежде всего от собственного понимания и от света Богини. Именно этот страх заставляет человека бежать из Эдемского сада, поскольку нагота души является главным пропуском в мир, где рядом с тобой будут обитать боги.

И не потому ли погиб Христос или дитя Богини, что он был послан сорвать эти маски лжи с души человеческой. Но закрывающие от нас свет личины так плотно срослись с душами, настолько стали естественными и родными, что люди восприняли путь к свободе как мучительную операцию по сдиранию кожи живьём. Адскими муками они нарекли освобождение от тьмы, точно так же как раньше нарекли тьму светом, а свет – адским огнём. И теперь они готовы уничтожить любого, кто осмелится вслух назвать хоть одну из вещей своим истинным именем.

Поражённый, он застыл перед статуей, не замечая ни времени, ни пытающегося с ним заговорить священника, тоже довольно любопытного субъекта. Затем, словно лунатик, он вышел из церкви, поймал кэб и назвал домашний адрес.

Дома он первым делом налил себе добрую порцию виски и, забравшись с ногами на диван в гостиной, погрузился в размышления, от которых его оторвал слуга.

– Прикажете подавать обед, сэр? – спросил он.

– Отличная мысль, Стайфли.

– Я взял на себя смелость приготовить соответствующий костюм, сэр.

– Спасибо, Стайфли, но, пожалуй, я не стану переодеваться.

– Как вам будет угодно, сэр, – ответил слуга после непростительно длинной паузы.

Виктор вообще не отличался любовью к переодеваниям по каждому поводу, считая эту статью этикета коварным изобретением убийц времени. Конечно, если ты настолько бесцветное существо, что одна только мысль о том, чтобы провести какое-то время наедине с собой способна вызвать мигрень, подагру и хроническое несварение, подобные правила поведения поистине станут для тебя спасением. Проснулся – одевайся к завтраку, затем готовься к обеду, затем к чему-то ещё и ещё… Так за переодеваниями можно скоротать не одну жизнь. Но если ты подобно античным грекам приучен больше всего на свете ценить дружбу и досуг, подобная тупая растрата времени вряд ли будет казаться уместной. К тому же добрая порция виски после долгой пешей прогулки вряд ли способствовала появлению желания тащиться в свою комнату, чтобы сменить один пиджак на другой.

Для Стайфли же отказ Виктора от переодевания был настолько невообразим, как, например, для Папы Римского появление фривольных иллюстраций на страницах Писания.

Отдав должное таланту повара, Виктор отправился в библиотеку, вздремнуть в обществе книг, но едва он устроился на софе, в комнату вошёл слуга.

– Прошу прощения, сэр, – сказал он, – но лорд Ангус пренепременно желает вас видеть.

– Тогда зовите его сюда.

– Сию минуту, сэр.

Появление Эшли вызвало у Виктора смутные ассоциации с возрождением птицы Феникс. Эшли был энергичен, весел и выглядел на пару веков моложе, чем каких-то несколько часов назад. И если бы не авторитетное заверение слуги, что вошедший в библиотеку джентльмен есть ни кто иной, как лорд Эшли Ангус, можно было бы подумать, что это его младший брат или даже племянник.

– Ну, как дела? – спросил он, устраиваясь в кресле.

– Великолепно, – ответил Виктор.

– Ты уже пообедал?

– У тебя великолепный повар.

– Думаю, ему будет приятно ещё раз об этом узнать. Но не сейчас. У нас нет времени на любезности. Надеюсь, поел ты достаточно хорошо, потому что мы приглашены на обед к леди Чарстлей, а идти к ней на обед на пустой желудок противопоказано.

Увидев вполне закономерный вопрос в глазах Виктора, он пояснил:

– Волею судьбы несколько лет назад леди и лорд Чарстлей были вынуждены провести какое-то время в разъездах по индийским колониям. А это, как известно, редко когда сказывается положительно на здоровье путешественников. Одни в качестве сувениров привозят малярию и лихорадку, другие обзаводятся ужасными шрамами, а леди Чарстлей, поражённая способностью йогов, подхватила там йогическое отношение к жизни. Она совершенно не ест мясо, рыбу и яйца, не употребляет спиртного, и даже чай и кофе у неё под запретом. Кроме этого каждый день она запирается в специально выделенной для этого комнате, где изгибает и скручивает своё тело самым невообразимым образом.

– Бедняжка, – вставил Виктор, – это ж какое надо иметь здоровье, чтобы так над собой издеваться.

– Да, здоровьем её господь не обидел. Но это ещё не всё. Имея характер истинного миссионера и одновременно диктатора, она принялась распространять сей, как она это называет, здоровый образ жизни направо и налево. В результате от неё сначала сбежала прислуга, а потом и лорд Чарстлей. Но это лишь подлило масла в огонь, тем более, что выписанные из колонии индусы обходятся ей намного дешевле, а бегство лорда Чарстлей было столь стремительным, что он позабыл у супруги свой кошелёк, которым она и пользуется, щедро черпая оттуда стерлинги фунтами. И теперь кроме свежескошенной травы в её доме ничего не подают.

– Тогда зачем нам к ней ехать? – задал Виктор вполне резонный вопрос.

– А это я расскажу тебе уже по дороге. Стайфли, – обратился Эшли к слуге, появившемуся в библиотеке с графином виски, – приготовьте что-нибудь моему другу для обеда у леди Чарстлей… ну, не знаю, может, какой-нибудь вегетарианский смокинг, что ли.

– Разумеется, сэр, если, конечно, мистеру Григорьеву будет угодно переодеться.

– Конечно мистеру Григорьеву будет угодно переодеться. О чем вы вообще болтаете?

– Прошу прощения, сэр.

– Выпить, кстати, тоже стоит заранее, – сообщил Эшли, наливая себе чуть ли не полный стакан, – так как ничего крепче лимонада тебе в доме Чарстлей не предложат.

– Дело в том, – продолжил Эшли в карете с гербом Ангусов на дверях, – что леди Чарстлей является своего рода лондонским святым Петром… или не Петром… в общем, выполняет роль того парня, который сидит у райских врат и решает, кого пускать, а кому говорить, что хозяев нет дома. Лично я совершенно не понимаю почему, но перед теми, кого принимает она, открываются двери лучших домов Лондона, и наоборот, так что постарайся ей понравиться, правда, я даже не догадываюсь, чем она руководствуется, решая, казнить или помиловать. К ней, кстати, не так легко и попасть, и если бы Эрни не раструбил на весь Лондон о том, что у меня скоропостижно появился кузен…

– По улице слона водили? – улыбнувшись, спросил Виктор.

– Что-то вроде того.

19

Леди Чарстлей встречала гостей наверху широкой лестницы, ведущей в одну из множества зал, говорящих как о богатстве, так и о прекрасном вкусе дома. Она была из тех редких женщин, которые одним взглядом способны заставить любого мужчину пасть к их ногам. И дело здесь не столько в физической красоте, сколько в неподдающейся определению внутренней женской силе, заставляющей вспыхивать страстью мужские сердца. С физической красотой, кстати, у неё тоже всё было великолепно. Несмотря на то, что вот уже лет десять ей было «около тридцати», выглядела она так, словно её красота только начала расцветать. И если пространство у её ног не было усыпано сражёнными мужчинами всех рангов и возрастов, то это лишь потому, что мужчины как таковые давно уже перестали её интересовать. Её душой владели иные, более тонкие, божественные миры, а тело, как поговаривали, безраздельно принадлежало китайцу, которого, опять же по слухам, она приобрела на невольничьем рынке в какой-то восточной стране. Молва приписывала китайцу владение всеми восточными штучками, начиная с восточных массажей и лечения иглами и заканчивая искусством тантрической и даосской любви. Леди Чарстлей не то чтобы держала его под замком в каком-нибудь чулане или тайной комнате на чердаке, но особо старалась не демонстрировать, превращая его тем самым в некое полумифическое существо. Ну а если судить по тому свету в её глазах, который бывает только у счастливых в любви людей, слухи о китайском любовнике были далеко не беспочвенны.

– Добрый вечер, леди Чарстлей, – почтительно поздоровался Эшли, – позвольте представить вам моего кузена, приехавшего погостить из Франции.

– Рада видеть вас моим гостем. Скажите, как вам удавалось так долго скрываться от нас?

– Моим оружием было неведение. Дело в том, что я всего несколько месяцев назад узнал о своём родстве с лордом Ангусом. Так что кузенов мы с ним приобрели совсем недавно.

– Поздравляю вас с прекрасным приобретением.

– Благодарю вас, леди Чарстлей.

– И, либо я ничего не понимаю в людях, либо вас, дорогой Эшли, тоже можно поздравить с не менее удачным приобретением.

– Вы правы, леди Чарстлей, Виктор за считанные дни умудрился стать одним из лучших моих друзей, а обычно для этого требуется намного больше времени.

Жесточайшим образом исковеркав имена, слуга-индус доложил о новых гостях, и Эшли с Виктором двинулись дальше.

– Похоже, леди Чарстлей умудрилась собрать в этой комнате практически весь Лондон, – заметил Эшли, едва они вошли в ярко освещённую, полную людей залу. – В такой давке тебе физически невозможно избежать знакомств.

– Подожди, ты хочешь сказать, что мне не стоит знакомиться с этими людьми? – удивился Виктор, который именно за этим и приехал в Лондон.

– Ни в коем случае! Знакомства в этом сезоне не модны, и все теперь стараются вращаться исключительно среди незнакомцев.

– И что ты предлагаешь?

– Найти менее людный уголок. Благо в этом доме их хоть отбавляй.

Виктор направился было в сторону музыкальной комнаты, откуда доносились звуки струнного квартета, но Эшли его остановил:

– О нет, только не туда, дружище! – воскликнул он.

– Ты не любишь музыку?

– Скорее не люблю того благоговения, с которым у нас принято относиться к музыкантам. С какой это стати я должен вести себя точно вор в чужой гостиной только лишь потому, что этим ребятам вздумалось пошуметь? Нет, слушать музыку стоит исключительно в обществе тех, с кем не о чем поговорить, но с такими людьми мне и молчать неинтересно. Пойдём, я знаю верную дорогу.

– Нечто похожее сказал Моисей евреям, и что из этого вышло?

Шутка Виктора заставила Эшли рассмеяться.

Ловко лавируя между гостями, Эшли с Виктором перебрались в соседнюю залу. Там людей было значительно меньше. Увидев молодую даму в красивом платье, Эшли прямиком направился к ней. Несмотря на заметную лошадиность в лице, её можно было назвать милой почти не кривя душой.

– Рад видеть вас в добром здравии, мисс Блэкхем! Как здоровье вашего отца? Надеюсь, ему уже лучше? – с, казалось бы, искренним сочувствием поинтересовался он и, не дожидаясь ответа, пояснил Виктору:

– Лорд Блэкхем – весьма известный и влиятельный человек, настолько известный и влиятельный, что его имя не знает практически никто в Лондоне. Похоже, такова участь всех по-настоящему известных людей. – И, вновь обращаясь к мисс Блэкхем:

– Позвольте представить вам моего друга и вновь обретённого кузена.

– Бойся её. Мисс Блэкхем настолько легко воспламеняет мужские сердца, что в искусстве огнеобразования с ней может сравниться разве что огнедышащий дракон, – сообщил Эшли Виктору после того, как протокол знакомства был соблюдён.

– А разве доблестные рыцари боятся драконов? – наигранно удивилась она.

– Может и не боятся, – принял вызов Виктор, – но вести себя с этими прекрасными созданиями их явно не научили. Разве можно без всякой на то причины набрасываться на драконов с мечом? К счастью в настоящее время нравы стали более цивилизованными.

– Да и мы всё чаще обходимся без кастрюль на головах, – поддержал друга Эшли. – А что, леди… Если мне не изменяет память, при нашей последней встрече она носила фамилию Басингтон, опять в трауре? – спросил он, заметив даму средних лет в чёрном платье.

– На счёт фамилии ничего не могу сказать, да она давно уже откликается на любую. Около месяца назад она похоронила очередного своего мужа, так что теперь ей опять чуть за тридцать, и она ищет нового жениха, – сообщила мисс Блэкхем.

– Поистине невероятный талант. Похоронить столько мужей и ни разу не ошибиться в выборе нового. А может она помогает им отправиться на небеса?

– Этим вопросом уже занимался Скотленд-ярд.

– И что?

– После долгого расследования там пришли к выводу, что все её мужья умерли своей смертью.

– А разве можно умереть смертью чужой? – спросил Эшли и, дождавшись благосклонной реакции мисс Блэкхем, продолжил: – Не понимаю, что заставляет этих мужчин просить её руки. Неужели они не видят косу в её руках?

– Мой дядя, – подключился к обсуждению Виктор, – заядлый охотник и путешественник, рассказывал, что существуют целые долины смерти. Там из земли выходит какой-то ядовитый газ или что-то ещё… Я не особенно вдавался в подробности. Так вот, здоровые и крепкие звери обходят эти места стороной, а старые, больные или уставшие от жизни приходят туда умирать. Возможно, для своих мужей леди Басингтон играет подобную роль.

– Похоже, она идёт к нам. И как к ней прикажете обращаться? На месте парламента я бы запретил ей менять фамилию, – возмутился Эшли.

– Я, пожалуй, пойду, – решила мисс Блэкхем. – С детства ненавижу кладбища, а их ходячие вариации в особенности.

– Здравствуйте, леди Басингтон. Я вижу, чёрные тона опять в моде? – поинтересовался Эшли, когда она приблизилась к ним.

– Ах, бедный Генри… – скорбно потупив взор, ответила она.

– Примите мои соболезнования. И позвольте представить вам моего друга и кузена Виктора Григорьева. Поверьте, ему тоже искренне жаль.

– Мне искренне жаль, – подтвердил Виктор, – кстати, чёрный цвет вам к лицу.

– Должно быть, ваши мужья начинали понимать это слишком скоро, – подхватил Эшли.

– Я всегда говорила, что излишняя прозорливость до добра не доводит, – согласилась леди Басингтон уже без скорбных нот в голосе. – Кстати, а почему вы скрывали от нас вашего кузена? Не спорю, умение хранить тайны является одной из предписанных мужчинам добродетелей, но прятать такого милого молодого человека – преступление.

– Поэтому, как только он прибыл из Парижа, я вывел его в свет.

– Вы приехали из Парижа?

– Не далее как позавчера.

– Вы не похожи на француза. Мой третий или четвёртый… совсем уже сбилась со счёта… В общем, один из моих мужей был французом…

– Вы правы. Во Франции я живу каких-то несколько лет. Родом же я из России.

– Россия… Россия… Если мне не изменяет память, в России есть Санкт-Петербург.

– Вы совершенно правы, сударыня.

– И каков он, этот мифический город?

– Такой же, как Париж, только со снегом вместо лягушек, – ответил за Виктора Эшли.

– Неужели там едят снег?! – удивлённо воскликнула леди Басингтон.

– Ну что вы, в России есть вещи и повкусней, – заверил её Виктор.

– А что едят в России?

– Много чего. Русская кухня весьма богата.

– Но не будем вам надоедать в вашем горе, – оборвал разговор Эшли.

Взяв Виктора под руку, он потащил его по направлению к двум юным особам, вошедшим в комнату с противоположной от молодых людей стороны.

– Сейчас я тебя познакомлю с самой очаровательной девушкой на всей планете, – сообщил он Виктору.

– Надеюсь, она подобным образом думает о тебе.

– А как я на это надеюсь! Но ни слова больше. Оливия не любит, когда я обсуждаю с кем-то свои сердечные дела. Она считает, что это портит цвет моего лица.

– Оливия… Красивое имя.

Оливия, или мисс Оливия Чивли, была мила, но не больше. С годами же она обещала превратиться в масласто-жилистое существо скверного нрава, каковых немало среди английских леди. Её спутница, Ева Тревор, была несколько симпатичней, но её портило что-то неуловимо крысиное в выражении лица.

– Так значит, вы и есть тот самый тайный кузен, о котором все говорят в Лондоне? – спросила мисс Тревор.

– Не знаю. До меня ещё не дошли эти разговоры, – ответил Виктор.

– Неужели я первая сообщаю вам об этом?

– Это несомненно, мисс Тревор.

– Ну и как вам в Лондоне?

– Трудно сказать. Для меня здесь всё ещё слишком ново и непривычно, чтобы делать какие-то выводы.

– Вы не представляете, как я вам завидую! Для меня же здесь нет ничего нового и почти ничего интересного. Одним словом, скука. К тому же в этом городе за каждым удовольствием нужно куда-нибудь ехать через весь город. Причём за каждым отдельно. Например, у Чиверсов можно хорошо поесть, – у них поистине волшебный повар, – но совершенно не о чем поговорить, и это если еще не считать того ужаса, который они называют музыкой. У По, наоборот, у всех просыпается дар красноречия, стоит только лакею объявить их имена, но их повар, скорее всего, всю свою жизнь готовил для заключённых в тюрьме, и так далее. В результате приходится либо носиться по всему городу, либо, если не хочется чувствовать себя загнанной лошадью, отказывать себе практически во всём. И что удивительно, везде бывают одни и те же люди. Вот что заставляет их блистать красноречием и остроумием в одном месте и быть до уныния скучными в другом?

– Я думаю, во всем виновато влияние традиций на физиологию человека, – сострил Виктор.

– Очень интересная мысль.

– Идя к Чиверсам, люди как бы мысленно превращаются в желудки, а у По, наоборот, активизируются функции речи.

– Как всё это сложно!

– Увы.

Звук гонга, призывающий всех к столу, прервал их беседу.

– Вы собираетесь идти к столу? – спросила мисс Тревор у влюблённой парочки.

– Что? – переспросил Эшли. Воспользовавшись тем, что между Виктором и мисс Тревор возник разговор, Эшли с Оливией принялись щебетать, как, собственно, и принято среди влюблённых, не обращая внимания на своих спутников. Не удивительно, что его внимание было полностью приковано к тем милым глупостям, которые говорила ему возлюбленная.

– Нас приглашают на пастбище.

– Не думаю, что стоит идти к столу, раз мы уже приняли приглашение на обед. Это было бы слишком предсказуемо, – ответил Эшли.

– И безвкусно во всех смыслах этого слова, – добавила Оливия. – Но то, что простительно нам, никогда не простят вам, так как вы за столом сегодня главное блюдо, – сказала она назидательно Виктору. – Но раз всё равно в этом доме не уйти от ботаники, я лучше отправлюсь в оранжерею. Тем более там, говорят, прекрасные цветы. Вы составите мне компанию? – спросила она у Эшли.

– С превеликим удовольствием, тем более что мне выпала честь сопровождать самый очаровательный цветок на свете.

– Почему вы мне льстите столь непростительно мало? – спросила у Эшли Оливия, беря его под руку и направляясь с ним, надо думать, в оранжерею.

Его ответ Виктор уже не услышал.

– А вы где собираетесь скрываться во время обеда? – поинтересовался он у мисс Тревор.

– Ещё не решила. Но если вы пригласите меня отобедать, я пойду на это самопожертвование.

– Но вправе ли я требовать от вас столь великой жертвы?

– Взамен я потребую избавить меня от скуки.

– Сделаю всё, что в моих силах, и даже больше.

Вопреки заявлениям публики обед получился более чем неплохим. Вегетарианская еда оказалась вполне съедобной и очень даже сытной, а гости – остроумными ровно настолько, чтобы это способствовало правильному пищеварению. Когда же дамы покинули мужчин, кто-то из гостей, кажется, лорд Ричмонд, достал «случайно прихваченную» дома бутылку бренди и вылил её содержимое в лимонад. В результате, когда мужчины присоединились к дамам, у них уже было весьма приподнятое настроение.

Когда же стрелки часов перевалили за полночь, леди Чарстлей предложила гостям перейти в её лабораторию духовных изысканий для проведения спиритического сеанса. Большинство гостей восприняли это предложение как знак того, что им пора. Эшли тоже начал откланиваться.

– А вы разве не останетесь с нами? – спросила его Оливия, которая всегда с восторгом смотрела на всякие фокусы и чудеса.

– К сожалению, я не могу себе этого позволить. В прошлый раз, когда я гостил в деревне у лорда Ашера, меня уговорили принять участие в подобном действе.

– И что?

– Мы вызвали дух Тацита. Казалось бы, приличный при жизни был человек. А там он не только поведал всему миру интимные подробности из жизни леди Умболдорф, которые давно уже все успели забыть, но вообще повел себя вызывающе, приставал к дамам, хамил, а перед уходом умудрился разбить любимый хозяйский графин. И хуже всего то, что меня же во всём и обвинили, решив, что это мои флюиды так влияют на духов – а иначе почему же до этого никто из них не позволял себе и тысячной доли такого.

– Вы дурно влияете даже на покойников, – заметила строго Оливия.

– Как говорят астрологи, влиять на кого-то удел звёзд и светил. Я же не настолько тщеславен, чтобы ставить себя в один ряд с космическими телами. Тем более что влиять на кого-то для меня слишком хлопотно. Так что я больше люблю попадать под чужое влияние, особенно под такое, как ваше.

– А вы, надеюсь, порадуете нас своим присутствием? – спросила леди Чарстлей у Виктора.

– К огромному своему сожалению я тоже вынужден отказаться от вашего приглашения по причине сильной головной боли. А, как мне известно, к духовным экспериментам можно приступать исключительно будучи в прекрасном здравии и спокойном расположении духа. Мне же полезней будет пройтись.

– Очень жаль, – без малейшего сожаления в голосе сказала леди Чарстлей. – Надеюсь, в следующий раз вы будете чувствовать себя значительно лучше.

– Поехали куда-нибудь развеемся? – предложил Эшли, когда они с Виктором вышли из дома.

– Извини, но у меня действительно разболелась голова.

– Тогда я тебя отвезу.

– Спасибо, но мне лучше прогуляться пешком.

– На улицах ночью небезопасно.

– Ничего. Я сумею постоять за себя.

– Ну, как знаешь. Ты уже не маленький.

Ссылаясь на головную боль, Виктор почти не юлил. На него действительно навалилась боль, но только душевная. Разлука с Жозефиной действовала на него угнетающе. Он постоянно думал о ней, желал её, рвался к ней всей душой… И если обычно ему удавалось держать себя в руках, отгоняя печальные мысли, то теперь они вырвались на свободу.

Оставшись один, он пошёл, куда глядели глаза, по безлюдной мостовой, освещённой мерцающими газовыми фонарями. Спустя какое-то время ноги привели его на набережную Темзы. Он сел на скамейку и, глядя в никуда, погрузился в раздумья.

– Прошу прощения, сэр, за то, что отвлекаю вас от ваших размышлений, но позвольте вас спросить: не найдётся ли у вас немного мелочи для странствующего философа?

Только после этих слов, произнесённых хриплым мужским голосом, Виктор осознал, что давно уже не один. Рядом с ним сидел мужчина лет пятидесяти на вид. Несмотря на достаточно потёртую внешность, он не был похож на большинство бродяг. По крайней мере, от него не несло годами немытой плотью, да и одежда, хоть и была тряпьём, выглядела тряпьём стиранным. К тому же на лице у него не было следов хронического алкоголизма – наиболее распространённой причины превращения человека в бездомное опустившееся существо.

– А вы – философ? – удивился Виктор.

– В античном значении этого слова.

– И в чём заключается ваша философия?

– Это сложный вопрос, особенно если отвечать на пустой желудок.

– И всё же?

– Сутью моей философии является особый взгляд на Мир, на создателя, на бытие… Но вам вряд ли это будет интересно.

– Почему же. Я тоже люблю размышлять на эти темы, и буду весьма рад, если вы поделитесь со мной своими мыслями.

– Центральное место в моей философии занимает постулат о том, что наш создатель или, если вам так больше удобно, господь-бог есть по своей сути творец.

– Весьма оригинальная мысль.

– А зря вы иронизируете. Обычно создателя представляют себе этаким владельцем доходного дома, который, создав наш Мир и заселив его всевозможными тварями, включая и человека, строго следит теперь за порядком в своих угодьях. При этом чуть ли не каждый из нас считает своим долгом указывать ему, как надлежит поступать, называя свои придирки молитвами. Дай нам то, сделай так, почему ты так поступил… и так далее. Разве не подобные требования являются сутью наших молитв? И разве можно назвать творцом того, кто только и делает, что разбирает весь этот нескончаемый поток прошений и жалоб? Неужели наш создатель является столь жалким существом? – неустанно спрашивал я себя.

– И каков был ваш ответ на эти вопросы?

– Ответ пришёл как озарение, словно сам Творец или один из его ангелов нашептал мне его на ухо. Наш создатель – творец, причём творец в том смысле, в котором мы называем творцами художников и литераторов. Повинуясь своему вдохновению, он создаёт Мир, как писатель создаёт свой роман. И для того, чтобы этот роман-вселенная получился хорошим, в нём должны быть свои интриги, свои радости и страдания, свои возвышенные и низкие места… Ведь только таким и может быть поистине гениальное творение. И, как творца, его волнует совсем не добро и зло, награды и наказания, не говоря уже о нашем раболепии и лести, а суть совершенства его творения, в котором каждый из нас лишь элемент всеобщего чуда. А раз так, то пошло стенать и жаловаться на несправедливость или упрекать кого-то за неприглядность его роли в этом творении. Разве кто-нибудь упрекает Шекспира за поведение его героев? Разве можно назвать преступником господина Дюма только за то, что он положил на страницах своих романов не одну дюжину ни в чём не повинных людей? Конечно же, мы не обвиняем этих людей, и более того, с удовольствием читаем их произведения, почитаем их за талант и так далее. Надеюсь, вы мне простите некий сумбур в изложении своих мыслей.

– Весь мир театр, а люди в нём актёры? Кажется, так об этом говорил Шекспир?

– Весьма близко к истине.

– И что же нам в таком случае остаётся? Играть свои роли? Но мы не знаем сценария. Импровизировать? Но тогда мы становимся соавторами. Не об этом ли образе и подобии идёт речь в книге? И какова, как вы думаете, во всём этом роль, отведённая нам?

– Ну, на счёт соавторства, это вряд ли. Слишком уж мы мелки для такой роли, я имею в виду человечество в целом, не говоря уже об отдельно взятых представителях этого вида бесхвостых обезьян. Актёры… несомненно. Только маленькие актёры для маленьких ролей. Этакий блошиный цирк в стране гигантов или снующие по сцене муравьи…

– Не слишком как-то вы почитаете род человеческий, – перебил его Виктор.

– Людям свойственно заноситься в своей гордыне, я же стараюсь помнить о масштабе вселенной. Но я не договорил. Если использовать образ театра, то существование любого театра лишается всякого смысла без ещё одной категории участников представления, а именно без зрителя. Казалось бы, что может быть очевидней, однако, эту мысль почему-то мы постоянно упускаем из виду. Вот когда я это понял, я решил найти дорогу в зрительный зал. С тех пор именно достижению этой цели я отдаю все свои силы.

– И как ваши успехи?

– Пока ещё никак. Но поверьте, игра стоит свеч. Только представьте себе: стать зрителем, узреть пусть даже на одно мгновение всё величие мироздания. Разве есть что-то, что могло бы с этим сравниться?

– Не знаю. Но, думаете, это возможно?

– Не так давно люди считали невозможным появление железных кораблей. Но я бы всё-таки хотел вернуться к началу нашей беседы, а именно к вопросу о небольшой финансовой помощи…

– Держите, – Виктор вытащил из кармана около двух фунтов.

– Но ведь это целое состояние! – воскликнул философ.

– Что ж, вы его заслужили.

– Нельзя быть столь щедрым с людьми. Они редко прощают чужое великодушие, – предостерёг философ, поспешно пряча деньги в карман.

– А здесь вы правы на все сто, – согласился с ним Виктор. – Считайте эти деньги гонораром за свой последний совет. А теперь извините, но мне пора спать. Прощайте.

20

– А ты, оказывается, мастер очаровывать людей, – сообщил Эрни Виктору, едва они столкнулись в парке во время утренней прогулки верхом, – все только о тебе и говорят.

– Вряд ли это соответствует действительности, – ответил Виктор.

– Если уж что-то и не соответствует действительности в нашем подлунном мире, так это сама действительность.

– Извини, но от философии с утра у меня бывает изжога.

– Хорошо, к чёрту философию. Но, надеюсь, от взывания к справедливости у тебя не бывает подагры, коликов или, не дай бог, геморроя?

– Смотря что понимать под справедливостью.

– Надеюсь, ты не станешь отрицать, что в какой-то степени своим успехом ты всё же обязан и мне.

Виктор действительно стал гвоздём сезона, но исключительно с подачи леди Чарстлей, которая во время очередного духовного эксперимента как бы между прочим поведала своим гостям, что видела ауру Виктора, и что он не тот, за кого себя выдаёт, а весьма загадочная мистическая персона как минимум уровня Блаватской. Именно этот ореол таинственности и стал магическим ключом, открывшим перед ним врата лондонского света.

О Викторе заговорили как о воскресшем Сен-Жермене, о вернувшемся для возобновления своих трудов Христиане Розенкрейце и даже как о самом Сатане. Разумеется, после всех этих слухов светские львицы и даже львы выстроились в очередь, чтобы заполучить Виктора к себе на приём. Он же старался никому не отказывать – ведь именно за этим его и отправили в Лондон. И чем быстрее он сможет выполнить задание, тем быстрее сможет вернуться к Жозефине, разлука с которой с каждым днём становилась всё более невыносимой. Виктор чувствовал себя так, словно у его души разом разболелись все зубы. И если на людях он мог как-то переносить свои страдания, то наедине с собой они становились во сто крат сильнее. В результате он всё время старался бывать на людях и возвращался домой, предельно себя измотав, чтобы, едва добравшись до подушки, проваливаться в глубокий сон.

– В какой-то степени, – согласился Виктор, вспомнив, что к леди Чарстлей он попал в самый благоприятный для этого момент исключительно благодаря болтовне Эрни.

– В результате, – продолжил Эрни развивать свою мысль, – я остался чуть ли не единственным достойным внимания человеком, которого ты этим вниманием так и не удостоил.

– Наверно, это потому, что в последнее время тебе прекрасно удавалось от всех скрываться, в том числе и от нас, как индейцам в своих прериях, – вмешался Эшли, с которым, как обычно, Виктор и катался верхом.

– Это потому, что я скоропостижно был вызван к тёте Гонории в её хартфордширское поместье, разгонять тоску у её пекинесов.

– Ну и как тебе отдыхалось в деревне?

– Невыносимо! Полный дом народа, это не считая слуг и кишмя кишащих собак, но ни поговорить, ни поволочиться… Все или пять минут как помолвлены или столь ужасны, что, глядя на них, начинаешь жалеть, что наши женщины не занавешивают чёрной тряпкой лицо, как это принято на исламском Востоке. Одним словом, все на редкость скучны, провинциальны и настолько неинтересны, что вся их биография написана на их постных лицах. А как там подают хлеб!..

– А как там подают хлеб? – поинтересовался Эшли.

– Жуть! Это неописуемо, но хочется сразу же повеситься или бежать на край света.

– Да, позавидовать тебе можно только с большим трудом.

– Ты прав. И всё эти чёртовы деньги.

– Эрни существует на деньги тётушки, и его жизнь в буквальном смысле этого слова зависит от её капризов, – пояснил Эшли Виктору.

– А эта старая карга пользуется тем, что без её денег я пропаду, и измывается надо мной, точно инквизитор над еретиком. А ещё говорят, что легко быть бездельником и прожигателем жизни. Попробовали бы они побездельничать с моё пред очами тети Гонории. Посмотрел бы я на них после этого. Но я благополучно вырвался из этого ада и приглашаю теперь вас сначала на обед, а потом в оперу. Музыку надо воспринимать на сытый желудок. Так, по крайней мере, можно подремать, если больше нечем будет заняться. И учтите, возражения я не приму.

– А мы и не возражаем, – ответил за обоих Эшли.

– Тогда встречаемся в клубе.

– Договорились.

– Кстати, трудно найти лучшего места для встречи с Эрни, чем опера. Хорошая музыка заглушает его трёп, ну а если музыка плохая, всегда можно переключиться на его неиссякаемый словесный фонтан, – сообщил Эшли, когда они остались вдвоём с Виктором.

21

Проснулся Виктор от настойчивого покашливания слуги. Надо отдать должное Стайфли, это был единственный раз, когда он позволил себе разбудить Виктора. До этого утра он, словно волшебник, появлялся в комнате как раз в тот момент, когда Виктор окончательно созревал для утренней чашки чая. Пока Виктор пил чай, слуга коротко вводил его в курс заслуживающих внимания новостей. После чая он подавал письма, разумеется, если они были.

– Что случилось, Стайфли, надеюсь не пожар? – раздражённо спросил Виктор.

Накануне ему так и не удалось вырваться из цепких дружеских лап Эрни, в результате из оперы они отправились в одно милое местечко, затем ещё в одно, и ещё… Так что домой Виктор прибыл только на рассвете. Результатом этого одиссейства стало жуткое похмелье, а ранний подъём совсем не способствовал поднятию духа и улучшению настроения.

– К счастью, нет, но это срочно, сэр, – ответил слуга, подавая на специальном подносе пахнущий духами розовый конверт. Конверт не был подписан.

– Что это? – морщась от головной боли, спросил Виктор.

– Это письмо, сэр.

– Письмо? – повторил Виктор, тупо уставившись на конверт.

– Его доставил курьер, сэр. Он сказал, что это срочно… или нет, что это не требует отлагательств. Да, именно так он и сказал, сэр.

– И вы послушали этого болвана?

– Он был очень убедителен, сэр.

– Да что вы!

– Он сунул мне в карман пять фунтов, чтобы я согласился вас разбудить, сэр.

– Пять фунтов? Весомый аргумент.

– Вот именно, сэр. Если человек готов пожертвовать пятью фунтами ради своевременной доставки письма, значит это действительно важно. Поэтому я и позволил себе побеспокоить вас в столь ранний час. Поверьте, дело не столько в деньгах, сколько в психологическом моменте…

– Пожалуйста, Стайфли, оставьте свою исповедь священнику. Я не собираюсь отнимать у него хлеб, – оборвал его Виктор.

– Как вам будет угодно, сэр.

– Ладно, приготовьте мне чай, да покрепче, раз уж всё равно придётся вставать.

– Сию минуту, сэр.

Оставшись один, Виктор ещё раз осмотрел конверт, словно на нём могли проявиться тайные письмена, затем вскрыл. Внутри был листок дорогой бумаги размером чуть больше визитной карточки. На нём значилось:

«Мраморная Арка. 13.00».

И больше ничего.

«Да за кого они меня принимают, – взбесился Виктор, – если думают, что я с радостью побегу на встречу не понятно к кому и за каким хреном!»

Ну да, конечно… Вчера весь вечер, пренебрегая приличием, его рассматривала в бинокль какая-то дама из ложи напротив. И делала она это настолько нарочито откровенно, что только слепой не смог бы этого заметить. И вот теперь приглашение. Такое могло прийти в голову разве что одной из тех коллекционерок любовных побед, которые мнят себя чуть ли не пупом земли. Виктор и раньше не отличался любовью к подобного рода особам, а после появления в его жизни Жозефины вообще начал чувствовать в их присутствии заметную тошноту.

Не удивительно, что когда слуга появился с чашкой «дарджиллинга» на подносе, – Виктор так и не смог заставить себя пить «эрл-грей», – Виктор готов был взорваться от злости.

– Уберите это, Стайфли, – сказал он, неприязненно бросив письмо на поднос, – и постарайтесь впредь быть более стойким перед лицом курьеров. Вы можете сколько угодно брать с них чаевые, но никогда больше, я повторяю, НИКОГДА не приносите мне подобные шедевры эпистолярного жанра, особенно если я чем-то занят или сплю. Надеюсь, вам понятно?

– Да, сэр. Мне очень жаль, что я доставил вам неудобство своим поступком. Поверьте, этого больше не повторится, сэр.

– Хорошо, можете идти.

– Благодарю вас, сэр, но если вы позволите мне сказать…

– Ладно, что у вас там ещё?

– Дело в том, сэр, что я забыл вам сказать, что это были не совсем простые пять фунтов.

– Да? А какие же?

– Я думал, вы в курсе. Наверно, господин Рид забыл вас предупредить… Это были те самые пять фунтов, о которых говорил господин Рид. Они должны были стать чем-то вроде пароля.

– Что?!! – Виктор подскочил как ужаленный. Он даже представить себе не мог, что Стайфли окажется человеком Джеймса.

– Дело в том, – продолжил как ни в чём не бывало слуга, – что эти пять фунтов служат чем-то вроде пароля. Благодаря им я понял, что в этом послании содержится приглашение на ту самую встречу, ради которой вы и прибыли в Лондон, сэр. Иначе я ни за что не позволил бы себе нарушить ваш сон. Но раз эти люди говорят: «Срочно», – значит, это действительно срочно. Поэтому я возьму на себя смелость порекомендовать вам не опаздывать. Они не станут ждать.

– Что ж, это в корне меняет дело, – сказал Виктор с кислым выражением лица. Несмотря на всю важность предстоящей встречи, ему совсем не улыбалось вставать в такую рань и куда-то идти или ехать.

Не успел Виктор выйти из кэба, как к нему подлетел одетый с иголочки мужчина средних лет.

– Мистер Григорьев! – завопил он чуть ли не на весь Гайд-парк, – какая приятная встреча.

Тебя ещё здесь не хватало, – подумал Виктор, инстинктивно отшатываясь от него.

– Не узнаёте? – удивился тем временем тот, – а совсем ведь недавно мы вели весьма интересную беседу в декорациях ночной набережной.

– Вы?!! – удивился Виктор, с трудом узнав в этом щёголе странствующего философа.

– Как вам моё новое обличие?

– Просто потрясающе. У меня нет слов. Похоже, в вашей жизни произошёл резкий поворот.

– Совершенно верно. И я с удовольствием вам расскажу…

– Извините, – перебил его Виктор, – но сейчас у меня деловая встреча. Я с удовольствием поговорю с вами в любое другое время.

– Позвольте мне угадать. Розовый конверт, запах духов, записка…

– Так значит, тогда на лавочке?..

– Должны же мы были удостовериться, что вы – тот самый человек, которого мы ждём.

– Но зачем был весь этот маскарад?

– О каком маскараде вы говорите?

– Но разве не…

– Ни сколько. Клянусь печёнкой гиппопотама. В тот раз я действительно был странствующим философом, тогда как сегодня я – слуга своей госпожи, посланный ею за вами. Она ждёт. Прошу вас в карету. По дороге я всё объясню.

– Дело в том, – продолжил он в роскошной карете, – что одной из наиболее распространённых человеческих иллюзий является взгляд на человека как на некое единое «я», обитающее в его плоти. На самом деле таких «я» множество. Да вы сами можете в этом убедиться, стоит только внимательно понаблюдать за своими мыслями, чувствами, настроением. Сейчас вами управляет одно «я», совершенно искренне считая себя вами. Через какое-то непродолжительное время его сменит другое «я», и так всю вашу жизнь, если вы не разрушите это самоотождествление с главенствующими «я» и не научитесь управлять этим процессом. В моём случае одним из таких «я» является странствующий философ, другим – слуга своей госпожи. И так далее. И каждому из этих «я» соответствует определённый характер и внешний облик. Так что всё было по-честному.

– Сказать по правде, меня сейчас больше занимает, куда мы едем, и кто она, ваша госпожа, – прервал его объяснения Виктор.

– Не думаю, что если я назову адрес, это вам что-либо скажет, а что касается госпожи… Она сама сообщит всё, что посчитает нужным. Я же не уполномочен ею на подобного рода откровения.

– Ну а своё имя вы мне можете назвать, или это тоже секрет?

– Для меня имя настолько потеряло какое-либо значение, что я благополучно его забыл. Так что можете называть меня как вам угодно или вообще никак. Я не обижусь.

– Ну, вот мы и приехали, – сказал он, когда они въехали в ворота и подкатили к парадному крыльцу скорее дворца из восточных сказок, нежели лондонского дома.

Подбежавший лакей почтительно открыл дверь кареты.

– Прошу вас, мистер Григорьев, – сказал он, почтительно кланяясь, – госпожа вас уже ждёт.

Увидев хозяйку дома, Виктор остолбенел. Как он и предполагал, это была та самая женщина, которая вчера в театре рассматривала его в бинокль. Та самая и одновременно совершенно иная, не похожая на неё. Если в театре она показалась ему развязной и даже вульгарной, этакой мнящей себя аристократкой, разбогатевшей на торговле шерстью мещанкой, то теперь она была самим олицетворением обаяния и неземной красоты. Она была идеально сложенной брюнеткой с красивыми, длинными волосами. Немного золотистая, но не жёлтая, как у азиатов, кожа. Прекрасные и одновременно не свойственные представителям ни одной из известных рас черты лица. Но больше всего Виктора поразили её глаза. Бездонные, они буквально лучились неземным светом. Заглянув в эти глаза, Виктор утонул в их свечении, позабыв обо всём на свете.

– Здравствуйте, господин Григорьев, – сказала она удивительно прекрасным голосом, подавая Виктору идеальной формы руку, – очень рада вас видеть.

Какой-то продолжавший функционировать в его теле механизм заставил Виктора поцеловать ей руку, произнести любезность в ответ… Сам же он был очарован этой женщиной настолько, что мог только с обожанием на неё смотреть.

– Прошу вас, садитесь, – предложила она, садясь на диван.

Виктор механически сел рядом.

– О, да у вас вчера был трудный день, – сказала она, поморщившись от его перегара, – вас нужно срочно привести в порядок.

– Я в полном порядке, сударыня, и весь к вашим услугам, – пролепетал он.

– Не болтайте глупости, – строго сказала она, – я пригласила вас не для того, чтобы попусту тратить время. Вы мне нужны в наилучшей своей форме, сейчас же иметь с вами дело попросту не имеет смысла.

Она несколько раз хлопнула в ладоши, и в комнату впорхнуло несколько совершенно юных красавиц, одетых так, словно они сошли со страниц «Тысячи и одной ночи». Не говоря ни слова, они потащили Виктора за собой. Феи, так их про себя окрестил Виктор, привели его в поистине огромный крытый бассейн, больше похожий на окружённый стенами и потолком пруд. Сам бассейн был настолько велик, что в нём вполне можно было кататься на вёсельной лодке. Бассейн, а так же пол, стены и потолок самого помещения были облицованы белым мрамором. Курительницы на стенах наполняли помещение пьянящим запахом благовоний.

Недолго думая красавицы принялись раздевать Виктора, одновременно раздеваясь и сами. Это шокировало Виктора, но у него не было ни сил, ни желания сопротивляться, к тому же каждое их прикосновение вызывало блаженство. Раздевшись догола, они все вместе бросились в воду. Вода была тёплой как в ванне и пахла отваром растений. После купания феи отвели Виктора в соседнее помещение, где, уложив на кушетку, долго массировали и натирали маслами и благовониями его тело.

В результате, когда он, одетый в удобное свободное одеяние, вновь предстал пред очами хозяйки дома, он чувствовал себя более чем великолепно. Его тело было необычайно сильным и совершенно воздушным, а голова – ясной, как никогда.

Она приняла Виктора в декорированной в стиле восточных сказок комнате. Толстый ковёр на полу, посредине небольшой стол, уставленный удивительными яствами, вокруг подушки. И роскошь, которой позавидовал бы даже король-Солнце. Пока Виктора возрождали к жизни, хозяйка дома переоделась в совершенно неописуемый словами наряд. Несмотря на то, что эта одежда не открывала ровным счётом ничего, она буквально приковывала к себе внимание, разжигала страсть, заставляя фантазию рисовать скрываемое под ней тело, а заодно и наделять его наиболее желаемыми пропорциями и свойствами.

– Нравится? – спросила она, несколько раз повернувшись перед Виктором. – Это одеяние самой Марии Магдалины – одной из величайших верховных жриц Богини. Да-да, она была одной из самых прекрасных женщин своей эпохи и служила олицетворением женской красоты Богини. Когда она выходила к людям в таком вот одеянии, не только мужчины, но и женщины готовы были целовать следы её ног, настолько этот костюм усиливал её природную магическую силу женщины.

Это потом, чтобы очернить её славу, отцы церкви превратили её в проститутку, но так и не решились умолчать тот факт, что именно она помазала Иисуса в знак благосклонности к нему Богини. Кстати, из-за этого он чуть было не был убит ревнивыми священниками, но волей Богини чудом сумел спастись.

Вот и ты сейчас смотришь на меня во все глаза, не в силах даже на мгновение отвести от меня взгляд, а в твоей душе бушует страсть. Уверена, ты уже душу готов отдать только за право поцеловать ремень на моей сандалии, и прикажи я всё, что угодно, ты, не задумываясь, бросишься исполнять мой приказ.

Это было действительно так. Виктор был полностью порабощён, очарован, заколдован этой удивительной женщиной. Ради неё он был готов на всё.

– Но ты избран Богиней, – продолжала она, а это означает, что ты достоин сорвать с меня этот покров и обладать мною прямо сейчас. Ну иди же ко мне, люби меня, возьми меня здесь, не медля…

От этих слов Виктор почувствовал себя счастливейшим из смертных, но когда он уже готов был броситься в её объятия, чего бы это ни стоило ему потом, его сознание словно молния пронзил образ Жозефины. В одно мгновение он ощутил, увидел всю разницу между пожирающей его страстью к прекрасной незнакомке и тем чувством, что возникло между ним и Жозефиной. И если здесь, к этой незнакомке его влекла всепоглощающая, лишающая как разума, так и сил сопротивляться страсть, являющаяся по своей сути взбунтовавшейся против рассудка необузданностью животного инстинкта, то его любовь к Жозефине имела совершенно другую, божественную природу. И с этой Богиней данной благодатью ни что не могло сравниться. Это была бесконечно ценная и необычайно хрупкая духовная субстанция, которую он сейчас чуть было не разрушил, поддавшись животной страсти.

Ужас осознания того, что он чуть было не уничтожил нечто во сто крат более ценное, чем сама жизнь, привёл его в чувство. Наваждение кончилось. Магические или гипнотические чары этой женщины больше не действовали на Виктора. Без сомнения, она была удивительной, красивой, желанной, но это больше ничего не значило для Виктора, поблёкнув перед дарованным Богиней чувством. И именно эта женщина, которая чуть было не лишила его всего, открыла ему всю ценность любви! В порыве благодарности Виктор опустился перед ней на колени и поцеловал ей руку. В ответ она улыбнулась улыбкой понимания.

– Поздравляю. Ты выдержал испытание, – сказала она, садясь рядом с ним на подушку, – но пора переходить к делу. Должна признаться, что я прибыла сюда издалека, с Острова Тайн. Этот остров находится далеко за пределами того мира, где обитаешь ты. Ты – человек, а я – Тайна. Тайна с Острова Тайн. Однажды, балансируя между жизнью и смертью, во время иного витка спирали ты какое-то время гостил у нас и даже сумел влюбить в себя одну из моих сестёр, но к этим воспоминаниям у тебя доступ закрыт. Ну да я пришла в твой мир не для того, чтобы ворошить с тобой прошлое. Я пришла угостить тебя чашей вина. Это не простое вино. Оно – творение мастеров-виноделов, которыми могут стать лишь те, чье сознание окончательно пробудилось ото сна. Только этим избранным дозволено прикасаться к лозе, на которой под солнцем Прозрения созревает в ягодах сама Истина.

Это именно то вино, которое олимпийские боги называли нектаром. Именно его заповедовал пить Христос. Именно его воспевали в своих поэмах великие мастера, называемые суфиями. Именно этим вином угощает Богиня возлюбленного. Надеюсь, ты понял, какая тебе уготована честь? Это вино особое, и к нему надо подходить с особым почтением.

Для начала оно захочет испытать тебя, узнать, познакомиться с тобой поближе. Затем последует приглашение. Всё это время ты должен будешь внимательно смотреть на него, ловя каждый нюанс, каждую перемену в его настроении. Затем, если ты окажешься этого достоин, вино откроет тебе свою истину. Почтительно внимай ему, и лишь когда оно окончательно раскроется, ты должен будешь выпить его одним махом. Не спеши, но и не медли. А главное, не забывай, что любая ошибка сведёт на нет все твои усилия, а также усилия всех твоих друзей. Так сделай всё правильно, и да поможет тебе Богиня.

После этих слов Тайна отвела Виктора в соседнее помещение – маленькую комнатушку без окон, больше похожую на чулан. Освещали комнату несколько ламп, установленных так, что их свет падал прежде всего на небольшой столик у противоположной от двери стены, на котором и стояла чаша с вином. Её внешний вид разочаровал Виктора. Конечно же, он ожидал увидеть нечто необычайно прекрасное, созданное искусными мастерами из драгоценных металлов и камней, но чаша оказалась обычным стеклянным бокалом, какие продаются в дешёвых посудных лавках. Вино тоже не выглядело сверхъестественным. Вино, как вино. Стараясь не показывать своего разочарования, Виктор сел, скрестив ноги, на специально приготовленную для этого подушку.

– Удачи. И что бы ни случилось, думай только о вине, – сказала Тайна, оставляя Виктора наедине с вином.

Виктор сидел, смотрел на бокал, и ничего ровным счётом не происходило. Разве что у него затекли ноги, и разболелась спина. Виктору хотелось спать, но сильнее сна было нарастающее желание бросить всё и вернуться домой. В голове словно рой мошкары роились мысли, заставляющие его чувствовать себя идиотом. Он буквально превратился в поле боя, где одна сторона, понимая всю серьёзность ситуации, требовала выполнить все инструкции Тайны, а другая всеми силами старалась ей помешать. Несколько раз Виктор ловил себя на том, что сидит с закрытыми глазами и проваливается в сон. Превозмогая себя, он открывал глаза, тер ставшие свинцовыми веки и продолжал смотреть на вино.

Наконец, когда Виктор окончательно разуверился в том, что что-то вообще может произойти, вино начало открываться. Сначала оно изменило цвет, сделалось более ярким и насыщенным. Затем содержимое бокала само начало светиться, и это свечение словно бы изменяло пространство, превращая его в некое продолжение вина. Свечение начало проникать в Виктора. Он чувствовал, как оно входит в него во время дыхания, как проникает сквозь кожу, сквозь глаза. И когда он наполнился этим свечением, он узрел нечто совершенно невообразимое. Он увидел Адама или человека как такового вне времени и пространства.

Человек… Обычно, произнося это слово, мы представляем себе некое существо с одной головой, двумя руками и двумя ногами (не будем сейчас говорить об увечьях или уродствах), и так далее, обладающее разумом, сознанием и, предположительно, душой. Да что говорить, достаточно посмотреть в зеркало или на кого-нибудь из людей. Мужчины, женщины, дети… все они люди или человеки.

При этом мы почти не задумываемся о том, что этот совершенно очевидный для нас взгляд на человека является исключительно результатом того, что наше сознание угодило в одну из наиболее коварных ловушек во вселенной: в ловушку времени. И если в пространстве наше восприятие способно относительно свободно перемещаться в пределах доступных ему трёх измерений, то время мы способны воспринимать, только перемещаясь по нему в настоящем из прошлого в будущее.

В результате мы смотрим на человека как на человека в настоящем, как на человека в данный момент времени, как на временной фотографический снимок, как на пусть одушевлённый, но предмет.

Понимание этого позволяет нам взглянуть на человека как на некий процесс (ведь каждый предмет по своей сути является процессом, скорость протекания которого слишком мала для нашего восприятия), предположительно от момента зачатия и до момента смерти (так как ни «до», ни «после» нам ещё не известны).

Но это ещё не всё. Такая точка зрения позволяет понять, что человек – это далеко не отдельное существо или процесс, а некий структурный элемент, неотделимый от гораздо более сложного образования, а именно от Человека как такового или процесса, включающего в себя всех людей, которые когда-либо существовали, существуют и будут существовать. Так ни один из нас не возник на пустом месте, а, следовательно, все мы связаны друг с другом, и этим связующим звеном является зачатие, которое структурно соединяет родителей, создавая новую ветвь на теле этого гиперчеловека или Адама, назовём его так.

Но и это ещё не всё. При таком взгляде на человека рождение не является началом, а смерть не является концом. Они превращаются в некие формообразующие элементы, определяющие как временну́ю конфигурацию отдельного человека, так и его место на теле Адама.

А раз так, то всё то, что мы воспринимаем как величайшие из бедствий: разгул стихии, войны, эпидемии… всё это есть не более чем элементы формы Адама, образующие его облик.

Такого вот Адама во всём его великолепии и увидел Виктор, а испив вина, смог его и принять.

Домой он вернулся чуть живой от перенесённого им потрясения, мечтая лишь об одном – зарыться в постель на целую вечность. Но этим его планам не было суждено сбыться.

Возле дома его уже ждала карета, рядом с которой стоял Джеймс.

– Садись, – сказал он, – нам пора.

– Куда? – устало пробормотал Виктор.

– Жениться. И не смотри на меня так. Садись, или мы опоздаем на поезд.

22

Несмотря на то, что свадьба была столь долгожданным и значимым событием в жизни Виктора, а, может быть, именно поэтому, он так и не смог её толком вспомнить. Воспоминания роились в его голове в виде отдельных, перемешанных фрагментов, которые совершенно не желали складываться в единую картину.

Вот он у входа в церковь; вот он идёт к алтарю; вот надевает кольцо на палец Жозефины…

И вот они уже наедине с ней в огромной комнате, наполненной светом огромной полной луны, отражённым во множестве зеркал. Они обнажены, и лунный свет щедро одаривает их волшебными одеяниями…

Виктор тонет в глазах возлюбленной, в этих двух совершенно бескрайних и абсолютно загадочных вселенных… А в следующее мгновение или вечность он видит перед собой саму Богиню, которая и есть его возлюбленная Жозефина.

На каком-то ином, сверхтелесном уровне они сливаются в единое целое ещё до того, как успевают физически прикоснуться друг к другу, но прежде чем отдаться столь желаемой страсти…

– Я не поддался ей, – прошептал Виктор, – клянусь…

– Я знаю, глупенький… – оборвала его она и запечатала его рот поцелуем…

А буквально на следующий день им вновь пришлось спешно собирать вещи и мчаться на вокзал. К счастью, на этот раз вместе…

– Насколько хорош твой немецкий? – спросил Виктора Джеймс за завтраком.

– Даже молчу с акцентом. А что?

– Сегодня утром пришло письмо от господина Эриха Юнгера, в котором он любезно приглашает нас погостить в его поместье недалеко от Марбурга.

– Это очень любезно с его стороны, но с какой стати он решил включить нас в круг своих гостей, не говоря уже о том, с какой стати мы должны принимать его приглашение?

– Дело в том, что господин Юнгер с недавних пор является счастливым обладателем Зеркала, и за возможность взглянуть на эту замечательную вещь он получит более чем щедрый подарок.

– Взглянуть? – не поверил своим ушам Виктор. – И всё?

– И всё.

– А разве эта вещь не должна стать нашей любой ценой?

– Это совсем не обязательно. Главное, чтобы в нужное время оно оказалось в твоих руках. А пока Зеркало принадлежит Юнгеру, все заботы, связанные с его хранением, охраной и прочими прелестями владения раритетом лежат на его плечах.

– Конечно, господин Юнгер не сразу решился показать нам своё сокровище, – продолжил Джеймс, лукаво улыбаясь. – Он настолько правдоподобно разыгрывал недоумение, что я захотел даже поверить в то, что он действительно в первый раз слышит о Зеркале. Но обещание подарить взамен одну из недостающих карт колоды таро, принадлежавшую, по слухам, самому Христиану Розенкрейцу, и рассуждения о том, что прежние владельцы наверняка позволят нам взглянуть на Зеркало взамен за помощь в розыске преступника, превратили Юнгера в очень любезного, гостеприимного человека.

Был уже полдень, когда поезд прибыл на вокзал Марбурга – небольшого города в Гессенской земле, расположенного чуть севернее Франкфурта-на-Майне. По крайней мере именно это время показывали вокзальные часы. На прибывающих пассажиров (а таких было немного), стоило им сойти на перрон, тут же набрасывались похожие на больших двуногих муравьёв носильщики. С проворством насекомых они хватали дорожные сумки и чемоданы, грузили их на тележки, которые затем катили к поджидающим у здания вокзала извозчикам.

Было тепло, и верх кабриолета, доставшегося волей судьбы, совпавшей с прихотью носильщика, героям нашего повествования, был откинут. Извозчик оказался словоохотливым, и его рот всю дорогу не закрывался ни на миг. Виктор, не знающий ни слова по-немецки, пропускал его болтовню мимо ушей. Всё его внимание было приковано к сидевшей рядом Жозефине. Они держались за руки, а когда её ножка случайно касалась его ноги, по всему телу Виктора прокатывалась волна наслаждения.

Рядом с влюбленными Джеймс чувствовал себя «третьим лишним», и ему ничего не оставалось, как внимательно слушать извозчика. Периодически он пояснял по-французски, о чём идёт речь, но влюблённым это было не интересно. Они пребывали в мире из двух человек, и расширять его совершенно не входило в их планы. Разумеется, Джеймс понимал это, но продолжал для чего-то делать свои комментарии.

– Он говорит, что гордится своим городом, – переводил с большими сокращениями Джеймс. – Марбург – старинный и очень интересный город, привлекающий к себе внимание туристов со всего мира. Здесь есть основанный в 1527 году университет, замок начала XIV века, раннеготическая замковая капелла и церковь Элизабеткирхе второй половины XIII века. Он говорит, что небольшая экскурсия по всем этим местам практически ничего нам не будет стоить. Не желаете?.. Меня, впрочем, тоже больше интересует плотный завтрак и горячая ванна…

Но, несмотря на все эти, несомненно, достойные внимания предметы гордости марбургского извозчика, город с его полупустыми мощёными улочками, милыми, утопающими в зелени высоких деревьев домами больше напоминал большую ухоженную деревню, нежели город как таковой.

Зато гостиница, несмотря на своё совершенно непроизносимое название, оказалась более чем на высоте. Это было старинное четырёхэтажное здание с просторным вестибюлем, широкими, богато декорированными коридорами и великолепной лестницей, покрытой почти новым ковром.

Узнав, что Виктор и Жозефина – молодожены, хозяйка гостиницы, фрау Кеттлер, поселила их в «Королевском» номере практически за полцены. Номер включал в себя три большие комнаты, одна из которых была просторной спальней с огромной, словно купленной в стране великанов кроватью. Постельное бельё было новым, дорогим и идеально чистым. К спальне примыкала под стать ей ванная комната.

Джеймсу достался номер поскромней, но тоже со всеми удобствами.

Когда, приведя себя в порядок, друзья встретились в ресторане на первом этаже гостиницы, их ждал ещё один приятный сюрприз, а именно шикарный завтрак с бутылкой достойного шампанского за счёт заведения.

– У нас ещё более трёх часов. Вы как хотите, а я пойду прогуляюсь, – сказал Джеймс, посмотрев на часы. – Встречаемся в холле.

Влюблённым было не до прогулок. Вернувшись в номер, они занялись любовью с жадностью, которую порождало понимание того, что в любой момент их может ждать разлука.

Ровно в назначенный час с точностью чуть ли не до секунды в гостиничный ресторан вошёл мужчина, который сразу же привлёк к себе внимание всех посетителей. На вид ему было около двадцати пяти лет. Одет он был так, как подобает одеваться молодому джентльмену, и в этом смысле он ничем не выделялся среди окружающих. Но в его походке, в манере держать голову, во взгляде был тот самый вызов, который можно наблюдать у хищников и у совершенно отчаянных, не останавливающихся ни перед чем людей. Не обращая ни малейшего внимания на метрдотеля, он направился прямым ходом к столу, за которым пили кофе герои нашего повествования.

Не удостоив их даже намеком на приветствие, он без малейших церемоний сел за стол.

– Вы точны, как лучшие швейцарские часы, – сказал ему Джеймс.

– Надеюсь не настолько, чтобы сажать меня под замок в палате мер и весов, – ответил он, скривив рот в зверином оскале.

– Какие новости?

– Боюсь, что вам они не понравятся. Кто-то отправил нашего приятеля на тот свет.

– А мне он показался человеком, которого не так-то просто заставить сказать жизни прощай.

– Увы, в наши дни никому нельзя верить. Особенно тем, кто норовит носить внушающее выражение лица.

– Это точно. Вам удалось уже что-нибудь выяснить?

– Некто неизвестный пришёл к нему вчера вечером и убедил открыть ларец.

– Идиот, я же ему говорил! – слишком громко для ресторана воскликнул Джеймс.

– А потом, чтобы замести следы, этот некто поджёг усадьбу.

– У вас есть предположения, кто бы мог это сделать?

– Я не торгую предположениями. Когда что-либо будет известно, я вам сообщу. А теперь извините, но меня ждёт встреча, на которую было бы опрометчиво опаздывать.

Сказав это, он так же бесцеремонно встал и, не обращая ни на кого внимания, пошёл прочь.

– Какой жуткий тип, – заметил Виктор, когда тот вышел из ресторана.

– Ну что ты, – ответила Жозефина, – он – вполне милейший человек, весьма, кстати душевный.

– По нему этого не скажешь.

– Таким образом он пытается не привлекать к себе лишнего внимания.

– Странный, должен сказать, способ.

– Иногда, чтобы не привлекать к себе внимание, необходимо все время быть в центре него. Таков закон всех фокусников, проходимцев и так называемых тайных лож, – задумчиво произнёс Джеймс. – Предлагаю перебраться в мой номер и хорошенечко всё обсудить.

– Итак, – вернулся Джеймс к разговору после того, как налил себе добрую порцию виски и устроился в кресле, – положение дел представляется мне несколько странным, весьма интересным и не таким уж и плохим. Да, мы имеем дело с людьми, которые слишком много для посторонних знают о силе зеркала, и в какой-то степени это даже хорошо.

– Не пойму, что может быть хорошего в том, что противник знает о нас слишком много, а мы не знаем о нём ничего? – не понял Виктор.

– Одно из свойств Зеркала таково, – вступила в разговор Жозефина, – что безнаказанно взглянуть на него можешь только ты, да и для тебя даже мимолетный взгляд в зеркало означал бы окончание данного витка спирали. Для всех остальных любопытство сопряжено с неминуемой смертью, да такой, которой вряд ли кто захочет умереть. Зная это, они будут вынуждены выйти на нас, и тогда свершится то, ради чего и был затеян весь этот сыр-бор.

– Ты не сказала главного, – вновь взял слово Джеймс и обратился к Виктору. – Зеркало говорит нам, что ты ещё не готов его увидеть, поэтому оно буквально убежало у нас из-под носа. Какие, исходя из этого, будут предложения?

Предложений не оказалось.

– Вот и у меня нет ни одной подходящей мысли, – признался Джеймс после длительной паузы, – а посему предлагаю дождаться подсказки судьбы. Тем более, что вы просто обязаны съездить куда-нибудь в свадебное путешествие. Как вам идея отправиться в морской круиз?

От одного только упоминания о море Виктору стало дурно.

– Да ладно, я пошутил, – рассмеялся Джеймс, – предлагаю отправиться в Вену. Надеюсь, на музыку ни у кого аллергии нет?

– Ты с нами? – спросила его Жозефина.

– Я ещё не настолько выжил из ума, чтобы путаться у вас под ногами без особой нужды.

23

Красавица Вена встретила молодожёнов во всём своём великолепии, но они были слишком увлечены друг другом, чтобы отвлекаться на её парки, музыку, живопись, архитектуру… Первые несколько дней они вообще не выходили из своего номера в Астории, полностью посвятив это время любви.

И лишь через неделю или две, измождённые страстью и бессонными ночами (они спали урывками, не желая тратить на сон слишком много драгоценного времени), они начали выбираться в город, чтобы и там, уже в новых декорациях, никого не видеть и не слышать, кроме друг друга.

Они бродили по узким улицам окружённого подковообразным бульваром Рингштрассе Внутреннего города; развлекались или отдыхали на ухоженных лужайках парка Пратер; пили кофе в кафе на набережной Дуная. Иногда, чтобы остаться наедине за пределами гостиничного номера, они на целый день уходили гулять в Венский лес подальше от города, в горы.

Сказывалось и незнание Виктором языка. Для него немецкая речь была таким же набором звуков, каким для нас является пение птиц или крики животных, и Жозефина, прекрасно владеющая этим языком, стала для него, кроме всего остального, ещё и единственным связующим звеном с населяющими город людьми.

– Для меня голос Вены навсегда останется твоим голосом, – сказал он ей однажды после долгих переговоров с хозяином антикварной лавки, где им понравилась какая-то милая безделушка.

И это действительно было так.

Они шли по Картнер Штрассе, возвращаясь с прогулки, и уже подходили к гостинице, когда Виктор обратил внимание на гуляющего неподалеку человека. Он выглядел как и большинство других праздношатающихся туристов, но если бы это было так, внимание Виктора никогда бы не остановилось на нём. Что-то с этим человеком было не в порядке, что-то незаметное, не бросающееся в глаза, и, тем не менее, заставляющее внутреннее чутьё Виктора (а оно редко когда его подводило) относиться к этому субъекту с опаской и недоверием.

– Что ты думаешь о том парне, который делает вид, будто увлечён разглядыванием витрины часового магазина? – спросил Виктор у Жозефины после тщетных попыток докопаться до сути своих подозрений.

– Ты о том типе, который за нами следит? – ответила она с лучезарной улыбкой на устах.

– Так ты знаешь, что за нами следят?

– Да, и не первый день.

– И ты молчишь?

– Не стоит отвлекаться на эти пустяки. Всё идёт так, как и предполагалось.

– Подожди. Ты знала, что за нами будут следить и ничего мне не сказала?

– Ты тоже знал достаточно для того, чтобы это предположить. После того, как те парни, что спёрли Зеркало у нас из-под носа, узнали, чем может грозить несанкционированное любопытство, они поняли, что без нас им не обойтись. Это настолько очевидно, милый, что ты не подумал об этом исключительно потому, что все твои мысли заняты мной, и это делает меня счастливой. Вот почему я тебе ничего не сказала.

– Ты права, мой ангел, я живу тобой, думаю о тебе, дышу тобой, но нельзя же так относиться к подобным вещам.

– Ты хотел сказать, легкомысленно?

– Что-то вроде того.

– То, что делают канатоходцы, выглядит очень легким, но это не значит, что это действительно легко. Я же хочу, чтобы мы выглядели легкомысленными. Надеюсь, тебя не затруднит вести себя и дальше как беззаботный влюблённый?

24

– Чёрт меня подери! Кого я вижу! – услышал Виктор знакомый голос за своей спиной, заставивший его скривиться как от зубной боли.

Издав этот вопль, к их столику (они завтракали в Астории), подскочил энергичный тридцатилетний толстячок чуть выше среднего роста. Его лицо вполне могло бы служить эталоном жизнерадостности и здорового цвета лица.

– Дорогая, позволь тебе представить моего лондонского друга, лорда Эрнеста Бэртли-Хоупа.

– А это – моя жена…

– С ума сойти! Так ты, значит, женился! Поздравляю! Такая красавица…

– Лорд Бэртли-Хоуп, может вы присядете и позавтракаете с нами? – предложила Жозефина, прервав его восторженные вопли.

– С превеликим удовольствием. А ещё вы сделаете мне большое одолжение, ели будете называть меня просто Эрни, фрау Григорьева. Я сказал «фрау», потому что мы в Австро-Венгрии, если мне не изменяет память…

– С памятью у тебя всё в порядке, по крайней мере, на этом уровне, – перебил его Виктор.

– Давно вы здесь? – спросила Жозефина у Эрни.

– Примерно около недели.

– И как вам город?

– Ещё не понял, но уже успел оценить немецкий язык. Я его обожаю, притом, что не понимаю ни слова.

– Да? И как же ты тогда сумел его полюбить? – спросил Виктор.

– Правильнее было бы спросить, за что.

– Так за что?

– За его удивительную лаконичность. Представляете, я могу говорить что-то часами, а переводчик ограничивается какими-то несколькими словами.

– Понятно, – сказал Виктор, сдерживая улыбку.

– Так вы тоже остановились в Астории? – спросила Жозефина.

– Ни в коем случае. Я здесь в гостях у приятеля, который снимает дом с видом на Венский лес. Живописное, надо сказать, место.

– Да? – удивился Виктор, – а что ты тогда делаешь здесь в такую рань?

– Мне сказали, что здесь можно довольно прилично позавтракать. А мне, знаете ли, надо следить за фигурой.

– Это точно, – согласился с ним Виктор.

– А зря ты иронизируешь. Стоит мне выбиться из привычного рациона питания, как я тут же начинаю худеть или поправляться, что совершенно плачевно сказывается на моём гардеробе. А я не из тех, кто может себе позволить выпирать из всех щелей лезущего по швам смокинга или заставлять его болтаться, словно я вешалка, а не человек, задолжавший портному целое состояние. Кстати, раз заговорили. Простите за нескромность, но позвольте вас спросить, как регулярно вы платите по счетам портных?

– Когда не забываю об этом, – ответил Виктор.

– Ну а вы, сударыня?

– Жозефина.

– Чудесное имя.

– Благодарю вас.

– Так как часто вы оплачиваете счета портных?

– Должна признаться к своему стыду, что крайне редко, когда они буквально приставляют свои ножницы к моему горлу.

– Вот и я практически никогда не плачу портным, и большая часть друзей со мной в этом солидарна, – заявил Эрни, скорчив торжественно-заговорщическую мину.

– И что ты хочешь этим сказать? – спросил Виктор, когда пауза затянулась.

– Мне просто интересно, на что они живут?

– Скорее всего, они тоже ни за что не платят.

– Хорошая мысль. Рад был бы ещё с вами поболтать, но мне, к сожалению, пора. Надо забежать ещё в пару мест. А жаль. Надеюсь, ещё увидимся. Вы же не собираетесь покидать Вену?

– В ближайшее время – нет, – ответила Жозефина, – и мы были бы рады видеть вас своим гостем. Мы остановились здесь, в Астории, так что добро пожаловать.

– Не премину воспользоваться вашим приглашением, сударыня, но чем ютиться в гостинице, не лучше ли вам погостить немного у нас? Мой друг, Освальд Лондондерри… Знаете такого?

– Не имела чести.

– А ты?

– Думаю, тоже нет.

– Тогда вам стоит познакомиться. Не пожалеете. Весьма интересный парень. Так вот, Освальд снимает дом, настоящий замок в пригороде Вены. До города рукой подать. А какой вид! И если учесть, что его дом – это и мой дом, мы были бы очень рады, если вы согласитесь у нас погостить. Поверьте, скучно не будет, это мы гарантируем.

– Мы только поженились, и, как ты, наверно, понимаешь, хотели бы побыть немного вдвоём… – попытался отклонить предложение Виктор, но Эрни не стал даже слушать.

– Вот и прекрасно! В замке есть комната, созданная словно для вас. К тому же могу поклясться чем угодно, что без стука в ваши апартаменты никто врываться не будет, а что касательно уединения, так там его больше, чем надо, и всё с прекрасными видами, и в полном вашем распоряжении, – затараторил он, точно всю жизнь был торговцем недвижимостью.

– Мы с удовольствием принимаем ваше приглашение, – решила Жозефина.

– Вот и замечательно. Двери нашего дома открыты для вас всегда. В любое время.

– Ты с ума сошла? Зачем ты приняла предложение этого пустобреха? – накинулся на неё Виктор, когда Эрни ушёл.

– А мне он показался вполне забавным и даже милым. К тому же ты назвал его другом.

– Да, но он…

– Считай это моим капризом. Предложение принято, так что давай закончим этот разговор. Не люблю спорить по пустякам.

25

Относительно дома Эрни не соврал и даже нисколько его не приукрасил. Дом выглядел так, как обычно в воображении выглядят настоящие сказочные замки, где обычно обитают прекрасные принцы или принцессы, а окружающий пейзаж был точь-в-точь таким, как если бы дом находился в настоящей красочной стране: прекрасный парк вокруг дома; луга с пасущимися животными; река; лес; горы; живописная деревенька, отстоящая от дома ровно настолько, чтобы, скрывая не совсем живописные детали деревенского быта, заставлять воображение рисовать её в наиболее идиллическом виде…

Похожий на здорового таракана слуга проводил гостей в поистине королевские апартаменты.

– Господ в данный момент никого нет дома, но к чаю они обещали быть, – сообщил слуга по дороге в комнату.

– Могу быть ещё чем-нибудь полезен? – спросил он, закончив миниэкскурсию по дому.

– Спасибо, можете быть свободны, – ответил Виктор, вручив слуге какую-то мелочь в виде чаевых.

– Пойдём погуляем? – предложила Жозефина.

– Пойдём.

– Вот видишь, как тут великолепно! – воскликнула она, поражённая красотой картины, открывшейся им с вершины небольшого холма, на который они поднялись во время прогулки. – А ты не хотел сюда ехать.

– Прости, дорогая, я был неправ.

– Ты только посмотри! – продолжала она выражать свой восторг. – А вот и наш друг Эрни.

– Где?

– Видишь беседку на берегу реки? Пойдём, сообщим ему, что мы приехали.

– Давай ещё побудем вдвоём?

– Пойдём! Ну, пойдём. Не будь таким скучным.

Эрни настолько увлечённо переписывал что-то из путеводителя по Вене в блокнот, что обратил внимание на гостей лишь после того, как Виктор сказал «тук-тук», входя в беседку.

– Здравствуйте, здравствуйте! – завопил он, становясь похожим на пса, давно не видевшего любимых хозяев. – Чертовски рад вас видеть! Вижу, вы не жалеете, что приехали?

– Нисколько, – ответила Жозефина. – Здесь как в сказке. Я словно бы вернулась в детство. Когда я была маленькой, я играла, представляя себя сказочной принцессой. И мой воображаемый замок был точь-в-точь таким, как этот дом.

– Действительно, эти места опьяняют, – согласился с ней Эрни. – Я не удивлюсь, если узнаю, что вся эта мода на пастухов и пастушек зародилась где-нибудь здесь.

– А ты как боевой генерал готовишь план предстоящего сражения? – спросил Виктор. – Что планируешь осмотреть в ближайшие дни?

– Ничего. По мне так достопримечательности везде одинаковые, и если ты когда-нибудь уже видел, к примеру, церковь какого-то там века, то и все остальные будут примерно такими же. По мне так носиться по городу, чтобы посмотреть на какое-нибудь здание, чей-то памятник или ещё что-нибудь в этом роде – это то же самое, что, придя в театр, лезть на сцену, чтобы пялиться на декорации, не обращая внимания на игру актёров.

– Интересная мысль. Но чем тогда, чёрт возьми, ты тут занят?

– Готовлюсь рассказывать о своих невероятных приключениях в свете. Сейчас, когда в моде все эти путешественники со своими историями, я легко смогу стать персоной номер один на любом обеде, а это – слава, открытые двери, влюблённые женщины… и всё такое. Но для этого надо научиться легко вставлять в разговор фразы типа: «Эту трость я купил где-то на улице Лолмаркт, если я правильно прочитал название. Там, куда ни плюнь, везде нарвёшься на приличный магазин…», и прочую подобную чушь.

– Но ведь это…

– Враньё? – перебил он Виктора. – Профессиональные вруны придумали для этого вида вранья специальное название: творчество. Я больше чем уверен, что основная масса мемуаров и прочей приключенческой чепухи была выдумана за хорошей порцией виски или бренди в уютной домашней библиотеке.

– Возможно, ты и прав.

– Конечно же, я прав. А раз так, предлагаю вкусить чаю с местной выпечкой. Она поистине великолепна, особенно эти штуки с королевской печатью. Вот только чай в этой кофейно-пивной стране – настоящая редкость.

– Только если это будет эрл-грей с молоком, я лучше выпью кофе, – бескомпромиссным тоном сообщил Виктор.

– У нас есть прекрасный зелёный чай с Формозы. Освальд жил какое-то время в Китае и научился там всем их чайным штучкам, и теперь отказывается пить чай без всех этих чахай, гайваней, специальной доски и чашек размером с канареечные поилки. Когда он вернётся, он обязательно покажет всю эту дребедень, а пока предлагаю воспользоваться его отсутствием и выпить по нормальной чашке, как это делают все нормальные цивилизованные люди.

Это предложение было принято единогласно.

За чаем Эрни продолжал развивать последнюю тему разговора, совершенно не интересуясь тем, слушает его кто-нибудь или нет.

– Взять хотя бы оперу, – рассуждал он. – Все, кто хоть немного знают, что это такое, согласятся с тем, что опера – это наиболее весёлый вариант церкви. И туда, и туда нормальные люди ходят подремать, посплетничать, похвастаться своими нарядами, новыми жёнами или мужьями, найти новый объект для обожания… и так далее. Лишь только сумасшедшие ходят в церковь молиться, а в оперу слушать музыку. Но если в нужном месте и в нужное время сказать, что Венская опера – один из величайших театров мира, в котором ежегодно проводится Опернбаль – легендарный австрийский бал, можно ещё долго не ломать себе голову, думая о том, куда бы пойти пообедать…

Его рассуждения прервало появление ещё одной человеческой фигуры. Это был настолько высокий и худой тип, что его вполне можно было принять за ожившую мумию. Звали мумию Сирилом Хемингуэем. И, как сообщил Эрни во время процедуры знакомства, он был натуралистом.

– Любите мучить животных, заставляя их выделывать всевозможные несвойственные им штуки? – как-то слишком уж резко спросила Жозефина.

– В наше время подобные вещи обычно проделывают с людьми, и занимаются этим, как правило, работодатели. А последователи господина Маркса, так те вообще хотят буквально всех превратить в подобного рода дрессированных существ, – ответил он.

При упоминании Маркса Жозефина поморщилась.

– О, вижу, вы знакомы с этим именем! – оживился Эрни.

– К моему глубокому прискорбию должна сообщить, что это так, – согласилась она.

– И что заставляет вас скорбеть?

– Лично я терпеть не могу тех, кто, рассуждая о необходимости заставить всех собственными руками добывать насущный хлеб, прекрасно умудряются всю свою жизнь жить за чужой счёт.

– Ну, для того, чтобы сделать борьбу за всеобщую занятость делом жизни, нужно иметь довольно приличный счёт, причём именно чужой. Такова ирония жизни.

– Так чем же вы занимаетесь, если не мучаете животных? – вернулась Жозефина к пытке Хемингуэя.

– Предметом моего изучения, сударыня, является человек в его естественной среде обитания.

– Вот как? А естественная среда обитания – это…

– В настоящий момент естественной средой обитания является дом в пригороде Вены. Несколько недель назад естественной средой обитания были лондонские салоны и клубы.

– Наблюдая за людьми, Сирил пытается определить, есть ли разум у человека, – пояснил Эрни.

– Ну и как ваши успехи?

– Трудно сказать. Лично я пока ещё разум как таковой не встречал. А теперь извините, но мне надо сделать кой-какие дела. Приятно было познакомиться.

– Прошу прощения, господа, – напыщенно произнёс словно выросший из-под земли Таракан, – но господина Григорьева в гостиной ожидает курьер с, как он утверждает, не терпящим промедления письмом.

– Ну так тащите его сюда, Стауп. Или вы забыли, как это делается? – раздражённо съязвил Эрни.

– Простите, сэр, но он утверждает, что должен передать письмо лично в руки господину Григорьеву. Сэр.

– Так тащите его сюда. Пусть отдаёт письмо и катится ко всем чертям. В чём проблема?

– Сэр…

– Передайте ему, что я сейчас подойду, – решил Виктор.

– Благодарю вас, сэр.

– Ну надо же, совсем сбил с мысли, – возмутился Эрни, когда слуга торжественно, точно генерал на параде, отправился сообщать курьеру решение Виктора.

– Ничего. У тебя их ещё как минимум дюжина спрятана в рукаве, – сострил Виктор, вставая из-за стола.

Курьером оказался одетый по-крестьянски мальчишка лет шестнадцати с полным отсутствием следов интеллекта на некрасивом прыщавом лице. Парнишка выглядел совершенно комично: роль курьера, да ещё и с особо важным посланием, которое было приказано передать лично в руки адресата, заставляла его буквально упиваться собственной важностью.

– Вы господин Григорьев? – спросил он.

– Угадал, – ответил Виктор.

– Тогда вам письмо, – он до смешного торжественно вручил Виктору конверт.

– Спасибо. Держи.

Виктор протянул ему немного мелочи. Тот на мгновение замялся, не зная, совместимо ли столь высокое положение курьера с получением мзды, но любовь к деньгам оказалась сильней сомнений и он, довольный жизнью, взял деньги.

– Спасибо, – буркнул парнишка, покраснел и чуть ли не бегом покинул гостиную.

Письмо было написано рукой Джеймса:

«Немедленно приезжайте в Клермон. Гостиница «Пилигрим». Дело не терпит промедления. Джеймс».

Виктора более чем озадачило это письмо, тем более, что оно могло означать всё, что угодно, начиная с «появилось срочное дело» и заканчивая «у нас чертовски большие неприятности». Не вызывало сомнения лишь то, что раз Джеймс пишет, что дело не терпит промедления, значит так оно и есть.

Размышляя об этом, Виктор автоматически перешёл из большой гостиной в малую, из окна которой была видна беседка, где они пили чай. То, что он увидел, ему совершенно не понравилось. Эрни больше не трепался, да и Жозефина… Они словно решали какой-то важный, деловой вопрос, но какое у них могло быть дело? Что они могли обсуждать за спиной Виктора? Они же даже толком не знали друг друга – в этом Виктор был уверен на все сто.

– Надеюсь, вы не скучали? – спросил он, вернувшись за стол.

– Эрни жаловался на несправедливость судьбы, – сообщила Жозефина.

Нет, скорее всего, показалось, – решил Виктор, – во всем виновато письмо.

– А судьба, по-твоему, несправедлива? – спросил он, стараясь выглядеть беззаботно.

– А ты сам подумай. Не далее как вчера в обувном магазине с меня содрали целое состояние.

– А чего ты хотел, покупая дорогие туфли?

– Вот именно, туфли. Их же почти на тебе и не видно. Я понимаю, когда надо платить за платье, или пальто, или… но туфли.

– Бриллианты ещё меньше. И что?

– Вот об этом я и говорю.

– Ну что тут можно сказать. Жизнь вообще несправедлива и не поддаётся логике. Не зря её принято ассоциировать с женским началом. Но у меня не совсем хорошие новости. Мы должны срочно уехать.

– Жаль. Чертовски жаль, – огорчился Эрни. Жозефина, казалось, ждала подобного развития событий.

– Пойдём собираться, дорогая.

26

Похороны Джеймса получились более чем скромными. Конечно, если бы его хоронили в Париже или в Шотландии… Здесь же, в Клермоне, кроме Виктора с Жозефиной, немногословного священника, да кладбищенских рабочих никто не пришёл проводить его тело в последний путь.

Джеймс… Ещё неделю назад он рассказывал им о Ложе за завтраком в ресторане гостиницы «Пилигрим», в которой они остановились, примчавшись в Клермон по его требованию.

– Не думаю, что мои слова станут для вас чем-то вроде откровения, но, тем не менее, перед тем как перейти к тому, ради чего я вас сюда вызвал, я позволю себе небольшой исторический экскурс, – начал он свою речь. – Как вы, наверно, давно уже позабыли, именно здесь, в Клермоне, 26 ноября 1095 года на созванном им специально для этого соборе, папа Урбан II произнёс весьма зажигательную речь, в которой призвал всех христиан к священной войне против ислама, что и послужило поводом для начала крестовых походов. А в 1118 году девять французских рыцарей во главе с дворянином из Шампани по имени Гуго де Пайен взяли на себя обязанность оказывать вооружённую защиту паломникам, охраняя их на пути к святым местам. Несмотря на кажущуюся абсурдность этой затеи, она была поддержана как Иерусалимским королём Балдуином II, так и папой. Так возник «Орден бедных рыцарей Христа и Соломонова храма», более известный нам как орден Тамплиеров. Король передал ордену часть своих земель, включая некую мечеть, построенную на месте знаменитого храма Соломона, построенного, в свою очередь, на том самом месте, где задолго до него стоял легендарный храм Еноха.

Тамплиерам потребовалось чуть более десяти лет для того, чтобы превратиться во влиятельнейший орден того времени, ставший своего рода банком для всех королевских домов Европы. Орден оставался могущественным вплоть до начала XIV века, пока 13 сентября 1307 года французский король Филипп Красивый, при поддержке папы Климента V, не приказал арестовать всех проживающих во Франции тамплиеров и наложить секвестр на всё их имущество. В застенки инквизиции за исключением восьми покончивших с собой рыцарей попали практически все члены ордена во главе с гроссмейстером Жаком де Моле и его наместником Гуго де Перо.

10 мая 1310 года по повелению архиепископа Филиппа де Маринье, председательствующего на Санском соборе в Париже, 54 тамплиера были сожжены на медленном огне. Однако признавшиеся в ереси и преступлениях тамплиеры, а таких была большая часть, были выпущены на свободу.

В октябре 1311 года во Вьенне близ Лиона на XV Вселенском соборе была запрещена деятельность ордена. Имущество тамплиеров было передано ордену госпитальеров.

А 18 марта 1314 года на эшафоте, возведённом перед собором Богоматери в Париже, был вынесен приговор гроссмейстеру ордена Моле, магистру Нормандии Жоффруа де Шарнэ, визитатору Франции Гуго и магистру Аквитании Годфруа де Гонвиль, которые под пытками сознались и раскаялись в своих еретических заблуждениях. Их осудили на пожизненное тюремное заключение.

Однако Жак де Моле и Жоффруа де Шарнэ, объявили себя невиновными, заявив, что виноваты исключительно в позорной измене ордену, обвинённому в вымышленных преступлениях. В тот же день они были сожжены.

В других странах тамплиеры преследовались не так жестоко, и большинству рыцарей удалось избежать смерти. Более того, они сумели сохранить большую часть своих сокровищ, как материальных, так и более ценных, духовных.

Климент V умер 20 апреля от загадочной болезни, спустя всего месяц после казни магистров ордена, а 29 ноября Филипп Красивый погиб во время охоты. Такова явная и далеко не самая интересная часть истории ордена.

Где и когда начинается тайная часть этой истории, мне неизвестно, да нас это и не касается. Скажу лишь, что все те события, о которых я вкратце вам напомнил, были далеко не случайным или стихийным стечением обстоятельств. Более того, все они были срежиссированы одной весьма интересной группой лиц. Если взять за аналогию шахматы, то все мы – фигуры на огромной шахматной доске. Они же являются игроками. Их невозможно выследить, им невозможно противостоять, потому что они действуют за пределами наших возможностей. Единственное, что мы можем ощутить, это передвигающие нас пальцы игрока, и то лишь в тех редких случаях, когда они решаются на явное вмешательство в ход вещей. Эти пальцы, всего лишь только пальцы, даже не рука, известны в особо узких кругах как Ложа. Просто Ложа.

Так вот, именно Ложа, манипулируя своими марионетками, организовала крестовые походы с одной лишь единственной целью: чтобы её люди, а именно будущие Тамплиеры, смогли беспрепятственно вести раскопки на месте храма Соломона. Именно Ложа сумела вывезти из-под носа алчного короля и не менее алчного папы принадлежащие ей сокровища Иерусалима. Именно Ложа стоит за хранящими настоящую тайну масонами. А когда масоны себя изживут, именно она создаст новую всесильную организацию.

Ложа неуловима по разным причинам, но наиболее очевидная заключается в том, что подобно ящерице Ложа легко отращивает, а потом отбрасывает в случае опасности свой хвост. Вот только в нашем случае сама ящерица настолько мала и прекрасно замаскирована, что на фоне хвоста её совершенно невозможно обнаружить. В своё время этим хвостом были злосчастные тамплиеры. Теперь им служат масоны. И так далее.

Какое это имеет отношение к нам? Самое прямое и непосредственное. Дело в том, что среди прочих сокровищ девять рыцарей нашли и наше Зеркало, к которому прилагался свиток с подробной инструкцией, как следует поступить с Зеркалом. С тех пор Ложа в какой-то степени играет роль нашего ангела-хранителя.

– Но почему? На кой чёрт им это надо? – удивился Виктор.

– Не знаю. Да это и не имеет значения. Главное, что намерения Ложи именно таковы. И доказательством этому служит письмо, которое я получил. Вот оно:

С этими словами Джеймс положил на стол небольшой листок красивой бумаги, на котором каллиграфическим почерком было выведено:

Клермон. Полдень. Кафе Антуан.

Подписью служил весьма странный иероглиф.

– Где-то я уже это видел, – задумчиво произнёс Виктор, глядя на рисунок.

– Забудь об этом, – отреагировал на его слова Джеймс, – ты нигде не мог видеть эту эмблему, а если бы твой взгляд когда-нибудь, не дай бог, случайно упал бы на неё, тебя бы уже не было среди живых.

– И тем не менее…

– Подожди, но ведь здесь не указан день, – перебила Виктора Жозефина.

– Поэтому я каждый день буду встречать полдень в указанном ими кафе, до тех пор, пока они не вступят со мной в контакт.

– А что всё это время будем делать мы?

– Ничего или всё, что угодно. С одной лишь оговоркой: вы не должны путаться у меня под ногами и одновременно всегда должны быть под рукой. Возможно, то, что сообщит мне Ложа, потребует немедленных действий.

Вот только вместо послания Ложи он встретил смерть. А, может, смерть Джеймса и была посланием этих людей?

А иначе как объяснить странную посмертную улыбку на лице Джеймса, так поразившую Виктора на опознании? Джеймс улыбался так, словно унёс с собой в могилу некую тайну, над разгадкой которой он бился всю свою жизнь. Да и нелепая смерть от руки какого-то залётного грабителя совершенно не вязалась с Джеймсом – человеком, легко способным справиться с дюжиной таких вот шпанят. Несмотря на то, что полиции удалось буквально на следующий день после убийства взять убийцу при попытке продать фамильные часы Джеймса, и он буквально через пару часов после ареста признался во всём практически без нажима со стороны полиции, Виктор так и не смог заставить себя поверить в версию ограбления.

Тем утром их разбудила полиция. Инспектор со смешной фамилией, которая тут же вылетела у Виктора из головы, изо всех сил старался быть деликатным. Он долго пытался тактично сообщить им о смерти Джеймса, но, запутавшись в словах, не нашёл ничего лучшего, чем сказать:

– Я весьма сожалею и приношу свои соболезнования, – и беспомощно развести руками.

Чтобы не усугублять горе Жозефины, он предложил Виктору одному отправиться в морг на опознание, но Жозефина отвергла это предложение.

– Я хочу видеть отца, – решительно заявила она.

– В этом нет необходимости, сударыня, – попытался отговорить её полицейский, но Жозефина умела настоять на своём.

Позже она отвергла предложение отвезти тело Джеймса в Париж, решив похоронить его на Клермонском кладбище. В городе, где ему было суждено умереть от руки ночного грабителя.

Всё это время Жозефина держалась стоически, и лишь бледность и чуть заметная заторможенность реакций выдавали её состояние. И только потом, когда, вернувшись с похорон, они остались с Виктором вдвоём в номере, она схватила его за грудки и, глядя ему в глаза совершенно безумным взглядом, потребовала:

– Найди Зеркало. Любой ценой. Любым способом. Слышишь? Найди Зеркало, и тогда ты всё сможешь исправить. Поклянись, что сделаешь это, несмотря ни на что.

– Я сделаю это, – пообещал Виктор, не отводя глаз.

– Несмотря ни на что?

– Несмотря ни на что.

– Смотри. Ты дал обещание не только мне, но и самой Богине.

– Я уже дал слово, и довольно об этом. Давай лучше подумаем, что нам делать дальше.

Проблема заключалась в том, что Джеймс был единственным среди них, кто представлял себе картину в целом и решал, что кому и когда надлежало делать. Оставшись без него, они оказались в роли оркестра, который внезапно лишился не только дирижёра, но и всех нот, а выход на сцену отменить уже нельзя.

– Мы должны немедленно возвращаться в Австрию, – сообщила о своём решении Жозефина.

Она с нетерпением рвалась в бой, и именно поэтому не стала тратить время на похороны Джеймса в Париже.

– Прости, дорогая, но это не самое лучшее решение.

– Ты забыл, что все нити…

– Ну да, – перебил её Виктор, – в Вене нас ждут люди, присвоившие себе Зеркало. Ты уже гово…

– Ты…

– Пожалуйста, дай мне договорить. Ты была бы права, если бы все было по-прежнему. Пойми, это как охота на уток. Мы с тобой были подсадкой, а Джеймс играл роль охотника в засаде. Теперь же охотника нет, а у наших уток отросли чертовски большие и острые зубы.

– Но без тебя Зеркало теряет свою цену.

– А если они об этом ещё не знают?

– Но в Вене…

– Это мы с тобой хотели, чтобы события в Вене выглядели именно так, тогда как на самом деле…

– Хорошо, что предлагаешь ты?

– Взять тайм-аут. Отдохнуть, прийти в себя, разобраться в происходящем… А если ты права, и без нас им не обойтись, то они найдут нас и сами. Не зря же они потратили столько сил, чтобы присвоить Зеркало.

– У нас нет времени прохлаждаться.

– И нет достаточного понимания происходящего, чтобы действовать. Сейчас мы с тобой как библейские слепые. К тому же я уверен, что смогу вспомнить, где я видел этот чёртов символ Ложи.

– Но ведь отец сказал, что это невозможно. Ты не мог его видеть.

– Значит, со мной произошло невозможное.

– Ладно, ты прав. Нам действительно нужен отдых, – как-то уж слишком легко сдалась Жозефина.

– Я знаю прекрасную деревушку недалеко от Бристоля. Там мы сможем снять коттедж, – обрадовался Виктор, не заметив этого.

27

Он сразу узнал пса. Это был тот самый зверь, который привёл его на берег озера, куда на своей ладье спустилась по лунному свету Богиня. Пёс лаял и метался от двери к кровати и обратно, словно требуя, чтобы Виктор спустился вниз, в гостиную. Но как он попал сюда, в Бристоль, не говоря уже о том, как он проник в спальню? – подумал Виктор, и только потом он понял, что спит. Вернее, не спит, а находится в том пограничном состоянии, когда ты уже понимаешь, что спишь, можешь осознанно влиять на ход сновидений, но не можешь ещё окончательно проснуться.

Виктор попытался встать, но тело его не слушалось. Он не мог даже пошевелиться, даже сказать что-нибудь псу или хотя бы улыбнуться ему. Видя это, пёс схватил его за рукав пижамы и попытался стащить с кровати, но это тоже не принесло результата. Тогда пёс принялся больно кусать Виктора, и боль помогла тому вырваться из сна.

Проснувшись, Виктор не сразу понял, что он в спальне на втором этаже коттеджа, который они сняли в пригороде Бристоля. Это был милый домик буквально на самом берегу залива, и шум волн был для них своего рода колыбельной. Виктор чувствовал себя преотвратно. Он словно бы страдал жутким похмельем и одновременно был сильно простужен. Вот только простужен он не был, да и пил вчера более чем умеренно. Они прогулялись с Жозефиной по берегу, поужинали в одном из местных ресторанчиков и легли спать.

В спальне Жозефины не было.

Неужели она что-то подмешала ему в чай, который они пили перед сном? Но зачем? Неужели она?.. – но Виктор не захотел об этом даже думать.

На душе у него было тревожно, и эта тревога только нарастала – не зря же пёс гнал его прочь из спальни во сне. Как был в пижаме и босиком, Виктор покинул спальню и стал осторожно спускаться вниз по лестнице, которая начиналась сразу за комнатой. Свечу Виктор тоже не стал зажигать, подчинившись внутреннему чутью. Это чутьё, не раз спасавшее ему жизнь, не подвело и на этот раз.

На столе посреди комнаты тускло горела лампа. Фитиль был настроен так, чтобы света хватило исключительно осветить неподвижно сидящую за столом Жозефину. На ней был дорожный костюм, и это доказывало, что она действительно подмешала ему в чай снотворное, иначе бы попросту не смогла одеться, не разбудив Виктора. Из груди Жозефины торчала рукоятка ножа, вокруг которой, словно нарисованное для привлечения внимания, на светлом фоне платья выделялось кровавое пятно.

Замерев на мгновение от увиденного, Виктор закричал от душевной боли и бросился к Жозефине. Но, поскользнувшись на чем-то скользком, он, что называется, грохнулся со всех четырёх, растянувшись на полу у самого стола, сильно ударившись правой коленкой. Это падение спасло ему жизнь. Падая, он уклонился от брошенного в него метательного ножа – лампа горела так, что не было видно, что в комнате прячутся посторонние. Их было двое, и как минимум один из них был мастером метания ножей. Не дожидаясь, пока тот повторит бросок, Виктор схватил первое, что было в пределах досягаемости, и запустил в противника. Этим первым попавшимся предметом оказалась горящая лампа. Противник был достаточно ловким для того, чтобы увернуться, но это его не спасло. От удара об стену лампа разбилась, обдав его горящим керосином.

Этих мгновений хватило второму гостю, чтобы вступить в игру. Как и его приятель, он умело работал ножом, но в отличие от него предпочитал не выпускать оружие из руки. В течение пары секунд он нанёс Виктору несколько пусть не опасных, но весьма болезненных ран. Боль помогла Виктору прийти в себя, и он умудрился, увернувшись от очередного удара, сорвать со стены оленьи рога. Ими он и забил до полусмерти сначала одного, а потом и второго противника.

К тому времени, как он закончил проявлять должное гостеприимство, пламя охватило весь дом, и Виктору ничего больше не оставалось, как бежать прочь. Меньше всего ему в тот момент хотелось попадаться кому бы то ни было на глаза, а особенно пожарным или полиции.

Отбежав на достаточное расстояние от дома, Виктор нырнул в попавшийся ему на глаза кустарник. Надо было отдышаться, а заодно и решить, что делать дальше. Он был босой, в разорванной пижаме, раненый, весь в крови и в саже… Не стоит, думаю, говорить, что в таком виде бежать из города было попросту невозможно. Виктор вспомнил, как пару дней назад один господин обсуждал с женой предстоящую поездку в Европу. До этого он видел несколько раз этих людей и даже знал, что они живут недалеко от временного убежища Виктора. Идти к ним было рискованно, но, похоже, выбора у него не было.

Виктор не был уверен, что в доме никого нет, поэтому перед тем, как туда забраться, он несколько минут громко стучал в дверь. Убедившись, что никого нет, он начал думать, как лучше пробраться внутрь. Можно было бы разбить какое-нибудь окно, но Виктор решил этого не делать. Кто знает, как долго ему придётся использовать этот дом в качестве убежища? Недалеко от дома росло огромное дерево, ветви которого, нависая над крышей, словно укрывали её от непогоды. Выругавшись от души, Виктор полез наверх. Одна из не очень-то внушающих доверие веток нависала над козырьком балкона второго этажа. Рискуя сорваться или же грохнуться на землю вместе со сломанной веткой, Виктор осторожно полез по ней в сторону балкона.

Ветка трещала, подозрительно гнулась и всячески старалась сбросить с себя непрошеного гостя. Наконец, Виктор оказался над балконом, но видимо он несколько неправильно оценил высоту ветки, в результате ему пришлось прыгать прямо на черепицу, которой был покрыт козырёк балкона. Под черепицей могло быть всё, что угодно, вплоть до честного слова, и необходимость прыгать на эту площадку с высоты более полуметра Виктора совсем не радовала. Но отступать было некуда, к тому же начинался рассвет.

С домом ему повезло. Балконная крыша оказалась достаточно прочной, чтобы не сломаться под Виктором, а балконная дверь не была заперта. Оказавшись внутри дома, Виктор несколько минут просто лежал на полу. Затем он тщательно вымылся и осмотрел раны. Ничего опасного, но надо накладывать швы. Матерясь на все лады, Виктор отправился в комнаты прислуги в поисках иголки и ниток, а потом… Об этом не хотелось и вспоминать. Закончив с ранами, он приготовил и съел плотный завтрак, после чего приступил к изучению хозяйского гардероба. Владелец дома был несколько ниже и чуть худее Виктора, но, к счастью, его костюмы хоть и были малы, но всё же налезли на Виктора. А в одном из ящиков стола в кабинете хозяина Виктор обнаружил приличную пачку наличных.

Заочно поблагодарив хозяев за гостеприимство, Виктор ликвидировал следы своего пребывания в доме. Он тщательно стёр все отпечатки и следы крови, а останки пижамы сжёг в печи, после чего тщательно перемешал кочергой пепел.

Вскоре он покинул дом с небольшим чемоданом в руке – он не хотел привлекать к себе лишнее внимание, садясь в поезд без багажа. Поймав извозчика, он приказал тому ехать на вокзал. Через час он уже дремал в купе первого класса.

28

– Вы?! – просипел Ланье, инстинктивно отшатнувшись от Виктора. От страха его и без того малосимпатичное лицо стало белым, как мел.

– Собственной персоной, – ответил Виктор, входя в дом.

– Но… Разве вы не сгорели при пожаре? – спросил Ланье, посмотрев на всякий случай на часы. Как назло они показывали полночь.

– Мне удалось выбраться из огня. Не бойтесь, Ланье, я не призрак, и доказательством тому послужит мой аппетит. В последние дни мне пришлось немного попоститься.

– А мадам Григорьева?

– Она погибла.

– Сожалею, чертовски сожалею и соболезную.

– Благодарю вас, Ланье.

– Вы пока проходите в гостиную, а я займусь вашей ванной, едой и постелью.

– Благодарю вас, Ланье, – повторил Виктор, – это более чем любезно с вашей стороны.

Ланье было за пятьдесят. Низенький, лысый, толстый, с неприятным вороватым лицом, он был весьма успешным торговцем всем и вся, настолько успешным, что мог себе позволить жить в богатом доме в «приличном» районе Булони. Он уже лет десять как был вдовцом. Своих трёх дочерей он удачно выдал замуж, и теперь делал деньги для внуков.

С организацией Джеймса Ланье сотрудничал далеко не бескорыстно. Взамен за возможность ввалиться к нему в любое время суток, переждать несколько дней, обзавестись деньгами и нужными документами, Ланье имел возможность получать прибыль с той немалой суммы денег Джеймса, которая постоянно хранилась у него для экстренных нужд организации; кроме того, обширные связи Джеймса в различных кругах открывали перед Ланье множество дверей, которые иначе были бы для него закрыты навсегда. Обращаться же за помощью к Ланье можно было только в самых крайних случаях, что тоже не могло его не радовать.

В ванной Виктор впервые полностью расслабился за те несколько дней, что прошли с момента пожара. Почувствовав себя в безопасности, тело потребовало отдыха, и Виктору пришлось собирать в кулак всю свою волю, чтобы не заснуть за столом во время ужина.

Но выспаться ему так и не удалось. Было ещё темно, когда его не очень-то деликатно разбудили двое мужчин. Судя по пистолетам в их руках, они пришли далеко не затем, чтобы поговорить о погоде.

– Чем могу быть полезен? – спросил Виктор.

– Полиция Булони. Инспектор Додвен, – представился один из гостей. Второй решил сохранить инкогнито. – Вы арестованы по подозрению в убийстве вашей жены.

– Я могу одеться? – спросил Виктор.

– Только без глупостей и без резких движений, – сурово предупредил Додвен.

– Разумеется, инспектор, лишние дыры в теле мне не нужны.

Медленно, стараясь держать руки на виду у блюстителей порядка, Виктор встал с кровати и оделся в приготовленную Ланье одежду. Он уже понял, что, несмотря на всё своё желание использовать его в качестве живой мишени, полицейские не будут стрелять без повода, по крайней мере, в доме Ланье. Скорее всего, они получили приказ отвезти его куда-нибудь в укромное место (в участке слишком много лишних глаз и ушей), «задать пару вопросов» и только потом отправить его к праотцам.

Появление именно этих людей в его комнате говорило о том, что Жозефина ошиблась. Эти парни были настроены более чем серьёзно, и дай он им хоть малейший повод, они пристрелили бы его без колебаний. Без всякого сомнения, полицейских прислали нынешние владельцы Зеркала, и если бы он был нужен им живым, они вряд ли выбрали бы для знакомства пару профессиональных убийц.

Для того, чтобы было удобней завязать шнурки на туфлях, Виктор поставил ногу на стул. В результате этого, совершённого без малейшей задней мысли, манёвра, Виктор оказался на одной линии с полицейскими. Как раз в этот момент инспектор Додвен, который стоял между Виктором и другим полицейским, громко чихнул, на какое-то мгновение отведя от Виктора свой пистолет. Понимая, что другого шанса может и не быть, Виктор бросился на инспектора. Схватив его за руку с пистолетом, Виктор развернул её так, что ствол нацелился в грудь второго полицейского. Тот же сделал то, чего Виктор совсем не ожидал. Он выстрелил несколько раз в инспектора, рассчитывая на то, что, пройдя навылет, пули поразят и Виктора. В расчётах он не ошибся. Одна из пуль ранила Виктора в плечо, вторая попала по касательной в живот. Нажав на лежащий на спусковом крючке палец инспектора, Виктор выстрелил во второго полицейского. Получив пулю в грудь, тот отлетел к стене.

Полицейские были мертвы. Раны Виктора не были смертельными, но требовали к себе внимания. Вот только времени на перевязку у него не было.

Ланье стоял у подножия лестницы. Его подбородок трясся мелкой дрожью.

– Месье Григорьев, вы… как я счастлив… они… я даже не смог… не дали… я хотел… а потом, – забормотал он, увидев Виктора с пистолетом инспектора в руке. – Месье Григорьев, да вы ранены! – всплеснул он руками по-бабьи. – Может, давайте я за врачом… я мигом.

– Стоять! – рявкнул на него Виктор.

Ланье как стоял, так и застыл на месте, боясь даже пошевелиться.

– Вы приготовили деньги? – спросил Виктор.

– Да, конечно, как вы и просили.

– Давайте сюда.

– Сейчас… – Ланье метнулся к кабинету.

– Не так быстро, – осадил его Виктор. – Медленно, чтобы я видел тебя и твои руки.

– Как вам будет угодно…

Открыв ящик стола, Ланье достал пачку денег.

– Вот…

Виктор сунул деньги в карман.

– Кто приказал меня сдать? – спросил он.

– Я не понимаю…

Виктор выстрелил. Пуля вошла в пол в сантиметре от ноги Ланье.

– Хотите остаться калекой? – спросил Виктор.

– Нет, месье Григорьев, не стреляйте, прошу вас.

– Тогда говори.

– Это всё ваша жена.

– Что?!!

– Две недели назад я получил от неё письмо, в котором она приказывала мне в случае вашего появления немедленно сообщить о вас инспектору Додвену. Я лишь выполнял приказ.

Виктор нажал на спусковой крючок. Пуля вошла в голову Ланье чуть выше переносицы.

Улица встретила Виктора дождём и холодным порывистым ветром. Это было вторым подарком судьбы. Дождь смывал следы крови, которые оставались после Виктора на мостовой, а холод и ветер позволяли ему дольше оставаться в сознании. Виктор чувствовал, что без врача ему не обойтись, но он никого больше не знал в Булони, к тому же убийство двоих полицейских вряд ли здесь приняли бы за простительную шалость.

Виктор был на грани обморока, когда после очередного поворота улица вывела его к городскому парку. Там, среди деревьев, стояла та самая католическая церковь, которая так сильно поразила его в Лондоне.

«Это конец! Я либо умер, либо свалился где-нибудь от потери крови, и теперь брежу и галлюцинирую перед смертью», – подумал Виктор.

29

Луна была огромной и висела необыкновенно низко. Казалось, что её можно достать рукой с вершины растущего неподалёку дерева, хотя самой луны видно не было. Её скрывали кипящие потоки лунного света, похожие на серебристый жидкий туман. Кипящий свет стекал с луны в огромный бассейн из белого мрамора, где и продолжал кипеть присущим только ему холодным кипением.

В двух шагах от бассейна на живописной лужайке расположилась группа молодых женщин. Они были обнажены, и бурлящее лунное сияние подчеркивало красоту их совершенных тел. Они смеялись, танцевали, пили лунный свет из серебряных кубков, который черпали прямо из бассейна. При этом их нагота была совершенно естественной и уместной в этом сказочном месте настолько, что Виктору стало не по себе из-за того, что он был одет.

Увидев Виктора, две женщины бросились к нему. Они сорвали с него одежду и омыли лунным сиянием из своих кубков. Раны Виктора затянулись в одно мгновение, а тело стало настолько сильным, что он почувствовал себя былинным богатырём. Схватив Виктора за руки, женщины потащили его на лужайку к своим подругам. А на лужайке его ждала огненно-рыжая красавица с пылающими огнём глазами. В её руке был кубок с сиянием луны.

– Пей, – властно сказала она Виктору.

Виктор пригубил лунный свет, и его рот наполнился множеством миниатюрных пузырьков чистой энергии. Это ощущение было настолько прекрасным и одновременно непривычным, что Виктор замер с полным бокалом в руке.

– Пей до дна, – приказала рыжая красавица, видя нерешительность Виктора.

Он повиновался.

Лунный свет сразу же ударил в голову. Он пьянил, придавал силы, делал ясными многие непонятные ранее вещи. Воображение работало настолько великолепно, что Виктор ясно, как наяву увидел удивительную многомерную головоломку-мозаику, центральной фигурой которой было Зеркало. И Виктору с Джеймсом и Жозефиной предстояло её собрать, воплотить в жизнь этот поистине грандиозный замысел Пророка. Но когда сам замысел уже готов был открыться Виктору, рыжая красавица толкнула его в бассейн.

– Тебе пора. Зеркало ждёт, – сказала она на прощание.

Виктор открыл глаза. Он лежал на узкой кровати в маленькой комнате в мансарде. На нём была чистая пижама, – она была слишком короткой, и Виктор выглядел в ней презабавно, – а раны перевязаны чистыми бинтами. Он был жив, он не был в тюрьме и чувствовал себя вполне сносно. От этого настроение Виктора поднялось на такие высоты, где обычно летают одни лишь орлы.

Виктор встал с кровати. От слабости закружилась голова, а раны ответили болью, но это уже было ерундой. Одежду он не нашёл, поэтому решил отправиться на разведку прямо в пижаме.

Он вышел из комнаты, пошёл по коридору и спустился вниз по лестнице на первый этаж. Роль второго этажа играла мансарда. Хозяина дома он застал за едой.

– Доброе утро, месье, – сказал он Виктору. – Рад, что вам уже лучше. Присоединяйтесь к моей скромной трапезе.

Увидев хозяина дома, Виктор остолбенел. Это был священник, тот самый священник, которого он увидел в католической церкви в Лондоне.

– Этого не может быть! – вырвалось у Виктора.

– Что с вами, сын мой? – спросил священник, удивлённый реакцией Виктора.

Позабыв даже о своём ранении, Виктор бросился из дома, но, потеряв равновесие, сильно ударился плечом о косяк двери. Боль немного привела его в чувство, но то, что он увидел, выйдя из дома священника, заставило его усомниться в том, что он находится в здравом уме. Дом священника стоял рядом с церковью, с той самой церковью, которую Виктор видел в Лондоне. Виктор сел на ступеньки дома и схватился руками за голову. Его сознание отказывалось принимать происходящее.

– Что тебя так поразило, сын мой? – услышал он голос священника.

– Этого не может быть… я всё ещё брежу или схожу с ума…

– Расскажи мне, сын мой, и тебе станет легче.

– В это… в это просто невозможно поверить…

– Поверь мне, сын мой, за все эти годы, что я служу господу, я столько всего увидел и услышал, что…

– Не так давно я был в Лондоне, – решился рассказать Виктор, – и там я видел вас и вашу церковь… Как вы можете объяснить такое?

– А это, сын мой, не подлежит объяснению.

– Ну да, пути господни неисповедимы.

– Можно сказать и так, – ответил священник, решив не замечать иронии Виктора, – но я лишь скажу, что в этом мире есть вещи и события, которые предназначаются не для рассудка. И наша с тобой встреча в Лондоне была одной из них. Не пытайся это понять. Просто прими как факт, и рано или поздно тебе откроется значение этого знака. А сейчас пойдём лучше в дом. Тебе небезопасно оставаться на улице.

Эти слова заставили Виктора вспомнить, что он – беглый преступник, убивший троих человек, двое из которых служили в полиции.

Словно прочитав его мысли, священник сказал:

– Не бойся, они не придут с обыском ко мне в дом, так что здесь ты в полной безопасности.

– И вы не скажете им? – удивился Виктор.

– Нет, сын мой. Иногда я умею знать. Господь говорит мне о чём-то, и это приходит ко мне, как твёрдая уверенность. Я не знаю, как это объяснить, но я всегда следую этому и оно меня ни разу не подводило. Когда я нашёл тебя на ступенях церкви, я уже знал, что должен тебе помочь. Я принёс тебя в дом, вынул пули, зашил и обработал раны, а всё остальное сделал господь.

– Спасибо, святой отец.

– Не стоит меня благодарить. Я лишь выполняю волю господню. Возблагодари лучше его.

– Полицейские хотели меня убить, а тот лавочник… Он предал меня, отдав в руки убийцам.

– Ты можешь ничего мне не говорить, но если ты хочешь… Поверь, я умею хранить тайну исповеди.

И Виктор рассказал ему всё, абсолютно всё.

– Возможно, сын мой, мои слова прозвучат, как ересь, – начал свою речь священник. – В детстве я обожал смотреть, как мать печёт хлеб. Как она делает закваску, как ждёт, когда поднимется тесто, как ловко месит его, как перекладывает в формы, как потом этот тесто печётся в печи, превращаясь в душистый вкусный хлеб. Нигде я больше не ел такого вкусного хлеба, как тот, что пекла мать.

Позже эти воспоминания детства помогли мне понять, что господь точно также поступает и с нами. Господь не закончил творение людей, создав Адама и Еву. Нет, он творит каждого из нас. Точно так же он даёт нам сначала вырасти из закваски, затем он нас месит, перекладывает в формы и выпекает в печи. Наша жизнь и есть акт творения, и все наши радости и невзгоды, все испытания и дары судьбы, всё это нужно для нас, для того, чтобы из нас получились люди, настоящие люди, такие, какими мы и должны быть по замыслу божьему. Богу не нужны наши испытания. Зачем они ему? Он итак знает, выдержим мы их или нет, достойны мы или нет, и даже более, – испытывая нас, он делает это так, чтобы мы наилучшим образом прошли сквозь эти испытания, каждое из которых приближает нас к тому состоянию, которое избрал для нас господь. Всё это нужно нам, и то, что господь испытывает нас, говорит о том, что он не потерял ещё в нас веру, что мы ещё чего-то достойны, что после того, как он вынет нас, наши души из форм-тел, мы окажемся достойными того, чтобы господь оказался доволен результатом своих трудов.

То же самое и с тобой. Господь отметил тебя, возложив на тебя эту трудную миссию. Но, избрав тебя, он не оставляет тебя ни на миг. Это он привёл тебя ко мне в церковь, чтобы оказать тебе помощь моими руками. Это он хочет, чтобы ты продолжал идти начертанным для тебя путём. А раз так, он дал тебе всё, чтобы ты справился с возложенной на тебя задачей. Помни это, и не разочаровывай бога.

– А как же злодеи, увечные и уроды? Как они вписываются в нарисованную вами картину творения?

– Как знать, возможно, господь желает их видеть именно такими. Разве кому-то из нас дано лицезреть его замысел? А теперь пойдём к столу. Завтрак уже остыл.

30

Виктор вновь шёл за псом. На этот раз они шли по улице одного из богатых районов города. Виктору эта улица была незнакома, но пёс чувствовал себя на ней, как дома. Когда они подошли к нужному дому, пёс лихо перемахнул через высокий кирпичный забор, и Виктору ничего не оставалось, как последовать за ним. Причём Виктор оказался значительно менее ловким. Когда он справился с забором, пёс побежал к дому, где остановился возле двери для прислуги. Дверь оказалась незапертой, и Виктор с собакой вошли в дом. Затем пёс привёл Виктора в комнату, где на кровати лежало женское платье, а в воздухе витал аромат духов. Там пёс улегся возле кровати, давая тем самым понять, что его миссия выполнена. Духи и платье были подсказками, Виктор прекрасно это понимал. К тому же он когда-то их видел, но когда, где и на ком? От ответа на эти вопросы зависело нечто очень важное, но, несмотря на все старания, вспомнить хозяйку платья ему не удавалось.

Только проснувшись, Виктор вспомнил ту, кто пользуется этими духами, а заодно и вспомнил, где он видел символ Ложи. Вместе с воспоминанием пришло и понимание того, что ему пора – он итак уже загостился у священника. С тех пор, как он очнулся у того в доме, прошло около двух недель – вполне достаточный срок, чтобы прийти в себя после ранений.

– Сегодня я должен буду вас покинуть, – сказал Виктор за завтраком.

– Иди, если должен, – ответил священник.

– Не знаю даже, как вас благодарить за всё, что вы для меня сделали.

– Благодари не меня, но господа. Это он привёл тебя сюда, а мне наказал о тебе позаботиться. Так что я делал лишь то, ради чего и принял сан.

– Всё равно… Спасибо вам огромное. И… Я бы хотел пожертвовать на церковь… Я с радостью отдал бы все свои деньги, но…

– Благодарю вас за щедрость, но вам эти деньги ещё пригодятся, – ответил священник. – Когда-нибудь в другой раз, если у вас будет желание, я с удовольствием приму от вас деньги. Но не сейчас.

– С моим образом жизни другого раза может и не быть.

– На всё воля божья, и кто мы такие, чтобы противиться ей?

31

Виктор приехал в Париж холодным ноябрьским утром. Шёл мелкий, противный дождь, а пронизывающий ветер пробирал до костей. Но был и другой, более неприятный холод: город встречал Виктора как чужака, Виктор почувствовал это уже буквально на перроне. Даже в те времена, когда он бродил по парижским улицам без гроша в кармане, город не был с ним столь холоден. Поэтому его приезд никак нельзя было назвать возвращением. У Виктора неприятно засосало под ложечкой. Стало холодно не столько снаружи, сколько изнутри. Подняв воротник куртки и перехватив поудобней ручку чемодана, он направился к ближайшему извозчику, поджидающему пассажиров возле вокзала.

С тех пор, как он покинул дом священника в Булони, прошло больше года. Всё это время он тщетно пытался встретиться с той, на чьей шее он увидел медальон с символом Ложи. Он метался за ней по всей Европе, а она… Она словно смеялась над ним, то уезжая буквально за несколько часов до его появления, то изменяя уже по дороге свой маршрут… И тогда он, мысленно проклиная её, начинал вновь наводить справки, подкупать слуг и служащих гостиниц и почтовых отделений, нанимать частных сыщиков… И всё это лишь для того, чтобы в очередной раз услышать: «Графиня только что уехала. Нет, она не сказала, куда», или «Графиня изменила свои планы и отменила бронь». И вот теперь она в Париже.

За этот год Виктор похудел, осунулся, а его глаза приобрели какое-то отчаянно-загнанное выражение. Больше всего на свете он хотел бы всё бросить, но гибель возлюбленной и друзей… Отказаться от поисков этого чёртового Зеркала теперь было бы по отношению к ним предательством. Предателем же Виктор не был никогда.

Облик Виктора тоже разительно изменился. Теперь он был похож на мелкого коммивояжёра, вынужденного вести кочевой образ жизни ради своего куска хлеба: поношенная одежда, видавший виды чемодан, да и в вагонах третьего класса он давно уже чувствовал себя, как рыба в воде, так как путешествовал либо третьим классом, либо вообще на перекладных. Так он был менее заметным, да и деньги стоило экономить.

– Знаешь приличную гостиницу? – спросил Виктор у извозчика прежде, чем сесть в фиакр.

– Конечно, месье, – ответил тот, окидывая Виктора оценивающим взглядом. – Клянусь душой дьявола, вы будете довольны.

Виктору понравилась клятва, и он сел в карету.

Извозчик не соврал, гостиница действительно была что надо. Недорогая, без шика, но с относительно приличной публикой, чистой постелью и милым ресторанчиком, где можно было недорого наесться до отвала, что Виктор и сделал, едва сняв номер. После еды захотелось спать, но промедление было непозволительной роскошью, и, возвращаясь в номер, Виктор попросил принести ему письменные принадлежности. Ничего подходящего в голову не шло, поэтому, выругавшись как русский сапожник, он написал следующее:

«Дорогая Амалия!

Скорее всего, Вы не помните моего имени, хоть я и хочу надеяться, что это не так. Я тот, кого Вы спасли в Клермон-Ферроане, когда я в поисках спасения ворвался в Ваш гостиничный номер. И вот теперь мне вновь нужна Ваша помощь в одном жизненно важном для меня деле. Поэтому я прошу Вас уделить мне несколько минут Вашего времени.

Навсегда Ваш покорный слуга, Григорьев Виктор».

Перечитав письмо, Виктор запечатал конверт и, подумав от силы минуту, сунул его во внутренний карман куртки. Затем вышел из гостиницы. Париж щедро одарил его холодным дождём и ветром, заставив Виктора согнуться и поднять воротник куртки. К счастью, неподалёку скучал извозчик. Подозвав его взмахом руки, Виктор сел в фиакр и даже не стал торговаться.

Вскоре он уже стучал в двери одного из пяти парижских домов Амалии, где, по полученным сведениям, она остановилась. Открыл похожий на важного таракана лакей.

– У меня письмо для графини де Круа, – сообщил ему Виктор.

– Давайте, я передам, – ответил тот, окинув Виктора высокомерным взглядом.

У Виктора от радости задрожали колени. Наконец-то он её застал!

– Мне велено дождаться ответа, – заикаясь от волнения, пролепетал он, мысленно проклиная себя за то, что вот так ведёт себя перед этим напыщенным болваном.

– Хорошо. Подождите здесь, – милостиво разрешил слуга, впустив Виктора в прихожую.

– Госпожа графиня примет месье Григорьева в семь, – изрёк слуга, появившись через несколько минут.

От этого известия Виктору захотелось расцеловать слугу, ждущего извозчика и даже лошадь. Разумеется, это желание так и осталось нереализованным.

Уже возле гостиницы Виктор сказал извозчику, дав ему щедрые чаевые:

– Я хочу, чтобы ты сегодня меня покатал.

– Как прикажете, – ответил тот.

– Тогда приезжай сюда через час. Или лучше минут через сорок. В крайнем случае подождёшь.

– Буду, как штык, – заверил извозчик.

Впереди у Виктора было чуть больше трёх часов, но за это время ему предстояло фактически возродиться из пепла. Возрождаться он начал с ванны. Затем, одевшись во всё чистое, он вышел из гостиницы. Извозчик уже ждал.

– Куда прикажете? – спросил он, подъехав к Виктору.

– Для начала… – Виктор назвал один из любимых магазинов одежды, где он одевался, когда был при деньгах.

Затем была парикмахерская. Так что, когда Виктор вновь подъехал к дому графини, его было не узнать. Эта перемена в облике заставила тараканьего бога, так Виктор прозвал похожего на таракана слугу, на мгновение впасть в оцепенение.

– Я Виктор Григорьев. Графиня меня ждёт, – сообщил ему Виктор, вручая визитную карточку.

– Прошу за мной, – ответил тот.

Амалия приняла Виктора в одной из малых гостиных. Она сидела в кресле возле камина и читала книгу, или делала вид, что читает. Когда он вошёл, она встала и сделала несколько шагов ему навстречу.

– Сколько лет, сколько зим! – воскликнула она, протягивая ему руку для поцелуя.

– Как только узнал, что ты в Париже, – ответил он.

– Быстро же ты…

В ответ Виктор улыбнулся.

– И ты по делу, – холодновато констатировала она, усадив Виктора на диван рядом с собой.

– И по делу тоже, – согласился он.

– Тоже?

– Ты слишком очаровательна, чтобы рядом с тобой думать в первую очередь о делах.

– А ты – разочарователен. Мало того, что явился только через целую вечность, так ещё и написал, что по какому-то делу.

– Тебя не так-то легко было найти.

– Ты прав. Я пыталась убежать от скуки.

– И как?

– Увы, она всегда рядом. Не отстаёт ни на шаг. А вот ты, похоже, не скучаешь. Если бы не твоё непростительное поведение, я бы сказала, что ты – живая иллюстрация приключенческого романа.

– Надеюсь, я смогу исправить свою оплошность.

– Я предоставлю тебе такую возможность, но сначала давай разберёмся с делом. Дела… – она поморщилась.

– Не любишь дела?

– Ненавижу. Они настолько пагубно влияют на людей… Да взять хотя бы моего кузена: раньше он был милейшим человеком, душой компании. Теперь же вечно пропадает именно тогда, когда он мне нужен, а вернувшись, запирается у себя в кабинете и целыми днями шуршит там бумагами, точно мышь. Поэтому я стараюсь находить друзей исключительно среди бездельников.

– Ну, моё дело не настолько пагубное, да и делом его можно назвать только с большой натяжкой. Скорее, это даже не дело, а предлог для встречи с тобой.

– В прошлый раз у тебя был предлог… более романтичный.

– Тогда меня пришпоривали обстоятельства.

– Так с каким делом ты пожаловал?

– Помнишь свой медальон? Тот, что был на тебе тогда в гостинице.

– Он и сейчас на мне.

– Откуда он у тебя?

– Мне подарил его друг. А что?

– Тот рисунок… Ты не знаешь, что он означает?

– А он разве что-то означает?

– В нашем мире всё что-либо да означает.

– Да ты философ…

– А твой друг… Ты сможешь меня с ним свести?

– Если ты заставишь меня захотеть это сделать. Надеюсь, у тебя нет каких-нибудь других и уж тем более неотложных дел?

– Я полностью в твоём распоряжении.

– Тогда предлагаю продолжить встречу в другой обстановке, – сказала Амалия, вставая с дивана.

Встав, она направилась к двери из комнаты. Виктор последовал за ней. Пройдя через пару проходных комнат, они попали в спальню. Едва они туда вошли, Амалия властно подвела Виктора к кровати, затем толкнула его на кровать.

– Раздевайся, – приказала она.

Разумеется, упрашивать его не пришлось. Раздевшись, он лег на кровать. Справившись с платьем, Амалия присоединилась к Виктору.

– О, да ты действительно по мне соскучился, – заметила она после того, как Виктор нежно и одновременно страстно поцеловал её в губы. Затем они поцеловались ещё, и ещё, и ещё… Они ласкали друг друга, быстро входя в раж. А потом Амалия уложила Виктора на спину и села сверху.

– Так говоришь, тебя надо пришпоривать? – озорно спросила она и вонзила в него каблучки своих туфелек.

Затем, после волны блаженства, после того, как они, счастливые, рухнули в постель, так и не разжимая объятий, Амалия сказала:

– Я хочу, чтобы ты рассказал мне про рисунок.

– Что ты хочешь узнать? – спросил сонно Виктор. Он уже начал проваливаться в сон.

– Всё. А особенно то, почему ради него ты потратил на мои поиски целый год.

– Так ты знала?! – слова Амалии заставили Виктора от волнения и обиды сесть в постели.

– Конечно же, я знала. А ты думал, такое настойчивое преследование может остаться незаметным?

– Так ты знала и специально меня избегала? – повторил свой вопрос Виктор, даже не пытаясь скрыть обиду. Это заставило Амалию рассмеяться.

– Ну да. Сначала мне было интересно с тобой поиграть, а потом захотелось узнать, как далеко ты способен зайти. И потом, дорогой мой рыцарь, рыцарю положено сначала пройти все испытания и преодолеть все трудности, и только потом ему можно припасть к ногам любимой.

– Я жду, – требовательно сказала она, видя, что Виктор не собирается ничего рассказывать.

– Я видел этот символ в качестве подписи на записке, адресованной моему другу. Кто-то назначил ему свидание, во время которого моего друга убили. Потом убили мою жену, пытались убить меня, но я чудом спасся. Сейчас я хочу со всем этим разобраться, и кроме символа у меня нет других зацепок.

– Так ты искал меня, думая, что я причастна к убийству твоих друзей? – взволнованно спросила Амалия.

– Я искал тебя потому, что ты – мой единственный друг. А ещё я надеялся узнать хоть что-то об этом символе.

– Ну что ж, ты меня заинтриговал. Я постараюсь свести тебя с моим другом, но не думаю, что он так уж сильно тебе и поможет. Все эти приключения и убийства… это не в его стиле.

– Буду за это тебе весьма признателен.

– Кстати, ты помнишь мою подругу Николь?

– Конечно же, я её помню.

– Так вот, её тётушка приглашает тебя погостить у неё в деревне. Я еду туда завтра, так что, если хочешь, чтобы я тебе помогла, тебе придётся составить мне компанию. Ну как, что скажешь?

– Надеюсь, для тётушки приглашение меня в гости не окажется неприятным сюрпризом?

– За это можешь не волноваться. У неё давно уже проблемы с памятью, так что она с одинаковой лёгкостью забывает своих друзей и близких и вспоминает совершенно незнакомых людей. Как только ты появишься, я или Николь напомним тётушке о твоём приглашении.

– В таком случае я с удовольствием принимаю её приглашение.

32

Как оказалось, «деревней тётушки Николь» был прекрасный дом в нескольких километрах от Йера или, как называли этот город в России, от Гиера, – настоящего райского уголка на юге Франции, расположенного немного восточнее Тулона. Именно благодаря пляжам в окрестностях Йера и Гиерских островов появилось название «Лазурный берег». В 18 веке Йер стал фешенебельным курортом, куда с удовольствием приезжали на лето французские короли. Одной из облюбовавших Йер некоронованных знаменитостей был Роберт Луис Стивенсон, проживший там около двух лет. Но главной визитной карточкой города было обилие пальм. Всё это Виктору рассказала Амалия. Разумеется, общество очаровательной Амалии скрасило бы Виктору и пребывание в какой-нибудь деревенской глуши, но перспектива провести это время на одном из наиболее знаменитых курортов Франции была намного более привлекательной. Сама же тётушка была маркизой Элеонорой Ротлин.

Для того, чтобы появление Виктора действительно не стало ни для кого сюрпризом, в Йер решено было ехать на разных поездах. Поезд Амалии должен был прибыть в Йер утром, а Виктор должен был там оказаться уже вечером того же дня.

Поймав удачу, Виктор решил не отказывать себе в маленьких удовольствиях, и в Йер он отправился в купе первого класса. Всю дорогу он проспал сладким сном. А увидев ждущий его открытый экипаж, он окончательно почувствовал себя счастливым человеком. Конечно, до дома маркизы можно было бы доехать и на фиакре, но, разбалованные титулованными отдыхающими, извозчики, как сказала Амалия, так ломили цены, словно в них вселялись души исключительно бывших разбойников и грабителей. К тому же присланный за ним экипаж означал, что маркиза действительно «вспомнила», что пригласила Виктора немного у себя погостить. По дороге Виктор, как и наказала ему Амалия, попросил кучера остановиться возле любимой кондитерской маркизы, где он купил её любимые пирожные. Сама она по настоянию врачей давно уже не покупала себе сладости, но каждый раз приходила в полный восторг, когда кто-то угощал её любимыми пирожными. Разумеется, об этом знали все её многочисленные приятели, и маркиза ела сладости в ещё больших количествах, чем когда покупала их сама.

Дом оказался ещё лучше, чем рассказывала Амалия. Был он относительно небольшим, но трогательно милым до мельчайших деталей трёхэтажным зданием, буквально утопающим в зелени. Когда приехал Виктор, вся компания наслаждалась едой, сидя за столом на лужайке во дворе. Увидев пирожные, маркиза обрадовалась им как ребёнок, а Виктор благодаря этому незатейливому подарку превратился в одного из её лучших друзей. Она же раз и навсегда стала для Виктора просто Элеонорой или тётей Элеонорой.

Была Элеонора небольшой, заметно полной, но при этом весьма подвижной особой в годах. До недавнего времени она обожала ездить верхом на любимом коне и была больше похожа на юного сорванца, чем на почтенную даму. Закончилось это падением с лошади, в результате которого от удара головой об землю Элеонора и потеряла память, о чём сама она практически не сожалела.

– Зато теперь каждый новый день я открываю заново для себя весь мир. Кто ещё может этим похвастаться? – говорила она.

Вместе с мужем Антуаном, помешанным на своей яхте и певчих птицах, высоким и худым, как жердь, они были весьма забавной парой. Кроме того, они были общительными, жизнерадостными и приятными в общении, поэтому дома у них всегда было полно гостей, и на смену уехавшим тут же приезжали новые, делая дом маркизов чем-то похожим на пансионат.

Разумеется, Виктора сразу же пригласили к столу и позволили ему встать, только когда у него появилась лёгкая одышка, а живот стало распирать от еды.

– Ещё несколько таких чаепитий, и я стану похожим на мячик, – сказал Виктор Амалии, которая после ужина взялась показать ему окрестности.

– Живи, пока живётся, и радуйся всему, чему только можно, – ответила она. – И кстати, я уже телеграфировала своему другу. Так что…

– Ты чудо, – ответил на это Виктор и поцеловал её в губы.

– Это ты мне расскажешь ночью. А сейчас… Как ты относишься к осмотру достопримечательностей?

– Самая достопримечательная из них уже здесь, рядом со мной.

– А это уже комплимент с подвохом.

– С каким ещё подвохом? – не понял Виктор.

– Обычно достопримечательность – это что-то древнее. И называя так меня…

– Клянусь, – перебил её Виктор, – у меня и в мыслях ничего такого не было.

– Да ты покраснел! – рассмеялась она, что заставило Виктора покраснеть ещё сильней.

Письмо от друга Амалии пришло через неделю. Всё это время Виктор вёл обычную курортную жизнь повесы-отдыхающего. Днём он гулял по пляжу или разбитому вокруг дома парку. Нередко он выезжал вдвоём с Амалией или в компании других гостей (их состав постоянно менялся) в город, побродить среди его знаменитых пальм по спускающимся к морю с холма Кастеу живописным улочкам, посидеть в каком-нибудь милом кафе, или же просто полюбоваться морем с развалин форта XIV века, построенного на том же холме. Ну и, конечно же, он не упускал возможности привезти какой-нибудь приятный пустячок для Элеоноры. Периодически, превозмогая свою водобоязнь, он поднимался на борт яхты Антуана, чтобы, попивая доброе вино, делать вид, что ему интересны нескончаемые рассказы о повадках тех или иных птиц. Его ночи безраздельно принадлежали Амалии, которая была прекрасной и поистине неугомонной любовницей. И если бы не поиски Зеркала, он чувствовал бы себя совершенно счастливым человеком.

Скорее всего, в письме было много личного, не предназначенного для посторонних глаз, поэтому Амалия сама прочла Виктору касающуюся его часть во время одной из прогулок. Её друг писал:

«…Что же до моего «тайного знака», то боюсь тебя разочаровать. Несколько лет назад я, как обычно, разбирал новинки в букинистическом магазине моего друга месье Эдмона. Мне на глаза попалась одна интересная разве что своей древностью рукопись. Речь в ней говорилась о каком-то пророке, который увидел в видении богиню. Разумеется, богиня настолько поразила его своей красотой и совершенством, что он влюбился в неё до умопомрачения. А влюбившись, он вознамерился подарить ей в знак своей любви нечто достойное самой богини. Всю свою жизнь он потратил сначала на то, чтобы придумать такой вот подарок, а потом на то, чтобы его воплотить в жизнь.

В результате у него получилось совершенно чудесное зеркало, которое, управляя судьбами разных людей, должно было по его замыслу поведать богине достойную её историю любви. Рукопись была подписана тем самым символом, который я тогда скопировал с неё, а позже отдал ювелиру, чтобы он перенёс его на твой медальон.

Пару лет назад месье Эдмон умер. Наследники по дешёвке распродали всю его коллекцию, а что-то так вообще продали на вес торговцам на рынке, как обёрточную бумагу. Так перестал существовать один из лучших в Париже букинистических магазинов.

Вот, пожалуй, и всё. Но раз ты пишешь, что это очень важно, я постараюсь навести по поводу этого символа справки. Если что найду – сразу же тебе сообщу».

Поняв, что его единственная зацепка оказалась ничем, Виктор испытал весьма странное чувство, состоящее одновременно из радости и огорчения. Письмо фактически освобождало его от данного Жозефине обещания, и он мог теперь начать просто жить, как живут все нормальные люди; жить тихой спокойной жизнью, по которой он успел уже сильно соскучиться за время бесконечной череды приключений. С другой стороны, он не мог не печалиться от того, что его близкие друзья фактически умерли зря. Опять же обещание друга написать было прекрасным поводом для того, чтобы и дальше гостить у Ротлинов, наслаждаясь обществом прекрасной Амалии.

Объяснив по-своему состояние Виктора, она сказала:

– Мой друг занимается тем, что находит самые невероятные вещи для коллекционеров, так что если он пообещал навести справки, можешь быть уверен, он найдёт всё, что связано с этим знаком.

В её голосе было столько заботы и нежности, что Виктор…

– Я тебя обожаю. И даже люблю, – сказал он, краснея, и поцеловал её в губы.

– Какой же ты дуралей! – воскликнула она и, рассмеявшись, взъерошила его волосы.

А ещё через неделю к Виктору пришёл весьма странный человек. Был он высоким, среднего сложения мужчиной лет пятидесяти. Одет он был, как одеваются служащие. О нём вполне можно было бы сказать, что он – мужчина без особых примет, если бы не одно но: в его облике было нечто неуловимо пугающее, словно он был не человек, а фигура из загробного мира. Когда он пришёл, Виктор с Амалией собирались пойти на пляж поиграть в бадминтон, и с гостем Виктор столкнулся во дворе у дома.

– Господин Григорьев? – спросил его гость, посмотрев на него так, что Виктора бросило в холод.

– Чем могу быть полезен? – ответил Виктор.

– У меня есть несколько слов по одному очень важному для вас делу, если вы, конечно, тот самый Григорьев, который мне нужен. Где бы мы могли поговорить?

– Можно у меня в комнате, а можно и в беседке. Она здесь, рядом.

– Беседка была бы более предпочтительна. В такую погоду грех отказываться от свежего воздуха.

– Позвольте представиться, – заговорил гость, когда они сели на скамейку в беседке, – моё имя – Вирт. Просто Вирт. Я – посредник. Когда кому-либо бывает нужно остаться в тени, то есть сохранить свою конфиденциальность, этот кто-либо обращается ко мне, и я делаю всё так, что мой клиент остаётся инкогнито. Поверьте, я занимаюсь этим уже много лет, так что я смог довести процедуру сохранения тайны личности клиента до совершенства. Это я говорю вам на тот случай, если вы захотите через меня узнать, кто мой клиент. Поверьте, это бесполезно, так как я сам ровным счётом ничего не знаю о своих клиентах, и только в этом случае берусь за работу. Вам понятно, что я сейчас сказал? – спросил он тоном экзаменатора.

– Да, конечно, продолжайте, – ответил Виктор.

– Так вот, – продолжил Вирт, – если вы – тот самый Григорьев, вы должны мне назвать один предмет, одно мужское имя и одно имя женское. Поверьте, такова воля клиента, а для меня воля клиента – закон, – поспешил заверить Виктора Вирт, видя, что того совершенно не обрадовали его вопросы.

– Зеркало. Джеймс. Жозефина.

– В таком случае у меня для вас письмо, – сообщил Вирт и положил на стол перед Виктором конверт. А теперь позвольте мне откланяться. И не спрашивайте меня ни о чем. К счастью, или к сожалению, но у меня нет для вас ответов. Именно за это мне и платят.

Сказав это, Вирт встал и поспешил покинуть беседку, а Виктор вскрыл конверт. Внутри он нашёл клочок страницы парижской газеты недельной давности и собственно письмо, при виде которого у него чуть не остановилось сердце. Письмо было написано Жозефиной.

«Милый, дорогой, ненаглядный, любимый!

Я так по тебе соскучилась! Постоянно думаю о тебе, а ещё о том, что я, глупая, натворила. Поверь, мне пришлось инсценировать свою смерть, иначе мы оба уже были бы мертвы. Поверь, тогда я думала, что это единственный способ спасти тебя от неминуемой гибели. Меня убедил в этом один человек, которому я доверилась незадолго до этого. Он несколько раз выручал раньше отца, и когда он появился, я решила, что ему можно доверять. Как же я ошибалась! Как оказалось, это он стоит за всеми жуткими смертями, что связаны с поиском Зеркала, и Зеркало у него. Он захватил меня, надеясь на то, что я сделаю его безопасным, но я смогла убедить его в том, что это сможешь сделать только ты. Дело в том, что отец вложил в твоё подсознание все необходимые знания при помощи гипноза, и теперь, после его смерти, только ты сможешь безопасно для себя и для окружающих открыть ларец с Зеркалом.

Также я убедила его в том, что ты пойдёшь на это только ради спасения моей жизни. Поэтому я всё ещё жива. Со мной всё в порядке. Тот, кто держит меня в плену, обращается со мной, как истинный джентльмен, разве что только не позволяет выходить из дома.

Любимый, поверь, я не хотела тебя обманывать. Я знала, что после моей смерти ты отправишься к Ланье, поэтому дала ему и двоим полицейским исчерпывающие инструкции, но ты нарушил мои планы. Возможно, это даже и к лучшему.

Теперь позволь мне перейти к тому, ради чего мне разрешили написать тебе это письмо: Человек, у которого находимся я и Зеркало, дал слово, что если ты откроешь ларец, он отпустит нас на свободу. Ну а если ты откажешься – меня ждёт, надеюсь, быстрая и безболезненная смерть. И если ты готов меня спасти, в течение трёх дней дай в местной газете объявление следующего содержания:

«Жозефине. Я согласен. Виктор».

После этого с тобой свяжутся. Ну а если этого объявления не будет…

В любом случае постарайся меня простить. Люблю тебя.

Твоя Жозефина».

На клочке газеты Виктор тоже увидел несколько написанных Жозефиной слов:

«Виктор, милый, я люблю тебя и всегда буду любить больше жизни. Твоя Жозефина».

– Что с тобой?! – испуганно воскликнула Амалия, входя в беседку. – На тебе лица нет.

– Прочти, – выдавил из себя Виктор и протянул ей письмо.

Амалия быстро пробежала его глазами, затем растерянно спросила:

– И что теперь?

– Надо ехать в редакцию газеты.

– Разумеется. Нельзя терять ни минуты. Ты иди, собирайся, а я распоряжусь, чтобы побыстрее приготовили карету.

Когда, переодевшись подобающим образом, Виктор вышел из дома, карета его уже ждала.

«Милая Амалия, что бы я без тебя делал?» – подумал Виктор.

– Знаешь, где редакция газеты? – спросил Виктор кучера.

– Найдём, – ответил тот.

– Мне нужно как можно быстрее.

– Тогда садитесь в карету, – резонно заметил он.

Извозчик оказался смышлёным парнем, и вскоре Виктор уже выходил из издательства, расположенного в малоприметном доме у чёрта на куличках.

– Куда теперь? – спросил извозчик.

– Домой. И давай помедленней.

Дело было сделано, и Виктор хотел немного побыть наедине со своими мыслями.

– Как прикажете, – ответил извозчик.

Виктор был выбит из колеи столь внезапным воскрешением Жозефины. Несмотря на обман, на который, он в этом не сомневался, она пошла, не зная иного выхода, он любил её до безумия, и, разумеется, готов был на всё ради её спасения. И, разумеется, он рвался к ней, как может рваться только уставший от разлуки безумно влюблённый мужчина. Но Жозефина была в руках врагов, и Виктор не мог быть даже уверенным в том, что всё, что написала в письме Жозефина, было правдой. Возможно, с ней обращались далеко не так хорошо, как она писала, а возможно… От этих мыслей становилось совершенно тоскливо. А ещё была Амалия… Её он тоже успел полюбить. Не так, как любил Жозефину, но всё же. К тому же она во всём ему помогала, а он, получается, за это… Короче говоря, он знал и одновременно не знал, что делать, и от этого ему буквально хотелось выть.

Домой он вернулся чернее тучи.

– Нам надо поговорить, – сказал он Амалии, едва увидев. Нашёл он её в их любимой беседке.

– О чём? – с болью в голосе спросила она.

– Пойми меня правильно. Ты – чудо. Ты редкая, удивительная, прекрасная женщина, но я… – он не знал, что сказать дальше.

– Не надо ничего объяснять. И не надо ко мне приходить ночью, пока со всем этим не разберёшься.

– Ты права. Я должен со всем разобраться и поставить жирную точку в этом чёртовом деле.

– Вот тогда всё и будет понятно. Только знай, я не стану тебя делить ни с кем. Всё или ничего.

– Ты права. Спасибо тебе за всё и прости…

Он еле сдерживался, чтобы не заплакать, поэтому поспешил уйти из беседки.

Следующие несколько дней стали для Виктора настоящим кошмаром. Разумеется, все заметили, что с ним что-то не так, и он не нашёл ничего лучше, как сослаться на простуду. После этого к его мучениям добавились пытки в виде всевозможных травяных чаёв и горячего молока с чем-то, что делало его отвратительным на вкус, – этим пичкала его Элеонора. Что ж, иногда забота бывает хуже пытки. У Антуана же были другие рецепты – старинные, основанные на хороших дозах спиртного. Он охотно потчевал Виктора своими секретными настоями и бальзамами, не забывая принимать их в не меньших дозах для профилактики.

Наконец, Амалия принесла Виктору свежий выпуск газеты.

– Держи лекарство от твоей болезни, – сказала она.

После того разговора она была с Виктором по-дружески мила, словно между ними никогда не было хоть и короткой, но страстной любви.

Среди объявлений Виктор прочитал:

«Виктору от Жозефины. Жду в Париже. Встречу на вокзале».

33

В Париже шёл дождь со снегом. Небо было чёрным и настолько низким, что казалось, что если оно ещё немного опустится, люди будут цепляться за него головой. Разумеется, такая погода не прибавляла радости, особенно после солнца и пальм Йера. Едва Виктор вышел из поезда, как порыв ветра пробрал его до костей. В такую погоду хорошая жена мужа из дома не выгонит, – подумал он. Хорошо бы встречающие не опоздали, а то ждать их в такую погоду на улице… От одной только мысли об этом Виктору захотелось громко и от всей души выругаться. Однако, несмотря на то, что русский язык здесь наверняка никому не был известен, Виктор воздержался от выражения своих чувств, позволив себе лишь поднять воротник пальто и втянуть голову в плечи.

К счастью, Виктору не пришлось никого ждать. Едва он сошёл с поезда, как к нему подошёл приличного вида мужчина средних лет.

– Господин Григорьев? – спросил он.

– К вашим услугам, – ответил Виктор.

– Максимилиан Морель, – представился он, – личный секретарь господина Бертле. Мне поручено вас встретить.

– Что ж, я в вашем распоряжении, – немного растерянно ответил на это Виктор. Честно говоря, он ожидал несколько иного развития событий.

– Позвольте мне, – с этими словами Морель взял чемодан Виктора. – Пойдёмте.

Погода не располагала ни к беседе, ни к размеренной прогулке, поэтому до кареты они шли молча и максимально быстрым шагом.

– Как сейчас в Йере? – поинтересовался Морель, когда они сели в карету, чтобы завязать обычный дорожный разговор.

– Просто великолепно. Тепло, солнечно, море и пальмы.

– А здесь… – он вздохнул. – Терпеть не могу зиму, – с чувством добавил он.

– Я тоже, – поддержал его Виктор. – Особенно такую.

– Сейчас бы сидеть у камина да потягивать глинтвейн…

– Это точно.

Так они и разговаривали ни о чем, пока не приехали к дому Бертле. Несмотря на обстоятельства, Морель понравился Виктору. Это был открытый, приятный во всех отношениях человек.

– Прибыли, – сказал Морель, когда карета остановилась у подъезда дома, представляющего собой что-то среднее между домом и дворцом.

Вопреки логике событий, Виктор не следил за дорогой, поэтому он толком не понял, в какую часть города его привезли. Возможно, сказалась усталость, а может, ему заговорил зубы неисчислимыми шутками, прибаутками и парижскими сплетнями развлекавший его всю дорогу Морель. Кстати, несмотря на разговорчивость, он совсем не утомлял своей болтовней. А может, и это скорее всего, Виктор, устав сражаться со всем и вся, просто смирился со своей судьбой, решив в глубине души, что будь что будет.

– Прошу вас, – пригласил Морель Виктора войти, открыв дверь своим ключом. – Пойдёмте, я отведу вас в вашу комнату, – продолжил он, когда они вошли в дом.

Они поднялись по шикарной мраморной лестнице на второй этаж. Там Морель распахнул перед Виктором дверь его комнаты и вручил ключ.

– Обед будет примерно через час-полтора, но господин Бертле хотел бы с вами сначала поговорить, так что, как будете готовы, просто позвоните, и кто-нибудь из слуг проводит вас к нему в кабинет, – сообщил он на прощанье Виктору.

Происходящее совершенно выбило Виктора из колеи. Ни вооружённых людей, ни охраны, ни решётки на окнах. Никто даже не удосужился его обыскать. Всё это совершенно не вязалось с убийствами, похищением и удержанием кого-либо силой. Во всём этом был какой-то подвох, и то, что Виктор не мог понять, какой именно, его совершенно не радовало. Хотя опять же, не зная, где Жозефина, Виктор вряд ли мог её спасти, а вот убить неразумным поведением… На понимание этого, наверно, и рассчитывал чёртов Бертле, если, конечно, он не какой-нибудь мелкий исполнитель, которому поручено сыграть роль режиссёра этой нелепой пьесы. В любом случае единственным способом что-либо понять был разговор «по душам», к которому Виктор стремился не меньше, чем Бертле. Поэтому, наскоро умывшись с дороги и переодевшись, Виктор позвонил.

Буквально через минуту в его комнату ворвался мальчишка лет двенадцати.

– Что угодно, месье? – спросил он, стараясь быть взрослым.

– Как твоё имя? – спросил Виктор.

– Монтек, – ответил парень.

– А имя у тебя есть?

– Франсуа.

– Держи, Франсуа, – Виктор дал парню монету, – купишь себе чего-нибудь вкусненького.

– Благодарю вас, сударь, – ответил тот и буквально весь превратился в улыбку.

– А теперь, Франсуа, проводи меня, пожалуйста, в кабинет хозяина этого милого дома.

– Следуйте за мной, – ответил мальчишка.

Кабинет Бертле располагался всего в нескольких комнатах от спальни Виктора. Подойдя к двери, мальчик постучал.

– Кто там? – послышалось из-за двери.

Виктору показалось, что он уже слышал этот голос раньше.

– Господин Григорьев, – ответил Франсуа.

– Ну, так впускай.

– Прошу вас, – сказал Франсуа, отворяя дверь.

Войдя в кабинет, Виктор не поверил своим глазам. Ему навстречу шёл ни кто иной, как Эрнест Бэртли-Хоуп.

– Привет, дружище, – обрадовался он Виктору как родному. – Как доехал? Надеюсь, хорошо?

– Какого чёрта ты тут делаешь? – спросил его Виктор.

– Вообще-то я здесь живу. Иногда. Когда бываю в Париже. Вижу, что ты готов был встретить здесь кого угодно, но только не меня. Я прав?

Виктор не знал, что на это ответить.

– Да ты проходи, садись. Хочешь выпить? Виски или коньяк? У меня здесь отличнейший коньяк.

Эрни хотел уже, было, полезть обниматься, но Виктор так на него посмотрел, что у того отпала всякая охота это делать.

– Где Жозефина? – холодно спросил Виктор.

– Не знаю. Я жду её к обеду. А что?

– Я буду говорить только после того, как удостоверюсь, что с ней всё в порядке.

– А что с ней может быть не в порядке? – теперь уже опешил Эрни.

После этих слов они оба посмотрели друг на друга, как на идиотов. Первым пришёл в себя Эрни.

– Подожди, – сказал он, – похоже, кто-то из нас что-то не понимает, и готов биться об заклад, что это относится к нам обоим. Выкладывай, чего ты такая бука.

– Я получил письмо от Жозефины, в котором она пишет, что её удерживают в качестве пленницы, и что если я не помогу с Зеркалом, её убьют, – признался Виктор.

В ответ Эрни разразился хохотом.

– Ну, у тебя и жена! Похоже, она ещё более сумасшедшая, чем её папаша.

– Так ты его знал?

– Ну конечно. Знаешь что, давай спокойно сядем, выпьем, и я тебе всё расскажу.

– Так вот, дружище, – продолжил он, когда они устроились на диване с бокалами, в которых плескался действительно великолепный коньяк, – как ты уже понял, образ болтливого повесы, живущего за счёт подачек богатой тётушки – это роль, которую я играю для того, чтобы меня никто не начал принимать всерьёз. Зачем мне это? Ты не представляешь, сколько важных и полезных вещей я узнаю только лишь потому, что от меня их никому не приходит в голову скрывать. А в моём деле информация – это всё. Одно только перебирание книг в магазине моего недалекого друга месье Эдмона позволило мне сколотить целое состояние. А считай он меня серьёзным человеком, ему наверняка бы стало интересно, чего это я зря трачу время посреди его рухляди. Представляю, как бы он удивился, узнав, какие деньги я имел на том, что продавал купленные у него за совершенно смешную цену книги тем, кто готов был за них заплатить целое состояние. Особенно это касалось книг с пометками на полях, сделанными теми или иными знаменитостями. Ну да догадливостью он никогда не отличался, поэтому так и скончался, едва сводя концы с концами, живя буквально среди сокровищ.

– Подожди, так это ты подарил Амалии тот медальон? – перебил его Виктор.

– Ну да. Я же написал об этом в письме. Я действительно прочитал всю эту, как тогда мне показалось, чушь о Зеркале и пророке в какой-то рукописи, к сожалению, она пропала или затерялась. И я действительно скопировал себе этот символ, которым и стал подписывать свои деловые письма.

Как же я удивился, когда, спустя какое-то время, ко мне заявились весьма серьезные люди и, приставив к моей голове пистолет, потребовали объяснений. Я всё объяснил. К счастью, они мне поверили, иначе я бы давно уже был бы мертвым. Поверив, они предложили мне совершенно сумасшедшие деньги за Зеркало, которое им нужно было позарез любой ценой.

– Это был Джеймс? – спросил Виктор.

– Не угадал. Я не буду называть тебе имя этого человека. Мало того, что это может сократить мою жизнь, наверняка это имя ненастоящее. Отказаться я не мог, но умудрился ничего толком не пообещать. На этом мы и расстались. Несколько раз я находил это Зеркало, но оно всегда ускользало от меня, оставляя за собой горы трупов.

Как я ни старался, полностью отказаться от поисков я не мог – мой клиент просто не понимал значения слова «нет». И тут, откуда ни возьмись, появляется твой Джеймс с предложением, после которого я решил, что он совершенно безумный человек. Представляешь, он предложил мне помощь в нахождении Зеркала на том условии, что он лично с друзьями преподнесёт его моему клиенту с соблюдением, разумеется, всех наших с клиентом договоренностей. Разумеется, после этих слов я сразу же понял, что он – совершеннейший псих. От таких лучше держаться подальше. И я бы послал его, не задумываясь, если бы не Мазерс, который мне всю плешь проел, расхваливая твоего Джеймса. С Мазерсом ссориться мне было нельзя, поэтому только я и подвизался на сотрудничество с вашей сектой или тайным обществом. Я так и не стал себя утруждать выяснением, что вы за фрукты. На удивление мой главный клиент не только не стал возражать против вашей помощи, но и настоял на том, чтобы я предельно серьёзно отнесся ко всему, что скажет мне Джеймс. Вот только встретиться с ним я так и не успел: Джеймс был убит каким-то проходимцем. Я не обманываю: это проверяли и мои люди, и люди клиента, которого это событие просто привело в бешенство.

Но это ещё не всё. Незадолго до убийства Джеймса я получил письмо от твоей супруги, которая назначила мне встречу в Вене. Я примчался туда, нашёл вас и убедился, что ты совершенно не при делах. Более того, мадам Григорьева вообще запретила мне говорить с тобой на эту тему. Затем она сообщила мне две вещи, выслушав которые, я решил, что она ещё более сумасшедшая, чем её отец. Ты уж извини, что я говорю такое о твоей жене.

– Продолжай, – прервал его извинения Виктор.

– Она сказала, что, во-первых, Зеркало крайне опасно для непосвящённых; а во-вторых, что сделать его безопасным можешь только ты. Причём процедура якобы была вложена в тебя во время сеансов гипноза, и ты совершенно не подозреваешь, каким сокровищем обладаешь. Когда же я спросил, что она хочет за твою помощь, она ответила, что прежде, чем обезвредить Зеркало, ты должен пройти весь путь. Затем она понесла какую-то хрень в духе Блаватской и компании, которую я пропустил мимо ушей. В конце концов, она сказала, что ты сам должен найти Зеркало, а до этих пор лучше тебя к нему не подпускать. Она же и организовала покушение на тебя и своё мнимое убийство. А узнав, что Зеркало у меня…

– Так Зеркало у тебя? – перебил его Виктор.

– Ну да, и после обеда, надеюсь, ты мне его обезвредишь.

– Не знаю, – ответил Виктор.

– Ты, главное, попытайся, и если твоя супруга права…

– Приехала госпожа Григорьева, – сообщил слуга.

– Насколько я понимаю, ты хотел бы поговорить с ней наедине, – прервал свои излияния Эрни.

– Да. Ты прав.

– Тогда я направлю её сюда, а сам… ну да тебе…

Сказав это, он вышел из кабинета, а Виктор принялся нервно шагать из угла в угол. Правда, гулять по кабинету долго ему не пришлось: буквально через минуту туда влетела Жозефина.

– Любимый! – она бросилась ему на шею, но он встретил её более чем холодно, и даже не ответил на её поцелуи. При этом Виктору хотелось одновременно обнимать её, умирая от счастья, и убить.

– Ты не рад меня видеть? – спросила она с болью в голосе, отстранившись от Виктора.

– Сначала я хотел бы услышать объяснение твоего поведения.

– Хорошо, – ответила она, вытирая выступившие на глазах слёзы. – Я дам их тебе. Присядь.

– Я постою, – ответил Виктор.

– Надеюсь, ты уже понял, что тебе мало было найти Зеркало. Что оно – не просто очень важный для всех нас предмет, но ещё и судья, и рубеж…

– Только не надо валить всё на Зеркало, – зло перебил её Виктор. – Моё убийство ты тоже организовала ради него?

– Это было одним из необходимых испытаний. Как и одиночество.

– И кто это решил? Ты со своим чеканутым папашей?

– Так решила Богиня. Я лишь выполняла её волю. Или ты забыл, кто я?

– Ты – моя воскресшая жена, которая всё это время водила меня за нос, да ещё и пыталась убить.

– Прежде всего, я – верховная жрица Богини, и такой я стала не за красивые глаза, а за умение понимать её волю. Всё, что я сделала, было продиктовано ею, и я ни в чём не раскаиваюсь и не извиняюсь. – Жозефина говорила уже с нескрываемой болью в голосе. – Поверь мне, я люблю тебя и хочу, чтобы ты понял, что я не могла поступить иначе, что Богиня каждым ударом судьбы выковывает тебя, как кузнец выковывает булатный меч. И не моя вина в том, что в твоём случае это наиболее приемлемый способ преображения тебя в того, кто будет достоин вернуть Зеркало на его исконное место. Ну да в любом случае сегодня – решающий день. Так что, если даже ты… Ладно, пусть всё идёт своим чередом, – закончила она свою речь. – Пойдём к столу и не будем портить обед нашему гостеприимному хозяину.

– У тебя с ним что-то было? – спросил Виктор, который не знал уже, что думать, и совершенно ничего не понимал. В ответ Жозефина буквально испепелила его взглядом, а потом гневно сказала:

– Как женщина я принадлежала и принадлежу только тебе. И довольно об этом.

Она не обманывала, и Виктор это понял.

Сам обед Виктор практически не вспомнил. Наверняка он прошёл в натянутой обстановке, так как все, по крайней мере, Виктор и Жозефина, думали о предстоящем свидании с Зеркалом. Да и Эрни наверняка не терпелось посмотреть на то, чем же закончится весь этот сыр-бор.

Когда обед был закончен, Эрни, Жозефина и Виктор вновь вернулись в кабинет. Там Эрни достал из стола повидавший виды деревянный ларец.

– Держи, – сказал он Виктору, кладя ларец на стол. Рядом с ларцом он положил ключ.

– Думаю, вам лучше выйти, – предупредил Виктор.

– Конечно, – согласился с ним Эрни и вышел из кабинета.

– Тебя это тоже касается, – сказал Виктор Жозефине, которая совсем не собиралась уходить.

– Я хочу разделить твою судьбу, – твёрдо ответила она.

– Мы ведь умрём, когда я открою крышку? – спросил Виктор.

– И да, и нет. Мы больше не будем теми, кто мы есть сейчас, но это не станет нашим концом, так как Зеркало вновь возродит нас в новом месте и в новом времени, и так будет до тех пор, пока не исполнится воля создавшего его Пророка.

Говоря это, Жозефина смотрела в глаза Виктора, и в её глазах были боль, решимость и ожидание. А вот страха там не было, как не было и вины. Глядя в глаза этой женщины за минуты до, возможно, мучительной смерти, Виктор вдруг осознал, что она действительно была права в своих, на первый взгляд, весьма неприглядных делах, что она любит его, и всё это сделала ради него. Поняв это, Виктор крепко её обнял и поцеловал в губы, стараясь передать в этом поцелуе всю не отданную ей любовь, которая вспыхнула с новой силой, уничтожив весь его гнев, боль и обиду.

– Теперь я готова и умереть, – прошептала Жозефина, и в глазах её было счастье.

– Я люблю тебя, – сказал ей Виктор. – Я очень сильно люблю тебя. И раз ты готова, я всё сделаю ради тебя. Ты – моя единственная богиня, а все остальные пусть катятся…

Он закончил свою фразу весьма крепким русским словом. Затем он решительно вставил ключ в замочную скважину и открыл крышку ларца.

34

Забыв о том, где он находится, Виктор попытался вскочить на ноги и сильно ударился головой о потолок своей комнатки для вспоминания. Это немного привело его в чувство. Дверца в его комнатку была почему-то открыта, так что звать слугу не было никакой необходимости. Попытка выбраться принесла боль – за время вспоминания Виктор отсидел себе ноги до такой степени, что потерял в них всякую чувствительность. Поэтому из комнаты вспоминаний он фактически выполз в коридор, где уже, двигая и растирая ноги руками, вернул им жизнь вместе с волной боли. Когда ноги достаточно отошли, он встал и пошёл, прихрамывая, к выходу из подвала. Саймонс, он же Джеймс ждал его у входа.

– Ну ты и сукин сын! – сказал ему Виктор. – Выкладывай, что за игру ты затеял на этот раз.

– Это не моя игра, – ответил тот, улыбнувшись.

– Ну да, всё это затея Зеркала.

– Разумеется, и скоро ты сам всё поймёшь. Пойдём.

– Куда на этот раз?

– В твой кабинет.

– Может, ты всё-таки объяснишь.

– В твоём кабинете.

– Ладно, пошли.

Когда же они вошли в кабинет Виктора, тому стало не до объяснений. На столе лежал тот самый ларец с Зеркалом, а рядом…

Жозефина бросилась ему на шею, и на какое-то мгновение Виктор забыл обо всём на свете.

Дав им пару минут, Джеймс не терпящим возражения голосом произнёс:

– Пора.

– Что пора? – спросил его Виктор.

– Наше время истекло. Ты итак получил возможность ещё раз всё переосмыслить. Больше времени нам не дано. Действуй. Или всё, чего ты достиг, отправится ко всем чертям.

Виктор ещё раз поцеловал Жозефину, затем они втроём подошли к столу. Виктор достал Зеркало. Увидев Виктора, отражение многообещающе улыбнулось, а в следующее мгновение остров исчез в Океане Времени, превратившись в водную пыль.

04 01 11

Сноски

1

Основу для этого гимна я нашёл в книге Ди Трачи Регула «Мистерия Исиды» (прим. авт.)

Content

Валерий Михайлов
Виктор

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

Сноски