Редьярд Киплинг

Сказки старой Англии (сборник)

© Бородицкая М., перевод на русский язык, 2015

© Кружков Г., перевод на русский язык, предисловие, примечания, 2015

© Чернышева Т., перевод на русский язык, 2014

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство» «Эксмо», 2015

Рассказ Григория Кружкова о том, как он посетил «Дом моряка» и прошел пешком от Бэрваша до Баттла

Была у меня одна авантюрная мысль: прежде, чем начать переводить книгу о Паке с Волшебных холмов, побывать в тех краях, которые описывает Киплинг. Это окрестности деревушки Бэрваш в графстве Сассекс. Там сейчас дом-музей, и хотя времена изменились, но места по-прежнему захолустные, глухие, и кто знает: вдруг и мне повезет встретиться с этим старым английским лешим, шутником и проказником Паком? Почему бы и нет! Разве мы не сроднились с ним, хотя бы отчасти, еще пятнадцать лет назад, когда я перевел балладу про Робина Весельчака, – а это и есть одно из прозвищ Пака. В стихах он говорит от первого лица, похваляясь своей ловкостью и важным положением в волшебном мире духов:

Князь Оберон – хозяин мой,

Страны чудес верховный маг.

В дозор ночной, в полет шальной

Я послан, Робин-весельчак.

Ну, кутерьму

Я подыму!

Потеха выйдет неплоха!

Куда хочу,

Туда лечу,

И хохочу я: – Ха-ха-ха!

Книга Киплинга начинается с того, что Дан и Уна дают спектакль по шекспировской пьесе «Сон в летнюю ночь», причем Дан играет Пака. И настоящий Пак не выдерживает, является к ним, чтобы показать, как надо исполнять его роль. Может быть, если я продекламирую балладу о Робине там же, у склона Волшебного холма, он снова вылезет, чтобы меня поправить? Как знать! Один полководец говорил: сперва ввяжемся в бой, а там посмотрим.

Конечно, я все заранее изучил по карте: где какие холмы и горы, в какой стороне море и древний замок Пэвенси, и как далеко от Бэрваша до поля битвы при Гастингсе, откуда нормандский воин сэр Ричард с саксонцем Хью вместе добирались до его поместья, причем раненый Хью шел пешком, а сэр Ричард ехал верхом. Они шли полдня через холмы и долины, днем и в лесной темноте, и лишь к полуночи добрались до цели. Приложив линейку к карте и учтя масштаб, я определил, что это не больше 15 миль, следовательно, если я буду проходить в час, скажем, по три мили, то я могу одолеть это расстояние за 5 часов. Мне казалось, что я обязан оттопать собственными ногами путь Ричарда и Хью, – лишь тогда мне по-настоящему откроется дух этой книги, дух славной истории Англии.

Итак, я наметил себе – после киплинговского музея, как бы «на закуску» – пешеходную прогулочку до Баттла. Это имя, собственно, и означает «битва»; ведь нормандские войска под предводительством герцога Вильгельма только высадились с кораблей при Гастингсе, а само сражение с Гарольдом Смелым и его саксонским войском произошло намного севернее, где сейчас город Баттл и древнее Баттлское аббатство.

Кстати, о названии самого дома Киплинга. Он зовется Бейтманз-Хаус, что, вероятно, происходит от древнеанглийского слова «батман» – моряк. Так и будем его величать: Батман, или Дом Моряка.

Я поделился своими планами с Хилари и Полом – друзьями, у которых я гостил в Лондоне. Дескать, субботу и воскресенье собираюсь посвятить паломничеству по киплинговским местам. И примерно описал свой будущий маршрут.

– К чему так сложно – метро, вокзал, поезд, автобус? – сказал Пол. – В субботу я еду с друзьями по цветочки в Западный Сассекс. Выедем пораньше, заброшу тебя по дороге в Бэрваш.

Тут мне хочется объяснить, что значит для Пола поехать «по цветочки». Если вы думаете, что речь идет о каких-нибудь букетах, венках из одуванчиков и прочих сентиментальных вещах, то это, конечно, вздор! Пол – любитель-ботаник, его цель – найти редкое растение. Не сорвать, упаси боже, а просто увидеть, может быть, сфотографировать, записать в блокнот. Вот уж кто неутомимый ходок! Чем дальше приходится идти «за цветочками», тем ценнее. Лучше всего по горам. Поэтому в отпуск Пол уезжает туда, где местность подичее и покруче – в Уэльс, в Анды, в Гималаи. С фотокамерой и определителем растений.

«Я дружбой был, как выстрелом, разбужен», – сказал кто-то из поэтов. Вот именно, что как выстрелом. Это при моей-то привычке поспать подольше! Еще и жаворонки не пели (а поют ли они вообще в Ричмонде – вот вопрос), как мне пришлось вскакивать на ноги и, наскоро проглотив чашку кофе, залезать в машину. И мы помчались!

Ехать с Полом – это запоминается на всю жизнь. Дело в том, что мой друг Пол – человек совсем особенный: он все делает в два раза быстрее, чем другие люди. Одевается ли он, готовит завтрак, звонит по телефону, читает карту или газету, ходит, умывается, ремонтирует калитку – все у него происходит в другом темпе, чем у простых смертных. Кажется, что и часы у него на руке тикают в два раза быстрее. Однако, пока дело касается таких простых вещей, это ничего и даже мило. Но вот вы садитесь с ним в машину и вдруг осознаете, что и машину он водит в два раза быстрее, чем другие люди! А это уже не шутка.

Один наш общий друг после совместной экскурсии с Полом (в течение которой он как-то судорожно острил на заднем сиденье, крест-накрест пристегнувшись ремнями безопасности), признался мне потом по секрету, что всю дорогу вспоминал, какие он дела успел доделать, а какие так и останутся навек недоделанными…

А я думал совсем о другом. В то раннее утро, пока мы с Полом летели по узким английским проселкам, я перенесся мыслями на сто лет назад, в октябрь 1899 года, когда мистер Хармсворт, основатель газеты «Дейли Мейл» и друг Киплинга, впервые подкатил к его дверям на одном из первых в Англии авто. В ту пору семейство Киплингов было озабочено подыскиванием дома в деревне, чтобы поселиться там всерьез и надолго. Автомобиль показался им идеальным средством поисков.

«Это была двадцатиминутная прогулка. Вернулись мы белые от дорожной пыли, оглушенные шумом двигателя. Но с того часа отрава начала действовать. Вскоре с помощью какого-то Брайтонского агентства мы наняли одноцилиндровый, ременно-приводной, с каретными рессорами и откидным верхом «эмбрио», который мог развивать скорость до восьми миль в час. Это стоило (включая оплату водителя) три с половиной гинеи в неделю. Наша дорогая тетушка, не боявшаяся ничего на свете, воскликнула: «А как же я!» Так что в наши поисковые экспедиции мы стали ездить втроем… Вместе с горсткой других отчаянных первопроходцев, нам пришлось принять на себя первый взрыв общественного негодования. Графы, привставая в своих изящных ландо, бросали нам вслед ужасные проклятия. Цыгане, дамы в двуколках, пивовары на тяжелых фургонах – казалось, весь мир (за исключением несчастных терпеливых лошадей) громогласно возглашал нам анафему…

Спустя некоторое время я купил машину с паровым двигателем, называвшуюся «локомобиль»… Она довела нас до грани полного изнеможения и истерии… Именно на этом злосчастном «локомобиле» мы и подъехали впервые к «Дому Моряка».

Р. Киплинг. Кое-что о себе. 1936.

Когда мы подъехали к Бейтманз-Хаус на своем серебристом пикапе, было еще довольно рано. Абориген в резиновых сапогах и с палкой в руке объяснил нам, что музей откроется в десять. За идеально подстриженной зеленой изгородью виднелся огромный дом постройки шестнадцатого века. Напротив, через дорогу, рос высоченный дуб, ровесник дома, а рядом на зеленом выгоне паслись два симпатичных белых ослика. Это были «киплинговские» ослики; они не возили телег, а просто жили здесь по традиции, как живые экспонаты. Мы не замедлили сфотографироваться вместе с ними.

Наши четвероногие спутницы, Полли и ее дочка Нелл, выскочив из машины, с ликованием носились вокруг. Их древняя кровь – они принадлежали к редкой спаниельской породе с чудным названием «кавалеры короля Карла» – почуяла родную обстановку: тут пахло веком Якова Стюарта и Карла Первого.

Мы подошли к мостику и заглянули вниз – густая зелень деревьев скрывала ручей. Тот самый, по которому плавали Дан и Уна!.. И я вновь обернулся, чтобы полюбоваться Домом.

С первого момента, едва Киплинг со своей абордажной командой увидели этот дом, решение было принято. «Это он! Он! Единственный и неповторимый!» – шепнула им Судьба.

«Мы вошли и сразу почувствовали, что его дух – фэн-шуй – благоприятен. Мы прошлись по всем комнатам и нигде не обнаружили ни тени застарелой тоски или притаившихся бед, никакое зло не витало над этим домом, хотя его «новой» части было уже триста лет».

К сожалению, хозяин дома сказал им, что он только накануне сдал усадьбу на двенадцать месяцев. Они продолжали поиски, или делали вид, что продолжали, но через год, едва дом освободился, поехали и моментально его купили.

«Когда сделка совершилась, продавец сказал: «А теперь позвольте вас спросить. Как вы собираетесь добираться на станцию и обратно? Это около четырех миль, и чтобы взобраться в гору, мне приходилось пристегивать вторую пару лошадей». – «Я рассчитываю вот на это хитроумное изобретение», – отвечал я с сиденья своего «ланчестера». – «Да ну, это несерьезно», – хмыкнул хитрец. Лишь годы спустя, когда мы встретились вновь, он признался, что если бы знал то, что я уже тогда предвидел, то запросил бы с меня вдвое дороже. Через три года мы и вспоминать перестали о железнодорожной станции. А через семь лет мой шофер в ответ на сетованья какого-то гостя, приехавшего в маломощной «жестянке», сделал большие глаза: «Холмы? Да нет на Лондонской дороге никаких холмов».

Между прочим, я потом видел последнюю машину Киплинга в его гараже – роллс-ройс тридцатых годов, огромный, как броневик. Лауреат Нобелевской премии, он мог себе позволить такую роскошь.

Музей, как и обещали, открылся в десять. К тому времени Пол и его лохматые подруги, попрощавшись со мной, укатили на встречу с друзьями-ботаниками, а я, осмотрев дом – действительно добрый и совсем не мрачный, несмотря на старинную тяжелую мебель, – поднялся в кабинет директора, чтобы попросить его показать карту усадьбы и ее окрестностей. Если таковая найдется.

Таковая нашлась. Я наспех перечертил к себе в блокнот основные ориентиры: Мельничный ручей, саму Мельницу, Волшебный холм, Омут Выдры и так далее. Это все реальные места вблизи киплинговского дома, перекочевавшие потом на страницы его книг.

«О деревушке в один ряд домов, что на холме, мы знали только, что ее жители происходили от контрабандистов и овцекрадов, более или менее остепенившихся за последние три поколения…

Среди местных старожилов был один, лет семидесяти, браконьер по наследству и по призванию… вскоре он стал нашим важным советчиком и опорой. В поздние свои годы – а дожил он до восьмидесяти пяти лет – старик любил вспоминать прошлое (вроде как я сейчас), и рассказов его хватило бы на много томов. Он говорил о любви, драках, кознях, об анонимных доносах неких «грамотеев» и о мстительных заговорах, осуществленных с восточным коварством. О браконьерстве он знал все… Его саги были украшены картинами Природы, описаниями ночей и рассветов, таинственных возвращений и гениальных алиби, придуманных нагишом у очага, пока сушится одежда, и о новых вылазках под покровом сумерек. Его жена, привыкнув к нам за десять лет, могла порассказать многое о своем прошлом, включая волшбу, колдовство и приворотные зелья, пользовавшиеся спросом в округе вплоть до шестидесятых годов… Она умерла в возрасте девяноста лет и до конца сохранила такт, манеры и даже, несмотря на свой маленький рост, осанку настоящей герцогини».

Таковы были прототипы сторожа Хобдена и его жены. Что касается замысла всей книги, то он рос постепенно, по мере того, как писатель осознавал, сколько пластов истории, сколько загадок и сюжетов таит в себе земля, на которой он поселился. Началось с пустяков. Однажды рыли колодец, и на глубине семи метров нашли курительную трубку времен короля Якова и латунную ложку кромвелевского солдата, а еще ниже – бронзовый нащечник от римской конной узды. Во время очистки пруда вытащили две елизаветинских пивных кружки и – из гущи придонного ила – топор каменного века «лишь с одной щербинкой на по-прежнему грозной полированной кромке».

Вот почему Киплинг ничуть не удивился, когда его кузен Амброуз Пойнтер предложил ему написать повесть о римском владычестве в Англии. «Пусть там будет старый центурион, рассказывающий детям о том, что ему довелось пережить».

«А как его звали?» – немедленно спросил я, любя во всем конкретность. «Парнезий», – ответил кузен, и это имя застряло у меня в голове…

У самого края нашей земли, в маленькой долине, ведущей из ниоткуда в никуда, лежала большая груда заросшего бурьяном шлака – развалины древней кузницы, бывшей в деле, вероятно, со времен финикийцев и римлян вплоть до середины восемнадцатого века. Дрок и папоротник все еще скрывали разбросанные железные чушки, и если снять несколько дюймов обгрызенного кроликами дерна, можно было увидеть прорыжелый, прокаленный насквозь грунт и две узкие колеи от плавильной печи, построенной еще в елизаветинские времена. Дорога-призрак, которая начиналась тут, в этой мертвой ложбине, и, выбравшись наверх, пересекала наши поля, была известна в округе как «Пушечный волок» и обычно связывалась с памятью о Великой Армаде. Казалось, каждый уголок этой земли кишел призраками и тенями. Вскоре нашим детям вздумалось исполнить для нас отрывок из «Сна в летнюю ночь» – прямо под открытым небом. А потом один наш друг подарил им лодку из березовой коры, с осадкой в воде около трех дюймов, и они занялись исследованием ручья. А на ближайшем к нам заливном лугу лежали загадочные Ведьмины кольца.

Видите, как терпеливо перетасовывались карты и как они сами ложились мне в руки? Старые духи нашей Долины вмешивались так или этак во все наши дела. Земля, Вода, Воздух и Люди как будто сговорились (теперь-то я вижу), чтобы дать мне вдесятеро больше материала, чем я мог использовать, если бы даже я писал полную историю Англии – в той мере, в какой она коснулась наших мест».

Обе киплинговские книги о Паке (как раньше его же «Книга джунглей») имели триумфальный успех. Уже при жизни писателя они были переведены на двадцать семь языков! А начиналось все здесь, в этой маленькой долине, у подножия этого холма, на берегах Мельничного ручья, вдоль которого ведет экскурсионная тропинка с калиткой и указателем: «Продолжение осмотра». А вот и Малая Мельница – «самое распрекрасное место» для игр в дождливый день. Она отреставрирована умельцами из окрестных мест – тщательно и совершенно бескорыстно. Картины и схемы на стенах рассказывают о мукомольных колесах и жерновах. Все в порядке, все как должно быть; и только никто больше не огласит чердак кровожадным пиратским кличем и никто не высунется из маленького «Утиного окошка» посмотреть, перестало ли моросить на улице или нет. Есть туристы, приходящие сюда «вразброд и парами», есть лавочка сувениров внизу, неподалеку от входа, есть даже я, невесть каким ветром занесенный сюда гость из России. И только нет девочки Элси и мальчика Джона – тех самых Уны и Дана, встречавшихся здесь с Паком, с Гэлом-чертежником и с Хобденом…

Они были погодки, Элси и Джон, она родилась в 1896 году, а он в 1897-м. Значит, сколько ему было, когда он погиб во Фландрии, в бою при Лоосе 27 сентября 1915 года? Восемнадцать лет.

Я выхожу и смотрю – сперва на солнце, потом на часы. Уже около двух, пора в путь. С легкой сумкой на плече и с картой в руке я иду сперва по тропе, а потом по асфальтовой узкой дороге через холмы – чем дальше, тем пустыннее кругом.

Сельская глубинка – холмы и леса, и очень редкие следы жилья. Я запыхался скорей, чем думал. Тут вот в чем секрет: когда развертываешь карту на столе и на коленях, дорога кажется короткой, как мизинчик, и плоской. А когда начинаешь шагать, она вдруг забирает вверх – да так круто, как нос фрегата, идущего против ветра в шторм! – а потом скатывается вниз – и снова вверх – и снова вниз… В общем, выходит совсем не то, что идти по равнине. И хотя с холмистых вершин открывается захватывающий вид на центральный гористо-лесистый Сассекс (Вильд – старинное название этого края), но через три часа я понял, что все-таки необходимо схитрить.

В конце концов (подумал я) пройдено уже больше половины пути, и если я сейчас «проголосую» и доеду до Баттла на попутке, кому какое дело? Можно будет рассказывать, что проделал весь путь пешком, и я имею на это моральное право, потому что, во-первых, уж больно горки крутые, и во-вторых, остались какие-то миль шесть – мелочь, которая принципиального значения не имеет.

Приняв такое решение, я стал оглядываться на ходу и делать всякие приветливые знаки обгонявшим меня машинам. Машин шло мало: три-четыре за час, не больше. Очень скоро стало ясно, что занятие это бесперспективное, никто не станет останавливаться на пустынной дороге: идешь себе и иди, раз тебе надо. Логично. Вскоре я отчаялся «голосовать» – и сразу взбодрился. Я шагал с какими-то новыми силами в душе и в ногах, горланя разные стихи и песни. В том числе и балладу о Паке:

С тех пор, как Мерлин-чародей

На свет был ведьмою рожден,

Известен я среди людей

Как весельчак и ветрогон.

Но кончен час

Моих проказ,

И с первым криком петуха

Меня уж нет,

Простыл и след,

Ищите ветра: – Ха-ха-ха!

И тут очередная машина (я сошел на обочину, чтобы пропустить ее) неожиданно остановилась.

– Вас подвезти?

Я не заставил себя упрашивать и, поблагодарив, сел рядом с водителем – весьма пожилым джентльменом с рыжей бородкой и ручьисто-голубыми глазами. Разговорились, как водится. Я назвал свое имя, а он свое.

– Даллингтон? – с удивлением переспросил я. Так называлось поместье, которое Хью получил от Де Акилы.

– Дик Даллингтон, именно так. Я ведь из этих мест.

Оказывается, он заприметил меня еще раньше, у киплинговского дома, куда приезжал навестить внука, работающего в музее. Мистер Даллингтон и сам проработал в нем много лет, а теперь на пенсии.

Он удивился, узнав, что я из Москвы. Из такого далека! Откуда же вы знаете здешние места? Ах, да, карта. И компас. Чудеса!

– А я живу в Баттле, – поведал он. – Битва при Гастингсе, слыхали? Там есть экскурсии в Баттлском аббатстве. Показывают место битвы. Вы можете успеть, они закрываются позже.

Через какие-нибудь десять-пятнадцать минут мы были в Баттле, и мой чудный старик подкатил прямо к кассе музея. Я спросил его, не хочет ли он составить мне компанию.

– Да нет… я там бывал – давно… – загадочно ответил он и уехал.

Два часа спустя я сидел в поезде, идущем в Лондон. Я рассматривал свои сувениры: шелковую закладку с вышитой на ней «Песней контрабандистов» и книги о Киплинге. В одной из них лежало несколько сорванных возле Дома Моряка листьев – дуб и терн. Листья ясеня я срывать не стал, чтобы ненароком не натворить колдовства и не позабыть всего, что я увидел в этой поездке. Правда, с Паком мне не удалось повстречаться. Но я почему-то думаю, что он все-таки сопровождал меня в этот день – неслышно и незримо.

Григорий Кружков

Пак с Волшебных холмов

Меч Виланда

Перевод Г. Кружкова

Песня Пака

Вон, видишь, через дальний луг

Неровный след ведет?

Там пушки волокли на юг —

Встречать испанский флот!

Вон, видишь, жернова стучат

На ближнем бережку?

Лет восемьсот еще назад

Мололи здесь муку.

Вон там, среди густых дубрав,

В лощине под горой

Саксонцы в бой пошли, прорвав

Норманнов тесный строй!

Вон там, за той грядой холмов,

Где ветер и туман,

Альфред с ватагой храбрецов

Громил и гнал датчан.

А там, на склонах, где стада

(И в каждом – рыжий бык),

Там город был, еще когда

И Лондон не возник!

Полуразмытый видишь вал,

За ним – крутой обрыв?

Там Цезарь лагерем стоял,

Из Галлии приплыв.

А видишь, вьется по холмам

Загадочный зигзаг?

То Каменного Века шрам,

Стоянки древней знак.

Забытый храм, заросший след

Средь высохших болот,

И дух веков, и прах побед, —

Здесь Англия живет!

Не просто луг, не просто лес,

Не остров, не страна —

Край Мерлина, земля чудес

В наследство нам дана.

Перевод М. Бородицкой

Зрителями были три коровы. Ребята разыгрывали перед ними «Сон в летнюю ночь» Шекспира. Конечно, не целиком: всю комедию они бы не смогли запомнить; но отец сильно сократил ее, сделав из большой пьесы маленькую, и дети репетировали с ним и матерью до тех пор, пока не выучили свои роли наизусть.

Они начали с того места, когда ткач Основа выходит из кустов с ослиной головой на плечах и застает королеву фей Титанию спящей. Затем они переходили к той сцене, где Основа просит трех маленьких феечек почесать у него в голове да еще принести ему лесного меду, а заканчивали там, где он засыпает в объятиях Титании. Дан играл за Пака, за Основу и за всех трех феечек. Пака он представлял в матерчатой шапочке с пушистыми острыми ушками, а Основу – в ослиной голове из бумажного абажура, оставшегося от Рождества; приходилось играть очень осторожно, чтобы голова не лопнула. Уна – в венке из синего водосбора с волшебной палочкой из наперстянки – исполняла роль Титании.

Театр располагался на лугу, который назывался Длинным Скатом. Узкий мельничный ручей, доставлявший воду на ближайшую мельницу, огибал его с одного угла, и как раз напротив излучины лежал Ведьмин Круг – большой круглый участок пожухшей травы, который и служил ребятам сценой. Берега ручья, заросшие ольхой, ивой и шиповником, образовывали естественные кулисы, где было удобно дожидаться своего выхода. Сам Шекспир (так сказал один взрослый, видевший это место) не придумал бы лучшей декорации для своей пьесы.

Разумеется, детям не разрешили давать представление ночью – в ту самую колдовскую Купальскую ночь, когда и происходят все чудеса у Шекспира; но они выбрали час после полдника, на склоне дня, когда тени растут, – и отправились на луг, захватив с собой кое-что перекусить: хрустящее печенье, крутые яйца и соль в пакетике.

Три коровы, уже подоенные, целеустремленно паслись, оглашая луг мощным чавканьем, и вдали раздавался шум работающей мельницы, похожий на шлепанье босых пяток по утоптанной дороге. Обленившаяся июльская кукушка изредка пыталась подать голос с перекладины ворот, да хлопотливый зимородок то и дело перелетал с одной стороны ручья на другую. За исключением этого, вокруг царили тишь и дрема, пахло таволгой и нагретой сухой травой.

Спектакль удался на славу! Дан замечательно помнил все свои роли: Пака, Основы и трех феечек, и Уна не сбилась ни разу – даже в том трудном месте, где она велит кормить Основу «плодами спелых фиг и абрикосов, крыжовником, клубникой, куманикой» – ну и так далее. Они были так воодушевлены, что сыграли пьесу три раза подряд – от начала до конца. Потом присели на траве в центре Ведьминого Круга на чистом от колючек месте и достали ужин; как вдруг чей-то свист раздался в прибрежном лозняке, так, что они сразу вскочили на ноги и обернулись.

Кусты раздвинулись. И вот, на том самом месте, где Дан играл Пака, они увидели маленького смуглого широкоплечего человечка с острыми ушами, вздернутым носом, косящими голубыми глазами и ухмылкой, от уха до уха расплывавшейся по его лукавой веснушчатой физиономии. Он вдруг посуровел, наморщил лоб, как будто бы застал Буравчика, Рыло и Основу за репетицией «Тисбы и Пирама», и голосом гулким, как мычание недоеной коровы, продекламировал:

– Что за невежи этак расшумелись

Вблизи от ложа королевы фей?

Он остановился, приставил ладонь к уху и, хитро подмигнув, продолжил:

– Никак дают комедию? Ну что же!

Послушаю, – а то и сам сыграю.

Ребята смотрели на него, раскрыв рты от удивления. А человечек – он был не выше Данова плеча – невозмутимо вошел внутрь Круга.

– Я нынче не совсем в форме, – сказал он. – Но роль мою нужно играть примерно так.

Все еще онемев, ребята разглядывали его всего – от темно-синей шапочки, похожей на цветок водосбора, до босых мохнатых ног.

– Ну что вы так уставились? – спросил он, рассмеявшись. – Такой уж я есть. А вы каким ожидали меня увидеть?

– Мы никого не ожидали, – вымолвил наконец Дан. – Это наше поле.

– Неужели? – удивился пришелец, усаживаясь на траву. – Так какого же лешего вы трижды подряд сыграли «Сон в летнюю ночь» в канун колдовской Купальской ночи, в середине Ведьминого Круга, да еще у подножия одного из самых старых холмов Старой Англии? Это же Холм Пака – Волшебный Холм. Вы что, и этого не знали?

И он указал на пологий, заросший папоротником склон холма на другой стороне Мельничного ручья. Дальше по склону начинался лес, а за ним виднелись холмы еще выше – вплоть до Сигнальной Горы высотою не меньше 500 футов, откуда открывался широкий вид на равнину Пэвенси, и на Ла-Манш, и на отдаленные всхолмья Саут-Даунз.

– Клянусь Дубом, Ясенем и Терном! – весело воскликнул он. – Если бы это случилось несколько лет назад, весь Народ С Холмов слетелся бы сюда, как пчелиный рой!

– Мы не знали, что так делать не годится, – смутился Дан.

– Не годится?! – человечка просто затрясло от смеха. – Еще как годится! Да понимаете ли вы, что все короли, рыцари и ученые в прежние времена отдали бы все свои короны, шпоры и книги, чтобы научиться тому, что вы сейчас невзначай совершили. Да помогай вам сам волшебник Мерлин, и то не вышло бы лучше. Вы разверзли Холмы – понимаете? Такого не случалось тысячу лет.

– Мы… мы не нарочно, – пролепетала Уна.

– Вот именно, что не нарочно! Поэтому у вас и получилось. Жаль только, что Народ С Холмов давно покинул эти места. Я единственный, кто остался. Я, Пак, старейший из старых духов Англии – к вашим услугам. Конечно, если вам угодно знаться со мной. Если же нет, достаточно слова, и я исчезну.

Он замолчал, испытующе глядя на ребят. Глаза его были теперь очень добрыми и серьезными, лишь в уголках губ таилась озорная улыбка.

– Не уходи, – сказала Уна, протягивая ему руку. – Ты нам нравишься.

– Угощайтесь, – предложил Дан и протянул Паку помятый кулек с яйцами и печеньем.

– Клянусь Дубом, Ясенем и Терном! – вскричал Пак, сдергивая с головы свою синюю шапочку. – Вы тоже мне нравитесь. А ну-ка, Дан, посоли мне это печенье, да покруче, и мы съедим его пополам, чтобы развеять все сомнения. Видишь ли, некоторые из наших боятся соли, или подковы над дверью, или рябиновой ветки, или проточной воды, или холодного железа, или колокольного звона. Но я – другое дело, я – Пак, и этим все сказано!

Он тщательно отряхнул крошки – сперва с курточки, а потом с ладоней.

– Мы с Даном всегда думали, что если такое случится… ну, такое, – нерешительно произнесла Уна, – то уж мы никогда не растеряемся. Но теперь…

– То есть, если мы встретим фею или эльфа, – пояснил Дан. – Правда, я в них никогда не верил. Разве что в детстве, когда мне еще не было шести лет.

– А я верила, – призналась Уна. – Ну, наполовину верила. Еще до того, как выучила наизусть «Прощание с феями». Знаете это стихотворение?

– Про подарки фей – ты это имеешь в виду? – уточнил Пак. Он торжественно откинул назад голову – и продекламировал:

Где вы теперь, подарки фей,

Где добрые хозяйки?

Теперь живут всех веселей

Неряхи и лентяйки.

(Подхватывай, Уна!)

Что толку холить свой очаг.

О чистоте радея?

Ведь шестипенсовик в башмак

Вам не подложит фея.

Звучное эхо раскатилось над лугом.

– Еще бы мне не знать! – заключил Пак, довольный произведенным эффектом.

– Там был еще куплет о Кольцах и Кругах, – вспомнил Дан. – Мне всегда становилось грустно, когда доходили до этого места.

– Ну как же! Помню! – И голосом громким, как церковный орган, Пак продолжил стихи:

На этих кольцах и кругах,

По их волшебной вере,

Они плясали на лугах

В дни королевы Мэри.

Но вот пришла Элизабет,

За ней – суровый Яков,

И затерялся эльфов след

Меж лютиков и маков.

– Давно я не слышал этой баллады, да что уж говорить: все так и есть. Народ С Холмов покинул эти места. Я помню, как они появились в Старой Англии, и помню, как они исчезли. Великаны, тролли, водяные, лешие, гоблины, оборотни; лесные, древесные, земляные и водные духи, обитатели болот и пустошей, хранители кладов, всадники ночей, обитатели холмов, маленький народец, брауни и лепрешоны, гномики и бесенята… – никого из них не осталось! Но я пришел в Англию вместе с Ясенем, Дубом и Терном, и только вместе с Ясенем, Дубом и Терном я уйду отсюда.

Дан окинул взглядом луг и увидел разом и любимый дуб Уны, росший возле полевых ворот, и цепочку ясеней вдоль мельничного пруда, где водилась выдра, и старый, с перекрученным стволом, колючий терн, о который три коровы частенько чесали свои бока.

– Все в порядке, – сказал он и добавил: – К тому же я посадил целую кучу желудей прошлой осенью.

– Выходит, что ты ужасно старый? – спросила Уна.

– Не то чтобы старый, а довольно-таки пожилой, как говорят в народе. Дай-ка сообразить… да, мои друзья выставляли мне на ночь мисочку молока, еще когда только-только построился Стоунхендж. Задолго до того, как люди каменного века вырыли ров и насыпали вал в Чантобери.

– О! – воскликнула Уна, стиснув руки и энергично тряхнув головой.

– Она что-то придумала, – пояснил Дан. – Она всегда так делает, когда у нее рождается какая-нибудь идея.

– Я подумала… А что, если нам оставлять для тебя немного каши от ужина на чердаке? В детской могут заметить.

– То есть в классной, – быстро поправил Дан, и Уна покраснела: между ними уже давно существовал молчаливый уговор не называть больше классную комнату детской.

– Премного благодарствую, добрая душа! – ответил Пак. – В один прекрасный день из тебя выйдет славная, заботливая хозяюшка. Но, право слово, я пока не нуждаюсь в подаянии. Если я когда-нибудь совсем останусь без куска хлеба, вот тогда я обращусь к вам, будьте уверены.

Он небрежно растянулся на сухой траве, и дети растянулись рядом с ним, беззаботно болтая в воздухе босыми ногами. Они почувствовали, что им нечего стесняться своего нового друга. С ним было так же просто, как со стариком Хобденом – сторожем. Он не докучал им взрослыми вопросами, не подшучивал над ослиной головой из бумаги, а просто лежал себе рядом и улыбался с понимающим видом.

– У вас есть нож? – спросил он немного погодя.

Дан передал ему свой складной ножик с одним лезвием, и Пак принялся вырезать кусок дерна из самой середки Ведьминого Круга.

– Это для чего – для колдовства? – догадалась Уна, глядя на шоколадный с изнанки квадрат, выдернутый Паком за травяной «чубчик».

– Вроде того, – отвечал он, вырезая еще один такой же квадрат из дерна. – Видите ли, я не могу просто так впустить вас в страну Народа С Холмов, хотя они и давно покинули эти края. Но если вы решитесь воспринять от меня владение, я смогу вам показать кое-какие необыкновенные вещи.

– Как это – воспринять владение? – с опаской спросил Дан.

– Это старый обычай, совершавшийся при продаже и покупке земли. Нужно было вырезать кусок дерна и передать его из рук в руки – только тогда новый хозяин мог вступить во владение землей. Вот так! – и он протянул ребятам куски дерна.

– Но ведь это – наш луг, – удивился Дан. – Ты что, хочешь отколдовать его себе?

Пак засмеялся:

– Да, конечно, это ваш луг. Но в нем заключено куда больше, чем вы или ваш отец можете себе вообразить. Ну, рискните!

Он перевел взгляд на Уну.

– Я согласна, – сказала она. Дану осталось только последовать ее примеру.

– Итак, по обычаю и закону, – торжественно, нараспев произнес Пак, – вы вступили во владение всей Старой Англией. Клянусь Ясенем, Дубом и Терном! – вы можете всюду ходить и внимать и все, что хотите, узреть и узнать. Я буду вашим провожатым. Вы увидите то, что увидите, и услышите то, что услышите, – хотя бы это случилось три тысячи лет назад. И вы не будете ведать ни сомнений, ни страха. Ну, держитесь! Держитесь, что бы ни произошло!

Они зажмурились на минуту, но ничего не происходило.

– И что же? – разочарованно молвила Уна, открыв глаза. – Я думала, что появятся драконы.

– «Хотя бы это случилось три тысячи лет назад», – напомнил Пак и для убедительности сосчитал на пальцах. – Но три тысячи лет назад драконов, к сожалению, еще не было.

– Вообще ничего не случилось, – сказал Дан.

– Не торопись, дуб не в год вырастает, – заметил Пак. – А Старая Англия будет постарше, чем двадцать дубов. Посидим-ка да подумаем. Я могу этак призадуматься хоть на сотню лет.

– Ну да, ты же эльф! – заметил Дан.

– Разве я хоть раз произнес это слово? – резко спросил Пак.

– Нет. Ты говорил о Народе С Холмов, но ни разу не упомянул ни фей, ни эльфов.

– А как бы вам понравилось, если вас все время называть «смертными», или «человечьим отродьем», или «сыновьями Адама», или «дочерьми Евы»?

– Совсем бы не понравилось, – отвечал Дан. – Так джинны и ифриты говорят в «Тысяче и одной ночи».

– Вот и мне не нравится, когда меня называют… этак. К тому же, те, о которых вы толкуете, – придуманные существа, о которых Народ С Холмов и слыхом не слыхивал, – все эти жужелицы со стрекозиными крылышками, в прозрачных юбочках, с их сияющими звездочками в волосах и волшебным жезлом, похожим на указку, которым они наказывают гадких мальчиков и награждают хороших. Знаю, знаю…

– Мы, конечно, не таких имели в виду, – смутился Дан. – Этих мы и сами терпеть не можем.

– Вот именно! – воскликнул Пак. – Неужели вы думаете, Народу С Холмов не обидно, когда его смешивают с этим размалеванным, робким и жеманным племенем самозванцев? Стрекозиные крылышки? Ха-ха! Видел я, как Сэр Хьюэн выезжал из замка Тинтаджел, отправляясь в Гибразильский поход. Ураган с юго-запада хлестал брызгами в лошадиные морды, и волшебные Кони С Холмов хрипели, вставая на дыбы. Улучив секунду затишья, они вырвались из замка, крича, как стая чаек, и тут же их отнесло за пять миль от берега, прежде чем им удалось развернуться лицом к ветру. Стрекозиные крылышки? Как бы не так! Это было Колдовство – самое черное Колдовство, какое только мог измыслить Мерлин. Все море было в зеленом огне и белой пене, и девы морские пели над водами. А Кони С Холмов скакали по гребням волн при вспышках молний!.. Вот оно как бывало в старину.

– Здорово! – воскликнул Дан, а Уна сказала, содрогнувшись:

– Хорошо, что они исчезли. Но все-таки, отчего Народ С Холмов покинул эти края?

– Так сразу не скажешь. Когда-нибудь я вам поведаю о том, что было причиной самого большого исхода. Но все это произошло не вдруг. Они уходили постепенно в течение многих веков, один за другим. Многие были чужестранцами, им не подошел наш климат. Эти ушли раньше всех.

– Когда же это случилось? – спросил Дан.

– Пару тысяч лет тому назад или больше. Дело в том, что сначала они были богами. Иных привезли с собой финикийцы, приплывавшие за оловом, других – галлы, юты, даны, фризы и англы. Кто только не высаживался на этих берегах. Они вторгались, их отражали и оттесняли обратно к кораблям; но пришельцы возвращались, и все они привозили с собою своих кумиров. Англия, прямо скажем, неподходящая страна для богов. Ну, я-то с самого начала был таким же, как теперь. Миску каши, плошку молока, да чуть-чуть попроказничать с деревенщиной, порезвиться – что мне еще надо? Я – местный, природный житель и всегда был с людьми запанибрата. Но тем, другим, требовалось, чтобы их почитали как богов, устраивали им храмы и алтари, приносили жертвы.

– Неужели они сжигали людей в плетеных корзинах, как нам рассказывала мисс Блейк? – спросил Дан.

– Жертвы бывали разные. Не обязательно людей – приносили в жертву коней, быков и свиней, а еще медеглин – такое сладкое, липкое пиво из меда. Я его терпеть не мог. Они были спесивы и заносчивы, эти древние идолы, Старые Боги. И что получилось? Даже в лучшие времена людям не нравится, когда их приносят в жертву, да и коня своего отдавать жалко. В конце концов люди просто-напросто покинули Старых Богов, крыши храмов провалились, и поневоле пришлось этим Старым Богам выбраться наружу да подумать о своем пропитании. Некоторые из них взяли моду затаиваться на деревьях или прятаться между могил и оттуда стонать по ночам. Если долго и громко стонать, можно было добиться, что какой-нибудь пугливый селянин пожертвует курочку или фунт масла. Помню одну богиню, по имени Белисама: она сделалась простой русалкой где-то в Ланкашире. Я знаю сотни таких случаев. Сперва – боги, потом просто Народ С Холмов, а потом и вовсе изгнанники, вынужденные покинуть Англию, потому что не сумели поладить с местным населением. Мне известен только один случай, когда кто-то из них остался и притом честно зарабатывал себе на жизнь. Его звали Виланд. Он был кузнец, выделывавший мечи и копья для других богов. Кажется, он хвастался родством со Скандинавским Тором.

– С Тором из «Героев Асгарда»? – переспросила Уна: она читала эту книгу.

– Наверное, – ответил Пак. – Как бы там ни было, когда пришли тяжелые времена, он не стал ни попрошайничать, ни воровать. Он работал; и мне однажды довелось оказать ему услугу.

– Расскажи нам об этом, – попросил Дан. – Мне бы хотелось послушать о Старых Богах.

Они устроились поудобнее, каждый – грызя свою травинку. Пак перевалился на бок, подпер голову локтем и продолжал:

– Помнится, первый раз я встретился с Виландом в один ненастный ноябрьский день на равнине Пэвенси…

– Пэвенси? Это там, за холмом? – спросил Дан, показывая на юг.

– Да; в те времена там были сплошные болота – вплоть до Хосбриджа и Хайдни. Я стоял на Сигнальной Горе (тогда она называлась Брунанбург), как вдруг увидел вдали желтоватое пожарище, какое бывает от горящих соломенных крыш, и отправился взглянуть, что там такое. Какие-то пираты – думаю, это были люди Пьёфна – жгли рыбацкую деревушку на побережье, и Виланд – здоровенный черный истукан, вырезанный из дерева, с янтарным ожерельем вокруг шеи – торчал из-за борта тридцатидвухвесельной ладьи, только что вытащенной на песок. Ну и холод же был! Корабль был весь увешан сосульками, весла обледенели, и лед сверкал на губах Виланда. Заметив меня, он сразу затянул длинную песню на своем языке – о том, как он будет править Англией и как дым от его алтарей будут вдыхать повсюду от Линкольншира до острова Уайт. А мне-то что! Я видел слишком много богов, вторгавшихся в Старую Англию, чтобы переживать из-за этого. Я дал ему допеть до конца, покуда его воины жгли деревню, а потом сказал (не знаю, как мне это пришло в голову): «Кузнец богов! Настанут времена, когда ты будешь торговать своим ремеслом на придорожной поляне, и я это увижу».

– И что ответил Виланд? – спросила Уна. – Он рассвирепел?

– О да! Он выпучил глаза и стал ужасно ругаться, а я ушел, чтобы предупредить людей в других деревнях, дальше от берега. Но пираты все равно завоевали этот край, и на несколько веков Виланд сделался самым главным богом. Его храмы стояли повсюду – от Линкольншира до острова Уайт, – как он и похвалялся, и жертвы ему приносились грандиозные. Все же он предпочитал конские жертвы, а не людские – отдадим ему должное; но так или этак, я был уверен, что рано или поздно ему придется расстаться с величием, как и другим Старым Богам. Я дал ему достаточно времени – около тысячи лет, и когда этот срок истек, явился в его святилище возле Андувера, посмотреть, как там у него идут дела. Все вроде было на месте: и алтарь, и кумир, и жрецы, и прихожане, и все казались вполне довольными, – кроме самого Виланда и жрецов. В прежние-то времена прихожане успевали натерпеться страху, пока жрецы не выберут жертву. Еще бы! И в этот раз смотрю: едва пропели молитву, как один из жрецов бросается в сторону, подтаскивает к алтарю какого-то человека и делает вид, что ударяет его по голове маленьким позолоченным топориком. А тот падает и притворяется умершим. Тут все закричали: «Жертва Виланду! Жертва Виланду!»

– А тому человеку и впрямь не сделали ничего плохого? – встревожилась Уна.

– Конечно, нет! Все было понарошку, как в кукольном театре. Потом они вывели великолепного белого коня. Жрец отрезал от его гривы и от хвоста по пряди волос, которые тут же сожгли на алтаре, и все вокруг закричали: «Жертва!» – как будто бы конь был взаправду убит. Я видел лицо бедного Виланда сквозь клубы дыма и не мог удержаться от смеха. Его аж скривило от отвращения и голода – не очень-то он насыщает, этот мерзкий запах горелых волос. Ну просто кукольное представление, да и только!

Я предпочел ничего не говорить в тот раз (это было бы нечестно) и явился опять в Андувер еще через несколько сот лет. Виланда и его храма уже не было, а была церковь, и в ней христианский епископ. Среди Народа С Холмов никто ничего не мог рассказать о судьбе Виланда, и я уж было подумал, что он покинул Англию…

Пак повернулся, облокотился на другую руку и малость призадумался.

– Дайте сообразить, когда же это было, – молвил он наконец. – Должно быть, спустя еще несколько сотен лет, за год или два до Нормандского Завоевания. Я вернулся сюда, поселился в здешних Холмах, и вот однажды вечером услышал, как старый Хобден толкует что-то о Виландовом Броде.

– Если ты имеешь в виду старого Хобдена-сторожа, – перебил его Дан, – то ему всего семьдесят два года, он мне сам говорил. Мы с ним дружим.

– Совершенно верно, – подтвердил Пак. – Я имею в виду его прапра… в общем, прадедушку в девятом колене. Это был человек, занимавшийся вольным ремеслом угольщика. Я знавал всю их семью, и отца его, и сына, так что порой можно и перепутать. Но сейчас я говорю о Хобе из Дена, что жил возле Брода. Услышав о Виланде, я, конечно, сразу навострил уши и поспешил через лес (через Богвудский лес) к тому самому месту. – Он кивнул головой на запад, где долина сужалась, проходя между лесистыми склонами холмов и посадками хмеля.

– А, к Виллингфордскому Мосту! – воскликнула Уна. – Мы ходим туда гулять. Там живет зимородок.

– Но тогда еще не было моста, голубка. А место называлось Виландсфорд, то есть Виландов Брод. Туда вела дорога от Сигнальной Горы вниз по склону холма – ну и скверная же была дорога! – а вокруг был дремучий лес, где водились олени. Вскоре я заметил пожилого грузного крестьянина верхом, направлявшегося в ту же сторону, что и я. Его лошадь потеряла подкову в какой-то рытвине; и вот, подъехав к Броду, он спешился, достал из кошелька пенни, положил его на камень, потом привязал лошадь к дубу и крикнул: «Эй, кузнец! Есть работенка!» А сам сел под деревом, привалился спиной к стволу и задремал. Можете вообразить, что я почувствовал, когда из-за дуба вылез седобородый, старый кузнец в кожаном переднике и стал подковывать захромавшую лошадь. Это был Виланд собственной персоной. Пораженный, я выскочил из кустов и спросил: «Ради всех Богов! – что ты здесь делаешь, Виланд?»

– Бедный Виланд! – вздохнула Уна.

– Он отбросил со лба длинную прядь волос, вгляделся (видно, не сразу меня признал). А потом ответил: «Будто ты не видишь! Ты же сам предсказал мне это, старина. Вот – подковываю лошадей, подрабатываю маленько. Я больше не Виланд. Вейландом меня кличут, Придорожным Кузнецом».

– Бедняга! – воскликнул Дан. – Ну, а ты что?

– Что я мог сказать? Он стоял передо мной, прихватив одной рукой лошадиное копыто. Потом зажмурился на миг и молвил с горькой улыбкой: «В прежние времена я бы даже в жертву не принял эту полудохлую клячу, а теперь подковываю ее за медный пенни».

«Неужели ты не можешь, – спросил я, – вернуться назад в свою Вальгаллу – или откуда там ты прибыл?»

«Боюсь, что нет, – отвечал он, подскабливая копыто. Он здорово умел обходиться с лошадьми. Старая лошадь умильно ржала, положив морду ему на плечо. – Видишь ли, старина, я был не очень-то милосердным в годы своей силы и славы. И не будет мне отпущения до тех пор, пока какой-нибудь из людей не поблагодарит меня от всей души».

«Но уж наверное тот крестьянин, которому ты постоянно подковываешь лошадь…» – предположил я.

«Если бы! – усмехнулся он. – Хотя мои гвозди держат подкову от одной полной луны до другой. Но здешние крестьяне холодны и неприветливы, как жижа Вильдских болот».

И точно: когда тот старик проснулся и нашел свою лошадь подкованной, он и не вздумал сказать спасибо. Я так разозлился, что заставил его сбиться с дороги и протащиться назад до самой Сигнальной Горы, – чтобы научить старого грешника вежливости.

– Ты был невидим? – догадалась Уна. Пак кивнул с важным видом.

– В те дни на Сигнальной Горе держали наготове разложенный костер – на случай, если французы высадятся в Пэвенси. И я кружил и кружил его лошадь по бездорожью всю короткую летнюю ночь напролет. Крестьянин решил, что его околдовали – в общем, так оно и было – и принялся молиться и вопить во всю глотку. А мне-то что! Если б я был нечистой силой, – а то ведь не больше, чем он сам… В общем, часа в четыре утра один молодой послушник вышел из монастыря, что стоял на вершине Сигнальной Горы.

– Что значит «послушник»? – спросил Дан.

– Это значит человек, который готовится стать монахом. В те времена люди посылали своих детей в монастырь, как сейчас в школу. Этот парень уже несколько лет прожил во Франции и теперь завершал ученье в монастыре, поблизости от своего дома. Его звали Хью, и он как раз собирался на рыбалку. Их семейству, кстати, принадлежала вся земля в округе.

Хью услышал крики и спросил старика, с чего это он так расшумелся. Тот стал ему плести небылицы про эльфов, гоблинов и ведьм, хотя на самом деле – клянусь! – никого страшнее кролика в ту ночь он не видел. (У Народа С Холмов так же, как у выдр, привычка не показываться на глаза без особой нужды.) Но послушник-то был не дурак. Он взглянул на ноги лошади и заметил новые подковы, прибитые так, как это умел делать только Виланд (по-особому загибая гвозди, чтоб крепче держались).

«Гм-м! Где это тебе лошадь подковали?» – поинтересовался он.

Крестьянин сначала что-то темнил – потому что монахи, само собой, не одобряли общения со Старыми Богами, но в конце концов признался, что лошадь ему подковал Придорожный Кузнец.

«Сколько же ты заплатил ему?» – спросил послушник. – «Один пенни», – хмуро ответил старик. – «Это меньше, чем взял бы христианин. Надеюсь, ты добавил к этому хотя бы спасибо?» – «Какое еще спасибо! – буркнул крестьянин. – Да ведь он язычник!» – «Язычник или не язычник, – возразил послушник, – но он помог тебе, а где помощь, там и благодарность». – «Что? – возмутился старик, вконец обозленный ночными передрягами. – Что ты мне толкуешь, негодник этакий? По-твоему, я бы должен был сказать «спасибо» даже дьяволу, если бы он мне помог?!» – «Не стоит напрасно препираться со мной, – посоветовал послушник. – А лучше отправляйся к Броду и поблагодари Кузнеца, не то пожалеешь».

Крестьянин нехотя поворотил назад. Я (конечно, невидимый) вел его лошадь, а рядом шел послушник, неся на плече удочку, как копье, и его длинная ряса волочилась по блестящей от росы траве. Но когда мы добрались до Брода (было пять часов утра, и в лесу еще стоял туман), старик опять заупрямился. Ему никак не хотелось говорить «спасибо», и он грозил, что пожалуется самому Аббату: дескать, послушник заставляет его поклоняться языческим богам. Тут уж Хью потерял терпение. «Слазь!» – крикнул он, ухватил крестьянина за жирную ногу и сдернул с седла на землю. А там, не давая опомниться, сграбастал невежу за шкирку и тряс его, как крысу, – пока тот не выдавил из себя: «Спа-си-ибо, Придорожный Кузнец».

– А Виланд видел это? – спросил Дан.

– Видел, конечно. И был в полном восторге. Он даже издал свой старый воинственный клич, когда крестьянин шлепнулся об землю. А послушник повернулся лицом к дубу и сказал: «Эй! Кузнец Богов! Мне стыдно за этого грубияна-деревенщину, но за все, что ты сделал доброго и полезного ему и другим моим землякам, я благодарю тебя и желаю тебе всякого добра». Потом он подобрал свою удочку – в эту минуту она особенно походила на копье – и потопал по тропинке вниз, к реке.

– Ну, а что же Виланд?

– Он громко засмеялся от радости, ибо он был теперь свободен и мог уйти. Но честность (та, прежняя честность) не позволяла ему уйти просто так. Он сам зарабатывал себе на хлеб и умел платить долги. «Я одарю этого послушника, – сказал Виланд. – И мой дар сослужит службу и ему, и всей Старой Англии. А ну-ка, старина, раздуй мне огонь, а я покуда приготовлю железо для своей последней работы». И я раздул ему огонь и поддерживал жар, пока он ковал. Клянусь Ясенем, Дубом и Терном, он действительно был Божественным Кузнецом, вещий Виланд! Он выковал меч и дважды закалил его в проточной воде, а в третий раз он закалил его в вечерней росе, и остудил его в лунном свете, и сказал над ним Волшебные Заклинания, и вырезал Пророческие Руны на блестящем клинке. «Смотри, старина, – сказал он мне, отирая пот со лба. – это лучший меч, когда-либо сработанный Виландом. Даже владеющий им не узнает никогда, как он хорош. Идем же теперь в монастырь».

Мы пришли в дормиторий, где ночевали монахи, и нашли послушника, крепко спавшего в своей келье. Виланд вложил меч ему в руку, и я помню, как юноша, не просыпаясь, сжал рукоять меча своей сильной ладонью. Потом Виланд зашел в часовню и, с опаской преступив порог, швырнул на пол все свои кузнечные инструменты – молот, клещи и напильник – в знак вечного прощания со старым ремеслом. Грохот раздался такой, что монахи решили спросонок: не иначе, как отряд французов ворвался в монастырь, – и со всех ног сбежались на шум. Первым в часовню, потрясая своим новым мечом и с саксонским кличем на устах, ворвался молодой послушник… Они увидели кузнечные инструменты на полу и сначала ничего не поняли, пока юноша не попросил позволения говорить и не поведал им про крестьянина, которого он встретил, про слова, с которыми он обратился к Придорожному Кузнецу, и про меч с Волшебными Рунами, неведомо как оказавшийся у него в руках среди ночи.

Аббат сперва покачал головой, но потом рассмеялся и молвил: «Сын Хью, и без всяких языческих богов с их вещими знаками очевидно, что монахом тебе никогда не стать. Возьми же свой меч, и храни свой меч, и ступай с ним в мир, и будь так же великодушен, как ты силен и справедлив. Мы же повесим инструменты Кузнеца перед алтарем, потому что кем бы он ни был в прежние дни, мы знаем, что впоследствии он честно зарабатывал себе на хлеб и сам принес этот дар матери нашей Церкви». И монахи отправились досыпать; лишь послушник до утра просидел в саду, разглядывая меч.

А Виланд распрощался со мной возле конюшен и сказал так: «Счастливо оставаться, старина, ты заслужил это. Ты видел, как я приплыл в Англию, теперь ты видишь, как я покидаю ее. Прощай!»

И он зашагал по холму к опушке Дремучего леса – как раз напротив того места, где когда-то причалила его ладья, – и еще с минуту я слышал, как он пробирался через заросли в сторону Хосбриджа; потом шаги смолкли. Вот и вся история, – я тому свидетель.

Ребята разом перевели дух.

– А что случилось потом с послушником Хью? – спросила Уна.

– И с его мечом? – добавил Дан.

Пак окинул взглядом луг, задремавший в большой и прохладной тени Волшебного Холма. Неподалеку, возле стогов, раздавался скрипучий крик дергача, и форелья мелкота резвилась в ручье. Большой белый мотылек, вылетевший из кустов, неуклюже закружился над головами ребят, и маленькое облачко тумана поднялось над водой.

– Вы и вправду хотите это знать?

– Очень! – воскликнули они в один голос. – Ужасно хотим!

– Хорошо же. Обещаю, что вы увидите то, что увидите, и услышите то, что услышите, если даже это случилось три тысячи лет назад; но теперь сдается мне, что вам пора домой, иначе вас хватятся и будут искать. Я провожу вас до ворот.

– А ты будешь здесь, когда мы придем снова?

– Ну конечно! – улыбнулся Пак. – Где мне еще быть? Но сперва вот что… – Он протянул детям по три сложенных вместе листа: Ясеня, Дуба и Терна. – Надкусите их, иначе вы можете проболтаться дома о том, что видели и слышали сегодня, и тогда (если только я что-нибудь понимаю в людях) к вам сразу же вызовут врача. Ну, кусайте!

Они надкусили листья, и вдруг оказалось, что они идут по тропинке к полевой ограде, а там уж отец ждет их, облокотившись на перекладину ворот.

– Как прошла пьеса? – спросил отец.

– Великолепно! – отозвался Дан. – Только потом мы уснули. Как-то вдруг разморило: было очень жарко и тихо.

Уна кивнула в знак согласия.

– Понятно, – сказал отец. – Это как в песенке о Марго, вернувшейся поздно домой:

И ничего припомнить

девица не могла:

Ни что она видала,

ни где она была.

Кстати, дочка, что за листики ты так упорно жуешь?

– Сама не знаю. Это, наверное, мышинально. О чем-то я задумалась, а о чем, забыла…

И так все забылось – до поры до времени.

Деревья Англии

Наш добрый край, наш древний край

На дерева не скуп,

Но три из них – древней иных:

То Ясень, Терн и Дуб.

О, старой Англии краса,

Наш Ясень, Дуб и Терн!

Густа их тень в Иванов день,

И свеж зеленый дерн.

Дуб вековой шумел листвой

Во времена Энея,

И видел Брут, как Ясень в пруд

Гляделся, зеленея,

А дикий Терн следил, востер,

Взобравшись на откос,

Как, Новой Троей наречен,

Вдоль Темзы город рос…

Из тиса выйдет добрый лук,

А из ольхи – подметки,

Для кубка нужен твердый бук,

А клен хорош для лодки.

Но хмель иссяк, истерт башмак,

Окончен ратный труд —

И снова Ясень, Терн и Дуб

Домой тебя зовут.

Коварен вяз в лесах у нас:

Он людям козни строит,

Возьмет да вдруг уронит сук —

Лежать под ним не стоит!

Но будь ты зноем истомлен

Иль попросту хмелен,

Охотно Ясень, Дуб и Терн

Посторожат твой сон.

Сосед, смотри не говори

Священнику про это:

Мы в день Иванов до зари

В лесу встречали лето.

И хлебный год, и тучный скот

Приметы нам сулят:

Так солнцу Ясень, Дуб и Терн

Прошелестели в лад.

В ненастный день и в ясный день,

В жару, и в дождь, и в снег

Да будут Ясень, Дуб и Терн

И Англия – навек!

Перевод М. Бородицкой

Молодежь в поместье

Перевод Г. Кружкова

Несколько дней спустя Дан и Уна удили рыбу в Мельничном ручье, который за долгие века проложил себе глубокое русло в мягкой почве долины. Сомкнувшиеся кронами деревья образовали над ним длинные туннели, и солнечные лучи, проникая сквозь листву, ложились пятнами и лентами на воду, на песчаные и галечные отмели, на старые корни и стволы, покрытые мхом или красноватым ржавым налетом. Бледные наперстянки тянулись к свету, там и сям росли купы папоротников и других тенелюбивых и влаголюбивых растений и цветов. В глубоких местах между перекатами плескались форели, и весь ручей был похож на цепь прудков, соединенных между собой мелкими журчащими протоками; лишь в половодье он превращался в один мчащийся поток мутной весенней воды.

Это было одно из их любимых мест, тайное рыболовное угодье, которое в свое время показал ребятам старый Хобден-сторож. Если бы не легкое щелканье удилища, задевавшего при взмахе низкие ветви ивы, да не судорожное подергиванье листьев ольхи, за которую изредка цеплялась леска, никто бы и не догадался, что происходит там, под берегом, у форельего омута.

– С полдюжины уже есть, – сказал Дан примерно через час этого мокрого и увлекательного занятия. – Пора менять место. Пошли теперь в Каменистую Бухту, к Большому Пруду.

Уна кивнула – она вообще предпочитала разговаривать кивками – и они выбрались из сумеречного туннеля к маленькой плотине, которая превращала ручей в полноводный пруд, пригодный для мельничной работы. Берега там были низкими и голыми, и послеполуденное солнце так сверкало на глади воды, что глазам делалось больно.

Но выбравшись на открытое место, они чуть с ног не свалились от удивления. Перед ними, по колено в пруду, стоял огромный серый конь с пышным хвостом. Он пил воду, и круги, расходившиеся от его морды, сверкали, точно жидкое золото. Пожилой седобородый человек, сидевший на коне, был одет в блестящую кольчугу, у седла висел остроконечный железный шлем. Поводья из красной кожи, пяти или шести дюймов в ширину, были украшены зубчатой каймой, а высокое седло с красными подпругами дополнительно крепилось кожаными шлеями спереди и подхвостниками сзади.

– Гляди! – шепнула Уна, как будто Дан и так не глядел, вытаращив глаза. – Точь-в-точь как на картине у тебя в комнате: «Сэр Айзамрас у брода».

Всадник обернулся к ним, и его длинное, худое лицо оказалось таким же ласковым и добродушным, как у того рыцаря на картине, который перевозил детей через реку.

– Сейчас они появятся, сэр Ричард! – донесся голос Пака из гущи лозняка.

– Они уже здесь, – отозвался рыцарь, с улыбкой глядя на Дана, державшего в руке связку форелей. – Я вижу, дети совсем не изменились с тех пор, как мои собственные ребятишки удили рыбу на этом самом месте.

– Если ваш конь уже напился, то, я думаю, нам будет удобней расположиться на лугу – там, где в прошлый раз, – сказал Пак, подмигнув детям так, будто это не его колдовством им отшибло память на целую неделю.

Огромный конь повернулся и в несколько прыжков выбрался на берег, ободрав копытами дерн.

– Прошу прощения! – сказал сэр Ричард, обращаясь к Дану. – Когда эти земли были моими, никому не разрешалось пересекать ручей верхом, кроме как по броду, мощенному камнями. Но мой Орлик хотел пить, и я торопился, чтобы встретиться с вами.

– Ничего страшного, сэр, – откликнулся Дан. – Поверьте, мы очень рады видеть вас.

Он двигался вприпрыжку рядом с конем, с той стороны, где у рыцаря висел меч, – это был тяжелый старинный меч с железной рукоятью. Уна с Паком поспешали сзади. Она теперь все ясно вспомнила.

– Извиняюсь за ту шутку с листьями, – сказал Пак. – Однако если бы вы проболтались дома, было бы еще хуже, верно?

– Пожалуй, – согласилась Уна. – Но ведь ты говорил, что все эльфы – ну, то есть, Народ С Холмов – что они покинули Англию?

– Так и есть. Но разве я не обещал, что вы узнаете и воочию увидите все, что было прежде? Да и этот рыцарь – вовсе не эльф. Он пришел в Англию вместе с Вильгельмом Завоевателем, и он очень хотел познакомиться с вами.

– Почему именно с нами? – удивилась Уна.

– Из-за вашей мудрости и обширных познаний, – отвечал Пак не моргнув глазом.

– Наших познаний?! Да я и с умножением на девять не очень-то справляюсь, а Дан все время запутывается с дробями. Наверное, он совсем не нас имел в виду…

– Уна! – перебил ее Дан. – Сэр Ричард желает нам поведать, что случилось потом с Мечом Виланда. Вот он висит у него на поясе. Дивный меч, не правда ли?

– Нет-нет! – возразил сэр Ричард, сходя с коня, ибо они уже добрались до Ведьминого Круга неподалеку от излучины ручья. – Не я, а вы должны мне многое поведать. Говорят, что ныне даже малыши в Англии знают больше, чем ученые книжники в мои времена.

Он вынул удила из зубов Орлика, снял с него красную, как рубин, уздечку и отпустил умного коня пастись по лугу. Затем сэр Ричард (они заметили, что он немного прихрамывает) отстегнул с пояса свой длинный меч.

– Это тот самый меч, что Придорожный Кузнец подарил послушнику, – молвил рыцарь. – В первый раз, когда Хью хотел отдать его мне, я отказался; но в конце концов он перешел в мои руки. Это случилось после схватки с таким врагом, с каким еще не сражался ни один рыцарь во всем крещеном мире. Глядите! – Он вытащил свой меч до половины из ножен и повернул его. Чуть пониже рукояти, там, где Вещие Руны трепетали как живые, на тусклой стали виднелись две глубокие выемки – по одной с каждой стороны.

– Ну, чья это отметина? – спросил он. – Вы-то должны мне ответить.

– Расскажите им все с начала, сэр Ричард, – вмешался Пак. – Как-никак, это имеет отношение к их земле.

– Да, пожалуйста, с самого начала! – взмолилась Уна. Ее разбирало любопытство, к тому же доброе лицо и улыбка рыцаря слились для нее с образом «Сэра Айзамраса у брода».

Они уселись слушать, в то время как серый конь щипал траву неподалеку, за краем Круга, и шлем, привязанный к седлу, позвякивал каждый раз, когда он вскидывал морду.

– Ну, что ж! С начала, так с начала, – сказал сэр Ричард, поглаживая меч широкой ладонью. – Расскажу, так и быть, тем более раз это касается вашей земли. Когда наш герцог Нормандский собрался завоевывать Англию (которую считал своим наследством), многие знатные бароны последовали за ним, так как он обещал им земли в награду, а мелкие рыцари последовали за баронами. Я был родом из небогатой семьи, но славный рыцарь из дома Орла – Энжерар Де Акила, приходившийся родичем моему отцу, последовал за графом Монтенем, который последовал за герцогом Вильгельмом; и я последовал за Де Акилой. Так, с отцовской дружиной из тридцати человек и с новым мечом – трех дней не прошло, как меня посвятили в рыцари! – я отправился покорять Англию. Я еще не знал, что Англия в конце концов покорит меня самого. Огромное войско собралось. Мы высадились на берег и вскоре подошли к Сантлейку…

– Это он о битве при Гастингсе, тысяча шестьдесят шестой год? – шепотом спросила Уна, и Пак молча кивнул, чтобы не прерывать рассказ.

– В Сантлейке, вон за той горой, – он указал на юго-запад, в направлении Фэрлайта, – мы встретились с войском Гарольда. Целый день шла битва, и на закате они бежали. Многие, в том числе и мои люди, пустились в погоню, надеясь захватить пленных и добычу. В одной из мелких стычек был убит Энжерар Де Акила, и его сын, Гилберт, подхватил знамя и увлек вперед его людей. Я узнал об этом позже. Мой Орлик был ранен в бок, и я остался сзади, чтобы промыть его рану водой из ручья. Тут-то на меня и налетел этот саксонец. Он вызвал меня на бой, и хотя его голос показался мне знакомым, времени на раздумье не было. Мы сразились, и долгое время ни один не мог одолеть другого. Но ему не повезло: он неожиданно поскользнулся и выронил меч. Сами понимаете, я только что был посвящен в рыцари и более всего на свете боялся нарушить правила чести и благородства. Разумеется, я удержал свой удар и попросил своего противника подобрать меч и вновь изготовиться к бою. «Черт побери этот меч! – воскликнул он. – Из-за него я проиграл свой первый бой. Ты пощадил меня. Возьми же его себе». Он хотел передать мне свое оружие, но едва я протянул к нему руку, как меч застонал, будто раненый, и я отпрыгнул назад с криком: «Колдовство!»

Ребята с опаской взглянули на меч, как будто он снова мог заговорить.

– Внезапно, – продолжал сэр Ричард, – откуда ни возьмись появилась целая ватага саксонцев, и, увидев одинокого нормандца, они хотели меня убить, но мой противник заявил, что я – его пленник, и решительно прогнал их прочь. Он помог мне сесть на коня и лесными тропами привел в эту долину.

– Вот в эту, где мы сейчас сидим? – переспросила Уна.

– В эту самую. Мы пришли сюда через Нижний Брод, вдоль склона Королевского Холма, – и он указал рукой на восток, где долина становилась шире.

– И этот саксонец был тем самым послушником Хью? – догадался Дан.

– Да. И более того – оказывается, мы с ним провели вместе три года в Бэкском монастыре под Руаном, пока… – тут сэр Ричард весело хмыкнул, – пока аббат Эрлуин не выгнал меня оттуда.

– За что же это? – поинтересовался Дан.

– Да за то, что я въехал верхом в трапезную, когда там обедали монахи, и этим самым доказал саксонским ученикам, что мы, нормандцы, не боимся аббата. По правде сказать, Хью меня на это и подбил. Мне сразу показался знакомым его голос, прозвучавший из-под шлема; и хотя между нашими правителями шла война, мы ужасно обрадовались, что не убили друг друга. Он рассказал мне, как какой-то языческий бог подарил ему этот меч, но признался, что в первый раз слышал, как меч подает голос. Помню, я его предостерег от колдовства и злых чар. (Тут сэр Ричард улыбнулся.) Я был молод тогда – очень молод.

Когда мы добрались до его дома, мы совсем позабыли, что пару часов назад сражались как враги. Было уже около полуночи, и в Большом Холле собралось множество людей, ждущих вестей о битве. Там я и увидел впервые его сестру, леди Илуэву, о которой он мне рассказывал еще во Франции. С яростным криком она набросилась на меня и чуть не велела повесить, но брат рассказал ей, что я пощадил его в сражении (умолчав о том, как сам спас мне жизнь) и что герцог Вильгельм одержал победу. Пока они спорили, Хью внезапно ослабел от ран и упал без чувств.

«Это ты виноват!» – бросила мне леди Илуэва. Она наклонилась над братом и велела принести вина и холст для перевязки.

«Если бы я знал, что он ранен, – отвечал я, – я бы уступил ему лошадь и пошел пешком. Но он сам заставил меня сесть верхом, он ни на что не жаловался, наоборот – шел рядом и весело беседовал всю дорогу. Клянусь, что я не сделал ему никакого зла».

«Молись, злодей, – сказала она, не слушая меня и гневно сжимая губы, – если он умрет, ты будешь повешен».

Раненого отнесли в его комнату, а меня трое рослых слуг крепко связали и, надев петлю на шею, перекинули другой конец веревки через стропила. Сами же подсели к огню и стали колоть орехи рукоятками кинжалов, ожидая известий о хозяине: умер он или жив.

– Интересно, как вы себя чувствовали в это время? – спросил Дан.

– Я чувствовал себя смертельно усталым, тем не менее я от всей души молился за здоровье своего школьного приятеля Хью. Около полудня застучали копыта множества лошадей, и мои сторожа, развязав меня, бросились вон из дома. Это прискакал отряд Де Акилы. Вместе с ними был сам Гилберт Де Акила, он, подобно своему отцу, особенно гордился тем, что никогда не оставлял своих людей в беде. Будучи маленького роста, в отца, но грозен видом, с крючковатым, «орлиным» носом и желтыми пронзительными глазами, он всегда ездил на рослых конях-руанцах, которых сам разводил, – но никому не позволял помогать себе, когда садился в седло. Он увидел петлю, свешивавшуюся со стропил, и расхохотался; я же слишком задеревенел от веревок, чтобы сразу встать на ноги.

«Не слишком веселое развлечение для нормандского рыцаря, как я погляжу, – заметил он, – но спасибо и на этом. Надеюсь, мой мальчик, ты укажешь мне на тех, кому ты обязан этим милым обхождением, и мы расплатимся с ними прямо на месте».

– Что это значит? Он хотел убить их? – спросил Дан.

– Разумеется. И тут я увидел леди Илуэву со служанками и ее брата, стоявшего рядом. Солдаты Де Акилы притащили их всех в Большой Холл.

– Она была красивая? – спросила Уна.

– Во всю свою жизнь я не встречал женщины, достойной расстелить тростник перед моей леди Илуэвой, – просто и спокойно ответил сэр Ричард. – И вот, взглянув на нее, я подумал, что, может быть, шутка может спасти и леди, и всех ее домочадцев.

«Учитывая то, что я явился неожиданно и без предупреждения, – ответил я Де Акиле, – прием был, на мой взгляд, достаточно любезным». Но голос у меня чуть-чуть дрогнул. Нешуточное это было дело – шутить с воином из дома Орла.

На несколько секунд тяжелое молчание повисло над залом. Потом Де Акила снова расхохотался.

«Ну и чудеса! – молвил он, обращаясь к отряду. – Сражение едва закончилось, моего отца только что похоронили, и вот – нате вам! – наш самый юный рыцарь уже обосновался в саксонском поместье, причем нашел у своих друзей (как легко судить по их надутым лицам) отменный прием и гостеприимство! Клянусь всеми святыми, – продолжал он, потирая нос, – не думал я, что Англию будет так просто завоевать. Что же мне остается? Конечно, отдать этому парню то, чем он уже и сам завладел. Поместье – твое, рыцарь. Владей им, пока я не вернусь… или пока тебя не убьют. Ну, ребята, нам пора! По коням – и вперед! Последуем за герцогом в Кент – за нашим герцогом, который завтра станет королем Англии!»

Он увлек меня за собой к дверям, куда ему уже подвели коня – сухоногого руанского жеребца, чуть повыше моего Орлика, только сбруя у того была похуже.

«Запомни вот что, – сказал он, вертя в руках большие боевые рукавицы. – Это место – настоящее осиное гнездо. Если тут тебя не укокошат, как моего отца, не спалят вместе с домом и не разграбят, то через месяц, когда я вернусь, ты получишь это поместье в свое владение. Герцог обещал графу Монтеню все земли в Пэвенси, и граф, конечно, не откажет дать мне то, что он дал бы моему отцу. Бог знает, доживем ли мы до дня, когда Англия будет покорена, а пока запомни: распря и война – вздор, а ум и смекалка – это все».

«Увы, смекалки-то мне и не хватает».

«Ничего, научишься, – сказал он, трогая поводья и пяткой толкая коня под брюхо. – Учителя у тебя будут неплохие. Прощай! Удержишь поместье – твое счастье. Погибнешь – туда тебе и дорога!» – И он поскакал со двора, погромыхивая щитом, привязанным сзади к седлу.

Вот так, милые мои, я и остался в поместье с маленьким отрядом в тридцать человек, сам еще почти мальчишка, в первый раз побывавший в бою два дня назад. Не зная ни страны, ни языка людей, среди которых очутился, я должен был удержать поместье, которое у них же и захватил.

– И это было здесь, где мы сейчас живем? – спросила Уна.

– Именно здесь. От Верхнего Брода (того самого Виландова Брода) до Нижнего Брода возле Бель-Алле всего будет около полулиги с запада на восток, а с севера, от горы Брананбург, на юг – целая лига. И вокруг сплошные леса, кишащие солдатами, бежавшими после битвы при Сантлейке, саксонскими разбойниками, нормандскими мародерами, грабителями и браконьерами. Воистину осиное гнездо!

Когда Де Акила уехал, Хью хотел поблагодарить меня за то, что я спас им жизнь, но леди Илуэва заявила, что я хотел только завладеть их поместьем.

«Откуда я мог знать, что Де Акила передаст его мне? – возразил я. – Если бы я рассказал ему, что провел ночь с петлей на шее, он бы дважды спалил этот дом!»

«Если бы кто-нибудь надел мне на шею петлю, – воскликнула она, – я бы трижды спалила его дом без всяких разговоров!»

«Но это была женщина», – заметил я, улыбнувшись.

«Смейтесь, – сказала она, и слезы брызнули из ее глаз, – вы можете себе позволить смеяться над беззащитной пленницей».

«Леди, – отвечал я, – здесь нет пленников. А если и есть один, то он не саксонец».

Тогда она крикнула, что я – нормандский вор, лживый и льстивый, который явился, чтобы выгнать ее из дома просить милостыню на дорогах. Да, да, клянчить милостыню!

«Это легко опровергнуть, – сказал я, не на шутку уязвленный ее словами. – Клянусь на рукояти своего меча, что я не переступлю порога этого дома до тех пор, пока сама леди Илуэва не пригласит меня сюда».

Она ушла, не сказав больше ни слова, и я покинул Большой Холл, сопровождаемый Хью, который вышел вслед за мной, прихрамывая и что-то грустно насвистывая себе под нос по английской привычке.

Тут мы и наткнулись на трех саксонцев, что накануне собирались меня повесить. Но теперь они сами были связаны моими солдатами, и с полсотни слуг и крестьян из поместья молча и угрюмо толпились вокруг, ожидая того, что произойдет. Трубы Де Акилы еще были слышны в лесах, стихая по мере того, как они удалялись в сторону Кента.

«Ну что, вздернуть их?» – спросили меня солдаты.

«Тогда ввяжутся остальные и начнется свалка», – вполголоса предупредил меня Хью. Я попросил его задать вопрос тем троим, на какую милость они рассчитывают.

«Не на что нам рассчитывать. Мы собирались повесить тебя, если бы наш хозяин умер. И повесили бы. Что тут еще говорить!»

Пока я стоял в раздумье, внезапно из дубовой рощи на склоне Королевского Холма выбежала крестьянка и закричала, что какие-то нормандцы угоняют свиней из деревни.

«Нормандцы они или саксонцы, – сказал я, – но их нужно проучить, иначе они повадятся грабить нас каждый день. Хватайте, у кого какое оружие, и вперед на разбойников!»

Трое здоровяков были развязаны, и мы вместе ринулись в погоню – я с отрядом солдат и Хью со своими саксонцами, вооруженными топорами, мотыгами и луками, которые они прятали в соломенных кровлях своих домов. Грабителей мы настигли быстро, во главе их был плут из Пикардии – маркитант, торговавший вином в войске герцога: со щитом убитого рыцаря, верхом на краденой кобыле, он командовал дюжиной таких же никчемных плутов, охочих на дармовщину. Мы отбили у них свое стадо: сто семьдесят боровов, свиней и подсвинков было спасено в этой великой битве.

Сэр Ричард довольно ухмыльнулся.

– Так мы впервые выступили заодно; и я велел сообщить всем людям в округе, что каждому, кто украдет хотя бы яйцо из курятника, кто бы он ни был, нормандец или саксонец, придется иметь дело со мной. В тот день, когда мы возвращались домой, Хью сказал мне: «Сегодня ты сделал первый шаг к завоеванию Англии».

«Пусть она будет общей, моей и твоей, – ответил я. – Помоги мне поладить со здешними людьми, Хью. Растолкуй им, что если я буду убит, Де Акила пришлет худшего человека на мое место».

«Пожалуй, что так, – сказал Хью, протягивая мне руку. – Как говорится, знакомый черт лучше незнакомого… покуда мы не спровадили домой всю вашу братию без разбора».

Так же решили и другие саксонцы. Они посмеивались, гоня своих свиней домой. Мне кажется, что уже тогда лед между нами был сломан.

– Честное слово, мне нравится брат Хью! – промолвила Уна.

– Еще бы! – подтвердил сэр Ричард. – С тех пор как свет стоит, не бывало другого такого безупречного, отважного, благородного и мудрого рыцаря. В первый же день он повесил свой меч – вот этот самый меч – на стену в Большом Холле, ибо считал его по праву и по чести моим, и ни разу не снимал его, покуда не вернулся Де Акила (как я о том поведаю позже).

Три месяца его и мои люди сообща охраняли долину, покуда все бродяги и грабители не усвоили хорошенько, что здесь их не ждет ничего хорошего, кроме доброй взбучки и пеньковой веревки. Три месяца мы отбивали набеги то воровских шаек, то безземельных рыцарей, рыскающих в поисках подходящего поместья – иногда приходилось вступать в бой чуть ли не каждый день! – пока в округе не установились наконец мир и спокойствие. Тогда, посоветовавшись с Хью и полагаясь на его помощь, я решил заняться вплотную хозяйственными делами, как это подобает хозяину поместья.

И тут я натолкнулся на странные вещи. Чудные люди эти англичане! Не раз и не два я наблюдал, как Хью и какой-нибудь бедняк-крестьянин принимались ожесточенно спорить: с чего следует, по местным обычаям, начинать то или иное дело. Тут же в спор вступали старики и, бросив все другие дела (даже мельницу могли остановить, не докончив помола), начинали судить да рядить, как оно будет лучше поступить по обычаю да по старине. И уж коли старики решали, тут и спору конец – пусть это даже было вопреки желанию Хью или против его выгоды. Удивительно!

– Да, так оно и было, – вставил Пак. – Обычаи Старой Англии возникли задолго до нормандского завоевания, и с ними ничего не удалось поделать пришельцам, сколько они ни старались.

– Да я, в общем, и не старался. Я не мешал саксонцам блюсти их заведенные от века порядки. Лишь иногда, когда один из моих собственных людей, и полугода не проведя в Англии, вдруг начинал оправдываться, ссылаясь на какой-нибудь старый местный обычай, вот тут я порой не выдерживал!.. Да, славные были деньки! И славные люди – я любил их всех, прах меня побери!

Старый рыцарь раскинул в стороны руки, точно желая обнять всю эту милую его сердцу долину, и, заслыша звон кольчуги, Орлик вскинул голову и сдержанно, негромко заржал.

– И вот, спустя целый год этих забот и трудов, вернулся наконец Де Акила. Он приехал один, без предупреждения. Появился он со стороны Нижнего Брода, везя перед собой на луке седла мальчишку-подпаска.

«Можешь не отчитываться передо мной о своих делах. Этот парень мне все рассказал. Он остановил меня у брода и, размахивая своей хворостиной, объявил, что дальше чужакам прохода нет. Ну, уж если дерзкого безоружного мальчишки достаточно, чтоб охранять границу поместья, значит, дела у тебя идут неплохо, – заключил он и потрепал по щеке мордастого подпаска. – Упитанный мальчуган! Да и скот, который пасется у реки, тоже в теле. Вот что значит ум и смекалка. Помнишь, что я говорил тебе при отъезде?»

«Удержишь поместье – твое счастье, погибнешь – туда тебе и дорога».

«Точно. И ты справился. – Он соскочил с седла и острием меча вырезал квадратный кусок дерна. – Держи!» – И тогда, опустившись на колено, я принял эту землю, как должно – из рук в руки.

Дан с Уной молча переглянулись.

«Отныне по обычаю и по закону ты владеешь этим поместьем, сэр Ричард. – В первый раз он назвал меня так. – Отныне и навеки оно принадлежит тебе и твоим потомкам. Само собой, королевские писцы напишут тебе впоследствии грамоту на пергаменте. Англия теперь наша, – если только мы сумеем ее удержать».

«В чем же будут состоять для меня служба и долг?» – спросил я, безмерно гордый словами Де Акилы.

«Обычный вассальный долг, мой мальчик, рыцарский долг, – отвечал он, прыгая вокруг коня с одной ногой, вдетой в стремя. (Я уже говорил, что он, будучи невысокого роста, терпеть не мог, чтобы его подсаживали в седло.) – По первому моему повелению ты должен будешь выставить шесть верховых воинов и двенадцать пеших лучников. И еще… Откуда у вас такая колосистая, высокая пшеница? – спросил он, поглядывая на созревающие хлеба. – Никогда не видал я такой доброй пшеницы. Будешь присылать мне ежегодно по три мешка этого зерна на семена. И кроме того, в память нашей прошлой встречи, ты будешь раз в год принимать меня и моих людей в Большом Холле с веревкой на шее и угощать нас два дня подряд».

«Увы! В таком случае я уже лишился права на поместье. Ибо я дал обет не переступать порога Большого Холла». – И я поведал ему о клятве, которую дал леди Илуэве.

– И вы ни разу не нарушили этой клятвы? – спросила Уна.

– Ни разу, – улыбнулся сэр Ричард. – Я построил небольшую бревенчатую хижину на холме, там я вершил суд и там же спал…

«Ничего! – крикнул мне Де Акила, отъезжая и погромыхивая на ходу щитом. – Ничего, я снимаю с тебя на первый раз эту повинность».

– Это значит, что он отменял пир в Большом Холле на первый год, – объяснил Пак.

– Итак, Де Акила поселился вместе со мной в моей хижине, и Хью, который умел писать и вести хозяйственные записи, показал ему Книгу Поместья, куда были вписаны все угодья и все имена крестьян. Де Акила во все вникал и задавал множество вопросов о земле, лесных порубках, рыбной ловле, мельнице и о каждом человеке в округе, чем он живет и чего стоит. Но ни разу он не произнес даже имени леди Илуэвы и близко не подошел к дверям Большого Холла.

Вечера мы проводили за выпивкой в моей хижине. Бывало, он сидел на куче соломы с кубком в руке, весь взъерошенный, как орел, и, быстро вращая желтыми глазами, налетал с вопросами то на одного, то на другого. Ход его мыслей был так стремителен, что мы не сразу за ним поспевали: он часто говорил загадками и притчами, а порой раздражался, как сам король Вильям, и тыкал нам в ребра ножнами меча, проклиная нашу непонятливость.

«Эх, что за нелепые времена! – говаривал он. – Не вовремя я родился. Живи я пятьсот лет назад, я бы сплотил Англию так, что ни датчане, ни саксонцы, ни нормандцы не завоевали бы ее. Живи я пятьсот лет спустя, я стал бы таким советником королей, каких еще не было и не будет в мире. Все это вот здесь! – постукивал он по своей большой лохматой голове. – Да кому это нужно в наши смутные времена!.. А ведь Хью куда больше мужчина, чем ты, Ричард!» – голос его был хрипл и отрывист, словно карканье вороны.

«Это правда, – согласился я. – Если бы не Хью, его заботы, труды и терпенье, я бы не сохранил поместья».

«Как и своей жизни, – добавил Де Акила. – Хью спас ее не один раз, а тысячу раз. Ну-ка, спроси его, Ричард, почему он до сих пор спит не дома, а вместе с твоими нормандскими воинами?»

«Чтобы быть поближе ко мне», – ответил я простодушно, потому что именно так и думал.

«Глупец! – усмехнулся Де Акила. – Саксонцы подговаривают его подняться на чужаков и вымести отсюда всех нормандцев до единого. Неважно, откуда я знаю. Знаю, и все. И вот Хью добровольно сделал себя заложником ради твоей безопасности – зная, что если что-нибудь с тобою случится, твои нормандцы прикончат его без всякой жалости. И саксонцы это знают. Что, Хью, разве не так?»

«Отчасти, – краснея, отвечал Хью. – По крайней мере, так было полгода назад. Теперь же, по-моему, мои саксонцы не питают зла к Ричарду. Но я рассудил, что пока – на всякий случай…»

«Вот так! – перебил его Де Акила. – И этот человек не имеет даже меча! – Он указал на пояс Хью, который – помните, я говорил? – не носил меча с того самого дня, когда он вылетел из его руки в битве при Сантлейке. Он был вооружен лишь коротким кинжалом и луком. – Ни рыцарского меча, ни земли нет у тебя, Хью, а ведь тебя называют родичем графа Гудвина. Поместье, которое было твоим, перешло навеки к этому юнцу и его потомкам. Что тебе остается? Прислуживать на задних лапах, чтобы тебя не выгнали вон, как собаку».

Хью промолчал, но я слышал, как скрипнули его плотно стиснутые зубы, и я попросил Де Акилу, своего господина и сюзерена, заткнуть рот, пока я не вбил ему его слова обратно в глотку. Де Акила расхохотался и смеялся так долго, что слезы потекли по его лицу.

«Я предупреждал короля, – сказал он, отсмеявшись, – как опасно раздавать Англию нам, нормандским смутьянам. Взять хотя бы тебя, Ричард. Двух дней не прошло, как ты вступил во владение поместьем, и вот уже ты поднимаешь бунт против своего господина. Ну, что нам с ним делать, сэр Хью?»

«Я воин, лишенный меча, – сказал Хью. – Не стоит со мной шутить». – И он со стоном уронил голову на согнутые колени.

«Ну и дурак! – воскликнул Де Акила, и голос его внезапно сделался серьезным. – Ибо я сегодня отдал тебе поместье Даллингтон – там, за холмом».

«Мне? – удивился Хью. – Но ведь я саксонец, и хотя я люблю Ричарда, как брата, я не присягал на верность ни одному нормандцу».

«Настанут времена (впрочем, я, по моим грехам, до них не доживу), когда в Англии не будет ни нормандцев, ни саксонцев, – сказал Де Акила. – И если я только разбираюсь в людях, ты и без присяги надежней, чем целая дюжина присягнувших. Бери себе Даллингтон и, если можешь, завтра же присоединяйся вместе с сэром Ричардом к моему отряду. А впрочем, как пожелаешь».

«Нет уж, я не дитя. – отвечал Хью. – Если я принимаю поместье, я принимаю и долг». – И он вложил свои ладони в руки Де Акилы и поклялся ему в верности. Помнится, я обнял и поцеловал его, а Де Акила поцеловал нас обоих.

Рассветало. Мы сидели за порогом хижины, смотрели, как встает солнце, как селяне принимаются за свои утренние труды, и говорили о всякой всячине: о наилучшем управлении поместьем, о лошадях и об охоте, о мудрости короля и о его промашках; и на божественные темы мы рассуждали тоже – в этом Хью разбирался куда больше нашего.

Тут ко мне подошел слуга из Большого Холла – один из тех трех, которых я чуть было не повесил – и гулко промычал мне на ухо (такова саксонская манера шептать), что леди Илуэва желает меня видеть. У ней было заведено обращаться ко мне с просьбой о вооруженной свите из двух-трех человек, когда она желала предпринять дальнюю прогулку. Я, конечно, давал ей своих людей, а иногда прятался где-нибудь в лесу и смотрел издали, как она гуляет.

Не мешкая ни минуты, я отправился на зов, и в тот момент, когда я подходил к Большому Холлу, дверь его распахнулась и на пороге появилась леди Илуэва.

«Не желаете ли войти в дом, сэр Ричард?» – молвила она, и слезы выступили у ней на глазах. Мы были одни, и никто не мог этого видеть.

Рыцарь надолго задумался, глядя куда-то вдаль, за реку, смутная улыбка блуждала на его лице.

– Молодец! – вскричала Уна и захлопала в ладони от радости. – Она поняла, что была несправедлива, и признала это.

– Да, она признала это, – стряхнув с себя воспоминание, подтвердил сэр Ричард. – Вскоре (то есть вскоре для нас, а на самом деле прошло два часа) подъехал Де Акила в плаще, отчищенном от соломы, и с блестящим щитом за спиной. Он назвал меня негодным вассалом, задумавшим уморить голодом своего господина, и немедленно потребовал пира и увеселений. Хью объявил, что на этот день прекращаются все работы в округе. Загудели саксонские рожки, и вскоре начался праздник. Еды и питья было вдоволь, пенье и пляски не утихали. В разгар веселья Де Акила забрался на большую дубовую колоду и обратился ко всем с речью на чистом саксонском наречье. Правда, никто его не понял, но приветствовали дружно. Всю ночь длился пир, и когда уставшие певцы и музыканты покинули зал, мы четверо еще оставались сидеть за Высоким Столом. Помню, было полнолунье, теплый предутренний ветерок гулял по залу. И тут Де Акиле пришло в голову попросить Хью, как благородного рыцаря и нового владельца Даллингтона, снять со стены свой меч. Хью охотно исполнил просьбу. Видимо, рукоять меча запылилась, ибо я видел, как Хью обдул ее, поднеся меч к губам.

Мы с леди Илуэвой сидели немного поодаль, увлеченные собственным разговором, и сначала нам показалось, будто вернулись музыканты, потому что Большой Холл внезапно заполнился звуками стремительной музыки. Де Акила вскочил на ноги, но вокруг не было никого, лишь лунный свет трепетал на полу…

«Слушайте! – шепнул Хью. – Это поет мой меч». – И едва он прикрепил его к поясу, как музыка прекратилась.

«Силы милосердные! – вскричал Де Акила. – Не желал бы я носить такой меч у себя на ремне! Что он пророчит?»

«Бог знает! – отвечал Хью. – В последний раз я слышал его голос при Гастингсе, где я проиграл бой и потерял свои земли. Может быть, он радуется теперь, что я вернул себе честь и приобрел новое поместье».

Он вытащил немного – на ладонь или на пол-ладони – блестящий клинок и вновь задвинул его в ножны. И меч ответил ему тихим и ласковым напевом: так порою девушка мурлычет что-то вполголоса, положив голову на плечо суженому.

Так во второй раз в своей жизни я слышал, как поет Меч Виланда…

– Смотрите! – встрепенулась Уна. – Сюда идет мама. Она уже, наверное, видит сэра Ричарда. Представляю, как она удивлена.

– И Пак уже не успеет нас заколдовать, – добавил Дан.

– Вы уверены? – Пак что-то шепнул сэру Ричарду, который улыбнулся и наклонил голову в знак согласия.

– О том, что случилось дальше с мечом Виланда и с братом Хью, я расскажу в следующий раз, – сказал он, подымаясь на ноги. – Оэй, Орлик!

Легким галопом конь помчался на зов с дальнего конца луга. Он проскакал почти рядом с матерью Уны и Дана, которая, как ни странно, и бровью не повела в его сторону.

– Ребята, старая кобыла Глисона сорвалась с привязи и убежала. Вы не видели ее? – спросила мама.

– Она, должно быть, на той стороне ручья. Недаром весь спуск к воде изрыт копытами, – ответил Дан. – А еще мы поймали уйму рыбы. Целых полдня просидели. Только-только смотали удочки.

И они искренне верили в то, что говорили. Ни один из них не заметил листьев Ясеня, Дуба и Терна, которые Пак незаметно подбросил им на колени.

Песня сэра Ричарда

Мы вслед за герцогом вышли в море,

Добыть желая английский трон,

Но был я молод и понял вскоре,

Что сам я Англией покорен.

Смельчак безусый, на поле брани

Мечтал я биться среди знамен,

Любви не ведав, не знав заране,

Что буду Англией покорен.

Отец мой смотрит с дозорной башни:

Плывет ли к дому младой барон?

Отец, припомни свой день вчерашний,

Пойми: я Англией покорен!

О мать, чьей дом наш послушен власти,

Тебе твой первенец шлет поклон.

Ты знаешь силу весенней страсти:

Прости – я Англией покорен.

В пажах мой братец в Руане служит —

Пострел, насмешник и ветрогон.

Скажите, пусть обо мне не тужит,

Я просто Англией покорен.

В саду расцветшем моя сестрица

Вздыхает, слыша церковный звон.

Сестра, ведь юность не повторится,

Поверь – я Англией покорен.

Моих соратников лица строги,

Они проклятья мне шлют вдогон.

Друзья, мне с вами не по дороге:

Навек я Англией покорен.

Король и рыцарь глядят сурово,

Ворчат бароны со всех сторон…

Прошу, позвольте сказать два слова

Тому, кто Англией покорен.

Любви и смерти, уж вы поверьте,

Никто не минет: таков закон,

И так случилось, что я до смерти

Любовью в Англии покорен!

Перевод М. Бородицкой

Искатели приключений

Перевод Г. Кружкова

Песня варяжских жен

Разве удержит жена молодая

Близ очага и родимого края,

Если поманит Колдунья седая?

Это старуха с холодною кровью,

Лед она стелет гостям в изголовье

В крае, где айсбергов белых гнездовье.

Нежной она не обнимет рукою —

Только оближет знобящей волною,

Выкатив тело на кромку прибоя.

Но, лишь повеет весной с небосвода,

Вздуются почки и вскроются воды,

Вам уже снятся сраженья, походы.

К морю вы сходите нетерпеливо,

Бродите молча по краю залива —

Там, где ладья ожидает прилива.

В пире и в мире уж нету вам сласти,

Мыслями всеми у ведьмы во власти,

Днище смолите и чините снасти.

И на заре ваш корабль уплывает

Вдаль, где багровая туча пылает,

Шум ваших весел стихает, стихает…

Разве удержит жена молодая

Близ очага и родимого края,

Если поманит Колдунья седая?

Перевод Г. Кружкова

Тот день выдался слишком жарким для прогулок по лугу, и Дан попросил старого Хобдена перенести их плоскодонку с пруда в ручей, который протекал в середине сада. На борту этого славного судна масляной краской было выведено название – «Маргаритка», но в серьезных экспедициях оно обычно называлось «Золотой Ланью», «Длинным Змеем» или каким-либо другим подходящим именем. Ручей был слишком узок для весел, так что Дану приходилось цепляться багром и подтягивать лодку вперед, а Уна отталкивалась от дна обломком жерди. В очень мелких местах (а у «Золотой Лани» осадка была всего лишь три дюйма) они высаживались на берег и тянули лодку через галечные перекаты на веревке, а там, где заросли подходили к самой воде, они использовали низко растущие ветви, чтобы, хватаясь за них, двигаться против течения.

В тот день они собирались открыть Северный мыс, как «старый капитан Оттар» в книге баллад, которую Уна захватила с собой, но по причине жары изменили свое намерение и решили отправиться в путешествие по Амазонке или к истокам Нила. Даже здесь, у воды, чувствовалась духота, дремотные запахи цветов пропитывали воздух, а уж снаружи, за проемами листвы, луговина была просто раскалена солнцем. Зимородок спал на своей высокой ветке, и черные дрозды редко и лениво перепархивали с куста на куст. Лишь неутомимые стрекозы, да еще, пожалуй, водяные курочки сохраняли какую-то бодрость, да большая бабочка-адмирал, блестя пурпурными крыльями, слетела к ручью попить и освежиться.

Достигнув Омута Выдры, их суденышко благополучно пристало у отмели, и там, под тенистым навесом крон, они лежали и смотрели, как вода, переливаясь через мельничную плотину, сочится по кирпичному желобу, заросшему мхом. Большая форель – они часто видели ее здесь – выпрыгивая из воды, охотилась на мошек, сновавших над омутом; время от времени маленькой волне, поднявшись на четверть дюйма, удавалось лизнуть какую-нибудь уже высохшую гальку; чуть заметно шевелились листья на верхушках деревьев, и тихо-тихо журчала вода у плотины.

– Словно какие-то духи шепчутся, правда? – спросила Уна. Она лежала с книгой, но ей никак не читалось. Дан задумчиво водил рукой по воде. Как вдруг раздались шаги по каменистой отмели и рядом с ними возник сэр Ричард собственной персоной.

– Что, опасное было путешествие? – спросил он, улыбаясь.

– Слишком много перекатов, сэр, – отвечал Дан. – Река совсем обмелела этим летом.

– Да, ручей был намного шире и глубже в те времена, когда мои ребятишки играли тут в датских пиратов. А вы, позвольте узнать, тоже пираты?

– Нет, мы уже давным-давно не играем в пиратов. Мы теперь путешественники. Всякие открытия, плавания вокруг света…

– Как это вокруг света? – удивился сэр Ричард. Он уселся поудобнее на большом горбатом корне старого вяза. – Разве свет круглый?

– А что, разве в ваших книгах это не написано? – У Дана как раз в этот день был урок географии.

– Увы, я не умею ни читать, ни писать, – вздохнул рыцарь. – А ты умеешь читать, малыш?

– Конечно. Если только не очень заковыристые слова…

– Поразительно! Прочитай мне что-нибудь. Я хочу послушать.

Дан на секунду смутился, но все же взял книгу и начал – слегка спотыкаясь, но громко и внятно – с баллады «Открытие Нордкапа».

Оттар к Альфреду-королю

Пришел, в руках держа

Добытый в северном краю

Огромный клык моржа.

– Знаю эту песню! – прервал его сэр Ричард. – Не раз слышал, как ее пели. Вот чудеса!.. Нет, продолжай, прошу тебя, продолжай! – Он наклонился вперед, и тени от листьев, скользя, пробежали по его впалым скулам.

Я сеял хлеб, я пас быков,

Но грызли сердце мне

Рассказы старых моряков

О дальней стороне.

– Это правда… То же самое случилось со мной! – воскликнул сэр Ричард. Он слушал, самозабвенно отбивая ритм стихов по собственному колену.

Но вдруг рассеялся туман,

Холодный и сырой,

И безымянный океан

Открылся предо мной.

– Безымянный океан! – как эхо, повторил рыцарь. – Так оно и было со мной и с Хью.

– Куда же вы плыли, расскажите, – попросила Уна.

– Погодите, дослушаем до конца, – и он больше не проронил ни слова, пока Дан не закончил балладу.

– Прекрасно! Это – то самое сказание об Оттаре, которое я слышал на корабле датчан. Слова были другими, но суть та же.

– Вы плавали на север? – Дан закрыл книгу и устремил восхищенные глаза на сэра Ричарда.

– Нет, наш путь лежал на юг. Но никто еще не заплывал так далеко к югу, как мы вместе с Виттой и его сородичами. – И он сжал двумя руками рукоять своего длинного меча, глядя куда-то вдаль невидящим взором.

– Я думала, вы все время жили здесь, – робко промолвила Уна.

– Да, пока была жива моя леди Илуэва. Но она умерла. И тогда с разрешения Де Акилы – король Вильям II назначил его наместником Пэвенси на место графа Монтеня – я оставил своего старшего сына владеть поместьем, а сам решил отправиться в какое-нибудь путешествие или паломничество, чтобы уйти от своих неотвязных дум. Когда Хью узнал об этом, он послал за моим младшим, которого, оставаясь холостяком, считал почти за сына, отдал ему, опять-таки с согласия Де Акилы, поместье Даллингтон – владеть им до своего возвращения – и присоединился ко мне.

– Что же было потом? – спросил Дан.

– Помню все, день за днем, как будто это было вчера. Мы ехали вместе с Де Акилой верхами, направляясь к месту стоянки французского корабля, ежегодно привозившего ему вино из Бордо, как вдруг какой-то оборванец бросился к нам, крича, что ему привиделся на болоте большой Черный Козел, на спине которого лежало бездыханное тело короля. В тот же день прискакал гонец с черной вестью. Король Вильям Рыжий был убит на охоте предательской стрелой, пущенной из-за куста.

«Плохой знак и неподходящий час для начала путешествия. – сказал Де Акила. – Раз Вильям Рыжий убит, мне, должно быть, придется сражаться за свои земли. Вам лучше повременить с отъездом».

Но мне после смерти моей госпожи любые знаки и приметы были нипочем. Хью согласился со мною. Мы сели на тот самый корабль, идущий в Бордо, но едва отплыли от берега, как густой туман упал на море, и нас начало сносить течением куда-то к западу. Судно было купеческое, оно везло английскую шерсть, да три пары огромных охотничьих псов было привязано на корме. Их хозяином был дворянин из Артуа: запамятовал, как его звали, но помню щит с золотыми полосами на червонном поле. Этот бывалый воин немного прихрамывал (как вот я сейчас) от раны, полученной при осаде Мантуи. Он служил герцогу Бургундскому, сражавшемуся с маврами в Испании, и как раз возвращался туда. Всю первую ночь на корабле он пел нам диковинные мавританские песни и почти уговорил нас отправиться вместе с ним на войну. Мне было все равно, лишь бы забыться: я еще не знал, что никакие странствия не спасают от скорби и неотвязных дум, и наверное бы согласился, но…

Как все-таки неожиданно Судьба вмешивается в человеческую жизнь! Под утро бесшумно подплывший корабль викингов столкнулся с нашим в тумане, палубу резко накренило в одну сторону, потом в другую, и Хью, не удержавшись, перелетел через фальшборт. Я бросился за ним в воду, кое-как нам удалось вскарабкаться на борт датчанина, где нас тут же схватили и связали. Наш собственный корабль исчез за пеленой тумана. Думаю, что рыцарю из Артуа пришлось заткнуть собственным плащом пасти своим собакам, ибо их лай, который мог выдать викингам местоположение купеческого корабля, внезапно оборвался и смолк.

До утра мы пролежали связанные между скамьями гребцов, а на заре датчане притащили нас на кормовую палубу и бросили ничком возле рулевого весла. Их капитан – его звали Витта – носком сапога перевернул пленников на спину. Он был рыж и длинноволос, как женщина, а его руки от запястий до плеч унизаны золотыми браслетами. Первой его заботой стало тщательно ограбить нас, сняв оружие и украшения, но, взявшись за меч Хью, он увидел таинственные руны на клинке и поспешно задвинул его в ножны. Впрочем, алчность вновь заговорила в нем, и он потянулся за мечом во второй раз… И тогда меч внезапно запел – громко и грозно – так, что гребцы бросили весла и прислушались. Тут на корабле поднялся шум и крик, подобный крику встревоженных чаек; и Желтый Человек (таких я никогда в жизни не видывал) вскочил на корму и перерезал стягивавшие нас путы. Он был совершенно желт – но не так, как тот, кто изнурен болезнью: он был желт от природы, желт, как лесной мед, и глаза его глядели вкось, как бы сквозь две узкие щели.

– Это как же? – спросила Уна.

– Вот так! – отвечал сэр Ричард, приставив указательные пальцы к углам глаз и растягивая их в стороны.

– Так он, наверное, был китаец! – воскликнул Дан.

– То мне неведомо. Знаю только, что Витта подобрал его полумертвым на берегу ледовитого моря в далекой Московии. Нам он показался сущим демоном. Он принес еды на серебряном блюде, которое эти морские волки захватили в каком-то богатом монастыре, и Витта собственными руками поднес нам по кубку вина. Он говорил немного по-французски, немного по-саксонски, но больше на языке викингов – родном языке свеев, норвежцев и датчан. Мы попросили его высадить нас на берег, обещая выкуп больше той цены, которую он мог бы выручить, продав нас в рабство маврам.

«Нет! Клянусь головой отца моего Гутрума! – ответил Витта. – Вы посланы мне богами для счастья и удачи!»

При этих словах я вострепетал, ибо помнил обычай викингов приносить в жертву пленников ради дарования удачи и попутного ветра.

«Чума на твои руки и ноги! – вскричал Хью. – Какая тебе польза от двух старых несчастных странников, не способных ни работать, ни сражаться?»

«Боги запрещают мне сражаться с тобой, о Странник с Поющим Мечом, – сказал Витта. – Оставайся с нами, и тебе не будет грозить никакая опасность. Зубы у тебя стоят порознь, а это верный знак, что тебе суждены богатство и счастье».

«А что, если мы не захотим остаться?»

«Тогда плывите на все четыре стороны, – усмехнулся капитан. – Слева от нас Франция, справа Англия. Если вам охота утопиться – пожалуйста, держать не буду! Но клянусь, что ни один волос не упадет с вашей головы, пока вы у меня на борту. Я уверен, что вы принесете нам удачу. Руны, начертанные на твоем мече, – могущественные руны». – Он отвернулся от нас и велел поднять парус.

С того часа люди Витты с почтением и опаской уступали нам дорогу. Мы получили свободу разгуливать по всему кораблю. А корабль викингов был поистине полон чудес.

– Каков же он был? – поинтересовался Дан.

– Очень длинный и узкий, с единственной мачтой, несущей большой красный парус, и тридцатью веслами – по пятнадцати с каждой стороны. На носу был настил, под которым можно приютиться на ночь: подобие каюты, на корме – другая каюта, отделенная крашеной дверью от скамей гребцов. Там на мягком, как овчина, ковре спали мы с Хью, а также капитан и Желтый Человек. Помню, – продолжал сэр Ричард, – когда мы в первый раз вошли в эту каюту, раздался громкий крик: «К оружию! К оружию! Рази! Рази!» Мы разом вздрогнули, а Витта расхохотался и указал нам на серую птицу с большим клювом и красным хвостом. Она села мне на плечо и хриплым голосом потребовала вина и хлеба, а потом попросила, чтобы я ее поцеловал. Это была всего лишь птица – глупое, безмозглое существо! Можете себе представить? – Рыцарь в недоумении уставился на улыбающиеся лица ребят.

– Да нет, мы не над вами смеемся, – смутилась Уна. – И все-таки, это был просто попугай. Попка-дурак, говорящий попугай!

– Ну, потом-то мы привыкли… А вот вам другое чудо. У Желтого Человека, которого звали Кей-Тай, был коричневый ящичек, а в нем – голубая тарелка, расчерченная по ободку красными знаками. Посередине на тонкой нити висел кусочек железа – узкий, как эта травинка, и длиной с мою шпору. В этом кусочке железа обитал Злой Дух, привезенный Желтым Человеком из его страны, лежащей в трех годах пути к югу от наших мест. Этот Злой Дух днем и ночью стремился вернуться обратно, и потому железная стрелка постоянно указывала одним концом на юг…

– На юг? – переспросил Дан, запуская правую руку в карман.

– Я видел это собственными глазами. Днем или ночью, как бы ни качало и ни крутило корабль, если даже солнце, и луна, и звезды скрывались за облаками, этот незрячий Злой Дух, обитавший в куске железа, чуял, в какой стороне его дом, и неуклонно стремился к югу. Витта звал его Железным Мудрецом, ибо он указывал ему путь через неведомые моря. – Сэр Ричард торжествующе оглядел ребят. – Ну, что вы скажете? Разве не колдовство?

– Что-то вроде этого, не так ли, сэр? – спросил Дан, выуживая из кармана свой походный компас, мирно уживавшийся там со складным ножичком и брелком для ключей. – Стекло, правда, треснуло, но стрелка вращается как положено.

Рыцарь аж рот раскрыл от изумления.

– Точно! Вот так он и дрожал, и рыскал острием влево и вправо, тот Железный Мудрец! Пока не застывал неподвижно, указывая на юг.

– На север, – поправил Дан.

– Нет, на юг! В той стороне юг! – возразил сэр Ричард. И внезапно оба они расхохотались, сообразив, что если один конец стрелки указывает на юг, то другой, конечно, на север.

– Ну и ну! – воскликнул сэр Ричард, прищелкнув языком. – Видно, и впрямь в том нет волшебства, если ребенок носит такую штуку в кармане. Куда же она показывает – на север или на юг?

– Папа говорит, что это никому не известно, – сказала Уна.

Сэр Ричард вздохнул с явным облегчением.

– Вот видите, все-таки эта вещь волшебная. Так мы это и понимали тогда… Между тем наше плавание продолжалось. Когда дул попутный ветер, мы поднимали парус, а сами ложились под бортом с наветренной стороны, загородившись щитами от брызг. Когда ветер стихал, мы шли на веслах, Желтый Человек не спускал глаз с Железного Мудреца, а Витта правил, стоя у кормила. Сперва я страшился огромных белоголовых волн, но приметя, как умело Витта направляет корабль между ними, немного приободрился. Хью показал себя прирожденным моряком с самого начала. Я же больше пригоден для суши, ветры, скалы и водовороты, какие мы встретили у западных берегов Франции, были мне не по нутру. Мы плыли на юг, и однажды, в штормовую ночь, при свете луны мы видели, как фламандское судно перевернулось и затонуло на наших глазах. Всю эту ночь Хью был на палубе рядом с Виттой, а я – ни жив ни мертв – провалялся в каюте рядом с Говорящей Птицей. Такова морская болезнь, которая в три дня может довести человека до смерти.

Когда вновь показалась земля, это уже была Испания, и тут нам пришлось держаться подальше от берега, вдоль которого рыскало множество судов: Бургундец воевал с маврами, и нужно было остерегаться как людей герцога, чтобы не быть повешенными, так и мавров, чтобы не быть проданными в рабство. В сумерках мы укрылись в одной незаметной бухточке, известной Витте. Вскоре появились какие-то люди с мулами, груженными разным товаром, и начался торг. Витта менял янтарь Северного Моря на бруски железа и множество бусин в глиняных горшках. Эти горшки он поставил в каюту, а железо сгрузил на самое дно корабля, выбросив оттуда балласт из тяжелых камней и щебня. Он купил и вина на пригоршню полупрозрачного, ароматного янтаря: маленький кусочек его величиной с ноготь стоил целой фляжки вина… Да что это я, как купец, все о товарах да о торговле!

– Нет-нет, это очень интересно, – воскликнул Дан. – Расскажите нам, что вы ели в плавании?

– Сушенное на солнце мясо, вяленую рыбу да толченый горох. А еще наш капитан запас несколько корзин сладких мавританских плодов, похожих на смоквы, но с тонкими продолговатыми косточками. Вспомнил! – они назывались финиками.

«А теперь, – сказал Витта, когда погрузка закончилась, – советую вам, чужестранцы, хорошенько помолиться своим богам, ибо путь, который мы сейчас изберем, не ведом никому на свете».

Он и его воины закололи и принесли в жертву черного козла, а Желтый Человек достал маленького улыбающегося божка из темно-зеленого камня и воскурил перед ним пучок пахучей травы. Мы же с Хью поручили себя Господу, Святому Варнаве и Пресвятой Богородице Успения, которую особо почитала моя госпожа. Мы были далеко не юнцами, но, думаю, не стыдно будет сознаться, что когда на следующее утро наш корабль выплыл из укромной бухты на сверкающую от рассветных лучей гладь моря, мы ликовали и распевали песни, как нормандские рыцари ликовали в старину, отправляясь завоевывать Англию со своим великим герцогом. Однако наш предводитель был всего-навсего язычником и пиратом, а наш гордый флот состоял из одной опасно перегруженной галеры; чтобы не сбиться с пути, приходилось полагаться на нечестивого колдуна, и плыть нам предстояло куда-то на край света. По словам Витты, его отец Гутрум доплыл некогда вдоль африканского берега до земли, где люди, не носившие никаких одежд, отдавали золото за железо и стеклянные бусы. Там он купил много золота и слоновьих бивней: туда-то, с помощью Железного Мудреца, и надеялся добраться Витта. Он не боялся ничего – лишь бы добыть себе богатство.

«Отец рассказывал мне, – говорил Витта, – об обширном мелководье, которое тянется на три дня пути, а к югу от того мелководья начинается лес, растущий прямо из моря. Дальше к юго-востоку лежит страна, жители которой носят золото в своих курчавых волосах, но там обитает и множество демонов, которые прячутся на деревьях и разрывают людей на куски. Что вы на это скажете?»

«Золото там или не золото, – отвечал Хью, поглаживая свой меч, – я думаю, что приключение нас ждет веселое. Зададим жару этим твоим демонам!»

«Какое там веселье! – кисло отозвался Витта. – Я всего лишь бедный морской разбойник и не стану рисковать жизнью ради веселья и приключений. Вернуться бы мне обратно в Ставангер, обнять жену, и ничего больше не надо. С кораблем управляться потруднее, чем с женой или со скотиной».

И он встал над гребцами, всячески понося их за слабосилие и непомерное обжорство. Таков был Витта. Но притом – смел в бою, точно волк, и хитер как лиса.

Трое суток нас относило штормом на юг, и все эти три дня и три ночи Витта не выпускал из рук кормового весла, направляя корабль сквозь бурное море. Когда волны поднялись слишком уж высоко, он велел вылить за борт бочонок с китовым жиром, и это чудесным образом успокоило море вокруг нас. Тогда он развернул ладью против ветра и бросил плавучий якорь – несколько связанных вместе весел. Этому приему научил его отец Гутрум. Так нам удалось кое-как продержаться до конца шторма. Витта прекрасно знал корабельное дело. Он читал «Ладейную книгу» воительницы Хлаф, грабившей берега Египта. Знал он и «Лечебник» Бальда, мудрейшего врачевателя на свете.

Когда буря стихла, мы увидели невдалеке огромную гору, пронзающую облака своей снеговой сверкающей вершиной. У подножия той горы растет трава, отвар из которой лечит десны и распухшие лодыжки. Мы провели там восемь дней, покуда люди, одетые в звериные шкуры, не стали бросать в нас камнями. На полпути между Островом Горы и побережьем Африки, лежащим к востоку, сделался штиль и стояла такая жара, что Витте пришлось соорудить полотняный навес для гребцов. Африканский берег был песчаным, мы плыли вдоль него на расстоянии трех выстрелов из лука. Видели китов и еще других рыб, имеющих форму щита, но длиннее, чем наша ладья. Некоторые из них спали, иные угрожающе разевали перед нами свои пасти, а иные плясали на блестящей глади моря. Вода, в которую мы опускали ладонь, казалась горячей, и небо было затянуто жарким тусклым маревом, сквозь которое сеялась какая-то тонкая пыль, убелявшая по утрам наши волосы и бороды. Видали мы и рыб, летавших по воздуху, как птицы. Порой они падали прямо на колени гребцам; мы жарили их и ели, когда высаживались на берег.

На этом месте рыцарь умолк и взглянул на слушателей, ожидая, что ему не поверят, но ребята только кивнули, и он продолжил рассказ.

– Слева от нас желтела суша, справа пенилось седое море. Работы хватало всем: я сам, несмотря на свое рыцарское звание, помогал гребцам, я сушил морские водоросли и перекладывал ими горшки с бусами, чтобы они не разбились. Рыцарская удаль хороша на земле, а на море человек – лишь всадник без шпор на коне без поводьев. Я научился вязать узлы: да, я умел соединить два каната так, что даже Витта едва мог различить место их соединения. Но Хью оказался в десять раз более искусным моряком, чем я. Витта доверил ему весь левый ряд гребцов. Правый ряд был под началом Торкильда из Боркума, воина со сломанным носом в нормандском стальном шлеме. Вдвоем они следили за тем, чтобы никто не ленился на борту. Воистину, как сказал Хью (и Витта рассмеялся на его слова), управлять кораблем было потруднее, чем поместьем.

Мало ли у капитана забот! Нужно было вовремя запасаться свежей водой на берегу, а также дикими плодами и травами, а еще песком, чтобы до блеска отдраивать настилы и скамьи. Время от времени, вытащив корабль на какую-нибудь пологую отмель, мы приводили в порядок такелаж, очищали корпус от наросших водорослей и окуривали каюты тростниковым факелом, вымоченным заранее в соленой воде, как учила мудрая Хлаф в «Ладейной книге». Однажды, когда мы увлеклись этими делами, кто-то так громко завопил: «К оружию!» – что мы подумали, будто и впрямь приближаются враги. Тревога, конечно, оказалась ложной, и Витта поклялся свернуть шею глупой Говорящей Птице.

– Бедный Попка! – испугалась Уна. – Неужто он это сделал?

– Нет, конечно. Птица считалась на корабле вроде талисмана… Славные это были, незабвенные деньки – с Виттой и его нехристями – где-то у дьявола на рогах, на краю света!..

Спустя несколько недель мы приплыли к Великому Мелководью, которое, как и говорил отец Витты, тянулось на много-много миль в море. Когда мы, наконец, миновали его бесчисленные мели и буруны и достигли берега, мы обнаружили там черных и совершенно нагих людей, живших в лесу, – наивных дикарей, которые за один кусок железа давали нам груды плодов, кореньев и птичьих яиц. Золота у них не было, но они поняли наши жесты (все торговцы золотом прятали его в своих волосах) и показали руками дальше вдоль берега. При этом они издавали какие-то дикие крики и яростно ударяли себя кулаками в грудь, что, несомненно, было дурным знаком.

– Что они имели в виду? – спросил Дан.

– Потерпите, скоро узнаете. Шестнадцать дней мы плыли вдоль берега на восток, пока не достигли Морского Леса. Деревья росли прямо из илистого дна, образуя сложные переплетения корней внизу и непроницаемую для дневных лучей кровлю сверху. Множество мутных проток уводили куда-то в потемки. Мы плыли по длинным, извилистым каналам, не знавшим солнца, и там, где невозможно было грести, проталкивали ладью вперед, цепляясь за стволы и сучья. От воды несло зловонием, и большие светящиеся мухи сильно досаждали нам. Днем и ночью сизый туман стоял над этой трясиной, пагубной и тлетворной. Четверо из наших гребцов заболели лихорадкой, и их пришлось привязать к скамьям, чтобы они не выпрыгнули за борт, на съедение чудовищам, обитавшим в трясине. Желтый Человек лежал в бреду рядом с Железным Мудрецом и что-то лопотал на своем языке. Лишь капитанская птица чувствовала себя прекрасно. Она сидела на плече Витты, пронзительно крича в обступавшей нас зловещей тишине. Да, страшнее всего была эта тишина.

Он помолчал, прислушиваясь к успокоительному, безмятежному плеску ручья.

– Мы уже потеряли счет времени среди черных омутов и топей, когда вдруг услышали вдали стук барабана и, двигаясь на этот звук, выплыли в устье широкой коричневой реки и увидали несколько хижин на поляне, окруженной посадками тыквы. Обитатели этой деревушки радушно приветствовали нас, и Витта поскреб у себя в голове (намекая на золото) и предложил туземцам железо и бусы. Они сбежались к кораблю, указывая пальцами на наши мечи и луки, – мы всегда вооружались, подходя к берегу. Вскоре они натаскали нам из своих хижин много маленьких золотых слитков и золотого песку, а вдобавок – несколько огромных потемневших слоновьих бивней. Весь этот товар они сложили в кучу на берегу, как бы приглашая нас к обмену. При этом они озирались на лес, обступивший деревню, и делали воинственные жесты, указывая на верхушки деревьев. А их вождь или верховный жрец ударял себя кулаками в грудь и скрипел зубами.

«Что это значит? – спросил Торкильд из Боркума. – Они предлагают нам сразиться за это богатство?» – И он потянул из ножен свой меч.

«Нет, – отвечал Хью. – Они предлагают нам объединиться против какого-то врага».

«Не нравится мне это, – решительно заявил Витта. – Отойдемте-ка на середину реки».

Мы отплыли подальше, настороженно поглядывая на берег и сложенную там кучу золота. Внезапно вновь раздался стук барабана, и наши туземцы поспешно скрылись в свои хижины, оставив золото без охраны.

Тут Хью, стоявший на носу ладьи, молча показал нам рукой, и мы увидели огромного демона, вышедшего из леса. Чудовище огляделось, приставив ладонь ко лбу, и облизнуло губы ярко-красным языком – вот так!

– Тот самый демон! – восторженно ужаснулся Дан.

– Да! Ростом выше человека и весь покрытый рыжим волосом. Увидя наш корабль, он стал колотить себя кулаками в грудь, как в гулкий барабан, а потом двинулся к берегу, раскачивая на ходу длинными руками и скрежеща зубами. Хью выстрелил и пронзил стрелой его горло. Он свалился с ревом, и тогда из леса выбежали три других демона и уволокли его с собой на дерево, скрывшись из вида в гуще ветвей. Окрашенная кровью стрела была вырвана и брошена на землю, и вслед за тем раздался общий вой и громкие стоны. Витта видел золото на берегу, и отступать ему явно не хотелось.

«Воины, – сказал он, первым нарушив молчание на корабле. – То, ради чего мы добирались сюда со столькими муками и трудами, лежит у нас под рукой. Пристанем к берегу, пока эти демоны оплакивают своего товарища, и заберем, что сможем».

Смел, точно волк, и хитер как лиса был Витта. Он поставил на носу корабля четырех лучников, готовых стрелять в демонов, как только они покажутся из-за ближайшего к берегу ствола. Он велел гребцам зорко следить за его рукой, чтобы по первому знаку навалиться на весла и отчалить. Но ни один человек не отважился ступить на сушу, хотя сокровище лежало в десяти шагах. Никому не хотелось первым лезть на рожон! Они скулили у борта, как побитые собаки, а Витта кусал себе пальцы от гнева, но не мог ничего поделать.

И вдруг… «Слышите?» – сказал Хью. Сперва им показалось, что это светящиеся мухи жужжат над водой, но звук становился все громче и пронзительней, и уже нельзя было ошибиться…

– Что это было? – спросили разом Уна и Дан.

– Это был Меч. – Сэр Ричард погладил широкую рукоять клинка. – Меч пел, как поют викинги перед боем. «Я иду», – сказал Хью и выпрыгнул на сушу. Мне было страшно до дрожи в коленях, но, устыдясь своего страха, я прыгнул вслед за Хью, и Торкильд из Боркума устремился за мною. Никто больше не решился. «Простите меня, – крикнул Витта. – Я должен быть на корабле». Нам было недосуг прощать или обвинять. Наклонившись над грудой золота, мы стали бросать его на корабль, стараясь не выпускать из виду ближайшее к нам дерево и готовые в любой момент схватиться за мечи.

Не помню, как появились демоны и как началась схватка. Я услышал боевой клич Хью и увидел, как волосатая рука с размаху смяла стальной шлем Торкильда. Стрела просвистела возле самого моего уха. Говорят, что лишь под угрозой меча Витте удалось удержать своих гребцов от бегства, и каждый из четырех лучников утверждал впоследствии, что именно он сразил стрелой демона, напавшего на меня. Не знаю. На мне была кольчуга, она и спасла мою шкуру. Мечом и кинжалом я пытался отбиться от демона, у которого ноги были вроде еще одной пары рук, но я был против него, как пылинка против бури. Он уже схватил меня за туловище, намертво притиснув мои руки к бокам, когда стрела ударила его между лопаток, и он на секунду ослабил хватку. Вырвав руку, я дважды проткнул его мечом, и он заковылял прочь с кашлем и стонами, опираясь на свои длинные руки. Помню еще, как Торкильд из Боркума без шлема весело прыгал, нападая и уклоняясь, перед другим демоном, тоже прыгавшим перед ним с оскаленными зубами. Помню, как мелькнул передо мной Хью, перехвативший меч в левую руку, и я еще успел удивиться тому, что Хью оказался левшой. Больше я ничего не видел и не помнил. Очнулся я от того, что кто-то прыскал мне в лицо водой. И было это двадцать дней спустя.

– Чем же закончился бой? Неужели Хью погиб? – наперебой закричали ребята.

– Невиданная и небывалая дотоле совершилась битва, – продолжал сэр Ричард. – Лишь вовремя пущенная стрела спасла меня, а Торкильд из Боркума отступал перед своим демоном до тех пор, пока не заманил его к самому кораблю, под выстрелы всех четырех лучников, которые покончили с чудовищем. Но демон, сражавшийся с Хью, оказался хитрее. Он держался позади деревьев, куда ни одна стрела не могла достать. Лицом к лицу, в яростной и отчаянной схватке Хью одолел и убил его, но, умирая, демон стиснул зубами меч и оставил на нем свой след. Взгляните, что это были за клыки!

Рыцарь снова обнажил свой меч, чтобы дети могли разглядеть две глубоких отметины на обеих сторонах клинка.

– Эти же зубы сомкнулись на правой руке Хью и разодрали ему бок. Я-то отделался сломанной ногой и лихорадкой, Торкильд – откушенным ухом, но рука Хью начисто отсохла с тех пор. Когда я его увидел, он лежал, держа левой рукой какой-то плод и вяло его посасывая. Рука была слабая, как у женщины, с проступившими на ней голубыми жилками, и весь он был страшно исхудавший и полуседой. Он обнял меня одной рукой и прошептал: «Возьми мой меч. Он твой со дня Гастингской битвы. Мне больше не сражаться». Мы лежали рядом на палубе, вспоминая Сантлейк и все, что пережили после Сантлейка, плакали и не стыдились своих слез. Я был очень слаб, а он – беспомощней тени.

«Ну, полно! – крикнул нам Витта, стоя у кормила. – Золото прекрасно заменит правую руку любому человеку. Вы только поглядите на него, полюбуйтесь!» – Он велел Торкильду принести и показать нам золото и слоновьи бивни, думая утешить нас, как детей. Он забрал все золото, что было на берегу, и туземцы дали ему еще вдвое больше в благодарность за избавление от демонов. Они поклонялись пришельцам, как богам, а одна старуха из деревни подлечила раны бедняги Хью.

– Сколько же золота вы добыли? – спросил Дан.

– Трудно сказать. Золото в слитках мы сложили в каютах, мешочки с золотым песком – вдоль бортов, а огромные слоновьи бивни едва разместились под ногами гребцов.

«Я отдал бы все это за свою правую руку», – сказал Хью, равнодушно оглядев сокровища.

«Да! Я ошибся, – молвил Витта. – Следовало взять выкуп и высадить вас во Франции тогда, девять месяцев назад».

«Слишком поздно ты надумал», – засмеялся Хью.

«Сам рассуди, – возразил Витта, дернув себя за волосы (он носил длинные пряди волос, свисавшие на плечи). – Если бы я отпустил вас (а я бы этого никогда не сделал, ибо люблю вас, как братьев), вы бы могли отправиться на войну с герцогом Бургундским и пасть от рук безжалостных мавров; или вас прирезали бы по дороге разбойники, или бы чума доконала на каком-нибудь постоялом дворе. Так что не слишком укоряйте меня. Клянусь, я возьму только половину этого золота!»

«Я не укоряю тебя, Витта, – отвечал Хью. – Это было веселое приключение, и нам с тобой удалось совершить небывалое доселе дело. Когда я вернусь в Англию, я построю крепкую башню в Даллингтоне на свою долю добычи».

«А я куплю скот, и янтарь, и красное сукно для своей жены, – сказал Витта. – И я завладею всей землей в устье Ставангерского фьорда. Многие теперь захотят сражаться на моей стороне. Но сперва нам следует повернуть на север и молиться, чтобы мы не встретили пиратов!»

Никто не засмеялся. С таким сокровищем на борту нам и впрямь следовало быть осторожными. Никому не хотелось потерять золото, ради которого мы сражались с демонами.

«А где же колдун?» – спросил я Витту, примечая, как он советуется с Железным Мудрецом в ящике, но не видя нигде Желтого Человека.

«Он ушел, – ответил капитан. – Однажды ночью, когда мы плыли сквозь заболоченный лес, он вскочил и закричал, что там, за деревьями – его страна. С этими словами он выпрыгнул за борт прямо в трясину и не откликался, сколько мы его ни звали. Что делать! В конце концов, он оставил нам Железного Мудреца, и погляди! – упрямый Дух по-прежнему показывает на север».

Сперва мы опасались, как бы Железный Мудрец не подвел нас в отсутствие своего хозяина, а после того, как убедились, что он служит исправно, мы стали бояться бурь, подводных скал, даже летучих рыб, – и всех людей на берегах, к которым мы приставали.

– Отчего же? – спросил Дан.

– Из-за золота. Золото сильно меняет людей. Лишь Торкильд из Боркума не изменился. Он смеялся над страхами Витты, он смеялся над всеми нами, боявшимися полного паруса и свежего ветра.

«Лучше сразу утонуть, – говорил Торкильд, – чем убиваться из-за кучи желтого праха».

Он был безземельным бродягой, много испытавшим: несколько лет ему пришлось провести в рабстве у какого-то восточного царя. Он предлагал расплющить золото в тонкие листы, чтобы покрыть ими весла и бушприт корабля.

Измученный страхом за свои сокровища, Витта тем не менее проявлял особую заботу о Хью, ухаживал за ним, как нянька, поддерживал за плечи в сильную качку; он даже протянул веревки вдоль корабля, чтобы Хью мог держаться за них, бродя по палубе. Если бы не Хью, считал он (и с этим были согласны все), им бы не удалось завладеть золотом. А еще Витта сделал золотой обруч для своей любимой Говорящей Птицы, на котором она могла висеть и качаться.

Три месяца мы плыли без отдыха, приставая к берегу лишь для пополнения нашего скудного запаса пищи и для очистки корабля. Однажды мы видели между песчаных дюн белых всадников, размахивающих копьями, и догадались, что мы на Мавританском побережье. Взяв курс на север, к Испании, мы поплыли дальше, но сильный юго-западный ветер, подхвативший корабль, в десять дней принес нас к рыжеватому скалистому берегу; мы услышали звуки охотничьих рожков среди холмов, поросших желтым утесником, и поняли, что это Англия.

«Ну, теперь сами ищите свое Пэвенси, – сказал Витта. – Не люблю я этих узких, кишащих кораблями морей».

С тех пор как он прикрепил сухую, просоленную голову демона, которого убил Хью, на носу ладьи, встречные суда в страхе исчезали с нашей дороги. Впрочем, мы сами боялись их не меньше. Скрытно, под покровом сумерек, мы доплыли вдоль берега до белых меловых скал, а там уж было рукой подать и до Пэвенси. Витта не стал высаживаться с нами, хотя Хью и обещал выкупать его в вине, когда доберемся до Даллингтона. Он доставил нас на берег после захода солнца, выгрузил нашу долю добычи и отчалил с тем же приливом. Когда мы прощались, он расцеловал нас, чуть не плача, а потом стащил все браслеты с правой руки и надел их на левую руку Хью. И хотя Витта был язычником и пиратом, хотя много месяцев он силой удерживал нас на своем корабле, клянусь, мне было грустно расставаться: я полюбил этого нескладного, голубоглазого человека – он был смел, искусен и хитер, а сверх того – простодушен.

– Благополучно ли он доплыл? – спросил Дан.

– Не знаю. Мы видели, как он поднял парус и ушел в море по сверкающей полосе лунного света. Я помолился за то, чтобы ему счастливо вернуться к жене и детям.

– А что было дальше?

– До рассвета мы оставались на берегу. Затем я сел сторожить наше сокровище, завернутое в старый парус, а Хью отправился в Пэвенси, откуда Де Акила прислал лошадей.

Сэр Ричард задумался, скрестив руки на рукоятке меча. Мягкие, теплые тени скользили по ручью.

– Целый корабль золота! – воскликнула Уна, взглянув на их маленькую «Золотую Лань». – Здорово! И все же не хотела бы я встретиться с этими демонами.

– Не думаю, что это были демоны, – тихо заметил Дан.

– Что-что? – обиделся сэр Ричард. – А вот отец Витты утверждал, что это были самые настоящие демоны. Кому верить – отцам или детишкам? Кто же, по-твоему, они были, если не демоны, а?

Дан покраснел.

– Просто… мне просто подумалось… – произнес он запинаясь. – У меня есть такая книга, которая называется «Охотники за гориллами», это продолжение «Кораллового острова», сэр, – и там рассказывается, как гориллы (знаете, это такие большие обезьяны) все время грызут железо.

– Не все время, а два раза грызли, – уточнила Уна. Они вместе читали «Охотников за гориллами» в саду.

– И потом они любят ударять себя кулаками в грудь, прежде чем броситься на людей. Ну, вот как сэр Ричард рассказывал. И еще они строят жилища на деревьях.

– Ага! – оживился сэр Ричард. – Жилища, похожие на гнезда, где эти демоны выращивают своих демонят. Я сам не видел (я потерял сознание после битвы), но Витта рассказывал мне. Гляди-ка, и мальчуган толкует о том же! Неужели наши демоны – просто-напросто большие обезьяны? Неужели в мире не осталось больше ни чудес, ни колдовства?

– Не знаю… – смущенно пробормотал Дан. – Мы видели одного человека, который вынимал кроликов из шляпы, и он сказал, что если мы будем внимательно смотреть, мы поймем, как это получается. И мы смотрели – во все глаза!..

– Но не поняли, – вздохнула Уна. – А вот и Пак!

Маленький человечек, загорелый и веселый, выглянул из-за рябины, кивнул им и мигом соскользнул по склону на прохладный бережок.

– Ну как, есть на свете колдовство, сэр Ричард? – улыбнулся Пак и дунул на пышный венчик одуванчика.

– Они мне говорят, что Железный Мудрец Витты – всего лишь игрушка. Этот мальчуган носит такую же в кармане. Они говорят, что демоны Южного Моря – просто обезьяны, именуемые «гориллы»! – возмущенно пожаловался сэр Ричард.

– Это и есть Книжное Колдовство, – сказал Пак. – Разве я не предупреждал тебя, что эти дети мудры? Любой может стать мудрым, если начитается книг.

– А правду ли пишут в книгах? Ох, не по душе мне это чтение и писание…

– Так-так… – протянул Пак, рассматривая обнаженную, лысую головку одуванчика. – Но если те, кто пишет ложь, заслуживают виселицы, то почему Де Акила не начал с Гилберта, своего писаря? Вот уж действительно был мошенник!

– Мошенник, но не трус. По-своему он был даже смел, бедняга Гилберт!

– Что же он такого сделал? – спросил Дан.

– Да так, написал кое-что, – промолвил сэр Ричард. – Как ты думаешь, подходящая ли это история для детских ушей?

Он поглядел на Пака, но Дан и Уна тотчас закричали хором:

– Расскажите нам! Расскажите!

Песня Торкильда

Мертвый штиль на море лег,

(Эй, на веслах! Веселей!

Держим курс на Ставангер!)

Лишь от весел ветерок,

(Налегай! Греби дружней!

Путь далек на Ставангер.)

Ноет мачта, стонет борт —

(Навались! еще разок!)

Чуют Ставангерский фьорд.

(Ну-ка вместе! Путь далек.)

Чуют Ставангерский снег

И ладья, и человек,

Чуют чудный жар печей,

Темень северных ночей.

Ноет мачта, стонет борт —

Боги! как мы рвемся в порт!

Боги, парус наш обвис,

Морякам пошлите бриз,

Смельчакам пошлите шквал,

Чтоб до дому нас домчал!

Но мертвый штиль на море лег…

(Держим курс на Ставангер!)

Навались! еще разок!

(Путь далек на Ставангер.)

Перевод М. Бородицкой

Старики в Пэвенси

Перевод Г. Кружкова

– Ни демонов, ни обезьян в этом рассказе не будет, – так начал сэр Ричард. – Речь пойдет о Де Акиле; воистину доблестней и искусней рыцаря не рождалось еще на свете. В ту пору он был стар, очень стар.

– В какую пору? – переспросил Дан.

– Когда мы вернулись из плавания с Виттой.

– Как же вы поступили с добытым золотом?

– Терпение. Звено к звену куется кольчуга. Все услышите в свое время… На трех навьюченных лошадях мы привезли свое золото в Пэвенси и подняли его в Северную Башню замка, где Де Акила обычно проводил зиму. Он сидел на своем ложе, как маленький белый сокол, быстро переводя взор с одного на другого, пока мы с Хью рассказывали ему свою историю. Джихана Краба, старого хмурого воина, сторожившего вход в покои, Де Акила отослал вниз и опустил плотный кожаный полог на двери. Кроме Джихана, никто не знал о нашей добыче: это он был послан за нами с лошадьми и он один грузил золото.

Выслушав нас, Де Акила в свой черед поведал нам английские новости, ибо мы были как пробудившиеся от годового сна. После убийства Вильяма Рыжего (в самый день нашего отплытия – помните, я рассказывал?) его младший брат Генри провозгласил себя королем Англии. Точно так же, как поступил сам Рыжий Король после смерти Вильгельма Завоевателя. Роберт Нормандский, разъяренный тем, что во второй раз теряет свои английские владения, послал корабли с войсками в Портсмут, но они были отбиты.

«После этого, – продолжал Де Акила, – половина великих баронов Севера и Запада ополчились против короля между Солсбери и Шрусбери, а другая половина решила выждать, чья сторона возьмет верх. Им не нравилось, что Генрих, по их словам, слишком «обангличанился» – взял себе жену-англичанку, которая склоняет его вернуть стране старые саксонские законы. (А разве со старой уздечкой не лучше править конем?) Но это – лишь предлог для оправдания их измены».

Он ткнул пальцем в стол, по которому было разлито вино, и продолжал:

«Вильгельм наделил нормандских баронов обширными землями в Англии. Я тоже получил свою долю после Сантлейка. Но я предупреждал его – еще до того, как Одо поднял мятеж, – чтобы он предложил баронам отдать свои земли и владения в Нормандии, если они хотят сделаться английскими сеньорами. Ныне они владеют уделами и в Англии, и в Нормандии – жадные псы, жрущие из одной кормушки, не спуская глаз с другой! Роберт известил их, что если они не будут воевать за него в Англии, он отнимет все их нормандские земли. И вот поднялся Клэр, и Фиц-Осборн, и Монтгомери – тот, кого наш Вильгельм сделал английским графом. Даже Дарси собрал своих людей; я помню его отца – нищего, как воробей, рыцаря из-под Кана. Если победит Генрих, бароны всегда смогут бежать в Нормандию, где их готов радушно встретить Роберт. А если Генрих проиграет, Роберт обещал добавить им английских земель. Язва ее возьми, эту проклятую Нормандию – много горя она еще причинит Англии!»

«Аминь, – заключил Хью. – Но докатится ли война до нас?»

«С севера вряд ли, – отвечал Де Акила. – Но с моря мы всегда открыты. Если бароны станут одолевать, Роберт обязательно пошлет еще одну армию, и на этот раз они высадятся здесь, где высаживался его брат Завоеватель. Да, попали вы в переделку! Пол-Англии на конях, а тут столько золота, – он пнул груду слитков под столом, – что хватит ополчить на нас весь христианский мир».

«Что же делать? – спросил Хью. – В Даллингтоне нет крепости, а если спрятать золото, то кому нам довериться?»

«Доверьтесь мне, – сказал Де Акила. – Стены Пэвенси крепки. Кроме Джихана, который предан мне, как собака, ни одна душа не знает о вашей добыче».

Он отодвинул занавес в углу башни и показал нам глубокий колодец, пробитый в толще стены, под амбразурой.

«Я сделал его для снабжения водой на случай осады. Но вода оказалась соленой, она поднимается и опускается с каждым приливом. Слышите?»

Плеск и гул воды донеслись до нас со дна колодца.

«Ну как – подойдет?» – спросил Де Акила.

«Должно подойти, – молвил Хью. – Мы доверяем тебе: делай как знаешь».

Итак, мы спустили все золото вниз, за исключением только нескольких слитков, оставшихся в маленьком сундучке возле ложа Де Акилы, – для того, чтобы он мог наслаждаться их тяжестью и блеском, а также на случай нужды.

Утром, когда мы уезжали домой, он сказал нам:

«Я не прощаюсь, но говорю: до скорого свидания, ибо вы скоро вернетесь. Не потому, что соскучитесь по мне, но чтобы быть поближе к своему золоту. Смотрите, – засмеялся он, – как бы я не употребил его на то, чтобы сделаться Римским Папой. За мной ведь нужен глаз да глаз!»

Сэр Ричард помолчал и печально усмехнулся.

– Через семь дней мы вернулись из своих поместий – из поместий, которые были нашими.

– С детьми ничего не случилось? – спросила Уна.

– С моими сыновьями? Нет, ничего. – Он призадумался, словно рассуждая сам с собой. – Что ж! Они были молоды, а молодости пристало хозяйствовать и править. Им страсть как не хотелось возвращать нам поместья – это было видно, несмотря на радушную встречу. Да и впрямь наши с Хью лучшие деньки ушли. Кем мы стали? Я – почти старик, он – однорукий калека. Так что мы сели на лошадей и поехали обратно в Пэвенси.

– Простите, – смутилась Уна, видя, как опечалился сэр Ричард.

– Эх, девочка, это все давным-давно прошло. Они были молоды, а мы стары, вот и все…

«Ага! – крикнул Де Акила сверху, когда мы сошли с коней. – Обратно в нору, старые лисы?» – Но когда мы поднялись к нему в Башню, он обнял нас и промолвил: «Добро пожаловать, тени! Бедные тени!..»

Вот так и вышло, что мы сделались на старости лет неслыханно богаты – и одиноки. Да, одиноки!

– И чем вы занялись? – спросил Дан.

– Мы стерегли побережье от нормандцев, – отвечал рыцарь. – Де Акила был похож на Витту: такой же неугомонный, он не выносил праздности. В хорошую погоду мы ездили верхом между Бексли с одной стороны и Кукмиром с другой, – иногда с охотничьим соколом, иногда с борзыми (в дюнах и на прибрежных лугах водились здоровенные зайцы); при этом мы не забывали следить за морем – не появились ли нормандские корабли. В ненастную погоду Де Акила поднимался на площадку Башни и прогуливался там, морщась от дождя и зорко вглядываясь в даль. Он был очень раздосадован тем, что прозевал в свое время корабль Витты. Когда на море устанавливался штиль и корабли стояли на якоре, ожидая ветра, он обычно ходил на пристань, где среди груд воняющей рыбы, опершись на свой меч, заговаривал с моряками и узнавал от них новости из Франции. Ему приходилось держать оба уха востро, следя и за известиями из глубины страны, где бароны воевали с королем Генрихом.

Он узнавал новости отовсюду – от бродячих музыкантов и скоморохов, торговцев, коробейников, монахов и так далее; и если принесенная весть ему не нравилась, он мог, не смущаясь, выбранить короля Генриха дурнем или младенцем. Я сам слышал, как он разглагольствовал возле рыбачьих лодок: будь я королем Англии, я бы сделал то-то и то-то; а когда я выезжал проверить сторожевые костры на холмах, хорошо ли они сложены и сух ли хворост, он частенько кричал мне из-за бойницы: «Ты уж там догляди хорошенько! Не подражай нашему слепому королю, все осмотри и ощупай собственными руками». По-моему, он вообще ничего не боялся в мире. Так мы и жили в Пэвенси, в маленькой комнате Башни.

Однажды ненастным вечером нам доложили, что прибыл посланец от короля. Мы только что вернулись из Бексли, весьма подходящего места для высадки десанта, и насквозь продрогли от скачки сквозь холодный туман и морось. Де Акила велел передать, чтобы гонец либо разделил трапезу с нами, либо подождал внизу. Через минуту снова появился Джихан и доложил, что тот велел подать лошадь и ускакал.

«Ну и леший с ним! – сказал Де Акила. – Охота была дрожать в нетопленом Холле со всяким шалопаем. Он что-нибудь передал?»

«Вроде нет, – отвечал Джихан. – Разве что… Кажется, он сказал, что если собаке лень уже и брехать, пора выгонять ее из конуры».

«Ого! – воскликнул Де Акила, потирая свой крючковатый нос. – Кому же он это сказал?»

«Собственной бороде, но отчасти и седлу, когда садился на коня», – отвечал Джихан Краб.

«Какой рисунок был у него на щите?»

«Золотые подковы на черном поле».

«Значит, он из людей Фулка», – заметил Де Акила.

Пак удивленно поднял бровь.

– Золотые подковы на черном поле – это не герб Фулков. На их гербе…

Рыцарь прервал его властным жестом.

– Ты знаешь подлинное имя злодея, – молвил он, – но я буду называть его Фулком, ибо я обещал этому человеку, что, рассказывая о его злых деяниях, я не дам догадаться, о ком речь. Я переменил все имена в этом рассказе. Правнуки его, может быть, ныне живы.

– Ну, что ж! – улыбнулся Пак. – Рыцарь верен своему слову даже и через тысячу лет.

Сэр Ричард слегка наклонил голову и продолжал: «Золотые подковы на черном поле? – задумчиво повторил Де Акила. – Я слышал, будто Фулк присоединился к баронам. Если так, то король, должно быть, взял верх. Впрочем. Фулки всегда были изменниками. И однако, нельзя было отпускать его из замка голодным».

«Он поел, – доложил Джихан. – Брат Гилберт принес ему мяса и вина с кухни. Он поел за Гилбертовым столом».

Этот брат Гилберт был ученым монахом из Баттлского аббатства, который вел счета поместья Пэвенси. Высокий, с вечно бледными щеками, он считал не только деньги, но и свои молитвы, для каковой цели при нем всегда были четки – длинные бусы из нанизанных на шнур темных орешков. Они всегда висели у него на поясе, вместе с пеналом и роговой чернильницей, и при ходьбе все это тряслось и гремело. Его место было возле большого очага. Там стоял его стол, и там же он спал. Он побаивался охотничьих собак, которые часто забегали в Холл перехватить костей или подремать на теплой золе, – и прогонял их, размахивая своими четками, как женщина. Когда Де Акила восседал в Холле, верша свой суд, взимая налоги или наделяя землей вассалов, Гилберт записывал это все в Книгу Поместья. Но подавать угощение гостям или отпускать их без уведомления хозяина было совсем не его делом.

«Вот что, Хью, – сказал Де Акила, когда Джихан спустился вниз по лестнице, – ты когда-нибудь говорил Гилберту, что умеешь читать написанное по-латыни?»

«Нет, – отвечал Хью. – Он мне не друг, так же, как и моей борзой».

«Пусть он и впредь думает, что для тебя все письма на одно лицо, – сказал Де Акила. – А тем временем, – он подпихнул ножнами под ребра сперва одного из нас, потом другого, – присматривайте за ним хорошенько. Говорят, в Африке обитают демоны, но клянусь святыми! – в Пэвенси водятся черти похлеще!» – И больше он ничего не добавил.

Некоторое время спустя случилось так, что нормандский воин решил взять в жены саксонскую девушку из Пэвенси, и Гилберт (мы приглядывали за ним с тех пор, как нам велел Де Акила) усомнился, свободнорожденная ли эта девушка или из вилланов. А так как Де Акила собирался дать молодоженам добрый надел земли, если девушка свободнорожденная, то дело пришлось разбирать в Большом Холле перед судом сеньора. Сперва стал говорить отец невесты, потом – мать, а потом родичи загалдели все вместе, и собаки залаяли в зале: в общем, поднялся невообразимый шум.

«Запиши ее свободной! – крикнул Де Акила Гилберту, вскинув руки вверх. – Ради Бога, запиши ее свободной, пока она меня не оглушила! Да, да, – сказал он девушке, упавшей перед ним на колени, – я верю: ты сестра Седрика и кузина королевы Мерсии, только помолчи немного. Через пятьдесят лет не будет ни нормандцев, ни саксов – все будут англичанами. Вашими трудами, вашими трудами!»

Он хлопнул по плечу жениха, который был племянником Джихана, поцеловал девушку и зябко пристукнул ногами по соломе, покрывавшей пол, показывая, что разговор окончен. (В Большом Холле всегда было жутко холодно). Я стоял рядом с ним, а Хью – позади Гилберта у камина, делая вид, что увлечен игрой с собакой. Он сделал знак Де Акиле, и тот приказал Гилберту немедленно отмерить земельный надел для будущих молодоженов. Шумная компания удалилась, и в зале остались только мы трое.

Тогда Хью наклонился, приглядываясь к полу вблизи очага.

«Я заметил, – сказал он, – как этот камень шатнулся под ногой Гилберта, когда мой пес зарычал на него. Вот здесь!»

Де Акила копнул мечом золу, камень поддался и выворотился наружу. Под ним лежал сложенный пергамент, надпись на нем гласила: «Слова, сказанные против короля сеньором Пэвенси».

В этот пергамент (Хью прочел его вслух) оказалась занесена каждая шутка Де Акилы, задевавшая короля, каждый случай, когда он говорил, что на месте короля сделал бы то-то и то-то. Да-да, все, что говорил Де Акила, день за днем тщательно записывалось Гилбертом, при этом слова передергивались и смысл извращался так ловко, что трудно было опровергнуть – действительно, что-то подобное Де Акила говорил. Понимаете?

Дан и Уна кивнули.

– Да, – серьезно сказала Уна. – Вроде бы то – да не то, что имелось в виду. Как если бы я назвала Дана мошенником в шутку. Взрослые это не всегда понимают.

«Он делал это день за днем у нас на глазах?» – удивился Де Акила.

«День за днем и час за часом, – уточнил Хью. – Даже сегодня, здесь в Холле, когда вы говорили о нормандцах и саксах, я видел, как Гилберт записал на пергаменте, лежащем рядом с Книгой Поместья, что Де Акила сказал, мол, очень скоро ни одного нормандца не останется в Англии, если его воины хорошо поработают».

«Клянусь святыми мощами! – воскликнул Де Акила. – Что могут доблесть и меч против пера?.. Но где же Гилберт прятал этот пергамент? Я заставлю его съесть свою писанину».

«Он прятал его за пазухой, когда выходил, – ответил Хью. – Мне оставалось только узнать, где у него спрятаны законченные записи. Когда мой пес поскреб лапой этот камень, я заметил, как изменилось лицо монаха. Тут я и догадался».

«Дерзкая работа, надо отдать ему должное, – молвил Де Акила. – Да он по-своему смельчак, мой Гилберт!»

«Еще бы не смельчак! – согласился Хью. – Послушайте, что он пишет: «В праздник Святого Агафия сеньор Пэвенси, лежа у себя в верхних покоях, облаченный в свой второй по качеству меховой плащ, подбитый кроликом…»

«Ах, язви его! – не выдержал Де Акила. – Да что он, моя камеристка, что ли?»

Мы с Хью расхохотались.

«…подбитый кроликом, – отсмеявшись, продолжал Хью, – увидя туман над болотами, разбудил сэра Ричарда Даллингриджа, своего пьяного собутыльника, – здесь они оба ухмыльнулись, поглядев на меня, – и сказал: «Смотри, старый лис, Господь ныне на стороне герцога Нормандского».

«Верно, я так и сказал. Стоял такой плотный, густой туман, что Роберт мог высадить хоть десять тысяч человек, и мы бы ничего не заметили. Пишет ли он, как мы тогда целый день рыскали по болоту и я чуть не погиб, угодив в трясину, и кашлял, как больная овца, целых десять дней?» – вскричал Де Акила.

«Нет, – сказал Хью. – Но зато тут есть прошение самого Гилберта к господину его Фулку».

«А! – удовлетворенно кивнул Де Акила. – Я так и знал, что это Фулк. Какую же цену просит монах за мою голову?»

«Он просит, чтобы, когда сеньор Пэвенси будет лишен всех своих земель на основании этих улик, собранных им с великой опасностью и страхом…»

«Не зря боялся, – заметил Де Акила и причмокнул губами. – Однако каким превосходным оружием может быть перо! Это надо запомнить».

«Он просит, чтобы Фулк помог его назначению на ту церковную должность, которую ему обещал. А чтобы Фулк не перепутал, он подписал внизу: Ключарь Баттлского аббатства».

«Тот, кто плетет козни против старого господина, будет плести козни и против нового, – сказал Де Акила. – Когда меня лишат всех земель, Фулк снесет Гилберту его глупую башку. Однако аббатству действительно нужен ключарь. Мне рассказывали, что аббат Генри совершенно выпустил узду из рук».

«Это его заботы, – отрезал Хью. – Нам сейчас нужно позаботиться о своих головах и о своих землях. Этот пергамент – лишь вторая часть доноса. Первая ускакала к Фулку, а значит к королю, который сочтет нас изменниками».

«Наверняка, – подтвердил Де Акила. – Гонец, которого кормил Гилберт, в тот же вечер умчал письмо Фулку, а король после того, как бароны изменили, сделался подозрителен – его нетрудно понять! Генрих прислушивается к Фулку, и тот, конечно, не преминет влить яд в уши короля. Потом он получит в награду отнятые у меня земли. Все это старо, как мир».

«И вы так запросто, без спора и без драки, отдадите Пэвенси? – возмутился Хью. – Тогда мы, саксонцы, будем сражаться против вашего короля. Я еду предупредить своего племянника в Даллингтон. Дайте мне коня!»

«Игрушку тебе и погремок, – спокойно возразил Де Акила. – Положи обратно пергамент и разровняй золу. Если Фулку отдадут Пэвенси, эти ворота Англии, как он поступит? Душою он нормандец, и сердце его в Нормандии, где он может спокойно помыкать своими рабами-вилланами. Он откроет ворота ленивому Роберту, как это раньше пытались сделать Одо и Монтень. Будет новое вторжение и новый Сантлейк. Вот почему я не могу отдать Пэвенси».

«Аминь», – сказали мы с Хью.

«Нет, погодите! Если король поверит доносу Гилберта и пошлет против меня войско, то, пока мы будем сражаться, ворота Англии останутся без охраны. Кто первым устремится сюда? Опять-таки Роберт Нормандский. Нет, я не могу сражаться с королем».

«Сперва так, а потом этак – вот речь нормандца, – усмехнулся Хью. – А что будет с нашими поместьями?»

«Я думаю не о себе, – сказал Де Акила, – и не о короле, и не о ваших землях. Я думаю об Англии, потому что ни бароны, ни король об этом не помнят. Я не нормандец, сэр Ричард, и я не саксонец, сэр Хью. Я англичанин».

«Саксонец ты, нормандец или англичанин, – сказал Хью, – но наши жизни принадлежат тебе, как бы ни повернулось дело. Прежде всего, надо повесить этого негодяя Гилберта».

«Этого не будет, – отрезал Де Акила. – Кто знает, может быть, ему еще суждено стать ключарем в Баттле. Пишет он складно, надо отдать ему должное. Мертвецы не годятся в свидетели. Подождем».

«Но король может отдать Пэвенси Фулку. И тогда мы лишимся своих поместий, – сказал я. – Не предупредить ли все-таки сыновей?»

«Не надо. Король не станет ворошить осиное гнездо на юге, пока не выкурит пчел на севере. Пусть он считает меня изменником, но он видит, что я, по крайней мере, не восстаю против него, и он может всякий день, пока я сижу смирно, использовать для борьбы с баронами. Если бы он был мудр, он бы сперва покончил со старыми врагами, прежде чем искать себе новых. Полагаю, что Фулк будет всячески побуждать короля послать за мной, и если я не явлюсь, это будет в глазах Генриха доказательством моей измены. Одни слова, вроде тех, что написал Гилберт, по нынешним временам, еще не улика. Мы, бароны, берем пример с церкви и, подобно Ансельму, говорим все, что вздумается. Вернемся же к нашим повседневным заботам и ни слова об этом Гилберту».

«То есть как – ничего не будем делать?» – удивился Хью.

«Будем ждать, – поправил его Де Акила. – Это самый тяжкий труд на свете, уж поверьте мне, старику».

И верно, это был нелегкий труд, но в конце концов Де Акила оказался прав.

Спустя несколько недель на гребне холма показался отряд вооруженных всадников. Впереди скакал рыцарь с золотыми подковами на щите, с королевским знаменем в руках.

«Ну, что я вам говорил! – воскликнул Де Акила, глядя из окна своей башни. – Фулк самолично скачет обозреть свои земли, которые король обещал пожаловать ему, если он добудет доказательства моей измены».

«Откуда ты знаешь?» – сказал Хью.

«Потому, что я сам сделал бы так на его месте; но я бы захватил побольше людей. Ставлю своего руанского жеребца против пары стоптанных туфель, что Фулк привез мне приказ короля покинуть Пэвенси и присоединиться к его войску».

Он причмокнул губами и забарабанил пальцами по краю колодца, в глубине которого раздавался гул прибывающей воды.

«Мы поедем?» – спросил я.

«Ехать? В такое время года? Это было бы чистым безумием, – сказал Де Акила. – Стоит мне убраться отсюда, и через три дня корабли Роберта с десятью тысячами солдат уткнутся килями в песок побережья. Кто их тогда остановит – Фулк?!»

Снаружи протрубили рога, и Фулк громко прокричал перед воротами королевский приказ Де Акиле: явиться со всеми своими вооруженными людьми в стан короля в Солсбери.

«Ну, что я вам сказал! Двадцать баронств лежат между Солсбери и Пэвенси, есть где набирать солдат; но Фулк подговорил короля призвать меня – меня, который сторожит ворота Англии, – и в тот самый момент, когда его враги готовы вломиться в эти ворота! Ладно! – заключил Де Акила. – Проследите за тем, чтобы люди Фулка были размещены на отдых в южных амбарах. Дайте им вволю вина, а когда Фулк поест, пригласите его на чарочку в мои покои. В Большом Холле слишком зябко для моих старых костей».

Как только Фулк спешился, он вместе с Гилбертом отправился в часовню возблагодарить Господа за благополучное прибытие, а когда он поел (ну и жадно же этот толстяк выпучил глаза на наши саксонские пироги!), мы с Хью проводили его на Башню к Де Акиле; там уже находился и Гилберт с Книгой Поместья в руках. Помню, как Фулк испуганно отшатнулся от колодца, услыша рев и гул прибоя в глубине жерла. Он споткнулся, зацепившись длинными изогнутыми шпорами за тростник, устилавший пол, и в тот же миг Джихан схватил его сзади и с размаху ударил головой о стену.

– Вы знали, что это должно было случиться? – спросил Дан.

– Само собой, – усмехнулся сэр Ричард. – Я наступил ногой на его меч, вытащил и отбросил в сторону кинжал; впрочем, он вряд ли что-нибудь соображал – только вращал глазами и пускал пузыри изо рта. Джихан связал его, как теленка. Мы стащили с него «ящерицу» (так назывались новомодные доспехи, которые он носил: не обыкновенная кольчуга, а чешуйчатый панцирь из стальных пластинок на кожаном подкладе) и за воротником обнаружили тот самый листок пергамента, что лежал под камнем возле очага.

Гилберт попытался незаметно выскользнуть из комнаты, но я положил руку ему на плечо, и этого оказалось довольно: он затрепетал и начал молиться, перебирая четки.

«А ну-ка, Гилберт, готовь перо и чернильницу, – сказал Де Акила. – Уж раз тебе суждено быть моим летописцем, то не ленись. Не всем же быть такими грамотеями, как будущий ключарь из Баттла!»

«Вы связали посланца короля, – прохрипел Фулк с пола. – Пэвенси будет сожжено за это».

«Все может быть. Осадой нас не удивишь, во всяком случае, – спокойно произнес Де Акила. – Но ты, Фулк, не бойся. Я обещаю повесить тебя под самый конец осады – после того, как разделю с тобой последнюю горбушку хлеба. Этого бы не сделали для тебя Одо с Монтенем, которых мне доводилось, помнится, вымаривать голодом из замка».

Фулк сел и посмотрел на Де Акилу хитрым, пристальным взглядом.

«Черт побери! – воскликнул он. – Почему ты сразу не сказал, что держишь сторону герцога Роберта?»

«Я?!» – переспросил Де Акила.

Фулк рассмеялся.

«Конечно. Тот, кто служит Генриху, никогда не осмелился бы поступить так с королевским посланцем. Когда же ты переметнулся к герцогу? – Он снова засмеялся и подмигнул. – Помоги мне подняться, и, сдается мне, мы прекрасно все уладим».

«Разумеется, уладим», – согласился Де Акила. Он сделал мне знак, и мы с Джиханом подняли Фулка (ну и тяжел же он был), поднесли к колодцу и спустили его, связанного, вниз. Не так, чтобы он встал ногами на наше золото, но оставив его болтаться на веревке, стягивающей плечи. Начался прилив, и вода доходила ему только до колен. Он ничего не сказал, но как-то странно передернулся.

«Стой! – внезапно крикнул Джихан и резко ударил Гилберта по руке ножнами кинжала. – Он пытался проглотить свои четки».

«Должно быть, яд, – заметил Де Акила. – Полезная вещь для тех, кто слишком много знает. Я сам ношу его с собой уже тридцать лет. Ну-ка, дай сюда!»

Гилберт завыл от страха. Между тем Де Акила быстро пропустил четки между пальцами. Последняя из них – я уже говорил, что четки были сделаны из крупных орехов – раскрылась на две створки, соединенные булавкой. Внутри лежала записка: «Старого пса вызвали в Солсбери для битья. Его конура в моих руках. Не медли».

«Это будет похуже яда», – сказал Де Акила, присвистнув. Гилберт в отчаянии упал и забился на полу, судорожно бормоча. Он уже ничего не скрывал. Записка, как мы и угадали, предназначалась для герцога: Фулк передал ее Гилберту в часовне, и тот собирался отнести ее утром на некий рыбацкий корабль, постоянно курсировавший между Пэвенси и французским побережьем. Да, Гилберт был негодяем, но однако, трясясь и всхлипывая, он упорно уверял, что хозяин корабля не посвящен в суть дела.

«Он называл меня «бритой башкой», – говорил Гилберт, – и швырял мне вслед рыбьими потрохами, это верно; но он не предатель».

«Я не могу допустить, чтобы с моим слугой так обращались, – заявил Де Акила. – Этот моряк получит порцию плетей в обнимку со своей мачтой. Сейчас ты мне напишешь письмо, а завтра утром отнесешь его на пристань вместе с приказом о наказании».

Услыша это, Гилберт готов был целовать руки Де Акиле – ведь он не надеялся дожить до утра, – и когда немного унял дрожь, то написал как бы от Фулка письмо герцогу, гласившее, что «конура на замке» (то есть Пэвенси под защитой) и «старый пес» (то есть Де Акила) сидит рядом на страже.

«Напиши еще, что «мы преданы и наши планы открыты», – велел Де Акила. – Это хоть кого напугает! При таком известии даже Папа Римский лишится сна. Верно, Джихан? Если бы тебе передали, что «мы преданы», как бы ты поступил?»

«Бежал бы без оглядки, – отвечал тот. – На всякий случай».

«Вот именно, – одобрил Де Акила. – Пиши дальше, Гилберт, что граф Монтгомери замирился с королем, а малютка Дарси (которого я терпеть не могу) повешен за пятки. Пусть Роберт хорошенько почешет в затылке. Напиши еще, что Фулк тяжело занемог водянкой».

«Нет! – крикнул Фулк, висевший в колодце. – Лучше утопите меня сразу, но не смейтесь надо мной!»

«Смеяться? О, нет, я не смеюсь, – отвечал Де Акила. – Я дерусь за свою жизнь и свои замки с помощью пера и чернил, как ты сам научил меня, Фулк».

Тогда Фулк застонал, ибо он совсем окоченел от холода, и сказал:

«Я готов сознаться».

«Вот это по-нашему, – одобрил Де Акила, наклоняясь над колодцем. – Ты прочел мои речи и деяния – по крайней мере, их первую часть – и решил отблагодарить меня своими речами и деяниями. Отлично! Готовы ли твое перо и чернильница, Гилберт? Работа предстоит не скучная».

«Позволь моим людям беспрепятственно уйти, и я сознаюсь в своей измене королю», – сказал Фулк.

«С чего бы он стал так заботиться о своих людях?» – удивился Хью, ибо Фулк никогда этим не славился. Ограбить кого-нибудь – другое дело, но пожалеть – такого не бывало.

«Что толку в твоем признании! – сказал Де Акила. – Твоя измена уже изобличена Гилбертом. Улик хватило бы, чтобы тысячу раз повесить тебя».

«Я все расскажу, только пощади моих людей», – угрюмо повторил Фулк, и мы услышали, как он плещется внизу, точно большая рыба: вода в колодце прибывала.

«Всему свое время, – отвечал Де Акила. – Ночь длинна, вина хоть залейся, не хватает только веселого рассказа. Поведай нам историю своей жизни с юности до этого дня. И поживее».

«Стыд мучит меня», – пробормотал Фулк.

«Остудился, вот и застыдился, – усмехнулся Де Акила. – Начинай не мешкая».

«Тогда отошли отсюда своего слугу, Джихана», – попросил Фулк.

«Хорошо, я это сделаю. Но помни: я не могу остановить прилив».

«Сколько еще он будет подниматься?» – спросил Фулк и снова заплескался внизу.

«Три часа, – ответил Де Акила. – Времени довольно, чтобы поведать нам все твои благие дела. Начинай. А ты, Гилберт, – ты иногда бываешь небрежен – смотри, не изврати и не выверни наизнанку его слов».

И так Фулк (под страхом ужасной смерти во мраке бездны) начал свое повествование, а Гилберт, не ведая сам, какая ему будет уготована судьба, слово в слово записывал за ним. Много я слышал рассказов, но никогда еще мне не доводилось внимать такой мрачной были, как та, что поведал Фулк из глубины гулкого колодца.

– Страшно было? – замирая от волнения, спросил Дан.

– Страшнее, чем можно себе вообразить, – отвечал сэр Ричард. – Но было в этом и что-то такое, отчего даже Гилберт не мог удержаться от смеха. Мы трое хохотали до колик. Вскоре Фулк стал так сильно стучать зубами, что трудно было разбирать слова, и нам пришлось опустить ему на веревке кубок вина. Это его немного согрело, и вновь потекло повествование об изменах, заговорах и дерзких интригах (он был отчаянно дерзок), об ухищрениях, подлогах и трусливых увертках (он был, к тому же, невероятно труслив), о бесчестии и бесстыдстве, об отчаянии при неудачах – и о его новых замыслах, коварных и хитроумных. Он вытряс перед нами всю мерзость своей жизни, размахивая грязным тряпьем злодейств, как славным флагом. Когда он закончил, мы увидели при свете факела, что вода уже стояла в уголках его рта и он мог дышать только носом.

Тогда мы вытащили его наверх и, растерев, закутали в плащ. Мы дали ему вина и смотрели, как он пил, весь дрожа, но не выказывая ни стыда, ни раскаянья.

Внезапно на лестнице раздался голос Джихана, и какой-то юноша, с размаху оттолкнув стражника, ворвался в комнату. Он был всклокочен спросонья, и стебельки соломы торчали в его волосах.

«Отец! Отец! Мне приснилась измена!» – крикнул он и что-то невнятно забормотал.

«Никакой измены нет, – сказал Фулк. – Иди спать». Юноша повернулся и послушно побрел к выходу. Джихан взял его за руку и свел, все еще полусонного и спотыкающегося, вниз по лестнице.

«Это твой единственный сын! – воскликнул Де Акила. – Зачем ты взял мальчика с собой?»

«Он мой наследник. Я боялся его оставить на попечение брата», – отвечал Фулк, и на этот раз он, кажется, смутился. Де Акила ничего не сказал. Он присел и задумался, держа перед собой кубок с вином.

«Позволь моему мальчику уплыть в Нормандию, – проговорил Фулк, тронув его колено. – И делай со мной, что хочешь. Повесь меня завтра же, приколов письмо Роберту к моей груди, но отпусти мальчишку».

«Погоди, – отвечал Де Акила. – Я сейчас думаю не о тебе – об Англии».

Мы ждали, что решит сеньор Пэвенси. Миг пробегал за мигом; пот капля за каплей стекал по лбу Фулка.

Наконец Де Акила сказал:

«Я слишком стар, чтобы судить людей или доверять им. И я не зарюсь на твои земли, как ты зарился на мои. Лучше ты или хуже других негодяев – пусть в этом разбирается король. Итак, возвращайся обратно к королю, Фулк!»

«И ты не расскажешь ему о том, что произошло?»

«Зачем? Ведь твой сын останется здесь. Если король снова велит мне бросить Пэвенси, который я обязан охранять от врагов Англии, если король пошлет против меня своих солдат, как против изменника, или я услышу, что король в своей постели замышляет что-то против меня и моих людей, – твой сын будет повешен на перекладине вот этого окна, Фулк».

– Но при чем тут его сын? – ужаснулась Уна.

– Мы не могли повесить самого Фулка. Он был нужен как орудие нашего примирения с королем. Ради своего сына он бы продал пол-Англии. Уж в этом-то мы были уверены.

– Но ведь это ужасно – то, что вы сказали!

– Конечно. Поэтому Фулка это вполне устроило.

– Что устроило? Что вы хотите повесить его сына?

– Нет, конечно. То, что Де Акила показал ему, как он может спасти жизнь мальчика, а заодно – свои земли и свою честь.

«Я все сделаю, – сказал он. – Клянусь, все сделаю. Я расскажу королю, что ты не предатель, а самый лучший, самый совершенный и доблестный рыцарь среди нас. Ни один волос не упадет с твоей головы!»

«Да, – задумчиво промолвил Де Акила, рассматривая опивки в своем бокале, – если бы у меня был единственный сын, я тоже, наверное, думал бы только о том, как его спасти… И все же напоследок хочу дать тебе один совет. Служи одному господину, а не двум, Фулк».

«Почему же? Разве нельзя вести честную торговлю между двумя сторонами в столь смутное время?»

«Служи Роберту или королю – Нормандии или Англии, – повторил Де Акила. – Неважно кому, но сделай выбор раз и навсегда».

«В таком случае, я выбираю короля, – решился Фулк. – Ибо ему, как я вижу, служат усердней. Поклясться?»

«Не надо, – молвил Де Акила, кладя ладонь на исписанные монахом листы. – Это будет входить в наказание бедняги Гилберта – размножить твое безгрешное жизнеописание в десяти, двадцати, может быть, ста копиях. Как ты думаешь, сколько коров и быков даст мне епископ Турский за эту быль? Или твой брат? Или аббатство Блуа? Менестрели сделают из него песню, которую станут распевать твои саксонские вилланы, идя за плугом, и воины, проезжая через твои нормандские городки. Отсюда до самого Рима люди будут смеяться над твоим рассказом и над тем, как Фулк поведал его, болтаясь размокшей куклой в холодном колодце. Такова будет твоя кара, если когда-нибудь я замечу, что ты ведешь двойную игру со своим королем. Покуда эти пергаменты останутся у меня вместе с твоим сыном. Его я отдам тебе, когда ты примиришь меня с королем. Но пергаменты – никогда!»

Фулк простонал, спрятав лицо в ладони.

«Да, глубоко язвит перо, клянусь святыми мощами! – воскликнул Де Акила. – Никаким мечом я не извлек бы из тебя такого горького стона».

«Но пока я не прогневлю тебя, мой рассказ останется тайной?»

«До тех пор останется. Доволен ли ты, Фулк?»

«Что же мне еще остается?» – ответил Фулк и внезапно разрыдался, как дитя, уронив голову на колени.

– Бедняга Фулк! – воскликнула Уна.

– Мне тоже стало жаль его, – подтвердил сэр Ричард.

«После кнута – пряник», – сказал Де Акила и, вытащив из сундучка три слитка золота, кинул их на колени Фулку.

«Если бы я знал, – сглотнув слюну, пробормотал Фулк, – я бы никогда не стал умышлять против Пэвенси. Лишь недостаток этого желтого товара толкнул меня на скользкий путь».

Уже рассветало; из Большого Холла донеслись голоса слуг. Мы отослали доспехи Фулка вниз, велев их хорошенько почистить, и когда в полдень барон отъезжал из замка под королевским знаменем, выглядел он великолепно. Прежде чем тронуть коня, он огладил свою длинную бороду и, подозвав к стремени сына, поцеловал его на прощанье. Де Акила проводил его до Новой Мельницы. Казалось, что прошедшая ночь была сном.

– Но выполнил ли он свое обещание? – спросил Дан. – Убедил ли короля, что вы не изменник?

– Судя по тому, что Генрих больше не посылал за Де Акилой и не выказывал неудовольствия, что тот не явился по его зову, – да. Не знаю, как Фулк этого добился, но он выполнил, что обещал.

– И вы не сделали ничего плохого его сыну?

– Мальчишке-то? Он оказался сущим чертенком. Бедокурил, как только мог: устраивал собачьи драки в Холле, поджигал солому на полу, чтобы «выкурить блох», распевал непристойные песни, которым выучился у солдат, – бедный дурень! Даже грозил кинжалом Джихану, за что тот спустил его с лестницы, а еще топтал посевы на своем коне и пугал овец. Но получив хорошую выволочку, немного приутих, стал называть нас «дядюшками» и всюду следовал за нами, как молодая борзая. Когда в конце лета за ним приехал отец, он отказался покинуть Пэвенси из-за предстоящей охоты на выдр, а потом еще остался травить с нами лисиц. На прощание я подарил ему коготь выпи, приносящий удачу в стрельбе из лука. Ей-ей, это был настоящий чертенок!

– А что случилось с Гилбертом?

– Ничего плохого. Де Акила заявил, что ему нужнее человек ученый, разбирающийся в счетных книгах, – пусть даже и прохвост, – чем честный олух, которого надо учить всему с азов. Больше того, мне кажется, что после той ночи Гилберт стал служить Де Акиле и за страх, и за совесть. Он отказался покинуть нас, даже когда Вивиан, секретарь короля, предложил ему вожделенную должность ключаря в Баттлском аббатстве. Хитрый был монах, но не трус, это точно.

– А Роберт Нормандский так и не высадился в Пэвенси? – продолжал допытываться Дан.

– Мы надежно охраняли побережье, пока Генрих воевал с баронами. Года через три-четыре, добившись мира в Англии, он переправился с войсками в Нормандию и задал такую хорошую работенку Роберту возле Теншбрэ, что это окончательно излечило герцога от излишней задиристости. Часть армии Генриха отплывала на эту войну из Пэвенси. Среди них был и Фулк. Мы вновь встретились с ним за чашей вина на Башне, все четверо. Прав был Де Акила: никогда не следует поспешно судить людей. Фулк был весел – неизменно весел, хотя бы и с крючком в горле.

– О чем же вы говорили? – спросила Уна.

– О прошлом, девочка. О чем еще говорить старикам?

…Колокольчик, зовущий к ужину, прозвенел над лугом. Дан лежал на дне «Золотой Лани», возле носа, Уна сидела ближе к корме с открытой на коленях книгой стихов. Она читала вслух «Сон невольника»:

И снова сквозь тени и мороки сна

Он родину видел свою.

– Ты уже это стихотворение читаешь? – удивился Дан. – Я, видно, малость задремал и пропустил, с чего там началось…

На средней скамье лодки, рядом с панамкой Уны, лежали три листа – ясеневый, дубовый и листок терна: наверное, они упали с наклонившихся над водой веток; и ручей журчал и смеялся, точно увидел что-то смешное.

Руны на мече Виланда

Я выкован,

Чтобы владельца предать

В первом бою.

Я послан,

Чтобы сокровище взять

В дальнем краю.

Сокровище это

На берег всплывет

Из бездны вод,

Как рыба, блеснет

И канет обратно

В бездну вод.

Оно принесет

Не власть и не меч —

Великую Вещь.

Король возжелает

Его захватить

И во зло обратить.

Сокровище снова

На миг всплывет

Из бездны вод,

Как рыба, блеснет

И канет обратно

В бездну вод.

Ценой его станет

Не власть и не меч —

Великая Вещь.

Центурион Тридцатого легиона

Перевод Г. Кружкова

* * *

Городу, роду и племени

Жизнь отмеряет века,

Для бесконечного Времени

Век у них, что у цветка.

Но раскрывается снова

Цвет, лишь сойдут холода:

Так на руинах, из праха земного,

Вновь растут города.

У распустившейся лилии

Воспоминаний нет,

Что за ветра сгубили

Лилии прежних лет.

Радостно и уверенно

В мире цветет она,

Знать не зная, что ей отмерена

Лишь неделя одна.

Так милосердное Время

Жалует нам с тобой

Не знаний тяжкое бремя,

А только порыв слепой.

И мы, не веря в забвение,

Твердим и в краю теней,

Что наши деянья и наши творения

В мире всего прочней.

Перевод М. Бородицкой

В тот раз Дан что-то не доучил по-латыни, и его не пустили гулять, поэтому Уна отправилась в Дальнюю Рощу одна. На западной опушке этой рощи в дупле древнего бука хранилась большая катапульта Дана со свинцовыми зарядами, которую смастерил для него старик Хобден. Они называли это место Волатеррами – в честь крепости, упоминаемой в «Песнях Древнего Рима»:

От грозных башен Волатерр,

Что некогда воздвиг

Какой-то древний великан

Для доблестных владык…

Они были этими «доблестными владыками»; а с тех пор, как Хобден навалил кучу хвороста между деревьями, превратив гребень холма в настоящую твердыню, он сделался для них тем самым «древним великаном».

Уна проскользнула сквозь потайной лаз в ограде и встала над обрывом, приняв самый доблестный вид, какой только могла. Сверху ей был виден Волшебный Холм и все изгибы реки, вьющейся между лугами и посадками хмеля – от самого Веллингфордского леса до домика Хобдена возле кузницы. Юго-западный ветер (на вершине Волатерр всегда ветрено) дул со стороны лысого холма, на котором стояла Чериклекская ветряная мельница.

Шум деревьев и гул ветра в ушах всегда волнуют, наполняют душу тревогой: вот почему, когда стоишь на Волатеррах, строки из баллад сами слетают с губ, смешиваясь с голосами ветра и леса.

Уна достала из тайника катапульту Дана – по правде говоря, это была просто-напросто рогатка – и приготовилась достойно встретить войска Ларса Порсены, крадущиеся там внизу, вдоль реки, сквозь серебристые, трепещущие заросли ив. Шумный вихрь с протяжным воем промчался по долине, и в тон ему Уна продекламировала навзрыд:

До самой Остии Астур

Опустошил страну.

Пал осажденный Юникул.

Его бойцы в плену.

Но шквал, не долетев до леса, неожиданно прянул в сторону и, мощно тряхнув одинокий дуб на Глисоновом лугу, упал и превратился в легкий ветерок, от которого верхушки трав затрепетали и пошли гибким, волнистым изгибом, как хвост у кошки, изготовившейся к прыжку.

Добро пожаловать, герой,

К своим полям родным!

Чего ты ждешь? Перед тобой

Открытый путь на Рим.

Она подняла катапульту и выстрелила прямо в затаившуюся тишину зарослей, где трусливо прятался ветер. Какое-то резкое мычание отозвалось в кустах боярышника.

– Ах, леший меня раздери! – вскричала Уна (это выражение она подцепила у Дана). – Кажется, я подшибла Глисонову корову!

– Ну, держись, размалеванный коротышка! – прогремел внезапно голос из-за кустов. – Я тебе покажу, как метать камни в своих господ!

Уна опасливо поглядела вниз и увидела шагающего по склону молодого воина в сверкающих бронзовых доспехах. Всего восхитительнее был шлем – с высоким желтым гребнем и конским хвостом, развевающимся на ветру. Уна слышала даже шорох конского волоса, трущегося о блестящие оплечья воина.

– И с чего это Фавн решил, будто Юркий Народ совсем переменился? – пробормотал он, подозрительно озираясь. И тут его взгляд упал на русую головку Уны.

– Эй, – крикнул он, – ты не видала тут маленького раскрашенного стрелка с пращой?

– Не-а, – протянула Уна. – Но если вы видели пульку…

– Видел?! – возмутился воин. – Да она просвистела на волосок от моего уха!

– В общем, это я выстрелила… Простите, пожалуйста. Я не знала.

– Неужели Фавн не сказал тебе, что я приду? – удивился он.

– Если вы говорите о Паке, то нет. Я подумала, что это соседская корова. Я не знала, что это вы… А кто вы такой?

Юноша расхохотался, обнажив два ряда великолепных зубов. Он был смугл и темноглаз, с черными густыми бровями, сросшимися над переносицей.

– Меня зовут Парнезием. Я центурион Седьмой когорты Тридцатого легиона, Ульпийского Победоносного. Так это ты стреляла?

– Ну да. Из Дановой катапульты, – призналась она.

– Катапульты? – оживился воин. – Я неплохо разбираюсь в катапультах. Покажи-ка!

Он перепрыгнул через изгородь, загремев своими доспехами, щитом и копьем, и быстро вскарабкался на вершину Волатерр.

– Так-так… Праща на деревянной рогульке. Понятно, – молвил он и потянул за резинку. – Что за искусный демон изготовил эту дивно растягивающуюся кожу?

– Это резинка. Вы вкладываете заряд в петлю, потом натягиваете посильнее…

Парнезий натянул резинку и отпустил, ушибив себе при этом большой палец.

– Каждому свое, – произнес он серьезно, возвращая рогатку. – Я лучше управляюсь с тяжелыми катапультами. Забавная игрушка, но не по мне, волчий хвост! Ты волков боишься?

– В наших местах они не водятся, – заметила Уна.

– Не говори! Волки, как и Крылатые Шапки, всегда появляются неожиданно! Разве тут не охотятся на волков?

– Нет, – отвечала Уна. – Мы не охотимся ни на кого. Наоборот, мы охраняем фазанов. Знаете фазанов?

– Да вроде знаю, – ухмыльнулся воин и вдруг закричал по-фазаньи, да так похоже, что какой-то фазан тотчас откликнулся ему из леса.

– Пером пестры, а глупее кур! Точь-в-точь как римляне!

– Но ведь вы сами римлянин?

– И да и нет. Я один из тех тысяч и тысяч римлян, что никогда в жизни не видели Рима. Моя семья много поколений подряд прожила на острове Вектис. Знаешь этот остров? Его можно увидеть отсюда в хорошую погоду, если смотреть на запад.

– Наверное, это остров Уайт, – предположила Уна. – Он виден с Большого холма в очень ясную погоду.

– Вполне возможно. Наша вилла расположена на самом южном берегу острова, возле Сыпучих Утесов. Бо́льшая часть дома построена триста лет назад, но коровник, должно быть, еще лет на сто старше. Что-то вроде этого – ведь наш предок получил землю от самого Агриколы. Местечко недурное. Весной фиалки покрывают землю пышным ковром до самого моря. Сколько раз я бродил там со своей старой няней, собирая морские водоросли для себя и фиалки для матери.

– А ваша няня – она тоже была римлянкой?

– Нет, нумидийкой, да вознаградят ее боги! Добрая, милая коричневая толстуха с языком, что коровий погремок. Она была свободной. А скажи-ка мне, между прочим: ты-то сама свободная?

– Совершенно свободная, – отвечала Уна. – По крайней мере, до полдника. Впрочем, летом наша гувернантка почти не бранится, если мы приходим позже.

Молодой воин понимающе расхохотался.

– Это потому, что вы живете среди леса. А мы, бывало, прятались среди скал.

– А у вас тоже была гувернантка?

– Еще бы! Гречанка, между прочим. Она так потешно поддергивала платье, разыскивая нас среди кустов утесника, что нельзя было удержаться от смеха. Все грозилась выпороть нас. Но мы-то знали, что это она просто так. Ее звали Аглая. Ловкая и быстрая была женщина, хотя и ученая.

– А чему вас учили в детстве? Какие были уроки?

– Древняя история, литература, арифметика и тому подобное, – отвечал Парнезий. – Мы с сестрой были твердолобые, зато два моих брата (один постарше меня, другой помладше) учились с удовольствием, да и мать наша была умна за шестерых. Высокая – почти как я сейчас! – она походила на статую богини Деметры Плодородной, той самой Деметры с корзинами, что стоит у Западного Тракта. А уж до чего весела, не рассказать! Как она нас смешила!

– Чем смешила?

– Разными шуточками, чудными приговорками. Такие, наверное, есть в каждой семье.

– У нас тоже есть такие приговорочки. Расскажите еще, пожалуйста, о вашей семье.

– Все хорошие семьи похожи. Мать обычно пряла по вечерам, Аглая читала что-нибудь в уголке, отец занимался хозяйственными подсчетами, а мы играли и возились по всему дому. Когда мы слишком расшумимся, отец, бывало, говорил: «Эй, потише! Тише, кому говорят! Разве вы не знаете, что по римским законам отец имеет полную власть над жизнью и смертью своих детей? Я имею право казнить вас, милые мои, и боги меня не осудят – наоборот!» На что мать, бывало, отзовется, подняв глаза от прялки: «Боюсь, что с этими детьми никакому римскому праву не сладить». Тогда отец свернет свои книги да как вскочит: «Ну, держись, сейчас я вам задам!» – и давай бегать и возиться вместе с нами!

– Отцы это любят – порой, под настроение, – подтвердила Уна, лукаво блеснув глазами. – А что вы делали летом? Играли целыми днями?

– Ну да. И навещали друзей. И катались верхом. На Вектисе не водится волков, зато там много маленьких пони.

– Ах, как мне нравятся пони! – воскликнула Уна. – И долго вы жили такой замечательной жизнью?

– Все на свете когда-нибудь кончается, милая девочка. Когда мне исполнилось семнадцать лет, отец заболел подагрой, и мы переехали жить на воды.

– На какие воды?

– На целебные… Они зовутся Аква Сулис – знаешь, наверное?

– Нет, не слыхала. Где это?

Парнезий, казалось, очень удивился.

– Аква Сулис, – повторил он. – Это лучший источник целебных вод в Британии. Мне говорили, что он ничуть не хуже римских курортов. Там старые обжоры сидят по пояс в горячей воде, обсуждая политику и свежие сплетни. Там на каждом шагу можно встретить то военачальника с охраной, то важного магистрата на носилках, окруженного толпой слуг и клиентов; там на улицах полно всякого люда – прорицателей и ювелиров, купцов и философов, ультраримских британцев и ультрабританских римлян, полуцивилизованных дикарей и иудейских проповедников, – кого там только не встретишь! Мы, молодежь, совсем не увлекались политикой, и подагра нас не беспокоила. Мы улыбались жизни, и она улыбалась нам.

Пока мы так беспечно проводили время, не загадывая вперед, моя сестра повстречалась с сыном какого-то важного чиновника с Запада и через год вышла за него замуж. Младший брат, который всегда интересовался разными травами и корнями, познакомился с главным врачом одного из британских легионов и тоже решил стать военным врачом. Не думаю, что это подходящая профессия для человека из хорошего рода, но у брата своя голова на плечах. Он уехал в Рим изучать медицину, и теперь он сам главный врач Египетского легиона – они сейчас, кажется, в Антиное; впрочем, я давно не получал от него известий.

На моего старшего брата сильное влияние оказало знакомство с греческой философией. Он заявил отцу, что намерен вернуться в наше имение, чтобы заниматься там земледелием и размышлениями. Понимаешь, – подмигнул Парнезий, – у его философии были красивые длинные волосы.

– А я думала, что философы лысые, – удивилась Уна.

– Не все. Это была очень симпатичная философия. По правде говоря, меня вполне устраивало решение брата, потому что мне-то самому хотелось вступить в армию, но я боялся, что некому будет управляться с хозяйством дома.

Он слегка постучал по своему щиту, с которым управлялся на диво легко и небрежно.

– Когда мы все вместе вернулись домой, Аглая первая поняла, что случилось с ее питомцами. Помню ее у порога с факелом над головой в ту минуту, когда мы только подъехали к Клаузентуму по лесной дороге. «Ого! – вскричала она. – Вы уезжали детьми, а вернулись взрослыми – настоящие мужчины и юная прекрасная дама». – Она поцеловала маму, и мама заплакала. Так наша поездка на воды решила судьбу каждого из нас.

Он встрепенулся и прислушался, опираясь на кромку копья.

– Это, наверное, Дан – мой брат, – сказала Уна.

– Так! И Фавн вместе с ним, – добавил Парнезий.

Тотчас зашуршали кусты, и из рощи появились Дан и Пак.

– Мы задержались, ибо красоты твоего родного языка, о Парнезий, захватили в плен этого юного джентльмена, – воскликнул Пак.

Парнезий ничего не понял, и Уне пришлось объяснить:

– Дан ляпнул, что будущее время от «доминус» – «доминусы». Миссис Блейк сказала: «Неправильно, подумай еще», а Дан сказал: «Тогда, может быть, «бум-бум»?» Ну, и его заставили два раза переписывать все задание – за нахальство.

Дан забрался на вершину Волатерр. Он весь раскраснелся и тяжело дышал.

– Я бежал почти всю дорогу, пока не встретил Пака. Здравствуйте, как поживаете, сэр?

– Хорошо поживаю, – отвечал Парнезий. – Вот, хотел согнуть этот лук Одиссея, но не тут-то было… – И он показал свой ушибленный палец.

– Вы, должно быть, отпустили резинку слишком рано, – предположил Дан. – Очень жаль! Однако Пак говорит, вы что-то сейчас рассказывали Уне.

– Продолжай, о Парнезий, – провещал Пак, успевший вскарабкаться на сук как раз над их головами. – Я буду твоим хором. Ты, наверное, многого не поняла, Уна?

– Да нет, все понятно. Разве что это название – Ак… Акве… что-то в этом роде.

– Аква Сулис! Так назывался раньше город Бат – тот самый, откуда пошло батское печенье. Но – тихо! Пусть герой продолжит свой рассказ.

Парнезий, сделав зверский вид, погрозил Паку копьем, но маленький ловкач быстро нагнулся и сдернул у него с головы хвостатый шлем.

– Спасибо, малыш! Так прохладнее. – Парнезий довольно тряхнул своей курчавой головой. – Повесь его там на ветку, сделай одолжение… Я как раз рассказывал твоей сестре, – продолжил он, обращаясь к Дану, – как я вступил в армию.

– Нужно было сдать экзамен? – поинтересовался Дан.

– Нет. Я пошел к отцу и сказал, что хотел бы вступить в дакскую кавалерию (я видел ее в Аква Сулис), но отец посоветовал мне начать службу в регулярном римском легионе. А надо сказать, что я, как и многие мои товарищи, недолюбливал все римское. Офицеры и чиновники из Рима смотрели на нас, рожденных в Британии, как на варваров. Я попробовал объяснить это отцу, но он сурово прервал меня:

«Все знаю. Но помни, что мы – потомки старых родов и наш долг – служить Империи».

«Империи, но которой? Орел раскололся еще до моего рождения».

«Что это за воровской язык?» – нахмурился отец. Он терпеть не мог жаргона.

«Скажу иначе, сэр, – не сдавался я. – Один император у нас в Риме, но и в провинциях время от времени провозглашаются императоры. За кем из них идти?»

«За Грацианом, – не колеблясь, сказал отец. – Он, по крайней мере, мужественный человек».

«Еще бы! – воскликнул я. – Разве он не превратил себя в сыроеда скифа?»

«Где ты это слышал?»

«В Аква Сулис, конечно», – отвечал я. И действительно, там про него говорилось такое! Будто этот император Грациан завел себе охрану из скифов, одетых в шкуры, и до того рехнулся, что сам одевался в такие же шкуры. И это не где-нибудь, а в Риме! Все равно, как если бы мой собственный папаша разукрасил себя татуировкой.

«Дело не в одежде, – сказал отец. – Дело в том, что Рим действительно на грани катастрофы. Они забыли своих богов, и за это их ждет кара. Великая Война с Раскрашенными началась в год, когда были разрушены храмы наших богов. Мы победили Раскрашенных в тот самый год, когда храмы были восстановлены. А вернемся еще дальше назад…» – Тут отец начал вспоминать о времени Диоклетиана и еще более старых временах. Послушать его, так выходило, что Вечный Рим должен погибнуть только из-за того, что в нем появилось несколько свободно мыслящих людей.

«Я ничего об этом не знаю. Аглая не учила нас римской истории. Она все больше говорила о древних греках…»

«У Рима нет будущего, – заключил отец, – ибо он забыл свою веру. Но если только боги не покинут нас тут, мы еще сможем спасти Британию. Для этого нужно, во-первых, отразить натиск дикарей. Вот почему, Парнезий, я должен сказать тебе как отец: если ты хочешь служить, твое место – среди защитников Вала, а не среди женщин в городском гарнизоне».

– Какого Вала? – хором спросили Дан и Уна.

– Речь шла об Адриановом Вале. Потом я расскажу вам о нем подробней. Это огромный вал, перегораживающий Северную Англию – для защиты от Раскрашенных – то есть от пиктов, как вы их зовете. Отец воевал в Великой Пиктской Войне, которая длилась больше двадцати лет, и знал боевую жизнь не понаслышке. Меня еще и на свете не было, когда Феодосий, один из наших знаменитых полководцев, отбросил коротышек-дикарей на север. У нас на острове их не было и в помине… Так вот – когда отец договорил, я поцеловал ему руку и молча ожидал его решения. Мы, британцы из старых римских родов, умеем чтить родителей как должно.

– Если бы я поцеловал руку отцу, он бы рассмеялся, – заметил Дан.

– Обычаи меняются, но если ты не будешь слушать отца, боги отомстят тебе. Можешь не сомневаться! – сказал Парнезий и продолжал:

– После нашей беседы, видя, что мое намерение серьезно, отец отправил меня в Клаузентум учиться строю и маршировке. Я попал в казарму Вспомогательных войск, состоявших из всякого варварского сброда – самых чумазых и небритых солдат, каким только приходилось когда-либо драить кирасу. Нужно было основательно поработать щитом и палкой, чтобы выстроить их в какое-нибудь подобие шеренги. Когда я сам кое-чему научился, инструктор выделил мне горсточку иберийцев и галлов, чтобы я помуштровал их перед отправкой на позиции. Я старался как мог; и вот однажды, когда случился пожар на одной из пригородных вилл, мы успели прибыть на место и приняться за дело до прибытия других отрядов. На лужайке перед домом я заметил человека, хладнокровно наблюдавшего за пожаром. Опираясь на палку, он стоял и смотрел, как мои ребята передают по цепочке ведра с водой, и наконец обратился ко мне с вопросом, кто я такой.

«Новичок, ожидающий назначения», – отвечал я, не имея понятия, с кем говорю.

«Родом из Англии?» – спросил он.

«Так же, как вы из Иберии». – И действительно, в его манере раскатывать звуки во рту слышалось ржание иберийского мула.

«И как же тебя называют дома?» – спокойно улыбаясь, продолжал он свой допрос.

«Когда как – и так и этак. Недосуг мне сейчас толковать».

Он больше ничего не спросил, но позже, когда мы вынесли из огня домашних богов пострадавшей семьи – лар и пенатов, он вновь окликнул меня небрежным тоном:

«Послушай-ка, юный Когда-Как-И-Так-И-Этак! Отныне тебя будут называть центурионом Седьмой когорты Тридцатого легиона Ульпийского Победоносного. Удобней запомнить, не правда ли? А мое имя Мбксим – по крайней мере, так меня зовут твой отец и кое-кто еще».

Он бросил мне свою полированную трость, на которую опирался, и ушел. Разрази меня гром на этом месте!

– Кто же он был?

– Сам Максим, великий полководец! Главнокомандующий Британии, правая рука Феодосия в Пиктской войне. Он не только собственноручно вручил мне трость центуриона, но и поднял сразу на три ступеньки по службе: обыкновенно новичок поступает в Десятую когорту и движется выше с выслугой лет.

– Вы были рады?

– Еще бы! Я думал, что был награжден за свой бравый вид и выучку моих солдат, но когда я вернулся домой, отец рассказал мне, что служил под командой Максима на войне и теперь просил его оказать мне покровительство.

– Каким же ты был мальчишкой! – засмеялся сверху Пак.

– Да, был, – согласился Парнезий. – Но не стоит упрекать меня, Фавн. Вскоре – боги тому свидетели! – я распрощался с играми.

Пак серьезно кивнул, подпирая смуглыми кулаками свой смуглый подбородок.

– В ночь перед отбытием мы принесли жертвы предкам – обычная семейная церемония, – но я еще никогда не молился так рьяно всем Добрым Теням; после чего мы с отцом отправились на лодке в Регнум, а оттуда через меловые утесы в Андериду.

– Регнум? Андерида? – Дети вопросительно повернули головы к Паку.

– Регнум – это Чичестер, – сказал Пак, указывая в сторону Черри-Клека, – а Андерида, – он протянул руку назад, – Андерида – это Пэвенси.

– Опять Пэвенси! – воскликнул Дан. – Там, где высадился Виланд?

– Виланд и другие, – отозвался Пак. – Пэвенси не молод, даже по сравнению со мной.

– Штаб Тридцатого легиона летом находился в Андериде, но моя Седьмая когорта несла службу на севере, у Адрианова Вала. Максим инспектировал вспомогательные войска – кажется, абульчей – в Андериде, и мы гостили у него дней десять: он с моим отцом были старыми друзьями. Наконец я получил приказ отбыть со своими тридцатью солдатами в свою когорту, на север. Трудно забыть свой первый поход. Я чувствовал себя счастливей любого императора, когда вывел моих солдат из северных ворот лагеря и мы отсалютовали Алтарю Победы и страже.

– Как отсалютовали? – завороженно спросили Дан и Уна.

Парнезий улыбнулся и встал, сверкая доспехами.

– Вот так! – И он четко, не спеша, показал все великолепные движения римского салюта, который кончается глухим стуком щита, возвращенного на свое место за плечами.

– Ого! – молвил Пак. – Впечатляющее зрелище!

– Мы вышли в полном вооружении. – присаживаясь, продолжил Парнезий. – но едва дорога вступила в Великий Лес, как мои люди запросили вьючных лошадей, чтобы нагрузить на них свои щиты. «Нет! – отрезал я. – В Андериде вы можете наряжаться как бабы, а у меня вы будете сами нести свое оружие и доспехи».

«Но ведь жарко! – сказал один из них. – А у нас даже нет врача. Что, если с кем-нибудь из нас стрясется солнечный удар или лихорадка?»

«Рим избавится от одного скверного солдата – только и всего. Довольно разговоров: щиты за спину, копья на плечо! – и, кстати, завяжи свой ножной ремень!»

«Не воображай себя уже императором Британии», – крикнул он, обозлясь.

Я ударил его в грудь тупым концом копья и объявил этим столичным римлянам, что если будет продолжаться беспорядок, отряд двинется дальше без одного человека. И я бы сдержал свое слово, клянусь Солнцем! Нет, мои невежественные галлы в Клаузентуме никогда не вели себя так дерзко.

И вдруг неслышно, как облако, из-за кустов выехал Максим на мощном жеребце, а следом за ним – мой отец. Генерал был одет в пурпурный плащ, как если бы он уже был императором, его сапоги из белой оленьей кожи сверкали золотой отделкой.

Мои солдаты сникли и обмерли, как куропатки.

Он долго молчал, глядя из-под насупленных бровей, потом поднял руку и повелительно загнул указательный палец. По этому знаку все зашевелились и двинулись – можно сказать, поползли – к нему.

«Встаньте здесь, на солнышке, детки», – молвил он, и солдаты тотчас построились.

«Что бы ты сделал, – обратился он ко мне, – если бы мы не появились?»

«Я бы убил этого бузотера».

«Ну так убей его сейчас. Он и пальцем не шевельнет».

«Нет, – ответил я. – Вы вывели отряд из-под моей команды. Если бы я убил его сейчас, я исполнил бы работу палача». Понимаешь, что я имел в виду? – Парнезий повернулся к Дану.

– Конечно. – ответил Дан. – Это было бы подло.

– Вот и я так думал, – кивнул Парнезий. – Но Максим нахмурился.

«Ты никогда не станешь императором. – сказал он. – Даже генералом тебе не бывать».

Я смолчал, но заметил, что отец не слишком из-за этого огорчился.

«Я приехал, чтобы увидеть тебя напоследок», – объяснил он.

«Я тоже – напоследок, – сказал Максим. – Меня больше не интересует твой сын. Быть ему до смерти рядовым офицеришкой. А мог бы стать префектом в одной из моих провинций. Ну, да ладно. Пойдем выпьем и пообедаем вместе. А твои ребята подождут, пока мы не кончим».

Несчастные солдаты остались стоять на солнцепеке, унылые, как бурдюки со скисшим вином. А нас с отцом Максим повел к уже приготовленной слугами трапезе. Он сам смешал вино с водой в кратйре.

«Через год, – заметил он, – вы будете вспоминать, как обедали с императором Британии – и Галлии».

«Да, – откликнулся отец, – тебе по силам запрячь в одну упряжку двух мулов – британского и галльского».

«А через пять лет вы будете вспоминать, – тут Максим передал мне чашу с вином, – как вы пили вместе с императором Рима».

«Трех мулов тебе не запрячь. Они разорвут упряжку в клочья», – проворчал отец.

«А ты будешь сидеть в бурьяне возле своего Вала и лить слезы из-за того, что справедливость тебе показалась дороже милости римского императора!»

Я сидел, не открывая рта. Когда говорят пурпуроносцы, отвечать не положено.

«Я не сержусь на тебя, – продолжал полководец. – Я слишком обязан твоему отцу…»

«Ничем не обязан – разве что советами, которых никогда не слушал», – вставил отец.

«Слишком благодарен, чтобы обидеть кого-либо из его семьи. Может быть, из тебя и получился бы хороший трибун, но я думаю так: служить тебе на границе и умереть на границе», – заключил Максим.

«Вполне вероятно, – сказал отец. – Но очень скоро пикты (со своими друзьями) сделают попытку прорваться. Или ты думаешь, что уведешь из Британии войска стяжать тебе императорскую корону, а на севере все будет спокойно?»

«Я следую своей судьбе», – отрезал Максим.

«Что ж! Следуй судьбе, – молвил отец, вытаскивая с корнем стебель папоротника, – и умри, как умер Феодосий».

«О нет! – воскликнул Максим. – Мой старый генерал был убит, потому что слишком усердно служил Империи. Если и я буду убит, то совсем не по этой причине», – и он так усмехнулся уголком бледного рта, что озноб пробежал у меня по спине.

«Я тоже следую своей судьбе, – сказал я. – И должен вести свой отряд к Адрианову Валу».

Он посмотрел на меня долгим взглядом, потом наклонил голову немного вкось, по-испански, и сказал: «Дерзай, малыш». Больше ничего. Я был рад уйти, едва попрощавшись с отцом и даже не передав домой привета. Мои солдаты стояли, где их поставили, не шелохнувшись. Я скомандовал «марш», все еще ощущая холодок меж лопаток от жуткой улыбки генерала. Мы шли без единой остановки до самого заката, пока не сделали привал вон там. – Он повернулся и указал на неровный, заросший орляком уступ Кузнечной Горы за домиком Хобдена.

– Там? Но это ведь просто старая кузница. Там когда-то выплавляли железо.

– Удачное место для стоянки, – серьезно подтвердил Парнезий. – Здесь мы починили пряжки трех панцирей и заклепали наконечник копья. Помню, что кузню арендовал какой-то одноглазый карфагенец, мы прозвали его циклопом. Он продал мне коврик из бобровой шкурки, который я хотел подарить сестре.

– Не может быть, чтоб это было здесь! – никак не мог поверить Дан.

– На том самом месте. От Алтаря Победы в Андериде до Первой Кузни в лесу – двенадцать миль и семьсот шагов. Так записано в Маршрутной Книге. Первый поход не забывается! Я бы мог вам перечислить все наши привалы отсюда и до самого… – Он наклонился вперед, и в этот миг заходящее солнце блеснуло ему в глаза.

Оно спустилось до вершины Чериклекского холма, пронизывая лучами глубину леса и окрашивая листву в золото и багрянец. Парнезий в своих доспехах сверкал, как живое пламя.

– Погодите! – воскликнул он, поднимая руку, и солнце вспыхнуло на его стеклянном браслете. – Погодите! Я буду молиться Митре!

Он вскочил на ноги и, простирая к западу руки, запел какую-то торжественную, звучную песнь.

Вскоре и Пак стал подпевать ему – громко и раскатисто, как праздничный колокол, а потом соскользнул с вершины Волатерр и двинулся вниз, поманив за собой ребят. Они повиновались: мощная мелодия словно влекла их по лесу, сквозь листву, смугло-золотистую от заката, а Пак шествовал рядом, распевая примерно так:

Кур мундус ми́латат суб вана глориа

Куюс проспе́ритас эст транзисториа?

Там цито ла́битур эйюс потентиа

Квам васа фи́гули ква сунт фрагилиа.

Они вышли к маленьким воротам на опушке леса.

Кво Цезар абиит цельзус империа?

Вель Дивес сплендидус тотус ин прандио?

Диц убис Туллиус…

Не переставая петь, Пак вдруг потянул Дана за руку и крутанул его на месте так, что он чуть не столкнулся лицом к лицу с Уной, отворявшей ворота. И в тот же миг швырнул в воздух над их головами волшебные листья Дуба, Ясеня и Терна.

– Здорово ты опоздал, – молвила Уна. – Раньше не мог выбраться?

– Я вроде рано выбрался, – удивился Дан, – но почему-то оказалось уже поздно. А ты где была?

– Возле Волатерр – тебя поджидала.

– Извини, пожалуйста, – сказал Дан. – А все эта гадкая латынь!

Песня британского римлянина (А.Д. 406)

Отец и дед мой не смогли

Пройтись по улицам твоим.

Я вырос от тебя вдали,

Священный Рим!

Не для меня твой древний кров,

Величье храмов и палат,

О Рим, богов и мастеров

Бессмертный град!

Родоначальное гнездо,

Отваги дерзкой колыбель,

Чья слава достигает до

Чужих земель!

О сердце мира, не смолкай,

Твои повсюду сыновья:

За веком век, из края в край,

Мы – кровь твоя!

Мы – плоть твоих семи холмов,

Но дай нам сил, великий Рим,

Чтоб факел твой среди штормов

Был негасим.

Перевод М. Бородицкой

У Адрианова Вала

Перевод Г. Кружкова

Когда покидал я Италию

С орлами и звонкой трубой,

Клялась мне моя Евлалия,

Божилась моя Евлалия:

Мол, сердце мое – с тобой.

И я прошагал всю Галлию,

Британию и так далее

И вышел на голый брег,

Где белый, как грудь Евлалии,

Холодный, как кровь Евлалии,

Ложится на землю снег.

Пусть я потерял всю Галлию,

Британию и так далее,

И Рима мне не видать,

(тут голос зазвучал совсем бесшабашно),

Но горше, чем всю Италию,

Печальней всего – Евлалию

Навеки мне потерять!

Они стояли возле ворот Дальнего Леса, когда послышалась эта песня. Не сговариваясь, они бросились к знакомой лазейке в живой изгороди и так быстро пролезли через нее, что чуть не наступили на сойку, которую Пак, присев на корточки, кормил из рук.

– Поосторожней! – крикнул он. – Куда вы мчитесь?

– Мы ищем Парнезия, – ответил Дан. – Нам только сейчас вспомнилось вчерашнее. Так нечестно!

– Прошу прощения, – хихикнул Пак, поднимаясь, – но детям, которые провели полдня со мной и римским центурионом, нужна небольшая успокоительная доза волшебства, когда они уходят пить чай с гувернанткой… О-эй, Парнезий! – позвал он громко.

– Я здесь, Фавн! – отозвался голос с Волатерр. Они подняли головы и увидели бронзовый панцирь, блеснувший в развилке бука, и приветственное сверкание поднятого щита.

– Я прогнал британцев и занял эту неприступную крепость! – Парнезий рассмеялся как мальчишка. – Но римляне великодушны. Можете взобраться сюда.

И они немедленно вскарабкались наверх.

– Что это за песню вы пели? – спросила Уна, устраиваясь поудобней.

– Какую? А, Евлалию! Такие песенки сочиняют во всех концах Империи. Они, как чума, распространяются по легионам и свирепствуют полгода или год, пока солдатам не понравится новая, под которую хорошо шагается.

– Расскажи им про ваш поход. В наши дни редко кто пересекает пешком эту страну.

– Тем хуже для них. Нет ничего лучше долгого похода, чтобы хорошенько размять ноги. Едва поднимется туман, как вы уже в пути, и шагаете до захода солнца и еще целый час после.

– А что вы едите в пути? – живо спросил Дан.

– Свинину, бобы и хлеб. Да вино, какое найдется на стоянке. Впрочем, солдаты любят привередничать. В первый же день им не понравился хлеб, молотый водяным колесом. Они стали ворчать, что он не такой сытный, как из римской муки с бычьей мельницы. Но никуда не денешься – им пришлось его есть.

– Откуда же они его взяли?

– С той новомодной водяной мельницы, что чуть ниже по ручью от кузни.

– Так это же Кузничная Мельница – наша мельница! – удивилась Уна.

– А что тут особенного? – вмешался Пак. – Ты думаешь, ей сколько лет?

– Не знаю… Кажется, о ней говорил сэр Ричард Даллингридж.

– Верно, – подтвердил Пак. – Но она и в его дни насчитывала уже сотни лет.

– В мои времена она была совсем новой, – продолжал Парнезий. – Помню, солдаты зачерпнули муку шлемом и рассматривали ее так, будто перед ними гадючье гнездо. Им хотелось испытать мое терпение. Но я им кое-что сказал, и мы поняли друг друга. По правде говоря, это они обучили меня римской походной ходьбе. Во вспомогательных войсках, где я раньше служил, маршируют слишком быстро. Совсем иное дело – легионерский шаг. Широкий и медленный, он не меняет своего ритма от рассвета до заката. Двадцать четыре мили за восемь часов, не больше и не меньше. Головы и копья вверх, щиты за спину, ворот кирасы раскрыт на ширину ладони – так мы проносили своих орлов по дорогам Британии! Тот, наш первый поход занял двадцать дней.

– А были приключения? – спросил Дан.

– К югу от Границы никаких приключений не бывает. Правда, чем дальше вы двигаетесь на север, тем дороги становятся пустынней. Наконец, леса кончаются и вы бредете безлюдными холмами, где волки воют на развалинах покинутых городов. Ни хорошеньких девушек, ни словоохотливых чиновников, знавших еще вашего батюшку, когда он был молодым, ни свежих новостей возле храма или на дорожной станции. Лишь охотники встретятся вам в пути да звероловы, снабжающие цирки, с медведем на цепи или волком в наморднике. Шарахнется в сторону лошадка, захохочут солдаты – вот и все.

Изредка увидите вы и дома – но не виллы, окруженные садами, как на юге, а дома-крепости из серого камня со смотровыми башнями и овечьи загоны с высокими каменными изгородями, которые охраняют вооруженные люди. За этими одинокими домами – голые холмы, по которым скачут тени облаков, и клубы черного рудничного дыма поднимаются за холмами. Дальше и дальше уходит каменистая дорога – и ветер свистит над гребнями шлемов – мимо алтарей проходивших здесь когда-то легионов, разбитых статуй богов и героев, и несчетных могил, между которых шныряют горные лисы и зайцы. Летом она раскалена, как печь, зимой холоднее льда – эта обширная бурая страна вереска и крошащихся скал.

И вдруг, когда кажется, что вы уже достигли самого края земли, перед вами возникает курящаяся дымами Стена: с востока на запад, насколько хватает глаз, одна длинная, убегающая к горизонту, то поднимающаяся, то ныряющая вниз линия башен и укреплений, а перед ней, как рассыпанные бесконечной цепочкой игральные кости, – дома и храмы, театры и лавки, казармы и склады… Это и есть Вал Адриана!

– Ах! – воскликнули дети, переводя дух.

– Еще бы не ах! – согласился Парнезий. – Старики, всю жизнь прошагавшие за военными Орлами, говорят, что в целой Империи нет зрелища удивительней, чем этот Вал, увиденный впервые!

– Но вал значит земляная насыпь, не правда ли? – спросил Дан.

– Вал Адриана – это прежде всего Стена, поверх которой идут оборонительные и караульные башни. По гребню этой Стены даже в самом узком месте трое солдат со щитами свободно могут пройти в шеренгу. Там есть еще тонкая и невысокая – по шею воину – заградительная стенка, так что, когда глядишь издалека, головы стражников скользят, как бусины, по гребню Вала. Высота стен – тридцать футов, и со стороны пиктов, с севера, их окаймляет ров, усеянный обломками мечей, копий и скрепленных цепями колес. Пикты часто пробираются туда, чтобы добыть железо для наконечников стрел.

Но не так удивителен сам Вал, как город, расположенный за ним. Поначалу там были бастионы и земляные укрепления, и никому не разрешалось строиться на этом месте. Те укрепления давно снесены, и вдоль всего Вала протянулся город длиной в восемьдесят миль. Вы только представьте! Один сплошной, шумный и безалаберный город – с петушиными боями, травлей волков и конными скачками – от Итуны на западе до Сегедунума на холодном восточном побережье! С одной стороны Вала – вереск, дебри и руины, где прячутся пикты, а с другой стороны – огромный город, длинный, как змея, и, как змея, опасный. Змея, растянувшаяся погреться у подножия Стены!

Моя когорта, как я уже говорил, квартировалась в Гунно, где Великий Северный Тракт пересекает Вал и уходит вглубь Валенсии. Провинция Валенсия! – Парнезий презрительно засмеялся. – Когда мы пришли в Гунно, нам показалось, что мы попали на ярмарку. Да это место и было настоящей ярмаркой! Там собрались люди со всех концов Империи. Одни испытывали лошадей, другие сидели в винных лавках, третьи развлекались, глядя на медвежью травлю или на петушиный бой в яме… Молодой человек, не старше меня по возрасту, но уже офицер, придержал коня и спросил меня, чего я ищу.

«Свою стоянку», – ответил я и показал ему щит. – Парнезий поднял свой широкий щит с тремя латинскими цифрами XXX, отчеканенными на умбоне.

«Какое совпадение! – воскликнул офицер. – Ваша когорта рядом с нами, в соседней башне. Но сейчас там никого нет, все на петушиных боях. Тут весело! Пойдем сбрызнем Орла!» – это выражение означало, что он приглашал меня выпить.

«Когда доведу свой отряд до места и доложу о прибытии», – пробурчал я.

«Скоро ты поймешь, что все это чепуха. Но не хочу сразу тебя расхолаживать. Вам надо вон туда. Увидишь статую богини Ромы – ее нельзя не заметить. Это главная дорога в Валенсию», – он засмеялся и отъехал.

Статуя Ромы была не более как в четверти мили впереди. Некогда под ней проходил Великий Северный Тракт, но теперь дальний конец арки был замурован, и на глухой стене чья-то рука нацарапала: «КОНЕЦ СВЕТА». Мы вошли под своды этой арки, словно в пещеру, и дружно ударили копьями в землю. Эхо отозвалось, как из бочки, но никто не появился. Заметив небольшую дверь в стене, отмеченную знаком XXX, мы вломились туда и наткнулись на спящего повара. Я приказал ему накормить моих людей, а сам взобрался на башню и оглядел раскинувшуюся внизу страну пиктов. Мысли мешались в моей голове. Надо сказать, что надпись «конец света» на замурованной стене потрясла меня… я ведь и впрямь был тогда очень молод.

– Какой ужас! – воскликнула Уна. – Но вы почувствовали себя веселее, когда хорошенько…

Дан прервал ее толчком в бок.

– Повеселее? – переспросил Парнезий. – Когда солдаты из когорты, которой я должен был командовать, ввалились без шлемов, со своими ободранными петухами, и спросили меня, кто я такой? Нет, я не почувствовал себя веселей… Впрочем, я задал им тогда веселую жизнь! Матушке я, конечно, написал, что у меня все в порядке, но, друзья мои, – он обхватил руками свои голые колени, – как я мучился в первые месяцы на границе! – худшему врагу такого не пожелаю. Учтите, между офицерами не было, пожалуй, ни одного, за исключением меня (впрочем, я и сам попал в опалу к Мбксиму, нашему военачальнику), – ни одного, кто бы не попал сюда за какую-нибудь провинность или глупость. Один совершил убийство, другой – кражу, третий оскорбил магистрата или богохульствовал и был сослан на границу подальше, как говорится, от греха. Да и солдаты были под стать офицерам. Люди всех рас и племен, какие только жили в Империи. Не было двух соседних башен, говоривших на одном языке или поклонявшихся одним и тем же богам. Каким бы видом оружия они ни владели прежде, на Адриановом Валу все становились лучниками, как скифы. От стрелы не убежишь и не увернешься. Пикты это знают: они и сами прекрасные лучники. Знают и остерегаются!

– Вы, наверное, беспрерывно сражались с пиктами? – спросил Дан.

– Пикты редко сражаются. За полгода я не видел ни одного боя. Смирны́е пикты рассказали мне, что все их воинственные сородичи ушли на север.

– Что значит смирны́е?

– Это те пикты – их довольно много, – которые умеют говорить по-нашему и шныряют взад-вперед через границу, торгуя лошадьми и собаками-волкодавами. Без лошади и без собаки – и, конечно, без друга – человеку гибель. Боги ниспослали мне все три дара, но нет ничего ценнее дружбы. Запомни это смолоду, – тут Парнезий повернулся к Дану, – ибо твоя судьба будет зависеть от первого верного друга, которого ты встретишь в юности.

– Он хочет сказать, – усмехнулся Пак, – что если ты стараешься смолоду вести себя достойно, то и друзья у тебя будут достойные. А если ты ведешь себя беспутно, то и друзья твои будут такие же. Внимайте благочестивому Парнезию, проповедующему о дружбе!

– Какой я благочестивый, – отмахнулся Парнезий, – просто я знаю, что хорошо, а что скверно, а мой друг, хотя ему и выпала горькая судьба, был в сто раз лучше меня. И нечего скалиться, Фавн!

– О юность вечная! О юность пылкая! – пропел Пак, раскачиваясь на ветке вверху. – Ну, рассказывай нам про своего Пертинакса.

– Он был другом, посланным мне богами, – тот парень, который заговорил со мной первым у Вала. Чуть постарше меня, он командовал когортой Августа Виктория, расположенной между нашей башней и нумидийцами. По своим достоинствам он был гораздо выше, чем я.

– Как же он тогда очутился на границе? – живо спросила Уна. – Вы же сами сказали, что каждый там совершил в прошлом что-нибудь плохое.

– После смерти отца его опекуном оказался дядя, богатый галл, который несправедливо обошелся с его матерью. Когда Пертинакс вырос и стал это понимать, дядюшка счел за благо всеми правдами и неправдами отправить племянника подальше. Мы познакомились в нашем храме во время обряда – в темноте катакомб. Это была Бычья жертва, – уточнил Парнезий, обращаясь к Паку.

– Мне можешь не объяснять, – отозвался Пак, – но ребятам это будет трудновато понять. В общем, Парнезий хочет сказать, что познакомился с Пертинаксом в церкви.

– Да, это было в подземелье. Нас одновременно произвели в степень Грифонов, – рука Парнезия поднялась на миг и коснулась груди. – Он служил на Валу уже два года и хорошо знал пиктов. Он первый научил меня болотничать.

– Что значит болотничать?

– Это значит охотиться на вересковых болотах к северу от границы со смирны́м пиктом-проводником. Пока вы его гость и пока вы носите пучок вереска на одежде, вам нечего бояться. Пойдешь в одиночку – наверняка будешь убит, если только раньше не утонешь в болоте. Только пикты знают все коварные черные топи и обходные тропки между ними. Особенно мы дружили со старым Алло, одноглазым и худым пиктом, у которого мы покупали лошадей. Сперва мы отправились на болота, просто чтобы отдохнуть от суматохи города и без помех поговорить о доме. Потом Алло научил нас охотиться на волков и на тех огромных рыжих оленей с рогами, похожими на иудейский подсвечник. Офицеры-римляне свысока смотрели на наше увлечение, но мы предпочитали болотничанье их любимым потехам. Поверь мне, – Парнезий вновь повернулся к Дану, – пока юноша сидит в седле или охотится на оленя, он защищен от всякой скверны. Помнишь, Фавн, – обратился он к Паку, – маленький алтарь возле сосновой рощи над ручьем, который я посвятил лесному богу Пану?

– Который? Каменный алтарь со строкой из Ксенофонта?

– Да нет же! Что я знал о Ксенофонте? Тот был сооружен Пертинаксом – после того, как ему удалось подстрелить своего первого горного зайца. А мой алтарь я сделал из круглых булыжников в память о первом добытом медведе. Я строил его целый день – это был счастливый день!

Так мы проводили время на границе. Изредка небольшие стычки с пиктами возле Вала и множество охотничьих экспедиций со старым Алло в глубь вересковой страны. Он называл нас «сынками», и мы отвечали искренней симпатией ему и его сородичам, хотя и отказывались наотрез от раскраски. Эти знаки остаются на всю жизнь.

– А как они делают раскраску? – спросил Дан. – Это что-то вроде татуировки?

– Они накалывают кожу до крови острым шипом и втирают туда краску. Алло был раскрашен в синий, зеленый и красный цвета от лодыжек до лба, что является частью их веры и обычая. Немало любопытного рассказал Алло про свою веру (Пертинакс очень интересовался подобными вещами), а когда мы сошлись поближе, он частенько делился с нами свежими новостями из Британии. Все, что случилось за это время на Юге, было в точности известно Маленькому Народцу! Алло поведал нам, что Максим отправился через море в Галлию после того, как стал императором Британии, причем назвал, кого из военачальников и какие отряды он взял с собой. К нам на Вал эти новости пришли двумя неделями позже. Он рассказывал мне, какие войска Максим вызывал себе в помощь из Британии каждый месяц, и ни разу не ошибся – я проверял! – в номере когорты или легиона. Клянусь Светом Солнца! И вот еще одна странная вещь…

Он сцепил ладони на коленях и откинул голову назад, опираясь на полукруглый щит, прислоненный к стволу.

– Однажды в конце лета, когда начинаются заморозки и пикты вымаривают своих пчел из ульев, мы отправились втроем на волчью охоту. Рутилиан, наш генерал, предоставил нам десятидневный отпуск, и мы забрались далеко – за второй Вал, где кончается провинция Валенсия и дикие холмы, среди которых не встретишь даже руин римских построек, вздымаются еще выше. Около полудня нам удалось убить волчицу, и, снимая с нее шкуру, Алло взглянул на меня и молвил:

«Когда ты станешь комендантом Стены, сынок, тебе уже не придется так славно поохотиться».

С тем же успехом я мог бы стать префектом Южной Галлии, – так что я рассмеялся его словам и ответил:

«Подождем, пока я стану комендантом».

«Не стоит ждать, – сказал Алло. – Послушайтесь моего совета и отправляйтесь-ка оба домой».

«У нас нет дома, – возразил Пертинакс, – и ты знаешь это не хуже нас. Мы конченые люди – без будущего и без надежд. Оттого и скачем, рискуя свернуть себе шею, по этим буеракам».

Старик засмеялся по-своему, особым отрывистым смешком – так лисица тявкает морозной ночью.

«Вы мне нравитесь. И я вас кое-чему научил на охоте. Послушайтесь совета и отправляйтесь домой».

«Это невозможно. – отвечал я. – Во-первых, я и так на плохом счету у командующего. А, во-вторых, у Пертинакса есть дядя…»

«Ничего не знаю про его дядю, – сказал Алло. – Но твоя беда, Парнезий, в том, что ты на слишком хорошем счету у командующего».

«Богиня Рома! – воскликнул пораженный Пертинакс. – Откуда ты можешь это знать, старый лошадиный барышник?»

Как раз в это время (вы знаете, как близко может подкрасться зверь к стоянке) из-за кустов выскочил большой волк-самец, и наши отдохнувшие собаки бросились за ним в погоню. Ну и мы, конечно, за собаками. Волк бежал прямо, как стрела, точно на закат – до самого заката – и завлек нас в такие места, о которых мы и не слыхивали. Перед нами возникло несколько скалистых гряд, вдававшихся в бурливое море, а внизу, у воды, мы увидели корабли, вытащенные на берег. Мы насчитали их сорок семь, но то были не римские галеры, а черные, как вороново крыло, ладьи из Северной Страны, куда не простирается власть Рима. На кораблях копошились люди, и солнце сверкало на их шлемах – крылатых шлемах рыжих норманнов. С великим удивлением мы смотрели на них сверху, ибо хотя и слышали много раз о Крылатых Шапках, как называли их пикты, но в первый раз видели их воочию.

«Скачем прочь! Скорей! – торопил Алло. – Они нас убьют! И не спасет ни болото, ни вереск!» Его голос дрожал и колени дрожали. Мы понеслись назад – через холмы и кустарники под встающей луной – и скакали почти до утра, пока наши бедные лошадки не наткнулись на какие-то руины.

Когда мы проснулись на другой день, озябшие и закоченевшие, Алло сидел на камне, делая болтушку из овсяной муки с водой. В стране пиктов не разжигают костров без крайней нужды. Дымом они подают сигналы, и всякий странный дымок может привлечь жужжащий рой маленьких охотников. О, жалить они тоже умеют!

«То, что мы видели вчера, было торговой стоянкой, – сообщил Алло. – Всего лишь торговой стоянкой».

«Не люблю вранья на голодный желудок, – заметил Пертинакс. – А это что, – глаза у него были зоркие, как у орла, – тоже торговая стоянка?» Он показал на дым вдали над холмом, взлетавший прерывистыми толчками – пых! пых-пых! пых-пых! пых! Пикты подают такие сигналы, поднимая и опуская над костром мокрую бычью шкуру.

«Нет, – сказал Алло, засовывая деревянную тарелку обратно в мешок. – Это сигнал. Ваша судьба решена. Едем».

Мы снова поскакали. Пошел болотничать, так слушай своего проводника – таков закон. Но проклятый дым был милях в двадцати от нас, где-то на восточном побережье, а день выдался горячий, как в бане.

«Что бы ни случилось, – сказал Алло, пока наши лошадки, тяжело похрапывая, бежали вперед, – я хочу, чтобы вы меня не забывали».

«Уж я-то не забуду, – пообещал Пертинакс, – как ловко ты оставил меня без обеда».

«Пригоршня овсяной муки – разве это обед для римлянина? – отвечал Алло и рассмеялся своим отрывистым смехом, не похожим на смех. – А вот что бы ты делал на месте пригоршни овса, растираемой между верхним и нижним жерновами мельницы?»

«Я Пертинакс, а не разгадыватель загадок».

«Ты глупец! – сказал Алло. – Твоим богам и моим богам угрожают чуждые боги, а ты веселишься».

«Угроза еще не гроза», – заметил я.

«Я молю богов, чтоб это было так, – отозвался Алло. – Но снова прошу вас не забывать меня».

Мы въехали на последний, нагретый солнцем холм и увидели впереди, в трех или четырех милях, восточное море. Небольшая галера галльского типа стояла на якоре возле берега с полуопущенным парусом и выдвинутой причальной доской. А внизу под нами, в лощине, держа на привязи своего коня, сидел Максим, император Британии! Он был в одежде охотника и, сутулясь, опирался на трость, но я узнал его спину сразу, едва только увидел, и сказал Пертинаксу.

«Ты сошел с ума, как и Алло! – Он постучал пальцем по лбу. – Вам просто напекло головы».

Максим не пошевелился, пока мы не подошли и не встали перед ним. Тогда он смерил меня взглядом и промолвил:

«Снова голоден? Видно, такая моя судьба – кормить тебя при каждой нашей встрече. У меня есть еда. Пусть Алло приготовит».

«Нет, – возразил Алло. – Хозяин в своей стране не прислуживает странствующим императорам. Я накормлю двух своих сынков без твоего соизволения». И он стал раздувать угли.

«Я ошибся, – вскричал Пертинакс. – Мы все сошли с ума. Скажи же что-нибудь, о безумец, именуемый императором!»

Максим улыбнулся, не разжимая губ. Улыбка вышла жутковатой, но проведя два года на границе, не станешь пугаться взгляда или улыбки. Я, по крайней мере, не испугался.

«Мне сперва показалось, Парнезий, что твоя судьба – жить и умереть центурионом в Приграничье. Но судя по этим письмам, ты умеешь думать не хуже, чем рисовать».

Он сунул руку за пазуху и вытащил свернутые в трубку мои письма к родичам, на которых я зарисовывал разные сцены из пограничной жизни, а также пиктов, медведей, своих знакомых и так далее. Матери и сестре всегда нравились мои рисунки. И вот теперь Максим протягивал мне один из них с подписью: «Солдаты Максима». Там была нарисована шеренга винных бурдюков вместе с нашим старым лекарем из Гунно, внимательно к ним принюхивающимся. Всякий раз, когда Максим забирал себе подкрепление из Британии – чтобы завоевать Галлию, – он обычно посылал в гарнизоны добавку вина. Так что мы у себя на Валу называли винные бурдюки «максимчиками». Да, кстати, я изобразил их в легионерских шлемах.

«В недавние времена, – продолжал Максим, – людей привлекали к ответу за куда более безобидные шутки».

«Так, цезарь, – заметил Пертинакс. – Но не забывай, что это было еще до того, как я, друг твоего друга, научился славно бросать копье».

И он выразительно поиграл своим охотничьим копьем, впрочем, не направляя его ни на кого.

«Я говорил о прежних временах, – произнес Максим, не моргнув глазом. – В наше время только приятно встретить юношей, умеющих соображать – и за себя, и за своих друзей. – Он кивнул в сторону Пертинакса. – Твой отец сам передал мне эти письма, Парнезий, так что с моей стороны тебе ничего не грозит».

«И ни с какой стороны», – добавил Пертинакс, обтирая об рукав острие копья.

«Я был вынужден уменьшить гарнизоны в Британии, чтобы усилить свои войска в Галлии. А теперь я приехал, чтобы снять часть отрядов с самого Вала».

«Много же радости тебе будет от нас, – сказал Пертинакс. – Здесь собраны последние отбросы Империи, люди без будущего. Я бы скорее доверился осужденным преступникам».

«Ты так думаешь? – серьезно спросил Максим. – Но ведь это лишь до тех пор, пока я не завоюю Галлию. Чем-то всегда приходится рисковать – жизнью, душой, покоем или еще чем-нибудь».

Алло обошел костер с тарелкой дымящегося оленьего мяса. Первым он подал еду нам с Пертинаксом.

«Ага! – молвил император, дожидаясь своей очереди. – Я вижу, вы тут как у себя дома. Говорят, что у тебя немало приверженцев среди пиктов, Парнезий».

«Я охотился с ними. Может быть, несколько друзей в этой стране у меня найдется».

«Он – единственный среди римлян, кто нас понимает», – сказал Алло и принялся длинно восхвалять мои добродетели, не забыв упомянуть и о том, как я спас его внучат от волка в прошлом году.

– Спас от волка? – ахнула Уна.

– Было дело… В общем, этот раскрашенный старичок был красноречив, как Цицерон. Он расписал нас так, что дальше некуда! Максим слушал, не сводя глаз с наших лиц.

«Достаточно, – произнес он наконец. – Я выслушал то, что говорил о вас Алло. Теперь я хочу послушать, что вы можете сказать о пиктах».

Я рассказал, что знал, и Пертинакс помогал мне. С пиктом можно жить без опаски, если только постараться понять, чего он хочет. Нас они ненавидели в основном из-за вересковых поджогов. Дважды в год весь гарнизон Вала выбирался из-за укреплений и торжественно сжигал весь вереск на десять миль к северу. Рутилиан, наш военачальник, называл это очисткой местности. Пикты, конечно, улепетывали подальше, и дело сводилось к тому, что мы уничтожали их пчелиные угодья и овечьи пастбища.

«Верно, очень верно, – подтвердил Алло. – Как же нам приготовить священное вересковое пиво, если вы сжигаете наши медоносные луга?»

Мы беседовали долго, и Максим задавал меткие вопросы, показывавшие, что он много думал о пиктах. Напоследок он мне сказал:

«А что, если бы я отдал под твое управление всю старую провинцию Валенсию? Сумел бы ты удержать пиктов в повиновении, пока я буду воевать в Галлии? Не смотри на Алло, отвечай, что сам думаешь».

«Нет, – ответил я. – Пиктов не переделаешь. Они слишком долго были свободными».

«Оставь им советы старейшин и право снаряжать своих воинов, – предложил он. – Ослабь немного узду».

«Не поможет, – повторил я. – По крайней мере, пока. Слишком многое они претерпели от нас, чтобы доверять хоть чему-нибудь, исходящему от Рима».

«Молодец парень», – негромко пробурчал Алло за моей спиной.

«Как же ты предлагаешь, – спросил Максим, – удерживать север в мире, пока я буду завоевывать галлов?»

«Оставить в покое пиктов. Немедленно прекратить поджоги вереска и время от времени – ибо они бедны и не запасливы – посылать им корабль-другой с зерном».

«И пусть они сами распределяют его, а не какие-нибудь мошенники греки», – добавил Пертинакс.

«Вот именно. И разрешить им приходить лечиться в наши больницы».

«Да они скорее умрут!» – возразил Максим.

«Нет, они придут, если их пригласит сам Парнезий, – сказал Алло. – Я могу показать вам человек двадцать в округе, искалеченных зубами волка или когтями медведя. Но Парнезий должен оставаться с ними в больнице во время лечения, иначе они сойдут с ума от страха».

«То-то и оно, – сказал Максим. – Как и в любом другом деле, все зависит от того, кто за это возьмется. Ты бы мог взяться за это, я уверен».

«Если вместе с Пертинаксом…» – начал было я.

«Как угодно. Была бы только польза. Теперь, Алло, ты знаешь, что я не замышляю зла против твоего народа. Оставь нас поговорить наедине».

«Нет! – отвечал Алло. – Я зерно между двумя мельничными жерновами. Я должен знать, что собирается делать нижний жернов. Эти юноши рассказали тебе все, что знали. Я, вождь, расскажу тебе остальное. Меня тревожит мысль о норманнах».

Он присел на корточки, как заяц в кустах, и оглянулся через плечо.

«Меня тоже, – сказал Максим. – Иначе бы меня здесь не было».

«Слушай, – продолжал Алло. – Много, много лет назад Крылатые Шапки приплыли к нашим берегам и сказали: «Рим готов рухнуть! Подтолкните его!» Мы начали войну. Вы прислали солдат. Мы были разбиты. И тогда мы сказали Крылатым Шапкам: «Вы лжецы! Воскресите наших воинов, убитых Римом, и мы вам поверим». Они уплыли пристыженные. И вот они вернулись опять и рассказывают старую байку, которой мы начинаем верить: что Рим вот-вот рухнет».

«Дай мне три спокойных года на этой границе, – воскликнул Максим, – и я покажу тебе и этому наглому воронью, что они лгут!»

«Я хочу того же. Я хочу спасти ту горстку зерна, что еще осталась между жерновами. Но вы стреляете в пиктов, приходящих раздобыть немного железа из Железного Рва; вы поджигаете наш вереск, в котором все наше богатство; вы швыряете камни из огромных катапульт и опаляете нас греческим огнем со стен. Как я могу принудить наших юношей не слушать того, что говорят Крылатые Шапки, – особенно зимой, когда у нас голод? Мои юноши скажут: «Рим уже не может ни сражаться, ни править. Он выводит своих солдат из Британии. Крылатые Шапки помогут нам разрушить Вал. Мы покажем им секретные тропки в обход топей». Хочу ли я этого? Нет! – Он сплюнул по-змеиному, не разжимая губ. – Я не раскрою секретов своего народа, если даже меня сожгут живьем. Эти мои сынки сказали правду. Оставьте нас, пиктов, в покое. Умиротворяйте, заботьтесь, кормите нас, но издалека. Со спрятанной за спину рукой. Парнезий понимает нас. Пусть он командует на границе, и я удержу своих юношей от войны, – он стал загибать пальцы, – один год легко… на второй год не так легко… на третий год может быть! Гляди, я даю тебе три года. А там, если ты не сумеешь доказать, что воины Рима сильны и оружие его непобедимо, Крылатые Шапки нагрянут с обоих побережий и сойдутся посередине Вала, сметя всех его защитников до единого. Я не буду много скорбеть о том. Но я знаю, что когда племя помогает племени, цена этому всегда одинакова. Пикты будут стерты с лица земли, смолоты этими новыми избавителями вот так!» – Он швырнул в воздух горстку пыли.

«О богиня Рома! – вполголоса произнес Максим. – Все зависит от одного человека, от того, кто рискнет. Так было всегда и так будет».

«Рискнет своей жизнью, – добавил Алло. – Ты – император, но ты не бог. А люди смертны».

«Я задумывался об этом, – ответил он просто. – А теперь вот что. Если ветер не переменится, к утру я буду у восточного конца Вала. Завтра мы увидимся, и я назначу вас двоих комендантами границы. Полагаюсь на вас».

«Одну минуту, цезарь. – сказал Пертинакс. – У каждого человека есть своя цена. Ты еще не назвал мне цену».

«Не рано ли ты начинаешь торговаться? Ну, ладно, чего ты просишь, говори?»

«Справедливости. Из-за обид, причиненных мне моим дядей Иценом, дуумвиром города Дивиона в Галлии».

«Всего одну жизнь? Ты ее получишь. Я думал, ты потребуешь денег или должность. Напиши его имя на этой табличке – на красной стороне, ибо другая сторона – для живых». И Максим протянул ему таблички.

«Мне не нужна его смерть, – сказал Пертинакс. – Моя мать вдова. А единственный ее сын далеко. Я не уверен, что он честно платит ей вдовью долю».

«Хорошо. Моя рука достаточно длинна, чтобы дотянуться до твоего дяди. Мы проверим его счетные книги, не беспокойся. До свидания, до завтра, коменданты!»

Мы смотрели, как он шел от нас к ожидавшей его галере сквозь заросли вереска, постепенно уменьшаясь и удаляясь. Множество пиктов таились в засаде между камнями, но он не глядел по сторонам. Вскоре его галера подняла парус и, подгоняемая вечерним бризом, вышла в открытое море. Мы стояли молча. Мы понимали, что земля не часто родит подобных людей.

Алло поймал наших лошадок и придержал их под уздцы, пока мы садились в седло, чего он раньше никогда не делал.

«Погодите», – молвил вдруг Пертинакс и, спрыгнув наземь, соорудил маленький алтарь из дерна. Он осыпал его цветами вереска и возложил на него письма от девушки из Галлии.

«Что ты делаешь?» – изумился я.

«Приношу жертву своей ушедшей юности», – ответил он, поджигая письмо, и когда оно догорело, загасил каблуком огонь. И мы поехали назад к Адрианову Валу, комендантами которого нам предстояло стать.

Парнезий замолчал. Ребята сидели тихо, не решаясь даже спросить, окончен ли рассказ. Пак сделал им знак рукой и поманил за собой из леса.

– Очень жаль, – прошептал он, – но вам пора уходить.

– Это не мы его огорчили? – спросила Уна. – Он не смотрит на нас, он так глубоко задумался…

– О нет, мои милые! Подождем до завтра. Это не долго. И не забудьте, что все это время вы играли в «Легенды Древнего Рима».

И впрямь, едва они пролезли сквозь свою лазейку в изгороди, где росли Дуб, Ясень и Терн, как позабыли все, что рассказывал им Парнезий. Им только помнилось, что они играли в древних римлян.

Гимн Митре

«Митра, – запели трубы, —

яви свой рассветный лик!

Рим – владыка народов,

ты – владыка владык».

Кончилась перекличка,

и караул застыл…

Митра, солнечный воин,

дай нам для службы сил!

Митра, владыка по́лдня,

шлем обжигает лоб,

Вереск дрожит от зноя

вдоль раскаленных троп,

Дрема смыкает веки,

сандалии жгут ступни…

Митра, солнечный воин,

руку нам протяни!

Митра, владыка заката,

золотом в небе горя,

Ты уплываешь на запад,

за большие моря.

Вот и посты сменились,

фляги полны опять —

Митра, солнечный воин,

дай нам сил устоять!

Митра, владыка ночи,

Митра, убийца быка!

Все пути твои – к свету.

Ночь, как жизнь, коротка.

О, прими нашу жертву,

не оставляй нас впредь:

Дай, о бессмертный воин,

с честью нам умереть!

Перевод М. Бородицкой

Крылатые Шапки

Перевод Г. Кружкова

Следующий день у ребят получился «беспризорным». Отец с матерью после обеда ушли в гости, мисс Блейк отправилась на велосипедную прогулку, и до восьми часов дети остались предоставлены самим себе.

Вежливо проводив до крыльца своих дорогих родителей и драгоценную воспитательницу, они побежали к садовнику, который дал им большую горсть малины в капустном листе, а потом к Элен – забрать с собой полдник. Малину съели сразу, чтобы не раздавилась, а капустным листом они решили поделиться с тремя коровами на Театральном Лугу, но по дороге нашли мертвого ежика, которого срочно нужно было похоронить, и листом пришлось пожертвовать.

Потом они отправились к кузнице и застали там старого Хобдена-лесника с сыном по прозвищу Пчелка, который был немножко «не в себе», но зато мог держать целый рой пчел на голой ладони; и Пчелка рассказал им стишок про ящерку-слепозмейку:

Эх, если б мне глаза добыть,

Меня попробуй кто обидь!

Они пополдничали вместе возле ульев, и Хобден очень похвалил принесенный пирог («почти как у моей женки!»), а потом показал, как ставить силки для зайцев и в чем их отличье от кроличьих силков.

По Длинному Оврагу они забрались в самую низинную часть Дальнего Леса. По сравнению с Волатеррами это было довольно мрачное место: старая мергельная яма, заполненная черной водой, в окружении сгнивших вётел – обломанных, обвешанных клоками мха. Но птицы летали среди мертвых веток, и, как говорил Хобден, эта горькая, настоянная на иве вода была целебной для животных.

Они сидели на срубленном стволе дуба в тени молодой буковой поросли и делали петли из проволоки, которую дал им Хобден, когда вдруг увидели Парнезия.

– Как тихо вы подошли! – сказала Уна, подвигаясь, чтобы освободить ему место. – А где Пак?

– Мы с Фавном как раз обсуждали, стоит ли мне продолжать свой рассказ…

– Да я просто сомневался, поймете ли вы, – уточнил Пак, как белка, выскакивая из-за бревна.

– Я, конечно, не все понимаю, – заметила Уна, – но мне нравится слушать про коротышек-пиктов.

– Чего я и впрямь не могу понять, – сказал Дан, – так это, откуда Мбксим, будучи в Галлии, так хорошо знал, что делается у пиктов?

– Кто метит в императоры, должен знать обо всем. Мы слышали это из его собственных уст в последний день Игр.

– Игр? Каких игр? – удивилась Уна.

Парнезий выбросил вперед кулак с оттопыренным большим пальцем, повернутым вниз, к земле.

– Гладиаторских – вот каких! Были устроены двухдневные Игры в его честь, когда он неожиданно высадился в Сегедунуме, на восточной оконечности Адрианова Вала. Это было через день после нашей встречи с ним; и как бы ни рисковали несчастные гладиаторы на арене, больше всех рисковал сам Максим. Когда-то в старину легионеры трепетали перед своим императором. Как же все изменилось! Если бы только вы слышали рев, катившийся вдоль Вала, когда носилки Максима плыли среди неистовствующих толп! Солдаты орали, гримасничали, махали руками, требуя прибавки жалованья, смены гарнизона, вообще всего, что только могло им взбрести на ум. Императорское кресло казалось лодочкой среди бушующих волн, то взлетающей вверх, то падающей вниз, – и вновь появляющейся, едва вы раскрывали зажмуренные от страха глаза.

– Они злились на него? – спросил Дан.

– Не больше, чем волки в клетке злятся на расхаживающего среди них укротителя. Стоило ему на миг повернуться спиной или чуть смутиться под их яростными взглядами – и готово, у нас был бы другой император. Что, разве не так, Фавн?

– Так было, и так будет всегда, – подтвердил Пак.

– Поздно вечером за нами пришел вестовой, и мы с Пертинаксом отправились в Храм Победы, где Максим расположился вместе с Рутилианом, командующим обороной Вала. Я редко видел генерала, но он всегда разрешал мне отпуск, когда я отправлялся «болотничать». Он с детства свято верил оракулам и, кроме того, был ужасным обжорой: пять искусных поваров из Азии готовило на него. Когда мы вошли, еще пахло ужином, но столы уже были пусты. Генерал лежал, похрапывая, на ложе, а Максим сидел поодаль перед грудой длинных свитков войскового учета.

«Вот они, твои люди», – сказал Максим генералу, когда двери за нами закрылись.

«Да, цезарь, я понял», – пробормотал Рутилиан, подпирая края век своими скрюченными пальцами и пялясь на нас, как большая рыба.

«Отлично, – похвалил его Максим. – А теперь слушай. Без разрешения этих парней ты не сдвинешь с места ни одного отряда, ни одного солдата. Вообще ничего не должно делаться без их команды. Они твои голова и руки. А ты только брюхо!»

«Как будет угодно цезарю, – ворчливо отвечал старик. – Если мое жалованье и доходы не пострадают, можешь поставить надо мной хоть глиняного божка. Слава Риму!» – И он снова захрапел, повернувшись на бок.

«С этим ясно, – заметил Максим. – Перейдем к спискам».

Он развернул гарнизонные списки, в которых учитывалось все: люди, оружие и припасы – вплоть до числа больных, лежащих в госпитале. Еле сдерживая стон, я следил, как его перо вычеркивает отряд за отрядом наших отборных – по крайней мере, наименее никчемных – солдат. Он забрал себе два отряда скифов, два из трех – наших британских вспомогательных войск, обе нумидийские когорты, всех даков и половину бельгийцев. Так орел в несколько минут оголяет падаль до скелета.

«А теперь – сколько у вас катапульт?» – Он развернул следующий свиток, но Пертинакс решительно прикрыл пергамент ладонью.

«Довольно, цезарь, – сказал он. – Не стоит искушать богов. Забирай или людей, или орудия, но не то и другое, иначе я откажусь».

– Орудия? – переспросила Уна.

– Ну да, оборонительные катапульты – огромные сооружения высотой в сорок футов, метавшие заряд из булыжников или железных ядер. Ничто не могло устоять перед ними. В конце концов он оставил нам катапульты, но зато безжалостно забрал львиную долю войск. Нам осталась одна шелуха, когда он свернул листы.

«Ура, цезарь! Идущие на смерть приветствуют тебя! – воскликнул Пертинакс, рассмеявшись. – Теперь врагу не нужно даже штурмовать Стену – достаточно облокотиться, и она рухнет сама».

«Дайте мне три года, о которых говорил Алло, – отвечал Максим, – и у вас здесь будет двадцать тысяч самого отборного войска. А покамест идет игра – игра с богами, – и ставкой служат Британия, Галлия и, может быть, Рим. Согласны играть на моей стороне?»

«Согласны, цезарь!» – воскликнул я, ибо никогда не встречал подобного ему человека.

«Договорились. Завтра я объявлю вас комендантами Вала перед всем войском».

Мы вышли; земля, еще не убранная после Игр, и укрепления были залиты лунным светом. Великая богиня Рома в шлеме, поблескивающем изморозью, возвышалась на стене, ее копье острием указывало на Полярную звезду. Мы видели цепочку ночных костров вдоль сторожевых башен и линию катапульт, уходящих вдаль и уменьшавшихся с расстоянием. Все это было слишком знакомо и успело наскучить, но в эту ночь оно предстало нам в новом, необычном свете, ибо отныне мы отвечали за все.

Солдаты восприняли новости спокойно; но когда Максим покинул Вал, уведя с собой половину войск, и нам пришлось перераспределять людей, чтобы занять опустевшие башни, когда горожане стали жаловаться на упадок торговли, когда задули стылые осенние ветра, – для нас с Пертинаксом наступили мрачные дни. Что бы я только делал без Пертинакса! Рожденный и выросший в Галлии, в центре оживленной провинции, он умел найти общий язык с каждым, начиная с центуриона-римлянина и кончая последним полудикарем-ливийцем. И с каждым он разговаривал, как с равным себе по благородству. Воистину каждое дело исполняется людьми, ошибкой было бы забыть это.

Я не опасался пиктов, по крайней мере в этом году; но Алло предупредил меня, что Крылатые Шапки не замедлят появиться вскоре у морских оконечностей Вала, чтобы показать пиктам нашу слабость. С лихорадочной поспешностью я готовился отразить эту опасность. Я перебросил на фланги свои лучшие отряды и установил замаскированные катапульты у побережья. Крылатые Шапки обычно появлялись перед штормом – по десять – двадцать ладей сразу, у Сегедунума или у Итуны, смотря по направлению ветра.

Подходя к берегу, корабль обычно убирает парус. Тут нужно дождаться момента, когда команда столпится у мачты, и точно выстрелить из катапульты связкой булыжников, чтобы она угодила прямо в мешок паруса (железные ядра не подходят, они прорывают полотно). Корабль переворачивается, и воины идут ко дну. Кое-кто из них может выплыть на берег, но это бывает редко. Работенка, как вы понимаете, простая. Самое тяжелое – это дожидаться их на берегу под порывами шквала, несущего песок и снег. Так мы управлялись с Крылатыми Шапками всю зиму.

Ранней весной, когда восточный ветер, как бритва, резал лицо, они вновь приплыли в Сегедунум на многочисленных кораблях. Алло сказал, что они не успокоятся, пока не возьмут штурмом хотя бы одну башню. Но уж как-то слишком в открытую они лезли. Целый день мы занимались ими вплотную, и вот, когда все было кончено, я увидел в море воина, спасшегося с одного из кораблей. Он барахтался, стараясь добраться до берега, пока сильная волна не подхватила его и не вышвырнула на песок.

Наклонившись над обессиленным пловцом, я заметил у него на шее медаль – точно такую же, как моя. – Парнезий поднял руку к груди. – Когда он отдышался, я задал ему некий Вопрос и услышал в ответ особое Слово, подтверждавшее его принадлежность к степени Грифонов в учении бога Митры. Я прикрыл его своим щитом и подождал, когда он сможет встать на ноги. Как видите, я далеко не карлик, однако мой пленник был на целую голову выше. «Что будет со мной дальше?» – спросил он. «Как захочешь, брат, – отвечал я. – Ты волен уйти или остаться».

Он бросил взгляд на море. Там еще оставалась одна ладья. Она дрейфовала далеко, вне досягаемости наших катапульт. Я сделал знак не стрелять, и тогда он помахал той ладье. Она тотчас поплыла к берегу, как собака на призыв хозяина. Когда до суши оставалось ярдов сто, он бросился в воду и поплыл навстречу. Его втащили на борт, и корабль уплыл. Я знал, что последователей Митры много среди разных народов, и особенно не задумывался об этом случае.

Месяц спустя у храма Пана я встретил Алло с его лошадьми, и тот передал мне большое золотое ожерелье, увешанное кораллами. Сперва я подумал, что это подношение от городских торговцев для Рутилиана. «Нет, – сказал Алло. – Это подарок Амаля, того самого воина, которого ты спас на берегу после атаки Крылатых Шапок. Он сказал, что ты – настоящий воин».

«Он тоже славный воин. Передай ему, что я буду носить его подарок».

«Амаль всего лишь глупый юнец, все дело в вашем императоре, который вершит в Галлии столь славные дела, что Крылатые Шапки не прочь сделаться его друзьями, точнее, друзьями его командиров. Они надеются, что ты и Пертинакс смогут привести их к победам». Алло хитро прищурился и стал похож на одноглазого ворона.

«Алло, – напомнил я, – ты ведь только зерно между двумя жерновами. Будь доволен, что они мелют ровно, и не суй свою руку между ними».

«Это точно, – отвечал Алло, – и римляне, и их враги мне одинаково ненавистны; но если Крылатые Шапки решат, что ты и Пертинакс можете помочь им в борьбе против Максима, они на некоторое время оставят вас в покое. Главное – для тебя, для меня и для Максима – выгадать время. Давай я отнесу им от тебя какое-нибудь приятное известие – что-нибудь, над чем можно призадуматься. Мы, варвары, все одинаковы. Любим поломать голову над словами римлянина. Идет?»

«Бойцов у нас недостает. Будем сражаться словами, – сказал Пертинакс. – Предоставь это Алло и мне».

Итак, Алло передал Крылатым Шапкам, что мы не будем сражаться с ними, если они не будут сражаться с нами, и они (видимо, устав от предыдущих потерь) согласились на перемирие. Думаю, что Алло, который, как и всякий лошадник, любил приврать, намекнул им также, что в подходящий момент мы сами готовы восстать против Максима, как Максим восстал против Рима.

Как бы то ни было, никто в тот год не помешал судам с хлебом, посланным в Валенсию, пройти Северное Море, и пиктам не пришлось голодать в эту зиму, чему я был несказанно рад. Во всем гарнизоне оставалось лишь две тысячи человек. Я много раз писал Максиму и просил – умолял его – прислать обратно хотя бы одну когорту из старых британских войск. Но Максим не мог поделиться ни единым солдатом: они ему были нужны для будущих, еще более славных побед.

Наконец пришла весть, что он разбил и убил в бою императора Грациана; тогда, полагая, что случай подходящий, я вновь попросил его о подкреплении. В ответном письме было сказано: «Как вам известно, я расчелся в конце концов с этим щенком Грацианом. Ему совсем не обязательно было умирать, но он струсил и потерял голову, что никогда не подобает императору. Передай своему отцу, двух мулов я уже запряг, и если только сынок моего старого генерала не вздумает меня уничтожить, я удовольствуюсь тем, что останусь императором Галлии и Британии; и тогда-то, дети мои, вы сразу получите столько подкреплений, сколько вам будет угодно. А пока у меня нет ни одного лишнего солдата».

– Кого это он назвал сынком своего старого генерала? – спросил Дан.

– Он имел в виду римского императора Феодосия, сына полководца Феодосия, под началом которого Максим воевал во время Старопиктской войны. Они никогда не ладили друг с другом, и после того, как Грациан назначил Феодосия Младшего императором на Востоке, Максим перенес вражду на сына своего прежнего начальника. Такова была судьба, которая привела его к гибели. Но император Феодосий – хороший человек. Насколько я знаю.

Парнезий помолчал немного прежде, чем продолжить рассказ.

– Я вновь написал Максиму, что, хотя на границе пока затишье, я был бы спокойнее, получив немного свежих войск и несколько новых катапульт. Он ответил мне: «Потерпи еще немного, укрывшись в тени моих побед. Я должен посмотреть, что затевает Феодосий. Может быть, он собирается приветствовать меня, как своего брата императора, а может быть, он собирает армию. В данный момент я не могу прислать ни солдата».

– Опять то же самое! – воскликнула Уна.

– Верно; ответы были не слишком разнообразны. Тем не менее, как он и предполагал, благодаря известиям о его победах, нас на границе очень, очень долго не беспокоили. Пикты разжирели не хуже собственных овец, пасшихся среди вереска, и мои солдаты, хоть их и осталось немного, имели довольно времени наупражняться во владении своим оружием. Да, со стороны Вал казался крепким. Но я-то знал, как слабы мы были. Стоило лишь слухам о любом поражении Максима распространиться среди Крылатых Шапок – и они бы насели на нас всерьез. И тогда Валу не устоять! Пиктов я не боялся; но Крылатые Шапки с каждым днем умножали свои силы, а мне неоткуда было взять подкрепления. Максим опустошил Британию, и я чувствовал себя человеком, подпирающим гнилой жердочкой плетень, чтобы заградиться от стада быков.

Вот так, мои друзья, мы и жили, без конца ожидая помощи от Максима – помощи, которой он так и не прислал.

Вскоре он сообщил, что собирает армию против Феодосия. Я читал его письмо вместе с Пертинаксом, заглядывавшим мне через плечо: «Скажи своему отцу, что судьба велит мне запрячь трех мулов или быть разорванным ими. Надеюсь, мне удастся в этом году разделаться с Феодосием, сыном Феодосия, раз и навсегда. Тогда я назначу тебя править Британией, а Пертинакса, если он захочет, Галлией. Жаль, что сейчас вас нет со мною: вы бы помогли мне привести вспомогательный корпус в надлежащий вид. Слухам о моей болезни не верьте. Есть кое-какие неполадки в старом теле, но все пройдет, как только я въеду верхом в Рим».

«Безнадежное дело, – молвил Пертинакс, дочитав. – Это письмо обреченного. Я и сам конченый человек, я такие вещи чувствую. Что это за приписка в самом низу? «Скажи Пертинаксу, что я познакомился с его дядей, дуумвиром Дивиона, и что он отчитался передо мной в наследстве его матушки. Я отправил ее с подобающей охраной в Никею, где климат потеплее».

«Вот и еще доказательство, – сказал Пертинакс. – От Никеи недалеко морем до Рима. В случае опасности можно отправиться туда. Да, Максим предвидит свою смерть и напоследок стремится исполнить свои обещания. Но я рад, что он переговорил с моим дядюшкой».

«Что за мрачные мысли у тебя сегодня!» – заметил я с упреком.

«Мысли правильные. Богам надоела эта игра в кошки-мышки. Феодосий разобьет Максима. Он обречен!»

«Ты ему это хочешь написать?»

«Гляди, что я напишу». Он взял перо и на моих глазах набросал письмо Максиму – безмятежное, как летний день, приветливое и игривое, как любовная записка. Даже я, читая его, почувствовал облегчение, – пока не увидел лицо Пертинакса!

«А теперь, – сказал он, запечатывая письмо, – считай, что мы с тобой мертвецы, брат. Ну да ладно. Пойдем помолимся».

И мы вошли в храм Митры и принесли обычные молитвы. И потянулись дни, полные, как всегда, тревожных слухов, – день за днем, пока вновь не наступила зима.

Однажды утром, проезжая верхом по восточному побережью, мы нашли на песке полузамерзшего русоволосого юношу, привязанного веревками к каким-то обломкам досок. Мы перевернули его на спину и по поясной пряжке определили, что это готский воин из Восточного легиона. Вдруг он раскрыл глаза и с трудом прохрипел: «Он убит! Со мной были письма, но Крылатые Шапки потопили корабль». Сказал – и испустил дух у нас на руках.

Нам не надо было спрашивать, кто убит. Ошеломленные догадкой, мы вскочили на коней и во весь опор, навстречу летящим в лицо хлопьям снега поскакали в Гунно, надеясь застать там Алло. Он ждал нас во дворе конюшни и по нашим лицам сразу понял, что мы уже знаем.

«Он был обезглавлен по приказу Феодосия, – хрипло проговорил Алло. – Это произошло в шатре возле моря. Перед смертью он написал вам письмо, но Крылатые Шапки перехватили и потопили корабль. Эта весть уже мчится по равнине со скоростью степного пожара. Ругайте меня, как хотите, но я уже не смогу удержать своих юношей на месте».

«Я бы сказал то же самое про своих вояк, – усмехнулся Пертинакс, – да, слава богу, им некуда бежать».

«Что вы хотите делать? – спросил Алло. – Я принес вам приказ… приглашение от Крылатых Шапок присоединиться к ним, чтобы двинуться вместе на юг Британии: путь открыт и добычи хватит на всех».

«Как это ни печально, – заметил Пертинакс, – но мы для того и поставлены здесь, чтобы заградить этот путь».

«Если я вернусь с таким ответом, они просто прикончат меня, – пробормотал Алло. – Я всегда обещал им, что вы поднимете мятеж, если Максим будет разбит. Я не верил, что он будет разбит!»

«Увы, мой бедный варвар! – с прежней насмешливостью отвечал Пертинакс. – Ты слишком много продал нам добрых лошадей, чтобы отправить тебя сейчас в руки твоим буйным приятелям. Возьмем-ка мы тебя в плен, хотя ты и посол».

«Пожалуй, это будет лучше всего», – согласился Алло, протягивая нам недоуздок. Мы связали его, но не туго, чтобы не мучить старика.

«Крылатые Шапки хватятся его и будут искать. Это поможет нам выиграть время, – сказал Пертинакс. – Хотя на этот раз и выигрыш нам ни к чему».

«Ты не прав, – возразил я. – Время может помочь. Если Максим написал письмо, находясь в плену, значит, Феодосий послал корабль, чтобы доставить его. А если он может отправить корабль, то он может послать и солдат».

«И что нам за польза? – спросил Пертинакс. – Мы служим Максиму, а не Феодосию. Если бы даже каким-то чудом Феодосий успел спасти положение, на что мы можем рассчитывать? Лишь на такую же смерть, как и Максим».

«Наше дело защищать Вал, – настаивал я. – Какой бы ни был император, милует он или казнит».

«Ответ, достойный твоего брата-философа, – съязвил Пертинакс. – Прости, но эти велеречивые глупости не для меня. Надо готовиться к обороне».

Мы привели в боевую готовность гарнизон Вала, офицерам было сказано, что появились слухи о смерти Максима, которые могут вызвать атаку Крылатых Шапок, но если даже эти слухи верны, Феодосий не оставит Британию без защиты и пришлет подкрепление. Значит, надо стоять твердо… Интересно наблюдать, друзья мои, как по-разному принимают дурные вести разные люди. Часто тот, кто был до этих пор сильнейшим, превращается в слабейшего, а слабейший, наоборот, подтягивается и получает силу от богов. Так было и на этот раз. Хорошо еще, что Пертинакс шутками, лаской и бодрой заботой успел за эти годы поднять дух нашего жалкого войска – больше, чем я мог себе представить. Даже наша Третья, Ливийская когорта в своих подбитых войлоком кирасах приосанилась и забыла скулить.

Через три дня прибыло семь вождей и старейшин от Крылатых Шапок. Между ними был и тот высокий юноша, Амаль, он улыбнулся, увидев у меня на шее ожерелье – свой подарок. Мы приняли их с почетом, как послов, и показали им Алло – связанного, но живого. Впрочем, мне показалось, что они не очень огорчились бы его смерти. Алло тоже понял это и был оскорблен. Не откладывая, мы приступили к переговорам.

Они начали с того, что Рим гибнет и мы должны объединиться с ними. Они предложили мне всю Южную Британию во владение – после того, как они соберут с нее дань.

«Погодите, – сказал я. – К чему такая спешка? Сперва дайте мне доказательства, что генерал убит».

«Нет, – ответил один из старейшин, – это вы докажите нам, что он жив». А другой ехидно добавил: «Что вы дадите, если мы прочитаем вам его последние слова?»

«Мы не купцы, чтобы торговаться! – вспыхнул Амаль. – Тем более что я обязан этому человеку жизнью. Он получит доказательство!» – И он бросил мне через стол письмо Максима – я сразу узнал его печать.

«Это письмо с затонувшего корабля. Я не могу его прочесть, но я вижу по крайней мере один знак, который меня убеждает». Амаль указал на темное пятно с наружной стороны свитка, и внезапно упавшее сердце подсказало мне, что это была доблестная кровь моего полководца.

«Читайте! – потребовал Амаль. – Читайте, а потом скажите нам, на чьей вы стороне».

Пертинакс взял письмо и быстро пробежал его глазами. Потом негромко сказал: «Хорошо. Я прочту его вслух. Слушайте, варвары!» И он прочел письмо, которое я храню у сердца с тех самых пор.

Парнезий вытащил из-за пазухи сложенный, испещренный пятнами кусок пергамента и глухим голосом стал читать:

– «Парнезию и Пертинаксу, достойным Комендантам Вала, от Максима, некогда императора Британии и Галлии, а ныне пленника, ждущего смерти у моря, в лагере Феодосия – здравствуйте и прощайте!»

«Довольно! – прервал Амаль. – Вот и доказательство. Теперь вы должны к нам присоединиться!»

Пертинакс смолчал, глядя на него в упор – таким долгим и пристальным взором, что тот не выдержал и покраснел, как девушка. И Пертинакс продолжил чтение:

– «Я сделал много зла в своей жизни тем, кто желал мне зла, и никогда не жалел об этом; но если я сделал какое-либо зло вам, то я раскаиваюсь и прошу у вас прощения. Три мула, которых я хотел запрячь в свою повозку, разорвали меня в клочья, как и предсказывал твой отец. Обнаженные мечи ждут у дверей, чтобы обойтись со мной так, как я обошелся с Грацианом. И потому я, ваш командующий и ваш император, посылаю вам полное и почетное освобождение от службы, которую вы приняли на себя не из-за денег или долга, а, как мне хотелось бы верить, из любви ко мне!»

«Вот это человек, клянусь Светом Солнца! – вскричал Амаль. – Превратно же мы думали о его слугах!»

А Пертинакс продолжал:

– «Вы дали мне время, о котором я просил. Не грустите, что я не сумел воспользоваться им. Мы играли в кости с богами, но боги, как всегда, смошенничали, и пришла пора платить. Запомни: я ухожу, но Рим остается. Передай Пертинаксу, что его мать в безопасности в Никее, а его наследство находится под опекой префекта Антиполиса. Пошли от меня добрый привет своему отцу и матушке, дружбу которых я всегда ценил. А моим малышам-пиктам и Крылатым Шапкам передай такие приветы, чтобы они покрепче втемяшились в их тупые головы. Если бы все вышло по-моему, я бы сегодня же послал вам три легиона. Не забывайте меня. Прощайте! Прощайте!»

– Вот каково было последнее письмо моего императора. – Ребята слышали, как прошелестел пергамент, вновь исчезая на груди у Парнезия.

«Я ошибался, – сказал Амаль. – Слуги такого человека не станут торговать своими мечами. Я рад этому». И он протянул мне руку.

«Но Максим освободил вас от слова, – продолжал настаивать усатый старейшина. – Вы вольны служить кому угодно – и править чем угодно. Не хотите идти за нами – идите вместе с нами!»

«Благодарим, – сказал Пертинакс. – Но Максим велел передать вам такие приветы – прошу прощения, я лишь повторяю его слова – чтобы они покрепче втемяшились в ваши тупые головы». И он кивком указал на открытую дверь, за которой виднелось основание заряженной катапульты.

«Понятно, – молвил старейшина. – Значит, за Вал придется заплатить?»

«Мне очень жаль, – ответил Пертинакс, – но уплатить придется». И он велел принести нашего лучшего испанского вина.

Они молча выпили, отерли бороды и встали. И сказал Амаль, потягиваясь (потому что варвары не соблюдают хороших манер):

«Славная получилась компания! А ведь некоторые из нас пойдут на корм рыбам и воронью прежде, чем стает снег».

«Компания получится еще лучше, когда Феодосий пришлет своих людей», – возразил я; и хотя они засмеялись, я заметил, что этот удар попал в цель.

Старый Алло задержался позади остальных.

«Что делать, – забормотал он, моргая и щурясь. – Для них я всего лишь пес. Как только я покажу им тайные тропы через болото, они отшвырнут меня пинком, как пса».

«На твоем месте, – сказал Пертинакс, – я не стал бы спешить с этим, пока не убедился, что римлянам не удержать Вала».

«Ты так думаешь? О горе мне! – простонал старик. – Я хотел только мира для своего народа». И он побрел, спотыкаясь, вслед за Крылатыми Шапками.

Так для нас началась война. Она тянулась долго, без передышки, день ото дня изматывая усталые силы защитников. Сперва Крылатые Шапки полезли с моря, как прежде, и мы их снова встретили катапультами, что им явно пришлось не по вкусу. Но еще долго они не решались попытать воинского счастья на суше – видно, не очень-то доверяли своим неуклюжим утиным лапам. Да и пикты, когда дошло до дела, не слишком охотно показывали им тайные тропы. Я узнал это от одного пленного пикта. Многие из них охотно шпионили для нас, потому что Крылатые Шапки грабили их и забирали зимние припасы. Ах, глупые коротышки!

Постепенно Крылатым Шапкам удалось овладеть крайними участками Вала, и они стали нажимать с двух сторон. Я посылал людей на юг узнать, что делается в Британии, но волки очень осмелели в ту зиму на обезлюдевших дорогах, и никто из гонцов не вернулся. Трудно было и с провиантом для лошадей. У меня было десять сменных, и у Пертинакса столько же. Мы жили и спали в седлах, скача то на восток, то на запад вдоль Вала, и мы доконали своих измученных лошадок. Много беспокойства было с горожанами, пока мы не собрали их всех в одной крепости возле Гунно. Разрушив прилегающие к ней участки Стены, мы превратили ее в цитадель. Нашей горстке солдат удобней было сражаться в тесном пространстве.

К концу второго месяца мы увязли в этой войне, как в глубоком сугробе или в долгом ночном кошмаре. Мы сражались будто во сне. По крайней мере, я знаю, что поднимался на Стену и спускался со Стены, не помня ничего, что было в промежутке, – хотя накричавшееся мое горло хрипело, а меч был обагрен кровью.

Крылатые Шапки нападали, как волки, сбившиеся в стаю. Чем их больше разили, тем яростнее они сражались. Защитникам приходилось туго, но зато жажда мести задерживала наступавших у Вала, не давая им двинуться на юг, в Британию.

В эти дни мы с Пертинаксом нацарапали на штукатурке кирпичных ворот, ведущих в Валенсию, названия башен и даты, когда они пали одна за другой. Мы хотели, чтобы осталась какая-то память.

А сражения? Особенно жаркими были схватки возле статуи богини Ромы, у дома Рутилиана. Клянусь светом Солнца, старый толстяк, которого мы не ставили ни во что, вновь помолодел под звуки боевой трубы. Помню, он утверждал, что меч – его оракул. «Спросим Оракула», – говорил он, бывало, прикладывал клинок к уху и важно слушал, кивая головой. «И сегодня Рутилиану дано остаться в живых», – сообщал он, сбрасывал плащ и, отдуваясь, бросался в бой. Да, припасов у нас было мало, а шуток – хоть отбавляй!

Два месяца и семнадцать дней мы продержались, сжатые в кольцо со всех сторон, – и кольцо сжималось все теснее! Несколько раз Алло передавал нам, что подмога близка. Мы не верили ему, но солдат эти вести ободряли.

Кончилось все возгласами радости, но тоже как бы во сне. Крылатые Шапки неожиданно оставили нас в покое на целый день и целую ночь. Сперва мы спали вполуха, каждый миг ожидая тревоги, а потом заснули мертвецким сном – вповалку, где кто был. Не дай вам бог когда-нибудь так устать! Когда мы проснулись, укрепления были полны каких-то чужих вооруженных людей, которые с любопытством смотрели, как мы храпим. Я толкнул Пертинакса, и мы одновременно вскочили, хватаясь за мечи.

«Ну и ну! – засмеялся молодой воин в блестящих доспехах. – Не с Феодосием ли вы собираетесь сражаться? Глядите!»

Мы посмотрели на север: там снег покраснел от крови, но Крылатых Шапок не было видно. Мы посмотрели на юг: там среди белых снегов стоял лагерь, над которым реяли орлы двух легионов. На западе и на востоке виднелись далекие отблески пожаров и битв, но вокруг Гунно все было спокойно.

«Оставьте тревоги, – сочувственно молвил воин. – У Рима длинные руки. Где найти комендантов Вала?»

Мы ответили, что это мы и есть.

«Но вы стары и седоволосы! – воскликнул он. – А Максим говорил, что это юноши».

«Несколько лет назад так и было, – сказал Пертинакс. – Какова будет наша судьба, о прекрасное и сытое дитя?»

«Меня зовут Амбросий, я секретарь императора, – заявил он. – Покажите мне письмо, отправленное Максимом из Аквилеи, и тогда я, может быть, вам поверю».

Я вынул и протянул ему письмо. Прочитав его, он отдал нам воинский салют и сказал: «Ваша судьба в ваших собственных руках. Если вы согласитесь служить Феодосию, он даст вам легион. Если вы предпочтете вернуться домой, он сделает вам триумф».

«Я бы предпочел ванну с мылом, притираниями и благовониями, лезвие, чтобы побриться, – ну и закусить, конечно», – улыбаясь, сказал Пертинакс.

«Теперь я вижу, что передо мной юноша, – сказал Амбросий. – Ну а вы?» – он повернулся ко мне.

«Мы не таим зла на Феодосия, но на войне…» – начал я.

«На войне, как в любви, – закончил Пертинакс. – Хороша она или плоха, но первая любовь не ржавеет. И вторая уже не прельщает».

«Это верно, – молвил Амбросий. – Я видел Максима незадолго до его смерти. Он предупредил Феодосия, что вы никогда не согласитесь служить ему, и я искренне говорю, что это большая потеря для моего императора».

«В утешение ему остается Рим, – заметил Пертинакс. – Итак, прошу, позвольте нам отправиться по домам, ибо мы уже досыта нахлебались этой каши».

И все-таки напоследок они устроили нам триумф!

– Вы заслужили его, – произнес Пак, бросив несколько листьев в пруд. Черные маслянистые круги побежали по воде, убаюкивая, завораживая взор.

– Мне хотелось бы знать еще… очень многое, – заволновался Дан. – Куда делся Алло? Появлялись ли потом снова Крылатые Шапки? А что стало с Амалем?

– И что случилось со старым толстым генералом, у которого было пять поваров? – добавила Уна. – И что сказала ваша мама, когда вы вернулись домой?..

– А вот матушка-то ваша скажет: нельзя так поздно засиживаться у старой мергельной ямы, – раздался голос Хобдена позади них и вдруг сорвался на шепот:

– Тсс! Смотрите!

Он замер, уставившись на сидящего буквально в двадцати шагах великолепного рыжего лиса. Лис весело поблескивал глазками, рассматривая ребят с видом старого друга.

– Ах, мистер Рейнольдс, мистер Рейнольдс! – еле слышно воскликнул Хобден. – Если б я только знал, что таится в твоей хитрой голове, каким бы я был мудрецом! Мистер Дан, мисс Уна, пойдемте побыстрее. Мне еще надо запереть курятник.

Песня Пиктов

Рим марширует вперед,

Под ноги Рим не глядит:

Пусть разбегается Мелкий Народ

Из-под колес и копыт.

Мы же за вашей спиной

В стаю собьемся, ворча,

Чтобы решающий выиграть бой

Хитростью вместо меча.

Мы – мелюзга, мелкота,

Ростом не выше куста,

Но чужаки неспроста

Наши обходят места.

Мы – незаметный народ,

Ржавый нарост на сосне,

Червь, пожирающий плод,

Или заноза в ступне.

Радостно крыса на зуб

Пробует в трюме канат;

Плющ, убивающий дуб,

Так же доволен и рад.

Любо и нам средь лесов и болот

Труд свой бесшумный вершить,

Зная, что час наш придет —

Можно пока не спешить.

Нет, наш народ не силен,

Если же в сильных нужда —

Тайной тропою из дальних сторон

Мы проведем их сюда.

Новое рабство нас ждет,

Но обратится во прах

Ваша твердыня – и Мелкий Народ

Спляшет на ваших гробах!

Мы – мелюзга, мелкота,

Ростом не выше куста,

Но чужаки неспроста

Наши обходят места.

Мы – незаметный народ,

Ржавый нарост на сосне,

Червь, пожирающий плод,

Или заноза в ступне.

Перевод М. Бородицкой

Гэл Чертежник

Перевод Г. Кружкова

* * *

Если впрямь ты пророк —

честь тебе и хвала!

Прослывешь повсеместно ты

важною шишкой —

Кроме лишь одного небольшого села,

Где рожден ты

и где тебя помнят мальчишкой.

И пока обличитель обидчив и юн,

В дневнике своем пишет он

горькие строки:

Что в глазах земляков

он всего лишь хвастун…

Но пророкам на пользу такие уроки.

Всех богатств ниневийских,

развеянных в дым,

Всех раздумий во чреве кита

и во храме

Сто́ит тот городок, где соседям твоим

Дела нету,

с какими ты знался царями.

Кем бы ты ни прослыл —

только в отчем краю

Узнаёшь настоящую цену свою.

Перевод М. Бородицкой

Дождь, заладивший после обеда, вынудил Дана и Уну затеять игру в пиратов на Маленькой Мельнице. Если вы не боитесь крыс, шмыгающих в углу, и остьев овса, лезущих в ботинки, чердак с его люком и надписями на стропилах о море и о любимых подругах – самое распрекрасное место. Он освещается небольшим окном, так называемым «утиным окошком», из которого можно увидеть ферму «Липки» и место, где убили Джека Кейда.

Забравшись вверх по чердачной лестнице (они называли ее «грот-мачтовым древом», как в балладе о сэре Эндрью Бартоне, и она была «отполирована до лоска руками моряков», как говорится в той же балладе), они увидели, что на Утином подоконнике сидит какой-то человек. Он был одет в светло-лиловый камзол и такого же цвета узкое трико, и он что-то деловито зарисовывал в книжечку с красным обрезом.

– Присядьте, присядьте! – крикнул сверху Пак, устроившийся на стропилах. – Полюбуйтесь, как красиво получается! Сэр Гарри Доу – прошу прощения, Гэл! – говорит, что моя голова – наилучший образец для гаргойля.

Человек засмеялся, вскинув голову в темном бархатном берете, и его полуседые волосы буйно рассыпались по сторонам лица. На вид ему было никак не меньше сорока лет, но глаза в окружении веселых морщинок блестели совсем молодо. На поясе у него висела узорчатая кожаная сумка неизвестного назначения.

– Можно нам посмотреть? – спросила Уна, смело выступая вперед.

– Конечно… пожалуйста! – ответил он, подвигаясь на подоконнике, и снова пустил в ход свой серебряный карандашик. Быстрые, опытные пальцы набрасывали портрет Пака, сидевшего терпеливо, с неподвижной ухмылкой, как бы приклеенной к его широкому лицу. Вскоре художник полез в сумку, вытащил из нее тростниковое перо и ловко подровнял кончик маленьким ножом с костяной ручкой, сделанной в форме рыбки.

– Вот отличная штука! – воскликнул Дан.

– Побереги пальцы! Лезвие страшно острое. Я сам сделал его из лучшей фламандской арбалетной стали. И эта рыбка – моя работа. Стоит пригнуть верхний плавник к хвосту – вот так! – и рыбка проглотит лезвие, как кит проглотил бедного Иону… А вот моя чернильница. Я сам сделал этот серебряный ободок с четырьмя святыми. Нажми-ка на голову Варнавы… она открылась, и теперь мы…

Он окунул перо и осторожно, но решительно стал наносить на бумагу грубые черты Пака, уже намеченные серебряным карандашом. Ребята затаили дыхание: казалось, рисунок оживал на глазах.

По ходу дела, под стук дождя, лившегося на черепичную крышу, художник тоже не умолкал и так – то хмурясь над своей работой, то улыбаясь, то четко и внятно, то бормоча себе под нос, – успел рассказать, что родился он здесь рядом, на ферме «Липки», что отец сперва поколачивал его за «всякое безделье вместо дела», то есть за рисование, пока старый священник по имени Роджер, украшавший цветными буквицами книги местных богачей, не убедил родителей отдать мальчика ему в подмастерья. Потом он вместе с отцом Роджером оказался в Оксфорде, где сперва мыл посуду и чистил плащи и обувь для студентов Мертоновского колледжа.

– Вам, должно быть, это не нравилось? – спросил Дан, который все время встревал с вопросами.

– Я не задумывался над этим. Пол-Оксфорда тогда было занято строительством новых колледжей и украшением старых, и город призвал к себе на помощь мастеров-искусников со всего крещеного мира – королей своего ремесла, любимцев королей. Я знал их. Я у них работал. Неудивительно, что…

– …ты стал великим человеком, Гэл, – закончил Пак.

– Так утверждали, Робин. Даже Браманте это говорил.

– Но почему? Что вы такое сделали? – спросил Дан.

Художник посмотрел на него озадаченно.

– Разные сооружения из камня по всей Англии. Ты вряд ли о них слышал. Да вот, чтобы не ходить далеко, наша церковь Святого Варнавы, которую я перестроил. Она стоила мне таких трудов и забот, как ничто другое в моей жизни. Полезный урок, вот что я вам скажу!

– У нас уже были сегодня уроки, – ляпнул Дан.

– Я вовсе не собираюсь утомлять вас, мои дорогие. И все же интересно, как эта церквушка была перестроена, заново перекрыта и украшена благодаря нескольким славным кузнецам, матросу из Бристоу, некоему спесивому ослу по имени Гэл Чертежник да еще… – он ронял слова не торопясь, – да еще одному шотландскому пирату.

– Пирату? – вскинулся Дан, как рыбка, попавшаяся на крючок.

– Тому самому Эндрью Бартону, о котором вы распевали, карабкаясь на чердак. – Он вновь углубился в рисунок, задерживая дыхание над какой-то затейливой линией и, казалось, забывая все на свете.

– Разве пираты строят церкви? – спросил Дан. – Что-то не верится.

– Они здорово помогают строить, – улыбнулся Гэл. – Но ты слишком утомился сегодня на уроках, Джек Школяр.

– Пираты – это не уроки, – живо возразила Уна. – Но с какой стати сэр Эндрью Бартон помогал вам?

– Думаю, что он и сам не знал об этом, – глаза Гэла хитровато блеснули. – Робин, как бы мне, черт возьми, попонятней объяснить этим невинным созданиям, до чего доводит грех гордыни?

– Да чего тут объяснять! – нахально сказала Уна. – Кто фуфырится и задается, всегда садится в галошу.

Гэл застыл с пером на весу, соображая, но Пак моментально растолковал ему это высказывание с помощью длинных взрослых слов.

– Вот именно! – обрадовался Гэл. – Так я себя и вел. Фуфырился, как ты говоришь. В общем, я ужасно гордился такими вещами, как фронтоны и порталы, – например, Галилейским порталом в Линкольне, гордился, что сам Торриджано похлопал меня по плечу, гордился званием рыцаря, пожалованным мне за украшение позолоченной резьбой королевского корабля «Государь». Но отец Роджер, сидя в библиотеке Мертоновского колледжа, не забывал обо мне. В то время, когда я окончательно занесся в своей гордыне, он призвал меня к себе и, грозно тыча указательным перстом, велел мне возвратиться к своим сассекским землякам и перестроить, за мой собственный счет, нашу церковь, где похоронено шесть поколений моих предков. «Иди работай, сын мой! – молвил он. – Работай и борись с дьяволом, пока не получишь права назвать себя человеком и мастером».

Я вострепетал и пошел… Ну, как, Робин? – И он торжественно показал Паку готовый портрет.

– Надо же! Вылитый я! – воскликнул Пак, задирая нос и гримасничая, как перед зеркалом. – Эй, глядите! Дождь прошел. Терпеть не могу сидеть под крышей в хорошую погоду!

– Отлично! Передохнем. – Гэл вскочил на ноги. – Кто пойдет со мной в «Липки»? Там и потолкуем.

Они слезли вниз и, выйдя наружу, обогнули мокрые ветлы у сверкающей на солнце плотины.

– А это что такое? – удивился Гэл, уставившись на посадки хмеля, уже готового расцвести. – Виноград? Да нет! И на фасоль не похоже, она вьется совсем по-другому. – И он потянулся за своей книжечкой для зарисовок.

– Это хмель, – объяснил Пак. – В ваше время его тут не было. Растение, посвященное Марсу; его сушеные цветки придают аромат элю. Есть такой стишок:

Ересь и хмель, индюки и табак

Прибыли к нам на одном корабле.

– Что такое ересь, я знаю. Хмель я видел – славен Господь, сотворивший такую красоту! А что такое индюки?

Ребята рассмеялись. Они знали, что в «Липках» разводят индюков; и действительно, едва они подошли к саду, как целое их стадо выступило им навстречу.

Книжечка Гэла снова очутилась у него в руках.

– Фу ты, ну ты! – воскликнул он. – Вот она, Гордыня в пурпурных перьях! Вот они, Презрение, Кичливость и Буйство Плоти! Как вы их называете?

– Индюки! Индюки! – закричали ребята, а самый старый и важный индюк злобно закулдыкал, наступая на пришельца в лиловых чулках.

– Прошу прощенья вашего величества! Мне сегодня удалось сделать два замечательных рисунка! – Гэл снял берет и отвесил учтивый поклон задохнувшемуся от бешенства индюку.

По блестящей от капель траве они пошли к пригорку, на котором стоял фермерский дом. Старый и шершавый от непогод, он казался почти рубиново-красным в предзакатном свете.

Голуби на трубе клевали известку, пчелы, жившие под черепицей с тех самых пор, как дом был построен, наполняли августовский воздух слитным гулом, и запах самшита у изгороди мешался с запахом мокрой земли, свежеиспеченного хлеба и щекочущим печным дымком.

Жена фермера вышла на порог, держа в руках младенца, сощурилась на солнце из-под ладони, наклонилась, чтобы сорвать веточку розмарина, и направилась в сторону сада. Старый спаниель в будке пролаял разок-другой, как бы напоминая, что опустевший дом – под бдительной охраной. Пак потихоньку притворил садовые ворота и накинул щеколду.

– Можно ли объяснить, почему я так люблю все это? – прошептал Гэл. – Что могут знать горожане о доме – или о той же земле?

Они уселись рядом на вытесанной из дуба скамье, глядя через луг, по которому тек мельничный ручей, на заросшие папоротником ямы и овражки Кузнечного Холма за домом Хобдена. Старик в своем саду, возле ульев, рубил и связывал прутья. Целая секунда проходила между взмахом его топора и мигом, когда звук удара достигал их слуха.

– Эх! – вздохнул Гэл. – А ведь я помню время, когда на том самом месте стояла Нижняя Кузня – литейная мастерская Джона Коллинза. Много раз по ночам будил меня его большой молот: «Бум-бабах! бум-бабах!» Если же ветер дул с востока, можно было услышать, как кувалда Тома Коллинза в Стокензе отвечает брату: «Бум-бам! бум-бам!» А где-то посередине, в Брайтлинге, молотки сэра Джона Пелема врывались между ними, как ватага школьников: «Тум-тики-тум! тум-тики-тум!» – повторяли они, пока я снова не засыпал. Да, кузниц и плавилен в округе было что кукушек в мае. Где они теперь? Все пропало, все быльем поросло!

– Что же делали эти мастера?

– Орудия для кораблей Королевского флота, хотя и не только для них. В основном серпентины и тяжелые пушки. Когда они бывали готовы, появлялись королевские офицеры и без церемоний забирали у фермеров рабочих волов, чтобы отвезти орудия к побережью. Взгляните-ка! Перед вами один из первых и лучших мастеров морского дела!

Он перелистнул несколько страниц в своей книжке и показал им портрет молодого человека. Подпись гласила: «Sebastianus».

– Он прибыл с королевским приказом Джону Коллинзу на отливку двадцати серпентин (это такие маленькие, но очень кусачие пушечки!) для новой морской экспедиции.

Я нарисовал его, когда он сидел возле нашего очага, рассказывая моей матушке о том, какие он собирался открыть неизвестные земли в дальних краях. И он в самом деле открыл их! Обратите внимание на этот нос, устремленный в неизвестность морей и бурь! Его звали Себастьян Кэбот, он был из Бристоля – для нас почти иностранец. Я ему многим обязан. Он помог мне в строительстве церкви.

– Я думал, что вам помог сэр Эндрью Бартон, – опять вмешался Дан.

– Ну, давайте все по порядку, – кивнул Гэл. – Себастьян был первым, кто наставил меня на путь. Ведь я приехал сюда не служить Богу, как пристало зодчему, а чтобы показать людям, какой я великий мастер. Им же было, попросту говоря, начхать на мое величие и мое мастерство. Какого лешего я примазываюсь к их Святому Варнаве? Ну, обветшала церковь еще со времен Черной Смерти, и пусть себе разваливается понемножку, а я там хоть удавись на своем строительном отвесе! Знать и простолюдины, богачи и бедняки – все как будто сговорились против меня. Один лишь сэр Джон Пелем из Брайтлинга ободрял меня и советовал продолжать дело. А как продолжать? Разве я не просил у мастера Коллинза длинной телеги с упряжкой, чтобы доставить бревна? Нет, он отправил уже волов в Льюис за известняком. Разве он не обещал мне железные скобы и тяжи для крыши? Ничего я так и не получил, кроме каких-то треснутых и гнутых железяк. И так во всем. Обещалось все, но не исполнялось ничего, пока я не встану над душой, но и тогда дело делалось вкривь и вкось. Казалось, всю округу кто-то заколдовал.

– Очень похоже, – подтвердил Пак, подтягивая колени к подбородку. – А ты никого не подозревал?

– Нет, пока не приехал за пушками Себастьян и Джон Коллинз не стал с ним играть в те же дурацкие игры, что и со мною. Каждую неделю две из трех отлитых пушек оказывались с изъяном, годные разве что в переплавку. А Джон Коллинз торжественно клялся, тряся головой, что не позволит отправить королю ни одной пушки сомнительного качества. Святые угодники! Себастьян просто с ума сходил. Я-то знаю: мы с ним частенько сиживали на этой скамье, делясь своими печалями.

Когда Себастьян убил уже шесть недель впустую, получив за это время только шесть серпентин, пришло известие от Дирка Брензетта, капитана шхуны «Лебедь», что каменную плиту, которую он вез мне из Франции для купели, пришлось сбросить в море, когда его корабль уходил от Эндрью Бартона, гнавшегося за ним до самого порта Рай.

– Ага! Тот самый пират! – воскликнул Дан.

– Он самый. И пока я рвал на себе волосы, явился Тайсхерт Уилл, мой лучший каменщик, и рассказал, трясясь от страха, что сам Сатана – с рогами, с хвостом и в гремящих цепях – выскочил прямо на него из церковной колокольни, и теперь все рабочие оттуда разбежались и нипочем не согласны вернуться. Что делать! Вне себя от этих новостей, отправился я в таверну «Колокольчик» пропустить кружку пива. А мастер Джон Коллинз мне и говорит: «Дело твое, парень, но я бы на твоем месте при таких-то знаках и предзнаменованиях оставил старого Варнаву с его церковью в покое!» И все одобрительно закачали головами. Хитрецы, они боялись не столько Сатаны, сколько меня самого, но это стало ясно не сразу.

Когда я вернулся с этими приятными новостями в «Липки», Себастьян белил стропила в кухне моей матушки. Он к ней питал прямо-таки сыновние чувства.

«Ничего, не робей! – сказал он мне. – Один Бог всеведущ. А мы с тобой оказались самыми настоящими ослами. Нас обдурили, Гэл, какой позор! – и прежде всего меня, моряка, который не разгадал этих фокусов раньше. Ты принужден отступиться от колокольни, ибо там бродит Сатана, я не могу получить своих серпентин, потому что у Джона Коллинза не получаются отливки. А тем временем Эндрью Бартон шныряет на своем корабле вблизи порта Рай. С какой целью? А чтобы заполучить те самые серпентины, которых ждет не дождется бедный Кэбот; и эти серпентины – готов прозакладывать мою часть не открытых еще земель! – спрятаны в колокольной башне Святого Варнавы. Ясно, как ирландский берег в погожий день!»

«Вряд ли бы они осмелились на такой риск, – усомнился я. – Продажа пушек врагам короны – государственная измена, за это вешают».

«Риск велик, но велик и барыш. Ради этого люди готовы хоть на виселицу. Я сам был купцом, – сказал Себастьян. – Мы должны утереть им нос, не будь я бристольцем».

Тут же, сидя на ведре с известкой, он наметил план. Мы раззвонили всем, что во вторник уезжаем в Лондон, и напоказ простились с друзьями – особенно с мистером Джоном Коллинзом. Но добравшись до Вудхерстского леса, повернули назад и подъехали к деревне заливным лугом, спрятали лошадей под ивами у подножия холма и, едва настала ночь, осторожно прокрались к церкви Святого Варнавы. Стоял плотный туман, сквозь который едва пробивался свет луны.

Не успел я запереть за собой дверь колокольни, как Себастьян взмахнул руками и растянулся на полу.

«Вот черт! – воскликнул он. – Повыше поднимай ноги и осторожней их ставь. Я споткнулся о пушки».

Я начал шарить на ощупь – в башне было очень темно – и, один за другим, насчитал двадцать стволов серпентин, лежащих прямо на соломе. Без всякой маскировки!

«Здесь, на моем конце, еще парочка тридцатифунтовых пушек, – сказал Себастьян, похлопывая ладонью металл. – Это, должно быть, для нижней палубы сэра Эндрью Бартона. Да, честнейший человек – мистер Джон Коллинз! Тут у него целый оружейный склад, арсенал! Теперь ты понимаешь, почему твое копание и шныряние вокруг колокольни заставило Сатану явиться в Сассекс? Ты уже много недель всячески мешаешь честной торговле Джона», – он рассмеялся в темноте.

От пола башни тянуло прямо-таки могильным холодом, поэтому мы поднялись повыше по лестнице, и тут Себастьян наткнулся на коровью шкуру с рогами и хвостом.

«Ага! Сатана забыл свой кафтан! Ну как – мне идет, Гэл?» – Он надел на себя шкуру и стал прыгать и дурачиться в лунном свете, проникавшем сквозь узкие окна башни, – истинный Сатана! Потом присел на лестнице, постукивая концом хвоста по ступеньке. Со спины он казался еще страшнее, и пролетевший совенок пронзительно вскрикнул, чуть не наткнувшись на его рога.

«Изгнал дьявола – запри дверь, – прошептал Себастьян. – Вот еще одна неверная пословица, Гэл, ибо я слышу, как дверь башни отворяется».

«Я сам ее запер, – удивился я. – Или у кого-то, черт побери, есть запасной ключ?»

«Судя по топоту ног, к нам пожаловал весь приход, в полном составе, – отвечал моряк. – Тише, Гэл! Послушаем, о чем они хрюкают. Ба! Да они принесли мои новые серпентины. Одна, две, три, четыре – еще четыре ствола. Эндрью Бартон решил снарядиться по-адмиральски, разрази меня гром! Двадцать четыре серпентины!»

И тотчас, словно эхо, гулко донесся голос Джона Коллинза: «Двадцать четыре серпентины и две тридцатифунтовых пушки. Полное вооружение для сэра Эндрью».

«Долг платежом красен, – прошептал Себастьян. – Сбросить ему на голову мой кортик, что ли?»

«В четверг они поедут в порт Рай, спрятанные под мешками с шерстью. Дирк Брензетт встретит их в Ундиморе, как обычно», – продолжал Джон.

«Боже мой! Какая это для них привычная, заурядная сделка! – заметил Себастьян. – Держу пари, что мы два единственных невинных младенца во всей деревне, которые не имеют своей доли прибыли в этом деле».

Внизу было человек двадцать, и галдели они, как на базаре в Робертсбридже. Мы узнавали их по голосам.

Пронзительный голос принадлежал Джону Коллинзу:

«Через месяц тут должны лежать пушки для французской караки. Когда ваш юный олух (это про меня, с вашего позволения!) возвращается из Лондона?»

«Неважно, – отозвался голос Тайсхерста Уилла. – Положите их где угодно, мистер Коллинз. Мы так напуганы Сатаной, что больше и не сунемся в башню!» – И длинный плут радостно захихикал.

«Вызвать Сатану для тебя плевое дело», – поддакнул Ральф Хобден, кузнец.

«Ааа-минь!» – заревел Себастьян и прежде, чем я успел остановить его, сбежал с лестницы в своем сатанинском виде, воя, как тысяча чертей. Не успел он приняться за ближайшего, как вся компания бросилась бежать! Слышно было, как они в панике заколотили в дверь таверны «Колокольчик». Тогда мы тоже пустились наутек.

«Что будем делать дальше? – спросил Себастьян, подбирая повыше свой коровий хвост, чтобы не зацепиться за колючки. – Ну, расквасил я морду честному Джону…»

«Едем к сэру Джону Пелему, – сказал я. – Он единственный, кто был на моей стороне».

Мы отправились в Брайтлинг, миновали по пути охотничьи сторожки сэра Джона, где нас вполне могли пристрелить караульщики, приняв за браконьеров, и когда разбуженный хозяин спустился вниз и сел в свое Кресло Судьи, рассказали ему все и показали коровью шкуру, которую Себастьян прихватил с собой. Сэр Джон смеялся до слез.

«Ну и дела! – наконец вымолвил он. – Обещаю вам, что правосудие свершится еще до рассвета. В чем состоит ваша жалоба? Джон Коллинз – мой старый друг».

«Мне он не друг! – воскликнул я, клокоча от гнева. – Как вспомню, сколько он и ему подобные дурачили меня и вставляли палки в колеса… И в каком благом деле – в строительстве церкви!»

«Но теперь-то вы понимаете, что она им была нужна для других целей», – мягко заметил он.

«А мои серпентины – тоже для других целей? – возмутился Себастьян. – Я бы давно уже был на полдороге к неоткрытым землям, если бы не ваш друг, который продал мои пушки шотландскому пирату!»

«У вас есть доказательства?» – осведомился сэр Джон, поглаживая бороду.

«Я чуть не сломал о них ноги час назад, и я слышал, как Джон распоряжался, куда их доставить».

«Слова! Это только слова, – сказал сэр Джон. – Мистер Коллинз – известный болтун и шутник».

Он произнес это так серьезно, что на мгновение мне показалось, будто он тоже в курсе всех этих секретных дел и в Сассексе вообще нет ни одного честного кузневладельца.

«Во имя здравого смысла! – воскликнул Себастьян, стуча по стулу своим коровьим хвостом. – Чьи же тогда эти пушки?»

«Разумеется, ваши, – отвечал сэр Джон. – Вы явились с королевским приказом на их изготовление, а мистер Коллинз отлил их в своей мастерской. Если он вздумал перенести их из Нижней Кузни и сложить в колокольне, это потому, что она ближе к дороге и вам будет удобнее их оттуда забирать. Стоит ли, старина, устраивать суету из-за простого знака соседской любезности?»

«Боюсь, что я отплатил ему черной неблагодарностью, – Себастьян задумчиво потер свой кулак. – Но как быть с тридцатифунтовыми пушками? Конечно, я бы от них не отказался, но их не было в королевском приказе».

«Любезность и великодушие. – объяснил сэр Джон. – Несомненно, эти две пушки Джон добавил как дар, – из преданности королю и любви к вам. Ясно как день! Эх вы, Фома неверующий!»

«Теперь, кажись, ясно, – молвил Себастьян. – Ох, сэр Джон, сэр Джон, почему вы не моряк? Вы же зря пропадаете на берегу». – И он поглядел на старика с нежностью и любовью.

«Стараюсь, как могу, на своем месте». – Сэр Джон снова погладил бороду, и его зычный голос судьи привычно возгремел: «Но позвольте мне вам сказать, что вы, два молодых человека, в каком-то непонятном мне азарте рыскающие ночью тут и там и при этом жестоко пугающие мистера Коллинза, занятого… гм-м… тайными богоугодными делами, – вы меня чрезвычайно удивляете!»

«Ваша правда, сэр Джон, – подтвердил Себастьян. – Если б вы видели, как он улепетывал!»

«Вы скачете сломя голову сюда, озадачиваете меня какими-то сказками о пиратах, возах с шерстью и коровьих шкурах, которые, конечно, меня позабавили как человека, но как должностное лицо, я поражен их нелепостью. Поэтому я вынужден отправиться вместе с вами к означенной башне, прихватив несколько своих слуг и, возможно, три-четыре фургона, и я гарантирую вам, что мистер Коллинз добровольно передаст вам ваши стволы и пушки. – Тут он перешел на свой обычный тон: – Я предупреждал этого старого лиса и его соседей, что темные сделки и ловкие проделки не доведут до добра; но нельзя же перевешать половину Сассекса из-за каких-то железяк! Ну что, согласны?»

«Ради двух лишних тяжелых пушечек я согласен на любое преступление», – сказал Себастьян, потирая руки.

«Итак, вы взяли назад свое обвинение в измене, – заключил сэр Джон. – По коням, друзья, и вперед – за пушками».

– Но ведь мистер Коллинз предназначал все эти орудия сэру Эндрью Бартону, не правда ли? – сказал Дан.

– Несомненно, – ответил Гэл. – Но что с возу упало, то пропало.

Мы влетели в деревню, едва зарозовел рассвет: впереди сэр Джон верхом, в блестящем полупанцире, с развевающимся вымпелом на пике, за ним тридцать крепких слуг, пятеро из них в доспехах, далее четыре фургона для шерсти, а позади всех – четверо музыкантов, весело трубящих мотив: «Король спешил в Нормандию». Когда мы прискакали к башне и выкатили из нее со звоном новенькие пушки, картина была точь-в-точь как у монаха Роджера на рисунке «Французская осада» в молитвеннике ее величества королевы.

– Ну а как же мы… то есть, я хотел сказать, как же деревенские? – спросил Дан.

– О, они снесли это достойно – да, достойно! – признал Гэл. – Хоть мошенники и скверно подшутили надо мной, но я был за них горд. Люди, выходя из домов, шли по своим делам, ни малейшего внимания не обращая на наш отряд. Ни слова! Ни взгляда! Они скорее бы умерли, чем позволили Брайтлингу насмехаться над собой. Лишь этот бездельник Тайсхерст Уилл, выходя из «Колокольчика», где он принимал свою утреннюю кружку пива, загородил – как бы ненароком – дорогу коню сэра Джона.

«Поосторожней, мистер Сатана!» – вскричал сэр Джон, натягивая поводья.

«Ах, как приятно! – отвечал Уилл. – Не базарный ли сегодня день? То-то все бычки из Брайтлинга уже тут!»

Этой шуткой он спасся от моей плети, прожженный плут!

Но Джон Коллинз – вот кто был неподражаем! Он попался нам навстречу (с перевязанной челюстью, пострадавшей от Себастьянова кулака), когда мы тащили первую тридцатифунтовую пушку сквозь церковные ворота.

«Тяжелая штука, – небрежно обронил он. – Если заплатите, я готов одолжить вам свою длинную телегу для бревен. Простой фургон для нее слишком хлипок».

В первый и единственный раз я видел, как Себастьян лишился дара речи. Он только открывал и закрывал рот, как рыба.

«А что такого? – продолжал Джон. – Досталась она вам недорого. Я подумал, что вы не пожалеете пары пенсов, если я помогу вам ее перевезти». Да, он был неподражаем. В то утро он потерял верных две сотни фунтов, но даже глазом не моргнул, когда пушечки поехали в Льюис без его благословения.

– И он ничем себя не выдал? – спросил Пак.

– Лишь один раз. После того как он пожертвовал Святому Варнаве полный набор колоколов. (С некоторых пор и Коллинзы, и Хейзы, и Фаулы, и Феннеры сделались готовы на все ради украшения церкви. «Только попросите!» – стало их обычной песней.) Мы как раз опробовали звон, и Коллинз был на башне вместе с Черным Ником Фаулом, который подарил нам резную перегородку для алтаря. Старик одной рукой дернул язык колокола, а другой почесал себе шею. «Уж лучше этим погремкам болтаться на веревке, чем бедному Джону!» И это было все! Таков Сассекс – ничего с ним не поделаешь…

– А что случилось потом? – поинтересовалась Уна.

– Я вернулся в Англию, – сказал Гэл. – Я получил хороший урок. Лекарство от гордыни. Хотя говорят, что церковь Святого Варнавы – жемчужина. Кто его знает. Я делал это для земляков, и, может быть, отец Роджер был прав – никогда больше не испытывал я ни такого позора, ни такого триумфа. Такие вот дела. Одним словом, родина… родные края… – И он задумался, свесив голову на грудь.

– Глянь! Вон твой отец возле кузни! О чем это он толкует со стариком Хобденом? – воскликнул Пак и раскрыл ладонь с лежащими на ней тремя листьями.

Дан взглянул в сторону дома.

– А, знаю. Спорят о старом дубе, упавшем поперек ручья. Отец давно уже хочет его выкорчевать и убрать.

В тишине долины им нетрудно было расслышать хрипловатый бас Хобдена.

– Делайте, как вам нравится, – говорил он. – Но заметьте, что его корни скрепляют берег. Как только вы его выкорчуете, берег осядет и первое же половодье его смоет. Но делайте, как вам нравится, ради бога, сэр. Маленькая мисс часто сидит вот здесь на стволе, возле папоротников.

– Гм-м… Хорошо, я подумаю об этом, – сказал отец.

Уна хихикнула, а Гэл пожал плечами.

– Не пойму, что за сатана скрывается в этой колокольне. Чего ради Хобден так старается?

– Ну, как же! Этот дуб – основной кроличий мостик между нашим лугом и Тремя Акрами, – объяснила Уна. – Лучшее место для кроличьих силков во всей округе. Только сегодня он поймал там двоих. Да он ни за что не позволит его убрать!

– Это Сассекс: таков он был и будет – ничего с ним не поделаешь! – пробормотал Гэл. И в следующий момент голос отца, окликнувшего ребят через луг, разрушил чары, и часы на колокольне Святого Варнавы пробили пять раз.

Песня контрабандистов

Если вдруг услышишь стук копыт в ночи,

Спи спокойно, крошка, а не спишь – молчи.

Не гляди в окошко, отвернись к стене —

Есть дела у джентльменов ночью при луне.

Пони друг за дружкой,

У седла – вьючок.

Пастору баклажка,

Служке табачок,

Весточки шпионам,

Ленточки для дам, —

Это скачут джентльмены по своим делам.

Если на полянке сложены рядком

Крутобокие бочонки с крепким коньяком,

Не счищай с них листья, не кричи: «Сюда!» —

Все само исчезнет завтра без следа.

Если вход в конюшню утром не закрыт,

Если лошадь в мыле и едва стоит,

Если порванную куртку зашивает мать —

Помни: детям вредно слишком много знать.

Если вдруг солдаты к вам нагрянут в дом,

Красные мундиры с желтым галуном,

По щеке потреплют, посулят сластей,

Кто, куда и с кем ходил – говорить не смей!

Под окошком свистнут, поскребутся в дверь —

Может, это птица, может, это зверь.

Вон Пират не лает, не рычит Волчок:

Значит, все в порядке, ляжем на бочок…

Слушай старших, крошка, и получишь ты

Куклу из-за моря дивной красоты:

В чепчике из кружев, юбка – чистый шелк!

Уж поверь, что джентльмены знают в этом толк.

Пони друг за дружкой,

У седла – вьючок,

Пастору баклажка,

Служке табачок,

Не гляди в окошко,

Отвернись к стене —

Есть дела у джентльменов ночью при луне!

Перевод М. Бородицкой

Переправа «эльфантов»

Перевод Г. Кружкова

Песенка младшего Хобдена по прозвищу Пчелка

Загудели пчелы, золотые пчелы:

«Отчего наш пасечник ходит невеселый?

Если не расскажет, что творится с ним, —

Меду для продажи больше не дадим!»

Не утаит невеста

От верных пчел своих,

Взошло ли к свадьбе тесто,

Доволен ли жених.

Все как есть, все подряд

Скажет без утайки —

А иначе улетят

Пчелы от хозяйки.

Крестины ли, поминки

Случаются в селе —

Старушка по старинке

Шепнет о том пчеле:

Про детей, про гостей,

Где какие толки —

Ведь до всяких новостей

Любопытны пчелки.

Не стойте в поле голом,

Когда грохочет гром,

Не подходите к пчелам

Иначе как с добром.

Там, где врут, пчелы мрут,

Там, где злятся, – вянут.

Будь им рад, будь им брат,

Пчелы не обманут!

Перевод М. Бородицкой

Едва стало смеркаться, как теплый сентябрьский дождик заморосил над сборщиками хмеля. Матери покатили из садов детские коляски, корзины были убраны, подсчеты закончены. Юные парочки раскрывали по одному зонтику на двоих, возвращаясь домой, и одинокие пешеходы посмеивались, глядя им вслед. Дан и Уна, собиравшие хмель после школы, отправились поесть печеной картошечки на хмелесушилку, где старый Хобден со своей охотничьей собакой Бетти жил и орудовал уже целый месяц.

Они устроились, как обычно, на застланной мешками койке перед печью и, едва Хобден поднял заслонку, уставились как завороженные на раскаленное ложе углей, мощным жаром без пламени дышавших в печные своды. Старик не спеша подложил еще пару кусков угля, уверенно пристроив их на нужное место, не глядя протянул руку назад и, когда Дан вложил несколько картошин в его похожую на железный совок ладонь, тщательно рассовал их между углями, постоял еще несколько мгновений, вглядываясь в огонь, – и опустил заслонку. После яркого света топки сразу же показалось темно, и он зажег фонарь со свечой. Так бывало каждый раз, и дети любили этот заведенный порядок.

Пчелка, сын Хобдена, парень малость не в себе, но умевший лучше всякого обращаться с пчелами, бесшумно, как тень, проскользнул в дверь. Они заметили его появление лишь по тому, как Бетти оживленно замотала обрубком хвоста.

Снаружи кто-то громко запел под моросящим дождем:

Старушка миссис Лейдинвул уж год, как померла,

Но услыхав, что хмель созрел, сдержаться не смогла:

– Только один человек на свете умел так горланить! – воскликнул старый Хобден, живо оборачиваясь.

«Ребята, с кем рвала я хмель, свежа и молода,

Все нынче на уборке, и я пойду туда!..»

Дверь распахнулась и…

– Ну и ну! Видно, не зря говорят, что уборка хмеля даже мертвого вытащит из могилы! Ты ли это, Том? Том Башмачник! – воскликнул старик Хобден, опуская фонарь.

– А то кто же! Иль ты глазам своим не веришь, Ральф? – Незнакомец перешагнул порог и вошел. Он был дюйма на три выше, чем Хобден, голубоглазый, загорелый гигант с седыми бакенбардами. Они пожали друг другу руки, и дети слышали, как мощно скрипнули их жесткие ладони.

– А хватка у тебя не ослабла, – заметил Хобден. – Помнишь, как тридцать или сорок лет назад ты проломил мне башку на ярмарке в Писмарше?

– Всего лишь тридцать; и не стоит считаться, кто кому что проломил. Ты тоже не худо отблагодарил меня жердиной. Как же мы в ту ночь добрались домой? Вплавь?

– Да так, как фазан попал Джеку в карман, – немножко везения, немножко волшебства. – Плечи Хобдена затряслись от смеха.

– Значит, ты не забыл свои невинные лесные прогулки? Немножко промышляешь этим? – Гость изобразил выстрел из ружья.

Хобден ответил быстрым жестом руки, как бы ставя заячий силок.

– Да нет. Вот все, что мне осталось. В старости что можется, то и хочется. А ты что поделывал столько лет?

– Был я в Дувре, был я в Лидде —

Всю я Землю перевидел! —

весело отвечал Том. – Думаю, что знаю старушку Англию не хуже других прочих. – Он повернулся к детям и заговорщицки им подмигнул.

– Держу пари, ты наслушался разных небылиц, – сказал Хобден. – Был я однажды на ярмарке в Уилтшире. Заговорили мне там зубы и обдурили на пару рукавиц.

– Поболтать везде любят. А ты здорово приклеился к своему краю, Ральф!

– Старое дерево сдвинуть – значит погубить, – усмехнулся Хобден. – А мне помирать хочется не больше, чем тебе размяться сегодня вечерком с лопатой и прессом для хмеля. Что, верно?

Верзила оперся спиной о круглый столб сушильной печи и развел руками:

– Могу пойти к тебе в работники, Ральф!

И они без лишних слов прогремели по лестнице наверх. Слышно было, как их лопаты скребли по дну сушилки, переворачивая сохнущий хмель, и скоро весь дом заполнился сладким, снотворным ароматом.

– Кто это? – шепотом спросила Уна у Пчелки.

– Знаю не больше вашего, – улыбнулся тот, оттопыривая губу.

Голоса наверху о чем-то говорили и смеялись наперебой, тяжелые шаги гремели туда и сюда. Потом сквозь дырку пресса в потолке просунулся «карман» – мешок для хмеля, который быстро стал пухнуть и толстеть, нагружаемый сверху лопатами. «Клак!» – сработал пресс и превратил рыхлый хмель в крепкий «пирог»…

– Полегче! – раздался голос Хобдена. – Мешок лопнет, если ты будешь так наваливать. Глисоновский бык и то ловчей тебя, Том. Шабаш! Пойдем посидим у огонька.

Они сошли вниз, и пока Хобден открывал заслонку и проверял, испеклась ли картошка, Том Башмачник сказал, обращаясь к ребятам:

– Покруче ее солите. Тогда догадаетесь, из каковских я буду.

И он опять подмигнул, и опять Пчелка засмеялся, а Уна недоуменно взглянула на Дана.

– Я-то знаю, из каковских, – проворчал старик Хобден, нащупывая картошку в золе.

– Знаешь, и ладно, – одобрил Том и негромко добавил у него за спиной: – Некоторые из наших терпеть не могут лошадиных подков, или колокольного звона, или проточной воды… Кстати, о проточной воде, – он повернулся к Хобдену, который как раз кончил возиться в печи. – Помнишь большой разлив в Робертсбридже, когда подручный мельника утонул прямо посередь улицы?

– А как же! Помню… – Хобден присел прямо на кучу угля возле печи. – Я в том году ухаживал за девушкой из Ромни. Работал я возчиком у мистера Плама, получал десять шиллингов в неделю. А невесту себе нашел на Болотах.

– Удивительное это место – Болотный Край, – молвил Том Башмачник. – Говорят, что мир делится на Европу, Азию, Австралию, Америку и Ромнинские Болота.

– Да, тамошний народ так и говорит. Нелегко мне было уломать свою старуху покинуть родные места.

– А где она жила? Я что-то забыл, Ральф.

– Она родилась в Димчерче, возле Дамбы, – ответил Хобден, держа в руке испеченную картофелину.

– Из Петтов она была или из Уитгифтов?

– Из Уитгифтов. – Хобден разломил картошину и принялся за нее с особой сноровкой человека, привыкшего есть под открытым небом и обходиться без тарелки. – Она сделалась со временем вполне рассудительной, пожив у нас в Вильде, но первые лет двадцать уж такая была чудная, что и не рассказать. И удивительно умела ладить с пчелами. – Он отколупнул маленький кусочек картошки и бросил его на пол.

– То-то и оно! Я слыхал, что Уитгифты – люди непростые, на семь пядей в землю видят, – сказал Том Башмачник. – Не замечал?

– Ну нет! Никаким таким чернокнижьем моя старуха не занималась, – отвечал Хобден. – Правда, она умела узнавать, что сбудется, – по полету птиц, по падению звезд, по жужжанию пчел… И часто по ночам лежала с открытыми глазами – слушала зовы, как она говорила.

– Ну, это ничего не доказывает, – заметил Том. – Все ромнинские – потомственные контрабандисты. Это должно быть у нее в крови – прислушиваться по ночам.

– Понятное дело, – согласился Хобден, улыбаясь. – Правда, мне сдается, что за контрабандистами у нас не надо ходить аж в Болотный Край. Но с ней было другое. Она порой заводила всякую околесицу, – он понизил голос, – толковала об эльфантах.

– Ну, конечно. Я слышал, на Болотах в них все верят. – И он кинул испытующий взгляд на ребят, слушавших с широко открытыми глазами рядом с Бетти.

– Эльфанты, – повторила Уна. – То есть эльфы! Понимаю…

– Народ С Холмов, – сказал Пчелка и бросил целых полкартошки в сторону двери.

– Точно! – подтвердил Хобден, подняв указательный палец. – У мальчишки глаза матери, ее слух и нюх. Именно так она их и называла!

– А что ты сам думаешь об этом?

– Да как сказать, – Хобден неопределенно гмыкнул. – Для человека вроде меня, который привык бродить ночью по полям и перелескам, нет никого опасней лесников.

– А если лесников побоку, – настаивал Том. – Я заметил, как ты давеча бросил Добрый Кусок на пол. Ты-то сам в них веришь?

– Картоха была с гнильцой, вот и все, – объяснил Хобден.

– Не похоже. А вроде того, как ты нарочно оставил кусок… для Тех, кому он может пригодиться. Нет, без отговорок, веришь ты в них или нет?

– Я ничего не скажу, потому что ничего такого не видел и ничего не слышал. Но если ты хочешь сказать, что в темноте среди кустов и перелесков прячется кто-то еще, кроме людей, зверей и птах, что ж! – я не знаю, захочется ли мне с тобой спорить. Так что тебе и карты в руки. Что ты скажешь?

– Я как ты. Ничего не скажу. Но послушайте-ка одну историю, а там судите сами, как вам вздумается.

– Опять небылицы, – проворчал Хобден и стал набивать трубку.

– На Болотах эту историю называют «Переправа в Димчерче», – не торопясь продолжал Том. – Может, слыхали?

– Моя старуха рассказывала ее столько раз, что я сам чуть во все не поверил.

Говоря это, Хобден привстал и прикурил трубку от желтого пламени фонаря. Том уселся поудобнее на груде угля, упершись своим великанским локтем в свое великанское колено.

– Вы когда-нибудь бывали в Болотном Краю? – спросил он Дана.

– Ездили однажды в порт Рай, – ответил Дан.

– Ну, там он только начинается. А дальше – церкви с островерхими колокольнями, похожими на старых колдуний, высунувшихся из своих лачуг; море, стоящее высоко над землей, и дикие утки в длинных канавах (ученые люди говорят: в «каналах»). Весь Болотный Край – сплошная путаница канав и шлюзов, впускных ворот и водоотводов. Когда начинается прилив, слышно, как все это начинает журчать и булькать, а потом доносится рев – это море бушует, ударяясь о Дамбу. Ромнинские Болота – плоский, низинный край, кажется, нет ничего проще, чем пройти его из конца в конец. Да не тут-то было! Из-за канав и шлюзов тамошние дороги запутаны и переплетены, как пряжа ведьмы. Среди бела дня можно заблудиться!

– Эти канавы вырыты для осушения, – вставил Хобден. – Когда я ухаживал за своей старухой, всюду зеленели камыши. Эх-ма! Камыши зеленели, и Болотный Командир разгуливал по округе без троп и дорог – свободно, как туман.

– Кто это – Болотный Командир? – спросил Дан.

– Тот, кто насылает лихорадку. Стоит ему разок хлопнуть тебя по плечу – и ты весь начинаешь трястись. Я это испытал. Но осушение покончило с лихорадкой. Оттого и говорят, что Болотный Командир сломал себе шею в канаве. А какое там раздолье для пчел и для уток!

– И для сказок, – подхватил Том. – Люди, то есть Те, Что Из Плоти И Крови, жили там с Незапамятных Времен. Но и эльфанты тоже испокон веков возлюбили эти места больше всех остальных в Старой Англии. Так говорят жители Болот, а им можно верить. Они там гуляют по ночам, что-нибудь маклача или пряча, с тех самых пор, как шерсть появилась на спинах овечьих. Так вот, они говорят, что эльфантов в их краях всегда было полным-полно. Что твоих кроликов. Они танцевали на пустынных дорогах среди бела дня; они мерцали своими зелеными фонариками вдоль канав, шныряя туда-сюда, как заправские контрабандисты. А порой они запирали церковь в воскресный день, чтобы пастор с дьячком не могли войти.

– Это могли быть и контрабандисты, спрятавшие там коньяк и кружева, чтобы со временем вывезти их подальше, – предположил Хобден.

– Держу пари, твоя жена не согласилась бы с таким объяснением. Ни за что – если она и впрямь была из Уитгифтов. В общем, недурно жилось эльфантам в Болотном Краю, пока папаша королевы Бет не ввел свою Реформацию.

– Это что-то вроде Парламентского Акта? – спросил Хобден.

– Вроде. В Англии ничего не делается без Акта, Иска и Ордера. Был издан Акт, и папаша королевы Бет что-то такое неподходящее сотворил с приходскими церквами. Выпотрошил их или что-то в этом духе. Некоторые в Англии приняли его сторону, другие заартачились; и все это кончилось великим раздрызгом и раздором, когда люди сжигали друг друга на кострах, попеременно – смотря по тому, чья брала верх. Это привело в ужас эльфантов: ведь согласие между людьми – их пища, а раздор – яд.

– То же самое с пчелами, – сказал Пчелка. – Пчелы улетят, если в доме разлад.

– Точно, – подтвердил Том. – Эта Реформация напугала эльфантов, как жнец, доканчивающий последний ряд пшеницы, спрятавшихся там кроликов. Они собрались отовсюду в Болотный Край и решили: «Так или этак, а надо убираться отсюда, ибо доброй Старой Англии конец, и с нами поступят так же, как с иконами».

– И они все так решили? – спросил Хобден.

– Почти все, кроме одного, которого звали Робином, если вы слыхали о таком. Чего тут смешного? – обернулся он к Дану. – Тревоги эльфантов не вразумили Робина – уж больно он прикипел к здешнему народу. Да и никогда не согласился бы он покинуть старушку Англию. Оттого и послали его к людям просить о помощи. Но Те, Что Из Плоти И Крови, были слишком поглощены своими заботами, и Робин не мог до них достучаться. Им казалось, что это шум прибоя гудит над болотом.

– Так чего вам – то есть эльфам – то есть эльфантам – чего им было нужно от людей?

– Лодки, конечно. Их крылышкам (хотя они и покрепче стрекозиных) не под силу перелететь через Пролив. Требовалась лодка с командой, чтобы переправить их во Францию, где пока еще никто не покушался на иконы. Они больше не могли выносить ни сурового звона Кентерберийских колоколов, возвещавших о сожжении все новых и новых несчастных жертв, ни королевских гонцов, развозивших по всей стране приказы срывать образа и иконы. Но и найти лодку с командой, чтобы покинуть страну, они тоже не могли без Воли и Согласия Тех, Что Из Плоти И Крови; а люди спешили по своим делам, не замечая, что Болотный Край просто кишит эльфантами со всей Англии, старающимися достучаться до них и поведать о своей нужде и печали… Не знаю, слыхали ль вы, что эльфанты – вроде как цыплята?

– Моя старуха не раз говорила об этом.

– И верно. Если чересчур много цыплят собрать в одном месте, земля становится нездоровой, и цыплята погибают. Точно так же, если много эльфантов собрать в одном месте – нет, они не погибают, но Те, Что Из Плоти И Крови, живущие рядом, вскоре начинают изнемогать и чахнуть. Малютки в том неповинны, и люди о том не подозревают, но так это выходит. Слишком много эльфантов собралось вместе, томимых страхом и желанием достучаться до людей, и Те, Что Из Плоти И Крови, не могли в конце концов не почувствовать тяжелой духоты и тревоги, носящейся в воздухе. Это было как перед грозой. Окна церквей неожиданно озарялись в ночи каким-то беглым пламенем; скотина пугалась без всякой видимой причины, овцы вдруг сами сбивались в кучу, лошади покрывались пеной без всадников; все больше маленьких зеленых огоньков мелькали в темноте по краям канав, и все чаще слышалось топотание множества маленьких ножек вокруг людских жилищ; днем и ночью им чудилось одно и то же: будто Кто-то подкрадывается, подбирается к ним и хочет Что-то передать, но не может… Ох и натерпелись они страху! Мужчины и женщины, дети и подростки, они были слишком Из Плоти И Крови, чтобы понять, что происходит. Им казалось, что эти знаки предвещают какую-то беду, надвигающуюся на Болота. Или море прорвет Димчерчскую Дамбу и потопит их, как это было в Винчелси, или нагрянет Чума. И они искали разгадки в облаках и в небе, хотя разгадка была рядом, под ногами, но им не дано было ее разглядеть.

А тем временем в Димчерче, возле Дамбы, жила бедная вдова. У ней не было ни мужа, ни состояния, зато было больше времени, чтоб думать и примечать, и она почуяла, как у ее порога сгущается какая-то огромная, невыносимая Тревога. Два сына было у вдовы – один слепой от рождения, другой онемел в детстве, свалившись с Дамбы. Они уже были взрослыми, но зарабатывать не могли, и ей приходилось работать за троих, разводя пчел и давая Советы.

– Какие советы? – спросил Дан.

– Вроде того, где найти потерянную вещь, или что делать с искривленной шейкой ребенка, или как соединиться влюбленным, которых разлучила судьба.

– Моя старуха здорово предсказывала погоду, – вставил Хобден. – А в грозу от ее волос летели искры, как из-под наковальни. Но она никогда не рисковала давать Советы.

– Эта женщина была вроде ведуньи, хотя и ведала не так уж много. Но однажды ночью, когда она лежала в постели, маясь от жара, ей почудилось, будто кто-то стучится к ней в окно и кличет: «Матушка Уитгифт! Матушка Уитгифт!»

Сперва, по трепыханью крылышек и по свисту, ей показалось, что это чибис. Она что-то накинула, вышла за дверь, и сразу почувствовала вокруг себя Стон и Тревогу, невыносимую, как приступ тошноты и лихорадки. «Что тут такое? Что тут такое?» – позвала она.

И вдруг что-то послышалось, вроде лягушечьего писка в канавах, что-то донеслось, вроде шелеста камыша на ветру; но тут мощная волна грянула о Дамбу, и ничего больше нельзя было расслышать.

Три раза она окликала, и три раза прибой заглушал все звуки. Но она все же улучила момент между двумя ударами и громко спросила: «Откуда эта Тревога на Болотах, которая проникла мне в сердце и растет уже целый месяц?» И вдруг она почувствовала, как чья-то маленькая ручка ухватила ее за подол и слабо потянула вниз.

Том Башмачник вытянул вперед свой огромный кулачище и, полюбовавшись им, продолжал:

«Потопит ли море наш край?» – вырвался у нее вопрос. Ведь прежде всего она была женщина с Болот.

«Нет, – отвечал тоненький голосок. – Не беспокойся о том понапрасну».

«Может быть, идет Чума?»

«Нет. Не беспокойся о том», – отвечал Робин.

Она уже хотела вернуться в дом, но тоненькие голоски роптали и лепетали так жалостно, что она остановилась и воскликнула:

«Если эта Беда грозит не Тем, Что Из Плоти И Крови, что я могу сделать?»

И эльфанты со всех сторон стали уговаривать ее достать лодку, чтобы им переправиться во Францию и больше не возвращаться назад.

«Есть одна лодка на Дамбе, – сказала она. – Но у меня не хватит сил ни спустить ее на воду, ни управлять ею».

«Одолжи нам своих сыновей, – взмолились эльфанты. – Дай им свое Добровольное Согласие, чтобы они переправили нас через море. О Матушка, Матушка!»

«Один из них немой, другой – слепой, – отвечала вдова. – Но оттого они мне еще дороже. Они погибнут в открытом море».

Так она сказала, но жалостные стоны вокруг нее не смолкали: они пронзали ее сердце, и хуже всего, что среди них были детские голоски. Она держалась, как могла, но это вынести ей было не под силу. И тогда она сказала:

«Если вы уговорите моих сыновей, я не стану им мешать. Нельзя требовать большего от Матери».

Тут маленькие зеленые огоньки заплясали и замелькали вокруг нее так, что голова пошла кругом; она слышала, как тысячи маленьких ножек притоптывают по земле, и как звонят вдали суровые Кентерберийские колокола, и как волны прибоя бушуют, разбиваясь о Дамбу. А тем временем эльфанты наслали такие Чары, что двое ее сыновей проснулись, но как бы оставаясь во сне; и, стиснув пальцы, она смотрела, как они вышли из дома и миновали ее, не проронив ни звука; и она побрела за ними к берегу, горестно рыдая, и там они сняли лодку с Дамбы, и спустили на воду, и поставили мачту с парусом. И тогда слепой сын обратился к матери:

«Матушка, будет ли твоя Воля и Согласие, чтобы мы переправили Их через море?»

Том Башмачник откинул голову назад и полуприкрыл глаза.

– Сильной она была женщиной, Матушка Уитгифт! Она стояла, комкая в руках конец платка, и пальцы ее дрожали. Эльфанты ждали молча, даже их детишки угомонились и не смели хныкать в эту минуту. Они были полностью в ее власти, ведь без Воли и Согласия матери им нельзя было уплыть. А она никак не могла решиться и только вздрагивала, как ясень. Наконец она с трудом разлепила губы.

«Плывите! – сказала она. – Плывите с моей Волей и Согласием».

И тут я увидел… и тут, говорят, ей пришлось напрячься, чтобы устоять на ногах, как под откатной волной. Ибо все эльфанты, сколько их там было, хлынули мимо нее к берегу – с женами, детишками и со всем скарбом. Слышно было, как звенели серебряные ложечки, как маленькие узелки шлепались на дно лодки, как стучали и лязгали маленькие мечи и щиты и как маленькие пальчики царапались о доски, спеша поскорее вскарабкаться на борт. Лодка все больше и больше оседала в воде и, наконец, отчалила от берега. Бедная вдова видела, как размеренно работают руки ее сыновей, напрягая снасти и ставя парус. Лодка повернула в открытое море и, грузная, как баржа, исчезла в тумане, а Матушка Уитгифт все сидела и сидела на берегу одна-одинешенька со своим горем до самого рассвета.

– Так уж одна-одинешенька? – вмешался Хобден. – Мне рассказывали по-другому.

– А, я вспомнил. Говорят, что был с нею некто по имени Робин. Впрочем, она так убивалась, что ей было не до его обещаний.

– Ага! Значит, там не было заранее уговора! Я так всегда и думал! – воскликнул Хобден.

– Конечно. Она не рассчитывала ни на какой барыш, отпуская сыновей: она просто чуяла Тревогу, нависшую над округой, и хотела ее развеять. – Том улыбнулся. – И она это сделала. Да, она это сделала. От Хайта до Бульверхайта каждый задыхающийся старик, каждая больная женщина или хныкающий ребенок ощутили это. Будто что-то прочистилось в воздухе после ухода эльфантов. По всему Болотному Краю люди вылезали на свет свежие и сияющие, как улитки после дождя. А тем временем вдова все сидела на краю Дамбы и горевала. Она, может быть, и верила нам – верила, что ее сыновья вернутся. Но не было ей ни отдыха, ни покоя все эти три дня, пока лодка не приплыла назад.

– И конечно, оба ее сына исцелились? – спросила Уна.

– Нет… Это было бы слишком. Они вернулись такими же, как уплыли. Слепой никого и ничего не видел, а немой если что и видел, то не мог рассказать. Думаю, потому-то эльфанты и выбрали их для своей морской переправы.

– Ну а что же ты… что же Робин обещал вдове?

– Что же он обещал? – Том сделал вид, будто вспоминает. – Ральф, твоя старуха была из Уитгифтов. Разве она тебе не говорила?

– Она наговорила мне целый короб всякой чепухи, когда вот он народился. – Хобден кивнул на сына. – Всегда должен быть в роду тот, кто видит дальше остальных.

– Я! Я! – закричал вдруг Пчелка, да так впопад, что все засмеялись.

– Вспомнил! – воскликнул Том, ударяя себя по колену. – Пока кровь Уитгифтов не пресечется – обещал ей Робин – всегда будет в их роду один, на кого никакая Беда не ляжет, никакая Девица не взглянет, и Мрак его не устрашит, и Страх ему не навредит, и Вред его не испортит, и Женщина не обманет.

– Ну, что – разве не я? – ухмыльнулся Пчелка, и сентябрьская луна озарила его своим серебряным светом.

– Эти самые слова – точка в точку! – она мне и сказала, когда мы впервой заметили, что наш парень не такой, как другие. Погоди-ка! Откуда ты их знаешь?

– Да вот знаем. А ты что думал – у меня под шляпой тыква? – Том медленно, со вкусом потянулся и встал. – Давай-ка я провожу этих молодых людей домой, а уж после, Ральф, мы устроим ночь воспоминаний о старых временах. Идет? Так где же вы живете? – серьезно обратился он к Дану. – Как вы думаете, не нальет ли мне ваш папаша стаканчик за то, что я доставлю вас до дому?

Едва сдерживая смех, ребята выскочили наружу. Том подхватил их, усадил на свои могучие плечи – Дана на правое плечо, Уну на левое – и зашагал через пастбище, где коровы позевывали в лунном свете и пахли парным молоком.

– Ах, Пак, Пак! Я тебя сразу узнала, как ты только сказал насчет посолить покрепче. Как тебе такое удалось? – весело кричала Уна, раскачиваясь на его плече.

– Какое такое? – переспросил тот, переходя по каменным ступенькам через овечью ограду возле старого дуба.

– Сделаться Томом Башмачником, – сказал Дан, и тут же им пришлось пригнуться, чтобы не въехать в два маленьких ясеня, росших возле моста через ручей. Том почти бежал.

– Да, так меня и кличут, с вашего позволения: Том Башмачник, – отвечал он, быстро пересекая тихую светлую лужайку, где под большим белым терном, возле крокетной площадки, сидел дикий кролик. – Вот и доехали! – Он вошел во дворик возле кухни и сгрузил ребят на землю. В тот же момент из дверей вышла Эллен и засыпала их вопросами.

– Я малость помогаю на хмелесушилке у мистера Спрея, – отвечал он на расспросы. – Да нет, я из местных. Знавал этот край, когда вы еще на свет не родились. Вот так-то!.. Простите, мисс, но от этой сушилки так в горле сохнет, прямо дерет!.. Благодарю.

Эллен вышла за кружкой пива, а ребята вбежали в дом – снова заколдованные Дубом, Ясенем и Терном!

Песня на три стороны

Леса, и холмы, и болотистый дол —

Из этих краев я бы век не ушел!

И сам я не ведаю, что мне милей:

Болота, холмы или сумрак ветвей.

Я сердце оставил в чащобе глухой

Меж юной рябиной и старой ольхой,

Зарыл под корнями, укрыл, точно клад —

И дикие стебли его сторожат.

Я мыслям позволил бродить без забот

По тропам и травам бескрайних болот,

Где зелен тростник и лепечут ручьи —

На волю я выпустил мысли свои.

А душу я отдал холмам вековым —

Их спинам зеленым, бокам меловым…

Где волны шумят и пасутся стада,

Осталась душа моя там навсегда!

Перевод М. Бородицкой

Золото и закон

Перевод Г. Кружкова

Песня о Пятой Реке

Господь, сотворивший в Эдеме

Четыре Великих Реки,

Промолвил каждой: «Теки!

И вот тебе Царь и Племя».

Когда же он так повелел,

Пришел Израиль смуглоликий,

Но не было рек у Владыки,

Чтоб дать Израилю в удел.

И молвил ему Господь:

«Швырни на землю щепоть

Песка из желтой пустыни —

И потечет Река,

Незрима, но глубока,

Вкруг тверди земной отныне,

И станет народ твой впредь

Этой Рекой владеть».

И стало по слову Творца,

И в темных жилах Земли

Ручьи, змеясь, потекли,

И не было им конца,

И в Реку слились, чей звон

Колеблет троны царей

И тешит в лавке купца:

Золото – имя ей.

И выпустил Израиль

Свой царский жезл из руки,

Усевшись возле Реки,

Текущей тысячи миль,

То медленной, то бурлящей,

То в землю вновь уходящей,

И лишь ему одному

Ведомо – почему.

Недаром он – господин

Великой Пятой Реки,

Чей плеск у него в крови,

Чей звон у него в ушах,

И знает лишь он один,

Где стали воды мелки

И что за родник иссяк

В далеких южных степях.

Он знает наверняка,

Когда разольется Река

И что за ледник сошел

С далеких северных гор,

И засуху, и дожди

Он чует издалека,

И служит звонкий поток

Ему с незапамятных пор.

Он – властелин без меча,

Без трона могучий правитель,

В скитаниях век свой влача,

Он всюду лишь гость, как встарь,

Полмира – его обитель,

Нигде он не государь!

Лишь водами Пятой Реки,

Чьи тайны столь глубоки,

Владеть Израилю дано:

Так было предречено.

Перевод М. Бородицкой

Стояла третья неделя ноября, самый разгар охоты на фазанов. В Дальнем Лесу не смолкала пальба. Но здесь, в этой обрывистой, овражистой стороне, никто не охотился, кроме деревенских биглей, которые время от времени убегали из конуры, чтобы провести денек на воле. Дан и Уна наткнулись на пару таких вольнолюбивых псов, гонявшихся по заднему двору за кошкой. Эти бездельники были не прочь поохотиться на кроликов и охотно последовали за ребятами – сперва вдоль приречного луга, потом через ферму «Липки», где старая свинья дала им хороший отпор, и наконец, к заброшенной каменоломне, где им удалось выгнать лисицу. Рыжая помчалась к Дальнему Лесу, спугнув по дороге всех фазанов, спасавшихся тут от великого истребления на другом конце долины. Снова загрохотали жестокие ружья, и ребятам пришлось силой удерживать собак, чтобы они не убежали и не попали под случайный выстрел.

– Ни за что на свете не согласился бы я стать фазаном, особенно в ноябре, – сказал запыхавшийся Дан, догнав Оболтуса и ухватив его за шею. – Чему ты смеялась?

– Просто так, – ответила Уна, сидя верхом на толстобокой Флоре. – Погляди-ка! Эти глупые фазаны летят обратно в свой Дальний Лес вместо нашего, где их никто бы не тронул.

– Пока тебе самой не захотелось бы поохотиться! – Высокий старик внезапно выступил из-за кустов остролиста возле тропинки на Волатерры. Дети подпрыгнули от неожиданности, а собаки застыли в стойке, словно спаниели. На незнакомце было длинное одеяние из темного плотного сукна, подшитое и отороченное рыжеватым мехом, и он поклонился ребятам таким низким, старинным поклоном, что они невольно смутились.

– Вы не боитесь? – спросил он, глядя им прямо в глаза и слегка поглаживая свою великолепную седую бороду. – Не боитесь, что вон те стрелки, – он кивнул головой в сторону несмолкающего «пиф-паф» из долинной рощи, – могут и вас ненароком подстрелить?

– Видите ли, – начал Дан, в таких вопросах он любил быть точным, – старик Хоб… в общем, наш старый друг рассказывал, что одного из загонщиков на прошлой неделе хорошо подперчило – то есть ранило дробью в ногу. Но мистер Мейер – он любит стрелять кроликов – дал Уэкси Гарнету соверен, и Уэкси хвастался Хобдену, что за такие деньги он согласился бы и на двойную порцию.

– Он не понимает тебя, Дан! – воскликнула Уна, видя, как лицо старика побледнело и задрожало. – Не нужно было…

Она не успела договорить, как из зарослей остролиста шумно выбрался Пак и стал что-то объяснять старику длинными иностранными словами. В тот день хорошо подморозило, и на Паке тоже была длинная одежда, которая совершенно изменила его привычный вид.

– Да нет! – сказал он наконец по-простому. – Ты неверно понял мальчика. Вольный хлебопашец был только слегка ранен на охоте, по чистой случайности.

– Знаю я эти случайности! И что сделал жестокий барон? Засмеялся и проехал мимо?

– Это был не барон, а один из вашего народа, успокойся, Кадмиэль! – глазенки Пака лукаво блеснули. – Он дал вольному хлебопашцу золотую монету, и дело было улажено.

– Еврей пролил кровь христианина, и дело было улажено?! – вскричал Кадмиэль. – Ни за что не поверю! Они его пытали?

– Никто не может быть арестован, оштрафован или казнен, пока вина его не будет доказана судом равных, – торжественно произнес Пак. – В Англии один закон и для еврея, и для христианина – закон, который был подписан в Раннимеде!

– Великая Хартия Вольностей, – прошептал Дан. Это было одно из немногих исторических событий, которые ему удалось запомнить. Кадмиэль резко повернулся, и от его колыхнувшихся одежд повеяло запахом восточных пряностей.

– Неужели и ты знаешь об этом, малыш? – воскликнул он, изумленно поднимая руки.

– Конечно, – сказал Дан и продекламировал:

Великую Хартию Джон подписал,

Но Генрих Третий согласье попрал.

Старик Хобден говорит, что если бы не она (то есть Хартия), скучать бы ему сейчас в Льюисской тюрьме.

И вновь Пак объяснил его слова Кадмиэлю на каком-то странном торжественном языке.

– Устами младенца глаголет истина, – улыбнулся тот. – Но ответь мне, и я назову тебя не младенцем, но мудрым Раввином: почему король подписал Новый Закон в Раннимеде?

Дан вопросительно взглянул на сестру. Теперь настал ее черед.

– Потому что ему некуда было деваться, – спокойно объяснила Уна. – Бароны его заставили.

– Нет, – возразил Кадмиэль, качая головой. – Вы, христиане, всегда забываете, что золото может сделать больше, чем меч. Этот славный король поставил подпись потому, что он не мог больше одалживать деньги у нас, презренных евреев. – Он нарочно ссутулил плечи, произнеся эти слова. – А король без золота – все равно, что змея с перебитым хребтом; и я скажу вам, что это доброе дело, – тут брови его сдвинулись вместе, – перебить змее хребет. Что я и сделал! – заключил он торжественно, обращаясь к Паку. – Дух Земли, подтверди, что я это сделал.

Кадмиэль выпрямился во весь свой огромный рост, и голос его зазвенел, как труба. У него был на редкость гибкий голос – иногда гремящий на низких тонах, иногда возвышающийся до пронзительных, жалобных нот, но всегда заставляющий слушать.

– Многие могут подтвердить это, – ответил Пак. – Расскажи этим малышам, как было дело. Не гляди, что им мало лет, зато они не знают Сомнений и Страха.

– Я понял это, как только увидел их лица, – сказал Кадмиэль. – Но их, конечно, научили плевать в евреев?

– Кто научил? – удивился Дан. – И где?

Пак со смехом откинулся назад.

– Кадмиэль в мыслях своих еще живет при короле Джоне. В те времена с его народом обходились очень плохо.

– О, мы это знаем! – ответили ребята и сразу же уставились Кадмиэлю в рот (они понимали, что это невежливо, но ничего не могли с собой поделать), стараясь заметить, скольких зубов у него не хватает. Им запомнилось из уроков истории, что король Джон вырывал зубы у евреев, чтобы заставить их одалживать ему деньги.

Кадмиэль понял их взгляд и печально усмехнулся.

– Нет, король не вырывал у меня зубов: скорее, я вырвал у него ядовитые зубы. Ну так слушайте. Родился я не в христианской стране, а среди мавров-мусульман в Испании – в маленьком белом городке у подножия гор. Да, мавры жестоки, но они, по крайней мере, научили людей безбоязненно размышлять. При моем рождении было предсказано, что я стану законодателем у народа с трудным языком и странной речью. Мы, евреи, издавна ждем прихода Царя и Законодателя. Почему бы и нет? Мои сородичи в городе (нас там было очень мало) выделяли меня как Дитя Пророчества – избранного среди избранных. Мы, евреи, всегда обуреваемы мечтами и снами. Этого не скажешь, глядя, как мы проскальзываем между кучами мусора в нашем квартале; но когда кончается день – при закрытых дверях и зажженных свечах – о, тогда мы опять становимся избранным народом!

Рассказывая, он шагал взад и вперед по опушке леса. Треск пальбы не стихал, и собаки поскуливали, припадая всем телом к сухой листве.

– Я был Царем – по крайней мере, Принцем. Представьте себе, что Принца, который отроду не слышал грубого слова, вдруг отдают сердитому, бородатому Раввину, который дергает его за уши и щелкает по носу, заставляя учиться! – учиться и учиться, чтобы сделаться Царем, когда придет время. Да, вот такой это был маленький Принц! Одним глазом он следил за мавританскими ребятишками, швыряющими камни, другим – блуждал по сторонам, стараясь отыскать свое Царство. Он научился беззвучно плакать, когда его травили и гонялись за ним по улицам. Он научился все делать беззвучно. Он залезал под стол и играл там, когда зажигали Большой Семисвечник, и он вслушивался, как вслушиваются дети, в разговор отца с его друзьями. Они прибывали из-за гор, со всех концов света, чтобы посоветоваться, ибо его отец был мудр.

Они приплывали из мест, где сражалась армия Сала-уд-дина; они приезжали из Рима, из Венеции, из Англии. Они пробирались по переулку, тихо стучали в дверь, снимали свои лохмотья, облачались в чистую одежду и беседовали с отцом за стаканом вина. По всей земле язычники воевали друг с другом, и мой Принц слышал, играя под столом, как эти скромно одетые люди решали между собой, где, как и когда один король ополчится на другого короля и народ поднимется против народа. Почему бы и нет? Война невозможна без золота, а мы, евреи, знаем лучше всех, как движется золото в мире, от каких оно зависит ветров и приливов, как оно течет, кружа и петляя, то поднимаясь на поверхность, то вновь ныряя в недра земли, словно река – волшебная подземная река. Откуда это знать королям, которые умеют лишь сражаться, грабить и убивать?

Никогда не слыхавшие ничего подобного, ребята слушали с широко раскрытыми глазами, вприпрыжку поспешая за длинным шагом расхаживавшего взад-вперед старика. Он поправил на ходу отворот кафтана, и квадратная золотая пластинка, украшенная бриллиантами, на мгновение блеснула сквозь мех, как ночная звезда сквозь падающий снег.

– Не в этом дело, – сказал он. – Но, поверьте мне, мой Принц не раз видел, как вопрос войны или мира запросто решался монетой, брошенной на спор между евреем из Бери и еврейкой из Александрии в доме его отца, при свете зажженного Семисвечника. Ах, мой маленький Принц! Немудрено, что он быстро учился.

Он что-то пробормотал про себя и продолжал:

– Моей профессией было врачевание. Изучив основы этого искусства в Испании, я отправился на Восток искать свое царство. Почему нет? Еврей легок на подъем, как воробей, и свободен, как бездомная собака. Он бежит оттуда, где за ним охотятся. На Востоке я нашел библиотеки, где люди могут безбоязненно думать, и медицинские школы, где осмеливаются учить и учиться. И был прилежен в занятиях. Потому-то меня призвали к себе коронованные владыки. Я был братом царей и другом нищих бродяг, я ходил по земле между живыми и мертвыми. Но все было бесполезно – я не нашел своего Царства. И вот, на десятый год своих скитаний, достигнув берегов Восточного Океана, я решил вернуться домой. Господь хранил мой народ. Никто не был убит, даже ранен, и лишь несколько человек было подвергнуто бичеванию. Я вновь сделался сыном в отцовском доме; вновь зажегся Большой Семисвечник, и вновь скромно одетые люди в сумерках стучались в нашу дверь, и я снова слышал, как раздавали мир и войну, словно золото, взвешенное на весах менялы. Но сам я не был богат. И когда имеющие власть, деньги и мудрость говорили между собой, я сидел в тени. Почему нет?

Мои странствия доказали мне, что король без денег – словно копье без наконечника. От него не может быть много вреда. И однажды я спросил у Элиаса из Бери, большого человека среди нашего народа: «Зачем наши люди ссужают деньгами королей, которые их же потом угнетают?» – «Потому что, – отвечал Элиас, – если мы им откажем, они возмутят против нас народ, а народ в десять раз более жесток, чем любой король. Если ты сомневаешься, поезжай со мной в Бери, в Англию, и поживи там, как я живу».

Я увидел лицо матери в мерцании свечей и сказал: «Хорошо, поедем. Может быть, там я найду свое Царство».

И я приплыл с Элиасом в Бери, где царили темнота и жестокость. Да и откуда взяться мудрости, если в сердце злоба? В Бери я вел расходные книги Элиаса, и я видел, как на площади убивают евреев. Нет, никто не смел поднять руку на Элиаса. Он ссужал деньги королю, и королевская благосклонность была его щитом. Монарх никогда не отнимет жизнь, пока можно отнимать золото. Этот король – да, его звали Джон – жестоко угнетал своих подданных, потому что они давали ему мало денег. А между тем он правил богатой страной. Если бы он только дал ей передохнуть, он бы собрал богатый урожай. Но даже этого он не понимал, ибо Бог лишил его разумения и наслал беду, голод и отчаяние на его народ. Оттого люди и ожесточились против евреев, которые для всех христиан – вроде собак. Почему бы и нет? И наконец бароны вместе с простолюдинами поднялись против немилосердного короля. Не то чтобы бароны так уж любили простой народ, но они видели, как король грабит и губит всех подряд, и поняли, что вскоре очередь дойдет и до них. Они объединились с чернью, как кошки объединяются со свиньями, чтобы убить змею. Я вел расходные книги, и я все это замечал, ибо помнил Пророчество.

Многолюдное собрание баронов (большинство из которых одалживало у нас деньги) съехалось в Бери, и здесь, после долгих споров и разговоров, они составили свиток Новых Законов, которые они хотели навязать королю. Если бы он поклялся их соблюдать, они бы дали ему денег. А деньги были для короля главным земным божеством. Они показали нам свиток Новых Законов. Почему бы и нет? Мы ссужали им деньги. Мы знали все об их совещаниях – мы, евреи, дрожавшие по своим домам в Бери. – Кадмиэль резко выбросил вперед ладонь. – Нет, мы не требовали, чтоб нам вернули все деньги. Мы искали власти – Власти! Вот наш Бог в пленении и рассеянии. Власть!

«Это хорошие законы, – сказал я Элиасу. – Не надо больше давать денег королю: до тех пор, пока у него будут деньги, не прекратятся неправда и казни».

«Нет, – отвечал Элиас. – Я знаю этих людей. Они жестоки и безумны. Лучше один король, чем тысяча мясников. Я давал немного денег баронам, чтобы они не растерзали нас, но большую часть своих денег я одолжил королю. Он обещал мне место при дворе, где я и моя жена будем в безопасности».

«Но если короля заставят блюсти Новые Законы, – возразил я, – страна получит мир и наша торговля будет расти. А если мы дадим ему денег, он снова будет воевать». – «Кто назначил тебя законодателем в Англии? – рассердился Элиас. – Я лучше знаю этих людей. Пусть собаки грызутся! Я одолжу королю десять тысяч золотых монет, и пусть он бьется с баронами в свое удовольствие!»

«Во всей Англии сейчас не найдется и двух тысяч золотых монет», – сказал я, ибо расходные книги были в моих руках и я знал, как движется золото в мире – этот волшебный подземный поток. И тогда Элиас закрыл ставнями окна, приложил палец к губам и поведал мне, как однажды, приплыв с небольшой партией товара на французском корабле, он попал в замок Пэвенси…

– Опять Пэвенси! – вырвалось у Дана, а Уна от волнения аж подпрыгнула на месте.

– Там какие-то молодые рыцари ограбили его и, разметав содержимое его тюков по залу, отвели в башню и спустили в колодец, где вода поднималась и опускалась вместе с приливом. Они издевались над ним и швыряли сверху факелы ему на голову. Почему бы и нет?

– В колодец!.. – нетерпеливо воскликнул Дан. – Но разве вы не знали, что там… – Пак выразительным жестом заставил его умолкнуть. Между тем Кадмиэль, ничего не замечая, продолжал:

– Когда прилив пошел на убыль, ему показалось, что он стоит на каких-то старых доспехах. Поелозив ногами под водой, он понял, что то были слитки – много слитков мягкого золота. Должно быть, чье-то неправедное сокровище было спрятано здесь в стародавние времена, а тайна – обрублена мечом. Я слышал о подобных случаях.

– Мы тоже, – прошептала Уна. – Только оно не было неправедным…

– Элиасу удалось выбраться из колодца, захватив с собой немного золота, и с тех пор трижды в год с коробом разносчика, торгующего по самой дешевой цене, он наведывался в Пэвенси, пока ему не разрешили ночевать в пустующей башне, где он тайком спускался в колодец и добывал на ощупь несколько слитков. Большая часть золота по-прежнему оставалась на месте, и постепенно он стал смотреть на него, как на свое собственное сокровище. Однако забрать все золото оставалось неразрешимой задачей. Представьте себе неприступную крепость, которой владеют норманны, и посередине ее – колодец глубиной в сорок футов, откуда надо достать и тайно вывезти много лошадиных тюков с золотом. Безнадежно! Элиас чуть не плакал от досады, и его жена, Ада, тоже. Она так мечтала стоять рядом с камеристками королевы, когда король предоставит им место при дворе, как обещал. Почему бы и нет? Она родилась в Англии, эта глупая женщина.

Но хуже всего было то, что Элиас в своем безумном упрямстве уже пообещал королю снабдить его золотом. Поэтому тот и слушать не желал ни баронов, ни других своих подданных, и кровопролитье продолжалось. Ада так стремилась занять место при дворе, что все время убеждала Элиаса открыть королю местонахождение клада, чтобы он мог завладеть им силой, – и тогда они рассчитывали на его благодарность. Элиас колебался, потому что уже привык считать золото своим. Они бранились и плакали за ужином, и когда поздно вечером прибыл посланец от баронов – некий весьма ученый священник по имени Лэнгтон – они ушли к себе.

Кадмиэль презрительно улыбнулся в бороду. Стрельба на другом краю долины утихла: охотники меняли позиции перед последней серией выстрелов.

– Так что это я, а не Элиас, уточнил с Лэнгтоном сороковую статью Законов.

– Уточнил? – живо спросил Пак. – Сороковая статья Великой Хартии читается так: «Ни одному человеку мы не откажем в правосудии; правосудие не продается и не допускает промедления».

– Верно; но бароны сначала написали: «Ни одному свободному человеку…» Потребовалось двести полновесных монет, чтобы убрать только одно слово. Лэнгтон, священник, понял. «Хоть ты и еврей, – сказал он, – поправка твоя справедлива, и если когда-нибудь христиане и иудеи в этой стране будут иметь одинаковые права, народ будет благодарен тебе». Он вышел крадучись, как любой христианин, водящий дела с евреями среди ночи. Я думаю, он истратил мой дар на украшение алтаря. Почему бы и нет? Я беседовал с ним: о многом мы думали сходно, хотя в некоторых вещах он был сущее дитя.

Я слышал, как Элиас с Адой ссорились наверху, и знал, что Ада в конце концов одолеет и заставит мужа рассказать королю о золоте. Я понял, что должен любой ценой убрать сокровище подальше от них. Я вдруг услышал, как мой Господь воззвал ко мне: «Час настал, о житель Земли!»

Кадмиэль остановился и на мгновенье застыл – огромная черная фигура на фоне бледно-зеленого неба – величественная, как Моисей из иллюстрированной Библии.

– Я поднялся и вышел. В ту минуту, когда я закрывал за собой дверь этого Дома Глупости, жена Элиаса высунулась из окна и шепнула:

«Все в порядке. Я уговорила его».

«Нужды нет. Со мною Господь», – ответил я и пошел прочь. В тот час Бог вразумил меня, что делать, и его длань охраняла меня в пути. Сперва я поехал в Лондон, к врачу-еврею, который продал мне нужные снадобья. Скоро узнаете какие. Потом я поспешил в Пэвенси. Повсюду кипела война, ибо ни правителей, ни судей не было в этой ужасной стране. Но я без боязни проходил мимо сражающихся толп, и люди кричали, что это идет Ахашверош, Вечный Жид, обреченный жить и скитаться до конца веков, и бросались от меня врассыпную. Так Всевышний хранил своего слугу ради его замысла. Добравшись до Пэвенси, я купил лодку и спрятал ее в камышах возле Болотных ворот Замка. Там, где указал мне Господь.

Кадмиэль говорил спокойно, будто рассказывал не о себе, а о ком-то другом, и его голос гулкой музыкой наполнял облетевшую рощу.

– Я вылил снадобье, – его рука потянулась к вороту, и вновь сверкнула сквозь мех драгоценная пластинка, – я вылил снадобье в питьевой колодец. Нет, никакого зла я не причинил. Чем больше знает врач, тем он дальше от зла. Лишь глупец говорит: «Испытаем». Я знал, что у них на коже появится пятнистая сыпь, которая совершенно безвредна и исчезнет через пятнадцать дней. Я не посягал на их жизнь. Увидев эту сыпь, они подумали, что пришла Чума, и бросились вон из замка, забрав с собою даже собак.

Врач-христианин, увидевши, что я еврей и чужестранец, заявил, что это я принес из Лондона страшную болезнь. В первый раз я слышал, как христианский лекарь оказался прав, да и то ненароком. Меня схватили и били, но какая-то милосердная женщина сказала: «Не убивайте его сейчас, но бросьте его в зачумленный замок, и если, как он утверждает, болезнь ослабнет через пятнадцать дней, тогда его можно будет убить». Почему бы и нет? Они прогнали меня копьями через подъемный мост и поспешно убрались восвояси. Так я и остался в замке наедине с сокровищем.

– Но почему вы были так уверены, что все получится, как надо? – спросила Уна.

– Я верил предсказанию, что мне суждено стать Законодателем у народа с трудным языком и странной речью. Я знал, что не могу погибнуть. Я промыл свои раны, нашел соленый колодец в стене и приступил к делу. От субботы до субботы я спускался в колодец, и нырял, и копошился в воде. Ха! Я грабил этих египтян, мнимо пленивших меня! Если б они только знали! Все вытащенное золото я погрузил в лодку, работая по ночам. Там был, кажется, и золотой песок, но его смыло волнами.

– А вы не задумывались о тех, кто спрятал это сокровище? – спросил Дан, кинув быстрый взгляд на Пака, который спокойно слушал, прикрыв голову капюшоном плаща. Пак сжал губы и укоризненно покачал головой.

– Задумывался, и очень часто, – отвечал Кадмиэль. – Прежде всего потому, что само золото было необычным. Я знаток золота, могу определить его качество хоть в темноте, но это было тяжелее и краснее, чем то, с каким я раньше имел дело. Может быть, это было парваимское золото. Почему бы и нет? Мне пришло в голову бросить его в трясину на берегу, но я понимал: источник зла должен быть уничтожен, ибо если останется даже слабая надежда найти его, король не подпишет Новых Законов, и страна погибнет.

– Чудеса! – чуть слышно выдохнул Пак, загребая ногами сухие листья.

– Нагрузив лодку, я вымыл руки семь раз и вычистил под ногтями, чтобы ни одна крупинка золота не пристала ко мне. Я проплыл через маленькие воротца, служившие в замке для выбрасывания сора. Я не осмеливался поставить парус, чтобы меня не заметили, но Господь велел отливу осторожно нести мою лодку, и до наступления утра я был уже далеко от берега.

– И вам не было страшно? – спросила Уна.

– С какой стати? Ведь в лодке не было христиан. На рассвете я прочел молитву и бросил золото – все золото, какое там было – в бездну моря. Королевский подарок, верно? Но дело стоило этого. Когда я швырнул в воду последний слиток, Господь велел приливу возвратить меня к берегу, в устье той же самой реки, и оттуда я дошел пешком до Льюиса, где жили мои сородичи. Они открыли мне дверь, и тут – я не помню этого сам, но мне рассказывали – я упал через порог с криком: «Я утопил в море целую армию с конницей!»

– То есть как? – удивилась Уна. – А! Я понимаю: вы имели в виду, что король Джон мог нанять армию на эти деньги?

– Именно так, – согласился Кадмиэль.

Неподалеку от них снова раздалась стрельба. Над верхушками высоких сосен взлетали фазаны. Видно было, как азартно палил молодой мистер Мейер, стоя в конце линии, и слышно было, как со стуком падали подбитые птицы.

– А что сделал Элиас из Бери? – спросил Пак. – Который обещал деньги королю.

Кадмиэль мрачно усмехнулся.

– Я сообщил ему из Лондона, что Бог на моей стороне. Когда он услышал, что в Пэвенси разразилась чума и какого-то еврея бросили в зараженный замок, чтобы остановить болезнь, он понял все. Они с Адой поспешили в Льюис и потребовали у меня отчета. Он все еще смотрел на это золото, как на свою собственность. Я рассказал, где теперь лежит сокровище, и предложил им попытаться поднять его со дна… Э, да что говорить! Проклятья дураков и дорожная пыль – две вещи, которых не избегнет мудрец… Но мне было жаль Элиаса. Король разгневался на него, не получив ссуды, бароны же негодовали, прослышав, что он собирался дать деньги королю; наконец, Ада негодовала больше всех из-за своего глупого тщеславия. Они сели на корабль, идущий из Льюиса в Испанию. Это был лучший выход!

– А ты? Видел ли ты подписание Хартии в Раннимеде? – спросил Пак.

– Нет! Кто я таков, чтобы совать нос в дела государственной важности? – улыбнулся Кадмиэль. – Я воротился в Бери и давал в долг деньги под залог осеннего урожая. Почему нет?

Сверху раздался треск. Подбитый фазаний петух, падая по длинной косой траектории, свалился рядом с ними, увлекая с дерева целый ворох сухой листвы. Флора и Оболтус бросились к нему, и пока дети отгоняли их и расправляли смятое оперенье красавца, Кадмиэль исчез.

– Ну что? – спокойно произнес Пак. – Что вы на это скажете? Виланд дал Меч, Меч дал Сокровище, а Сокровище дало Закон. Просто, как дубок из желудя.

– Я только не понимаю, знал ли Кадмиэль, что Сокровище принадлежало встарь сэру Ричарду? – спросил Дан. – И почему сэр Ричард и брат Хью оставили его лежать на прежнем месте? И еще…

– Не волнуйся, – вежливо сказала Уна. – Он скоро придет к нам опять, чтоб дать нам воочию узреть и узнать. Правда же, Пак?

– Очень может быть… Брр! Холодно-то как – и поздно, – заторопился Пак. – Побежали домой! Наперегонки!

И они пустились бегом по оврагу и дальше через поле. Солнце уже почти исчезло за горой Черри-Клек, истоптанная коровами трава возле полевых ворот кое-где покрылась изморозью, и пробудившийся северный ветер дул, нагоняя ночной сумрак из-за холмов. Они мчались не чуя ног по увядшим, потемневшим лугам, и когда приостанавливались, запыхавшись, изо рта у них вырывался пар и мертвая листва, кружась, летела им вослед. В этой кружащейся о́пали было довольно листьев Дуба, Ясеня и Терна, чтобы заворожить и усыпить тысячи воспоминаний.

Так что, когда они сбежали к ручью по травянистому склону, они уже только удивлялись, как это Флора с Оболтусом упустили лисицу, прятавшуюся в каменоломне.

Старик Хобден только что закончил чистку живой изгороди и собирал в кучу прутья и сорняки. В потемках виднелась его светлая рабочая блуза.

– Зима пришла! Настоящая зима, верно? – окликнул он ребят. – Суровые времена надолго, до самой Вешней Ярмарки в Хеффле. Зато вот будет веселье, когда старушка выпустит кукушку из корзинки и весна воцарится в Англии!

Раздался хруст, удар и громкий всплеск, как будто большая корова перебиралась через ручей совсем рядом. Хобден сердито бросился к броду.

– Опять этот Глисонов бык валяет дурака и куролесит по всей ферме! Глядите-ка, вот след от его копыта – глубокий, как окоп! Конца нет его выходкам!

На другой стороне ручья чей-то голос вдруг запел:

Не знаю, чей он примет вид,

Людей в пути дурача,

Кого в ночи приворожит

Фонарь его бродячий…

И дети пошли к дому, распевая что есть мочи: «Где вы теперь, подарки фей…» Они совсем забыли, что даже и не попрощались с Паком.

Песня детей

Тебе, наш край, наш отчий дом,

С любовью в дар мы принесем

Труд наших рук и сил запас,

Когда придет наш день и час.

Отец Небесный, чад своих

Ты укрепи для дел благих:

Дай уберечь нам от глупцов

Наследье дедов и отцов.

О, дай нам в юные года,

Вкусив терпенья и труда,

Познать единый Твой закон

Для всех народов и племен.

О, научи, Всевышний, нас

Владеть собой во всякий час,

Чтоб с чистым сердцем в миг любой

Предстать могли мы пред Тобой.

О, дай нам высшее из благ:

Сверять с Тобою каждый шаг,

Чтоб нас ни слава, ни хула

От цели прочь не увела.

О, дай нам сил, чтоб никогда

Слабейшим не чинить вреда, —

И власти, чтоб укрыть от бед

Тех, у кого укрытья нет.

О, научи Ты нас, Отец,

Премудростям простых сердец:

Не унывать, не помнить зла,

Вершить с любовью все дела.

Земля, где предков наших кровь,

Тебе служить клянемся вновь —

Руками, сердцем и умом —

Наш славный край, наш отчий дом!

Перевод М. Бородицкой

Междусловие переводчика

Здесь, в этом промежутке, когда первый том историй Пака уже прочитан, а новый еще не начат, мы хотели бы обратить ваше внимание на хронологию, рассортировать события по датам и эпохам, насколько это возможно, разумеется.

Хронология в переводе с греческого «времясловие». В десяти рассказах «Пака с Волшебных холмов» и в одиннадцати новых, вошедших в «Подарки фей», Киплинг избегает прямо называть год и век, когда происходит действие. Читатель сам может догадаться об этом – по упоминанию того или иного короля, по историческому фону. Цель этого Междусловия, предшествующего Предисловию самого Киплинга к его второй книге, – помочь читателю сориентироваться, дать ему путеводную хронологическую нить.

В двух томах перед нами чуть ли не вся история Англии: и каменный век, и период римского правления в Британии, и нормандское завоевание, и Великая Хартия Вольностей, и разгром Непобедимой Армады, и война с Наполеоном… Столько разных персонажей – древние пастухи и римские солдаты, монахи и викинги, короли и контрабандисты, индейцы и пираты…

Каждый раз Пак отправляет Дана и Уну на экскурсию в какой-то не известный заранее век – не по порядку веков, как учат в школе, а по своей собственной прихоти. Как будто сажает их в машину времени и нажимает кнопки наудачу – помните, как у Герберта Уэллса? Впрочем, иногда приключение продолжается с того самого места, на котором прервалось в прошлый раз: так образовался цикл из трех рассказов о нормандском рыцаре Ричарде и другой – о римском центурионе – в первом томе. Иногда мы снова встречаем уже известные нам события или уже знакомых персонажей. Истории переплетаются: меч Виланда, например, неожиданно всплывает в рассказе «Золото и закон», а Гэл Чертежник, при первой встрече – человек в зрелых годах, возвращается во втором томе, чтобы рассказать историю, случившуюся с ним в молодости. Но наибольшее впечатление производит возвращение короля Гарольда Храброго, погибшего при Гастингсе и неожиданно являющегося при дворе Генриха Первого дряхлым и слепым старцем… или то был просто сумасшедший самозванец, присвоивший имя короля? Киплинг не дает однозначного ответа.

В отличие от большинства подражателей, он никогда не рисует своих героев лишь черной или белой краской. Хороши или плохи, например, Глориана (королева Елизавета) или еврейский купец Кадмиэль, утопивший золото, спрятанное в замке Пэвенси? Не хороши и не плохи, а прежде всего убедительны. Верны своему времени и самим себе.

В рассказах Киплинга действуют известные исторические персонажи: короли, епископы, полководцы… Но они зачастую фигуры второго плана, а на переднем – малоизвестные и просто выдуманные писателем люди. В рассказе об Английской буржуазной революции главным героем выступает отнюдь не король Карл I, боровшийся против парламента и казненный в 1649 году, и не победивший его генерал Кромвель, а странствующий лекарь-астролог, мужественно сражающийся с чумой в глухой деревушке. Киплинг старается показать большие события на фоне своей родной сассекской округи, напомнить, как близко подходит история к дому обычного человека. Могли ли, скажем, Дан и Уна подозревать, что каменная водопойная колода, валяющаяся в саду, была когда-то «чумным камнем», грозным знаком свирепого мора?

Время Дана и Уны течет в повестях размеренно – от весны к осени, и на следующий год вновь – от весны к осени, хоть ребята и заметно повзрослели во втором томе по сравнению с первым. Но время, куда переносит их Пак, причудливо скачет взад и вперед по оси веков. Вот почему мы сочли полезным дать здесь хронологический указатель рассказов. Исторические периоды мы обозначаем по правлениям королей (как принято у англичан), а в крайнем справа столбце указываем том, в котором напечатан данный рассказ, и его номер по порядку в этом томе.

Таблица стр: 256-257

Даже при поверхностном взгляде на эту схему виден пропуск XIV и XV веков. Но ведь это как раз период, наиболее полно отраженный в исторических пьесах-хрониках Шекспира! От Ричарда II, вступившего на престол в 1377 году, до Ричарда III, убитого в 1485-м, на чем и закончилась Война Алой и Белой Розы. Возникает впечатление, что Киплинг намеренно хотел дать менее известный материал, имея в виду, что Шекспира его юный читатель все равно не минует.

Внутренний спор Киплинга с Шекспиром заметен еще и по тому, что́ он считает наиболее важным в истории, что ставит во главу угла. Не монархов и не борьбу за трон, как Шекспир, а работников, делателей. Не случаен его интерес к ремесленникам, изобретателям, к техническим новшествам, менявшим облик мира. К плавильщикам металла, кузнецам, строителям, врачам, мореплавателям…

Для внимательного читателя книга Киплинга, как матрешка, заключает в себе несколько книг, несколько разных планов. С одной стороны, это классика жанра «фэнтези» – волшебных историй про эльфов и духов. Но это и рассказы из английской истории, насыщенные огромным познавательным материалом. И сверх того – повесть о детях, полная лиризма и скрытой нежности. Книга, уводящая подростка в мир фантазий и воображения, но не ради бегства от жизни, а для того, чтобы еще прочнее прикрепить его к своему месту на земле, к судьбе и долгу человека.

Г. Кружков

Подарки фей

Предисловие Киплинга

Перевод Г. Кружкова

Как-то раз Дан и Уна, брат и сестра, проводившие лето в английском графстве Сассекс, по счастливой случайности встретились с небезызвестным Паком (он же Робин Весельчак, он же Ник из Линкольна, он же Погрей-нос-у-костерка) – последним из того почти исчезнувшего в Англии племени, что зовется у смертных племенем эльфов. Сами же они себя называют Народ С Холмов. Этот самый Пак с помощью волшебных чар Дуба, Ясеня и Терна дал ребятам власть

И видеть, и слышать все то, что ушло, —

Пусть много веков с той поры протекло.

Время от времени в усадьбе, в лесу и в поле они начали встречаться и беседовать с разными интересными людьми, которых вызывал к ним Пак. Один из них был нормандским рыцарем-завоевателем, другой – центурионом римской армии, еще один – строителем и художником эпохи Генриха Седьмого, и так далее, и тому подобное, как описано в моей книге «Пак с Волшебных холмов».

На следующий год ребята снова встретились с Паком, и хотя они сделались намного старше, значительно умней и оставили детскую привычку бегать босиком, Пак не забыл старой дружбы и познакомил их еще со многими персонажами минувших дней.

Он остался верен своему обычаю стирать у них из памяти все, что они узнали во время их общих прогулок и бесед, но в остальном ни во что не вмешивался, так что Дан и Уна могли свободно беседовать в саду и в парке с самыми необыкновенными личностями.

В историях, которые вы прочтете, я и собираюсь рассказать об этих встречах.

Заклинание

Возьми в ладонь земли родной —

Английский честный перегной —

И тихо помолись за всех,

Кто в землю лег, – не только тех,

Кто память долгую сердец

Стяжал как царь или мудрец, —

За всех, кто умер и забыт

И вместе с пращурами спит:

Прижми их прах к своей груди,

Жар лихорадки остуди!

Пусть эта горсть земли родной

Утешит скорбь души больной,

Пусть от нее навек пройдет

Горячка мыслей и забот

И стихнет тщетная борьба

С судьбою смертного раба, —

Чтоб ты постигнул наконец,

Как добр и милостив Творец.

Проснись весною до зари

И первоцветов собери,

Не позабудь в июньский день

О розах, прячущихся в тень.

Левкой осенний во дворе,

Вьюнок в холодном декабре:

Они – орудья волшебства

От Пасхи и до Рождества,

Твоя подмога в трудный час,

Лекарство лучшее для глаз.

Доверься им и успокой

Взгляд, отуманенный тоской,

И ты сокровище найдешь

В родных долинах – и поймешь,

Забыв про грустный календарь,

Что каждый из живущих – Царь!

Перевод Г. Кружкова

Холодное железо

Перевод Г. Кружкова

Когда Дан и Уна уговаривались пойти гулять до завтрака, им и в голову не приходило, что сегодня как раз утро Иванова дня. Они только хотели увидеть выдру, которая, как говорил Хобден, охотилась в ручье, а подкараулить ее можно было лишь на рассвете. Когда они на цыпочках выбрались из дома, было еще удивительно тихо, и только часы на церковной башне пробили пять раз. Дан сделал несколько шагов по усеянной росой лужайке и, взглянув под ноги, решительно сказал:

– Я думаю, ботинки стоит поберечь. Они, бедняжки, тут насквозь промокнут!

Этим летом детям уже не разрешали ходить босиком, как в прошлом году, но ботинки им мешали, поэтому, сняв и повесив их за связанные шнурки на шею, они весело пошлепали по мокрой траве, на которой так непривычно, не по-вечернему, тянулись длинные тени. Солнце поднялось и порядочно пригревало, но над ручьем еще висели последние клочки ночного тумана. Напав на цепочку выдриных следов, они пошли за ними вдоль берега между зарослями сорных трав и заболоченным лугом. Вскоре след свернул в сторону и сделался неотчетливым – словно полено волокли по траве. Он привел их на Лужайку Трех Коров, оттуда – через мельничную плотину к Кузне, потом – мимо хобденовского сада и, наконец, потерялся в папоротниках и мхах у подножия Волшебного холма. В чаще неподалеку послышались крики фазанов.

– Ничего не выйдет! – воскликнул Дан, тычась туда и сюда, как сбитая с толку борзая. – Роса уже высыхает, а Хобден говорит, что выдры запросто преодолевают много миль.

– Мы тоже преодолели много миль, – сказала Уна, обмахиваясь шляпой. – Как тихо! Сегодня будет настоящее пекло! – Она оглядела долину, где еще ни одна труба не начинала дымить.

– А Хобден-то уже поднялся! – Дан показал на открытую дверь домика у Кузни. – Как ты думаешь, что у него сегодня на завтрак?

– Один из этих, наверное. – Уна кивнула в сторону большого фазана, гордо шествовавшего к ручью. – Он говорит, что они недурны на вкус в любое время года.

В нескольких шагах от них откуда ни возьмись выскочил лис, испуганно тявкнул и бросился наутек.

– Ах, мистер Рейнольдс, мистер Рейнольдс[1], – произнес Дан, явно подражая Хобдену. – Если бы я только знал, что кроется в твоей хитрой голове, каким бы я был мудрецом!

– Знаешь, – прошептала Уна, – бывает такое странное чувство, как будто это все уже с тобой было? Когда ты сказал «мистер Рейнольдс», я вдруг почувствовала…

– Не объясняй! Я почувствовал то же самое.

Они переглянулись и разом умолкли…

– Погоди! – снова начал Дан. – Я, кажется, начинаю соображать. Это связано с лисицей… То, что случилось прошлым летом… Нет, не могу вспомнить!

– Минуточку! – воскликнула Уна, пританцовывая от волнения. – Это было перед тем, как мы встретили лисицу в прошлом году… Холмы! Волшебные холмы – пьеса, которую мы играли – ну же, ну!..

– Вспомнил! – крикнул Дан. – Ясно как день! Это был Пак – Пак с Волшебных холмов!

– Ну конечно! – радостно подхватила Уна. – И сегодня снова Иванов день!

Молодой папоротник на пригорке зашевелился, и оттуда вышел Пак – собственной персоной, с зеленой камышинкой в руке.

– Доброе утро, волшебное утро! Какая приятная встреча!

Они пожали друг другу руки, и тотчас же пошли вопросы-расспросы.

– Вы перезимовали недурно, – подытожил наконец Пак, осмотрев ребят с ног до головы. – Вроде ничего такого худого с вами не приключилось.

– Нас заставляют носить ботинки, – пожаловался Дан. – Гляди, у меня ноги совсем не загорели. А пальцы как жмет, знаешь?

– М-да… без ботинок, конечно, другое дело. – Пак повертел своей загорелой, кривой, волосатой ногой и ловко сорвал одуванчик, зажав его между большим и указательным пальцами.

– Я тоже так умел прошлым летом, – сказал Дан и попробовал повторить, но у него не получилось. – И в ботинках совершенно невозможно лазить по деревьям, – добавил он с досадой.

– Какая-то польза от них должна быть, раз люди их носят, – глубокомысленно заметил Пак. – Пойдем в ту сторону?

Они не спеша двинулись к полевым воротам на другом конце покатого луга. Там они помедлили, точь-в-точь как коровы, согревая спины на солнышке и прислушиваясь к жужжанию комаров в лесу.

– В «Липках» уже проснулись, – сказала Уна, подтягиваясь и цепляясь подбородком за верхнюю жердь ворот. – Видите, печку затопили?

– Сегодня четверг, не так ли? – Пак повернулся и поглядел на дымок, вьющийся над крышей старого фермерского дома. – По четвергам миссис Винси печет хлеб. В такую погоду булки должны получиться пышными. – Он зевнул, да так заразительно, что ребята тоже зевнули.

Кусты рядом с ними зашуршали, задрожали и задергались – как будто маленькие стайки неведомых существ пробирались через заросли.

– Кто это там? Правда, похоже, будто… Народ С Холмов? – осторожно спросила Уна.

– Это всего лишь мелкие птахи и зверьки, спешащие забраться поглубже в лес от непрошеных гостей, – отвечал Пак уверенно, как опытный лесник.

– Да, конечно. Я только хотела сказать, по звуку можно было подумать…

– Насколько я помню, от Народа С Холмов было куда больше шуму. Они устраивались на дневной отдых точь-в-точь, как мелкие птахи устраиваются на ночь. Но, боги мои! как они были заносчивы и горды в те времена! В каких делах и событиях я принимал участие! – вы не поверите.

– Я уверен, что это жутко интересно! – вскричал Дан. – Особенно после того, что ты рассказал нам прошлым летом!

– Но заставлял все забыть, едва лишь мы расставались, – добавила Уна.

Пак рассмеялся и покачал головой.

– И в этом году вы услышите кое-что. Недаром я дал вам во владение Старую Англию и избавил от Страха и Сомнений. Только в промежутках между рассказами я уж сам покараулю ваши воспоминания, как старый Билли Трот караулил по ночам свои удочки: чуть что – смотает да спрячет. Согласны? – И он плутовато подмигнул.

– А что нам остается? – засмеялась Уна. – Мы-то ведь не умеем колдовать! – Она скрестила руки на груди и прислонилась к воротам. – А в самом деле, ты мог бы меня заколдовать? Например, превратить в выдру?

– Сейчас не мог бы. Мешают башмаки, которые у тебя на шее.

– Я их сниму! – Связанные шнурками ботинки полетели в траву. Дан швырнул свои туда же. – А теперь?

– Теперь тем более не могу. Ты же мне доверилась. Когда верят по-настоящему, волшебство ни к чему. – Пак широко улыбнулся.

– Но при чем тут башмаки? – спросила Уна, устраиваясь на верхней перекладине ворот.

– В них есть Холодное Железо, – объяснил Пак, усевшись рядом с ней. – Гвозди в подметках. В том-то и дело.

– Ну и что?

– Да разве ты сама не чувствуешь? Тебе ведь не хочется снова бегать весь день босиком, как прошлым летом? Если честно?

– Иногда хочется… Но, конечно, не весь день. Я же уже большая, – вздохнула Уна.

– А помнишь, – вмешался Дан, – ты говорил нам год назад – ну, тогда, после представления на Длинном Скате – будто не боишься Холодного Железа?

– Я и не боюсь. Но Спящие Под Крышей – так Народ с Холмов называет людей – те подвластны Холодному Железу. Оно окружает их с самого рождения: железо ведь есть в каждом доме. Всякий день они держат его в руках, и судьба их так или иначе зависит от Холодного Железа. Так повелось с незапамятных времен, и тут уж ничего не поделаешь.

– Как это? Я что-то не совсем понял, – признался Дан.

– Это долгая история.

– До завтрака еще полно времени! – заверил его Дан и вытащил из кармана большущий ломоть хлеба. – Мы, когда уходили, на всякий случай пошарили в кладовке.

Уна тоже достала горбушку, и оба они поделились с Паком.

– Из «Липок»? – спросил он, вонзая крепкие зубы в поджаристую корочку. – Узнаю выпечку тетушки Винси.

Ел он точь-в-точь как старый Хобден: откусывал боковыми зубами, жевал не спеша и не ронял ни крошки. Солнце вспыхивало в оконных стеклах старого фермерского дома, и безоблачное небо над долиной медленно наливалось жаром.

– Что до Холодного Железа… – обратился наконец Пак к ерзавшим от нетерпения ребятам, – Спящие Под Крышей бывают порой так беспечны! Приколотят, например, подкову над крыльцом, а над задней дверью – забудут. А Народ С Холмов тут как тут. Проберутся в дом, отыщут младенца в зыбке – и…

– Знаю, знаю! – закричала Уна. – Украдут и оставят взамен маленького оборотня.

– Чепуха! – строго сказал Пак. – Все эти байки про оборотней придуманы людьми, чтобы оправдать их дурную заботу о детях. Не верь им! Была б моя воля, я привязал бы этих нерадивых к ободу телеги и гнал плетьми через три деревни!

– Но так теперь не делают, – заметила Уна.

– Что не делают? Не бьют плетьми или не оставляют детей без присмотра? Некоторые люди и некоторые поля совсем не меняются. Но Народ С Холмов никогда не подменивал детей. Бывало, что войдут на цыпочках, пошепчут, повьются вокруг колыбельки, у печки – чуток поколдуют или волшебный стишок набубнят, набормочут – вроде как чайник поет на плите, но когда ребенок начнет подрастать, ум его повёрнут уже совсем не так, как у его сверстников и товарищей. Хорошего в этом мало. Я, например, не позволял проделывать такие штуки в здешних местах. Так и заявил сэру Гийону.

– Кто это – сэр Гийон? – спросил Дан. Пак воззрился на него в немом изумлении.

– Неужели не знаете? Сэр Гийон из Бордо, наследник короля Оберона. Некогда отважный и славный рыцарь, он заблудился и пропал по дороге в Вавилон. Это было очень давно. Слышали песню: «До Вавилона много миль»?

– Конечно, – смутившись, ответил Дан.

– Так вот, сэр Гийон был молод, когда эту песню только начали петь. Но вернемся к проделкам с младенцами в люльках. Я говорил сэру Гийону на этой самой поляне: «Если тебе охота возиться с Теми, Кто Из Плоти И Крови, – а я вижу, что это твое сокровенное желание, – то почему бы тебе не приобрести человеческого младенца честно, в открытую, и не воспитать его возле себя, подальше от Холодного Железа? Тогда, вернув его обратно в мир, ты мог бы обеспечить ему блестящее будущее».

«Слишком много хлопот, – отвечал мне сэр Гийон. – Дело это почти невыполнимое. Во-первых, младенца надо взять так, чтобы не причинить зла ни ему самому, ни матери, ни отцу. Во-вторых, он должен быть рожден подальше от Холодного Железа – в таком доме, где Железа никогда не водилось, и в-третьих, во все дни, пока он не вырастет, его надо оберегать от Холодного Железа. Трудное это дело», – и сэр Гийон отъехал от меня в глубоком раздумье.

Случилось так, что на той же неделе, в день Одина (так в старину называлась среда), был я на базаре в Льюисе, где продавали рабов, – вот как сейчас продают свиней на рынке в Робертсбридже. Только у свиней кольца в носу, а у рабов – на шее.

– Кольца? – переспросил Дан.

– Ну да, железные, в четыре пальца шириной и в палец толщиной, вроде тех, что бросают в цель на ярмарках, только с особым замком. Такие ошейники для рабов когда-то изготовляли и в здешней кузне, а потом укладывали в ящики с дубовыми опилками и отправляли для продажи во все концы Старой Англии. Спрос на них был большой! Да, так вот, на том базаре один местный фермер купил себе молодую рабыню с младенчиком на руках и завел перебранку с продавцом из-за ребенка: на что, мол, этакая обуза! Он, видите ли, хотел, чтобы новая работница помогла ему отогнать домой скотину.

– Сам он скотина! – воскликнула Уна, сердито стукнув голой пяткой по забору.

– А тут, – продолжал Пак, – девушка и говорит: «Это не мой младенец, его мать шла вместе с нами, да померла вчера на Грозовом холме».

«Ну, так пусть о нем позаботится церковь, – обрадовался фермер. – Отдадим его святым отцам, пусть вырастят из него славного монаха, а мы, с Божьей помощью, отправимся домой».

Дело шло к вечеру. И вот он берет малыша на руки, относит к церкви Святого Панкратия и кладет у входа – прямо на холодные ступени. Тут я тихонько подошел сзади и, когда он нагнулся, дохнул этому малому в затылок. Говорят, что с того дня он все мерз и не мог согреться даже у жаркого очага. Еще бы!.. Короче говоря, подхватил я ребеночка и помчался восвояси быстрей, чем летучая мышь к себе на колокольню.

Ранним утром в четверг, в день Тора – вот таким же утром, как нынче – пришел я по первой росе прямехонько сюда и опустил младенца на траву перед Холмом. Народ, конечно, высыпал мне навстречу.

«Так ты все-таки раздобыл его?» – спрашивает меня сэр Гийон, уставившись на малыша совсем как простой смертный.

«Да, – говорю, – и теперь самое время раздобыть ему поесть».

Младенец и впрямь вопил во все горло, требуя завтрака. Когда женщины унесли его кормить, сэр Гийон повернулся ко мне и снова спросил:

«Откуда он родом?»

«Понятия не имею. Может быть, месяц небесный и утренняя звезда ведают о том. Насколько я мог разобрать при лунном свете, на нем нет ни метки, ни родимого знака. Но ручаюсь, что родился он вдали от Холодного Железа, потому что родился он на Грозовом холме. И забрал я его, не причинив никому никакого зла, ибо он сын рабыни и мать его умерла.

«Тем лучше, Робин, тем лучше! – воскликнул сэр Гийон. – Тем дольше ему не захочется уходить от нас. О, мы обеспечим ему блестящее будущее – и через него станем влиять на Спящих Под Крышей, как нам всегда хотелось».

Но тут подошла супруга сэра Гийона и увела его внутрь холма: поглядеть, что за удивительный ребенок им достался.

– А кто была его супруга? – спросил Дан.

– Леди Эсклермонд. Она тоже была когда-то женщиной из плоти и крови, пока не последовала за сэром Гийоном «за овраг» – как у нас говорят. Ну, меня-то младенцами не удивишь, так что я остался снаружи. И вот, слышу, в Кузне, вон там, – Пак показал на домик Хобдена, – загремел молот. Для работников было еще слишком рано, но я вдруг подумал: сегодня четверг, день Тора. Тут потянуло ветром с северо-востока, древние дубы зашумели, заволновались, как когда-то, и я подкрался поближе – посмотреть, что там такое.

– И что же ты увидел?

– Кузнеца, который ковал Холодное Железо. Он стоял ко мне спиной. Когда он закончил, то взвесил готовую вещь на ладони, размахнулся и зашвырнул ее далеко через долину. Я видел, как она блеснула на солнце, но не успел заметить, куда она упала. Неважно! Я-то знал: рано или поздно ее найдут.

– Откуда ты знал? – удивился Дан.

– Я узнал кузнеца, – сказал Пак, понизив голос.

– Это был Виланд?[2] – спросила Уна.

– В том-то и дело, что нет. С Виландом мы бы нашли, о чем потолковать. Но это был не он, нет… – Палец Пака прочертил в воздухе странный знак, вроде полумесяца. – Затаившись в траве, я следил, как былинки колышутся у меня перед носом, пока ветер не стих и кузнец не исчез, забрав свой молот.

– Так это был Тор? – прошептала Уна.

– Кто же еще? Это был день Тора. – Пак снова начертил в воздухе тот самый знак. – Я не стал ничего рассказывать сэру Гийону и его госпоже. Уж если накликал беду, не стоит делиться с соседом. К тому же, я ведь мог и ошибиться. Может быть, он взялся за молот от скуки, хоть это на него и не похоже. Может, просто выбросил ненужную железяку. Как знать! В общем, я помалкивал, радуясь вместе со всеми на нашего малыша. Это был чудесный ребенок, и Народ С Холмов так его полюбил! – они бы мне все равно не поверили.

Ко мне малыш привязался сразу. Как только он научился ходить, мы с ним обошли весь этот Холм. Хорошо ему ковылялось по густой траве и мягко падалось. Он всегда знал, когда наверху занимается день, и сразу же начинал возиться и стучаться под Холмом, точно матерый кролик в норе, повторяя: «Откой! откой!» – пока кто-нибудь, кто знал заклинание, не выпускал его наружу. И тут уж он пускался искать меня по всем закоулкам, только и слышно бывало: «Робин! Где ты?»

– Вот лапочка! – засмеялась Уна. – Как бы я хотела на него посмотреть!

– Мальчишка был хоть куда! А когда пришло ему время учиться волшебству – заклинаниям и так далее – помню, как он сиживал вечерами на склоне холма, повторяя слово за словом нужный стишок и порой пробуя его силу на каком-нибудь прохожем. И когда птицы опускались рядом или дерево склоняло перед ним свои ветки, он, бывало, кричал: «Робин! Гляди – вышло!» – и снова шиворот-навыворот лопотал слова заклинания, а у меня не хватало духу объяснить ему, что это не чары подействовали, а лишь любовь к нему и птиц, и деревьев, и всех обитателей Холма. Когда он стал поуверенней говорить и научился произносить заклинания без запинки, как мы, его все больше стало тянуть в мир. Особенно его интересовали люди, ведь он и сам был из плоти и крови.

Видя, что он может запросто шнырять между людьми, живущими под крышей, вблизи Холодного Железа, я стал брать его с собой в ночные вылазки, чтобы он мог получше изучить людей, но при этом следил, чтобы он ненароком не коснулся чего-нибудь железного. Это было не так трудно, как кажется, ведь в домах помимо Холодного Железа есть множество других вещей, привлекательных для мальчишки. Бедовый был парень! Не забуду, как я его взял с собой в «Липки» – в первый раз ему случилось побывать под крышей дома. Теплый дождь накрапывал снаружи. От запаха деревенских свеч и висящих под стропилами копченых окороков – да еще в тот вечер набивали перину – у него помутилось в голове. Не успел я его остановить – мы прятались в пекарне – как он полыхнул таким шутейным огнем, со сполохами и гуденьем, что люди, визжа, выскочили в сад, а одна девочка впотьмах опрокинула улей, и пчелы – он-то никак не думал, что они на такое способны – искусали беднягу так, что он вернулся домой с лицом, распухшим, как картошка.

Сэр Гийон и леди Эсклермонд пришли в ужас. Уж как они ругали бедного Робина – мол, мне нельзя больше доверять ребенка и все такое прочее. Только Мальчик на эти слова обращал не больше внимания, чем на пчелиные укусы. Наши вылазки продолжались. Каждую ночь, как только темнело, я высвистывал его в зарослях папоротника, и мы уносились куролесить между Спящими Под Крышей до самой зари. Он задавал мне уйму вопросов, а я отвечал, как умел. Пока мы снова не попали в переделку! – Пак поерзал немного на воротах, отчего перекладина закачалась и заскрипела.

В Брайтлинге мы наткнулись на одного мерзавца, который дубасил во дворе свою жену. Я как раз собирался перекувырнуть его носом через колоду, как мой Мальчик спрыгнул с изгороди и бросился на защиту. Жена, конечно, тут же приняла сторону мужа, и, пока тот колотил Мальчика, она пустила в ход свои ногти. Мне пришлось исполнить огненный танец на грядке с капустой, сверкая, как Брайтлингский маяк, чтобы они испугались и убежали в дом. Зелено-золотой костюм Мальчика был разодран в клочья, ему досталось не меньше двадцати синяков от палки, да вдобавок все лицо было расцарапано в кровь. В общем, выглядел он как гуляка из Робертсбриджа в понедельник утром.

«Робин, – говорил он мне, пока я пытался счистить с него грязь пучком травы, – я что-то не понимаю Спящих Под Крышей. Я хотел защитить эту женщину, и вот что я получил за это, Робин!»

«Чего же еще можно было ожидать? – возразил я. – Как раз был случай применить одно из твоих заклинаний – вместо того, чтобы бросаться на человека втрое тяжелее тебя».

«Я не подумал, – сознался он. – Но один раз я его здорово треснул по башке – лучше всякого заклинания. Видел?»

«У тебя из носа каплет. Не утирай кровь рукавом, ради бога, – возьми подорожник». – Я хорошо представлял себе, что скажет леди Эсклермонд.

Но ему было все равно. Он был счастлив, как цыган, укравший коня. Грудь его золотой курточки, в пятнах крови и приставших травинках, выглядела как древний алтарь после жертвоприношения.

Конечно, Народ С Холмов во всем обвинил меня. Мальчик, по их мнению, ни в чем не мог быть виноват.

«Вы же сами хотели, чтобы он жил между людьми и влиял на них, когда придет время, – оправдывался я. – И вот, когда он делает первые попытки, вы сразу начинаете бранить меня. Я-то тут при чем? Это его собственная природа толкает его к людям».

«Мы не желаем, чтобы его первые шаги были в этом роде, – заявила леди Эсклермонд. – Мы готовили ему блестящее будущее – а не эти ночные проделки, прыжки через забор и прочие цыганские штучки».

«Я не виню тебя, Робин, – добавил сэр Гийон, – но и я считаю, что ты мог бы получше смотреть за Мальчиком».

«Шестнадцать лет я берег его от Холодного Железа, – отвечал я. – Вы знаете не хуже меня, что как только он в первый раз коснется Холодного Железа, он навсегда обретет свою судьбу, какое бы будущее вы ему ни прочили. Чего-нибудь да стоят мои заботы».

Сэр Гийон, будучи мужчиной, был уже готов согласиться, что я прав, но леди Эсклермонд с истинно материнским жаром сумела его переубедить.

«Мы тебе очень благодарны, – сказал сэр Гийон, – но в последнее время, как нам кажется, ты слишком много гуляешь с ним на Холме и вокруг».

«Что сказано, то сказано, – ответил я. – И все же я надеюсь, что вы передумаете».

Я не привык отчитываться перед кем-либо на моем собственном Холме и никогда бы не потерпел этого, если бы не любовь к нашему Мальчику.

«Об этом не может быть и речи! – воскликнула леди Эсклермонд. – Пока он здесь, со мной, ему ничего не грозит. А ты его доведешь до беды!»

«Ах, вот как! – возмутился я. – Так слушайте же! Клянусь Ясенем, Дубом и Терном, и молотом Тора вдобавок (тут Пак снова прочертил в воздухе таинственную двойную дугу), – что пока Мальчик не обретет свою судьбу, какова бы она ни была, вы можете на меня не рассчитывать».

Сказал и умчался от них быстрей, чем дымок улетает от вспыхнувшего фитилька свечи. Сколько они ни звали меня, все было напрасно. Хотя я и не давал им слова совсем забыть о Мальчике – и я приглядывал за ним внимательно – очень внимательно!

Когда он убедился, что я пропал (не по своей воле!), ему пришлось больше прислушиваться к тому, что говорили опекуны. Их поцелуи и слезы в конце концов прошибли его, убедили, что он был раньше несправедлив и неблагодарен. А там начались новые праздники, игры и всякое волшебство – лишь бы отвлечь его мысли от Спящих Под Крышей. Бедный мой дружок! Как часто он звал меня, а я не мог ни ответить, ни даже подать знак, что нахожусь рядом!

– Совсем не мог ответить? – поразилась Уна. – Наверное, Мальчик был очень одинок…

– Конечно, не мог, – подтвердил Дан, о чем-то глубоко задумавшийся. – Разве ты не поклялся в этом молотом самого Тора?

– Молотом Тора! – гулко и протяжно откликнулся Пак и тут же продолжал обыкновенным голосом: – Конечно, не видя меня, Мальчик чувствовал себя очень одиноко. Он начал изучать науки и премудрости (у него были хорошие учителя), но я видел, как часто он подымал взгляд от книг, чтобы вглядеться в мир Спящих Под Крышей. Он учился складывать песни (и тут учителя у него были хорошие), но пел эти песни спиною к Холму, лицом к людям. Уж я-то знаю. Я сидел и печалился вместе с ним – совсем рядом, на расстоянии кроличьего прыжка. Потом ему пришло время изучать Высшую, Среднюю и Низшую магию. Он обещал леди Эсклермонд, что не будет приближаться к Спящим Под Крышей, так что ему приходилось развлекаться тенями и картинами.

– Какими картинами? – переспросил Дан.

– Это очень легкое волшебство – скорее баловство, чем волшебство. Я вам как-нибудь покажу. Главное, что оно совершенно безвредно – разве напугает каких-нибудь забулдыг, возвращающихся из таверны. Но я чувствовал, что дело этим не кончится, и следил за ним неотступно. Чудный был парень – второго такого не найти! Помню, как он гулял вместе с сэром Гийоном и леди Эсклермонд, которым приходилось то обходить борозду, где оставило след Холодное Железо, то кучу шлака с забытым в ней совком или лопатой, а ему так хотелось отправиться прямиком к Живущим Под Крышей – его туда как магнитом тянуло… Славный парень! Ему готовили блестящее будущее, но никак не решались отпустить его одного в мир. Не раз я слышал, как они предупреждали его об опасностях, да беда в том, что сами они не желали слушать предупреждений. И случилось то, что должно было случиться.

В одну из душных ночей я видел, как Мальчик спустился с Холма, окутанный каким-то тревожным свечением. Зарницы вспыхивали в небе, и тени, трепеща, пробегали по долине. Ближние перелески и кусты огласились лаем борзых свор, а лесные просеки заполнились рыцарями, едущими верхом сквозь молочные копны тумана, – все это, конечно, было создано его собственным волшебством. А над долиной в лунном свете лепились и громоздились призрачные замки, и девушки махали руками из окон, но замки вдруг превращались в ревущие водопады, и вся картина затмевалась мраком его тоскующего молодого сердца. Конечно, меня не смущали эти детские фантазии – меня бы и магия Мерлина не испугала. Но я горевал вместе с моим Мальчиком – я шел за ним сквозь смерчи и вспышки призрачных огней и томился его тоскою… Он метался взад-вперед, словно бычок на незнакомом лугу, – то совсем один, то окруженный призрачными псами, а то во главе отряда рыцарей несся на крылатом коне на помощь плененным призрачным девам! Не думал я, что ему под силу такое колдовство, но так бывает с мальчиками, когда они незаметно вырастают.

В час, когда сова во второй раз возвращается с добычей в гнездо, я увидел сэра Гийона с его госпожой, спускающихся на лошадях с Волшебного холма. Они были довольны успехами Мальчика – вся долина сверкала от его колдовства – и обсуждали, какое блестящее будущее его ждет, когда они наконец отпустят его жить к людям. Сэр Гийон представлял его великим королем, а его супруга – замечательным мудрецом, прославленным своими знаниями и добротой.

И вдруг мы увидели, как вспышки его тревог, бегущие по облакам, вдруг померкли, словно упершись в какую-то преграду, и лай его призрачных псов внезапно умолк.

«Это Колдовство борется с другим Колдовством, – воскликнула леди Эсклермонд, натягивая поводья. – Кто же там противостоит ему?»

Я промолчал, ибо считал, что это не мое дело – возвещать о приходах и уходах Аса Тора.

– Но откуда ты знал? – спросила Уна.

– Потянуло ветром с северо-запада, пронизывающим и знобким, и, как в прошлый раз, затрепетали ветки дуба. Призрачный огонь взметнулся вверх – одним изогнутым лепестком пламени – и умчался бесследно, будто задули свечу. Град, как из ведра, посыпался с неба. Мы слышали, как Мальчик бредет по Длинному Скату – там, где я вас впервые встретил.

«Сюда, сюда!» – вскрикнула леди Эсклермонд, простирая руки в темноту.

Он медленно брел вверх – и вдруг споткнулся обо что-то там, на тропе. Конечно, он был лишь обыкновенным смертным.

«Что это такое?» – удивился он.

«Погоди, не трогай, малыш! Берегись Холодного Железа!» – воскликнул сэр Гийон, и оба они стремглав поскакали вниз, крича на ходу.

Я не отставал от них, и все-таки мы опоздали. Мальчик, видно, тронул Холодное Железо, потому что волшебные кони вдруг резко остановились и с храпом встали на дыбы.

И тогда я рассудил, что время явиться перед ними в своем собственном обличье.

«Как бы там ни было, он поднял его. Наше дело теперь – узнать, что это такое, ибо в этой вещи заключена его судьба».

«Сюда, Робин! – позвал мальчуган, едва услышав мой голос. – Что это я такое нашел, не понимаю».

«Погляди получше, – откликнулся я. – Может быть, оно твердое и холодное, с драгоценными камнями наверху? Тогда это королевский скипетр».

«Ничуть не похоже», – сказал он, сгорбившись и ощупывая железный предмет. Было слышно, как что-то лязгнуло в темноте.

«Может быть, у него есть рукоять и две острых кромки? – спросил я. – Тогда это рыцарский меч».

«Ничего такого нет, – отвечал он. – Это не нож и не подкова, не плуг и не крюк, и я не видел ничего подобного у людей». – Он присел на корточки, возясь со своей находкой.

«Что бы это ни было, ты догадываешься, кто его потерял, Робин, – сказал мне сэр Гийон. – Иначе бы ты не стал задавать эти вопросы. Скажи же нам, если сам знаешь».

«Можем ли мы помешать воле Кузнеца, который выковал эту вещь и оставил там, где оставил?» – прошептал я и тихо поведал сэру Гийону то, чему был свидетелем у Кузни в день Тора, в тот самый день, когда я принес младенца на Волшебный холм.

«Увы, прощайте, мечты! – молвил сэр Гийон. – Это не скипетр, не меч и не плуг. Но, может быть, это мудрая книга в тяжелом переплете с железными застежками? Может быть, в ней блестящее будущее для нашего Мальчика?»

Но мы-то знали, что только утешаем сами себя. И леди Эсклермонд лучше всех почувствовала это своим женским сердцем.

«Тур айе! Во имя Тора! – воскликнул Мальчик. – Оно круглое, без концов – это Холодное Железо, в четыре пальца шириной и в палец толщиной, и на нем что-то написано».

«Прочти, если можешь разобрать», – крикнул я. К тому времени тучи рассеялись, и сова снова вылетела из леса на добычу.

Ответ не замедлил. Это были руны, написанные на железе, и звучали они так:

Исполнится судьба,

Известная немногим,

Когда ребенок встретит

Холодное Железо.

Он теперь стоял, выпрямившись в лунном свете, наш Мальчик, и на шее у него блестел тяжелый железный ошейник раба.

«Вот оно как!» – прошептал я. Впрочем, он еще не защелкнул замок.

«Какую это означает судьбу? – спросил сэр Гийон. – Ты имеешь дело с людьми и ходишь под Холодным Железом. Растолкуй же нам, научи, как быть».

«Растолковать я могу, а научить – нет, – отвечал я. – Значение этого Кольца в том, что носящий его отныне и навек должен жить среди Спящих Под Крышей, повиноваться им и делать, что прикажут. Никогда ему не стать господином даже над собой, не говоря уже о других людях. Он будет отдавать вдвое больше, чем получает, и получать вдвое меньше, чем отдает, до последнего своего дыхания; и когда перед смертью он сложит с себя ношу, окажется, что все его труды ушли впустую».

«О злой, жестокосердный Тор! – воскликнула леди Эсклермонд. – Но взгляните! взгляните! Застежка еще не застегнута! Он еще может снять кольцо. Он еще может к нам вернуться. Слышишь, мой Мальчик?» – Она приблизилась к нему так близко, как только смела, но ей было невозможно коснуться Холодного Железа. Мальчик и впрямь еще мог снять свой ошейник. Он поднял руки к горлу, как бы ощупывая кольцо, и тут замок щелкнул и встал на место.

«Так получилось», – виновато улыбнулся он.

«Иначе и не могло получиться, – подтвердил я. – Но утро уже близко, и если вы хотите прощаться, прощайтесь не откладывая, ибо после восхода солнца Холодное Железо станет его господином».

Они сели рядом – все втроем – и так, заливаясь слезами, прощались друг с другом до самого восхода. Славный был мальчик – другого такого уж не найти.

Когда настало утро, Холодное Железо сделалось господином его судьбы, и он ушел работать к Спящим Под Крышей. Вскоре он повстречал девушку себе по сердцу, они поженились и нарожали, как говорится, кучу детей. Может быть, этим летом и вы встретитесь с кем-нибудь из их потомства».

«Господи! – вздохнула Уна. – А что делала бедная леди Эсклермонд?»

«Что можно поделать, если сам Ас Тор положил Холодное Железо на тропу юноши? Они с сэром Гийоном утешались мыслью, что успели многому научить своего Мальчика и он все-таки сможет влиять на Спящих Под Крышей. Он и впрямь был славный мальчик! Но не пора ли завтракать? Пожалуй, я немного пройдусь с вами».

Они дошли до сухой, прогретой солнцем лужайки, заросшей папоротником, когда Дан вдруг толкнул в бок Уну и она, остановившись, быстро натянула на ногу один ботинок.

– Эй, Пак! – с вызовом сказала она. – Тут нет вокруг ни Дуба, ни Ясеня, ни Терна, и вдобавок, – она встала на одну ногу, – смотри! Я стою на Холодном Железе. Что ты будешь делать, если мы не уйдем отсюда? – Дан тоже влез в один ботинок, ухватясь за руку сестры, чтобы крепче стоять на одной ноге.

– Что-что? Вот оно, человеческое нахальство! – Пак обошел их вокруг, разглядывая ребят с явным удовольствием. – Вы и впрямь думаете, что я не могу обойтись без горсточки сухих листьев? Вот что значит избавиться от Страха и Сомнений! Ну, сейчас я вам покажу!

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Через минуту они влетели как угорелые в домик Хобдена, крича, что набрели в папоротниках на гнездо диких ос, и требуя, чтобы сторож скорее отправился с ними и выкурил этих опасных ос.

Хобден, который как раз закусывал холодным жареным фазаном (его неизменный скромный завтрак), только махнул рукой:

– Чепуха! Еще не время для осиных гнезд. Да и не стану я копать на Волшебном холме ни за какие деньги. Э, да вы занозили ногу, мисс Уна! Сядьте и наденьте второй башмак. Вы уже большая, негоже вам шастать босиком на голодный желудок. Отведайте-ка моего цыпленка.

Холодное железо

Серебро – служанкам, золото – для дам,

Медь и бронза – для работы добрым мастерам.

«Так-то так, – сказал Барон, облачась в доспех, —

Но холодное железо одолеет всех».

И восстал он с войском против Короля:

Осадил высокий замок, сдать его веля.

Но пушкарь на башне молвил: «Ну уж нет!

Смертоносное железо – вот вам наш ответ».

Полетели ядра с неприступных стен,

Многих тут поубивало, многих взяли в плен.

Сам Барон в темнице, без людей своих:

Так холодное железо одолело их.

«На тебя, – сказал Король, – зла я не держу:

Я верну тебе твой меч – и освобожу».

«О, не смейся надо мной! – отвечал барон. —

Я железом, не тобою, нынче побежден.

Для глупца и труса – слезы и мольбы,

А для непокорных – прочные столбы.

Ты всего меня лишил – так и жизнь возьми!

Лишь холодное железо властно над людьми».

«Позабудь, – сказал Король, – нынешний мятеж.

Вот тебе вино и хлеб: пей со мной и ешь.

Пей во имя Девы и навек пойми,

Как железо стало силой меж людьми».

И своей рукою хлеб Он преломил,

И питье и яства сам благословил.

«Видишь на руках моих язвы от гвоздей?

Вот как вышло, что железо в мире всех сильней.

Страждущим страданье, стойкость мудрецам,

И бальзам на раны – всем истерзанным сердцам.

Я простил твою вину, искупил твой грех:

Ведь холодное железо впрямь сильнее всех.

Сильному – корона, удалому – трон,

Власть даруется тому, кто властвовать рожден».

На колени пал Барон и вскричал: «О да!

Но холодное железо верх возьмет всегда.

В крест забитое железо верх возьмет всегда».

Перевод М. Бородицкой

Глориана

Перевод Г. Кружкова

Два брата

Бесстрашие и Честь,

Где вы теперь – бог весть!

В мрак легендарный, недоступный взору,

Без вести и следа

Ушли вы навсегда

Навстречу верной смерти и позору.

Кругом цвела весна,

Но, не испив вина

Из доверху налитой хмелем чаши,

Покинули вы пир,

Едва призвал кумир

На свой алтарь сердца и жизни ваши!

И вы на край земли

С собою унесли

Награду, что дороже всей Вселенной.

Что́ значат смерть и страх

Тому, на чьих устах

Жив поцелуй Бельфебы несравненной!

Перевод Г. Кружкова

«Ивнячок», небольшой огороженный лесок, где хранились шесты для хмеля, составленные вместе наподобие индейских вигвамов, отдали Дану и Уне в полное их владение, когда они были совсем маленькими. Сделавшись постарше, они еще ревнивей стали охранять свое исключительное право на это маленькое Королевство. Даже садовник Филлипс, прежде чем взять из Ивнячка жердочку для бобов, непременно спрашивался у Дана с Уной, а старому Хобдену поставить там капкан на кролика без разрешения (которое возобновлялось каждую весну) казалось так же немыслимо, как сорвать с большой ивы объявление, написанное тушью на куске коленкора:

«Взрослым без сопровождения детей вход в Королевство запрещен».

Вообразите теперь их возмущение, когда однажды, прохладным июльским утром, отправившись печь картошку, они еще издалека заметили в Ивнячке чью-то движущуюся фигуру. Перемахнув через ворота и растеряв при этом половину картофелин, они едва нагнулись их подобрать, как вдруг из вигвама вышел – кто бы вы думали? – Пак собственной персоной.

– Так это ты? – обрадовалась Уна. – А мы подумали, кто-то из людей.

– То-то вы помчались сломя голову, – усмехнулся Пак.

– Это ведь наше личное владение! Хотя тебе, конечно, мы всегда рады.

– Потому я и пришел. Некая дама желает поговорить с вами.

– О чем? – осторожно спросил Дан.

– Да так… о королевствах и тому подобных вещах. Она кое-что в этом смыслит.

Только сейчас они заметили стоявшую у ограды даму в очень длинном темном одеянии, из-под которого выглядывали туфли на высоких красных каблуках. Ее лицо было наполовину скрыто черной шелковой маской – вроде мотоциклетного шлема, только без стекол. Впрочем, меньше всего она походила на мотоциклистку. Пак подвел к ней детей и чинно поклонился. Уна сделала свой лучший книксен, какой только могла припомнить по урокам танца. Дама ответила ей изысканно-церемонным, глубоким реверансом, всколыхнувшим волнами ее роскошное платье.

– Поскольку, судя по всему, вы являетесь владычицей этого Королевства, мне остается лишь признать ваши права, сударыня. – И, повернувшись к уставившемуся на нее Дану, резко спросила: – Что с тобой, дружок, ты чем-то удивлен?

– Я просто думал, как чудесно у вас получился этот реверанс.

Дама громко и пронзительно рассмеялась.

– Да ты прирожденный царедворец! – заметила она. – Скажи-ка, девочка… или, вернее, скажите, ваше величество, что вы знаете о танцах?

– Меня учили немного танцевать, но, по правде говоря, я ничему не выучилась.

– Этому стоит учиться! – воскликнула дама, шагнув вперед с таким видом, будто собиралась сию минуту приступить к уроку. – Женщине, когда она совсем одна среди мужчин или среди врагов, это дает время обдумать, как ей победить – или проиграть. Пока мужчины развлекаются, женщины должны действовать. Хей-хо! – Она присела на пригорке, зорко осматриваясь по сторонам.

Старый Мидденборо, пони, которого запрягали в травокосилку, пересек лужайку и свесил свою печальную голову за ограду.

– Очень милое Королевство, – сказала дама. – Границы хорошо укреплены. Как ваше величество управляется с ним? Кто ваш министр?

Уна немного смутилась.

– Мы играем не так, – ответила она.

– Вы играете?! – Дама вскинула вверх руки и расхохоталась.

– Мы правим вместе, – объяснил Дан.

– И вы никогда не ссоритесь, юный Берли?

– Иногда. Но никому об этом не рассказываем.

Дама понимающе кивнула.

– У меня нет своих детей, но я хорошо понимаю, что такое секрет, который должен остаться между королевой и ее первым министром. О да!.. Однако, нисколько не желая оскорбить ваше величество, замечу, что Королевство ваше довольно маленькое, следовательно, на него легко могут позариться другие… люди или звери. Вот, скажем, этот, – она указала на Мидденборо, – этот старый мерин с лицом испанского монаха – он не делает попыток проникнуть в ваши владения?

– Это невозможно. Хобден заделал все проломы в ограде, – отвечала Уна. – Но ему самому мы разрешаем охотиться на кроликов в Ивнячке.

Дама снова расхохоталась – громко и безудержно, как мужчина.

– Очень умно! Хобден ловит кроликов для себя и в то же время охраняет ваши рубежи. Какую прибыль ему приносит ловля кроликов?

– Мы про это не спрашиваем. Хобден наш старый друг.

– Что за чушь! – сердито воскликнула дама. И тут же рассмеялась. – Впрочем, это ваше собственное королевство. Знавала я одну девицу, у которой владения были немного побольше; и пока ее люди стерегли проломы в ограде, она тоже не задавала им лишних вопросов.

– А пробовала она выращивать цветы? – спросила Уна.

– Нет, только деревья – они долговечнее. Ее цветы рано увяли. – Дама склонила голову, опершись щекою на ладонь.

– За цветами нужно ухаживать. У нас тут они есть, хотите посмотреть? Я принесу! – Она нырнула в тень за вигвамом и вернулась с охапкой красных цветов. – Правда, красивые? Это виргинские левкои.

– Виргинские? – повторила дама, поднося цветы к нижнему краю своей маски.

– Да. Их привезли из Виргинии, из-за моря. Неужели ваша девушка никогда не сажала цветов?

– Никогда сама. Но ее люди обрыскали всю землю, собирая лучшие цветы для ее короны. Так они чтили ее.

– А она это заслужила? – поинтересовался Дан.

– Quien sabe? Кто знает? По крайней мере, пока ее подданные трудились в дальних краях, она трудилась здесь, в Англии, чтобы у них был надежный дом, куда можно вернуться.

– Как же ее звали?

– Глориана – Бельфеба – Елизавета Английская. – Она произнесла с особым выражением каждое из этих имен.

– Так вы говорите о королеве Бет?

Дама слегка повернула голову в сторону Дана.

– Это довольно небрежно сказано, юный Берли. Что ты можешь знать о ней?

– Ну, как сказать… я видел ее зелененькие туфельки в Брикуолл-Хаус – вон там, дальше по дороге. Они хранятся в стеклянном ящичке… такие крохотные туфельки!

– Ох, Берли, Берли! – засмеялась она. – Ты действительно настоящий царедворец.

– Нет, правда. Они такие маленькие – просто кукольные. А вы ее действительно хорошо знали?

– О да! Она была – женщиной, прежде всего. Вся моя жизнь прошла при дворе королевы. Помню, как она танцевала после пиршества в Брикуолле. Можно сказать, что Филипп Испанский в тот день лишился новенького, с иголочки, королевства. Стоит это пары стоптанных туфелек, как по-вашему?

Она вытянула носок туфли и немного наклонилась вперед, рассматривая широкую сверкающую пряжку.

– Вы слышали, должно быть, о Филиппе Испанском – многострадальном Филиппе, – промолвила она, любуясь блеском камней. – Прямо не верится, сколько может претерпеть мужчина в ручках прекрасной дамы. Если бы я сама была мужчиной и какая-нибудь красотка вздумала играть мною, как Елизавета играла Филиппом, я бы… – она оторвала головку левкоя и, зажав его в левой руке, стала медленно ощипывать лепестки. – Видно, не зря говорили (я-то в этом убеждена), что Филипп любил ее. Да, любил!

– Что-то я не совсем понимаю, – сказала Уна.

– Не дай бог тебе понять, девочка! – Она смахнула цветы с платья и встала. Ветер шуршал, пролетая по лесу, и быстрые тени пробегали по ее лицу.

– Я хотел бы узнать историю этих туфелек, – сказал Дан.

– Узнаешь, Берли. Узнаешь, если будешь внимательно смотреть. Я покажу вам целое представление.

– Мы никогда не были на настоящем представлении, – призналась Уна.

Дама взглянула на нее и рассмеялась.

– Сейчас мы начнем. Представьте себе, что королева – Глориана, Бельфеба, Елизавета – вместе со своим двором отправляется в порт Рай, чтобы развеять тоску (девушкам часто бывает тоскливо), и по дороге останавливается в Брикуолл-Хаус, близ деревушки – как она называлась, Пак?

– Норгем, – подсказал тот, устраиваясь на корточках возле вигвама.

– Жители Норгема разыгрывают в ее честь маску, или пьесу, и местный пастор произносит приветственную речь на такой скверной латыни, что меня бы в детстве выпороли за нее…

– Выпороли?! – переспросил Дан, не веря своим ушам.

– Разумеется, сэр, и очень крепко! Итак, она проглатывает этот вздор, оскорбительный для ее учености, благодарит через силу, вот этак… – Дама зевнула. – О, королева может очень любить своих подданных в душе, но умом и телом устать от них, как собака… И вот она садится, – широкие юбки дамы вспенились при этом движении, – за пиршественный стол под Брикуоллским дубом. Ей прислуживают – видно, так ей по грехам ее суждено… – Пак, как звали этих юных петушков, прислуживавших Глориане за столом?

– Фруэны, Кортхоупы, Фуллеры, Хасси… – начал перечислять Пак.

– Ну, и так далее! – оборвала она Пака, подняв длинную, унизанную драгоценными перстнями руку. – Это были отпрыски лучших сассекских семейств, совершенно не умевшие ни подать, ни убрать блюдо или тарелку. Можете себе представить Глориану, – она с опаской посмотрела через плечо, – в ее зеленом, расшитом золотом платье, ежеминутно ждущую, что один из этих неуклюжих юнцов, смотрящих на нее с таким преданным восхищением, обольет ее соусом или вином. Между прочим, это платье тоже подарок Филиппа!.. И вот, в этот самый прекрасный момент королевский гонец, запыленный и запыхавшийся, прибывает из Гастингса и вручает королеве письмо от некоего милого, простодушного, неистового испанского кавалера – по имени дон Филипп.

– Неужели от самого Филиппа Испанского? – догадался Дан.

– От него самого. Говоря между нами, мой юный Берли, эти короли и королевы – такие же мужчины и женщины, как все остальные, и они порой пишут друг другу глупые, страстные письма, не предназначенные для глаз министров.

– А бывает, что министры вскрывают письма королевы? – спросила Уна.

– Конечно! Бывает и наоборот. А теперь представьте себе, как Глориана, извинившись перед присутствующими – ибо королева никогда не принадлежит сама себе – вскрывает письмо и под звуки грянувшей в это время музыки читает послание Филиппа. Вот так. – Она достала из кармана письмо и, держа его подальше от глаз, как деревенский почтальон, читающий вслух телеграмму, быстро пробежала глазами страницу.

– Гм, гм… Как всегда, очень пылко написано. Филипп сетует на холодность Глорианы и живописует свои страстные чувства. Перевернем страничку. Что же дальше? Он жалуется, что некоторые английские джентльмены сражаются против его генералов в Нидерландах. Он просит повесить их, когда они вернутся домой. (Ну, это мы посмотрим.) Вот список сожженных кораблей, затесавшийся между двумя заверениями в нежной преданности. Бедный Филипп! Его флагманские суда (в трех случаях, по меньшей мере) были атакованы, взяты на абордаж, разграблены и потоплены некими английскими моряками (джентльменами он их не может назвать), которые гуляют на воле и занимаются пиратством в Американских морях, дарованных лично ему римским папой. (Пусть папа ему их и охраняет!) Филипп слышал (хотя его благочестивые уши отказываются этому верить), что Глориана в некотором роде поощряет эти злодейские нападения, получает от них часть добычи и даже – о позор! – предоставляет свои корабли для этих разбойничьих действий. И посему он требует (этого слова Глориана терпеть не может), он требует, чтобы она повесила этих разбойников по их возвращении в Англию, а также дала ему полный отчет о награбленных ими товарах и золоте.

Вот так просьба влюбленного! Если Глориана не согласится стать его невестой, пусть она будет хранителем его имущества и палачом! Если же она останется непреклонной, пишет он, – глядите-ка, кончик пера прорвал в этом месте невинную бумагу! – у него найдутся средства и возможности ей отомстить. Ага! Наконец-то лицо Испанца вылезло из-под маски! – Она весело помахала в воздухе письмом. – Слушайте дальше. Филипп нанесет с Запада такой удар, перед которым померкнет все, что Педро де Авила учинил гугенотам. Засим он целует ей ручки и ножки и остается искренним и преданным ее рабом, врагом или повелителем – на выбор, как ей будет благоугодно.

Она спрятала письмо обратно в складки платья и продолжила играть свою роль, лишь слегка понизив голос.

– А тем временем – прислушайтесь! – ветер гудит в ветвях Брикуоллского дуба, громко играет музыка – и, чувствуя на себе взгляды всех присутствующих, королева Британии должна осмыслить про себя, что означает эта новость. Она не может вспомнить, кто такой де Авила и что он учинил гугенотам; но она чувствует какой-то мрачный умысел, шевелящийся в темной душе Филиппа, ибо никогда еще он не писал ей в такой манере. И она должна улыбаться напоказ, как будто получив приятные вести от своих министров, – улыбкой, от которой деревенеет рот и немеет сердце. Что ей остается?.. – Голос дамы снова дрогнул и изменился.

– Вообразите теперь, что музыка внезапно стихает. Крис Хэттон, капитан личной стражи ее величества, покидает стол, раздраженный и покрасневший; и чуткое ухо Глорианы улавливает за стеной звон клинков. Сассекские матушки озабоченно оглядываются, словно пытаясь пересчитать своих цыплят, – я имею в виду тех задиристых петушков, которые прислуживали за столом королеве. Двое из этих изысканных юнцов тайком выбрались в сад и там, обнажив рапиры и кинжалы, принялись выяснять отношения. Их успели остановить, разоружить и привести обратно. Любопытное зрелище – пара юных купидончиков, превратившихся в диких, взъерошенных волчат с обезумевшими глазами. Ну и ну! Грозным жестом Глориана подзывает их к себе – вот так! Они подходят в ожидании ее суда. Их жизни и их владения – всецело в руках той, кого они оскорбили своим неистовством – оскорбили как королеву и как женщину. Но увы, чего не сделают два глупых юнца ради прекрасной девы!

– Что же они сделали? Что произошло? – спросила Уна.

– Тсс! Ты портишь пьесу. Глориана угадала причину ссоры. Красота юношей смягчает ее гнев. Строго нахмурившись, она велит им не валять больше дурака и предупреждает, что если они сию же минуту не поцелуются и не помирятся, она велит Крису Хэттону растянуть их на кобыле и выпороть, как школяров в Хэрроу. (Крис выслушивает это без восторга.) И наконец, желая выгадать время, чтобы обдумать письмо Филиппа, жгущее ей карман, она выказывает желание потанцевать с ними и поучить хорошим манерам. Все облегченно вздыхают и призывают благословение небес на голову своей милостивой повелительницы. Пока слуги готовят залу для танцев, она гуляет в саду с этими двумя юными грешниками, которые готовы провалиться сквозь землю от стыда. Они признаются в своей вине. Оказывается, в середине пира старшему из них – они были двоюродные братья – показалось, что королева поглядела на него с особой благосклонностью. Младший принял этот взгляд на свой счет. Слово за слово – они обвинили друг друга во лжи. Отсюда, как она и догадалась, возникла дуэль.

– На кого же из двоих она глядела? – спросил Дан.

– Ни на кого – просто она поглядывала с опаской, как бы ей не опрокинули тарелку на платье. Так она им и говорит, бедным петушкам, и это довершает их унижение. Наконец, достаточно их помучив, она спрашивает: «И вы хотели запятнать свои доселе девственные мечи ради меня?» – О да, и они готовы были сделать это вновь, если бы она их к тому побудила! Но свои мечи – вот так диво – они уже не раз обнажали ради нее.

«Когда же? – спросила Глориана. – Скача в бой на деревянном коньке в одной рубашонке?»

«Нет, на моем собственном корабле, – ответил старший. – Мой кузен на своей пиннаке был вице-адмиралом экспедиции. Мы вовсе не такие драчливые ребятишки, как вы думаете».

«Уж во всяком случае, – заявляет младший, вспыхивая, как алая тюдоровская роза, – испанцы знают нас получше!»

«Мальчик-адмирал! И малыш – вице-адмирал! – восклицает Глориана. – Сдаюсь! Видно, в наши жаркие времена дети созревают так быстро, что не успеваешь оглянуться. Но у нас мир с Испанией. Где же вы осмелились нарушать мир, заключенный вашей королевой?»

«В море, которое зовется Испанским, хотя испанского в нем не больше, чем в моем камзоле», – ответил старший.

Представьте себе, как растаяло сердце Глорианы. Она терпеть не могла, когда какое-нибудь море при ней называли Испанским.

«Почему же я этого не знала? Какую добычу вы захватили и где ее спрятали? Признавайтесь, – потребовала она. – За пиратство полагается виселица».

«Не виселица, а топор, о милосерднейшая государыня, – возразил старший, – ибо мы дворяне».

Он был прав; но никакая женщина не терпит возражений.

«Вот как? – восклицает она, едва удерживаясь, чтобы не надавать им тумаков. – А я говорю – виселица. И навозная телега для осужденных на казнь, если мне так заблагорассудится».

«Если бы королева знала о нашей экспедиции заранее, Филипп был бы вправе осуждать ее за те маленькие неприятности, которые мы ему причинили на море», – пролепетал младший.

«А что касается добычи, – говорит старший, – единственная наша удача в том, что мы сами уцелели. Кораблекрушение выбросило нас на берег, зовущийся Кладбищем Гасконцев, где нас встретили только побелевшие кости людей Де Авилы. Нам пришлось провести там три месяца».

Глориане сразу же вспомнилось последнее письмо Филиппа.

«Это тот самый Де Авила, который перебил гугенотов? – спросила она. – Что вы о нем знаете?»

От дома донеслась музыка, и все трое повернули назад по кипарисовой аллее.

«Лишь то, что Де Авила захватил колонию французов на этом побережье и по испанскому обычаю немедля перевешал их всех как еретиков – человек восемьсот или около того. На следующий год гасконец Доминик де Горг напал на людей Де Авилы и справедливо перевешал их всех как убийц – всего человек пятьсот. С тех пор там не сыщешь ни одной христианской души, – говорит старший юноша, – хотя это весьма добрый и обильный край к северу от Флориды».

«Как далеко это от Англии?» – спрашивает рассудительная Глориана.

«Шесть недель пути при попутном ветре… Говорят, что Филипп снова собирается заселить этот берег», – как бы невзначай добавил младший, искоса взглядывая на Глориану.

Встревоженный Крис Хэттон встречает их на пороге Брикуолла и вводит в зал, где она начинает танцевать – вот так! Женщина умеет размышлять во время танца – вот в чем суть. Я покажу вам. Смотрите!

Она медленно сняла накидку и ступила вперед в своем расшитом жемчугами атласном серебристо-сером платье, переливающемся, как струи водопада среди бегущих теней деревьев. Продолжая говорить – скорее сама с собой, чем с детьми – она всецело отдалась властительной стихии танца со множеством величавых поз и жестов, плавных кружений и церемонных, глубоких приседаний, объединенных вместе сложнейшим кружевом шажков, наклонов и поворотов.

Затаив дыхание, смотрели дети на этот великолепный танец.

– Если бы я была испанцем, – рассуждала она, глядя себе под ноги, – стала бы я говорить о мести, прежде чем месть созрела? Нет. Хотя мужчина, влюбленный в женщину, может угрожать ей в надежде, что угрозы заставят женщину полюбить его. Такие случаи бывали. – Она пересекла широкий луч солнца, лежащий на траве. – Удар с Запада может означать, что Филипп намеревается высадиться в Ирландии, но тогда мои ирландские шпионы предупредили бы меня. Ирландцы не умеют хранить секретов. Нет, речь идет не об Ирландии. Почему же – почему – почему (красные каблучки с перестуком задержались на одном месте) Филипп упомянул Педро Мелендеса Де Авилу, своего американского полководца, если только (она резко повернулась) он не подразумевал нанесение удара в Америке? Назвал ли он Де Авилу лишь затем, чтобы сбить ее с толку, или на этот раз его черное перо выдало его черные мысли? Мы (она выпрямилась в полный рост) должны опередить мистера Филиппа. Но не в открытую (она грациозно присела) мы не можем сражаться с Испанией в открытую – и тем не менее (она сделала три коротких шажка вперед, как бы втыкая в землю некий капкан своими блестящими туфельками) безрассудные подданные королевы могут нападать на бедных адмиралов Филиппа где им вздумается, но Англия, но Глориана, дочь Генриха, должны сохранять мир. Может быть, Филипп и впрямь ее любит – как многие другие мужчины и юноши. Поможет ли это Англии – вот в чем вопрос?

Она подняла голову – голову в маске, казалось, живущую отдельно от ее танцующих ног, и поглядела в упор на детей.

– Мне страшно! – прошептала Уна. – Пусть она остановится наконец!

Леди вытянула перед собой руку в драгоценных кольцах, как бы касаясь чьей-то руки в живой цепи танца.

– Может ли корабль доплыть до Кладбища Гасконцев и ждать там некоторое время? – спросила она в воздух и пошла дальше по кругу, шурша юбкой.

– Она, должно быть, спрашивает у одного из братьев, – догадался Дан, и Пак подтвердил это кивком головы.

И вновь ее принесло назад этим безмолвным, колышущимся, призрачным танцем. Они могли различить ее улыбку из-под черной маски, расслышать ее тяжелое дыханье.

– Я не могу предоставить вам своих кораблей – это тотчас сделается известным Филиппу, – прошептала она через плечо, – но пушек и пороху можете брать, сколько захотите, и даже больше… – она возвысила голос и трижды топнула каблуком:

– Громче! Громче, музыканты! Ой! У меня соскочила туфелька!

Она подобрала юбки двумя руками и присела в медленном, плавном реверансе.

– Вам придется действовать на свой собственный риск, – прошептала она, глядя прямо перед собой, – о, восхитительная и невозвратимая юность! – Ее глаза блеснули сквозь прорези маски. – Но предупреждаю: вы можете пожалеть об этом. Опасно доверять принцам – или королевам. Флот Филиппа сметет вас с пути, как ветер сметает горстку соломы. Не боитесь? Хорошо, поговорим об этом позже, милые юноши. Когда я вернусь из Гастингса.

Удивительный реверанс завершился. Она выпрямилась и стояла теперь неподвижно. Только тени от деревьев пробегали по ее лицу и платью.

– Вот и все. Конец, – сказала она ребятам. – Почему я не слышу аплодисментов?

– Чему конец? – спросила Уна.

– Танцу, – обиженно ответила дама. – И паре зеленых туфелек.

– Ничего не понимаю, – сказала Уна.

– Неужели? А ты что понял, юный Берли?

– Я не совсем уверен, – начал Дан, – но…

– Само собой, раз ты имеешь дело с женщиной. Но?..

– Но, по-моему, Глориана хотела, чтобы братья снова отправились к тому месту, которое зовется Кладбищем Гасконцев.

– Впоследствии его назвали Виргинией, колонией ее величества.

– Отправились в Виргинию, – продолжал Дан, – и помешали Филиппу ее захватить. Разве она не обещала им пушки?

– Пушки, но не корабли – заметь!

– И, по-моему, она хотела, чтобы они сделали это все как бы самовольно, чтобы не поссорить ее с Филиппом. Правильно?

– Почти. Совсем не глупо для королевского министра. Но вспомни, она дала им время передумать. Когда, проведя три дня в своей королевской резиденции в Рае, она вернулась в Брикуолл, они встретили ее за милю до усадьбы, и даже сквозь прорезь маски для верховой езды она почувствовала на себе их обжигающие взгляды. Крис Хэттон, бедный дурень, не на шутку встревожился.

«Ты не хотел выпороть их, когда я дала тебе такой шанс, – сказала она Крису. – Теперь тебе придется предоставить нам полчаса для беседы наедине в Брикуоллском саду. Ева соблазнила Адама в саду. И побыстрее, пока я не передумала!»

– Почему же она сама не послала за ними, ведь она была королевой? – спросила Уна.

Дама покачала головой.

– Она никогда ничего не делала впрямую. Даже к своему собственному зеркалу она подходила как бы ненароком, а если женщина не способна взглянуть на себя прямо, значит, она окончательно погибла. И все же я прошу вас помолиться за нее. Что еще она могла сделать – что еще, во имя Англии? – Ее рука судорожно потянулась вверх, к вороту платья. – Да, чуть не забыла про зеленые туфельки! Она оставила их в Брикуолл-Хаус – нарочно, и помнится, она дала норгемскому священнику – его, кажется, звали Джон Уизерз? – тему для проповеди: «На Эдом простер я туфлю Мою». Держу пари, он ничего не понял!

– Я тоже не понимаю, – призналась Уна. – А что стало с кузенами?

– Ты жестока, как всякая женщина, – отвечала дама. – Но я не виновата. Ведь я им дала время передумать. Клянусь честью (ay de mi! – увы мне!), она попросила их всего лишь задержаться возле Кладбища Гасконцев, подрейфовать немного, если им случится оказаться в тех водах – ведь у них были всего лишь один трехмачтовый корабль и пиннака – и в случае чего донести мне о действиях Филиппа. Какое, в самом деле, он имеет право основывать там плантации – за сто лиг от Испанского моря и всего лишь в шести неделях пути от Англии? Клянусь душой своего страшного папаши, нет у него никакого права! – Она снова топнула красным каблучком, и дети на миг отпрянули.

– Ничего, ничего! Не смотрите на меня так испуганно! Она все честно выложила тогда в Брикуоллском саду под кипарисами. Она объяснила этим юношам, что если Филипп пошлет флотилию (а чтобы основать плантацию, нужна целая флотилия), у них нет никаких шансов потопить ее. Они ответили, что, с позволения ее величества, сражение будет их собственной заботой. Она вновь подчеркнула, что в этом случае их может ожидать одно из двух – быстрая гибель в море или медленная смерть в одной из Филипповых тюрем. Они просили лишь позволения принять смерть ради нее. Многие молили меня оставить им жизнь. Я отказывала и после этого спала ничуть не хуже; но когда возвышенные и пылкие юноши, из преданности мне, на коленях умоляют разрешить им умереть за меня, это потрясает меня – это потрясает меня до мозга моих старых костей.

Она ударила себя кулачком в грудь, загудевшую, как сухая доска.

– Она им все объяснила. Я сказала, что сейчас еще не время для открытой войны с Испанией. Если каким-нибудь непостижимым чудом им удастся выстоять против испанской флотилии, Филипп непременно обвинит меня. Ради Англии, ради того, чтобы предотвратить войну, я даже буду вынуждена (я их предупредила) выдать Филиппу их молодые жизни. Если же они проиграют бой, но опять каким-то чудом избегнут плена и доберутся до Англии, они подпадут – о, я им честно сказала все! – под мою монаршью немилость. Глориана не сможет ни видеть их, ни слышать, не шевельнет и пальцем, чтобы спасти их от виселицы, если того потребует Филипп.

«Пусть будет виселица», – угрюмо сказал старший. (Мне хотелось заплакать, но я была уже накрашена).

«В любом случае – в том или в другом – эта попытка означает смерть. Я знаю, что вы ее не боитесь, но эта смерть будет сопряжена с бесчестьем для вас обоих!» – воскликнула я.

«Но сердце нашей королевы будет знать правду о том, что мы совершили», – сказал младший.

«Милый мой, – отвечала я, покачав головой, – у королев не бывает сердца».

«И все-таки она женщина, а женщина никогда не забывает, – сказал старший. – Мы готовы». И они преклонили передо мной колени.

«Нет, дорогие мои, – сюда, на грудь ко мне!» И я раскрыла им объятия и поцеловала обоих.

«Послушайте меня, – проговорила я, – мы поручим это дело какому-нибудь меднорожему адмиралу – старому хрычу, а вы будете служить мне при дворе».

«Поручайте, кому захотите, – ответил старший, – мы ваши, душой и телом».

А младший, который затрепетал сильней, когда я его поцеловала, добавил:

«Мне кажется, вы можете сотворить бога из любого человека».

«Идите служить мне при дворе, и вы убедитесь в этом».

Они покачали головами, и я поняла, что они решились. Если бы я не поцеловала их, может быть, мне удалось бы их отговорить.

– Зачем же вы это сделали? – воскликнула Уна. – Мне кажется, вы сами не знали толком, чего хотели.

– С позволения вашего величества, – сказала дама и низко наклонила голову. – Глориана, которую я имела честь вам здесь представлять, была женщиной и королевой. Вспомните ее, когда сами станете царствовать.

Уна нахмурилась, а Дан быстро спросил:

– Так они поплыли к Кладбищу Гасконцев?

– Да, поплыли, – отвечала дама.

– А вернулись ли… – заикнулась было Уна, но Дан прервал ее:

– А сумели они остановить флотилию Филиппа?

Дама внимательно посмотрела на него:

– Ты полагаешь, они имели право на эту попытку?

– Что же еще им оставалось?

– А она имела право их посылать, как по-твоему? – Голос дамы напрягся и зазвенел.

– Ей тоже не оставалось ничего другого, – вздохнул Дан. – Нельзя же было позволить Филиппу захватить Виргинию!

– Так вот вам печальный конец рассказа. Они отплыли осенью из Порт-Рая и не вернулись. Не отыскалось ничего – даже обрывка каната, – что могло бы поведать о выпавшей им судьбе. Дули сильные ветры, и они канули без следа в штормовом море. Вы остаетесь при своем прежнем мнении, юный Берли?

– Значит, они утонули. Ну а Филипп достиг своей цели?

– Глориана поквиталась с ним – позднее. Но если бы на сей раз Филипп выиграл, обвинили бы вы Глориану за то, что она пожертвовала жизнью этих юношей?

– Конечно, нет. Она должна была попытаться как-то остановить Филиппа.

Дама кашлянула и наклонила голову.

– Ты схватываешь суть. Если бы я была королевой, я бы сделала тебя министром.

– Мы не играем в такие игры, – сказала Уна, почувствовав внезапную неприязнь к незнакомке. Какой-то безотрадный ветер гудел над Ивнячком, с шумом продираясь сквозь листву.

– Игры?! – засмеялась дама и эффектно вскинула руки. Солнце вспыхнуло на ее драгоценных перстнях и на мгновение ослепило Уну. Она зажмурилась и стала тереть глаза. Когда она снова их открыла, Дан стоял рядом на коленях, собирая рассыпавшиеся картофелины.

– Кажется, в Ивнячке никого и не было, – сказал он. – Просто нам показалось.

– Если так, я ужасно рада, – отвечала Уна.

И они отправились, как ни в чем не бывало, жечь костер и печь картошку.

Зеркало

Королева Англии в золотой парче

Взад-вперед по комнате ходит при свече.

В полутемной комнате в полуночный час

Ходит мимо зеркала, не подымая глаз.

С этим зеркалом беда, в нем не видно и следа

Прежней стати, прежней прыти – той, что в юные года.

Королева вынула гребень из кудрей,

Глядь, казненной Мэри призрак у дверей:

«Взад-вперед по комнате нам кружить всю ночь,

Поглядишься в зеркало – и уйду я прочь.

С этим зеркалом беда, в нем не сыщешь и следа

Милой Мэри, бедной Мэри – той, что в прежние года!»

Королева плачет в комнате своей,

Призрак лорда Лестера вырос перед ней:

«Взад-вперед по комнате нам шагать всю ночь,

Поглядишься в зеркало – и уйду я прочь.

С этим зеркалом беда, в нем не сыщешь и следа

Той, что так была жестока, беспощадна и тверда!»

Королева Англии знала, что грешна.

Но, взглянув на призраки, молвила она:

«Я – Елизавета, Генрихова дочь,

Так неужто в зеркало глянуть мне невмочь?»

Подошла – и замерла, и, вглядевшись, поняла,

Что краса ее пропала и пора ее прошла.

Ох уж эти зеркала! Сколько в них таится зла —

Что́ там недруг из засады или призрак из угла!

Перевод М. Бородицкой

Диковинный случай

Перевод Г. Кружкова

Правдивая песня

I КАМЕНЩИК:

Хотите верьте, хотите нет,

Нашему делу – тысячи лет,

И мало что изменилось в нем

С тех пор, как выстроен первый дом.

На Оксфорд-стрит, меньше года назад,

Мы клали кирпич, выводили фасад.

И странный малый вертелся тут,

Как головешка, черен и худ.

Хотите верьте, хотите нет,

Он знал в нашем деле любой секрет

И управлялся так с мастерком,

Будто бы с ним от рожденья знаком!

Вот и спросили, вытерев пот,

Парни, тянувшие водопровод:

«Коли уж вам полюбился наш труд,

Мистер, скажите: как вас зовут?»

«Не все ли равно, – усмехнулся тот, —

Мафусаил – или, может быть, Лот.

Мало ль на свете странных имен?

Я из Египта, зовусь Фараон.

Вы плиты кладете немножко не так,

И трубы другие, но это пустяк.

И вы, подучившись, смогли бы вполне

До неба гробницу выстроить мне».

II КОРАБЕЛЬЩИК:

Хотите верьте, хотите нет,

Нашему делу – тысячи лет,

И мало что изменилось с тех пор,

Как первый корабль спустили с опор.

В Блэквольском доке месяц назад

Мы оснащали помятый фрегат.

И странный толстяк бродил среди нас,

Седобород и седовлас.

Хотите верьте, хотите нет,

Он знал в нашем деле любой секрет,

Узлы, и снасти, и такелаж

Знал назубок, словно «Отче наш».

Вот и спросил самый бойкий матрос

Из тех, что в трюме крепили насос:

«Коли уж так вам по нраву наш труд,

Мистер, скажите: как вас зовут?»

«Не все ли равно? – улыбнулся дед. —

Может быть, Сим, а не то – Иафет.

Может быть, вы и знакомы со мной,

Я капитан, а зовут меня Ной.

Руль ваш устроен немножко не так,

Насосы другие, но это пустяк.

И в этом ковчеге, плывя наугад,

Я мог бы достигнуть горы Арарат».

ОБА ВМЕСТЕ:

Хотите верьте, хотите нет, и т. д.

Перевод М. Бородицкой

У Дана появилось новое увлечение: мастерить модели кораблей. Но после того, как он замусорил классную комнату щепками, убирать которые предоставил Уне, его попросили вместе с инструментами на улицу, и он нашел себе приют во дворе у мистера Спрингетта, где разрешалось сорить стружками и опилками сколько душе угодно. Старый мистер Спрингетт был строителем, инженером и подрядчиком; его двор, выходивший на главную деревенскую улицу, был полон интереснейших вещей. В большом сарае на сваях, куда надо было залезать по лестнице, хранились доски от строительных лесов, бидоны с краской, блоки, малярные люльки и всякая всячина, которая водится в старых домах. Старик, бывало, часами сидел наверху, присматривая за разгрузкой или погрузкой какой-нибудь телеги, а Дан в это время что-нибудь, пыхтя, строгал на верстаке возле окна. Они издавна дружили и никогда не скучали вместе. Мистер Спрингетт был так стар, что помнил еще прокладку первых железных дорог в южных графствах и двуколки с высокими сиденьями, чтоб возить под ними собак.

Однажды, в душный и жаркий день, когда плавился толь на крыше и запах от него шел, как от только что просмоленного корабля, Дан, в одной рубашке, скоблил форштевень своей новой шхуны, а мистер Спрингетт толковал о построенных им домах, складах и амбарах. Казалось, он не забыл ни одного камня, ни одной дощечки, которые ему доводилось держать в руках, ни одного человека, с которым имел дело. Сейчас он с гордостью рассказывал о здании деревенского клуба на главной улице, достроенном несколько недель назад.

– И я не побоюсь вам сказать, мастер Дан, что этот клуб останется моей лебединой песней на этой грешной земле. Я не заработал на нем и десяти фунтов – да что там, и пяти фунтов не заработал! Но зато мое имя вырезано в камне на фундаменте: «Строитель Ральф Спрингетт», а камень этот покоится на четырех футах доброго бетона. Чтоб мне в гробу перевернуться, если он сдвинется хоть на полдюйма за тысячу лет! Я так и сказал архитектору из Лондона, когда тот приехал принимать работу.

– А он что? – спросил Дан, полируя борт шхуны наждачной бумагой.

– Да ничего. Для него наш клуб – пустяковый заказ, мелочь. А для меня совсем другое дело – ведь это мое имя останется там увековеченным в камне… Теперь возьмите круглый напильник, вон тот, поменьше… Кто это там? – Мистер Спрингетт всем телом повернулся в кресле.

Высокая груда досок в середине сарая, загремев, рассыпалась, и взъерошенная голова Гэла Чертежника[3] (Дан его сразу узнал) показалась на свет.

– Это вы, сэр, строитель деревенского Холла? – спросил он у мистера Спрингетта.

– Он самый, – последовал ответ. – Но если вы ищете работу…

Гэл засмеялся.

– Нет, клянусь чертежной линейкой! – сказал он. – Но ваш Холл так на славу сработан, что, будучи сам из здешних мест, да вдобавок кое-что смысля в этих делах, я взял на себя смелость засвидетельствовать свое братское почтение строителю.

– Гм! – Мистер Спрингетт приосанился. – Раз так, давай испытаем, что ты за строитель.

Он задал Гэлу несколько каверзных вопросов, и ответы, должно быть, его удовлетворили, ибо он предложил Гэлу присесть. Гэл двинулся вбок, держась за грудой досок так, что только голова была видна, и пристроился наконец на козлах, в темном углу сарая. Не обращая никакого внимания на Дана, он продолжал беседовать с мистером Спрингеттом о кирпиче, цементе, стекле и тому подобных вещах. Старик, судя по всему, был очень доволен – он поглаживал свою седую бороду и важно попыхивал трубкой. Они, казалось, во всем были согласны между собой, но когда взрослые согласны, они перебивают друг друга не меньше, чем когда ссорятся. Гэл сделал какое-то замечание о ремесленниках.

– Вот это самое я всегда и говорю! – воскликнул мистер Спрингетт. – Если человек умеет делать только что-то одно, он почти такой же болван, как и полный неумеха. В том-то и ошибка профсоюзов!

– Вот именно! – Гэл звонко хлопнул себя по ноге, обтянутой тесным трико. – Сколько я настрадался в свое время от этих самых гильдий! Или как вы их там зовете – профсоюзы? Как они любят болтать о секретах своего ремесла! А что толку?

– Толку мало! Это ты попал в самую точку, – подтвердил мистер Спрингетт, ногтем большого пальца приминая табак в трубке.

– Возьмем резьбу по дереву, – продолжал Гэл. Нагнувшись, он достал из-за досок деревянный молоток, а другую руку требовательным жестом протянул к мистеру Спрингетту. Тот, не говоря ни слова, передал ему стамеску. – Ну да! Если у вас есть молоток, стамеска и образец узора – ради Бога, берите инструмент и принимайтесь за дело! А секретам резьбы вы скоро научитесь на собственных мозолях!

Тук-тук-тук! – заходил молоток по стамеске, и из-под ее острия завилась длинная, красивая стружка. Мистер Спрингетт следил за ним во все глаза.

– Суть всех ремесел одна, – рассуждал Гэл. – И ждать, пока другой человек доведет до конца вашу работу…

– …Не имеет смысла, – вклинился мистер Спрингетт. – Вот что я всегда говорю этому мальчугану, – он кивнул на Дана, – то же самое я сказал, когда поставил новое мельничное колесо Брюстеру в тысяча восемьсот семьдесят втором. Хоть раньше мне не доводилось этим заниматься, но не вызывать же из-за такой ерунды человека из Лондона. Да к тому же это разделение труда съедает весь заработок.

Гэл рассмеялся так звонко и заразительно, что мистер Спрингетт и Дан тоже не удержались от смеха.

– А ты работать умеешь, как я погляжу, – сказал мистер Спрингетт, – честное слово, если ты хоть немножко похож на меня, не диво, что тебе вставляли палки в колеса эти, как ты сказал – гильдии? А по-нашему, профсоюзы.

– Что там говорить! – Гэл показал на белый шрам у себя на щеке. – Вот что я получил на память от десятника строителей на башне Святой Магдалины, потому что, видите ли, я осмелился резать по камню без его разрешения. Мне сказали, что камень случайно соскользнул с карниза.

– Знаем мы эти случайности! И ничего нельзя доказать. Не одни только камни начинают соскальзывать, – проворчал мистер Спрингетт.

А Гэл продолжал:

– Видал я, как доска на лесах треснула и сбросила слишком умного работягу с высоты в тридцать футов на холодный пол собора. А еще веревка может порваться…

– Несчастный случай, как же! А иногда известь летит в глаза без всякого ветра, – сказал мистер Спрингетт. – И все шито-крыто…

– Кто же это все устраивает? – спросил Дан, распрямляя спину, и перевернул шхуну на верстаке другим бортом к себе.

– Те, кому невмоготу смотреть, когда другие работают лучше, – проворчал мистер Спрингетт. – Не зажимайте ее так сильно в тисках, мастер Дан. Подложите туда кусок тряпки, чтобы не повредить корпуса. Больше того, – повернулся он к Гэлу, – если кто-то точит на вас зуб, эти профсоюзы прямо-таки поощряют его выместить на вас злобу.

– Так оно и есть, – согласился Гэл.

– Эти мерзавцы просто так от вас не отвяжутся. Знавал я одного штукатура в тысяча восемьсот шестьдесят первом году. Он был француз – не приведи Господь такого врага!

– То же самое у меня. Только мой враг был итальянцем, его звали Бенедетто. Мы встретились в Оксфорде, в башне Святой Магдалины, когда я осваивал там свое ремесло – вернее сказать, ремёсла. Парень был не приведи Господь, как ты сказал; и все же в конце концов он сделался моим закадычным другом, – закончил Гэл, откладывая молоток и усаживаясь поудобнее.

– Чем он занимался? Штукатурил? – поинтересовался мистер Спрингетт.

– В некотором роде. Он делал фрески – так мы это называем. Расписывал стены по мокрой штукатурке. Врать не буду, рука у него в рисовании была опытная. Бывало, разгладит своим мастерком свежеоштукатуренную стену и давай покрывать ее из конца в конец фигурами святых и деревьями с подстриженными верхушками, да так быстро – будто ткач разворачивает перед вами свое полотно. Да, Бенедетто был хороший мастер, только душой скуповат – все дрожал над своими секретами красок и растворов, хоть никаких там особенных хитростей не было. Один у него был разговор – как Том, Дик или Гарри украл у него какой-нибудь секрет ремесла.

– Знаю я таких людей, – молвил мистер Спрингетт. – С ними нелегко ладить, и вдобавок это, как правило, закоренелые лодыри.

– Верно. Даже его сородичи, итальянцы, посмеивались над тем, как ревностно он охраняет свои тайны. Распря наша началась очень давно. Я был еще юнцом. Может, и не надо было выкладывать ему все, что я думал о его работе.

– Еще бы! – покачал головой мистер Спрингетт. – Такие люди этого не прощают.

– Особенно Бенедетто. Боже, как он меня возненавидел! Мне приходилось смотреть во все глаза, когда я работал на верхотуре. К счастью, он вскоре повздорил с десятником, и ему пришлось уйти из Святой Магдалины с гордым видом и с красками под мышкой. Но уж если вы обзавелись врагом… – Гэл сделал паузу.

– Так просто вы от него не отделаетесь, это точно, – закончил мистер Спрингетт. – Извините, сэр. – Он высунулся из окна и закричал на возчика, перегрузившего телегу с кирпичами:

– И чего ты добился, нагрузив такую кучу? Сбрось по крайней мере сто штук – упряжка не увезет столько! Сбрось, я тебе говорю, и сделай вторую ездку! Извините, сэр. Так что вы говорили?..

– Я говорил о том, что еще до конца года мне пришлось поехать в Бери – укреплять свинцовую раму в восточном окне аббатства.

– Вот этого мне никогда не доводилось делать. Но помню, были мы на экскурсии в Чичестере в тысяча восемьсот семьдесят девятом, и видел я там, как делаются свинцовые витражи. Оторваться нельзя, какая красота! Так все время стоял и глазел. Лишь два стаканчика и пропустил за весь день.

Гэл улыбнулся.

– Ну и конечно, в Бери я встретил своего врага, Бенедетто. Он расписывал южную стену трапезной, сюжет был важный, злоключения Ионы.

– А, знаю! Иона во чреве кита. Не доводилось мне бывать в Бери. Где вы только не работали! – сказал мистер Спрингетт, не отрывая глаз от грузчика во дворе.

– Да, это был Иона, но не во чреве кита, а под вьющимся растением. Бенедетто изобразил этакого сварливого старца в плаще под засохшим деревом. Это мертвое древо вышло у него как живое. Но полуголого юродивого старика под жарким солнцем, беснующегося оттого, что его мрачное пророчество не сбылось, и уже слышащего, как ребятишки из Ниневии бегут дразнить и срамить его, – такого Иону Бенедетто, конечно, не написал.

– Лучше бы он нарисовал кита, – заметил мистер Спрингетт.

– Он бы и кита испортил. И вот представьте себе, Бенедетто снимает мокрую ткань со стены и показывает мне свою фреску. Но я ведь тоже как-никак мастер, правда?

«Неплохо, – сказал я, – но только все поверху, как штукатурка».

«Что?» – прошептал он, опешив.

«Да посуди сам, Бенедетто, – отвечал я, – разве это глубже, чем штукатурка?»

Он пошатнулся, опершись рукой о сухой край стены.

«Ты прав, – прошептал он. – Уж как я тебя ненавидел эти пять лет, Гэл, но теперь… теперь берегись».

И он отошел. Мне было жаль его, но я сказал правду. Картина и впрямь была не глубже штукатурки.

– А, вот вы о чем! – воскликнул раскрасневшийся мистер Спрингетт. – Теперь понимаю. Знавал я таких людей – и неплохие были мастера, – они и хотели бы превзойти сами себя, да выше головы не прыгнешь. Конечно, вы были вправе, сэр, сказать то, что думали, но – прошу меня простить – был ли это ваш долг?

– Конечно, зря я это сболтнул, – ответил Гэл. – Прости мне, Господи, – я был так молод! Бенедетто, как опытный мастер, и сам знал, где у него не получалось. Но это все понимаешь задним умом. Скажите, вы когда-нибудь слыхали о Торриджано – Торрисани, как мы его называли?

– Что-то не припомню. Он был француз?

– Да нет. Отчаянный и упрямый итальянец с длинным кинжалом, кичливый как павлин и сильный как бык, но, между прочим, великолепный строитель, настоящий мастер. Он умел и от скверного работника добиться доброго результата.

– Это особый дар. Был у меня такой десятник-каменщик, – заметил мистер Спрингетт. – Ткнет, бывало, пальцем в спину тому-другому – и они у него творят чудеса.

– Я видел, как наш Торрисани одним ударом укладывал паренька, а другим поднимал обратно на ноги, – чтоб сделать из него настоящего каменщика. Я работал под его началом в Лондоне, мы строили часовню – часовню и королевскую гробницу.

– Уж я не знаю, как там бывает у королей, – вставил мистер Спрингетт, – но лично я всегда уважал таких людей, которые заранее заботятся о своей могиле. Такие дела не стоит оставлять наследникам. Красивая, я думаю, была гробница.

– Прекраснее не бывало в Англии. Торриджано собрал мастеров отовсюду – из Англии, Франции, Италии, Нидерландов, – ему было все равно откуда, лишь бы знали свое дело, а уж гонял он их – как свиней гоняют на ярмарке в Брайтлинге. Он всех обзывал свиньями. Мы терпели только потому, что мастер он был первоклассный. Если ему что не понравится – сам своими лапищами выдерет негодную работу, швырнет вам под ноги и завопит: «Ах ты, английская свинья! Гляди-ка сюда! Отвечай, что это такое? Ну-ка выйдем со мной во двор! Я тебе покажу искусство резьбы! Я тебя так раззолочу!» Но когда гнев его улетучивался, он мог обнять бедолагу за плечи и растолковать ему, что к чему, – а наставления его бывали дороже золота. Вот бы вы порадовались, мистер Спрингетт, если бы увидали, как мы – две сотни каменщиков, кузнецов, ювелиров, резчиков, позолотчиков и так далее – трудимся, как Божьи пчелки, а этот бешеный итальянец носится между нами, как шершень, по всей часовне. Вот бы вы порадовались, право слово!

– Я вам верю, – отвечал мистер Спрингетт. – Помню, как в тысяча восемьсот пятьдесят четвертом прокладывали железную дорогу в Гастингс. Две тысячи землекопов работало на стройке – молодых, сильных парней, – и среди них я. Эх! Давно это было! Но простите, сэр, ваш враг – он работал вместе с вами?

– Бенедетто? А как же! Ходил за мной по пятам, как влюбленный. Он расписывал потолок в часовне, раскачиваясь в люльке наверху. Торриджано взял с нас обещание заключить перемирие до конца работы. Мы были опытными мастерами, и он нуждался в нас обоих. И все-таки я каждый раз тщательно проверял свои веревки и узлы, прежде чем подняться наверх. Мы работали неподалеку друг от друга. Ожидая, пока засохнет его штукатурка, Бенедетто вынимал из кармана нож и точил его о каблук – вжик-вжик-вжик! Я слышал это, вися на веревке под какой-нибудь каменной капителью, и мы с ним обменивались понимающим взглядом – почти как друзья. Он был искусным мастером, этот Бенедетто, но злоба испортила ему глаз и руку. Помню тот день, когда я закончил гипсовые модели для бронзовых святых, что должны были встать вокруг гробницы. Торриджано обнял меня посередине часовни и пригласил отужинать вместе. У выхода я встретил Бенедетто. Слюна текла у него изо рта, как у бешеного пса.

– Это он себя распалял? – спросил мистер Спрингетт. – Хотел поквитаться в ту же ночь?

– Да нет. В то время он держал слово, данное Торриджано. Мне было жаль его, ей-ей! Но расскажу теперь о собственной дурости. Я никогда не ставил себя слишком низко, а после того, как Торрисани обнял меня перед всеми, я просто… – Гэл рассмеялся. – Просто возгордился, как петух.

– Я тоже был когда-то молод, – сказал мистер Спрингетт.

– Тогда вы понимаете, мистер Спрингетт, что когда пьешь, играешь в кости, наряжаешься и водишь компанию с людьми повыше себя, это непременно пойдет в ущерб работе.

– Я никогда не уважал щегольство и наряды, но – вы правы, мистер Гэл! Худшие свои ошибки я совершал в понедельник утром, – отвечал старик. – Каждый из нас бывал дураком на свой лад. Э-э, мастер Дан, возьмите маленькую стамеску, у вас сейчас корма треснет. Разве не видите, как идут волокна?

– Ну, обо всех моих дуростях долго рассказывать, – продолжал Гэл. – Но был один человек, по имени Бригандин – Боб Бригандин – королевский секретарь по делам флота, маленький, юркий, ловкий человечек с чисто женским умением уговорить, уломать, втереться в душу. Он и уговорил меня сделать рисунок для золоченой резьбы на носу одного из кораблей его величества – это был новый корабль, и назывался он «Государь».

– Военный корабль? – спросил Дан.

– В общем, да. Но одна женщина, по имени Екатерина Кастильская, пожелала, чтобы король предоставил ей этот корабль для увеселительных прогулок. Я этого тогда не знал, но она велела Бобу добыть проект резьбы и доставить его королю. Я сделал рисунок за час, после ужина, одним наскоком – играющие дельфины, Нептун, правящий морскими рыбьехвостыми конями, а сверху Арион, играющий на арфе. Вся картина должна была быть двадцати трех футов в длину и примерно девяти в ширину – раскрашенная и позолоченная.

– Прекрасная, я думаю, была картина, – сказал мистер Спрингетт.

– В том-то и дело, что нет! Плохая была картина, хуже некуда. Но я, в своей гордыне, не утерпел и показал ее Торриджано. Он широко расставил ноги и воззрился на мой рисунок, посвистывая, как флюгер в ненастную погоду. Тут же рядом маячил и Бенедетто: он, как я уже сказал, всегда кружил где-то неподалеку.

«Ну и пакость, – произнес наконец мастер. – Свинская пакость. Сделаешь еще что-нибудь в этом духе – выгоню тебя отсюда к чертовой бабушке».

Бенедетто облизнулся, точь-в-точь как кот.

«Неужели так плохо, маэстро? – спросил он. – Ах, какая жалость!»

«Да, – сказал Торриджано. – Даже ты не смог бы сделать хуже. Так и быть, объясню».

И вот он начинает мне объяснять, без крика, без ругани, – и так, по-доброму, не торопясь, вдолбил мне все, что нужно. Ну а потом засадил за эскиз кованых ворот – чтобы, как он выразился, перешибить у меня во рту вкус этих ужасных дельфинов. Работать по железу очень приятно, если вы только не насилуете материал. Каждая линия и завиток бывают чисты и осмысленны. За неделю я полностью пришел в себя и приступил к воплощению своей работы в металле. Жар кузни выпарил вместе с по́том мою глупую гордыню.

– Кованая вещь – отличная вещь, – сказал мистер Спрингетт. – Сделал я как-то пару въездных ворот в тысяча восемьсот шестьдесят третьем…

– Но я забыл вам сказать, что Боб Бригандин унес-таки мой набросок для корабельной резьбы и не возвращал его для поправок. Он говорил, мол, и так сойдет. А мне было недосуг ему напоминать. Я ведь работал в ту зиму над воротами, да еще над бронзовыми скульптурами для королевской гробницы. И как работал! Я сделался худым как щепка, но это была жизнь – настоящая жизнь!

Гэл взглянул на мистера Спрингетта своими умными, прищуренными глазами, и старик улыбнулся ему в ответ.

– Уй! – вскрикнул Дан. Он выравнивал палубу шхуны, и маленькая стамеска соскочила, врезавшись ему в основание большого пальца.

– Неправильно держал инструмент, – спокойно сказал Гэл. – Не капай на шхуну. Надо делать свою работу с душой, но совсем не обязательно с кровью.

Он поднялся и начал что-то высматривать в углу сарая. Мистер Спрингетт тоже приподнялся и сгреб со стропил комок паутины.

– Приложите к ранке, – велел он, – и завяжите сверху платком. Кровь остановится в одну минуту. Что, сильно болит?

– Нет, – мужественно сказал Дан. – Со мной это уже случалось много раз. Я сам завяжу. Продолжайте, сэр.

– И еще тысячу раз случится, – добавил Гэл с дружеским кивком, снова усаживаясь на козлы.

Но он все-таки подождал, пока Дан хорошенько завяжет платком руку. А затем продолжал:

– Однажды, в хмурый декабрьский день – слишком пасмурный, чтобы разбирать оттенки цветов, – мы сидели в часовне у огня и славно беседовали, как вдруг Боб Бригандин врывается с воплем: «Гэл, меня за тобой послали!» Я сидел у ног Торриджано, на груде досок, поджаривая селедку на кончике ножа. Это была единственная английская пища, которую уважал наш мастер, – копченая селедка.

«Я занят, у меня важное дело», – отозвался я.

«Дело? – удивился Боб. – Какое дело может быть важнее твоего рисунка для королевского корабля? Пошли!»

«Иди и получи по грехам своим, – сказал Торриджано. – Заслужил, так не увиливай».

Выходя, я заметил тень Бенедетто, мелькнувшего где-то сбоку, как черное пятно, которое появляется в усталых глазах.

Сквозь сырой туман мы с Бобом быстро прошли по каким-то улицам, скользнули в дверь, поднялись вверх по лестнице и, миновав ряд длинных коридоров, очутились наконец в маленькой холодной комнате, завешанной дешевыми фламандскими гобеленами и без всякой мебели, за исключением стола, на котором лежал мой рисунок. Здесь он меня оставил. Вскоре в комнату вошел смуглый длинноносый человек в меховом берете.

«Мистер Гарри Доу?» – спросил он.

«Он самый, – ответил я. – А куда, черт возьми, запропастился Боб Бригандин?»

Он удивленно поднял тонкие брови, потом нахмурился: «Он пошел к королю».

«Ну ладно. Какое у вас ко мне дело?» – спросил я, поеживаясь, ибо там было холодно, как в склепе.

Он положил руку на мой рисунок.

«Мистер Доу, – начал он. – Знаете ли вы нынешнюю цену золотого листа, нужного для всей этой вашей жуткой позолоты?»

По этим словам я понял, что передо мной некий скаредный королевский служащий, занятый на постройке флота его величества. Я назвал ему полную цену украшений, резьбы, позолоты и установки.

«Тридцать фунтов! – вскричал он, как будто я вырвал у него зуб. – И вы говорите об этом так спокойно. Тридцать фунтов! Я не спорю: ваш эскиз чрезвычайно искусен, но…»

Я бросил взгляд на свой рисунок, и он показался мне еще уродливей, чем месяц назад: видно, работа с кованым металлом выправила мне глаз и руку.

«Теперь я сделал бы лучше», – заметил я.

Чем больше всматривался я в своего приземистого Нептуна, тем меньше он мне нравился. А фигура Ариона над скверно уравновешенной группой дельфинов была просто позорной!

«Вряд ли у нас найдутся средства для нового эскиза», – сказал этот человек.

«Боб ничего не заплатил мне за первый рисунок. Держу пари, что он ничего не заплатит и за второй. Переделка не будет стоить королю ни пенса».

Изъяны в рисунке били мне в глаза. Невыносимо! Любой ценой я должен был забрать назад свою работу и все переделать. Мой собеседник что-то нетерпеливо пробурчал себе под нос, и вдруг мне пришла в голову спасительная мысль. К тому же в ней не было ничего нечестного.

– Бывают и честные уловки, – подтвердил мистер Спрингетт. – Как же вы выкрутились?

– Выложил ему всю правду.

«Одну минуту, – сказал я мистеру Меховому Берету, – вы, кажется, человек опытный и знающий. Скажите, предназначен ли «Государь» только для плаваний по Темзе или он когда-нибудь выйдет в открытое море?»

«Разумеется, выйдет, – быстро ответил он. – Король не держит котов, которые не ловят мышей. Корабль предназначен для морских плаваний, торговых экспедиций и тому подобного. Ему придется изведать и бури и ненастья. Но какое это имеет значение?»

«А такое, что первый же шторм сдерет с него половину резных украшений, а второй не оставит от них и следа. Если судно строится для увеселительных прогулок по реке, отдайте мне назад мой эскиз, и я придумаю для него украшения подешевле. Но если оно должно выйти в открытое море, можете сразу швырнуть мой рисунок в печку. Все это напрасный труд».

Он искоса посмотрел на меня и закусил губу.

«Таково ваше честное и последнее слово?»

«Силы небесные! Да о чем тут говорить! – воскликнул я. – Любой моряк скажет вам то же самое. Советую это себе в убыток, а уж почему так, это мое дело».

«Не совсем, – возразил человек в берете. – Меня это тоже отчасти касается. Вы сберегли мне тридцать фунтов, мистер Доу, а также дали прекрасные аргументы для разговора с одной строптивой женщиной, которая хочет превратить мой новый великолепный корабль в свою игрушку. Итак, обойдемся без резьбы и позолоты!» – Его лицо просияло младенческой радостью.

«Проследите же, чтобы тридцать фунтов, которые вы на этом сэкономили, были честно возвращены королю. И держитесь подальше от женщин с их капризами. – Я сгреб со стола свой рисунок и скомкал его. – Если это все, то мне пора. Я тороплюсь».

Он обернулся и пошарил рукой в углу.

«Так торопитесь, что не желаете быть произведенным в рыцари, сэр Гарри?» – произнес он с улыбкой, вытаскивая на свет какой-то заржавленный меч.

Даю вам слово, что до самой этой минуты мне и в голову не приходило, что передо мной король. Я преклонил колено, и он хлопнул меня по плечу плоской стороной клинка.

«Встаньте, сэр Гарри Доу! – возгласил он и поспешно добавил: – У меня тоже времени в обрез». Сказал – и скрылся за каким-то гобеленом, а я остался в комнате, словно громом пораженный.

Тогда-то до меня наконец дошло, что случилось. И знаете, мне стало как-то горько, что вот я, искусный мастер, положивший душу и все свои силы на украшение королевской усыпальницы и часовни, чтобы слава их и красота пережила века, пожалован в рыцари, но за что? – не за усердие свое и тяжкие труды, не за умение и талант, а лишь за то, что сэкономил его величеству тридцать фунтов и спас его от упреков языкатой испанки – Екатерины Кастильской. Но пока я сворачивал свой злополучный рисунок, обида прошла и мне почему-то стало смешно. Я подумал о простосердечной, совсем не королевской радости этого человека, которому я помог урезать расходы: он ликовал так, будто бы завоевал пол-Франции! Я думал о своем глупом тщеславии и наивных надеждах на то, что монарх когда-нибудь отличит меня за мое искусство. Я думал о мече с отломленным кончиком, который он нашарил в углу за гобеленом, о грязной выстуженной комнате, о холодном, равнодушном взгляде короля, углубленного в свои расчеты. Мне вдруг припомнилась прекрасная часовня и бронзовая ограда над величественным надгробьем, под которым он будет лежать, и – поймете ли вы меня? – нелепость всего этого и какая-то дикая ирония так поразили меня, что выйдя на темную лестницу, я сел прямо на ступени и долго-долго хохотал, закинув голову, пока совсем не обессилел от смеха. Что мне еще оставалось делать?

Я не слышал, как он подкрался ко мне, словно кошка, я только почувствовал, как шею мою сильно сдавили, и увидел направленный мне в сердце нож. Это был Бенедетто! Притянутый назад его сильной рукой, я почти лежал у него на груди – и все хохотал и не мог остановиться, – пока он скрежетал зубами от злобы над моим ухом. Клянусь, он совершенно обезумел!

«Смейся, смейся вволю, – прохрипел он. – Я тебя не сразу прирежу. Расскажи-ка мне сперва, почему королю вздумалось отличить именно тебя, английский проныра? Я не тороплюсь. Я долго ждал».

И тут его прорвало! Чего только он мне не припомнил: и своего Иону в Кентербери, и что я о нем сказал, и фрески, которые все хвалили, но никто не возвращался поглядеть на них еще раз (как будто это моя вина!), и многое другое, что скопилось в его мстительной душе за столько лет.

«Не дави мне так сильно на горло, Бенедетто, – сказал я. – Быть удавленным мне не по рангу, ведь я только что возведен в рыцари».

«Рассказывай все, я буду твоим исповедником, сэр Гарри Доу, рыцарь. У нас впереди длинная ночь. Рассказывай!»

И тогда, чувствуя затылком его острый подбородок, я рассказал ему все – рассказал так красноречиво и подробно, как будто сидел за ужином с Торриджано. Я знал, что Бенедетто все поймет, ведь – в раже или в блажи – он оставался Мастером. Уверясь, что это последний мой рассказ на этой грешной земле, я не хотел оставлять после себя дурную работу. В конце концов, все искусства – одно искусство. Злобы к Бенедетто я не испытывал. Душу мою охватил какой-то восторг, я смотрел на земную суету, как строитель с купола собора смотрит на город, лежащий далеко внизу, и все наши страсти казались мне маленькими и ничтожными. Я рассказал ему в лицах, что произошло. Я изобразил голос короля, когда он вскричал: «Мистер Доу, вы сэкономили мне тридцать фунтов!» – и его недовольное ворчание, когда он спервоначалу не мог отыскать меча, и как аллегории Славы и Победы, усмехаясь, глядели на нас своими барсучьими глазками с фламандских гобеленов. Клянусь душой, это был славный рассказ и, как я полагал, последняя моя работа на земле.

«Вот так меня отличил король, – закончил я. – Тебя повесят за убийство, Бенедетто. А за то, что ты убил во дворце короля, еще и четвертуют. Впрочем, ты так разъярился, что тебе все равно. Но признай хотя бы, что тебе в жизни своей не довелось слышать лучшего рассказа».

Он ничего не ответил, но я почувствовал, как он весь затрясся. Правая рука его разжалась, из левой выпал нож, и он оперся ладонями о мои плечи, сотрясаясь в беззвучных корчах. Я обернулся. Не было нужды завладевать ножом: мой враг лишился сил и речи от припадка самого неудержимого веселья. Знаете, бывает такой накат смеха, когда перехватывает дыхание и вы хватаетесь за бока, стуча пяткой об землю? Вот что случилось с Бенедетто.

Когда он начал стонать, рычать и взвизгивать, я выволок его на улицу. Мы прислонились к стене, и тут все началось снова: мы корчились, взмахивая руками и мотая головой, как пьяные, пока к нам не подошли ночные стражники.

Бенедетто по-совиному выкатил на них глаза.

«Вы сберегли мне тридцать фунтов, мистер Доу!» – торжественно прорычал он – и зашелся в хохоте. Мы и впрямь были как безумцы или пьяные: я – потому, что избавился от смерти, а он – потому, что (как он мне потом признался) зачерствевшая корка ненависти треснула и осыпалась с души от нашего смеха. У него даже лицо изменилось.

«Я прощаю тебя, Гэл! – воскликнул он. – Прости и ты меня. Ах вы, несчастные англичане! Признайся, Гэл, ты взбесился, увидя ржавчину на том нечищеном мече? Повтори-ка мне, как король хрюкнул от радости. Пойдем скорей расскажем все мастеру!»

И мы, обняв друг друга за плечи, побрели враскачку назад. Торриджано, увидев нас, остолбенел, а потом, когда мы ему все рассказали, покатился от хохота прямо на холодный пол часовни. Отсмеявшись, он встал и стукнул нас головами друг об дружку.

«Ах вы, англичане! – воскликнул он. – Даже свиньями вас трудно назвать. Одно слово, англичане! Поделом же вам, рыбоеды! Выбрось свой рисунок в огонь, Гэл, и забудь о нем! Ты дурень, и ты тоже дурень, Бенедетто, но мне нужны ваши руки, чтобы угодить нашему славному королю!»

«А я ведь хотел убить Гэла, – сказал Бенедетто. – Да, я хотел его убить, потому что английский король произвел его в рыцари».

«Считай, что тебе крупно повезло, Бенедетто! За моего Гэла я бы прикончил тебя собственными руками – здесь же, в монастырском дворе. Как мастер мастера – с толком и расстановкой. Клянусь, я не пожалел бы на это времени!» – Таков был наш Торриджано, великий мастер!

На этом Гэл закончил свой рассказ. Мистер Спрингетт еще некоторое время сидел спокойно, а потом стал потихоньку багроветь, раскачиваться взад и вперед, и наконец закашлялся и захрипел так, что слезы брызнули у него из глаз. Дан знал, что это он так смеется, но Гэл с непривычки растерялся.

– Простите, сэр, – сказал мистер Спрингетт. – Мне припомнились конюшни, которые я построил для одного джентльмена в тысяча восемьсот семьдесят седьмом. Конюшни из голубого кирпича – что-то особенное. Кто знает, может, это была моя лучшая работа в жизни. Но супруга этого джентльмена – дамочка была из Лондона и недавно замужем – вздумала соорудить в парке какой-то «кас-кас» – так она это называла, а по-нашему, просто канал с водопадами. Работенка большая, и выгодный мог получиться контракт. Она позвала меня в библиотеку потолковать об этом. Но я объяснил ей, что как раз в том месте, где она собирается копать свой ров, идет цепь подземных родников, и наша затея приведет к наводнению – мы затопим и парк, и усадьбу.

– Там и впрямь были родники?

– Вполне вероятно. Говорят, что в любом месте можно докопаться до воды, если хорошенько углубиться. В общем, мои слова о родниках заставили ее забыть свой «кас-кас», и вместе того она построила себе прекрасную маслобойню, отделанную белой плиткой. Но когда я предъявил тому джентльмену свой окончательный счет за конюшни, он заплатил, даже не заглянув в бумагу, а уж поверьте, я там ничего не упустил. И он добавил мне две пятифунтовые банкноты – из рук в руки – и сказал с чувством: «Ральф! (Он всегда звал меня по имени). Ральф, этой осенью вы избавили меня от многих расходов и тревог!» Я, конечно, понимал, насколько ему не хотелось никаких «каскасов» у себя в парке, но вслух не было сказано ничего. Он просто молча заплатил мне за конюшни из голубого кирпича – честная работа, одна из лучших в моей жизни. А деньги, что он дал мне сверх того, – разве заботы, которые я помог ему свалить с плеч, не стоят десяти фунтов? В разные времена и в разных местах, а такие похожие случаются истории!

Они с Гэлом дружно рассмеялись. Дан не совсем понял, что они нашли такого смешного, и некоторое время молча и яростно трудился над верстаком.

Когда он поднял глаза, в сарае не было никого, кроме мистера Спрингетта, вытиравшего глаза своим желто-зеленым платком.

– Ну и ну! Как это я вдруг задремал, мастер Дан! – Он покачал головой и улыбнулся. – Но какой мне приснился смешной сон! Давно я так не смеялся. Только вот о чем, не могу вспомнить. Говорят, что если старик начинает смеяться во сне, значит, долго не заживется… Ну как, удачно ли вам поработалось, мастер Дан?

– Неплохо, – ответил Дан, освобождая шхуну из тисков. – Только вот порезал руку малой стамеской.

– Надо приложить комок паутины, – посоветовал мистер Спрингетт. – Ага, вы уже сами догадались. Вот это дело, мастер Дан!

Генрих Седьмой и корабельщики

Гарри, король английский,

покинул столицу и двор,

Он держит путь в Саутгемптон,

он мчится во весь опор.

Спешит он в гавань проверить —

пришла ли уже назад

Его «Неприступная Мэри»,

и как за ней приглядят.

Никто из придворных не ведал,

куда направился он,

И лишь один Лорд Арундель

был в тайну посвящен.

В старом камзоле, в потертых штанах

король покинул дворец,

Сверху прикрывшись грубым плащом,

словно простой писец.

Он в Хэмелл успел до прилива

и полюбоваться мог,

Как «Неприступную Мэри»

на зиму ставят в док.

И мачты, и снасти – все было при ней,

и новенький такелаж;

И тут корабельщики жадной толпой

ринулись на абордаж.

Они срубили грот-мачту

из лучшей в мире сосны —

Списали все на погоду:

мол, бури были сильны.

Они распилили мачту,

чтоб растащить по домам

И сделать кровати женам своим,

и дочкам, и сыновьям.

Один известный мошенник,

по имени Слингавей,

Забрался в камбуз и ну вопить:

«Эй, братцы, сюда, живей!

Вот ведь беда-то: ужасный шторм,

что мачту с палубы смёл,

Унес все чашки и плошки,

и этот медный котел!»

Напялив на голову котел,

он вылез, довольный собой,

А прочие кинулись в кубрик

поживы искать даровой.

Лишь йомен один, Боб Бригандин,

чужим добром не прельстясь,

Схватил мошенника за грудки —

и бросил прямо в грязь.

«И я брал гвозди, пеньку и лес,

и я не безгрешен сам,

И я надувал таможню —

но грабить казну не дам!

Нет в нашем деле чистых рук,

но помни, негодяй:

Всему на свете мера есть —

воруй, но меру знай!»

«Спасибо, йомен», – сказал король,

откинув капюшон,

Достал из-за пазухи свисток

и трижды свистнул он.

Тут подоспел Лорд Арундель,

за ним скакали вслед

Почтенный мэр Саутгемптона

и весь городской совет.

С чашками, ложками, плошками

выволокли на бак

Всех остальных мошенников —

и привязали так.

Но пожалел милосердный король

их малых чад и жен,

Дать приказал Слингавею плетей,

а прочим – убраться вон.

Потом подозвал Бригандина

король – и без лишних слов

Йомена он назначил

смотрителем всех судов.

«Нет в вашем деле чистых рук,

но помни всякий раз:

Берешь – бери, да меру знай!

Вот мой тебе наказ».

Храни Господь корабли в портах

и те, что в морской дали:

«Фортуну», «Бристоль» и «Благодать»,

и прочие корабли,

И «Неприступную Мэри»,

и весь королевский флот,

И Гарри, который мир наш хранит

и меру во всем блюдет!

Перевод М. Бородицкой

Марклейкские колдуны

Перевод Г. Кружкова

Дорога через лес

Эту дорогу закрыли

Семьдесят лет назад.

Ветры шумели, дожди шелестели —

Даже внимательный взгляд

Нынче приметит едва ли,

Где проходила она,

Вереском, терном, подлеском упорным

Скрыта и погребена.

Только лесник, допоздна

В чаще бродя, словно леший,

Вспомнит о той дороге лесной,

Скрытой в глуши непроезжей.

Если же теплый вечер

В глушь заведет вас, где

Шепчутся ели и плещут форели

В сонной озерной воде,

Где, прошуршав сквозь осоку,

Выдра выдренку свистит, —

Вдруг вам почудится неподалеку

Цокот летящих копыт.

Куст придорожный прошелестит,

Юбкой мелькнувшей задет:

Что это значит? И кто это скачет

Там, где дороги нет?

Вот уже семьдесят лет…

Перевод М. Бородицкой

В то время, как Дан мастерил свой корабль, Уна упросила миссис Винси, жену фермера, живущего в «Липках», научить ее доить коров. Летом миссис Винси доит прямо на пастбище, и это совсем не то, что дойка в коровнике: ведь пока буренки к тебе не привыкнут, они ни за что не будут стоять на месте. Но недели через три Уна приспособилась выдаивать Рыжуху и куцерогую Китти досуха, и руки у нее уже так не ломило в запястьях, как было вначале. Она показала Дану свое уменье, но дойка его как-то не увлекла; так что Уна предпочла ходить на луг одна, проводя там многие часы вместе с рассудительной и спокойной миссис Винси. Каждый вечер она спешила к «Липкам», доставала там свою скамеечку, спрятанную в папоротнике возле поваленного дуба, и принималась за работу, поставив ведро между колен и прижавшись щекой к теплому коровьему боку. Часто случалось, что миссис Винси в это время доила на другой стороне пастбища норовистую Пэнси и возвращалась, лишь когда было пора процеживать молоко и сливать его в бидоны.

Как-то раз во время дойки куцерогая взмахнула хвостом и попала Уне прямо по уху.

– Ах ты, свинья! – воскликнула Уна, чуть не плача, ведь удар коровьим хвостом не подарочек.

– А почему бы тебе, детка, не подвязать ей хвост? – раздался чей-то голос за спиной.

– Я собиралась, но сегодня столько мух, что я не хотела мешать Китти обороняться – и вот как она мне отплатила! – Уна обернулась, ожидая увидеть Пака, но вместо этого увидела кудрявую девушку ненамного выше себя, но явно старше, одетую в диковинный костюм для верховой езды – бледно-лиловый, с высокой талией, стоячим воротником и пелериной. Девушка была подпоясана ремнем со стальной пряжкой, и еще на ней был желтый бархатный берет и желтовато-коричневые перчатки, а в руке – настоящий охотничий хлыст. Она была бледна лицом, но на щеках ее горели два румяных пятна и говорила она, слегка задыхаясь в конце каждой фразы, как будто бы запыхалась.

– Неплохо у тебя получается, – улыбнулась девушка, показав ряд маленьких жемчужных зубов.

– А вы умеете доить? – спросила Уна и тут же зарделась, услышав знакомый смешок Пака.

Он вышел из-за папоротников и уселся на кочку, придерживая за хвост куцерогую Китти.

– Не много есть такого, чего бы мисс Филадельфия не знала про молоко, – или, скажем, про масло и яйца. Она образцовая хозяйка.

– Здорово! – восхитилась Уна. – Простите, что не могу пожать вам руку, потому что мои руки в молоке, но миссис Винси обещала этим летом научить меня сбивать масло.

– А я этим летом собираюсь в Лондон, – сказала девушка, – к тете, которая живет в Блумсбери. О Лондон, Лондон! О чудная столица… – запела она вполголоса и тут же закашлялась.

– Вы простужены, – заметила Уна.

– Нет. Это просто мой глупый кашель. Сейчас он в сто раз слабее, чем был зимой. А в Лондоне совсем пройдет. Так все говорят. Ты как относишься к докторам, детка?

– Я с ними не очень-то знакома, – сказала Уна.

– Везет же тебе, детка!.. Прошу прощения, – улыбнулась она, заметив, что Уна нахмурилась.

– Я не детка, мое имя – Уна.

– А мое – Филадельфия. Но все, за исключением Ренэ, зовут меня Фил. Я дочь сквайра Бакстида из Марклейка, вон оттуда. – Она дернула своим маленьким круглым подбородком, указывая на юг, в сторону Даллингтона. – Ты, конечно, знаешь Марклейк?

– Мы однажды ездили в ту сторону на пикник. Там такие красивые луга! И столько чудесных дорог и тропинок, которые не ведут никуда.

– Как это никуда? Они проходят по нашей земле к почтовому тракту, – возразила Филадельфия. – Из Марклейка можно доехать куда угодно. В прошлом году я ездила в Льюис на большой бал. – Она покружилась на месте и сделала несколько быстрых танцевальных шажков, но вдруг остановилась, прижав ладонь к боку.

– Немножко колет вот здесь, – объяснила она. – Ерунда. Пройдет от лондонского воздуха… Это самый модный парижский танец. Меня научил Ренэ. Ты, наверно, не любишь французов, дет… Уна?

– Конечно, я не люблю учить французский, но наша мадемуазель – она ничего, неплохая. А Ренэ – это ваш французский гувернер?

Филадельфия рассмеялась, и вновь у нее перехватило дыхание.

– О, нет! Ренэ – французский пленник. Он у нас на честном слове. То есть, он обещал не сбежать, пока его не обменяют, как положено, на какого-нибудь англичанина. Он всего лишь доктор, так что я надеюсь, что вряд ли его сочтут достойным обмена. Мой дядя на своем капере «Фердинанд» захватил его в прошлом году возле Бель-Иля, и он сразу вылечил дядюшку от уж-жасной зубной боли. Конечно, после этого мы не могли позволить ему томиться с другими французскими пленными в Порт-Рае и взяли его к себе. Он из очень старой бретонской семьи, стало быть, недалек от настоящего британца – так говорит отец, – и он совсем не пудрит волосы, а носит их коком, так красивее, не правда ли?

– Я не совсем понимаю… – начала было Уна, но Пак с другой стороны ведра красноречиво подмигнул, и она снова принялась доить Китти.

– Он собирается стать великим французским врачом, когда окончится война. А пока он сделал мне коклюшки для плетения кружев – он мастер на все руки. И он запросто может вылечить любого в Марклейке, если только его попросить. Но наш доктор – доктор Брейк – говорит, что он ширлатан… или что-то такое. А вот моя нянюшка…

– Как! У вас есть нянюшка? Но ведь вы уже выросли! Для чего вам няня? – Уна закончила доить и развернулась на скамейке лицом к Филадельфии, отпустив корову пастись на травке.

– Да вот ничего не могу с ней поделать! Старая Сисси нянчила еще мою мать, и она клянется, что будет нянчить меня до самой своей смерти. Как вам это нравится! Она никак не хочет оставить меня в покое. Дескать, я хрупкого сложения. Она рехнулась, ей-богу. Совсем с ума сошла, бедняжка!

– По-настоящему сошла с ума? – уточнила Уна. – Или просто малость того?

– Совершенно обезумела, судя по всему. Ее преданность просто угнетает. Знаете, у меня есть ключи от всего дома, за исключением пивоварни и кухни для слуг. Я выдаю все припасы, белье и посуду.

– Как интересно! Я так люблю всякие кладовки и раздачу припасов!

– Да, но это еще и большая ответственность. Вот дорастешь до моих лет, тогда поймешь. В прошлом году отец сказал, что я слишком изнуряю себя этими обязанностями, и хотел, чтобы я передала ключи старухе Аморе, нашей домоправительнице. Но я сказала: «Нет, сэр, ни за что! Я – единственная хозяйка Марклейка и буду ею, пока жива, и я никогда не выйду замуж и буду раздавать припасы и белье до самой своей смерти!»

– И что ответил ваш отец?

– Я пригрозила, что приколю кухонную тряпку к фалде его фрака. И он сбежал. Отца все боятся, но только не я. – Филадельфия капризно топнула ножкой. – Еще чего! Если я не могу сделать отца счастливым в его собственном доме, хотела бы я видеть женщину, которая сможет. Да я сдеру с нее шкуру живьем!

Она хлестнула по воздуху своим длинным хлыстом. Словно пистолетный выстрел прогремел над тихим пастбищем. Куцерогая Китти вскинула голову и опасливо затрусила прочь.

– Прошу прощения, – сказала Филадельфия, – но я просто бешусь от этой мысли. Они нестерпимы, эти глупые старые тетки с их перьями и накладными челками, – вечно приходят на обед и зовут тебя «деткой», когда ты сидишь на своем месте за своим собственным столом!

– Меня не всегда сажают за стол с гостями, – призналась Уна. – Но я тоже терпеть не могу, когда меня зовут «деткой». Расскажи мне, пожалуйста, еще про кладовки и как ты раздаешь припасы.

– Это огромная ответственность – особенно, когда эта старая лиса Амора стоит за плечом и заглядывает в список. Прошлым летом случилась такая неприятность! Бедная Сисси – моя старая няня, о которой я тебе рассказывала, – она взяла три больших серебряных ложки.

– Взяла? Но ведь это значит украла! – воскликнула Уна.

– Тсс! – прервала ее Филадельфия, оглянувшись на Пака. – Я только говорю, что она взяла их без моего разрешения. Я это потом уладила. Так что, как говорит отец – а он судья – это было не преступление, а только погашенный ущерб.

– Но это ужасно!

– Еще бы! Я была просто вне себя! Десять месяцев я распоряжалась ключами, и ни разу ничего не пропало. Поднимать тревогу сразу было глупо, потому что в таком большом доме что-нибудь всегда запропастится неведомо куда, а потом, глядишь, снова попадется под руку. «Всплывет с подветренного борта», как говорит мой дядюшка. Но через неделю я рассказала об этом Сисси, когда она расчесывала меня перед сном, и она посоветовала не волноваться из-за пустяков!

– Вот они всегда так! – не выдержала Уна. – Видят, как ты волнуешься из-за чего-нибудь жутко важного, и говорят: «Пустяки, не волнуйся!» – как будто это и впрямь может помочь.

– Вот именно, моя милая, вот именно! Я сказала Сисси, что ложки были из литого серебра и стоят они сорок шиллингов, так что если вора найдут, ему будет грозить самое беспощадное наказание.

– Повесят? – спросила Уна.

– Раньше бы повесили. Но теперь, говорит отец, ни одно жюри присяжных не осудит человека на смерть из-за кражи в сорок шиллингов. Его присудят к пожизненной каторге и отвезут куда-нибудь далеко за море, на край земли. Я сказала это Сисси и увидела в зеркало, как она вдруг задрожала. Потом она заплакала и повалилась на колени; я ничего понять не могла, так она рыдала! Угадай, что наделала эта бедная сумасшедшая дурочка? Она отдала ложки Джерри Гэмму, деревенскому колдуну, чтобы он заворожил меня!

– Заворожил? Но зачем?

– Именно об этом я и спросила. И лишь тогда поняла, насколько бедняжка Сисси не в себе. Оказывается, это все из-за моего глупого кашля. Он скоро совсем пройдет – как только я приеду в Лондон. Так она беспокоилась об этом, представь, и о том, что я слишком худа, и они договорились с Джерри за три серебряных ложки, что он избавит меня от кашля и сделает потолще – «нагонит жирку», как она выразилась. Невозможно было удержаться от смеха, – хотя ночка выдалась, конечно, нелегкая. Я уложила Сисси в свою постель и держала ее за руку, пока она не выплакалась и не задремала. Что я еще могла? Она проснулась от моего кашля – нельзя уж и покашлять в собственной комнате! – и стала каяться, что погубила меня, и просить, чтобы ее повесили прямо в Льюисе, а не отправляли от меня на другой край земли.

– Ужас! И что же ты сделала, Фил?

– Что? Ровно в пять утра я поехала потолковать с мистером Джерри, прихватив с собой новый хлыст. Мне все равно, главный он колдун или не главный.

– А что такое главный колдун?

– Это значит – начальник над всеми местными ведьмами. Я-то в ведьм не верю, но люди говорят, что в Марклейке они водятся и Джерри у них за командира. Он прежде был контрабандистом, потом моряком на военном корабле, а теперь считается плотником и столяром – он во всяком деле мастер, – но по-настоящему, он колдун – добрый колдун, исцеляющий людей всякими травами и заговорами. Он может вылечить тех, кого сам доктор Брейк признал безнадежными, оттого доктор так его и ненавидит. Он делал мне игрушечные тележки, когда я была маленькая, а еще заговорил мне бородавки. – Филадельфия вытянула вперед руки с тонкими пальчиками и блестящими ноготками. – Говорят, его нельзя сердить – он может по-своему поквитаться с каждым. Но я не боялась Джерри! Когда я подскакала, он работал в саду, и я дважды хлестанула его по спине, прямо поверх живой изгороди. И тут, моя милая, в первый раз с тех пор, как отец подарил мне Трубадура (жаль, что ты не видела моего красавца Трубадура!), он подвел меня: прянул в сторону, и я свалилась прямо в кусты. Стыд и срам! Джерри вытащил меня и отряхнул листья с моего платья. Я страшно искололась о шипы боярышника, но мне было все равно.

«Вот что, – сказала я, – сперва я с тебя спущу шкуру, а потом отправлю в Льюисскую тюрьму. Сам знаешь, почему».

«Ой-ой-ой! – вскричал он и спрятался между ульями. – Держу пари, моя душенька, что вы пришли из-за старой Сисси».

«Вот именно, – подтвердила я. – И потому вылезай-ка из-за ульев. Мне там до тебя не добраться».

«Мне и здесь неплохо, – возразил Джерри. – С вашего позволения, мисс Фил, я предпочитаю обходиться без утренней порки – годы уже не те».

Здоровенный мужчина, он выглядел очень смешно, сидя на корточках между колодами с медом. Я рассмеялась, и он рассмеялся тоже. Не стоило, конечно, давать ему поблажку, но я всегда смеюсь не вовремя. Впрочем, я опять напустила на себя важный вид и потребовала:

«Тогда верни мне то, что украла бедняжка Сисси».

«Да, бедная Сисси, влипла же она в переделку! – молвил Джерри. – Но я верну вам эти ложки, мисс Фил, сейчас же, не сходя с этого места».

И вы не поверите, но старый мошенник в тот же миг извлек из кармана мои серебряные ложки и потер их для блеска платком.

«Вот они!» – сказал он и вручил их мне – преспокойно, как будто я пришла к нему заговаривать бородавки. Хуже нет, когда люди помнят тебя еще маленькой! Но я сумела сохранить достоинство.

«Джерри, – сказала я, – отчаянная ты голова! Ну а если бы тебя схватили с поличным? Ты понимаешь, что виселица была бы тебе обеспечена?»

«Понимаю, – ответил он, – но теперь-то я чист».

«Это ты заставил Сисси украсть ложки!»

«Ни боже мой, – ответил он. – Ваша Сисси сама не оставляла меня в покое много недель, упрашивая заколдовать вас против кашля».

«Знаю, и еще в придачу «нагнать жирку». Весьма благодарна тебе, Джерри, но я не домашняя свинка!»

«Э, так вам все известно, – сказал Джерри. – Ну да, она не давала мне проходу, а я не люблю иметь дело с глупыми старухами: вот я и поставил такое условие, какое считал невыполнимым, чтоб только отвязаться от нее. Мне и в голову не пришло, что старая перечница рискнет ради вас своей шеей. Но она рискнула. Пошла и украла – спокойно, как цыганка. Я чуть не упал, когда она притащила мне эти ложки в своем переднике».

«Не хочешь ли ты сказать, – прикрикнула я на него, – что всего лишь испытывал бедную Сисси?»

«Как же иначе, душенька моя? – удивился он. – Воровство мне ни к чему. Я свободный арендатор, у меня деньги в банке. Но женщинам доверять я теперь зарекусь! Вот уж верно, и на старуху бывает проруха! Бьюсь об заклад, она украла бы и карманные часы у сквайра, если б я ее попросил».

«Ты злой, гадкий старик!» – закричала я, не помня себя от гнева, и вдруг разрыдалась, а там, конечно, и раскашлялась.

Джерри перепугался. Он подхватил меня на руки, внес к себе в дом – у него там полно всяких заморских диковинок – и заставил что-то съесть и выпить. Он клялся, что даст себя повесить, если только я успокоюсь. Он даже сказал, что извинится перед Сисси. Для главного колдуна это большая жертва, сами понимаете. Мне стало стыдно за свои глупости, и, вытерев слезы, я сказала:

«По крайней мере, ты должен ей дать то колдовское средство для меня, что было обещано».

«Это будет по-честному, – согласился он. – Скажи-ка мне, милая, известны тебе имена всех двенадцати апостолов? Отлично. Ты должна проговорить их все по очереди, стоя перед открытым окном, какая бы ни была погода – солнце или ненастье, дождь или буря, – и так пять раз в день натощак. Но запомни: произнеся имя апостола, ты должна вдохнуть как можно глубже своим хорошеньким носиком и медленно-медленно выпустить воздух через свой миленький ротик. Если сделаешь в точности так, то имена апостолов исцелят тебя от кашля. И я тебе дам еще кое-что. Видишь эту палочку, вырезанную из клена – самого теплого из всех деревьев?»

– Это правда, – вставила Уна. – Когда трогаешь клен, он почти такой же теплый, как твоя рука.

– «В этой палочке шестнадцать дюймов – по одному на каждый прожитый тобой год. Приладь ее так, чтобы она поддерживала верхнюю раму окна открытой в любую погоду – в солнце и в ненастье, в дождь и в бурю. Я заговорил эту палочку заклинаниями, исцеляющими от кашля».

«Да нет у меня никакой болезни, Джерри, – возразила я. – Это просто так, чтоб угодить Сисси».

«Ну, конечно, конечно, моя милая», – подтвердил он.

Вот и все, что вышло из моего намерения задать Джерри хорошую взбучку в то утро. Не он ли, кстати, заставил отпрянуть моего Трубадура, когда я взмахнула хлыстом? О, Джерри многое может – и многие люди испытали это на себе.

– А ты испробовала волшебное средство? – спросила Уна. – Интересно, помогло ли оно?

– Помогло? Вот глупости! Впрочем, я обо всем рассказала Ренэ, ведь он врач. Он обязательно прославится в будущем. Вот почему наш доктор терпеть его не может. Ренэ сказал:

«Ого! С вашим мистером Гэммом стоит познакомиться!» – и поднял свои густые брови – вот так. Он все обратил в шутку. От плотничьего сарая, где работает Ренэ, видно мое окно, и если кленовая палочка падала, он каждый раз притворялся, что ужасно испуган, – пока я не прилаживала палочку обратно. Он часто спрашивал, верно ли я произнесла свой апостольский заговор и правильно ли дышала. А на следующий день после нашего разговора он надел новую шляпу и нанес Джерри Гэмму официальный визит. Хоть он бывал у него и прежде, но на этот раз пришел как врач к своему собрату-врачу.

Джерри не догадывался, что Ренэ подшучивает над ним, и серьезно рассказывал о болезнях и о травах, и как он вылечивал людей в деревне после того, как доктор Брейк признавал их неизлечимыми. Джерри мог объясниться по-французски, как все контрабандисты, а я неплохо научила Ренэ английскому, хотя он и стеснялся своего выговора. Они называли друг друга месье Гэмм и мушье Ланарк, как два джентльмена. Думаю, что Ренэ очень забавляли эти разговоры. Делать ему было нечего, разве что возиться в своей столярной мастерской. Как и другие пленные французы, он любил мастерить всякие безделушки, а у Джерри дома был маленький токарный станок, так что Ренэ стал проводить у него больше времени, чем мне хотелось бы. Наш дом кажется таким огромным и пустым, когда отец в отъезде, а сидеть со старой Аморой – небольшое удовольствие: она так любит злословить обо всех в округе, и особенно о Ренэ.

Боюсь, что я плохо поступила с Ренэ – и, как водится, была за это наказана. Но расскажу по порядку. Однажды отец отправился в Гастингс засвидетельствовать свое почтение генералу, командиру бригады, и привезти его к нам, в Марклейк-Холл. По словам отца, в Индии он был полковником и проявил себя как отважный воин, – он служил в той же части, где отец – в тридцать третьем пехотном, а потом поменял свою фамилию Уэсли на Уэлсли… или наоборот, я не помню. В общем, отец велел приготовить столовое серебро, что означало парадный обед. Я послала за свежей макрелью к рыбакам и так ухлопоталась вместе с Аморой на кухне и в кладовых, что довела бедняжку почти до слез.

Тем не менее, милочка моя, я все успела вовремя, лишь с макрелью вышла оплошка – в тот день не было улова, и я решила отправить Ренэ верхом в Пэвенси за рыбой. Он с утра ушел к Джерри, как бывало почти каждый день, если только я заранее не просила его быть при мне. Но не могу же я каждый раз посылать за ним. И вот – только никогда не делай, дитя мое, того, что я сделала, это неблагородно – но наш парк подходит вплотную к саду Джерри, и если взобраться на старый дуплистый дуб у их свинарника – это не подобает леди, но я умею лазить по деревьям как кошка, – то можно слышать и видеть все, что происходит внизу. Я ведь только хотела попросить Ренэ поехать за макрелью, но когда я увидела, как он и Джерри сидят рядышком и играют в деревянные дудочки, я подавила желание откашляться и прислушалась. Ренэ никогда не показывал мне этих дудочек.

– Мне кажется, ты уже выросла из того возраста, чтобы играть в дудочки, – заметила Уна.

– Но они играли в них, причем как-то странно. Джерри расстегнул рубашку, а Ренэ приставил один конец дудочки к его груди и прильнул ухом к другому. Потом Джерри приставил свою дудочку к груди Ренэ и слушал, как тот дышал и кашлял. Я сама чуть не раскашлялась.

«Вот эта, из остролиста, лучше всех, – сказал Джерри. – Удивительно, как душа человеческая шепчет и вздыхает из глубины; но если только у меня не гудит в ушах, мушье Ланарк, у вас в груди шумит навроде того, как у старого Гаффера Маклина, – но не так громко, как у младшего Коппера. Похоже на морские волны, разбивающиеся о рифы. Компрени?»[4]

«О, совершенно, – отвечал Ренэ. – Эти волны несут меня к берегу, но прежде, чем я разобьюсь о скалы, я спасу сотни и тысячи, а может быть, миллионы жизней своими маленькими дудочками. Скажи мне еще, как шумит у старого Гаффера в груди и как у молодого Коппера».

Джерри еще с четверть часа рассказывал о деревенских больных, а Ренэ задавал вопросы. Потом он вздохнул и сказал:

«Вы прекрасно объясняете, месье Гэмм, но если бы я только мог сам их выслушать! Как вы думаете, разрешат они мне послушать себя через мою трубочку – если я заплачу им немного денег? Или нет?» А надо тебе сказать, что Ренэ беден как церковная мышь.

«Упаси вас Бог, мушье! – испугался Джерри. – Да они вас убьют! Мне и то нелегко уговорить их потерпеть, а ведь я как-никак Джерри Гэмм». Он явно был горд своими достижениями.

«Так они боятся?» – спросил Ренэ.

«Еще как! Они и на меня злятся за эти дудочки и, судя по разговорам в пивной, готовы взбунтоваться. Я слышал вчера, как Том Данч и его приятели подзуживали друг друга за кружкой пива. Чары и ворожба над черными курами и комочками красной шерсти для этого дурачья в порядке вещей, мушье, но то, что на самом деле может помочь, кажется им бесовскими кознями. На вашем месте я бы не ждал, когда они сюда заявятся».

«Я пленник, отпущенный под честное слово, – пожал плечами Ренэ. – У меня нет дома».

Нехорошо ему было так говорить. Он ведь часто уверял меня, что чувствует себя в Англии как дома. Но это, наверное, была только французская любезность.

«Поговорим о том, что на самом деле важно, – продолжал Джерри. – Не называя ничьих имен, мушье Ланарк, что вы можете сказать о здоровье некоей особы – не старика Гаффера и не молодого Коппера? Лучше оно или хуже?»

«Лучше – пока место», – отвечал Ренэ. Он хотел сказать «покамест», но мне никак не удавалось научить его правильно произносить некоторые слова.

«Мне тоже так кажется, – согласился Джерри. – А что будет дальше?»

Ренэ покачал головой и громко высморкался. Если б вы знали, как странно выглядит сморкающийся человек, когда смотришь на него сверху!

«Вот и мне кажется, – Джерри пробурчал это так глухо, что я едва могла разобрать. – Впрочем, я стар, и какая мне особая разница? А вы молоды, мушье, совсем еще молоды…» – Он положил руку Ренэ на колено, и тот накрыл ее своей рукой. Я и не знала, что они настолько дружны.

«Спасибо, mon ami[5], – прошептал Ренэ, – спасибо… Но вернемся к нашим дудочкам. Или я, кажется, забыл, что сегодня утром вы принимаете больных?» – И он встал, чтобы попрощаться.

С дуба не видно, что делается на дороге, и поэтому для меня было неожиданностью, когда ворота распахнулись и толстый доктор Брейк, вытирая голову платком, ввалился во двор, а вслед за ним – дюжина крестьян, явно пьяных.

Нужно было видеть, какой невозмутимый поклон отвесил Ренэ, – он делает это великолепно.

«На два слова, Леннек! – воскликнул доктор Брейк. – Джерри выделывает какие-то дьявольские трюки с этими бедолагами, и меня попросили рассудить, что к чему».

«Трюки, штуки – всё безопасней, чем ваши докторские советы», – парировал Джерри, и Том Данч, один из наших возчиков, громко захихикал.

«Не очень-то это благородно с твоей стороны – смеяться, Том, после того, как нынешней зимой доктор Брейк так ловко вытащил твою занозу», – добавил Джерри. Жена Тома умерла на Рождество, хотя доктор Брейк дважды в неделю применял к ней свое излюбленное кровопускание. Брейк аж подпрыгнул от ярости.

«Хватит зубы заговаривать, – вскричал он. – Эти добрые люди обвиняют тебя в том, что ты дерзко вмешиваешься в Божьи тайны при помощи дьявольских орудий, которыми снабдил тебя этот папист. Ага, а вот и улики!» – Он показал на дудочку, которую держал в руке Ренэ.

Тут все закричали наперебой. Они утверждали, что старик Гаффер Маклин помирает от колотья в боку, – как раз в том месте, куда Джерри прикладывал свою трубку – они называли ее дьявольской дудкой; они жаловались, что от нее остаются красные круглые знаки – печати Сатаны, и кровохарканье от нее, и жар, и озноб. Чего они только не плели! Крик стоял ужасный. Я даже воспользовалась этим шумом, чтобы откашляться.

Ренэ и Джерри стояли спиной к свиному сараю. И тут Джерри порылся в своих огромных накладных карманах и вытащил пару пистолетов. Видели бы вы, как крикуны подались назад, когда он взвел курок. Второй пистолет он передал Ренэ.

«Стойте! Стойте! – воскликнул Ренэ. – Я сейчас все объясню доктору, если только он позволит». – И он помахал дудочкой перед собой.

«Не трогайте ее, мистер Брейк! – закричали люди, столпившиеся у ворот. – Не прикасайтесь к этой штуке!»

«Ну, смелее! – повторил Ренэ. – Ведь вы же не такой круглый дурак, каким хотите казаться, не так ли?»

Доктор Брейк пятился к воротам, не сводя глаз с пистолета Джерри, а Ренэ следовал за ним со своей дудочкой, как нянька, забавляющая младенца. Он то прикладывал дудочку к уху, чтобы показать, как она работает, то толковал о «ля глуар», «люманитэ» и «ля сьянс»[6], покуда доктор Брейк смотрел в дуло Джерриного пистолета и сыпал проклятьями. Я еле удерживалась, чтобы не расхохотаться.

«Ну послушайте, послушайте! – воскликнул Ренэ. – Разве вы не хотите набить карманы деньгами, мой дорогой коллега? Вы будете богачом».

Доктор Брейк пробормотал что-то о проходимцах, которые не умеют честно прокормить себя на родине – и вот втираются в доверие к порядочным людям и злоупотребляют их добротой, стремясь обогатиться с помощью низких интриг…

Тут Ренэ бросил дудочку и отвесил доктору один из своих самых церемонных поклонов. По тому, как он раскатывал букву «эр», я поняла, как он взбешен.

«Пр-рекр-р-расно! – произнес он. – За эти слова я буду иметь удовольствие убить вас сию минуту на этом самом месте. Мистер Гэмм, – он отвесил поклон и Джерри, – будьте любезны одолжить доктору ваш пистолет, или он может выбрать мой. Даю честное слово, что я не знаю, который лучше. И если он выберет себе секунданта из числа своих друзей, – еще один поклон в сторону пьяной компании у ворот, – мы сейчас же начнем».

«Все честно, – подтвердил Джерри. – Том Данч, твой долг – быть секундантом у доктора. Ставь его к барьеру».

«Ну уж нет! – возразил Том. – Вмешиваться в ссоры джентльменов не в моем обычае». Он решительно затряс головой и выскользнул со двора. Остальные тут же последовали за Томом.

«Погодите! – вскричал Джерри. – А как же ваш уговор сегодня в пивной? Вы забыли поискать у меня на теле сатанинских знаков, а еще помакать меня головою в пруд и разобрать по дощечке мой дом. Что случилось, ребята? Том, разве ты не хочешь нынче ночью повидаться со своей старухой?»

Но никто из них даже не оглянулся. Они как зайцы мчались обратно в деревню, держа курс на свою любимую пивную.

«К черту этих каналий! – отрезал Ренэ, застегивая наглухо пуговицы на своем кафтане. Это делается, чтобы скрыть белье, потому что в белое легче целиться. Так рассказывал папа, а он пять раз участвовал в дуэлях. – Вам придется быть его секундантом, месье Гэмм. Вручите ему пистолет».

Доктор Брейк взял пистолет, как будто это было раскаленное железо. Если Ренэ откажется от некоторых притязаний, пробормотал он, дело можно было бы уладить миром. Ренэ поклонился еще ниже, чем прежде.

«Если бы вы не были таким невеждой, – сказал он, – вы бы давно поняли, что предмет ваших замечаний не предназначен ни одному из смертных».

Я не поняла, что значит «предмет его замечаний», но Ренэ говорил просто убийственным тоном, и доктор Брейк побледнел, а потом заявил, что Ренэ лжет. И тогда Ренэ схватил его за горло и повалил на землю.

И в эту самую минуту – можешь себе представить? – я услышала чей-то голос из-за зеленой изгороди: «Что такое? Что происходит, Бакстид?» Вообрази картину: отец и сэр Артур Уэсли верхом – у самой ограды, Ренэ прижимает коленом к земле доктора Брейка, а я сижу на дубе разинув рот.

Должно быть, я слишком наклонилась вперед или вздрогнула от неожиданности, но внезапно я потеряла опору и едва успела спрыгнуть на крышу свиного сарая, а оттуда, пока дранка не проломилась, на край стены… И вот я уже соскочила во двор, как раз за спиной Джерри – взлохмаченная, с древесной трухой в волосах!

– Представляю! – Уна рассмеялась так неудержимо, что чуть не свалилась с табурета.

«Фи-ла-дель-фи-я!» – укоризненно воскликнул отец, а сэр Артур прогремел: «Убей меня Бог!» Тем временем Джерри незаметно наступил ногой на пистолет и ловко запихнул его под верстак. Но Ренэ был великолепен. Не глядя ни на кого, он начал расстегивать ворот доктору Брейку с тем же усердием, с каким только что сжимал его, интересуясь при этом, как тот себя чувствует.

«Что тут стряслось?» – спросил отец.

«Припадок! – объяснил Ренэ. – Боюсь, что с моим коллегой случился припадок. Не тревожьтесь. Он приходит в себя. Не пустить ли вам кровь, мой милый друг?»

Доктор Брейк тоже был на высоте.

«Я невероятно обязан вам, месье Леннек, – сказал он, – но мне уже лучше». И он покинул двор, сказав на прощание отцу, что с ним случилась спасма – или что-то вроде этого.

«Каково, Бакстид! – восхитился сэр Артур. – Ни одного лишнего слова! Вот это джентльмены!» И он, сняв шляпу, раскланялся с доктором Брейком и Ренэ.

Но от отца не так-то просто было отделаться.

«Что это все означает, Филадельфия?» – продолжал он допытываться у меня.

«Вообще-то я только что сюда свалилась, – отвечала я. – Кажется, доктора неожиданно схватило». Это была почти правда, потому что Ренэ действительно схватил Брейка.

«Поглядите-ка на нее, – засмеялся сэр Артур. – Настоящая леди!»

«Положим, выглядит она сейчас совсем не как леди, – проворчал отец и добавил: – Идем домой, Филадельфия».

И я пошла домой, прямо под носом у сэра Артура – о, это был внушительный нос! – чувствуя себя как двенадцатилетняя девчонка, которую ведут пороть. Прошу прощения, детка, я тебя не обидела?

– Все в порядке, – отвечала Уна. – Мне уже скоро тринадцать. И меня никогда не пороли, хоть я представляю себе, что это такое. И все равно тебе, должно быть, было смешно!

– Смешно? Послушала бы ты, как они ехали за мной и сэр Артур то и дело восклицал: «Убей меня Бог!», а отец повторял: «Клянусь, я тут ни при чем!» Когда я наконец добралась до своей комнаты, щеки у меня горели от стыда. Но Сисси достала мое лучшее вечернее платье – белого атласа, с кружевной бордовой отделкой понизу и жемчужными пуговками. Я надела мамину кружевную накидку и ее гребень с короной.

– Здорово! – мечтательно прошептала Уна. – И перчатки?

– Из французской лайки, дорогая моя, – Филадельфия похлопала Уну по плечу. – И темно-бордовые атласные туфельки, и вишневый, шитый золотом веер. Это вернуло мне уверенность. Красивые вещи успокаивают. Волосы мои на лбу были схвачены тесьмой, лишь один локон над левым ухом оставался свободным. И когда я спустилась в зал – величественной поступью, – старая Амора сделала мне реверанс даже раньше, чем я на нее выжидающе посмотрела.

Сэр Артур высоко оценил обед; макрель успели доставить вовремя. Стол сверкал серебряными приборами, и гость поднял тост за мое здоровье, а потом спросил, куда девалась моя озорная маленькая сестричка. Я знала, что он хотел подразнить меня, и, глядя ему прямо в глаза, отвечала:

«Я всегда отсылаю ее в детскую, сэр Артур, когда принимаю гостей в Марклейк-Холле».

– Ловко… то есть очень умно ты сказала. А он что? – воскликнула Уна.

– Он сказал: «Нет, вы послушайте ее, Бакстид! Убей меня Бог, я сам заслужил такой ответ», – и снова поднял за меня тост. Они говорили о французах и о том, какой позор, что сэр Артур командует всего лишь бригадой в Гастингсе, и он рассказывал отцу о битве при Ассае (это такое место в Индии). Отец ужасался, а сэр Артур описывал все дело, как будто партию в вист, – должно быть, потому, что за столом была дама.

– Конечно, ведь ты была настоящей леди. Как жаль, что я этого не видела, – вздохнула Уна.

– Очень жаль! Знаешь, после ужина меня ждал настоящий триумф. Сперва пришли Ренэ и доктор Брейк. Они, казалось, совершенно помирились и признались мне, что испытывают друг к другу высочайшее уважение. Я засмеялась и сказала: «Сидя на дереве, я слышала каждое ваше слово».

Боже мой, как они перепугались! И когда я спросила: «Так кто же был «предметом его замечаний», Ренэ?» – ни один не знал, куда спрятать глаза. Право, я вогнала их в краску! И поделом: ведь они видели, как я прыгала с крыши свинарника.

– Так что же было «предметом его замечаний»? – спросила Уна.

– Доктор Брейк сказал, что это предмет профессиональный, так что в дураках уже оказалась я сама. Ведь это могло быть что-нибудь такое, о чем леди не подобает слышать… Но триумф заключался совсем в другом. Отец попросил меня сыграть на арфе. А я как раз разучивала новую лондонскую песню – ведь не целыми же днями я лазаю по деревьям, – и для них это оказалось сюрпризом.

– Что же это за песня? Спой и нам, – попросила Уна.

– «Я влюбился в прекрасный цветок». Песня не очень трудная для пальцев, но потрясающе грустная.

Филадельфия откашлялась, прочищая горло.

– Для моего возраста и веса у меня очень глубокий голос, – пояснила она. – Контральто, хотя и не сильное.

И она запела, темнея лицом на фоне пурпурно-розового заката:

Я влюбился в прекрасный цветок,

Хоть и знал, что увянет он вскоре,

Что погибнуть придет ему срок

И останусь я в грусти и в горе.

– Правда, трогательно? Последняя строка поется очень низко, на пределе моего голоса. Жаль, что тут нету арфы. – Она наклонила подбородок и набрала воздуху для следующего куплета:

О, не дуйте так буйно, ветра,

Не студите цветочек мой милый!

Хоть подходит разлуки пора,

Разлучаться мне с нею нет силы!

– Замечательно! – воскликнула Уна. – Ну и как, им понравилось?

– Понравилось? Они были потрясены – просто ошеломлены. Если бы я не видела этого собственными глазами, моя дорогая, я бы никогда не поверила, что могу вызвать слезы, настоящие слезы у четырех взрослых мужчин. Ренэ просто не мог этого вынести. Он чувствителен, как истинный француз. Он закрыл лицо руками и прошептал: «Assez, Mademoiselle! C’est plus fort que moi! Assez!»[7] Сэр Артур громко высморкался и вскричал: «Убей меня Бог! Это будет похуже битвы при Ассае!» А отец просто сидел, и слезы струились у него по щекам.

– А доктор Брейк?

– Он подошел к окну и сделал вид, будто смотрит в сад. Но я-то видела, что его толстые плечи вздрагивали, как будто от икоты. Это был триумф! Я бы никогда его не заподозрила в сентиментальности.

– Жаль, что я этого не видела! Как бы я хотела оказаться на твоем месте! – вскричала Уна, от волнения сжимая ладони. Пак прошуршал в папоротнике, вставая на ноги, и большой неловкий июньский жук с размаху врезался в щеку Уны.

Пока она терла щеку, послышался голос миссис Винси: она извинялась, что Пэнси нынче опять закапризничала и она из-за этого не успела вернуться раньше помочь Уне процедить и слить молоко.

– Ничего, – отвечала Уна, – немного подождать не вредно. Это что там, старушка Пэнси топочет по нижнему лугу?

– Нет, – сказала миссис Винси, прислушиваясь. – Больше похоже на коня, скачущего по лесу небыстрым галопом. Но там нет никакой дороги. Ага, это, наверное, один из Глисоновых жеребят вырвался за ограду. Проводить вас домой, мисс Уна?

– Спасибо, не стоит. Что мне сделается? – сказала Уна и, спрятав свою скамеечку за ствол дуба, быстро зашагала домой сквозь проходы, которые старик Хобден нарочно оставлял для нее в зеленых изгородях.

По пути в Брукленд

Немало успел повидать я на свете —

И вновь я дурак дураком:

В лесу на дороге я девушку встретил,

В Брукленд идя прямиком.

Цветут огоньки лесные —

Да некому оборвать.

Навеки одна мне отныне нужна,

И век мне о ней тосковать!

В ту ночь было душно, спирало дыханье,

Зарницы сверкали вдали,

И странное шло колдовское сиянье

Откуда-то из-под земли.

Лишь раз улыбнулась, лишь раз оглянулась

И молча ушла она прочь.

Но сердце в груди моей перевернулось

И ум помутился в ту ночь.

Зачем, о зачем бередишь ты мне душу,

Веселый венчальный звон?

Скорее утопленник выйдет на сушу,

Чем буду я обручен!

Скорей уродится ячмень и пшеница

На пашнях морского царя,

Чем на другой соглашусь я жениться

И встану у алтаря!

Скорее уйдут под волну приливную

Холмы со стадами овец,

Чем я позабуду свою дорогую,

С другою пойду под венец!

Хочу одного я: дорогой лесною

Под ливнем брести напрямик

И ту, что в ночи повстречалась со мною,

Увидеть еще хоть на миг.

Цветут огоньки ночные —

Не тронуть, не оборвать.

Навеки одна мне отныне нужна,

И век мне о ней тосковать!

Перевод М. Бородицкой

Нож и кремень

Перевод М. Бородицкой

Прогулка по холмам

Прибрежные наши холмы-исполины

Стократ мне милей, чем леса и долины.

Не раз я проехал, не раз проскакал

С восточного мыса до западных скал.

Вон там, на востоке, пустынные кручи —

От века ласкает их ветер могучий.

А там, на утесе, старинный маяк —

Столетьями шлет он сигналы во мрак.

Зеленые склоны, соленые дали —

Немало они парусов повидали.

А вон в котловине пастуший костер:

Овец там пасут с незапамятных пор.

Прошедших времен имена и прозванья,

Ушедших племен вековые преданья…

Как небо и ветер, как твердь и вода,

Холмы эти в Англии были всегда!

Тенисты леса, плодородны долины —

И все же милей мне холмы-исполины.

Перевод М. Бородицкой

В августе детей отправили к морю. На целый месяц они поселились в тридцати милях от дома, в небольшой, сложенной из песчаника деревушке среди каменистых, обветренных прибрежных холмов.

Они подружились со старым пастухом, по имени мистер Дудни, который знал их отца еще мальчиком. Выговор у него был не такой, как в их краях, и некоторые вещи он называл совсем иначе; но он всегда понимал, чего им хочется, и позволял им ходить за собой повсюду. Жил он в крошечном домике в полумиле от деревни; там, в тепле у очага, который топили углем, его жена выхаживала больных ягнят и варила тимьяновый мед, а Старый Джим, отец молодого пса, что пас теперь овец вместе с мистером Дудни, лежал, вытянувшись, у входа. Дети приносили Старому Джиму говяжьи кости (овчаркам никогда не дают баранину), и если мистер Дудни был со стадом далеко от дома, хозяйка посылала Джима проводить их.

Однажды после полудня, когда по деревенской улице прогромыхал водовоз и вокруг запахло как-то по-городскому, Дан и Уна отправились, как обычно, на поиски мистера Дудни. Дома его не оказалось, и Старый Джим, перевалившись через порог, затрусил по гребню холма, показывая дорогу. Солнце палило вовсю, сухая трава скользила под ногами, и было видно далеко-далеко вокруг.

– Прямо как посреди моря, – сказала Уна, когда Старый Джим остановился передохнуть в тени каменного амбара, одиноко возвышавшегося на ровной площадке. – Идешь, идешь… и все время видишь, куда идешь, а кругом – пустота.

Дан сбросил башмаки.

– Приедем домой, – проворчал он, – первым делом убегу в лес и буду сидеть там весь день.

– Гав! – сказал Старый Джим, показывая, что готов идти дальше, и повел их наискосок через пологий травянистый склон. Но вскоре он опять остановился, выпрашивая косточку.

– Нет, погоди! – сказал Дан. – Где мистер Дудни? Где твой хозяин?

Джим сделал вид, что не понял, чего еще от него хотят, и снова потребовал угощения.

– Не давай ему! – воскликнула Уна. – А то останемся тут… как вопиющие в пустыне.

– Ну-ка, веди! Веди к хозяину! – прикрикнул Дан, потому что на плоской, как ладонь, возвышенности, и впрямь не видно было ни души.

Джим вздохнул и нехотя потрусил вперед. И очень скоро на горизонте показалось круглое пятнышко – шляпа мистера Дудни.

– Молодец! Хороший пес! – похвалил Дан. Старый Джим обернулся к нему, аккуратно взял кость своими стертыми зубами и, оскалясь точь-в-точь как волк, понес ее назад, в тень амбара.

Дети зашагали дальше. В небе над ними, визгливо переговариваясь, повисли две пустельги. Над прибрежными скалами, обведенными белой полоской прибоя, лениво парила чайка. И чуть подрагивали в раскаленном воздухе очертания холмов и шляпа мистера Дудни вдалеке.

Они шли, казалось, ужасно долго – и вдруг очутились у края изогнутой, как подкова, лощины футов сто глубиной. Ее крутые зеленые стенки были сплошь исчерканы овечьими тропами. Стадо паслось внизу, на ровном травянистом дне, под присмотром Младшего Джима, а мистер Дудни со своим вязанием устроился повыше, примостив между коленями пастушью палку с крюком. Дети рассказали ему про выходку Старого Джима.

– Ага, – усмехнулся мистер Дудни. – Просто он раньше вашего меня заприметил. Чем ближе к земле, тем больше видишь. Да вы никак совсем запарились?

– Уф! И устали тоже, – пожаловалась Уна, плюхаясь на траву.

– Ложитесь-ка вот тут, возле меня. Тут скоро будет тень. А там, глядишь, и ветерок подует, разгонит жару да нагонит сон…

– Мы вовсе не хотим спать! – возмутилась Уна, придвигаясь все-таки поближе и укладываясь поудобнее.

– Ну конечно, не хотите. Вы ведь пришли со мной потолковать, верно? Вот так же, бывало, прибегал сюда и ваш отец. Уж он-то находил дорогу к Нортон-Пит без всяких собак и провожатых.

– Еще бы, он ведь отсюда родом, – отозвался Дан, растянувшись во весь рост на траве.

– То-то и оно. Вот и жил бы в родных краях, где ничто тебе не застит взгляд, чем забираться в этакую глухомань, где кругом одни деревья. И что от них проку, от деревьев? Только молнию притягивают, за одну грозу с десяток овечек передавят! – И он удрученно поцокал языком. – Ваш отец понимал в таких вещах.

– У нас вовсе не глухомань! – Уна приподнялась на локте. – И от деревьев очень даже много проку. Мне, например, больше нравятся дрова, чем уголь.

– А? – переспросил мистер Дудни, притворяясь, будто не расслышал. – Вы лягте повыше, чтоб голове было удобнее. А теперь понюхайте траву. Чуете? Такой душистый тимьян растет только здесь, на юге, оттого у нас и баранина, какой нигде не сыскать. Моя матушка говорила, что тимьян помогает от всякой хвори, кроме одной – вот не припомню – не то сломанной шеи, не то разбитого сердца…

Они принюхались – и почему-то позабыли снова поднять головы с мягкой, душистой травы.

– У вас в лесах небось ничего похожего и не растет, – продолжал мистер Дудни, – разве что зверобой.

– Зато у нас воды сколько хочешь, целые ручьи, и по ним можно шлепать босиком, – пробормотала Уна, рассматривая улитку в полосатой желто-лиловой раковинке, оказавшуюся у нее перед глазами.

– Ручьи выходят из берегов, и приходится перегонять овец на другое место, да еще от сырости они, того гляди, подцепят копытную гниль. Нет уж, по мне, росяной пруд куда надежней.

– А как устроить росяной пруд? – поинтересовался Дан, надвигая шляпу на глаза.

Мистер Дудни начал объяснять.

Недвижный воздух над ними слегка заколебался, точно выбирая: соскользнуть ли в лощину или двинуться поверху? Но спускаться всегда легче; и вскоре первые чуть заметные дуновения заскользили вниз по склону, овевая лица душистой прохладой, мягко смыкая отяжелевшие веки. Еле слышный отсюда рокот прибоя смешался с шелестом ветра в траве, с жужжанием насекомых и мирным шорохом пасущегося стада, с каким-то невнятным ворчанием глубоко внутри мелового холма. Мистер Дудни перестал объяснять и молча принялся за свое вязание.

Их разбудили голоса. Тень доползла уже до середины крутого склона Нортон-Пит. А на верхнем краю лощины спиною к ним сидел Пак! Рядом с ним устроился лохматый полуголый человек; руки его были заняты какой-то работой. Ветер затих, и каждый звук, каждый шорох и шепот раздавался в глубокой впадине ясно и гулко, будто сквозь трубу.

– Ловко сработано, – сказал Пак. – И какая правильная форма!

– Да, но что толку? Будто Зверь испугается жалкого кремневого острия! – человек пренебрежительно хмыкнул и не глядя бросил что-то через плечо.

Брошенная вещь упала в траву между Даном и Уной. Отличный темно-синий кремневый наконечник для стрелы! Только что заточенный, еще теплый.

Незнакомец подобрал новый камешек и опять принялся за работу – терпеливо, точно дрозд, расклевывающий улитку.

– Дурацкое это занятие – возиться с кремнем, – проворчал он наконец. – Конечно, привыкаешь… Но уж коли дойдет до схватки со Зверем – кремень никуда не годится!

И он сердито помотал головой.

– Со Зверем давно покончено. Он ушел, – сказал Пак.

– Он придет, когда овечки начнут ягниться. Уж я-то знаю.

Куски кремня повизгивали в его руках, аккуратные осколочки падали в траву.

– Он не придет. Малые дети могут нынче пролежать весь день на холмах и вернуться домой невредимыми.

– Да неужто? Коли так, назови его – покличь Зверя его настоящим именем, – чтобы я мог поверить.

– Сейчас увидишь! – Пак вскочил на ноги, приставил ладони ко рту и дважды прокричал: «Волк! Волк!»

– Воф! Воф! – отозвалось эхо в лощине Нортон-Пит, как будто внизу залаял Младший Джим.

– Видишь? Слышишь? – воскликнул. Пак. – Никого! Серый Пастух ушел навсегда. Ночной Разбойник убрался прочь. Здесь больше нет волков.

– Чудеса! – незнакомец вытер лоб, как будто ему вдруг стало жарко. – Кто прогнал их? Ты?

– Это сделали люди, – ответил Пак, – разные люди, в разные времена. И не ты ли один из них?

Незнакомец молча спустил с плеча овечью шкуру и показал на свой бок, сплошь покрытый рубцами и шрамами. Обе руки его, от плеча до локтя, тоже были в страшных белых отметинах.

– Вижу, – сказал Пак. – Это работа Зверя. И чем ты отвечал ему?

– Каменным топором, копьем и руками, как мой отец и дед.

– Вот как? Тогда откуда, – Пак отогнул полу овечьей накидки, покрывавшей плечи незнакомца, – откуда у человека твоего племени такая вещь? Ну-ка, покажи! – и он протянул руку, смуглой ладошкой вверх.

Лохматый человек вытащил из-за пояса длинный, темный металлический нож, почти как небольшой меч, повернул его рукоятью вперед и, подышав на лезвие, подал Паку. Тот взял его, склонив голову набок, точно прислушиваясь к тиканью часов, поглядел, прищурившись, на темный клинок и очень осторожно провел по нему указательным пальцем.

– Хорош! – удивленно промолвил он.

– Еще бы. Над ним потрудились Дети Ночи.

– Я догадался – по клинку. Чем ты заплатил за него?

– Вот чем! – он поднял руку к правой щеке. Пак присвистнул – громко, словно лесной скворец.

– Клянусь Меловыми кругами! – воскликнул он. – Так вот чего тебе это стоило! Зажмурься и повернись к солнцу, чтобы я мог лучше рассмотреть.

Он взял незнакомца за подбородок и повернул так, что дети увидели его лицо. Правого глаза у него не было, сморщенное веко прикрывало пустую глазницу. Пак снова повернул его спиной к солнцу, и оба опустились на траву.

– Это все ради овец, – смущенно пробормотал лохматый. – Где овцы – там люди. Разве я мог иначе? Суди сам, Старина.

Пак чуть слышно вздохнул.

– Возьми свой нож, – сказал он. – И рассказывай.

Человек наклонился, вонзил острие ножа в мягкий дерн и, пока рукоять еще дрожала, проговорил:

– Вот свидетель. Я скажу то, что было. Клянусь ножом и кремнем. Прикоснись!

Пак дотронулся до рукоятки, и нож перестал дрожать. Дети подобрались поближе.

– Я из племени Раскалывающих Кремень, – громко и нараспев заговорил рассказчик. – Я единственный сын Жрицы, продающей ветры Людям С Моря. Я – Хозяин Ножа, я – Хранитель Народа: так называют меня здесь, в Стране меловых холмов, что лежит между Лесом и Морем.

– Это великая страна, – отозвался Пак. – И великие имена свои носишь ты недаром.

– Громкие имена и хвалебные песни не греют, – тут рассказчик ударил себя в грудь. – Лучше – поверь мне, куда лучше! – сидеть у очага да пересчитывать, все ли детишки на месте; и чтобы их мать была рядом.

– Эге! – сказал Пак. – Похоже, это старая история.

– Я могу обогреться и поесть у любого очага, – пояснил рассказчик, – но где та, что для меня одного разожжет огонь и сварит мясо? Все это отдал я в уплату за чудесный клинок для моего народа. Нельзя, чтобы Зверь взял верх над человеком! Что же мне было делать?

– Я вижу, – кивнул Пак. – Я слышу. Я понимаю.

– К тому времени, как я подрос и смог вместе с другими охранять овец, – продолжал рассказчик, – Зверь вовсю хозяйничал у нас в стране и грыз ее, точно лакомую кость. Он подбирался к стаду у водопоя, чтобы напасть сзади; он проскакивал у нас между ног во время стрижки; он прохаживался вдоль пастбища, высматривая овечку пожирней, насмехаясь над мальчишками, швырявшими в него камни; он прокрадывался по ночам в наши хижины, чтобы выхватить младенца у матери; кликнув своих приятелей, он набрасывался среди бела дня даже на взрослых мужчин! Не всегда – о, нет! Он был хитер. Порой он уходил прочь из наших краев, нарочно, чтоб о нем позабыли. Целый год – иногда два года подряд – никто не видел его, не слышал о нем, не чуял его запаха. Он дожидался, пока наши стада умножатся, пока наши мужчины перестанут оглядываться по сторонам, пока дети начнут выбегать за ограду, а женщины ходить за водой поодиночке… Вот тут-то он и появлялся вновь – Серый Пастух, Ночной Разбойник, Зверь, проклятый Зверь!

Он только посмеивался над нашими ломкими кремневыми стрелами, над нашими тупыми копьями. Он научился подныривать под занесенный топор! И я думаю, он умел распознавать изъяны в кремне. Иной раз ты и сам не знаешь, что топор у тебя с трещинкой, пока не пустишь его в ход. И тут – крак! – кремень раскалывается об его башку, и в руках у тебя остается топорище, а он уже вонзает зубы тебе в бок. Я помню его клыки! А то еще, бывает, в сырую погоду или от вечерней росы ослабнут сухожилия, которыми прикручен наконечник копья – хоть ты и держал его весь день под одеждой. И вот ты останавливаешься, чтоб затянуть их потуже – руками, зубами или щепкой. А до дому уже совсем близко! Ты наклоняешься – вот так… а он только того и ждал. Ради этой минуты он и крался за тобой под первыми звездами. «А-рр!» – говорит он. «Вур-рр!» – говорит он. (Грозное эхо раскатилось в лощине, будто зарычала целая стая волков.) И он прыгает тебе на плечи – справа, чтобы вцепиться в жилу на горле – и, может быть, твое стадо останется без пастуха… Сражаться со Зверем – это еще куда ни шло, но знать при этом, что Зверь презирает тебя – все равно что чувствовать его клыки в своем сердце! Ну почему, почему – ответь мне, Старина – человек так сильно хочет и так мало может?

– Этого я не знаю, – сказал Пак. – Чего же ты хотел так сильно?

– Я хотел одолеть Зверя. Нельзя, чтобы зверь взял верх над человеком. Даже моя мать, старшая жрица, и та испугалась, когда я рассказал ей о своем желании. Мы все привыкли бояться Зверя. Когда меня признали мужчиной, и девушка – одна молоденькая жрица – поджидала меня по вечерам у прудов, Зверь ушел из наших мест. Может, подхватил какую-нибудь хворь, а может, отправился к своим звериным богам за советом: чем бы еще навредить нам. Так или иначе, он убрался прочь, и мы вздохнули свободнее. Женщины опять запели песни, детям позволили играть и бегать, овцы паслись на дальних пастбищах. Однажды я увел свое стадо вон туда, – он показал вдаль, на дымчатую полоску леса, чуть заметную на горизонте, – попастись на свежей траве. Мы двигались на север, пока не дошли почти до самых Деревьев, – тут он понизил голос, – до тех краев, где живут Дети Ночи.

И он снова показал в ту же сторону.

– А-а, чуть не забыл, – вмешался Пак. – Скажи-ка, отчего твой народ так боится деревьев?

– Потому что боги ненавидят деревья и поражают их молнией. Нам отсюда бывает видно, как они горят. К тому же, на холмах всякий знает, что Дети Ночи – сплошь колдуны, хотя боги у них те же, что и у нас. Когда попадаешь в их страну, они подменяют твой дух, они вкладывают тебе в рот чужие слова, делают тебя похожим на говорящую воду. Но голос в моем сердце приказал мне идти на север.

Один раз, наблюдая за стадом, я увидел, как три Зверя гнались за человеком. Он убегал в сторону Деревьев, и я понял, что его народ – Дети Ночи. Будь он из нашего племени, он боялся бы Деревьев больше, чем Зверя. У него не было топора, только нож – такой, как этот. Зверь прыгнул на него. Он выставил нож. Зверь упал мертвый. Два других Зверя завыли и убежали. Они не убежали бы так ни от кого из нас, Раскалывающих Кремень. Человек скрылся за деревьями. Я подошел к убитому Зверю. Я никогда не видел ничего подобного. Рана была узкая и глубокая, шкура почти не порвана, острие вонзилось прямо в сердце. И я понял, что все дело в ноже – чудесном, заколдованном ноже – и стал думать, как мне раздобыть его, и думал изо всех сил.

Когда пришло время стрижки и я пригнал овец домой, моя мать, жрица, спросила меня: «Что это за новая вещь, которую ты видел и о которой догадалась я по твоему лицу?»

Я сказал: «Эта вещь измучила меня».

«Всякая новая вещь мучительна, – сказала моя мать, – сядь сюда, на мое место, и помолчи».

Я сел у огня, где по ночам в холода моя мать беседует с духами, и два голоса заговорили в моем сердце. Один голос сказал: «Попроси у Детей Ночи их заколдованный нож. Нельзя, чтобы Зверь одолел человека!» Я прислушался к этому голосу. Другой голос сказал: «Если ты войдешь под деревья, Дети Ночи подменят твой дух. Ешь и спи здесь, где родился». Но первый голос сказал: «Иди, попроси нож». И я послушался этого голоса.

Утром я сказал матери: «Я ухожу, чтобы раздобыть одну вещь для моего народа. Но не знаю, вернусь ли я назад тем же, что и прежде».

«Живой или мертвый, прежний или другой – ты мой сын», – сказала она.

– Верно! – вставил Пак. – Таковы уж земные матери. Даже сам Древний Народ не смог бы изменить их, если б захотел.

– Хвала Древнему Народу! – воскликнул рассказчик. – Потом я поговорил со своей девушкой, с той молоденькой жрицей, что поджидала меня по вечерам… и много чего пообещала она мне.

Он засмеялся.

– И вот я отправился в путь и пришел на то самое место, где видел колдуна с ножом. Два дня пролежал я в траве, прежде чем решился войти под деревья. Я ощупывал дорогу палкой. Я до смерти боялся говорящих Деревьев, боялся духов, что прячутся в их ветвях, незнакомой мягкой земли под ногами, рыжей и черной лесной воды… Но пуще всего я боялся подмены. И вдруг это началось!

Он снова утер вспотевший лоб, и дети увидели, как вздрогнула его мускулистая спина и рука вновь коснулась рукояти ножа.

– Невидимый огонь загорелся в моей голове, сухо и горько стало во рту, веки сделались тяжелыми, дыхание горячим, а руки совсем чужими. Кто-то заставлял меня петь песни и дразнить Деревья, хоть они и внушали мне страх. И в то же время я видел сам себя, видел, как я смеюсь и пою, точно это был какой-то другой парень, и мне было жаль его. О! Дети Ночи знают толк в колдовстве.

– Мне кажется, всему виной Духи Тумана, – заметил Пак. – Такое случается, если они застигнут человека спящим. Не спал ли ты в туман на мокрой траве?

– Да… но я-то знаю, это сделали Дети Ночи. Через три дня я увидел красный свет за деревьями и услышал громкий шум. Я увидел, как Дети Ночи вынимали из ямы какие-то красные камни и клали их в огонь. Камни таяли, будто бараний жир, и мужчины били по ним топорами. Я хотел заговорить с ними – но слова у меня во рту подменили, и я сказал только: «Не надо этого шума, от него больно моей голове». Тут я понял, что меня заколдовали, и стал хвататься за деревья, чтоб не упасть, и умолял Детей Ночи снять с меня свои чары. Но они не сжалились надо мной. Они стали задавать вопросы, много вопросов, и не давали мне ответить. Они подменяли слова у меня прямо на языке, пока я не расплакался.

Тогда они отвели меня в хижину, и наложили на пол горячих камней, и бросали на них воду, и пели свои заклинания, и пот лился с меня как вода. Потом я заснул. А когда проснулся – мой собственный дух снова был в моем теле, а тот чужой, кричащий голос исчез. И весь я стал как прохладный гладкий камешек на морском берегу. Тогда ко мне подошли колдуны и колдуньи, и у каждого был чудесный нож. Их старшая жрица обратилась ко мне – одна за всех.

Тут я заговорил. Я говорил много, и слова шли одно за другим, легко и ровно, будто вереница овец, когда пастух стоит на пригорке и видит, сколько прошло и сколько еще осталось. Я попросил Заколдованный Нож для моего народа. Я сказал, что мы принесем молоко, и мясо, и шерсть и оставим все это на открытом месте не доходя до Деревьев, а взамен Дети Ночи пусть приготовят для нас ножи. Они были довольны. Их жрица спросила: «Кто тебя послал?»

Я сказал: «Где овцы – там люди. Если Зверь убьет всех овец, наш народ погибнет. И вот я пришел за Чудесным Ножом, чтобы убить Зверя».

Она ответила: «Посмотрим, что скажет наш главный бог, согласится ли он на такой обмен. Подожди: мы пойдем и спросим».

Когда они вернулись из святилища (боги у них те же, что и у нас), жрица сказала: «Богу нужно доказательство, что твои слова правдивы».

«Какое доказательство?» – спросил я.

«Бог говорит: если ты и вправду пришел ради своего народа, то согласишься отдать свое правое око, а если солгал – не согласишься. Это только ваше дело, твое и бога. Мы ни при чем; нам тебя жаль».

Я сказал: «Это страшное доказательство. Нет ли другого пути?»

«Есть, – сказала она. – Ты можешь вернуться назад к своему народу с обоими глазами. Но тогда ты не получишь ножа».

Я сказал: «Мне легче было бы умереть».

«Быть может, бог знал и это, – сказала она. – Смотри: я накалила свой нож».

«Тогда поторопись!» – сказал я.

Острым ножом, накаленным в пламени, она выковырнула мой правый глаз. Она сделала это сама. Она была жрицей, я – сыном жрицы: она не могла доверить это другим.

– Что верно, то верно, – отозвался Пак. – Тут не всякий бы справился. И что же потом?

– Потом – я больше не видел этим глазом. А когда глаз только один, он часто ошибается. Попробуй сам!

Дан тотчас же закрыл один глаз ладонью, протянул руку к лежавшему в траве наконечнику стрелы – и промахнулся.

– Все верно, – прошептал он Уне, – одним глазом не получается точно определить расстояние.

Пак, очевидно, проделал такой же опыт, потому что владелец ножа рассмеялся.

– Сразу не научишься, – сказал он. – Даже теперь удар мой не всегда верен… Я оставался у Детей Ночи, пока не зажила рана. Они называли меня сыном Тира – бога, вложившего правую руку в пасть Зверя. Они показали мне, как расплавляют красные камни и делают острые ножи. И они научили меня заклинаниям, которые нужно петь, раздувая огонь и ударяя топорами. Я теперь много знаю заклинаний!

И он засмеялся, как мальчишка.

– Я все время думал, – продолжал он, – как буду идти обратно и как удивится Зверь. В то время он опять появился на холмах. Я видел его, я сразу учуял его логово – как только вышел из-под деревьев. Он не знал, что я несу Чудесный Нож, который дала мне жрица: я прятал его под одеждой. Хо! Хо! Это был счастливый день, только слишком короткий! Вот Зверь учуял меня, вот он подбирается ближе… «А-а, – думает Он, – вон идет моя добыча, глупый пастух с каменной игрушкой за поясом!» И он бежит ко мне, высоко подпрыгивая, катаясь по траве от радости, что вкусная, теплая еда совсем рядом… И вот он прыгает на меня – и только теперь замечает, что я для него приготовил. О-о! Какие у него делаются глаза! А мой нож втыкается в его шкуру, как тростинка в кислое молоко. Иной раз он и взвыть не успеет, как все уже кончено! Я их даже не свежевал, просто шел дальше. А когда мне случалось промахнуться, я доставал из-за пояса мой старый кремневый топор и вышибал Зверю мозги. Он и не пробовал сопротивляться, только сжимался от страха. Он видел Нож!

Но Зверь очень умен. Еще до сумерек все Звери в округе учуяли кровь на моем ноже и, едва завидев меня, разбегались как зайцы. Теперь они знали свое место! И я шел не прячась, не оглядываясь, как и подобает человеку, одолевшему Зверя.

И вот я пришел в дом моей матери. Нужно было убить барашка. Я рассек его надвое своим ножом и поведал ей все как было. Она сказала: «Это сделал бог!» Я засмеялся и поцеловал ее.

Потом я пошел к моей девушке – к той, что поджидала меня вечерами. Нужно было убить барашка. Я рассек его надвое своим ножом и поведал ей все как было. Она сказала: «Это сделал бог!» Я засмеялся и хотел поцеловать ее, но некстати повернулся к ней слепым глазом, и она оттолкнула меня и убежала.

Я пошел к мужчинам. Пастухи как раз пригнали стадо к водопою. Нужно было убить овцу им на ужин. Я рассек ее надвое своим ножом и поведал им все как было. Они сказали: «Это сделал бог». Я сказал: «Хватит говорить о богах. Давайте есть и веселиться, а завтра я поведу вас к Детям Ночи, и каждый получит Чудесный Нож».

Хорошо было опять оказаться дома, вдыхать запах овец, видеть небо во всю ширину и слышать море. Я уснул под звездами, завернувшись в овчину. Пастухи сидели у огня и говорили между собой.

На другой день я повел их к Деревьям. Мы принесли с собой овечью шерсть, и мясо, и кислое молоко, – все как я обещал. Готовые ножи ждали нас в траве на открытом месте: так обещали мне Дети Ночи. Они смотрели на нас из-за деревьев. Их старшая жрица подозвала меня и спросила: «Как принял тебя твой народ?»

Я сказал: «Сердца их переменились. Я больше не вижу, что у них в сердце».

Она сказала: «Это потому, что у тебя только один глаз. Оставайся со мной, и я буду твоими глазами».

Но я сказал: «Я должен научить мой народ обращаться с ножом и убивать Зверя – как ты научила меня». Я сказал так потому, что у ножа и кремня разная тяжесть. Но она рассердилась.

«То, что ты сделал, – сказала она, – ты сделал ради женщины, а не ради своего народа!»

Я спросил ее: «Почему же тогда бог принял мою жертву? И почему ты сердишься?»

«Потому, – ответила она, – что человек может обмануть бога, но мужчина не может обмануть женщину. И я вовсе не сержусь, мне только очень жаль тебя. Погоди немного, скоро ты и одним глазом увидишь, почему я тебя жалею!» И она скрылась за деревьями.

С мужчинами моего племени я пустился в обратный путь. Теперь у каждого был свой нож, и мы заставляли их петь в воздухе: ззынь-дзынь! Кремень никогда не поет, он только бормочет: бум-брум! Зверь все видел. Зверь все слышал. Он понятлив! Он бежал от нас без оглядки. Мы смеялись над ним.

На полпути к дому брат моей матери – он был старшим среди мужчин – вдруг снял свое ожерелье из желтых морских камней.

– Как? Из чего? – переспросил Пак. – А-а, ну конечно! Янтарь.

– Он хотел надеть ожерелье вождя мне на шею. Я сказал: «Не надо. Что значит один глаз, если другой мой глаз увидит тучных овец и сытых детишек, играющих без опаски!»

Брат моей матери сказал остальным: «Вот видите, я говорил, что он откажется»… Тогда они запели хвалебную песню на древнем языке – песню Тира. Я пел вместе со всеми, но брат моей матери сказал: «Эта песнь – о тебе, Хозяин Ножа. Позволь нам самим спеть ее, Тир!»

И даже тогда я еще не догадался – пока не заметил, что никто из них не наступает на мою тень. Тут я понял, что они считают меня богом – подобным Тиру, отдавшему свою правую руку, чтобы одолеть Великого Зверя.

– Во имя огня, что прячется в камне! – воскликнул Пак. – Неужели так было?

– Клянусь ножом и кремнем, все было так! Они сторонились моей тени, как сторонятся жрицы, идущей к могилам предков. Я испугался. Я говорил себе: моя мать и моя девушка – уж они-то не примут меня за другого! И все-таки мне было страшно. Так бывает, когда на бегу вдруг свалишься в кремневую яму с отвесными стенками и понимаешь, как трудно будет выбраться.

Весь народ встречал нас у росяных прудов. Мои спутники подняли вверх свои ножи и поведали все как было. Пастухи, что сторожили овец в наше отсутствие, видели, как Зверь собирался в стаи – и, подвывая, уходил через реку на запад. Он убегал от Ножа, который наконец-то пришел на наши холмы! И значит, я сделал свое дело.

Моя девушка стояла с другими жрицами. Она смотрела на меня, но не улыбалась. Она сделала мне знак – такой, как делают жрицы, когда приносят жертвы богам на могилах предков. Я хотел говорить, но брат моей матери объявил, что будет моим голосом. Как будто я дух одного из умерших предков, от имени которых говорят с нами жрецы на празднике Середины Лета!

– Я помню, – сказал Пак. – Еще бы мне не помнить этих праздников!

– Я рассердился и ушел в дом моей матери. Увидев меня, она хотела стать на колени! Тогда я еще больше рассердился, но она сказала: «Человек не посмел бы говорить со мной, старшей жрицей, так сердито. Только бог не боится гнева богов». Я посмотрел на нее и вдруг начал смеяться. Я смеялся до слез и все не мог перестать…

В это время кто-то окликнул меня снаружи именем Тира. Это был мой ровесник, мы вместе пасли наше первое стадо, заостряли наши первые стрелы и впервые сражались со Зверем. И вот он окликнул меня на древнем языке именем древнего бога. Он пришел просить позволения взять в жены мою девушку. Глаза его были опущены, ладони прижаты ко лбу в знак почтения и страха перед богом. Но меня, человека, он не страшился ничуть! И я не убил его.

Я сказал: «Позови ее сюда». Она вошла без всякого страха – та, что ждала меня и говорила со мной вечерами возле прудов. Она не опускала передо мной глаз, ведь она была жрицей. Но как смотрят на облако или куст – так смотрела она на меня. Она обратилась ко мне на древнем языке, на котором взывают жрицы к духам умерших предков. Она пришла просить позволения разжечь огонь в доме моего товарища, и чтобы я благословил их будущих детей.

Я не убил ее. Я услышал свой собственный голос, сухой и холодный, который сказал: «Будь по-вашему», – и они ушли рука об руку. Тогда мое сердце тоже сделалось сухим и холодным, в ушах громко закричал ветер и в глазах потемнело. Я спросил мою мать: «Может ли бог умереть?» Я услышал, как она вскрикнула: «Что с тобой? Что с тобой, сынок?» – и провалился во тьму и грохот. Меня больше не было.

– О, бедный, бедный бог! – вздохнул Пак. – И что же твоя мудрая матушка?

– Она поняла. Когда я упал, она все поняла. Как только дух вернулся в мое тело, я услышал ее шепот: «Живой или мертвый, прежний или другой – ты мой сын». Это было хорошо, даже лучше воды, которой она меня напоила, чтобы силы вернулись ко мне. Не годится мужчине падать без чувств, но я был рад, что так получилось. И она была рада. Оба мы с ней не хотели терять друг друга, ведь у каждого сына только одна мать. Я разжег для нее огонь, и задвинул засов, и сел у ее ног, как бывало прежде, а она расчесывала мои волосы и пела.

Наконец я спросил: «Как мне быть с этими людьми, что называют меня именем Тира?»

«Кто поступил как бог, – сказала она, – должен вести себя как бог. С этим ничего не поделаешь. Теперь они – твои овцы: покуда жив, ты не можешь прогнать их прочь».

Я сказал: «Эта ноша мне не под силу».

«Со временем, – сказала мать, – она покажется легче. Со временем, может быть, твоя ноша станет тебе дороже всех девушек на свете. Будь мудрым, сын мой, ибо тебе не остается ничего другого – кроме хвалебных песен и всеобщего поклонения».

– Бедный, бедный бог! – повторил Пак. – Но в сущности, это не такие уж плохие вещи.

– Я знаю. Но я бы отдал их – я все бы отдал за одного-единственного карапуза, перемазанного золою моего собственного очага.

Он выдернул нож из мягкого дерна, засунул его за пояс и встал.

– И все-таки, разве я мог иначе? – спросил он снова. – Где овцы, там люди.

– Это очень старая история, – ответил Пак. – Я слыхал ее в разные времена, и не только в краю меловых холмов, но и под деревьями – дубом, ясенем и терном.

Длинные предвечерние тени заполнили опустевшую лощину. Наверху блеяли овцы, звенели бубенчики и усердно лаял Младший Джим. Дети быстро вскарабкались по склону.

– Мы дали вам поспать вволю, – сказал мистер Дудни. – Вас, поди, уже ждут к чаю.

– Смотрите, что я нашел! – на ладони у Дана лежал темно-синий кремневый наконечник для стрелы. Яркий, словно только что заостренный.

– Ага, – сказал мистер Дудни, – чем ближе к земле, тем больше видишь. Я их часто находил. Тут у нас говорят, будто их мастерили эльфы, а мне сдается, что люди – такие же, как мы с вами, только жили они давно. Эти штуки приносят удачу… Ну, скажите-ка мне теперь, могли бы вы вот так же славно выспаться там, у себя, под деревьями, куда перебрался ваш отец?

– В лесу и спать не хочется, – сказала Уна.

– Тогда что в нем хорошего? – хмыкнул мистер Дудни. – Этак можно и в сарае весь день просидеть. Загоняй, Джимми, загоняй!

Ровная возвышенность теперь уже не казалась такой плоской и голой, как в полуденный зной: то здесь, то там открывались тенистые ложбинки и выемки. Свежий морской ветерок смешивался с ароматом тимьяна, ослепительно сияло закатное солнце, и высокая трава под ногами отливала золотом. Овцы знали дорогу к загону; проводив их, Младший Джим вернулся к хозяину, и вчетвером они зашагали домой, задевая ногами сухие венчики ворсянки и волоча за собой исполинские вечерние тени.

Песня мужчин пастушьего племени

Прежде, Зверя увидав, прочь бежали мы стремглав,

Наше скверное оружие кляня.

Хуже в мире нет напасти, чем у зверя быть во власти —

Да ведь зубы у него острей кремня!

Свист кремневых стрел непрочных не страшил воров полночных,

Только скалились они: мол, не возьмешь!

Но теперь, но теперь – берегись, коварный зверь!

С нами тот, кто принес Поющий Нож.

Вот идет он сам и следом тень – не задень!

В честь него устроим нынче пир.

Пусть теперь бросает Зверя в дрожь – вот он, Нож!

Вот он, сам великий бог Тир!

Долго, долго думал бог и придумать все не мог,

Как избавить свой народ от Злого Пса.

Человек (он был уверен) должен сладить с диким Зверем,

И отправился он в Темные Леса.

У людей в тени древесной видел он клинок чудесный

И решился раздобыть его для нас.

За клинок в краю далеком заплатил он правым оком, —

С нами тот, кто народ от Зверя спас!

Расскажите мертвым и живым – верх за ним!

Пусть об этом знает целый мир.

Пусть теперь бросает Зверя в дрожь – вот он, Нож!

Вот он, сам великий бог Тир!

Наши жены с детворой даже сумрачной порой

Без опаски смогут выйти погулять.

И пасти мы сможем стадо где угодно, и не надо

Перед стрижкою охрану выставлять.

Есть обеими руками, спать обоими глазами,

Жить без страха сможем мы теперь:

Побежден убийца злой, Серый Дьявол, Вор Ночной,

Устрашился и бежит коварный Зверь!

Да-да-да! Клыкастый Пес хвост поджал, повесил нос —

Прочь бежит от нас теперь свирепый Зверь!

Подпевай:

Вот идет он сам и следом тень – не задень!

В честь него устроим нынче пир.

Погляди, бросает Зверя в дрожь – вот он, Нож!

Вот он, сам великий бог Тир!

Перевод М. Бородицкой

Брат Широкая Нога

Перевод М. Бородицкой

Филадельфия

Филадельфия давно уже не та,

Мой рассказ о ней – туристу не подмога.

Если доведется вам вновь пройтись по тем местам,

Вы из прежнего отыщете немного.

О лукавом Талейране, утверждать берусь заране,

Здесь, наверное, и слыхом не слыхали,

И какой немецкий герр строил церковь

(там, где сквер),

Не расскажут вам мальчишки на причале.

Все давным-давно прошло и миновало,

Говорю вам, не осталось и следа…

Ровно тысяча семьсот девяносто третий год —

Вот какое было времечко тогда!

Филадельфия теперь уже не та,

Тех людей и тех домишек нет в помине,

И не ходят с давних пор дилижансы в Балтимор,

Скорый поезд вас туда доставит ныне.

Нет уж больше той аптеки, где еще в минувшем веке

Старый Тоби продавал свои пилюли,

Нет и бани на углу, где плясали на балу

До рассвета – в дыме, в топоте и гуле!

Все прошло, и протекло, и миновало,

Говорю вам, не осталось и следа…

Славный тысяча семьсот девяносто третий год,

Что за время было – горе не беда!

Филадельфия теперь уже не та,

На ночлег в любом отеле вас устроят —

Но «Оленя», где живал сам великий генерал,

Не найти, и даже спрашивать не стоит.

Не припомнят лютеране, старой церкви прихожане,

Как, бывало, спозаранку в воскресенье

Накрахмаленным чепцам, добродетельным сердцам

Пастор Медер проповедовал смиренье.

Все давным-давно прошло и миновало,

Бедный пастор похоронен и забыт,

Ибо тысяча семьсот девяносто третий год

Нам никто и никогда не возвратит.

Филадельфия теперь уже не та,

Но за городом, где слаще дух свободы,

Оглянитесь лишь вокруг – и на север и на юг

Те же тянутся леса, луга и воды.

Так же веет в полдень знойный аромат

из чащи хвойной

И пьянит прохладный запах винограда,

Дрозд поет из гущи крон, и горит осенний клен

Ярче грозного индейского наряда.

Всё на месте, все как прежде, все как было, —

И озера, и холмы, и облака.

Миновали времена, позабылись имена,

Только это остается на века.

Перевод М. Бородицкой

Это был их последний день на побережье. Пока шли сборы и укладывались сундуки, дети отпросились погулять и зашагали вниз по склону, к потускневшему вечернему морю.

Прилив у меловых скал не подавал никаких признаков жизни; только маленькие морщинистые волны тихонько всхлипывали на прибрежном песке от Нью-Хейвена до самого Брайтона, расстилавшего над Ла-Маншем свой серый дымок.

Они подошли к Площадке – так называлось место, где прибрежные скалы были всего в несколько футов вышиной. Там стояла лебедка, чтобы поднимать гальку с пляжа. Чуть поодаль виднелись домики береговой охраны, и деревянный турок в чалме, когда-то украшавший нос корабля, глазел на пришельцев поверх забора.

– Завтра в это время мы наконец-то будем дома, – сказала Уна. – Терпеть не могу море!

– Нет, посередке оно, наверно, ничего, – вздохнул Дан. – А самые скучные места – по краям.

На крыльцо домика вышел Кордери, их знакомый из береговой охраны, поглядел в подзорную трубу на рыбачьи лодки и, защелкнув футляр, направился куда-то вдоль берега. Он уходил, постепенно уменьшаясь, все дальше по краю обрыва, где через каждые несколько ярдов белели аккуратные меловые пирамидки – чтобы ночью не сбиться с пути.

– Куда это он? – спросила Уна.

– В сторону Нью-Хейвена, – пояснил Дан, – а на полдороге с ним должен встретиться тамошний обходчик, и тогда Кордери повернет обратно. Он говорит, если берег не караулить, сюда мигом заявятся контрабандисты.

Внизу, у самой воды, чей-то голос пропел:

Ах, это было в час ночной,

И позабыть я не могу,

Как мы скакали под луной,

Чтоб взять товар на берегу!

Послышались шаги, заскрипела галька, и на площадку выбрался худой смуглолицый человек в опрятном коричневом костюме и башмаках с широкими носами. Следом шел Пак.

Три полных лодки ждали нас, —

снова запел незнакомец.

– Ш-ш! – прервал его Пак. – Ты напугаешь этих славных молодых людей.

– О! В самом деле? – воскликнул тот. – Миль пардон! – Он поднял плечи чуть не до самых ушей, развел руки в стороны и затараторил по-французски.

– Что, не компрене? – подмигнул он, переводя дух. – Могу повторить на нижненемецком!

И он заговорил на другом языке и притом совершенно другим голосом. Изменились и жесты, и выражение лица – трудно было поверить, что перед ними тот же самый человек! Но его живые темно-карие глаза все так же весело поблескивали на узком лице, и детям показалось, что к этим глазам почему-то не подходит простой сюртук скучного табачного цвета, коричневые брюки до колен и широкополая шляпа. Его темные волосы сзади были заплетены в коротенькую озорную косичку.

– Уймись же наконец, Фараон! – засмеялся Пак. – Будь французом, немцем или англичанином – все равно, лишь бы кем-нибудь одним.

– Ой нет, не все равно, – взмолилась Уна. – Мы еще не учили немецкий… а французский начнем повторять только со следующей недели.

– Вы разве не англичанин? – спросил Дан. – Мы слышали, как вы пели по-английски.

– А-а! Это пела моя сассекская половинка. Мой отец был здешний, а в жены взял французскую девушку из Булони – француженкой она и осталась. И разумеется, из семьи Оретт. Наши два семейства давно породнились. Про это даже стишок есть, не слышали?

Семейка Оретт

И семейка Ли —

Пол-Франции за море

Перевезли.

– Так вы контрабандист? – подпрыгнула Уна.

– И много вы перевезли контрабанды? – одновременно с ней закричал Дан.

Мистер Ли кивнул с самой серьезной миной.

– Учтите, – продолжал он, – я вовсе не одобряю этого занятия и полагаю, что оно должно оставаться запретным – по крайней мере, для большинства людей (которые в нем все равно ни черта не смыслят!). Но меня с малых лет приставили к делу, контрабандный промысел достался мне, так сказать, в наследство и по отцовской, и – он махнул рукой в сторону французского берега – по материнской линии. Это у нас в крови – так же, как игра на скрипке. Оретты обычно доставляли товар из Булони, а мы принимали его здесь и переправляли в Лондон.

– А где же вы жили? – спросила Уна.

– В нашем деле лучше обосноваться подальше от работы. Мы держали небольшой рыбачий баркас неподалеку отсюда, в Шореме, а сами, как порядочные крестьяне, арендовали землю и домик в Вормингхерсте под Вашингтоном, к северо-западу от Брамбера, где фамильное поместье Пеннов.

– Как же, помню! – усмехнулся Пак, присевший на корточки, – про вас и в тех краях сложили стишок:

В родовитом семействе Ли

Сплошь цыганские короли!

И сдается мне, Фараон, что так оно и есть.

Фараон рассмеялся.

– Похоже, цыганская кровь во мне не так уж сильна: ведь я все-таки остепенился и нажил порядочное состояние.

– Контрабандой? – спросил Дан.

– Нет, торговлей табаком.

– Вы хотите сказать, что оставили ремесло контрабандиста, чтобы открыть табачную лавку? – воскликнул Дан с таким разочарованным видом, что все засмеялись.

– Что поделаешь, – сказал Фараон. – А впрочем, разные бывают табачные лавки… Скажите-ка лучше: сколько, по-вашему, будет отсюда вон до того баркаса с заплатой на фоке? – он ткнул пальцем в сторону рыбачьих лодок.

– Чуть меньше мили, – почти сразу ответил Пак.

– Верно. А глубина под ним – семь саженей, и дно – чистый песок. Вот на том самом месте мой дядюшка Оретт пускал ко дну бочонки с коньяком из Булони – а мы их потом доставали, грузили в лодки и перевозили сюда, к Площадке, где уже поджидали вьючные пони.

Однажды довольно-таки туманной ночью в январе девяносто третьего года мы с отцом и с дядюшкой Лотом пришли на баркасе из Шорема – и смотрим, дядюшка Оретт и братья л’Эстранж, мои французские кузены, поджидают нас на своем люггере с новогодними подарками от матушкиной родни. Помню, тетушка Сесиль прислала мне красную вязаную шапочку, и я ее тут же натянул: ведь у французов как раз перед тем началась революция, и красные колпаки были в большой моде. Дядюшка Оретт рассказал нам, как французы отрезали голову своему королю Луи, а еще – как из Брестского форта обстреляли английский военный корабль. Новости были самые свежие, еще и недели не прошло.

«Значит, опять война, – говорит отец, – только успокоились – и на тебе! И что бы это людям короля Георга и короля Людовика не надеть свои мундиры да не схватиться бы друг с дружкой, а нас не трогать?»

«Это бы неплохо, – говорит дядюшка Оретт. – Но нет, зачем им самим воевать, когда можно найти кого получше? У нас уже рыщут вербовщики, так что и вы глядите в оба!»

«Вот только доставлю товар, – говорит отец, – и придется засесть покуда на берегу и выращивать капусту. А хотел бы я, ей-богу (тут отец перешел на люггер, чтобы отдать им наши новогодние подарки, а младший л’Эстранж светил ему фонарем), – хотел бы я, чтобы этим любителям повоевать довелось бы в зимнее время доставить по назначению партию-другую товара. То-то бы они узнали, что значит честно зарабатывать свой хлеб!»

«Ну, я вас предупредил, – говорит дядюшка Оретт. – Пора нам убираться отсюда, пока не появился таможенный катер. Поцелуйте от меня сестрицу; и поосторожнее с бочонками – туман сгущается к югу».

Я помню, как он помахал нам на прощание, и Стефан л’Эстранж задул фонарь.

К тому времени, когда мы подняли на борт все бочонки, вокруг был такой непроглядный туман, что отец побоялся отпускать меня на берег, хотя с баркаса было хорошо слышно, как пони переступают по камням. Они с дядюшкой Лотом спустили шлюпку и сами сели на весла, а я остался на баркасе и заиграл на скрипке – чтоб они не заблудились на обратном пути.

Вдруг я услышал пушки. По крайней мере две из них стреляли трехфунтовыми ядрами и, похоже, принадлежали дядюшке Оретту. Он был не из тех, кто по ночам выходит в море безоружным. Потом раздался ответный залп: должно быть, с таможенного катера. Капитан Гидденс знал свое дело. Очень был любезный господин, но пушки всегда наводил сам. Я перестал играть и навострил уши. Где-то над самой моей головой послышалась французская речь – и вдруг из тумана выдвинулся нос огромного корабля и заслонил все небо, подминая под себя наш баркас. Я и пикнуть не успел! Как сейчас помню: баркас заваливается на бок, а я стою на планшире и руками упираюсь в обшивку корабля, будто хочу отпихнуть его… Тут прямо перед моим носом проплыл освещенный квадрат открытого люка. Я оттолкнулся от планшира – и в ту же минуту баркас пошел ко дну, а я, все еще сжимая в руке скрипку, скатился в трюм французского судна.

– Батюшки! – воскликнула Уна. – Вот так приключение!

– И вас никто не заметил? – спросил Дан.

– Там никого не было. Это был нижний люк, их обычно вообще не открывают, а вся команда была наверху, на батарейной палубе. Я свернулся калачиком на ворохе мешковины и заснул.

Когда я проснулся, вокруг было полно народу. Все галдели, расспрашивали, как кого зовут, и делились своими горестями – точь-в-точь новобранцы в отцовских рассказах о прошлой войне. Я сразу догадался, что их всех похватали вербовщики. Судно называлось «Амбускада»: тридцатишестиорудийный фрегат республиканского флота, под командованием Жана Батиста Бомпара, всего два дня как из Гавра, пункт назначения – Соединенные Штаты Америки, на борту – посол Французской Республики господин Женэ. Всю ночь они провели на ногах и в боевой готовности, потому что слышали в тумане пушечные залпы. Должно быть, они как раз проходили неподалеку от Нью-Хейвена, когда дядюшка Оретт и капитан Гидденс обменивались любезностями. На борту никто и не заметил, что «Амбускада» потопила наш баркас.

Я подумал: раз уж тут все друг с дружкой не знакомы, на меня вряд ли обратят внимание. И вот я сдвинул на затылок красную шапочку тетушки Сесиль, засунул руки в карманы и пошел, как у французов говорится, фланировать, пока не добрался до камбуза.

«Ну наконец-то! Хоть одного не укачало! – говорит повар и сует мне в руки поднос. – Отнесешь завтрак гражданину Бомпару».

Я отнес завтрак в капитанскую каюту, но я не стал называть Бомпара гражданином. О нет! «Мой капитан» – вот как я к нему обратился, совсем как дядюшка Оретт, когда служил в королевском флоте. И Бомпару это очень даже понравилось. Он взял меня к себе в услужение, и после этого никто уже не задавал никаких вопросов. И я получил неплохие харчи и нетрудную работу до самой Америки.

Бомпар без конца рассуждал о политике, его офицеры тоже, а уж когда посол Женэ избавился от морской болезни и начал всех перекрикивать – то всякий раз после обеда кают-компания превращалась в настоящий грачиный парламент.

Прислуживая за столом и прислушиваясь к разговорам, я скоро выучил имена всех главных революционеров. Дантон и Марат – так назывались две пушки среднего калибра, что стояли у нас на баке. Я, бывало, пристраивался между ними поиграть на скрипке. А капитан Бомпар и господин Женэ день за днем толковали все об одном и том же: какое великое дело совершила Франция, да как Соединенные Штаты примут ее сторону в войне и помогут ей разбить англичан. Женэ – тот чуть ли не силой собирался заставить Америку воевать за Францию. Он вообще был невоспитанный малый. Но мне нравилось слушать. И я не отказывался выпить, если предлагали тост за чье-нибудь здоровье – например, гражданина Дантона, который отрезал голову королю Луи. Будь я целиком англичанин, меня бы, пожалуй, покоробило, но тут, можно сказать, пригодилась моя французская кровь.

Она, однако, не спасла меня от судовой лихорадки. Я расхворался за неделю до того, как месье Женэ высадился на берег в Чарльстоне. Еле живой после пилюль и кровопусканий, я чуть было совсем не зачах в душном твиндеке. Я был слишком слаб, чтобы прислуживать Бомпару, и Караген, корабельный врач, держал меня в своей каморке и заставлял возиться с пластырями и микстурами.

Я плохо помню, что происходило в эти недели. Наконец, однажды утром откуда-то запахло сиренью, я высунулся в иллюминатор и увидел, что мы стоим у причала, а рядом – незнакомый город с цветущими садами, кирпичными домиками, травой и деревьями, – и вся эта Божья благодать поджидает меня на берегу.

«Что это?» – спросил я у старого Пьера, который ходил за больными в судовом лазарете.

«Филадельфия, – отвечает Пьер. – Ты все прозевал. Мы отплываем на той неделе».

Я отвернулся и заплакал: так вдруг захотелось туда, где сирень!

«Есть о чем горевать! – говорит мне Пьер. – Коли хочешь, ступай себе на берег, никто тебя не остановит. Они тут все с ума посходили – что французы, что американцы. Тоже мне вояки!»

Сам-то Пьер воевал еще при покойном короле.

Ноги у меня подгибались, но все же я вскарабкался на палубу. Народу там было – как на ярмарке! Повсюду толпились и прогуливались нарядные леди и джентльмены. Кто пел, кто размахивал французскими флагами, а капитан Бомпар и его офицеры – и даже кое-кто из матросов – произносили речи насчет войны с Англией. Раздавались крики: «Долой англичан!» – «Долой Вашингтона!» – «Ура Французской Республике!» Я ничего не понимал. Мне хотелось убраться подальше от всех бренчащих шпаг и шуршащих юбок – и тихо посидеть на траве. Какой-то господин спросил меня:

«Это у тебя настоящий фригийский колпак?»

На мне была красная шапочка тетушки Сесиль, уже порядком поношенная.

«А как же, – говорю, – прямо из Франции!»

«Я тебе дам за него шиллинг», – предложил он.

И вот, с шиллингом в кармане и со скрипкой под мышкой, я протиснулся к трапу и сошел на берег.

Это было как во сне: трава, цветы, деревья, птицы, дома и люди – и все не такое, как у нас! Я немного посидел на лужайке и поиграл на скрипке – а потом пустился бродить по улицам, приглядываясь, прислушиваясь и принюхиваясь, точно щенок на базаре.

На ступеньках красивых домов из белого камня сидели богато одетые горожане – должно быть, местная знать, Одна девушка бросила мне букетик сирени, а когда я машинально сказал «мерси» – она заявила, что обожает французов. И правда, французы тут, похоже, были в моде: в Булони я никогда не видал столько трехцветных флагов сразу. И всюду вопили про войну с Англией. Целые толпы народу приветствовали французского посла: того самого господина Женэ, которого мы высадили в Чарльстоне. Он разъезжал по улицам на коне с таким видом, будто он тут хозяин, и громко призывал всех и каждого немедленно отправляться воевать с англичанами. Но я это уже слышал.

Я свернул на длинную прямую улицу, там соревновались всадники, и никто им не мешал. Я люблю лошадей! Один человек объяснил мне, что эта улица всегда используется для скачек, она так и называется – Скаковая.

Потом я увязался за компанией чернокожих негров: мне хотелось рассмотреть их поближе. Но тут я увидел огромного меднолицего человека с гордым взглядом и перьями в волосах, да еще закутанного в красное одеяло. Я позабыл про негров и припустил следом за ним. Кто-то сказал мне, что это, мол, самый настоящий краснокожий индеец, по прозвищу Красный Плащ. Вслед за ним я свернул в узкий проулок между Скаковой и Второй улицей. Там кто-то играл на скрипке. Я люблю послушать скрипку. Индеец зашел в кондитерскую Конрада Герхарда и купил сахарных коржиков. Услышав, почем они, я хотел было взять таких же, но тут индеец обернулся и спросил по-английски, не голоден ли я.

«О, – говорю, – еще бы!»

Вид у меня, уж верно, был прежалкий. Тут он открывает дверь на лестницу – и ведет меня наверх. А наверху оказалась небольшая грязная комнатка, почти до краев заполненная флейтами, скрипками и каким-то толстяком: это он сидел у окна и пиликал. Пахло сыром и лекарствами, да так крепко – запах, что называется, с ног сбивал.

Но тут меня по-настоящему сбили с ног. Не успел я войти, как толстяк вскочил с места и влепил мне здоровенную затрещину. Я упал прямо на старенький клавесин, сплошь уставленный картонками с пилюлями. Пилюли раскатились по полу. Индеец даже бровью не повел.

«Подбирай сейчас же!» – рявкнул толстяк.

Я стал подбирать пилюли – их там были сотни – а сам посматриваю, как бы проскочить под рукой у индейца и удрать на улицу. И вдруг перед глазами у меня все поплыло, и я сел на пол. А толстяк знай себе играет на скрипке.

Тут индеец наконец-то подал голос.

«Тоби! – говорит он. – Я привел мальчика не для этого. Его нужно кормить, а не бить».

«Что? – переспросил Тоби. – Разве это не Герт Шванкфельдер?»

Он отложил скрипку и посмотрел на меня хорошенько.

«Химмель! – закричал он. – Я стукнул не того мальчишку! Я думал, это новый ученик, Герт Шванкфельдер. Ты почему не Герт Шванкфельдер?»

«Не знаю, – говорю я. – Меня привел тот джентльмен в красном одеяле».

«Тоби, – говорит индеец. – Он голоден, Тоби. Христиане всегда кормят тех, кто голоден. И вот я привел его».

«Так бы сразу и сказал!» – говорит Тоби.

Он начал ставить передо мной тарелки, а индеец – накладывать на них свинину и хлеб, и еще мне налили стакан мадеры. Я рассказал им, что я с французского корабля, а попал на него потому, что у меня мать француженка. Так оно, в общем-то, и было; и притом я уже знал, что в Филадельфии мода на французов. Тоби стал о чем-то шептаться с индейцем, а я, подкрепившись, снова принялся подбирать пилюли.

«Тебе нравятся пилюли?» – спросил Тоби.

«Нет, – говорю. – Наш корабельный лекарь вечно с ними возился, а я смотрел».

«Хо! – говорит Тоби и тычет мне под нос две склянки с пилюлями. – Вот в этой что?»

«Каломель, – говорю. – А в другой сенна».

«Верно, – говорит он. – Целую неделю я учил Герта различать их. Но Герт не научился».

Тут Тоби заметил на полу мою скрипочку.

«Любишь играть?»

«О да!» – говорю я.

«Хо-хо! – говорит он и проводит смычком по струне. – Какая это нота?»

«Ля», – говорю я, потому что он явно пытался сыграть «ля».

«Брат мой! – поворачивается он к индейцу. – Вот он, перст Провидения! Я предупреждал юного Шванкфельдера, что если он еще раз убежит играть на пристань, то пусть пеняет на себя. Теперь погляди на этого мальчика и скажи мне, что ты о нем думаешь».

Пока индеец меня разглядывал, прошло, наверное, несколько минут. На стене висели часы с музыкой, и они как раз начали бить, а потом открылась дверца и появились танцующие куколки… И все это время он не отрывал от меня глаз.

«Хорошо, – произнес он наконец. – Мальчик подходит».

«Хорошо, – повторил Тоби. – Теперь я буду играть на скрипке, а ты, брат мой, споешь псалом. Ты, мальчик, ступай вниз, в пекарню, и скажи им, что ты будешь за Герта Шванкфельдера. Лошади под замком. А будешь задавать вопросы – пеняй на себя».

Эти двое принялись распевать псалмы, а я спустился вниз, к старому Конраду Герхарду. Он ничуть не удивился, услышав, что я «буду за юного Шванкфельдера». Он хорошо знал Тоби. Его жена молча взяла меня за руку и увела на задний двор. Там она вымыла меня, подстригла мне волосы «в кружок» при помощи перевернутой миски, а потом она уложила меня спать – и, боже ты мой, как мне спалось! Как сладко мне спалось в этой комнатке за печкой, с окошком, выходившим на цветник!

Я еще не знал, что в тот же вечер Тоби побывал на «Амбускаде» и выкупил меня у доктора Карагена за двенадцать долларов и дюжину склянок целебного индейского масла. Карагену понадобились новые кружева для камзола, а я, он думал, все равно не жилец, вот и согласился списать меня «по болезни».

– Молодец Тоби, он мне нравится! – сказала Уна.

– Так кто же он был такой? – спросил Пак.

– Аптекарь Тобиас Хирте, Вторая улица, дом сто восемнадцать, торговля чудодейственным маслом племени сене́ка! – отбарабанил Фараон. – Тоби по шесть месяцев в году жил среди индейцев. Но не забегайте вперед: пусть мой рассказ идет «своим ходом» – как, бывало, наша гнедая кобылка сама находила дорогу в Лебанон.

– Да, а почему он держал ее под замком? – вспомнил Дан.

– Это он так шутил. Он держал свою лошадку в конюшне трактира «Олень», а над конюшней висела вывеска скобяной лавки… Когда к нему приезжали его друзья-индейцы, они ставили своих пони туда же. Я приглядывал за лошадьми, а чаще всего сидел дома и скатывал пилюли, пока Тоби играл на скрипке, а Красный Плащ разучивал псалмы. Мне у них нравилось. Вкусная еда, легкая работа, чистая одежда, сколько угодно музыки, а вокруг – тихий, улыбчивый немецкий люд, зазывавший меня в свои ухоженные садики.

В первое же воскресенье Тоби взял меня с собой в церковь: он состоял в Моравской общине. Церковь у них тоже была в саду. На женщинах были крахмальные чепцы с длинными загнутыми наушниками и шейные косынки. Они входили через одну дверь, а мужчины – через другую. И еще было там блестящее медное паникадило, в которое можно бы глядеться, как в зеркало, и мальчишка-негр, что раздувал мехи, когда играли на органе. Тоби мне поручил нести свою скрипку и всю службу пиликал, как Бог на душу положит, не обращая внимания на певчих и орган. Но довольные прихожане не желали никакого другого скрипача. Простодушные были люди! Они, помню, забирались по нескольку человек на чердак и мыли друг дружке ноги, чтоб научиться смирению. Хотя, видит Бог, уж они-то в этом не нуждались.

– Как странно! – сказала Уна.

У Фараона заблестели глаза.

– Я много чего повидал на свете и кого только не встречал, – усмехнулся он, – но нигде больше не попадались мне такие добрые, тихие, терпеливые люди, как эти братья и сестры – прихожане Моравской церкви в Филадельфии. И никогда я не забуду то первое воскресенье: как пахло персиковым цветом из сада пастора Медера, и как я слушал проповедь (служили в тот раз по-английски) и глазел на всю эту чистоту и свежесть, и вспоминал темный твиндек на «Амбускаде», и не верил, что прошло всего шесть дней! Мне-то казалось – так бывает с мальчишками – что эта новая жизнь началась давным-давно и будет продолжаться вечно… Плохо же я знал Тоби!

В то же воскресенье, едва часы с музыкальными куклами пробили полночь, я вновь услышал его скрипку. Я дремал на полу под клавесином, а Тоби только что поужинал – как всегда, поздно и плотно.

«Герт, – говорит он, – седлай лошадей. Да здравствует свобода и независимость! Цветы расцветают, и птицам пришло время петь! Мы едем в Лебанон – в мою загородную резиденцию».

Я протер глаза и побежал в «Олень». Красный Плащ уже был в конюшне и седлал свою лошадку. Я упаковал седельные сумки, и втроем мы выехали на Скаковую улицу и при свете звезд поскакали к переправе.

Так началось наше путешествие. Если ехать в глубь страны, от Филадельфии к Ланкастеру – такой цветущий, плодородный край открывается взгляду, такие славные немецкие городки! Уютные домики, переполненные амбары, тучные коровы, дородные женщины, и кругом такая тишина и покой – ну просто как в раю, если бы там занимались сельским хозяйством.

По дороге Тоби торговал лекарствами из наших седельных сумок и пересказывал всем желающим последние новости о войне. Он и его зонтик на длинной ручке были здесь таким же привычным явлением, как почтовая карета. Мы принимали заказы на знаменитое масло племени сенека, секрет которого достался Тоби от соплеменников Красного Плаща, а на ночь мы останавливались у друзей, вот только Тоби вечно затворял все окна, так что Красный Плащ и я предпочитали спать снаружи. Там нет ничего опасного, разве что змеи, но они сразу уползают, если пошарить палкой в кустах.

– Мне бы понравилась такая жизнь! – заметил Дан.

– Отличные были деньки, ничего не скажешь. Утречком пораньше, пока не жарко, запевает дрозд. Вот кого стоит послушать! А днем, когда долго едешь верхом по жаре, и вдруг дорога нырнет в сырую низину и оттуда потянет холодком и диким виноградом – по мне, так слаще запаха и не бывает, разве что под соснами, в самый полдень. На закате начинают петь лягушки, а попозже, как стемнеет, в кукурузе танцуют светлячки. Ох, светлячки – вот это красота!

Мы были в пути с неделю или побольше, сворачивая то на юг, то на север, объезжая городок за городком: после Ланкастера нас ждал Бетлехем, потом – Эфрата, потом… неважно, мне просто нравилось путешествовать. В конце концов мы дотрусили до Лебанона, сонного городка у подножья Блу-Маунтинз – Голубых гор. Там у Тоби был домик с садом, где чего только не росло. Оттуда он каждый год отправлялся на север, чтоб пополнить запасы чудесного масла, которым его снабжали индейцы племени сенека. Они это масло никому не продавали, только Тоби, а сами лечились у него пилюлями фон Свитена, считая, что они помогают куда лучше их собственных лекарств. Перед Тоби они благоговели, а он, конечно, старался сделать из них Моравских братьев.

Индейцы сенека – народ смирный и благопристойный. Они достаточно натерпелись от американцев и англичан – когда те воевали друг с другом, – чтобы предпочитать мир войне. Они жили тихо и замкнуто в резервации на берегу озера. Тоби привел меня туда, и они обращались со мною так, будто я им брат родной! Красный Плащ сказал, что отпечатки моих босых ног в пыли – точь-в-точь следы индейца, и походка у меня такая же. Я мигом перенял все их повадки.

– Может, тут пригодилась твоя цыганская кровь? – предположил Пак.

– Почему бы и нет? Во всяком случае, Красный Плащ и еще один вождь, по имени Сеятель Маиса, приняли меня в свое племя. Это, конечно, большая честь. Хотя Тоби разозлился, увидев меня с раскрашенным лицом. И они дали мне прозвище, которое в переводе означает «два языка во рту» – потому что я говорил с ними и по-английски, и по-французски. У них было свое понятие об англичанах и французах, и об американцах тоже. Им успели насолить и те, и другие, и третьи, и теперь они хотели одного: чтобы их оставили в покое. Но кого они действительно уважали – так это президента Соединенных Штатов. Сеятелю довелось иметь с ним дело во время стычек с французами на западе, когда генерал Вашингтон был еще молодым парнишкой. То, что он потом сделался президентом, для них не имело значения. Они называли его просто Большая Рука – потому что у него был на редкость крупный кулак – и считали его настоящим белым вождем.

Бывало, Сеятель завернется в одеяло, подождет, пока я набью ему трубку, и начнет: «Давным-давно, в незапамятные времена, когда воинов было много, а одеял слишком мало, вождь Большая Рука сказал…» А Красный Плащ, если согласен с рассказом, выпускает дым уголками рта; если же не согласен – то через нос. Тогда Сеятель останавливается и дальше рассказывает Красный Плащ. У него это лучше получалось. Я лежал и слушал – я мог их слушать часами!

Они и впрямь хорошо знали Вашингтона. Сеятель встречался с ним у Эппли: там раньше был самый большой в Филадельфии танцевальный зал, а потом это здание купил окружной судья Вильям Николс. Так вот, генерал всегда был им рад; ему они могли выложить все свои сомнения и тревоги. А в те дни, надо сказать, им было о чем тревожиться, хотя я не сразу в этом разобрался.

В Лебаноне и вообще повсюду в то лето только и разговоров было, что о войне французов с англичанами и станут ли Соединенные Штаты воевать на стороне Франции – или заключат с Англией мирный договор. Тоби предпочел бы, чтоб дело кончилось миром и он бы мог спокойно разъезжать по резервации и покупать свое знаменитое масло. Но большинство белых американцев были за войну и злились на президента: сколько, мол, можно тянуть? Газеты писали, что в Филадельфии жгут на улицах чучела Вашингтона, а самого президента встречают бранью и улюлюканьем.

Вы не поверите, до чего здорово смыслили в этих вопросах два старых индейских вождя: Красный Плащ и Сеятель Маиса. Если я хоть немного разбираюсь в политике, то научился этому у них, в резервации. Тоби читал обычно газету «Аврора» и был, что называется, демократ – хотя Моравская община не одобряет, когда братья и сестры увлекаются политикой.

– Я тоже ненавижу политику, – заявила Уна, и Фараон рассмеялся.

– Ну что ж, – сказал он, – обойдемся без политики. Итак, однажды жарким вечером в конце августа Тоби читал на крыльце газету, Красный Плащ курил свою трубку под персиковым деревом, а я потихоньку наигрывал на скрипке. Вдруг Тоби роняет «Аврору» и вскакивает на ноги.

«Старый я грешник, только и пекусь о собственных удобствах! – говорит он. – Я должен ехать в Филадельфию, к братьям и сестрам. Брат мой, одолжи мне второго пони, ибо мне нужно поспеть туда завтра к вечеру».

«Хорошо, – говорит Красный Плащ, поглядев на солнце. – Мой брат будет там завтра. Я поеду с ним и приведу лошадей назад.

Я молча пошел укладывать седельные сумки. Тоби давно отучил меня задавать вопросы. В наказание он запрещал мне играть на скрипке. К тому же индейцы почти не задают вопросов, а мне хотелось во всем походить на них.

Когда лошади были готовы, я вскочил в седло.

«Слезай, – говорит Тоби. – Оставайся здесь и приглядывай за домом, пока я не вернусь. На меня одного возложил Господь это дело, хоть я и слаб!»

И они ускакали прочь по Ланкастерской дороге, а я остался на крыльце с разинутым ртом. Посидев немного, я подобрал брошенную газету, чтоб завернуть запасные струны, и вдруг наткнулся на заметку про мор в Филадельфии. Там говорилось, что в городе свирепствует желтая лихорадка и жители разбегаются кто куда. Мне стало страшно. Я успел привязаться к старому Тоби. Мы с ним не то чтобы много разговаривали – но мы вместе играли на скрипке, а это, знаете, почти одно и то же.

– И Тоби умер от желтой лихорадки? – испугалась Уна.

– Ну нет! Есть еще на свете справедливость. Он благополучно прибыл в город, и после его кровопусканий больные выздоравливали сотнями. Он прислал мне весточку с Красным Плащом: если, мол, начнется война или если он умрет, то я должен вернуться в город и привезти запасы масла; но до тех пор мне велено было оставаться на месте и работать в саду под присмотром Красного Плаща. Ну а всякий порядочный индеец в глубине души полагает, что копаться в земле – занятие для скво, так что ни Красный Плащ, ни подменявший его Сеятель Маиса не надзирали за мной слишком строго. В конце концов мы наняли черномазого парнишку, чтоб за нас работал. Ох и ленив же он был, бродяга, только знай ухмылялся!

Едва я узнал, что Тоби не умер в первую же минуту, как добрался до города – я совершенно по-мальчишески выбросил его из головы и снова стал проводить все время с индейцами. О! эти денечки на севере, в Канаседаго! Мы бегали наперегонки, играли в кости, искали в лесу дикий мед или ловили рыбу в озере…

Фараон вздохнул и замолчал, глядя на море.

– Но лучше всего, – вдруг снова заговорил он, – сразу после первых заморозков. С вечера завернешься в одеяло – листья еще зеленые. Утром раскутаешься – они уже красные и желтые, все до единого листочка, будто разом вспыхнули все деревья на сотни миль вокруг, или закат опрокинулся на землю…

В один из таких дней, когда клены полыхали огнем и золотом, а кусты сумаха алели еще ярче, Красный Плащ и Сеятель Маиса вышли ко мне в полном боевом облачении – и сразу затмили все краски осени. На обоих красовались головные уборы из ярчайших перьев и желтые штаны из оленьей кожи с бахромой и кистями; оба держали наготове красные попоны и парадную конскую сбрую, густо украшенную перьями, бусами, ракушками и всем чем угодно. Я было подумал, что началась война с англичанами, но тут вижу – лица у них не раскрашены, а из оружия только ременные хлысты. Тогда я запел им «Янки Дудл». Они, оказывается, собрались навестить президента и выяснить наконец, будет ли Большая Рука воевать на стороне Франции – или заключит с Англией мирный договор. Эти двое, сдается мне, вступили бы на тропу войны по одному только знаку Большой Руки. Но они хорошо понимали, что в случае войны американцев с англичанами им, как всегда, достанется от тех и других.

В общем, они попросили меня поехать с ними и подержать лошадей. Это было странно, потому что, приезжая в Филадельфию повидаться с генералом Вашингтоном, своих пони они обычно оставляли в конюшне при «Олене» или у Эппли. Притом поводья можно кинуть и негритенку, да и одет я был в тот момент не для поездки в город.

– На вас был костюм индейца? – догадался Дан.

– Ну, понимаете, – вид у Фараона был смущенный, – это ведь было даже не в Лебаноне, а подальше к северу, в резервации. А вообще-то, и правда – головная повязка, одеяло на плечах, мокасины… и, конечно, загар, – нет, ничем я не отличался от юношей племени сенека! Можете надо мной смеяться, – добавил он, одергивая свой долгополый коричневый сюртук, – говорю же вам, я перенял все их привычки. Вот и в этот раз я не проронил ни слова, хотя мне страх как хотелось подпрыгнуть и издать боевой клич, которому научили меня молодые воины.

Дан открыл было рот, но Пак опередил его.

– Нет-нет, – сказал он, – никаких боевых воплей. Продолжай свою повесть, брат Широкая Нога!

– Мы отправились в путь, – темные глаза Фараона сузились и засверкали. – День за днем мы неслись вперед, по сорок, по пятьдесят миль в день – три неутомимых воина! До сих пор не пойму, как это у них получается: промчаться на всем скаку через лес в полном боевом уборе и даже перышка не зацепить. Я-то своей глупой башкой все время задевал за нижние ветки, а они скользили впереди, точно пара оленей. По вечерам мы все вместе пели псалмы, и вожди выпускали в небо колечки дыма.

Куда мы мчались? Сейчас скажу, только вы все равно не поймете. Мы проехали старой военной тропой от южного края озера вдоль берега Саскуэханны, по окрестностям Нантего, и выехали прямо к форту Шамокин, что на реке Сеначсе. Мы переправились через Джуниату возле форта Грэнвилл, добрались по холмам до Шиппенсберга, а оттуда – до переправы Вильямс-Ферри (довольно опасной). И дальше через Шейндор, через Блу-Маунтинз по ущелью Эшби, потом взять немного к югу и юго-востоку… и мы застали президента дома, на его собственной плантации!

Вот уж не хотел бы я, чтоб меня когда-нибудь не понарошке выследили индейцы. Они подкрались к мистеру Вашингтону, точно лиса к куропатке. Своих пони мы оставили в укромном месте, а сами стали пробираться дальше через лес, очень медленно и бесшумно: стоило мне прошелестеть травинкой – и Красный Плащ сердито оборачивался.

Еще издали я услышал голоса, один из которых – вот неожиданность! – принадлежал господину Женэ. Наконец мы доползли до края просеки, и я увидел оседланных лошадей, которых держали за поводья слуги-негры в красно-серых ливреях, и с полдюжины джентльменов, занятых беседой среди поваленных стволов. Там был и месье Женэ собственной персоной, и даже со своим саквояжем: должно быть, его перехватили на полдороге. Я спрятался между двух толстых бревен, и до всей компании мне было рукой подать – вот как до этой лебедки.

Я сразу понял, кто здесь Большая Рука. Он стоял не шевелясь, чуть расставив ноги, и внимательно слушал Женэ, этого заморского посла, учтивого, как жестянщик из Бошема. Женэ прямо-таки приказывал президенту немедленно объявить Англии войну. Ну, думаю, это мы слыхали. Но он грозился поднять на ноги все Соединенные Штаты – хочет этого Большая Рука или нет.

Президент выслушал его до конца. Я оглянулся – как там мои вожди? – но они куда-то испарились.

«Господин Женэ, – говорит Большая Рука, – вы высказались достаточно ясно».

«Не господин, а гражданин! – огрызнулся тот. – Я-то, во всяком случае, республиканец».

«Гражданин Женэ, – отвечает Большая Рука, – я непременно приму это к сведению».

Тут посол, кажется, смутился – и вскоре отбыл, ворча себе под нос, даже не бросив слуге монетку. Тоже мне джентльмен!

Остальные сгрудились вокруг Большой Руки – и давай втолковывать ему все то же, о чем, в общем-то, говорил и Женэ. Вот, мол, Франция, вот Англия, и они себе дерутся прямо на голове у Америки. Французы перехватывают американские суда и грабят их под предлогом, что Америка будто бы помогает Англии. Англичане делают то же самое, только, по-ихнему, Америка помогает Франции; да еще они насильно вербуют американских матросов на свои суда, заявляя, что по закону все они подданные Великобритании.

Эти джентльмены говорили понятно и толково. Они представили дело так, что Америка, дескать, только проигрывает оттого, что не вступает в войну: она просто оказалась меж двух огней. Девять из десяти добропорядочных американцев, говорили они, хоть сейчас готовы схватиться с англичанами. Хорошо это или плохо – трудно сказать, а только пусть Большая Рука обдумает все как следует.

Он и в самом деле задумался. Я заметил, что оба вождя наблюдают за ним с другого края поляны, а уж как они туда попали – меня не спрашивайте. Но вот Большая Рука выпрямился – и задал им всем хорошенько!

– Он их отлупил? – спросил Дан.

– Нет, что ты! Он даже, в общем-то, и не бранился. Он просто разнес их в пух и прах – самыми обычными словами. Он раз десять задал один и тот же вопрос: достаточно ли у Америки вооруженных судов, чтоб воевать с кем бы то ни было? И если они думают, что да – то пусть они дадут ему эти корабли. Тут они опустили головы и уставились в землю, как будто военные корабли вдруг вырастут у них под ногами! Хорошо, сказал он, оставим флот в покое. Полагают ли они, что Соединенные Штаты готовы и способны вступить сейчас в новую большую войну? Когда всего несколько лет назад закончилась последняя война с англичанами и в трюме дыра на дыре?

Я же говорю, он разбил их наголову, и когда он умолк – наступила тишина, как после бури. Наконец один маленький человечек – впрочем, сейчас они все казались маленькими – высунулся из-за других и пропищал, точно грачонок из разоренного гнезда: «И все-таки, генерал, похоже, что вам придется начать войну против Англии».

«А что, – мигом обернулся к нему Большая Рука, – мое прошлое наводит вас на мысль, что я опасаюсь воевать с англичанами?»

Тут все засмеялись, кроме него.

«О, генерал, – говорят они ему, – вы нас не так поняли!»

«Очевидно, – говорит он. – Но я знаю свой долг. Мир с Англией нам необходим!»

«Любой ценой?» – спрашивает тот, с птичьим голосом.

«Любой ценой, – повторяет Большая Рука. – Пусть перехватывают наши суда, забирают наших людей, но мы…»

«А как же Декларация независимости?» – вмешался еще один.

«Исходите из фактов, а не фантазий, – говорит Большая Рука. – Соединенные Штаты не в состоянии сейчас воевать с Англией».

«Но нельзя пренебречь общественным мнением, – вылез другой. – В Филадельфии необычайный накал страстей!»

Тут он поднял свою большую руку.

«Господа, – говорит он, медленно так говорит, но слышно его далеко… – Я должен думать о судьбе нашей страны. Позвольте заверить вас, господа, что договор с Великобританией будет заключен. Даже если во всех городах Америки станут жечь мои изображения».

«Любой ценой?» – снова каркнул грачонок.

«Договор будет заключен на любых условиях. У меня нет другого выхода».

И он повернулся к ним спиной. Джентльмены переглянулись и заспешили к своим лошадям. Президент остался один; и тут я увидел, что он уже старик.

В дальнем конце просеки показались Красный Плащ и Сеятель Маиса: оба верхом, с таким видом, будто случайно проезжали мимо. Генерал поднял голову, плечи его распрямились, и он сделал шаг вперед с радостным криком «Хоу!»

На эту встречу стоило посмотреть. Трое высоких, величественных вождей приближались друг к другу: двое из них – точно разукрашенные статуи среди осенней листвы. Два пышных убора из перьев разом склонились вниз – все ниже и ниже… Потом они сделали знак, который индейцы делают только в Священном Вигваме: взмах правой рукой у самой земли с одновременным сгибанием левого колена – и эти гордые орлиные перья почти коснулись его сапог.

– И что это значило? – спросил Дан.

– Что значило! – вскричал Фараон. – Да ведь так у нас… так вожди рассыпают священную муку перед… о! в общем, это огромная честь, и тот, кому ее оказывают – очень большой вождь.

Большая Рука поглядел на их склоненные головы.

«Мои братья знают, – сказал он тихо, – что быть вождем нелегко».

Потом его голос окреп.

«Дети мои! – говорит он. – Что вас тревожит?»

«Мы пришли, – говорит Сеятель, – чтобы узнать, будет ли война с людьми короля Георга. Но мы слышали, что сказал наш отец другим белым вождям. Мы унесем его слова в своем сердце и перескажем их своему народу».

«Нет, – говорит Большая Рука, – это был разговор только белых вождей, и пусть он останется между нами. А вашему народу от меня передайте одно: «Войны не будет».

Джентльмены уже поджидали его, и вожди не стали задерживать президента. Только Сеятель все же спросил:

«Большая Рука, ты видел нас за деревьями?»

«Еще бы, – усмехнулся тот. – Не ты ли учил меня, когда оба мы были молоды, всегда заглядывать за деревья?»

И он ускакал.

Молча мы сели на своих пони и молча пустились в обратный путь. Добрых полчаса прошло, пока Сеятель заговорил.

«В этом году мы устроим праздник маиса, – сказал он Красному Плащу. – Войны не будет».

Этим дело и кончилось.

Фараон замолчал и поднялся на ноги.

– Да, – сказал Пак, тоже вставая. – И что же в конце концов из этого вышло?

– Не забегай вперед, – рассеянно произнес Фараон. – Смотри-ка, я и не знал, что уже так поздно. Ишь как на том баркасе торопятся к ужину.

Дети посмотрели на потемневший пролив. Чей-то баркас, покачивая зажженным фонарем, не спеша скользил к западу, где перемигивались огоньки на Брайтонском пирсе. Когда они обернулись, вокруг было пусто.

– Там уже, наверное, все упаковали, – сказал Дан. – Завтра в это время мы будем дома.

Если

Если ты в обезумевшей, буйной толпе

Можешь выстоять, неколебим,

Не поддаться смятенью – и верить себе,

И простить малодушье другим;

Если вытерпеть можешь глухую вражду,

Как сраженью, терпенью учась,

Пощадить наглеца и забыть клевету,

Благородством своим не кичась, —

Если веришь мечте, но не станешь рабом

Даже самой прекрасной мечты,

Если примешь спокойно Триумф и Разгром,

Ибо цену им ведаешь ты;

Если зная, что плут извратил твою цель,

Правда стала добычей враля

И разрушено всё, что ты строил досель,

Ты готов снова строить с нуля, —

Если, бровью не дрогнув, ты можешь опять

Достояньем добытым рискнуть,

Всё поставить на карту и всё проиграть,

Не жалея об этом ничуть;

Если даже уставший, разбитый в бою,

Вновь собрать ты умеешь в кулак

Силы, нервы, и сердце, и волю свою

И велеть им держаться – «Вот так!» —

Если прямо, без лести умеешь вести

Разговор с королем и с толпой,

Если дружбу и злобу встречая в пути,

Ты всегда остаешься собой;

Если правишь судьбою своей ты один,

Каждый миг проживая как век,

Значит, ты – настоящий мужчина, мой сын,

Даже больше того – Человек!

Перевод Г. Кружкова

Священник поневоле

Перевод М. Бородицкой

Колыбельная на острове Святой Елены

Далек ли путь от мальчика, смотрящего парад,

До острова пустынного на юге?

Ах, не зовите, матушка, он не придет назад!

(И кто ж весною думает о вьюге?)

Далек ли путь до острова среди бескрайних вод

От заварушки уличной в Париже?

Молчи! Грохочет барабан, пальба вовсю идет.

(Кто сделал первый шаг, к развязке ближе.)

Далек ли путь до острова средь плещущих валов

От ветреной равнины Аустерлица?

Сквозь гром и дым пороховой уже не слышно слов.

(А с высоты недолго и свалиться!)

Далек ли путь до острова от трона и дворца,

С добытой императорскою властью?

Не разглядеть – мешает блеск и золото венца.

(А после вёдра, точно, быть ненастью!)

Далек ли путь до острова от мыса Трафальгар?

Далек, и чем южней, тем ярче зори.

Десяток лет и сотни миль, и мир еще не стар.

(А звезды переменчивы, как море.)

Далек ли путь до острова от зимней белизны?

В снегу, в снегу проклятом вязнут ноги,

И ненадежен хрупкий лед реки Березины…

(Не вышло – возвращайся с полдороги!)

Далек ли путь до острова среди чужих широт?

От Ватерлоо путь всего короче:

Корабль готов, и впереди – ни славы, ни забот.

(Когда и вспомнить утро, как не к ночи?)

Далек ли путь от острова – ответьте кто-нибудь —

До светлых врат последнего чертога?

Смежи глаза, замкни уста, не мерян этот путь.

Уймись, дитя, и погоди немного!

Перевод М. Бородицкой

Дети вернулись домой с побережья – и наутро первым делом отправились осматривать свои владения: всё ли на месте? Оказалось, что старый Хобден заделал при помощи жердей и колючих веток все их любимые дырки в изгороди. И он же подстриг ежевичные кусты, как раз там, где завязывались ягоды.

– Разве уже появились цыгане? – спросила Уна. – Только вчера еще было лето!

– В Нижней роще горит костер, – сказал, принюхавшись, Дан. – Пошли проверим!

Они побежали через поле к рощице, что пряталась в лощине у дороги Кингз-Хилл, – туда, где вилась чуть заметная струйка дыма. Раньше там была каменоломня, потом овраг засадили. В него удобно заглядывать со стороны Неровного луга.

– Так и есть, – прошептал Дан, когда они вышли к оврагу.

Там стояла крытая цыганская телега: не фургончик, как у бродячего цирка, а настоящая черная кибитка, с маленькими окошками под крышей и смешными воротцами в нижней части двери. Хозяева готовились к отъезду. Черноволосый мужчина запрягал лошадей, старуха склонилась над костром, в котором догорали выломанные из забора колья, а на ступеньке у входа сидела девушка и, напевая, укачивала на коленях младенца. Худая собака с умным взглядом недовольно фыркала на валявшийся тут же клок шерсти – пока старуха не подобрала его и не сунула в огонь. Девушка пошарила рукой за порогом кибитки и бросила старухе бумажный сверток. Его тоже положили поверх костра, и вокруг запахло палеными перьями.

– Курицу щипали, – шепнул Дан. – Уж не из Хобденова ли курятника?

Уна чихнула. Пес заворчал и подполз к девушке, старуха, раздувая огонь, замахала над костром своей шляпой, а мужчина стал заводить лошадей в оглобли. Все двигались быстро и бесшумно, точно змеи в траве.

– А-а! – сказала девушка. – Я тебя проучу.

И она стала бить пса, который, кажется, ничуть не удивился.

– Пожалуйста, не надо! – крикнула сверху Уна. – Он не виноват!

– А вы почем знаете, за что его бьют? – откликнулась девушка.

– За то, что нас не учуял, – пояснил Дан. – Ему дым помешал, да и ветер как раз в нашу сторону.

Девушка перестала бить пса, а старуха еще быстрей замахала шляпой.

– У вас перья разлетаются, – сказала Уна. – Вон, под кустиком, петушиное перо.

– Ну и что? – буркнула старуха, ныряя под кустик.

– Ничего особенного, – сказал Дан. – Просто иногда петушиный хвост может выдать с головой.

Это была поговорка старого Хобдена, только тот говорил «фазаний хвост». Хобден всегда аккуратно сжигал все перья или шерсть, прежде чем зажарить свою добычу.

– Поехали, матушка, – тихо позвал мужчина. Старуха забралась в кибитку, и лошади дружно вывезли домик на колесах по ухабистой колее на ровную дорогу.

Девушка помахала им рукой и что-то крикнула, но они не разобрали слов.

– Это по-цыгански: «Большое спасибо, братец и сестрица», – пояснил знакомый голос.

Позади них стоял Фараон Ли со скрипкой под мышкой.

– Это вы спугнули старую Присциллу Сэвил, – отозвался Пак со дна оврага. – Спускайтесь, посидим у костра, она его так и не затоптала.

Они съехали вниз по заросшему папоротником склону. Уна сгребла разбросанные угли, Дан отыскал сухой, источенный червями дубовый сук, что горит почти без огня, – и они уселись, глядя на дым, а Фараон заиграл на скрипке какую-то странную, дрожащую мелодию.

– Это пела та девушка, – вспомнила Уна.

– Да, – сказал Фараон, – я знаю эту песню:

Ай Лумай, Лумай, Лумай! Лулудья!

Ай Лулудья!..

Одна диковинная мелодия сменяла другую – и Фараон, казалось, позабыл обо всем. Наконец Пак попросил его рассказывать дальше: о своих приключениях в Филадельфии и в гостях у индейцев племени сене́ка.

– А я и рассказываю, – отозвался Фараон, не опуская смычка. – Ты что, не слышишь?

– Может, и слышу, но мы здесь не одни. Рассказывай вслух! – распорядился Пак.

Фараон тряхнул головой, отложил скрипку и продолжил свой рассказ.

– Итак, мы пустились в обратный путь: Красный Плащ, Сеятель Маиса и я. Три невозмутимых воина, мы повернулись и поскакали домой, потому что Большая Рука обещал, что войны не будет. Когда мы возвратились в Лебанон, Тоби уже был дома. Его жилет отставал на животе на целый фут: доктор Хирте трудился не покладая рук, пока в городе свирепствовала желтая лихорадка. Он задал мне трепку за то, что я сбежал к индейцам, но дело того стоило, и я был рад его видеть. На зиму мы опять уехали в Филадельфию, там-то я и услышал, как самоотверженно Тоби спасал больных – и зауважал его, как никогда! Впрочем, вру: я всегда его уважал.

Эта желтая зараза напугала всех до смерти. Шел уже декабрь, а люди только-только начали возвращаться в город. Целые дома стояли пустые, и их разоряли черномазые. Но из Моравских братьев, насколько я помню, никто не умер. Все это время они жили как всегда, тихо и уединенно, занимаясь своими делами – и, похоже, Господь присмотрел за ними.

Той зимою – ну да, конечно, в девяносто третьем году – братья сложились и купили для церкви печку. Перед этим было много споров. Тоби был за, потому что не мог онемевшими от холода руками играть на скрипке. Но некоторые прихожане были против, потому что в Библии ничего не говорится о печках. А некоторым вообще было все равно: эти приносили с собой грелки с горячими углями, чтобы ставить под ноги во время службы. В конце концов решили бросить жребий – то есть, попросту сыграть в «орла и решку».

Но меня – после целого лета у индейцев – не слишком интересовали пререкания вокруг печки. Я стал все чаще отираться среди французских эмигрантов, которых в городе было хоть отбавляй. Они сотнями прибывали из Франции (где все, похоже, только и делали, что убивали друг друга), высаживались в порту, растекались по городу, оседая все больше в переулках Дринкерс и Элфрит, и перебивались случайными заработками в ожидании лучших времен. Но за какую бы работу им ни приходилось браться, все же это были аристократы, и они не теряли присутствия духа, и после их бедных, но великосветских вечеринок (я играл им на скрипке) Моравские братья казались мне скучными и старомодными. Пастор Медер и брат Адам Гоос не хотели, чтобы я играл за деньги, но Тоби сказал, что я имею полное право зарабатывать на жизнь своим талантом. Он никогда не давал меня в обиду.

В феврале девяносто четвертого – нет, все-таки в марте, потому что из Франции как раз прибыл новый посол, господин Фоше, такой же невежа, как тот – так вот, в марте приехал из резервации Красный Плащ с известиями обо всех моих добрых друзьях. Я ходил с ним по городу, и мы видели, как ехал верхом генерал Вашингтон сквозь толпу зевак, которые громко требовали войны с англичанами. Нелегко ему приходилось, но он смотрел прямо перед собой, как будто ничего не слышал. Красный Плащ коснулся его стремени и, задрав голову, прошептал: «Брат мой знает, что быть вождем нелегко?» Большая Рука бросил на него быстрый взгляд и чуть заметно кивнул. Тут позади нас началась потасовка: кого-то уличили в том, что он недостаточно громко вопил. Мы поскорей выбрались из толпы. Там, где могут задеть или ударить, индейцу делать нечего.

– А если его все-таки ударят? – спросил Дан. – Он тогда что?

– Убьет, разумеется. Потому-то у них у всех такие прекрасные манеры… Ну так вот, домой мы отправились по Дринкерс-Элли: я хотел по дороге забрать свою новую рубашку, которую отдал в стирку супруге французского виконта. Я не люблю, когда белье перекрахмалено, и всегда отдаю новое в стирку. Тут подходит какой-то хромой француз и сует нам свой товар: пакетик пуговиц. Он, мол, только что приехал и совсем без средств. Вид у него и правда был хуже некуда: пальто изорвано, лицо разбито; но руки не дрожат – видно, не пьяница. Он сказал, что его зовут Перингей и ему намяли бока в толпе возле ратуши – я хотел сказать, Индепенденс-Холла. Слово за слово – и мы привели его с собой к Тоби, точно так же, как год назад Красный Плащ привел туда меня.

Месье Перингей так хвалил угощение и мадеру, что совершенно покорил старину Тоби, и тот открыл вторую бутылку и подробно пересказал ему все великие распри по поводу печки. Помню, к нам как раз заглянули пастор Медер и брат Адам Гоос, и хотя они с Тоби были противниками в «печном вопросе», этот Перингей очень ловко повел разговор, и каждая сторона осталась уверена, что он сочувствует именно ей. Он сказал, что раньше был священником – до того, как покинул Францию. Он восхитился тем, как Тоби играет на скрипке, и предположил, что Красный Плащ, сидевший у клавесина, – «простодушный гурон». Племя сенека – не гуроны, а ирокезы, Тоби ему так и сказал.

Через некоторое время он встал и откланялся, и при этом как-то само собой получилось, что не мы его накормили, а он оказал нам честь. Я никогда раньше не встречал таких людей – по крайней мере, мужчин. Мы еще долго о нем говорили, но так и не разобрались, что он за птица. А потом Красный Плащ пошел проводить меня до французского квартала: я там должен был играть на вечеринке. Проходя по Дринкерс-Элли, мы увидели незанавешенное окно – и там, при свете лампы, сидел продавец пуговиц месье Перингей и играл в кости сам с собою: левая рука против правой.

«Посмотри на его лицо!» – прошептал Красный Плащ, отступая в темноту.

Я стоял и смотрел. Не то чтобы я испугался, как, например, когда Большая Рука кричал на своих джентльменов. Я просто смотрел – и мне казалось, что даже эти глупые мертвые костяшки не посмеют ослушаться и лягут так, как он пожелал. Вот какое у него было лицо!

«Он плохой, – говорит Красный Плащ. – Но он большой вождь. Французы выгнали могучего вождя. Я так и подумал, когда слушал его лживые речи. Теперь я знаю».

Мне нужно было спешить на вечеринку, и я попросил его зайти за мной попозже, чтобы вместе идти к Тоби петь псалмы.

«Нет, – говорит он. – Передай Тоби: сегодня я больше не христианин. Только индеец».

Такое с ним иногда бывало.

Во всяком случае, я решил побольше разузнать про нашего нового знакомца, так что скромный бал французских эмигрантов пришелся весьма кстати. Вообще-то на этих сборищах иной раз хотелось плакать. Только представьте: все эти горе-торговцы, у которых вы днем покупаете фрукты с лотка, все эти парикмахеры, и учителя французского, и учителя фехтования, – все они вечером, при свете свечей, вновь становятся теми, кем были на родине, и вы узнаёте их настоящие имена! В прачечной, где они собирались, было тесновато, так что я пристраивался со скрипкой на крышке медного котла – и играл им все, что попросят. Старые песенки вроде «Si le Roi m’avait donné» – «Кабы отдал мне король» – и прочую детскую ерунду. Иногда они плакали. Стыдно было потом брать у них деньги, честное слово!

И вот на этой самой вечеринке чего только я не наслушался про нашего месье Перингея! И никто о нем доброго слова не сказал, разве только маркиза, та, что держала пансион на Четвертой улице. Оказалось, что зовут его – граф Талейран де Перигор. Он и впрямь был когда-то священником, и притом не простым – ему, что называется, было откуда падать. Года два назад он служил послом короля Людовика в Англии, а потом, когда началась революция и королевская голова уже висела на волоске, он примчался обратно в Париж и упросил Дантона – того самого, что казнил короля – позволить ему оставаться в Англии послом Французской Республики! Англичане, конечно, не стерпели этого, парламент принял постановление, и пришлось ему убираться вон. И вот он оказался в Америке – без друзей, без денег и без всяких видов на будущее: так, по крайней мере, говорили в тот вечер в прачечной.

Кое-кто принялся было подшучивать над его неудачами. Но маркиза покачала головой.

«Друзья мои, – сказала она, – не спешите смеяться! Вот увидите, этот человек скоро снова будет у власти».

«А я и не знал, маркиза, что вы неравнодушны к служителям Божьим», – говорит виконт, тот самый, чья жена брала в стирку белье.

«Я знаю, что говорю, – отвечает маркиза. – Он отправил моего дядю и двух моих братьев на тот свет через низенькую дверь, – (так у них называлась гильотина). – И он всегда будет на стороне победителя, и если надо, заплатит за это кровью всех своих друзей и родных».

«Тогда что его к нам привело? – спросил кто-то еще. – Ведь наша игра проиграна!»

«Держу пари, – говорит маркиза, – ему нужно выяснить – и он-то уж выяснит непременно – собирается ли эта каналья Вашингтон воевать на нашей стороне. Женэ (так звали прежнего французского посла) совершенно осрамился, от Фоше (это новый посол) тоже пока никакого толку, а вот наш аббат – тот раздобудет все необходимые сведения и продаст их как можно выгодней. Таким людям все удается».

«Ну, начал-то он неудачно, – усмехнулся виконт. – Его нынче избили на улице за то, что не кричал «Долой Вашингтона».

Тут они все засмеялись, и кто-то сказал:

«Бедняга! и на что он только живет?»

А господин Талейран собственной персоной – он, должно быть, вошел незамеченным – прошмыгивает мимо меня, присоединяется к обществу и преспокойно отвечает:

«Каждый выходит из положения как может. Я, например, продаю пуговицы. А вы, маркиза?»

«Я? – и она выставляет напоказ свои нежные белые ручки, все в ожогах. – Я, как видите, стряпаю – правда, очень скверно. К вашим услугам, господин аббат! Мы только сию минуту о вас говорили».

А остальные – куда только храбрость подевалась? – стоят в сторонке и помалкивают.

«А-а, – говорит он, – я, стало быть, пропустил кое-что интересное. Но зато я провел целый час за игрою в кости – не на деньги, маркиза, всего лишь на пуговицы! – с великолепнейшим дикарем из племени гуронов».

«И вам, как обычно, везло?» – спрашивает маркиза.

«Разумеется, – говорит он. – Сейчас мне нельзя проигрывать даже пуговицы».

«Тогда, вероятно, это дитя природы еще не знает, что ваши кости всегда с начинкой – не так ли, отец Тут-и-там?»

Похоже, она обвинила его в нечестной игре – или я что-то напутал. Он же только поклонился в ответ:

«Совершенно справедливо, мадемуазель Кунигунда», – и пошел любезничать со всей остальной компанией.

Вот так я и узнал, что наш месье Перингей был не кто иной, как Шарль Морис Талейран де Перигор.

И Фараон взглянул на детей, но они смущенно молчали.

– Вы что, никогда о нем не слышали?

Уна покачала головой.

– А индеец, который играл в кости, – это был Красный Плащ? – спросил Дан.

– Да. Он мне сам потом рассказал. Я спросил его, жульничал ли хромой француз, и он сказал, что нет, он играл очень ловко и совершенно честно. А уж Красному Плащу можно верить. В резервации он на моих глазах проигрывался до нитки – и тут же отыгрывал все назад. Я пересказал ему, что говорили на вечеринке.

«Значит, я был прав, – сказал он. – Я видел его лицо, когда он думал, что его никто не видит. Это было лицо воина перед поединком. Потому я и сел с ним играть. Я сидел с ним лицом к лицу. Он очень большой вождь. Не слышал ли ты, зачем он сюда приехал?»

«Говорят, он приехал разузнать, будет ли Большая Рука воевать против англичан».

Красный Плащ нахмурился.

«Да, – говорит он. – Об этом же он спрашивал и меня. Не будь он большим вождем, я бы солгал. Но он могучий вождь. Он знал, что я тоже вождь, и я сказал ему правду. Я повторил ему то, что сказал на поляне Большая Рука: «Войны не будет». Но я не видел, о чем он думает. Я не видел сквозь его лицо. Но он настоящий вождь. Он должен поверить».

«Думаешь, он поверит, что Большая Рука сумеет удержать свой народ от войны?» – спросил я, вспомнив орущую толпу вокруг генерала.

«В нем столько же плохого, – говорит Красный Плащ, – сколько хорошего в Большой Руке. Но он не такой сильный. Он сам поймет это в своем сердце, когда поговорит с Большой Рукой. Французы отослали прочь могучего вождя. Но он скоро придет назад и заставит их бояться».

Ну не смешно ли, вы только подумайте! Французская маркиза, которая по его вине потеряла своих родных, и старый индеец, который подобрал его на улице, избитого и грязного, и сыграл с ним в кости, – оба не сговариваясь уверяли, что сам по себе он человек выдающийся. Невзирая на обстоятельства!

– А он правда был сам по себе? – спросила Уна. Фараон засмеялся было, но тут же перестал.

– Для меня, – сказал он задумчиво, – Талейран – один из троих людей на свете, которые были совершенно сами по себе. На первом месте Большая Рука – потому что я его видел.

– Верно, – кивнул Пак. – Жаль, что старая Англия потеряла такого человека. А кто второй?

– Талейран. Может, потому, что я его тоже видел.

– А третий? – спросил Пак.

– Бони. Несмотря на то, что я его видел!

Пак присвистнул.

– Вот так выбор! Конечно, всякий волен судить по-своему – но что странно, то странно.

– Бони? – переспросила Уна. – Вы что, хотите сказать, что встречали Наполеона Бонапарта?

– Ну вот, я так и знал, что вы сразу начнете забегать вперед! Потерпите: всему свое время. Итак, спустя день или два Талейран снова появился в доме сто восемнадцать по Второй улице. Он зашел поблагодарить Тоби за его доброту. Похоже, после той игры в кости он не на шутку заинтересовался индейцами, хотя и продолжал называть Красного Плаща гуроном. Ну а Тоби, сами понимаете, был неплохо оснащен по этой части, ему только слушателя не хватало. Моравские братья не слишком интересуются индейцами, пока те не перейдут в христианство, но Тоби знал их по-настоящему, со всеми их языческими обычаями.

И вот, что ни вечер, Талейран усаживается напротив Тоби, закидывает ногу на ногу (здоровую поверх хромой) и слушает, не отрываясь. А тот и рад стараться. Я-то, конечно, помалкивал: ведь племя сенека считало меня своим. Но Тоби то и дело кивал на меня – я, мол, могу подтвердить его слова, – да и сам Талейран так ловко втягивал меня в разговор, что скоро стало понятно: я тоже кое-что смыслю по части «благородных дикарей».

Тогда он пошел на хитрость. По пути с очередной французской вечеринки зазвал меня к себе в лавочку – и начал, как бы в шутку: он, дескать, знает, что я побывал у Большой Руки вместе со старыми вождями. Спрашивается, кто ему сказал? Я не говорил, Красный Плащ тоже, а Тоби вообще не знал. Это он сам догадался!

«Так вот, – продолжал он, – я так плохо понимаю по-английски, а Красный Плащ по-французски – боюсь, я так и не разобрал, какие именно слова сказал президент этим двум простодушным гуронам. Будьте так любезны, расскажите мне все с начала».

Я повторил ему все то же, что он уже слышал от Красного Плаща, – и ни словом больше. Я не доверял этому человеку, тем более что маркиза в тот вечер опять говорила о нем с ненавистью и восхищением.

«Весьма обязан, – ответил он, выслушав мой рассказ, – но я никак не припомню – гурон мне толком не объяснил – что именно сказал президент господину Женэ, а также тем, другим господам, когда Женэ уехал».

Я понял, что это опять его собственные догадки, ведь Красный Плащ ему ни слова не сказал про беседу президента с теми джентльменами.

– Почему? – спросил Пак.

– Потому что Красный Плащ был вождем. Он передал Талейрану то, что сказал президент ему самому. Но он не стал пересказывать разговоры белых вождей, ведь Большая Рука не велел ему повторять их.

– О! – сказал Пак. – Теперь понятно. И что ты ответил?

– Я хотел было что-нибудь сочинить, но ведь и Талейран был вождем. И я сказал:

«Как только Красный Плащ разрешит мне передать вам эту часть разговора, я с удовольствием освежу вашу память, господин аббат».

А что еще я мог сказать?

«Так вот в чем дело! – рассмеялся он. – Тогда я сам освежу вашу память. За подробный пересказ этой части разговора вы получите сто долларов. Ровно через месяц, считая с нынешнего дня».

«Лучше пятьсот, господин аббат», – сказал я.

«В таком случае, пятьсот».

«Это меня вполне устраивает, – ответил я. – К этому времени Красный Плащ снова будет в городе, и как только я получу его разрешение – мигом явлюсь к вам за деньгами».

Он все-таки сдержался, хотя и с трудом.

«Молодой человек, – сказал он с любезной улыбкой. – Я прошу у вас прощения и был бы счастлив иметь столь надежного друга, какого имеет в вашем лице благородный гурон. Окажите мне честь, присядьте и послушайте».

Второго стула там не было, и я сел на ящик с пуговицами.

Но до чего же он был умен! Он уже разнюхал, что президенту нужен мир с Англией, и притом любой ценой. Может даже, он узнал это от самого Женэ. И еще он услышал, что Женэ повздорил с президентом и отбыл второпях, не закончив дела. Чего не знал месье Талейран – чего добивался он от меня то угрозами, то мольбами – это какие именно слова по поводу мирного договора сказал президент своим джентльменам после отъезда Женэ. И кто сообщит ему эти слова, говорил он, окажет неоценимую услугу трем великим державам, а также и всему человечеству. Он говорил это, сидя в пустой нетопленой комнате – но мне вовсе не было смешно.

Наконец он умолк и вытер вспотевший лоб.

«Мне очень жаль, – сказал я. – И как только Красный Плащ даст разрешение…»

«Вы что, мне не верите?» – вскинулся он.

«Ни единому словечку, господин аббат, – выпалил я, – а только тому, что вы всегда на стороне победителя. Я ведь не первый месяц играю на скрипке для ваших старинных друзей».

Ну, тут он, конечно, не выдержал и давай обзывать меня по-всякому.

«Придержи-ка язык, господин бывший граф! – оборвал я его наконец. – Я, может, и полукровка – но человек я не наполовину. И могу сообщить еще кое-что, по секрету. Но сначала скажи: ты виделся с президентом?»

«О да! – фыркнул он. – У меня с собой были письма к этому почтенному джентльмену, от лорда Лэнсдауна».

«Ну так вот, – говорю я. – Краснокожий вождь сказал, что когда ты встретишься с президентом, то поймешь в своем сердце, что он сильнее тебя».

«Уйди, – говорит он шепотом. – Уйди, пока я тебя не убил».

И видно по нему, что не шутит. Ну, я и ушел.

– А зачем ему нужно было это знать? – спросил Дан.

– Мне кажется, если бы он и впрямь убедился, что Вашингтон собирается заключить мир с Англией на любых условиях, он бы тогда предоставил бедняге Фоше корпеть в Филадельфии, а сам бы помчался в Париж и сказал Дантону: «Вы только напрасно тратите время на эту Америку, она нипочем не станет за нас воевать – и вот доказательства!» И Дантон в награду взял бы его к себе на службу, потому что это и в самом деле важно – знать наверняка, кто твой друг, а кто враг. От этого зависит масса вещей, по крайней мере для нас, бедных лавочников.

– А Красный Плащ, когда приехал, позволил вам рассказать ему? – спросила Уна.

– Конечно, нет. Он ответил: «Все, что было сказано между белыми – осталось там, возле пней. Так велел Большая Рука. Передай Хромому Вождю, что войны не будет. И с этим он может ехать к себе во Францию».

Некоторое время мы с Талейраном виделись лишь изредка, на вечеринках. Когда наконец я передал ему слова старого индейца, он только покачал головой. Он сидел у себя в лавочке и перебирал пуговицы.

«Я не могу вернуться во Францию с одним честным словом простодушного дикаря».

«А разве сам президент вам ничего не ответил?» – спросил я.

«Он ответил, как подобает лицу, облеченному властью. Но если б я знал – о, если б я только знал, что говорил он своему кабинету министров после отъезда Женэ! Тогда бы я многое смог изменить в Европе, а то и в целом мире».

«Мне очень жаль, – сказал я. – Но, может, это у вас и так получится. Без моей помощи».

Он поглядел на меня в упор.

«Или, – говорит, – вы, молодой человек, не по возрасту наблюдательны, или на редкость неучтивы».

«Я, – говорю, – хотел сказать вам приятное. Ну, неважно. Скоро лето, мы отправляемся путешествовать, и я зашел проститься».

«Я тоже отправляюсь в путешествие, – говорит он. – Если мы когда-нибудь встретимся, я постараюсь отблагодарить вас за все».

«Надеюсь, господин аббат, вы не держите на меня зла».

«Ни в коей мере! – говорит он. – Кланяйтесь от меня милейшему доктору Панглосу, – (так он прозвал Тоби), – а также почтенному гурону».

Вечно он путал гуронов с ирокезами.

Тут зашла одна из Моравских сестер за пакетиком «дутых» пуговиц… и больше я в тех краях уже не встречал Талейрана.

– Но зато вы встречали Наполеона, ведь так? – напомнила Уна.

– Терпение, милочка, терпение! Мы с Тоби отправились в Лебанон, а оттуда в резервацию. В то лето я был уже постарше и мог из Тоби веревки вить. Я играл на скрипке, болтался среди индейцев – в общем, приятно проводил время. Зато когда мы вернулись в город, Моравские братья напустились на бедного Тоби: отчего, мол, я не учусь никакому полезному ремеслу? Меня чуть было не отдали в подмастерья к печатнику Хельмбольду, насилу Тоби меня выручил. А то не играть бы нам вместе на скрипке! Но не успели мы вздохнуть спокойно, как старый Маттис Рауш, который шил кожаные бриджи, вдруг заявляет, что я прямо создан для выделыванья кожи.

И тут пришло спасение. Перед самым Рождеством нам прислали письмо из банка, в большом конверте с печатью. Там говорилось, что господин Талейран положил на мое имя пятьсот долларов – или сто фунтов – и я могу распорядиться ими по своему усмотрению. Еще там была записка от самого Талейрана: он-де не забыл мою доброту и что я всегда верил в его будущее – которое, впрочем, пока довольно туманно. Адреса он не сообщал.

Я хотел разделить эти деньги с Тоби. Это он, а не я был добр к месье Талейрану, я только привел его в дом номер сто восемнадцать. Но Тоби сказал: «Нет, сын мой! Я ни в чем не нуждаюсь. Да здравствует свобода и независимость!» Тогда я купил ему новые струны для скрипки.

После этого братья оставили нас в покое. Только пастор Медер прочел воскресную проповедь о том, «сколь пагубны сокровища земные», да брат Адам Гоос пообещал, что если будет война с англичанами, банк непременно расстреляют из пушек.

Я знал, что войны не будет, но деньги из банка все же забрал – и, по совету Красного Плаща, стал закупать лошадей. Их я перепродавал Бобу Бикнеллу для почтовых дилижансов Филадельфия – Балтимор и таким образом всего за год удвоил свое состояние.

– Вот цыган! Ну настоящий цыган! – расхохотался Пак.

– Почему бы и нет? Это была честная купля-продажа. Короче говоря, через несколько лет я уже сколотил небольшой капитал и всерьез занялся табачной торговлей.

– Да, чуть не забыл! – вмешался Пак. – А как же твои родные в Англии и во Франции? Ты посылал им весточки?

– Разумеется. Я написал им, как только нажил деньжат на торговле лошадьми, и с тех пор писал каждые три месяца. У нас в семье не любят возвращаться домой с пустыми руками. Хоть яблоко, хоть репка – всё гостинец: так у нас говорят. Да, я писал дядюшке Оретту, и очень подробно. Отец у меня не шибко грамотный, но они встречались, как обычно, на нашей стороне, где-нибудь возле Нью-Хейвена, и дядюшка пересказывал ему, что новенького в табачном деле.

– Ну, еще бы! – засмеялся Пак, —

Семейка Оретт

И семейка Ли…

Продолжай, брат Широкая Нога.

– К этому времени, – продолжал Фараон, – месье Талейран тоже выбился в люди. Он уплыл во Францию и снова сделался там важной птицей, чуть ли не членом правительства. Но его опять прогнали – после истории с какими-то взятками от американских представителей. Наши бедные эмигранты рассудили, что теперь-то уж с ним покончено. Но мы с Красным Плащом так не думали. Господин аббат был жив – и этим все сказано!

Большая Рука подписал-таки договор с англичанами, и торговля с Англией стала на редкость выгодным делом – если только вам не страшен военный флот. Французы и англичане воевали друг с дружкой, а Америке – как и предвидели господа министры – доставалось от тех и других. Если английский военный корабль перехватывал американское торговое судно, капитан забирал себе всех лучших матросов – потому что они, мол, британские подданные. Если корабль был французский – прощайся с товаром: ведь груз предназначен для противника! А уж если попадешься испанцам или голландцам (эти тоже, как могли, досаждали Англии) – одному Богу известно, что с тобой сделают.

Наконец я сообразил, что для успешной торговли нужно, во-первых, быстроходное судно, а во-вторых – человек, который сумел бы, по мере надобности, обернуться то французом, то англичанином, то американцем.

Я же мог без труда раздобыть и первое, и второе. И вот в конце сентября девяносто девятого года я отплыл из Филадельфии со ста одиннадцатью бочонками лучшего виргинского табака на новеньком бриге «Берта Оретт». Это имя моей матери в девичестве: я думал, оно принесет мне удачу… Так оно, в конце концов, и вышло.

– И куда вы направлялись? – спросил Пак.

– М-м… В какой-нибудь английский порт. Как получится. Я не стал посвящать в это дело Тоби и прочих братьев: они не очень-то смыслят в тонкостях табачной торговли.

Пак поддел босой ногой какую-то деревяшку – и не то кашлянул, не то усмехнулся.

– Да-а, тебе хорошо судить! – вдруг обиделся Фараон. – А каково приходилось нам? Мы распустили все паруса и понеслись через Атлантику, дрожа и озираясь, точно курица на конском торгу. И трех дней не прошло, как нас задержал английский фрегат. Они прислали на борт своих людей, и те забрали у нас семерых отличных матросов. Я заметил офицеру, что это уж слишком, а он только отмахнулся: некогда, мол, спорить, воюем со всей вселенной! От следующего фрегата мы ушли с одной пробоиной в корме. Потом двое суток подряд за нами гнался французский капер, с которого то вопили, то стреляли; наконец его отогнал паршивый английский десятипушечный бриг – и сам же имел наглость забрать у нас еще пять человек. И в таком вот виде мы добрались до входа в Ла-Манш: из тридцати пяти человек двенадцати как не бывало, возле самого руля пробоина от восемнадцатифунтового ядра, шкот после встречи с французами – как решето; а пролив так и кишит английскими крейсерами, и у всех не хватает людей! Вот он, табачок-то, во что обходится, а вы еще говорите, дорого!

И в довершение всего, пока мы латали свои дыры, откуда-то из полутьмы вдруг налетел на нас французский люггер. Мы просигналили, чтоб он не приближался, да где там! Мигом взяли нас на абордаж, и на палубу, треща по-французски, повалили красные шапки. И тут наше терпение лопнуло. Мы похватали кто что мог и кинулись в драку. Нас было двадцать три человека против пятидесяти, и с нами быстро расправились. Слышу, мои люди бросают оружие и кто-то громко требует капитана «этой дьявольской посудины».

«Я капитан, – говорю. – И хоть вам, ворюгам, это все равно – вы находитесь на борту американского брига «Берта Оретт».

«Что-о? Вот так здрасьте, я ваша тетя!» – откликается тот же голос и начинает хохотать.

«Кто со мной говорит?» – спрашиваю. Было уже темно, но голос мне показался знакомым.

«Лейтенант военного флота Эстеф л’Эстранж», – гордо пропел он по-французски; но я уже узнал его.

«Ого! – говорю. – Доблесть у нас, конечно, в роду – но ты и впрямь неплохо поработал, Стивен».

Тут он хватает нактоузный фонарь и подносит к моему лицу… Понимаете, это был молодой л’Эстранж, мой двоюродный брат. Мы не виделись шесть лет: с той самой ночи, когда затонул баркас и я оказался на «Амбускаде».

«О! – говорит он. – Так этот бриг назван в честь тетушки Берты? Он твой собственный – или кто-нибудь еще в доле?»

«Владельцев двое, но груз только мой».

«Плохо дело, – говорит он. – Я, конечно, постараюсь помочь, но не надо было вам браться за оружие».

«Стив, – говорю я, – ты что? Ты ведь не собираешься в своем рапорте назвать это вооруженным сопротивлением? Мы просто слегка повздорили. Да на всех таможенных катерах смеяться будут!»

«Я бы и сам посмеялся, – говорит он, – если б не служил в военном флоте Республики. Но двое наших людей убиты, и, боюсь, мне придется доставить вас в Гавр, в призовой суд».

«А они конфискуют мой табак?»

«До последней унции, – говорит он. – Но меня больше интересует судно. Его бы можно отлично приспособить для боя – если только мне его отдадут».

Тут я понял, что надеяться не на что. Я не виню Стива, своя рубашка ближе к телу, но я-то вложил все до последнего доллара в это судно и товар! А он знай себе твердит: «Не надо было браться за оружие».

Пришлось нам тащиться в Гавр. И хоть бы один английский корабль попался по дороге и выручил нас – так нет же! В призовом суде мой кузен сделал для нас все, что мог. Он признал, что не имел права перехватывать судно, идущее под американским флагом. Но двое убитых, сами понимаете, не шутка. Суд наложил арест и на бриг, и на весь товар. Хорошо еще, нас самих не засадили за решетку, а только пустили по миру. «Берту Оретт» получил молодой л’Эстранж, с приказом переоснастить и вооружить для французского флота.

«Я отвезу тебя в Булонь, – говорит мне Стив. – Матушка и все остальные будут очень рады. А оттуда дядя Оретт переправит тебя в Нью-Хейвен. А хочешь, возьму тебя вместе с командой к себе на судно? В трюмах короля Георга есть чем поживиться!»

Уж на что я был сердит, а все же не удержался от смеха.

«Хватит с меня, – говорю, – чужих трюмов. Куда это они отправляют мой табак?» (Бочонки как раз грузили на баржу.)

«Вверх по Сене, до Парижа, – отвечает он. – Там его продадут, а нам с тобой ни пенса не достанется».

«Добудь мне разрешение сопровождать груз, – говорю я. – Попробую поискать справедливости у американского посла в Париже».

«В мире не так-то много справедливости, – говорит он. – Не больше, чем во флоте».

Но разрешение он мне достал и даже дал с собой денег. Бочонки с табаком – это все, что у меня оставалось, и я пустился за ними, как собака за отнятой костью. На барже я играл понемножку на скрипке: чтоб не падать духом, а заодно и подружиться с караульными. Они ведь только исполняли свой долг, а в остальном были вполне разумные люди. Они надо мной даже не смеялись.

Когда мы приплыли в Париж, был уже ноябрь, который французы переименовали в брюмер. Они, оказывается, переименовали все месяцы: после этой неслыханной глупости я уже не ждал от них ничего хорошего. И правильно делал.

Мы пришвартовались возле самой церкви Нотр-Дам. Баржу и груз оставили под присмотром старичка сторожа, и он разрешил мне приходить туда ночевать. Днем я бегал из конторы в контору в поисках правосудия, а в ответ выслушивал речи о свободе и равенстве. Меня никто не принимал всерьез. Теперь-то я даже могу их понять. Денег у меня не было, одежда перепачкалась, я неделями не менял белье и ничем не мог доказать, что я законный владелец «Берты Оретт». Бумаги-то у меня были – но кто подтвердит, что не краденые? Так они мне отвечали, ворюги проклятые! Привратник американского посла не пропустил меня даже к секретарю. Он заявил, что для американского гражданина я слишком хорошо болтаю по-французски. И мало того, мне пришлось… понимаете, деньги все вышли – я снова взялся за скрипку и начал играть на улицах – ну и, конечно, капитан торгового судна со скрипкой под мышкой… кто ж такому поверит?

Вот однажды возвращаюсь я на баржу – дело было в конце ихнего месяца брюмера – и чувствую, что больше не могу. Старый Мэнгон, сторож, развел огонь в железном ведре и жарит селедку.

«Выше нос, мон ами! – говорит он. – Кушать подано».

«Не могу я есть, – говорю. – Ничего не могу. Нет больше моих сил!»

«Ба! – говорит он. – У человека всегда есть силы. Взять хотя бы меня. И двух лет не прошло, как я взлетел на воздух в заливе Абукир (я плавал тогда на «Ориенте») и с размаху шлепнулся в воду. А посмотри на меня сейчас!»

Смотреть-то было, собственно, не на что. Старик Мэнгон был одноногий и одноглазый, но держался и вправду молодцом.

«Это будет похуже, – говорит он, – чем потерять какие-то сто одиннадцать бочонков с куревом! Да у тебя вся жизнь впереди. Чего бы я только не отдал, чтобы стать сейчас молодым! Сейчас во Франции горы можно своротить. И весь мир у твоих ног, точно мячик (тут он стукнул по ведру своей деревянной ногой). А взять, к примеру, генерала Бонапарта! Да он по сравнению со мной еще младенец, а смотри сколько уже успел. Завоевал Египет, Австрию, Италию… чего там, пол-Европы! А теперь он вернулся в Париж, да спустился по реке в Сен-Клу – ну что ты, дурень, уставился на реку? – да перед всеми этими свинячьими законниками и прочими гражданами взял и объявил себя консулом, а это, считай, все равно что король. Он и королем тоже будет, помяни мои слова, королем Франции, Англии и всего мира! Вот и ты не хнычь. Ешь селедку!»

Я ему говорю: мол, не начни этот Бони войну против Англии – и табачок мой не пропал бы, верно?

А он мне на это: «Молод ты еще, не понимаешь».

Тут послышались крики «ура!». На мост въехала карета, в ней сидели двое.

«А вот и он сам, – говорит Мэнгон и вытягивается по стойке «смирно». – Он им всем скоро покажет!»

«А тот, второй, в черном – это кто?» – спрашиваю я, а сам весь дрожу.

«О, это малый с головой! Он тоже далеко пойдет, этот пройдоха-епископ, как его, Талейран».

«Так и есть!» – подпрыгнул я, схватил зачем-то скрипку и припустил вверх по ступенькам и вслед за каретой.

«Господин аббат! – кричал я на бегу. – Господин аббат!»

Солдат из охраны огрел меня саблей плашмя, но я продолжал бежать и кричать, пока они не остановились у какого-то дома. Ну и толпа же там собралась! Сам не знаю, что на меня вдруг нашло, но я поднял смычок и заиграл «Si le Roi…» – «Кабы отдал мне король нынче весь Париж». Мне показалось, он должен вспомнить!

«О! добрый знак», – сказал Талейран, повернувшись к Бони, который сидел нахохлившись. А потом он поглядел прямо на меня.

«Господин аббат! – закричал я. – Неужели вы не помните? Тоби, Вторая улица, дом сто восемнадцать!»

Он ни слова не сказал. Только длинным белым пальцем показал на меня привратнику – и пока опускали ступеньки кареты, я уже проскочил в дом и дверь за мной захлопнулась. Снаружи бушевала толпа.

«Ступай вон туда», – сказал стражник и втолкнул меня в пустую комнату, и тут я наконец-то перевел дух.

Вскоре из соседней комнаты (туда вела раздвижная дверь) послышался звон тарелок. Хлопнула пробка.

«Все из-за этого надутого осла Сьейеса! – воскликнул кто-то с набитым ртом. – Говорю вам, только моя речь перед Советом Пятисот спасла положение».

«А ваш мундир она не спасла? – спросил Талейран. – Он, говорят, порвался, когда вас вышвырнули вон. Хоть передо мной-то не бахвальтесь. Может быть, вас и ждет победа – но до нее еще далеко».

Тут я понял, что это снова Бони. Он затопал ногами и стал браниться.

«Вы забываетесь, господин консул! – говорит Талейран. – Или, верней, вы некстати вспомнили… родную Корсику».

«Свинья!» – кричит на него Бони и добавляет еще кое-что похуже.

«Император!» – отвечает Талейран, да так презрительно, хуже всякого ругательства.

Но тут, видно, кто-то изнутри прислонился к дверям, и они распахнулись. Бони увидел меня и мигом выхватил пистолет.

«Спокойно, генерал, – говорит ему Талейран. – У этого юного джентльмена просто такая привычка: заставать государственных мужей врасплох. Положите эту штуку».

Бони положил пистолет на стол, так что я уже не сомневался, кто тут главный. А Талейран подходит и берет меня за руку.

«Рад видеть вас, мой милый Кандид. Как поживают добрейший доктор Панглос и славный гурон?»

«Хорошо, – говорю. – А вот я не очень».

«А! Теперь вы продаете пуговицы?» – и он наливает мне стакан вина.

«Мадера, – говорит он. – Правда, не такая хорошая, как та, что довелось мне однажды попробовать».

«Ах ты, шут гороховый! – завопил, опомнившись, Бони. – Да уберите же это отсюда!»

Он так про меня и сказал – «это», но Талейран, как настоящий джентльмен, даже не обратил на него внимания.

«Отведайте фазана, – говорит он мне. – Хотя лично я предпочитаю свинину. Но окажите мне честь и присядьте к столу. Передайте чистую тарелку, генерал!»

И – провалиться мне на этом месте – Бони берет тарелку и толкает ее через стол, насупившись, как недовольный ребенок. Он и вообще-то был маленький человечек – желтолицый, с прилизанными волосами, беспокойный, точно дикий кот. И такой же опасный: я это чувствовал.

«А теперь, – говорит Талейран, закидывая хромую ногу поверх здоровой, – послушаем вашу историю».

Я был сам не свой от волнения, но рассказал-таки все по порядку: с того дня, как получил от него пятьсот долларов – и до того, как у меня отобрали и судно, и груз. Бони сперва тоже слушал, а потом вроде о чем-то задумался, разглядывая из-за шторы толпу у дверей. Талейран его окликнул, когда я закончил рассказ.

«А? – отозвался Бони. – Что нам сейчас нужно, так это мир. Хотя бы на три-четыре года».

«Совершенно верно, – говорит Талейран. – А пока что мне нужен письменный приказ консула призовому суду в Гавре. Пусть возвратят моему другу его корабль».

«Чушь! – говорит Бони. – Отдать отличный дубовый бриг водоизмещением двести семьдесят тонн, и все из-за дурацких сантиментов? Как бы не так! Пусть его передадут моему военному флоту и вооружат десятью – нет, четырнадцатью крупнокалиберными пушками и двумя легкими дальнобойными. А тяжелую дальнобойную он не выдержит?»

И ведь я готов был поклясться, что он все пропустил мимо ушей! Но так уж здорово у него была устроена голова: он всегда слышал все, что ему надо.

«Ах, генерал! – говорит Талейран. – Вы настоящий волшебник – волшебник без стыда и совести… Но ведь судно, несомненно, американское, а у нас и так уже нелады с Америкой».

«А нельзя обойтись без лишних разговоров?» – говорит Бони. На меня он не смотрел, но я нутром чуял, что у него на уме. Я мешал ему, а распорядиться об убийстве для него было все равно что приказать подавать карету.

«Всем рот не заткнешь, – говорю я. – Там еще двадцать два человека команды».

Еще немного, и я закричал бы в голос, как заяц, пойманный в силки.

«Итак, судно американское, – спокойно продолжает Талейран. – Куда выгодней вам было бы вернуть его с изъявлениями дружбы. Можно поместить официальное сообщение в «Монитэре». – (Это французская газета, все равно что «Аврора» в Филадельфии.)

«Хорошая мысль! – одобрил Бони. – В небольшом сообщении можно сказать очень много».

«Вот именно, – кивнул Талейран. – Так я подготовлю текст?»

И он записал что-то в маленькую карманную книжечку. «Да, и вечером представьте мне для окончательной отделки, – говорит Бони. – Пусть «Монитэр» напечатает это завтра».

«Разумеется. Подпишите, пожалуйста», – и Талейран протянул ему вырванный листок.

«Но тут ведь приказ о возвращении брига! – воскликнул Бони. – Неужели нельзя обойтись без этого? Почему я должен отказаться от хорошего судна? Разве мало я уже потерял кораблей?»

Талейран ничего не ответил. И Бони придвинулся к столу и сердито ткнул перо в чернильницу. Но вдруг он опять отпихнул Талейранов листок.

«Одной моей подписи недостаточно, – говорит он. – Должны еще подписаться два других консула: Сьейес и Роже Дюко. Нельзя нарушать закон».

«К тому времени, как мой друг доставит приказ по назначению, – говорит Талейран, а сам смотрит в окно, на толпу, – одной вашей подписи будет вполне довольно».

Бони усмехнулся.

«Это вымогательство!» – сказал он, но бумагу все-таки подписал и толкнул через стол к Талейрану.

«Поезжайте в Гавр и отдайте это председателю призового суда, – говорит мне Талейран. – Вы получите назад свой корабль, а что касается груза – я сам за него заплачу. Сколько вы рассчитывали за него выручить?»

Тут, раз уж пошел мужской разговор, я должен был честно признаться, что не собирался со своим грузом беспокоить английскую таможню – и, следовательно, не могу… м-м… ограничить прибыль определенной цифрой.

– Я так и понял, – хмыкнул Пак. —

Чтоб у нас-то, в семействе Ли,

Да таможню не провели!

Дети засмеялись.

– Смешно, правда? – отозвался Фараон. – Но тогда мне было не до смеха. Вот, значит, Талейран подумал с минуту и говорит:

«Я плохой счетовод и к тому же занят сейчас другими расчетами. Что вы скажете, если мы просто удвоим стоимость груза?»

Что я скажу? Да у меня просто язык отнялся! Я сидел и кивал, как китайский болванчик, пока он писал распоряжение своему секретарю, чтобы мне выплатили… ох, столько денег, что вы все равно не поверите.

«О, господин аббат! – вымолвил я наконец. – Благослови вас Господь за вашу доброту!»

«Да, – говорит он. – Я действительно служитель Божий, хотя и поневоле… Но теперь меня называют «господин епископ». Вот, примите это от меня – вместо благословения».

И дает мне записку.

«Этот человек меня все время грабит! – говорит Бони, заглядывая мне через плечо. – Нам нужен национальный банк… Нет, вы в самом деле с ума сошли?» – заорал он на Талейрана.

«Совершенно верно, – говорит Талейран и встает со стула. – Но успокойтесь, это не заразно, по крайней мере для вас. Эта болезнь называется благодарностью. Сей юный джентльмен подобрал меня на улице и накормил, когда я был голоден».

«Ну конечно! А теперь он явился сюда разыгрывать сцены. И вы с ним возитесь, а тем временем Франция ждет».

«О да! Несчастная Франция! – говорит Талейран. – Ну, прощайте, Кандид. Да, кстати: вы уже получили от Красного Плаща разрешение передать мне тот разговор президента с министрами?»

Я только головой помотал, не в силах вымолвить ни слова. Но тут Бони совсем потерял терпение и чуть не в шею вытолкал меня из комнаты. Этим дело и кончилось.

Фараон поднялся и засунул скрипку, головкой кверху, в глубокий карман сюртука.

– Но мы ведь еще столько всего хотели узнать! – заволновался Дан. – И как вы добрались домой, и что сказал тот старик на барже, и как, наверно, удивился ваш кузен, когда ему пришлось отдать обратно «Берту Оретт», и…

– Да, и еще про Тоби! – вспомнила Уна.

– И про индейских вождей, – подхватил Дан.

– Ну пожалуйста, расскажите еще! – взмолились они в один голос.

Пак пнул ногой лежавшую поверх костра дубовую ветку, и она задымила так, что дети расчихались. Когда они протерли глаза, в овраге никого не было, только старый Хобден торопливо спускался по склону.

– Двух у меня утащили, цыгане проклятые! – закричал он еще издали. – Черную курочку и пестрого петушка.

– Я так и подумал, – сказал Дан, подбирая длинное хвостовое перо, которого не заметила старая цыганка.

– В какую сторону они поехали? Куда эти чертовы бродяги поехали? – не унимался Хобден.

– Хобби! – повернулась к нему Уна. – А тебе бы понравилось, если б мы докладывали лесничему Ридли, куда ты ходишь?

Песенка честных торговцев

За наш табачишко

Мы просим с вас лишку,

Но вы не жалейте последних гиней,

А трубки набейте

И ох, пожалейте

Нас, честных торговцев, несчастных людей!

Едва мы из Штатов

Отчалим, упрятав

В надежные трюмы виргинский табак,

Уже в океане

Нас ждут англичане:

Вербовщики лезут на ют и на бак.

Всех лучших матросов

Отдай без вопросов

Военному флоту – и прочь, пока цел!

А коль не захочешь

И мимо проскочишь —

Пристроятся в хвост и возьмут на прицел.

Шторма налетают,

Людей не хватает,

И дырки от ядер в корме и в бортах,

Все ближе Азоры,

Мосье и сеньоры

Там рыщут – нам, честным торговцам, на страх.

Вояки-французы

Следят, чтобы грузы

Доплыть не могли до английских вояк:

Приказ Бонапарта!

А что за товар-то

Нужней на войне, чем хороший табак?

Бежим без оглядки,

А сзади на пятки

Француз наступает, прилипчивей пса…

Тут не до игрушек! —

Стреляем из пушек,

Но лишь по снастям, чтобы сбить паруса.

Нас сносит к востоку,

А неподалеку

От сороковых знаменитых широт

В прибрежном тумане

Опять англичане —

Родной королевский курсирует флот!

Но с курса им сразу

Сойти без приказу

Нельзя, слава богу, и, к северу взяв,

Мы тихо, без боя,

В хвосте у конвоя

К утесам Ла-Манша несемся стремглав.

Меж Дувром и Раем

Мысок выбираем

И ночью товар выгружаем тайком:

Сигнал чуть заметный

И посвист ответный

Нам, честным торговцам, отлично знаком.

Но есть еще люди,

Которые любят

Ночами соваться в чужие дела.

Бывает, их даже

Пристукнут на пляже —

И нам же за это позор и хула!

И слева, и справа

Грозит нам расправа,

Мы жизнью рискуем, – какой же злодей

Дал судьям команду,

Чтоб за контрабанду

По тюрьмам гноили нас, честных людей?

Перевод М. Бородицкой

Обращение святого Уилфрида

Перевод М. Бородицкой

Рождественская служба в Селси

Эдди, священник в Селси,

Дверь отворил и ждет:

Служба назначена в полночь,

Что же никто не идет?

Звал прихожан на службу

Колокол сквозь пургу,

Но не спешили саксонцы

В церковь на берегу.

«Скверная нынче погодка,

Крепок домашний мед…

Ладно, – промолвил Эдди, —

Кто-нибудь да придет».

И к алтарю подошел он,

Свечи над ним зажег —

И мокрый, дрожащий ослик

Явился на огонек.

В окна хлестала буря,

Брызги покрыли пол.

Следом протиснулся в двери

Старый усталый вол.

«Мне ли, грешному, ведать

Кто из нас мал, кто велик?

Это, – промолвил Эдди, —

Только Всевышний постиг.

Коли сошлись мы вместе

В этот полночный час —

Братья, благие вести

Есть у меня для вас!»

И вол услыхал о хлеве

В чужой Вифлеемской земле,

А ослик – о том, кто въехал

В Иерусалим на осле.

И оба внимали Слову,

Будто забыв обо всем,

И только пар от дыханья

Клубился над алтарем.

Когда же утихла буря

И миновала ночь,

Встряхнулись мохнатые гости

И ускакали прочь.

Люди смеялись над Эдди.

«Что ж, – отвечал им тот, —

Я отворяю церковь

Всякому, кто придет».

Перевод М. Бородицкой

В деревенской лавочке они купили мятных леденцов и теперь возвращались домой мимо церкви святого Варнавы. Тут им повстречался Джимми Кидбрук, сынишка здешнего плотника. Изо рта у малыша торчала длинная стружка, по щекам катились слезы. Он пытался открыть кладбищенскую калитку, сердито колотя по ней ногами.

Уна вытащила стружку и сунула в приоткрытый ротик мятный леденец. Джимми притих и сообщил, что ищет дедушку – он всегда почему-то искал именно дедушку, а не папу. И они повели его под осыпающимися липами вдоль старинных надгробий и, поднявшись по ступенькам, вошли с ним в церковь. Тут малыш огляделся и, никого не увидев, заверещал, как несмазанная дверь.

Откуда-то с колокольни раздался голос Сэма Кидбрука, молодого плотника. Дан и Уна даже подпрыгнули от неожиданности.

– Эй, Джимми, ты что там делаешь? Тащите-ка его сюда, отец!

Старый мистер Кидбрук, тяжело ступая, проковылял вниз по лестнице, сурово уставился на детей из-под сдвинутых на лоб очков, потом вскинул Джимми на плечо – и, не говоря ни слова, затопал наверх.

Дан и Уна засмеялись: старик всегда так потешно напускал на себя свирепый вид.

– Все в порядке, Сэм! – подняв голову, крикнула Уна. – Мы нашли его за оградой. А его мама знает, куда он пошел?

– Да он улизнул потихоньку! – отозвался Сэм. – Она там небось с ума сходит.

– Так я сбегаю предупрежу ее, – и Уна сорвалась с места.

– Спасибо, мисс Уна… А вы, мастер Дан, не хотите покуда поглядеть, как мы тут укрепляем брусья?

Дан мигом взбежал по лестнице и увидел Сэма Кидбрука: тот замечательно устроился почти на самом верху, под большими колоколами. Он лежал на животе среди балок и канатов, а пониже, на полу колокольни, старый мистер Кидбрук остругивал рубанком доску, не обращая внимания на Джимми, который на лету подхватывал свежие стружки и тотчас отправлял их в рот… Старик водил и водил рубанком, Джимми без устали жевал стружки, а широкий позолоченный маятник церковных часов мерно раскачивался взад-вперед: от края до края беленой стены.

Дан запрокинул голову и, сощурив глаза, потому что сверху сыпались опилки, попросил Сэма «разок ударить в колокол».

– Ударить не ударю, – улыбнулся Сэм, – но погудеть его для вас заставлю.

И он постучал по нижнему краю самого громадного из пяти больших колоколов. Гулкий стонущий звук волнами заходил по колокольне, то вверх, то вниз, будто мурашки по спине. Наконец, когда слушать его стало уже почти больно, звук исчез, рассыпавшись на тонкие жалобные вскрики, точно кто-то потер мокрым пальцем стеклянный бокал. В наступившей тишине громко щелкал маятник, отсчитывая взмахи.

Потом Дан услышал, как вернулась Уна от миссис Кидбрук, и поспешил вниз, к ней навстречу. Она стояла возле купели, приглядываясь к одинокой фигуре, замершей на коленях у ограды алтаря.

– Это не та леди, что приезжает поиграть на органе? – шепотом спросила Уна.

– Нет, она уже там, за перегородкой. И потом, она всегда ходит в черном.

Фигура тем временем поднялась с колен и двинулась к ним по проходу между скамьями. Это был седовласый старец в длинной белой сутане; на грудь его свешивалось что-то вроде шарфа с перекинутым через плечо концом. Просторные рукава сутаны были вышиты золотом, и по всему подолу тянулась яркая золотая полоса.

– Подойдите к нему поздороваться, – донесся вдруг из-за купели голос Пака. – Это же Уилфрид.

– Какой Уилфрид? – переспросил Дан. – Пойдем лучше вместе.

– Святой Уилфрид, покровитель Сассекса, он же архиепископ Йоркский. Я уж подожду, пока он сам позовет, а вы ступайте.

Было слышно, как поскрипывают их башмаки на вытертых надгробных плитах посредине церкви. Архиепископ поднял руку, на которой сверкнул перстень с алым камнем, и произнес несколько слов по-латыни. Его тонкое лицо было очень красиво и казалось почти таким же серебристым, как венчик седых волос вокруг темени.

– Вы здесь одни? – спросил он.

– С нами еще Пак, – ответила Уна. – Вы его знаете?

– Теперь – даже лучше, чем прежде.

Он сделал приглашающий жест рукой и опять заговорил по-латыни. Пак вышел из своего укрытия и с гордым видом протопал вперед. Архиепископ улыбнулся.

– Добро пожаловать, – сказал он. – Я тебе рад.

– Добро пожаловать, о князь Церкви! – отозвался Пак.

Архиепископ поклонился и прошел дальше, в сторону купели. Его одежда мерцала в полумраке, точно крылья ночного мотылька.

– У него и вправду какой-то княжеский вид, – сказала Уна. – Но куда же он ушел?

– Просто осматривает церковь, – пояснил Пак. – Он это очень любит. А что там за шум?

Из-за перегородки послышались голоса: та леди, что приезжала поупражняться на органе, объясняла что-то мальчишке, который раздувал мехи.

– Тут, пожалуй, и не побеседуешь, – прошептал Пак, – пойдемте-ка в Панаму.

И он повел их в самый конец южного придела, туда, где на старинной железной плите чудны́ми угловатыми буквами написано: Orate p. annema Jhone Colinе. Из-за непонятного «п. аннема» дети и прозвали тот угол церкви «Панамой».

Архиепископ двигался не спеша, разглядывая то старинные надписи, то новенькие оконные стекла. Прийзжая леди за перегородкой начала перелистывать ноты и переключать регистры.

– Хорошо бы она опять сыграла те мелодии, – вздохнула Уна. – Помнишь, такие плавные, кружевные, будто узор из патоки на каше.

– А мне, – сказал Дан, – больше нравятся громкие и торжественные. Эй, смотрите, Уилфрид хочет закрыть дверцы в алтаре!

– Поди скажи ему, что нельзя, – посоветовал Пак с самой серьезной миной.

– Да у него и так не получится, – пробормотал Дан, но все же подобрался на цыпочках поближе к архиепископу. Тот задумчиво подталкивал рукой резные деревянные створки, но стоило убрать ладонь, как они распахивались вновь.

– Ничего не выйдет, сэр, – сказал Дан шепотом. – Старый мистер Кидбрук говорит, что эти двери – алтарные врата – не может закрыть ни один человек на свете. Он их сам так сделал!

Голубые глаза архиепископа весело блеснули, и Дан понял, что все это ему давным-давно известно.

– Простите, пожалуйста, – промямлил он, ужасно злясь на Пака.

– Все верно, Он их сам так сотворил, – улыбнулся архиепископ и направился прямиком в «Панаму», куда Уна специально для него притащила мягкое кресло.

– О чем эта песнь? – спросил он, вслушиваясь в негромкие звуки органа.

Не задумываясь, Уна принялась подпевать:

– И вы, о твари Господни, благослови вас Господь, восхваляйте Его все и славьте вовеки… Мы это еще называем «Ноев ковчег», потому что там перечисляются всякие звери, птицы, рыбы, киты…

– Киты? – быстро переспросил архиепископ.

– Ну да. «И вы, о киты, и все твари, что движутся в водах морских, – благослови вас Господь». Красиво, правда? Как будто волна подымается…

– Ваше преосвященство, – вмешался Пак с благочестивой миной, – а вот, например, тюлень, он тоже «тварь, что движется в водах морских»?

– Кто? Ах да! – рассмеялся тот. – Тюлени замечательно передвигаются в водах морских, тут ничего не скажешь. А что, приплывают они еще на мой остров?

Пак покачал головой.

– Те мелкие островки давно уже смыло.

– Оно и понятно. Там всегда был могучий прилив… Знаешь ли ты, девица, край морских котиков?

– Нет, но тюленей мы видели – у моря, в Брайтоне.

– То место, что имеет в виду его преосвященство, будет подальше к западу, на побережье близ Чичестера, – пояснил Пак. – Оно зовется Селси – «тюлений глаз». Там он обращал в истинную веру южных саксонцев.

– Да-да! Или они меня, – улыбнулся архиепископ. – Во всяком случае, первое в моей жизни кораблекрушение произошло как раз в тех краях. Помню, когда мы пытались сняться с мели, подплыл к нам старый толстяк-тюлень, высунулся по грудь из воды и почесал голову передним ластом, будто спрашивал сам себя: «И чего это он суетится, тот малый с шестом?» Уж на что я был мокрый да измученный, а тут не удержался от смеха. Ну а потом на нас напали тамошние жители.

– А вы что? – спросил Дан.

– Поскольку мы не могли вернуться во Францию, то попытались заставить их вернуться на берег. Но эти южные саксонцы испокон веку грабили разбитые суда; надо сказать, тем же промышляли и в моей родной Нортумбрии… В тот раз я вез из Франции кое-какие вещи для нашей старой церкви в Йорке, а эти разбойники стали хватать их без спросу и – боюсь, что я немного погорячился.

– А говорят, – с невинным видом заметил Пак, – что там разыгралось настоящее сражение.

– Э-э, да ведь я был тогда еще зеленым парнишкой, – отозвался Уилфрид неожиданно густым, по-северному хрипловатым баском. Впрочем, он тотчас откашлялся, и голос его опять серебристо зазвенел.

– Никакого сражения не было. Просто мои люди кого-то из них поколотили, а тут как раз начался прилив – на полчаса раньше срока – да и ветер задул, так что мы быстро убрались восвояси. Но самое интересное, что во время потасовки море вокруг нас так и кишело любопытными тюленями. Они то и дело выставляли из воды свои скользкие, гладкие макушки. Капеллан Эдди, мой добрый помощник, уверял, что это демоны. Да-да! Таково было мое первое знакомство с южными саксонцами – и с их тюленями.

– А вы еще когда-нибудь терпели крушение? – спросил Дан.

– Терпел, и не раз. Увы! Порой мне кажется, что вся моя долгая жизнь – одно сплошное кораблекрушение. Да-да…

И он замолчал, уставившись на латинскую надпись – точь-в-точь как старый Хобден смотрел иногда в огонь.

– А были у вас еще какие-нибудь приключения с тюленями? – не выдержала наконец Уна.

– Ах да, тюлени! Прошу прощения. О них-то я и веду рассказ. Да-да! Прошло двенадцать – нет, пятнадцать лет, – и я вновь отправился к южным саксонцам, на этот раз прямо из Нортумбрии, и не морем, а посуху. Я надеялся чем-нибудь помочь этим несчастным дикарям: ну хотя бы отучить их убивать друг друга и самих себя.

– Они что, сами себя убивали? Но почему?! – изумилась Уна. Она слушала, подперев ладонью подбородок.

– Да потому что язычники. Когда они уставали от жизни (можно подумать, мы все от нее не устаем!), то просто прыгали в море. У них это называлось «уйти к Во́тану». И очень часто дело было не в голоде и не в холоде. Какой-нибудь старик мог сказать, что на сердце у него, мол, тяжко и сумрачно; или женщина жаловалась, что видит впереди лишь долгие пустые дни… И, глядишь, не один, так другой уже плетется к прибрежным отмелям, и если бедняге не помешать – тут ему и конец! Приходилось бежать наперерез, а что поделаешь? Нельзя же позволить человеку наложить на себя руки только потому, что у него, видите ли, тяжело на сердце. Да-да! Удивительный народ эти южные саксонцы. Иной раз просто руки опускаются… А это что за мелодия?

Он снова прислушался к органу.

– Это она повторяет псалом к следующему воскресенью, – пояснила Уна, – «На Тебя, Господи, уповаю»… Но расскажите, пожалуйста, еще, как вы бегали по этим мокрым отмелям. Хотела бы я на вас посмотреть!

– И ты бы не прогадала: уж бегать-то я тогда умел! Король Этелуолш, тамошний правитель, предоставил в мое распоряжение пять или шесть приходов – и все на побережье: сплошная грязь и топь. И вот мы с Эдди в первый раз поехали осматривать свои владения, и вдруг смотрим – далеко впереди на илистой отмели бродит среди тюленей какой-то человек. Мой добрый Эдди недолюбливал тюленей, но привередничать было некогда, и он помчался вперед, как заяц.

– Зачем? – спросил Дан.

– Да затем же, зачем и я припустился следом. Мы-то подумали, что этот бедняга ждет прилива и хочет утопиться. Мы и сами, пока до него добрались, едва не утонули в прибрежных лагунах. В конце концов, мокрые, грязные и запыхавшиеся, мы предстали перед насмешливым взором незнакомца – который, впрочем, отвечал на наши расспросы весьма учтиво и на хорошей латыни. Нет, он вовсе не собирался «уйти к Вотану». Он просто удил рыбу на своем собственном участке побережья. Он показал нам аккуратно расставленные бакены и торфяные горки, разделявшие его владения и зймли церкви. Он привел нас к себе домой, накормил хорошим обедом, напоил превосходным вином, дал нам провожатого до Чичестера – и вскоре стал моим лучшим другом: одним из немногих, с кем можно было отвести душу. Его родовое имя было – Мйон. Происхождения он был знатного, родился на западе королевства, образование получил, как и я, в Лионе, много путешествовал – побывал даже в Риме! – и оказался великолепным рассказчиком. Притом у нас обнаружилась уйма общих знакомых. Теперь он занимал небольшую должность при дворе Этелуолша – и, кажется, король его побаивался. Южные саксонцы не доверяют тем, кто слишком хорошо говорит… Ах да! Самое главное-то я и позабыл.

У Меона был ручной тюлень-самец, старый, с поседевшей мордой. Мой друг подобрал его еще детенышем и дал ему кличку Пэдда: так звали священника в одном из моих приходов. Между ними и впрямь было некоторое сходство… Тюлень повсюду, точно пес, ходил за своим хозяином и чуть не сшиб с ног бедного Эдди при нашем первом знакомстве. Добряк Эдди его не выносил, а тот всякий раз при встрече обнюхивал его тощие ноги и сердито кашлял. Я сам не так уж любил животных и долгое время почти не замечал толстяка Пэдду – пока в один прекрасный день Эдди не явился ко мне с новостями: ему, мол, доподлинно известно, что Меон занимается колдовством!

Оказалось, каждый вечер перед сном он посылал Пэдду к морю «посмотреть, какая завтра будет погода». И когда тюлень возвращался, Меон говорил своим рабам: «Вытащите лодки на берег, Пэдда считает, что к утру может заштормить».

Я спросил об этом у него самого – как бы ненароком – и Меон рассмеялся. Он сказал, что определяет завтрашнюю погоду просто по виду Пэддиной шкуры, да еще по тому, как он принюхивается. Так оно, видимо, и было. Когда сталкиваешься с чем-то непонятным, вовсе не обязательно сваливать это на злых духов! Или даже на добрых.

И он кивнул в сторону Пака. Тот весело закивал в ответ.

– Я и сам, – продолжал архиепископ, – стал невольною жертвой подобных заблуждений. Когда я уже пробыл в Селси некоторое время, король Этелуолш и королева Эбба приказали своим подданным принять крещение. Я не думаю, да и тогда не думал, что целый народ может искренне переменить веру по приказу короля. Похоже, дело было в другом: они тревожились об урожае. Вот уже два или три года в их краях не выпадало дождя, но едва мы закончили крестить, как разразился настоящий ливень. И все вокруг повторяли, что свершилось чудо.

– А это действительно было чудо? – спросил Дан.

– Жизнь вообще полна чудес… и все же мне представляется сомнительным, – архиепископ задумчиво повертел на пальце тяжелый перстень, – да, в высшей степени сомнительным! – что чудо происходит всякий раз, когда нерадивые или недальновидные люди объявляют о своем намерении начать новую жизнь, если им за это заплатят.

Мой друг Меон прислал к священной купели своих рабов. Но сам он не пришел – и, заехав к нему в очередной раз вернуть прочитанный манускрипт, я позволил себе спросить почему. Он ответил со всей откровенностью. Поступок короля Этелуолша – это, дескать, попытка язычника подольститься через архиепископа, то есть через меня, к христианскому богу. И он не желает в этом участвовать!

«Но, друг мой, – воскликнул я, – коли на то пошло, вы ведь образованный человек и в Вотана и прочих чудищ, уж конечно, верите не больше, чем Пэдда!»

Старый тюлень развалился на воловьей шкуре позади хозяйского кресла.

«Даже если и так, – нахмурился Меон, – с какой стати я должен оскорблять веру моих предков? Я отправил креститься сто с лишним своих бездельников: вам что, недостаточно?»

«Нет, – сказал я. – Мне нужны именно вы».

«Мы ему нужны! Ты слышишь, Пэдда? И что ты об этом думаешь?» – он стал тормошить тюленя и дергать его за усы, пока тот не заревел.

«Пэдда говорит: нет! – дурачился Меон. – Он пока еще не хочет креститься. Он говорит: останьтесь-ка лучше у нас пообедать, а завтра поедем вместе ловить рыбу. Потому что вам пора отдохнуть и развеяться».

«Пора бы этому зверю знать свое место!» – проворчал я, и Эдди со мной согласился.

«Он знает, – засмеялся Меон. – Его место – возле моего сердца. Он никогда не солжет, никогда меня не разлюбит. Даже если я отправлюсь умирать на отмель: верно, Пэдда?»

«Аф! Аф!» – отозвался Пэдда и подставил голову, чтоб ему почесали макушку.

Тут Меон принялся дразнить Эдди.

«Пэдда говорит: а вот если бы господин архиепископ умирал на отмели – тогда бы Эдди подобрал сутану да пустился наутек. Эдди умеет быстро бегать – верно, Пэдда? В прошлое воскресенье бедный, мокрый Пэдда зашел в церковь послушать музыку, а Эдди как выбежит вон!»

Бедняга Эдди сжался и покраснел.

«Твой Пэдда – лживое отродье дьявола!» – воскликнул он и тотчас попросил у меня прощения за бранные слова. Я простил его.

«Ну что ж, – вздохнул Меон. – Ты не так уж и глуп для хорошего музыканта. Но вот он перед тобой, мой Пэдда. Спой ему псалом – и посмотришь, как он это выдержит. Маленькая арфа вон там, у камина».

Эдди, который и впрямь был превосходным музыкантом, пел и играл для нас добрых полчаса. Пэдда слез со своей подстилки, устроился напротив него и внимательно слушал, опираясь на передние ласты и запрокинув голову. Да-да! Это было забавное зрелище. Меон, сдерживая смех, спросил у Эдди: признает ли он, что ошибался?

Но Эдди не так-то легко разубедить. Он поглядел на меня и ничего не ответил.

«Может, хочешь окропить его святой водой, – прищурился Меон, – и посмотреть, не вылетит ли он в каминную трубу? А почему бы, например, не окрестить его?»

Добрый Эдди ужаснулся такому кощунству. Мне и самому показалось, что эта шутка в дурном вкусе.

«Так нечестно, – заявил Меон. – Вы обзываете его демоном и чьим-то там отродьем только за то, что он любит музыку и предан своему хозяину, но дайте ему хотя бы возможность оправдаться! Послушайте, предлагаю вам сделку: я согласен принять крещение, если Пэдду тоже окрестят. В нем, по крайней мере, больше человеческого, чем в любом из моих рабов».

«Такими вещами не шутят, – ответил я, – и сделки тут неуместны». Он и вправду слишком далеко зашел!

«Вот и я говорю, – кивнул Меон на своего любимца, – грех шутить такими вещами… Ступай на берег, Пэдда, мы хотим знать завтрашнюю погоду».

Мой добрый Эдди в тот день, должно быть, немного переутомился.

«Я слуга святой Церкви! – завопил он. – Я призван спасать заблудшие души и не желаю вступать в сговор с нечистыми тварями!»

«Будь по-твоему, – пожал плечами Меон. – Я передумал, Пэдда, можешь не ходить».

Старый тюлень прошлепал обратно и вновь разлегся на воловьей шкуре.

«Чему-чему, а послушанию у этого существа стоит поучиться», – заметил Эдди, уже сожалея о своей выходке. Не пристало христианину кричать и браниться.

«Только не вздумай просить прощения именно сейчас, когда ты уже начинаешь мне нравиться, – усмехнулся Меон. – Из уважения к твоим чувствам я даже не возьму Пэдду завтра на рыбалку. А теперь давайте-ка ужинать, не то проспим утренний клев».

Утро выдалось ясное, по-осеннему свежее – настоящее затишье перед бурей, только я тогда об этом не подумал: так приятно было хоть на полдня сбежать от короля с его свитой и всех новоиспеченных христиан… Мы вышли в море втроем, выбрав самую маленькую лодку, и всего в миле от берега, возле обломков затонувшего корабля, наткнулись на косяк мерлангов. У всех у нас отлично клевало, Меон ловко управлялся с лодкой – словом, рыбалка удалась на славу. Да-да! Уж кому, как не епископу, разбираться в рыбной ловле!

И он снова покрутил на пальце широкое кольцо.

– Пора было возвращаться, – продолжал Уилфрид, – но мы замешкались, а когда стали поднимать якорь, на море вдруг опустился туман. Посовещавшись, мы решили грести наудачу, в сторону берега. Но вокруг мыса уже начинался отлив, и нас подхватило и завертело, как пустую скорлупку.

– В Селси, возле мыса, – пробормотал Пак, – бывает на редкость сильное течение.

– Охотно верю, – вздохнул архиепископ. – Мы с Меоном потом еще долго спорили: куда же нас тогда занесло?

Помню только, из тумана вдруг выступила крохотная скалистая бухточка, и в тот же миг нас швырнуло на риф, и лодка развалилась прямо у нас под ногами. Путаясь в скользких водорослях, мы едва успели прошлепать к берегу: нас чуть не накрыло следующей волной. Похоже, начинался шторм.

«Жаль все-таки, – заметил Меон, – что мы вчера не дали Пэдде сходить на берег. Он бы предсказал нам погоду…»

«Уж лучше положиться на волю Божию, чем на предсказания демонов!» – воскликнул Эдди и начал молиться, стуча зубами от холода. Дул ветер с северо-запада, и было действительно свежо.

«Нужно выловить все, что осталось от лодки», – сказал Меон, и пришлось нам снова лезть в воду и выхватывать из волн драгоценные обломки.

– А зачем они были нужны? – спросил Дан.

– На дрова. Мы ведь не знали, сколько нам придется там просидеть. У Эдди нашлись кремень и кресало, на растопку пошло содержимое старых чаячьих гнезд – и мы разожгли костер. Он отвратительно дымил, и его приходилось загораживать от ветра лодочными досками, укрепив их стоймя между камней. Опытным путешественникам такие вещи не в диковинку. Однако я был уже не столь крепок, как в молодые годы, и, боюсь, причинил моим товарищам немало хлопот.

К полуночи буря разыгралась вовсю. Эдди выжал воду из своего плаща и хотел было отдать его мне, но я сказал, что налагаю на него послушание: завернуться в плащ самому. Тогда он обнял меня и держал в своих объятиях всю ночь – всю нашу первую ночь под открытым небом. И Меон попросил у него прощения за свои вчерашние слова: что Эдди, мол, убежал бы прочь и оставил меня умирать на отмели.

«Все-таки половина твоего пророчества сбылась, – ответил Эдди. – Я и впрямь подобрал сутану (она у него задралась от ветра). А теперь возблагодарим Господа за его милосердие».

«Гм! – отозвался Меон. – Если шторм не утихнет, мы вполне можем рассчитывать на голодную смерть».

«Коли будет на то Господня воля, Он пошлет нам пропитание, – заверил Эдди. – Подпевайте же мне хоть немного, пока я буду взывать к Нему».

Он приподнялся, опираясь на скалу, и затянул псалом, хотя ветер хлестал его по лицу и выхватывал слова изо рта.

В глубине души я всегда честно признавал, что Эдди лучше и добродетельнее меня. Но я тоже старался как мог – да-да! – старался изо всех сил…

И вот наступило утро, потянулся день – наш второй день на голом островке. В скалах попадались углубления, наполненные дождевой водою, да и не впервой мне было поститься, и все-таки мы сильно страдали от голода. Меон не давал костру совсем угаснуть, подкладывая щепку за щепкой, и добрые мои друзья старались усадить меня прямо над этим крохотным огоньком, а я был слишком слаб, чтобы противиться. Ночь я провел в объятиях Меона, который прижимал меня к груди, точно малое дитя. Бедный Эдди слегка свихнулся и вообразил, что обучает хор певчих у нас дома, в Йорке. При этом он был с ними ангельски терпелив!

«Еще немного, – прошептал Меон, – и все мы отправимся к своим богам. Как-то примет меня Вотан? Он уж знает, что я в него не верю! А с другой стороны, не могу же я, будто наш король, в последнюю минуту начать заискивать перед христианским богом, чтобы – как это у вас называется? – спасти свою душу! Что же мне делать, епископ?»

«Милый мой, – сказал я ему, – коли ты и впрямь так считаешь, лучше не делай ничего. Заискивать перед Богом (любым богом!) ради выгоды – хуже не придумаешь. Но если тебя удерживает одна лишь гордость упрямого юта, помоги мне подняться, и я окрещу тебя прямо сейчас».

«Лежи, – ответил Меон. – Может, до́ма у камина я рассудил бы иначе. Но предать отцовских богов – даже если в них и не веришь – в разгар этакой бури… А сам бы ты как поступил?»

Я лежал в его крепких, дружеских руках, согреваясь живым теплом его сердца. Для богословских споров момент был неподходящий.

«Нет, – сказал я ему, – я бы не предал моего Бога».

И даже сейчас я не мог бы сказать иначе.

«Благодарю тебя, – прошептал Меон, – пока жив, я этого не забуду!»

И тут я, должно быть, задремал и видел во сне мою Нортумбрию и прекрасную Францию… а очнулся уже при свете дня – оттого, что Меон испустил тот ужасный, пронзительный вопль, каким язычники призывают Вотана.

«Лежи тихонько, – сказал он мне, – теперь очередь за Вотаном. Я все же решил испытать его еще разок».

Тут к нам приковылял бедняга Эдди, все еще отбивая такт невидимому хору.

«Зови, зови своих богов, – закричал он, – и посмотрим, что они тебе пошлют! Они небось уехали путешествовать – или ушли на охоту!»

И даю вам слово, он не успел еще договорить, как из-под гребня набежавшей волны вынырнул Пэдда и, перевалившись через риф, плюхнулся чуть не к нам на колени! В зубах у него трепыхался окунь. А какое забавное лицо было у Эдди, когда он завопил: «Чудо! Чудо!» – и тут же принялся чистить рыбину.

«Долго же ты нас разыскивал, сын мой, – сказал Меон. – Ступай налови нам рыбы, да поскорей, Пэдда! Мы умираем с голоду».

Старый тюлень тотчас попятился обратно в воду и поплыл, извиваясь, точно лосось, навстречу бурлящему прибою.

«Мы спасены, – сказал Меон. – Когда ветер немного утихнет, я пошлю Пэдду за помощью. Ешьте и будьте благодарны».

В жизни не едал я ничего вкуснее этих полусырых окуньков, которых мы вынимали из пасти тюленя и торопливо жарили над костром. А Пэдда, прежде чем снова кинуться в море, всякий раз прижимался к хозяину и нежно урчал, и по щекам у него катились слезы! Я и не знал, что тюлени тоже плачут от счастья… совсем как мы.

«Господь Бог, – рассуждал Эдди с набитым ртом, – несомненно, сотворил тюленя красивейшим из всех плавучих созданий. Взгляните, как Пэдда борется с течением! Он рассекает волны, точно утес! Вот он нырнул – видите пузырьки? – а вон опять высунулся и глядит… и что за умные глаза! Да благословит тебя Всевышний, братец мой Пэдда!»

«Ты же сам называл его дьявольским отродьем», – засмеялся Меон.

«Увы мне, грешному! – потупился Эдди. – Позови его сюда, и я попрошу у него прощения. Господь послал его к нам на помощь – и мне, глупцу, на посрамление».

«Вовсе незачем тебе вступать в сговор с нечистой тварью, – злорадно заметил Меон. – Но, может, Господь послал Пэдду к его преосвященству, как некогда посылал воронов, доставлявших пропитание вашему пророку Илие?»

«Воистину так! – воскликнул Эдди. – Я непременно это запишу, если только доберусь домой живым».

«Погодите! – сказал я. – Давайте все втроем преклоним колена и возблагодарим Господа за его доброту».

Мы встали на колени, и славный Пэдда пришлепал поближе и просунул голову к Меону под локоть. Я положил руку ему на макушку и благословил его. Эдди сделал то же самое.

«А теперь, сын мой, – обратился я к Меону, – не пора ли мне окрестить тебя?»

«Еще не время, – ответил он. – Сперва нужно добраться до дому. Никакой бог, на небесах или на земле, не сможет сказать, что я пришел к нему или покинул его потому, что промок и продрог. Сейчас я отправлю Пэдду за лодкой. Как по-твоему, Эдди, это колдовство?»

«Вовсе нет, – вздохнул Эдди. – Просто Пэдда разыщет кого-нибудь из твоих людей и станет хватать их за подолы и тянуть к берегу… Точно так же хватал он и меня в то воскресенье, в церкви – должно быть, просил, чтоб ему спели. Но я тогда испугался и ничего не понял».

«Зато теперь ты понимаешь», – сказал Меон и махнул Пэдде рукой. Тот бросился в воду и помчался прочь, оставляя на море пенный след, точно боевая ладья. Шел дождь, и мы скоро потеряли его из виду.

Прошло еще несколько часов, прежде чем нас подобрали. Нелегко было причалить к нашему скалистому островку, да еще в такое ненастье. Наконец люди Меона втащили меня в лодку – я так закоченел, что не мог двигаться – а Пэдда всю дорогу плыл за нами, радостно тявкая и кувыркаясь в волнах…

– Умница Пэдда, – пробормотал Дан.

– И только после того, как мы переоделись и отдохнули, – продолжал архиепископ, – и все слуги Меона собрались в доме, он изъявил готовность принять крещение.

– А Пэдду тоже окрестили? – спросила Уна.

– Нет, конечно: это была просто шутка. Но он сидел на своей подстилке посреди горницы и, помаргивая, наблюдал, как совершают обряд. И когда Эдди, обмакнув пальцы в святую воду, украдкой начертил крест на его влажной морде, Пэдда поцеловал ему руку. А всего неделю назад Эдди нипочем бы до него не дотронулся. Вот уж действительно чудо! Но, кроме шуток, я был несказанно рад окрестить Меона. Великолепная, редкостная душа… И ни разу не пожалел он о своем решении, ни разу не обернулся назад!

Архиепископ вздохнул и прикрыл глаза.

– Прошу прощения, сэр, – приподнялся Пак, – но это еще не все. Помните, что сказал Меон в самом конце?

И не дожидаясь ответа, он повернулся к детям:

– Меон созвал в усадьбу всех своих рыбаков, пастухов, и пахарей, и домашних слуг… «Слушайте! – сказал он им. – Ровно двое суток назад я спросил господина епископа: хорошо ли будет, если человек в минуту опасности предаст веру своих отцов? И его преосвященство сказал: нет, это будет нехорошо. Да не вопите же так, вы ведь теперь христиане! Спросите гребцов на красной боевой ладье – и они вам расскажут, как близки мы все трое были к смерти, когда Пэдда привел их на островок. Но даже там – на голой, мокрой скале – на краю гибели! – христианский епископ сказал мне, язычнику: останься верен отцовским богам. И теперь я говорю вам: вера, которая осуждает предательство, даже если ценой предательства ты спасешь свою душу, – это правильная вера. И вот я уверовал в христианского Бога, и в епископа Уилфрида, и в его святую Церковь.

По приказу короля все вы приняли крещение, и я не пошлю вас креститься заново. Но предупреждаю: если еще хоть одна старуха отправится к Вотану, или девушки тайком затеют пляски в честь Бальдра, или кто-нибудь станет поминать Тора, Локи и прочих, – я сам, своими руками накажу ослушника. Я научу вас хранить верность христианскому Богу! Теперь ступайте на берег, только без шума – я велел зажарить для вас пару быков».

Ну, тут они завопили «Ур-ра!» – что означает «С нами Тор!» – а вы, сэр, насколько я помню, засмеялись?

– Ты помнишь больше моего, – улыбнулся архиепископ. – Поистине, то был счастливый день. И я многому научился там, на скалах, где обнаружил нас Пэдда… Да-да! Нужно быть добрым со всякой Божьей тварью – и терпеливым с ее хозяином. Но понимаешь это слишком поздно.

Он поднялся, и шитые золотом рукава сутаны тяжело зашуршали.

Орган запыхтел, будто пробуя вздохнуть поглубже.

– Вот сейчас, сэр, – зашептал Дан, – будет самая торжественная песня! Для нее нужно накачать побольше воздуха… Она поется по-латыни.

– Святая Церковь не знает иного наречия, – отозвался архиепископ.

– Это не настоящий церковный гимн, – пояснила Уна. – Это она играет так, для удовольствия, когда закончит свои упражнения. Она вообще-то не органистка, просто приезжает сюда позаниматься – из самого Альберт-Холла.

– О, что за дивный голос! – воскликнул архиепископ.

Голос был высокий и чистый, он точно вырвался из-под темного свода разрозненных звуков, и каждое слово звенело ясно и отчетливо:

Dies Irae, dies illa,

Solvet saeclum in favilla,

Teste David cum Sibylla.

Архиепископ подался вперед и затаил дыхание.

Теперь снова звучал один орган.

– Он как будто втягивает в себя весь свет из окон, – прошептала Уна.

– А мне кажется, это кони ржут во время битвы, – шепнул ей Дан.

Голос почти закричал:

Tuba mirum spargens sonum

Per sepulchra regionum.

Все ниже, все глубже опускался звук органа, но еще басистее самой басовой ноты прозвучал гулкий голос Пака, пророкотавший последнюю строку:

Coget omnes ante thronum.

И пока они удивленно озирались по сторонам – звук был такой, будто заколебалась ближайшая колонна – маленькая фигурка повернулась и вышла из церкви через южный портал.

– А теперь будет грустная часть, но она такая красивая… – тут Уна обнаружила, что обращается к пустому креслу.

– С кем это ты говоришь? – обернулся к ней Дан. – Да еще так вежливо!

– Сама не знаю… я думала… – растерялась Уна. – Вот смешно!

– И ничего смешного. Давай слушай свое любимое место, – проворчал Дан.

Теперь музыка звучала мягко: она как будто наполнилась легкими, воздушными нотками, порхавшими друг за дружкой в широком потоке главной мелодии. Но голос – голос был еще прекраснее музыки!

Recordare Jesu pie,

Quod sum causa Tuae viae,

Ne me perdas illâ die!

И все смолкло. Дети вышли на середину церкви.

– Это вы? – окликнула их прийзжая леди, закрывая крышку органа. – Я так и подумала, что вы здесь, и нарочно это сыграла.

– Огромное спасибо! – сказал Дан. – А мы так и думали, что вы сыграете, и нарочно остались ждать. Ну, пошли, Уна – не то опоздаем к обеду.

Песня гребцов на красной боевой ладье

Спускай! Толкай от причала!

Греби! Навались дружней!

Давно нас так не качало,

Едва справляемся с ней!

Ревут ветра на просторе,

Ни зги не видать нигде,

И все ж мы выходим в море:

Наш господин в беде.

А мы и в лихую годину

Ненастья или войны

Верны своему господину

И клятве своей верны.

Должно быть, сердится О́дин

И боги – все как один,

Должно быть, стал неугоден

Им дерзкий наш господин.

Должно быть, себе на горе,

Бывалые моряки,

В отлив мы выходим в море

Своим богам вопреки.

На гребень волны студеной —

И под гору, с высоты,

И ветер пеной соленой

Нам хлещет в глаза и рты.

В размокшем своем корыте

Взлетаем под небосвод…

Эй, там, на руле! Держите!

Иначе перевернет!

Сам Тор свой огненный молот

Заносит в небе ночном —

И надвое мрак расколот,

И грозно грохочет гром,

И с каждой промашкой злее

Рычит небесный кузнец…

Гребите, рук не жалея,

Иначе нам всем конец!

Эй, Тор, повелитель грома,

Напрасно не грохочи!

Могли бы сидеть мы дома

В кромешной этой ночи.

Ни славы и ни поживы

Не словим в морской воде —

Лишь помним, покуда живы,

Что наш господин в беде.

А мы и в лихую годину —

От кормчего до гребца —

Верны своему господину,

Как водится, до конца.

Яритесь, древние боги,

Вздымайте злую волну,

Но мы не свернем с дороги,

Пока не пойдем ко дну.

Молиться да трусить – полно!

Беритесь за черпаки!

Эй, кто говорит, что волны

Уже не так высоки?

…С одежды вода стекает,

Ладони растерты в кровь,

Зато ураган стихает

И небо светлеет вновь.

Вот ночка! Не держат ноги!

Но крепок в бочонке мед,

И с ветром нам по дороге,

И парус не подведет.

Не зря в лихую годину

В неверной морской дали

Мы были верны господину —

И боги нам помогли!

Перевод М. Бородицкой

Доктор медицины

Перевод М. Бородицкой

Песня астролога

В полночные светы

Вглядись же хоть раз —

Сверкают планеты,

Хранящие нас.

Неужто с врагами

Нам не совладать,

Коль с нами – над нами! —

Небесная рать?

Все наши желанья,

И думы, и сны

Огнем мирозданья

Меж звезд зажжены.

И дух наш, и тело,

И образ, и путь

От тех же пределов

Наследуют суть.

Кто волей свободной

Спесивится всласть,

Звезды путеводной

Не чувствовал Власть,

Звезды недвижимой

Не понял Закон,

Свободою мнимой

Навек ослеплен.

Содвинутся горы —

Знай, это Земля,

Из общего хора

Владыке внемля,

Его приближенье

Услышит опять

И дрожь восхищенья

Не сможет унять.

Подымутся воды,

Прихлынут ручьи,

Стремя на свободу

Потоки свои —

Бороться напрасно,

Преграды им нет,

Их ярость подвластна

Лишь ходу Планет.

Из хаоса нитей

Над бездной времен

В цепочку событий

Твой жребий вплетен.

И нить его Пряха

Так держит в горсти,

Чтоб ношу без страха

Ты мог пронести.

Сомненья терзают —

Ты помни одно:

Лишь тот отнимает,

Кем было дано,

Кто, голос твой слыша,

Всему судит срок

И Милостью свыше

Подводит итог!

Так будь же смелее —

Предвечный с тобой!

Гляди веселее

И весело пой:

Неужто с врагами

Нам не совладать,

Коль с нами – над нами! —

Небесная рать?

Перевод Т. Чернышевой

Однажды вечером, после чая, решено было играть за домом в прятки с велосипедными фонариками. Дан повесил свой фонарь на яблоню возле ограды, а сам пригнулся под кустом крыжовника, готовый сорваться с места, как только Уна его обнаружит. Ее фонарь закачался, приближаясь, – и вдруг исчез: Уна спрятала его под плащом. Дан замер, прислушиваясь к ее шагам, и тут на другом конце огорода кто-то громко кашлянул. Оба подумали, что это Филлипс, их садовник.

– Все в порядке, Фипси, – крикнула Уна, – мы не топчем твои драгоценные грядки!

Она подняла повыше фонарь – и там, за грядками со спаржей и зеленью, показался человек, похожий на огородное пугало, в истрепанном черном плаще и островерхой шляпе. Рядом с ним по дорожке шагал Пак. Дети побежали навстречу. Незнакомец произнес что-то непонятное про ветер в голове.

Оказалось, он беспокоится, как бы они не подхватили простуду.

– Вы сами, кажется, немного простужены, – посочувствовала Уна, заметив, что он после каждой фразы глубокомысленно покашливает.

– Дитя, – нахмурился незнакомец, – если Небу угодно было наказать меня сей немощью…

– Ну, ну, – вмешался Пак, – девица вовсе не хотела тебя обидеть. Мне-то ведомо, Ник, что добрая половина твоей немощи – всего лишь уловка для простаков. А ты ведь и так свое дело знаешь, и охота тебе кряхтеть да кашлять?

Незнакомец пожал худыми плечами.

– Чернь, – сказал он, – не любит неприкрашенных истин. Вот и приходится философу прибегать к ухищрениям, дабы привлечь ее взгляд или – кхем! – слух.

– И что ты об этом думаешь? – спросил Пак у Дана.

– Не знаю, – растерялся тот. – Похоже на урок из учебника.

– Урок? Ну что ж! Бывали на свете учителя и похуже, чем Ник Калпепер… Где бы это нам присесть, только чтоб не в доме?

– На сене, в сарайчике у Мидденборо, – предложил Дан. – Он не рассердится!

– А? – поднял голову мистер Калпепер, разглядывавший при свете фонаря бледные цветочки чемерицы. – Вы сказали, господин Мидденборо нуждается в моих услугах?

– Боже упаси, – ухмыльнулся Пак. – Господин Мидденборо – просто лошадь и не так уж далеко ушел от осла. Идемте!

Их длинные тени заскользили и запрыгали по шпалерам фруктовых деревьев. Они вышли из сада и гуськом зашагали мимо дремлющего курятника и похрапывающего свинарника к сараю, где отдыхал Мидденборо – старый пони, что возил травокосилку. Дети поставили фонари снаружи, на край поилки для кур, и в ласковых глазах Мидденборо заиграли зеленые отблески. Все протиснулись внутрь и устроились на сене, только мистер Калпепер задержался в дверях.

– Осторожней, – предупредил Дан, – в сене попадаются колючки.

– Входи, не бойся! – позвал гостя Пак. – И не в таких еще сараях доводилось тебе ночевать… А ну-ка, впустим и звезды! – он распахнул верхнюю створку двери и показал на небо. – Вот теперь вся твоя диковинная компания в сборе. А что говорится в ученых книгах о новой блуждающей звезде – вон там, видишь, за яблоневыми ветвями?

Дети заулыбались. Там, по дорожке за изгородью, вели под горку велосипед – и они прекрасно знали чей.

– Где? – вскинулся мистер Калпепер. – А, да это фонарь какого-нибудь крестьянина.

– Ошибаешься, Ник. Это ярчайшая звезда из созвездия Девы, и направляется она в дом Водолея, который нынче находится под влиянием Близнецов. Верно я говорю, Уна?

Их новый знакомый презрительно фыркнул.

– Вот и нет, – откликнулась Уна. – Это деревенская фельдшерица едет на мельницу проведать Моррисов. У них на прошлой неделе родилась двойня… Сестра! – закричала она в темноту. – Как там двойняшки? Скоро можно будет на них посмотреть?

– Наверно, в следующее воскресенье! – донеслось в ответ. – Оба молодцом!

И велосипед, позванивая, скрылся за поворотом.

– Ее дядя работает в Бэнбери вертинарным врачом, – пояснила Уна. – А если ночью позвонить к ней в дверь, то колокольчик затрезвонит прямо у кровати. Она сразу вскочит, наденет башмаки – они у нее всегда греются на каминной решетке – и едет, куда попросят. Мы ей часто помогаем протащить велосипед через дырки в изгороди. У нее почти все младенцы хорошо поправляются: она сама нам сказала.

– В таком случае, – подал голос мистер Калпепер, – она, несомненно, обращается к тем же книгам, что и я… Близнецы на мельнице, – пробормотал он себе под нос. – «И вновь говоришь Ты: возвратитесь, сыны человеческие!»

– Так вы доктор или священник? – спросила Уна, и Пак с хохотом перекувырнулся через голову. Но мистер Калпепер даже не улыбнулся.

Астролог-врачеватель, объяснил он детям, должен знать все о звездах, а также о лекарственных травах. Всем, что ни делается на свете, ведают Солнце, Луна и пять планет: Юпитер, Марс, Меркурий, Сатурн и Венера. Живут они в своих небесных «домах», – рассказывал он, чертя в окошке указательным пальцем, – и переходят из дома в дом, точно шашки по квадратикам. Друг дружку они могут любить или ненавидеть. Если знаешь, кто из них с кем дружит и враждует, можно заставить их исцелить твоего пациента, или наказать твоего недруга, или открыть тебе какую-нибудь тайну.

Он говорил о планетах так, словно они его старинные знакомые или противники в какой-то нескончаемой игре. Дети зарылись поглубже в сено и смотрели в темный, усыпанный звездами прямоугольник неба, пока им не почудилось, что они падают в него вверх ногами… А их новый знакомый все рассуждал о каких-то триадах, сближениях и противостояниях, союзах и распрях планет, и голос его таинственно прерывался во мраке.

Под ногами у Мидденборо прошуршала крыса, и пони раздраженно топнул.

– Старина Мид терпеть не может крыс, – сказал Дан, протягивая ему пучок сена. – Хотел бы я знать почему.

– И на это дает ответ священная наука астрология! – воскликнул мистер Калпепер. – Лошадь уносит всадника в бой, и, будучи по натуре воинственным животным, она принадлежит повелителю войн – алой планете Марс. Я показал бы вам Марс, да он уже почти скрылся… Крысы же, равно как и мыши, – ночные твари, коими повелевает сама госпожа Луна. Марс горяч, Луна холодна, он красен, она бела, и так далее; между ними, стало быть, существует природная антипатия – или, как вы бы сказали, взаимная неприязнь. Каковая неприязнь передается и вышесказанным тварям. Отсюда следует – не так ли, добрые люди? – что конь или бык, ударяя копытом в стойле, подчиняется тем же законам, что и движенье светил по тверди небесной. А-кхем!

Пак, лежа на сене, тихонько трясся от смеха. Заметив это, мистер Калпепер сердито выпрямился.

– Я сам, своими руками, – заявил он, – спас однажды немало человеческих жизней благодаря лишь тому, что вовремя обнаружил (вовремя, да, ибо всему на свете свое время!), как это мелкое существо, именуемое крысой, явилось грозным орудием высших сил мироздания.

И он обвел рукою звезды в окошке.

– А вот некоторые умудряются, – продолжал он с кислой миной, – прожить весь свой долгий век, не наживши ума.

– Ты прав, – отозвался Пак. – Старые дураки глупее молодых.

Мистер Калпепер завернулся в плащ и затих. Дети молча разглядывали повисшую над вершиной холма Большую Медведицу.

– Не торопите его, – приставив ладонь ко рту, шепнул им Пак. – Ему нужно взять разгон.

– Кхем! – очнулся наконец мистер Калпепер. – Это и впрямь поучительная история. Служил я в то время военным лекарем в кавалерии Кромвеля, и сражались мы с войском короля Карла – нет, просто Карла Стюарта! – в окрестностях Оксфорда (сам-то я учился в Кембридже). Как раз тогда в Оксфордшире вспыхнула чума, и пришлось мне свести с нею близкое знакомство. Да уж, кто скажет, что я не знаток чумных поветрий, тот сам – распоследний невежда!

– Мы в тебе не сомневаемся, – заверил его Пак. – Но зачем говорить о чуме в такой погожий вечер?

– Затем, чтобы вы убедились в моей правоте. Дело в том, добрые люди, что эта Оксфордширская чума, возникшая среди рек, ручьев и болот, была по природе своей водянистой и влажной. И захворавшего ею следовало окунать в холодную воду либо обертывать мокрою простыней. По крайней мере, так я сам вылечил несколько человек. Возьмите это себе на заметку, ибо иначе вам не понять моих дальнейших рассуждений.

– Ты тоже, Ник, возьми себе на заметку, – вмешался Пак, – что мы тут не ученые доктора, а всего лишь паренек, да девочка, да бедный старый дух. Так что говори попроще, о премудрый Иссоп!

– Проще говоря, собирал я однажды травы на бережку, и тут королевские солдаты прострелили мне грудь и притащили к своему полковнику. Звался он не то Блэгг, не то Брэгг, и я его честно предупредил, что в лагере у нас чума и сам я всю неделю ходил за больными. Он бросил меня в какой-то сарай, вот вроде этого, и оставил там умирать; но их священник ночью пробрался ко мне и перевязал рану. Он был родом из Сассекса – мой земляк.

– Кто бы это? – живо спросил Пак. – Зак Татшем?

– Нет, Джек Маргет.

– Джек Маргет из Нью-Колледжа? Такой низенький, веселый, он еще заикался, верно? И какого же лешего делал в Оксфорде заика Джек?

– Надеялся, что король назначит его епископом, как только разобьет мятежников – то есть нас, приверженцев Кромвеля и парламента. Его колледж еще и денег одолжил королевской казне – плакали их денежки, так же, как и Джекова епархия! Сам он, хоть и был простодушный малый, к тому времени уже по горло насытился королевскими посулами и рвался домой, к жене и детишкам.

Отправился он к ним куда раньше, чем ожидал. Не успел я встать на ноги после ранения, как этот негодяй Блэгг заявил, что я, мол, ухаживал за чумными, а Джек ухаживал за мной, – и выгнал нас обоих прочь из лагеря. Королю Джек был теперь не нужен – деньги от колледжа он уже получил – а на меня злобился их полковой лекарь: не мог я молча смотреть, как он гробит больных. А еще ученый доктор! И вот, стало быть, этот Блэгг попросту вышвырнул нас вон, обозвав на прощанье пронырами, пустомелями и проходимцами.

– Как! Назвать тебя пустомелей? – Пак даже с места вскочил. – Да уж, вовремя им Оливер прочистил мозги! Но что же стало с вами дальше – с тобой и честным Джеком?

– Мы с ним должны были расстаться, но вышло иначе. Я собирался вернуться в Лондон, в свой домик при лазарете святой Марии, а он – к себе в Сассекс; но чума распространялась так быстро – она уже охватила Уилтшир, Беркшир и Хэмпшир – и он так обезумел от беспокойства за своих родных, что я решил составить ему компанию. В трудный час я получил от него помощь и утешение и должен был отплатить ему тем же. Притом я вспомнил, что у меня есть родственник в Грейт-Уигселл, неподалеку от прихода, где служил Джек.

Мы тащились пешком от самого Оксфорда: Джек да я, сутана да камзол – горе-вояки, которым опротивела война. И то ли вид у нас был такой жалкий, то ли чума смягчила людские сердца – но нас никто не трогал. Правда, пришлось однажды посидеть полдня в колодках за бродяжничество, это было в деревне на краю Леонардова леса (там, я слышал, никогда не поют соловьи). Однако тамошний констебль оказался честным малым и вернул мне мой Астрологический календарь, который я всегда ношу с собой, – мистер Калпепер постучал по своей впалой груди. – У него нарывал большой палец, я сделал ему перевязку. И мы отправились дальше.

Наконец – чтоб не докучать вам ненужными подробностями – мы добрались до деревни, где жил Джек Маргет. Уже смеркалось, и лил проливной дождь. Здесь наши пути расходились, ибо я собирался остановиться у своего родственника в Грейт-Уигселл. Но не успел Джек показать мне издали колокольню своей церкви, как мы заметили человека, что лежал поперек дороги мертвецки пьяный: так, по крайней мере, подумал Джек. Это оказался некий Хебден, в прошлом примерный прихожанин, и Джек стал горько сетовать на самого себя: он-де негодный пастырь, покинул своих овечек на произвол судьбы и соблазна. Но я-то сразу понял, что это чума – и притом не первый случай. Потому что на дорогу был выставлен чумной камень, и голова умирающего лежала как раз на нем.

– Что такое чумной камень? – шепотом спросил Дан.

– Если в каком-нибудь селе приключится мор и соседи, опасаясь заразы, перекроют все дороги – то эти несчастные выставляют за околицу такой выдолбленный камень, либо просто котелок или лохань. Кому нужно, может положить туда деньги и бумагу с перечнем необходимых припасов. Положить – и уйти. Потом приходят торговцы, забирают деньги – ибо страсть к наживе сильнее страха! – и оставляют взамен столько съестного, сколько сочтут справедливым. В луже рядом с беднягой Хебденом блестела серебряная монетка, а в руке он сжимал размокший бумажный листок.

«Жена моя! Там моя жена и дети!» – возопил Джек и припустился вверх по склону, а я за ним. Тут из-за амбара выглянула какая-то женщина и закричала нам, что в деревне чума и все обходят ее стороной.

«Радость моя, – говорит ей Джек, – мне ли обходить тебя стороной?»

И она бросилась к нему на шею с криком, что дети здоровы. Это была его жена!

Бедный Джек со слезами на глазах возблагодарил Всевышнего, посетовал, что не может принять меня как радушный хозяин, и умолял бежать от них подальше, пока не поздно.

«Нет, – говорю я ему. – Да накажет меня Господь, если я покину вас в эту минуту! Ибо я, с Божьей помощью, неплохо разбираюсь в недугах».

«О сэр, – воскликнула его жена, – неужели это правда? Ведь у нас и врача-то нет!»

«Коли так, добрые люди, – говорю, – самое время применить на деле мое искусство».

«П-послушай, – вытаращил глаза Джек, – а я-то всю дорогу принимал тебя за полоумного проповедника, из этих, круглоголовых».

И он расхохотался, она тоже, да и я вслед за ними. Так мы стояли под дождем, все трое, сотрясаясь от беспричинного смеха, пока нам не полегчало. В медицине это называется истерическим припадком… А потом они повели меня к себе.

– Отчего же ты, Ник, не пошел к своему родственнику в Грейт-Уигселл? – поинтересовался Пак. – Это ведь милях в семи, не больше.

– Но чума была не там, а здесь, – мистер Калпепер показал на вершину холма. – Разве мог я уйти отсюда?

– А как звали детей священника? – спросила Уна.

– Элизабет, Алисон, Стивен и младенец Чарльз. Сначала я их почти не видел, потому что поселился вместе с их отцом в каретном сарае. А мать мы оставили в доме, с ребятишками, и не позволяли ей ухаживать за нами: ей и без того досталось.

А теперь, добрые люди, с вашего позволения, я разъясню свою мысль поподробнее. Больше всего больных было на северной стороне улицы, чему, несомненно, способствовал недостаток солнечного света. Оный же свет, исходящий из primum mobile, или источника жизни (я говорю с точки зрения астрологии), оказывает на все вокруг в высшей степени очищающее воздействие. Чума свирепствовала также вокруг лавки, где торговали зерном в розницу, и на обеих водяных мельницах, и еще в нескольких местах, кроме кузни. Возьмите это себе на заметку!

Известно, что кузнецам и оружейникам покровительствует Марс, тогда как торговцы зерном, а также мясом и винами, признают своей госпожою Венеру. Никто не заболел в доме кузнеца на Мандиз-Лейн…

– Мандиз-Лейн? – подпрыгнул Дан. – Так это здесь, в нашей деревне? Я так и подумал, когда вы сказали про обе мельницы. А куда у нас выставляли чумной камень? Вот бы на него посмотреть!

– Ну так смотри, – усмехнулся Пак и показал на поилку возле входа в сарай, где они оставили свои фонари. Это было продолговатое, грубо обтесанное каменное корытце, формой напоминавшее кухонную раковину. Хозяйственный Филлипс, у которого все шло в дело, отыскал его где-то в канаве и приспособил для своих ненаглядных курочек.

– Вот это? – хором спросили дети и замерли, уставившись на замечательный камень…

Мистер Калпепер нетерпеливо покашлял и наконец решил продолжать.

– Я разъясняю все это столь подробно, добрые люди, чтобы вы могли следовать за ходом моих рассуждений. Чума, с которой пришлось мне столкнуться в Оксфордшире, была, повторяю, водянистой и влажной, как тамошний край, и лечить ее нужно было холодной водицей. Но здешняя чума была по природе совсем иною: она хоть и лютовала возле воды – на обеих мельницах никого в живых не осталось! – но бороться с ней нужно было иначе. И вот я… кхем… зашел в тупик.

– А что поделывали тем временем твои больные? – поинтересовался Пак.

– Мы уговорили тех, кто жил по северной стороне, покинуть свои дома и расположиться прямо под открытым небом, на Хитрэмовом поле. В тех домах, где хворал пока лишь один или двое, хозяева еще цеплялись за свое добро и ни за что не соглашались уйти и оставить все без присмотра. Вдруг украдут? Им легче было умереть!

– Такова человеческая натура, – философски заметил Пак. – Видывал и я подобные вещи… Ну а те, кто оказался в чистом поле, – они как, поправлялись?

– Из этих умерли немногие, не то что в домах, да и те не от чумы, а больше от помрачения рассудка и меланхолии. Но я должен признаться, добрые люди, что мне никак не удавалось остановить поветрие или хотя бы распознать его природу и принадлежность. По правде говоря, я не мог понять, откуда исходит это безликое зло, и в конце концов решился на то, что – кхем! – следовало предпринять с самого начала.

Я отбросил все прежние догадки и предположения, выбрал благоприятный час по Астрологическому календарю, прикрыл рот и нос тряпочкой, смоченной в уксусе, и стал по очереди входить в опустошенные смертью дома, ожидая, что звезды укажут мне путь.

– И тебе не было страшно идти туда ночью? – спросил его Пак.

– Я надеялся, что Господь, наделивший человека столь благородною жаждой к раскрытию тайн мироздания, – что Он пощадит смиренного искателя истин… И вот, спустя некоторое время (ибо, повторяю, всему на свете свое время!), на каком-то чердаке заметил я белую крысу – распухшую, в струпьях, – что сидела под слуховым оконцем. А в оконце светила сама госпожа Луна, направляясь на встречу со своим всегдашним союзником, старым холодным Сатурном. И вдруг эта крыса вползла в полосу лунного света – и там на моих глазах околела. Затем откуда-то выполз ее родственник или супруг, улегся рядом с нею и тоже испустил дух. Наконец, незадолго до полуночи, появилась третья крыса – и тотчас издохла, как и первые две: под окошком, в лунном луче.

Все это повергло меня в недоумение, ибо, как мы знаем, свет Луны не является пагубным, но скорее благодетельным для всех подвластных ей тварей. За нее к тому же стоял Сатурн – эти двое всегда заодно! – и могущество ее росло с каждым часом. И тем не менее все три крысы были умерщвлены прямо на виду у своей владычицы. Я высунулся из окна, чтобы посмотреть, не сражается ли на нашей стороне какое-нибудь из небесных светил. И там, над самым горизонтом, грозно сверкал воинственный Марс – старый, верный Марс! – совершенно багровый от гнева. Я вылез на крышу и уселся верхом, чтобы лучше видеть.

В это время внизу проходил Джек Маргет: он шел утешать больных на Хитрэмовом поле. У меня из-под ноги сорвалась черепица, и Джек поднял голову.

– Что новенького, дозорный? – уныло спросил он.

– Не падай духом, Джек! – говорю я ему. – Сдается мне, кое-кто держит нашу сторону в этой схватке, а я-то, глупец, и не вспомнил о нем за все лето!

Я, разумеется, имел в виду планету Марс.

– Так молись же Ему! – отвечает Джек. – Я тоже совсем позабыл Его в это лето…

Он, конечно, имел в виду Всевышнего. Джек все время корил себя за то, что примкнул к королевскому войску и позабыл Бога и свою паству. Я крикнул ему с крыши, что он давно уже искупил свой грех, ухаживая за больными, но он сказал, что не поверит в это, пока чума не оставит нас в покое. Бедный Джек совсем обессилел, не столько от работы, сколько от черной меланхолии. Так бывает порой со священниками, а также с людьми веселого нрава. Я немедля спустился вниз и заставил его выпить полкружки лекарственной водицы, которая хоть и не исцеляет от чумы, зато отменно помогает от тяжести на сердце.

– Что же это за лекарство? – полюбопытствовал Дан.

– Туда входит очищенный бренди, камфара, кардамон, имбирь, два вида перца и анис.

– Ух ты, – присвистнул Пак, – ничего себе водичка!

– Джек храбро проглотил свою порцию, а когда прокашлялся и отдышался, пошел проводить меня под горку, на нижнюю мельницу. Я намеревался оттуда понаблюдать за соотношением сил в небесах. Я начал уже смутно представлять себе причину недуга, а вместе с нею и необходимое средство, но не собирался пока делиться своими соображениями с кем-то из непосвященных. Я должен был сам во всем убедиться. Успех всякого предприятия зависит от верности суждений, которой невозможно достичь без – кхем! – глубоких и точных познаний… Словом, Джек со своим фонарем отправился наконец на Хитрэмово поле, чтобы вести там богослужение по старинке, хотя Кромвель совершенно справедливо объявил так называемую Церковь вне закона.

– Вот ты бы и сообщил об этом своему родственнику в Грейт-Уигселл, – вмешался Пак. – Тогда бы Джека оштрафовали, а половину штрафа – тебе. Ты что ж это пренебрег своим долгом, Ник?

Мистер Калпепер засмеялся, впервые за весь вечер, и дети подпрыгнули от неожиданности: уж очень это походило на лошадиное ржание.

– В те дни мы не страшились людского суда, – ответил он Паку. – А теперь, добрые люди, слушайте хорошенько, ибо тут-то и начинается самое замечательное!

Когда я добрался до опустевшей мельницы, старый Сатурн стоял низко в созвездии Рыб, угрожая оттуда скрытому за горизонтом Солнцу. Госпожа Луна спешила на помощь к Сатурну (разумеется, в астрологическом смысле). Я устремил свой взор в небеса и вознес молитву к их Создателю, чтобы Он просветил меня. В это время багровый Марс опустился за горизонт – и в ту же минуту над самой его головой сверкнул метеор и рассыпался искрами в темном небе, точно Марс воздел на прощанье свой огненный меч. Петухи в долине возвестили полночь, и я без сил опустился у мельничного колеса, покусывая стебелек мяты (хоть это трава Венеры) и величая себя последним ослом… Теперь-то все разъяснилось!

– Что разъяснилось? – переспросила Уна.

– Истинная причина поветрия – а стало быть, и средство к спасенью. Марс, благородный воин, сражался за нас до конца. Он хоть и не отличался особым могуществом (почему я сперва и не принял его в расчет), зато постоянством превосходил остальные светила. Иначе говоря, он был виден на небе – пусть ненадолго – каждую ночь в течение целого года. И вот его очищающее, огненное влияние простерлось до самого царства холодной Луны и умертвило трех подвластных ей тварей прямо под носом у их госпожи. Доводилось мне и прежде наблюдать, как Марс, прикрывшись щитом, издалека наносил удары своей ненавистнице, но впервые на моей памяти он разил столь метко!

– Я ничего не понимаю, – пожаловалась Уна. – Вы хотите сказать, что Марс убил этих крыс из ненависти к Луне?

– Ну, это-то ясно как день, – отозвался мистер Калпепер. – И более того! Почему болезнь обошла стороною дом кузнеца? Потому что, повторяю, кузнечному ремеслу покровительствует Марс, и он строго следит, чтобы в кузнях и вокруг них не заводились мелкие твари, коими правит Луна. Но значит ли это, что доблестный Марс готов спускаться на землю и ловить мышей ради нашего с вами спасенья? Нет уж, как говорится, много чести! Вот вам и смысл давешней огненнохвостой кометы:

«Бейте и жгите тварей, что служат Луне, ибо в них – корень вашего злосчастья! Я указал вам путь, а дальше действуйте сами».

– Неужели Марс так прямо и сказал? – прошептала Уна.

– Он и больше сказал – для того, кто умеет слушать. Во всяком случае, он дал мне понять, что заразу разносят именно эти твари, а виновница наших бедствий – сама госпожа Луна. И уже мое собственное скудное разумение подсказало мне остальное. Я, Ник Калпепер, был теперь в ответе за всех жителей деревни. Но я знал: Провидение на моей стороне и нельзя терять ни минуты.

Я ворвался на Хитрэмово поле посреди богослужения.

«Эврика, добрые люди! – выкрикнул я и бросил наземь дохлую крысу, найденную на мельнице. – Вот он, ваш подлинный враг: звезды открыли мне его имя!»

«Ты помешал молитве», – строго сказал мне Джек. Его усталое лицо серебристо белело во мраке.

«Всему на свете свое время, – возразил я. – Хотите сладить с чумой – хватайте и убивайте крыс!»

«О безумец! несчастный безумец!» – ломая в отчаяньи руки, воскликнул Джек.

Тут какой-то малый высунулся из ближайшей канавы и закричал, что лучше уж сойти с ума и умереть гоняясь за крысами, чем лежа на холодной земле и слушая проповеди. Его соседи засмеялись было и повеселели, но Джек Маргет бросился вдруг на колени и в непомерной гордыне взмолился, чтобы Господь сподобил его умереть для спасения своего народа. Глядя на это, все снова впали в меланхолию.

«Никудышный ты пастырь, Джек, – говорю я ему. – Возьми-ка лучше дубину, да прежде чем помирать, прикончи парочку крыс для спасения своего народа».

«Да, да, – подхватил Джек, – возьми дубину. Лупи дубиной народ крысиный…» – и он повторил это раз десять, словно малое дитя, что вызвало у остальных внезапный приступ неудержимого хохота, именуемый, как я уже разъяснял, истерическим припадком. По крайней мере, смех немного согрел их кровь в этот послеполуночный час, когда пламень жизни в человеке теплится всего слабее… Говорю вам, всему на свете свое время, и плох тот лекарь, что не умеет этим воспользоваться. А-кхем!

Словом, я таки уговорил и хворых, и здоровых взяться за палки и пойти войной на всех деревенских крыс. И заметьте, искусный лекарь ничего не делает без причины (как это может показаться непосвященным).

Imprimis, или во-первых, сама по себе эта своеобразная охота развлекла их и вывела из меланхолии. Страдалец Иов и тот позабыл бы сетовать на судьбу и расчесывать свои язвы, выгоняй он при этом крыс из-под стога сена. Secundo, то есть во-вторых, от долгой беготни и энергических движений тела́ их подверглись обильной транспирации: проще говоря, они хорошенько пропотели, избавившись таким образом от излишка черной желчи – первопричины многих недугов. И в-третьих, когда мы сжигали убитых крыс, я посыпал хворост порошком серы, произведя тем самым очищающее окуривание всех собравшихся. Проделай я это раньше и с каждым в отдельности, меня бы, пожалуй, зачислили в колдуны.

Да, и к тому же мы вычистили, выжгли и побелили с добрую сотню помойных ям, сточных колодцев и никогда не мытых закутков во всех деревенских домах и пристройках. При этом, по счастливой случайности (заметьте, что Марс в те дни противостоял Венере!), сгорела дотла та самая лавка, где торговали зерном. Что поделаешь, коли Марс не выносит Венеру… Уилл Ноукс, шорник, охотился там за крысами и уронил на солому зажженный фонарь.

– А не поднес ли ты перед тем Уиллу Ноуксу своего целебного напитка? – прищурился Пак.

– Стаканчик-другой, не больше. Так вот, когда мы перебили всех крыс, я набрал в кузнице золы с окалиной и древесным углем, добавил пережженной земли с кирпичного завода (кирпичному делу, как я полагаю, тоже покровительствует Марс) – и собственноручно, при помощи железной кочерги, затолкал понемногу этой смеси во все крысиные ходы и норы, а также под половицы каждого дома. Хвостатые прислужники Луны ненавидят все, что побывало в руках чистоплотного Марса! Крысы, например, никогда не грызут железо.

– Ну, а как перенес лечение заика Джек? – поинтересовался Пак.

– Он выгнал из себя меланхолию вместе с потом, но схватил при этом простуду и кашель, и я исцелил его, приготовив обычный для таких случаев электуарий – лекарственную кашицу. Весьма примечательно к тому же (будь здесь мои коллеги-ученые, они бы с этим согласились), что пагубная сущность чумы, прежде чем испариться из тела, трансформировалась – или перевоплотилась – в жестокий насморк, хрипоту в горле и закладывание груди. Любая книга по астрологии откроет вам, о добрые люди, какие именно небесные светила влияют на голову, грудь и горло. И тогда мрак невежества, окутывающий вас… кхем… рассеется.

Во всяком случае, чума как таковая на этом прекратилась, и с того самого дня, как Марс указал мне путь к спасению, мы потеряли всего троих. Да и те заразились раньше!

И он торжествующе откашлялся – будто в трубу протрубил.

– Я все-таки доказал это! – воскликнул он. – Теперь вы видите, что применяя священную астрологию и неустанно допытываясь до истинной сути явлений, мудрец и мыслитель – если с толком выберет время – способен совладать и с чумой.

– Гм! – отозвался Пак. – А по мне, так простая душа…

– Простая душа! Это ты про меня? – возмутился мистер Калпепер.

– Да, простая душа и отважное сердце, и вдобавок ослиное упрямство и непомерная спесь – вот что сильнее всех звезд и планет на свете! Ты и в самом деле спас всю деревню, Ник.

– Это я-то упрям? Это я-то спесив? Да я им сразу сказал: не я, мол, ваш благодетель. Хвала Всевышнему и священной астрологии! А ты несешь такой же вздор, как этот слезливый осел Джек Маргет в своей проповеди. Я слушал его перед тем, как отправиться в Лондон, к моим больным в лазарете святой Марии.

– О! Так заика Джек произнес по этому случаю проповедь? Говорят, на кафедре заикание у него пропадает.

– Да, вместе с остатками здравого смысла. Он нагородил там целый трактат, исполненный самого отъявленного идолопоклонства. Тему он выбрал такую: «Муж многомудрый, избавивший град от напасти». Я бы мог ему подсказать кое-что получше, например: «Всему на свете свое…»

– Погоди, – прервал его Пак, – а с какой это стати ты потащился в церковь слушать Джека? У вас тут был новый, законно назначенный проповедник – Уэйл Эттерсоул, большой мастер нагонять тоску.

Мистер Калпепер смущенно поерзал на месте.

– Невежественная толпа, – пробормотал он, – деревенские старухи и – кхем! – детишки… Алисон и другие… они привели меня за руки в эту разукрашенную кумирню. Стоило бы и впрямь донести на Джека, который упорно соблюдал нелепые обряды так называемой Церкви, основанные на каких-то древних небылицах. Я берусь вам доказать…

– Не надо, не надо! – засмеялся Пак. – Занимайся лучше своими звездами и целебными травками. Вот донес бы на Джека в магистрат, и пусть бы его оштрафовали. Как же это ты, Ник, оплошал?

– Просто я… я упал на колени, и молился, и плакал со всеми у алтаря. В медицине это называется истерическим припадком. Наверное, так оно и было.

– Что было, то было, – копаясь зачем-то в сене, пробормотал Пак. – Ну и сено же у вас! То колючки, то ветки… Разве это пища для лошади – ясень, дуб и терн?

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Динь-динь-динь, зазвенел за поворотом знакомый велосипед. Это фельдшерица возвращалась от Моррисов.

– Ну как там двойняшки? – крикнула Уна.

– Все в порядке! – донеслось в ответ. – Крестины в следующее воскресенье!

– Что? Что? – Дан и Уна разом перегнулись через нижнюю створку двери, кое-как закрытая щеколда поддалась – и они вывалились наружу, облепленные сеном и листьями.

– Скорей, – торопила Уна, – надо же узнать, как их назовут!

И они припустили вверх по склону холма, крича и размахивая руками, пока фельдшерица с той стороны изгороди не сообщила им, как назовут близнецов.

А тем временем старый пони выбрался из незапертого сарая, и пришлось им еще побегать при свете звезд, загоняя его обратно.

Тайны отцов

Славные травы знали отцы,

Средства от всех болячек и бед —

Донник, Живокость и Бубенцы,

Рута, Вербена и Златоцвет,

Хмель, Кровохлебка и Змеевик

(Сколько в названиях колдовства!),

Тысячелистник и Базилик,

Мята, Красавка и Сон-трава.

Каждая былка, корень, цветок

Пращуров наших вылечить мог.

Дивные тайны знали отцы,

Вещие тайны трав и планет —

Марсу прислуживали Бубенцы,

Вестником Солнца был Златоцвет.

Всякому злаку обручена

Собственная его звезда:

Роза Венере посвящена,

Дуб – он Юпитеру служит всегда.

Просто и важно о том говорят

Книги, что пращуров тайны таят.

Дивные тайны наших отцов

Были с изъяном, правду сказать.

Славные зелья, в конце концов,

Запросто в гроб вас могли вогнать.

Спрашивать звезды о том, что за хворь,

Мучить больного в бреду и в поту,

Кровопусканьями пользуя корь, —

Глупости, если уж начистоту.

Много ошибок свершили они —

Пращуры наши – в прежние дни.

Но если в крае свирепствовал мор

И не вмещал новоселов погост, —

Как они дерзко шли вперекор

Немощи трав и бессилию звезд!

В двери, отмеченные крестом,

В улицы, выглоданные чумой,

Смело бросались они напролом,

Не замечая смерти самой.

Пусть не хватало знаний простых —

Мужество было знаменем их!

И если древний врач говорит,

И если верны слова мудреца,

Что впавших в смуту и скорбь исцелит

Прикосновение мертвеца, —

Тогда помогите нам, силы планет!

Тогда помогите нам, таинства трав!

Смущает нас разума зыбкий совет,

И сердце скорбит, слишком много познав.

Из глуби небес или бездны могил —

Верните нам пращуров веру и пыл!

Перевод Г. Кружкова

Саймон-простофиля

Перевод М. Бородицкой

Сотый

Бывает друг, сказал Соломон,

Который ближе, чем брат.

Но прежде, чем встретится в жизни он,

Ты ошибешься стократ.

Девяносто девять в твоей душе

Узрят лишь собственный грех,

И только сотый рядом с тобой

Станет один против всех.

Ни обольщением, ни мольбой

Друга не обрести.

Девяносто девять пойдут с тобой,

Покуда им по пути,

Покуда им светит слава твоя,

Твоя удача влечет.

И только сотый тебя спасти

Бросится в водоворот.

И будут для друга настежь всегда

Твой кошелек и дом,

И можно ему сказать без стыда

О чем говорят с трудом.

Девяносто девять станут темнить,

Гадая о барыше.

И только сотый скажет как есть,

Что у него на душе.

Вы оба знаете, как порой

Слепая верность нужна.

И друг встает за тебя горой,

Не спрашивая, чья вина.

Девяносто девять, заслыша гром,

В кусты удрать норовят,

И только сотый пойдет с тобой

На виселицу – и в ад!

Перевод Г. Кружкова

С горки медленно катилась знакомая длинная подвода, запряженная пятью лошадьми. Возле задних ворот усадьбы она остановилась, и Лисий Мяч пошел снимать тормозные колодки. По-настоящему его звали Брейбен, но когда много лет назад, еще малышами, Дан и Уна спросили, что он такое везет, то им послышалось не «лес для мачт», а «лисий мяч». Так они его и окрестили.

– Эй! – крикнула Уна с верхушки поленницы, откуда они с Даном наблюдали за дорогой. – Вы куда едете? А нам почему не сказали?

– Да за мной только что послали, – отозвался Лисий Мяч. – В Кроличьей роще застряла в грязи здоровенная лесина, тут-то мы и понадобились, – и он махнул кнутовищем в конец упряжки.

Дан и Уна спрыгнули с поленницы чуть не под копыта переднему коню, вороному по кличке Матрос. Лисий Мяч никогда не позволял им кататься на самой подводе – там не было бортов – но они прицепились сзади, стуча зубами от дорожной тряски.

За ручьем лесная дорога идет в гору, и вся цепочка лошадиных спин поднимается перед глазами, точно живая лестница. Лисий Мяч шагал впереди в своем рабочем балахоне из мешковины, какие носят лесорубы, а когда он оборачивался и улыбался, между усами и бородой цвета мешковины проглядывал яркий белозубый рот. Балахон был подпоясан кожаным ремешком, а голова прикрыта шапкой, тоже из мешковины, с длинным лоскутом сзади, чтобы кора и сучки не сыпались за шиворот. Он осторожно вел упряжку среди колдобин, полных дождевой воды, которая брызгала детям в лицо из-под колес. Молодые березовые побеги хлестали их по ногам, а иногда на дороге попадался старый, обросший поганками пень, который мог рассыпаться в труху под колесом, а мог и подбросить их как следует.

Наверху, посредине Кроличьей рощи, человек шесть мужчин и еще одна упряжка лошадей топтались вокруг болотистой ложбины, в которой увяз сорокафутовый дубовый ствол. Тут вся земля была взрыхлена копытами, а из-под толстенного комля выплеснулось целое море жидкой грязи.

– Вы зачем его так глубоко загнали? – спросил Лисий Мяч и прошелся поверх бревна, легонько постукивая по нему топором.

– Да вот застряло и ни с места, – проворчал владелец второй упряжки, Лукнор по прозвищу Кролик.

Лисий Мяч выпряг своих коней. Умные лошадки встряхнулись и навострили уши.

– Матрос уж точно все понимает, – шепнул сестренке Дан.

– Еще как понимает, – откликнулся кто-то позади них. Человек, сказавший это, был одет в мешковину, как и все остальные, и держал в руках такой же топор. Но дети, знавшие в лицо всех лесорубов в округе, сразу поняли, что он не здешний. Он, правда, был так же волосат и маслянисто-смугл, как Кролик-Лукнор, и будто родной брат походил на него ростом и сложением, но его карие глаза были кроткими, как у спаниеля, а густою, черной, из-под самых глаз растущей бородой он напомнил Уне Моржа с картинки к «Алисе в Зазеркалье».

– Вот ведь умница, верно? – повторил он, смущенно переминаясь с ноги на ногу.

– Верно, – кивнул Дан. – Уж если мистер Брейбен со своими лошадками не вытащит эту штуку из леса – стало быть, у нее корни выросли!

Так не раз говорил об их приятеле старый Хобден. И тут они заметили Пака. Он направлялся прямо к ним, ловко перепрыгивая через глубокие темные лужи.

– Берегись, тебя увидят! – вскрикнула Уна, бросаясь к нему навстречу.

– Да мы с господином Робином вроде как старые знакомые, – и бородач улыбнулся такой славной улыбкой, что Уна вмиг позабыла про Моржа и про все на свете.

– Разрешите представить вам Саймона Чейниса, – торжественно откашлявшись, начал Пак, – кораблестроителя из Порт-Рая, члена магистрата вышеуказанного города, а также единственного…

– Эй, поглядите-ка! Вот уж кто знает свое дело! – воскликнул их новый знакомый.

Оказалось, Лисий Мяч заново подпряг своих лошадей к обмотанной цепями верхушке ствола и поставил их под прямым углом к бревну. Потом он что-то скомандовал вполголоса, и лошади дружно напряглись, почти падая на колени. Тяжелей всех приходилось Матросу: он стоял в упряжке последним. Бревно чуть-чуть шевельнулось, и державшая его трясина оглушительно чмокнула.

– Пошло-о! – завопил Саймон Чейнис, хлопая себя по колену. – Поднатужьтесь, ребятушки, не то оно вас перетянет… Ох ты!

Левое заднее копыто Матроса потеряло опору, поскользнувшись на пучке вереска. Кто-то из мужчин сорвал с себя передник из мешковины и бросил его под ноги коню. Матрос устоял, но бревно по-прежнему прочно сидело в болоте, и вся упряжка отчаянно хрипела, выбиваясь из сил.

– Хэй! – рявкнул Лисий Мяч, и его ужасный кнут дважды просвистел в воздухе, с треском опускаясь на круп Матроса. Вороной пронзительно вскрикнул и сделал еще один, тот самый, недостающий рывок. Тонкий конец бревна вырвался из трясины и заскрежетал по сухому гравию, а толстый заплескался в грязи, точно буйвол в болотной жиже. В мгновение ока Лукнор припряг свою пятерку, и с храпом и топотом, фырканьем и звяканьем сорокафутовую громадину выволокли наконец на поросший вереском бережок.

– Уф! – сказал Лукнор. – Первый раз вижу, чтоб ты огрел Матроса кнутом – вот так, по-настоящему.

– Это и впрямь первый раз, – отозвался Лисий Мяч, проводя ладонью по двум выпуклым рубцам на крупе вороного. – Но в такой передряге я бы и брата родного не пожалел… Давай-ка сперва оттащим ее под горку, а после уж погрузим как следует и поедем нижней дорогой. Нет, Кролик, с деревяшкой я сам управлюсь, а ты подгони подводу. Эй, берегись!

Он что-то сказал лошадям, и те с новой силой натянули цепи. Огромная лесина, перекатываясь из стороны в сторону, медленно поползла вниз по склону. Следом тронулись и лесорубы с порожней подводой. Вскоре все скрылись из виду, только чуть колыхалось потревоженное болото, подрагивали юные березки да наполнялись водой отпечатки копыт.

– Слыхали? – обернулся к ребятам Саймон Чейнис. – Конь этот дорог ему как брат, но пришла нужда – и он не пощадил его.

– Только не ради собственной корысти! – вмешался Пак. – Ему нужно было сдвинуть с места бревно.

– Всем нам иногда позарез нужно сдвинуть какое-нибудь бревно… А ежели вы это насчет Фрэнки, так он сроду без нужды либо сверх нужды никого не ударил.

– Фрэнки? Да я о нем и словечка худого не сказал! – подбоченился Пак, незаметно подмигнув ребятам. – А хоть и сказал бы – тебе ли его защищать? Ты ж его сам…

– Да кому же, как не мне? – кипятился плечистый, грузный лесоруб, наступая на маленького и совершенно невозмутимого Пака. – Ведь я, почитай, был первым, кто узнал ему настоящую цену!

– И первым, кто попытался его отравить. Ты чуть не угробил беднягу Фрэнки прямо в открытом море!

Сердитая гримаса на лице Саймона сменилась растерянной ухмылкой. Он замахал на Пака своими громадными ручищами, но тот лишь отступил в сторону и безжалостно расхохотался.

– Но послушайте, господин Робин! – взмолился их новый знакомый. – Я вам все расскажу…

– Слыхал я эту историю. Расскажи вот лучше ребятишкам.

Крепкий коричневый палец Пака выпрямился, как стрела, нацеленная в грудь собеседнику.

– Видишь, Дан? Видишь, Уна? Перед вами единственный в мире человек, который поднес отраву самому сэру Фрэнсису Дрейку.

– О, господин Робин, побойтесь Бога! Вы небось не первую сотню лет живете на свете, вам-то все о нас ведомо, всякая худая молва…

И его темные глаза с такой беспомощной мольбой остановились на Уне, что девочка не выдержала.

– Сейчас же прекрати дразнить его, Пак! – воскликнула она. – Никого он не травил, ты ведь знаешь.

– Я-то знаю, а вот ты как догадалась?

– Ну, просто… просто он не такой, и все! – твердо сказала Уна.

– Спасибо на добром слове, – повернулся к ней Саймон. – Я… с детишками-то у меня всегда хорошо получалось. Кабы не этот старый бедокур… – и он сделал вид, будто замахивается топором на Пака, но тут же опять смутился и покраснел.

– А где вы познакомились с сэром Фрэнсисом Дрейком? – быстро спросил Дан, которому не нравилось, когда его причисляли к «детишкам».

– У нас в Порт-Рае, само собой, – ответил Саймон и, заметив удивленный взгляд мальчика, повторил: – Ну да, здесь неподалеку.

– Но как же так? – спросил Дан. – Ведь и в песенке поется: «Был девонширцем Фрэнсис Дрейк…»

– «И славным моряком», – подхватила Уна. – Не обижайтесь, пожалуйста, но тут, наверное, что-то не так.

Но Саймон Чейнис, похоже, все-таки обиделся. Он надулся и сердито запыхтел, не глядя на смеющегося Пака.

– Чушь! – взорвался он наконец. – Они вам еще не то наплетут, эти пустомели с запада. Пускай он даже родился где-то в ихнем Девоншире, но отец-то его сбежал из тех краев, когда Фрэнки был еще младенцем! Их там хотели убить, понятно? Вот старый пастор Дрейк и переселился в Чатем, и жили они на списанном судне, прямо в устье реки Медуэй. Там он и вырос, Фрэнки, в Чатеме, у самого моря, он и ходить-то учился на палубе! А Чатем – это Кент, ведь так? А Кент – он тут рядышком, на задворках, он, можно сказать, почти что Сассекс. И стало быть, Фрэнки – наш с вами земляк. Вот то-то, а вы говорите, из Девоншира! Тьфу! Они там, на западе, все охотники поудить рыбку с чужого бережка.

– Простите, пожалуйста, – сказал Дан. – Я не хотел.

– Ну-ну, не беда, вас просто ввели в заблуждение… Итак, я познакомился с Фрэнки у нас в порту, когда мой дядюшка, известный корабельщик, можно сказать, спихнул меня с верфи к нему на судно. Они как раз притащились из Чатема с двумя поломками: расколотым рулем и сломанной рукой у одного из матросов – кажись, у Муна.

«Возьмите на борт этого мальчишку, – проворчал дядюшка, – и отправьте его на дно! А я, так и быть, починю вам руль задаром».

– А почему ваш дядя хотел, чтобы вы утонули? – удивилась Уна.

– Да это он в шутку, вот вроде как господин Робин насчет отравы. Я в то время по глупости вбил себе в голову, будто корабли можно строить из железа. Вы только подумайте, железные корабли! Я смастерил себе такую игрушку из тонких стальных пластинок, и она держалась на воде – лучше некуда. Но мой дядюшка, всеми уважаемый корабельщик и вдобавок член магистрата – он хотел выбить из меня эту дурь, ну и отдал меня Фрэнки в подмастерья. А Фрэнки промышлял тогда на переправе.

– Что же он переправлял? – заинтересовался Дан.

– Не что, а кого. Несчастных голландцев с фламандцами перевозил потихоньку в Англию. Там у них людей сжигали почем зря, потому что королю испанскому пришла охота сделать из них папистов. Вот они и удирали в наши края, а Фрэнки им пособлял. Ох, и опасная была работенка! Прежний хозяин судна нипочем бы за нее не взялся, да только он уже помер, а корабль оставил Фрэнки в наследство.

Ну и натерпелись же мы на этой переправе! Рыщем, бывало, взад-вперед у голландского побережья, ночь – хоть глаз выколи, кругом одни мели, а чуть зазеваешься – плесь-плесь-плесь веслами – подкрадется в потемках испанский галиот… Фрэнки сам становился к румпелю, а Мун торчал на баке с фонарем под полой и таращился в темноту, не видать ли лодки с беглецами. И не успеют они подгрести поближе, мы их сразу хвать – и на борт: женщин, мужчин, детишек – кто попадется. И скорей назад, только ветер, как коршун, клекочет в снастях, а пассажиры наши в трюме возносят благодарственные молитвы, пока их, бедных, не затошнит…

Так прослужил я у Фрэнки около года, а людей мы переправили за это время не меньше сотни. Под конец Фрэнки уж так расхрабрился, что дальше некуда. Но и ловок он был на диво! Раз как-то в зимний шторм по дороге домой нас чуть было не перехватили. Испанский парусник несся прямо на нас курсом фордевинд, паля из всех носовых орудий. Фрэнки повернул к берегу и помчался во весь опор. Нас уже почти швырнуло на отмель, и тут он взял да и бросил якорь. Нам чуть нос не оторвало, зато развернуло против ветра, и мы сползли с песчаной косы, точно пьяница со скамейки в трактире. А испанец как завалился набок, так и остался лежать на песке, и его темное брюхо заносило снегом… Где ему было угнаться за Фрэнки!

– А команду спасли? – спросила Уна.

– Не знаю, нам было не до них. В трюме у нас плакал новорожденный младенчик, и его матери не терпелось добраться до постели. Мы пришвартовались в Дувре, и дело с концом.

– А сэр Фрэнсис Дрейк был доволен?

– Господь с вами, барышня, какой там сэр Фрэнсис! Да он был тогда почитай что безбородым парнишкой, стриженым, губастым и уж до того отчаянным! И этот сорвиголова и насмешник плавал по всем британским проливам, и командовал нами, и все наши жизни держал в руках, и любой из нас по его приказу тотчас прыгнул бы за борт, в самую черную ночь…

– А тогда зачем вы поднесли ему отраву? – не удержалась Уна, и Саймон потупился, как нашаливший мальчишка.

– Просто нашего кока ранило, вот Фрэнки и послал меня готовить пудинг. Я и так, и этак старался, а вышло какое-то месиво, и чем дольше оно варилось, тем меньше походило на пудинг… Мун откусил от своей доли, жует-жует, никак не прожует. Фрэнки тоже попробовал и – что было, то было! – взял меня за ухо, вывел на бак, и там они с Муном давай швырять в меня этот чертов пудинг, кусок за куском и всё с размаху, прямо в лицо!

И Саймон потер свою бородатую щеку.

«В другой раз, – говорит Фрэнки, – подавай мне уж сразу картечь, я хоть буду знать, что́ ем». Вот и все, а что касается отравы…

Но он не договорил, потому что дети громко смеялись.

– Ой, ну конечно, никакой отравы не было, – сказала наконец Уна. – И вообще, Саймон, вы нам ужасно нравитесь!

– Детишкам-то я всегда нравился, – вздохнул Саймон, смущенно улыбаясь, и вокруг его глаз – там, где не было бороды – лучами разбежались морщинки. – Они, бывало, всё распевали у нас за воротами: «Саймон-Саймон, простофиля…[8]».

– А сэр Фрэнсис вас не дразнил? – спросил Дан.

– Что вы! Он был настоящий джентльмен. Смеяться-то он смеялся – он всех подымал на смех – но обижать не обижал. И я любил его. Я полюбил его еще прежде, чем его узнала вся Англия, и прежде, чем королева Бет разбила ему сердце.

– Но ведь он тогда еще ничего особенного не совершил, правда? – вмешалась Уна. – И Армаду не победил, и вообще…

Саймон в ответ показал на глубокие борозды, оставленные на поляне громадным бревном.

– Вы еще скажите, что эти добрые сорок футов корабельного леса не воевали с ветрами и бурями от самого своего рождения. Ничего не совершил? Да за один только месяц на голландской переправе нашему Фрэнки выпадало больше опасностей и приключений, чем знаменитому сэру Фрэнсису за полгода! А на чем он выходил в море? На старой посудине для каботажных перевозок! Груда кое-как сбитых деревяшек да несколько саженей хлипкой веревки, и все это держалось на честном слове да на самом Фрэнки. И он не давал нам падать духом, мы все загорались от его огня, вроде как поленья в камине занимаются от сухой растопки… Такой уж он уродился: это по всему было видно.

– Интересно, а сам-то он знал, кем станет? Представлял себе это, когда оставался один? – спросил Дан, заливаясь краской.

– Похоже, что да. Про это все думают – так или иначе. Но Фрэнки есть Фрэнки! Чем зря гадать, что его ждет, он решил все разузнать заранее. Только вот… – Саймон вопросительно глянул на Пака, – можно ли мне рассказать им об этом?

Пак молча кивнул.

– Моя матушка, – продолжал Саймон, – была просто добрая и красивая женщина, но вот сестра ее, что доводилась мне теткой, та обладала особым даром, который перешел к ней по наследству.

– Э, нет, так не пойдет! – воскликнул Пак, видя, что ребята ничего не поняли. – Вы помните, что обещал Робин вдове Уитгифт – до тех пор, пока их род не пресечется?[9]

– Конечно. Всегда должен быть в их семье тот, кто видит сквозь землю глубже, чем остальные, – выпалил Дан.

– Ну так вот, – продолжал Пак, – бабушка Саймона по материнской линии вышла замуж за слепого сына матушки Уитгифт. И одной из ее дочерей, Саймоновой тетке, как раз и достался этот дар ясновидения. Теперь вам понятно?

– Так я же к тому и веду, – отозвался Саймон, – просто вы забежали вперед… Моя тетушка умела предсказывать будущее. Правда, дядюшка мой, важная персона в городе и в порту, не одобрял подобного вздора. Да и тетушку, бывало, не уговоришь погадать: у нее потом голова с неделю болела. Но Фрэнки, как только прослышал о теткином даре, так прямо покой потерял: пускай, мол, она предскажет ему судьбу.

И вот как-то раз, когда мы стояли в порту, тетушка поднялась к нам на борт с чистой рубахой для меня и корзинкой яблок. Тут-то Фрэнки и пристал к ней как банный лист: погадай да погадай ему по руке.

«Ну ладно, ты будешь дважды женат и умрешь бездетным», – говорит она и отталкивает его ладонь.

«Это вы бабам рассказывайте, – говорит Фрэнки, – а мне расскажите про меня самого!»

И снова сует ей руку прямо под нос.

«Ну хорошо, ты добудешь уйму золота, – говорит она. – Отпусти же меня, негодник!»

«К черту золото, – говорит Фрэнки. – Я хочу знать, что меня ждет – что мне предстоит совершить. Ну пожалуйста, матушка!»

И давай ее уламывать, а уж уламывать женщин Фрэнки умел. Перед ним ни одна не могла устоять, иные даже про морскую болезнь забывали.

«Ну, так и быть, – говорит наконец моя тетка. – Получай, коли приспичило. Многое тебе предстоит совершить, и будешь ты пировать с мертвецом, заехав за край земли, и это еще цветочки. Ибо ты откроешь неведомый путь с востока на запад и обратно, и там, на этом пути, схоронишь лучшего друга и сердце свое вместе с ним. Но путь, открытый тобою, никто никогда не закроет, пока ты будешь лежать спокойно в своей могиле»[10].

«А если не буду?» – спрашивает Фрэнки.

«Ну, тогда, – отвечает тетушка, – железные корабли станут ездить посуху: верно, Сим? И довольно глупостей! Где твоя грязная рубаха?»

Больше Фрэнки из нее ни слова не вытянул. Когда мы с тетушкой вышли из каюты, он стоял возле румпеля с рассеянным видом и подбрасывал на ладони яблоко.

«Боже мой! – говорит мне тетушка. – Целый мир у него в горсти, маленький и круглый, точно яблочко».

«Вы ж его сами угостили», – напомнил я.

«Ну конечно, – говорит она, – это просто яблоко…» – и пошла себе на берег, прижимая руку ко лбу. У нее всякий раз голова болела от предсказаний.

Мы с Фрэнки еще не раз ломали головы над тетушкиными словами. И он частенько поминал их, к месту и не к месту. Когда мы в следующий раз вышли на переправу, неподалеку от Кале повстречался нам капитан Стеннинг на своем судне и предупредил, что испанцы закрыли для англичан все голландские порты, а ихние галиоты нынче прямо взбесились и никому проходу не дают. Сам он шел отсиживаться в Шорем; но Фрэнки, зная, что Стеннинг давно завидует нашему везению, решил пока не менять курса. Возле самого Дюнкерка налетел-таки на нас испанец: здоровенный, остробрюхий, с крестами на парусах. Мы с ним связываться не стали. Мы просто пустились наутек, от греха подальше.

«Похоже, что эту дорогу скоро и впрямь закроют, – говорит мне Фрэнки, поворачивая румпель. – И придется мне открыть другой путь, о котором напророчила твоя тетушка».

«Не нравится мне этот испанец, – говорю я, – он наступает нам на пятки».

«Пустяки, – говорит Фрэнки. – Его задержит прибрежное течение. Как это она сказала – докуда я стану лежать спокойно в своей могиле?»

«Пока железные корабли посуху не поплывут», – говорю.

«Вздор все это, – проворчал он. – Будто миру не все равно, когда и на какой широте Фрэнки Дрейк проделает в море дыру».

А испанец тем временем ставит еще паруса. Я сказал об этом Фрэнки, но ему хоть бы что.

«Ну ясно, – говорит, – почуял течение. Эх, попадись он мне там, на песочке против Дувра, уж я бы его ощипал, при таком-то ветре! А еще бы лучше собрать туда в темную ночь все эти высоченные парусники, да чтоб покрепче задуло с севера, и тут бы я к ним подобрался с наветренной стороны… а потом черпал бы золото горстями! Что там еще твоя тетка сказала – будто бы целый мир у меня в горсти?»

«Ага, – говорю, – только это было яблоко».

Фрэнки рассмеялся – он часто потешался надо мной, – а потом помолчал немного и говорит:

«А тебе никогда не хотелось вот так взять да прыгнуть за борт, и пропади оно все пропадом?»

«Нет, – говорю, – мне и на борту слишком сыро. Смотри-ка, он поворачивает оверштаг».

«Я ж тебе говорил, – усмехается Фрэнки, даже не глядя в ту сторону. – Сейчас пошлет нам вдогонку папское благословение. Слезь-ка с этого поручня, они ведь сдуру могут и попасть».

Я слез и прислонился к поручням спиной, а испанец покуда открыл орудийные люки: они так и засветились красным изнутри.

«Так что же случится, коли меня потревожат в моей могиле? – не унимался Фрэнки. – Дорогу мою закроют, а вместо нее откроют другую – так, что ли? Или она говорила про две дороги? Не нравится мне все это… Ты вот, к примеру, веришь в свои железные корабли?»

Я молча кивнул головой. Он и сам знал, что я в них верю, и тоже кивнул мне в ответ.

«Другой на моем месте поднял бы тебя на смех, Сим. Но только не я. Ложись! Вот оно, папское благословение!»

Испанец, разворачиваясь, разом пальнул из всех бортовых орудий. Ядра так и посыпались в воду, только одно угодило в поручень за моей спиной, и я весь вдруг как-то странно похолодел.

«Эй, Сим, у тебя что, пробоина? Поди-ка сюда», – говорит мне Фрэнки.

«О господи, мистер Дрейк! У меня ноги не двигаются…» – и это были последние слова, что я вымолвил за много месяцев.

– Как это? Почему? – наперебой закричали дети.

– Поручень ударил меня вот сюда, – Саймон неуклюже завел руку за спину. – И у меня все тело отнялось, от плеч и донизу, и язык во рту не ворочался. Фрэнки сам притащил меня на закорках к тетушке в дом, и там я лежал в постели, немой и неподвижный, месяц за месяцем, а тетушка день и ночь растирала меня руками. Она верила в целительную силу растираний, и потом, у нее ведь все-таки был особый дар… В конце концов мою бедную спину вдруг отпустило – и стал я опять как новенький, только сил не больше, чем у котенка.

Ну, думаю, долго же я провалялся в кровати. И первым делом спрашиваю, где Фрэнки.

«Ищи ветра в поле, – говорит тетушка. – Он уж давно уплыл».

«Как бы мне, – говорю, – поскорей догнать его?»

«У тебя, – говорит она, – будут теперь другие заботы. Твой дядя помер на Михайлов день, а верфь осталась нам с тобою в наследство. Так что займись-ка делом, да смотри: больше никаких железных кораблей!»

«Как! – говорю. – Да ведь вы одна в них и верили».

«Может, я и сейчас в них верю; но я всего только женщина, хоть во мне и течет кровь Уитгифтов. Да и Англии нынче нужно побольше кораблей из обычного прочного дерева. Вот ты их и будешь строить».

– И с того дня, – вздохнул Саймон, – я и в руки не брал ни листочка железа. Даже лодки игрушечной не смастерил ни разу, даже чертежика не начертил!

И он смущенно улыбнулся.

– Уитгифты всегда были упрямы, – пробормотал Пак, – особенно по женской линии.

– А сэра Фрэнсиса Дрейка вы больше не встречали? – спросил Дан.

– Не скоро довелось нам встретиться. Знаете, дела, заботы, то да се, а тут меня еще выбрали в магистрат, – в общем, не видались мы двадцать лет. Нет, слухи-то до меня доходили: слухи о Фрэнки давно разнеслись по свету. Дерзкие вылазки, ловкие маневры – все точь-в-точь как тогда, на переправе, только теперь на него обращали больше внимания… Когда королева Бет посвятила его в рыцари, он прислал моей тетушке в подарок высушенный апельсин, наполненный душистыми пряностями. И она расплакалась над ним, проклиная себя за свои пророчества. Это она, мол, его надоумила пуститься в такое опасное плавание! Хотя мне сдается, пророчества тут ни при чем. Но ведь как точно она все предсказала! Целый мир улегся к нему в ладонь, и он схоронил своего лучшего друга, мистера Даути…

– Оставь в покое мистера Даути, – скомандовал Пак. – Расскажи, как ты снова свиделся с сэром Фрэнсисом.

– Ах, да! Это было в том году, когда меня выбрали в городской совет – в том самом году, когда король Филипп снарядил свой флот против Англии, не спросясь у Фрэнки.

– Непобедимая Армада! – обрадовался Дан. – Я так и думал, что до этого дойдет.

– Я-то знал, – продолжал Саймон, – что Фрэнки не даст испанцам и понюхать лондонского дымку. Но у нас в Порт-Рае многие сомневались на этот счет. Пушечный гром доносился с ветром от острова Уайт, нагоняя страху на горожан. Сперва погромыхивало вдалеке, потом все ближе и ближе, и к концу недели грохотало так, что женщины на улицах взвизгивали от испуга. И вот со стороны Гастингса показались они, в громадном облаке порохового дыма и вспышках пламени… А наши то вырывались вперед, то храбро ныряли обратно, в самое пекло. Грохочущее облако стало сдвигаться к другому берегу, и я понял, что Фрэнки теснит испанцев к нашей переправе – к тем голландским отмелям, среди которых он был как дома!

Тогда я говорю тетушке: «Дым поредел. Бьюсь об заклад, что у Фрэнки снаряды на исходе. Пора мне идти».

«Только не в этом старье! – говорит тетушка. – Надень новый камзол, который я тебе справила, чтоб заседать в ратуше. В такой день нельзя осрамиться!»

Я натянул камзол, повесил на грудь золотую цепь, надел голландские штаны пузырями и все, что полагается.

«И я с тобой», – вдруг заявляет тетушка и выходит ко мне разодетая в пух и прах: сборки, оборки, корсаж и всякое такое. Она была женщина видная.

– Но на чем же вы поплыли? – спросила Уна.

– На своем собственном судне: я владел им пополам с тетушкой. И отправились мы не с пустыми руками! Перед этим я три дня грузил на «Святого Антония» все, что было припасено у нас на верфи. Мы набили трюм большими, малыми и средними пушечными ядрами, набрали железных прутьев и крепежных полос для судовых плотников, и целый штабель новеньких дубовых досок толщиной в три дюйма, и кожаные ремни для орудийных затворов, и кучу отличной пакли, и свертки парусины, и сотни ярдов лучшего каната. Я-то знал, что́ ему пригодится после недели такой работенки! Я ведь, милая барышня, сам корабельщик.

За мысом Данджнесс будто нарочно поджидал нас попутный ветерок, и не успел он выдохнуться, как мы добрались до места. Испанские суда сбились в кучу возле Кале, а наши рассыпались вокруг и вовсю зализывали раны. Иногда какой-нибудь испанец пальнет из нижнего люка, ядро пролетит над мелкой зыбью и плюхнется в море. Но в бой никто не вступал: видно, решили передохнуть до следующего прилива.

На первом английском судне, что нам повстречалось, матросы укрепляли поваленные поручни. С нами никто не заговорил. На втором – это был черный двухмачтовый барк – наскоро выкачивали воду из трюма. Здесь тоже промолчали. Зато на третьем, где латали дыры, какой-то малый в мундире перегнулся с полуюта и разглядел, что у нас за груз. Я спросил у него, где найти капитана Дрейка.

«Причаливай сюда! – скомандовал он. – Мы берем весь товар».

«Это только для мистера Дрейка», – говорю я, а сам на всякий случай держусь подальше, чтоб он мне ветер не загораживал.

«Эй, вы, там! Кому говорят! – завопил он. – У нас на судне сам лорд-адмирал! А ну, причаливайте к борту, не то вздернем на рее!»

Ну, мне-то было наплевать, кто он такой – главное, что не Фрэнки. Пока он кипятился, я нырнул за другое судно, выкрашенное в зеленый цвет и с побитыми бортами. Теперь мы оказались в самой гуще.

«Эгей! Эге-гей! – закричали на зеленом. – Причаливай сюда, старина, я куплю весь твой груз. Я – Феннер, что разбил семерых португальцев. У меня ни ядер, ни картечи, все вышло подчистую! Фрэнки меня знает».

«Зато я не знаю», – говорю я, не сбавляя хода.

Этот оказался тертый шкипер. Видит, что я норовлю проскочить мимо, и давай кричать своему приятелю на шлюпе из Бридпорта, что маячил впереди:

«Джордж! Эй, Джордж! Подстрели-ка вон того селезня, сейчас мы его распотрошим!»

И хотите верьте, хотите нет, эта кургузая береговая посудина загораживает нам дорогу и собирается стрелять.

Тут моя тетушка подходит к борту и глядит прямо на них.

«Ты бы, Джордж, – говорит она, – сперва разделался с врагами, а после уж принимался за друзей».

Тот малый, что наводил на нас ихнюю пушчонку, сорвал с себя шляпу, назвал тетушку королевой Бет и спросил, не торгует ли она выпивкой – «а то у бедных моряков совсем пересохло в глотках». Тетушка его хорошенько отчитала. Она никому не давала спуску.

И тут появился Фрэнки. Длинный вымпел его корабля свесился за борт, на шкафуте после абордажа – месиво из драных снастей, борта почернели от копоти. Мы подошли к нему вплотную и забросили гак на край орудийного люка.

«Мистер Дрейк! Ау, мистер Дрейк!» – позвал я.

Он стоял на носу, на якорном блоке – рубаха распахнута до пояса, а сам сияет как солнышко.

«А вот и Сим, – говорит он как ни в чем не бывало. Это через двадцать-то лет! – И что же, – говорит, – тебя сюда привело?»

«Пудинг, – говорю я и не знаю, плакать или смеяться. – Вы ж мне сами велели в следующий раз подавать вам сразу картечь. Вот я ее и привез».

Он только глянул на «Святого Антония» – и давай от восторга поминать по-испански всех чертей и дьяволов. А потом он спрыгнул прямо к нам на палубу и поцеловал меня на виду у всех этих молодых зазнаек. Его матросы уже вылезали из люков, торопясь приняться за погрузку. И когда он увидел, как я обо всем позаботился, – он опять меня расцеловал.

«Вот, – говорит он, – настоящий друг, такой, что лучше родного брата… Госпожа моя, – повернулся он к тетушке, – все, что вы мне нагадали, сбылось. Я открыл тот путь с востока на запад и схоронил свое сердце на полпути».

«Знаю, – говорит тетушка. – Потому-то я и пришла».

«Но вот этого вы не предсказывали», – и он показал рукой на испанский флот.

«Да мало ли, что ты еще натворишь на свете, – пожала плечами тетушка. – Важно, что происходит с тобою самим. Ведь так?»

«Ну еще бы. Только об этом забываешь, когда так много хлопот… Сим, – говорит он мне, – мы должны до рассвета загнать испанцев дальше за Дюнкерк, на наши с тобой песчаные мели. Всех до единого! А там, глядишь, после штиля задует покрепче с севера – и мы их голыми руками возьмем!»

«Аминь, – говорю я ему. – Вот я тут привез тебе, что удалось наскрести… Есть у вас пробоины?»

«Ничего, мои люди займутся этим, когда будет время».

И он заговорил о чем-то с тетушкой, пока матросы выгружали всякую всячину из нашего трюма и с палубы. Был там, кажись, и старый Мун, он кивнул мне издали: разговаривать было некогда. Уже испанцы завели свои молитвы с колоколами и свечками, когда мы наконец разгрузили «Святого Антония». Двадцать две тонны разного добра – вот сколько я ему привез.

«А теперь, Сим, – говорит мне тетушка, – пора и честь знать. Мистеру Дрейку не до нас. Он велел доставить нас домой на Бридпортском шлюпе. Охота мне еще потолковать с теми молокососами!»

«Да вот же наше собственное судно, – говорю я, – готовое и чистенькое!»

«Хоть сейчас на бал, – усмехнулся Фрэнки. – Осталось начинить его смолой и серой и устроить фейерверк. Если этих чертовых испанцев пальбой не загонишь на мели, я выпущу на них брандеры – и подкопчу их на славу!»

«Я дарю ему свою половину «Святого Антония», – говорит мне тетушка. – А как насчет твоей?»

«Она сама это предложила», – засмеялся Фрэнки.

«Жаль, я не слышал, о чем вы толковали, – говорю я. – А то бы я первый это предложил».

И я показал ему, как лучше ставить паруса на «Антонии»; и видя, что ему и впрямь некогда, мы перешли на шлюп и отплыли к дому.

Но Фрэнки, скажу я вам, был настоящий джентльмен. Умел, когда нужно, оказать почет! Пока мы проплывали у них под кормой, он стоял с непокрытой головой на полуюте, как будто моя тетушка – сама английская королева, и его музыканты играли на серебряных трубах «Благословенную Мэри»… Господь с вами, барышня, да неужто я вас огорчил?

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Сквозь березовый подлесок на поляну выбрался вспотевший и запыхавшийся Лукнор.

– Наконец-то погрузили! Ну и возни с этой деревяшкой! Мастер Дан, мисс Уна, хотите прокатиться на ней домой?

Лесорубы столпились внизу на дороге. У всех был довольный вид. Гигантское бревно лежало на подводе, прикрученное цепями крест-накрест.

– Лисий Мяч, а куда его теперь повезут? – спросил Дан, вскарабкавшись вместе с Уной на верхушку ствола.

– В Рае, на верфи, сделают из него киль для рыболовной шхуны: так я слыхал. Ну, держитесь крепче!

Он щелкнул кнутом, и дубовый ствол дернулся, накренился, выправился и поплыл, покачиваясь, над дорогой, точно гордый корабль по морским волнам.

Юность Фрэнки

Старый Горн к Атлантике вострубил:

(Э-гей! Э-ге-гей!)

«Уж не ты ли наставником Фрэнку был?

Он, убрав брамселя, на закат проплыл».

(Возле мыса Горн!)

Океан Атлантический отвечал:

«Нет, меня он на всех парусах промчал.

Может, в Море Северном он мужал?»

(У песчаных дюн!)

Отвечало Море издалека:

«Да, я знаю этого паренька.

Фрэнком Дрейком он звался, когда был юн.

(У песчаных дюн!)

Сумасшедшие штормы мои не раз,

Как котенка, трепали его баркас —

Так, что он лишь чудом команду спас.

(У песчаных дюн!)

Я его осыпало градом и льдом

И, как плеткой, хлестало его дождем

И швыряло с размаху на волнолом.

(У песчаных дюн!)

Он учился править сквозь ночь и мрак

От Мардейка до Дюнкерка на маяк,

Иль на выстрел из пушки, когда туман.

(У песчаных дюн!)

Он еще был зелен и безбород,

Как уже ненавидел Испанский флот,

И, клянусь, он свел с ним недурно счет.

(У песчаных дюн!)

Если есть у вас буря, гром или шквал,

Чтобы он подобного не знавал,

Когда шкурой три раза в день рисковал,

(У песчаных дюн!)

Если вы таите такой подвох,

Что способен его захватить врасплох,

Дабы выхода он отыскать не мог, —

(Возле мыса Горн!)

Я готов прозакладывать нынче вам

(Э-гей! Э-ге-гей!)

Свои Брюгге, Лейден и Амстердам,

Да еще впридачу Ньюпорт отдам.

Так смелей, капитаны, навстречу штормам!

(Возле мыса Горн!)

Перевод Г. Кружкова

Древо правосудия

Перевод М. Бородицкой

Баллада о заброшенном карьере

Закрылись двери кабака,

И смеркся день весенний.

В господский лес два паренька

Пошли стрелять оленей.

Но были оба под хмельком

И расшумелись так,

Что лорд послал за лесником,

А тот спустил собак.

…Убит олень, убита лань —

Добыча недурная,

Как вдруг из леса – крик и брань,

И псы зашлись от лая.

Тут парни из последних сил

Пустились наутек,

Но в чаще путь им преградил

Зеленый огонек.

И страж невидимых ворот

Вскричал: «Людское семя!

Как вы посмели наш народ

Будить в ночное время?»

«О, сжалься! Здешних всех лесов

Лорд Пелем господин,

И сворами свирепых псов

Владеет он один.

О, дай пройти, не то настичь

Успеет нас лорд Пелем,

И никогда лесную дичь

Мы больше не подстрелим!»

«Бросай свой нож, бросай свой лук

И стрелы – в тот овраг,

И я избавлю вас от мук,

Укрою от собак».

Вот острый нож и лук тугой

Оставлены на склоне,

И распахнулся холм лесной,

И скрыл их от погони.

«Что там за грохот, что за стук,

Скажи нам поскорей!» —

«Земного эха дальний звук

Не для людских ушей».

«Что там за пламя, что за свет

Блестит во мраке ночи?» —

«Огней подземных дальний след

Слепит людские очи».

«А что за ложе тверже льда

И снега холодней?» —

«То златоносная руда

И россыпи камней.

В наш древний край спустились вы

Дорогою короткой —

Зато не очутились вы

В темнице за решеткой!»

Очнулись парни – уж давно

Над лесом рассвело.

В карьер заброшенный, на дно

Их ночью занесло.

А вслед одна из гончих сук

Упав, сломала спину…

Друзья нашли свой нож и лук

И схоронили псину.

Но что там был за дивный край,

И кто их спас в ночи?

Не знаешь правды – не болтай,

А знаешь – помолчи.

Перевод М. Бородицкой

Был теплый, пасмурный зимний день. В Даллингтонской дубраве и по всей долине гудел юго-западный ветер. После обеда дети отправились на поиски старого Хобдена. Он подрядился на три месяца расчищать заросший овраг на дальнем краю леса и обещал им раздобыть живую соню вместе с гнездом.

На молодых буках еще пестрела листва, продолговатые рыжие листья каштанов устилали землю, а по дорожкам густо алели приоткрытые клювики проросших желудей.

Дан и Уна шли напрямик, срезая путь где только можно, и уже почти добрались до места, когда послышался стук копыт. Они остановились у старого бука, на котором лесничий Ридли всегда развешивал убитых «вредителей». Пушистые тельца несчастных хищников болтались на ветвях: некоторые совсем как живые, другие уже высохли и съежились.

– Еще три совы прибавилось, – сосчитал Дан, – два горностая, четыре сойки и пустельга. Уже десять штук на этой неделе. Ридли просто зверь!

– В мое время, – раздался голос у них за спиной, – на таких деревьях вырастали плоды покрупней!

Сэр Ричард Даллингридж[11] натянул поводья, и его серый конь Орлик послушно остановился.

– Во что вы нынче играете? – спросил всадник.

– Ни во что, сэр, – вежливо ответил Дан. – Мы ищем старого Хобдена, он обещал подарить нам соню.

– Соню? Такую сонную зверюшку?

– Да, сэр, прямо в гнездышке.

– Вот оно что. Там, в низине, я повстречал дровосека. Идемте!

Он развернул коня, проехал немного назад по дороге и махнул рукой в сторону вырубки. Там, среди толстых буковых пней, густого орешника, молодых берез и каштанов деловито сновал старый Хобден. К весне все это должно было превратиться в поленья для камина, подпорки для хмеля и гороха, колья, жерди и просто вязанки хвороста.

Из-под тернового куста послышался тихий смех, и на дорогу, прижимая палец к губам, выбрался Пак.

– Гляньте-ка! – прошептал он. – Вон, за бересклетом. Ридли там уже полчаса сидит.

Ребята пригляделись – и в самом деле увидели лесничего Ридли. Тот сидел скрючившись в пересохшей канаве, наблюдая за Хобденом, точно кошка за мышкой.

– Ха! – воскликнула Уна. – Хобден-то свои силки давно проверил, еще до завтрака. Он всегда так делает. А кроликов уносит домой в вязанке хвороста. Он нам завтра расскажет, сколько наловил.

– Охотников до чужой дичи и в наше время хватало, – кивнул сэр Ричард и не спеша поехал вперед, вдоль ровно подстриженных молодых буков. Пак взялся за повод, ребята зашагали рядом.

– И что вы с ними делали? – спросил Дан. Они как раз поравнялись со страшным деревом лесничего Ридли.

– Да вот что! – сэр Ричард мотнул головой в сторону болтавшейся на ветке мертвой совы.

– Только не Ричард, – вмешался Пак. – Он не из тех свирепых нормандцев, что могли повесить человека из-за подстреленного оленя.

– Просто их жены… просто я не выношу бабьего визгу. Но что это я еду, а вы идете!

Он легко спешился и похлопал Орлика по плечу. Умный конь попятился, пропуская детей, а сэр Ричард зашагал впереди. Он шел так, будто ему принадлежали все окрестные леса.

– Я не раз говорил друзьям, – усмехнулся сэр Ричард, – что Вильям Рыжий не единственный нормандец, кого смерть настигла в лесу на охоте.

– Это что, король Вильям Руфус? – спросил Дан.

– Он самый, – подтвердил Пак, сшибая ногой пучок рыжеватых поганок.

– Был, например, некий рыцарь, недавно прибывший из Нормандии, – продолжал сэр Ричард, – которому король Генрих пожаловал поместье неподалеку отсюда, в Кенте. Так он устроил в честь короля охоту на оленей, а за день перед тем умудрился повесить сына своего лесничего.

– Это когда же было? – задумчиво почесав ухо, спросил Пак.

– Летом того года, когда король Генрих разбил своего братца Роберта Нормандского в битве при Теншбрэ. Наши корабли как раз стояли в Пэвенси, снаряжаясь на войну.

– А что стало с тем рыцарем? – спросил Дан.

– Его нашли пришпиленным к стволу ясеня: три стрелы пронзили насквозь его кожаный камзол. Я бы на его месте надел кольчугу!

– А вы его видели? Он, наверно, был весь в крови? – допытывался Дан.

– Меня там не было. Мы с Де Акилой на причале в Пэвенси наблюдали за погрузкой: пересчитывали бочонки с элем, колчаны со стрелами, лошадиные подковы и прочее. Армия была в сборе, ждали только короля, чтобы плыть в Нормандию сражаться с Робертом. Но его величество приказал сообщить Де Акиле, что желает перед отплытием во Францию поохотиться с ним в его лесах.

– А что это королю вдруг снова захотелось поохотиться? – удивилась Уна.

– Если б он сразу отплыл во Францию после убийства того рыцаря из Кента, люди сказали бы, что он сам опасается быть убитым. Он должен был показать своим английским подданным, что ничего не боится, а Де Акила должен был проследить, чтобы с королем при этом ничего не случилось. Нелегкая задача! Пришлось Де Акиле и нам с Хью прочесать все земли, принадлежавшие дому Орла, чтобы обеспечить нашему государю подобающее и, главное, безопасное развлечение… Взгляните вон туда!

За поворотом дороги лес расступился, и они вышли на вершину холма. Отсюда открывался прекрасный вид на Даллингтонскую дубраву, что раскинулась по склонам долины, пятнистая, дымчато-рыжая, точно грудь вальдшнепа.

– Знаком вам этот лес? – спросил сэр Ричард.

– Вы бы видели, какие там весной колокольчики! – зажмурилась Уна.

– Я видел, – отвечал сэр Ричард, глядя на долину. – Туда, в Даллингтон, мы с Хью первым делом приманили всех окрестных оленей: там их нужно было продержать до приезда короля. Затем нам предстояло отобрать сотни три загонщиков, чтоб они гнали зверя поближе к укрытиям, устроенным для лучников, и король бы мог достать его стрелой. Тут-то и крылась опасность! В неразберихе гоньбы нормандец-король и какой-нибудь саксонский крестьянин могли оказаться слишком близко друг от друга. Завоеванный народ не сразу начинает любить завоевателей. Вот почему нам нужны были надежные люди, за которых поручились бы их односельчане или родня – поручились собственной жизнью, землей и скотом. Понимаете?

– Значит, если бы кто-то из загонщиков вздумал подстрелить короля, – пояснил Пак, – сэр Ричард наказал бы всю его деревню. Так что сами деревенские должны были выбрать надежного человека.

– Точно так, – подтвердил сэр Ричард. – Но дело еще осложнялось тем, что его величество после убийства в Кенте учинил на редкость жестокую расправу (он велел повесить двадцать шесть человек) – и, прослышав об этом, наши крестьяне совсем одурели от страха. Легче барсука выкурить из норы, чем выманить из дому саксонца, коли он заупрямится. Да тут еще вновь пронесся слух, будто бы Гарольд Саксонский жив и скоро избавит их от нормандцев, то бишь от нас.

Слух этот после Сантлейка распространялся каждую осень.

– Но ведь Гарольд, их король, был убит в сражении при Гастингсе, – сказала Уна.

– По крайней мере, так говорили, и мы в этом не сомневались. Но саксонцы всегда верили, что он еще объявится. И уж нам с Хью от этого было не легче!

Сэр Ричард не спеша зашагал вниз по склону меж поредевших деревьев. Приятно было смотреть, как он ловко ступает, не задевая длинными шпорами за кустики почерневшего вереска.

– И все-таки мы с этим справились! – продолжал он свой рассказ. – В конце концов, женщины не хуже мужчин могут кричать и шуметь, загоняя дичь, а уж как поднимут оленя, тут и старухи встрепенутся, и калеки побегут. Де Акила посмеялся, когда Хью прочел ему наш перечень загонщиков. Добрая половина были женщины, и почти столько же попов: саксонских и нормандских клириков.

Нам же с Хью все это время было не до смеха. Наконец, через восемь дней, Де Акила, сеньор Пэвенси, встретил нашего государя и сам препроводил его к первому укрытию для стрелков – возле мельницы на опушке. Мы с Хью, набравшись терпения, залегли вместе с нашими загонщиками (чтобы присматривать и за ними, и за дичью) на самом краю дубравы. Вот прозвучал большой охотничий рог Де Акилы, и мы двинулись вперед, растянувшись цепью в пол-лиги. Ох, поглядели бы вы на этих толстопузых священников в подоткнутых сутанах – как они пыхтели и вопили на бегу! А чинные мельники с палками, обшаривающие подлесок! А рядом, глядишь, какая-нибудь саксонская девчонка, рука об руку со своим парнем, несется, горланя во всю глотку и перепрыгивая через папоротники – просто так, потехи ради.

– Хэй! Хо-эй! А-хой! Хо-эй-о-эй! – оглушительно завопил Пак, и серый конь рванулся вперед, раздувая ноздри и прядая ушами.

– У-лю-лю-лю-лю-у! – сильным, чистым голосом отозвался сэр Ричард.

Голоса переплелись, закружились над лесом, и, взлетев со своего гнезда в лозняке, вместе с ними закружилась потревоженная цапля. Орлик весь дрожал и нетерпеливо взмахивал своим великолепным хвостом. Оба голоса зазвучали на одной ноте и разом смолкли.

Откуда-то сзади, из чащи, донесся ответный хриплый клич.

– Старый Хобден! – ахнула Уна.

– Ясное дело, – хмыкнул Пак. – Это у него в крови. И что же ваши загонщики, сэр Ричард? Так ли они кричали?

– Клянусь душой, они позабыли обо всем на свете! (Стоять, Орлик, стоять…) Они забыли про короля и его лучников и гнали оленя до самой опушки, пока в них самих не полетели шальные стрелы.

Я закричал: «Назад! Берегитесь стрел!» И тут несколько молодых нормандских рыцарей, отбившихся от королевской свиты, повернулись в нашу сторону и с криком «Берегитесь! Вот они, стрелы Сантлейка!» разом спустили тетивы. Просто так, шутки ради – только шутка вышла скверная. Кто-то из наших загонщиков прокричал в ответ на саксонском наречии: «Сами берегитесь! Вильяму Рыжему хватило одной стрелы!»

Пора было остановить шутников, и я вышел вперед в своей видавшей виды кольчуге: на охоту с чужаками я всегда одеваюсь как на войну. Завидев меня, нормандские юнцы утихомирились и прекратили стрельбу. А для загонщиков, чтоб остудить их гнев, я велел открыть бочонки с элем. И было отчего разгневаться! Мы – то есть они – трудились в поте лица, чтобы только потешить дорогих гостей, а в награду на нас посыпались охотничьи стрелы да гнусные насмешки по поводу битвы при Гастингсе. А ведь саксонцы там стояли насмерть и с честью потерпели поражение!

Так что перед следующим гоном мы с Хью вновь собрали своих людей и, чтобы успокоить их, подзывали каждого по имени. Мы знали почти всех, только среди крестьян из Незерфилда я вдруг заметил дряхлого старца в одежде пилигрима.

Я спросил о нем у Незерфилдского священника. Оказалось, это несчастный безумец, который обошел всю Англию: вот уже двадцать лет он без устали странствует по святым местам. Старик сидел по-саксонски, подперев голову кулаками. Мы, нормандцы, опираемся подбородком на левую ладонь.

«Кто за него отвечает? – спросил я. – Если он нарушит закон, кто заплатит штраф?»

«Кто заплатит мой штраф? – переспросил седовласый странник. – Вот уж сорок лет, как я задаю этот вопрос всем английским святым: сорок лет без трех месяцев и девяти дней. И ни один пока не ответил!»

Он поднял лицо, и я увидел, что у него один глаз и что он слаб и тонок, словно сухой тростник.

«Послушай, отец, – повторил я, – кто за тебя поручился?»

Он покачал головой, и я задал вопрос на саксонском наречии:

«Чей ты? Кто твой господин?»

«У меня с собой грамота, писанная Раэри, королевским шутом, – прошелестел он наконец. – Должно быть, Раэри и есть мой господин».

Он вытащил из котомки сложенный листок; подошел Хью и прочел его. Там говорилось, что старый паломник служит у Раэри и что сам Раэри – королевский шут. На обороте была еще латинская надпись.

«Это еще что за чертовщина? – нахмурился Хью, перевернув письмо. – Pum-quum-sum-oc-occ. Может, колдовство?»

«Черная магия, – проворчал Незерфилдский священник (он когда-то был монахом в Баттлском аббатстве). – Говорят, что Раэри скорее поп, чем шут, а прежде всего – чернокнижник. Вот тут подписано его имя, а вот и печать – петушиный гребень: это для неграмотных».

И он покосился на меня.

«Ну так покажи нам свою ученость, – сказал я ему, – и прочти эту надпись».

Коротышка-священник исполнил мою просьбу, только сперва поломался и почванился.

«Сие заклинание, взятое, как я полагаю, у волшебника Виргилиуса, гласит: «Когда умрешь и будешь мертв, и Минос (так звали судью у этих язычников) произнесет тебе свой приговор, – тебя ни плутовство, ни красноречье, ни добрые дела не воскресят». Ужасные слова! Они не оставляют душе ни малейшей надежды на спасение!»

«Все ли тут правильно? – робко спросил паломник и потянул Хью за плащ. – О потомок королей, скажи, меня теперь не тронут?»

Хью состоял в родстве с графом Гудвином, и об этом знал весь Сассекс. Но никто из местных не посмел бы вспомнить о его королевской крови в присутствии нормандцев. Король может быть только один!

«Все в порядке, – сказал Хью. – Но день будет долгим и жарким. Мы сейчас пойдем дальше, а тебе бы лучше отдохнуть».

«Нет, я хочу с тобой, родич», – сказал он, будто малый ребенок. Он и вправду был так стар, что сделался подобен дитяти.

Мы опять растянулись цепью, но не прошли и сотни шагов, как Де Акила протрубил в рог, приказывая всем остановиться. Вскоре послышался топот, и на поляну вылетел юный Фулк: да-да, сын изменника Фулка, тот самый чертенок, что поджигал солому в замке Пэвенси[12].

«Дядюшка! – закричал он (взрослый парень, а все еще величал меня дядюшкой), – эти нормандские глупцы, что стреляли в вас нынче утром, говорят, будто ваши загонщики выкрикивали преступные слова против его величества. Это дошло до длинных ушей короля Гарри, и вам велено явиться к нему и держать ответ. Дело пахнет большими штрафами, но я с вами, дядюшка, – по самую рукоятку!»

И он умчался прочь. Хью сказал мне:

«Это старый безумец из свиты Раэри крикнул про Вильяма Рыжего. Я сам его слышал и Незерфилдский священник тоже».

«Тогда, – говорю, – пусть Раэри и отвечает за своих людей. Подержи его пока при себе, я пошлю за вами».

И я поспешил к королю.

Его величество был с Де Акилой возле главного укрытия – там, в долине, у Виландсфорда. Его придворные – рыцари и дамы в ярких одеяниях – расположились на краю поляны. Я преклонил колено со всей учтивостью, но Генрих посмотрел на меня холодно.

«Как это вышло, – спросил он, – что ваши загонщики выкрикивали угрозы королю?»

«Кто-то раздул эту историю, – ответил я. – Просто какой-то старый безумец крикнул: «Берегитесь! Вильяму Рыжему хватило одной стрелы», когда молодые рыцари начали стрелять прямо в нас. Двое моих загонщиков ранены!»

«Я сам накажу этого человека, – сказал Генрих. – Чей он?»

«Он служит Раэри», – отвечал я.

«Раэри? – переспросил король. – Значит, у моего дурака есть собственный дурак?»

За деревянной оградой звякнули бубенцы, и перед нашими глазами закачалась длинная нога в красном чулке, а за ней другая, в черном. Раэри, королевский шут, не спеша оседлал загородку и посмотрел на нас сверху вниз, потирая подбородок. Долговязый, стриженый, с глубоко посаженными глазами и печальным лицом монаха под колпаком шута… Колпак у него был в виде петушиного гребня, и он скручивал и закручивал его так и сяк, будто полоску мокрой кожи.

«Уж не обессудь, братец, – протянул он. – Коли я терплю твоего дурака, так и ты потерпи моего».

Он сказал это прямо в лицо разгневанному королю! Клянусь душой, королевский шут должен быть храбрым, как лев!

«Теперь давай рассудим это дело, – не спеша продолжал Раэри. – Пусть эти двое славных рыцарей повесят моего дурака за то, что крикнул королю Генри: остерегись, мол, гонять саксонских оленей по лесам, где свищут саксонские стрелы… Ах, братец! Когда бы твоему братцу Вильяму Рыжему, который, как мы надеемся, пребывает ныне среди святых, кто-нибудь вовремя присоветовал остеречься стрел в Нью-Форесте, – тогда, не правда ли, один из нас, четырех дураков, не был бы теперь коронованным дураком всей Англии. Так повесьте же дурака, что служит дураку!»

И заметьте, как умно этот Раэри повел дело. Он сам приказал нам повесить своего слугу. Но разве посмеет король подтвердить приказ шута, да еще такому знатному барону, как Де Акила? Генрих ничего не мог поделать; мы тоже молчали.

«Что? Не хотите вешать дурака? – ухмыльнулся наконец Раэри. – Ну так, во имя Господа, убейте хоть кого-нибудь! Вы ведь на охоте!»

И он широко и громко зевнул, прямо-таки от уха до уха.

«Генри, – говорит он, – в следующий раз, когда я засну, не докучай мне своими глупостями».

И – кувырк! – опрокинулся назад, за ограду.

Я знал веселое бесстрашие Хью и Де Акилы, но никогда и нигде не встречал я такой безумной, отчаянной храбрости, как у этого шута.

– А король что сказал? – не вытерпел Дан.

– Генрих уже открыл было рот, как вдруг юный Фулк – он пришел туда вслед за нами – громко засмеялся и, как это бывает с мальчишками, все не мог остановиться. Он упал на колени, чтобы просить прощения у короля, но тут же с хохотом повалился на бок.

«Ноги! – заливался он. – Эти тощие ноги… черная и красная, когда он… ой, не могу… кувырнулся назад!»

И тут будто гроза разразилась: это расхохотался суровый наш государь. Он топал ногами, хватался за бока и трясся так, что дрожала ограда… Гроза пронеслась, и опасность миновала.

Король утер слезы и подал знак Де Акиле начинать новый гон.

Когда показались олени, король, к нашей радости, стрелял, оставаясь в укрытии, и не поскакал вслед за раненым зверем, как Вильям Рыжий. Эти рыцари и бароны совсем распоясались и пускали стрелы куда попало!

Де Акила все время держал меня при себе, и мы с Хью не виделись до самого вечера. У нас с ним была приготовлена маленькая хижина из веток и сучьев, в стороне от королевского лагеря. Я зашел туда умыться перед праздничным ужином и услышал, как Хью ворочается на постели.

«Устал, дружище?» – спросил я у него.

«Немного, – отозвался Хью. – Я целый день загонял саксонских оленей для нормандского короля, и теперь мне тошно. Видно, кровь графа Гудвина не иссякла еще в моих жилах. Погоди, не зажигай огня».

В темноте мне почудились приглушенные рыдания.

– Бедный Хью! – вздохнула Уна. – Неужели он так устал? Правда, Хобден говорит, загонять зверя – тяжелая работа.

– Странная история, – заметил Дан. – Чем дальше, тем она темней и запутанней, прямо как этот лес.

За разговором они и впрямь зашли довольно далеко и как будто немного заблудились в знакомом лесу.

– Темная история, – кивнул сэр Ричард, – но конец у нее не такой уж мрачный.

Итак, мы с Хью привели себя в порядок и отправились в большой шатер, чтобы прислуживать королю во время пира. Все приглашенные уже стояли навытяжку, и трубачи приготовились возвестить появление государя, как вдруг долговязый Раэри направился, пританцовывая, прямо к нам и ударил Хью по плечу своей погремушкой.

«Всем потеха, одному не до смеха, – проговорил он вполголоса. – Впрочем, кто черного дня не видал, тому и веселье не в радость. Послушай-ка дурацкого совета, ступай отсюда и составь компанию моему дураку. А коли Генрих тебя хватится, я уж как-нибудь отшучусь. Для архиепископа Ансельма я этого не сделал, а для тебя сделаю».

Хью поднял на него тяжелый взгляд.

«Раэри? – пробормотал он. – Королевский шут? О святые! Какой позор для моего короля!» – и он стиснул руки.

«Ступай, ступай, проветрись в темноте, и да помогут тебе твои саксонские святые за то, что ты был добр к несчастному безумцу».

Раэри вытолкнул Хью из шатра, и тот ушел, шатаясь, будто пьяный.

– Но почему? – спросила Уна. – Я ничего не понимаю!

– В самом деле, почему? – улыбнулся ей сэр Ричард. – Поживи с мое, девочка, и ты узнаешь ответы на много всяких «почему»… В тот раз я и сам ничего не понял, но мой долг был оставаться с гостями и прислуживать королю за почетным столом.

Его величество удостоил меня благодарности за добрую охоту, что я помог для него устроить. От Де Акилы он узнал достаточно о моей семье и родовом замке в Нормандии, чтобы милостиво притвориться, будто он встречал там и даже любил моего младшего брата. Короли это умеют: такая у них работа.

Немало выдающихся людей сидело в тот вечер за королевским столом: государь выбирал сотрапезников не по знатности, но по уму. Я позабыл их имена и не запомнил их лиц, ведь я видел их всего один раз. Но Раэри в его черно-алом наряде, мелькавшем, как пламя, среди гостей – Раэри, с раскрасневшимися от вина смуглыми, худыми щеками – долговязого, смеющегося Раэри и его печальное, застывшее лицо, когда он не гримасничал, – этого я не забуду никогда!

После окончания трапезы Де Акила пригласил меня последовать за королем, его епископами и двумя знатными баронами в малый шатер. Для развлечения двора мы наняли музыкантов и жонглеров, но Генрих предпочитал степенную беседу с бывалыми людьми, а Де Акила успел уже рассказать ему о моем плавании с датчанами на край света. Для нас развели огонь из ароматных яблоневых поленьев, за откинутым пологом шатра играла музыка, и блестели при свете факелов рыцарские доспехи и наряды придворных дам.

Раэри лежал на полу за королевским креслом и забрасывал меня вопросами, меткими и быстрыми, как молнии. Я как раз дошел до сражения с демонами – или, как вы их называете, гориллами[13].

«Но где же тот саксонский рыцарь, что путешествовал с вами? – спросил Генрих. – Он должен подтвердить нам, что все эти чудеса – не выдумка».

«Он занят! – подал голос Раэри. – На него свалилось еще одно чудо».

«Довольно чудес на сегодня, – сказал король. – Раэри, пока я тебя не повесил, ступай приведи саксонского рыцаря».

«Пропади оно все пропадом, – проворчал Раэри. – Ну и жизнь у королевского шута! Ладно, братец, я схожу за ним, а ты присмотри, чтоб твои доморощенные епископы не выпили вино из моего кубка».

И звякнув своими бубенцами, он протиснулся мимо воинов, охранявших вход.

Генрих сам назначал английских епископов, не спросясь у папы римского. Уж не знаю, имел ли он такое право, но никто, кроме Раэри, не решился бы подшутить над этим. Все мы ждали, что скажет король.

«Похоже, Раэри тебе завидует», – обратился он, улыбаясь, к Найджелу, епископу Или. Там был еще один епископ, Вильям Эксетерский (саксонцы прозвали его Вэл-вист, всезнайка): он долго смеялся королевской шутке.

«Мой Раэри в душе священник, – продолжал король. – Может, сделать его епископом? Что скажешь, Де Акила?»

«А чем он хуже других? – отвечал сеньор Пэвенси. – Он-то уж не стал бы брать пример с Ансельма».

Этот Ансельм, архиепископ Кентерберийский, отправился жаловаться римскому папе на короля: зачем он сам назначает епископов без его, Ансельмова, разрешения. Я не очень-то разбирался в этих кознях, но Де Акила знал, что говорит. Король расхохотался.

«Бедняга Ансельм хотел как лучше, – сказал он. – Ему бы монахом быть, а не главой Церкви. Я не стану вздорить с Ансельмом, с папой и всей их братией, лишь бы они оставили Англию в покое. Если нам удастся сохранить мир и порядок, пока мой сын не взойдет на престол, к тому времени едва ли кто решится повздорить с Англией!»

«Аминь, – сказал Де Акила. – Но мир и порядок кончаются со смертью короля».

Он был прав. Мир и порядок в стране умирают вместе с королем. Наступает смута, все законы оказываются вне закона, и люди творят что хотят, пока не будет избран новый король.

«Я это все переиначу! – вспыхнул Генрих. – Я сделаю так, что пусть даже сам король, и сын его, и внук будут убиты в один день – все равно в стране сохранится порядок! Что такое смерть одного человека, чтоб из-за нее помешался целый народ? Нам необходим Закон».

«Верно», – сказал Вильям Эксетерский: этот на всякое слово короля говорил «верно».

А двое знатных баронов ничего не сказали. Такие речи были им не по нутру. Ведь когда в стране начинается смута, бароны берутся за оружие и умножают свои владения.

Тут послышался голос Раэри, напевавший непотребную саксонскую песенку про Вильяма Эксетерского:

Вильям-всезнайка, ласковый пес,

Посох епископа в пасти унес…

И под общий хохот он ввалился в шатер, одной рукой обнимая за плечи Хью, а другой – старого паломника из Незерфилда.

«Вот тебе твой рыцарь, братец, – заявил он, – а для пущей забавы я прихватил и своего дурака. Ну что, саксонский Самсон, тяжелы ворота Газы?»

Хью вывернулся из-под его руки, бледный как смерть, и пристроился рядом со мной. Старик растерянно заморгал.

Все мы взглянули на короля, но он улыбался.

«Раэри, – сказал он, – чтоб загладить свою нынешнюю провинность, обещал мне показать после ужина кое-что любопытное. Так это и есть твой человек, Раэри?»

«Он самый, – ответил шут. – И я был его господином и покровителем с того самого часа, как подобрал его на Стамфордском мосту, где он сидел возле виселицы и рассказывал коршунам, что он – Гарольд, король английский!»

Тут все замолчали, и Хью, точно женщина, спрятал лицо на моем плече.

«Это правда, – прошептал он мне на ухо, – ужасная правда! Старик доказал мне это дважды: во время гона, когда ты ушел, и сейчас, в нашей хижине. Он и вправду Гарольд, мой король!»

Де Акила выступил вперед. Он пригляделся к старику, обошел вокруг него – и будто сглотнул комок в горле.

«Клянусь святыми мощами!» – пробормотал он.

«Вот уж бывает – попадешь не целясь!» – отозвался Раэри.

Старик и впрямь вздрогнул, будто от удара стрелы.

«За что вы меня мучаете? – спросил он по-саксонски. – Да, я поклялся на святых мощах, что отдам мою Англию великому герцогу…»

Он обвел нас глазами и пронзительно закричал:

«Лорды, он захватил меня еще в Руане – целую жизнь тому назад! Если б я не дал клятву, меня бы до самой смерти не выпустили! Что же мне оставалось? Я и так живу в темнице. Не надо, не надо бросать камни!» – и он заслонился руками, трясясь от страха.

«Сейчас им опять овладеет безумие, – сказал Раэри. – Ну-ка, новоиспеченные епископы, изгоните из него злого духа!»

«Гарольд убит при Сантлейке, – подал голос Вильям Эксетерский. – Это ведомо всему свету».

«Ну да, – кивнул Раэри, – просто он об этом позабыл… Тебе нечего бояться, отец, – обратился он к старику. – Тебя давно уже убили: еще при Гастингсе, сорок лет тому назад без трех месяцев и девяти дней. Поговори с королем».

Старец отнял руки от лица.

«Я думал, они побьют меня камнями, – пробормотал он. – Я не знал, что стою перед королем».

И он выпрямился и расправил плечи. Росту он был высокого, только страшно худой и слабый.

Король обернулся к накрытому столу и протянул старику свой собственный кубок с вином. Тот выпил вино, сделал знак рукой – и вдруг, на глазах у всех нормандцев, мой Хью бросился вперед и, по саксонскому обычаю, на коленях принял у него пустой кубок.

«Это Гарольд! – воскликнул Де Акила. – Даже его упрямая родня склоняет перед ним колени».

«Да будет так, – отозвался Генрих. – Сядь, о прежний король английский!»

Безумец уселся. Темнолицый, суровый Генрих разглядывал его из-под опущенных век. Да и все мы, точно бараны, уставились на старика, один только Де Акила смотрел на Раэри – точно так, как когда-то всматривался в паруса на горизонте.

От вина и тепла старика разморило. Седовласая голова его склонилась на грудь, руки повисли. Глаза его были приоткрыты, но разум дремал. Он вытянул ноги; босые ступни были грязны и исцарапаны, словно у раба.

«Ох, Раэри! – простонал Хью. – Зачем ты дал им увидеть его таким? Уж лучше б ему умереть – и мне вместе с ним, – чем покрыть себя позором!»

«Позором? – переспросил король. – Да если б я был нищ и безумен и всеми отвергнут, а Гарольд сидел бы на моем троне – кто из этих баронов преклонил бы предо мной колени?»

«Ни один, братец, – откликнулся Раэри, – разве лишь я, несчастный дурак, да еще вот этот старый нормандский краб, глядишь, составил бы мне компанию, – и он показал на Де Акилу, с которым познакомился только нынче утром. – Я и не думал срамить вашего короля, сэр Хью. Он и без того наказан – и, похоже, не по своей вине».

«Но ведь он обманул моего отца, Вильгельма Завоевателя», – нахмурился Генрих, и старый паломник вздрогнул во сне.

«Может, и так, – сказал Раэри, – но твой братец Роберт, которому нам так не терпится перерезать глотку…»

«Врешь! – засмеялся король. – Когда я захвачу Роберта, он до скончания дней будет гостем в моем доме. Сам-то он зла не замышлял, это все его чертовы бароны воду мутят».

«И все-таки, – продолжал Раэри, – Роберт может сказать, что ты не открыл ему всей правды об Англии. Прежде чем привязать веревку, братец, проверь, надежен ли сук».

«Нет сомнения, – вмешался Хью, – что Гарольда принудили дать клятву герцогу Вильгельму».

«Никакого сомнения», – кивнул Де Акила. Он никогда не одобрял Вильгельмовых сделок с Гарольдом Саксонским перед битвой при Гастингсе. Хотя, как сам он говаривал, из одних прямых стволов до́ма не построишь.

«Неважно, кто и как его принудил, – проворчал Генрих. – Англия была обещана моему отцу самим Эдуардом Исповедником. Разве не так?»

Вильям Эксетерский закивал головой.

«Гарольд, – продолжал король, – подтвердил это обещание, поклявшись на святых мощах. А потом он нарушил клятву и пытался удержать Англию силой».

«Увы мне! увы! – Раэри закатил глаза, точно жеманная девица. – Неужто бедняжку Англию взяли силой?»

Тут уж все мы просто не знали, куда глаза девать. Ведь и сам Генрих, вслед за Вильямом Рыжим, именно так отобрал Англию у Роберта Нормандского. Но Де Акила пришел к нам на выручку.

«Нарушил Гарольд клятву или нет, – вмешался он, – но при Сантлейке он нас чуть было не разбил».

«Неужто вы были так близки к поражению?» – удивился Генрих.

«На волосок, – отвечал Де Акила. – А гвардия вокруг Гарольда стояла как скала! Ты где тогда был, Хью?»

«С людьми Гудвина, под знаменем Золотого Дракона, а потом вы вдруг разомкнули строй, и мы бросились в прорыв…»

«Но я не велел! Я же приказал вам не двигаться с места! Я знал, что это ловушка!» – подавшись вперед, закричал очнувшийся от сна Гарольд, и голос его прозвучал, будто зов из могилы.

«Ага, теперь нам ясно, как предали самого предателя», – вставил Вильям Эксетерский и поглядел на короля, ожидая улыбки.

«А ты молчи, пока не спрашивают, – поморщился Генрих, – я тебя затем и сделал епископом… Расскажи, – обратился он к Гарольду, – как воевали против нас твои люди. Теперь их сыновья пойдут за мною на войско Роберта».

Но старец лукаво покачал головой.

«Нет уж, нет уж! – воскликнул он. – Не так я глуп. Всякий раз, как я рассказываю эту историю, в меня бросают камни. Слушайте, лорды, я вам открою кое-что поважнее!»

И он пустился вспоминать, сколько сотен шагов от гробницы одного саксонского святого до усыпальницы другого, а оттуда – до Баттлского аббатства.

«Да-да, – хвалился он, – я столько раз там бывал, что и на десять шагов не ошибусь. Я скор на подъем и двигаюсь быстро: это вам и Гарольд Норвежский скажет, и брат мой Тостиг. Оба они покоятся у Стамфордского моста, а оттуда до Баттлского аббатства…» – и он опять забормотал какие-то числа и совсем позабыл о нас.

«Да-а, – задумчиво произнес Де Акила. – Этот человек наголову разбил Гарольда Норвежского у Стамфордского моста, а потом чуть не разбил наше войско в Сантлейке, и все за один месяц».

«Но как же он выбрался живым из Сантлейка? – спросил король. – Пусть расскажет! Тебе-то он говорил об этом, Раэри?»

«Никогда. За эту историю его тоже всякий раз побивали камнями. Зато гробницы саксонских и нормандских святых он может перечислять хоть до утра».

Услышав слова Раэри, старец горделиво закивал.

«Клянусь душой! – пробормотал Генрих. – Даже герцог Нормандский, мой отец, увидев его, проникся бы жалостью».

«А что, если они и впрямь еще свидятся?» – спросил Раэри.

Хью закрыл лицо здоровой рукой.

«О, зачем ты выставил его на позор!» – воскликнул он, обращаясь к шуту.

«Нет, нет, – пробормотал старик и, потянувшись к Раэри, ухватился за его плащ. – Теперь он мой господин. В меня больше не бросают камни».

И он стал забавляться с бубенцами, пришитыми к подолу шутовского плаща.

«Отчего ты не привел его ко мне сразу, как только подобрал?» – спросил король.

«Ты бы вновь заточил его в темницу, как сделал герцог Нормандский», – ответил Раэри.

«Верно, – кивнул государь. – От него ничего не осталось, кроме имени, но это имя мог бы использовать кое-кто посильней, чтобы сеять в Англии смуту. Да, я бы, пожалуй, навсегда поселил его у себя в гостях – как поселю брата моего Роберта».

«Я так и думал, – ответил шут. – А пока он скитался по дорогам, никому и дела не было, как он себя называет».

«Я научился вовремя умолкать: еще прежде, чем полетят камни», – похвастался старик, и Хью снова застонал.

«Вы слышали? – воскликнул Раэри. – Безумный, бездомный, безымянный и, если не считать моего покровительства, беззащитный, он все-таки еще в силах противиться судьбе!»

«Тогда зачем ты привел его сюда, на посмешище и срам?» – вскричал несчастный Хью.

«Чтобы он получил по заслугам!» – опять высунулся Вильям Эксетерский.

«Я с этим не согласен, – подал голос епископ Найджел из Или. – Я смотрю и внимаю с трепетом, но я не смеюсь и не сужу».

«Хорошо сказано, Или! – шут снова скорчил гримасу. – Я помолюсь за тебя, когда уйду в монахи. Ты ведь дал свое благословение на войну меж двумя христианнейшими братьями!»

Он имел в виду предстоящую войну Генриха Английского с Робертом Нормандским.

«Ну а ты, любезный братец, – обернулся он к королю, – не желаешь ли посмеяться над моим дураком?»

Король медленно покачал головой, а вслед за ним и Вильям Эксетерский.

«А ты, Де Акила?» – Раэри стремительно поворачивался то к одному, то к другому, бубенцы на его наряде звенели, и старец безмятежно улыбался.

«Клянусь святыми мощами, только не я! – отвечал Де Акила, сеньор Пэвенси. – Я слишком хорошо помню Сантлейк».

«Сэр Хью, вы можете не отвечать… Ну а вы, благородные бароны, доблестные воины, верные рыцари – вы, что вершите правосудие в своих владениях, – не хотите посмеяться над моим дураком?»

И шут затряс своей погремушкой перед самыми носами тех двух баронов, не помню, как их звали.

«Нет! Нет!» – завопили они в испуге и с дурацким видом замахали на него руками.

Одним прыжком Раэри вновь очутился возле Гарольда и встал за его креслом.

«Видишь, никто не смеется над тобой… Ну а кто из вас возьмется судить этого человека? Генрих Английский – Найджел – Де Акила? Отвечайте прямо и не мешкая!»

Никто не произнес ни слова. Все мы, включая короля, оказались бессильны перед этим могучим чародеем в черно-алом наряде шута.

«Хорошо, что вы не загубили свои души», – сказал Раэри, утирая пот со лба.

И тут раздался пронзительный, почти женский крик:

«Ко мне! Сюда!» – и Хью бросился вперед и подхватил Гарольда, который обмяк и соскользнул с кресла.

«Ты слышал? – спросил Раэри, обнимая старика за шею. – Ни король, ни его епископы, ни рыцари, ни бароны – ни одна фигура в этой безумной шахматной игре не смеется над тобой и не осуждает тебя. Унеси же с собой в могилу хоть это утешение, о Гарольд, король английский!»

Хью помог старцу приподняться, и тот улыбнулся шуту.

«Доброе утешение, – промолвил он. – Повтори еще раз! Прежде я был наказан…»

Раэри вновь прокричал ему те же слова, и голова старика запрокинулась. Он тяжело задышал. Найджел, епископ Или, поднялся с места и начал молиться вслух.

«Прочь! Не надо мне нормандских попов!» – Гарольд произнес это громко и ясно, вот как я сейчас, а потом потянулся к Хью, нашел пристанище на его надежном плече, вздохнул, и вытянулся, и застыл.

– Умер? – спросила Уна. В сумерках ее лицо казалось совсем белым.

– Его счастье, – кивнул сэр Ричард. – Умереть в присутствии короля, на груди у собственного родича, благороднейшего и преданнейшего рыцаря королевской крови! Такой смерти можно позавидовать.

И он пропустил ребят вперед и взял Орлика под уздцы.

– Здесь налево! – окликнул их Пак, отводя дубовую ветку. Пригнувшись, они выбрались на узкую тропу, что вела через ясеневые посадки.

Дети заспешили домой, но, срезая угол, с разбегу налетели на большущую вязанку сухого терновника, которую тащил на спине старый Хобден.

– Ох, батюшки! – воскликнул сторож, опуская свою ношу. – Вы никак лицо расцарапали, мисс Уна?

– Ничего, – Уна потерла нос. – Ну как, много сегодня попалось кроликов?

– Это как сказать, – усмехнулся Хобден, вскидывая вязанку на плечо. – Боюсь я, как бы мистер Ридли нынче ревматизм не заработал. Он, бедный, все лежал в канаве да за мной подглядывал. И бывают же такие люди!

Дан и Уна расхохотались.

– А когда Ридли уполз, – продолжал Хобден, – кто-то и верно вздумал поохотиться в наших лесах – и давай улюлюкать гончим! Вы что ж, ничего не слышали? Спали небось, как сони?

– Ой, а где же соня? Помнишь, ты нам обещал? – подпрыгнул Дан.

– В домике, где ж ей быть! – Хобден залез рукой в середину вязанки и вытащил чудесное круглое гнездышко, искусно сплетенное из листьев и трав. Его загрубелые пальцы бережно, будто драгоценное кружево, раздвинули сухие стебельки, повернули гнездо к уходящему свету, и дети увидели крошечного зверька. Рыженький, пушистый, он спал, свернувшись на подстилке, так что кончик хвоста касался плотно закрытых глаз.

– Возьмем его домой, – прошептала Уна. – Только не дыши на него, а то он согреется, проснется и сразу умрет, правда, Хобби?

– По мне, так оно и лучше, – проворчал Хобден, – чем проснуться в клетке и просидеть там всю жизнь. Нет уж! Давайте-ка уложим его здесь, в кустах – вот так, потихоньку… Тут его никто не тронет до самой весны. А теперь идемте домой.

Рождественская песнь

Спаситель наш, кому хвалу

Поет и люд, и скот,

На смену летнему теплу

Ветра и стужу шлет.

Ветра и стужу, добрый сэр,

До самых вешних дней:

Их посылает нам Господь,

А Господу видней.

Когда с болот не сходит лед

Морозною порой

И разрываются сердца

У яблонь под корой, —

Мы тоже мерзнем, добрый сэр,

В разгар январских дней:

Уж так нам повелел Господь,

А Господу видней.

Но если яблоня мертва,

По милости Творца

Она годится на дрова

И греет нам сердца

В мороз и стужу, добрый сэр,

До самых вешних дней:

Не так ли повелел Господь?

А Господу видней.

Храни Христос ваш мирный кров

И всех, кто здесь живет,

И берег наш – от чужаков,

И край наш – от невзгод,

И наши души – от вранья,

Чтоб до скончанья дней

Греха не знали вы да я,

А Господу видней.

Перевод М. Бородицкой

Примечания

1

Смотри рассказ «Переправа «эльфантов». (Примеч. Р. Киплинга.)

2

Смотри рассказ «Меч Виланда». (Примеч. Р. Киплинга.)

3

Смотри рассказ «Гэл Чертежник». (Примеч. Р. Киплинга.)

4

Понимаете? (искаж. фр.)

5

Мой друг (фр.).

6

«Слава», «человечество», «наука» (фр.).

7

Довольно! Это для меня слишком! Довольно! (фр.)

8

Саймон-простофиля (Simple Simon) – герой английской народной песенки.

9

Про это написано в рассказе «Переправа «эльфантов». (Примеч. Р. Киплинга.)

10

Похоже, что это пророчество скоро сбудется, потому что Панамский канал уже проложен, и один конец его выходит в ту самую бухту, где похоронен сэр Фрэнсис Дрейк. И теперь большинство судов проходит по каналу, а той дорогой вокруг мыса Горн, которую открыл сэр Фрэнсис, почти никто не пользуется. (Примеч. Р. Киплинга.)

11

Это нормандский рыцарь, с которым они познакомились в прошлом году, т. е. в начале книжки «Пак с Волшебных холмов». Смотри рассказы: «Молодежь в поместье», «Искатели приключений» и «Старики в Пэвенси». (Примеч. Р. Киплинга.)

12

Смотри рассказ «Старики в Пэвенси». (Примеч. Р. Киплинга.)

13

Смотри рассказ «Искатели приключений». (Примеч. Р. Киплинга.)

Content

Редьярд Киплинг
Сказки старой Англии (сборник)

Рассказ Григория Кружкова о том, как он посетил «Дом моряка» и прошел пешком от Бэрваша до Баттла

Пак с Волшебных холмов

Меч Виланда

Песня Пака

Деревья Англии

Молодежь в поместье

Песня сэра Ричарда

Искатели приключений

Песня варяжских жен

Песня Торкильда

Старики в Пэвенси

Руны на мече Виланда

Центурион Тридцатого легиона

Песня британского римлянина (А.Д. 406)

У Адрианова Вала

Гимн Митре

Крылатые Шапки

Песня Пиктов

Гэл Чертежник

Песня контрабандистов

Переправа «эльфантов»

Песенка младшего Хобдена по прозвищу Пчелка

Песня на три стороны

Золото и закон

Песня о Пятой Реке

Песня детей

Междусловие переводчика

Подарки фей

Предисловие Киплинга

Заклинание

Холодное железо

Холодное железо

Глориана

Два брата

Зеркало

Диковинный случай

Правдивая песня

Генрих Седьмой и корабельщики

Марклейкские колдуны

По пути в Брукленд

Нож и кремень

Прогулка по холмам

Песня мужчин пастушьего племени

Брат Широкая Нога

Филадельфия

Если

Священник поневоле

Колыбельная на острове Святой Елены

Песенка честных торговцев

Обращение святого Уилфрида

Рождественская служба в Селси

Песня гребцов на красной боевой ладье

Доктор медицины

Песня астролога

Тайны отцов

Саймон-простофиля

Сотый

Юность Фрэнки

Древо правосудия

Баллада о заброшенном карьере

Рождественская песнь

Примечания