Кейси Майклс

Испепеляющая страсть

Пролог

Кевин Ролингс стал восьмым графом Локпортом полгода назад, но, как ни странно, до сих пор не ощутил в полной мере своего нового социального и материального статуса.

Возможно, он слишком долго ждал того момента, когда наконец станет пэром, унаследовав это звание от сварливого старика — двоюродного деда. Год за годом проходил в ожидании, скуке и попытках скрыться от кредиторов. И долгожданное разрешение всех проблем не принесло Кевину радости — а он всегда верил, что принесет.

Единственное, что принес ему титул, — это хлопотные поиски будущей графини. Сама мысль о брачных узах — этом безумном социальном институте, обязывающем людей ездить в Олмак и совершать множество других бессмысленных ритуалов: посещать балы, вечеринки, рауты, «венецианские завтраки», — рождала инстинктивное желание где-нибудь спрятаться. Но скрыться было негде — граф был обязан найти себе жену.

Естественно, в обществе заговорили о том, кого же изберет Ролингс в качестве счастливой невесты (его имя связывали с дюжиной молодых девиц и заключали пари о том, кого он предпочтет), однако нескончаемые призывы определиться не вдохновляли новоиспеченного графа, и ни одна из дебютанток высшего света не могла похвастаться его вниманием. Разочарованный, «байронический» вид жениха делал его еще более привлекательным в глазах юных леди, так что положение его становилось просто невыносимым.

Сезон уже заканчивался, после 4 июня — дня рождения Георга III — Лондон опустел, а Кевин ни на шаг не приблизился к браку.

Граф чувствовал себя утомленным, потерянным и размышлял, чем бы занять свое время.

Уже в течение нескольких месяцев Кевин «блистательно игнорировал» письма своего адвоката, призывавшие его явиться в новообретенное загородное поместье в Сассексе, известное многим поколениям как Холл.

Может быть, смена обстановки излечит графа от меланхолии? Он сомневался, что выдержит больше двух-трех ночей в старом сыром доме, однако поездка в Холл, пожалуй, могла бы взбодрить его.

Решившись, Кевин приказал подготовить свой новый экипаж для путешествия в Сассекс, где он собирался представиться в качестве хозяина поместья слугам и соседям.

Как оказалось, то, что его слуга имел обыкновение паковать в дорогу слишком много вещей, сослужило графу хорошую службу.

Глава 1

— А вот и она, удирает к холмам по высокой траве, чтобы в ней поваляться — все бы ей дрыхнуть, — Хэтти Кемп тряхнула копной угольно-черных волос (втайне она гордилась ими — ни одного седого! — хотя все знали: кухарке уже шестьдесят). Она отвернулась от кухонной двери, чтобы призвать к порядку служанку Олив Зук, тоже смотревшую вслед босоногой девчонке, бегом удалявшейся от Холла.

— Ну-ка за работу, лентяйка! — прикрикнула Хэтти Кемп и замахнулась черпаком на съежившуюся служанку, которая направилась было к двери.

— Да, мэм, да, мэм, — бормотала Олив, судорожно приседая в неуклюжих реверансах и пытаясь таким образом замаскировать свое намерение все же выйти из кухни, при этом из вместительных карманов ее фартука сыпались катушки, булавки, скомканные бумажки и другие «сокровища», так что, отступая, она оставляла за собой след.

— Идиотка! — пробормотала себе под нос Хэтти Кемп, прежде чем бросить еще один, последний взгляд в сторону холмов, где мелькала, удаляясь, девчонка.

— Что ж, у тебя хватает ума держаться отсюда подальше, детка. Когда явится новый хозяин, если он, конечно, соизволит явиться, тебе перестанут выпадать такие денечки, — Хэтти Кемп сморгнула одну-единственную слезу и вытерла глаз уголком передника, а затем вернулась к работе.

Тем временем юная девушка — объект внимания Хэтти Кемп — знай себе, бежала вприпрыжку по холму, спускавшемуся к берегу Ла-Манша; ее рваное выцветшее платье высоко задралось, распущенные волосы развевались на ветру. Подпрыгивая, она напевала, кружилась в разнузданно-невинном танце и наконец упала на колени, чтобы полюбоваться пенными гребешками волн внизу. Свежий ветерок от воды повеял в лицо девушке, и она тряхнула головой, чтобы отбросить волосы со лба и щек, подставляя лицо теплому летнему солнцу.

Черты ее лица вряд ли вдохновили бы поэтов. У нее был короткий прямой нос; столь же обычный рот — разве что верхняя губа полновата; приятный круглый подбородок с небольшой ямочкой; глаза ясные, голубые, но не слишком большие; самым красивым в ней, пожалуй, были ушки — маленькие, в форме морских раковин.

И все же ее лицо нельзя было назвать непримечательным. У нее были темные брови красивой формы, такие же темные ресницы и густые волосы — не рыжие и не золотистые, их цвет представлял собой нечто среднее между двумя этими цветами, а пышность и блеск заслуживали самой высокой оценки.

Кожа у нее была, как и у всех рыжеволосых людей, молочно-белой и матовой, под солнечными лучами она быстро и болезненно краснела и покрывалась веснушками — именно это грозило девушке сейчас, когда она подставила лицо солнцу.

С глубоким вздохом опустившись на пятки, девушка оперлась руками о землю, вытянув их за спиной, выгнула спину и позволила волосам рассыпаться по густой траве. Эта поза обрисовала всю ее фигурку — стройную, мальчишескую — и высокую грациозную шею. У нее были тонкие руки с пальцами, сужающимися к концам, и длинные стройные ноги, ее нельзя было назвать ни костлявой, ни коротышкой — все соразмерно, все в пределах нормы.

Ее одеяние представляло собой нечто неописуемое. Оно было не только неряшливым или безвкусным, но и рваным и, как и вся девушка, не слишком чистым.

Девушка снова вздохнула — глубоко, прерывисто — и упала на живот, уронив голову на скрещенные руки. Ясно — это служанка, урвавшая несколько минут для отдыха от выполнения своих прямых обязанностей. И столь же ясно было, что ее что-то огорчает — какая-то мысль гложет ее, мешая наслаждаться окружающей идиллией.

Солнце поднялось выше, над холмом лениво пролетели несколько пчел, девушка спала. Она проспала всю вторую половину дня, и ее ровное дыхание лишь несколько раз сбилось и стало более глубоким. Наконец громкий шум прервал ее беспокойный сон.

Она нехотя проснулась, протерла глаза и небрежно заправила за уши спутанные волосы, в которых застряла трава, потом поднялась и вгляделась в сумерки — они уже сгустились, а от воды поднимался туман. Разглядеть что-либо было почти невозможно, зато она хорошо расслышала стук копыт не меньше чем четырех лошадей, звяканье сбруи и стук колес экипажа.

— Неужели это он? — громко спросила она траву и море, ведь вокруг больше никого не было. — Неужели великий и могучий лорд наконец снизошел к нам, чтобы вступить в свои права хозяина и господина? Никто никогда не приезжает в Холл, так что, должно быть, это он.

Напрягая слух, она услышала, как взволнованно переговариваются между собой садовники Лайл и Фитч, очевидно, распрягая лошадей.

Она подхватила юбки выше колен и уверенно побежала к Холлу — туда, где был вход для прислуги. Остановившись, чтобы перевести дух, на вершине холма и бросив взгляд на парадный въезд, она увидела щегольской экипаж, запряженный четверней; Лайл и Фитч вели двух лошадей в поводу к конюшням.

— Провалиться мне сквозь землю, если это не он!

Она присела на корточки, чтобы перевести дыхание, и задумалась о том, что сулит ей приезд нового графа. Она сидела и думала, сорвала травинку и машинально сунула ее в рот. Сидела, жевала травинку и думала. Пару раз вздохнула, почесала кончик носа и, наконец, встала и медленно побрела обратно, в сторону моря.

«Утро вечера мудренее», — подумала она и передернула худенькими плечами. Она поужинает потом где-нибудь у соседей, если проголодается. Вряд ли сегодня ей захочется есть. Не впервой ей ночевать под звездами.

Она ждала шесть долгих месяцев, чтобы новый граф явил ей свое лицо. Теперь настала его очередь ждать.

Первое, что сделал Кевин, прибыв в унаследованное домовладение, — осмотрел Большой Холл. Второе, что он сделал, — это скривил губы в аристократической усмешке и проворчал про себя:

— Холл! У моих досточтимых предков не было ни капли воображения. «Склеп» — вот как следовало назвать это место. В этом проклятом доме можно спокойно спрятать сотню трупов, и, — шутливо добавил он, — они прекрасно сохранятся в таком холоде.

Постояв несколько минут в замешательстве, он двинулся влево, к небольшой выщербленной лестнице, ведущей наверх, на галерею, за которой находилась гостиная.

Войдя в сырую, бедно обставленную комнату, он скинул плащ, шляпу с загнутыми полями и перчатки для верховой езды и положил все это на кресло, обтянутое темно-розовым шелком. «Надеюсь, — подумал он, — шелк действительно темно-розовый, а не бывший темно-красный».

Он бесцельно слонялся по комнате, тыкая своей ротанговой тростью в различные предметы мебели и вспоминая о своем последнем визите в Холл — это было около трех лет назад. Он приехал тогда лишь потому, что доктор старого графа настойчиво уверял, будто дни старика сочтены, однако этот прогноз оказался столь же ошибочным, как и несколько предшествовавших.

Кевин явился тогда в поместье в компании десяти приятелей, согласившихся вместе с ним бодрствовать у постели умирающего. И они подняли такой шум, что старый граф восстал с одра болезни и выпроводил всех вон, размахивая своим старым мечом.

— Удивительно, что его не хватил тогда апоплексический удар, — улыбаясь своим воспоминаниям, вслух сказал Кевин.

Перед его мысленным взором встал разгневанный двоюродный дед, с красным от злости лицом, в белой рубахе и ночном колпаке, спускающийся по лестнице, размахивающий своим потускневшим, погнутым оружием и во весь голос проклинающий незваных гостей.

— Однако довольно сентиментальных воспоминаний, — сказал Кевин себе и с иронией добавил: — Мало ли что происходило под этой дырявой крышей!

Он пересек комнату, взялся за шнурок звонка и несколько раз сильно дернул — последний рывок оказался слишком большим испытанием для ветхой парчовой нити, и она порвалась.

В слабой надежде, что кто-нибудь явится на звонок, он подошел к окну, отодвинул кончиком трости потертую бархатную портьеру и так стоял, глядя на заросший парк, окружавший Холл.

В свете заходящего солнца этот мужчина представлял собой — даже сейчас, после долгого, утомительного путешествия, — лучшую рекламу своего аортного и мечту слуги. Ролингс был высок и удивительно гармонично сложен. Он был спортивен от природы, мускулист, широкие плечи, узкие бедра и стройные ноги, обтянутые шелковыми чулками, довершали картину.

Это был настоящий аристократ до мозга костей: орлиный нос, высокие, хорошо очерченные скулы, твердый квадратный подбородок, широкий покатый лоб. Когда он улыбался, на щеках появлялись ямочки, а проницательные глаза меняли цвет в зависимости от настроения — от густой синевы морских глубин до ледяного бледно-голубого оттенка. Подвижные брови красивой формы, поднимаясь и опускаясь, с равной легкостью придавали лицу выражения насмешки, гнева, удивления, скуки и презрения. Любой актер с радостью отдал бы баночку румян за такие брови.

И в довершение этого волшебного образа лицо обрамляли локоны цвета золота самой высокой пробы, они были уложены по моде, но изо всех сил противились этому и вились, как им вздумается, что придавало лицу графа выражение детской невинности.

Такому выдающемуся экземпляру мужской красоты не оставалось ничего другого, как посвятить себя погоне за модой. Кевин не избежал этого увлечения, что вкупе с врожденной утонченностью сделало его объектом зависти и подражания всех молодых денди и воздыханий более чем половины юных леди Лондона.

Олив Зук, явившаяся на звук колокольчика и увидевшая перед собой это юное божество на фоне окна — закатное солнце окружало его золотым ореолом, — могла лишь остановиться как вкопанная в изумлении, с открытым ртом и выпученными глазами.

В конце концов, она, видимо, все же сделала какое-то небольшое движение, так как Кевин внезапно отпустил край занавески, который удерживал с помощью кончика трости, и лениво обернулся, дабы увидеть, кто это вошел в комнату.

— Ах, милая девушка, — любезно произнес он, растягивая слова. — Позвольте мне представиться. Я, за грехи мои, ваш хозяин, граф Локпорт.

— Господи боже! — Олив Зук, совершенно позабыв о том, что несла в кухню поднос с посудой, оставшейся после завтрака, в смятении всплеснула руками — и серебряный поднос со всем, что на нем стояло, с громким стуком упал на пол.

— О господи! Что я наделала! — вопила служанка, пытаясь одновременно поправить наколку, криво сидевшую на ее поблекших, напоминающих сосульки светлых локонах, собрать с пола разбитую посуду и присесть в реверансе, дабы выразить почтение новому господину.

Левая бровь графа приподнялась в притворном смятении — он безуспешно пытался унять судорожную деятельность служанки. Наконец, решив, что это единственный способ добиться от нее какого-либо толка, он взял ее за плечи и тихо, но твердо усадил в ближайшее кресло.

— А теперь, — сказал он, когда девушка успокоилась, — давайте устраним одно неудобство. Я вам представился, однако до сих пор не знаю вашего имени.

— Меня зовут Олив, ваша милость. Олив Зук, — медленно ответила та, перед этим быстро кивнув. — Очень приятно видеть вас. — И она снова попыталась встать и присесть в реверансе, но ее остановило мягкое прикосновение руки графа к ее плечу.

Убедившись, что она успокоилась, он любезно обратился к ней:

— Прошу вас, Олив — так, кажется? Ну да, конечно, Олив, скажите мне, есть ли в этом доме кто-либо, у кого сохранилась хотя бы малая толика здравого смысла? О вас я, конечно, не говорю, дорогуша.

Олив, покрасневшая до корней волос, мяла передник дрожащими руками с такой силой, что он скрутился в жгут. Она, запинаясь, ответила, что где-то неподалеку должны быть грум Вилли, а также Лайл и Фитч, садовники; а Хэтти Кемп, кухарка, занята на кухне — она должна свернуть голову курице, чтобы потом приготовить из нее ужин; а Джилли — такая дикарка — опять куда-то исчезла, и только один Бог знает куда — сразу после обеда, с тех пор ее никто не видел. А леди Сильвия никогда ни с кем не видится, добавила Олив после небольшой паузы, надеясь, что его милость не заставит ее подниматься в верхние покои и интересоваться у леди Сильвии, не желает ли та увидеться с новым хозяином; ведь ей наверняка придется спускаться по лестнице с покрасневшим и распухшим ухом, а в этом нет ничего хорошего.

Вполуха слушая отчет Олив, Кевин боролся с искушением немедленно покинуть этот сумасшедший дом, даже рискуя провести ночь в экипаже в поисках приличной гостиницы.

— Разве в доме нет домоправительницы? — спросил он, не рассчитывая получить положительный ответ.

— Ну конечно есть, господи! Миссис Уайтбред. Как я могла забыть милую, добрую миссис Уайтбред? — Олив с надеждой подняла глаза на графа. — Сходить и привести ее к вам, ваша милость?

— Я полагаю, что это было бы разумно, Олив, — устало кивнул граф и добавил: — И прошу вас, называйте меня «ваша светлость», а не «ваша милость». Я не принадлежу к числу священнослужителей. Предполагать такое было бы глубочайшим заблуждением.

Отвернувшись к окну, дабы избавить себя от душераздирающего зрелища выходящей из комнаты Олив (она пятилась, то и дело пытаясь присесть в неуклюжих реверансах, с каждым из них приближаясь к двери, наступая на осколки разбитой посуды и, в конце концов, ударившись бедром о дверной косяк), Кевин принялся ждать миссис Уайтбред.

Она появилась — не прошло и пяти минут, — неся перед собой поднос с чаем. Ей было по меньшей мере лет семьдесят, но ее худощавая, высохшая фигура двигалась с необыкновенной скоростью. Однако, к сожалению, слух старушки не был столь же сохранен. Снова и снова предлагал ей граф свои вопросы и неизменно встречал непонимание.

— Я хотел бы поговорить с Муттером, — сообщил он домоправительнице (такова была фамилия адвоката).

— Бутерброды, вы сказали? Будьте уверены, они превосходные. И джем есть. Никто не может сказать, что я жалею масла для бутербродов.

Кевин попробовал другой подход. Слегка повысив голос, он проинформировал домоправительницу, что вскоре прибудет его слуга, Уилстон, и он хотел бы, чтобы для них обоих приготовили комнаты.

Она кивнула.

— В доме чисто, можете не сомневаться, ваша светлость.

Решив предпринять еще одну, последнюю попытку, Кевин во все горло прокричал, что он хочет, чтобы горничные убрались в комнатах, где будут жить он сам и его слуга. Миссис Уайтбред возмущенно засопела.

— Конечно, ваша светлость. Мы с Олив незамедлительно об этом позаботимся. Не стоит кричать. Я работала здесь еще тогда, когда вашу милость шлепали по мягкому месту, извините за грубость. Не послать ли мне Вилли за Муттером, сэр? Он будет рад, что вы приехали.

Кевин вздохнул и кивнул:

— Конечно, прошу вас.

— Странно, что вы сами об этом не вспомнили — вы же все-таки граф, — ядовито заметила старушка.

Поставив к нему на колени поднос с чуть теплым чаем и черствыми кексами, миссис Уайтбред торопливо вышла из комнаты, громко выкрикивая на ходу имя Олив.

— Ну, теперь я знаю самое подходящее название для этого дома — «Новый Бедлам», — громко произнес Кевин. — Пусть только Уилстон увидит все это — он будет в восторге.

Однако Кевин преувеличивал стойкость Уилстона. Тот считал, что подвергать своего хозяина ужасам Холла — все равно, что оставить ребенка одного в лесу. К концу недели одежда господина превратится в лохмотья, а здесь даже приличного портного нет. Кроме того, граф был таким хозяином, о котором можно только мечтать, — живой рекламой талантов своего слуги, — и, не дай бог, кто-нибудь уронит каплю чернил на его рубашку или каплю вина на его галстук. Не дай бог, кто-нибудь выкурит радом с ним одну из этих сигар, от которых одежда пропахнет отвратительным табачным дымом. И конечно, Уилстон был убежден, что граф проведет в этой глуши от силы пару дней, а затем они двинутся в сторону Брайтона и цивилизации.

Грум вернулся с запиской от Муттера, в которой говорилось, что тот будет рад видеть его светлость завтра утром, в десять, так как на сегодняшний вечер у него назначена неотложная встреча (он был четвертым вистующим в компании торговца зеленью, викария я хозяина соседнего поместья, но не счел нужным посвящать в эти подробности графа), так что Кевин снял с себя всякую ответственность за задержку с отъездом.

Сломив сопротивление слуги, граф заставил его разделить с ним ужин в пыльной комнате за библиотекой. Блюд было немного — и к лучшему, все равно они были практически несъедобны. Пытаясь разрезать особенно подозрительный кусок мяса, граф сказал своему слуге:

— Это какой-то исключительно жилистый кролик. Вряд ли они здесь охотятся на животных или расставляют на них капканы. Мне кажется, они просто ждут, пока зверюшки околеют от старости, а потом собирают их, как ягоды.

Единственным утешением стал удивительно качественный портвейн, чудесным образом извлеченный миссис Уайтбред из подвалов. Выпив две с лишним бутылки этого напитка, новоиспеченный граф почувствовал себя способным удаляться для отдыха в темную, сырую спальню, не выказав страха, и даже заснуть в огромной, жесткой, сырой постели.

— Муттер, хорошо бы тебе иметь очень вескую причину, по которой ты вытащил меня сюда, — обратился граф к окружающей его темноте, прежде чем опустить голову на подушку.

К девяти часам следующего утра Кевин точно знал две вещи. Он умрет от голода, если будет продолжать питаться стряпней Хэтти Кемп, и он разберется со всеми проблемами Муттера и отправится в Брайтон еще до полудня или узнает причину, по которой этого не произойдет.

Опоздание на полчаса по отношению к назначенному времени деловой встречи считается нормальным и даже хорошим тоном, граф прибыл на встречу со своим управляющим необычайно рано и в нетерпении мерил шагами библиотеку, оставляя дорожки следов на пыльном полу.

Наконец появился мистер Муттер. Будучи человеком проницательным, он мгновенно оценил ситуацию и перешел прямо к делу. Он уселся за заваленный бумагами стол старого графа, откинулся на спинку кресла и соединил кончики пальцев, изобразив руками фигуру, которую дети называют «домиком».

— Прошу вас, присядьте, ваша светлость, — умиротворяюще произнес он, в то время как Кевин беспомощно озирался вокруг, безуспешно пытаясь найти хоть какой-то предмет мебели, не заваленный книгами, бумагами и другим мусором. Наконец, он решительно придвинул к себе стул с прямой спинкой, смахнул с него какие-то пожелтевшие бумажные рулоны и уселся напротив адвоката.

В течение нескольких минут в комнате стояла тишина, Муттер достал из кармана часы и уставился на них. Единственным, что нарушало тишину, было тиканье не менее дюжины часов, находившихся в комнате. Мистер Муттер поднял голову и закрыл глаза; пробило десять, все часы разом откликнулись на это событие громким звоном, и эхо разнеслось по библиотеке, словно возвещая о Судном дне.

— Дьявольщина! — воскликнул Кевин, когда какофония наконец утихла. — Утоплю каждого, кто еще хоть раз осмелится завести эти дурацкие часы! Я уже получил в этом доме массу свежих впечатлений, но эта коллекция — что-то особенное!

Мистер Муттер никак не прокомментировал это заявление, он просто закрыл крышку своих часов, втянул свой округлый живот, положил часы в карман парчового жилета и начал говорить высоким певучим голосом. Он сообщил Кевину, что поместье как таковое принадлежит ему по праву майората безусловно, как ближайшему родственнику мужского пола. Затем он назвал сумму дохода, складывающегося из платежей арендаторов, а также доходов от ферм, пастбищ, лесов и каменоломен. Сумма получилась солидная, что-то подобное Кевин и ожидал. Хотя за последние годы жизни старого графа Холл и его земли пришли в некоторый упадок, граф всегда гордился своей деловой сметкой. За двадцать лет он не потратил ни одного пенни сверх самых необходимых расходов, и его состояние в двадцать раз превышало сумму ежегодных доходов от имения.

Кевин быстро произвел в уме некоторые подсчеты и перебил адвоката:

— Простите, что прерываю, но, если я так богат, почему вы не оплатили ни одного счета из тех, которые я присылал вам в течение нескольких месяцев?

Мистер Муттер прочистил горло. Он как раз переходит к этому моменту, если граф проявит терпение и воздержится от дальнейших расспросов в течение нескольких ближайших минут. Создается такое впечатление, продолжал адвокат, что старый граф не испытывал к своему внучатому племяннику особенно теплых чувств. Мистер Муттер взглянул на Кевина, желая получить подтверждение, и Кевин кивнул. Видимо, именно по этой причине покойный граф перед смертью составил чрезвычайно сложное и запутанное, но при этом, безусловно, имеющее законную силу завещание, которое, разумеется, не может лишить наследника права распоряжаться поместьем и доходами от него. Но наследование остального имущества, принадлежавшего наследодателю, может состояться лишь при выполнении наследником ряда условий, которые могут быть восприняты неоднозначно.

Знает ли граф, кстати, о существовании некой особы по имени Евгения Форчун? Нет, новоиспеченный граф о ней ничего не знал.

Мистер Муттер снова прочистил горло и продолжал. Мисс Евгения Форчун, сообщил он Кевину, — дитя союза между графом и мисс Алисией Фолкнер, ближайшей соседкой.

— Мисс Фолкнер? — переспросил Кевин.

— Ну да, мисс Фолкнер, — подтвердил адвокат. — Хотя одно время считалось, что они состояли в браке. Но после рождения Евгении — на самом деле родились близнецы, но брат был мертворожденным, а мисс Фолкнер после родов стала инвалидом и с тех пор была прикована к постели — граф провозгласил, что никогда не был женат на ней. А мисс Фолкнер не общалась ни с кем, кроме своих слуг, и граф тоже вел замкнутый образ жизни, так что ничего не было сделано для подтверждения статуса ребенка. Мисс Фолкнер скончалась восемь лет назад, никому не поведав своего варианта истории — я должен упомянуть об этом, чтобы беспристрастно изложить все, что мне известно об этой деликатной ситуации, — а ее дочь продолжала жить здесь в качестве служанки.

— Почему я никогда ничего об этом не слышал? — спросил Кевин, нахмурившись.

— А кто бы мог вам рассказать? Вы со старым графом никогда не были близки, осмелюсь напомнить, а во время ваших редких визитов вы не могли заметить Евгению, если кто-то специально вам бы ее не показал.

— И сколько сейчас лет этой Евгении?

Евгении исполнилось восемнадцать, ответил адвокат и вернулся к основному предмету разговора.

— Граф мог распорядиться своим огромным состоянием по своему усмотрению. Согласно условиям его завещания, оно будет отдано в фонд Общества защиты серой совы, основанного самим графом, в случае если вы не женитесь на Евгении до истечения этого года. Со дня смерти графа прошло уже много времени, милорд, и, так как вы не отвечали на мои письма и приглашения приехать в Сассекс, я задержал выплаты по вашим счетам, надеясь, что это послужит стимулом для вашего приезда в Холл. Это дело казалось мне слишком деликатным, чтобы излагать его в письме.

«Странно, — подумал Кевин, — сомневаюсь, что в этом мире есть хоть что-то, способное взъерошить перья этой старой птицы. Общество защиты серой совы? Что за напитки должен был употреблять этот старый маразматик, чтобы выдумать такое?» Внешне Кевин был абсолютно спокоен, он все так же растягивал слова.

— А вы уверены, что это завещание невозможно обойти?

— Абсолютно, — холодно ответил адвокат. — Более того, милорд. Даже если вы женитесь на его дочери, вам придется ждать год со дня свадьбы, чтобы получить деньги в свое распоряжение — если вы не разгадаете загадку старого графа. Если разгадаете — деньги станут вашими немедленно.

— Надеюсь, я не шокирую вас, мистер Муттер, если попрошу слуг принести мне немного бренди. Многовато новостей вы сообщили мне нынче утром, — Кевин дернул за шнурок звонка, вызывая Олив.

После того как уровень огненной жидкости в стакане понизился приблизительно на три пальца, Кевин был готов выслушать остальные подробности. Их было немного. Мистер Муттер сказал ему о своей догадке — в загадке говорится о фамильных драгоценностях Ролингсов, так как в доме их после смерти графа не нашли.

— Разгадав загадку, вы получите двойной бонус: драгоценности и контроль над состоянием. Драгоценности того стоят — это гарнитуры из изумрудов, рубинов и бриллиантов. Сами камни представляют большую ценность, и ювелирная работа тоже.

— А если к концу года я не разгадаю загадку? — спросил Кевин.

— Вы получите право распоряжаться деньгами, но драгоценности — если речь идет действительно о них — останутся спрятанными. Покойный граф не дал мне ключа к разгадке.

Кевин принялся мерить шагами небольшое свободное пространство комнаты, позабыв о своих планах отъезда в Брайтон.

— Я могу отказаться жениться на девчонке и все же получу доходы от имения. Думаю, мне хватит на жизнь?

— Вы объезжали свои владения, граф? С тех пор как граф заболел — это случилось три года назад, — на фермах практически не производился ремонт инвентаря и служб. А что касается лесов, они нуждаются… В общем, надеюсь, вы меня поняли, сэр. Чтобы продолжать получать деньги, вы должны будете сначала сделать основательные инвестиции в недвижимость. В этом году в последний раз можно будет получить какой-то доход, потом, если не предпринять срочных мер, начнутся убытки.

— Кто-нибудь видел мою Элси? — раздался неожиданно детский голосок.

Оба мужчины обернулись и увидели грузную седую пожилую женщину, ее волосы были завиты девичьими колечками, а платье лет двадцать как вышло из моды. Она застыла посреди комнаты.

— Тетушка Сильвия, — пробормотал Кевин, вспомнив о существовании сестры старого графа. — Господи, я совсем позабыл о ней!

Старая леди, так и не получившая ответа на свой вопрос, так как никто из собеседников понятия не имел о том, кто такая Элси, двинулась по комнате в своих шлепанцах, осматриваясь и воркуя сюсюкающим голоском:

— Элси, где же ты, моя милая крошка? Иди к мамочке, пора кушаньки и игрушеньки… Ах! — наконец воскликнула она и захлопала в восторге в ладоши. — Вот моя детка! Ах ты, нехорошая девочка, иди-ка сюда. Мамочка так беспокоилась, куда это дорогушенька запропастилась!

Кевин и Муттер ожидали увидеть кошку или комнатную собачку, но вместо этого леди Сильвия наклонилась, выпрямилась и прижала к своей груди огромную куклу размером с настоящего ребенка и с лицом китайца. К ее голове были прикреплены длинные светлые локоны из человеческих волос, одета она была в белое хлопчатобумажное платье с высокой талией и белые тапочки. Не обращая внимания на мужчин, леди Сильвия вышла из комнаты, отчитывая и целуя свою драгоценную Элси.

Воцарилось долгое молчание. Затем Кевин сказал, ни к кому не обращаясь:

— Бывают моменты, когда я завидую своему двоюродному деду. У него больше нет никаких проблем.

Глава 2

Девушка вернулась в Холл только для того, чтобы выслушать рассказ Хэтти Кемп о том, что новый граф действительно приехал вчера и сейчас заперся с мистером Муттером в библиотеке.

— Ненадолго, держу пари, — сказала она кухарке, фыркнув. — Приберет к рукам свои денежки — и был таков, только пятки засверкают — обратно, в Лондон.

— Джилли, — возразила Хэтти Кемп, — ты совсем не знаешь его светлость. Почему ты думаешь, что он так поступит?

Джилли чуть не подавилась куском бисквита, который она намазала вареньем и как раз сунула себе в рот.

— Черт! Я его не знаю! Ты, Хэтти Кемп, знаешь так же хорошо, как и я, что в последний раз, когда этот хлыщ приезжал сюда, он так мало интересовался окружающими, что приказал мне помочь ему снять сапоги. Протянул мне ногу — да-да! — а второй уперся мне в зад, так что, когда сапог наконец был снят, я отлетела в противоположный угол комнаты, к камину, — добавила она, повысив голос, чтобы перекрыть кухаркин хохот. — И после всего этого его интересовало только одно: не испортился ли сапог! Идиот! Ему повезло, что огонь в камине не горел — уж я бы непременно вытащила головню и швырнула в него! Он даже не заметил, что я девушка — его вообще не интересует, кто живет здесь, в Холле.

— Ты была одета в старые брюки Лайла, а волосы спрятала под старой кепкой Фитча, Джилли, любовь моя, — напомнила девушке Хэтти Кемп. — Так что его светлость не виноват, что принял тебя за парня.

Джилли вместо ответа только облизала вымазанные вареньем губы, а то, что не сумела облизать, не слишком аккуратно вытерла рукавом. После чего отправилась одним глазком глянуть на новоиспеченного графа.

* * *

— Давайте обсудим эту дилемму чуть позже, любезный Муттер, — предложил Ролингс после того, как леди Сильвия удалилась. — Вы очень милы, но, как бы это сказать, самую чуточку… любите напустить туману, если мне будет позволено заметить. Рискуя вызвать ваше недовольство, я все же не могу предложить вам ничего иного, как попросить о небольшой отсрочке. Пожалуйста, наберитесь терпения, дайте мне собраться с мыслями — это совершенно необходимо человеку, мозги которого закоснели в скучной атмосфере света, контрастом которой безусловно является общение с таким человеком, как вы — вы произвели на меня впечатление мастера подтекстов и недомолвок, умелого переговорщика.

Кевину удалось снова взять себя в руки, он заговорил в своей обычной манере, растягивая слова, что свидетельствовало о том, что первоначальный шок от услышанного прошел. Находясь в состоянии, близком к нервному срыву, в которое он впал, выслушав последнее волеизъявление графа (что вполне простительно, учитывая все обстоятельства), он изменил себе — привычка скрывать свои истинные чувства давно уже стала его второй натурой.

Просьба Кевина, выражавшая его железную волю, пусть и скрытую под «бархатной перчаткой», но от этого не менее очевидную, побудила мистера Муттера отправить свои драгоценные золотые часы обратно в специально для них изготовленный жилетный кармашек (он был пришит к жилету его супругой, миссис Муттер, в соответствии с детальными указаниями супруга) и, покинув библиотеку, а затем и замок, окунуться в дружелюбную атмосферу деревенского паба. Но прежде он позволил себе, однако, возразить (что было скорее попыткой создать некое впечатление, нежели проявлением смелости, которую он демонстрировал крайне редко вне стен собственного дома, — следствие долгого потакания прихотям старого самодура-графа). Вновь приняв позу, исполненную (как он полагал) собственного достоинства, и облачившись в одежды предубеждения (столь полезные, когда ты вынужден иметь дело со слабым, но противостоящим тебе разумом), он серьезно произнес:

— Я к вашим услугам, милорд, однако не совсем понимаю, почему вам кажутся неясными мои объяснения. Мне казалось, я все изложил предельно ясно. Возможно, — добавил он более мягко, — если бы вы указали мне на моменты, в которых у вас возникло непонимание, я мог бы осветить их вам, и вы уяснили бы себе их смысл.

Муттер с удовольствием увидел ответную улыбку на устах молодого графа — эта улыбка действительно имела место, — но как тогда объяснить пробежавшую по его спине дрожь при взгляде в сверкающие голубые ледяные глаза, чей пронзительный взгляд казался столь неуместным на улыбающемся лице?

— Хм… Ну… конечно, милорд, как я уже говорил и готов повторить снова и снова — спросите кого угодно в Холле или в деревне — для Генри Муттера нет ничего приятнее, нежели служить графу Локпорту в любом качестве, в каком я только могу быть полезен. И разумеется, любой граф — любая услуга — только попросите, — вдруг быстро пробормотал он, столь же удивленный звуком собственного высокого голоса и словами, как бы помимо воли вылетавшими у него изо рта, сколь раздосадованным выглядел (и не пытался скрыть этой досады) граф.

Кевин подождал окончания сбивчивой речи деревенского адвоката, окончательно уверившись в превосходстве своей позиции, а также в том, что с ним больше не станут обращаться как с безмозглым юнцом или школьником, прогулявшим уроки. Не стоило окончательно запугивать Муттера. И так было непросто получить от него внятную информацию; обескуражив его, можно добиться лишь того, что он станет полностью неадекватен. Достаточно того, что он понял, кто хозяин ситуации.

Выпрямившись во весь свой немалый рост — под одеждой явственно вырисовывались мускулы — Ролингс снова принялся неспешно обходить комнату, тыкая своей ротанговой тросточкой в кучи хлама, сваленные повсюду. Не глядя на Муттера, он начал в тоне светской беседы:

— За последние несколько месяцев моей жизни в Лондоне мне пришлось пойти на немалые расходы: приобрести лошадей, подходящий для моих надобностей экипаж, одеться в подобающем моему новому положению стиле, а также прибегнуть к услугам почтенного Уилстона — человека, который за время своей службы у меня успел стать мне по-настоящему необходимым. И знаете, мой любезный Муттер, даже ему я задолжал жалованье за полгода.

Закончив изучение чучела совы — птица оказалась страдающей косоглазием, а также, похоже, находилась в процессе линьки, — он обернулся к адвокату и выставил вперед свою тросточку по подобию указательного пальца, которым судья указывает на обвиняемого.

— Да, именно так! Даже Уилстону. Я залез в долги, размеры которых сравнимы с размерами всей территории Англии плюс Ирландия, Северная Америка и все остальные местности, по которым маршируют наши войска. И все воды, которые бороздят наши корабли. И это, не считая долгов, существовавших до того, как я стал графом. И вот я стою перед вами с пустыми карманами — и в то же время я стою на самом краю, готовый броситься в воды Флита, — Кевин медленно опустил тросточку и сложил руки на ее рукоятке, выжидательно уставившись на адвоката. — Надеюсь, я ясно выразился, сэр?

Муттер мог только кивнуть и поскорее отвел взгляд от этого человека, который заставил его испытать огромное чувство вины за то, что новый граф Локпорт остался без средств.

Ролингс продолжал развивать свой успех.

— Вы не смотрите мне в глаза, — вздохнул он, и в его голосе неожиданно прозвучало сочувствие. — Могу ли я винить вас? Но в глубине моего сердца я верю вам, Муттер, ибо по натуре я оптимист.

Он назвал сумму, которая заставила глаза Муттера широко раскрыться против его воли и исторгнуть из его уст возглас:

— О боже!

— Разумеется, — миролюбиво и добродушно откликнулся новый граф Локпорт, — эта сумма значительная, однако я надеюсь, доходы от поместья достаточно высоки, чтобы ее покрыть.

Муттер был вынужден согласиться, что сумма не превышает наличных фондов.

— А каковы наличные фонды? — спросил Кевин. Муттер назвал ему цифру. Покрытие долгов должно было пробить значительную брешь в его состоянии, но выбора не было.

— Какие дополнительные поступления можно ожидать в ближайшие месяцы? — продолжал Кевин давление на собеседника.

И снова ответ был неутешительным. Если сравнить размеры доходов с размерами затрат на поддержание поместья в порядке, приходилось признать, что, если эти вложения не будут сделаны в самое ближайшее время, поместье неминуемо придет в окончательный упадок и делать что-либо будет уже слишком поздно. Он даже не мог позволить себе ограничиться небольшим ремонтом и подождать с остальными инвестициями до тех пор, пока не получит в свое распоряжение все состояние.

Граф поднял тросточку и принялся помахивать ею в воздухе.

— Может быть, старый негодяй имел какие-то наличные деньги, о которых вам неизвестно? — с надеждой предположил он.

Муттер наконец-то получил возможность хоть как-то возместить себе моральный ущерб, который он потерпел, будучи поставленным на место.

— Ваш двоюродный дедушка был эксцентричным человеком, сэр, но не дураком! Он держал все свои деньги там, где они должны храниться — в банке. Если бы вы связались со мной раньше, сразу же, как только унаследовали титул, вы бы избежали всех этих долгов, о которых упомянули, — я получил бы все счета вовремя, и сумма была бы на треть меньше, так как не успели бы нарасти проценты, а возможно, вы сократили бы расходы, узнав о последнем волеизъявлении вашего дедушки. Ведь прошло уже около четырех месяцев со дня его кончины, а я только сейчас получил возможность донести до вас его волю.

— Я проходил курс лечения за городом, — ответил Кевин, вспомнив о том, что действительно прибегал к старинной тактике избегания встреч с кредиторами, сводившейся к физической недоступности.

— Эта Евгения, — спросил он, непринужденно меняя тему разговора и присев на угол стола, — вы говорили, она выросла в этом доме и работает здесь служанкой. Я не питаю особых иллюзий относительно ее манер и образования, но могу я поинтересоваться — в связи с тем что уже имел случай оценить умственный уровень здешней обслуги, — она хотя бы вменяема?

При этих словах Муттер ощутил укол стыда, ибо он был единственным человеком, который мог помогать девочке в течение всех этих лет, имея доступ в Холл, в отличие от остальных местных жителей, но устранился от проблемы и ничего не сделал, чтобы объяснить графу, что он наказывает ни в чем не повинного ребенка за собственный грех. Он нервно прочистил горло и попытался объяснить точку зрения местного общества этому человеку, который смотрел на него скептически, высоко подняв брови.

— Вы должны понять, милорд, как были шокированы нежные юные леди из местного общества, когда они узнали, что граф выдавал свою… хм… любовницу за жену. Они принимали ее в своих домах в качестве невесты, когда она жила одна — ее родители уехали в Италию, — и поздравляли ее после предполагаемой свадьбы. Вы можете себе представить, как они, эти леди, были разочарованы, когда граф объявил, что свадебная церемония, которая, как он говорил, была тайной из-за траура по его сыну, погибшему в возрасте двадцати шести лет, на самом деле была неправомочной, а настоящее бракосочетание он планировал осуществить втайне после того, как мать Евгении подарит ему наследника мужского пола. Когда правда вышла наружу, никто не захотел иметь ничего общего с отро… с дочерью этой женщины.

— Много зла происходит из-за борьбы за титул и собственность, — пришлось сказать в ответ Кевину, впрочем, не слишком разбиравшемуся в этой области человеческих отношений.

Муттер продолжал:

— Евгения потеряла мать в возрасте десяти лет и с тех пор успела, кажется, позабыть многое из того, чему ее мать старалась научить ее: манеры, речь, лишенная акцента, чтение, счет и все прочее. Она выросла дикой, если можно так выразиться, милорд, но ее нельзя назвать абсолютно необразованной.

— Вы нарисовали малопривлекательную картину, сэр, — сказал Кевин адвокату. Он вновь принялся мерить шагами потертый ковер. — Ребенок, очевидно, был ужасно запущен, и я могу только пожалеть ее, но мне будет трудно заставить себя взять в жены несчастную лишь для того, чтобы вернуть ей имя, которое, по мнению ее матери, принадлежало ей по праву рождения.

— Брак придаст ей респектабельности, это правда, однако вполне может быть правдой и то, что она в течение слишком долгого времени была лишена благотворного влияния, — согласился Муттер. — Она бегает по холмам, как дикарка, и ходят слухи, что она слишком дружна с некоторыми деревенскими жителями.

Кривая усмешка перекосила его рот, и от Кевина это не ускользнуло.

— Мой двоюродный дед был великим мастером по части возмездия. Должно быть, сейчас он в своем фамильном склепе потирает руки от радости. Его внучатый племянник, которого он ни во что не ставил, должен сочетаться браком с полудикой, незаконнорожденной кухаркой со склонностью к представителям низших классов. Но с какой целью, спрашиваю я себя, она ищет друзей в деревне? Здравый смысл подсказывает только один ответ. Я должен не только взять в жены эту незнакомку, но и лишиться при этом надежды, что она девственница, а также уверенности в том, что в жилах моего собственного, рожденного ею наследника будет течь моя кровь, а не какого-нибудь деревенского крысолова. Ох, Сильвестр, — закончил Кевин, качая головой и рассмеявшись над абсурдностью ситуации, — ты превзошел сам себя. Твое завещание — настоящий шедевр!

С этими словами он поднял бокал и залпом осушил его, предварительно провозгласив:

— Старый пес, я тебя поздравляю!

Девушка, прятавшаяся за дверью в темном коридоре, слышала достаточно. Ее грудь высоко вздымалась (казалось, из ее ноздрей шел дым), а руки сжимались в кулаки. Никогда в жизни она еще так не злилась.

Должен был какой-то способ отправить восвояси этого напыщенного лондонского денди, который осмелился так жестоко насмехаться над нею. Кто он такой, чтобы смотреть на нее сверху вниз? Какие у него перед ней преимущества, кроме того, что он родился при более удачных обстоятельствах? Как он смеет говорить, что он, всесильный граф, сожалеет о ней — и говорить не кому-нибудь, а этому идиоту Муттеру, который разнесет эти слова по всему поместью не позже сегодняшнего ужина?!

Ее глаза сузились. И как он смеет думать, что она ровня какой-нибудь служанке из «Петуха и Короны» — падшей женщине, которая готова лечь за медный грош с любым, даже с тем, у кого деревянная нога?

Как же она разозлилась! И, кроме того, что он имел в виду, болтая о том, чтобы взять ее в жены? Муттер наверняка посмеялся над ним, разве можно принять всерьез такую ерунду? А если такова была роля старого Сильвестра — что ж, с этого человека станется: он за всю ее жизнь не уделил ей и одного дня (и это в доме, где полным-полно часов), зато в одиночку придумал, как устроить ее судьбу — сделать новой графиней. Здесь кроется какой-то подвох, она была в этом уверена, и она ни за какие сокровища не согласится на тихое венчание в усадебной часовне, результатом которого станет лишь то, что через год она станет матерью бастарда и ее отошлют обратно на кухню.

— Я не останусь здесь, чтобы на меня показывали пальцем, как на графскую шлюху, до тех пор, пока это не убьет меня, как убило маму, — сказала она сама себе. — Я на цыпочках удалюсь обратно по коридору в свою комнату, соберу свои вещи и уйду отсюда. И никогда не вернусь.

Но она не могла так поступить, и ее внезапно опустившиеся плечи говорили о том, что она осознавала этот факт. Ей некуда было идти, кроме того, она не могла оставить своих друзей — других слуг и работников на фермах. Они нуждались в ней. Ей придется остаться. Кроме того, что станется с Гарри и остальными? Было бы очень печально уйти сейчас, после того как она столько времени завоевывала их доверие и наконец завоевала. Она пришла к ним всего полгода назад, а Гарри уже сказал, что не знает, что бы он делал без нее. Нет. Так нельзя.

Хорошо. Она останется. Это не означало, что она поднимет лапки и притворится паинькой только потому, что Его Великая Милость Лорд Локпорт прибыл в свою резиденцию. Никто не принудит ее к браку — реальному или мнимому, — и пусть Господь поможет тому, кто попробует это сделать!

— Полудикая, незаконнорожденная кухарка со склонностью к представителям низших классов, сказал он? — у нее перехватило дыхание. — Джилли, девочка моя, давай же покажем ему, что мы знаем, по крайней мере, первое правило, которым должна руководствоваться каждая леди, — никогда не разочаровывать джентльмена!

Она расстегнула половину пуговиц на лифе старенького платья так, что застегнутые заканчивались примерно на полпути от талии до шеи, и обнажила плечи. Раньше это было платье в коричневую и белую полоску, но сейчас оно износилось до такой степени, что приобрело ровный тускло-грязный цвет. Оно также было все в заплатах. А еще оно было маловато девушке, на юбке отсутствовало несколько пуговиц, а значительная часть подола была отпорота. Девушка выгнулась назад и запустила пальцы в свои волосы, так, словно намыливала их, а потом потрясла своей вздыбленной гривой, в которой запутались травинки и веточки. Уперев руки в бока, как делали официантки в «Петухе и Короне», она ввинтилась в библиотеку, раскачивая бедрами, поводя плечами и производя всем телом столько разнообразных движений и колебаний, что моряк, сошедший на берег после дикой качки, мог бы брать с нее пример.

— Ого! — воскликнула она скрипучим, пронзительным голосом (так перекликались официантки — визгливо, в нос). — И чтой-то тут делается, хотела б я знать.

Разговор, разумеется, прекратился при первых же звуках голоса Джилли, и две головы обернулись, чтобы увидеть непрошеную гостью, столь грубо заявившую о своем появлении. Джилли продвигалась по длинной комнате, скользя и колыхаясь всем телом, даже когда платье в одном месте разошлось по шву, отчего у нее перехватило дыхание.

«Я недооценивала этих официанток, — подумала она. — Такая походка — непростое искусство, особенно если при этом еще несешь поднос с пивными кружками».

Когда она дошла до конца комнаты и оказалась лицом к лицу с двумя мужчинами, ей пришлось собрать всю свою силу воли, чтобы удержать на губах торжествующую улыбку. Оба стояли как громом пораженные. Муттер так покраснел, что Джилли испугалась, что он сейчас лопнет, взорвется, как петарда. А граф — со всем его лондонским лоском, в изысканном платье и с золотыми кудрями — выглядел так, словно его вот-вот стошнит прямо на ковер.

Джилли решила не обращать внимания на Муттера — он был слишком легкой мишенью, чтобы тратить на него силы, — для захватывающей игры нужен достойный соперник. Продолжая держать руки упертыми в бока, она подалась вперед и, наконец, подняла голову, чтобы взглянуть графу в лицо.

— В чем дело, мальчики? Как-то странновато смотритесь, на мой вкус. Что ж, — пробормотала она, подняв не слишком чистую, мозолистую руку, чтобы игриво коснуться его подбородка, — ну-ка, малыш, расскажи все мамочке. Вы что, мальчики, языки проглотили?

Она высунула розовый язычок и провела им по губам — так тоже делали официантки. Может быть, она не совсем точно изобразила движение — вместо того чтобы отреагировать, как подобает мужчине, мучимому жаждой, которому предложили прохладительный напиток, граф не отреагировал вовсе, даже глазом не моргнул, если не считать того, что его правая щека слегка дернулась. Больше всего это напоминало нервный тик.

Обратившись к явно потрясенному адвокату — он как раз засунул палец под чересчур тугой воротничок, — она задорно подмигнула и весело произнесла:

— Ну, а у тебя есть какие-нибудь идеи, старый козел? Я не пойду с кем попало — ни с Томом, ни с Гарри, ни с Диком, если сама так не решу, ты же знаешь.

Она сделала руками такое движение, словно оттолкнула пожилого джентльмена, хотя он и не думал к ней приближаться, вообще не сдвинулся с места.

— Нет-нет, только не сегодня, бесстыдник!

Уставив палец на Ролингса, она громко прошептала:

— Вот кто сегодня мой любимчик, Муттер-Гуттер.

Повернув голову в направлении своего указующего перста, Джилли весело прощебетала:

— Ничего паренек, да?

Она лениво обошла Кевина, меряя его взглядом с ног до головы и обратно. Вернувшись к началу осмотра, она снова ухватила его за подбородок (он по-прежнему стоял как вкопанный, с каменным лицом) и печально произнесла:

— He-а. Что-то ты мне разонравился. Неохота огорчать тебя, но на мой вкус ты слишком худой. Мне нравится, когда у мужика на костях мясца побольше, чтобы было за что подержаться, вы меня поняли? — закончила она, игриво ткнув графа локтем меж ребер.

Не оглянувшись, она направилась к выходу из комнаты, извиваясь и раскачиваясь (в основном извиваясь, так как раскачивать, честно говоря, было особо нечем). Лишь у самой двери обернулась и подмигнула мужчинам, послав им воздушный поцелуй, прежде чем, оказавшись в коридоре, скорчиться у стены, ожидая, чтобы сердце перестало биться так сильно, что, казалось, вот-вот выскочит из груди. Она не представляла, что быть падшей женщиной так трудно. Но зато это довольно весело! Как удачно получилось, что она много раз имела возможность наблюдать за официантками. Может, она сама поняла не все те слова, которые произнесла, подражая этим девицам, зато мужчины в библиотеке уж точно поняли все.

Подхватив юбки выше колен, Джилли спустилась в малую гостиную в задней части Холла, уселась и принялась внутренне праздновать свою маленькую победу.

Муттер вынул огромный белый носовой платок и вытер пот с верхней губы, в то время как Кевин, ожидая, пока адвокат придет в себя, прикурил сигару от свечи и опустился в кресло, наслаждаясь первыми затяжками.

— Полагаю, это представление было разыграно с определенной целью? — наконец вымолвил он. — Это дитя, которое здесь перед нами пыталось изображать многоопытную шлюху, не может быть моей стыдливой невестой, я прав?

— Это была Евгения, милорд, — ответствовал Муттер со вздохом. — Но я не могу никак объяснить ее поведение. Она не такая. Она выглядела и вела себя как… не могу даже подобрать сравнения, милорд.

Кевин взял свою тросточку за середину и принялся методично постукивать себя золотым набалдашником по голове.

— Мне кажется, нам следует предположить, что девчонка подслушивала под дверью — дети всегда так делают, вы же знаете, — и услышала, что мы о ней говорили. Я был уверен, что увижу неряху и бесстыдницу, и она, как хорошая девочка, подыграла мне, оправдав мои худшие ожидания, — он зевнул, прикрыв рот мягкой рукой с наманикюренными ногтями. — Послушная девочка, что скажете? Как вы думаете, можно ее выдрессировать, чтобы она понимала команду «к ноге»? Или приносила мне в зубах тапочки? Нет? Ну что ж, нельзя иметь все сразу. Хорошо, что она не дура, а всего лишь невежда.

Муттер был слегка озадачен.

— А разве это не одно и то же, милорд? — Этот человек заставил его в ином свете увидеть свою службу у старого графа — оказывается, все эти годы можно было приравнять к отдыху на курорте.

Кевин покачал головой.

— Невежественный человек ничего не знает, он незнаком с жизнью и не приобщен к образованию. Глупец может обучаться у лучших профессоров Итона и общаться с интеллектуалами из высшего общества и никогда ничему не научится. Наша юная Евгения продемонстрировала врожденный ум и сообразительность. Дура не сообразила бы порадовать нас этим представлением. Я не смирился со своей судьбой, но мое сердце слегка смягчилось.

То, что граф так хорошо отозвался о девушке, несказанно обрадовало Муттера. Воспользовавшись моментом, он сообщил Кевину о специальной лицензии, имевшейся в его распоряжении все эти месяцы на случай, если граф увидит и оценит все преимущества брака.

— В конце концов, всегда можно развестись, милорд, — добавил он в качестве последнего аргумента.

— Хм… — произнес Ролингс, уставившись на дверь, в которую удалилась его «невеста». — При условии, что ни один из нас не убьет другого раньше.

Он встал и выбросил сигару в холодный, пустой камин. Оправив на себе одежду и выпростав манжеты рубашки из-под рукавов сюртука, он приветливо обратился к адвокату:

— Идите домой, Муттер, и возвращайтесь в восемь вечера с лицензией и пастором. Как сказал Шекспир, «что делаешь, делай скорее». Мне кажется, речь в пьесе «Два веронца» шла об убийстве. Как вам кажется, Муттер, это знак судьбы?

Кевин не позволил себе улыбнуться, пока адвокат, выглядевший ошеломленным, не покинул комнату.

— Вот человек, не подозревавший о разнице между дураком и невеждой.

Поднеся ладонь к своему гладкому лбу, он откинул назад непослушную прядь волос и принялся постукивать тросточкой по своей ладони.

— Поэт сказал кое-что еще, и эти его слова помогут мне в той безвыходной, невозможной ситуации, в которой я оказался и в которую должен броситься очертя голову: «Зачем язык тогда во рту иметь, коль женщиною им не овладеть?»[1] Дорогой Уилл, ты так верил в своих героев, но ты говорил о женщинах. Поможет ли язык, если придется иметь дело с юной девушкой? Легче с ней будет или труднее? Если я завоюю ее, стану ли я мамонтом среди мужчин или колоссом среди грубиянов? И имею ли я право, даже в моих отчаянных обстоятельствах, использовать эту девушку для решения своих проблем, а также проблем всех обитателей этого поместья?

Размышляя таким образом, Кевин размахивал своей тростью и нечаянно сильно ударил себя по ноге.

— Найди рациональное обоснование своему поведению, признав, что ведешь себя как настоящий злодей. Стыдись, Кевин Ролингс, стыдись.

Теперь тросточка ударила его по руке. Кевин целеустремленно двинулся по коридору. Следуя в том направлении, куда, по его предположениям, могла удалиться девушка, он слегка улыбнулся.

— Ты старый мудрый змей, Кевин Ролингс, — мягко пожурил он себя. — Мог бы хотя бы соблюсти приличия и не гордиться собой так явно и неприкрыто!

Глава 3

Ролингс не ошибся в своих предположениях — он нашел девушку в маленькой задней комнате, которую уже обнаружил утром. На трех окнах не было занавесок, и солнце делало все, что могло, чтобы осветить интерьер при помощи тех лучей, которым удалось проникнуть сквозь наслоения грязи на давно немытых стеклах.

Посреди всего этого замутненного сияния стояла девушка, которая только что пыталась выдать себя за развязную нимфоманку. Ее уродливое платье было надето, как полагается, и все пуговицы на нем были застегнуты. Однако что касается буйной гривы ее волос, они были все так же растрепаны, спутаны и спускались ниже талии; рыже-золотистые, в ярком солнечном свете они горели как пожар, окружая ее голову огненным ореолом.

Такие оттенки любил Тициан, подумалось Кевину; может быть, если эти волосы вымыть и расчесать, они будут выглядеть как мечта Тициана, а не его кошмар. Ну ладно, философски прервал он свои размышления, вполне естественно искать хоть какое-то утешение в качестве компенсации того фарса, в котором я вынужден участвовать.

Он окинул взглядом фигуру девушки — по крайней мере то, что открывалось его взору, когда она стояла к нему спиной. Помня о том удручающем впечатлении, которое произвела на него маленькая грудь девушки, Кевин решил, что у его невесты никогда не будет причин бояться того, что страсть к обладанию ее телом однажды охватит его до такой степени, что он силой овладеет ею.

Она, однако, очень неплохо смотрится сзади, с в сожалением признал он. Изящный изгиб спины, тонкая талия, соблазнительные ягодицы, под юбкой угадываются стройные, длинные ноги. Не лукавь с собой, одернул он сам себя, если бы она была последней уродиной и толстухой, ты бы все равно женился на ней. У тебя нет выбора, ты ведь не хочешь упустить все — землю, состояние и спрятанные сокровища — только из-за того, что невеста не вполне отвечает твоим эстетическим предпочтениям.

Ранее, когда он слышал, как эта девушка говорила, изо всех сил стараясь показаться необразованной простушкой, он уловил в ее речи признаки того, что ее не придется учить говорить как новорожденную, с самого начала. Если она примет ванну, отмоет руки и лицо (а вдруг тогда станут еще ярче замеченные им веснушки?) и наденет приличное платье… Такие простые вещи творят чудеса. Он не ожидал чуда, но, по крайней мере, она молода, а значит, в его руках будет подобна мягкой глине в руках скульптора.

Что ж, решил он, глубоко вздохнув, войну нельзя начать без первого залпа — сцена в библиотеке была всего лишь разведкой боем, позволившей противникам оценить силы друг друга.

Он продвинулся в комнату еще на несколько шагов, и солнце засияло на его золотых волосах, начищенных пуговицах и ботфортах.

— Евгения? — мягко начал он. — Я ваш кузен, Кевин Ролингс. Мне кажется, мы не встречались во время моих предыдущих визитов в Холл, но я уверен, что вы знаете: я теперь граф.

Девушка, стоящая у окна, не ответила. Даже едва заметным движением она не показала, что услышала его.

— Евгения, — повторил он, уже с некоторой досадой на ее грубость.

Не оборачиваясь, девушка наконец отреагировала на его присутствие.

— Мое имя Джилли. Не называйте меня Евгенией.

— Джилли? В самом деле? Так ваша мать звала вас в детстве? Может быть, вы напоминали ей прекрасный цветок[2] или золотую рыбку?

В его словах звучала ирония, прикрытая мягкостью тона. И все же Джилли не могла представить себе ничего более прекрасного, чем сцена поедания этого человека стаей золотых рыбок — пусть бы они откусывали от него дюйм за дюймом.

— Джилли — это сокращение моего второго имени, Жизель, — сухо проинформировала она его. — Это был лучший из худших вариантов, и я выбрала его. Имя Евгения не годится для служанки.

Обходя комнату, казалось, без всякой цели, Кевин очутился лицом к лицу с девушкой, что заставило ее вздрогнуть от удивления.

— Джилли Ролингс, — казалось, он размышляет вслух. — Что ж, я готов признать, возможно, это имя подходило вам, пока вы были ребенком. Однако теперь вы выросли, Евгения, между ребенком и взрослой женщиной, которой вы стали, большая разница. Пора отбросить детские прозвища. Я буду звать вас Евгенией. — Он смягчил эти слова улыбкой, которая очаровала бы и птиц небесных.

Он мог бы не утруждаться.

— Я Джилли Форчун. Ролингс — фамилия, которая мне не полагается, да я и не жажду ее получить, — отрезала она, холодно взглянув на него. — А вы можете называть меня Евгенией, пока ваш серебряный язык не отвалится. Я не откликнусь.

Обескураженный столь резким отпором по столь несущественному поводу, Кевин изменил тактику.

— Договорились! — он многообещающе улыбнулся и дружески протянул ей руку. — Я буду звать вас Джилли.

Она опустила длинные темные ресницы, прикрыв веками невинные круглые голубые глаза, и уставилась на его руку, словно это была ядовитая змея — одна из тех, что встречались ей в полях. Отвернувшись и отойдя в противоположный угол комнаты, она ответила гневно:

— Нет, не будете. Я не разрешаю называть меня так, как ко мне обращаются мои друзья.

С трудом сглотнув и ощутив живейшее желание свернуть этой упрямой ослице голову и таким образом покончить с любой возможностью овладеть ею и всеми ее фатальными прелестями, он почти пропел в ответ:

— Вы заставили меня растеряться, дитя мое. Как же мне называть вас?

— Вы можете называть меня мисс Форчун. Сильвестр дал мне эту фамилию — всего лишь одна из его многочисленных шуточек, но на первый взгляд весьма уместная.

Она обернулась, чтобы снова оказаться лицом к лицу с собеседником.

— Я ведь несчастье[3] для вас, кузен Кевин?

Все шло не так. Она не только не уступила ни пяди лучшему мастеру словесных баталий на Британских островах — она заставила его испытать чувство вины за то, что он решился на эту неблаговидную сделку.

— Я буду называть вас любым именем, какое вы выберете, — быстро ответил он, чтобы у нее не возникло впечатление, будто он растерялся. — Только, пожалуйста, поверьте мне — я хочу, чтобы мы стали друзьями.

Джилли уперла руки в бедра, как недавно в библиотеке.

— Ну и шуточки у вас, сударь, — сказала она с величайшим презрением. — Граф собирается подружиться с незаконнорожденной служанкой. Как великодушно с вашей стороны, милорд!

Она смерила его взглядом с головы до ног, а затем весьма невежливо усмехнулась:

— А не пошли бы вы ко всем чертям, Кевин, старина?

Джилли повернулась было к дверям, но неожиданно была схвачена мертвой хваткой за руку повыше локтя и весьма бесцеремонно развернута на 180 градусов. Несвойственное, вообще-то, графу мягкосердечие сыграло с ним злую шутку и едва не заставило совершить роковую ошибку. При выработке тактики он отдал приоритет интересам Джилли, а не своим собственным. Непобедимый Кевин Ролингс, мечта всех лондонских дебютанток, давно уже взял себе за правило не думать о чувствах женщин. Именно это делало его холодное обаяние неотразимым.

В тех кругах, где он вращался, — как высших, так и низших — не было нужды в доброте. Леди не нуждались в нежности и заботе, ибо представляли собой либо умных куртизанок, прошедших огонь и воды, либо матрон общества, состязательниц в светских крысиных бегах, либо отлично защищенных, обожаемых маменькиных дочек. Внутри этих групп он находил все женское общество, в котором нуждался, и старательно избегал незащищенных одиночек, подобных Джилли.

Если бы Джилли была невинна в общепринятом смысле этого слова — то есть была бы, так сказать, неоперившейся пташкой, — его тактика лести и предложение дружбы были бы, несомненно, с благодарностью приняты. Но Джилли была странной смесью наивности и вековой мудрости, взятых в непонятном соотношении и помещенных в этот тонкий, но прочный сосуд.

Короче говоря, отвергнутый в своих лучших намерениях подольститься к девушке и найти к ней подход, граф обнаружил, что пляшет под ее дудку.

Довольно! Он не позволит этой мисс Форчун внушать ему ложное чувство вины. Черт, что за мерзкое имя!

Вот почему Джилли, не успев понять, что, собственно, происходит, буквально пролетела через всю комнату к старинной софе и бесцеремонно была водворена на нее, причем поднялась такая пыльная буря, что чуть не скрыла ее хрупкую фигурку от глаз графа. Когда пыль наконец рассеялась, она взглянула снизу вверх на своего мучителя. С ее губ готовы были сорваться слова, которых ни одна высокорожденная леди никогда в жизни не произнесла бы, однако они застыли на ее губах, как только она увидела выражение лица, маячившего над нею. Лицемерная усмешка исчезла бесследно. Исчез и теплый огонек в голубых глазах: Дружеское выражение — приятная во всех отношениях светская маска — также исчезло.

Рот был сжат в тонкую линию, глаза словно две твердые льдинки, от их взгляда кровь застывала в жилах, это было совершенно новое лицо — лицо воина или короля.

— Я бы настоятельно рекомендовал вам остаться и выслушать то, что я хочу сказать, — тихо, с расстановкой произнес этот незнакомец.

Джилли не была стыдливой мимозой — иначе она бы не выжила. Но она также не была дурой. Она поняла, что проиграла, и решила временно отступить. Она откинулась на мягкие подушки. Не желая окончательно капитулировать, она, однако, осмелилась сказать:

— Что ж, говорите, — и удержалась от того, чтобы помассировать свою руку, которую наконец выпустили из мертвой хватки.

В коротких и точных словах Кевин обрисовал последнюю волю Сильвестра Ролингса, закончив свою речь предложением брака, настоящего, не фальшивого, так как это единственный выход из создавшегося положения, который он видит.

Джилли не согласилась, она даже не изъявила желания обдумать это предложение, более того, не проявила такта, презрительно сказав:

— Если бы у вас была хоть малая толика гордости, вы бы безоговорочно отвергли это волеизъявление.

— Гордость — опора самодовольных хлыщей и награда дураков, — парировал Кевин раздраженно. — Кроме того, я не могу позволить себе поддаться эмоциям.

— Что ж, у меня нет ни малейшего желания следовать указаниям этого старого извращенца. Зачем мне связывать свою жизнь с легкомысленным фатом, готовым жениться на ком угодно, даже на незаконнорожденной, хуже того, незаконнорожденной дочери самого графа, ради денег? Честно говоря, — добавила она с каким-то сдавленным, булькающим смешком, — мне кажется, трудно даже сказать, кто больше потеряет от этого брака. Вы, сэр, нравитесь мне не больше, чем я вам. Ох, — вырвалось у нее помимо воли, — еще неизвестно, кто худший подарок — незаконнорожденная служанка или светский хлыщ?

Граф вежливо изучал свои ногти, давая Джилли возможность выпустить пар и проявить всю свою враждебность. Лишь после того как она высказалась, он снова заговорил.

— Мне предстоит связать свою жизнь с неразумным существом, подкидышем, неведомой зверушкой, отбросом общества, неотесанной представительницей варварского племени. Честно говоря, мысль о браке с вами ужасает меня — особенно учитывая то, что в обществе я привык вращаться среди совсем других женщин.

Усевшись в кресло прямо напротив Джилли, он продолжал:

— Достаточно сказать, что это не будет браком двух сердец, желающих биться как одно. Если бы существовала хоть малейшая возможность избежать этого брака, я ухватился бы за нее с не меньшей охотой, чем вы. Так что вам предстоит немало огорчиться, узнав, что даже я, известный своим умом и к тому же доведенный до отчаяния человек, вижу в этом браке единственный выход из сложившейся ситуации. Дав себе труд подумать хотя бы в течение нескольких минут, вы также, я более чем уверен, придете к этому выводу, ведь вы неглупая девушка. Мы можем, по крайней мере, — предложил он, — заключить брачный союз на основе общих намерений позаботиться о поместье и о тех, кто в нем живет.

Джилли, казалось, мало тронула эта выразительная речь.

— В устах человека, столько времени пренебрегавшего своими обязанностями относительно своих владений, эти слова кажутся столь же несвоевременными, сколь неубедительными, — заметила она холодно.

— Я был занят своими делами, которые практически не оставляли мне времени, — веско парировал Кевин. — Но сейчас я увидел все проблемы Холла, в том числе и те, которые возникли по вине моего деда Сильвестра и в связи с его завещанием, и я твердо намерен привести здесь все в порядок.

— Для кого?

— Для людей, живущих на принадлежащей мне земле, конечно.

— Ха! Скорее, вы просто хотите наполнить свои пустые карманы.

— Не важно, какие у меня мотивы, подкидыш. Даже при всем твоем предубеждении относительно меня ты должна видеть, что твой отказ выйти за меня плохо отразится на поместье. Готова ли ты нанести ущерб всем ЖИТЕЛЯМ Холла и окрестностей, чтобы насолить мне? А я еще сказал Муттеру, что ты не дура, — закончил он, медленно качая головой, словно отказываясь поверить своим словам.

— Как вы смеете! — взорвалась Джилли, попавшись в расставленную ловушку. — Да будет вам известно, я прочитала за свою жизнь очень много книг. Я знакома с литературой, арифметикой, географией, политикой, историей и греческой мифологией — и это только основные предметы. Пусть я самоучка, но не дура.

Первый проблеск эмоций появился на лице Кевина, и он воскликнул:

— Ого! Как будто этого достаточно, чтобы стать образованным человеком! Ты не обучена хорошим манерам, не имеешь понятия о стиле, в тебе нет женственности — позволь мне не считать за таковую продемонстрированную тобой распущенность. И ты — ты! — заявляешь мне о том, что ты на самом деле, оказывается, самый настоящий синий чулок! Похоже, Флит скоро выйдет из берегов!

Словно в подтверждение уничижительного перечня своих недостатков, Джилли крикнула:

— Заткнись немедленно, ты, жалкий хвастливый хлыщ!

Он протянул к ней руки, словно смиряя волну гнева.

— Я устал препираться. Если ты прекратишь истерику, я в последний раз предложу тебе сделать выбор. Ты можешь стать моей женой сегодня вечером, и тогда деньги моего деда станут моими через год или раньше, если мы сумеем разгадать загадку, о которой упомянул Муттер, и найти спрятанные драгоценности, которые я намерен предоставить в твое личное распоряжение как компенсацию за перенесенные тобой страдания. Таким образом мы получим возможность спасти Холл, поместье и сотню людей, чья жизнь и благополучие зависят от нас. Или, — он сделал драматическую паузу, — ты можешь убираться вон, взяв с собой только свои вещи и ни пенни больше, побираться и спать под заборами, как все бродяги. Кем ты больше хочешь быть — графиней или попрошайкой?

— Если я соглашусь на брак, вы не выгоните из домов стариков и не замените их молодыми работниками, которые более выносливы? — спросила она, сузив глаза.

— Я этого не сделаю, — медленно, с расстановкой ответил он, пряча торжествующую улыбку.

— Вы не наймете крючкотвора-управляющего, чтобы превратить арендаторов в рабов и чтобы они не приходили к вам со своими проблемами?

— Нет, никаких управляющих, крючкотворов — ничего такого, о чем ты сказала, не будет, — с улыбкой согласился он. Кажется, девчонка дрогнула, ее оборона слабеет.

— Вы не снизите жалованье работникам и домашним слугам? Не уволите старых слуг без предупреждения? — продолжала наседать на него Джилли.

— Господи, дитя мое, неужели есть люди, которые поступают так чудовищно? — спросил он, прекрасно имитируя ужас. — Ты должна пообещать мне, что просветишь меня во всех этих вопросах, если ты так сведуща в обычаях землевладельцев и их обращении с работниками.

— Благодаря Сильвестру, — резко ответила она. — Вы разрешите подавать нищим у дверей и слугам принимать гостей в своих комнатах?

— Как может христианин отказать в этом и после этого спать спокойно? — ответил Кевин вопросом на вопрос, прикусив себе язык, чтобы не рассмеяться. Она явно сдается, теперь окончательная капитуляция — только вопрос времени. Оказывается, она гораздо больше озабочена судьбой обитателей поместья, нежели он предполагал.

— Вы разрешите слугам использовать в своих комнатах свечные огарки?

— Не разрешать этого было бы попросту негуманно! — Кевин даже содрогнулся от такой мысли.

— Никаких заплесневелых сырных корок вместо хорошего сыра? Только лучшие сорта из нашей собственной сыродельни?

— Невозможно даже представить себе, чтобы Ролингс опустился так низко!

— Вы дадите распоряжение менять солому в тюфяках у прислуги не реже двух раз в год?

— Неукоснительно — клянусь честью!

— Перенесете межевой камень?

— Первым делом, — он тяжело вздохнул. Интересно, много у нее еще требований в запасе?

— Вы оставите Хэтти Кемп кухаркой?

Кевин набрал в легкие побольше воздуха и медленно выпустил его.

— Я первым делом прикажу перенести межевой камень…

— А как насчет Хэтти Кемп?

— Хэтти Кемп давно уже служит в замке, у нее очень тяжелая работа, и ей необходим отдых. Я буду продолжать платить ей жалованье, но я больше не нуждаюсь в ее услугах. Я даже повышу ее в должности, чтобы она могла высоко держать голову в людской. Я даже готов оплатить ее поездку в Китай, если она того пожелает. Но я не буду есть приготовленную ею еду ни дня сверх абсолютно необходимого.

Если Кевин боялся, что таким образом разрушил с таким трудом налаженное взаимопонимание с Джилли, он мог расслабиться.

— Слава богу, — глубокомысленно заключила Джилли. — Я сомневалась, стоит ли вам доверять, пока вы не заартачились против стряпни Хэтти Кемп. Если бы вы и на это согласились, я уверилась бы, что вы и про все остальное наврали.

Она поднялась и одернула юбку с удивительной, поистине королевской грацией — это не добавило ей привлекательности в глазах Кевина, но показало ему, что этой женщине-ребенку не чужда такая, часто болезненная субстанция, как гордость.

На этот раз, когда Кевин протянул ей руку, Джилли взяла ее: ее ладонь была сухой, а пожатие крепким.

— Мы заключили сделку, — это было скорее утверждение, чем вопрос.

— Лондонский денди и кухонная девчонка венчаются нынче вечером во благо поместья, — печально согласилась Джилли, в ее глазах было смятение.

Поднеся ее мозолистую, потрескавшуюся и не слишком чистую руку к своим губам, он саркастически заметил:

— Если оценивать нашу сегодняшнюю беседу как протокол о намерениях, прогноз того, чего можно ожидать от нашего союза в последующие годы, осмелюсь сказать, этот союз не будет скучным. На самом деле эта надежда — самое привлекательное для меня, что я вижу в тебе. Наши дети тоже будут необыкновенными, ты со мной согласна?

Рука Джилли отдернулась так быстро, словно она прикоснулась к огню.

— Д-дети? — заикаясь, тихо переспросила она.

— Я собираюсь стать твоим мужем, а не монахом, — твердо, как о свершившемся факте, заявил Кевин. — В конце концов, я мужчина, и у меня, как у каждого мужчины, есть определенные желания и потребности. Я хочу иметь детей и в процессе их производства стану удовлетворять свои потребности, что весьма удобно. Не пугайся так сильно, дитя мое, — заключил он более мягко. — Я не людоед. Уверяю тебя, я сделаю все возможное, чтобы этот процесс был для тебя столь же приятным, как и для меня. («В таком случае он вряд ли будет таким уж приятным», — добавил он про себя.)

О чем он говорит? Спаривание, необходимое для размножения, по крайней мере то, что она наблюдала так часто на фермах, казалось ей по большей части утомительным процессом, серией физических усилий, которым совсем не хотелось подражать: выполнять их было явно неудобно, они казались вынужденными. Что до людей, как утверждала Хэтти Кемп, от этого получали удовольствие только мужчины да падшие женщины, вроде официанток из «Петуха и Короны». Кухарка даже сомневалась, что официантки стали бы этим заниматься, если бы не деньги, которые переходили из рук в руки каждый раз, когда девушка удалялась с кем-либо из клиентов.

Дети же совсем иное дело. Джилли хотелось иметь детей. Ей казалось, что это вполне естественно — со временем. Но готова ли она сейчас к такому важному шагу? С отсутствующим видом кивнув Кевину, она медленно направилась к двери и дальше по коридору, погрузившись в задумчивость, не обращая внимания на то, что его глаза следили за ней столь же задумчиво. Она не ответила ему, хотя, приняв его предложение о браке, было бы нормально принять и этот аспект. Ей требовалось обдумать эту сторону вопроса.

Она прошла через кухню в каком-то оцепенении, не заметив Хэтти Кемп, а между тем брови этой женщины удивленно приподнялись — она никогда еще не видела свою Джилли в такой глубокой задумчивости. Выйдя из дома, Джилли углубилась в заброшенный парк и уселась на каменную скамейку у подножия обнаженной статуи с крыльями, она внимательно рассматривала женственные изгибы ее каменного тела.

Мысли Джилли обратились к прошлому — к тому времени, когда она не могла уже больше скрывать свою распустившуюся женственность и ее любимые брюки стали только сильнее подчеркивать разницу между нею и ее друзьями-мальчишками из поместья. Это положило конец ее беззаботной юности, так как деревенские жители стали ревниво оберегать от нее — графского отродья и при этом уже не «своего парня», а юной прелестной девушки — своих сыновей.

Она отказалась превратиться в жеманную, хихикающую простушку потому, что ее тело выбрало женственность и гибкость — не ту особую женственность и не ту особую гибкость. Ее детские приключения вынужденно превратились в одинокие прогулки, и скоро ее прозвали дикаркой. Даже когда другие девушки тоже расцвели и Джилли с ее более чем скромными формами перестала выделяться на их фоне, она не вернулась в компанию друзей своего детства.

Она выросла — и к ней пришло одиночество; она выросла — и к ней пришло осознание своего ложного положения в доме, связанного с обстоятельствами ее рождения. Удивительно ли, что она предпочитала не замечать своей женственности? Удивительно ли, что она не видела красоты женских форм, способных довести мужчину до безумия?

— Я скажу ему, что мне нужно время, чтобы привыкнуть к этой мысли, — сказала она вслух, приняв для себя такое решение. — Он, конечно, не настолько жаждет этого, чтобы… ох, чтобы сделать то, что он вынужден делать.

Кевин тем временем размышлял с иронией о реакции Джилли на его заявление о том, что он намерен разделить с нею ложе. Она принадлежит к хорошему роду, пусть и рождена вне брака — в этом он может быть уверен. Но у него не было горячего желания спать с этим «подкидышем», и уж точно он сделает это только после того, как ее хорошенько вымоют в горячей ванне при помощи жесткой щетки; однако всегда лучше заранее заявить о своих намерениях, коль скоро они у тебя есть. Произведя на свет наследников, они смогут жить каждый своей собственной жизнью.

Джилли не вызывала у Кевина физического влечения, по крайней мере оно было существенно меньше того, что он испытывал к тем женщинам, с которыми общался в Лондоне, и уж точно меньше того, что он испытывал к дебютанткам, флиртовавшим с ним напропалую и соблазнявшим его своими округлыми женственными формами.

И все же чем дольше он будет это откладывать, тем труднее будет установить взаимоприемлемые отношения в этой сфере. Если он хочет иметь наследников, ему придется время от времени выполнять свой супружеский долг, даже если он найдет возможность получать удовольствие в другом месте. Предложение Муттера о разводе ему не нравилось. Он не должен причинять девушке больше страданий, чем необходимо. Она и так достаточно несчастна. В конце концов, в отличие от его ближайшего друга Джареда, дьявольски удачливого, ему не посчастливилось найти такую женщину, как Аманда, которая сумела навсегда привязать его к себе, так что он попросту не замечал других женщин.

Так что какая разница — жениться на Джилли или на какой-нибудь другой женщине? Ни одна из них не является Амандой.

Кроме того, ночью все кошки серы, как говорится. Он горько усмехнулся:

— Закрою глаза и буду думать об Англии.

Глава 4

В Холле жизнь текла по деревенским обычаям, так что ужин подавался рано — в половине седьмого. Это означало, что, если Кевин хотел как следует промочить горло перед обедом (он надеялся, что это поможет ему лучше перенести встречу со стряпней Хэтти Кемп), он должен был появиться в большой гостиной не позже шести.

Он появился в комнате ни минутой позже, о чем свидетельствовали все восемнадцать часов (граф взял на себя труд сосчитать их — просто из любопытства). Он подумал, что буквально окружен этими проклятыми механизмами — часами с кукушкой, с маятником, просто будильниками, часами на мраморных постаментах, украшенными драгоценными камнями. Здесь были часы, которые держали в руках позолоченные херувимы, часы, на которые опирались нимфы из слоновой кости, и один особо выдающийся экземпляр, помещенный в центре живота какого-то толстого существа — не то божества, не то просто карлика.

— Из всех хобби моего двоюродного деда это — едва ли не худшее, — произнес Кевин, обращаясь к стенам пустой комнаты. — И именно с этим я покончу прежде всего, как только вступлю во владение домом!

Произнося этот монолог, новый граф подошел к ближайшим часам (тому самому ухмыляющемуся божку) и, взяв их обеими руками, приподнял, намереваясь выбросить в окно — если только сию минуту его не посетит лучшая идея.

— Не тяжеловаты? — раздался голос от двери. — Муттер носит часы в кармашке жилета, я сама видела, но, может быть, в Лондоне принято иначе?

Кевин обернулся в сторону досадной помехи и презрительно поднял бровь.

— Осторожнее, подкидыш, — предупредил он, — а то я прикажу уставить этими часами от пола до потолка твою спальню — эта комната не хуже любой другой подойдет для коллекции.

Джилли изо всех сил постаралась изобразить, что огорчена, и не слишком в этом преуспела.

— Вы хотите сказать, что вам не нравится дедушкино хобби? Как печально. Может быть, вам больше придутся по душе другие его причуды: его коллекция карт или увлечение старинными головоломками. Нет? Ах! — вздохнула она, увидев, как щека Кевина начала подергиваться. — Очень, очень жаль. Что же нам тогда делать с последним произведением дедушки Сильвестра?

— Я бы предложил костер, если это не оскорбит твои чувства, — ответил Кевин и добавил твердо: — И не надо мне возражать.

Столь же твердо Джилли ответила:

— У меня нет чувств — и манер тоже. Я служанка, вы не забыли?

Муттер вошел как раз в это время и, возможно, предотвратил ссору — об этом никто никогда не узнает. Кевин поставил часы на ближайший столик и изобразил на лице светскую улыбку гостеприимного хозяина.

— О, Муттер, — любезно произнес он. — Я так рад, что вы смогли прийти. Однако священника с вами нет — его что-то задержало?

Муттер ответствовал графу, что священник будет ждать их в семейной часовне в девять, а прежде он должен посетить пожилую леди в деревне — она больна, однако сегодня ей стало намного лучше, благодарю вашу светлость за то, что вы были так добры и спросили об этом (его светлость и не подумал).

Кевин осведомился у Муттера, какой напиток тот предпочитает в качестве аперитива, после чего оба мужчины занялись напитками, полностью игнорируя Джилли, которая наблюдала за этой сценой с выражением отвращения на бледном лице.

«Только посмотри на этого человека, — говорила она сама себе. — Самый настоящий хлыщ, лицемерный и вылощенный, ведет себя так, словно он на приеме при дворе или великосветском рауте». Она сморщила свой веснушчатый носик, оглядев франтовской наряд Кевина. Выглядит как павлин и пахнет как целый розарий, да любую девушку стошнит при виде такого.

Джилли, возможно, не привыкла к обществу джентльменов, но надо признать, что в данном случае она была отчасти права. Кевин приоделся, отправляясь в деревню, и едва ли не переборщил. Вряд ли можно поставить ему в заслугу то, что он хотел произвести впечатление на Муттера своей элегантностью; еще труднее — то, что он намеревался подчеркнуть контраст между великолепием собственного одеяния и лохмотьями Джилли; но Кевину было очень и очень не по себе, так что можно проявить некоторую снисходительность к его суетливости.

По крайней мере, Муттер мог бы ее проявить.

Конечно же, невозможно было ожидать этого от Джилли, чья коварная улыбка заставила бы содрогнуться каждого: у нее явно созрел план мести, и она была полна опасных намерений.

Коварная улыбка превратилась в сладкую, когда Кевин подал ей стакан шерри, при этом потенциальный молодожен смог заметить, что у девчонки, по крайней мере, хорошие зубы, после чего выбросил ее из головы, отвернувшись и услышав вопрос Муттера:

— Леди Сильвия присоединится к нам?

— Я передал леди Сильвии приглашение — его отнесла Олив Зук, странная и своенравная особа. Она вернулась, исполнив свою миссию, с травмированными ушами и сообщением, что леди Сильвия не появляется в обществе иначе, как вместе со своей компаньонкой, Элси, которой необходимо послать отдельное приглашение, — весело ответствовал Кевин. — Я отослал Олив обратно с приглашением для обеих леди, так что, возможно, мы и ее увидим.

Из угла, в котором сидела Джилли, послышался сдавленный смешок.

Через несколько минут вошла миссис Уайтбред и объявила, что ужин готов и будет подан, как только господа соблаговолят перейти в главную столовую, побыстрее, пожалуйста, потому что Хэтти Кемп любит подавать пищу на стол горячей.

— О, свадебный ужин, — мечтательно произнес Муттер, усевшись между Джилли и Кевином, которые разместились по разным концам длинного-предлинного стола из красного дерева. — Ничего нет вкуснее, чем еда, которую подают в деревне во время свадебного ужина. Я помню свой собственный, как будто это было вчера: говядина, утка, молочный поросенок, гусенок, речной угорь, пудинги, пироги, печенье, торт с заварным кремом и, конечно, сколько угодно домашнего пива и вина. У меня и сейчас слюнки текут, когда вспоминаю.

Кевин оглядел темную, напоминающую пещеру столовую, слабо освещенную несколькими свечами в подсвечниках, длинный стол, весь в пятнах и пыли, и покачал головой, словно не веря своим глазам.

— Не прогоняйте своих дивных воспоминаний, Муттер. Может быть, они помогут вам усвоить стряпню Хэтти Кемп, которая сегодня заменит нам праздничный ужин.

Шли минуты, но из кухни никто не появлялся. В конце концов, Кевин, удивляясь тому, что он с нетерпением ждет ужина, в то время как любой здравомыслящий человек на его месте радовался бы его отсутствию, взял стоявший у его локтя тусклый серебряный колокольчик и позвонил.

С противоположного конца стола послышалось громкое фырканье:

— Звонить стоит погромче. Сегодня миссис Уайтбред придется прислуживать своей служанке.

Повысив голос почти до визга, Джилли выкрикнула:

— Эй, там! Миссис Уайтбред! У меня в животе урчит! Подавайте баранину!

Муттер съежился, а Кевин позволил себе сделать хороший глоток из своего стакана. Миссис Уайтбред с Олив Зук на буксире внесла то, что сготовила Хэтти Кемп в качестве свадебного ужина: оладьи с джемом на бесценном фарфоре фабрики Споуда. Если бы Кевин не знал заранее о забавных традициях Холла, он рассмеялся бы, подумав, что кухарка таким образом пыталась возродить старые добрые обычаи свадебных пиров.

Оладьи (все, кроме порции Джилли) стыли на тарелках нетронутыми. Муттер поднял бокал, прочистил горло и произнес:

— За здоровье молодых! Мои соболез… поздравления вам обоим!

Кевин невозмутимо поднял свой бокал, Джилли тоже. Весьма похоже изобразив манеру завсегдатаев «Петуха и Короны», она весело выкрикнула:

— В добрый час — в могилу! — и опрокинула стакан себе в горло.

К счастью, к ее большому счастью, она поперхнулась и целую минуту не могла откашляться. Это время ушло у Кевина на то, чтобы побороть огромное желание вспрыгнуть на стол, пробежаться по нему и дать своей нареченной невесте такого шлепка, после которого ей пришлось бы в течение, по крайней мере, месяца есть баранину или оладьи с джемом, стоя рядом с каминной полкой. Вместо этого он одарил Муттера пронзительным взглядом и поинтересовался, действительно ли тот уверен, что не существует никакого способа обойти завещание.

— Нет, милорд, ни малейшей возможности, — ответил адвокат с печальным вздохом.

Джилли, чье сознание было отчасти замутнено выпитым, прикусила язык и попыталась смягчить страдания своего жениха.

— Бедняга. Не стоит так переживать. Если я не ошибаюсь в своих предположениях, вы уедете в Лондон или еще куда-нибудь до того, как высохнут чернила на нашем брачном контракте, и сможете выбросить из головы всякие мысли о Холле и своей противной жене.

— О, нет. О, нет-нет, — быстро перебил ее Муттер. — Этого не произойдет. Позвольте мне заметить, что в завещании вам предписывается провести в Холле целый год или время, которое потребуется вам для того…

— Чтобы разгадать загадку и найти сокровища, — договорил Кевин, устало повторяя заученный текст, прежде чем его произнес Муттер. — Как великодушно было со стороны Сильвестра, хорошо знавшего о моей врожденной лени, позаботиться о том, чтобы у меня был стимул для размышлений над его загадкой.

Поднявшись из-за стола, он добавил:

— Я хотел бы услышать эту шараду сразу по окончании церемонии. Джилли, — обратился он к девушке, тоже собравшейся покинуть столовую, — у тебя есть два часа, чтобы привести себя в порядок. Надеюсь, ты проведешь это время с пользой.

Джилли задержалась у двери ровно на минуту — за это время она успела изобразить на лице широкую улыбку и произнести:

— Кевин, старина, ты можешь на меня рассчитывать!

Фамильная часовня Ролингсов была расположена в самой старой части Холла. Ни эркеры, автором которых был Херли, ни более поздняя резьба по дереву Гринлинга Гиббонса не могли скрасить удручающего впечатления от годами скапливавшейся внутри пыли, покрывавшей темное помещение, а также от сырости и затхлости, наполнявших его от каменного пола до сводчатого потолка.

Свечи, водруженные на покрытый пятнами мраморный алтарь, мигали и чадили, но мало помогали осветить часовню. Кевин, стоявший у алтаря в ожидании невесты, не мог счесть темноту не чем иным, как Господним благословением.

Во всех перипетиях и несчастьях Кевина поддерживал его слуга Уилстон, исполнявший на церемонии обязанности шафера. Стоя на почетном месте рядом с графом, он прихорашивался и всячески выражал хозяину свою нерушимую преданность. Его присутствие у алтаря было вызвано скорее необходимостью, нежели дружескими чувствами графа, что не мешало слуге гордиться собой и размышлять о том, что род Уилстонов, в пяти поколениях которого были слуги, наконец «поднялся».

На галерее, там, где полагалось находиться членам семьи, расположились слуги Холла: миссис Уайтбред в своем лучшем платье — черном, но порыжевшем от старости, Хэтти Кемп с мокрым от слез платочком, Лайл и Фитч, отказавшиеся сесть и нервно переминавшиеся с ноги на ногу — они чувствовали себя не в своей тарелке и порывались убежать туда, где было «их место», и Вилли, грум, сидевший в стороне от остальных — к счастью, в подветренной.

Олив Зук сидела за огромным расписным органом, изготовленным в Голландии, и по сигналу священника, стоявшего на алтаре, принялась извлекать из инструмента столь ужасающие звуки — какой-то хруст, свист, вздохи и рев, причем все это сопровождалось вздыманием клубов пыли, — что лишь с большим трудом можно было угадать в них мелодию Уатта «Господь, храни нас долгие года».

На позолоченных стульях, специально принесенных в часовню и стоявших на каменном полу, восседали тетушка Сильвия и Элси. Старушка протянула руку и пожала недвижную ручку куклы, как бы ободряя ее, а затем принялась подпевать органу визгливым сопрано.

«Надеюсь, у Господа есть чувство юмора, — подумал Кевин, улыбаясь. — Занятно, что при всех своих проблемах с головой тетя Сильвия научилась так замечательно одевать свою Элси. Кукла выглядит совсем как человек. Я поручил бы тетушке одеть свою невесту, если бы не был уверен, что Джилли задушит бедную старушку в знак благодарности».

Олив как раз приступила ко второй версии гимна (Кевин от души надеялся, хоть его надежда и была весьма слабой, что она не сочтет себя обязанной продемонстрировать все многочисленные его версии), когда двойные двери часовни наконец открылись и вошел Муттер, подталкивая Джилли.

После короткой заминки (горячие перешептывания, топанье ногой) Джилли наконец согласилась подать Муттеру руку и начать вместе с ним движение к алтарю.

Кевин обернулся, чтобы взглянуть на приближавшуюся к нему невесту, и ему пришлось сделать над собой огромное усилие, чтобы выражение благодушия на его лице не сменилось маской гнева. Он окинул взглядом ее тоненькую фигурку, которую она несла с достоинством, и остановился на ее растерянном лице.

Она подходила ближе и ближе к алтарю и вот наконец вступила в круг света, отбрасываемого свечами. Ее бледное лицо казалось алебастровым по контрасту с копной ярко-рыжих кудрявых волос. В волосы были воткнуты три длинных страусиных пера, которые качались и кивали, задевая голову Муттера на каждом шагу, приближавшем их к алтарю.

Но ни ее белая кожа, ни огненно-рыжие волосы, ни даже этот безумный плюмаж не могли затмить свадебный наряд Джилли.

Платье было велико ей не меньше чем на три размера, поэтому чудом не спадало с ее плеч.

Оно также вышло из моды не меньше тридцати лет назад, и его шлейф длиной не меньше четырех футов волочился за Джилли по полу.

Более того, платье было сшито из шелка — материала, который отражал каждый блик света, отбрасываемого свечами.

Да, кое-что еще. Платье было красным — ярким, вульгарным, вызывающе красным!

Глаза Джилли встретили взгляд жениха, словно говоря: готов ли ты принять мой вызов, Кевин Ролингс?

Кевин поднял руку и провел ею по лбу, потряс головой — не веря своим глазам? В ужасе? Что он почувствовал? Он сам не знал.

Как раз в этот момент тетушка Сильвия, чьи мысли довольно трудно было угадать, увидела Джилли, шествующую мимо ее стула. Она решительно дернула ее, которую всю жизнь знала как служанку, за платье:

— Эй ты, девчонка! Моя Элси озябла, здесь такой сквозняк. Быстро принеси ей шаль!

Все говорило о том, что браку между Кевином Ролингсом, графом Локпортом, и некоей Евгенией Форчун не суждено стать церемонней, о которой у присутствующих сохранятся незабываемые впечатления.

* * *

— Евгения Жизель Горация Дон Форчун! — изрек Кевин саркастически по окончании свадебной вечеринки в большой гостиной, на которой присутствовали священник, слуги и великолепная тетушка Сильвия. — Разрази меня гром, Муттер, довольно впечатляющий набор имен дня результата случайного соития на сеновале. Ты абсолютно уверен, что моя новоиспеченная супруга именно то, о ком говорится в завещании? Незаконная дочь старика?

— Так как я не присутствовал на неправомочной церемонии, будучи прикован к постели ангиной, и не видел брачного контракта, я не могу утверждать этого на сто процентов, — отвечал Муттер. — Священника изображал странствующий проповедник, и, когда через год граф сделал свое заявление, найти его не представлялось возможным.

— А родители девушки? — настаивал Кевин. — Ведь она могла обратиться к ним за защитой.

— Даже этот путь был закрыт, милорд, так как оба умерли от инфлюэнцы через месяц после того, как прибыли в Италию, — Муттер печально покачал головой. — А ведь они отправились туда для того, чтобы поправить свое здоровье. Это урок нам всем, я считаю.

Джилли, до сих пор молчавшая, не могла больше выдержать.

— Придержи свой грязный язык, когда говоришь о моих предках, Муттер-Гуттер, или мне придется порубить тебя на отбивные! — пригрозила она адвокату, после чего обратилась к супругу: — А ты, напыщенный хлыщ, как можешь ты смеяться над моими именами? Если тебя шокировал перечень имен, прочитанных священником, которые мне дали при крещении, то я была шокирована в не меньшей степени, когда он обратился к тебе, Кевин Сильвестр!

Кевин вздрогнул.

— Прошу тебя, женушка, я хотел бы, чтобы это осталось между нами. Я обещаю больше не заговаривать о твоих именах, если ты окажешь мне встречную любезность.

— Ну что ж, — заметил Муттер, — час поздний, милорд, миледи. Если мне будет позволено, может быть, мы… закончим с этим?

Все трое уселись в кресла, и Муттер достал несколько документов, выбрал из них один, имевший вполне официальный вид: пергамент, надпись на котором была сделана каллиграфическим почерком.

— Вот та загадка, которую ваш двоюродный дедушка приготовил для вас, милорд, — произнес он, подавая пергамент Кевину, который прочитал написанное вслух:

Ты ешь хлеб бедности, дитя.

Вот ре-а-би-ли-та-ция!

Фортуна ждет в кругу времен.

Ключ к счастью — в имени твоем.

— Что ж, — прокомментировал Кевин, — Шекспиру нечего опасаться конкуренции. Мой дедушка оказал миру большую услугу, не став поэтом. Но что все это значит — здесь должно быть зашифровано какое-то послание?

Джилли поднялась со своего места и взяла пергамент из рук Кевина — он не сделал попытки его удержать. Она пересекла комнату, читая и перечитывая загадку, наконец, остановилась и обратилась к мужчинам:

— Девушка, к которой обращена загадка, — это я, вы согласны? Все остальное — сущая бессмыслица, еще одно доказательство того, что у старика помутился разум.

Левая бровь Кевина слегка приподнялась.

— Я знаю, что этот человек обрек тебя на бедность, Джилли, но помни — он был твоим отцом.

— Правда? — возразила Джилли, уперев руки в бока. — Чего ты хочешь от меня — слез или изъявлений благодарности за то, что он наконец соизволил признать меня? И каким же образом он это сделал, а? Вынудив меня вступить в брак против моей воли, а потом повесив у меня перед носом эту загадку, как морковку перед мордой ослика!

Она откинула назад свою рыжую шевелюру и расхохоталась:

— Ха! И они еще называют меня отродьем!

— Ну-ну, детка, — сочувственно произнес Кевин, в то время как Муттер пытался стать невидимым, вжавшись в кресло. — Мы всего лишь пытаемся стать сильнее обстоятельств. Дай-ка мне загадку.

Она подала ему пергамент с таким видом, будто до смерти рада от него избавиться, и процокала каблуками к ближайшему креслу, в которое и опустилась, даже не пытаясь сделать это изящно.

Кевин откладывал начало своей речи, потягивая бренди и перечитывая загадку снова и снова, затем он сообщил Муттеру о том, что, по его мнению, стихи действительно адресованы Джилли.

— Обратите внимание, что слово Fortune написано с большой буквы — как будто это фамилия, которую он дал своей дочери вместо девичьей фамилии ее матери.

— Целый год прошел, прежде чем ее рождение вообще было зарегистрировано, так как граф запретил кому-либо посещать Холл, даже местному священнику, а когда наконец ему разрешили сделать запись в церковной книге, эта фамилия была единственной, на которую согласился граф, — Муттер печально покачал головой. — Создается такое впечатление, что уже тогда он имел определенный план относительно ее будущего — как еще можно объяснить его завещание?

— Или его отвращением и даже ненавистью ко мне, отдаленному родственнику, которому предстояло унаследовать все, что по праву должно было принадлежать его сыну.

— Какому сыну? — фыркнула Джилли. — Беспутному пьянице, которого проткнул ножом обманутый муж, ставший по его вине рогоносцем, или моему брату, который не сделал и вздоха? Он не любил ни того, ни другого, вот что я вам скажу. Он просто хотел иметь наследника по крови. Если бы я родилась мальчиком, любезный мой Кевин, ты бы и по сей день скрывался от кредиторов и обманывал судебных приставов.

Джилли была права, и Кевин знал это. Но сознание того, что все они стали жертвами обстоятельств, мало что давало для разрешения загадки. Все, что оно могло, — это напомнить Джилли о ее злоключениях, а ему — о его обязательствах. Ни к кому в особенности не обращаясь, он предположил:

— Не мог ли он доверить секрет разгадки своей сестре, как вы думаете?

Джилли захлопала ладонями по коленям от восторга.

— А если и да, дурья твоя башка? В доме больше сотни часов, а я не могу добиться у этой придурочной, который час.

Ее речь запестрела просторечиями, что происходило с нею всегда, когда она волновалась.

— По мне, легче добиться ответа от Элси, чем от этой старой гусыни.

Кевин рассмеялся, разделяя ее веселье.

— Ты права, конечно, права, детка. У меня, должно быть, рассудок помутился за последние дни, если я об этом подумал. Столько событий, и этот проклятый дом… — закончил он, окинув взглядом мрачную комнату.

— Ты выглядишь здесь не к месту, — насмешливо поддержала его Джилли. — Лондонский модник в Холле столь же уместен, как шелковые занавески в конюшне.

Пока новобрачные обменивались испепеляющими взглядами (Кевин больше, чем хотел признать, злился и непрерывные наскоки Джилли, а она расстроилась, вспомнив о том, что стоящий перед нею во всем своем блеске мужчина — не только ее постылый супруг, но и постоянный спутник, до тех пор пока не будет разгадана дурацкая загадка), Муттер пробормотал что-то о позднем времени и удалился как можно незаметнее.

В комнате надолго воцарилось неловкое молчание, наконец, Кевин нарушил его, предложив жене начать готовиться ко сну.

— Я буду с волнением ждать момента, когда увижу твое ночное облачение — будет ли оно столь же пламенным, как свадебное? Мое блаженство, — проворковал он, — мечты об атом лишают мена разума. Поторопись, женушка. Я присоединюсь к тебе очень скоро.

Джилли взбесило то, что ее шелковый наряд не произвел на Кевина ожидаемого впечатления, а еще больше то, что ее триумфальное шествие к алтарю было превращено тетушкой Сильвией в фарс. И вот сейчас с таким видом, словно ничего не произошло, он снова напоминает ей об этом с целью выставить ее полной дурой!

Она процокала каблучками мимо него и вышла из гостиной, захлопнув за собой двойную дверь так, что канделябры зазвенели над его головой, осыпав его шею в плечи скопившейся на них пылью.

— Тигренок, — улыбнулся он, отряхиваясь. — Не стоит приручать ее слишком быстро. Темперамент — единственное, что в ней есть привлекательного.

Он допил остатки бренди из бокала и вылил туда асе, что оставалось в графине, чтобы ваять с собой в спальню, где — он был в этом уверен — его поджидал Уилстон с наполненной горячей ванной.

— Это моя первая брачная ночь, — сказал он себе, глядя на графин и прикидывая, хватит ли его содержимого для достижения его целей. — В конце концов, никакая помощь не будет лишней.

Кевин провел добрый час в умелых руках Уилстона, который почтительно приговаривал:

— Если милорд соизволит приподнять ногу, чтобы я смог надеть на него эти туфли… — он сопровождал это обрывками слухов, собранных внизу, — Олив Зук клянется, что отнесла в спальню графини не меньше двадцати ведер горячей воды, — и собственными комментариями, свидетельствующими о том, что слуга его светлости прекрасно понимает размер той жертвы, которую граф намерен принести на алтарь рода Ролингсов, дабы обессмертить свое имя в потомстве.

— Знаешь ли что, Уилстон, дружище, — заметил Кевин, — я начинаю понимать, какое давление испытал на себе Принни[4], когда его впервые представили ее королевскому высочеству принцессе Каролине. Неудивительно, что этот человек так пристрастился к шерри-бренди, кроме всего прочего.

Наконец, когда тянуть время дольше стало уже невозможно, Кевин расправил плечи и придирчиво изучил свое отражение в затуманенном зеркале. Его глаза сказали ему, что он, по крайней мере, похож на новобрачного — одетый в ночной халат из темно-синего бархата поверх голубой шелковой пижамы. Уилстон повязал ему на шею белый шелковый шарф, снял несуществующую пылинку с рукава, и Кевин вышел из комнаты, отправившись в долгий путь к своим покоям.

Покои были, как и все помещения в Холле, огромны. За двойными массивными дверями находились передняя, большая гостиная, две спальни с примыкающими к ним гардеробной и спальнями для прислуги, клозет, переоборудованный в ванную комнату, и широкий балкон, выходящий в западную часть парка.

Найти одну-единственную рыжеволосую худенькую девушку среди этих разветвленных апартаментов было делом нелегким. В конце концов, Кевин обнаружил ее в одной из спален для слуг, сидящей со скрещенными ногами на узенькой койке в рваной хлопчатобумажной ночной рубашке с выражением упрямства на лице.

Она подняла на него глаза, когда он вошел в темную комнату, ее свежевымытые волосы мягко обрамляли лицо и струились по плечам до талии, словно яркая шаль. Она не видела себя со стороны, не представляла, какое впечатление невинности производит, и выстрелила в своего супруга очередной шпилькой:

— Ты хотел унизить меня — что ж, тебе это удалось. Вот и я, твоя графиня.

Глаза Ролингса сузились, он спросил:

— И что же я должен заключить из твоего присутствия в этом… этой келье?

Джилли вздернула подбородок.

— Я не думала, что незаконнорожденная может себе позволить лечь в одну из этих огромных кроватей, что стоят в других покоях. Это мне не по чину.

Ролингс уже достаточно пережил за этот день, и ему, он знал, предстояло пережить еще больше в ближайшие дни, недели и месяцы. Так что проблемы ему были нужны меньше всего. Со сдавленным рыком он наклонился, поднял Джилли с койки и взвалил ее себе на плечо. Двигаясь в сторону спальни, которую он наметил для ночлега, он кратко проинформировал Джилли:

— Я вытерпел от тебя слишком много, подкидыш, больше, чем собирался. Да, ты незаконнорожденная — и что с того? Ты теперь моя жена, нравится тебе это или нет, и с этого момента изволь воспринимать себя в этом качестве.

Вися вниз головой у него на плече, с волосами, закрывшими ее лицо практически полностью, она взвизгнула:

— Я не твоя жена. Это все фарс, подделка.

Кевин дошел наконец до широкого ложа и не слишком осторожно швырнул на него Джилли, после этого он разместился над ней, поставив колени по обе стороны от ее бедер и пригвоздив своими руками ее руки, закинутые за голову, к постели.

— Наш брак законный. Это не фарс. Ты что, не узнала местного священника?

— Я не имела в виду, что он незаконный, я имела в виду, что он заключен только для того, чтобы… пусти меня, ты, свинья… ты сам знаешь, что я имела в виду.

Кевин не собирался делать ничего такого — на самом деле у него были весьма смутные представления о том, что должно произойти, — но резкие движения лежащей под ним девушки начали возбуждать его. Его прежние наблюдения подтвердились — она была тоненькая, но прекрасно сложена. Она трясла годовой, и запах ее свежевымытых волос щекотал его ноздри, а ее широко раскрытые голубые глаза, полные гнева и страха, казались двумя озерами, в которых ему хотелось утонуть.

Он медленно опустил голову, так что, в конце концов, его лицо приблизилось к ее лицу почти вплотную.

— Я говорил тебе, что наш брак будет настоящим, детка, и он именно такой. Я приятно удивлен, ибо вижу — может быть, я увидел это поздновато, — что, возможно, старый Сильвестр обманулся в своих ожиданиях и его месть не совсем удалась: предполагаемое наказание оказалось не таким уж неприятным.

Его голос зазвучал глубже, и он откашлялся.

— Ну же, детка, перестань со мной бороться. Я собираюсь стать твоим мужем, и прямо сейчас. Ты получишь от этого больше удовольствия, если не станешь сопротивляться. Как говорится, вспашем целину щадящим способом.

Говоря все это, он приближал свои губы к ее рту и, наконец, отпустил ее руки. Прежде чем отдать себе отчет в том, что ее губы оказались удивительно сладкими, он обнаружил, что лежит в постели на спине, один, а Джилли стоит рядом, и ее маленькая грудь вздымается от возмущения.

— Есть еще одна поговорка, сэр: чтобы закончить, надо начать! — швырнула она ему в лицо, после чего устремилась к двери так быстро, что только пятки засверкали, и выскочила наружу.

В Холле было более ста спален и двадцати лестниц. К тому времени как Кевин собрался с мыслями, нашел свечу и отправился в погоню, девушки и след простыл. Он повернул налево, затем еще раз свернул и через десять минут обнаружил, что ошибся. Он позабыл, что Холл больше всего напоминает муравейник. Коридор, в котором он очутился, тянулся и извивался, казалось, его длина составляет несколько миль, время от времени поднимаясь на одну ступеньку, в конце концов, граф поднялся на целый этаж и очутился на галерее над огромными покоями.

На полпути назад вниз по коридору свеча погасла, и ему пришлось продолжать путешествие в полной темноте, спотыкаясь и изрыгая проклятия.

Когда, в конце концов, он нашел дорогу обратно в спальню, ему пришлось смириться с тем, что свою первую брачную ночь он проведет в одиночестве.

Сбрасывая халат, он вполз под одеяло и попытался устроиться поудобнее на твердой, как камень, перине, покрытой влажным бельем. Он знал, что, согласно местной легенде, на этой кровати спал Ричард III. «Должно быть, и простыни с тех самых пор не меняли», — подумал он, пытаясь поднять себе настроение. В конце концов, это было лучше, чем думать о том, как неуклюже он пытался овладеть Джилли. Ему очень повезет, если она когда-нибудь согласится приблизиться к нему хотя бы на выстрел. Даже Принни наверняка вел себя лучше, растравлял он свои раны.

Брак явно не удался. Особенно ясно это становилось, когда он против воли вспоминал о том возбуждении, которое испытал, прикасаясь к стройному телу Джилли.

А где же была Джилли, пока Кевин растравлял свои раны, не давая себе обрести желанный покой?

Она не брела по дороге в темноте прочь от Холла и своего супруга. И не пряталась в недрах старого здания.

Джилли Ролингс, графиня Локпорт, вернулась в маленькую спальню для слуг, свернулась в клубочек на узенькой койке и спала сном невинности — или победительницы?

Глава 5

Когда Джилли удалось ускользнуть из дома — это случилось воскресным утром — и, перебравшись через холмы, навестить могилы матери и брата на маленьком сельском кладбище у церкви, там было пусто, если не считать постоянных обитателей.

Она вошла в железные ворота кладбища, огляделась, удостоверившись, что она здесь одна, и сорвала несколько маргариток в одном из двух вазонов, расположенных по обе стороны от каменного надгробия, надпись на котором гласила: «В память о Тобиасе Крэнстоне, любимом муже и отце».

Джилли была уверена, что старина Тоби не стал бы возражать, ведь у него осталось шестнадцать детей, которые исправно приносили на могилу букеты.

Пройдя в дальний угол огороженного участка, Джилли опустилась на колени и положила по букетику перед каждым из двух надгробий, расположенных особняком, в стороне от других могил, под старой сосной.

Некоторое время она занималась тем, что приводила могилы в порядок: сметала упавшие листья и ветки с замшелой земли, вытирала пыль с камней подолом своего платья. Наконец, удовлетворенная результатами своей работы, Джилли уселась, скрестив ноги, перед могилами — так же, как садилась много лет подряд, навещая последний приют сначала брата, а затем и матери.

Все эти годы она делилась с ними своими печалями и радостями, и этот визит не стал исключением.

— Ох, мама, — вздохнула она, вертя между пальцами длинную травинку, — прошло меньше двух недель с тех пор, как я стала леди Локпорт, а кажется — год или даже больше. Ох, — торопливо продолжала она, — не то чтобы это меня беспокоило — Томас, заткни уши, — то, что произошло в первую ночь, больше не повторилось, и я больше не стану об этом рассказывать, тем более что Томасу не годится слушать про такие вещи. Нет-нет, — продолжала она, в смущении оправляя платье, — граф сдержал слово, по крайней мере в этом смысле. Когда он обнаружил меня в спальне для слуг на следующее утро, он пообещал, что даст мне время, чтобы я могла привыкнуть к тому, что мы женаты, прежде чем, как он это назвал, станет настаивать на осуществлении супружеских прав. По моим расчетам, — она широко улыбнулась, — мне понадобится лет пятьдесят или шестьдесят, чтобы привыкнуть к этому.

Джилли вытянула ноги и перекатилась на живот, теперь она лежала ничком на мягкой траве.

— Так что, дорогая мама, ночами я сплю спокойно. Но то, что творится днем, — ее лицо исказилось, — это просто невыносимо. Этот человек вечно всем недоволен. Сначала он приказал отнести все часы Сильвестра на чердак, оставив по одному экземпляру в каждой комнате. Когда половину часов уже отнесли, он велел вернуть их обратно в театр. Ты помнишь, не правда ли, мама, эту ужасную комнату, похожую на пещеру, с кошмарной росписью на потолке — я всегда терпеть не могла этих голых ангелочков, выделывающих курбеты у меня над головой. Сцена, как ты понимаешь, почти развалилась, а бархатный занавес порвался. И даже задник, на котором изображен вид Холла с востока, почернел от времени и тоже местами порвался. Так вот, теперь весь пол там уставлен Сильвестровыми часами, и все они, по распоряжению графа, постоянно идут. Он ищет среди них «круг времен» из загадки. Олив на той неделе провела в театре массу времени, проветривая часы и проверяя, как они бьют, — Джилли хихикнула. — Бедная Олив, она оглохла после этого на целых два дня, ничего не слышала, как миссис Уайтбред. Она отказалась заходить в театр, и эту работу поручили Лайлу и Фитчу — теперь точно только половина часов будет тикать одновременно. Лайл и Фитч носили часы в театр под присмотром графа — должна заметить, это очень напрягает, — и они так разволновались, что уронили огромные песочные часы, которые стояли у Сильвестра в библиотеке. Дно у них разбилось, и образовалась дыра размером с кулак, и оттуда на ковер высыпался весь песок. Я была уверена, что граф их тут же выгонит — ну или сначала отругает, а потом выгонит, но он только подмигнул мне, улыбнулся и сказал, — Джилли попыталась изобразить аристократическую манеру речи своего мужа. — «Что же ты стоишь, женушка? Тащи сюда ведерки и совочки, будем строить замок из песка».

Перекатившись на спину, Джилли раздраженно спросила:

— Как можно чувствовать себя спокойно рядом с таким человеком? Всего за час до этого он застал меня за мытьем лестницы, бесцеремонно поставил на ноги и накричал на меня, требуя, чтобы я больше никогда, повторяю, никогда ни до чего не дотрагивалась и не убиралась в Холле.

Она опустила подбородок на грудь и произнесла низким голосом:

— «Когда же ты, во имя дьявола и всех темных сил, осознаешь тот факт, что ты больше не служанка? Вы здесь хозяйка, мадам, и ваша обязанность — надзирать за прислугой, а не нырять вместе с ней в горшки и лоханки», — Джилли снова глубоко вздохнула. — Но самое худшее было еще впереди, мама. Он схватил меня за руку, поставил на ноги и завел разговор о моих руках.

Она вытянула их перед собой и пристально изучала, продолжая говорить:

— Он заинтересовался тем, почему они так распухли и все в болячках. Я, конечно, сразу же заявила ему, что такие руки бывают у всех, кто трудится. Он поднял бровь. Ох, мама, ты бы видела, как он это делает, он одним движением брови может унизить человека так, что тот почувствует себя полным ничтожеством. Я пыталась выразить на своем лице что-то подобное, три часа простояла перед зеркалом и добилась только того, что у меня был такой вид, будто я во что-то грязное вляпалась. Ну так вот, он поднял эту свою проклятую бровь и уставил на меня свой нос — образец совершенства — и сказал: «Твои руки свидетельствуют только о недюжинной физической силе. Каждый осел может таскать тяжести. Я предпочитаю гордиться острым умом». Потом он велел мне что-нибудь сделать со своими руками и отправился восвояси полировать ногти или заниматься еще чем-нибудь столь же бессмысленным.

Джилли провела на кладбище больше двух часов, повествуя, как обычно, о событиях своей жизни. Но каким-то образом этот визит, как и тот, что произошел в день после свадьбы, был полностью посвящен обсуждению ее новоиспеченного мужа. Она рассказала своей матери о том, как Хэтти Кемп, убедившись в том, что Кевин — честный человек, после того как он женился на Джилли, принялась стряпать по-прежнему — простую, но сытную деревенскую еду, для чего из деревни по приказу графа доставляли продукты. Когда Кевин понял, что кухарка подавала ему несъедобную еду из-за того, что считала его плохим хозяином, он страшно разгневался и чуть не выгнал ее, но, в конце концов, успокоился и позволил ей остаться в доме. Трапезы перестали наводить на него ужас, так что Кевин был избавлен от необходимости искать новую кухарку и одновременно заботиться о том, как не Нанести ущерба самолюбию Хэтти, и только Джилли он так и не простил этого инцидента.

В то время как ее законный супруг два дня умирал от голода (будучи убежден, что иначе будет отравлен), Джилли полноценно питалась на кухне вместе с остальными слугами. Памятуя о своем обещании оставить Хэтти Кемп кухаркой, данном в обмен на ее согласие на брак, он обвинил жену в том, что она участвовала в заговоре у него за спиной, и заявил, что не скоро простит ей это.

И тот же самый человек, увидев, как Джилли несет корзины с едой бедным, только добродушно улыбнулся и сказал, что они с Хэтти делают доброе дело, помогая нуждающимся обитателям поместья.

Джилли видела Кевина разъезжающим по полям на своем породистом жеребце — он надзирал за работниками и, казалось, вовсе не был с ними груб. Оказалось, он неплохо разбирается в хозяйстве, что стало сюрпризом для Джилли — она была уверена, что он рожь от овса не отличит.

Вместе с Уолтером Греем, управляющим поместьем, граф объезжал свои владения с восхода до заката, вникая во все: от состояния домов работников до посадок хмеля, ремонта молотилок и севооборота в соответствии с последними тенденциями рационального землепользования.

Джилли, которой поначалу казалось, что мужа вообще нельзя никуда отпускать одного, потому что он может упасть с обрыва или вляпаться по глупости еще в какую-нибудь неприятную историю, пришлось признать — нельзя сказать, чтобы ей это было приятно, — что этот человек, пожалуй, неплохо справляется с управлением поместьем.

Люди, чье существование было связано с Холлом — их было около шести сотен, — тоже начали признавать его. Когда он проезжал по дороге, девочки приседали в реверансе, мальчики снимали шляпы, а взрослые мужчины уважительно кланялись. Что касается деревенских женщин — Джилли корчила гримаску каждый раз, когда думала об этом, — они просто были без ума от него, его платья и манер. А его взгляд? Джилли пришлось признать, что он играет не последнюю роль в его привлекательности.

В результате он полностью прибрал к рукам управление имением, и это особенно сильно уязвило Джилли. Уолтер Грей был хорошим управляющим, но он нуждался в руководстве, и в последние три года это руководство осуществляла Джилли. Почему Джилли? Почему бы и нет, думала она, ведь старый граф отошел от дел, а Джилли была единственным человеком в поместье, не считая самого Уолтера, умевшим читать и писать достаточно хорошо для того, чтобы вести учетные книги.

Если бы мать Джилли была жива, она могла бы рассказать о том, что Джилли с самого раннего возраста испытывала потребность взвалить на себя заботы всего мира, чувствуя себя ответственной за все, что происходит вокруг.

Она добросовестно выполняла свою работу, и не ее вина, что Холл потерял весь урожай из-за дождливого лета 1811 года. С большинством поместий произошло то же самое. Цены на овес и картофель выросли втрое за следующие несколько месяцев, но это не принесло доходов поместью — здесь не выращивали эти культуры, и нечего было продавать на рынке.

Работники не винили Джилли. Она знали: виной всему — беззаботность Сильвестра и потерянный урожай. И если они возлагали все свои надежды на нового графа, что в этом удивительного? В конце концов, что может одна юная девушка?

Джилли оставалось только изливать душу матери и брату, рассказывая о том, какой бесполезной она чувствует себя теперь, когда Кевин взял на себя управление поместьем и запретил ей даже убираться в Холле. Если бы не Гарри и остальные, она бы вообще вынуждена была признать, что никто в ней не нуждается. Этого она матери не сказала — она никогда не упоминала о Гарри во время своих визитов на кладбище, боясь огорчить мать.

Наконец, исчерпав все свои горести, жалобы, страхи и слухи Холла — она знала, что матери понравится характеристика Лайла и Фитча, данная Кевином: «То ли они медлительны от усердия, то ли добросовестно ленивы, я еще не понял», — она поднялась и собралась возвращаться в Холл.

— До свидания, мама, до свидания, Томас. Спите спокойно. Спасибо, что позволили поговорить с вами. Я обещаю, что скоро приду опять и расскажу обо всех новостях. Не беспокойтесь обо мне, со мной все будет в порядке, вот только научусь сосуществовать с мужем.

Лишь выйдя за ворота кладбища, она вздохнула и добавила:

— Как я сказала маме, мне понадобится для этого от пятидесяти до шестидесяти лет. Но что я буду делать все это время?

Джилли была права: Кевин занимался поместьем каждый день, с утра до вечера. И каждый день он убеждался в том, как насущно необходимы для его обустройства деньги, которые Сильвестр подвесил перед ним, по меткому выражению Джилли, как морковку перед мордой ослика.

В тот самый день он ехал на лошади вдоль утесов, обозначавших берег Ла-Манша, точнее Дуврского пролива, и обнаружил несколько пещер, явно служащих убежищем контрабандистам — к ним вели протоптанные в траве тропинки сверху, с утесов.

Когда Кевин сообщил Джилли о своих намерениях пополнить домашние погреба ликерами из Лондона, от Байглоу, она беспечно проговорилась:

— Но зачем? Лучший бренди здесь… — и испуганно прикрыла рот ладонью.

Кевину не требовалось, чтобы она закончила фразу. Он знал, что бренди здесь действительно замечательный, потому что это французский бренди.

Он был убежден, что именно от этого берега безлунными ночами отчаливают суда контрабандистов, и, хотя не одобрял торговли с врагом, надеялся, что она способствует повышению благосостояния его арендаторов.

Спешившись и привязав лошадь к ближайшему кусту, он поднялся на вершину холма, откуда был хорошо виден весь Холл — скопление зданий, доставшихся ему в наследство.

Собственно Холл, как он уже знал, представлял собой огромное здание, выстроенное у подножия холма и на его склоне. Множество пристроек, возведенных прежними владельцами, в конце концов лишило его всякого подобия архитектурного единообразия, так что теперь он мог свидетельствовать лишь о некогда чрезмерном богатстве своих владельцев, их дурном вкусе и полном невежестве в области архитектуры. Это был дом, доведенный до абсурда, такой огромный, что это придавало ему своеобразную привлекательность. Кирпичи побелели от соли, принесенной морскими бризами, и приобрели разнообразные оттенки серебристо-розового — в зависимости от возраста кирпича и времени возведения пристройки.

Большой Холл, предположительно давший имя всей усадьбе, был построен в 1360 г. и представлял собой высокое и длинное здание, от которого под прямыми углами отходили два крыла. Все это было через полвека окружено стенами с башнями. С тех пор, казалось, каждое поколение считало своим долгом пристроить что-нибудь к дому, дабы расширить его до пределов стен (которые со временем разрушались), и в конце концов башни стали частью здания.

Кевин видел, как солнце отражается в окнах всех форм и размеров, выходящих на длинную, изогнутую подъездную аллею, проложенную по когда-то ухоженной лужайке с большим заросшим прудом посредине, здесь росли водяные лилии и возвышался сломанный фонтан со статуей неизвестного греческого бога. Во все стороны от пруда расходились заросшие сорняками дорожки, обсаженные розовыми кустами. Дом был окружен полуразрушенными террасами, когда-то засаженными газоном, камни на их стенках поросли мохом. Эти гигантские ступени вели к разломанной балюстраде вокруг террасы из плитняка.

Глаза Кевина блуждали по заросшему саду, разбитому за зданием, по которому извивались многочисленные тропинки. В глубине сада, в низине, располагался огромный, запутанный тисовый лабиринт — к нему вела каменная лестница.

Этот лабиринт — результат одного из первых «мозговых штурмов» старого графа — представлял собой точную копию знаменитой «Трои» — лабиринта в Дорсете, который, к несчастью, был разрушен в 1730 г. Изучив эскизы, обнаруженные им, граф сумел полностью скопировать лабиринт. Он представлял собой треугольник площадью два акра, в него вели тринадцать входов, один длинный проход к центру, один короткий — ведущий к заднему входу, расположенному слева, и одиннадцать фальшивых входов. Острых углов в лабиринте не было, все тропинки плавно извивались, а внутри были три полянки, и в центре каждой возвышался маленький храм. Единственное отличие от оригинала состояло в том, что вместо глиняных стен вдоль дорожек были посажены тисы, которые должны были со временем вырасти до высоты человеческого роста. За прошедшие годы они разрослись так, что сделали тропинки практически непроходимыми, так что Кевин даже с высоты своего обзора не мог различить их. Лабиринт превратился в джунгли, служившие убежищем для змей и птиц, гнездившихся в кронах деревьев.

Кевин пристальнее вгляделся в подсобные строения, окружавшие Холл и обеспечивавшие повседневные потребности его обитателей: пекарню, пивоварню, прачечную, конюшню, ледник, оранжерею, псарню, кузницу, лесопильню и, конечно, домик привратника. Возле голубятни виднелся рыбный садок — пруд, где держали рыбу, прежде чем она попадала на кухню. По территории усадьбы были разбросаны также многочисленные храмы с куполообразными крышами, отдельно стоящие дорические колонны, декоративные укрепления, обелиски и псевдопирамиды, возведенные для украшения парка, а в отдалении, в углу парка, — фамильный мавзолей, место упокоения многих поколений Ролингсов. Кевин лихо отсалютовал ему, прежде чем отвернуться.

«Все это, — подумал он, бредя по колено в высокой траве, — когда-то представляло собой впечатляющее зрелище, во всяком случае, претензии явно были именно таковы. Но за последние двадцать лет вследствие небрежения старого графа хозяйство постепенно пришло в упадок».

То же происходило и внутри дома. После того как большинство слуг были отпущены, огромное здание быстро пришло в запустение. В течение двух дней исследуя Холл, Кевин окончательно в этом убедился.

Часовня и театр являли собой зрелище, характерное для всех остальных помещений. Пианино в музыкальной гостиной расстроилось, арфа стояла в углу, лишенная нескольких струн. Два больших салона были открыты всем ветрам — французские окна сломались, и абиссинские ковры были покрыты опавшими листьями.

В скульптурной галерее на втором этаже от одного римского носа и мраморного уха к другому протянулась густая паутина, а зеленое сукно на столе в бильярдной выцвело в том месте, где долгие годы пролежала форма с шарами.

В оранжерее можно было увидеть только трупы высохших растений, а две столовые, в одной из которых происходил свадебный обед, стояли закрытыми около двадцати лет, и длинные столы покрывались пылью.

В Египетской комнате на нижнем этаже царила тишина, как в фараоновой гробнице, а комнаты, предназначенные для проживания няни и гувернантки, — на верхнем этаже самой старой части здания, за массивной дубовой дверью, — были закрыты и заколочены лично старым графом.

В оружейной ржавели старые мечи и шпаги, а камин не топился в течение пятидесяти лет. Сотня дымоходов не чистилась с незапамятных времен, а лестницы никто не чинил и даже не менял на них ковры — лишь изредка их чистили. По расчетам Кевина, из ста помещений Холла, сорок из которых представляли собой спальни, граф использовал не больше шести. И эти шесть были захламленными и пыльными. Об остальных вообще позабыли.

Старый граф выбрал для себя библиотеку, кабинет, спальню и несколько малых гостиных на первом этаже. В этих комнатах он хранил самые ценные для него сокровища: коллекцию часов, бесчисленные книги, журналы и карты, а также свои расчетные книги.

Когда в какой-нибудь из избранных комнат протекал потолок или разбивалось стекло и сырость и холод начинали угрожать его сокровищам, граф, по словам миссис Уайтбред, просто приказывал перенести их в другое помещение, а прежнее запиралось.

Немногие слуги, которых Сильвестр не уволил, состарились и не видели смысла в том, чтобы поддерживать порядок в Холле за пределами обитой сукном двери, за которой находились предназначенные для них помещения. В служебном крыле располагались «обувная» комната, где чистили обувь, «свечная» и «ламповая» комнаты, кухни, комната дворецкого, мастерские, комната домоправительницы, спальни слуг, а также две столовые — большая и малая.

В лучшие времена, Кевин знал об этом, Холл был самостоятельным «государством», которое обслуживали две сотни человек, работавших в саду, в мастерских и теплицах, плюс еще сотня пастухов, управляющих, скотников, работников на фермах, лесничих, каменщиков, плотников и художников, не говоря о многочисленных арендаторах и их семьях.

В самом Холле — в прачечных, на маслодельне, на кухне, в пошивочной — были заняты еще полсотни слуг, а горничные и уборщицы увольнялись в том случае, если в любом из многочисленных помещений Холла была найдена паутинка такой длины, чтобы ее можно было намотать на палец. Также требовалось обслуживать гостей и их слуг. В обычае было принимать по сорок гостей со слугами одновременно.

Сейчас, глядя на поместье сверху, откуда открывался прекрасный обзор, трудно было поверить, что эти славные дни могут вернуться. Задача вернуть Холлу былой блеск и величие казалась практически невыполнимой.

— Я даже не знаю, с чего начать, — вслух рассуждал Кевин. — Мне совершенно очевидно, что прежде всего я должен добиться того, чтобы поместье снова начало приносить доход. Те деньги, которыми я сейчас располагаю, прекратив выплаты по своим личным долгам — самое необходимое я уже заплатил, от долговой ямы спасся, остальные могут подождать, — уйдут на оборудование, инвентарь и необходимый ремонт. Половину арендаторских домов необходимо перекрыть, но для этого можно использовать солому, полученную на молотилке, слава богу. А все деньги, которые останутся, — видит Бог, их будет немного — я использую для того, чтобы нанять нескольких новых слуг, а также для того, чтобы купить своей жене-оборванке новую одежду и еще я найму ей учителя, чтобы он обучил ее искусству быть леди.

Он усмехнулся, вспомнив, как Джилли явилась на завтрак не далее как сегодня утром. Она была одета, как обычно, в рваное кашемировое платье неопределенного цвета, давно вышедшее из моды. Ее волосы — это непокорное огненное покрывало — были собраны на затылке в тугой узел, что придавало ей еще более детский вид, чем обычно.

И даже несмотря на все это, Джилли могла бы справиться с ситуацией, неумело имитируя аристократические манеры, если бы не подставка для яиц. Как только перед ней поставили чашечку на подставке, в которой находилось яйцо в скорлупе, Кевин понял: его супруга понятия не имеет, что с ним делать.

Понятно, что подставки для яиц не были в обиходе у слуг, и Джилли привыкла разбивать яйцо о край стола.

Но теперь она стала графиней, и ей подали яйцо на фарфоровой подставке для яиц фабрики Споуда. Кевин испытал сочувствие к ней, поймав ее панический взгляд на яйцо в чашке. Он прочистил горло и начал демонстрацию совершенной техники поедания яйца по-графски: он мягко срезал ножом верхушку с яйца и снял ее.

Джилли взяла свою ложку и, изо всех сил стараясь не класть локти на стол, сделала пару попыток стукнуть ложкой по своему яйцу. Скорлупа не поддавалась, и Джилли попробовала снова, на ее лице выражались усердие и раздражение.

— Какие-то проблемы, дорогая? — не удержался Кевин, увидев, что ложка снова пущена в ход, причем более энергично.

— Никаких, — отвечала Джилли, сопровождая свой ответ новым ударом по злополучному яйцу.

Ложка наконец пробила скорлупу, но удар оказался слишком силен — и верхушка яйца взлетела в воздух, после чего оказалась на голове у Джилли.

В то же самое время (из-за того, что она не придерживала другой рукой подставку) остальное яйцо вместе с жидким желтком очутилось на ее коленях, а подставка для яиц — на полу, где и разбилась на сотню осколков.

— Проклятые блюдечки! Чертовы манеры! — воскликнула Джилли, стряхивая яйцо с волос и с юбки прямо на стол. — Можно умереть с голоду, если так есть! Что за идиот придумал, что люди должны выглядеть воспитанными, даже когда они просто наполняют свой желудок? Это идиотизм, и я отказываюсь этим заниматься!

— В любом случае я приветствую то, что ты хотя бы попыталась, дитя мое, особенно после того, как я поговорил с тобой об одежде и правилах поведения за столом, — заметил Кевин. — Этот разговор непременно будет продолжен вскоре, ибо я принял твердое решение относительно того, что тебе следует научиться вести себя согласно твоему статусу. Я не намерен, — быстро добавил он, прежде чем Джилли успела его перебить, — провести остаток дней, наблюдая за девушкой, которая ведет себя за столом как свинья. У тебя есть несколько дней, чтобы решить: или ты соглашаешься брать уроки этикета, или питаешься в хлеву. Лично мне безразлично, какое решение ты примешь.

Джилли так крепко сжала зубы, что не могла вымолвить ни слова. Все, что она могла, — это бросить испепеляющий взгляд через весь длинный стол на своего безукоризненно одетого, холеного супруга, обладателя безупречных манер, и представить себе, как яичный желток растекается у него по лицу и по этому самому прекрасному костюму. Она не осмелилась швырнуть в него яйцо — вряд ли он простил бы ей это чудовищное унижение, — но искушение было велико.

Кевин рассмеялся, вспомнив выражение гнева и беспомощности в глазах Джилли, когда она встала из-за стола, так и не позавтракав. Все еще улыбаясь, он тронул лошадь и стал спускаться с холма к Холлу.

Джилли. Что за удивительный ребенок его жена! Кевин надеялся, что сумеет лучше понять девушку, волею судеб ставшую его супругой, или хотя бы найти к ней подход. Но с каждым днем ему открывались новые стороны ее натуры, и приходилось менять все свои представления о ней.

Он слышал, как она распекала нерадивого арендатора, заявляя, что он может собирать вещи и убираться вон, если будет продолжать пить и отлынивать от работы. Он также видел, как она разговаривала со стариками, демонстрируя знание всех их болезней и имен внуков.

Он видел ее записи в учетных и расходных книгах по имению и восхищался ее распоряжениями, посмеиваясь при этом над грамматическими ошибками.

Он слышал отзывы о ней от Хэтти Кемп, Олив Зук, миссис Уайтбред и других слуг — все они говорили о Джилли с восхищением, превознося до небес ее доброту, милосердие и заботу о Холле и людях, живущих в нем.

Он узнал от Хэтти Кемп о ее несчастливом детстве и возблагодарил судьбу за то, что ей было позволено хотя бы до десяти лет прожить в любви и заботе матери.

Он смотрел в ее невинные голубые глаза, согретые отсветом ее сверкающих волос, и ощущал волнение страсти, вспоминая, как прикасался к ее худенькому телу.

Обучить Джилли вести себя в обществе будет нелегко. Это будет настоящая война двух характеров, в результате которой ему предстоит научить ее разговаривать как леди, связно и плавно, одеваться и двигаться, держать вилку и даже разбивать яйцо. Это наверняка будет интересно.

А уж обучать ее искусству любви — он начинал верить в это — будет по-настоящему пленительно!

Глава 6

В надежде, что это поможет наладить отношения с женой, Кевин спросил Джилли, не хочет ли она вместе с ним объехать поместье рано утром. Джилли, взвесив все за и против (за — покататься на одной из лучших лошадей графа, против — находиться целое утро в обществе мужа), решила все же принять приглашение.

Кевин же решил обойтись без помощи Вилли, грума, который всегда сопровождал его в поездках. Когда они отъехали от конюшни, Ролингс спросил Джилли:

— Как давно этот Вилли служит в поместье? Мне кажется, он не привык к скучной деревенской жизни.

— Он раньше был жокеем.

Джилли ограничилась этим кратким ответом, однако Кевину было достаточно его, чтобы понять наконец хотя бы отчасти характер грума. Теперь он знал, откуда взялись обтягивающие бриджи, которые так смешно смотрелись на его тощих ногах, старый жокейский картуз — когда-то он был зеленым, по крайней мере так показалось Кевину, — и не менее смешной длинный желтый шарф, к которому грум питал особое пристрастие.

Поразмыслив в течение минуты о том, не собирается ли Кевин прогнать Вилли, Джилли решила немного рассказать ему об этом низкорослом, тощем, краснолицем человечке.

— Раньше Вилли был очень хорошим жокеем, — сказала она после паузы. — Он сломал ногу на местных скачках три года назад, и я взяла его в Холл, чтобы вылечить.

— Не думаю, что старый граф принял его с распростертыми объятиями, — с улыбкой заметил Кевин.

— О, Сильвестр ничего об этом не знал, — с невинным видом ответила Джилли. — Я его хорошо спрятала, а граф так редко выходил из своей комнаты. А уж после его смерти Вилли перестал скрываться. Он немного… ну… своеобразный, но он хороший человек и хороший грум, — Джилли сделала особое ударение на этих словах, надеясь убедить Кевина в достоинствах своего протеже.

Она не сочла нужным упомянуть о том, что одна из особенностей грума, делавшая его еще менее привлекательным, — редкозубая улыбка — стала результатом инцидента в местной таверне, произошедшего около года назад. Когда кто-то, увидев Джилли, намекнул, что «девчонка созрела для первой скачки» и он хотел бы «стать ее первым седоком», если старый граф не успел еще ее «распечатать», Вилли живо отозвался на эту «остроумную» речь, и, хотя победил в драке, это стоило ему четырех передних зубов.

Нет, Джилли не могла поделиться такой историей с Кевином. Но ей не стоило бояться — ее супруг был проницательным человеком. Он понял, что этот беззубый экс-жокей дорог его жене, и не собирался прогонять его, рискуя огорчить жену и испортить с ней отношения. Он мог испытывать только благодарность к человеку, который хорошо выполнял свою работу. Со своей стороны, он мог не приближаться к нему на такое расстояние, чтобы ощутить исходящий от него запах, по крайней мере за пределами конюшни.

Кевин придержал лошадь и поехал рядом с Джилли.

— Я не выгоню Вилли, дитя мое, если ты этого не хочешь. С меня довольно, если ты ручаешься за его честность.

— Я не назвала его честным, Кевин, — Джилли рассмеялась. — Я сказала, что он хороший.

— Но не честный? — переспросил ее супруг, приподняв одну бровь.

— О нет. Он лжив и изворотлив, как не знаю кто. Но при этом он прекрасный человек. Он не укусит руку, которая его кормит.

Кевин некоторое время смотрел на свою жену, на ее приподнятые в прическе волосы и ямочки на щеках, образовавшиеся от улыбки, и ему вдруг открылся весь юмор ситуации. Вскоре они оба хохотали, и это положило хорошее начало поездке — они прекрасно провели время, разъезжая по поместью, довольные друг другом.

Они как раз собирались повернуть обратно к конюшням, когда на горизонте показались два всадника. Когда они подъехали ближе, на лице Джилли появился румянец.

— Это мистер О’Кифи и его сестра, — сообщила она Кевину упавшим голосом.

— И ты жаждешь встречи с ними гораздо меньше, чем с первыми цветами в мае, насколько я могу судить по твоему лицу, — заметил Кевин. — Кто они такие?

Джилли тряхнула головой, и волосы рассыпались по ее плечам.

— Рори О’Кифи говорит, что он младший сын, который не чувствует склонности к тому, чтобы стать священником. Вместо этого он поселился в деревне и обучает мальчиков в школе. Гленис О’Кифи — его сестра, по крайней мере он это утверждает.

— Ты их не любишь, — добавил Кевин небрежно.

— Я этого не говорила, — парировала Джилли, но не смогла удержаться и продолжила: — Просто они живут слишком хорошо на скромную учительскую зарплату. Если он выходит в море вместе с Гар… ну неважно. Кроме того, — добавила она быстро, стараясь, чтобы муж не обратил внимание на то, о чем она чуть не проговорилась, — Гленис О’Кифи — чудовищный сноб. Вот они подъезжают. Посмотришь, как она меня проигнорирует — словно я дерево или еще какой-то неодушевленный предмет.

Два всадника приблизились, и первые же их слова так поразили Джилли, что она утратила дар речи.

— Добрый день, Джилли, дорогуша! — Гленис О’Кифи была сегодня необычайно словоохотлива. — Как я рада снова тебя видеть! Я как раз говорила Рори — не правда ли, Рори, милый, — что у нашей дорогой Джилли уже закончился медовый месяц и мы могли бы нанести ей визит в Холле. Мы так давно не имели удовольствия с тобой пообщаться, золотко!

От этой сногсшибательной лжи Джилли обрела наконец дар речи.

— Гленис О’Кифи, в последний раз, когда ты со мной встретилась, ты подобрала свои юбки и велела убираться с дороги, пока ты не упрятала меня в тюрьму за то, что я докучаю порядочным людям! — Ее голубые глаза сузились от гнева. — А теперь ты ведешь себя так, словно мы сердечные друзья. Послушай, я…

— Мы, — быстро перебил ее Кевин, — были бы рады, если бы вы оба присоединились к нам и пообедали с нами вместе в Холле, не правда ли, дорогая? — он одарил Джилли многозначительным взглядом.

— Я скорее соглашусь пообедать с собаками, — пробурчала Джилли так тихо, что, кроме мужа, ее никто не услышал.

Оба О’Кифи, как и ожидал Кевин, с готовностью приняли его приглашение, и он смог по дороге внимательно присмотреться к этой парочке.

Рори О’Кифи, ехавший впереди рядом с Джилли, выглядел как вполне приличный джентльмен. На вид ему было лет двадцать восемь. Лицо его было довольно смазливо, разве лишь слегка женоподобно из-за мягкой линии подбородка. Черные локоны романтически обрамляли его, в карих глазах лучилась доброта. Этот человек вел себя как аристократ — он прекрасно держался в седле, его манеры были безупречны (в ответ на выпады Джилли он лишь снисходительно улыбнулся), в нем чувствовалась порода. Разумеется, по нему было видно, что он младший сын — его прекрасно сшитый костюм пообтрепался на рукавах, и на нем не было никаких украшений, кроме своеобразного кольца с печаткой на мизинце правой руки.

Кевин прервал свои размышления и слегка обернулся в седле, чтобы послушать Гленис О’Кифи, которая ехала рядом с ним и непрерывно болтала. Она представляла собой образец настоящей английской красавицы. Белокурые локоны, голубые «фарфоровые» глаза, стройная фигурка, производящая впечатление приятной округлости, — олицетворение того, за что веками воевали и умирали англичане. Жаль, что она так много болтает, еще более жаль, добавил Кевин про себя, что при этом она умудряется сказать так мало.

Кевин знал, что, пригласив этих гостей в Холл, он огорчил этим жену, но у него были свои причины так поступить — причины, которых он не мог ей объяснить. Один Бог знает, что бы она натворила, узнав о них.

В течение следующих двух недель брат и сестра О’Кифи стали постоянными гостями Холла, к величайшему неудовольствию Джилли. И вскоре Кевин рассказал им о загадке и своих поисках спрятанного сокровища. Сказать, что О’Кифи принялись за поиски с энтузиазмом, — значит ничего не сказать. Они, если можно так выразиться, набросились на коллекцию часов, складированную в театре, и с их помощью всего за несколько дней все часы в Холле были скрупулезно исследованы. Было окончательно решено, что они не имеют отношения к «кругу времен», упомянутому в загадке.

Однако эти усилия не прошли впустую. Гленис заявила, что часы обладают немалой ценностью, а Рори, изумив Джилли тем, что достал из жилетного кармана маленькое увеличительное стекло и вставил его себе в глаз, сообщил, что сверкающие камешки, украшавшие по крайней мере трое часов, настоящие бриллианты и рубины.

Часы были отправлены в Лондон дилеру, и вскоре Кевин смог наблюдать поистине редкое зрелище — улыбающегося Муттера. Адвокат был более чем доволен результатом продажи и зашел так далеко, что, высоко оценив деловую хватку графа, предоставил в его распоряжение часть денег, ожидавших наследника.

— Я никогда бы не подумал, что буду благодарен Сильвестру за его странное хобби, — сказал Кевин жене, составляя список необходимых покупок.

— Ха! Вот уж воистину есть за что благодарить! Прежде чем ты окончательно потеряешь рассудок и примешься слагать вирши во славу этого старого козла, позволь напомнить тебе, что он также наградил тебя мною! — проворчала Джилли, склонившись над его плечом и подсматривая в список.

Вслед за кровельной черепицей и матрасами он вставил в него «портниха для жены» и «снять мерки с жены для мадам Риш с Бонд-стрит». Если он решил, что сможет заставить ее носить наряды из шелка и бархата, пошитые какой-то женщиной, вне всяких сомнений, согласно его вкусу, — что ж, ему придется раскаяться в своем решении.

Услышав сварливую реплику Джилли, Кевин оторвался от записей и взглянул на нее.

— О-хо-хо! — произнес он, отмечая ее оборонительную позу (руки уперты в бока, нога, обутая в старый башмак, выставлена вперед). — Кажется, леди чем-то недовольна? Придется сразу же отмести предположение о том, что она так страстно жаждет полностью завладеть моей привязанностью, что ревнует меня даже к памяти покойного отца. Значит, ответ на вопрос следует искать где-то в другом месте. Посмотрим…

Он помолчал, вглядываясь в нее.

— Что же на этот раз привело мою маленькую Джилли в такое возбуждение?

— Ты прекрасно знаешь что, Кевин Ролингс, и не приводи меня в бешенство, приплетая к каждому слову старого графа. Он не признал меня при жизни, а я не желаю помнить о нем после его смерти.

Она изменила позу и подошла к столу, схватила список и гневно помахала им перед аристократическим носом Кевина.

— И вот это еще меня возмущает. Как ты смеешь нанимать мне надсмотрщицу?

— Речь идет о портнихе, а не о надсмотрщице, но ход твоих мыслей мне определенно нравится.

Прежде чем Джилли нашлась с ответом (или, того хуже, перешла в атаку), Кевин поднялся и отошел на несколько шагов от стола.

— Портниха просто будет руководить тобой при выборе одежды для разных случаев — тебе же придется бывать в обществе. Она не станет, да и никто, разве что опытный укротитель львов с крепкой плеткой, не стал бы пытаться диктовать тебе. Постарайся правильно понять эту идею. Я предупреждал тебя, что этот день придет. Что до остального — я имею в виду второй пункт моего несчастного списка, возмутивший тебя, — мое участие в формировании твоего гардероба закончится после того, как все необходимые мерки и описание твоей внешности — цвета кожи, волос и глаз — будут отправлены мадам Риш. Ты сама будешь выбирать себе одежду. Мое участие в проекте будет заключаться только в оплате счетов. Все, чего я хочу, — это чтобы моя жена выглядела настолько хорошо, насколько это возможно.

Кевин подошел к Джилли и взял у нее список — она не сопротивлялась.

— Дитя мое, я уверен, что ты испытываешь чисто женское любопытство. Разве тебе не интересно, как ты будешь выглядеть, одетая, как… ну хоть как Гленис О’Кифи?

— Ты действительно полагаешь, что я могу выглядеть как она? — Джилли подняла на мужа свои невинные голубые глаза.

«Нет, — ответил ей Кевин про себя, — даже если одеть тебя в золото с ног до головы». Вслух же он прошептал ей на ухо, обдав ее кожу теплом своего дыхания:

— Конечно, милая. Ты будешь первой красавицей века.

От этих нежных слов и близости привлекательного мужчины Джилли стало так хорошо, что она смогла лишь тихо вздохнуть. В самом деле, ее муж не так уж плох, и она призналась себе, что за прошедшие несколько месяцев стала лучше к нему относиться. Он так высок и строен, на него так приятно смотреть, от него так хорошо пахнет.

Так что, когда через несколько минут его палец приподнял ее подбородок и мягкие губы прикоснулись к ее губам, ей показалось вполне естественным ответить на поцелуй своими неопытными губами. Каким-то непонятным образом она вдруг очутилась в его объятиях, и ее руки, вдруг ощутившие досадную пустоту, обвились вокруг его талии. Соприкосновение тел подняло в обоих волну чувств, и они теснее прижались друг к другу. У Джилли закружилась голова — словно от голода, подумалось ей.

Кевин на мгновение поднял глаза, слегка улыбнулся при виде крепко зажмуренных глаз Джилли и столь же крепко сжатых губ, а затем припал к ним новым поцелуем, отличным от первого, как пламя пожара — от огонька свечи.

Так, в захламленной библиотеке, среди пыльных фолиантов и старинных свитков, при свете вечернего солнца, в лучах которого плясали пылинки, зародилась страсть между графом и графиней Локпорт.

Безупречно стильный коринфянин и юная девушка в обносках, представлявшие на первый взгляд резкий контраст, стояли рядом в лучах солнца, освещавших пыль, потрясенные силой чувств, вызванных ими друг в друге. Если бы сейчас весь Холл вокруг них обрушился, это не удивило бы их — если бы они вообще заметили этот факт.

Кевин очнулся первым. Он не собирался затягивать процесс, единственным его желанием было как можно скорее естественным образом продолжить и завершить его на ближайшей кушетке. Это, как он очень скоро обнаружил, оказалось тактической ошибкой, так как у Джилли появилась минутная передышка, чтобы немного прийти в себя.

Она медленно попятилась от него, приложив ладонь к губам, расширив глаза и глядя на мужа со смесью страха и брезжущего сознания. Она задрожала, покачала головой, хрипло прошептала:

— О нет! — И выбежала из комнаты, прежде чем Кевин сумел что-либо предпринять.

Он стоял молча, глядя вслед ее взметнувшимся юбкам, и на его лице отражались противоречивые чувства. В конце концов, он улыбнулся сострадательной, удовлетворенной, понимающей улыбкой:

— О да, моя дорогая. В это трудно поверить, но да!

Джилли не вышла к ужину в тот вечер — Кевин и не ожидал этого. Не было ее и в маленькой спальне, куда он явился ближе к полуночи. Она могла выбрать любое помещение для сна, заметил он, ни в чем, впрочем, ее не виня. Первый всплеск страсти мог быть разрушительным, если не сопровождался знанием о более нежных чувствах, дополняющих его.

Кевин не переоценивал свои шансы, полагая, что Джилли почувствовала влечение к нему — и немалое, судя по интенсивности ее отклика. И самому себе он больше не мог лгать, утверждая, что связан с нею лишь общим проживанием и формальными узами. Он очень хорошо узнал свою девочку-жену за последние месяцы, и его влечение к ней подкреплялось тем, что он успел узнать о ее характере.

— Странно, — заметил он, выходя из ее спальни, — это дитя вовсе не та женщина, которую я мечтал видеть своей женой. Она совсем не похожа на Аманду, и, хотя в Джилли не меньше души и огня, она не обладает женственностью Аманды. И все же в ней есть что-то неясное, неопределимое, что влечет меня к ней, как мотылька к огню.

Тепло, исходящее от камина, и бренди незаметно усыпили Кевина, он заснул на софе у очага. Ночные часы текли, тихо отмеряемые позолоченными бронзовыми часами на каминной полке, огонь в камине медленно угасал.

Когда часы пробили пять, дверь, ведущая в коридор, со скрипом отворилась, и небольшая темная фигурка на цыпочках начала красться по комнате. На минуту она остановилась, затем, решив, что путь свободен, продолжила свое продвижение по комнате. Она шла согнувшись, обхватив себя руками, и, казалось, замерзла, промокла, устала и… Но что это? Что за шум? Фигурка остановилась и прислушалась.

Прошло довольно много времени, прежде чем она перевела дух и осмелилась продолжить путь к маленькой двери в углу комнаты. Между дверью и фигуркой оставалось всего несколько футов ковра, когда из сумрака протянулась рука и коснулась ссутуленного плеча. Фигурка мгновенно окаменела и застыла в неподвижности.

— Извините меня, если я напугал вас, но я не могу не выразить удивления: это моя спальня и все такое — мы знакомы?

При звуке голоса графа Локпорта фигурка распрямилась, и пара круглых голубых глаз сверкнула на испачканном копотью лице.

— Черт! Черт, черт тебя побери! Ты до полусмерти напугал меня, Кевин Ролингс! — графиня Локпорт напоминала фурию.

Граф отступил на шаг, по-настоящему шокированный необычным видом жены. Она была с ног до головы закутана в рваный темный плащ, мокрый и пропахший морской водой. Ее руки и лицо были перепачканы угольной пылью, а на голове красовалась шляпа без полей, напоминающая повязку.

Он протянул руку и снял с ее головы шляпу — золотистый каскад волос обрушился на ее плечи.

Она продолжала стоять молча и неподвижно, злобно глядя на мужа, в то время как он неспешно мерил ее взглядом с ног до головы и обратно.

— Если бы я не знал тебя лучше, — заметил он, игнорируя ее гнев, хотя и знал, что бывают моменты, когда этот тигренок готов выцарапать ему глаза, — я бы предположил, что ты провела ночь с Джентльменами.

Джилли вздрогнула, услышав эти слова: как мог Кевин знать, что контрабандистов называют Джентльменами?

Заметив, какое впечатление произвели его слова, Кевин кашлянул и с упреком сказал:

— Ну-ну, дитя мое, я знаю, ты обо мне не самого высокого мнения, но ты же не могла считать меня столь несведущим, чтобы не знать, что контрабанда процветает по всему побережью, от Маргейта до Борнмута. Чем вы пользуетесь в этом районе — яликами? Или у вас хватает ума использовать голландские доггеры? О, ты удивлена! Ты думала, о таких вещах не знают в Лондоне? А между тем многие друзья рассказывали мне о своих приключениях с Джентльменами — они занимались этим, как они утверждали, только ради сильных ощущений. Сам я не пробовал, — добавил он. Джилли слушала с полуоткрытым ртом.

«Посмотрите только на него, — со злобой думала она, — эдакий дурень, распинается тут, словно мы сидим за чашкой чая и его главная задача — навешать мне как можно больше лапши на уши. Он что, не видит, что я до смерти замерзла и еще…»

— Но я заболтался, — продолжал Кевин, словно прочитав ее мысли, — а моя бедная жена стоит тут, несчастная и растерянная, с таким видом, словно ей пришлось искупаться в море. Иди сюда, женушка, сядь у огня, а я подкину в него дров, чтобы ты согрелась.

Он говорил спокойно, сохраняя невозмутимый вид, между тем как у него перехватывало дыхание от желания обнять ее и возблагодарить богов за то, что она наконец дома, живая и здоровая — ну по крайней мере живая.

Он протянул руку, чтобы коснуться ее плеча, но она увернулась, пробормотав: «Мне нужно сначала переодеться, я вся промокла», и исчезла в своей маленькой спаленке.

Когда огонь вновь ярко разгорелся, он принес из своей спальни кувшин с водой и тряпку, чтобы вытереть угольную пыль с лица и рук Джилли. После того как прошло еще несколько минут, а она не появилась, он, решив, что не стоит стучать при входе в спальню собственной жены, вошел к ней.

Джилли сидела на краю своей узенькой постели в мокром свитере и кожаных легинсах. Ее голова рывком поднялась при виде мужа, и она испуганно спросила:

— Что тебе нужно? Я сейчас приду.

— Если не превратишься в ледышку, — ответил Кевин, ставя на стол кувшин и садясь рядом с ней на кровать. — Позволь мне помочь тебе. Я твой муж, ты же знаешь, хотя я не понимаю, почему ты считаешь, что, раздев озябшего ребенка, я превращусь в зверя, способного на изнасилование.

С этими словами он взялся за подол ее свитера и медленно стянул его с нее через голову.

— Ох, — простонала Джилли, глаза ее закатились, и она упала в обморок на кровать.

Кевин быстро поднял ее ноги и положил их тоже на кровать, сходил и принес еще свечей. При ярком их свете было легко увидеть, что Джилли ранена. Пуля вошла в левое плечо. Рана была небольшая, но выглядела устрашающе. Кровь, вытекшая из нее, засохла, и свитер прилип к телу, неосторожное движение Кевина растревожило рану, и теперь она снова начала кровоточить.

Кевин немедленно принялся за дело. Он тщательно промыл рану, перевязал ее, разорвав тряпку на бинты. После того как рана была обработана, он смыл следы угля с рук и лица Джилли и переодел ее в просторную ночную рубашку, которую нашел в маленьком комоде.

Все это было сделано без суеты, ни одного лишнего движения, что выдавало человека умелого, побывавшего в подобных переделках. И действительно, он хорошо помнил все, что пришлось ему пережить за годы на море, проведенные под началом Нельсона. Однако он не мог припомнить, чтобы когда-нибудь у него так тряслись руки и чтобы он непрерывно молился, как сейчас, о том, чтобы к Джилли наконец вернулось сознание.

Взяв ее на руки, он вспомнил то, что не ускользнуло от его внимания даже тогда, когда все его мысли были поглощены оказанием ей помощи: Джилли была прекрасно сложена, столь пропорциональной фигуры он никогда еще не видел, а опыт у него имелся, и немалый.

Солнце только начинало подниматься над горизонтом, когда он уложил ее на свою широкую постель и сам лег рядом. Укрывшись вместе с ней одеялом, он почувствовал, что она слегка пошевелилась, устраиваясь поудобнее. Ее голова покоилась на его груди, а правая рука обвилась вокруг его талии, она легонько вздохнула и, судя по ровному дыханию, забылась целительным сном.

Прежде чем заснуть самому, он долго лежал неподвижно, лишь его рука ритмично двигалась, отводя ее непокорные волосы от лица.

Глава 7

Они проспали несколько часов, пока солнце не поднялось довольно высоко на небе, и медленно пробуждались, не желая покидать уютное и теплое местечко.

Кевин первым открыл глаза и в течение минуты пытался вспомнить события прошедшей ночи, спрашивая себя, каким образом в его объятиях оказалась теплая ото сна девушка. Затем, подобно вспышке, он вновь испытал укол ужаса, который ощутил, когда Джилли на его глазах потеряла сознание; ужас лишь слегка ослаб, когда он понял причину обморока. Он знал, что с ней все будет хорошо, и это позволило на время ослабить тиски страха, сжавшие его сердце, но полное осознание того, что с ней случилось этой ночью — и один Бог знает, сколько ночей она уже провела подобным образом, — возродило и удесятерило этот страх.

Незаметно отодвинувшись, насколько это было возможно, он сверху вниз посмотрел на свою спящую супругу. Черты ее лица смягчились во сне, полные губы слегка раздвинулись, на щеках расцвели розы — она являла собой воплощение невинности.

«Несмотря на всю свою браваду, она еще совсем дитя, — подумал он, тихонько вздохнув. — Управлять поместьем такого размера, как Холл, практически в одиночку, взять на себя ответственность за каждого человека, живущего здесь, и при этом самой влачить жалкое существование в грязи и убожестве и вечно выслушивать грязные сплетни о своем происхождении — тут и взрослый мужчина капитулировал бы».

Но помогать местным контрабандистам — это было уж слишком! Деньги ли были для нее стимулом, или острые ощущения, или понемногу того и другого? Какая разница, Кевин твердо решил, что это не повторится, он просто этого не допустит!

Он долго лежал неподвижно, глядя на спящую Джилли, и, в конце концов, его терпение лопнуло. Захватив рукой прядь ее волос, он тихонько пощекотал ими кончик ее носа. Ее ноздри задрожали, она пошевелила головой, пытаясь стряхнуть досадную помеху, но все же ей пришлось открыть глаза.

— Доброе утро, женушка, — дружелюбно встретил Кевин взгляд ее широко раскрытых глаз. — Надеюсь, ты хорошо отдохнула, но мне пришлось разбудить тебя — моя рука, та самая, на которой ты лежишь, совсем затекла вследствие неподвижности в течение долгих часов. Тише-тише, осторожнее с твоим бедным плечом! — добавил он, увидев, что Джилли попыталась отодвинуться и ее усилия были вознаграждены острой болью в руке. Когда она с неохотой снова легла на спину, он мягко проговорил: — Ну вот, так намного удобнее, не правда ли?

Джилли решила не обращать на него внимания и так сильно сжала зубы, что они даже заболели, но любопытство взяло верх.

— Как я оказалась в твоей постели? — спросила она сквозь сжатые зубы и добавила с еще большим интересом: — И кто надел на меня ночную рубашку?

— Что ты можешь вспомнить? — Кевин бросил на нее взгляд, исполненный вожделения, но, увидев, как она мгновенно вспыхнула, решил пощадить ее и изложил ей неполную версию событий. Он избегал намеков и ничего не приукрашивал, дабы не смущать ее, он мог бы таким образом получить реванш за свои прежние обиды, но вовсе не желал этого.

Медленно, оберегая раненое плечо, Джилли поднялась и села, она долго устраивалась в постели поудобнее, оправляя белье вокруг себя, как обрывки растерзанного достоинства.

— Я благодарю вас за вашу доброту, милорд, но вы напрасно беспокоились — я могла бы и сама…

— Если бы ты не упала в обморок. Оставив тебя в таком состоянии, в мокрой одежде, я рисковал бы обречь тебя как минимум на воспаление легких, а то и на кое-что похуже, — вежливо парировал Кевин.

Джилли вздернула подбородок и не задержалась с ответом:

— Я не упала бы в обморок, если бы ты не снял с меня свитер так резко. Кроме того, если бы ты действовал, исходя не из своих извращенных понятий о супружеском долге, а из человеколюбия, то вовсе не обязательно было укладывать меня в свою постель. Это был дешевый трюк, Ролингс, и ты сам это знаешь.

Кевин подложил подушку себе под голову, прислонил ее к резной спинке кровати и тоже принял сидячее положение, прежде чем ответить своей жене хитрой (по крайней мере, ему она казалась таковой) улыбкой.

— Ты на самом деле так думаешь? Что ж, не скрою, мне было приятно, да и тебе тоже, судя по тому, что ты обвилась вокруг меня, как гибкая лиана, и провела в такой позе всю ночь, не подавая никаких признаков недовольства происходящим. Почему бы нам не сойтись поближе, детка? Поцелуй меня, и — я знаю — ты не устоишь передо мной.

— Я не люблю целоваться, — решительно ответила Джилли.

— Нет, любишь, хотя твой опыт по этой части не слишком велик, — невозмутимо заметил Кевин.

На самом деле до того, как в ее жизнь вошел Кевин, романтический опыт Джилли ограничивался единственным поспешным поцелуем деревенского парня — ей тогда было пятнадцать. Так что она снова вспыхнула и опустила глаза.

Кевин приподнял пальцем ее подбородок и мягко сказал:

— Одна ласточка не делает весны, дитя мое. А теперь иди ко мне и подари мне поцелуй.

С запоздалой храбростью она ответила было упрямо: «Я скорее соглашусь поцеловать лягушку!» — и скрестила руки на груди, всем своим видом выражая непреклонность.

В глазах Кевина загорелся дьявольский огонек, он потянулся и, бормоча: «Твой лягушонок готов прийти к своей лягушечке», обнял Джилли и опрокинул ее на себя.

Его поцелуй был задуман как шутка, но вскоре он вложил в него всю страсть, вызванную событиями прошедшей ночи, все пережитые тревоги и страхи за жену и радость от ее обретения. Сначала Джилли боролась, пытаясь разжать его объятия, ее тело пронзили неведомые доселе ощущения, которых она страшилась, но не могла преодолеть; наконец, она прекратила сопротивление и ответила на его страсть.

После поцелуя они несколько минут лежали неподвижно, погруженные каждый в свои мысли. Джилли по-прежнему оставалась в объятиях Кевина, наконец, он мягко сказал:

— Ты ведь не будешь больше выходить в море с контрабандистами, правда, крошка? Во-первых, это отвратительно, во-вторых, я постарел на десять лет за эту ночь, когда увидел, что ты ранена, и подумал о том, что могло с тобой случиться. Что произошло, кстати? Вы столкнулись с таможенниками?

Джилли кивнула — она еще испытывала слишком большое смущение и не осмеливалась взглянуть на своего мужа — и сказала:

— Был очень высокий прибой, и ветер встречный и сильный, мы не могли причалить к берегу до темноты. Мы замерзли и промокли до костей. Но когда мы увидели, что на берегу нас поджидают таможенники, у нас не осталось выбора — пришлось налечь на весла и выйти обратно в открытое море. Я слышала выстрелы, но не поняла, что в меня попали, пока мое плечо не заболело уже во время сбора урожая.

Кевин перебил Джилли, чтобы уточнить значение ее последних слов.

— Мы привезли бочонки с джином и бренди, они были связаны веревками на расстоянии десяти футов одна от другой. К ним надо привязывать камни, чтобы они оставались на дне. Иначе они всплывают, — объяснила она своему неопытному мужу. — Один бочонок оставляют на поверхности, чтобы он указывал место, откуда поднимать товар — мы называем его урожаем.

Кевин попросил Джилли продолжать рассказ, понимая, что ей нужно время, чтобы прийти в себя после страстного объятия. Но он не знал, насколько широки ее познания в искусстве контрабанды, не догадывался он и о том, что она была не просто одной из помощниц, привлекаемых к разгрузке товара, прежде чем он будет надежно спрятан. Неужели она на самом деле выходила в море с контрабандистами? В это невозможно было поверить!

— Каким образом ты оказалась замешана во всем этом? — неожиданно для самого себя спросил он.

Она обреченно вздрогнула.

— В этом замешаны так или иначе все, кто здесь живет. Одни выходят в море, другие организуют сбыт на берегу. Нам нужны деньги, ты же понимаешь, особенно после неурожайного прошлого года. Сначала эти люди отнеслись ко мне с недоверием, но я умею плавать, а из них почти никто больше не умеет, и они поняли, что я могу пригодиться.

— Кто еще этим занимается, Джилли, кто у них главари? Сколько лодок выходят в море? Это происходит часто? Насколько регулярно?

Он пытался расспрашивать таким тоном, словно им двигало простое любопытство, и Джилли уже начала было отвечать:

— Ну, это Гарри, конечно, и еще… — но вдруг осеклась и сжала губы.

Кевин небрежно отвел волосы с ее лба.

— Да, Гарри. Я припоминаю, я уже слышал как-то от тебя это имя. Продолжай.

— Зачем? — парировала она, подняв голову и глядя ему прямо в глаза. — Для чего тебе знать обо всем этом?

Увидев, как настороженно сузились ее глаза, Кевин рассмеялся и ответил, игриво пощекотав ее под подбородком:

— Не будь такой подозрительной, детка. Я же не таможенник, я просто пытаюсь беседовать с тобой. Не хочешь — не надо, есть более приятный способ скоротать время до обеда.

Если Джилли и собиралась поспорить с ним, у нее было для этого слишком мало времени — Кевин быстро перевернул ее на спину и принялся руками и губами нежно исследовать ее тело.

Джилли знала, что надо бы оказать ему сопротивление: секс без любви — это плохо. Это было насилие, но насилие нежное, и ее сомнения растаяли после того, как она вспомнила, что кое-какая любовь все-таки есть — если можно назвать любовью то теплое чувство, которое охватывало ее каждый раз при взгляде на мужа. Она вздрогнула, пытаясь сохранить контроль над своими чувствами.

Она не знала никакой любви с тех пор, как умерла ее мать. Слуги в Холле относились к ней по-доброму, по-дружески, но она внимательно следила за тем, чтобы не сближаться ни с кем из них, чтобы никто не стал для нее слишком необходимым.

Она любила свою мать — и мать ушла из ее жизни. Она любила своих товарищей по детским играм — и их у нее тоже отняли. Любовь означала боль. Любовь означала внезапную, но неизбежную потерю любимого существа. Она больше не искала любви, как человек, повинуясь инстинкту самосохранения, не ищет источника боли.

Если бы она позволила своим чувствам к Кевину разрастись, то обрекла бы себя на боль: когда загадка будет разгадана и он получит состояние, он покинет ее и вернется в Лондон. Но, ожесточенно возражала она самой себе, означает ли это, что она должна запретить себе эту радость, пусть мимолетную, которую она испытывает сейчас?

В то время как Кевин нежно пощипывал губами ее ушко, а его руки гладили ее, наполняя редко возникающими, но тем не менее узнаваемыми ощущениями, она собрала всю свою храбрость и осмелилась спросить:

— Это времяпрепровождение — как часто ты предлагаешь его повторять?

Приподнявшись на локте, он улыбнулся, глядя на нее сверху вниз.

— Я непреклонный сторонник обуздывания своих желаний. Всегда стараюсь сдерживаться, памятуя, что излишество вредит.

Джилли изо всех сил старалась не показать своего разочарования, но почувствовала себя несчастной.

— Ох! — вылетело из ее уст.

— Поэтому, — продолжал Кевин, улыбаясь, при этом руки его не прекращали нежных движений, — я полагал бы, что предаваться этим невинным удовольствиям один раз в сутки, ну максимум дважды, вполне достаточно, иначе нам грозит пресыщение.

— Ох! — воскликнула она снова, не в силах скрыть вспыхнувший на ее щеках румянец. — Как… как спокойно себя чувствуешь, имея дело с человеком сдержанным!

Кевин рассмеялся, запрокинув голову.

— Ах ты хулиганка! — поддразнил он ее, восхищенный отсутствием ложной стыдливости.

Никогда, даже в самых смелых своих мечтах, он не предвидел, что найдет столько блаженства в объятиях женщины, и особенно этой женщины — его непрошеной, нежеланной супруги. И тем не менее, постепенно и (как он сейчас понял) неизбежно она сперва задела его, затем привлекла и, в конце концов, очаровала — эта тоненькая (мысленно он сравнивал ее с гибкой ивой) веснушчатая полудевочка-полуженщина с копной огненных волос. И вот теперь, заключив с нею брак, он был вынужден признаться (пока только самому себе), что полюбил, по-настоящему полюбил впервые в жизни.

Его любовь к Аманде Деланей наконец получила свое истинное определение: это была нежная дружба, скрепленная совместно пережитыми трудностями.

Его чувства к Джилли включали в себя и это — он стремился холить и лелеять ее, защищать, окружать комфортом. Он наслаждался беседами с ней, ее обществом, ценил ее как личность, восхищение ее характером, честностью и храбростью также играло в его чувствах немалую роль. Однако ко всем этим чувствам примешивались и другие, те, которых он никогда не питал к Аманде: как голодный жаждет хлеба, так жаждал он возможности хотя бы увидеть ее. Прикоснувшись к ее руке, он испытывал ни с чем не сравнимое наслаждение, при мысли о том, что Джилли может исчезнуть из его жизни, в его душе закипала ярость протеста, и он всем существом ощущал, что в таком случае ему просто незачем будет жить.

Никто и никогда не приносил ему такой радости, не вызывал у него такой страсти и — да! — такого гнева. Его жена завладела его сердцем, его мыслями и душой.

Он привык избегать затруднительных положений, осмотрительно выбирал друзей, а тем, кого выбрал, хранил верность. Лишь этим немногим доверенным друзьям, таким как Джаред Деланей и Бо Чевингтон, было позволено за тщательно сконструированной маской легкомысленного денди увидеть живого человека с его болью и переживаниями. На свой лад Кевин так же боялся эмоциональной вовлеченности в отношения, как и Джилли. Он потерял слишком многих друзей на войне, много страдал, и за его внешней беззаботностью скрывались глубокие душевные раны.

И вот сейчас Джилли, сама того не желая, разрушила его защиту, и он остался безоружным, не в силах помешать ей окончательно овладеть его сердцем.

Слава богу, думал он, что она до сих пор принимает сложившуюся ситуацию, не требуя от него страстных признаний. Это было бы преждевременно, его чувства были слишком новы и непривычны для него, чтобы озвучить их и облечь в слова. А что, если она окатит его презрением, посмеется над его коленопреклоненной капитуляцией? Он не мог рисковать — пока не мог. И в то же время не мог запретить своим рукам прикасаться к ней до тех пор, пока он не свыкнется с мыслью о том, что эта любовь вошла в его жизнь. К счастью для него, Джилли была новичком в искусстве любви и не могла почувствовать нежного благоговения и вспышек безумия в его ласках — верных признаков любви, отличающейся от животной страсти, как сыр — от мела.

Он хотел бы, чтобы она любила его, жаждал этого, как голодный — пищи, но пытался до поры до времени ограничиться половиной буханки, то есть тем, как легко она приняла эту новую интимность в их отношениях. Нужно только немного подождать, возможно, любовь придет и к ней?

Но это не означало, что он не проявит нежной настойчивости. Сейчас, покрывая ее щеки и веки закрытых глаз легкими поцелуями, он тихо ворковал низким грудным голосом:

— О моя Джилли, мой левкой, моя сладкая, ты услаждаешь мою душу. Обними меня, моя прекрасная жена, и дай ощутить твою нежность.

Когда Джилли вначале неуверенно, затем все более страстно ответила на его слова, Кевин не мог больше сопротивляться охватившей его страсти и прорычал:

— О моя Джилли, мой цветок, ты такая юная, такая теплая, такая… живая! Я… — Не в силах продолжать, он прижал свои губы к ее рту, нужды в словах больше не было.

Они вместе плыли по волнам, затем воспарили, и им казалось, что они одни во вселенной, их тела сплелись в бесконечном объятии, и волны страсти несли их все ближе к берегу.

Джилли лишь однажды вскрикнула, прежде чем оба оказались в центре водоворота, который всасывал их все глубже, глубже, глубже, на самое дно, которое таинственным образом превратилось в залитый солнцем берег, напоминавший мир в первый день творения — таким свежим и сверкающим, таким мирным он был.

Эти двое, несмотря на все те проблемы, которые стояли между ними, наконец нашли общий язык, понятный обоим.

Неделя пролетела быстро, но вместила в себя много событий. Их ночи были полны наслаждений, о которых ни тот, ни другая прежде не ведали, но при этом днем они чувствовали себя друг с другом неловко.

Слуги имели удовольствие — или несчастье — в течение семи дней наблюдать «военные действия» мужа и жены разной степени интенсивности: открытые, скрытые и полускрытые. Непрекращающаяся дуэль их воль и умов, борьба за влияние на различные стороны жизни Холла сотрясали старое поместье и становились достоянием всех, кто имел уши. Этот постоянный спарринг, в котором чередовались атаки и отступления, являлся прикрытием каждый пытался таким образом скрыть свои истинные чувства, свою уязвимость, но ни один из партнеров не знал, что другой движим теми же мотивами.

Лайл и Фитч пытались пересидеть этот период притирки супругов в саду — увы, саду это на пользу не пошло.

Грум Вилли, свидетель не одной перепалки в конюшне во время подготовки молодоженов к совместным поездкам, воспринимал ситуацию в рамках своей нерушимой лояльности одной из сторон и про себя проклинал графа, неспособного оценить «такую прекрасную девушку».

Олив Зук пряталась, где могла. Хэтти Кемп прикусила язык и вымещала свои чувства на хлебе, который вечно подгорал. Лишь миссис Уайтбред, благодаря своей благословенной глухоте, оставалась столь же безучастной к происходящему, как тетя Сильвия и Элси.

Уилстон, сохранявший непоколебимую верность графу в любой ситуации, писал своему брату в Чичестер, что «все встанет на место, когда мы вернемся в Лондон и избавимся от этой дикарки», к которой граф привязан обстоятельствами на год или даже на более краткий срок. Однако он держал свое мнение при себе, так как его челюсть еще помнила о встрече с кулаком Вилли, произошедшей после того, как он имел неосторожность высказать его при конюхе вслух.

Кевин, постоянно подвергавшийся нападкам со стороны вспыльчивого ребенка, получал в свободное от дел время даже некоторое удовольствие от пикировок, находя пикантным контраст между поведением Джилли в постели и вне нее. Кроме того, это давало ему время для осмысления ситуации и складывающихся между ними отношений и позволяло лучше узнать характер жены с самых разных сторон.

Однако для Джилли все это не было развлечением. Она постоянно чувствовала себя как бы ощетинившейся, обязанной держать наготове оборонительные укрепления, дабы не выдать ненароком своих истинных чувств, какими бы они ни были, она и сама была в них до конца не уверена. Она ежедневно вела битву с собственными эмоциями, боясь быть отвергнутой Кевином в случае, если тот узнает, как много он значит для нее. Сильвестр, ее отец, при всем безразличии к нему, которое она выказывала, всегда умел уязвить ее — он знал об этом и не упускал случая насладиться ее болью. Слава богу, Сильвестр умер.

Но появился Кевин и тоже приобрел над ней власть, в тысячу раз большую, чем когда-либо имел Сильвестр. Однако она надеялась, что он пока не догадывается об этой власти.

Вопрос, который не давал ей покоя ни днем, ни ночью, отвлекая от ласк и объятий супруга, заключался в том, захочет ли он ограничить эту власть, узнав о ней. До тех пор пока их любовные утехи сопровождались легкомысленными разговорами, Джилли могла прятаться за шутливый тон, принятый обоими. Прошлой ночью, после соития, когда они лежали обнявшись и переводя дух, Кевин сказал:

— Какое же это обоюдно приятное — если я правильно истолковал то тихое мурлыканье, которое услышал, — занятие! Я бы сказал, что в качестве хобби секс даст сто очков вперед коллекционированию часов.

Джилли могла только хихикнуть.

— Да, сэр, мне тоже кажется, что он приносит намного больше удовольствия. А теперь помолчите, я ужасно устала — весь день охотилась за серебряной ложечкой Элси. Наконец, она нашлась в оранжерее, в горшке с землей. Наверное, Лайл и Фитч приспособили ее в качестве лопатки.

— Ах, — хмыкнул Кевин, — это все объясняет. Неудивительно, что они так мало преуспели в обработке земли, если пользуются лишь такими благородными орудиями. А я-то думал, они просто лентяи — какая клевета с моей стороны!

Джилли крепче прижалась к мужу.

— Не кайся и не бей себя в грудь — они и правда лентяи, но кое-что делают очень неплохо.

— Они же ничего не делают! — был вынужден возразить Кевин.

— Ну да, — легкомысленно согласилась она. — Но как хорошо они справляются с этим!

И она наградила мужа легким шлепком, намекая на второй акт любовной игры.

Джилли предавалась воспоминаниям о прошедшей ночи в библиотеке, когда туда вошел Кевин с утренней почтой в руках.

— Доброе утро, женушка, — сказал он без всякого выражения, остановив взгляд на письме, которое держал в руке.

— Очень хорошо, — продолжил он после паузы. — Райс, дворецкий моего покойного отца, который несколько лет назад отправился на покой и уехал в Кент, согласился приехать в Холл, чтобы помочь навести здесь порядок. Тебе он понравится, Джилли, — мягко добавил граф. — У него твердый характер, но золотое сердце.

Недоверчивое сопение было ему ответом. Солнце поднялось, и Джилли перешла к обороне.

Кевин продолжал развивать наступление:

— Райс привезет с собой свою знакомую, мисс… сейчас, минуточку, я посмотрю… ага, мисс Бернис Розберри. Она поможет тебе с гардеробом.

Это сообщение не встретило вообще никакой реакции, и Кевин прекратил разговор, сообщив Джилли, что приезд новых обитателей Холла ожидается на днях.

Просмотрев остальные письма, он остановил взгляд на одном, сложенном в несколько раз листе и воскликнул:

— Ого! Это от Джареда Деланея, помнишь, я говорил о лорде и леди Сторм? В прошлом году я славно погостил у них в Сторме, а потом родились близнецы.

Джилли вспомнила. Она также вспомнила о том, как загорались глаза Кевина при упоминании имени леди Сторм через несколько дней после его собственной свадьбы и как теплел его голос, когда он произносил «Аманда».

Не отдавал себе отчета в том, что терпению Джилли приходит конец и она готова закипеть (защищаясь таким образом от страха быть отвергнутой), Кевин разрезал конверт и начал читать письмо:

— Он веселится — пишет, что не может поверить, что я тоже попался в мышеловку. Ха!

Руки Джилли сжались в кулаки.

— Черт! — прорычал Кевин, и его лицо исказилось недовольной гримасой. — Этого только не хватало!

И он прочел вслух:

«У Аманды возникла идея навестить тебя и познакомиться с твоей молодой женой. Бо и Анна согласились составить нам компанию. За последние полгода Менди так устала возиться с близнецами, что ей хочется немного отдохнуть от них. Если бы я и хотел отговорить ее, у меня все равно ничего бы не получилось — ты же помнишь, как моя дражайшая супруга умеет настоять на своем. Я, как всегда, послушное орудие в ее руках. Мы выезжаем из Сторма первого августа и прибудем к вам через два дня, если позволят погода и состояние дорог».

— Дальше он пишет о других делах, но рассуждения об осушении почвы бледнеют перед этой новостью. Господи милосердный, сумеем ли мы разместить их в доме? Тут все так запущено, что мне трудно поверить в наличие двух пригодных для жилья спален помимо нашей собственной.

Кевин принялся ходить по комнате, а Джилли, с трудом унявшая дрожь при мысли о встрече с друзьями мужа — и прежде всего с Амандой, или Менди, как ее ласково назвал супруг, — с притворным равнодушием предложила:

— Ну так напиши им, чтобы не приезжали.

— Но как я объясню им свой отказ принять их? — спросил он.

— Напиши правду — это достаточно веская причина.

— Ха! — смех Кевина больше напоминал лай. — Если я совершу такую глупость и посвящу Аманду в мои проблемы, она не остановится перед тем, чтобы привезти в Сассекс бабушку, тетю Агату, Тома, Харроу, близнецов и половину прислуги из Сторма; все они раскинут здесь лагерь, и она не успокоится, пока не приведет Холл в такое состояние, которое ее удовлетворит.

Эмоциональная речь Кевина создала у Джилли впечатление об Аманде как о деспотичной, своенравной женщине, что, разумеется, только усилило ее нежелание видеть ее в Холле.

Но когда Кевин заговорил снова, ее гнев и обида возросли тысячекратно.

— Слава богу, Райс и твоя портниха скоро приедут. Слушай, детка, — строго обратился он к ней, — и знай, что я не потерплю никаких возражений на этот счет. Я надеюсь, что в присутствии моих друзей ты будешь вести себя в соответствии с правилами этикета. Позволь портнихе помочь тебе с платьями — они скоро прибудут. Помни: ты здесь теперь хозяйка. Я не разрешаю тебе выметать золу из камина, кормить свиней и тем более якшаться с контрабандистами. Ты графиня Локпорт и моя жена. И вести себя будешь соответственно.

Джилли вскочила со стула, как фурия.

— Черт тебя побери, Кевин Ролингс! Кто ты такой, чтобы диктовать мне?

Она двинулась к нему по ковру — слишком короткие юбки путались вокруг ее щиколоток — и остановилась в нескольких дюймах от него.

— Мне не стыдно за Холл, и я не стыжусь, что выполняю грязную работу, в работе нет ничего дурного. Может быть, если бы ты меньше внимания уделял своей драгоценной внешности и чаще брал в руки метлу, а не щетку для волос, Холл был бы в лучшем состоянии.

— А если бы я взял в руки волшебную палочку, то превратил бы грязь в золото! — саркастически парировал Кевин, прежде чем твердо ответить на ее тираду. — И вот еще что, дорогая супруга. Хотя я понимаю, что твои выражения вроде «черт тебя побери» вызваны взрывом эмоций и вполне простительны, мои друзья могут быть шокированы, особенно Анна, жена Бо, — она тепличное создание. Научись придерживать свой язык, или мне придется принять меры.

Джилли встала в воинственную позу и открыла было рот, чтобы выдать пару фраз, которые заставили бы покраснеть и самого графа, но он не позволил ей этого сделать, нервно перебив:

— Я знаю, что прошу тебя о многом, любимая. Но глупая гордость заставляет меня это делать, — он глубоко вздохнул. — Пусть я щеголь и хлыщ, но я хотел бы, несмотря на то что уже писал Джареду об обстоятельствах нашего поспешного брака, чтобы у моих друзей создалось впечатление о нас как о счастливой паре. Другими словами, пока мои друзья будут здесь, я хотел бы, чтобы мы проявляли друг к другу нежность. Тебе будет очень трудно это сделать?

Сердце Джилли сжалось от боли — тон Кевина был непривычно серьезным. Разумеется, она была права: Кевин действительно любит Аманду. Какая иная причина могла быть у него для того, чтобы желать продемонстрировать ей, что он счастлив в браке?

Кивнув в ответ на его вопрос и забыв о своем гневе — новая боль от сознания того, что сердце Кевина принадлежит другой, совершенно заслонила его, — Джилли выскользнула из комнаты, муж в недоумении проводил глазами ее ссутулившуюся от горя фигуру.

В ту ночь, войдя в их общую спальню, он не нашел там Джилли. Светила полная луна, и он знал, что в такие ночи контрабандисты не выходят на промысел, но где ее искать, он не знал.

Когда на следующее утро она вышла к завтраку с подозрительно красными глазами, он спросил ее, где она провела ночь.

— Это не ваше дело, милорд, — холодно отвечала она. — Я превращусь в вашу комнатную собачонку, как только ваши друзья соизволят прибыть, — это самое малое, что я могу сделать для человека, столь неуверенного в себе, как вы. Но не ждите от меня, чтобы я по ночам служила вам подстилкой. У меня слишком мало времени, чтобы тратить его на утешение плачущих младенцев, и еще меньше желания делить постель с мужчиной, столь раздраженным поведением своей жены, что он решается приближаться к ней только в темноте.

Кевин откинулся на спинку стула и тихо зааплодировал.

— Блестящая речь, дорогая супруга, несомненно, ты затратила немало времени на ее подготовку. Но как сказал Шекспир: «Из скромности не раз твердим мы «нет», что понимать вам следует как «да»[5]. Мне кажется, ты возражаешь слишком энергично.

— А мне кажется, ты просто подонок, грязный…

— Ну-ну! — быстро перебил ее Кевин, и Джилли с лицом, побелевшим от гнева, поднялась и вышла из комнаты.

Смех Кевина преследовал ее, но на его лице не было веселья — в ту ночь он чувствовал себя очень одиноко в огромной супружеской постели.

Глава 8

Аманда Деланей была прекрасной женщиной. Прекрасно в ней было все — от угольно-черных волос и глаз цвета старинного золота до кончиков изящных ножек (миниатюрных, ибо сама леди Сторм, несмотря на все свои приятные округлости, была миниатюрной женщиной). Все ее существо излучало очарование и женственность.

Самим своим присутствием Аманда заставляла Джилли (даже облаченную в новое платье — мисс Розберри прибыла вовремя) чувствовать себя неуклюжей простушкой, в ее душе поселились раздражение и зависть. Чему она завидовала? Красоте Аманды? Ее манерам? Джилли вынуждена была признаться себе, что все это также служит предметом ее зависти, но главное — очевидное восхищение Кевина этой женщиной.

С момента знакомства Джилли почувствовала себя чужеродным элементом среди этих четверых (пятерых, включая Ролингса) и мечтала лишь о том, чтобы снова стать безымянной и безликой служанкой. Эти люди обитали в мире, о котором она могла лишь мечтать в самых смелых своих фантазиях.

Сейчас, когда все расселись в чисто вымытой, но все еще захламленной гостиной, запивая травяным чаем от миссис Уайтбред медовые булочки от Хэтти Кемп, Джилли уселась в сторонке и, не принимая участия в беседе, наблюдала за друзьями Кевина.

Джаред Деланей, как она поняла сразу, был важной персоной. Не то чтобы он держался слишком прямо и вообще старался придать себе веса, но его окружала аура всеобщего уважения, авторитетности, прилегавшая к его фигуре, как черный бархатный плащ. Джилли мысленно сравнивала его с греческим богом: высокий рост, блестящие черные волосы, ярко-голубые глаза.

Вместе с женой они составляли настолько красивую пару, что это зрелище казалось чрезмерным, подавляло. Понаблюдав за ними всего несколько минут, Джилли безошибочно убедилась в том, что эти двое преисполнены взаимной любовью. Аманда как-то по-особенному клала свою руку на его плечо, он часто останавливал на ней взгляд. В целом у Джилли сложилось такое впечатление: если она все правильно поняла относительно чувств Кевина, бедному супругу остается только свистеть на луну.

Эта мысль принесла ей небольшое облегчение, и Джилли перешла к Бо и Анне Чевингтон — эта пара разительно отличалась от лорда и леди Сторм. Аманда была прекрасна, Анна — очаровательна: скромная белокожая блондинка. Бо, в отличие от импозантного Джареда, был низеньким, полноватым и рыжеволосым — его волосы были даже ярче, чем у Джилли. Он казался застенчивым и говорил короткими фразами, словно торопясь снова замолчать.

«Мне все они нравятся, видит Бог, по сравнению с ничтожными, напыщенными О’Кифи это небо и земля, но, — печально сказала она себе, — это не значит, что я им тоже нравлюсь. В конце концов, я не одна из них». Она была уверена, что все они, и прежде всего Аманда, имели свое представление о том, какая женщина достойна стать женой Кевина. И в этих представлениях не было места незаконнорожденной невоспитанной кухарке, так что энтузиазму по отношению к Джилли попросту неоткуда было взяться.

Что ж, мысленно пожала она плечами, хотят они того или нет, она теперь среди них! Размышляя таким образом, Джилли попыталась поймать нить беседы, которая вертелась вокруг состояния дорог в королевстве и благоразумия некой тети Агаты, которая всем советовала брать с собой постельное белье и ни в коем случае не пользоваться тем, которое выдают в придорожных гостиницах.

— Как там старушка Агги? — спросил Кевин с улыбкой. — По-прежнему строит всех, как боевой офицер?

Аманда рассмеялась, и снова ее рука скользнула к мужу, который поймал ее и поднес к своим губам.

— Благодаря мудрости моей жены, произведшей на свет двойню, моя тетушка и бабушка — ты ее помнишь, Кевин? Огнедышащее существо с сердцем льва. Так вот, они обе так заняты, что мы порой целыми днями обходимся без… эээ… домашних кризисов.

— Помнишь, дорогой, что было, когда у малыша Бо прорезался первый зуб? — перебила его жена. Аманда обратилась теперь прямо к Кевину и Джилли, сидевшим на двух концах маленькой софы. — Бабушка, видите ли, хотела натереть десны Бо чесноком, а тетя Агата настаивала на том, что несколько капель бренди — лучшая дезинфекция. В конце концов, — Аманда не могла продолжать от смеха, — они решили сперва испытать оба вида лечения на себе — так что у бабушки онемел язык, а тетя Агата, напившись бренди, заснула прямо за столом и храпела в течение всего воскресного ужина.

— В тот день к ужину пришел викарий, — добавил Джаред с улыбкой. — Он был в шоке.

Джилли, несмотря на все свои мучения, не могла не рассмеяться, и, когда Кевин придвинулся к ней, поставив чашку с чаем на поднос, она не отодвинулась.

— Ну, Бо, — обратился Кевин к рыжему коротышке, — а ты чем занимался с тех пор, как женился? Ты все молчишь с самого приезда — к чему бы это?

Вместо Бо ответил Джаред:

— Ах, Кевин, вспомни пословицу «В тихом омуте черти водятся». А наш Бо поистине тихий омут. Он женился всего три месяца назад, а Анна уже беременна.

Бо и Анна оба покраснели, Аманда же ткнула мужа кулаком под ребра в наказание за то, что он смутил Анну.

— Как — опять дети?! — воскликнул Кевин с притворным возмущением. — Неужели вся Англия одержима жаждой воспроизводства себе подобных? Если так дальше пойдет, джентльмены, — обратился он к друзьям, — скоро на земле не останется свободного места, и всем нам придется броситься в море.

Ему ответила Аманда:

— Кевин Ролингс, твои взгляды ничуть не изменились с тех пор, как мы виделись в последний раз. Сначала ты был огорчен тем, что твои друзья покинули тебя, женившись, а теперь ты обвиняешь нас в том, что, размножаясь, мы угрожаем твоей стране перенаселением. И все же, порицая нас, ты, по крайней мере, частично следуешь нашим путем. Вот ты уже женат и рано или поздно станешь отцом, что вполне естественно, как тебе прекрасно известно.

Анна вспыхнула, услышав столь откровенную речь, и лишь прошептала: «Аминь».

— Она права, — заметил Бо.

— Твой туз бит, — заключил Джаред.

Закрепляя свой триумф, Аманда добавила:

— И это пойдет тебе на пользу, хотя, как постоянно говорит наша тетя Агата, Кевин бесконечно далек от того, чтобы встать на путь спасения.

Джилли на мгновение испытала замешательство при виде этой массированной атаки, но затем присоединилась к дружному смеху гостей.

Кевин огляделся, словно раненный в самое сердце предательством лучших друзей.

— Вероломство друзей способно опечалить, но, когда к ним присоединяется жена, что может ранить больнее? Жена, — обратился он к Джилли, которая внезапно замолчала и посерьезнела. — Умоляю тебя, скажи мне, что ты пока не собираешься осчастливить меня, произведя на свет мою миниатюрную копию!

— Нет, милорд, — мягко ответила она. — Не собираюсь.

— Слава богу! — воскликнул ее муж, воздев руки и целуя свои ладони. — Я хотел бы, чтобы мы могли посвятить еще какое-то время друг другу. Ты слишком дорога мне, чтобы я захотел делить тебя с кем-то еще.

Джилли жарко покраснела при этих его словах — она была уверена, что у друзей Кевина, не увидевших насмешки в его глазах, сложится впечатление, будто они с мужем переживают затянувшийся медовый месяц. Они не знали, как крепко он стиснул ее руки, чтобы она не могла дать ему пощечину и стереть это дурацкое выражение с его смазливого лица. Она понимала, что он ждет от нее ответа — такого, какой могла бы дать любящая жена, дабы они продолжали выглядеть в глазах гостей счастливой парой.

— Ты же знаешь, дорогой, как я люблю тебя, — выдавила она из себя, к удовольствию аудитории, с лица Кевина при этом исчезли последние следы веселья.

В таком роде беседа продолжалась до тех пор, пока не настало время переодеваться к обеду. Джилли хотелось лучше узнать друзей мужа, в свою очередь они, казалось, отнеслись к ней неплохо. Но она по-прежнему, как и в течение предыдущих двух недель, держала Кевина на расстоянии вытянутой руки.

Она разрешила ему обнять себя за талию, когда они поднимались по лестнице, но, как только они добрались до дверей спальни, стряхнула его руку и убежала в собственную спаленку.

Там, в безопасности, она попала в заботливые руки портнихи-камеристки, которая появилась в доме на второй день после ее нового отчуждения от мужа.

— Банни, — рассказала она камеристке, — все было так, как ты говорила. Никто из них не сказал и не сделал ничего, чтобы унизить меня. И мне кажется, они все мне нравятся, по крайней мере, в какой-то степени.

Бернис Розберри подняла голову от модного журнала, который она изучала, и спокойно произнесла:

— Конечно, деточка. Я никогда и не боялась, что они набросятся на тебя, как стая голодных волков, жаждущих твоей крови. А теперь перестань вертеться, как непоседливый жеребенок, и позволь мне помочь тебе переодеться.

То, что в жизнь Джилли вошла Бернис Розберри — это случилось в середине июля, — ознаменовало начало больших перемен. Юная графиня была заранее враждебно настроена по отношению к этой женщине, однако той удалось завоевать ее сердце прямодушием и разумным взглядом на вещи. Кроме того, Бернис была на удивление уравновешенной. Она и глазом не моргнула, увидев свою оборванку-подопечную, и хладнокровно выслушала указание безупречного во всех отношениях графа: «Сделать все, что сможешь».

Казалось, мисс Розберри наслаждается сложностью стоящей перед ней задачи, она с головой погрузилась в кампанию по превращению своей хозяйки в юную леди, одетую по последней моде — хочет этого сама хозяйка или нет.

Обидчивость и капризы Джилли натолкнулись на ее несокрушимое спокойствие — не говоря о едком сарказме, которому не мог противостоять даже Кевин и со временем оставил всякие попытки в этом направлении.

Эта сильная личность обладала к тому же устрашающей внешностью. Будучи довольно худощавой (плоская грудь была источником скрытых комплексов этой женщины), она, тем не менее, производила впечатление очень крупной.

Мисс Розберри было около тридцати пяти. Она не пыталась сделать свою внешность более привлекательной за счет прически (ее волосы были скручены в тугой пучок на макушке) или одежды, а на ее лице не было и следа косметики. Так что ничто не смягчало впечатления от ее лица: прямые каштановые волосы и карие глаза вряд ли могли привлечь чье-либо внимание и отвлечь его от густых прямых бровей, выдающегося вперед подбородка и длинного острого носа.

Что до ее гардероба, он, казалось, состоял из нескольких одинаковых темных платьев под горло, а единственным украшением, которое она себе позволяла, была связка булавок, которую она постоянно носила на груди. На поясе у нее висели ножницы, а на шее — массивные золотые часы на золотой цепочке, доставшиеся ей в наследство от покойного отца.

Увидев ее впервые, Кевин наклонился к Райсу и шепнул ему на ухо:

— Вот женщина, с которой не хотелось бы встретиться в темной аллее.

У мисс Розберри был отличный слух, и она в свою очередь демонстративно прошептала на ухо Джилли:

— Приятно видеть мужчину, трезво оценивающего свои возможности.

Возмущение Джилли — хотя она все еще чувствовала себя обязанной из самолюбия демонстрировать неприязнь к мисс Розберри, дабы оставаться в оппозиции к мужу, — пошло с того момента на убыль.

Снабженная новыми нарядами графини, только что прибывшими из Лондона, и действуя под пристальным надзором графа, мисс Розберри принялась приобщать Джилли к цивилизации. Правила поведения за столом, искусство пить чай, умение держать себя в обществе и многое другое служили предметом уроков, которые заполняли их дни.

Лишь однажды, меньше чем за неделю до приезда гостей, Джилли осмелилась робко спросить у портнихи:

— Как ты думаешь, тебе удастся сделать так, чтобы я выглядела хоть чуть-чуть хорошенькой?

Тогда величественная мисс Розберри села рядом со своей подопечной, обняла ее и проворковала:

— Ну-ну, не тревожься, детка, Банни тебе поможет.

Когда Кевин через несколько дней услышал, что Джилли и называет мисс Розберри «Банни», он рассмеялся и спросил, откуда взялось такое прозвище — абсолютно неуместное.

— Банни сказала, что так ласково называл ее отец, — вызывающе ответила Джилли. — И не говори больше ни слова, Кевин Ролингс! У Банни была нелегкая жизнь после смерти отца — он был школьным учителем и не мог как следует обеспечить ее, хотя она и благородного происхождения. Если бы все сложилось иначе, она ни за что бы не стала портнихой. Она очень принципиальная — ушла от своей последней хозяйки, потому что та носила так много украшений и так ярко красилась, что Банни заявила: я не кондитер, чтобы украшать торты.

— Ну-ну, — недоверчиво пробормотал Кевин. — Кажется, мисс Розберри нашла в лице своей новой хозяйки единомышленницу. Как забавно!

Графу, однако, на самом деле было далеко не так уж весело: попытавшись возобновить ночные посещения супруги, он обнаружил мисс Розберри спящей у входа в ее спальню.

Зато другие планы Кевина осуществлялись на удивление удачно: Джилли удалось стать не просто «чуть-чуть хорошенькой», как она мечтала. Новые платья и мисс Розберри сделали свое дело, и она далеко продвинулась по пути превращения в леди с безупречными манерами. Однако в планы графа не входило, чтобы камеристка жены стала по совместительству выполнять функции дракона, стерегущего сокровище. Должно быть, жена пресытилась его ласками. По результатам последних схваток на его стороне остались лишь Уилстон и Райс — и все знали, что слугу и старого дворецкого так просто не запугаешь.

Итак, Джилли проводила ночи в одиночестве, и Кевин также, а мисс Розберри спала между ними на полу в гостиной.

Раньше Джилли была плохо одетой, вздорной, не умела себя вести, но она была доступна. С появлением мисс Розберри Джилли стала на удивление очаровательной, ухоженной, вежливой — и абсолютно недосягаемой. Это была кровоточащая рана, вот что это было такое, и, если бы его друзья хотя бы отдаленно догадались о ее существовании, он вряд ли смог бы смеяться их шуткам.

Сейчас, в то время как Джилли переодевалась с помощью заботливой Банни, Кевин, торопливо и невнимательно, к величайшему огорчению Уилстона, покончив с собственным туалетом, ходил взад и вперед по гостиной, как тигр в клетке в ожидании полагающейся ему порции сырого мяса.

Наконец явилась его жена, ведя на буксире мисс Розберри, и он попросил у нее позволения перекинуться парой слов наедине.

— Могу ли я рассчитывать на то, что ваша светлость не растерзает бедное, беззащитное дитя, как только я отвернусь? — нежным голоском спросила мисс Розберри.

Кевин был так расстроен, что не нашелся с ответом и только попросил Джилли, с необычной для него скромностью, оказать ему эту небольшую любезность.

— Я обещаю, что буду вести себя безупречно, — искренне добавил он.

— Хм! Поверь этому, дитя мое, и ты можешь поверить во все что угодно. Этот человек не умеет себя вести безупречно, спроси хоть Райса — он знает его с колыбели, — заявила мисс Розберри.

Джилли, заметив, что по бесстрастному лицу мужа пробежал нервный тик, простила ему все грехи и, обняв мисс Розберри за плечи, заверила ее, что она вполне способна справиться с собственным мужем.

— Верь ей, женщина, — серьезно добавил Кевин. — Она таки на это способна, и я имею тому неопровержимые доказательства.

Джилли слегка покраснела, понимая, что он имеет в виду свою недавнюю попытку проникнуть в ее спальню, следствием которой стала большая шишка у него на лбу: Джилли продемонстрировала недюжинную меткость, и под рукой у нее оказалась подходящая ваза. Звук падения вазы на пол (после ее соприкосновения с белокурой шевелюрой графа) заставил мисс Розберри со всех ног прибежать в комнату, и Джилли была избавлена от дальнейших посягательств супруга. С тех пор он не имел возможности остаться с ней наедине.

Когда мисс Розберри неохотно удалилась из гостиной, Кевин подошел к Джилли.

— Ты прекрасно выглядишь сегодня, детка!

Это был не пустой комплимент — Джилли действительно выглядела прекрасно. Саму мисс Розберри можно было обвинить в том, что в ее одежде отсутствует какой бы то ни было стиль, но она была настоящим гением во всем, что касалось ее хозяйки, и умела подать ее в самом выгодном свете.

Например, сегодня на Джилли было искусно скроенное платье цвета светлой бронзы с верхней юбкой из золотой паутинки. Низкий вырез обнажал ее плечи цвета сливок, а волосы, подстриженные и умело уложенные, обрамляли лицо, выгодно оттеняя его, свободно спадавшими локонами, подчеркивая стройную шею. Любое сердце растаяло бы при виде этой юной феи с задорным веснушчатым носиком и огромными голубыми глазами.

«Сам Байрон потерял бы голову при виде ее», — подумал Кевин. Ему пришлось отвести от Джилли взгляд — он поймал себя на том, что, оправдывая худшие подозрения мисс Розберри, смотрит на собственную жену как изголодавшийся по любви мужчина, которым он, в сущности, и был. Он позволил себе лишь одну печальную улыбку, прежде чем отвернуться и сказать:

— Сегодня я гордился тобой, дитя, очень гордился. Ты очаровала моих друзей.

— Мне они тоже понравились, — кротко ответила она, с трудом удерживаясь, чтобы не протянуть руку и не дотронуться до мужчины, который стоял к ней спиной.

Некоторое время оба молчали, каждый ощущал растущее напряжение, как нож в сердце.

— Джилли, я…

— Кевин, я…

Оба начали говорить одновременно и, услышав друг друга, замолчали.

— Ты что-то хотела сказать? — спросил Кевин, ободренный тем, что Джилли заговорила с ним.

— Нет, ты говори, — нервно запинаясь, ответила она, сама не зная, что хотела сказать. Впрочем, он тоже не мог подобрать слов.

Снова повисла тишина, затем Кевин улыбнулся — при этом на его щеках появились глубокие ямочки, а глаза весело заблестели — и тряхнул головой.

— Ах, Джилли, — хрипло прошептал он, качая головой, — я соскучился по тебе, котенок.

Улыбка исчезла с его лица, а глаза потемнели, став темно-синими, он протянул руки к своей жене, которая с трудом сдерживала дрожь.

— Я т-тоже с-скучала п-по тебе, — пробормотала Джилли, прежде чем протянуть ему руки в ответ и таким образом остановить его объятие на полпути.

Позже, вечером, после ужина, за которым царила атмосфера всеобщей дружбы, граф и графиня Локпорт извинились и пожелали своим гостям спокойной ночи.

Мисс Бернис Розберри провела ту ночь в своей собственной спальне.

Райс (если у него и было другое имя, Джилли об этом не знала) был настоящим дворецким: надутым, снисходительным, до смешного корректным в своих манерах и поведении, неуклонно лояльным и, что самое важное, преисполненным горячего желания по секрету руководить Джилли, дабы она, не дай бог, не совершила какую-нибудь ошибку.

Казалось, он оберегает свою новую госпожу как ребенка, который каким-то непонятным образом сбежал из детской и оказался в положении графини без всякой своей вины. Ее чрезвычайная молодость и очевидная наивность, а также история ее жизни, услужливо рассказанная дворней, заставили его проникнуться к ней безотчетной симпатией. Он также был уверен, что брак для нее стал вынужденным. И хотя он считал Кевина центром вселенной, тем не менее он также полагал, что Джилли слишком юна для брака с кем бы то ни было.

До сих пор пребывание Райса в Холле протекало благополучно. Он был счастлив снова впрячься в работу (ему поднадоело бездельничать после смерти отца Кевина) и особенно наслаждался тем, что у него под началом снова появились люди, которыми он мог помыкать.

Он патрулировал коридоры, его очень высокая, слишком худая фигура в черном мелькала там и сям. Он носил белые перчатки, при помощи которых инспектировал столы на предмет пыли. Он нанял еще трех деревенских девушек для помощи по дому. Захламленный Холл при его активном участии был очищен от хлама, копившегося здесь в течение двадцати лет.

Надев фартук, он надзирал за чисткой столового серебра или инструктировал недовольную Хэтти Кемп по части приготовления французской выпечки.

Олив Зук, которую Райс втайне считал лунатичкой, хотя и безобидной, он предоставил самой себе.

Миссис Уайтбред была единственным облачком на горизонте Райса. Эта женщина восхищалась дворецким и следовала за ним по пятам в течение всего дня, больше всего она напоминала ему говорящую куклу: на все его вопросы она отвечала многословно и невнятно. К концу каждого дня он с трудом сдерживался, чтобы не наорать на нее. Он подозревал, что эта полоумная женщина посягает на его положение холостяка, которое он с таким упорством хранил в течение пятидесяти пяти лет.

Джилли также была уверена, что домоправительница испытывает нежные чувства к дворецкому, и это немало забавляло ее, так как в Райсе, по ее мнению, не было ничего привлекательного. Он был не только болезненно худым, у него к тому же были слишком длинные, на ее взгляд, седые волосы, которыми он прикрывал лысину на макушке (по бокам и сзади они росли гуще, и он тщательно ухаживал за ними). Джилли считала, что он прикрывает свою лысину, дабы ее блеск не слепил окружающих.

Джилли лицо Райса не казалось интересным. У него была нежная, как у ребенка, кожа, испещренная тонкими морщинками, как сухой лист, его щеки были ярко-розовыми, как у херувима. Но, рассуждала Джилли, должно быть что-то особенное в человеке, сумевшем очаровать миссис Уайтбред.

Однако не кому иному, как Джилли, захотелось поцеловать этого человека в морщинистую щеку, когда он вошел в главную гостиную, чтобы объявить о том, что мистер О'Кифи с сестрой прибыли с вечерним визитом. Райс видел эту парочку лишь пару раз перед тем, но успел составить о них свое мнение, и даже его безупречные манеры не могли это мнение скрыть.

Ролингсы и их гости собрались вместе в гостиной и обсуждали капризы погоды: казалось, дождь, начавшийся утром, не собирается прекращаться, и прогулку придется отменить. Все мужчины вежливо поднялись, когда О'Кифи вошли в помещение.

— Я не могу взять у вас шляпу, сэр, — громогласно провозгласил Рейс, — так как вы не останетесь здесь дольше четверти часа — такова длительность всех визитов, не назначенных заранее.

Настроение Джилли, упавшее было при первом объявлении Райса, ощутимо поднялось, и она, решив, что прилюдный поцелуй — это слишком, послала дворецкому очаровательную улыбку и благодарно подмигнула.

Рори О'Кифи, казалось, не был задет и продолжал стоять со шляпой в руке в своем обычном имидже принца из сказки, наблюдая, как Райс выходят из комнаты. Он лишь пожал плечами, положил шляпу на ближайший столик и обменялся рукопожатием с хозяином дома.

— Хлыщ, — прошептал Бо на ухо Джилли, затем его взор обратился к Гленис, и он спросил Джилли: — А это что за райская птичка?

Джилли пришлось закусить кулак, чтобы не расхохотаться. Когда все познакомились, Джилли внимательно присмотрелась к своим новым друзьям и была приятно удивлена тем, что прочитала на их лицах.

Анна смотрела на красивую пару с удивлением и опаской, словно на пару павлинов, невесть как залетевших в комнату из сада.

Бо, словно его выразительного комментария было недостаточно, мерил О'Кифи взглядом с ног до головы и обратно, на его круглом лице появилось печально-тревожное выражение, словно он опасался, не собираются ли они прихватить с собой кое-что из столового серебра.

Джаред Деланей, поднявшийся, чтобы пожать Рори руку, возвышался над ним, затмив своей красотой его смазливость, так что всякому было очевидно, где копия, а где оригинал. Его проницательные глаза внимательно изучали нового гостя. Его приветствие было вежливым, но сухим, и он явно старался держаться поближе к своей жене — не предложил Гленис место рядом с собой.

Право вести беседу было предоставлено Аманде, она сделала Гленис комплимент по поводу ее платья и спросила Рори, как ему нравится преподавать мальчикам (представляя нового гостя, Кевин упомянул о его работе).

«Она прощупывает О'Кифи, дабы получить о них побольше информации, — подумала Джилли. — Бедняжки, они еще не знают, что Аманда — настоящий мастер-инквизитор».

— Джилли, дорогая, — обратилась к ней Гленис, нарушив ее тихую радость. — Как ты сегодня… эээ… замечательно выглядишь! Зачем ты подстриглась? — Гленис слегка передернула плечами. — Не знаю, хватило бы у меня духу показаться в обществе с волосами, такими же короткими, как у мужчины, но у тебя волосы такого странного цвета… Ты, наверное, решила, что чем меньше таких волос, тем лучше, да?

«Клянусь, — подумала Джилли, — я бы одним ударом сбила с ее лица эту самодовольную усмешку!»

К счастью как для Джилли, так и для Гленис — неизвестно, кто больше от этого выиграл (рукоприкладство посреди приема в обществе наверняка имело бы неприятные последствия для обеих сторон), — вмешалась Аманда:

— Вы разве не знали, мисс О’Кифи? Короткие локоны — последний писк лондонской моды благодаря Байрону. Может быть, вы случайно читали «Паломничество Чайльд Гарольда»? Первая и вторая песни недавно были опубликованы.

Не дав Гленис возможности ответить, Аманда пустилась в пересказ сюжета поэмы, давая Джилли возможность остыть.

Когда Гленис снова заговорила, ей пришлось учесть, что любое нападение на новоявленную графиню не пройдет даром: все эти люди — она прочитала враждебность на их лицах, сразу же после того как позволила себе нелестно отозваться о волосах Джилли, — явно выступали единым фронтом с этой выскочкой. Лишенная возможности пустить в ход свой беспощадный сарказм, она вернулась к надежному имиджу пустоголовой птички, которая и мухи не обидит. Оставшееся время визита она посвятила веселой болтовне о всевозможных пустяках, подчеркнуто игнорируя Джилли. Тем временем четверо мужчин говорили о политике и войнах, которые велись на двух фронтах — в Европе и в Америке.

Когда О’Кифи наконец удалились, так и не озвучив цели своего визита (Гленис, правда, невинным тоном осведомилась, как насчет поисков сокровищ, «это такое приятное развлечение для всех нас»), Джаред спросил Кевина, насколько О’Кифи посвящены в его дела.

Джилли вспыхнула от гнева, а Кевин сообщил: О’Кифи знают о том, что Сильвестр задал ему загадку в своем завещании, но он не настолько глуп, чтобы позволить им думать, будто его женитьба на Джилли не брак по любви.

— Между тем так оно и есть, хотя и вопреки желанию моего дедушки. Не правда ли, дорогая? — обратился он к Джилли, поднося ее руку к своим губам.

Она лишь кивнула, если бы она осмелилась что-нибудь сказать, она бы воскликнула:

— О, если бы так!

— Что ж, я рад слышать, что ты не посвятил их в свои личные дела. Я и не полагал, что ты можешь так поступить, зная тебя, — ты никогда не был болтуном. Но мне показалось, что в глазах мисс О’Кифи блеснул алчный огонек, когда она упомянула об охоте за сокровищем.

Джаред встал и принялся ходить по комнате.

— Она прелестная особа, — тихо заметила Анна. — Но есть в ней что-то такое, отчего у меня по спине мурашки бегают.

— Забавно, — отозвалась Аманда. — Я тоже ощутила нечто в этом роде — у меня зачесалась ладонь, так мне захотелось дать ей пощечину, чтобы стареть с ее лица эту кисло-сладкую улыбку, с которой она говорила гадости нашей Джилли!

Тронутая заботой Аманды, Джилли обратилась ко всей компании:

— Не беспокойтесь обо мне. Я умею постоять за себя, видит Бог, мне приходилось это делать. Но я в любом случае благодарю вас за то, что вы вмешалась в разговор и не позволили милейшей мисс О’Кифи продолжить метать свои ядовитые стрелы. Я с огромным удовольствием наблюдала, как вы все уводили разговор в сторону, как только она пыталась заговорить обо мне.

Бо перегнулся через подлокотник кресла в ласково похлопал Джилли по руке.

— Для чего же тогда нужны друзья? Блондинка не всегда ангел. Парень тоже непрост. Я ничего о них не знаю, но какие-то они скользкие, по-моему.

— Хм! — это было все, что Джилли смогла выдавить из себя в ответ.

Джаред вмешался в разговор, объяснив, что Бо почувствовал: О’Кифи не таковы, какими хотели бы выглядеть, и продолжил:

— Я видел людей такого типа — мягкие, со всем соглашаются… Я думаю, если бы я сказал, что солнце восходит на западе, они и с этим бы согласились. Льстецы и подхалимы первосортные.

Выслушав мнения друзей, Кевин сказал:

— Знаете, я вам удивляюсь. Перемываете косточки соседям, как старые кумушки. Гленис — обычная женщина, просто она слегка завидует счастью, которое привалило моей жене, любая женщина готова вставить шпильку любой другой — обычные женские штучки.

— Бланш тоже женщина. Безвредная, как гадюка, — возразил Бо.

— Кто такая Бланш? — поинтересовалась Джилли.

— Персонаж из пестрого прошлого моего мужа, эта женщина попыталась внести разлад в нашу семейную жизнь, — невозмутимо объяснила Аманда.

— Разлад? Ха! Я бы сказал, что речь шла об убийстве! — отреагировал Бо.

— Дорогой Бо, как бы то ни было, я полагаю, Кевин прав в одном, — заявила Аманда, оправляя платье на коленях. — Мы ведем себя как досужие сплетники. Думаю, нам стоит прекратить это прямо сейчас — сразу после того, как я скажу, что Гленис О'Кифи — прирожденная лгунья; а что до ее брата — будь у него хоть на каплю побольше интеллекта, он мог бы служить неплохой дверной пружиной. А теперь, — сладко улыбнулась она, в то время как все присутствовавшие уставились на нее, открыв рты, — давайте сменим тему и поговорим о чем-нибудь более интересном. Кевин, расскажи нам побольше об этой загадке. Может быть, мы проведем остаток этого печального вечера за интересным занятием — поисками сокровищ.

Кевин сходил в библиотеку и вернулся с копией загадки, он рассказал о поисках «круга времен», не увенчавшихся успехом.

— Мы действовали, как компания безмозглых лунатиков, словно собаки, гоняющиеся за собственным хвостом. Копались в часах.

— Ре-а-би-ли-та-ция? Что это значит? — спросил Бо, когда в свою очередь ознакомился с текстом загадки.

— Это слово имеет латинское происхождение, дорогой, — ответила Анна, и все с удивлением посмотрели на нее, она пояснила: — По-латыни это слово звучит как rehabilitatio.

— Анна, ты никогда не перестанешь удивлять меня, — одобрительно фыркнула Аманда. — Надеюсь, ты сможешь объяснить нам, откуда у тебя эта удивительная ученость.

Молодая женщина смущенно потупилась:

— Вы же знаете, как я люблю цветы и всякие растения. Ну так вот, все они имеют латинские названия. А так как до знакомства с Бо я часто бывала одна, я начала учить этот язык — в качестве хобби, можно сказать.

Джаред обернулся к жене:

— Так-то, женушка. А у тебя одно хобби — рисовать акварелью. Стыд и позор!

— Как тебе понравится, если я нарисую на тебя карикатуру в модном стиле? Сейчас модно изображать людей в виде животных. Я бы изобразила тебя в виде осла — это сразу пришло мне в голову, — парировала Аманда.

Кевин протянул Джареду стакан бренди, ласково напомнив:

— Кажется, твоя Менди провела слишком много времени в обществе тетушки Агаты, дружище. Она готова отбрить каждого с присущими этой старой даме огоньком и талантом.

— Ах, друзья мои, вы даже не представляете, как тяжко мне приходится, — печально проговорил Джаред, затем его лицо просияло, и он весело подмигнул жене: — И все же супружеская жизнь имеет свои преимущества, не так ли, Менди?

Бо показалось, что о его вопросе забыли, и он, отвлекшись от наблюдения за тем, как Джаред и Аманда обмениваются телячьими нежностями, попытался вернуть разговор в прежнее русло.

— Дорогая моя, — обратился он к жене. — Ре-а-би-ли-та-ция. Объясни мне. Мне чертовски стыдно, но я не понимаю, что это значит.

Анна сочувственно погладила мужа по руке.

— Это значит «восстановление доброго имени, репутации, восстановление в прежних правах».

Кевин взял в руки загадку и громко прочел:

— «Вот ре-а-би-ли-та-ция». Мы полагаем, что «дитя» — это Джилли. Значит, он утверждает, что при помощи этого стихотворения она будет восстановлена в прежних правах.

— Разумеется, — воскликнула Аманда, хлопая в ладоши от радости. — Ох, Джилли, давай предположим, что реабилитация — это значит, что брак твоей матери с отцом был законным; это же опорочило твое доброе имя — то, что брак твоей матери оказался незаконным, разве нет?

— Не говоря о той сердечной боли, которую ты испытала, когда росла с клеймом незаконнорожденной, — серьезно вставила Анна.

Возможно ли? Но почему Сильвестр скрывал правду все эти годы? Нет. Сильвестр, если он был законным образом женат на ее матери, развелся бы с нею давным-давно. Он не стал бы делать такой широкий жест на краю могилы, если бы только не полагал, что правда, вышедшая наружу на двадцать лет позже, усугубит боль, а не исцелит ее.

Пока Джилли взвешивала идею Аманду и приходила к выводу о том, что она, скорее всего, ошибочна, Кевина посетило иное озарение. Если бы Джилли была законной дочерью старого графа, он воспитал бы ее в роскоши и оставил бы ей одно из крупнейших состояний в стране. Он взволновался при мысли о том, что Джилли могла избежать всех этих долгих лет унижений, одиночества и тяжкой работы, но его охватила настоящая паника, когда он понял: если бы Сильвестр в свое время признал свою дочь, ей бы в голову не пришло выйти за него замуж.

Она не знала бы нужды и не была бы оставлена на произвол причуд свихнувшегося отцовского рассудка, и она, конечно, не была бы вынуждена выйти замуж, дабы вернуть себе имя, которое получила по праву рождения.

Если окажется, что Джилли — законная дочь графа и в этом состоит «реабилитация», между ними вновь возникнут проблемы, которые он считал благополучно похороненными. Как сможет он смотреть ей в глаза, зная, что она была вынуждена вступить с ним в брак? Она возненавидит его, и у нее будут для этого веские причины. И как честный человек, он должен будет предложить ей развод, чтобы она получила назад свой титул, свои деньги и свою родословную и могла свободно выбирать свое будущее.

— Кевин! Что с тобой, Кевин? Ты выглядишь как-то странно. Что случилось?

— Ох, Джаред, да нет, ничего, все нормально. Я просто задумался кое о чем.

Он свернул пергамент, который держал в руке, и предложил всем пройти в оранжерею, чтобы Бо и Анна могли дать ему несколько советов относительно зимнего садоводства.

— Апельсины, конечно, и еще ананасы, — перечислял он, ведя Анну под руку. — Еще какую-нибудь зелень и какие-нибудь цветы, розы, я думаю, а как твое мнение?

Все последовали за ними, молча удивляясь и спрашивая себя, что же испортило Кевину настроение. Он что-то скрывает, это ясно, но что?

За время знакомства с Кевином они пришли к выводу, что читают его как открытую книгу, независимо от того, насколько хорошо он научился скрывать свои чувства от остального мира. Однако внезапная перемена, произошедшая с ним в гостиной, была им непонятна: его глаза затуманились, у рта появились горькие складки. Он согнал это выражение с лица почти мгновенно, будучи мастером маскировки. Но даже имей друзья возможность наблюдать за ним дольше, вряд ли они догадались бы, что он чувствовал в тот момент.

Им не стоило винить себя за недогадливость. За все свои двадцать девять лет Кевин впервые позволил страху появиться на своем лице.

Глава 9

В течение недели и даже больше Бо и Анна исчезали сразу после завтрака, появлялись в красной гостиной только к обеду и ужину и рано ложились спать.

Будучи любителями всякого рода растений — на этой почве они и сблизились, — они с увлечением занялись заброшенным садом вокруг Холла. Сразу же по приезде они привлекли к работе Лайла и Фитча, и, к удивлению хозяев, это удалось им без малейшего труда. Чевингтоны не понимали, насколько экзотическое зрелище представляют собой спины Лайла и Фитча, согнутые над какой-либо работой, и, разумеется, они не имели понятия о том, что источник этого трудолюбия — страх перед Бо.

Каждый, кто был мало-мальски знаком с Бо, знал, что это очень мягкий человек, но его отрывистая речь (манера, выработанная в детстве для того, чтобы скрыть заикание) пугала садовников, уверенных, что рыжий херувим слегка ненормален и неизвестно, чего от него ожидать, если он разгневается. Это умозаключение основывалось на их опыте общения с деревенским мясником, тихоней Диком Тернером, немногословным человеком, способным, однако, к весьма ярким проявлениям своей легко воспламеняющейся натуры, включающим упражнения с мясницким ножом, в случаях, если кто-то имел несчастье вызвать у него вспышку чувств.

Кевин, увидев все это, отдал в распоряжение Бо также десять лесников, и таинственным образом сад начал преображаться.

Но первой любовью Анны стал псевдолабиринт. Впервые увидев это заросшее сооружение, она тут же ощутила непреодолимое желание возвратить этим двум акрам земли прежнее величие.

В течение трех дней Лайл и Фитч, а также данные им в помощь бедняги отправлялись на опилку и обрезку ветвей, к вечеру третьего дня из этих ветвей был сложен большой костер.

Вокруг костра собралась целая толпа: люди пели, плясали и веселились, заедая бесплатную медовуху домашним хлебом.

Джилли стояла поодаль, к ней подошла Аманда и подала кружку с медовухой — сладкой, но довольно крепкой.

Некоторое время они молча наблюдали за празднеством, сидя на старой каменной скамье под деревьями и попивая из чашек. Наконец, Аманда задала Джилли вопрос, столь неожиданный, что та не смогла скрыть своего замешательства.

— Мне показалось, что независимо от обстоятельств вашего брака ты испытываешь более чем нежные чувства к нашему общему другу Кевину?

— Нежные чувства! Аманда, сколько кружек медовухи ты успела выпить? Может ли кто-нибудь питать нежные чувства к этому невозможному человеку?

Джилли вскочила на ноги и принялась ходить взад и вперед перед Амандой, являя собой воплощение гнева и возмущения.

— Сначала он возмущается, что у меня цыпки на руках, и приказывает мне привести руки в порядок. А когда я намазала их гусиным салом по совету Хэтти Кемп, он заставил меня вымыться в ванне — в полночь! — перед тем как лечь в постель, заявив, что от меня пахнет, как на скотном дворе.

Джилли не заметила, что Аманда рассмеялась: она торопилась высказать все, что накипело у нее на душе, и ни на что не обращала внимания.

— Он улыбается, когда Анна возвращается из сада в грязном платье и с испачканными руками, а мне запрещает работать на ферме и даже помогать убираться в Холле. Когда я указала ему на это, он сказал, что Анна — это другое дело, а когда я потребовала объяснений, закричал на меня: «Не знаю почему, другое дело, и все!» — и топнул ногой.

Он вечно недоволен. Дошло до того, что я вообще боюсь что-либо делать, ведь неизвестно, куда его занесет, когда он об этом услышит. Я всегда делилась своими проблемами с мамой — она похоронена на местном кладбище, у церкви, — и, когда я с ней поговорю, бывало, сразу нахожу решение. Может быть, мне просто помогает, когда я думаю вслух, но от этого самонадеянного кабана, с которым я связана брачными узами, ничего не помогает: я не могу его понять. Нежность к Кевину, говоришь? — беспомощно и в то же время взволнованно переспросила Джилли. — Да мне вообще безразлично, что с ним происходит! Я… О нет! Мне кажется, я сейчас расплачусь. Я не должна плакать. Я никогда не плачу!

С этими словами она опустилась на скамью, уронила голову на руки и весьма правдоподобно изобразила женщину, обливающуюся слезами. Аманда обняла Джилли за плечи и нежно похлопывала по спине, пока та не успокоилась.

— Я ужасно извиняюсь, Аманда, — всхлипнула Джилли.

— Ну-ну, детка, все хорошо. Господи, я и не знала, что Кевин и Джаред так похожи. Возможно, все мужчины одинаково непредсказуемы, и их так трудно понять. Мой опыт общения с Джаредом в первые дни совместной жизни был чередой взлетов и падений, и казалось — мы никогда не достигнем золотой середины, не обретем твердой почвы под ногами, стоя на которой смогли бы понять друг друга. Притирка требует времени, Джилли, так что не изводись и не плачь. Все, что тебе нужно, — это научиться руководить мужем, скоро ты станешь вертеть им как захочешь.

— Извини, но в это очень трудно поверить, — ответила Джилли и как следует глотнула медовухи.

— Кевин привык скрывать свои истинные чувства за маской глупого щеголя, — объяснила Аманда. — Джаред говорит, что он всегда был таким. Мне кажется, он очень скрытный человек. Я это знаю — Кевин нечасто привязывается к кому-либо, но если он кого-то полюбит, то на всю жизнь. Я уверена, что ты очень дорога ему. В конце концов, я видела, как он на тебя смотрит, когда ему кажется, что никто за ним не наблюдает; но он сделает все возможное, чтобы скрыть это от тебя, пока не будет уверен, что ты не отвергнешь его. А что касается гусиного жира и его отношения к женскому труду, я уверяю тебя, что во всей Англии и даже во всем мире не найдется мужчины, который обладал бы хоть малой толикой здравого смысла. Они слишком заняты войнами и зарабатыванием денег, чтобы вникать в мелочи повседневной жизни. Это ничего не значит — нам их не переделать, — мы должны просто научиться не обращать внимания на их мелкие заскоки. Когда у вас появятся дети и ты начнешь их воспитывать, то обнаружишь много общего в методах воспитания и в том, как заставить мужчин действовать согласно твоему сценарию. Кажется, такова женская судьба — присматривать за мужчинами и пытаться внести в их жизнь хоть какой-нибудь порядок. Иначе зачем бы Бог создал Еву? Наверняка Он понял, что, если оставить Адама одного, он превратит рай в развалины.

Голос Аманды становился все более напевным и мелодичным, и к концу ее успокаивающей речи обе женщины сидели, взявшись за руки, преисполненные дружелюбия, а пустые кружки из-под медовухи свисали с их пальцев.

— Хорошо, о Мудрейшая, я постараюсь смотреть сквозь пальцы на смешные чудачества Кевина, но как мне заставить его признаться, что он… что я… нравлюсь ему, если ты права и это действительно так?

— Любит, дорогая, он тебя любит — именно так! — мягко поправила ее Аманда. — Ответ прост. Заставь его ревновать! — триумфально закончила она.

— Ревновать? К кому? К Райсу? К Лайлу? К Фитчу?

Аманда наклонилась к Джилли и прошептала ей на ухо:

— К Рори, вот к кому. Просто подними ресницы на этого прелестного юношу раз-другой и посмотри, как возбудится Кевин.

— Но он мне отвратителен, — возразила Джилли.

— Тем лучше, — ответила Аманда. — Кевин будет в ярости, если представит себе, что ты предпочла ему этого безмозглого хлыща. Я тебе гарантирую, ты услышишь от Кевина признание в любви не позже, чем через неделю, причем он произнесет его, стоя перед тобой на коленях. Вот так.

Она попыталась щелкнуть пальцами, и с третьей попытки у нее это получилось, а затем уронила голову на плечо Джилли.

Джилли минутку подумала, а потом провозгласила:

— Твой план — предательский, низкий, нечестный, презренный, я его выполню!

В полном согласии друг с другом и со всем миром Аманда и Джилли задремали сидя и очнулись только после того, как Гленис — им с братом удалось каким-то образом добыть приглашение на праздник — потрясла Джилли за плечо, говоря:

— Проснись, соня, у меня есть для тебя сообщение.

— Ч-что такое? — пробормотала Джилли, с трудом возвращаясь к реальности. Во сне она видела Кевина, который спасал ее от драконов, злых рыцарей и злых же волшебников, а затем увозил на белом, как снег, коне.

— Клемми Дженкинс просила передать тебе, что у ее матери сроки подошли.

Джилли мгновенно проснулась.

— О боже, а я напилась медовухи от бабушки Свитин! Аманда, просыпайся. Мне нужно успеть на роды.

Новость Аманде понравилась, и она настояла на том, чтобы сопровождать Джилли к коттеджу Дженкинсов на окраине поместья.

— Это восьмой ребенок Пег за восемь лет, так что роды пройдут быстро, — говорила Джилли. — Нам надо поспешить, а то останется только поздравить счастливых родителей. Гленис, ты не могла бы найти Кевина и лорда Сторма и сказать им, куда мы пошли? Я уверена, что Клемми приехала на тележке — несколько недель назад я послала им ее и велела, чтобы она стояла наготове, так что пешком нам идти не придется. Скажи им, что мы скоро вернемся.

— Конечно, скажу, Джилли, дорогая, ты же знаешь, что можешь во всем рассчитывать на меня, — горячо заверила ее Гленис.

Удаляясь от костра, Джилли сказала Аманде:

— Я знаю, что могу рассчитывать на Гленис — я только не уверена, в чем именно могу на нее рассчитывать.

Солнце уже час как взошло, когда полуразвалившаяся тележка, скрипя, въехала на круговую аллею, ведущую к парадному входу в Холл. На ступенях стояли граф, его гости и половина слуг.

— Где, ко всем чертям, вы были? — прорычал Кевин.

— Гленис ничего тебе не сказала, — отозвалась Джилли, в ее голосе не слышалось удивления.

— Нет, она мне ничего не сказала, — передразнил жену Кевин. — Что же именно она мне не сказала?

Джаред Деланей, имея более длительный стаж супружеской жизни и побывав свидетелем не одного импульсивного поступка Аманды, хранил молчание, он лишь быстро подошел к фургончику, чтобы подать жене руку и помочь ей выйти.

— Я просила Гленис сказать тебе, хотя и сомневалась, что она это сделает, — объяснила Джилли, в то время как Кевин довольно бесцеремонно вытащил ее из фургончика и поставил на землю.

— Зачем же ты тогда ее попросила, идиотка? — промычал Кевин. — Могла бы хоть немного соображать, безмозглое ты существо! Просто терпения с тобой не хватает!

Кевин замолчал и попытался взять себя в руки, он сделал несколько шагов вниз по аллее, ощупывая карманы в поисках сигары.

— Значит ли это, что он беспокоился обо мне? — шепотом спросила Джилли у Аманды.

— Если и так, я бы воздержалась впредь от действий, провоцирующих такие знаки. Это может стать опасным. Мгновение назад мне показалось, что его вот-вот хватит апоплексический удар, — хихикнула Аманда, заслужив суровый взгляд спутника жизни.

Джилли вздрогнула. На самом деле, подумала она, непонятно, зачем было устраивать весь этот шум. Джаред казался почти спокойным — Аманда говорила, что так и будет, а сама Джилли так привыкла за всю свою жизнь ни перед кем не отчитываться, что ей и в голову не пришло, будто Кевин всерьез обеспокоится за ее безопасность.

Она попросила Гленис сказать ему о своих планах скорее из соображений вежливости, нежели из каких-либо других. В конце концов, разве она всю жизнь не перемещалась по поместью, как хотела? Что плохого могло с ней случиться в доме у Пегги Дженкинс? Просто Кевин опять ведет себя как все мужчины: слетает с катушек по глупейшим поводам. Он что, считает ее беспомощным ребенком, неспособным постоять за себя?

— Если кому-нибудь интересно, — наконец объявила она тем, кто был ближе к ней, — Пег родила вторую девочку после шестерых здоровых мальчуганов. Мать и дитя здоровы, и все прошло как по маслу.

Кевин обернулся — из его рта торчала найденная наконец сигара.

— Зачем ты поехала к Пегги Дженкинс?

— Принимать роды, конечно, — спокойно ответила она. — Аманда мне помогала, хотя Пег, спасибо ей, сделала почти все сама. Это уже пятнадцатый ребенок, которого я приняла, из них семерых — самостоятельно, с тех пор как умерла старая миссис Йорби. Она была повивальной бабкой, — добавила Джилли неизвестно зачем.

— Тебе нечего делать там, где происходят роды, — набросился на нее Кевин. — Ты сама еще ребенок! Это неприлично, вот что я тебе скажу!

— Неприлично, да что ты?! Я ребенок, надо же! — завизжала Джилли ему в ответ.

Казалось, эти двое сейчас подерутся. Аманда потянула Джилли за рукав и прошептала:

— Помни, Джилли, мы должны помогать им принимать непростые решения. Это наш долг. Смотри на меня, — добавила она и подмигнула подруге, прежде чем вернуться к своему мужу.

Взяв руку Джареда обеими руками, Аманда всем телом прижалась к нему и обратила к нему взор своих глаз цвета жидкого золота.

— О мой любимый! Я так виновата перед тобой! Мне ужасно жаль, что Гленис не сказала тебе, куда мы поехали. Ты, должно быть, с ума сходил от беспокойства. Я даже не знаю, какое помрачение на меня нашло, я просто была вне себя от радости — надо же, я смогу увидеть, как появляется на свет новое человеческое существо! Я просто потеряла способность рассуждать разумно, — склонив головку набок, она продолжала. — Ты сможешь когда-нибудь простить меня? Я обещаю, что никогда больше не буду такой идиоткой, честное слово!

Джаред сверху вниз посмотрел на свою жену — на ее лице читались непритворное огорчение в раскаяние. Видно было, что зрелище это ему по вкусу. Наконец он произнес — в голосе его слышалось сомнение:

— Ну не знаю — я был просто в панике. Всю ночь глаз не сомкнул. Мы уж собирались снаряжать поисковую команду, когда вы наконец приехали. Почему я должен простить тебя так сразу?

— Милый, бедняжка! — воскликнула его жена, и в голосе ее звучало искреннее соболезнование. — Я тоже совсем не спала. Может быть, нам стоит удалиться в нашу спальню, чтобы мы оба могли немного отдохнуть? Обопрись на меня, любимый, и мы вместе поднимемся по лестнице. Может быть, мне удастся как-то возместить тебе все твои ночные страдания?

На середине лестницы оба обернулись к паре, оставшейся на аллее, и Аманда подмигнула Джилли, а Джаред отсутствующим взглядом обвел сад, на его лице блуждала бессмысленная улыбка.

Так вот как это делается, подумала Джилли, глядя вслед удаляющимся фигурам и с трудом удерживаясь от того, чтобы не наградить Аманду аплодисментами за ее блестящее представление. Ну что ж, решила она, я тоже могу прикинуться овечкой — и у меня это получится ничуть не хуже.

— Кевин, дорогой, — заворковала она, — я не могу выразить, как мне жаль, что я не сообщила тебе вечером о своих планах. Как эгоистично это было с моей стороны — не подумать о том, что ты будешь обо мне беспокоиться! Как мне заслужить твое прощение?

— Я знаю один способ, — откликнулся Кевин голосом мягче бархата.

Джилли счастливо улыбнулась и сделала шаг по направлению к Холлу. Однако ее тут же остановили, приподняли, и она оказалась перекинутой через колено Кевина. Он трижды смачно шлепнул ее по мягкому месту, прежде чем она сумела перевести дыхание и открыть рот для протеста, и добавил еще три шлепка, вызвавших три крика боли, непроизвольно сорвавшихся с ее губ.

Оказавшись снова на ногах и с ужасом осознавая, что свидетелями ее позора стали все — от Райса до последней кухонной девчонки, — она повернулась к мужу и яростно выкрикнула ему в лицо:

— Я никогда не прощу тебе этого, Кевин Сильвестр Ролингс! Никогда!

Широко улыбаясь, впервые с тех пор, как он узнал, что его жена пропала, он почувствовал облегчение и дружелюбно сказал ей:

— Нисколько не сомневаюсь в этом, подкидыш. И все же я получил от самого процесса столько удовольствия, что считаю его лишь небольшой платой за то, чтобы я мог простить тебя. А сейчас я уже нисколько не сержусь и собираюсь проехаться верхом. Не хочешь ли ко мне присоединиться? — спросил он жену, чьи ягодицы еще побаливали от его прикосновений. — Ах, прости, конечно, нет. Тебе, пожалуй, несколько дней не стоит ездить верхом.

Он приподнял пальцем ее подбородок — причем она немедленно отвернулась — и, двигаясь в бодром ритме, принялся подниматься по ступенькам, проходя сквозь толпу слуг, расступавшихся перед ним, на их лицах явственно проступал страх божий.

Кевин был одет для утренней поездки верхом, он пригласил Джареда составить ему компанию и дать мастер-класс нескольким охотникам на верхних полях. Но даже посторонний наблюдатель увидел бы, что мысли графа витают где-то далеко. Когда он, ссутулившись, сидел за столом над остывшим нетронутым блюдом с копченой лососиной, Джаред подумал, что его старый друг представляет собой классическую картину «Несчастная любовь».

— Ты до сих пор спишь один в своей холодной постели, старина? — спросил Джаред, протянув руку за поджаристым рогаликом.

Кевин откинулся на спинку кресла и злобно ответил вопросом на вопрос:

— А ты все подсматриваешь в замочные скважины, старина?

Лорд Сторм лишь улыбнулся и намазал свой рогалик медом с пасеки Холла.

— Я не виноват. Мне сказал об этом мой слуга, Хэрроу, а он услышал от Вилли, а тот — от мисс Розберри, которая говорила… Ну, я думаю, можно не продолжать, ты уже понял.

— Да нет, не понял, — ответил Кевин с таинственной улыбкой. — Может быть, стоит спросить у Хэрроу, как именно я провел ночь — спал спокойно или перебудил всех слуг, громко скрежетал зубами и вообще шумел и буянил?

Его друг рассмеялся в ответ на это саркастическое замечание, но затем вновь стал серьезным.

— Твои дела идут не очень-то хорошо, Кевин? Ты не предвидел, что твоя взбучка так обернется, не так ли? Знаешь, — продолжил он, сменив тему, — мы все встревожились, прочитав твое письмо о женитьбе; ты же понимаешь, наш визит — не просто повод для Аманды отдохнуть от детей. Но, когда мы увидели вас обоих, нам показалось, что вы неплохо ладите между собой.

— Ну да. Просто воркующие голубки, — саркастически ответил Кевин.

— Опять театр, Кевин? — проницательно определил Джаред. — Зачем?

— Это был брак по расчету, не забывай, — жестко напомнил Кевин.

— В надежде на богатство, — уточнил Джаред, напомнив другу о завещании. — Но тогда в чем проблема?

Кевин еще больше откинулся назад в кресле, так что две передние ножки оторвались от пола.

— Аманда, — было все, что он сказал.

— Аманда? Какое отношение… Ох… Я понял. Аманда. Конечно! Если она только почует, что что-то не так, она не успокоится — и тебе не даст, — пока вы не броситесь друг другу в объятия, — Джаред покачал головой в притворном ужасе. — Боже, я не могу винить тебя в том, что ты впутал нас во все это. Но насколько я знаю свою жену — а я полагаю, что знаю ее неплохо, — она пытается докопаться до правды, и ты, дружище, попал в самую настоящую западню!

Вытирая руки салфеткой, Кевин тяжело вздохнул:

— Я открыт к любым предложениям. Что ты думаешь о том, чтобы в полночь рвануть в Лондон? А может быть, мне стоит вернуть себе офицерское звание и отправиться на Континент? Бог свидетель, я скорее соглашусь встретиться лицом к лицу с Бони, нежели с твоей супругой, обожающей соединять пары.

Джаред, покончив с плотным завтраком (к раздражению Кевина, который так и не смог проглотить ни кусочка), закурил сигару и откинулся на спинку своего кресла, всем видом выражая довольство.

— Это отвращение — оно взаимно или односторонне?

Беседа принимала нежелательный для Кевина оборот, и он пожалел, что вообще начал этот разговор. Джаред слишком проницателен.

— Мне нравится это дитя, — признался он наконец.

— Нравится! — воскликнул Джаред. — Что за выражение! Ты не сводишь с нее глаз!

— Ну да, конечно, — признал его друг. — Я же должен следить, чтобы она во что-нибудь не вляпалась и меня тоже не вовлекла в неприятности. Ты не представляешь, сколько разрушительной силы скрыто в этой девчушке.

Глаза Джареда сузились — он оценивающе взглянул на своего друга.

— Значит, эта девица не привлекает тебя как мужчину? Не понимаю, почему. Она не уродина. И не горбунья. Даже симпатичная. Почему ты ее не любишь, Кевин? Мне она нравится. Нам всем нравится. Разве ты не видишь?

— О господи! — театрально воскликнул Кевин, и в это время в дверях появился Бо, на его херувимском лице отразилось смущение. — Те же и Бо! Входи, дружище, садись и, прошу тебя — я уверен, ты не преминешь, — присоединяйся к Джареду: прочтите мне лекцию о мирном сосуществовании в браке. В конце концов, я это заслужил. Я пригласил вас сюда, и я дразнил Джареда, когда мне казалось, что единственным результатом его брака стала депрессия.

— Кевин, — вежливо перебил его Джаред.

— А?

— Заткнись.

Бо переводил взгляд с одного на другого и наконец решил, что он здесь просто необходим — в качестве третейского судьи. Он уселся за стол, взял рогалик и горшочек с медом.

Несколько минут Кевин и Джаред молчали: в течение всех долгих лет знакомства с Бо их неизменно удивляла его способность поглощать неимоверное количество пищи и при этом не выглядеть обжорой.

Когда наконец Бо удовлетворил свой немалый аппетит, Джаред предложил способ навести мост между лордом и леди Локпорт:

— Обратись к ее романтической натуре — она присуща всем женщинам.

— Ты предлагаешь сочинить оду в ее честь? — издевательски откликнулся Кевин. — Она, наверняка, посмеется надо мной и ославит на весь Сассекс. Девчонка прошла огонь и воду до того, как встретилась со мной. Будь я проклят, если признаюсь в любви к этому подкидышу, а она сделает из меня посмешище и предложит торговать своими поэмами вразнос.

— Тебе не хватает храбрости, Кевин, — заявил Бо, облизывая пальцы, вымазанные медом.

— Послушай, Кевин, — бодро сказал Джаред. — Поправь меня, если я ошибаюсь, но разве ты не был завзятым покорителем женских сердец? Наверняка у тебя есть в запасе какие-то способы склонить девушку к сексу? Джилли к тебе неравнодушна, я в этом уверен. Все, что тебе остается сделать, — это помочь ей осознать свои чувства. А для этого лучший способ — показать ей, что твой интерес направлен на кого-то еще.

— Здорово! Хитрость! Интрига! Это по-нашему, а?! — воскликнул Бо, причем уничтожающие взгляды обоих обратились к нему.

Кевин встал и подошел к окну. Озирая парк, он спокойно спросил:

— Ты, конечно, имеешь в виду Гленис О’Кифи?

— Вот еще! Не говори мне, что он станет ухаживать за этой соломенной дамочкой! — Лицо Бо искривилось, как от боли. — Мне она не нравится. И О’Кифи тоже. Этот малый — ни рыба ни мясо.

Бо от негодования подавился грушей, и Джареду пришлось похлопать его по спине и посоветовать Кевину не обращать внимания на слова Бо.

Однако Кевин нахмурил брови, размышляя.

— Тебе они не нравятся, Бо? Я не сказал бы, что они первый сорт, но неужели они тебе настолько отвратительны?

Бо, чье лицо еще оставалось красным после того, как он поперхнулся, мог только яростно кивнуть; Джаред со смехом спросил его, боится ли он также мышей и бабочек.

Кевин же не присоединился к насмешкам и лишь напомнил Джареду:

— Помнишь, это ведь Бо отговаривал тебя помогать кузену Фредди, и тогда мы тоже смеялись, но потом остались в дураках. Возможно, наш друг Бо обладает интуицией, которой мы лишены, и нам стоит к нему прислушаться? Нет, — закончил он вполне серьезно, — я не стал бы пренебрегать интуицией Бо столь беспечно на этот раз.

— Но ты можешь просто пофлиртовать с этой женщиной? — настаивал Джаред. — Зуб даю, Джилли не попадется на удочку, если ты начнешь строить глазки мисс Розберри, а ведь это единственная незамужняя женщина в округе, кроме Гленис.

Несмотря на то что этот план был ему не по душе, Кевин согласился его исполнить. Он решил, что вовлечь в игру соседку будет легко — она уже пыталась открыто кокетничать с ним. И если он вместе с Гленис будет достаточно часто попадаться на глаза Джилли, она наверняка начнет ревновать и снова пригласит его в свою постель. «А когда я окажусь там, — сказал он себе, и дьявольская улыбка заиграла на его губах, — дальнейшее будет не сложнее, чем украсть конфету у ребенка».

Заметив, что хозяин дома погрузился в свои мысли, Бо решил вернуть его к реальности.

— Ночью был шум, Кевин. Анна испугалась.

— Что такое? Ах да, шум, — ответил Кевин, отвлекаясь от своих грез. — В течение последних недель нас уже не раз будил этот шум. Мисс Розберри предложила изучить генеалогическое древо и найти, кто из предков мог стать привидением и ходить по дому. Вещи падают по ночам. Я несколько раз посылал Лайла и Фитча патрулировать коридоры ночью, но они нашли только Олив Зук в буфетной — бедняжка хотела стянуть несколько пирожных и испугалась до полусмерти. Прости, если наш «призрак» нарушил ваш сон.

Теперь поднялись брови у Джареда.

— Может быть, это воры?

Кевин расхохотался:

— Что здесь можно украсть, дружище?

— Ты теперь богат, Кевин.

— Бо, я не знаю, стоит ли говорить тебе, что ты ошибаешься. Я ведь только что защищал твои мыслительные способности от Джареда. Но если золото в качестве универсального эквивалента еще не заменили навозом с тех пор, как я покинул город, позволь напомнить тебе, что, пока так называемое сокровище не будет найдено, я богат землей, но беден деньгами.

Это было правдой, но слово «сокровище» породило в голове Джареда новую идею. Возможно, кто-то еще ищет сокровище Кевина. Кто-то достаточно алчный, чтобы рискнуть предпринять собственные поиски ночью. Он поделился своим предположением с Кевином.

— Но кто? — спросил Кевин, меряя шагами ковер. — Мало кто вообще знает о существовании сокровища — если оно и вправду существует.

— О’Кифи! — дерзко предположил Бо, а затем потише добавил: — Джилли?

— Джилли! — оба друга обернулись к Бо, один — с интересом, второй — в гневе.

Но когда Бо меланхолично кивнул, обоим пришлось согласиться, что в его предположении есть некая логика. У Джилли могли быть причины желать найти сокровище — особенно если, как предположила Аманда, оно имело отношение к браку ее матери.

Все планы относительно утренней прогулки верхом были забыты — слова Бо заставили Кевина предложить друзьям пройти в библиотеку, захватив с собой кувшин вина.

Отчасти для того, чтобы сменить тему беседы, отчасти желая лучше познакомить друзей с тем, что происходит в Холле, Кевин рассказал им о контрабандистах, орудующих на побережье.

— Как тебе удалось получить об этом такие подробные сведения — ведь ты поселился здесь совсем недавно? — спросил проницательный Джаред.

Вместо ответа Кевин спросил:

— Вы видели когда-нибудь моего слугу, Уилстона?

— Уилстона? Да вроде бы нет, — отвечал Джаред. — А ты, Бо?

— Нет. А что?

— На самом деле, друзья мои, — улыбнулся Кевин, — Уилстон — настоящая находка: он один из тех редких людей, которых невозможно запомнить в лицо, настолько он неприметен. Даже встретившись с ним несколько раз, невозможно сказать о его внешности что-то определенное. Это делает его весьма полезным, и он может посещать деревенскую таверну, не вызывая подозрений. Ну и, конечно, Джилли.

— Твоя жена? Что у нее общего с контрабандистами? — спросил озадаченный Джаред.

— Контрабанда не женское дело, — заявил Бо.

— Моя Джилли не обычная женщина, — заявил Кевин не без гордости. — Она выходит в море на лодке, вернее выходила, пока я не узнал об этом и не запретил ей.

Джаред хмыкнул, потом посерьезнел:

— Господи, помоги нам, только не говори об этом Аманде. Она не успокоится, пока тоже не выйдет в море.

Кевин, уже обнаруживший коллекцию карт местности, оставшуюся от Сильвестра, расстелил на столе подробный план побережья.

— Вот здесь, здесь и здесь, джентльмены. Я уже побывал в этих местах и видел лодки своими глазами. В окрестных холмах полно тропинок, а пещер там, как сот в улье. На этих картах отмечены все эти пещеры — они издавна служили складами продуктов, убежищами и даже местами проведения религиозных церемоний. А в некоторых наши предки готовились к смерти: они удалялись от людей и предавались созерцанию и размышлению, как пишет Сильвестр, «о грядущей жизни». Я удивлен, что простые люди не держатся подальше от этих мест, но, кажется, жажда наживы сильнее страха.

— Все это очень поучительно, дружище, — перебил его Джаред, — но, если только ты не собираешься донести на своих людей таможенникам, я не понимаю, с какого бока это тебя интересует. Или ты хочешь присоединиться к Джентльменам в надежде, что они поделятся с тобой добычей?

Кевин свернул карту и проверил, заперта ли дверь, ведущая в коридор. Вернувшись к друзьям, он тихо ответил:

— Ни то ни другое. Я сомневался, стоит ли посвящать вас во все это, но вы же все равно здесь — не хотите ли поохотиться на шпионов?

— О господи! — воскликнул Бо, всегда готовый поучаствовать в какой-нибудь авантюре, на его губах появилась одобрительная улыбка.

Джаред залпом допил свой стакан и уселся напротив Кевина.

— Это твоя собственная идея или у тебя есть указания из Лондона?

— Конечно, есть. Как раз перед моим отъездом сюда меня вызвали в Адмиралтейство. Помните Питера — он служил под моим началом при Трафальгаре? Он теперь осел в Лондоне, и именно он сказал мне, что в министерстве уверены: информация просачивается во Францию через кого-то, кто пересекает Пролив, отчаливая от здешнего берега. Они продолжают поиски шпиона своими средствами, но Питер решил, что я могу заскучать в деревне, и предложил на досуге заняться собственным расследованием — строго неофициально, вы понимаете.

Пока Бо в своих мечтах проявлял отчаянную храбрость, Джаред оценивал ситуацию. План Питера можно было назвать блестящим: Кевин казался идеальной фигурой для такого рода поручения. В конце концов, кто станет подозревать лондонского денди, такого, как Ролингс, в том, что в его голове есть какие-то иные мысли, кроме размышлений о том, как поизящнее расчесать свои золотые локоны?

Когда друзья наконец договорились все вместе заняться охотой на шпиона, который, скорее всего, использует судно местных контрабандистов как транспортное средство между Сассексом и Кале, раздался шум — дверь подергали, потом в нее громко застучали.

— Впустите меня немедленно! Я должна найти ее, слышите, должна! — раздался истеричный женский визг.

Кевин ударил себя ладонью по лбу.

— Тетя Сильвия. Пропади она пропадом, что ей здесь нужно?

Джаред поднялся с кресла, подошел к запертой двери и со смехом сообщил хозяину, что, кажется, его тетушка опять потеряла свою куклу Элси.

— Ну мозги она уже давно потеряла, — проворчал Кевин, в который раз спрашивая себя, когда же он успел так нагрешить, чтобы очутиться в сумасшедшем доме.

— Я вспомнил сестру леди Варси — дочь герцога, не больше не меньше — с ее ручной обезьянкой, — добродушно заметил Джаред.

— По крайней мере от Элси хоть не воняет, — добавил Бо, а потом воскликнул: — Это она! Господи, это же Элси! Точно, она. Ну разве я не молодец?

Джаред остановился как вкопанный и обернулся к Кевину:

— Это возможно?

В дверь колотили все яростнее, и трое мужчин принялись обыскивать комнату, пока не обнаружили Элси за дверью, ведущей в кабинет.

Стараясь не смеяться и держа куклу на вытянутой руке, Кевин осторожно осмотрел ее. Бо и Джаред заглянули ей под платье и ощупали фарфоровые руки и ноги, чтобы убедиться, что они не пустотелые.

— Давайте посмотрим, что у нее внутри. Надо разбить ей голову, — предложил кровожадный мистер Чевингтон.

— Ты что, с ума сошел? — взорвался граф. — Ты представляешь, идиот, что тогда начнется? Я уже вижу тетю Сильвию, бегущую по коридорам с криком: «Убийцы! Убийцы!» Надо действовать осторожно, чтобы потом можно было вернуть ее в прежний вид.

На лице лорда Сторма выразилось понимание — он тоже ярко представил себе описанную Кевином сцену.

— Дай ее мне, — попросил он.

Элси положили лицом вверх на ближайший стол, и Джаред предпринял тщательное исследование ее туловища.

— Джентльмены, — заявил он в конце концов, — я не вижу ни малейших признаков того, что в ней что-то спрятано. Фарфоровая голова пуста, и девственность, как вы можете убедиться, не нарушена.

С этими словами он отпер дверь и передал Элси в простертые руки леди Сильвии.

— Это было просто предположение. А вдруг? Виноват, — извинился Бо в ответ на злобный взгляд Кевина. — Вполне могло быть, — добавил он в свою защиту.

Кевин продолжал смотреть на своего херувимоподобного друга еще какое-то время, а затем, раздраженно вздохнув, сказал:

— Мне надо выпить. Вся эта охота за сокровищами положительно сводит нас с ума.

Джаред и Бо кивками выразили согласие и протянули хозяину свои пустые стаканы.

— Могло быть, — еще раз тихо сказал Бо, как бы беседуя сам с собой.

Кевин не обратил на это внимания. Эта история с сокровищем лишила его всякого чувства юмора. Даже мысль о ловле шпиона на море не воодушевляла его.

Пока Бо сокрушался о том, что его друг утратил свою веселость, Джаред посмотрел Кевину в глаза с близкого расстояния и увидел в них хорошо знакомое выражение. «Боже, — вдруг подумал лорд Сторм, — если я так выглядел в свой медовый месяц, неудивительно, что Кевин обратился ко мне за помощью. Ах, любовь, она несет нам не только радости, но и печали».

— Давайте выпьем за то, чтобы поймать локпортского шпиона! — провозгласил Джаред, ловко возвращая друзей к разговору, прерванному вторжением тети Сильвии, и до обеда все трое в библиотеке составляли схему поимки диверсанта.

Глава 10

Холл был погружен в темноту, лишь несколько свечей в коридорах и догорающие поленья в каминах отбрасывали отблески на стены.

Было два часа ночи, и все мирно спали в своих постелях.

Анна Чевингтон, являя собой воплощенное спокойствие, уютно устроилась на плече мужа, а он тихо похрапывал с раскрытым журналом «Умелый садовник» на объемистом животе.

Ниже по коридору лорд и леди Сторм также спали обнявшись, завершив дискуссию о планах примирения четы Локпорт, плавно перешедшую в супружеские ласки.

Одна в своей широкой постели спала леди Локпорт. На ее губах не блуждала улыбка, и мужское плечо не заменяло ей подушку. Она постоянно переворачивалась с боку на бок, словно даже во сне не могла успокоиться, и с ее губ то и дело слетали тяжелые вздохи.

За дверью напротив гостиной графини находился единственный обитатель Холла, который не спал. Не то чтобы лорд Локпорт не устал за день — одному Богу известно, как ему хотелось провести хоть несколько часов в объятиях Морфея, — но этому не суждено было произойти.

Кевин Ролингс мерил шагами ковер в своей спальне, не в силах забыть сцену, произошедшую в большой гостиной.

— Она липла к этому хлыщу, как банный лист к заднице! — громко восклицал он, видя мысленным взором, как его жена и Рори О’Кифи углубились в беседу в углу гостиной.

Ну да, он сам проводил все вечера в обществе Гленис, но ведь он делал это по совету Джареда, а не по сердечному влечению!

Ты ревнуешь, старина, сказал ему внутренний голос.

— Ты прав, черт возьми! — громко ответил ему Кевин, осушил стакан бургундского и налил себе новый.

Поднося стакан к губам, он замешкался — ему показалось, что в коридоре послышался шум. Через мгновение он пожал плечами, решив, что просто что-то скрипнуло в старом доме, и отпил из стакана.

Вот оно! Он услышал шум снова. Это не скрип старого дерева и не привидение — это звук разбитого стекла. Привидения же гремят цепями или издают тихие стоны, это он знал точно.

Поставив стакан, он на цыпочках двинулся к гостиной, мимо убогого ложа мисс Розберри, к дверце, ведущей в спальню жены. Глупая женщина, подумал он с улыбкой, неужели она на самом деле считает его таким идиотом? Неужели она полагает, что он не знает о существовании двери, ведущей из спальни портнихи прямо в покои Джилли?

Он хотел убедиться, что Джилли в постели, а не ходит по коридорам в надежде найти сокровище.

Он медленно приблизился к ее постели, не в силах побороть искушения окинуть долгим взглядом фигуру жены.

Стоит ли разбудить ее? Должен ли он привлечь ее к своим ночным поискам, которые могут оказаться опасными? Нет, не должен. Но если бы он это сделал и поймал нарушителя спокойствия, разве не здорово было бы, чтобы она стала свидетельницей его триумфа? Кевин решил, что это было бы замечательно.

Закрыв ей рот рукой, чтобы предупредить возможный крик, он наклонился и прошептал ей на ухо:

— Джилли, детка! Тсс! Проснись, мой цветок!

Два огромных голубых глаза широко раскрылись — в них смешались удивление и страх; эти эмоции вскоре исчезли, сменившись не менее ярко выраженными возмущением и презрением.

«Вы только посмотрите на него, — воскликнула она про себя, — стоит тут и улыбается, как деревенский дурачок. Что ему нужно?»

Безмолвный вопрос Джилли не остался без ответа — он прошептал:

— Слышишь?

И ей не оставалось ничего иного, как прислушаться.

Она услышала приглушенный, но несомненный звук, доносившийся из главной гостиной, расположенной прямо под ее спальней.

Кевин приблизил свой рот к ее уху и спросил, обещает ли она вести себя тихо, если он уберет свою руку от ее рта. Она не знала, отчего замерло ее сердце — от его прикосновения, его близости или его теплого дыхания. Она также не была уверена, отчего ее сердце вдруг забилось быстрее — от возмущения или от радости. Она энергично кивнула в знак согласия.

Освобожденная, она вскочила с постели и, накинув небесно-голубой шелковый халат, висевший на кресле у кровати, прошептала:

— Чего ты ждешь — чтобы нас всех поубивали? Давай выйдем в коридор и спустимся вниз. Если ты хочешь поймать вора, Кевин, ты должен быть готов сделать нечто большее, чем просто слушать звуки и до полусмерти пугать свою жену, зажимая ей рот своим пудовым кулачищем.

Граф печально улыбнулся и покачал головой.

— Ах, Джилли, ты настоящее сокровище. Бесценный бриллиант. Другая женщина упала бы в обморок или забилась под одеяло, предоставляя мужу одному осуществлять опасную операцию. И наверняка мало кто, будучи разбужен в ночи внезапным шумом, сразу понял бы его значение. Но не моя жена — нет, не она. Эта амазонка, Боадицея сразу схватила самую суть ситуации — и готова к бою. Ну что, женушка, ты возьмешь в руки кочергу или я?

Джилли раздраженно вздохнула.

— Если ты закончил свою речь и представление, может быть, что-нибудь предпримем?

Кевин двинулся к двери, ведущей в коридор, но тут Джилли пришла в голову новая идея, и она остановила его:

— Стой! У меня есть план получше. За мной!

С этими словами она босиком подошла к стене, возле которой стояла кровать, и нажала на деревянную розетку, украшавшую массивный комод. Панель опустилась на несколько футов, и в стене открылся темный, затянутый паутиной лестничный пролет, ступени вели вниз, в темноту.

— Что?..

— Тсс! Эта лестница ведет прямо в главную гостиную.

Джилли со свечой в руке двинулась вниз по винтовой каменной лестнице, пламя свечи мерцало в ее рыжих волосах и бросало отсветы на голубой халат.

Кевин следовал за ней, держа ее за руку.

— Куда мы выйдем? — шепотом спросил он, кочерга — предмет недавней шутки — была крепко зажата в его левой руке.

— В оконной нише есть маленькая потайная дверца — она скрыта за занавесками. Мы сможем войти в гостиную так, что никто не заметит — если только ты заткнешься! — злобно ответила Джилли.

Ей понадобилось несколько минут для того, чтобы найти механизм, открывающий дверь, и, когда она наконец обнаружила его, дверь отворилась внутрь с громким скрипом, напоминающим поросячий визг.

— Лучше бы мы предупредили о своем приходе фанфарами или трубами — они хотя бы звучат красиво! — проворчал Кевин.

За скрипом последовали другие звуки — топот убегающих ног, — и к тому времени, как Кевин, оттолкнув Джилли, бросился в погоню, все, что ему осталось, — это прикрыть стеклянную дверь, ведущую в сад, которую незваный гость оставил открытой.

— Вот и все, — прокомментировал он ситуацию, обращаясь к Джилли, вошедшей в комнату.

— Прости, Кевин, я виновата, я знаю. Надо смазать дверные петли. Я должна была подумать об этом раньше, но я уже несколько лет не пользовалась этой лестницей, — искренне извинялась Джилли.

Вместе они обошли гостиную, зажигая свечи, пока не удостоверились в том, что именно делал здесь правонарушитель. Никакого беспорядка они не обнаружили, что само по себе было странно — обычно воры не отличаются аккуратностью.

Ничего не пропало, даже серебряная табакерка, инкрустированная рубинами, которую Бо оставил на виду, на маленьком столике, была на месте. Из этого можно было заключить, что целью вторжения являлся не грабеж. В конце концов, у ночного гостя было достаточно времени, чтобы сунуть в карман табакерку и еще многое другое, прежде чем его спугнули. Можно было сделать вывод, что этот человек искал нечто определенное и очень старался не оставить никаких следов своего вторжения.

— Если только он не нашел то, что искал, и собирается вернуться, — заключила Джилли, обрадовав Кевина тем, как быстро она разобралась в ситуации.

Еще больше она обрадовала его тем, что опровергла предположение Бо: теперь он знал, что не Джилли бродила ночью по дому в поисках сокровища, которое позволило бы ей раз и навсегда порвать с мужем.

Когда они поднимались по каменной лестнице в ее спальню, ему неожиданно пришла в голову мысль:

— Единственный ли это тайный ход в Холле или этот дом полон фальшивых стен, раздвижных дверей и потайных комнат?

— В Холле есть еще несколько секретных ходов. А почему ты спрашиваешь? — в свою очередь поинтересовалась Джилли, ощупывая свои волосы в поисках зацепившейся за них паутины (во сне волосы растрепались, но мисс Розберри знала хитрый способ привести их в порядок).

— Потому, очаровательная глупышка, — ответил Кевин, решивший, что с его стороны было бы непростительной глупостью провести остаток ночи одному, раз уж он нашел дорогу в спальню жены, — что, если здесь есть потайные ходы и если кто-то, кроме нас, о них знает, нам стоит ждать новых визитов нашего полуночного посетителя. Только одна мысль о том, что он может проникнуть в спальню моей жены и посягнуть на ее честь, в то время как она спит здесь одна, заставляет мои волосы встать дыбом от ужаса.

Джилли недоверчиво усмехнулась.

— Тонкий намек на толстые обстоятельства, ты не находишь, Кевин? Я в полной безопасности — этот проход ведет только в одну сторону. Я провела всю свою жизнь в Холле и могу тебя заверить, что этот проход открывается только с одной стороны — из моей спальни.

— Ты сняла камень с моей души, — пробормотал Кевин, явно упав духом. — Но как насчет других потайных ходов? Ведут ли они наружу? Ну конечно, что толку от потайных ходов, если по ним нельзя выйти наружу?

Джилли подтвердила, что потайные выходы из дома есть, хотя она точно не знает, где именно, и даже рассказала мужу об одном из странных проектов Сильвестра — вырыть гигантский туннель, ведущий из конюшен к пасеке, чтобы граф мог объезжать имение в экипаже под землей.

Кевин кивнул.

— Я слышал о том, что пятый герцог Портландский сделал нечто подобное и его подземные сооружения включали в себя множество комнат, где он уединялся. Наш деревенский отшельник имел много странностей. Но, — продолжал Ролингс, в стратегических целях присев на краешек постели, — вопрос остается: доступны ли эти подземные туннели? Сколько их? И, боже упаси, кто о них знает?

— Они опасны, не так ли? — встревоженно спросила его жена, присев рядом с ним. Затем она зевнула и положила голову ему на плечо.

Кевин воспользовался этой возможностью (он никогда не упускал случая атаковать, когда в обороне противника возникала хоть малейшая брешь) и обнял Джилли за плечи. Так они сидели несколько минут — Кевин закреплял прорыв. Затем он устал ждать и попытался привлечь жену к себе поближе.

Она заснула! Эта глупая девчонка просто-напросто заснула! Кевин несколько раз легонько поцеловал ее глаза и щеки — но это не разбудило ее, она лишь тихо вздохнула от удовольствия и теснее прижалась к его груди.

Что за идиотская ситуация! Если разбудить ее — при условии, что у него это получится, — она может выгнать его из своей комнаты или, если он не захочет уходить, позвать своего верного дракона — мисс Розберри. А если он нежно уложит ее в постель и пристроится рядом, расплачиваться придется утром. Кроме того, каково ему будет лежать с Джилли в одной постели — он же с ума сойдет от желания!

В конце концов, Кевину пришлось признать, что лучший выход — уложить жену, укрыть ее одеялом и ретироваться в собственную спальню. Тише едешь — дальше будешь. Сейчас ему лучше держаться подальше от Джилли, а то он рискует все испортить — сила его страсти была в тот момент так велика, что он удивлялся, почему его пижама до сих пор не загорелась.

Так что рассвет застал лорда Локпорта в кресле, в его собственной спальне, в халате и с полупустым стаканом в руке.

«Если это любовь, — подумал Уилстон, вынимая стакан из бесчувственных пальцев своего хозяина, — тогда мне, пожалуйста, стейк и пирог с почками, спасибо».

— Привидение приходило сегодня ночью опять, Джаред. Ты об этом слышал?

— Хм? — с отсутствующим видом ответил лорд Сторм на вопрос Бо, его мысли явно витали где-то далеко.

Кевин попросил обоих друзей встретиться с ним в библиотеке перед ужином (весь день он с друзьями не виделся — что-то случилось на одной из ферм), и Джаред был больше чем уверен, что его друг хочет поделиться с ними важными новостями.

— Шум. Слышал. Анна тоже. Каждый мог. Оглох, Джаред? — продолжал Бо, не обращая внимания на отсутствующий вид собеседника. В это время в библиотеку неспешно, как всегда, вошел элегантно одетый, как обычно, хозяин дома, и Бо обратился к нему без предисловий. — Ты слышал, Кевин? Скрип. Мертвый бы проснулся. Думаешь, баньши[6].

Лорд Локпорт не был одарен способностью читать мысли, но ему не составило труда расшифровать лаконичную речь друга.

— Не баньши, дружище. Дверные петли, — ответил он, наливая себе вина.

Этот ответ требовал объяснений, и Кевин дал их, оставив за скобками лишь бесславный конец происшествия.

Джаред в течение минуты обдумывал его рассказ, а затем задал вопрос:

— Зачем ты взял с собой жену на такое опасное дело?

Кевин открыл было рот, чтобы протестовать, но Джаред жестом остановил его и продолжал:

— Я знаю, знаю, ты хотел убедиться, что это не она. Я бы и сам так поступил. Но после того, как ты увидел ее в постели, зачем было будить ее? Если тебе нужен был товарищ, почему ты не разбудил меня или Бо?

— Павлин, — пробормотал Бо, засунув нос в стакан.

— Что? — спросил Джаред. — А, павлин. Конечно, Бо, как я сам не подумал. Наш Кевин хотел эффектно выглядеть в глазах леди. Ты до сих пор остался неисправимым школьником, да, Кевин?

Граф решил, что в его же интересах проигнорировать эти шпильки своих проницательных друзей. Он не хотел становиться мишенью для дальнейших шуток. Возможно, он был бы готов к этому, если бы заслужил милость жены и место в ее постели, но пока этого не произошло, и он не хотел, чтобы ему напоминали об этом печальном факте.

— Я кое-что узнал нынче ночью, джентльмены, — объявил Кевин. — Кроме лестницы, которую мне показала Джилли, в Холле есть и другие тайные ходы. И, что меня беспокоит больше всего, туннели за пределами дома, неизвестно, какой длины, и достаточно большие, чтобы по ним мог проехать экипаж. Если какие-то из этих туннелей ведут внутрь Холла и если наш гость знает о них… Думаю, вы поняли.

— Поняли, — согласился Джаред, нахмурившись.

— В погреба? Простучать стены? — с готовностью предложил Бо. — Свечи. Бутылку. Ну? Пошли?

Готовый действовать рыжик уже приподнялся со стула, но Кевин рявкнул:

— Сядь, идиот! — и он упал обратно со вздохом разочарования. Ему стало ясно: если и предстоит захватывающее приключение с поиском туннелей, то не сегодня.

В это время прозвучал гонг к обеду, и джентльмены поспешили присоединиться к леди и гостям — Рори и Гленис О’Кифи. С тех пор как лорд и леди Сторм независимо друг от друга дали чете Локпорт один и тот же совет, О’Кифи стали приглашать в Холл с частотой, которую Бо Чевингтон назвал бы тошнотворной.

После бесконечного обеда, во время которого Рори во все глаза глядел на Джилли, а Кевин из кожи вон лез, проявляя внимание к очень довольной Гленис, леди удалились в недавно отремонтированную музыкальную гостиную, а мужчины остались за столом с портвейном и сигарами.

— Как очаровательно ты выглядишь в этом платье, Джилли, дорогая, — со сладкой жеманной улыбкой сказала Гленис, как только они вошли в комнату. — Ты любишь носить зеленое, да? Впрочем, что тебе еще остается с твоим цветом волос!

— Ну не знаю, что тебе сказать, Гленис, дорогая, — широко распахнув глаза, ответила Джилли. — Кевину нравится, когда я ношу черное, только он говорит, что я слишком молода для этого похоронного цвета — он к лицу женщинам постарше.

Гленис, которая постоянно носила черное, считая, что это стильно (в данный момент она тоже была в черном платье), не нашлась с ответом. Аманда и Анна опустили глаза — если бы их взгляды встретились, они не удержались бы от смеха.

— Блондинкам обычно идет черный цвет, я всегда так считала, — вежливо вставила Анна, считая своим долгом смягчить впечатление от выпада Джилли, и наградила Гленис восхищенной улыбкой, предотвратив таким образом вылет очередной, изящно оперенной отравленной стрелы, которая была приготовлена для леди Локпорт, и кто знает, чем могла закончиться эта дуэль?

Некоторое время в комнате царила корректность, однако напряжение ощутимо росло. Прежде чем успела разразиться гроза, вошли джентльмены. Рори постоянно повторял, что он совершенно согласен с тем, что утверждали за портвейном его собеседники.

Джилли не могла не сравнить Рори и своего мужа, которые вошли в комнату бок о бок. Наряд Кевина, за который не было бы стыдно и самому Бруммелю — законодателю лондонских денди, — ощутимо выигрывал рядом с потертым одеянием О’Кифи.

Оба были хорошо сложены, но в О’Кифи было что-то кошачье, в то время как Кевин обладал как грацией, так и силой — рядом с ним соперник казался слабым и мягкотелым.

«Кевин умен, — подумала Джилли, — а Рори — человек, которому чаще приходится слушать, чем говорить, потому что ему, в сущности, нечего сказать. Кевин вежлив — Рори льстив. У Кевина есть чувство юмора — у Рори вообще нет никаких чувств. Кевин настоящий — Рори искусственный. Кевин… Ох, — вздохнула Джилли тихонько, — у Кевина есть все, что я могу пожелать. Он добрый, умный, мягкий, внимательный…»

Джилли тряхнула головой. Глупости! Она знает, кто такой Кевин. Он двуличный охотник за состоянием, сниматель пенок, у него куча долгов. Он женился на ней, уверяя, что хочет спасти поместье, прекрасно зная при этом, что это уловка. На самом деле он просто хочет получить сокровище графа не позже чем через год. И этого ему мало — он еще хочет найти драгоценности, которые, по словам Муттера, составляют сокровище. Его интересуют даже контрабандисты — он и из этого наверняка хочет извлечь выгоду. Но как — присоединившись к ним или выдав их? Она совсем ему не доверяет! И он продемонстрировал свой эгоизм, яростно продолжала она растравлять свои раны, добившись осуществления своих супружеских прав; но она-то знает, что он спал с ней лишь от скуки, коротая время до возвращения в Лондон, к своим амурным приключениям. Он вернется туда — и навсегда забудет свою деревенскую незаконнорожденную жену.

«Ах, — подумала Джилли, маленькими глоточками прихлебывая вино, — если бы он не проявил себя как ненасытное похотливое животное и не принялся ухаживать за Гленис О’Кифи, я бы, может быть, позволила себя одурачить и полностью оказалась в его власти».

«Что ж, — решила она, протянув руку и указывая Рори на место рядом с собой на софе, — пора показать дорогому супругу, что я не его собственность. Аманда посоветовала мне флиртовать с Рори, чтобы вызвать ревность мужа, но я использую его для того, чтобы показать Кевину, что меня интересует совсем другой мужчина».

Все ее кокетство с О’Кифи до этого момента можно было счесть за ничто по сравнению с тем, что происходило на софе — она буквально нависла над Рори, проявляя повышенное внимание к его особе.

Спросив, не хочет ли кто-нибудь послушать пение, она попросила О’Кифи принести ей старинную лютню.

— О нет, — воскликнула Гленис. — Только не эти старинные песни! Как жаль, что ваше фортепиано расстроено, а то я сыграла бы и спела для вас, Кевин, кое-что повеселее, чем печальный репертуар вашей жены.

— Мне нравятся ее песни, — вступился за жену Кевин, на секунду забыв, за кем он подрядился ухаживать, и заслужив злобный взгляд Гленис, но быстро опомнился и напустил на себя покаянный, удрученный и одновременно влюбленный вид.

— Мне они тоже нравятся, — откликнулся Рори (который клялся, что ему все нравится), наклонившись над Джилли и подавая ей инструмент.

Настроить лютню оказалось нелегко, и Джилли понадобилось для этого несколько минут. Затем она принялась наигрывать бессвязные веселые мелодии, автором которых был Генрих VIII, а Бо, который в такие минуты терял контроль над собой, громко подхватил куплеты, в которых говорилось о неуемной монаршей похоти.

Кевин и раньше слышал игру Джилли, он, как всегда, гордился женой — ему нравилось, как она поет старинные песни.

Хэтти Кемп рассказала графу, что мать научила девочку играть на лютне по нотам, найденным в Холле, в том числе «Третьей книге песен» Тома Кэмпиона. Она была впервые издана в 1617 году, но это был самый современный из доступных сборников, так как интересы младшего графа не распространялись на музыку.

«Жаль, что арфа и другие инструменты в таком безобразном состоянии», — подумал Кевин. Как только у него появятся свободные деньги, решил он, он отдаст арфу в починку. Он, сделавший жену пожизненной пленницей в Холле, подарит ей музыкальный инструмент, чтобы ей хотя бы было чем себя развлечь.

Черт, но это несправедливо! Кевин весь закипал при мысли о том, как лондонское общество уничтожит Джилли, узнав о том, что она незаконнорожденная, а узнать это будет нетрудно. Даже его популярности будет недостаточно, чтобы спасти ее от унижений. Ох уж это высшее общество, скольких оно уже убило! Лишь королевские отпрыски да узаконенные бастарды, такие как Харлеан Мисцеллани, могли быть приняты в свете. Может быть, когда она станет старше и ее красота перестанет так бросаться в глаза (о, как изменилось первоначальное мнение Кевина о внешности жены!), можно будет склонить свет проявить к ней милосердие. Но пока не остается ничего, кроме как держать ее здесь, в Холле, где у нее есть друзья.

Она могла бы отправиться куда хочет, делать что хочет, если бы у нее была хотя бы половина состояния Сильвестра (самое малое, на что она имеет право), она была бы свободна покинуть Холл, чтобы прошлое не преследовало ее по пятам. Имея достаточно денег, она могла бы поселиться в Ирландии или еще где-нибудь и жить в роскоши, выйти замуж за любимого человека и нарожать полдюжины рыжих малышей…

Но нет, Джилли не может этого сделать, она не свободна. Она замужем: связана с человеком, которому может отдаваться лишь в темноте и никогда — при дневном свете. С человеком, которого готова терпеть, но не может любить. Черт побери Сильвестра! «Я ненавижу их всех, — признался себе Кевин, — потому что они обрекли мою любовь к Джилли на бесславный конец. Какое-то время, — продолжал он размышлять, — мне казалось, что она проявляет ко мне интерес — неподдельный интерес, — но вмешалось слишком много обстоятельств: шпион, контрабандисты, сокровище и его полуночный искатель, не говоря об О’Кифи». Мысли Кевина обратились к главной причине его несчастья — Рори О’Кифи. Кевин успел заметить внимание, которое Джилли проявляла к этому человеку — он просто обязан был это заметить, — но никогда до этого вечера не проявлялось оно так очевидно, так вопиюще.

Чем отчаяннее Джилли флиртовала с Рори (пуская в ход весь арсенал детских улыбок, хихикая и беззастенчиво строя глазки), тем яростнее Кевин отвечал ей, кокетничая с Гленис (искусно осыпая ее комплиментами, бросая на нее многозначительные взгляды и пару раз даже игриво подмигнув).

Остальные четверо, находившиеся в комнате, завороженно следили за обеими парами, как следят зрители за воланом, летающим над сеткой от одной ракетки к другой во время матча по бадминтону. Зрелище занимало их не меньше, чем какая-нибудь премьера в Ковент-Гарден.

Бо попытался было вмешаться, желая разрядить атмосферу, и попросил Джилли спеть «Веселый месяц май»; когда все подпевали припев, он «аккомпанировал», от души горланя «фа-ла-ла-ла-ла-ла!».

Это была похвальная попытка, но, когда Аманда попросила спеть что-нибудь тихое и печальное, Бо пожалел, что не предложил сыграть в карты, потому что Джилли запела одну из самых печальных песен Кэмпиона:

Можно, я к тебе, мой свет,

Загляну под вечерок?

Коль прогонишь, дай ответ.

Да какой в изгнанье прок?

Ты из жалости пригрей,

Не стоять же у дверей.

Она пела, не отводя глаз от лица Рори, сидящего рядом с нею на софе. Затем она медленно обернулась к Кевину и обратила второй и третий куплеты к нему:

Я не знаю, что за сброд

В час свидания ночной

За пустяк меня прибьет

Иль попользуется мной.

И пока тебя дождусь,

Вмиг румянца я лишусь.

Отведи угрозы прочь,

Презирающие страсть,

Мне любовью в эту ночь

Не нарадоваться всласть.

И не смейся, что не смог…

Так мертвецки я продрог.

Первый куплет она спела с нежностью и мольбой, а когда перешла ко второму и третьему — весьма двусмысленным, надо сказать, — ее голос окреп и усилился, словно она пыталась о чем-то сказать мужу между строк.

Он встретил ее послание с выражением ярости на лице. Джилли дала ему понять, что его любовь ее не радует, что она и он мертвецки продрогнут, прежде чем снова встретятся в одной постели.

Что ж, чаша его терпения переполнена. Так решил Кевин Ролингс. Сейчас он встанет, подойдет к Джилли, возьмет ее за шкирку и отведет в спальню, а там либо задушит, либо уложит в постель.

Он уже начал подниматься на ноги, и одновременно с ним Джаред, дабы попытаться остановить друга, если понадобится, силой, но в это время стеклянная дверь распахнулась с такой силой, что створки ударились о стену, и в комнату, спотыкаясь, вошел человек.

— В меня… стреляли! — только и успел проговорить управляющий имением Уолтер Грей между прерывистыми вздохами, прежде чем упал на пол.

Кевин и Джилли первыми подскочили к нему. Кевин перевернул его на спину, а Джилли обняла за плечи, почерневшие от засохшей крови. Анна кинулась к колокольчику и принялась звонить в него, дергая полусгнивший шнурок.

Аманда побежала по коридору, громко взывая к Райсу и крича, чтобы он привел двоих лакеев.

Бо и Джаред выбежали в сад в надежде увидеть что-нибудь, но мало что увидели.

Гленис и Рори не двинулись с места.

Через несколько минут Уолтер Грей был уложен на софу, причем Джилли осторожно освободила его левую руку из рукава кожаной куртки и столь же осторожно разорвала домотканую рубаху.

— Райс! — рявкнул Кевин. — Пошли Вилли за доктором.

— Зачем? — горячо возразила Джилли. — Райс, пошли за миссис Уайтбред. Скажи ей, что Уолтер ранен. Пусть принесет все необходимое и ждет нас в голубой спальне. Первое, что надо сделать, — это извлечь пулю, пока бедняга без сознания.

Так как Райс не двигался, не зная, чей приказ исполнять, Аманда подошла к нему и слегка подтолкнула:

— Давай, дружище. Позови миссис Уайтбред.

Очевидно, леди Сторм не сомневалась в том, что Джилли способна справиться с ситуацией, и, в конце концов, подумал Райс, эта леди видела, как юная хозяйка принимала роды. Райс поклонился и быстро вышел.

Мужчины ждали внизу, а Вилли, которого позвала миссис Уайтбред, помогал женщинам. Анна, сославшись на усталость, удалилась в свою спальню.

О’Кифи удалились через несколько минут после происшествия. Жалобы Гленис на то, что при виде крови она падает в обморок, не вызвали ничего, кроме отвращения, у мужчины, который только что нежно гладил ее руку. Рори же, всегда проявлявший любопытство ко всему, что происходило в Холле, на сей раз проявил лишь огромное желание поскорее уйти.

— Кто мог подстрелить Грея? — спрашивал друзей Кевин. — Он совершенно безобидное существо. Знаете ли вы, что он настолько ненавидит насилие, что убрал все капканы из моих лесов и разрешил лесникам отстреливать только кроликов и прочую мелочь, в то время как в лесах полно дичи.

— Был у него дома, — сообщил Бо. — Полно тварей.

— Я видел, как он объезжал поместье в тележке, запряженной пони, — сказал Джаред. — Несколько необычно для управляющего. Верхом ездить намного удобнее.

Кевин усмехнулся и объяснил, что Грей — очень плохой всадник. Джилли уговорила Кевина купить ему тележку, а то у бедняги постоянно болели ягодицы.

— Было очень приятно увидеть, как он впервые сел, войдя в мою контору. А то мне уже стало казаться, что у него колени не гнутся.

В это время вошла Аманда и внесла лоскут белой ткани, в который был завернут металлический шарик, только что извлеченный Джилли из плеча Грея.

— Браконьеры не стреляют такими пулями, — сказал Кевин. — Это пуля для большого пистолета. Грей смог что-нибудь рассказать?

— Он прогуливался возле лабиринта и вдруг услышал, что кто-то ворочается в кустарнике. Он решил, что какое-то животное запуталось в колючках, и поспешил ему на выручку, тут в него и выстрелили. Больше он ничего не помнит, — сообщила Джилли, входя в комнату.

Похоже на то, что он стал свидетелем чего-то, что не должен был видеть, предположил Джаред, закурив с разрешения Джилли и Аманды сигару. Ему лучше думалось, когда он курил, и, выпустив несколько клубов дыма, он заявил, что Грей наверняка спугнул кого-то из троих: ночного гостя, контрабандиста или шпиона.

— Шпиона? — воскликнули в унисон Аманда и Джилли.

— Ну-ну, Джаред, — Кевин попытался свести слова Джареда к шутке. — Наверняка у шпионов есть более важные дела, чем ошиваться вокруг Холла. У нас здесь нет военных тайн.

— Ты прав. Шпионы в Лондоне. Не здесь, — подтвердил Бо, полагавший, что дам лучше не наводить на мысль о том, что в округе орудует шпион.

Оговорка Джареда, однако, заставила глаза обеих дам загореться — в них вспыхнул воинственный огонь.

— Нет-нет, — возразила Аманда, поднявшись; она принялась мерить комнату шагами. — Этот район очень подходит для шпионов, он же на самом берегу и так близко от Франции. Может быть, у него была здесь назначена встреча с кем-то, кто взялся его переправить через Ла-Манш.

— Пролив, — автоматически поправила Джилли.

Мы называем его Проливом. Это имеет смысл, твоя теория вполне разумна, Джаред, вот только одно странно. Никто здесь не стал бы помогать шпиону — мы все законопослушные граждане.

— Здесь есть контрабандисты. Конечно же, шпион, если он существует, в чем и очень сомневаюсь, — оговорился Джаред, поймав укоризненные взгляды Кевина и Но, — мог предложить им заработать, передавая его сообщения, или даже переправить его самого через Ла-Манш в Кале или, наоборот, сюда.

— Завтра сюда прибудет констебль, чтобы задать вопросы Грею, когда он почувствует себя лучше, — сказал Кевин. — До тех пор, джентльмены, я предлагаю всем унять свое воображение. Джилли, — он взял жену за руку, — у нас был длинный день. Я думаю, стоит всем последовать примеру Анны и пораньше лечь спать.

Все с ним согласились, и вскоре Джилли очутилась в гостиной рядом с хозяйской спальней. Кевин, взяв тон любезного супруга, обратился к ней:

— Там, внизу, ты сделала из себя посмешище, исполнив эту отвратительную песню. Я знаю, ты пыталась разозлить меня, но я предупреждаю тебя, женушка, однажды ты рискуешь зайти слишком далеко. Только появление на сцене Уолтера Грея спасло тебя на сей раз, хотя я не уверен, что сейчас не перекину тебя через колено и не накажу как следует.

— Попробуй — и горько пожалеешь, — отвечала Джилли. — Кроме того, это мне следовало бы наказать тебя: ты так увивался весь вечер за этой жеманницей Гленис О’Кифи и слушал ее болтовню, словно это перлы мудрости. Меня чуть не стошнило! Только усталость мешает мне надавать тебе хороших затрещин.

Кевин двинулся к жене.

— А как насчет ее братца? Если уж говорить о тошнотворных сценах — я затаив дыхание ждал, что ты вот-вот запрыгнешь к нему на колени и замурлыкаешь.

— Мое поведение не имеет никакого значения, — фыркнула Джилли. — Оно бледнеет по сравнению с твоим. Ты готов волочиться за каждой юбкой! Мне кажется, я поняла, какие женщины в твоем вкусе. Если мисс О’Кифи можно считать примером твоих предпочтений, то ты меня очень сильно разочаровал. Я думала, даже ты видишь, насколько она глупа.

— Ха! А я думал, ты не позволишь себе флиртовать с таким ничтожеством, как мистер О’Кифи. Боюсь, ты слишком молода и неопытна — вот о чем говорит твое поведение. Ни одна настоящая женщина не взглянет дважды на эту бледную копию мужчины. Вы не имеете права уважать себя, мадам, если таков ваш идеал.

Джилли почувствовала, что с нее довольно. Топнув ногой в гневе, она сказала:

— Я полагаю, что этот человек — осел, полный и законченный осел! Я просто хотела заставить тебя ревновать. Это была идея Аманды, и лишь этим можно оправдать то, что я хотя бы на минуту поверила, что смогу тронуть сердце такого бессердечного бабника, как ты!

— Это правда?! — воскликнул Ролингс (гнев заставил его на время позабыть о том, что сам он предпринял точно такую же тактическую уловку по отношению к Джилли по совету друга).

К тому времени, как он осознал это, он уже остался в комнате один. Джилли, зажав рукой свой предательский рот, выбежала вон, направляясь в собственную спальню, под защиту Банни.

Кевин несколько минут стоял как вкопанный посреди гостиной с глупой улыбкой, осознавая, что оба они играли в одну и ту же игру, пытаясь зажечь искру в сердцах друг друга. Он вспомнил признание Джилли и ее испуг от того, что слова помимо воли слетели с ее губ в запале спора, и на его лице отразился душевный подъем.

— Так она по крайней мере ко мне неравнодушна! — в восторге воскликнул он один в пустой комнате.

Это открытие заставило его взглянуть на ситуацию в совершенно новом свете. Теперь, когда туман между ними рассеялся и никому из них больше нет смысла флиртовать с О’Кифи, возможно, они смогут заново построить свои отношения на более твердом фундаменте.

Мисс Розберри открыла дверь спальни Джилли, коротко кивнула лорду Локпорту и расстелила свой тюфяк на полу, готовясь провести еще одну ночь на боевом посту. Кевин знал, что дверь, ведущая в спальню жены из комнаты слуг, наверняка заперта после его последнего вторжения, так что он почел за лучшее оставить всякую надежду увидеть Джилли еще раз сегодня вечером.

Чтобы завоевать сердце жены, необходимо прежде всего преодолеть первый рубеж обороны в лице упрямой мисс Розберри. Он отправился спать, размышляя о том, как одержать победу над этой «железной леди».

Кевин только что спешился и медленно вел свою лошадь в конюшню, когда к нему подбежал Вилли, размахивая листком бумаги.

— Что случилось? — быстро спросил граф, вспомнив о вчерашнем выстреле.

«Неужели Уолтеру Грею стало хуже», — подумал он.

Местный констебль приезжал утром и уже уехал. К сожалению, этот человек только мямлил и чесал в затылке, вместо того чтобы обследовать место преступления в поисках возможных улик. Вот почему Кевин решил проехаться верхом — чтобы провести собственное расследование. Однако результаты оказались не слишком богатыми. По одной из тропинок, ведущей к пещере по травянистому склону, недавно ходили, но следов, ведущих к Холлу, нигде не было видно.

Однако Вилли, остановившись перед Кевином и переведя дыхание, отрицательно покачал головой в ответ на предположение своего хозяина, он развернул листок и сунул его под нос Кевину.

— Потише, потише. Дай-ка сюда, — приказал Кевин. Он развернул бумагу и прочитал: — «Приходи в центр лабиринта в полдень. Вопрос жизни и смерти!»

Он перевернул листок и отрывисто констатировал:

— Здесь нет подписи. Кто дал это тебе?

— Я нашел это под камнем, — ответил Вилли, все еще слегка задыхаясь.

Кевин пожал плечами — на нем был коричневый костюм для верховой езды, сшитый из оленьей кожи.

— Что ж, коль скоро здесь нет ни обращения, ни подписи, эта записка может быть оставлена кем угодно для кого угодно, — заключил он. — Но ты хорошо сделал, что принес ее мне, Вилли. Спасибо. Ты показывал ее еще кому-нибудь или рассказывал о ней?

Вилли покраснел под загаром, пару раз пнул носком сапога камешек и, наконец, ответил:

— Я не умею читать, ваша светлость.

— Прости, — коротко отозвался граф, желая смягчить неловкость.

Дружески обняв Вилли за тощие плечи, он произнес несколько тщательно подобранных слов и в результате не только успокоил грума, но и сделал его своим сторонником, приказав хранить содержание записки в секрете.

— Я сам пойду туда и выведу его на чистую воду (эти слова были в немалой степени спровоцированы видом грязной одежды Вилли), встречусь лицом к лицу наедине с автором этой мелодраматической чепухи.

Через несколько минут после полудня Кевина можно было видеть беспечно прогуливающимся по саду, при этом он двигался по направлению к лабиринту. Он был одет, как всегда, безупречно, как «джентльмен-на-послеобеденной-прогулке», и совсем не торопился встретиться с автором записки, которая показалась ему истеричной и бестолковой. Почерк был явно мужской, но незнаком ему. Кто мог написать это? К кому он обращался? И наконец, с какой целью?

Он покрепче стиснул ротанговую трость. Если Вилли случайно обнаружил записку от какого-нибудь воздыхателя Джилли, Кевин был готов дать тому небольшой урок при помощи этой трости.

Собираясь спуститься по каменной лестнице в нижнюю часть сада, он увидел Анну Чевингтон, выбегающую из лабиринта, подхватив юбки. Кевин бросился к ней по ступеням, ее голова была повернута назад, как будто ее кто-то преследовал.

— О Кевин! Слава богу, это ты! — в смятении выкрикнула Анна. — Скорее! Это похититель! Мы должны остановить его! Велела мне бежать — спасаться! Я не хотела, правда, но я должна думать о ребенке, так что я побежала по кратчайшему пути к выходу из лабиринта. Кто-то преследовал меня — недолго — я слышала, как он продирался сквозь кусты, — но он наверняка отстал. Поторопись, Кевин. Надо позвать на помощь!

Вместо того чтобы прямо направиться в лабиринт, где, он был в этом уверен, заблудится в первые же секунды, он усадил Анну на ближайшую скамью и попытался найти смысл в ее словах.

После того как Анна сделала несколько глубоких вдохов и выдохов и вытерла слезы с глаз, она рассказала Кевину, что какие-то люди в масках (трое или шестеро — она была слишком напугана, чтобы их сосчитать) подошли к ним — они сидели на скамейке в центре лабиринта и беседовали.

— Они потребовали встречи с тобой, Кевин, но, убедившись, что тебя нет рядом, сказали, что тогда захватят нас в качестве наживки.

Анна схватила Кевина за плечи и умоляла его понять:

— Я не хотела оставлять ее одну, правда, не хотела, но она настояла. А потом она набросилась на двоих мужчин, пинала их по ногам и все такое, и я смогла убежать.

— Она! — воскликнул Кевин, вскакивая со скамейки. — Кто она — Джилли или Аманда? Говори, ради Бога, Анна! Скажи мне, кто был с тобой!

— Это была твоя жена — Джилли! — всхлипнула Анна, пряча лицо в ладонях.

Позабыв о своем изящном костюме и о том, что он незнаком с переплетением тропинок и тупиками лабиринта, Кевин ринулся сквозь кусты с тростью наготове.

Он вернулся через несколько минут; этого времени хватило Анне для того, чтобы подать сигнал проходившему мимо слуге, который в свою очередь привел из дома всех остальных — они собрались в гостиной в ожидании завтрака.

— Нет никаких следов Джилли, — сообщил Кевин друзьям. — Но по ряду признаков можно заключить, что она не сдалась без борьбы.

— Анна нам все рассказала, — сказал Джаред, похлопывая удрученного супруга по плечу. — Не переживай, мы вернем ее тебе.

Кевин злобно стряхнул руку друга.

— Этого недостаточно, — с гневом сказал он, когда все они — он, Бо, Джаред и несколько слуг — бежали к конюшне. — Они похитили мою жену!

И самый уравновешенный из английских пэров на протяжении всего пути до конюшен выдал своим слушателям потрясающее количество витиеватых ругательств, причем ни одно ни разу не повторилось.

Глава 11

— Хорошенькое дело, нечего сказать! Сначала меня суют вниз головой в вонючий старый мешок. Потом тащат на плече, как мешок с едой, водворяют на это дырявое корыто. И вот теперь я сижу в луже, и на меня уставились эти дохлые рыбины и вы все — идиоты, которых я считала друзьями. Гарри, ты в своем уме или, может, помешался и все твои ребята заодно?

— Ну-ну, Джилли, детка, не шуми, вышла небольшая ошибочка, — увещевающим тоном обратился к ней смуглый рыбак средних лет по имени Гарри.

— Ошибочка? — визг Джилли прервал увещевания Гарри. — Маленькая ошибочка! Ха! Только не делай вид, что ты не узнал меня, Гарри, в полдень, при ярком солнечном свете! Ты не мог не видеть, кто перед тобой!

Гарри с готовностью ухватился за слова Джилли, как за спасительную отговорку:

— Ну, на тебе были все эти штучки-дрючки… И волосы коротко острижены…

— Чушь, Гарри, — отрезала Джилли, остановив поток оправданий.

Она осмотрелась — вокруг сидели и стояли полдюжины мужчин, не раз выходивших вместе с нею в море. Они были одеты во все темное — это была обычная одежда рыбаков, — лица их были измазаны черным, словно они собрались в очередную вылазку за контрабандой.

— Что вы там делали, в лабиринте? Зачем пробрались туда, как шайка воров? — спросила она их, по ее спине побежали мурашки — она начинала осознавать серьезность ситуации. Ей не было страшно за себя — никто здесь не причинил бы ей вреда, она была в этом уверена, но эти люди явно чем-то обеспокоены. — Ну же, Гарри, отвечай! Ты ведь пришел туда не за тем, чтобы собирать маргаритки. Что происходит?

Опыт общения с этой девчонкой научил Гарри: она не успокоится, пока не узнает правду (разве не ее бульдожья хватка заставила их взять ее с собой на дело?). Он глубоко вздохнул, снял свою черную вязаную шапочку и опустился на корточки рядом с Джилли, чтобы иметь возможность смотреть ей в глаза.

— Вот в чем дело, мисс, — начал он серьезно, и Джилли, скрестив по-турецки ноги под мокрым и запачканным шелковым платьем, приготовилась слушать его с растущей тревогой.

Гарри рассказал ей об исчезновении двух «урожаев» (добытых контрабандой партий спиртного): в доставке одного из них она принимала участие в ту ночь, когда таможенники чуть не поймали их, вторая партия была доставлена уже после того, как она их покинула. Они извлекли бочонки со дна, спрятали их, как всегда, в прибрежной пещере и стали ждать прибытия сухопутной шайки, которая обычно переправляла «урожай» в глубь страны. Она должна была прибыть на следующее утро. Но когда те прибыли, то обнаружилось, что «урожай» бесследно исчез.

Вторая партия исчезла столь же таинственно. Потерю одного груза можно было приписать тому, что его обнаружила полиция, но второй «урожай» был спрятан в другой пещере, и вероятность того, что таможенникам повезло обнаружить сразу два тайника, была слишком мала, чтобы в это поверить.

Кроме того, продолжал Гарри, до него дошли слухи о том, что молодой граф нуждается в деньгах, причем очень сильно. Разве его слуга Уилстон не появляется каждый вечер в «Петухе и Короне» и не задает странные вопросы? А откуда у графа появились деньги на ремонт Холла? А откуда у Джилли Форчун все эти новые наряды? У той самой Джилли Форчун, которая лучше всех знает все прибрежные пещеры и тайники и может сказать, в какую ночь они выйдут на дело?

Обвинения были обоснованными. Она, конечно, могла бы объяснить, откуда у Кевина появились деньги — от продажи часов из коллекции Сильвестра, — но как отвести от себя остальные подозрения, Джилли не знала. На обвинения в предательстве она не хотела даже отвечать.

— Кто сказал тебе, что мой супруг, граф, стеснен в средствах? — спросила Джилли у Гарри, который выглядел смущенным — в его речи ни разу не встретилось обращение «миледи», напоминающее о ее новом положении, она как раз решила дать ему это понять.

— Я лучше промолчу об этом… — запинаясь, ответил он и добавил: — М-миледи.

— Миледи! Надо же, — фыркнула графиня Локпорт. — Минуту назад я была просто Джилли! Что случилось, Гарри, — ты вдруг вспомнил, что перед тобой враг? А теперь, после того как ты обвинил графа, моего мужа, и меня в очень неблаговидном поступке, и уверяю тебя, я выпущу тебе кишки, если ты будешь вести двойную игру, — а ты меня знаешь, я не угрожаю попусту — теперь говори мне: кто сказал тебе об этом?

Тут-то все и вышло наружу. Несколько месяцев назад Гарри познакомился с человеком, который пообещал ему помочь подороже сбывать товар — так что и шайке Гарри, и тем, кто помогал им на берегу, будет немалая выгода. И уже дважды Гарри получил обещанную прибыль.

— Пустая твоя голова, Гарри, — обругала его Джилли, мигом позабыв о хороших манерах. — Тебе не пришло в голову спросить себя, зачем ему помогать вам?

Джилли быстро сложила два и два — теперь она была уверена, что имеет дело с опасным противником. Джаред говорил о шпионе, и, хотя Кевин пытался замять его слова, Джилли догадалась: он просто не хотел, чтобы кто-нибудь в доме узнал о том, что на побережье орудует иностранный агент.

— А не просил ли этот человек тебя о каких-нибудь ответных услугах, кроме своей доли в прибыли? — спросила она, ее глаза сузились и загорелись голубым яростным огнем.

— Ну может, да, а может, нет, — мялся Гарри. — Что с того?

— Он просил! Недаром ты прячешь от меня глаза. Ну же, Гарри, выкладывай все!

— Пару раз мы перевезли через Пролив одного человека. Но это был всего лишь французишка, он вез деньги и еду своим родным, ведь эти «лягушатники» устроили там революцию. Безобидный малый, — выдавил из себя Гарри.

Джилли в гневе всплеснула руками и выкрикнула:

— Шпион, Гарри! Ты помог отвратительному, злобному шпиону, вот что ты сделал! — Ее крик поверг в ужас полдюжины загорелых мужчин.

— Но мы же не знали, — крикнул один из них.

— Не говорите никому, миледи, — попросил второй.

Они сразу же ей поверили и очень испугались. Но Гарри не зря был их лидером. Несколькими хорошо подобранными словами он успокоил свою команду и обратился к Джилли:

— Мы больше не возьмем на борт ни одного лягушатника, миледи, я вам обещаю! — твердо объявил он. — Мы добрые англичане и не хотим, чтобы на нашей совести была кровь англичан.

— Это все прекрасно, — ответила Джилли, — но есть пара проблем, которые нам необходимо решить. Недостаточно перестать помогать шпиону, его нужно поймать и передать властям. Если ваш помощник привел к вам шпиона, значит, он сам изменник. Прошу тебя, Гарри, назови мне имя этого человека!

Гарри пробормотал что-то себе под нос.

— Что?

— Я говорю, что не знаю его имени, — повторил Гарри со стыдом. — Мы встречались лишь однажды, он подстерег меня ночью и изложил свой план. После этого я общался только с французишкой.

— Ну что ж, однажды ты с ним все-таки виделся, — напомнила Джилли.

Гарри покачал головой:

— Он держался в тени, и я не видел его лица. Я только слышал его голос.

И Гарри более уверенно прибавил:

— Судя по речи, он из дворян.

— И ты поверил ему и обвинил моего мужа? — с презрением и насмешкой спросила Джилли.

Гарри неохотно объяснил ей, что в деревне ходят слухи — неизвестно, кто их распространяет, — что этого человека подослал граф. Они решили, что он захотел получить больше, чем долю я прибыли, — захотел сам продать товар я получить всю выручку. Поэтому они послали ему письмо с предложением прийти в лабиринт для «беседы» с намерением выяснить у него, куда он спрятал пропавший товар.

— И еще одно, миледи, — вмешался один из контрабандистов. — Две ночи назад мы поймали парня из поместья — он нес один из наших бочонков. Он говорил как городской человек, не как один из нас, но он удрал, и мы не успели выяснить, на кого он работает.

— Это прискорбный факт. — Джилли тяжело вздохнула, — но не забывайте: Кев… граф прибыл в Холл только в конце июня. А ты, Гарри, сказал, что встречался с тем человеком несколько месяцев назад.

— Он мог и раньше приехать, инко…

— Инкогнито, — закончила Джилли, понимая, что это может быть правдой. Кевин стал графом полгода назад и не любил распространяться о том, как провел эти шесть месяцев. — Ну ладно, парни, что вы от меня хотите?

Джилли пропала чуть больше трех часов назад; все это время Кевин (и его друзья) провели в мысленных странствиях по кругам ада. Первый импульс Ролингса — оседлать коня и отправиться в погоню за похитителями — оказался неосуществленным, так как он не имел ни малейшего понятия, в каком направлении двигаться.

Джаред, как мог, успокоил обезумевшего от горя друга и предложил начать поиски с места похищения — от центра лабиринта. Увидев перевернутую скамью и поломанные ветви кустарника, друзья убедились в том, что Кевин был прав — Джилли не сдалась похитителям просто так, она отчаянно сопротивлялась.

Вдоль дороги, ведущей к левому выходу из лабиринта, они увидели еще больше следов, говорящих о том, что похитители воспользовались именно этим выходом.

Бо предложил вызвать констебля, но Аманда напомнила ему, что этот служитель закона уже успел продемонстрировать свою полнейшую несостоятельность.

Вилли был командирован в Холл: ему было велено расспросить слуг, работавших в поместье (а именно Лайла и Фитча, которых он обнаружил спящими под лавкой в оранжерее), а Райс тем временем вытягивал жилы из домашней прислуги, пытаясь выяснить у них все, что они знают.

Эти двое как раз закончили свой отчет перед теми, кто собрался в гостиной: со стыдом они признались, что все их расспросы не дали ни одной зацепки для поисков. Тут раздался стук каблучков по камням, и в комнату ворвалась Джилли.

— Ну и ну! Да это же Джилли! — неизвестно зачем воскликнул Бо.

Она отжала мокрый рукав, затем вытерла лоб грязной рукой (размазав по нему грязь) и ядовито ответила:

— Ну да, это она. Вы ждали кого-то еще?

Кевин уронил на пол стакан с вином и бросился через всю комнату, чтобы схватить жену за плечи и критически обследовать ее — так подумала Джилли, словно она была кобылой, которую он вознамерился купить. Вдруг он крепко обнял ее, и ей пришлось ответить ему тем же, так как он прошептал ей на ухо:

— Ах, Джилли… Моя храбрая, сильная малышка! Я уж боялся, что потерял тебя.

— Не надейся, — ответила она, — так просто тебе от меня не избавиться.

Если это было шоу, призванное убедить друзей в его любви к жене, то Кевина можно было назвать первоклассным актером, так как даже Джилли наполовину поверила в то, что он был по-настоящему потрясен ее исчезновением.

К этому моменту все столпились вокруг них, и Джилли, едва освободившись из объятий мужа, перешла в другие — на сей раз это были объятия не на шутку обеспокоенной Аманды Деланей.

— О, дорогая, я не могу тебе передать, как мы все волновались! Мы не знали, что и думать!

— Это правда, — добавил Джаред. — И Кевин волновался больше всех. Он весь извелся за последние несколько часов — они тянулись бесконечно. Как петух, у которого пропала любимая курочка.

Бо схватил руку Джилли и сжал ее обеими своими толстыми ладонями, благодаря за то, что она дала возможность бежать его обожаемой Анне; сама же Анна стояла рядом с виноватым видом — ей все еще было стыдно, что она оказалась трусихой и оставила Джилли одну в беде.

Вся эта суматоха вокруг Джилли продолжалась довольно долго, между тем было уже далеко за полдень, а она ничего не ела с самого завтрака. Борьба с контрабандистами и сенсационные новости, которые они ей сообщили, отняли у нее много сил; так что, улыбаясь и реагируя бессмысленными «да-да» на все, что бы ей ни сказали, она с огромным трудом удерживалась от того, чтобы не повиснуть на руке Кевина, который покровительственно обнимал ее за талию.

Как раз в тот момент, когда она собралась лишиться чувств и упасть на пол — во второй раз в жизни, — в комнату целеустремленно вошла мисс Розберри и взяла бразды правления в свои руки.

Джилли была мгновенно извлечена из компании, члены которой уже начали задавать ей осмысленные вопросы о том, где она была, доставлена наверх и погружена в горячую ванну.

— Нюхательная соль, вот что ей нужно, — провозгласила мисс Розберри, осмотрев Джилли.

— На самом деле, милая Банни, я бы предпочла немного бренди, — прокашляла в ответ Джилли, но в ответ услышала лишь высокомерное сопение, после чего ее портниха и по совместительству няня и камеристка тоном, не терпящим возражений, заявила, что Джилли необходима ванна, чудодейственная настойка, изготовленная по особому рецепту мисс Розберри, и, наконец, глубокий, освежающий сон.

Джилли довольно долго пролежала, погруженная по самую шею в горячую воду, затем ее волосы были тщательно вымыты. Она как раз собралась вылезать, когда дверь в ее спальню открылась и на пороге появился, незваный и непрошенный, ее супруг, пришлось Джилли нырнуть обратно в воду, чтобы укрыться.

Кевин улыбнулся, увидев, как она прижала к груди большую банную мочалку, и позволил себе поднять свою говорящую бровь в направлении мисс Розберри, которая стояла рядом с ванной, держа наготове теплое полотенце.

— Вы можете идти, — обратился он к женщине, чьи глаза злобно сверкнули в ответ.

— Это ты можешь идти! — бросила Джилли супругу через плечо.

Мисс Розберри, естественно, не двинулась с места. Она явно приготовилась стоять насмерть — вся ее фигура выражала непреклонную решимость.

Кевин это понял и сменил тактику. Пожав плечами так, словно ему было совершенно безразлично, что предпримет эта женщина, он обернулся к ванне и, вынув мочалку из бессильных пальцев Джилли, смотревшей на него, как загнанный в угол заяц на лису, медленно заговорил:

— Какое неудобство, не правда ли? Человеческое тело — настоящее чудо инженерной мысли, и все же, несмотря на всю нашу ловкость и гибкость, никто из нас не может сам вымыть себе спину.

Произнося этот монолог, он окунал губку в пену и массировал ею беззащитную спину Джилли. Мисс Розберри испытывала все больший дискомфорт по мере того, как прикосновения губки в руке графа становились все более нежными. Джилли же, оказавшись перед выбором: терпеть эту пытку или предстать перед супругом обнаженной, прикрытой лишь эфемерной пеной, некоторое время пребывала в замешательстве, не в силах решить, какое из унижений более унизительно.

Когда проклятая губка начала свое путешествие по левому плечу Джилли с явным намерением перейти на переднюю поверхность тела, мисс Розберри не выдержала и покинула хозяйку, даже не бросив на нее прощального взгляда: будучи старой девой, она просто не в силах была наблюдать эту сцену.

Губка лениво описывала круги по верхней части груди Джилли, спускаясь все ниже и ниже с каждой секундой.

— Ты не имеешь права! — прохрипела бедняжка в конце концов.

— Я имею все права, — прозвучал довольный ответ.

Губка продолжала свое путешествие, погружаясь в теплую воду и возвращаясь к влажной коже Джилли, массируя грудь в зоне декольте, погружаясь в ямку между грудями, гладя, замирая и снова лаская.

— Я хочу вылезти. Вода остыла.

— Но ты уверена, что хорошо помылась? Мне кажется, я пропустил несколько участков, — Кевин продемонстрировал с помощью губки, о каких именно участках он говорит, его голос превратился в хриплое мурлыканье. — Вот здесь… и здесь… и…

Джилли вскочила на ноги, причем вода из ванной выплеснулась на ее мучителя и расплескалась по всей комнате, и через мгновение уже стояла на коврике, завернувшись в полотенце.

— Игра окончена, дружище. Почему бы тебе не уйти и не оставить меня в покое? — произнесла она, не в силах унять участившееся дыхание.

Но вместо того чтобы уйти, как поступил бы настоящий джентльмен, Кевин взял второе полотенце, вытерся, затем усадил Джилли на скамейку перед зеркалом и быстро осушил полотенцем ее мокрые волосы.

Покончив с этим подвигом, в продолжение которого Джилли не отрываясь следила за ним в зеркале ненавидящим взглядом, он взял гребенку и принялся расчесывать огненно-рыжие короткие локоны Джилли. Мысленно он сравнивал ее с лесной нимфой или феей. «Сколько же у меня силы воли, — подумал он, — если я до сих пор не опрокинул ее на кровать и не зацеловал эти алые губы до бесчувствия».

Уложив последний локон, он наконец задал вопрос, который не давал ему покоя с того момента, как он узнал о похищении.

— Помнишь, я говорила тебе о Гарри? — ответила она вопросом на вопрос, намереваясь рассказать историю по-своему.

— Твой друг-контрабандист? — отреагировал он. — Так это он похитил тебя? Что ты ему сделала? Взяла себе лишний бочонок из последнего «урожая»? Это и был «вопрос жизни и смерти», о котором он писал в своей записке? Кстати, передай ему, что в слове «лабиринт» нет ни одного е.

— Послушай, ты можешь быть серьезным или нет?! — раздраженно воскликнула Джилли, а затем сообщила ему, что Гарри похитил ее не от хорошей жизни — на самом деле он хотел поговорить с графом.

— Почему со мной? У меня нет ничего общего с контрабандистами. Ну разве только они захотят продать мне партию бренди по оптовой цене — но для этого есть более простые варианты контактов. К чему эти сцены из дешевых детективов?

Джилли глубоко вздохнула и встала, повернувшись к мужу лицом.

— Две из последних трех партий товара пропали. Он хотел узнать, не ты ли взял их.

Кевин напряг мозги, пытаясь понять, кто из жителей округи мог бы желать ему вреда, и ни до чего не додумался.

— Боже всемилостивый, ради всего святого, зачем мне это могло бы понадобиться?! — в гневе воскликнул он.

— Гарри слышал о том, что тебе нужны деньги. Когда ты продал часы и вложил вырученные деньги в поместье, Гарри подумал, что ты украл и продал его добычу, — неохотно объяснила она.

Она некоторое время наблюдала за Кевином, мерившим комнату шагами, постукивая правым кулаком по левой ладони.

— Я надеюсь, ты его разубедила?

— Да.

Хождение по комнате продолжалось.

— Кто довел до сведения досточтимого Гарри, что я нуждаюсь в деньгах?

— Слухи об этом ходили по деревне, он отказался сказать, кто распустил их. Да это и не важно.

Глубоко вздохнув, она обреченно продолжила:

— Гарри несколько раз перевозил через Пролив француза. Я только сегодня узнала об этом.

Кевин остановился и подошел к жене:

— Я хочу знать все об этом, и немедленно!

Пока Кевин расхаживал по ковру, Джилли улучила момент и накинула на себя халат. Теперь, чувствуя себя не такой уязвимой, она тоже принялась ходить туда-сюда — медленно, нерешительно информируя Кевина обо всем, что он хотел знать.

Когда она закончила, в комнате воцарилось долгое молчание, нарушаемое лишь тиканьем часов на каминной полке. Когда Джилли уже казалось, что ее нервы сейчас лопнут от напряжения, так как в глазах ее мужа метались противоречивые эмоции, он наконец заговорил.

— Этот француз, конечно же, шпион, — уверенно заявил он.

Джилли кивнула в знак согласия. Затем она рассказала ему, что Гарри не знал о том, что помогает шпиону, пока она не указала ему на это. Она знала, что Кевин поверит ей. Ей совсем не хотелось, чтобы ее друзей повесили как изменников родины.

— А этот таинственный джентльмен, благодетель Гарри — человек, который привел к нему француза, — как ты думаешь, кто бы это мог быть?

Джилли жарко покраснела и потупилась.

— О Господи! Я! Ты подумала, что это я! Не только вор, но и предатель! Какой же тварью надо быть, чтобы воровать у своих товарищей-воров и при этом предавать интересы страны, за которую я воевал всего несколько лет назад! — Голос Кевина дрожал от праведного гнева. — Как ты посмела — ты посмела! — судить обо мне, словно Верховный Судия, вместе со своими друзьями-оборванцами, контрабандистами, которые настолько тупы, что даже не сумели понять, что транспортировали шпиона туда и обратно! Если бы ты не была женщиной, я знал бы, как назвать тебя!

Джилли вскинула голову и ответила:

— Я… я не осудила бы тебя, тебе же действительно нужны деньги. Может быть… может быть, это был для тебя единственный выход.

Ее голос обрел силу, она взглянула ему в глаза и пообещала:

— Я не выдам тебя, Кевин, честное слово. Ты можешь доверять мне.

Все, что Кевин мог сделать, — это печально покачать головой.

— Твоя верность покорила меня, женушка. Ты готова предать друзей и родину ради человека, которого, как ты не раз говорила, презираешь. Да, это верность, — продолжал он, — но ни на грош доверия.

— Так ты не виновен? — с надеждой спросила Джилли.

— Ты еще спрашиваешь! — Кевин воздел руки к небесам. — Да, Фома неверующий в юбке, я невиновен. Я расспрашивал тебя о контрабандистах только для того, чтобы получить информацию о шпионе по поручению Адмиралтейства — там подозревали, что он орудует в этих местах. У меня есть секретный приказ выявить его, если хочешь знать.

Всякое сострадание мгновенно исчезло из глаз Джилли.

— Ты хочешь сказать, что искал шпиона среди людей Гарри и ни слова не сказал мне об этом? Ты использовал меня, Кевин. Сам говоришь о доверии, так где же твое доверие ко мне?

Мисс Розберри, которая, по ее мнению, отсутствовала уже достаточно долго, выбрала именно этот момент, чтобы вернуться в комнату (громкие голоса, доносившиеся до нее даже из-за массивной двери, убедили ее, что ей не грозит стать свидетельницей еще одной интимной сцены).

— Миледи давно уже пора в постель, одной, — заявила она приказным тоном.

— Да-да. Давно пора, — согласилась Джилли, устремив на мужа испепеляющий взгляд, говоривший о том, что ему крупно повезло, если его до сих пор не поджарили на вертеле. Отойдя от него на безопасное расстояние, под защиту мисс Розберри, тотчас заключившей ее в крепкие объятия, она добавила: — Еще одно. Насчет доверия. Я обещала Гарри, что ты встретишься с ним сегодня в девять вечера у конюшни — он хочет с тобой поговорить. Теперь я знаю, что ты невиновен, но я и раньше этому не верила: в глубине души я знала, что такое двуличие — не в твоей натуре. Поэтому я дала Гарри слово, что ты поможешь ему поймать воров, а он за это поможет тебе найти шпиона. Теперь я окончательно убедилась, что ты невиновен; единственное существо, которое ты предал, — это твоя ни в чем не повинная жена, от которой надо было любыми путями получить необходимую информацию. Для поимки шпиона любые средства хороши, в том числе и признания в вечной любви. Так неужели ты намерен продолжать этот пошлый фарс? Я думаю, мы могли бы прямо сейчас раз и навсегда покончить с этим. К тому же, мне кажется, тебе все труднее разыгрывать супружеское счастье перед твоими друзьями — даже при условии твоего богатого опыта в подобных делах, приобретенного в высшем свете.

— Ты настоящий дьявол! — бросил ей в лицо Кевин; его глаза превратились в кусочки бледно-голубого льда.

Казалось, битва продолжится, если только не восторжествуют хладнокровие и здравый смысл.

— Какая чепуха, миледи, — быстро вмешалась мисс Розберри, пока не пролилась кровь. — Знаете, эта настойка, которую я дала вам, может начать действовать в любую минуту. Ее рецепт передается в нашей семье из поколения в поколение, и я не могу раскрыть его вам, но могу сказать, что в нем по крайней мере три части лауданума. К девяти часам вечера вы, миледи, будете спать уже два часа.

— Банни, как ты могла! — воскликнула Джилли в ужасе. — Я не могу позволить, чтобы этот лондонский денди отправился на встречу с Гарри и его людьми в одиночку! Во-первых, он обязательно на час опоздает, потому что будет очень долго завязывать галстук. Кроме того, каждому, у кого есть в голове хотя бы одна извилина, ясно, что он не годится для ловли шпионов и воров. Гарри скорее возьмет на дело Уилстона, чем этого хлыща, неспособного на мужскую работу.

Она закончила свою речь презрительным фырканьем, которое должно было показать, насколько глубоко она убеждена в полной непригодности мужа к опасным экспедициям, в его лени и любви к комфорту — вся его работа на благо имения за последние месяцы не могла служить доказательством того, что он способен выйти навстречу опасности.

— Как же ядовиты бывают зубы и языки жен, когда они берутся рассуждать о мужских достоинствах мужей, — саркастически заметил Кевин, принявший мудрое решение вновь укрыться под маской светского денди. Он чувствовал, что вот-вот утратит последние остатки терпения, это случалось с ним редко, и зрелище выведенного из терпения Кевина Ролингса способно было заставить побледнеть от страха даже храброго мужчину. — Женушка, ты огорчаешь меня.

— Прекрасно! — взвизгнула Джилли. — Значит, моя жизнь прожита не напрасно!

Кевин снова попытался выйти из комнаты (огромным усилием воли преодолев желание перекинуть Джилли через колено и надавать ей увесистых шлепков, рядом с которыми предыдущее наказание показалось бы ей манной небесной), но Джилли крикнула ему вслед:

— Возьми с собой по крайней мере Джареда и Бо. И Вилли. И… и Лайла и Фитча.

Кривая улыбка исчезла с губ Кевина.

— Лайла и Фитча? Зачем? Я, может быть, женоподобный, никчемный, манерный лондонский денди, но капля здравого смысла в моей голове все-таки есть. Эти двое будут искать дорогу к конюшне до самого Дня подарков[7].

— Я пойду с тобой! — бурно воскликнула Джилли, снова мешая ему удалиться: она так испугалась за Кевина, что по сравнению с этим страхом померк ее гнев.

Однако когда настал час условленной встречи и Кевин с двумя друзьями двинулись к конюшне, Джилли с ними не было. Мисс Розберри не преувеличивала, говоря о действенности своего лекарства, — Джилли, вопреки всем своим стараниям, глубоко спала, и ее сон обещал продлиться до рассвета.

— Перестаньте! — злобно шикнул на друзей Кевин. — Шумите, как не знаю кто. Мертвый и тот услышит.

— Прости, — донесся голос Бо. — У меня ногу свело.

— О боже, — вздохнул граф, скорчившийся за камнем, он протянул руку и помассировал ногу друга. — Получше стало? Ну вот, а теперь давайте попробуем посидеть тихо хотя бы пять минут, хорошо? Послушай, Бо, то ты пить хочешь, то ты замерз, а теперь…

— Тсс! — шикнул на них третий член маленького отряда.

— Что случилось, Джаред? — прошептал Кевин, приподнимаясь на цыпочки, чтобы выглянуть из-за булыжника; он прищурился, вглядываясь в темноту береговой линии.

Раздался тихий топот бегущих ног, и рядом с ними появился Гарри.

— Скоро они будут здесь, ваша светлость.

— Твои люди все на месте?

— Да. Но я думаю, надо позвать их сюда.

— А я попросил бы тебя этого не делать. Прошлой ночью ты выгрузил свой товар, я был с тобой и наблюдал, и я помню, сколько тебе понадобилось времени на то, чтобы выгрузить всю эту кучу товара. И мне совершенно ясно, что эти воры, о которых ты говоришь, способны очень быстро увезти товар на далекое расстояние, не боясь преследования.

— Это верно, дружище, — подтвердил Джаред. — И не забудь про шпиона — этой рыбе мы не дадим сегодня уйти.

Шпион перешел на борт к Гарри с борта катера, который они встретили в Проливе, вместе с бочонками бренди, корицы и рулонами шелка. Кевин, одетый в простую темную одежду, с лицом, испачканным угольной пылью, наблюдал за тем, как этот человек готовился провести остаток ночи в пещере, приспособив рулон шелка в качестве подушки. Все понимали, что шпион собирается отправиться в Лондон, где его ждут покровители и где легко затеряться в толпе.

Сейчас, когда снова стемнело, Кевин и его друзья спрятались в скалах и растущей вокруг них высокой траве недалеко от пещеры в ожидании воров. Несмотря на то что Гарри слыл первым драчуном на побережье, Кевин считал, что лучше понаблюдать за жуликами и последовать за ними — несомненно, они выведут преследователей к своим тайникам, где хранят украденные товары, которые готовятся переправить в глубь острова. После этого не составит труда вернуться обратно и повязать воров, шпиона и, втайне надеялся Кевин, Джентльменов, положив конец грязной контрабанде.

Прошло еще полчаса в напряженном молчании, прежде чем до их ушей донеслось звяканье сбруи. Через несколько мгновений двадцать пять человек (Кевин сосчитал их из любви к точности) прошли мимо скорчившихся наблюдателей, всего в нескольких футах от булыжника, за которым они прятались, и спустились с холма ко входу в пещеру. Человек, шедший впереди — маленький, казавшийся в темноте очень худым, — занял позицию у входа и, подавая сигналы руками (Кевин услышал также несколько приглушенных французских ругательств), заставил членов шайки войти внутрь.

Груз был сначала перемещен на вершину холма, а затем нагружен на осликов. Следуя за маленьким караваном на некотором расстоянии, Кевин и его друзья следили за ним, пока, к их немалому удивлению, ослики не вошли на территорию Холла и не остановились у одного из входов в лабиринт.

С осликов по очереди снимали груз и относили в глубь лабиринта. Когда все бочонки, корзины и узлы были перенесены, двадцать четыре человека и вьючные животные удалились в сопровождении двух членов шайки Гарри.

Двадцать пятый человек из лабиринта не вышел.

— Где же наш маленький французский друг? — спросил озадаченный Джаред.

— Негде спрятаться, — прокомментировал Бо. — Совсем.

Джаред выпрямился и отряхнулся.

— Может быть, он ушел по какой-то другой тропе, как вы думаете?

— Возможно. Хотя зачем? Ближе к Холлу. Глупо, по-моему, — рассудил Бо, лучше других знакомый с устройством лабиринта.

На обратном пути в Холл Джаред спросил:

— Вы думаете о том же, о чем и я?

Кевин обернулся к лорду Сторму:

— Это зависит от того, о чем ты думаешь. Здесь есть два варианта, учитывая подозрительные взгляды, которые бросал в мою сторону наш общий друг Гарри. Первый — воры обнаружили вход в подземный лабиринт Сильвестра; второй — я стою во главе всей этой нечистоплотной игры.

— Нет! Не ты, Кевин. Скажи, что это не ты.

Джаред положил руку на плечо Бо, успокаивая.

— Не бойся, Бо, Кевин шутит.

Обернувшись к графу, он с укоризной сказал:

— Не стоило сеять зерна сомнений в душе бедняги Бо. Все мы знаем, что разгадка — в подземных туннелях, даже Гарри это известно. Ты сделал все, чтобы убедить его людей при первой вашей встрече за конюшнями, что мы собираемся действовать в их интересах. Гарри не сомневается в тебе, он просто привык никому не доверять, особенно дворянам, и его нельзя в этом винить.

Они уже добрались до Холла и вошли в большую гостиную. Хозяин разлил вино по бокалам.

— Спасибо вам за доверие, друзья, — Кевин поднял бокал с портвейном и отпил из него. — Насколько я понимаю, нам следует действовать так: найти вход в туннель, поймать шпиона, который сейчас там прячется, а потом ждать воров, которые должны появиться сегодня ночью.

Затем Кевин изложил свой план поимки воров.

— Мы заблокируем все выходы из туннеля, кроме того, который ведет в лабиринт. Как только воры вылезут из-под земли, мы их переловим и передадим в руки таможенников в Гастингсе. Только представьте себе: Гарри и его шайка станут местными героями!

Все посмеялись, представляя себе, как власти награждают контрабандистов за бдительность, но, когда Джаред спросил, каким образом удержать женщин в неведении относительно происходящего, смех прекратился. Удержать любопытных дам вдали от событий в течение последних нескольких дней было нелегко.

— Ох уж эти женщины — я совсем про них забыл, — проворчал Кевин, и его красивое лицо исказилось при мысли о Джилли и Аманде и о том, какой хаос начнется, если они вмешаются в их планы.

— Послать по магазинам? Осмотреть развалины? Церкви! Леди любят церкви, — предложил Бо с надеждой.

— Стоит попробовать, Джаред, — повеселел Кевин. — О боже, нам придется что-нибудь изобрести, — злобно добавил он. — Веревки и кляпы — как вы думаете, этого будет достаточно? Или запереть их в погребе?

Две женщины, стоящие за занавеской в оконной нише, с улыбкой переглянулись.

Глава 12

Отправить женщин осматривать наскальную живопись в Алфристон оказалось совсем несложно. Они отправились в пятидесятимильное путешествие в сопровождении возчика Хэрроу.

Трое конспираторов стояли на посыпанной гравием дорожке и махали вслед женам, удалявшимся прочь в коляске Деланеев. Когда коляска скрылась из виду, мужчины похлопали друг друга по плечам, поздравляя с удачным началом осуществления макиавеллиевского плана — избавлением от женушек, которые вечно во все суют нос.

Пора было отправляться в лабиринт, настороженный Уилстон, сонные Лайл и Фитч и сердитый Вилли следовали за друзьями. Они несли лопаты, грабли и инкрустированный деревянный ящичек с дуэльными пистолетами Сильвестра.

Поиски сосредоточились вокруг центра лабиринта, большого открытого пространства, в середине которого стоял миниатюрный храм. Хотя маленькая армия помощников Бо проделала большую работу по расчистке лабиринта, она свелась к выкашиванию высокой травы до такого уровня, чтобы по ней можно было передвигаться. Деревянные колонны храма, расписанные когда-то под мрамор, облупились и производили впечатление заброшенности.

— Трава, точнее сорняки, примята, значит, разбойники прошли здесь, — заметил Кевин. — Но куда же они исчезли? Следы есть только на одной тропинке.

Джаред, ковырявший землю носком ботинка бог весть с какой целью, пробормотал:

— Похоже, растворились в воздухе.

— Ну да, — с энтузиазмом кивнул Бо. — Как Мерлин. Пуф! И улетели.

При этих словах Лайл и Фитч, не принадлежавшие к числу храбрецов, изъявили горячее желание покинуть лабиринт. Собираясь бежать, они одновременно развернулись на девяносто градусов и столкнулись друг с другом. Тощий Лайл налетел на толстого Фитча и отлетел к храму, столкнувшись с одной из колонн, она пошатнулась, и Лайл снова оказался в объятиях Фитча. Оба повалились на траву.

Со всех сторон раздался смех, который вдруг внезапно замер: храм — весь целиком, вместе с фундаментом, колоннами и сводчатой крышей — начал подниматься над землей.

Все уставились на него. Кевин подошел ближе и увидел открывшийся вход в туннель. Оказалось, что храм воздвигнут на круглой железной платформе, в центре которой находится железная же колонна, приводимая в движение хитроумным пружинным механизмом.

— Я полный идиот, это же естественно, как я не догадался! — воскликнул Кевин, обрадованный и удрученный одновременно.

Он приказал Вилли достать из ящика дуэльные пистолеты: один вручил Джареду, второй взял себе. Затем они вдвоем, пригнувшись, залезли в открывшийся вход — там находилась приставная лестница — и спустились по ней в туннель, освещенный факелами.

— Здесь где-то должно быть вентиляционное отверстие, а то бы они не горели, — глубокомысленно заметил Джаред.

С пистолетами наготове, пригнувшись, готовые ко всему, они огляделись: туннель был не меньше двенадцати футов в высоту и разветвлялся в четырех направлениях.

— Бросим монетку? — улыбнулся Кевин.

Бо и слуги ждали на поверхности, вооруженные до зубов садовым инструментом. Двое мужчин предприняли систематическое исследование трех первых туннелей.

Один привел их в большую квадратную залу, которую разбойники использовали как склад.

Второй долго извивался мимо расположенных по обе стороны помещений и закончился у стены; по мнению Кевина, в этих помещениях держали лошадей.

— Как это? — спросил Джаред.

Кевин поднес к носу друга шелковый носовой платок и попросил сделать вдох.

— Да, — согласился Джаред, сморщив свой аристократический нос.

Дальнейшие исследования привели их к каменному кругу у левой стены туннеля; сдвинутый с места, он заставил стену, казавшуюся монолитной, отъехать на несколько футов назад; после этого старый механизм, за которым давно перестали ухаживать, застопорился. Заглянув в щель, Кевин увидел отделение конюшни, в котором хранилась упряжь. В данный момент там происходило следующее: один из недавно нанятых младших лакеев пытался при помощи разного рода щипков и шлепков ухаживать за горничной.

— Извините! Ошибся дверью! — пробормотал Ролингс, убирая голову из щели.

Третий туннель поднимался наверх и заканчивался тяжелой железной дверью; дернув за кольцо в ее центре, Кевин легко открыл ее — петли явно недавно смазывали — и оказался в винном погребе.

— Видимо, отсюда проникал в дом наш ночной гость, — сказал Кевин Джареду. — Первое, что я сделаю, вернувшись в дом, — прикажу запереть эту дверь изнутри.

Неисследованным остался только один туннель. Зная, что шпион скрывается за одной из шести дверей, расположенных по обе стороны этого последнего коридора, друзья шли по нему осторожно, держа пистолеты наготове.

Они открывали двери одну за другой, и наконец осталась только одна. Друзья, стараясь двигаться неслышно, заняли позиции по обе стороны от двери. По сигналу Джареда Кевин пинком распахнул дверь.

Она со стуком ударилась о земляную стену, и Кевин с пистолетом в руке выскочил на середину комнаты.

— Sacrebleau! Mon Dieu! — взвизгнул худощавый блондин, лежавший на маленькой койке, которого так невежливо разбудили.

Заметив три пустые винные бутылки, явно из погребов Холла, и оценив измученный, помятый вид пленника, Кевин и Джаред неискренне извинились за вторжение и потащили орущего француза по коридору и вверх по приставной лестнице.

— Заприте этот кусок падали в сарае для сушки хмеля и возвращайтесь сюда — придется поработать плотниками. Надо закрыть выходы до наступления ночи, — приказал Кевин, и Вилли повел «лягушатника» в пустую хмелесушилку.

После этого Бо, оставшийся в стороне от основных событий, обиженно сказал:

— Можно было и женщин взять. Нечего делать.

— Правда? — живо откликнулся Кевин, подмигнув Джареду. — А я надеялся, что могу рассчитывать на тебя: может быть, ты случайно знаешь, как нам теперь, после того как Лайл столь удачно поднял для нас этот храм, опустить его обратно?

— Смеркается, но для разбойников еще рановато. Что, если леди вернутся до того, как мы успеем осуществить наш план? — спросил Джаред обеспокоенно, когда все трое направлялись к лабиринту.

Кевин улыбнулся и успокоил друзей:

— Хэрроу позаботится о том, чтобы решить эту маленькую проблему. Насколько мне известно, одна из лошадей сломала ногу… — он сверился с карманными часами, — десять минут назад. Хэрроу заверил меня, что не вернется в Холл до девяти, а в доме их встретит Райс и сообщит о том, что мы отправились к одному из арендаторов принимать роды у коровы.

— Молодец Хэрроу. И идея хорошая, — кивнул Бо, пыхтя, чтобы поспеть за своими длинноногими друзьями. — Не люблю роды. Грязное дело.

Друзья встретились с Гарри и его командой у выхода из лабиринта, Кевин дал Джентльменам необходимые инструкции и расставил всех по местам внутри лабиринта.

Окончательно стемнело, остался лишь серебристый свет луны и звезд.

Словно по волшебству, внезапно в центре лабиринта появились разбойники. Один из них направился к храму и стал искать среди колонн подъемный механизм.

Он обошел уже три колонны, безуспешно разыскивая нужную, когда раздался голос:

— Черт тебя побери, О’Кифи! У нас не так много времени!

— Да это же Гленис! — прошептал пораженный Бо.

Это на самом деле была Гленис; когда она оттолкнула О’Кифи, стало ясно, что лидером здесь является она — все беспрекословно подчинялись ей.

Теперь Гленис ходила между колоннами, пытаясь обнаружить скрытый механизм.

— Эта проклятая штука сломалась, — сказала она наконец после того, как по меньшей мере дважды успела пнуть каждую колонну. — О’Кифи, ты безмозглый идиот. Что ты с ним сделал прошлой ночью?

Некоторые из разбойников окружили Гленис, они тоже попытались привести пружину в действие.

— Молодец, Бо, — пробормотал Кевин, обращаясь к другу, скорчившемуся рядом с ним за садовой скамейкой. — Это действительно был лучший вариант: запереть вход, вместо того чтобы заделывать выходы. Теперь действуйте по моему сигналу.

Сейчас, когда вся шайка была озабочена тем, как достать спрятанный товар, и при этом некоторые препирались по поводу того, стоит ли хорошенько избить О’Кифи или просто зарезать его, у них оставалось совсем мало шансов заметить Кевина и его друзей, прежде чем они окружат их.

— Заткнитесь, уроды! — шикнула на них Гленис; она стащила с головы шапочку, швырнула на землю, и белокурые локоны рассыпались по ее плечам. — Вы так шумите, что мертвого разбудите!

Ее слова оказались пророческими. Как только она замолчала, из кустов донеслось полузадушенное «Оххх!», а затем еще один, еще более мучительный стон «Аххх!» с другой стороны.

— Оххх, — повторился первый звук, набирая силу. — Кто… здесь… нарушает… мой… покой?

— Аххх! — ответил второй голос. — Кто посмел? Кто посмел?

— Это не я! — ответил один из людей Гарри (бедняга оказался ближе всего ко второму источнику звука) и бросился бежать, ломая кусты так, словно за ним гнались все силы ада.

Два силуэта вышли на открытое пространство по двум тропинкам, они были облачены в белое с головы до ног, казалось, под этими балахонами ничего нет, лишь воздух.

— Я задушу их, — скрежеща зубами, заявил Кевин, ероша свои прекрасно уложенные белокурые локоны. — Я сделаю это, клянусь богом, Джаред!

Однако Джаред, возможно, потому, что был женат в течение более долгого времени и уже привык к тому, что женщины вроде его жены и Джилли способны время от времени выкидывать самые неожиданные фортели, а возможно, благодаря своеобразному чувству юмора, изо всех сил пытался сдерживать смех. Он мог только трясти головой и пытался удержать Кевина, который порывался выпрямиться.

Разбойники сбились в кучу, точно стадо овец. Джилли и Аманда — несомненно, это они, как безошибочно поняли Кевин и Джаред, изображая призраков, двигались по кругу, словно обезумевшие газели, завывая и издавая крики, призывающие к отмщению, — извлекли из сумочек, спрятанных в складках одежд, какой-то порошок и принялись посыпать им испуганных разбойников.

— Хватайте их! Хватайте их, вы, трусливые идиоты! — визжала Гленис. — Это не привидения, это всего лишь… Апчхи!

Гленис чихнула первой, но вскоре ядовитый порошок оказал свое действие на всех, и через минуту уже вся шайка — двадцать четыре обезумевших от страха разбойника — отчаянно чихала и кашляла, сопела и протирала глаза.

— За мной! — выкрикнул Кевин, обращаясь к людям Гарри, и сам бросился вперед, вслед за ним Джаред, Бо… и больше никто.

Остальные контрабандисты, испуганные представлением Джилли и Аманды не меньше разбойников, сбежали вскоре после своего товарища, оставив четверых мужчин одних.

Однако это мало что изменило, как рассказывал позже Бо своей жене, оказалось совсем несложно связать беспомощных разбойников и держать их на мушке до возвращения людей Гарри, справившихся в конце концов с испугом.

Джилли сняла белый плащ, явив удивленным зрителям свое истинное лицо, и гордо подошла к Гленис, она окинула свою разгневанную соперницу взглядом с ног до головы, широко улыбаясь.

— Ну-ну, Гленис, — задумчиво протянула она. — Мы говорили о том, как тебе идет черный цвет, не так ли? Однако странная вещь, — с дьявольской улыбкой добавила она, — мне кажется, эти брюки не совсем в твоем стиле — похоже, они тебе чуточку великоваты.

Аманда откинула капюшон белого шелкового балахона и присоединилась к своей сообщнице.

— Ну-ну, Джилли, милочка, — со смехом вмешалась она, — не стоит смущать мисс О’Кифи — она такая деликатная особа!

— Черт меня побери, ну и парочка! — со смесью страха и восторга в голосе воскликнул Гарри. — Простите, ваши светлости, и все такое. Хорошо, что моя Мария не носит такие вещи.

К этому времени разбойники были уже крепко связаны и готовы отбыть в Гастингс.

— Джентльмены, подъемный механизм замка заблокирован всего лишь тремя гвоздями, — сообщил Кевин контрабандистам, ожидавшим его приказаний. — Если после доставки пленных к месту назначения — помните, вы обнаружили их на берегу случайно, но несколько человек с грузом, к несчастью, успели скрыться, — вы собирались вернуться и вытащить эти гвоздики и если окажется, что товар, который сейчас лежит в туннеле, внезапно исчез к утру, я не увижу в этом повода для беспокойства.

Эта речь была встречена смехом и возгласами:

— Ай да парень этот граф!

Гарри, моргая, пообещал:

— Я буду держать язык за зубами — слово чести!

Разбойники, продолжавшие чихать и кашлять, в сопровождении эскорта контрабандистов двинулись по дороге в Гастингс.

Рори и Гленис остались одни — учитывая тяжесть совершенных ими преступлений, их ждало более суровое наказание.

— Вот уж не думала, что Рори — предатель, — прокомментировала Джилли, глядя на двух пленников, стоявших понурившись у храма.

— Знаю почему. Глуповат, — откликнулся Бо. — Бунтует. Потные ладони. Никогда не доверял ему.

— Можно и так рассуждать, я полагаю. Если сопоставить это с твоими предыдущими суждениями, тебе вполне можно присвоить звание знатока человеческой натуры, Бо, — заметил Кевин, после чего стал очень серьезным и обратился к своей жене. — Женушка, как ты сумела одурачить нас и явиться сюда сегодня ночью?

Джилли, не обращая внимания на его суровый тон, нежно отвечала:

— Знал ли ты, муженек, о том, что Хэрроу помогал Аманде в первый раз сесть на пони? Он знает ее с самого раннего детства и готов для нее на что угодно.

Джаред обернулся к жене, принявшей позу святой невинности, и поинтересовался:

— Вы не ездили в Алфристон, не так ли? Скажи мне, докуда же вы доехали?

— Мы отъехали на полмили от Холла, — покаянно призналась Аманда, — устроили пикник на холме, вон там, и наблюдали за вами. Там к нам и пришла эта идея — на самом деле это Джилли придумала — надо отдать ей должное, великолепный план.

— Не только я, — перебила ее Джилли, стараясь быть справедливой. — Мы не знали, чем лучше воспользоваться — черным перцем или нюхательной солью, но, посоветовавшись с миссис Уайтбред, выбрали черный перец. Так что у нас был консультант.

В то время как Бо и Джаред оказались способны увидеть смешную сторону ситуации, Кевин счел нужным заметить, что дамы могли попасть в беду со своим авантюрным планом.

— В беду? — с издевкой переспросила Джилли, все еще опьяненная успехом. — Чепуха, Кевин. Это было так забавно, не правда ли, Аманда?

— О да! — поддержала ее соучастница. — В конце концов, почему мы должны были стоять в стороне и смотреть, как вы подвергаете себя опасности, если могли помочь вам?

— Хорошо сказано, — весело подхватил Джаред. — Твоя забота о моей безопасности заставляет меня усомниться в том, что ты считаешь меня мужчиной.

В продолжение этой добродушной перепалки Рори преисполнялся жалости к себе. Он был безработным актером, которого подобрала Гленис. Для нее, опытной интриганки, не составило никакого труда уговорить его сыграть джентльмена, в качестве зрителей были избраны жители Сассекса.

Это было здорово — играть учителя, каждый вечер ложиться спать в чистую постель, высокомерно держаться с деревенскими жителями, приятельствовать с дворянами, которых он так хорошо научился изображать. Почему Гленис оказалась такой жадной и все испортила?! Если бы она умерила свои аппетиты и удовольствовалась данью, которую получала с контрабандистов, и деньгами, которые получала от «лягушатника» Дюваля! Но нет, ей захотелось получить все! И вот теперь их (не то чтобы он сильно сожалел об участи, ожидавшей Гленис, с которой в течение месяцев делил кров, но не более того) отправят в Лондон и будут судить как предателей.

— Проклятие, — вслух сетовал Рори. — Это несправедливо! Все, что я делал, — играл роль, это не преступление. В конце концов, я актер. А меня привязали к этому проклятому греческому храму, хотя я просто играл свою роль.

Гленис, привязанная к той же самой колонне, прошипела ему на ухо:

— Заткнись. Эти веревки ослабли. Освободи руки, и мы убежим!

Рори быстро схватывал суть дела.

— Как Бонни, принц Чарльз — мы убежим, они и глазом не моргнут.

— Что? Ну да, — раздраженно откликнулась Гленис. — А теперь пододвинься ко мне поближе и жди моего сигнала.

«Дурак, — подумала Гленис, потирая затекшие руки за спиной Рори, наполовину спрятавшись за него. — Как будто он мне нужен!» Набрав в легкие побольше воздуха, она положила руки на спину Рори и сильно толкнула его.

Рори врезался в маленькую кучку людей, поздравлявших друг друга с удачной операцией. И в суматохе Гленис, почти невидимая в темной одежде, быстро скользнула к одному из выходов из лабиринта.

Возможно, ей и удалось бы сбежать, если бы не ржавая железная палка, валявшаяся в траве. Гленис зацепилась за нее изящной туфелькой, и на этом закончилась ее бесславная попытка побега.

— Кевин, — попросил Бо друга, который, с легкостью взяв леди под мышку, нес ее на место, причем она извивалась, пинала его ногами и грязно ругалась. — Пусть замолчит. Стыдно слушать. Стыдно!

Попытка побега Гленис, казалось, вернула Джилли и остальным способность здраво рассуждать, и вскоре все разошлись по своим комнатам. Гленис и Рори были надежно связаны и помещены в запертую кладовую за конюшней — утром им предстояло отправиться в Лондон.

Когда мужчины наконец выпили за победу, женщины поднялись по лестнице, где им предстало поистине необычное зрелище — взволнованная мисс Розберри.

— Ну-ну, Банни, — успокаивала Джилли свою взволнованную камеристку, похлопывая ее по плечу. — Не надо так переживать!

— Ты ушла одна, без сопровождения, и пропадала половину ночи бог знает где в ночной рубашке — нет, она, конечно, длинная и все прикрывает — и еще напудрила лицо, как вампир. А потом ты наконец вернулась босиком, и подол рубашки весь промок — и просишь меня не беспокоиться! — горячо возразила бедная мисс Розберри. — У меня есть все основания беспокоиться. Мне кажется, с каждым днем, проведенным в этом доме, мои нервы все больше расстраиваются. У меня никогда не было таких проблем — может быть, потому, что никогда раньше я так не переживала за своих подопечных. Однако я тебя предупреждаю: если это безумие будет продолжаться, я превращусь в настоящую развалину — тень той личности, которой я была когда-то.

Молодая хозяйка смутила свою камеристку, заключив ее в объятия и поцеловав в жесткую щеку.

— Я очень виновата перед тобой, Банни, и прошу прощения, — сказала она, однако в ее голосе не слышалось ни малейшего раскаяния. — Это ужасно — заботиться о такой бессовестной девице, как я! Боюсь, я не привыкла думать о том, что мои действия могут кого-либо огорчить. Понимаешь, почти никто никогда не интересовался мною настолько, чтобы беспокоиться.

Пока Джилли поддерживала и утешала тихонько плачущую портниху, Аманда, смахнув пару слезинок, вызванных трогательной сценой, ускользнула в свою спальню, где ее ждала собственная служанка.

Прежде чем сесть в фургон, который должен был доставить их с Гленис в Гастингс, Рори оказал Кевину любезность — он подробно рассказал ему о своей патронессе — Гленис О’Кифи. Он рассказал, что Гленис — тогда ее звали Мэй Вуд — выросла рядом с Холлом и ее отец помогал старому графу копать туннели. Девочка всегда ненавидела обитателей Холла и, когда выросла, придумала способ присвоить сокровища, которые, как она считала, спрятал под землей старый затворник.

Немного краски для волос и новый гардероб вкупе с новым именем и «братом» — вот и весь необходимый камуфляж. Она обосновалась в деревне и начала сколачивать состояние при помощи контрабандистов, переправки французских шпионов и полуночных набегов на Холл.

Бедняга Рори! Он был всего лишь орудием в руках этой «леди Зло», по крайней мере, так он утверждал. Кевин не слишком ему верил, но был рад, что тайна туннеля наконец раскрыта. Кевина это так порадовало, что он счел возможным замолвить за бедного актера словечко перед Питером, своим другом из Адмиралтейства.

Глава 13

Супруги Деланей и Чевингтон были готовы к отъезду. Как сказал Кевину Джаред:

— Вы с Джилли скорее поладите, если у вас под ногами не будут путаться твои друзья.

Гленис и Рори были отправлены в Лондон днем раньше под охраной солдат из Гастингса; контрабандисты получили обратно свой товар и преподнесли три бочонка превосходного французского бренди своему другу, графу Локпорту; разбойники томились в тюрьме в Гастингсе.

Аманда соскучилась по своим детям, и, хотя ее руки так и чесались — ей хотелось стукнуть Джилли и Кевина лбами и заставить их объясниться в любви, — она понимала, что по ее команде они не упадут друг другу в объятия.

Бо и Анна попрощались с садом, который они успели преобразить до неузнаваемости за короткое время своего пребывания в Холле. Они были очень тронуты, когда Лайл и Фитч, краснея и заикаясь, преподнесли им прощальный подарок — маленькую пальму в горшке.

Все было готово к отъезду, но вмешалась природа — разразилась летняя гроза, и отъезжающим не оставалось ничего, кроме как переждать ее.

Джаред раздраженно мерил шагами большую гостиную, Бо нетерпеливо барабанил пальцами по столу. Нет ничего хуже вынужденной задержки, думали оба.

Аманда терпела сколько могла, то есть недолго. Вдруг ее осенило.

— У меня есть прекрасная идея! — воскликнула она, вернувшись в гостиную из библиотеки с куском пергамента в руке. — Давайте развлекаться! Давайте искать сокровище!

Анна, полулежа расположившаяся на софе, обхватив руками маленький холмик округлившегося животика, с энтузиазмом согласилась. «Бо, конечно, прелесть, — думала она, — но это непрерывное постукивание пальцами кого хочешь сведет с ума». В глубине души она надеялась, что его не будет поблизости, когда она соберется рожать — в такой деликатный момент ей было бы тяжело видеть, как бедняга нервничает.

Хозяин и хозяйка дома, которых вот-вот должны были покинуть гости, сидевшие за столом друг напротив друга и обсуждавшие вопрос о том, стоит ли навсегда запереть туннели (Кевин был за, Джилли — против), неохотно откликнулись на предложение друзей, за минуту до того изнывавших от скуки, а теперь преисполненных энтузиазма и громогласно требовавших всеобщего мозгового штурма для решения пресловутой загадки.

Наконец, Кевин решил, что это хороший способ развлечь друзей (хотя он сильно сомневался, что разгадка на самом деле существует), и присоединился к ним, однако у Джилли было свое особое мнение по данному вопросу.

Она разгромила идею в пух и прах, заявив, что все это обман, извращенная хитрость извращенного старческого ума. Когда ей возразили, она принялась открыто протестовать против поисков, утверждая, что не нуждается в так называемом сокровище, которое, как все почему-то уверены, спрятано где-то в Холле (так как Кевин пообещал, что отдаст сокровище ей, если оно будет найдено). Наконец, заявив, что лично она не станет участвовать в этой идиотской охоте за проклятым сокровищем, она в гневе выбежала из комнаты, хлопнув дверью.

— О господи, что с ней?! — воскликнула Аманда, проводив Джилли глазами и продолжая глядеть ей вслед. — Она, кажется, чем-то испугана.

— Ящик панды, — равнодушно сказал Бо.

— Пандоры, Бо, — поправил его Джаред. — Может быть, ты и прав. Возможно, Джилли считает, что разгадка загадки принесет ей одни неприятности.

— Она знала моего дедушку лучше, чем кто-либо другой, — задумчиво сказал Кевин. — Так что, возможно, она права.

— Спящая собака.

— Как это, Бо? — спросила Аманда.

— Не укусит. Не может. Спит — и все.

Анна сняла руку с талии супруга.

— Ты полагаешь, нам не стоит будить спящую собаку, дорогой?

— Конечно. Так и сказал. Не укусит. Спит. И не лает — тоже важно.

Бо в недоумении взглянул на друзей, пытаясь понять причину их внезапного смеха:

— Не смешно. Простая логика. Ничего смешного.

Кевин вытер глаза кончиком платка.

— Прости, старина. Мы не над тобой. Не хотели тебя обидеть. Ты прав: спящая собака не укусит. И, — добавил он чуть более серьезно, — не разгадает головоломку во сне. Так что, рискнем ли мы, известные искатели приключений, дернуть собаку за хвост, пренебречь мрачными предчувствиями и выпустить наружу разнообразное зло? Леди и джентльмены, мы же англичане, в конце концов!

Джаред выглянул в окно — ливень продолжался и не думал утихать — и протяжно вымолвил:

— Мы поймали шпиона, отправили в тюрьму воров, выявили двух предателей и помогли шайке контрабандистов. Все эти развлечения придумал для нас наш конгениальный хозяин. Самое малое, что мы можем сделать для него, — помочь ему решить эту проклятую загадку. Это будет простая любезность, дорогая, ты со мной согласна?

Его жена, которая была автором идеи, напомнила мужу об этом факте и заявила, что не привыкла оставлять дела незаконченными. Об этом ее муж хорошо знал — «не так ли, дорогой?».

Так что, пока Бо бормотал себе под нос, предупреждая об ужасных опасностях, которыми чреваты разбуженные собаки и открытые ящики, и пока Джилли дулась, как ребенок, который пытался навязать остальным свои правила игры, а когда их отвергли, ушел домой, прихватив свои игрушки, маленькая группа единомышленников в большой гостиной набросилась на загадку старого графа.

Как автор проекта, Аманда предложила свой план атаки. По ее мнению, следовало разделить стихотворение на строчки, затем — на слова, а если понадобится — то и на буквы, пока они не доберутся до тайного смысла.

— «Ты ешь хлеб бедности, дитя», — прочитала Аманда по бумажке. — Кто первый?

— Хлеб пекут в пекарне, — неуверенно начала Анна.

— Хранят в буфете, — добавил ее муж. — Вчера был пирог с голубикой. Очень вкусный, хватило до полуночи. Жалко — кончился. Знал бы, что будет дождь, оставил бы кусок. Все съел. Жаль.

Кевин в раздражении дергал себя за манжеты рубашки и наконец прервал гастрономические сетования Бо.

— Хлеб едят в столовой — его подают к обеду.

Встав и глядя на бумагу через плечо жены, Джаред заметил:

— В каждой строчке — восемь слогов. Как вы думаете, это что-нибудь значит?

Поднеся к губам стакан с бургундским, Кевин молча улыбнулся.

— Это означает, что ты умеешь считать до восьми. В стихотворении четыре строчки — можно умножить 4 на 8 и получить 32 или поставить их рядом и получить 48 или 84. Можно вычесть 4 из 8 и получить 4… Лично я получил пока головную боль.

Нумерологическая теория Джареда была отложена до лучших времен, и Аманда прочитала вторую строчку: «Вот ре-а-би-ли-та-ция».

— Дитя — это Джилли, — зачем-то сказала Анна, и все с ней согласились. — Остальное в этой строчке тоже просто. Помните — реабилитация означает возвращение доброго имени, восстановление прав.

— Это моя любимая женушка, — горделиво заявил Бо. — Красивая и умная. Все, как я люблю. Я счастливчик, вот!

Райс улучил минуту (пока Анна и Бо, держась за руки, с обожанием смотрели друг другу в глаза, а остальные старались смотреть в другую сторону, чтобы не смущать воркующих голубков) и внес поднос с чаем.

Аманда заняла место отсутствующей Джилли и принялась разливать чай, не дав Кевину возможности призвать жену к порядку, а Джаред принял от нее эстафету и продолжал читать стихотворение:

— «Фортуна ждет в кругу времен», — медленно прочел он, останавливаясь после каждого слова. — Слова «круг времен» заставили тебя искать разгадку в коллекции часов?

— Да, — грустно вздохнул Кевин. — Только зря потратил время. Хорошо хоть удалось выручить немного денег. Ну и место расчистил, и потише в доме стало — а то они все тикали и били, невозможно было расслабиться ни на минуту!

— «Ключ к счастью — в имени твоем», — печально закончил Джаред. — Что касается имени — с этого, мне кажется, можно начать.

— Это должно иметь отношение к странным именам Джилли, — перебила его Аманда. — Помнишь, ты говорил нам, что у нее множество имен, Кевин?

Ролингс кивнул и речитативом произнес:

— Евгения Жизель Горация Дон Форчун.

Анна возразила:

— Мне кажется, имена прекрасные. Только послушайте. Евгения по-гречески означает «благородная, хорошего рода». Жизель — по-немецки «пленница, заложница» — печальное значение, зато имя красивое.

Анна стала центром всеобщего внимания — все ловили каждое ее слово.

— Продолжай, Анна, — нетерпеливо попросил Кевин, когда она замолчала. — Мы все тебя очень внимательно слушаем.

Анна обвела взглядом своих друзей, увидела, как они взволнованы, и поспешно закончила:

— Да мне особенно и нечего больше сказать. Горация по-латыни означает «хранительница дома», а Дон — по-английски «закат, вечерняя заря». Что до фамилии Форчун — это ужасная фамилия, которой этот жестокий человек наградил свое несчастное невинное дитя, от латинского «судьба, участь». Ой! — воскликнула Анна, осознав, что она только что сказала. — Вы уверены, что все это на самом деле что-то значит?

Кевин не мог больше усидеть на месте. Он порывисто встал и принялся мерить шагами ковер, постукивая тросточкой по своей Левой ладони.

— Благородная хозяйка дома и жертва судьбы — все верно. Джилли родилась от законного брака, но, когда ее брат-близнец умер, гнев Сильвестра обратился на Джилли — девочку, посмевшую выжить. Миссис Уайтбред говорила мне, что мать Джилли стала инвалидом после рождения детей и оставалась им до самой смерти — не лучшее положение для того, чтобы рожать еще детей.

— И тогда Сильвестр объявил, что тайное венчание было фальшивым, и позволил всем думать, что его несчастная жена была всего лишь его любовницей, а ее дочь — незаконнорожденная, — перебила Аманда, быстро ухватив суть ситуации, какой она была двадцать лет назад. — Сильвестр, возможно, хотел снова жениться и произвести на свет наследника — после того как оба его сына умерли. Если бы он не объявил свой брак с матерью Джилли недействительным, то не мог бы законно жениться до смерти несчастной.

Джаред продолжил историю:

— Но он не учел реакции местного дворянства. Уверенное в том, что он навязывал им общество своей любовницы под видом жены в течение почти года, общество отвернулось от него. И поскольку Сильвестр к тому времени стал старым чудаком, не покидавшим поместья больше чем на день, у него не появилось шанса найти дурочку, которая бы согласилась за него выйти. Он остался жить в Холле, отказываясь ремонтировать дом, который он не мог передать своим сыновьям, и медленно выпадая из мира живых, превращая свои хобби в мании.

Кевин закончил рассказ:

— Он хорошо управлял имением до тех пор, пока его здоровье не ухудшилось — это произошло семь лет назад. В течение последних трех лет его жизни, по иронии судьбы, имением управляла Джилли, насколько ей позволяли скудные средства, находившиеся в ее распоряжении. Господи! — Он яростно стукнул тростью по ножке стола. — Сколько же зла было на совести у этого человека!

После того как все высказались по поводу неисчислимых ошибок и злодеяний старого Сильвестра, Анна осмелилась спросить, какое отношение к остальным именам имеет последнее — Дон, «вечерняя заря».

И все встали в тупик. Имя не подходило к остальным. Совсем не подходило.

* * *

Когда объявили, что обед подан, а Джилли все еще отказывалась вернуться, Кевин в гневе вышел из столовой — после того, что он узнал, у него пропал аппетит.

Огромный Холл вдруг показался ему тесным. Он попросил Уилстона принести плащ и, несмотря на сетования слуги, уверявшего, что он рискует испортить свои сапоги, не говоря уж о том, что промокнет и заболеет, отправился на прогулку.

Ноги сами привели графа к лабиринту. Дойдя до его центра, он уселся на холодную, мокрую каменную скамью и закрыл лицо руками.

Бедная Джилли, думал он. Бедная обделенная девочка! Как жестоко они оба использовали ее — сперва старый граф, а затем он сам. Он принудил ее к браку, сделал женщиной, несмотря на ее протесты, и, как он сейчас понимал, — это был самый тяжкий грех — узурпировал принадлежавшее ей по праву место наследницы старого графа, которое ее отец мог и должен был передать ей из рук в руки.

Она была лишена нормального детства, но, если бы он не принудил ее к браку с помощью шантажа, она могла бы стать одной из самых богатых и красивых невест в высшем свете и наверняка пользовалась бы успехом у молодых людей. Ее титул, внешность, состояние дали бы ей карт-бланш при выборе жениха. Она была бы свободна, могла бы путешествовать, встречаться с разными людьми — красивое лицо Кевина исказилось от боли, — полюбить того, кого выберет, и выйти за него замуж.

Депрессия Кевина становилась все глубже. Джилли была права, он поздно понял — надо было забыть об этой загадке. Личное состояние Сильвестра все равно перейдет к ним через год, а они уже начали искать способ ужиться друг с другом — хотя путь к взаимопониманию оказался тернистым.

Он стал не совсем безразличен Джилли — Кевину необходимо было верить в это, — но, если сказать ей, что она законная наследница, рано или поздно ей самой придет в голову все то, о чем он думает сейчас, и у них не останется ни одного шанса на будущее.

Подняв к небесам глаза и сжатые кулаки, Кевин разразился бранью:

— Ты победил, старый хитрый ублюдок! Ты позволил мне жить в твоем доме, собирать урожай с твоих земель и тратить деньги, нажитые тобой, но ты отнял у меня право уважать самого себя и заставил меня не желать не чего иного, как только снова стать бедным Кевином Ролингсом, который всем должен. О да, Сильвестр, я наконец понял, почему ты позволил мне получить все это: ты знал, что в конце концов я прокляну каждую пядь этой земли и каждый твой грош! И ты устроил все так хитро, так коварно, зная, что я ослаблю бдительность, полагая, что женюсь на беспомощной девочке — твоей дочери. Но твоя месть оказалась даже удачнее, чем ты рассчитывал, она оказалась более жестокой, чем тебе грезилось в твоих самых жестоких мечтах: ты дал мне то, что я не надеялся когда-либо получить, а затем снова отнял это — в тот момент, когда я попал в пожизненную зависимость от этого. Ты дал мне Джилли — ты дал мне любовь — и затем снова отобрал ее. Я ненавижу тебя, Сильвестр Ролингс! — выкрикнул Кевин, обращаясь к облачным небесам. — И надеюсь, что ты горишь в аду за то, что сделал с нею и со мной!

Дождь превратился в изморось, но лицо Кевина все еще было мокрым — может быть, от дождя, может быть, от слез. В глазах у него двоилось, он, с трудом разбирая дорогу, направился к одной из тропинок, ведущих к выходу из лабиринта. Он прошел всего несколько футов, когда неожиданно споткнулся обо что-то и упал навзничь в траву.

Ругая себя за испорченные сапоги и плащ (казалось, Уилстон предвидел, что с ним случится это несчастье), Кевин поднялся на колени, чтобы посмотреть, что это попалось ему под ноги.

Это был тот самый металлический предмет, о который споткнулась Гленис при попытке сбежать, сейчас, увидев его при свете дня, он задался вопросом: что это такое?

Кевин поставил его стоймя, освободил от вьюнков, привязавших его к земле, и в конце концов понял, что этот шест — еще одна жертва Сильвестрова небрежения. Здесь, на открытом пространстве в центре лабиринта, наверняка были раньше солнечные часы, рассуждал он и вдруг воскликнул:

— Солнечные часы! Ну конечно же! «Круг времен»!

Не обращая внимания на грязь и слякоть, пропитавшие его бриджи и испачкавшие руки и рукава, он принялся ползать по земле, ища следы существования солнечных часов. После того как он нашел несколько металлических табличек с большими римскими цифрами от I до XII, расположенных по кругу, оказалось очень легко найти углубление в его центре, куда и был воткнут шест.

Да, это был он — «круг времен». Вопреки своему намерению — он не был сторонником охоты за сокровищем — Кевин лихорадочно желал, чтобы она поскорее завершилась. Если Аманда права в своем первом предположении — о том, что свидетельство о рождении Джилли и свидетельство о браке ее матери и есть сокровище, и если все, о чем они рассуждали недавно в гостиной, тоже правда, он был обязан вернуть Джилли то, что принадлежало ей по праву, — ее законное происхождение.

Слабый, жидкий солнечный луч пробился сквозь тучи, но Кевин не замечал этого — он бежал к дому. Он ворвался в большую гостиную, распахнув французскую дверь, ведущую из сада, и, увидев Джилли, которая наконец соизволила выйти к обществу, обратился к ней с вопросом:

— Когда ты родилась?

Джилли не могла вымолвить ни слова — она была в шоке. Ее муж, всегда безупречно одетый и причесанный, считавший стихийным бедствием смятую складку на брюках или пылинку на сюртуке, стоял перед ней, напоминая лошадь после долгой скачки, взмокшую от пота. На его тонком аристократическом носу было грязное пятно, еще одно — на чеканном подбородке. Его знаменитые белокурые волосы потемнели от дождя, и казалось, что он расчесывал их граблями. Его одежда годилась лишь для того, чтобы как можно скорее бросить ее в огонь (на нее не польстился бы и нищий), а его прекрасные патрицианские руки, которыми он сейчас сжал ее предплечья так крепко, что в них прекратилась циркуляция крови, выглядели так, словно он скреб ими землю, как домовой.

На осмотр мужа у Джилли ушло всего несколько секунд, но даже это ничтожное промедление показалось ему слишком долгим. Он повторил свой вопрос, на сей раз подкрепляя каждое слово встряхиванием рук:

— Когда ты родилась — в каком месяце, какого числа?

— В апреле, восьмого апреля. А что? Что происходит? Что с тобой случилось, ты выглядишь больным! — бормотала Джилли, всерьез обеспокоенная странным поведением Кевина.

— Ага! — воскликнул Кевин, отпуская Джилли и оборачиваясь к остальным, столь же пораженным его видом и его вопросом. — Понимаете?! — триумфально выкрикнул он. — Восьмое апреля. А могло бы быть четвертое августа. Но это случилось восьмого апреля. Джаред! Ты-то понял, да? Это была твоя идея.

Лоб Джареда разгладился, и он понимающе улыбнулся.

— Четыре строчки в стихотворении — апрель — четвертый месяц. Восемь слогов в каждой строке — восьмое число. Очень хорошо, Кевин!

— Более того, дружище! Я нашел «круг времен»! Какие часы никогда не сломаются? И показывают время бесконечно долго? И выглядят как круглый хлеб, разрезанный на части? Подумайте-ка, друзья! Это так просто, что я удивлен, почему мы раньше не догадались.

— Солнечные часы! — радостно воскликнул Бо. — Чертовы солнечные часы!

— Черт меня побери, если ты не прав, Бо, — поощрил Джаред счастливого приятеля и повернулся к Кевину. — Продолжай, я вижу, тебе не терпится рассказать нам все.

Вместо ответа Кевин подошел к двери, ведущей в коридор, и попросил Райса послать кого-нибудь за лопатой.

— Зарытые сокровища? — улыбнулась Аманда. — Это уж слишком!

— О, помолчи, Аманда, — к удивлению всех, перебила подругу Анна. — Я хочу услышать все!

Кевин поклонился ей:

— И услышите, дорогая леди, и убедитесь в том, что ваша блестящая догадка дала мне ключ к решению шарады. Джилли! — позвал он, оглянувшись через плечо на свою жену, стоявшую поодаль с несчастным видом. — Знаешь ли ты час своего рождения?

— Это произошло на закате, я полагаю, — произнесла она и замолчала.

Теперь она поняла, что имела в виду Хэтти Кемп, когда, внезапно вздрогнув, говорила: «Гусь прошел по моей могиле». Может быть, сейчас никто не прошел по будущей могиле Джилли, но кое-кто словно сплясал джигу на всем ее прошлом, и она была уверена, что не получает от этого энергичного танца никакого удовольствия.

— Закат. Дон, — торжественно повторил Кевин. — Я догадывался об этом. А знает ли кто-нибудь из вас, в котором часу бывает закат в апреле?

— Около шести — в семь самое позднее, я думаю, — ответил Джаред, чувствуя себя марионеткой, которую Кевин дергает за ниточки.

— Довольно близко к истине, — согласился Кевин. — Я полагаю, где-нибудь среди многочисленных бумаг покойного графа, содержащих массу бесполезной информации о последних двадцати годах жизни в доме, есть указания на более точное время, но у меня нет времени — извините за неуклюжий каламбур — производить такого рода исследования. Поэтому, если вы будете настолько добры и последуете за мной, я лично возьмусь за лопату и докопаюсь до истины: я собираюсь копать в районе цифр VI и VII на солнечных часах, расположенных в центре лабиринта. Леди мы пропустим вперед, разумеется. — Он распахнул дверь и поклонился.

— Скорее пойдемте в лабиринт! — злобно заголосила Джилли. — Мне не терпится узнать, что же там такое спрятано, что лорд Локпорт вдруг позабыл о своем внешнем виде! Должно быть, это сокровище много для него значит.

Копать пришлось всего несколько минут — вскоре лопата наткнулась на что-то металлическое как раз на полпути между цифрами VI и VII.

Кевин принялся копать вокруг объекта осторожнее и вскоре поднял на поверхность металлический ларец, он поставил его на каменную скамейку.

— Больно уж самодовольный у него вид, — тихонько прошептала Аманда на ухо мужу.

— Он не так беспечен, каким хочет казаться, Менди, любовь моя, — прошептал Джаред ей в ответ. — Посмотри ему в глаза — они лихорадочно блестят. Он очень нервничает, наш друг Кевин, и, я думаю, мы оба знаем почему. А теперь взгляни на Джилли: она побелела как полотно, бедняжка.

Ржавый замок ларца сломался после первого же удара лопаты, и Кевин заколебался лишь на мгновение, прежде чем открыть крышку.

Внутри лежали три клеенчатые сумки, и Кевин вынул их одну за другой и положил на скамью.

— О! Какая прелесть! — проворковала Анна, увидев бриллианты, рубины, изумруды и другие драгоценные камни.

В какой-то момент — сердце его почти остановилось — Кевину показалось, что ларец пуст. Но затем он увидел плоский пакет, завернутый в водонепроницаемую бумагу, на самом дне металлического ящичка.

Осторожно, чтобы не порвать хрупкую бумагу, Кевин извлек из пакета два листочка, прочитал и передал Джареду.

— Это свидетельство о браке матери Джилли, доказывающее, что брак был законным. Второй документ — неопровержимое доказательство того, что наша Джилли — урожденная леди Сильвия Ролингс, рожденная 8 апреля 1798 года от Рождества Христова.

— Сильвия? — переспросила Анна.

— Ролингсы всегда называли своих дочерей этим именем, а мужчин — Сильвестрами. Мне кажется, мои предки не слишком заботились о детях. Слава богу, моя мать была ирландкой, — заметил Кевин с присущим ему сарказмом.

— Мне это не нужно! — раздался голос Джилли, поразив всех. — Мое имя — Джилли. Мне оно нравится. Я не хочу, чтобы меня звали Сильвией. Это дурацкое имя.

— Я не согласен с тобой на сей раз, Джилли, — мягко обратился к ней Кевин, приближаясь к тому месту, где она стояла — поодаль от остальных. — Какое значение имет имя? «Роза пахнет розой, хоть розой назови ее, хоть нет»[8].

— Ха! — откликнулась Джилли, и две алые розы вспыхнули у нее на щеках. — Попробуйте в течение двадцати лет называть человека отродьем, а потом назовите его розой и посмотрите, изменится ли его запах!

Указывая на бумаги в руках Кевина, она презрительно усмехнулась:

— Вы думаете, эти бумажки способны сделать так, чтобы все встало на свое место? А как насчет моей бедной мамы? Где ее ре-а-би-ли-та-ци-я? Пахнет ли она розой?

Джилли изо всех сил затрясла головой, словно желая избавиться от собственных мыслей, затем в гневе обратилась к Кевину:

— Это ничего не меняет. Оставь себе эти бумажки. И стекляшки тоже. Получи свое сокровище в награду за то, что ты разгадал загадку. Оставь себе Холл и поместье, видит Бог, ты их заслужил. Мне ничего не нужно. И прежде всего мне не нужен ты!

По ее щекам текли слезы, свидетельствуя о том, что на самом деле она понимает, сколь многое изменилось. Джилли высоко подхватила юбки и, зажав рот кулачком, бегом удалилась по одной из дорожек, оставив Кевина стоять, напоминая чучело, из которого вынули всю начинку.

Аманда подошла к нему, чтобы выразить сочувствие, обняла, он продолжал стоять безучастно.

— Она пожалеет об этом, Кевин. Дай ей время. Это был просто шок, вот и все.

— А когда шок пройдет и она осознает, что причин для нашего брака больше не существует — что тогда, Менди? Потребует ли она свою часть денег и свободу, оставит ли этот дом и свои печальные воспоминания, чтобы никогда не вернуться? Я не стал бы винить ее.

— Она так не поступит, — серьезно заявила Аманда (тихие всхлипывания Анны служили фоном для ее оптимистической речи). — Она тебя любит, я знаю.

Кевин выдавил из себя кривую усмешку.

— Ты уверена? Что ж, Менди, по крайней мере хоть кто-то в это верит.

День близился к вечеру, и гости Ролингсов решили провести еще одну ночь в Холле. Джилли заперлась в своей спальне под охраной мисс Розберри, поэтому они один за другим разыскивали хозяина и давали ему советы.

Надо признать: Кевин в них нуждался. Прежде чем Джилли забаррикадировалась в своей спальне, он успел поговорить с ней: смело перечислил все свои грехи перед нею и предложил развод, если она того пожелает.

Ее реакция была ожидаемой: она обвинила его в том, что он торопится уехать в Лондон к своим многочисленным любовницам; сейчас, когда все условия завещания старого графа соблюдены, он наконец может это сделать, а брак с нею ему больше не нужен.

Он не пытался спорить с ней. Он решил проявить благородство — вести себя как подобает джентльмену. В конце концов, она будет ему благодарна. Кевин кое-чему научился, увидев, как Джилли отвернулась от него с отвращением: когда поступаешь правильно, бывает больно. Очень больно.

Он укрылся в библиотеке после ужина с друзьями, прошедшего в напряженной атмосфере: все присутствовавшие разделяли его мучения; после третьей бутылки Бо и Джаред разыскали его.

— Все страдаешь? — спросил Джаред, бросив взгляд на пустые бутылки.

Кевин поднял голову и мутными глазами посмотрел на друга.

— Я размышляю. Наверное, мне лучше уехать. Веллингтону нужны хорошие солдаты. Я мог бы поступить в кавалерию под вымышленным именем.

— Не в кавалерию, Кевин. Лучше в гусары, — поправил его Бо, довольный, что может дать полезный совет.

— Ты так думаешь, Бо? — спросил Кевин.

— Нет. Он так не думает, — отрезал Джаред, сделав добродушному рыжику страшные глаза.

— Джилли. Как она? Ее очень не хватало за ужином, — быстро сымпровизировал Бо, пытаясь прикрыть одну неловкость другой.

Кевин поднял бровь и глухо хмыкнул.

— У нас с леди Локпорт возникли некоторые разногласия. Я не могу сказать, как она поживает, так как через толстую дубовую дверь очень неудобно разговаривать.

— Пошли ей цветы. Женщины любят цветы, — предложил Бо с надеждой, однако в ответ услышал лишь рычание человека, которому хотел поднять настроение.

— Я готов сидеть у ее ног на цепи, если это сделает ее счастливой, но мне почему-то кажется, что она мечтает о моем отсутствии, а не о том, чтобы я был рядом.

Аманда, пришедшая с собственной миссией милосердия, услышала эти последние слова и принялась увещевать Кевина:

— Чепуха. Последнее, чего хочет Джилли, — это чтобы ты исчез из ее жизни.

Она приложила палец к губам и добавила:

— Конечно, с другой стороны, Джилли не нужен муж типа комнатной собачки-переростка. Зная твою жену, могу сказать: она скоро устанет от раболепия и изъявлений преданности и сбежит к контрабандистам — от скуки.

Это вызвало на губах Кевина слабую улыбку, и Джаред, послушный молчаливому намеку жены, взял Бо за руку и тихонько вывел из комнаты.

— Ну хорошо, — умиротворяюще начала Аманда, — теперь, когда мы одни, я хочу кое о чем спросить тебя. Ты сошел с ума, Кевин? Что, скажи на милость, ты делаешь? Хочешь оставить Джилли, не пошевельнув пальцем, чтобы удержать ее?

Кевин выпрямился, готовясь дать достойный ответ.

— Аманда, — начал он, стараясь говорить рассудительно, — Джилли прожила всю жизнь, не видя ничего, кроме бедности, унижений и стыда. Я дал ей имя, которое и так ей принадлежало. Я не знал об этом, и это единственное, что меня извиняет, и отнял у нее то немногое, что она имела, — свободу. Сейчас, если она получит хотя бы половину личного состояния Сильвестра, она станет достаточно богатой, чтобы купить Вестминстерское аббатство. Она узаконена. Она молода. Она прекрасна. Весь мир будет у ее ног. По крайней мере, все это было бы так — если бы она не была моей женой. Как могу я просить ее отказаться от всего этого, если она достойна даже большего, только потому, что такова была последняя воля ее безумного отца?

— Как? — с досадой переспросила Аманда. — Ты спрашиваешь меня как? Спроси ее! Ты ведь ее любишь, и она любит тебя, и я знаю, что вы оба будете несчастны друг без друга. Я знаю, что такое любовь, Кевин. Нам очень повезло, мне и Джареду, — мы нашли друг друга. Глупая гордость и глупые страхи могли бы разлучить нас, но наша любовь оказалась сильнее всего этого, Кевин, — закончила Аманда. — Я до сих пор была уверена, что ты любишь Джилли, но начинаю сомневаться в этом. Ни один любящий мужчина не оставит любимую без борьбы. Ты разочаровал меня, Кевин. До сих пор я не считала тебя трусом или глупцом.

Встав со стула, Кевин подошел к Аманде и поцеловал ее в щеку.

— Теперь я понимаю, почему когда-то чуть не влюбился в тебя. У меня никогда не было женщины-друга. Ты мой друг, Менди, мой добрый, дорогой друг. Благодарю тебя. Я пойду к Джилли завтра, упаду на колени перед ней, если понадобится, и постараюсь завоевать ее, — он улыбнулся. — А если это не поможет, я перекину ее через колено и хорошенько отшлепаю!

— Дурачок! Удачи тебе!

На глазах Аманды блестели слезы. Она тоже поцеловала его в щеку.

— Удачи тебе, мой дорогой, добрый друг. Ты наконец нашел свою настоящую любовь — будьте всегда так же счастливы, как мы с Джаредом, вы это заслужили!

Трава была еще мокрой от росы, когда Джилли уселась, расправив юбки, у могилы своей матери. Одетая в утреннее шелковое платье бледно-зеленого цвета, она являла собой воплощение юности и красоты — если не приближаться к ней слишком близко, иначе можно было, заглянув ей в глаза, увидеть там застарелую печаль.

— Доброе утро, мама. У меня для тебя хорошие новости, — начала она и рассказала о находке — ларце и его содержимом.

Можно было заполнить целые тома тем, о чем она умолчала: боль, испытанная ею за всю жизнь, годы, отмеченные незабываемыми оскорблениями и унижениями, но Джилли не говорила об этом. Вместо этого она сосредоточивалась на ярких моментах — на том, что выяснилось: ее мать была настоящей леди Локпорт, а Томми — виконтом. Джилли могла теперь перенести прах своих родных в фамильный мавзолей Ролингсов, расположенный на территории поместья, чтобы они спали там вечным сном, окруженные Ролингсами, умершими прежде, в ожидании тех, кто присоединится к ним позже.

Она рассказала о прекрасных драгоценностях Ролингсов, которые она, малышка Джилли, станет носить, когда начнет ездить на балы и званые ужины; она и сама станет давать балы в Холле, после того как приведет его в порядок — теперь у нее есть необходимые для этого деньги.

Однако через какое-то время ее голос утратил веселость, а голова поникла. Наступил момент, когда она не смогла больше держаться прямо. Уронив голову на могильный камень матери, она зарыдала.

— Ах, мама, я так несчастна, — всхлипывала она. — Сначала, когда я узнала все эти новости, я могла только злиться. Я могла думать только о том, как несправедливо было со стороны Сильвестра обращаться с нами так ужасно!

Она шмыгнула носом и вытерла его тыльной стороной ладони, как маленький ребенок.

— Потом я поняла, что Сильвестр, должно быть, был не в своем уме и не мог отвечать за свои поступки. Я подумала, что он чуть не умер от горя, когда погиб его старший сын, а потом Томми тоже умер, и осталась только ничтожная девчонка, которая не могла стать наследницей. Я никогда не забуду, как он был виноват перед тобой, мама, но я научилась жить со своими воспоминаниями. Но есть еще кое-что плохое, и я просто не знаю, что мне делать. Ох, мама, — ее голос сорвался. — Никогда за всю мою жизнь ты не была мне так нужна. Если бы ты только могла поговорить со мной, может быть, ты бы подсказала мне ответ.

Долгое время ничего не было слышно, кроме шелеста листвы деревьев под ветром и птичьего пения, доносящегося издалека. Потом Джилли, собрав всю свою храбрость, продолжила:

— Это касается Кевина, мама. Наш брак был заключен не по его желанию, ты это знаешь. Только подумай, — в ее голосе появился напор, — но это была также и не моя воля… Однако было время — иногда по целым дням, — когда я думала, что наш брак — единственное добро, которое Сильвестр сделал для меня. Но бывают и другие времена, — вздохнула она. — И очень часто, когда мы живем, как кошка с собакой — деремся и царапаемся, и все из-за таких глупостей! Кевин всегда жалуется на мои «безумные выходки», но я не хочу его огорчать. Я просто не привыкла следить за собой. Мне надо научиться обдумывать свои поступки, я знаю; вот и бедная Банни страдает от того, что я вовлекаю ее в свои проблемы, а почему она должна терпеть боль по моей вине?

Джилли сорвала пучок травы и принялась вертеть ее между пальцами.

— С тех пор как ты умерла, я была предоставлена самой себе, ну, конечно, были еще Хэтти и остальные, и, если быть честной, мне это нравилось. Я не подпускала никого слишком близко, а значит, никто не мог сделать мне больно, если он — ты же знаешь — умрет или покинет меня. А теперь у меня такое чувство, что я попала в свою среду. Меня окружают люди, которые говорят, что любят меня, и хотят, чтобы я тоже их любила. Анна, Бо, Аманда, Джаред, Банни, даже Райс — все они говорят, что переживают из-за меня. Это хорошо, но это же большая ответственность. Мне приходится отчитываться, куда я пошла, иначе они думают, что со мной случилось что-то плохое. А я тоже их всех люблю, но при этом боюсь, что они станут слишком много для меня значить и я тоже стану о них беспокоиться. А что, если они разлюбят меня и я снова останусь одна?

Джилли немного посидела молча, собираясь с мужеством, чтобы рассказать маме самые худшие новости. Откуда-то сзади донесся тихий звук, словно ветка хрустнула под ногой, но девушка была слишком занята своими мыслями, чтобы услышать его.

Она уселась поудобнее, потом взяла маргаритки, которые принесла на могилу матери с соседней могилы, и принялась плести из них венок, чтобы чем-то занять беспокойные пальцы.

— Я думаю, я в конце концов начала доверять Аманде и другим, но Кевин доказал мне, что я была права, не подпуская никого слишком близко. Видишь ли, мама, Кевин никогда не говорил мне, что я ему дорога, по-настоящему дорога, но были моменты, когда я в это верила. Я подпустила его близко, настолько близко, что позволила себе полюбить его. Я действительно поверила, что наконец-то встретила человека, о котором смогу заботиться, который не бросит меня и не отвернется от меня, узнав, кто я такая, — как деревенские, когда я подросла и они вспомнили, что я незаконнорожденная. Но вчера все изменилось. Я очень сильно огорчилась, когда впервые поняла, что сделал Сильвестр, я знала, что его так называемое сокровище не принесет ничего хорошего, и я знаю, что была несправедлива, когда так набросилась на Кевина.

Она остановилась на мгновение, затем продолжила:

— Но прежде чем я успела извиниться, он пришел ко мне и — ты только представь себе! — предложил мне развод, если я пожелаю. Развод! Ох, мама, теперь ты видишь, как я была права, когда не доверяла ему? Получив все, что хотел, он не желает больше терпеть меня и спешит от меня избавиться! — Джилли разорвала венок из маргариток и заплакала. — Почему он не мог просто оставить меня в покое, мама? Зачем он явился сюда и показал мне, как это бывает, когда заботишься о ком-то и надеешься, что он станет заботиться о тебе?

Ее ярко-рыжая головка упала на руки, и она всхлипнула:

— Я была права, я все знала еще до того, как он приехал, нечего было делать вид, что я ему небезразлична, и я захотела о нем заботиться, а он мне напомнил, как это больно, когда тот, кого ты любишь, покидает тебя. Я жила бы как раньше, сама по себе, и никогда не знала бы, кто такой Кевин Ролингс, не знала бы даже о его существовании. Я была счастлива в своем неведении. Но сейчас — сейчас, когда я узнала вкус того, что могло бы быть, — я не знаю, как сумею прожить остаток своей жизни без него. Ох, мама, я люблю его, должно быть, люблю — иначе почему я чувствую, что как будто бы умерла изнутри? Мне не нужно состояние, не нужны бриллианты. Мне нужен только Кевин. Почему он тоже не может полюбить меня? Пожалуйста, мама, ответь, почему он не любит меня? — печально вопрошала Джилли, зная, что не получит ответа.

Аккуратно одетый человек, тихо стоявший за спиной плачущей девушки, в какой-то момент был слишком переполнен эмоциями, чтобы говорить. Но он не мог перенести ее слез — она не должна плакать, он готов был отдать жизнь ради того, чтобы она избежала малейшей боли.

Набрав в грудь побольше воздуха, он наклонился к Джилли и обнял ее за плечи. Поставив ее на ноги, он повернул ее лицом к себе — она не сопротивлялась — и приподнял согнутым пальцем ее подбородок. Изо всех сил стараясь не поддаться мощному импульсу — крепко-крепко обнять ее, поцеловать так, чтобы у нее перехватило дыхание, — он внимательно глядел в ее мокрое от слез лицо, потом поднял одну бровь и улыбнулся своей самой обаятельной улыбкой.

— Идиотка, — ласково протянул он. — Моя самая любимая, сладкая, обожаемая идиотка… кто сказал тебе, что я тебя не люблю?

Эпилог

Поместье Сторм было похоже на своих хозяев — Аманду и Джареда Деланей: такое же теплое, гостеприимное и живое. Солнечным июньским днем несколько человек собрались на зеленой лужайке, чтобы скоротать время за игрой в покер.

Двое крепких малышей весело играли с обезумевшими от счастья щенками сомнительного происхождения, невозмутимая няня поглядывала на них поверх своего вязанья.

Рядом, в тени большого дуба, стоял стол, за которым собрались играющие. Это были Аманда Деланей, мать близнецов, Анна Чевингтон, чья неброская красота расцвела еще пышнее после рождения сына, которое произошло четыре месяца назад, и неизменная тетя Агата, худая, жилистая леди, удачно жульничавшая и не менее удачно выигрывавшая почти каждую взятку.

Бо Чевингтон растянулся на расстеленном одеяле — он играл с толстым рыжим младенцем, который с интересом наблюдал, как игрушечный кролик, будучи дернут папой за пушистый хвостик, высоко подпрыгивает.

Джаред Деланей, направлявшийся к группе, остановился на минутку и с улыбкой окинул взглядом всех этих людей, вызывавших у него исключительно теплые чувства. Затем он подошел к своей жене и поприветствовал ее поцелуем в затылок.

— Я получил письмо от Кевина, — сказал он и засмеялся над тем, как она вскочила и выхватила листок у него из рук.

— Это наверняка то письмо, которое мы ждем! — воскликнула она. — Подвигайтесь поближе, и я прочитаю его вслух:

«Дорогие наши друзья!

Надеюсь, все вы живы и здоровы, если только Бо не замучил вас до смерти рассказами о своем несравненном сыне — вряд ли он упустил такой удачный случай».

— Несносный насмешник, — громко прокомментировала тетя Агата, а про себя тихонько произнесла: «Аминь», ибо ее несчастные уши и нервы действительно находились на пределе: честно говоря, никто бы не удивился, узнав, что Бо совершил настоящее чудо, произведя на свет маленького Эдварда — хотя ребенок действительно симпатичный.

«Передайте привет Агги. Я бы очень хотел увидеть ее лицо в тот момент, когда она узнает о том, что я посрамил все ее мрачные пророчества и осел здесь, в Холле».

— Да? Ну, это неудивительно.

Что еще оставалось сказать тете Агате?

— Как могла я доверять шалопаю, который, впервые появившись в моей лондонской гостиной, жевал табак и сплевывал его в мою севрскую вазу, а еще пытался ругаться, подражая почтовым извозчикам?

— Мы были тогда молоды, Агги. Мальчики растут, ты же знаешь, — Джаред пытался оправдать грехи своей юности.

— Тебе повезло — ты встретил Аманду и остепенился, но не сразу. Сначала ты вел себя ужасно — Гонория писала мне из Лондона о твоих подвигах, и позволь тебе заметить, что молодые люди…

Джаред протянул к ней руки в знак протеста:

— Умоляю тебя, Агги, не при детях!

Аманда вмешалась в эту дружескую перепалку, издав радостный визг. Пока ее муж и его тетушка предавались воспоминаниям, она про себя дочитала письмо до конца и наконец нашла в нем то, что искала:

— Ах хитрец! — воскликнула она. — Как это на него похоже: пишет так, как будто еще ничего не случилось. Вот послушайте:

«Кстати, друзья мои, можете нас поздравить. Я был очень занят, иначе написал бы об этом раньше, но к тому времени, как это письмо дойдет до вас (учитывая состояние дорог в нашем королевстве), исполнится уже три недели с того момента, как Джилли, моя чудесная, храбрая девочка, подарит мне самую очаровательную дочку, о какой только может мечтать любой мужчина. Мы назовем ее Алисией, в честь матери Джилли. К счастью, малышка — вылитая мамочка, хотя моя великодушная жена утверждает, что у нее мои ушки».

— Ей очень повезло, если она унаследовала от Ролингса только ушки — в крайнем случае их можно будет прятать под волосами, — рассудительно заметила тетя Агата.

— Тетя Агата, — возразила Аманда, — не очень великодушно с вашей стороны говорить так. Прошу вас, не говорите такого при Джилли — вы же знаете, она молиться готова на Кевина.

Старая леди фыркнула, сдувая цветочный лепесток со своей кружевной накидки:

— А ты говорила, что она неглупая девушка! Мне это кажется очень странным!

— Ох, леди Чезвик, — нервно усмехнулась Анна, — вы так умеете достать…

Старая леди наклонилась к Анне и погладила ее по руке.

— Не преувеличивай, дорогая. Я «достаю», как ты выражаешься, лишь тех, кого люблю. Если бы мне на самом деле не нравился Кевин Ролингс, я бы говорила о нем исключительно вежливо и не произнесла ни одного худого слова.

— Могу я продолжить? — поинтересовалась Аманда, помахав письмом перед носом у остальных. И она продолжила:

«Как я уже писал вам, тетя Сильвия стала лучше относиться к Джилли с тех пор, как узнала, что она ее племянница. Конечно, Джилли тоже пришлось привыкнуть к мысли, что у нее вдруг появилась тетя — она всю жизнь была совсем одна, но оказалось все же, что она родилась на правильной стороне одеяла. Тетя Сильвия часто наведывается в детскую — они с Элси были первыми, кто нанес нам визит в связи с рождением дочери, и Джилли с удовольствием отмечает, что впавшая в детство старушка очень хорошо общается с Алисией. Моя дорогая жена потихоньку возвращает ее в реальный мир из ее собственного, созданного ее больной фантазией. Джилли просит передать вам, что она вас любит, и обещает скоро написать сама и рассказать все о малышке. Боюсь, письмо будет увесистым. Но не беспокойся, Джаред, я заплачу за доставку — к счастью, нужда позади. Надеемся получить от вас письмо со всеми новостями о тебе, Аманде, Бо и Анне (которые, надеюсь, еще гостят в Сторме).

Остаемся, родители Алисии, и в частности преданный вам и проч. Кевин».

— Уже три недели? — переспросил Джаред. — В этом весь Кевин — опять опоздал.

— Ну, — добавила тетя Агата без всякого удовлетворения, — он такой, какой есть. Придется мне признать: я горжусь этим мальчиком. Кажется, он стал мужчиной за последний год. Да, — с удовлетворением кивнула она, — Кевин Ролингс наконец стал серьезным, ответственным гражданином.

Тетя Агата, возможно, не была бы так довольна, если бы стала свидетелем разговора, происходившего в это самое время между Джилли и Кевином над колыбелью их спящей дочери.

— Посмотри на нее, Джилли, дорогая, — говорил Кевин. — Только посмотри на нее. Разве это не самый прелестный ребенок в мире?

Джилли не могла сдержать смех, увидев на лице мужа глуповато-горделивое выражение.

— Конечно, дорогой, — согласилась она, проявив женскую мудрость. — Разве я не говорила, что у нее твои ушки?

В порыве восторга он схватил Джилли в охапку и умчал ее в вальсе из детской в их общую спальню. Вращая ее так, что у нее закружилась голова, он восклицал:

— Мы наполним весь Холл нашими детьми!

Подняв голову — до сих пор она прятала лицо у него на груди, — Джилли ответила, задыхаясь:

— Ты сам не понимаешь, что говоришь. Ты хоть знаешь, сколько здесь комнат?

Кевин, чьи голубые глаза сверкали, а рот приблизился к ее губам, театрально вздохнул и пробормотал:

— Это непростая задача, я понимаю, но тем более достойная. Я предлагаю сделать первый шаг на этом пути.

И они его сделали.

Конец… Или все только начинается?

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Шекспир, «Два веронца», перевод с англ. М. Кузмина. Здесь и далее прим. пер.

2

Gillyflower — левкой (англ.).

3

Fortune — счастье, удача (англ.), читается как Форчун.

4

Принни — прозвище принца-регента, с 1820 г. — короля Великобритании Георга IV (1762–1830). Свою супругу, принцессу Каролину Брауншвейгскую, он оставил в 1796 г.

5

Шекспир «Два веронца», перевод с англ. М. Кузмина.

6

Баньши — так называют свою покровительницу ирландцы. То есть женщина-сид, фея. — Прим. ред.

7

День подарков — второй день Рождества, когда слуги обычно получают подарки.

8

Шекспир, «Ромео и Джульетта». — Перевод с англ. М. Кузмина.

Content

Кейси Майклс
Испепеляющая страсть

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Эпилог

Примечания