Вечеринка с продолжением

ЧАСТЬ I. И ПЕРЕДАЙ ПРИВЕТ ПОЛКОВНИКУ

1

— Вы переморите голодом последних интеллигентов, отвергающих мздоимство и воровство. Ваш средний класс составят неудачники от большого бизнеса, не способные талантливо и по-крупному обогатиться, морально изможденные, завистливые, беспринципные и некультурные людишки, — бушевал владелец процветающего рекламного агентства, мой университетский сокурсник.

— Вот и займись частной благотворительностью. Осточертело отовсюду слышать: «Вы такие, вы сякие…» На себя посмотрите, радетели. Взял бы «Оку» вместо «мерса» и на разницу в ценах посодержал какую-нибудь библиотеку, — огрызался государственный чиновник, мой одноклассник, по-весеннему пошедший в рост после обрезки загущающей крону имиджа сентиментальности.

— Слушай, с меня такие налоги лупят, что я вправе спросить, куда утекают мои денежки. Освободите меня от обязанности оплачивать ваше комфортное существование, и я с удовольствием помогу библиотеке.

— Знаем мы, с какой части доходов вы налоги платите, а какую прячете…

Оба они явились порознь около часа назад справиться о нашем с сынишкой житье-бытье и под предлогом того, что рассчитывают на ужин, оставить гору деликатесов. Им вечно кажется, что я и малыш голодаем, хотя самый паршивый период моей неприкаянности уже миновал. Тьфу, тьфу, тьфу, конечно. Дружим мы давно и по-настоящему, но все равно меня трогает их забота и готовность помочь. Я водрузила на стол консервы из холодильника, бутылку водки из бара, жаркое из духовки, сымпровизировала пару легких салатов и стала ждать, кого из них долг семьянина отзовет домой раньше. Оставшийся окажется в ссоре с женой, и его придется поуговаривать уступить ухабистую тропу семейной войны более молодым, резвым и глупым мужьям. Но они так разгорячились, что за содержательным трепом вот уже пятнадцать минут не замечали моего отсутствия в комнате. С таким же успехом они могли бы пообщаться и в кабаке. Тем более, что кончат взаимными деловыми предложениями, просьбами и обещаниями. Я вошла и раздала им плащи. Они разом в них облачились, поцеловали мне одновременно обе руки и отбыли, продолжая спор на лестничной площадке.

Я махнула остатки спиртного из своей рюмки, закурила и заплакала.. Могли бы уделить мне, хозяйке, хоть немного внимания. Когда мой мальчик засыпает, все дела переделаны и начинает мутить от подглядывания за чужой жизнью в телеэкран, становится одиноко и тоскливо. Чувствуешь, что самое время развлечься, и помнишь, что негде и не с кем. Так что гости в печальные поздние вечерние часы кстати. Но сегодня ребята слишком рьяно занимались собой, у и пусть катятся. Я долго реветь не намерена. Вот досмолю сигарету… Я, между прочим, уже неделю влюблена в полковника Измайлова, который обитает этажом ниже. В прошлую пятницу Виктор Николаевич меня спас. И грош мне цена, как женщине, если бы я в бескорыстного, симпатичного и холостого спасителя не влюбилась.

Я возвращалась домой из консерватории, наслушавшись органной музыки, и, смею надеяться, лицо имела одухотворенное. А спускающийся по лестнице мне навстречу мужчина имел прямо-таки рожу — тупую и пьяную. Видимо, он был из тех, кто верит в единство противоположностей. Иначе зачем ему было неожиданно хватать меня за руку и задавать ревнивый вопрос: «Чему это ты радуешься?» Благостные впечатления меня переполняли, но не с хамом же ими делиться. Я попыталась вырваться, однако он был силен. Впрочем, я тоже не слаба… голосовыми связками. Чем больнее он делал моему запястью, тем громче я требовала свободы. Тут распахнулась дверь, и возник сосед, которого наши соподъездники именуют просто: «Мент». Одет он был скудно: босой, без рубашки и майки, в тертых джинсах. Густые черные волосы с этакой артистически-благородной проседью были мокры и причесаны явно пятерней. Наверное, он вышел из-под душа, заслышав мои яростные стенания.

— Проблемы, соседка? — спросил он меня, не глядя на хулигана.

— Не пускает, сволочь, — пожаловалась я.

— Запрись с той стороны, пока не убил, — довольно спокойно велел Измайлову обиженный игнорированием собственной персоны амбал. — Я со своей бабой разбираюсь.

— Я его впервые вижу, — возмутилась я.

— Да уж не пара он тебе, — согласился Измайлов.

Я почему-то подумала, что сейчас он эффектно представится стражем порядка, потребует у мучителя документы, арестует его что ли, заставит меня какое-нибудь заявление писать… В общем, не избежать мне тягомотных деталей случайного и невольного соприкосновения с законом. Сосед молча шагнул к нам. Мужик сразу перестал терзать меня и, похоже, вознамерился заняться Измайловым. Не успел, бедняга. Измайлов был гораздо ниже его ростом, но ударил всего раз. И здоровый детинушка рухнул на пол, как в кино. Пожалуй, только грохота и хруста было больше. И смотреть на неуклюже распростершуюся у ног тушу оказалось противнее.

— Тебя проводить? — спросил сосед.

— Нет, что вы, — опасливо отказалась я. — Спасибо вам огромное.

Мне не нравится, когда со мной разговаривают на ты чужие люди. Но разница в возрасте лет в двадцать, наверное, позволяла Измайлову так ко мне обращаться. И еще ему шла некоторая фамильярность, как защитнику угнетенных обстоятельствами — вроде меня.

— Ступай домой, — велел он, ничуть не удивляясь почему-то моей заторможенности.

Слово «ступай» меня немного рассмешило, и я покорно повернулась к спасителю спиной. Но через несколько ступенек оглянулась.

— А что будет с телом?

— А тело вскоре очухается и само выползет на свежий воздух, — беспечно хохотнул Измайлов.

Мой рот непроизвольно расползся в улыбке:

— Спасибо еще раз. Могу я в знак благодарности угостить вас кофе?

— Можешь, — странно бодрым тоном уверил сосед. А потом медленно, почти по слогам довел до моего сведения: — Но уже одиннадцать часов ночи. Разумнее будет лечь в постель и как следует отдохнуть.

— А как именно следует?..

Я очень хотела задать ему этот вопрос, но решила промолчать. Потому что ноги вдруг начали дрожать, будто от страха или слабости, во рту обосновался вкус всех выкуренных мной сигарет до единой, и нудноватый шум привязанного к морю прибоя слышался все отчетливей.

— Отдыхать, девочка, отдыхать, — приговаривал Измайлов, уже беря меня за локоть и намереваясь транспортировать наверх.

— Я сама, — почти крикнула я.

А утром я проснулась влюбленной и навязчиво мечтающей напоить своего рыцаря кофе во что бы то ни стало.

Я мыла посуду, позабыв о друзьях, и уныло размышляла: «Прошло семь дней, а я Измайлова даже не видела. Какой, к черту, кофе, хоть бы поздороваться, словом перемолвиться. Что за работа у человека: совсем дома не бывает. Ну должна же я его поблагодарить, объяснить, что тогда вовсе не струсила, а просто устала, как собака устала. Что я сильная, самостоятельная, веселая и никакой озверевшей пьяни не дано поколебать твердь моего оптимизма». Заснула я в мистическую обнимку с уверенностью, что уж в предстоящие-то выходные точно его застану и достану. И невдомек мне было, что в эти самые минуты полковник Измайлов кувырком летел с какого-то чердака, что на рассвете его привезут из травмпункта с загипсованной ногой и что мы с ним еще наговоримся вволю.

2

Эта двухкомнатная квартира досталась мне от тетушки с дядюшкой, когда они переселились в лучший мир. Году эдак в семьдесят девятом было принято прописывать к себе родственников, чтобы получить после тридцати лет беспорочной службы жилье попросторнее. Вот меня как-то и ухитрились документально пристроить в их бездетную семью. После переезда я несколько месяцев даже пожила у них, чтобы люди видели: все чисто, двухкомнатная на троих, как бутылка, и должность дяди тут совершенно ни при чем. Я не понимала смысла своего пребывания на их новехонькой, еще чуть пахнущей обойным клеем территории, скучала по родителям, и мама по телефону ласково, но упорно раздражала во мне лучшее: «Дочь, надо помочь родне, они без тебя не обойдутся. Благородное дело делаешь». Ничем, кроме зубрежки и обжорства, я там не занималась. Тем приятнее было слышать высокую оценку моих стараний. О том, что когда-нибудь я буду благодарить их за эту авантюру, мама тоже проговаривалась, однако на меня это впечатления не производило. И лишь теперь, после изматывающего развода, я поняла значение собственной норы для неудачно поцапавшегося с представителем своего биологического вида существа.

Особенно дядя и тетя боялись некую Анну Ивановну, профессиональную общественницу, потомственную пролетарку, входившую во все ревизионные комиссии райкома в качестве лицемерно-нематерного гласа народа. Она сразу ощутила себя хозяйкой подъезда, устраивала муторные собрания жильцов, приглашала на них участкового милиционера и требовала разобраться с начальничками с верхних этажей. Потому что одного, пьяного, шофер каждый вечер носил в квартиру; а за другим, трезвым, водитель таскал тушенку, сгущенку и чешское пиво ящиками. Пока участковый, хищно скалясь, брал на заметку руководящих везунчиков, а сдуру явившаяся на сбор теща одного из них пыталась упасть в обморок, я и выступила:

— Вы, Анна Ивановна, перед Новым годом проверяли наш гастроном. Интересовались, много ли дефицита спрятано под прилавками. А вышли с проверки с двумя полными сумками. А на прилавках так ничего и не возникло.

Наступила недобрая тишина.

— Да у меня в сумках молоко и хлебушек лежали, — воздела к небу жирные руки Анна Ивановна.

— Неправда. Из одной мясо текло, а из другой торчала бутылка шампанского. Сумки такие набитые были, что вы их не несли — волокли.

Соседи не выдержали и расхохотались. Все всё знали, все всё понимали. А мне этот случай пошел тогда на пользу. Дядюшка немедленно отправил меня к мамочке без выходного пособия в виде шоколада и куклы, зато с ужасающими характеристиками. Когда он хлопнул нашей дверью, мама рухнула на стул и засмеялась:

— Восстановила справедливость в одном отдельно взятом подъезде, дочь? Представляю, какая физиономия была у означенной Анны Ивановны.

— Мам, физиономии давящихся хиханьками да хаханьками и никак не решающихся заржать соседей были гораздо живописнее.

С тех пор я у родственников не была. Раза два в год они являлись к нам на семейные праздники, родители наносили им ответные визиты, старого никто не поминал, и всем было хорошо. А потом, когда я обитала в безвкусно-огромном коттедже мужа, дядя с тетей одновременно погибли в автокатастрофе. Уже после похорон мама рассказала мне, что участковый был наводчиком у каких-то бандюг и квартиры обоих начальников ограбили в один день. Милиционера посадили, но украденных вещей не нашли. После этого тот мужчина, которого таскал шофер, во всеуслышание поклялся свернуть Анне Ивановне шею, но оказался клятвоотступником.

Помнится, зимой я пришла к маме повыть и сообщить, что вот-вот сбегу от мужа и перееду с сыном под родительский кров.

— Потеснитесь ради дочери и внука?

— Зачем тесниться? — лукаво улыбнулась мама. — У тебя же своя двухкомнатная три года пустует.

О, счастье! А я ведь совсем забыла, что она — моя.

Перебралась я из осточертевших апартаментов немедленно. И первой, кого встретила у подъезда, была Анна Ивановна. Она мало изменилась, только пообносилась немного. И я, идиотка, ее пожалела. И поздоровалась. Оказалось, что годы не укротили скандального, подлого нрава соседки. Да, теперь не удавалось по списку выгнать всех на субботник или устроить товарищеский суд над разбившим в лифте банку с помидорами жильцом. Зато никто не мешал Анне Ивановне приступить к индивидуальной трудовой деятельности в виде распространения слухов, сплетен и клеветы. Чему она и предалась пылко и самозабвенно.

Для начала объявила меня матерью-одиночкой, а малыша отстающим в умственном и физическом развитии. Когда меня на улице догнала милая женщина, представилась участковым педиатром и добросердечно упрекнула, дескать, отчего бяка-мама еще не показала ей бедняжку-сыночка, я ахнула. Но и только. Пригласила бормочущую: «Напрасно вы мне не доверяете» докторицу подняться к нам, предъявила неполноценного, который вдумчиво разбирал пульт от телевизора, рассеянно поедая при этом мандарины.

— Чудный ребенок. Похоже, проблем у меня с ним не будет, — усмехнулась она. — Но ведь Анна Ивановна точно о нем мне говорила… Впрочем, она странная.

Затем меня посетила всклокоченная мадам из социальной службы и призналась, что соседи сигнализировали о моем оголтелом тунеядстве при наличии голодного дитяти. Я предъявила договоры с тремя рекламными изданиями и выдворила ретивую служащую. Боже, как мне хотелось прикончить Анну Ивановну. Но я богобоязненно ограничилась тем, что просто перестала с ней здороваться. Она удивилась. Она обволакивала меня укоризной. Она телепатически передавала мне упрек за упреком. Мне было не по себе, но я не сдалась. И вынуждена признать, что однажды испытала небывалое облегчение. Как меня утомляла необходимость приветствовать врага. И насколько честнее и спокойнее с ним не общаться. Затем выяснилось, что от козней злой бабы страдала не только я.

Анна Ивановна забавлялась мучительством нестандартно нареченной девушки Норы, которая, подобно мне, не выносила длительного подчинения кому бы то ни было. Несколько частных фирм пользовались ее услугами в подготовке финансовых отчетов, но работала она упрямо на своем домашнем компьютере. Эта серьезная, европейской внешности и прикида и, по-моему, слишком размеренного образа жизни девица раздражала Анну Ивановну нежной привязанностью к двум своим таксам. Ее черно-подпалый длинношерстный с пытливо-веселыми глазами кобель и гладкошерстная элегантная рыжая сука любили увлеченно и звонко полаять на дверь. Когда в нее стучали, разумеется. Как очаровательны маленькие собаки, изображающие грозных охранников. Анна Ивановна, случайно встречая Нору, требовала заткнуть им пасти и шипела: «Людям жрать нечего, а ты двух шавок, двух проглотов кормишь. Стыдно». И всегда обещала пожаловаться в милицию и домоуправление на прелестную парочку такс. Меланхоличная Нора смотрела на нее светлосерыми равнодушными глазами и молча шествовала мимо, словно ручеек обтекал препятствие. И грустила дома.

А вот Верка вела себя по-другому. Она просто перекрикивала Анну Ивановну классическим матерком, обещала спеть на ее похоронах «Когда была модисткой» и вообще желала ей всяческих гадостей, особенно гинекологических. Анна Ивановна именовала Верку шлюхой и спекулянткой. А тридцатилетняя спелая красотка не отказывала себе в удовольствии продемонстрировать старой вредине бранную составляющую натуры базарной шалавы. Да, Верка держала на рынке лоток со шмотками и бижутерией. Она частенько предлагала нам с Норой заглянуть к ней и посмотреть недавно привезенный товар. Мы дружно отказывались, и Верка фыркала. Да, она меняла мужиков, сказать бы, как перчатки, но их у нее отродясь не было. Впрочем, у нее и мужиков нормальных не было. Каждый жил за ее счет, сколько терпела. А когда с воплем: «Алкаш, захребетник» выгоняла, еще и норовил прихватить денег на помин своего беззаботного существования. Но Верка недолго скулила. Верка продолжала искать любовь. В смысле, чтобы ее любили. Замеченному в подобном она гарантировала мгновенную взаимность. Но они притворялись. И пили. И обворовывали ее. Самое забавное, что Веркино доброе имя напрасно трепали. Ничегошеньки она никогда от мужчин не получала. Только отдавала. И количеством откормившихся и приодевшихся на ее заработанные торговлишкой без выходных и праздников средства, самоутвердившихся задарма в ее постели наглецов давно обеспечила себе пропуск в рай. Она об этом смутно догадывалась, когда напивалась.

Но, обозвав себя бестолочью, вновь и вновь повторяла ошибки добрых, глупых, и энергичных.

Например, по-соседски не давала прохода Славе и Виктору, двум бравым коммерсантам. Они не так давно переехали в наш дом. Этих Анна Ивановна ненавидела лютее, чем всех остальных. У нее при виде ребят глаза загорались, как у сотни-другой осатаневших в семнадцатом году. «Господа, баре, кровопийцы, тьфу. Суки, скоты», — шептала она им вслед. Судя по тому, какие квартиры парни купили и как натужно их ремонтировали, до упырьих выходок с платежеспособным населением им еще далеко. Но Анне Ивановне было плевать. Они для нее, словно восковые фигурки для колдуна, символ, в который сосредоточенно втыкаются иглы бессильных проклятий.

Виктор Николаевич Измайлов в черном списке Анны Ивановны появился последним. С одной стороны, он вежливо, четко и полностью выговаривал слово «здравствуйте», столкнувшись с ней у мусоропровода. И временами терпеливо растолковывал ей ее права в борьбе с человечеством и обязанности человечества по отношению к ней. С другой стороны, он отказывался отстреливать Нориных такс, пугать пистолетом Веркиных сожителей, принудительно трудоустраивать меня в третью смену на завод и надевать наручники на Славу и Виктора, чтобы выпытать, на какие шиши они жируют. Анна Ивановна все-таки долгонько числила его в людях порядочных. Но однажды перегнула палку, требуя очистить подъезд от сомнительной пятерки — меня, Норы, Верки, Славы и Виктора, навсегда. Мы, правда, накануне неожиданно были приглашены Виктором отпраздновать его день рождения. Он ходил по этажам, звонил в двери и говорил каждому одно и то же: «Я сегодня именинник, в городе недавно, ни друзей, ни родственников нет. Ты мне симпатичен (на), будь гостем (тьей), скрась мое одиночество». Ну, мы и скрасили… От души… Но ровно в одиннадцать разошлись, честное слово. Анна Ивановна ломилась в дверь Измайлова весь вечер и подсказывала меры пресечения нашего веселья, причем последние ее предложения были инквизиторскими и садистскими.

— А что, если в подъезде живет милиционер, людям нельзя пошуметь и потанцевать? — хладнокровно осведомился терпимый Измайлов во время ее шестого захода.

— Они все тянутся друг к дружке, в шайку собираются. А вы нос воротите. А потом говорите: «Организованная преступность…» Да они у вас под боком вот сейчас организуются.

Этого заявления не выдержали даже мощные тросы полковничьих нервов.

— Анна Ивановна, — проворковал он баском и сузил свои черные хитрющие глаза, — у меня своеобразная служебная специализация…

— Знаем, знаем, что вы убийц ищете…

— Информированные, — улыбнулся Измайлов. И любой, кроме Анны Ивановны, не преминул бы в эту секунду задуматься, может ли дьявол улыбаться или ему по чину положено только хмуриться. — Анна Ивановна, боюсь, вы молодых соседей слишком настойчиво провоцируете. Когда один из них или все разом дозреют до попытки избавиться от вашей опеки, я займусь этими ребятами. Но не раньше. Не раньше, дорогая.

Анна Ивановна сначала сообразила только, что сегодня нас в кутузку не повезут. К утру даже до нее дошел смысл сказанного Измайловым. И на первой же прогулке она сообщила в своем «загонном клубе», как называла Нора сборища сходящих с ума от нищеты и скуки пенсионеров, что Измайлов — коррумпированная дрянь, прожирающая в ресторанах взятки от Славы, Виктора и Верки.

— Это сколько же бедных людей на расстрел надо было обречь, чтобы до полковника дослужиться, — вопила Анна Ивановна. — Ох, мент, поганый мент. И смеет мне угрожать!

Таким образом нас, подъездных изгоев, стало шестеро. Но мы об этом еще не знали. И о том, что скоро столкнемся с опасностью покруче Анны Ивановны и что не все выживем — тоже.

3

Я встаю в пять, приходится. Дело в том, что сын не просыпается раньше половины десятого. И за эти утренние часы я успеваю побатрачить на поле, принадлежащем придирчивым и редко знающим, что им нужно, заказчикам рекламы до обалдения. Но, чтобы ринуться в труд, я должна выполнить обязательное условие: пятнадцать раз обежать вокруг дома, принять контрастный душ и выпить кофе. Иначе через полчаса попыток придать привлекательность всяким товарам и услугам меня начинает от них подташнивать и возникает упорная тяга ко сну, крепкому и спокойному, как жизнь без двигателя чужой торговли.

В ту прохладную апрельскую субботу я без энтузиазма наматывала третий круг, когда увидела нечто необычное. К нашему подъезду подкатили медперевозка и милицейский автомобиль. После какой-то суеты двое мужчин извлекли из фургончика блистающего свежими бинтами на правой ноге Измайлова и бережно поволокли на крыльцо. Я рванула вперед, словно за автобусом в цейтноте, и догнала неспешную процессию на втором этаже. Носильщики драгоценной для меня ноши стояли в растерянности, обсуждая, как отпереть дверь занятыми руками. Я храбро предложила свои услуги, пропустила мужчин вперед и решительно вошла за ними следом.

— Виктор Николаевич, что случилось?

— Ответ на твой вопрос знают все, включая тебя, — прохрипел он. — Поскользнулся, упал, очнулся — гипс.

— Я о вас позабочусь, — заявила я.

И, подумав: «Не было бы счастья, да несчастье помогло», — решила не отступать с занятых моей влюбленностью позиций. Захлопнула дверь и сунула ключи в карман. Меня очень обрадовало то обстоятельство, что Измайлов не сказал: «Свободна. Обойдусь без тебя». А лишь когда в спальне мужчины уложили его на кровать и распрямились, я поняла, что они все трое вряд ли могли произнести больше одной фразы в час. Бледные лица, густо щетинистые щеки, погруженные в темно-лиловые круги глаза без выражения и вздувшиеся жилы на руках и шеях… Эти люди смертельно устали, устали так, как мне никогда не доводилось и, дай бог, не доведется. А Измайлов еще и губы кусал, вероятно, от боли.

— Я буду в кухне, — твердо сообщила я. — Заварю чай.

Через несколько минут ко мне заглянули двое здоровых и сказали, что больной моментально заснул. Я набухала в чашки по шесть чайных ложек сахарного песка, залила горячей заваркой и подвинула им. Они пили стоя, а я бестактно их рассматривала. Один был высоким, тонким и атлетичным, как фигурист, брюнетом. Очень молодым. Второй, чуть постарше, — рыжим круглоголовым крепышом среднего роста. Мятый пиджак топорщился на нем, как на боксере тяжеловесе. «Интересно, — подумала я, — почему везде, где люди специально не подобраны по внешности, оказываются вот такие сочетания толстого с тонким, высокого с низким? Так и подмывает поразмыслить о естественности стремления к усредненности…» Но на самом деле меня это ничуть не занимало: так, дань привычке забивать голову самой, чтобы этого с ней, пустой, не делали другие. Ребята еле держались на ногах, и нам предстояло быстренько решить вопрос моего пребывания здесь.

— Меня зовут Полиной, — проявила я инициативу. — Я — соседка Виктора Николаевича. Мы с ним друзья.

Разумеется, я привирала. Но ведь Измайлов меня спас. Неужели после этого я не имею права считать его другом?

— Борис Юрьев, — представился «фигурист».

— Сергей Балков, — подхватил «боксер».

— Полковник теперь долго будет отдыхать, — властновато и резковато для теряющего сознание от переутомления объявил мне Борис. — В два часа мы привезем ему лекарства, костыли и продукты. Благодарим вас за помощь…

Ну нет, требования сдать ключи я дожидаться не стала. Давай, не самая бездарная рекламщица на свете, хоть раз в жизни успешно разрекламируй себя.

— Виктора Николаевича нельзя оставлять без присмотра. Вдруг он тоже чаю запросит, — безжалостно кивнула я на пустые чашки ребят. — А к его пробуждению надо будет сварить чего-нибудь горячего. У вас сегодня выходной? Вы сможете это сделать? Или обеспечите ему сухомятку?

Борис неуверенно уставился на мою спортивную экипировку. Зато Сергея упоминание о домашней еде проняло:

— Да, да, Полина, покормите его хорошенько. Он почти двое суток питался сигаретным дымом.

— Но полковник ничего… — словно очнулся Борис.

— Вам необходимо поспать, иначе вы вряд ли сможете быть полезными Виктору Николаевичу, — сердито тявкнула я на несносного упрямца.

— Пошли, Боря. На кого еще оставлять мужчину, как не на домовитую хорошенькую соседку, — попытался улыбнуться Сергей.

— Если вы в чем-нибудь сомневаетесь, я могу принести паспорт, сводить вас к себе, — обиженно дожала я.

— Ладно, до четырнадцати ноль-ноль, — решился Борис.

Я умею ценить поддержку. Поэтому тронула Балкова за рукав и прошептала: «Спасибо, Сережа». «Чего там, лишь бы полковнику уход организовать», — громко и строго ответил Сергей. Да, характеры у них обоих могучие.

Прежде всего я отправилась к Измайлову. Он действительно спал, но это больше походило на забытье: кулаки сжаты, лицо насуплено. Потом вернулась в кухню и заглянула в холодильник. Отлично, этот человек на еде не экономил. Конечно, видно было, что он одинок: на полках преобладали консервы. Но и для приготовления нормального обеда тоже хватало провизии. Впрочем, насчет одиночества я вдруг засомневалась. Ему за сорок, это очевидно. Работа у него чумовая, он на ней днюет и ночует. Тогда почему его дом так модно и красиво обставлен? Ни единой лишней вещи, но то, что есть, отменного качества. Зачем ему музыкальный центр, подходящий для выпендривающегося в среде меломанов юноши? И чистота везде потрясающая. Так, сразу после обеда надо устроить в своем жилище генеральную уборку: шторы постирать, кафель отмыть… В общем, по сравнению с этим мужским обиталищем у меня — конюшня. Одна радость, что пока не авгиева. Нет, не похоже, что он обходится без подруги. Вон веничек из раскрашенных перьев — картины и книги обметать. Не то что мужчина, три четверти женщин на такой не раскошелятся, привыкнув к тряпке, если не перед кем хвастаться. Зато не откажутся получить в подарок. Хотела бы я взглянуть на даму сердца, которой полковник обустроил быт. Приуныв, я открыла тумбочку для обуви и не обнаружила тапочек маленького размера. А единственная зубная щетка в ванной вернула меня с пути, ведущего к депрессии. В сущности, пусть сюда хоть топ-модель заявится. Я всего лишь сердобольная соседка, платящая добром за добро.

Я посмотрела на часы: половина седьмого, можно звонить. Взяла из комнаты переносную трубку, устроилась в кухне и набрала родительский номер.

— Мама, ты не заберешь малыша на выходные?

— Заберу и больше не отдам, — легко пообещала мама, ничуть не шокированная моей просьбой в такой ранний час.

Они действительно любят внука. Особенно мой папа. Он бурно хотел сына. И появление в семье наследника воспринял как заслуженную милость небес к себе. Меня, девчонку, держал в ежовых рукавицах. А его, мальчишку, балует. И наслаждается. Но не об этом речь. Мама классный организатор. Велела мне переодеться, подкраситься и дожидаться ее, не тревожа малыша.

— И, пожалуйста, изволь тщательно причесаться. Ты вечно бродишь с неукрощенной гривой… Нет, не далекая от искусственности, а элементарно лохматая. Когда я приеду, можешь отправляться по своим неотложным даже до приличного времени делам. Я накормлю ребенка завтраком, соберу и увезу. Без тебя слез будет меньше. Скажу: «Маму в редакцию вызвали». Но учти, дети растут быстро, и скоро этот номер у нас проходить перестанет.

Мы так и поступили. В девять часов я вновь отперла дверь квартиры полковника и всерьез занялась готовкой. Рассольник, мясо в горшочках, пироги с капустой и яблоками, кисель. Если бы я не стеснялась безудержно расходовать чужие запасы, наверное, разогнавшись, состряпала бы три обеда на выбор. Но приходилось сдерживать себя. Пока я привела в порядок подразгромленную в ходе творческих поварских экспериментов кухню, огромные напольные часы Измайлова пробили два. Балков с Юрьевым не опоздали. Ввалились порозовевшие, выбритые, симпатичные, бухнули на стол три громадных пакета и коротко доложили:

— Молочные продукты, овощи-фрукты, мясо.

— А лекарства и костыли? — недовольно спросила я.

— Сержант доставит через сорок минут.

— Через сорок минут или минут через сорок?

Меня всегда злили самоуверенность и категоричность. Что за страсть у людей назначать конкретные сроки, не учитывая возможности всяческих неожиданностей. Моя сварливость их изумила.

— Через сорок минут сержант привезет костыли и лекарства, — мирно повторил Сергей Балков. — Плюс-минус минута.

Тут из спальни донесся весьма зычный зов полковника. Но теперь, вооруженная ножом и лопаточкой, командовала здесь я. И парни отправились к полковнику только после того, как получили указание готовить его к приему вкусной и здоровой пищи. Когда я вкатила в спальню сервировочный столик (и такой в доме имелся), мужчины затаили дыхание. Балков завистливо ухнул. Юрьев сдержался, но явно из последних сил. Даже Измайлов ненадолго онемел. И вместо того чтобы изгнать меня, самозванку, к чертовой матери, малодушно простонал:

— По какому случаю банкет?

— Вам выпить надо, — высказала я.

— Бар в соседней комнате, — не осмелился отказаться Измайлов. — Дверца вращается, не теряйся.

Я отлила из бутылки три рюмки водки в хрустальный графинчик и закончила сервировку. Тут уж и Борис Юрьев взвыл.

— Полина, забери их в кухню и накорми, — сжалился Измайлов. — Только без спиртного. Они — парни холостые, вряд ли им часто удается вкусно поесть.

— Пошли, — позвала я.

Сергей тронул меня за рукав и прошептал: «Спасибо, Поля». «Чего там, лишь бы полковник был доволен», — рявкнула я. Мы втроем захохотали. Измайлов глянул на нас как на сумасшедших.

— Не волнуйтесь, — успокоила я его.

— Вот что мне в ней нравится, так это умение кого угодно рассмешить, — пробурчал Измайлов.

Я было воспрянула духом по поводу «нравится», но вспомнила свой злосчастный видок при последней нашей встрече в подъезде. Здорово же я его тогда насмешила, получается. Какой, однако, ехидный тип этот полковник.

Ребята уминали рассольник. Я разбирала сумки, чтобы не терять времени. Из первой я извлекла двадцать пачек творога. Двадцать!!! Вероятно, даже спина моя каким-то образом выразила потрясение.

— Это чтобы перелом скорее срастался, — пояснил Сергей.

— Я предупреждал, что разумнее купить препараты кальция, — отмежевался от него Борис и для пущей важности добавил: — Таблетированные.

— И таблеток сержант купит, — прогудел крупномасштабно-хозяйственный Балков. — Но творожок с маслом и медом — это же верняк.

Я с детства испытываю отвращение к творогу. Поэтому после слов Сергея впала в апатию. Охваченная какой-то зудящей ленью, я все-таки продолжила ревизию. И с ужасом обнаружила десять пачек сливочного масла и трехлитровую банку меда.

— Тут на целое травматологическое отделение.

— А наш полковник десятерых стоит, — гордо проворчал Балков.

Я мысленно пересчитала известные мне блюда из творога: ватрушки, вареники, королевская ватрушка, и мученически вздохнула.

— Я хотел загрузиться ананасами, бананами, киви, чем-нибудь экзотическим, — не дожидаясь, когда я открою вторую сумку, объяснил Борис. — Но он уперся…

— Полковник тебе не обезьяна. А бананы податливые, в них зубы вязнут, — неуступчиво огрызнулся Сергей. — Яблоки, груши — мужские фрукты.

Видимо, они начали ругаться еще на рынке и теперь искали во мне арбитра. Нет, голубчики, вы обречены на ничью.

— Крупная морковь. И молодцы, что про капусту и лук вспомнили, — елейно похвалила я.

И взялась за последний пакет.

— Полковник не обезьяна, полковник — собака, — прокомментировал Юрьев.

Я торопливо стала вышвыривать содержимое. Ах, вот в чем дело. На дне, под куском вырезки, лежали прекрасные бульонные косточки.

— Боря до сих пор не ведает, из чего варят суп, — не удержал шпильку Балков.

— Ты, Сережа, часом не кулинар?

Тираду Бориса прервал звонок в дверь.

— Плюс-минус минута, — передразнила я. — Полчаса всего прошло, а ваш сержант тут. Наверняка чего-нибудь не раздобыл.

Стоило мне повернуть диск замка, как дверь рывком распахнулась. Меня отбросило к стене. Ребята вскочили. Через порог, как кенгуру в мультфильме, перепрыгнула Верка. С норовящими покинуть орбиты глазами, вопя: «Виктор Николаевич, миленький, спасите, помогите», — она ткнулась в кухню и комнату, потом метнулась в спальню. Мы бросились за ней. «Господи, а не Верка ли тут хозяйничает?» — успела все-таки взбрыкнуть во мне старушка-ревность.

4

Верка ничего не соображала. Она продолжала молить о спасении и шмыгать красным носом даже тогда, когда Измайлов поинтересовался, кто, собственно, так ее напугал. Тяжелое копыто ревности уже дырку в моей утихомирившейся было душе проделало. Поэтому я демонстративно выкатила столик с тарелками, стаканом, рюмкой и графином. Пусть видит, что я здесь по делу. По личному делу, между прочим. Полковнику пришлось отдать должное: следов еды и питья в посуде при визуальном осмотре не обнаруживалось. Разве что при химическом анализе… Обожаю, когда мужчины благодарно-много едят. Пропустить что-нибудь занимательное я не боялась: Верка орала благим матом. Обычно ей удавалось справляться со своими многочисленными нахлебниками самостоятельно. А теперь, вероятно, нарвалась на агрессивного молодца, который отказался покидать понравившийся дом и защищает свою потребность бездельничать в нем кулаками.

— Полина, принеси, пожалуйста, Вере воды, — крикнул Измайлов.

Я даже не пошевелилась. Я, расправив плечи и дыша полной грудью, секунд тридцать неподвижно переживала триумф. Ах, как это он по-свойски, подчеркивая, что я знаю, где у него вода, где чашки. Конечно, вода текла из крана, а чашки стояли на видном месте на подносе. Но полминуты расслабленности и блаженного идиотизма были прекрасны. Я принесла необходимый атрибут истерики и подала Верке. Чашка запрыгала у нее в руках, как живая. Я перехватила ее, уже летящую к полу, и забеспокоилась по-настоящему. Верка не нервная институтка, с чего ее так трясет-то? Одета аккуратно, явно для выхода, спиртным не благоухает… Тут Сергей Балков выступил из угла, где они с Борисом Юрьевым скромно зрительствовали, невысоко приподнял Верку, слегка тряхнул, словно копилку — зазвенит, не зазвенит, и кинул в кресло. И настала тишина.

— Рассказывай, Вера, — велел полковник.

— Я пришла, а он сидит возле двери, — глухо и отстраненно сказала Верка. — А я его полгода не видела, клянусь. Но все равно эта сука, Анна Ивановна, и вообще все соседи знают, что он ко мне ходил. Виктор Николаевич, я…

В голосе Верки опять забулькали слезы.

— Угрожал? — перебил ее Измайлов.

Однако у Верки совершенно несвоевременно начал проясняться взгляд.

— Виктор Николаевич, так вы загипсованный, вы на больничном? Вы не работаете? Ой, я несчастная, ой, невезучая, — снова заголосила она.

— Молчать, — гаркнул Измайлов, — отвечать на вопрос: угрожал?

— Нет, — надсадным шепотом сообщила Верка. — Никому он грозить не может. Мертвый он.

Профессионалы от дилетантов отличаются скоростью протекания реакции соединения со своим делом. Верка еще недопроизнесла «мертвый», а Бориса Юрьева и Сергея Балкова уже не было в квартире.

«Так, — подумала я, — это тянет на анекдот. Сейчас Измайлов спасет Верку, и она в него тоже влюбится. Что мой хулиган по сравнению с ее мертвецом. Ничего-то мне в жизни легко не дается, даже полковник со сломанной конечностью». И вдруг сквозь эту навязчивую чушь пробился смысл Веркиных фраз. В нашем подъезде, возле ее двери, восседает труп. Настоящий? Черт, да какой же еще? «Слава богу, я отправила ребенка к родителям», — сработал во мне материнский инстинкт. Рефлекторно я плюхнулась в кресло рядом с Веркой, обняла ее за плечи и тихо спросила: «Страшно было, когда нашла?» Верка не вздрогнула, а дернулась.

— Полина, на минутку, — позвал меня из прихожей размеренный, гудящий голос Балкова.

Мне уже было не до триумфаторских замашек. Я испуганно поднялась, мельком взглянула на Измайлова и пошла на зов. Причем торопиться мне не хотелось. Сергея я нашла в кухне.

— Вот лекарства, вот рецепты, вот костыли…

Он так буднично перечислял необходимое Измайлову, что я поняла: никакого трупа нет, все Верка навыдумывала. Я повертела головой в поисках сержанта. Но мы с Балковым были вдвоем.

— Так что там случилось? — машинально спросила я.

— Убийство там случилось, — флегматично отозвался Балков. — Нам без тебя, Полина, сегодня не обойтись. Уведи эту девушку в зал, одну не оставляй. Мне надо доложить полковнику.

— Костыли захвати, вдруг ему встать понадобится.

— Зачем? У него режим постельный, — возмутился моим предположением Сергей.

— Ты в туалет сам не ходишь и другим не советуешь? Извини, право слово, — взорвалась я.

— Охо-хо, — невольно по-мальчишечьи хихикнул Балков, — насколько женщины сообразительнее мужчин.

Мне бы уже тогда прикинуть, каково быть связанной с ними, постоянно пребывающими в аду человеческих преступлений. Но я ничего, кроме ответственности за данное поручение, не испытала. Впервые в жизни судьба пускала меня во всамделишную тайну, страшную тайну. Нам ли, насмотревшимся ужастиков и криминальных драм, пасовать. Тяготы участия в событиях, по печальным результатам которых впоследствии пишут сценарии, не укладывались в моем обывательском сознании. Если бы мне сейчас удалось выловить золотую рыбку, о которой мечтает мой сын, я бы попросила одного: чтобы ничего происшедшего не произошло. Но еще длилось «тогда», и я отправилась выманивать Верку из полковничьей спальни.

Доклад Балкова затягивался, потом к Сергею присоединился Юрьев, и мужчины застряли у постели Измайлова надолго. Я нарастворяла полный кофейник кофе и отпаивала им Верку, будто задалась целью спровадить ее на тот свет передозировкой кофеина. Да только нас, находящихся на самосодержании женщин, кофеином, никотином и алкоголем не очень-то проймешь. Другое дело, если мы захотим медленно и мучительно умереть. Но это уже вариант для мазохисток. Мы с Веркой таковыми не были. Мы еще надеялись не только встретить, но и, по ее выражению, схомутать, а по моему — удержать, какого-нибудь пусть не юного, но благородного принца. Я ничего у нее не выспрашивала — Сергеева приказа на то не было. Верка сама начала говорить. И остановить ее было невозможно.

Она размечталась завести второй лоток, с канцтоварами. Поэтому наняла продавщицу и, засадив ее за свой первый прилавок, отправилась хлопотать о разрешениях. Нужный чиновник шлялся неизвестно где. У Верки аж конверт со взяткой в кармане взмок, пока дожидалась. Наконец в два часа объявили, что сегодня его уже не будет. Подумаешь, назначил: суббота, самим соображать надо. Дружно выматерившись, составив список своих фамилий и всучив его секретарше с вознаграждением и просьбой в понедельник начать с них, просители разошлись. Верка решила зайти домой, поесть, а потом устроить контрольную проверку своей работнице. А то она из шустрых, но тупых. Да и не грех выяснить, не обижают ли новенькую базарные аборигены. Верка ее учила: «Начнут наезжать, посылай ко мне, а не на три буквы». Девка вроде обещала. Но Верка предпочитала активный патронаж.

На свой четвертый этаж Верка поднялась без приключений. Кажется, и злость на присутственные места поутихла. И предчувствие, что в следующий раз точно повезет, защекотало изнутри. Он расселся на полу возле ее двери и смотрел перед собой в одну точку. Скотина. Он никогда не жил с ней, так, трахались раза два в неделю. Зато однажды исчез, позаимствовав больше, чем все остальные вместе взятые. Верка это ему и припомнила с ходу, когда еще целый лестничный пролет до него оставался:

— Никак должок приполз отдавать?

Он не то что ответить, даже башку повернуть в ее сторону не соизволил. Верка заподозрила, что пьян в сосиску, может, и спит. А когда приблизилась… Башка-то оказалась разможженной, вся ее дверь в кровище. Но Верка не струсила. Она у себя на рынке всякого навидалась. Там такие драки бывают, с поножовщиной. Поэтому она первым делом взяла его за руку. Вдруг просто ранен? Но он уже застыл. И тут Верке так обидно стало. Мужик разбогател, наверное, шел к ней рассчитываться, каяться, признаваться, что жуткие секретные обстоятельства вынудили его полгода назад обчистить ее тайники, а вообще-то он ее любит и очень переживал все это время.

В сем месте Веркиной любовной ахинеи я заерзала. Мне почудилось, что я с Измайловым перегибаю палку. И если не перестану вести себя как помешанная, то скоро уподоблюсь Верке. Нет, нельзя давать себе воли, иначе неизбежно станешь презираемым, сексуально озабоченным посмешищем.

Верка тем временем безо всякого смущения описывала последующие за своим наивным порывом действия. Она обшарила карманы мертвого друга, слабо рассчитывая найти бумажник с причитающейся ей уже давненько суммой. «Вот те крест, без процентов, лишь бы свое вернуть», — всхлипывала она. Но какое там! До нее все выгребли. Воры, одни воры кругом. Она представления не имела, что делать дальше, но вдруг в подъезде хлопнула какая-то дверь. Этот звук и расшугал ее неповоротливые мысли. Она обмерла; а что, если заподозрят ее? Не в убийстве, нет, она же не убивала. Но, скажем, в мести? Наняла кого-нибудь, чтобы вытрясти свои кровные, а они перестарались? Почему труп у ее двери бросили? А просто так. Из гадостности характеров. Потому что все — гады. Тем более, что Анна Ивановна как-то с этим парнем лаялась. Когда он забыл воду выключить и три этажа залил. Старуха прибежала выяснять, что происходит, а он ее с лестницы спустил. Таких не забывают. Она его точно узнает, милиция, наверное, всем соседям будет фотографии показывать. Анна Ивановна воспользуется случаем и такого про Верку наплетет, что уже никому не докажешь, что она, Верка, женщина трудящаяся и порядочная.

Вообразив, как Анна Ивановна может «воспользоваться случаем», я энергично закивала, соглашаясь с Веркиными худшими опасениями.

— Я вспомнила Виктора Николаевича, — подобралась к известному мне финалу Верка. — Как я боженьку молила, чтобы мент дома оказался. И ведь не оставил он меня, безвинную.

— А какой толк от полковника? — поинтересовалась я.

— Виктор Николаевич меня десять лет как облупленную знает. Разве он Анну Ивановну станет слушать? Тем более, он начальник над теми, кто расследует убийства. Большой начальник, не сомневайся. В таких ситуациях и с уборщицей из милиции знакомство водить — удача. А тут самый главный — сосед. Повезло.

Несколько обескураженная Веркиными рассуждениями о пользе соседства с Измайловым, я вынуждена была обуздать свой сарказм. В конце концов не я наткнулась возле своей двери на труп должника и бывшего любовника.

— Вер, а тебе его хоть чуточку жалко? Приятеля твоего? Он тебя обворовал, бросил, но…

— Себя мне жалко, — жестко и быстро ответствовала Верка. — Дверь от засохшей крови час отмывать придется. И когда неприятности от мужиков прекратятся? Когда кто-то и мне скажет: «Веруня, ты женщина, ты не дойная корова»? Да я такого озолочу. Эх, Полина, скорее бы климакс, что ли.

В комнату неслышно вошел Борис Юрьев.

— Пройдемте к полковнику, Вера Алексеевна. Только сразу вас предупреждаю: позже не вздумайте надоедать полковнику, так сказать, по-соседски. Представьте себе, что вы забыли его адрес. Иначе ваши действия могут быть истолкованы самым невыгодным для вас образом.

«Вот тебе и «повезло», — подумала я сочувственно. Верка, будто ее на казнь уводили, обернулась ко мне: «Поль, прости, если что не так». У меня слезы навернулись. Бесчувственный Юрьев довольно бесцеремонно подтолкнул ее к выходу.

И вместо него в дверном проеме возник Балков.

— Полина, спасибо за все. Полковник просит тебя идти домой.

— До свидания, — мрачно сказала я.

Да, сколько полковника не корми… Из спальни раздались крики.

— Беги, Сергей, я захлопну дверь, — покорным тоном пообещала я.

Балков пошел по коридору в одну сторону, я — в другую. На цыпочках повернула направо и закрылась в кухне, бубня:

— Уберусь, дайте срок. Вот перемою посуду, сложу в холодильник продукты и сразу же уберусь отсюда.

5

Верку отправили восвояси примерно через час. Сразу после нее явился какой-то мужчина и сообщил: «С соседями покончено». Видимо, детали этого действа были пикантными, потому что его без промедления проводили к Измайлову. Наконец в семь часов вечера в прихожей состоялся обмен прощальными репликами. Я очень хотела, чтобы сыщиков не понесло зачем-нибудь в кухню: было стыдно перед обманутым мною Балковым. Но обошлось. А вот полковник проинспектировать свои скромные владения не отказался. Когда Измайлов увидел меня, безмятежно покуривающую за чашечкой кофе, он покачнулся на своих костылях и скорчил свирепейшую гримасу. Но рта раскрыть не успел.

— Что себе позволяют ваши резвые мальчики, — гневно возопила я, мысленно извиняясь перед Юрьевым и Балковым. — Продукты валялись по углам и тухли, грязные тарелки приманивали тараканов…

— У меня тараканы? — панически заозирался Измайлов. И стало заметно, как неуклюж он на костылях с непривычки. — Кошмар. Нет, Полина, здесь нет никаких тараканов.

— Будут, — сурово предрекла я, — если не мыть посуду сразу после еды.

— Но я только сейчас освободился, — начал оправдываться Измайлов.

О, да он был чистюлей! Какая прелесть. И еще ему в голову не пришло, что уборкой обязаны были заняться я, Сергей или Борис. Редчайший человеческий экземпляр. Все-таки у меня нюх, в кого попало я не влюбляюсь. Но надо было срочно закрепиться на отвоеванных бытовых позициях.

— Я себя упрекаю, не вас, — отрезала я. И поспешно смягчилась: — Не издевайтесь над ногой, присаживайтесь. А еще лучше, идите ложитесь. Я подам ужин.

— Ужин? — жалобно переспросил Измайлов. — Какой ужин, а? Полина, я отослал тебя домой два часа назад.

— Вы предложили мне это через посредника, — уточнила я формулировку. — Но, во-первых, я решила прибраться. Из сострадания. Представила себе, как вы, напряженный, вымотанный, обнаруживаете здесь бедлам… Во-вторых, я не любительница шастать по лестницам, по которым таскают изуродованные трупы. А вы запамятовали приказать Балкову меня проводить.

— Трупа уже не было, — нахмурился Измайлов.

— Меня об этом в известность поставить не удосужились, — вновь согрешила я против Сергея. И, не решившись на театральную паузу, продолжила: — В-третьих, меня еще не допрашивали. Я не намерена давать показания ни Сергею, ни Борису. Мне будет чудиться, что они необъективны из-за пирогов. А вот с вами, даже «спасибо» не сказавшим, я охотно поговорю.

— Прости, пожалуйста, я ведь действительно не поблагбдарил тебя. Но как раз Вера…

Я не выдержала его смущения и засмеялась:

— Будет вам, Виктор Николаевич.

— Полина, какими допросами ты бредишь? — усмехнулся наконец Измайлов. — С тобой побеседуют… Впрочем, и этого не надобно. У тебя стопроцентное алиби: ты целый день проторчала у меня. Безвылазно. Бессменно. Неотлучно.

— Вам пирог с капустой или с яблоками? — небрежно разыграла я глухоту.

— И с тем, и с другим, — обреченно заказал Измайлов. — И чаю с лимоном, если не трудно.

Умел полковник отступать, ох, умел. А может, он просто ни с бабами, ни с дамами не связывался?

После ужина выяснилось, что у него ко мне есть вопросы. Он неимоверно осунулся, почти потерял голос и против воли косился на поврежденную, наверняка разболевшуюся к ночи ногу. Но он принадлежал к горькому типу людей, не вызывающих жалости в любом виде и состоянии. Все уверены в их жизнестойкости, все игнорируют внешние признаки бессилия. Им не льстят, их не щадят, не утешают и не успокаивают. Со временем они привыкают к душевному самообслуживанию. Такие всегда втроем с богом и совестью. И честь стать четвертой в их интимной компании надо заслужить. В общем, сообразив это, я перестала валять дурака.

— Виктор Николаевич, вы меня простите за назойливость. Я правда хотела только помочь немножко. Вы напрасно мучаетесь. Сержант лекарства привез, я разобралась в рекомендациях и дозах. Вот снотворное, оно попозже пригодится, А вот сильное обезболивающее. Две таблетки на прием; покой обеспечен. Держите. И отложим на завтра деловые разговоры.

Я это видела. Он схватил не две, а четыре таблетки и проглотил их без воды. Господи, каково же ему пришлось сегодня. С минуту он сидел, закрыв глаза. А когда открыл, в них непонятно откуда взялась смешинка. Выглядел он чуть виновато.

— Полина, я подчиняюсь. Только в этой суматохе куда-то делись ключи. Тебе не попадались?

— Я отдам их вам в обмен на слово пускать меня к себе ежедневно, скажем, часа в два, чтобы приготовить поесть и слегка убрать, — серьезно пообещала я.

Измайлов явно растерялся.

— Я уже приноровился к костылям, сам с хозяйством справлюсь. Руки-то целы. И мозги не набекрень.

— Тогда я не верну вам ваши ключи. А способности своих рук и мозгов можете проверить, попытавшись отнять их у меня.

Я не кокетничала. И впредь не собиралась. Я просто уже наверняка знала, что после грязи и вони преступлений ему необходима домашняя чистота. Поддерживать ее он все равно не в состоянии и будет страдать. Он не станет вовремя есть, он искурится, он затоскует. И все потому, что стесняется взваливать на кого-то свои проблемы. Он, умеющий отдавать приказы, не желает обременять собой даже меня, доброволицу. Мудрый человек, он понимает, как быстро надоедает делать добро, когда доброделание вносится в дневное расписание. Только одного он не учитывает: я в него влюблена. Поэтому мне не надоест.

— Полина, ты шантажистка, — печально охарактеризовал меня Измайлов.

— Пусть, — послушно согласилась я. — Но что делать, если это — единственный способ навязать вам искреннюю дружескую помощь. Вы, господа милиционеры, совсем одичали. Полагаете, что все люди корыстные мерзавцы.

— Ладно, ладно, обещаю. Не вгоняй меня в краску, — капитулировал взятый моральным измором Измайлов. — Человек ты своеобразный, с тобой не соскучишься. И готовишь талантливо: в рассольнике, между нами, черт знает что плавало, никакими рецептами не предусмотренное. А вкусно было…

Я ушам своим не верила. Он согласен? Он в самом деле согласен? Измайлов смотрел на меня устало и очень тепло. Я расслабилась.

— Виктор Николаевич, одаренность — мой главный козырь.

— Нахалка, — укоризненно вздохнул он.

Нет, нельзя с ним расслабляться ни на секунду.

Воскресенье для меня началось неожиданными осложнениями с мамой. Я позвонила ей, справилась о сынуле и рассказала про происшествие в подъезде. Мама сразу решила, что у нас принялся орудовать неуловимый маньяк. Она категорически отказалась возвращать мне ребенка, пока матерого негодяя не изловят. Более того, потребовала, чтобы я немедленно собиралась к ним.

— Папа скоро за тобой заедет. Возражений не принимаю.

Однако пришлось принять. Она знает, я жестко упряма. Договорились, что малыш недельку поживет с ними, а я переберусь, если возникнет даже намек на опасность. Что это такое, ни она, ни я представления не имели, но как-то удовлетворились договоренностью. Поклявшись соблюдать осторожность, я с облегчением повесила трубку.

Потом я драила квартиру, пытаясь не думать об Измайлове. Я восстанавливала внутреннее равновесие между радостями и горестями, проборматывая, как мантры, строчку: «Но пораженья от победы ты сам не должен отличать». В конце концов я выяснила, что слово «должен» меня сердит. Почему должен? Кому должен? В общем, когда подошло время свидания с полковником, я уже так сама себя утомила, что поскакала вниз вприпрыжку. Он владел костылями еще не виртуозно, но вполне сносно. Он был качественно выбрит, одет в широкие шорты и милую синюю клетчатую рубашку. Я напрочь забыла вчерашние монашеские намерения не лезть в их с богом и совестью дружный коллектив. Бог и совесть есть и у меня. Тем не менее мне не хватает человеческой любви. Что в этом плохого?

Измайлов был весел и приветлив. Отчитался, что позавтракал поздно, назначил обед на четыре: «Только поедим вместе». Я с лету перестала нервничать, потеряла заготовленную на случай его дурного настроения чопорность и довела до полковничьего сведения версию мамы о маньяке.

— Ты с порога прямо к делу? — засмеялся Измайлов.

— А вы расположены к легкомысленному времяпрепровождению?

— Я расположен и намерен расположить тебя к кофе с коньяком.

— Ой, здорово!

Я воскликнула это и прикусила язык. Разве можно демонстрировать такое оживление, такое непосредственное рвение и ликование, когда мужчина предлагает выпить? Измайлов стоял и странно, будто ожидал чего-то, смотрел на меня.

— Мне надо уверять вас, что я не пьяница? — робко прервала молчание я.

— Не надо, — разрешил он, давясь смехом. — Не зацикливайся на общепринятых правилах поведения. Ты в состоянии естественности такая забавная…

— Можете развлекаться, я не обидчива, — выпалила я.

— И славная, — закончил он.

Вот это уже кое-что. И с чего я взяла, что у меня нет ни единого шанса? Боясь обнаглеть и потерять бдительность, я помялась-помялась и ляпнула:

— Бар в соседней комнате, дверца вращается…

— Так не теряйся, — подмигнул Измайлов.

Через десять минут мы извлекали удовольствие классическим способом — из бокалов. Но, видимо, убийство произвело на меня более сильное, чем мне казалось поначалу, впечатление. И я опять о нем заговорила.

— Виктор Николаевич, а когда вы начнете расследование?

— Давно начали.

— Будете выяснять, кому эта смерть выгодна, да?

— Если бы все убийства совершались из выгоды, Полина, нам бы нечего было делать. Кстати, раз уж тебе эта тема покоя не дает, может, познакомишь меня с соседями по подъезду? Дома я бываю редко, так что практически никого не знаю.

— Я, к сожалению, тоже. Не любопытна. Разве что…

И я поведала ему об Анне Ивановне и тех, кто присутствовал на дне рождения Виктора. Измайлову захотелось выяснить, как расположены квартиры моих знакомцев.

— Вообразите, мы поднимаемся по лестнице. Справа будет однокомнатная квартира, рядом с ней, прямо — двухкомнатная. За мусоропроводом тоже двухкомнатная, а напротив однокомнатной — трехкомнатная. Значит, на втором этаже в однокомнатной живет Анна Ивановна. В дальней двухкомнатной вы, в трехкомнатной Нора с таксами. Ваша и ее лоджии соприкасаются. На третьем этаже в однокомнатной живет Виктор, в соседней двухкомнатной я. На четвертом этаже в однокомнатной обитает Верка, а в двухкомнатной надо мной Слава. Еще я знаю двух старушек сестер с шестого и…

— Не надо. Давай ограничимся молодежью.

— Давайте. Я бываю у Норы, мы с ней иногда пьем чай и болтаем. Верка и меня, и ее частенько зазывает к себе, когда свободна от мужей. Но нас ее базарные россказни не занимают, и мы отбрыкиваемся. У Славы я не была, но Верка захаживает. Она к нам ко всем захаживает: то соли попросит, то сигарет стрельнет. Простецкая барышня. У Виктора мы тогда праздновали.

— А сейчас Вера замужем?

— Нет, в творческом поиске.

— Из упорных.

— Скорее, из напористых.

— Полина, ты левша? — вдруг огорошил меня Измайлов.

— Да, но переученная. У меня и сынишка левша. Я его не трогаю и учителям в школе не позволю. Это ужасно, когда из руки вырывают карандаш и насильно перекладывают в другую руку.

— Правильно.

— А как вы догадались, Виктор Николаевич? Что-нибудь из репертуара Шерлока Холмса?

— Ай-яй-яй. Ты еще и детективы почитываешь?

— Бывает. Не вам, сыщику, будь сказано, но они мне быстро надоедают.

— Мне тоже. Я обратил внимание, что ты квартиры против часовой стрелки считаешь, в обратном номерном порядке.

— А я на это никогда внимания не обращала. Но постоянно путаюсь, когда приходится объяснять кому-нибудь…

— Умница. Еще коньяку?

— Нет, нет, спасибо.

— Тогда, будь любезна, подогрей кофе.

— Изысканно сегодня общаемся. Сейчас сделаю.

Когда я вернулась в комнату, коньяк был вновь налит. Что ж, гулять так гулять. Меня как-то незаметно понесло на обочину дележки впечатлениями. Исключительно восторженными, разумеется.

— Виктор Николаевич, что нынче можно сделать из обычной однокомнатной Ленинградки. У Виктора после ремонта такая красотища. Сантехника итальянская изумительная. Плита встроена в тумбочку. Даже не верится, что ванная и кухня в нашем занюханном доме. И устанавливают ребята из магазина. Пока не убедятся, что все о’кей, не уезжают. А назавтра звонят и справляются, как дела. Так удобно. Я как страшный сон вспоминаю: пьяный местный слесарь присобачивает мою мойку к трубе. Неделю.

— Я тоже намаялся, — поддержал меня Измайлов.

— Кстати, наши двухкомнатные, моя и ваша, совершенно разные по планировке. У вас холл, у меня длинный никчемный коридор. У вас комнаты квадратные, у меня вытянутые.

— Неужели?

— Точно. Ваша гораздо лучше.

— Полина, я не виноват.

Ну можно с этим человеком серьезно разговаривать? Мы приятно пообедали, я выторговала себе время и возможность превратить пять килограммов творога в выпечку. Гора этой самой выпечки поразила богатое воображение еще неокрепшего после травмы Измайлова. Он попытался всучить мне половину, но потерпел фиаско.

— Я сейчас вызову Балкова и угощу его на славу, — зловеще протянул он.

— Желаю удачи.

Я ушла к себе. В девять вечера мне позвонил Измайлов и изумленным голосом поведал, что Балков с Юрьевым явились сами. Якобы для доклада и получения дальнейших указаний. Эти запущенные лейтенанты слопали почти все. А остатки Сергей, поломавшись для приличия, забрал с собой.

— Так мы избавились от творога? — еще боялась торжествовать я.

— Полностью, — уверил Измайлов.

— Ура?

— Троекратное.

Засыпая, я твердила: «Он позвонил, он позвонил, он позвонил».

6

Понедельник я ознаменовала мужественным решением не менять распорядка, повода у меня не было. Так что я и поразмялась, и поработала. В отсутствие сынишки я обычно плохо себя чувствую. Но на этот раз пришлось крепиться и доосуществлять замысел суперуборки без поблажек. С ребенком-то не очень наубираешься. Кажется, по части безудержной траты сил я переборщила. Потому что, когда около часа дня закручивала кран в ванной, что-то в нем провернулось, и горячая вода забила жгучим фонтаном. Я попробовала еще раз, но только ошпарилась. Это была невезуха собственной жестокой персоной. Я ведь только вчера слесаря вспоминала. То ли сердце чувствовало, то ли накаркала. На сей раз у меня не было времени даже думать. Человек, умеющий обуздать струю кипятка, жил в соседнем подъезде на первом этаже. Только бы он оказался у себя.

По счастью, он оказался. Злющий-презлющий, мятый-премятый, грубый-прегрубый. Дальше обшарпанной прихожей он меня не пустил и сразу разорался, источая запах перегара:

— Дайте заявку в домоуправление, меня к вам пошлют.

— Но ведь хлещет.

— Тогда вызывайте аварийку.

В сущности, он был прав. К нему вот так в критических ситуациях весь двор врывался. Тронуться можно.

— Извините, — пробормотала я. — Вы номер аварийки не подскажете?

Он был настроен отвергать мои мольбы. А на оправдании и принятии его позиции сломался. Или причина была в похмелье? Но он вдруг спокойно, даже деловито спросил:

— Водка есть?

Это был очередной в моей жизни момент компромисса. Я никогда не расплачиваюсь спиртным, потому что не хочу активно участвовать в спаивании кого бы то ни было. Даю деньгами: пусть у человека будет выбор — пропить или в семью принести. Но мою квартиру заливало, а слесарь все равно бывал пьян ежедневно. Не я, так через часок кто-нибудь другой остаканит. В общем, я умудрилась с двойной запинкой произнести коротенькое слово:

— Есть.

— С этого порядочные люди начинают, — назидательно произнес он. — Чего вы застыли, у меня, что ли, беда с краном?

Слесарь перекрыл воду и занялся объектом починки. Я орудовала тряпкой, не жалея рук вообще и маникюра в частности. Лишь бы к соседям не протекло. Справилась я быстро. А он все возился и возился. В два часа я попыталась позвонить Измайлову, чтобы предупредить. Но он с кем-то трепался по телефону, предоставив мне досадливо вслушиваться в короткие гудки. В половине третьего было то же самое. Без пятнадцати три слесарь утер грязной дланью потный лоб:

— Плохо дело, хозяйка. Воду не включайте. Позвоните в домоуправление, дайте заявку. Завтра в десять я приду с инструментом и закончу.

Меня так и подмывало разругаться с ним. Спросить, почему он сразу не сказал, что требуется сложный и длительный ремонт? Бутылку отрабатывал? А я, еле уговорившая Измайлова не отказываться от моей помощи, опоздала на час во второй день. И вынуждена буду оправдываться, как школьница-прогульщица. Именно в таких ситуациях, когда психика требует скандала, а опыт не рекомендует его затевать, начинаешь болезненно ощущать возраст. И именно поэтому они кажутся еще более безысходными. Нельзя мне было ссориться со слесарем, от него зависело многое в моем хозяйстве. И презирая себя, я презентовала ему водку, выдавила: «Спасибо. Вы уж завтра не забудьте», — и поплелась к Измайлову, чуть не плача.

Я приняла его озабоченность за недовольство, полезла объясняться, но выяснилось, что он представления не имеет, который сейчас час.

— Что-нибудь непредвиденное, Виктор Николаевич? — прочувствованно, готовая сострадать после мытарств со слесарем, спросила я.

— Скорее нежелательное, — сухо ответил он.

— Где накрывать к обеду?

— Нигде. Полина, я не хочу есть. Мне не до того.

Низкий поклон, что хоть «не до тебя» он удержал при себе. Куда денешься, взрослый человек, его не переубедишь. Я сочла за благо бесплотно скользнуть в кухню. Буду варить щи на завтра. И еще мясо замариную. Кто знает, может сегодня мои звезды встали на дыбы, вспугнутые психованными кометами? Перетерплю, не в первый раз. Через полчаса Измайлов приковылял ко мне.

— Я залягу, Полина, извини. Пожалуйста, свари кофейку побольше.

— Нога беспокоит?

— И нога в том числе, будь она неладна.

Когда я принесла кофе, он вдруг взял меня за локоть и попросил»:

— Посиди со мной.

Лучше бы он на меня набросился, как слесарь. После определенной дозы неприятностей и расстройств с человеком нельзя по-человечески обращаться: ему становится себя очень жалко. Вот и я разревелась, как распоследняя плакса. Зачем-то выболтала ему все про незадачливого ремонтника, про водку. Он хладнокровно переждал приступ слезотечения и велел:

— Теперь послушай меня. Вспомни и поточнее перескажи мне, что тебе позавчера Вера наговорила? Поднатужься и побольше о ней вспомни. Это важно.

Я съежилась. Сколько могут длиться мои муки? Да, я влюблена в Измайлова и мечтаю быть с ним откровенной. Безбоязненная откровенность — это же пик человеческих отношений. Но ведь Верка рассказала то, что рассказала МНЕ. У меня на душе кошки скребли, но я постаралась это ему объяснить. Втолковать. Про шпионок. Про сплетниц. Про предательниц.

— А если от твоего согласия зависит хоть в какой-то мере ее судьба?

Прозвучи его голос вкрадчиво, я бы ушла. Но он произнес вопрос заботливо и твердо.

— В каком смысле? — удивилась я.

Он помолчал. Потом, скривив рог, заговорил:

— Человек убит…

— Он обокрал Верку.

— Это ее слова.

Измайлов снова замолчал. Он будто в чем-то сомневался, на что-то решался, чем-то рисковал. Посмотрел мне в глаза.

— Если я хоть на йоту разбираюсь в людях, с тобой бессмысленно играть в прятки. Если я хоть на йоту разбираюсь в преступлениях, искать надо где-то близко. Ты навязываешь мне одну помощь и отказываешь в другой. Полина, соседка видела, как Вера входила в подъезд в час дня.

— Обозналась, — решила я.

— А секретарша уверила Сергея, что никакого списка ей не давали. И не опознала Веру ни по описанию, ни позже по фотографии. С комментарием, мол, торговок много ходит, и все они на одно лицо.

— Виктор Николаевич, она и должна открещиваться. Иначе может всплыть вопрос о деньгах, которые ей вложили в список.

— Правдоподобно, — похвалил меня он. — А теперь прикинь, каково искать убийцу, когда все лгут?

Возразить было нечего.

— Так Верку подозревают, как убийцу?

— Почему нет?.

— Потому что она все сделала, чтобы ее заподозрили.

— Для неподготовленного убийства типично. Действуют в состоянии аффекта, а потом, опомнившись, начинают спасать шкуру.

— Виктор Николаевич, вы нормальный, умный человек. Да его с таким же успехом могла порешить и Анна Ивановна. Увидела трезвонящим в Веркину дверь, подумала, что он жаждет вернуться, чтобы заливать ее раз в неделю, сгоняла к себе за молотком, тюкнула по черепу и домой.

— Откуда взялся молоток? — улыбнулся он.

— Не знаю. Просто Верка описывала голову, как разможженную, вот я и…

— Ясно, оставим Веру. Я сам не считаю, что она виновна. Меня интересует ее сосед. Слава, да?

— Виктор Николаевич, как вы можете! Нельзя же подозревать всех подряд, поквартирно.

— Успокойся, поразмысли. Как сидел убитый?

— Привалившись спиной к Веркиной двери, — отрапортовала я.

— А удар был нанесен сзади.

— Тогда он не к Верке приходил.

— Наслаждение с тобой возиться. А к кому?

— В соседнюю квартиру, — вздохнула я, избегая имени Славы.

— И оставил отпечатки пальцев на звонке этой самой соседней квартиры, — подтвердил Измайлов.

— Что теперь?

— Продолжим.

— Не выйдет. Ни буквы не выговорю, пока не поедите.

— Шантажистка в квадрате.

— В шестнадцатой степени, не обольщайтесь.

— Будь по-твоему. Третий день все по-твоему, я себя не узнаю.

— Это остаточные явления ушибов.

— Полина!

— Несу, несу. Щи наверняка готовы. В ни тоже черт знает что плавает. Но будете выпрашивать добавку.

Я вновь задействовала сервировочный сто лик. Пока Измайлов насыщался, я соображала. Итак, как это ни грустно, он надо мною в открытую издевался. Юрьев с Валковым и еще кто-то сейчас наводят справки о покупке Славой квартиры в домоуправлении, проверяют связи убитого, возможно, обыскивают его жилище. И к вечеру что-то с чем-то пересечется, и убийца будет вычислен. Потом его возьмут. Но как ловко Измайлов заставил меня увлечься, разгорячиться. Не многовато ли господин полковник себе позволяет? Этим я и поинтересовалась после десерта.

— Полина, припомни вашу пирушку в деталях, — серьезно сказал он. — Не вспоминал ли кто-нибудь спьяну прошлое? Не называл ли имен? Дело в том, что Слава не ночевал дома с субботы на воскресенье и с воскресенья на понедельник. На работе его тоже нет. Он никого не предупредил. Он исчез.

— Это ваш следующий прикол?

— Если бы.

— А он убийца или жертва? — заволновалась я.

— Откуда мне знать, — мрачно рыкнул Измайлов.

И от этого нескладного предложения мне стало не по себе.

— Я толком ни в чем не разобралась. Верка висла то на Славе, то на Викторе. Слава вроде предпочитал Нору. Во всяком случае они часто танцевали. Но я слышала, что он консультировался с ней насчет балансового отчета и какого-то налога. Виктор заигрывал со мной, впрочем, не слишком. Хвастался комфортом и уютом. По-моему, он слегка недоволен тем, что у Славы двухкомнатная. Спрашивал, сколько стоит четверть рекламной полосы. Верка все пытала его, почему он именно в нашем доме купил квартиру. Он огрызнулся: «Друг посоветовал». Понимаете, Верка сразу полезла к имениннику с разговорами по душам: кто родители, где учился… А он ее отбрил, дескать, не твое собачье дело до моей кошачьей жизни.

— Спасибо, что напомнила. Слушай, у Норы сколько собак?

— Две таксы. Такие хорошенькие.

— А гавкают, как двадцать две.

— Виктор Николаевич, вы идеальный сосед, всегда на работе. Но горластость этих собачек — преувеличение Анны Ивановны. Они лают, только когда в дверь стучат.

— Полина, они лают постоянно.

— Может, потому, что к вам все время кто-нибудь ломится? Квартиры впритык, они слышат чужих и возбуждаются.

Он не ответил. Сосредоточенно смотрел мимо меня.

— Отдыхайте. До свидания, — поднялась я.

— Пока.

Я уже выходила из спальни, когда он глухо окликнул:

— Полина!

— Что, Виктор Николаевич? Мясо пусть до завтра в маринаде купается, вкуснее будет.

— Пусть хоть год. Этот Виктор заигрывал не слишком или ты скрытничаешь?

Я готова была броситься ему на шею. Планеты моей судьбы плавно кружили в не такой уж дрянной Вселенной. Но, Измайлов, милый, ты же сам ловишь кайф от труднодоступного, это я усвоила.

— Если правда в интересах следствия, — потупилась я. — Пришлось соврать от неловкости. Не заигрывал он со мной.

— Совсем? — его голос обрел звучность.

— Совсем. Он приставал, лез, домогался. Извините.

Почти мой полковник побледнел. Я поспешила выскочить из его дома. Мы с Измайловым были дебилами. Позволь он себе ревновать и беситься, и признайся я сразу, что Виктор вот уже три месяца регулярно зовет меня замуж… Тогда вечером я бы, возможно, посоветовалась с полковником, как отвадить страстного коммерсанта. И вдруг да его совет изменил бы обстоятельства следующего утра.

7

Вечер понедельника выдался еще отвратительнее, чем день. Потому что нашествию Виктора я предпочла бы присутствие слесаря. Виктор перехитрил меня, как невесту без места.

В дверь позвонили, я увидела в глазок Нору, зазывно помахивающую бутылкой шампанского, и доверчиво открыла. Ввалились трое: Нора, Верка и Виктор.

— Тебя еще мент не ухайдакал? — проявила заботу Верка.

— Виктору Николаевичу Измайлову я по-соседски помогаю адаптироваться к костылям, — твердила я, отступая под их напором. — Так получилось, что я назвалась груздем.

— Добрая? — прошипел Виктор. — Жалеешь не всех подряд, а кого жалко?

— Вить, по морде не желаешь? — осведомилась я.

— Я не хамлю. Мы о Славике пришли разговаривать.

— Поля, это тревожно, — предупредила Нора.

— Четверо нас осталось вместо пяти, — подныла Верка. — Десять негритят решили пообедать…

— А где маленький? Мы ему машинку притащили.

И Нора протянула мне большой пакет с пожарным автомобилем.

— Я на такую машинку три месяца зарабатываю, — отстранилась я.

— А мы скинулись, — утешила Верка. — Бери. В подъезде жить страшно. Пусть хоть дите, ангелочек, порадуется.

Я знаю, когда мужчина согласен делить славу щедрого дарителя с не имеющими отношения к подарку женщинами, у него серьезное замыкание и света в голове еще долго не будет. Но и сделать вид, будто потратиться на такую игрушку чужому ребенку — плевое дело, я тоже не могла. Поэтому я посмотрела на Виктора честно и благодарно. А он как-то посветлел лицом, в котором проявилось внеполовое томление. Вот этот взгляд и тревожит меня до сих пор, когда сынуля требует воды для заправки своего технического чуда.

Но каждый, проведший на этом свете пятнадцать первых не худших своих лет, уже учен, что взгляд — это одно, руки — другое, а мозги задействуются только задним числом. Виктор сразу водрузил свои зажимистые клешни мне на плечи, и я разъярилась. Он не стал настаивать на объятиях. То ли пригрозил, то ли попросил шепотом:

— У нас довольно времени.

И принялся ухаживать за дамами. Вы наблюдали мужчину, полноценно ухаживающего за тремя дамами одновременно? Думаете, суетлив и порывист? Нет, размерен. Полагаете, говорлив, с подвижным взглядом? Отнюдь. Он сдержан и играет в гляделки до победного. Я старалась облегчить Виктору задачу и сделать вид, что я не дама, а диванная подушка. Но он начинал изящно на меня облокачиваться. Тогда я притворилась королевой, и он принялся вести себя как король: супруге полупоклон, остальным шиш. Нора с Веркой взроптали, и я из женской солидарности перестала суетиться в воображаемых крайностях.

— Как поживает Славик? Почему не пришел? — спросила я.

— Ты чем с хромоногим ментом занимаешься? — ахнула Верка.

— Мы собрались это у тебя выяснить, — добавила Нора.

— Чем я с хромоногим ментом…

— Прости, где Славик, конечно, — поправилась Нора.

— Чем не занимайся, а менты только спрашивают, — охладила я их следовательский пыл.

— И что спрашивают? — подал голос Виктор.

— Как гудели у тебя на дне рождения, — не стала лукавить я.

— И как же?

Напрасно я устроила выволочку Измайлову. Его обязанность — найти убийцу. И он собирал информацию. А эти господа занимались тем же, не имея на то прав. Измайлов обосновывал, почему я должна с ним говорить. Ребята не трудились, спрашивали наперебой. Ну и ну. Кроме того, подчеркивать чьи-то постоянные или временные физические недостатки дурно. «Хромоногий мент»…

— Так как же гудели? — приставал Виктор.

— Мы — люди случайно и едва знакомые. Доза у каждого своя. Работали по индивидуальным программам.

— Ты ему сообщила, что у нас с тобой программы совпали?

— Тебе померещилось, не выдавай желаемое за действительное.

— Значит, не сообщила.

— Ребята, где Славик? — отвернулась я от Виктора.

— Пропал Славик, — не выдержала простодушная Верка.

— Посадили?

— Поль, ты в своем уме? Если бы посадили, мы бы передачи собирали.

— А за что его сажать? — вдруг взбеленилась Нора.

— А почему он смылся? — отказалась миндальничать Верка.

— Я тебя в окно видела в час дня в субботу, — припечатала Нора Верку.

— Меня?

— Кончай юлить, — приказал Виктор. — Не запутывай коротких ниток. Не хватало, чтобы вы перегрызлись. Тебе будет больно, малышка, — обратился он ко мне.

— С какой стати?

— Я возвращалась совращать твоего Витю, — покаялась Верка.

— Дело житейское. А почему моего?

— А то чьего же? — выпятил хилую грудь Виктор.

— И как успехи, Верочка? — постаралась выровнять тон я.

— Ноль, — всхлипнула Верка.

— Не реви, какие твои годы, — насмешливо встряла Нора.

Не зря я трое суток «проваландалась», как любит говорить Верка, с милиционером. «Кто из вас всех врет?» — прикидывала я. И тут четко осознала, что прежде всего вру сама.

— Люди, хватит, — тихо призвала я.

— Да Поля своя баба, — поручилась Верка.

— Полина, Вера пришла развлечь меня, чем я очень тронут. В итоге мы постановили заменить секс вином. И она от меня совершила свое восхождение к трупу.

— От нее вином не пахло, — нерасчетливо брякнула я.

— Я признателен тебе за ревность. Но это все проделки «Дирола» с ксилитом и карбамидом.

— Ваши дела. Одно интересно, ты, Витя, мне доверяешься или полковнику Измайлову?

— Я пошла спать, — крикнула Нора. — У вас тут свои разборки.

— А я в уборную, — заглушила ее Верка.

Они обе упорхнули. И Верка не вернулась.

Мы с Виктором сидели визави.

— Зачем тебе безногий мужик? — проникновенно полюбопытствовал Виктор.

— А зачем мне мужик с ногами? Чтобы бегал по Веркам и Норам?

— Полина, издавна мужчины предлагали руку и сердце. Я предлагаю тебе всего себя последний раз. Не говори сейчас пошлостей вроде, какой раз будет после последнего. И не признавайся мне в нелюбви. У меня есть бутылка настоящего французского коньяка. Если ты согласна, приходи в гости. Я не стану тебя спаивать и насиловать. Я просто буду знать, что пригубил коньяк с любимой женщиной.

В подобных случаях мужчин нельзя заводить оскорблениями. Можно лишь терпеливо и постепенно их выпроваживать.

— Витя…

— Я буду ждать.

— Витя, я не пойду к тебе ночью.

— Тогда завтра.

— Завтра в десять завалится слесарь. У меня авария.

— Если ты решишься, я пригоню сюда сотню высококвалифицированных слесарей.

— Витя…

— Оставь за мужчиной последнее слово. Тогда я, возможно, засну.

— Вот за это я тебя люблю, Поля.

Я закрыла за ним дверь и сказала:

— Вот за это я тебя ненавижу.

Во вторник я проспала до половины десятого. Нужна мне реклама всяческой ерунды. Они, владельцы и заказчики, все умные. Пусть сами себе и пишут. А то как выгибаться, так горазды, а как слово в текст вставить, так пас. Вчерашний визит ребят мнился бредом. Машина, правда, краснела за нас на видном месте, но в доме было столько дареных игрушек. Я едва успела умыться и одеться, как забарабанили в дверь. Слесарь.

— А, граф Калиостро от водопровода. Дерзайте.

Была бы честь предложена. Он подступил к крану, как заказывали, дерзновенно. А я принялась шарить везде в поисках сигарет. Напрасно. И тогда я установила, что слесарь послан мне в качестве наказания за грехи. Вчера я не могла из-за него вовремя попасть к Измайлову. Сегодня — в табачный киоск. Черт бы его побрал. Поэтому, когда в половине одиннадцатого он сообщил, что не захватил нужных прокладок, я взорвалась:

— Опять? Вы намерены еще на сутки оставить меня без горячей воды?

— Ага, — испытал он жертву на прочность.

— Я пожалуюсь вашему начальству.

Сама знаю, каким пустым звоном звучат и для господ слесарей, и для их начальства наши жалобы, но удержаться от угроз не смогла, сотрясла воздух.

— Сейчас я сгоняю за прокладкой, ждите, — вдруг смилостивился слесарь.

Видимо, у него возникли какие-то реминисценции со вчерашней бутылкою.

— День, два, три ждать? — вцепилась я в него.

— Сказал, сегодня сделаю.

— Идет.

И он испарился. Я, конечно, курю. Но никогда ни у кого не прошу сигарету. Мне стыдно признаваться в том, что я не могу перетерпеть без табака любое время. Даже от этого зависеть мне неприятно. Поэтому я не воспользовалась отсутствием слесаря, чтобы сбегать, например, к Верке. Я воодушевила себя: «Работай, негр, работай, солнце еще высоко». И с отвращением тронула клавиши своего многострадального компьютера.

— Предприятие предлагает качественную сантехнику, трубы и запорную арматуру по самым низким в регионе ценам…

Все одно к одному. И зачем я окрысилась на менеджера этого самого предприятия, заявив, что рекламировать унитазы в стихах безвкусно? Святое для заложников слесарей дело делают люди. Сейчас я их воспою! Сейчас я им такую рекламку сооружу! Я не успела расстараться. Вернулся эксперт по сантехнике. Живьем. Он мне не только Измайлова кормить, не только курить, он мне еще и работать не дает. Сколько времени прошло? Минут десять, пятнадцать? А разило от него… Да не водярой. Он прошмыгнул к рабочему месту. Я осталась ждать. Прошло еще минут тридцать, которые без сигарет показались тридцатью часами. Забавно, но, когда у меня есть сигареты, я обхожусь без них подолгу. Слесарь возник на пороге ванной и изготовился к торжественному рапорту. Тогда-то и раздался жутчайший женский вопль. Я рванула к входной двери, слесарь за мной.

На лестничной площадке билась в конвульсиях Верка.

— Не могу больше, — выжала она. — Что они, все сговорились дохнуть?

Квартира Виктора была распахнута настежь. Со второго этажа весьма кстати неслись Балков с Юрьевым. Помню, Сергей запихнул нас в мою прихожую и ворвался вслед за Борисом в квартиру Виктора. На сей раз Верке и рассказывать было нечего. Она спускалась по лестнице и соблазнилась заглянуть к Виктору. Дверь была прикрыта, но не заперта. Виктор валялся в густой луже крови вокруг головы. Ее затошнило, она выскочила и упала, схватившись за перила. Тут подоспела я.

Бедолага слесарь даже протрезвел. Он таращился на нас почти осмысленно и равномерно-безостановочно спрашивал:

— Чего у вас творится? Чего?

— Заткнись, — заорала Верка. — Христом богом прошу, заткнись.

8

Опять повторялся субботний кошмар. Пока Сергей с Борисом, не дожидаясь подкрепления, занимались соседями и время от времени заглядывали к экспертам, обследующим труп и квартиру, я зарывалась в мягкую постель Измайлова. А он, присев на край кровати, упорствовал в попытках приподнять меня и напоить пустырником. Наконец полковник победил. Я не плакала, не разговаривала — не получалось. Я просто дробно стучала зубами, смутно понимая, насколько отталкивающе смотрюсь со стороны, но не могла угомонить взбесившуюся нижнюю челюсть. Страдалицу Верку пришлось отправить в клинику на «Скорой». Следующую «неотложку» через полчаса, когда я взглянула на Виктора, Балков вызвал мне. Мрак, стыд, позор, но до этого я ни одного покойника близко не видела. Так безоблачно складывалась моя судьба. А то, что человек может лежать в вульгарной, нелепой позе у всех на виду и не подняться через минуту, не хмыкнуть: «Пардон, пардон, шутка не удалась», — было для меня открытием. Измайлов об этом не догадывался, но медикам меня не отдал.

— Она сильная, здоровая девочка, справится.

— Вы берете на себя ответственность, размеров которой не представляете, — высокомерно сообщил ему молодой бородатый врач.

У него были масляные глаза и подлый прищур. Видом своим он беззастенчиво демонстрировал, что в чем-то нечистом подозревает и эту безумствующую женщину, и этого отрешенно-спокойного мужика в гипсе.

— Пошел вон, — велел Измайлов.

— Я позвоню в милицию, — предупредил доктор, краснея.

— Ты его вызвал, Балков, ты и убери, — приказал Измайлов.

— Слушаюсь, — машинально отреагировал Сергей.

Последователь Гиппократа ойкнул и ретировался, не заботясь о мужском и профессиональном достоинстве.

Ворвался Юрьев и кисло доложил, что две таксы радостно мечутся по подъезду. Работать невозможно: слегка одетая Нора их неустанно ловит, но она совершенно пьяна. Нора доходчиво объясняет всем подряд, что уже дала показания и теперь вольна «забыться и заснуть».

— Вообще-то она молодчина, — признал Борис и неодобрительно зыркнул на меня. — Сама себя отрелаксировала в кратчайший срок, и никакие нервные срывы ей не грозят.

— Борис, если ты не справишься с мадемуазелью и ее собачонками в течение пяти минут, можешь писать рапорт, — сказал Измайлов.

Минуты через три-четыре плененные таксы заливались в родных стенах, а Нора что-то стоящее вдоль этих стен методично роняла. Но вскоре в соседней квартире все стихло.

— Итак, чувствительных женщин нейтрализовали, — буркнул Измайлов.

Мои челюсти теперь намертво заклинило. Казалось, скулы не выдержат напряжения и разлетятся на куски. Измайлов погладил меня по волосам, укрыл одеялом, мне захотелось поступиться гордостью и попросить сигарету. Но не было суждено. Суждено не было… А что было? Что-то же было… Где было? Когда было? Нигде… Никогда… И я, пригревшись, уснула. Я не слышала, как Измайлов выходил и возвращался.

Очнулась я вечером. Опытный полковник оставил включенным ночник, так что я сразу сообразила, где нахожусь. Я умылась, причесалась, пригладила ладонями джемпер с брюками и отправилась на поиски людей, коих и обнаружила в количестве трех истощенных персон: Измайлов, Балков, Юрьев. Мое поведение они сочли заключительной стадией шока или началом психопатии. Я, как сомнамбула, приблизилась к низкому стеклянному столику, возле которого сгруппировались мужчины, трясущимися пальцами выхватила у Измайлова изо рта сигарету и жадно затянулась.

— Она жива, — констатировал Измайлов.

— И склонна к грабежу, — подхватил Борис.

Я показала ему кулак.

— К угрозам и насилию, — присовокупил Сергей.

Я затушила показавшийся невероятно горьким окурок и откашлялась:

— Как насчет жареного мяса?

Сергей жестом нетрезвого факира сдернул крахмальную салфетку с большого овального блюда.

— Извольте.

— Я тронута, — просипела я, отшатываясь.

— Мы за ним немножко не уследили, — самокритично выступил Борис.

— Потому что Боря выловил из маринада лук, бросил в сковородку и поставил на полный огонь, — наябедничал Сергей.

— Ужин через полчаса, — мысленно прикинув свои возможности, сказала я. — И не вздумайте перебивать аппетит.

— Не настолько мы свихнулись, пока ты отдыхала, — заверил Измайлов, торопливо возвращая салфетку на прежнее место.

Я оглядела их, как родных. Сморгнула выступившие слезы, потопталась немного и осчастливила:

— Я вас уважаю. Понимаете?

— Что она пила? — немедленно завелся Юрьев.

— Пустырник, — пресек его сомнения Измайлов.

— Я тоже такого хочу, Виктор Николаевич.

— Экономичная штука, — мечтательно произнес Балков. — Десять капель плюс стакан воды, и сразу достигается стадия уважения.

— Рискуете вы своим ужином, юмористы.

И я отправилась к плите. Действительно, зачем говорить глупости? Надо накормить их до отвала без лишних слов. Без лишних эмоций. Без лишних воспоминаний.

9

— Я прошу, я очень прошу тебя подумать, — уговаривал меня Измайлов. — И рассказать все, как было.

Пробило четыре часа утра. Домой я вчера не пошла. Путанно плела что-то про тонкие перегородки, за которыми невесомо движется сытая смерть. Проигнорировав сложносочетаемость понятий невесомости и сытости, Измайлов проникся и оставил меня у себя. И ночь мы провели в препирательствах.

— Полина, может, ты все-таки заходила на французский коньячок?

— Нет, нет и нет. С тобой армянский употребляла, каюсь. Но это не значит, что я хлещу спиртное с любым соседом.

— Он не любой.

— Позволь мне решать, кто какой.

Я уже раз десять повторила историю визита любопытной троицы и очередного сватовства Виктора. Измайлов крепко сжимал губы, морщил высокое чело, отводил глаза, но потом собрался с духом и принимался за свое:

— Может, ты перебрала и ничего не помнишь?

— Прекрати надо мной измываться. Ладно, перебрала, выключилась и убила, если тебе это необходимо для карьеры.

Я сказала ему «ты» в начале ночи. Мы пикировались колкими фразами на огромной скорости, и его отчество мешало выдерживать им же навязанный темп. Он только погрозил мне пальцем.

— Я даже не догадываюсь, откуда у Виктора мой фужер. Он узкий, его легко было спрятать в кармане и прихватить как сувенир. Да, с такими памятными вещицами от меня еще никто не уходил, но что с того? Я никак не могу тебе вдолбить: мы пили шампанское из этих фужеров, были до занудства тверезы, посуду я мыла поздно и не считала ее, потому что прикидывала, как отвадить Виктора.

— Пусть он взял фужер. Но неужели не сполоснул, прежде чем воспользоваться им для коньяка? Ведь он весь в твоей помаде.

— Фетишист…

— Полина, из одного фужера коньяк пили двое — мужчина и женщина, которые, очевидно, близки настолько…

Что на меня тогда накатило, я до сих пор не выяснила. Медленно, почти нараспев произнеся:

— Как ты смеешь, — я влепила Измайлову пощечину.

Я видела в фильмах этот номер в исполнении разных актрис. Одни были убедительны, других делалось жалко. Я многократно порывалась шлепнуть по холеной щеке Виктора, когда он грозился разобрать единственную разграничивающую наши владения стену. Представляла себе: сейчас взмахну рукой и… «Не опускайся до дешевой театральщины», — предостерегала я себя и покорялась тому, что эффектный жест, заменяющий сотни ругательных слов, останется для меня невыполнимым на веки вечные. Стоило мне захотеть дать пощечину Измайлову, и я бы не сумела. Но я хотела одного — объяснить, как ужасно, что он мне не верит. Показать, что бессильна ему это объяснить.

Он отличился неплохой реакцией, поймал мою кисть в момент соприкосновения и просто сказал:

— Прости меня.

Что я натворила! Между нами все должно было кончиться, не успев начаться.

— Ты первая, кто меня так приласкал, Полина.

— Я не понимаю, как это случилось. Это не контролировалось головой. Мне было больно-больно, слов не хватало.

— Верю.

— Веришь? Тому, что я никогда не спала с Виктором — не веришь, тому, что я не ходила пить его проклятый коньяк со своим фужером — не веришь, тому, что не убивала его — не веришь, а жалкому лепету о скудости лексического запаса веришь?

— Всему верю, — по-доброму заворчал Измайлов.

— Но почему?

— Покажи руку, которой ты меня ударила.

— И ты ее откусишь.

— Было бы за что. Ты бьешь, словно энергичнее, чем принято, гладишь. Все-таки покажи руку.

Я нерешительно протянула ему требуемое.

— Правая?

— Какая же еще?

— Дралась ты левой.

— Нет, левой исключено. Она у меня, как это, а, доминировала всего-то лет до шести-семи. С тех пор я правша.

— Левой, левой. До чего я тебя довел. Ты будто изнутри самой себя била. Да, моя работенка душу губит. Еще раз прости. И ложись спать.

— А ты?

— Я устроюсь на диване.

— Виктор…

Но он ушел в комнату. Самое поразительное, что я, проспав пару часов, пробудилась с ощущением долгожданных каникул. Измайлов был какой-то непривычный. Я взбудораженно пыталась сформулировать свои впечатления, и наконец меня осенило:

— Ты помолодел лет на десять.

— С тобой у меня нет выбора, — сказал он.

Живительный и нежный солнечный свет играючи растворял вчерашние страхи. Мы помирились. Мы, кажется, подружились с ним, потрудившись простить друг друга. Больше я ничего не боялась.

— Поднимусь к себе. Спасибо за приют.

— А обедать я сегодня буду?

— Морить тебя голодом я не подряжалась.

— Тогда иди.

В три часа кресла в зале оккупировали Балков с Юрьевым. Я вознамерилась вежливо смыться, но Измайлов предложил мне сесть. И у меня, и у сыщиков вытянулись от изумления лица.

— Полина нужна мне в качестве эксперта-консультанта по обитателям подъезда. Подчеркиваю, нужна мне.

Похоже, парни были приучены к экстравагантным выходкам полковника. Они не издали ни звука. Я тем более. И скоро разобралась в том, как он дозировал их разговорную нагрузку. Когда дело касалось личных наблюдений, он тормошил Юрьева. Когда результатов экспертиз, каких-нибудь замеров и вычислений — Балкова. Вкратце все выглядело совсем паршиво.

Петр Коростылев, Виктор Артемьев, Вячеслав Ивнев и Николай Муравьев шесть лет назад в складчину купили небольшое предприятие по производству металлических дверей и решеток. Муравьев, пай которого был самым незначительным, через год их покинул — неведомо куда делся. Остальные продолжали крутиться и вертеться и недавно открыли маленький, но в бойком месте притулившийся к серьезным конторам магазин. У налоговой инспекции претензий к ним было не больше, чем к другим. Владение собственностью оставалось коллективным, должности распределялись согласно внесенным когда-то долям капитала. Семьями члены бизнес-команды обременены не были, жили в собственное удовольствие. И век бы никто ими не заинтересовался, но Коростылев и Артемьев были убиты, а Ивнев исчез.

Конечно, Славе Ивневу было глупо убивать компаньонов в своем подъезде. Настолько глупо, что могло и сойти. И Верке было неразумно убивать бывшего любовника Петра Коростылева и несостоявшегося любовника Виктора Артемьева в своем подъезде. И тоже могло сойти. Или лишил приятелей жизни кто-то третий, чтобы подозрение пало на Славу и Верку? Или вообще не задумывался, станут ли их подозревать?

Я начинала понимать Измайлова и сочувствовать ему. Надоел мне Витя, собрался скомпрометировать, мало ли что могло произойти за полгода нашего соседства, и я подогнала его убийство под первое, подъездное. А фужер специально оставила, чтобы подурнее выглядело. Ведь и дети знают, что улики не принято оставлять на видном месте. Или забыла спьяну. Я, получалось, напрасно оскорбилась. Измайлову теперь предстояло доказать, что Виктора убила не я. Для остальных есть очевидное: фужер, из которого кушали элитный коньяк мужчина и женщина. Их двери разделяла стена в ладонь толщиной. Он волочился за ней, и она не ведала проблем с проникновением в его дом. Даже ребенка заранее спровадила к родителям. И к Измайлову приставала, чтобы он бдительность потерял. Удобно ли вклинить в их совещание вопрос: «Неужели вы так обо мне думаете?» Однако Измайлов, разобравшись в работе живых коммерсантов и накидав Балкову с Юрьевым вопросов посерьезнее, желал без передышки обсудить хладные трупы жертв.

Смерть Коростылева наступила в субботу, около половины второго, смерть Виктора — во вторник, около половины десятого. Фантастика, но Верка ухитрялась натыкаться на тела примерно через час после убийств. Обоих угробили ударами тяжелых предметов по затылку сзади: Петра, когда стоял и звонил в дверь Славы, Виктора, когда сидел за своим столом. Поэтому эксперт не брался утверждать, что это сделал один человек одним орудием. Допускалось наличие двух убийц примерно одинакового роста, комплекции и воображения. У обоих коммерсантов пропали бумажники. В квартире Виктора все было цело. Виктор успел выпить граммов сто на голодный желудок. Кто дорасправился с коньяком, оставалось загадкой.

«Не иначе, как я…» У меня было странное состояние. Вот случись мне часов в девять зайти к Вите, чтобы попробовать уговорить его сменить объект ухаживания добровольно, нас бы вместе убили или никого бы не тронули? А вот, если бы…

— Полина, Полина…

Оказывается, Измайлов старательно выводил меня из задумчивости.

— Полагаю, парни, вам ясно, что интерес публики к расследованию преступлений сильно преувеличен? — расстроил он Балкова и Юрьева.

— И это — расследование? — не сдержалась я.

— И это — публика? — отбил Юрьев.

— Обойдитесь без рукопашного боя, — высказал незатейливое пожелание полковник. — Полина, ты говорила, что Виктор пригласил вас в гости под предлогом того, что еще не имеет связей в городе? И о совместной работе с Ивневым не упоминал?

— С Ивневым?

— Ну, со Славой.

— Так и было. Наверное, им нравились розыгрыши. Или нужен был повод для междусобойчика. Ни я, ни Нора просто не пошли бы к нему… А у него правда был день рождения?

— Нет.

— Досадно.

— Не сникай, — отыскал-таки для меня слово поддержки отзывчивый Балков.

— Кто будет хоронить Виктора? — спросила я.

И, только задав вопрос, поняла, как это меня мучило.

— Уже звонили из фирмы, главбух. Они все берут на себя, — буднично откликнулся Сергей.

— Ты что, собиралась провожать его в последний путь, сбросившись на ритуальные услуги с Верой и Норой? — пошутил Юрьев.

— Зря смеешься, она такая, — грустно сказал Измайлов.

— А я не знаю какая, — вздохнула я. — Но знаю, что Верка и Нора отказались бы сбрасываться.

— Они жизнеспособные существа, — подытожил Борис.

— Следи за речью, Боря, — предупредил Сергей.

Как ни крути, а первое впечатление самое верное. Кажется, шептать: «Спасибо, Сережа» я не перестану никогда.

Измайлов принялся что-то планировать с Балковым и Юрьевым. Я опять, будто в упругую муть, нырнула в себя. Совсем недавно я готова была согласиться, что кандидатов в убийцы полно. А сейчас в меня каким-то образом проникло сомнение и располагалось, словно грузная мешочница на парковой скамейке. «Никогда они не найдут того, кто спровадил ребят к праотцам, — подумала я. — Это невозможно. Ни практически, ни теоретически».

10

События среды, четверга и пятницы мою догадку подтвердили. Вернее, отсутствие каких-либо событий. Жизнь такая штука, что человек вынужден сам добывать себе в ее кривых-косых рамках и радости, и горести, если не намерен Удавиться от скуки. Поэтому, когда начинает твориться нечто, от самого скучающего индивидуума не зависящее, он расслабляется и принимается ждать дальнейших проделок судьбы. И вдруг проказница берет тайм-аут. И опять приходится самостоятельно совершать ошибки и исправлять или усугублять их, чтобы доказать себе и окружающим: ты еще жив. Не подумайте дурно, мне трупов мало не показалось. Напротив, я возжаждала дотянуть до возмездия пороку. Говорят, мечтать не вредно. Вредно, если осуществление мечты зависит от полковника Измайлова. Он же ничего не знает и знать не желает. Кто убил, почему, как, когда его схватят и надолго ли изолируют?

— Полина, отстань. Мне известно не больше, чем тебе.

— Но у тебя образование, опыт. Елки-палки, ты продавливал такое удобное чиновничье кресло. Ты был в приличном звании и здравом уме, когда тебе предложили своим непосредственным примером подготовить людей к успешному расследованию преступлений. У тебя якобы талант. И ты явно не рвач. Твой кабинет занял подполковник, имеющий все основания считать тебя контуженным. А ты безоглядно ломанулся в практическую деятельность, которую давным-давно перерос. И где результат?

— Полина, я уже жалею, что откровенничал с тобой. Ты переходишь границы.

— Так пальни на поражение! Найди всех супостатов до единого вечером и к утру станешь генералом. А я уверена, что навести порядок в стране под силу только самим преступникам.

— Температуришь?

— Не надейся. Они, ставшие миллиардерами, рано или поздно ощутят потребность обезопасить себя и свои состояния от афериствующей шушеры. Вот тогда и настанет тишь да гладь. Причем за их же деньги и их же людскими ресурсами.

— Ты еще маленькая, Полина, и я не буду ничего тебе объяснять. Ты имеешь право на святое неведение относительно того, что такое люди. Ты всего лишь увидела труп с раскроенным черепом и послушала рассчитанный на твою наивность треп профессионалов. И спешишь с выводами. Что ты можешь знать о преступной истине, на генетическом уровне поддерживающей жизнедеятельность человечества?

Как обычно, меня не воодушевили понятия человечества и генетического уровня. А от слова «истина» у меня вообще развиваются симптомы столбняка. Зато «треп профессионалов» задел.

— Ты признаешься в том, что подговорил Балкова с Юрьевым разыграть меня?

— Спасая свою шкуру, девочка, человек способен на многое. Но, спасая шкуру беззащитного ближнего, на гораздо большее. Уже до предела затаскано, а все повторять приходится.

— Это ты про себя и парней. А мне отвечать не собираешься?

— Нет.

— Ты нехороший.

— А ты мне нравишься.

Лучше бы я в него не влюблялась. Он оказался сложнее, чем бицепсы. Он оказался притягательнее, чем смуглый симпатяга без носков, рубашки и майки, врезавший хулигану.

Но, чем ни тешься, а среда, четверг и пятница славы ему не принесли. Ни Юрьев, ни Балков не представали пред ясны очи полковника. Измайлов искапризничался с меню, и я старалась ему не надоедать. Смотреть было больно, как бездарно и пассивно он упускал время. Я отлеживалась в ванне и отсыпалась в своей постели. Меня посетила Нора. Мы поужасались, потом посетовали, что запустили каждая свою работу. После этого нам ничего не оставалось, кроме как разойтись и засесть за свои компьютеры. В пятницу днем Верка предложила помянуть «Петеньку и Витеньку».

— Поля, Нора, да не выдрючивайтесь вы, побудьте просто бабами.

Мы впервые поднялись к ней. Как и следовало ожидать, Верка блаженствовала в экспозиции базарных предметов быта всех времен и народов. Мы влили в себя водки, но от душещипательных воспоминаний бежали. Впрочем, выговорившаяся перед рыночными коллегами Верка не слишком огорчилась.

Измайлов позвонил мне в восемь. Причем имел неосторожность поставить на вид, что я где-то мотаюсь.

— Полина, зайди, пожалуйста.

— Виктор Николаевич, мне надо добить статью, — засопротивлялась я.

— Зайди, пожалуйста.

Почему-то я не хотела его видеть. Моя перебродившая влюбленность превращалась то ли в любовь, то ли в ненависть. И на данном этапе превращение не зависело от нас. Нужна была пауза. А он звал. И я пошла, скорее по невесть как появившейся, а может рудиментарно напомнившей о себе привычке слушаться мужчину, чем по собственной потребности.

И вновь респектабельно пахло кофе в доме, который я недавно добросовестно убрала. Виктор Николаевич Измайлов травил анекдоты. Сначала я улыбалась из вежливости, потом меня разобрало. Он так бесхитростно пытался высечь из меня искру добродушия, что я и не заметила, как отправила хандру в отставку. Не умею я подолгу печалиться, натура такая. «Что есть мои неглобальные сплины по сравнению с Вечностью?» И опять несет по Еклизиасту — радуйся! В данном случае несло по Измайлову, и, да простится мне, убежденной мирянке, радовалась я вдвойне.

— Скажи честно, я была очень противная, когда грохотала зубами в истерике?

— Это и называется истерикой? А я, бедный потребитель костылей, думал, что ты опробуешь на мне новый прием рекламы зубной пасты. Так и хотелось спросить, каким фармацевтическим средством пользуется сударыня. Наикрепчайшие зубы, наиздоровейшие десны.

— Измайлов, ты можешь быть серьезным?

— Зачем?

— Философ.

— Нетушки, милиционеры мы.

Не поручусь за остальных, но этот точно был милиционером. Потому что занялся делом… Об убийствах и исчезновении.

— Полина, Юрьев с Балковым завтра допоздна будут шляться по друзьям троих коммерсантов, представляться кто кем и искать хоть какую-то зацепку по возможному пребыванию Ивнева.

— Ничего себе работенка.

— Тебе тоже работенка. Юрьев раздобыл адрес матери Ивнева. Артемьев и Коростылев начинали в городе с общежития, потом снимали жилье. А Слава родился тут и жил с мамой до того, как купил квартиру.

— И кем же я должна притвориться, чтобы вспороть чужой интим?

— Ты мне ничего не должна.

«Чистоплюй, — подумала я. — Тебе ничего, а Виктору? Поведи я себя как-то по-другому, может, он двинул бы к десяти на свою работу и остался бы невредим».

— Что ты замыслил?

— Попросить тебя об одолжении. Мамина линия считается самой бесперспективной, но тем не менее. Представь, что ты — иногородняя сокурсница Ивнева. Он окончил авиационный институт шесть лет назад. Факультет летательных аппаратов, группа номер шестнадцать ноль пять. Ты приехала и заглянула наудачу полюбопытствовать, как он устроился. Твой поезд вот-вот отходит, поэтому лишнего не болтай, в студенческие воспоминания не пускайся — запутаешься. Выслушай, что ответит мать, вели кланяться и возвращайся. Об исчезновении Ивнева никто официально не заявлял. Возможно, он с любовницей прохлаждается, полагая, что Коростылев и Артемьев пашут за троих. Такое случается. А он нам нужен, очень нужен. И поскорее.

— А у меня получится?

— Смотря насколько тебе дороги погибший Артемьев или дремлющая справедливость.

«Или неуловимый и непрошибаемый ты», — продолжила я мысленно, но опять же я, а не он, мучитель.

Субботнее утро я приветствовала на бегу. Сначала хотела прорезвиться двадцать кругов, но остановки на достигнутом не были предусмотрены космической ситуацией. На тридцатой петле я перестала жаловать арифметику и носилась еще с полчаса. Дома я вынуждена была поздравить себя с тем, что перестаралась. Я из тех, кто никогда не может однозначно сказать, что предпочтительнее — перебрать или недобрать, недоспать или недоучить. А раз так, пусть бедра ноют, стройнее буду. Звонил Измайлов, благословил на задание. После этого сомнений не осталось: ему нужна домработница и разведчица. Я решила попробоваться на последнюю роль и завязать с неугомонным полковником. Лучше поздно, чем никогда. Вообще-то, я и не догадывалась, что надо выяснить фамилии сокурсниц Славы и поинтересоваться поездами тех направлений, в которых разогнала их жизнь. Измайлов выяснил и поинтересовался, обеспечил мою легенду правдоподобием. Такая у него мужская работа, хоть завидуй, хоть плюйся.

В три часа дня, мстительно сделав вид, что полковнику надлежит питаться святым духом, а не котлетами, я отправилась по затверженному с вечера адресу. Между мной и матерью Славы был один квартал и единственный в нем приличный магазин. Миновать его было немыслимо, я целую неделю из дома не выбиралась. В театры и консерваторию я хожу не развлекаться, а переворачивать душу. Почему-то временами у меня возникает ощущение, что она залежалась на одном боку и ей необходимо сменить позу. Развлекаюсь я в магазинах. Там для этого полезного нервам занятия есть главное — продавцы. И постарше, еще не позабывшие свое величие времен дефицита, и помоложе, не помнящие даже, чему их в торговом училище учили. Видимо, природу человека, продающего не свое, а чужое, и вынужденного расшаркиваться перед теми, кто в состоянии это чужое купить, не изменишь никаким капитализмом. Их любовь к богатым покупателям — миф. Богатые избалованы, полагают, что кое-кто рождается на свет с целью рано или поздно продать им пару башмаков и оправдать этим подвигом свое существование. Они отлично знают, сколько переплачивают за дорогую вещь. Поэтому, заставив продавца попотеть, частенько уходят без покупки. А это уже личное оскорбление: человек напрасно вился вокруг них мелким бесом, льстил, улыбался через силу, расточал комплименты. Кому же нравится унижаться даром. Покупатели бедные тоже у продавцов не в фаворе. Эти имеют социалистическую привычку орать, когда ими пренебрегают. Не так много сохранилось мест, где можно требовать равенства, где на вас обязаны обратить внимание и любезно поговорить только потому, что вы соизволили переступить порог. Нет, идеальный покупатель — это гражданка, а лучше обаятельный гражданин среднего достатка. С ним не обязательно душить свое настроение. И в зависимости от того, собирается ли он раскошелиться, легко выбрать остановку на канате общения, натянутом между подобострастием и хамством.

На сей раз в магазине нечего было наблюдать. Никто не расщедрился на смешную сценку, которую я могла бы использовать в качестве стимула к рекламной деятельности. Зато в одном из отделов я обнаружила великолепные шарфы из натурального шелка. При встрече с этим материалом моя кожа под предводительством глаз всегда откалывает простенький номер — слегка напрягается и холодеет. Ощущение не из кайфообразующих, но избавиться от него удается, лишь завладев причиной шелковой паники. Стоил каждый шарф столько, что попросить на него денег у своего более чем обеспеченного муженька я бы и в безалаберные годы любви постеснялась. Однако теперь у меня были свои деньги. Возле прилавка стояла еще одна любительница прекрасного и никак не могла выбрать из оранжевого и желтого достойное дополнение к своему голубому плащу. При этом она задавала вредные для самочувствия продавщицы вопросы: не полиняет ли шарф при стирке, какая температура утюга предпочтительна для его глажки и, вообще, как он в носке. Как в носке натуральный шелк? Ну и дамы пошли. Я выбила в кассе чек, протянула его продавщице и сказала:

— Черный.

— Что черный?

— Шарф.

Она догадалась взглянуть на сумму.

— Черный один.

— Тем лучше.

— Девушка, — бестактно влезла уязвленная скоростью моего мотовства покупательница, — он же мрачный.

Я открепила бирку и нацепила шарф поверх своего белого плаща. Черные шляпа, сумочка и сапоги будто только этого и дожидались, чтобы превратиться в ансамбль. Девица тупой не была. Она была наглой, что гораздо хуже.

— А какой мне взять? — спросила она таким тоном, словно я нанялась к ней в стилистки.

— Честно?

— Честно.

— Никакой. Натуральный шелк необходимо выстрадать.

— Да?

Я пошла к выходу. Теперь из-за этого шарфа я не смогу купить те шикарные сиреневые брюки, которые присмотрела. Долго не смогу, между прочим. И возьмусь рекламировать лак для волос. А ведь собиралась отказаться: лак-то паршивенький, на себе проверяла. И еще придется снять с книжки проценты, хотя я зареклась не трогать деньги, которыми бывший муж ежемесячно развращает сына и гробит мое трудолюбие. Я прикоснулась к шарфу дрогнувшими пальцами и не почувствовала, что они вновь становятся теплыми и гибкими. Купюры этого не могут. Это может только натуральный шелк. Поэтому выше нос, Полина. Интересно, а Измайлов разбирается в качестве шарфов?

11

Слава Ивнев начинал не в раю. У них с мамой была панельная однокомнатная «хрущевка» на пятом этаже. Поднимаясь, я волновалась. И немного трусила. Доказывала себе, что Измайлов все предусмотрел, что я, спросив, через несколько минут окажусь на воле, что, если со Славой случилась беда, не прощу себе малодушия… Бесполезно. Я, словно яичные белки, взбивала свою неловкость. Она поднималась пеной и грозила перелезть через край такого неглубокого сосуда, как я. Странности не заставили себя ждать, они не заносчивы. Искомая дверь была открыта. В прихожей ко мне метнулась какая-то благообразная женщина, на мой негромкий оклик: «Ирина Степановна» ответила: «Тс-с», приняла плащ и показала в сторону комнаты. Мне почудилось, что там находится не один человек, но я не успела сориентироваться в тесноте хором. Повезло еще, что не напялила дежурную улыбку на свою шпионскую физиономию. Иначе рисковала по этой самой физиономии схлопотать. Войдя, я обалдело замерла и принялась кутаться в черный шарф. Причем вполне вероятно, что собиралась накрыться им с головой. Кто-то подтолкнул меня к свободному концу покоящейся на табуретах доски и сунул в руки стакан с водкой.

В доме справляли поминки. Человек пятнадцать людей, одетых и выглядящих согласно обстоятельствам, молча пили и ели. На меня уставились в ожидании чего-то. Чего? Ах, да, да, разумеется:

— Пусть земля ему будет пухом.

Рыдания проламывали ненадежные стенки моего горла. Я уже не была вражеским агентом. Я по-соседски горевала о Славе. Господи, как же так получилось? Кто, когда, где успел его убить? Или он сам умер, под машину, например, попал? И почему Измайлов не в курсе? Тоже мне сыщик. Профессионал. Гений. И помощники ему под стать.

Кутья, блины, мед, пироги, водка, отсутствие вилок и шелест бессмысленных слов: «Такой молодой… Магазин только что… Вот так живешь-живешь и не знаешь… С нашей милицией… Оружие для самообороны…» Я поняла, что, если немедленно не уйду, свалюсь под стол в обморок. Но передо мной уже поставили тарелку со щами. Я должна запихнуть их в себя? Должна, и в тарелке ничего нельзя оставлять. Тут возник скандал. В комнату прошмыгнул пьяный дедок. И, усевшись, перегородил мне путь к отступлению. Выпив, он жадно набросился на еду. А утолив голод, расшумелся:

— Я за вами с самого кладбища наблюдаю. Хороший человек покойник ваш. Я его не знал, но в гробу уж не обманешь: какой жил, какой с людьми был, такой и лежишь.

— Кто это? — возмущенно зашептали со всех сторон.

— Бродяга я, — весело доложил дедок. — Поминками существую, с них гнать грешно. Вы цветочки-то зря покидали на могилку. Их сейчас же растащили, не сомневайтесь. А если чего осталось, я отработаю, присмотрю.

Двое мускулистых ребят встали и подошли к старику.

— Грешно с поминок гнать, — взвизгнул он, закрывая морщинистыми грязными руками лицо.

У меня перед глазами все пустилось в плавание. И в голове тоже.

— Не бейте его, — взмолилась я.

— Что мы, девушка, не православные? — обиделись парни.

— Сложи ему котомку, — велел один суетящейся с посудой женщине. — Водки, пирогов, как положено.

Бродяга притих, настороженно и испытывающе глядя на ребят.

— На, дед, и отправляйся присматривать, — протянул ему пакет тот, что распоряжался.

— Сынок, тепло тут, — заскулил старик, но зло заскулил.

Второй парень наклонился к нему и что-то прорычал на ухо. И старик пропал, будто не было. Дружинники невозмутимо расселись по местам.

«Нет, с меня хватит, — подумала я. — Сейчас заскочу к Измайлову, выскажу ему свое мнение и уеду к родителям». Я нетвердо поднялась и двинулась к двум траурным исплаканным женщинам, застывшим во главе стола с одинаково деревянными спинами и заострившимися бледными подбородками.

— Примите мои искренние соболезнования. Вас утешить нечем, но постарайтесь держаться.

Они синхронно закивали, еще не пожилые, ухоженные, привлекательные. У которой из них я должна была выспрашивать про сына? Я попятилась.

На лестнице меня догнал мужчина:

— Оля?

— Вы обознались, — отмахнулась я.

— Не может быть, у меня цепкая память.

Я остановилась взглянуть на этого уникума. О подобных контактах Измайлов меня не предупреждал. Какой-то незнакомец уверяет, что я — Оля. Надо удирать отсюда.

— Повторяю вам…

— Оля Павлова, не отнекивайтесь. Вы делали рекламу сети магазинов «Стиль». А я — генеральный менеджер. Вас подвезти?

От моего колотящегося сердца отлегло. Ольга Павлова — псевдоним. Умение писать добрые слова я продаю, а имя нет.

— Спасибо, я пройдусь. У меня дела в этом районе.

— В этакий ливень?

Ливень? Я добиралась сюда посуху.

— Не страшно. После поминок я с наслаждением вымокну.

— Да, да. Но жизнь продолжается. И чудесно, что в нашем присутствии. Кстати, Оля, я вами доволен. Скоро повторим атаку на читающих покупателей. Придумывайте пока оригинальные ходы.

Еще пару лет назад я бы его послала, растолковав кое-что о своевременности и уместности деловых переговоров. Но не теперь. Измайлов напрасно считал меня маленькой. Я большая, мне сына поднимать. Как бы гадостно на душе не было, а надо сохранять внешнее спокойствие.

— Приятно слышать. Работать мне с вами не в тягость. Пожалуй, начну изобретать нечто достойное вашей процветающей фирмы.

— О’кей. Может, все-таки воспользуетесь моим автомобилем?

— Нет.

Он через две ступеньки сбежал к машине. Я высунулась из подъезда и чуть не захлебнулась. Впору было навязываться ему в попутчицы. Еще не поздно было подать знак любезному менеджеру. Подчеркнуто генеральному. Но ведь придется с ним разговаривать о Славе. Не могу. Пора к Измайлову, иначе я с ума сойду. И я рванула под дождь, изображающий из себя водопад.

Он сидел, прижав уши, тощий-тощий в облепившей его мокрой непонятного цвета шкурке, и голосил: «Мяу» редко, но душераздирающе. Я подхватила его с асфальта машинально и, пообещав: «Спасемся, крохотка», — побежала. Зачем я уродовалась утром? Ноги невыносимо болели. Вода текла по мне, как по неодушевленному предмету. Котенок попытался забиться в рукав плаща, но не смог и отфыркивался. Люди, прятавшиеся от ливня под каждым архитектурным излишеством, звали меня переждать с ними. Славные, жалостливые люди, мне нечего больше пережидать в реальности, которая за неделю лишилась троих молодых мужчин и не изменилась от этого. Дверь родного подъезда вынесла мой пинок без скрипа и стона. Еще бы, она в другую сторону открывалась. Я дернула за ручку и перевела дух. Надо переодеться в сухое, прежде чем показываться Измайлову.

Но «переодевание» включило в себя обустройство и кормление котенка, горячую ванну и сушку волос феном. Мой новоявленный квартирант распушился, демонстрируя редкий черепаховый окрас, и спал в корзине. Я залюбовалась им и зевнула. Впору было тоже укладываться, но я уже привыкла себя пересиливать. Когда я захлопывала дверь, прямо надо мной начали отпирать замок. Слава уже не мог наведаться сюда с ключами. Значит, Верка свернула торговлю из-за ливня. Впрочем, я провозилась до вечера, так что, возможно, Верка и в свое обычное время вернулась.

— Вер, — позвала я, — Вера.

Тишина.

— Эй, кто там? — вскрикнула я.

И услышала топот и шум вызванного лифта. Я, не раздумывая, кинулась к лестнице на четвертый этаж. Но безжалостно эксплуатируемые с рассвета ноги подвели. Я споткнулась и грохнулась лбом о ребро бетонной ступени. «Ну все я уже пробовала, кроме этого», — промелькнуло во мне, и я потеряла сознание.

— Поленька, солнышко, кто тебя так? Поля, пожалуйста, очнись.

От таких трепетных уговоров и мертвый очнется. Во всяком случае всегда хочется, чтобы он ожил. Я разлепила будто напарафиненные веки. Сергей Балков скрючился между стеной и моими распростертыми телесами и тряс, тряс, тряс. Больно, Сережа, больно же! Но этот ненормальный совсем озверел и принялся выкручивать мне руки и ноги.

— Ничего не сломано, — вывел он из своих садистских деяний. — Попробуй сесть, Поля, осторожно, медленно.

— Сам попробуй, — хрипло огрызнулась я.

Он сел. Я тут же приступила к подъему.

Вскочивший Сергей поддерживал меня. В итоге удалось опереться на копчик, а потом и встать.

— Меня послал полковник. Ты давно должна была вернуться. Он беспокоился. Я звонил, стучал, никто не открыл. Потом случайно вверх глянул и увидел тебя, — рассказывал Сергей.

И вдруг я все вспомнила.

— Сережа, мне срочно надо к Измайлову.

— Доставим.

Балков подхватил меня на руки и понес вниз.

— Я сама упала, — исповедалась я ему.

— Бывает.

— Кто-то лез в квартиру, то ли Веркину, то ли Славину.

— Бывает.

— Я котенка подобрала.

— Здорово. Бывает.

— Я попала на поминки.

— Быва…

Напрасно я не сказала ему этого, когда валялась на ступеньках. Сергей Балков парень крепкий. Но от изумления он начал меня ронять. Нет, правда, крепкий парень. Потому что справился с собой и не закончил.

— Ты как себя чувствуешь, Поля?

— Плохо.

— То-то я смотрю…

Бережный внос разведчицы к полковнику разрушениями не сопровождался. Балков усадил меня на диван и отчитался:

— Это Полина, Виктор Николаевич. Получайте.

— Благодарю, Сергей, — выпустив костыль, сказал тот.

— Она оступилась, преследуя злоумышленника.

— Я так и понял.

Борис Юрьев, по-моему, отвратительно хихикнув, вышел и вернулся с мокрым полотенцем.

— Дайте мне зеркало, — занервничала я.

— Обойдешься, — отрезал Измайлов.

Борис хорошенько вытер мне лицо. На полотенце перекочевали кровь и грязь. Голова у меня гудела, как трансформаторная будка. Как все трансформаторные будки. Если бы еще вспомнить, что они такое и для чего нужны.

— Каким образом тебе удается выживать? — спросил Борис.

— Вот таким: то синяк, то шишка, то ссадина.

— Полина, если человеку суждено расквасить себе что-нибудь в подъезде, его бесполезно выручать. Давешний подонок не успел тебе наподдать, так ты сама о себе позаботилась, — сурово высказался Измайлов.

— Это мои насущные проблемы, а не милиции.

Балков ринулся мне на помощь, что становилось уже традицией.

— Мы с Борей все-таки осмотрим двери, лифт и лестницу.

— Вперед, — вдохновил парней Измайлов.

Когда мы остались одни, он опустился рядом со мной на диван, обнял за плечи и промямлил:

— Я очень за тебя испугался.

— А я купила черный шарф, Измайлов, прости, я завтра уеду к родителям и сыну. Наготовлю тебе впрок.

— Завтра я тебе наготовлю. А показываться ребенку с таким лбом не рекомендуется.

— Что-то кошмарное?

— Что-то разноцветное. И нос стал совсем картошкой.

— Ой.

— Тебе идет этот нос.

Вернулись ребята.

— Все чисто, Виктор Николаевич. Веры нет дома.

— Померещилось тебе, Полина, — заключил полковник.

— Люди, я к галлюцинациям не склонна. И в дверь Верки или Славы кто-то ломился. А Славу сегодня похоронили. А в наказание за недоверие вам предстоит жуть эксгумации трупа.

Наступило молчание.

— Сергей, проводи Полину, — приказал Измайлов.

Балков довел меня до двери, извинившись, прочесал квартиру и, наткнувшись на выбравшегося поразмяться котенка, вынужден был признать:

— Если он и галлюцинация, то моя.

12

«Завтра я тебе наготовлю…» Как же, дождешься от него. Главное, ведь прекрасно понимает, что не нужна мне его кастрюльная помощь. Но хоть выяснить, не сдохла ли я за ночь, мог бы. И вот я лежу, изуродованная (ложь), всеми брошенная (бессовестное вранье), и плачу (правда). А в виски изнутри молотит моя заумь — бах-бах-бах, бух-бух-бух, выпусти меня, помилосердствуй. Ишь ты, размечталась о свободе. Мне многие говорили: «Была бы ты поглупее, жилось бы тебе легче». Они мне льстили или насмехались надо мной, больной и одинокой. Не заумь это, а, наоборот, дурость. И не выбраться она хочет, а по-дурацки шутит. Опять за свое — бах-бах-бах…

— Наверное, у меня сотрясение мозга. Это замечательно. Думать станет тяжело, будто дышать при насморке. Мне так надоело все время о чем-нибудь или о ком-нибудь думать. Потому что приходится в итоге додумываться до необходимости заняться делом. А я не могу даже пошевелиться. Да здравствует сотрясение мозга и его следствие — неспособность производить мысли, постоянно наращивая производство, неуклонно улучшая качество продукции и стремясь выйти с ней на мировой рынок.

— Грянул момент истины. При нормальной домашней библиотеке ты, оказывается, читаешь газеты. Не ожидала от тебя, Поля.

Подруга Настя сменила приобретший температуру моего невезучего лба компресс на живительно-холодный и спросила:

— Тошнит?

— Нет.

— Это не сотрясение мозга.

Настя — светлый идейный человек. Обычно люди все силы тратят на то, чтобы, урвав побольше, такими слыть. А Настя на то, чтобы, отдав последнее, такой быть. У Насти всегда есть деньги, она неплохо зарабатывает переводами. Это тоже часть ее философии. Она делится не одними словами сострадания или похвалы и не дает повода думать, что старается ради кого-то в надежде на вознаграждение. Я вот не могу быть к себе придирчиво-требовательной. Пробовала — не получилось. Наверное, у нас с Настей разные комплексы, отвечающие за сферы самоутверждения в мире. Некоторые уверяют, что она родилась доброй и бескорыстной. Чушь. Отговорка склонных преуменьшать чьи-то заслуги и преувеличивать свои. Настя постоянно держит себя в узде порядочности и не скрывает, как это трудно. За сутки до того, как любой из тех, кого она числит в друзьях, попадает в ловушку первобытного охотника-случая, Настя против воли принимается о нем беспокоиться. Вчера она вдруг подумала: «Все ли в порядке у Полины?» И наведалась. Настя предчувствует событие, а радостное оно или горькое, разбирается на месте. Если ее в угоду моде называют экстрасенсом, она возмущается:

— Чокнулись вы все на жажде чудес. Я просто вас люблю.

Просто? Мучительнее и неблагодарнее подвига любви ничего нет. Потому что любимые уверены: они достойны, их невозможно не любить, при чем тут геройство. А любящие надеются, что наконец-то им воздастся взаимностью. Но повторяется старая история с разочарованием. Сколько силы, страсти, боли было вложено, чтобы в итоге получить от вдохновившего тебя человека небрежную копию собственного шедевра. «Я счастлив, я люблю и любим…» Это реально, если не обманываться: любишь сам себя и любим сам собой. Да, быть любимым и любящим — совершенно разные занятия. И преуспеть в обоих еще никому не удавалось. Приходится выбирать что-то одно, и блаженны сделавшие правильный, не противоречащий темпераменту выбор.

— Полина, когда молодая образованная женщина начинает нести этакую ахинею, ее надо быстро знакомить с неженатым сексуальным занудой. Не уверена, что разыщу любителя битых лиц, но ведь ты через недельку будешь в форме.

— Настя, я уже влюбилась.

— Опять в шалопая?

— Нет, он солиден, он личность. Только нога сломана.

— Поля, остановись! Это еще хуже, чем в прошлый раз!

— У него масса проблем, у него работа жутчайшая…

— Хватит. Сколько раз тебе требуется обжечься, чтобы усвоить: влюбленность это ассенизация продуктов жизнедеятельности собственной нравственности. Проще говоря, дерьма. Чтобы не сгнить заживо.

— Анастасия, твой цинизм… Ладно, а что есть ассенизация чужого нравственного дерьма? Искусство?

— Служение. У тебя одна беда — ты вечно пытаешься пролезть в святые, причем без очереди. Естественно, ничего не получается, и ты из-за этого изводишься.

— Только до тех пор, пока не подвернется искушение совершить свеженький грех.

— Не искушение, а возможность. Чтоб тебе их десяток подвернулся и поскорее, пока ты не впала в депрессию.

— Настя, как хорошо, что ты пришла. Мне целую неделю не с кем было поговорить. Разве что о жратве.

— Это с солидной-то мужской личностью?

— Как бы ты на мой счет не проезжалась, а я осознаю разницу между правильностью и праведностью. Не волнуйся, Настя, он наш человек. Он в тысячу раз мудрее нас. Но он меня всерьез не воспринимает.

— Да ты же сама себя серьезно не воспринимаешь, чудачка.

— В сущности, это единственное мое положительное качество. И то я притворяюсь.

— Клоунесса. Привыкла к тому, что свои тебе аплодируют, кричат: «Браво, Поленька, бис». И сердишься на пришлого равнодушного зрителя, которого тебе не удалось задеть за живое. Если, конечно, оно в нем вообще есть.

— Откуда ты все знаешь?

— Оттуда же, откуда все знаешь ты. Боже, когда на нее подействует димедрол? Я ей лишний кубик вкатила, и хоть бы хны. Когда она угомонится? — постаралась Настя, которой, возможно, надо было домой или по делам, подключить к нашему разговору молчаливые созерцающие небеса.

И старание ее было учтено, заслужила. Я уснула. До следующего утра, когда нашла на подушке записку подруги. «Поля! Во-первых, у тебя кот, а не кошка. В твоем возрасте безопасней для жизни было бы разбираться в половых вопросах. Во-вторых, три раза звонил некий мудрец по фамилии Измайлов и показался мне обыкновенным влюбленным в тебя дураком. На случай, если ты переборщила с влагой искренности, я говорила с ним весьма сухо. Не пропадай, хоть телепатируй, коли лень поднять трубку». Много ли надо раненной в голову женщине, чтобы повеселеть? Кому сколько. Мне хватило послания Насти. Ровно до того момента, как я увидела Измайлова воочию, а не во сне. Эх, Анастасия, и ты можешь ошибаться.

«Волк на нас и не глядит, волк на лавочке сидит», — вспомнилось мне обожаемое в детстве стихотворение. У полковника хватило спокойствия только на вопрос: «Как самочувствие?» Нет, если честно, еще на один: «Что за стерва вчера у тебя ошивалась?» После чего плотину его выдержки непоправимо прорвало.

— Полина, твоя безответственность тебя погубит… Надо отвечать за свои слова, ты не ребенок… Легкомыслие утомляет… Непроверенные факты… Положиться нельзя… Крайняя самонадеянность… Симпатичная мордочка не дает права… Лечиться, лечиться и лечиться…

— Почему ты на меня орешь? — возмутилась я не самим фактом, а словом «мордочка», обозначившим в интерпретации Измайлова мое лицо.

— Потому что не могу безмятежно разочаровываться в людях.

— Полковник, либо объяснение, либо дуэль.

— Дуэль, девочка? Ремень и порка мягкого места до полного его затвердения.

— Твоего места?

— Не выкручивайся.

— Полковник, что произошло?

— Ты позавчера видела фотографию покойного? Обычно ее куда-то ставят.

— На телевизор. Видела. То есть не совсем. Она была маленькая, ее заслоняла иконка и стакан с водкой, прикрытый большим куском хлеба.

— Это не оправдание.

И тут меня бесцеремонно посетило страшное подозрение.

— Неужели я перепутала дом, подъезд или квартиру и приперлась на поминки абсолютно незнакомого человека?

— А что, могла?

Я покраснела. Почесала пальцем распухший нос. Посопела. И выдала результат молниеносного анализа всех своих попаданий впросак, пальцем в небо и в ощип:

— Вполне, полковник.

Он не вынес этого. Он хохотал так, что дребезжали подвески на люстре. Он рыдал от хохота. Корчился несломанными членами.

— Значит, непоправимого вреда моя ошибка не принесла?

— Погоди, я сейчас по порядку…

И продолжил хохотать. Я знаю: если вы проштрафились, а потом сумели или смогли вызвать у раздосадованного вами человека хотя бы улыбку, допустимо перевести мятущийся дух. Отлучения не последует, потому что смех это прощение. Снова свершилось. Шутовство? Нет, в нем леденящий расчет. Клоунство? Нет, в нем потогонные репетиции. У меня же все получалось само собой. Значит, я элементарно смешна. А это грустно.

Когда Измайлов посерьезнел и рассказал, что я вытворила, мне померещилась болезненная перспектива сгореть со стыда немедленно и дотла. В доме Ивневых, бесспорно, поминали, но… Виктора Артемьева. Мне стоило рассмотреть фотографию или внимательнее вслушаться в говор окружающих. Или переждать ливень в машине трепливого менеджера. Виктор оказался двоюродным братом Славы. А одна из женщин в трауре была его матерью, сестрой Ивневой. Она решила похоронить сына в родном городе и перебраться сюда, поближе к его могиле, доживать свой вдовий бездетный век.

— Балков с Юрьевым из-за меня вляпались в неприятности?

— Знаешь, когда я заговариваю о парнях, то предпочитаю, порядок Юрьев — Балков. Пропускаю вперед более одаренного сыщика.

— А я пропускаю вперед более одаренного человечностью и нежностью мужчину, извини уж. Так они вляпались?

— Они не мальчики, Полина, — свирепо покосился на меня не ожидавший отповеди Измайлов. — И начали собирать сведения во дворе. Словоохотливые старушки не позволили им полноценно поучаствовать в твоем проколе. Когда из подъезда вышла мать Виктора Артемьева, им ее сразу показали. Они подвезли ее до кладбища, куда та направлялась. Помнишь, ты сказала: «Виктор недоволен, что у Славы двухкомнатная». Так вот, не только сын, но и мать имели претензии к Славе Ивневу. Ей казалось, что он обязан делить с кузеном поровну все, забыв о значительно меньшем первоначальном взносе Виктора.

Балков и Юрьев представились друзьями Артемьева, бывшими в отъезде и поздно узнавшими о несчастье. Они уверили ее, что не знакомы с Ивневым. И бедняжка выпустила джинна обиды из захватанной бутылки родственности. Деловитый Слава явился на кладбище, на похороны, в темных очках, сторонился тети, прятался от сослуживцев, зато отводил за деревья каких-то типов и секретничал с ними. Он исчез по дороге домой. Сестра его свинское поведение оправдывала тем, что «так надо». Обещала «все прояснить», когда следует. А чего тут прояснять? Деньги и родных братьев разводили навсегда. Но к деньгам, бывает, лепится смерть.

— А разве так можно? Ведь с ней надо и официально побеседовать.

— Ты у Балкова, нежного и человечного, поинтересуйся. Он спец по официозу.

— Измайлов…

— Конечно, надо. Не дурно заглянуть в письма Виктора, если она их хранит. Задать множество вопросов. Но на один она в кабинете ни за что не ответит откровенно. Про Ивнева. Потому что, кроме сестры и племянника, у нее никого нет. Потому что она, малоимущая, возвращается поближе к ним.

— Ты — зверь. Хочешь сказать, что она рассчитывает на содержание от Славы, ненавистного уже тем, что он не убит?

— Когда я сообщал тебе, что ты ребенок, я не уточнил — детсадовского возраста.

— Тебе ничего не будет за платоническую связь с несовершеннолетней?

— Согласен, ты идеально сочетаешь невинность ума с телесной зрелостью.

— Остынь. Если ты из-за поминок…

— А если из-за Сергея?

— На это способен только дурак.

— Таким словом меня лет пятнадцать не обзывали. Впрочем, после мордобоя…

— Давай считать, что меня бог наказал, приложив о ступеньку.

— Как, кроме Балкова и наглой подруги Анастасии, еще и бог будет вмешиваться?

— Ты разревновался не на шутку. Или мне чудится?

— Полина, не воспринимай то, что наблюдаешь у меня, как всю работу по этому делу.

— Да, я иногда упускаю из вида, что вы с Сергеем и Борисом часть учреждения, которое часть системы. Ребята костерили меня нецензурно?

— Юрьев вел себя адекватно, — хмыкнул Измайлов. — А с Балковым никакого сладу. Поведал, как провалил свое первое задание, в непристойных деталях. И ты сразу показалась подающей надежды сыщицей.

Вот опять: «Спасибо, Сережа».

— А где же Слава?

— Найдем, теперь найдем, из-под земли доставать не надо. А то тут некоторые эксгумацией запугивали.

Однако я уже не слушала его. На столе лежал лист бумаги, на котором бестрепетно было начертано: «График собачьего лая». Почерк у Измайлова был стремительно-плавный, но какой-то не предполагающий трактовок и возражений. Вроде как написано, так было, есть и будет. И этот человек меня прорабатывал? Полковник, судя по всплескам ревности, глубокий мужик, составил график лая, внес, так сказать, лепту в расследование. Пойду займусь графиком кошачьего мяукания. Может, это новейшее наслаждение? Может, это упражнение переразвитого интеллекта? Я не успела поднять Измайлова на смех, затрезвонили в дверь.

— Парни, — сказал он.

— Куда мне спрятаться?

— Поздно, милая, острослов Юрьев на пороге.

— Роковое существо твой Юрьев. Только не забывай, что я не напрашивалась к тебе в ассистентки.

— Я помню, что послал тебя к Ивневой, так что в обиду не дам.

И он поскакал на своих костылях открывать. Я притаилась в комнате. Он что-то неразборчиво бубнил, видимо, не давал меня в обиду приказным порядком. Во всяком случае, Сергей и Борис поздоровались: Балков заговорщицки, Юрьев все-таки витиеватее, чем нужно, и сразу сосредоточились на перспективах розыска. Измайлов оглядел нас троих, как свои законные владения, и сел. Я поерзала, поерзала и успокоилась. Как разумно было с моей стороны влюбиться в старшего по званию.

13

— Полина, ты будешь подтверждать или опровергать мои измышления.

— Измышления?

— С фактами и уликами негусто. А вы, парни, будете внимательно вникать в наш диалог.

Измайлов распределил обязанности и взялся за листок со своей писаниной. Я обмерла. Если он сейчас заговорит про «График собачьего лая», Балкову с Юрьевым туго придется. Заржать в лицо полковнику нельзя и вытерпеть такое невозможно. Авторитета ему сей исследовательский труд не добавит. Но ему и не нужен был авторитет. Люди костьми ложатся, чтобы приобрести этот щит, спасающий внутренние органы от последствий внешних стрессов, критики и оскорблений. А Измайлов, видите ли, пофигист. Ему был нужен Вячеслав Ивнев, и ради результата он не хотел плевать, как большинство, но действительно плевал на производимое впечатление. Вот чего мне никогда не удавалось — пренебречь впечатлением ради практической пользы, а не ощущения свободы. Только бы он названия не разглашал.

— Я тут на досуге составил «График собачьего лая».

К сожалению, этот человек сам себе враг.

— Таксы Норы — собаки своеобразные. Полина, повтори, пожалуйста, что ты говорила об их повадках.

Не дрейфь, полковник, я с тобой. Буду серьезна, как передовая доярка на трибуне. И сделаю вид, что идиотский график — лучшее из сотворенного тобой в жизни.

— Эти таксы — собственницы. Кобель еще ничего, иногда позволяет себя гладить, а сука защищает от гостей все — миску, игрушки, хозяйкины вещи. Если Нора, допустим, ест, маленькая бестия никому не даст войти в кухню. Понравиться ей трудно, подружиться с ней невозможно. Но Нору она слушается. И все-таки безудержно они облаивают только чужих. Остальных — по стажу знакомства. Я имею в виду длительность и интенсивность лая. Друзей хозяйки они встречают обычным для себя образом, но замолкают через несколько секунд и больше не заводятся.

Я словно отвечала вызубренный урок, ловя взгляд учителя: правильно ли, доволен ли? Измайлов, похоже, был доволен. А вот угодить Юрьеву с первого захода не получилось.

— Ты склонна к преувеличениям, Полина. Разве у Норы, как у каждой собачницы, нет способа утихомирить таксовую мелочь?

— Не отвлекай ее, Борис, — сказал Измайлов.

— Мне, собственно, добавить нечего.

— Тогда заглянем в график.

Я все для него сделала. А он опять за свое. И, разумеется, дождался. Сергей и Борис хором завопили:

— Собачьего лая!

Измайлов остался невозмутим.

— Сначала мне казалось, что собаки не умолкают ни на минуту. Стены у нас звукопроницаемые. Изредка взбешенная Нора заглушала гавканье своих питомцев командами: «Молчать, заткнитесь», но толку от них не было. Постепенно таксы выработали режим: взрывались раз по десять в день, потом по пять-шесть. И наконец перешли на трехразовое буйство. И эти три раза точнехонько совпадают со временем завтрака, обеда и ужина.

Неюный натуралист кончил. Нам тоже не хотелось открывать рты. Кроме насмешек и недоуменных восклицаний, из них ничему не суждено было вырваться.

— Вопросы, выводы, пожелания есть? — обратился Измайлов к ребятам.

Пожелания были, но такие… Как команды Норы таксам, подслушанные Измайловым. В данном случае я не осуждала Сергея и Бориса за то, что они неискренним молчанием спасали свои шкуры.

— Полина, Нора ведет бухгалтерию в нескольких фирмах?

— Я в этом мало разбираюсь. По-моему, она в основном занимается отчетами, а числятся бухгалтерами и отсиживают часы в офисах другие люди.

— Я не о том. Я о ее контактах с коммерсантами.

— Она в рабочие подробности никогда не вдается.

— Похвально. Но что она думает о бизнесе вообще? О людях, в него втянутых?

Хитрый Измайлов заманивал меня в чащобу сплетен, из которой затруднительно вынести свое достоинство целым и невредимым. Я предпочитала открытые полянки личного мнения, особенно однозначного. Но с Норой было сложнее.

— Не торопите меня, Виктор Николаевич.

Я вновь назвала его по имени-отчеству. Конспирация. И насторожилась. Мне не составило труда обратиться к нему так. Хотя перешедшим на «ты» нелегко бывает снова выкать. «Ты» и «вы» — магические слова, обозначающие двух совершенно разных людей, пусть и в одном лице. Что из открытого в нем задало мне программу заднего хода? Уверенная властность? Энергия пресса? Измайлов, милый, на меня нельзя давить, во мне ничего нельзя разрушать, иначе это буду не я. Я же сама в себе что-то неустанно искореняю, учти. Однако милый Виктор, или Виктор Николаевич? Я не могла даже малости себе объяснить. А это означало, что мог он. Но когда же он удосужится? Ему даровалась редчайшая возможность во взаимоотношениях с самостоятельной женщиной. Я готова была принять любое его откровение, как прогретая неведением земля впитывает дождь, а не как замороженная умудренностью почва укладывает поверх себя снег.

— Полина, ты не договорила: «Не торопите меня, пока я не высплюсь».

Нет, он — не снег. Он нечто, вообще с землей не соприкасающееся. Чего он от меня добивается? Характеристики Норы? Получит, справлюсь, это не наши с ним чувства характеризовать. Только пусть не мешает мне еще чуть-чуть. Когда я поранилась, он положил мне на плечи руки. Но ведь не просто положил, кинул, бросил, а сжал, будто отдавать не хотел. Допускаю, что недавно он не ревновал меня к Сергею, а выражал начальственное недовольство расколом, осуществленным мною в единой работоспособной команде. Только плечи допущений не ведают. На них как легло, так легло. Или я все это выдумала?

— Полина, подъем!

Выдумала, фантазерка чертова.

— Я считаю, ей не нужно стесняться таких уходов в себя. Значит, Полине есть куда податься, где побыть. А нам некуда и негде, мы в чужие души лазим.

Вот это не Измайлов, это Сережа Балков сказал. Угораздило же по уши втрескаться в полковника. Лейтенант меня хоть понимает. И, кажется, его пора спасать.

— Виктор Николаевич, не надо целиться в Сергея костылем. Я все вижу. Неужели человек, который, в отличие от вас с Борисом, меня не шпыняет, достоин быть покалеченным?

— Тебя пошпыняешь, — напрягся Измайлов.

— Сергей, у тебя девушка есть? — спросила я.

Вероятно, это было каким-то неслыханным нарушением неизвестных мне норм, потому что Балков быстро взглянул на полковника и потупился. Но все-таки гордо признал:

— Есть.

— Она везучая и счастливая.

— Завтра присылайте за мной машину к семи тридцати, — взвился Измайлов. — Я больше не намерен работать в домашних условиях.

— Вам завтра к хирургу, — высокомерно напомнила я. — И я не собираюсь впредь ваши домашние условия…

— Ссориться не надо, — еле слышно предостерег Сергей.

— По уставу не положено?

— Нет, просто потом сама будешь реветь.

— О чем вы перешептываетесь? Больше двух — говори вслух, — преподал нам хорошие манеры Юрьев.

— Это не мы, Боря, а наши души, — потравил его запредельщиной Балков.

— Точно души? — мрачно и как-то угрожающе вклинился Измайлов.

— Точно, Виктор Николаевич, — чистосердечно заверил Сергей.

— Тогда, может, продолжим? Мне еще не доводилось вести расследование в подобной говорильне.

То ли мне показалось, то ли Измайлов и в самом деле улыбнулся.

— Нора девушка прежде всего молодая, — перестала я тянуть время. — На мой взгляд, она немного перегибает с криминальной романтикой бизнеса. Правда, может статься, она богаче меня информирована, но вряд ли. Она без персоналий горазда важно порассуждать о разборках, крышах, стрелках, крестных отцах мафии в правительствах, как о неизбежной принадлежности огромных денег. Для нее бизнес — опасное и интересное приключение, в котором ей не дают по-настоящему поучаствовать. Доблестный труд бухгалтера явно тосклив и скучен, если приходится так себя взбадривать.

— Сергей, — окликнул Измайлов.

— Все работодатели Норы ходят по краю, но давно и привычно, — не заставил себя ждать Балков. — Фирмы мелкие, существующие год-два. Потом их ликвидируют и открывают новые на тот же срок. Куратор из налоговой отзывается об отчетах положительно, не догадываясь о том, что их делали совсем не те, кто расписался в строке «главный бухгалтер».

Вот это да, они и Нору проверили.

— И тебя, и Веру, чтобы не обидно было, — сказал Измайлов.

Я подскочила, суеверно уставилась на него, и в зеркалах моей души отразилось боязливое: «Чур меня».

— То из тебя слова не вытянешь, то ты думать начинаешь во весь голос.

— Я это вслух сказала?

Они засмеялись. Опять я опростоволосилась.

— Может, это из-за разбитой головы? — предположил Борис.

— Нет, со мной бывает, — опрометчиво бросила я.

— Я ее боюсь, — признался Юрьев.

— Я за нее боюсь, — предложил свой вариант стойкий Балков.

— А я все чаще за себя боюсь и не ручаюсь, — не отстал Измайлов.

— А я хочу курить, — заняла я очередь на высказывание.

— Потерпи, Полина. Нам всем сейчас нельзя курить. Кстати, Нора девушка умная, она дома не дымит, только на балконе. И вместо проветривания обеспечивает мне невесть что.

— Она, между прочим, совсем не курит, — обрадовалась я шансу пресечь всезнайство Измайлова. — И никому не разрешает. У ее рыженькой таксы хронический бронхит, так что навещающие Нору курильщики отрываются на лестнице.

— Тогда встали, ребята, и тихо-тихо пошли в мою спальню. Я на костылях бесшумно не ходок.

Мы недоуменно переглянулись, но покорно выстроились гуськом и крадучись двинулись по коридору. В спальне была открыта балконная дверь — излишняя лихость для холодного апреля. Пантомима «нюхаем воздух» была в качестве напутствия исполнена Измайловым мастерски. Однако, чтобы различить слабый табачный запах, нам пришлось подойти к самой двери. После чего стало очевидно: на примыкающей к Измайловской лоджии Норы кто-то в эту минуту курил, жадно затягиваясь.

Мы вернулись в комнату и сообщили Измайлову о своих обонятельных впечатлениях.

— Надо полагать, нам повезло застукать неизвестного с первой попытки? — осведомился Юрьев.

— Полагайте. Теперь можете травиться, — милосердно позволил Измайлов и взял сигарету.

— Виктор Николаевич, а что вы планируете после перекура? — спросила я. — Будем пробовать на вкус, измерять на глаз и трогать руками?

— Найдем, чем заняться, — пообещал он гак, как обещают разнос и увольнение. — Послушайте меня, люди. В прошлую субботу, в день убийства Петра Коростылева, у Норы поселился некто, кого не знали ее собаки. В силу того, что он находится в квартире неотлучно, им пришлось привыкать к постояльцу. Но до сих пор таксам трудно примириться с тем, что хозяйка делит с ним трапезу. Этот некто почему-то не может выйти покурить на лестницу, как поступают все остальные, а смолит на балконе. Причем так беззвучно, что, если бы не запах, я бы и не догадался о его присутствии. И, наконец, Нора мечтает об участии в криминальном приключении. Вопрос: «Кого она приютила?»

— Вы, Виктор Николаевич, клоните к тому, что Ивнева… — заговорил Борис.

— Проницательный ты. Да, Ивнева, на скрупулезные поиски которого мы потратили восемь дней.

— Вообще-то, это остроумно, — восхитилась я, — отсиживаться в соседней квартире…

— Полина, постарайся, пожалуйста, воздерживаться от комментариев, — перебил меня Измайлов.

Надо было сказать, что он остроумно вычислил Ивнева, ну, да уже поздно.

— Как бы выяснить, он ли? — загорелся Балков.

— Я позову Нору к себе, а вы перелезете на ее балкон и заглянете в окно, — осенило меня.

— Полина, и от предложений тоже, пожалуйста, воздержись, — мученически вздохнул Измайлов. — Надо выгнать Ивнева из убежища.

— Если это Ивнев, — напомнил Борис.

— Полина, к чему Нора более склонна: похвастаться любовником, не Ивневым — другим, или не выставлять его напоказ?

— Ко второму, Виктор Николаевич. Она скрытная.

— Вот и я о том же, — гнул свое Юрьев.

— Попытка не пытка, — сказал Балков. — А без Ивнева мы все равно топчемся на месте.

— Ты не желаешь реабилитироваться за визит к матери Славы? — быстро спросил меня Измайлов.

— Я не против.

— Попробуй зайти к Норе. Скорее всего она тебя не пустит, а выйдет к тебе. Сообщи ей по секрету, что минут через десять я вознамерился послать к ней людей, подозревая в укрывательстве Ивнева. Сразу возвращайся к себе и звони сюда — доложишь. Ты, Борис, встанешь за угол на лестнице. Ты, Сергей, подежурь под балконом: второй этаж, вдруг Ивнев мужчина неуравновешенный.

Доложишь? Бог мой, да ему не женщина нужна, а товарищ по партии, сестра по оружию, фронтовая подруга, радистка Кэт. Измайлов, я тебя не разочарую, доложу по всем правилам. Полковник, однако, не учел фактора упорства Юрьева.

— Не посылайте ее, Виктор Николаевич, последствия непредсказуемы, — пошел он напролом.

— Тебя послать, Борис? — оживился Измайлов.

— Просто ты неравнодушен к Норе, — поддела я. — Увидел ее в неглиже, отрелаксированную на все сто, и безвозвратно потерял покой.

Про покой я сказанула наугад. При мне Юрьев только дара речи лишился. Он силился выговорить какое-то словосочетание, по-моему, подколодная змея, но я не уверена.

— Занимайте позиции, парни, — скомандовал Измайлов.

Ребята отправились. Минут через пять Измайлов аккуратно выпустил меня. Я знала, что он приник к незапертой двери, что за выступом стены притаился собранный Борис, но все равно медлила. Пришлось напомнить себе: «Если Слава прятался у Норы, то убить Виктора было для него пустяком. Преодолеть один этаж, никого не встретив, можно раз двести за день. А Нора постоянно врала. Это плохо, это безобразно». Я постучала, как просила Нора, потому что от визга ее звонка таксы просто сатанели. Она открыла не сразу, и гостеприимством от нее не веяло.

— Привет, Нора. Можно к тебе?

— Привет, Полина. Извини, я не одна.

— У меня дело.

— На площадке поговорить устроит?

— Где угодно, это тебе надо.

Она резко прикрыла дверь:

— Я вся внимание.

Не пропадать же такой роскоши, как внимание, понапрасну. Я выдала ей заготовку Измайлова без запинки.

— Полина, мы ведь к тебе тогда втроем с Веркой и Виктором заходили выяснить, где Слава, помнишь?

— Помню, конечно. Но я принесла Виктору Николаевичу лекарства из аптеки и случайно услышала конец телефонного разговора.

Ух ты, оказывается, стоит начать притворяться и уже не хочется останавливаться. Особенно, если стоящая напротив тебя соседка несомненно проделывает то же самое. За ней Слава Ивнев, за мной Виктор Измайлов, кто кого…

— Нора, мы обсудили исчезновение Славы за шампанским, тебе не о чем беспокоиться. Я просто представила, как ты можешь перепугаться, если вдруг милиция завалится на ночь глядя.

— Спасибо.

— Ерунда. Я сама без мужчины в доме, понимаю.

И я поспешила на свой третий этаж. Прижавшийся к стене Борис кивнул мне вполне по-человечески. Вот что значит одна упряжка. Ворвавшись в квартиру, я как добросовестный служака набрала номер Измайлова.

— Господин полковник, ваше задание выполнено.

— Перевозбудилась, Поля?

— Вы приказали доложить сразу по исполнении.

— Я тебе приказывал?

— Так точно.

— Выпей пустырника, девочка, он на тебя отменно действует. Я тебе попозже сам позвоню.

— Удачи, Измайлов.

— Ладно, не пей пустырник.

14

До полуночи Измайлов не позвонил. Утром тоже. Когда я была норовистой девчонкой, я принимала такие перерывы на свой счет и страдала — мною пренебрегли. Позже сообразила, что неограниченное количество времени на женщину есть только у мужчины, собравшегося к ней на содержание и занимающегося ухаживанием, словно работой, гарантирующей скорый гонорар и отдых. Я не тянула на дело жизни полковника Измайлова Виктора Николаевича и без рисовки уважала его за это. Хохмы, конечно, скрашивают будни. Влечение наряженное противостоянием, вводит из просторного фойе холодности в тесные декорации чувственности. Но убийца, которого искал Измайлов, был грязной реальностью, мало располагающей к флирту или роману с соседкой. Меня страшило другое. Если у Норы скрывался Слава Ивнев, Измайлов должен был праздновать победу. А не сообщить о ней пожелавшей удачи женщине под силу лишь камню, о который сам собой расшибся враг. Значит, либо он меня не воспринимал в качестве женщины, либо… Неужели Измайлов потерпел поражение, и все, что было у меня, Сергея и Бориса вчерашним вечером, — фарс? Нет, даже не так. Неужели Измайлов из тех, кто полагает, что невысказанного женщине не случилось вовсе? А ведь, проигравший, он стал бы мне только дороже. Я-то знаю, каково любить непобедимых. Не хватит опыта защититься самовнушением: «Я причастна к его успеху, в нем есть и доля моего труда, увещеваний, молитв», и можешь содрогаться от ощущения, собственной никчемности и ущербности. В общем, если побежденный Измайлов позвонит, можно не сомневаться — я ему не безразлична. Остальное всего лишь отложится на время. Подумаешь, выиграет завтра, послезавтра, ведь соревнование бессрочное. У меня чутье на чемпионов, он из них.

Не успела я как следует раскиснуть, телефон ожил.

— Иди ко мне, — позвал Измайлов.

Интересно, что он говорит, когда манит в постель? Тоже: «Иди ко мне?» Разумеется, интрига создается словами, но не до такой же степени. Однако при виде Измайлова фривольные мысли о постели куда-то сгинули. Он был хмур и озабочен. Ну что ж, Николаич, не одной мне суждено прокалываться. Ты на меня орал, а я тебя пожалею.

— Был в больнице? — Да.

— И что сказал врач?

— Все нормально.

— Устал?

— С чего бы?

— Приготовить поесть?

— Не надо.

Так, поговорили. Не часто мне выпадало задумываться, стоит ли продолжать беседу, но пришлось.

— Полина, ты далеко собралась?

— Домой. Ты цедишь слова, будто у тебя челюсть сломана.

— Я просто ждал, что мне сегодня гипс снимут. Надоело.

— Ты и с доктором поделился своими ожиданиями?

— Само собой.

— И он предложил тебе подскочить в психушку?

— Почти.

— Ты каким-то образом выразил свое разочарование?

— Обычным, матерным, не сдержался.

— А он?

— Ответил. Мне до этого молокососа в белом халате расти и расти.

— Любопытно, есть еще на свете страна, где пациент с врачом переругнулись матом, досконально сразу друг друга поняли и разошлись без претензий, как ни в чем не бывало?

— Одной достаточно.

— Измайлов, давай я тебе неэротический массаж сделаю. Ты американские фильмы смотришь? Там все героини едины в порывах человеколюбия. Только узреют недовольного мужика, сразу хвать его за загривок и разминать, разминать. Через минуту и массажистка, и объект счастливы.

— Спасибо, Поля, в другой раз, — шарахнулся от меня опрометчиво приблизившийся Измайлов.

— Напрасно. Я давно мечтала проверить, по-настоящему помогает или это художественный прием.

— Больше ничего из американского кинематографа ко мне не приложимо?

— С гипсом исключительно из отечественного.

— Вот поэтому я и расстраиваюсь.

Он оттаял, можно было рывком переключаться на главное.

— Измайлов, прятала Нора Славу?

— Разумеется. Но ты зря сменила бодрящую тему. Я собирался подробно теоретически обсудить наши возможности, коим нога не помеха.

Он экзаменовал меня лукаво и откровенно. Какой ответ он сочтет правильным? «Бегом назад к бодрящей теме, она мне ближе, чем твое расследование». Или…

— Измайлов, людей все-таки убили.

— Мне хочется сказать тебе две вещи: «Приветствую твое равнодушие к теоретическим занятиям» и «Ты славная серьезная девочка». Выбери уж сама, что нравится.

У него со мной были те же проблемы, что и у меня с ним. Но я предпочла рисковать, а не предлагать ему на выбор версии. Впрочем, может быть, у него это профессиональное? Не стоит мне сейчас отвлекаться. Я легко похлопала его по руке:

— Похвастайтесь проведенной операцией, полковник.

— Борис просил передать тебе, что ты была на высоте. Закладывала меня Норе вдохновенно и убедительно.

— Я в восторге. Надеюсь, когда он играет роль друга человека, которого намерен посадить, у него получается не хуже моего.

— Лучше. Потому что убийцы, в отличие от прочих граждан, редко останавливаются на достигнутом. Их приходится останавливать разнообразными способами.

Измайлов не застревал в нравоучениях, я заметила. И теперь он принялся скупо и сжато рассказывать саму историю. Слава не порывался прыгать с балкона, а незатейливо вышел через дверь и направился к себе. Юрьев подхватил его под локоток и препроводил к Измайлову, после чего свистнул в окно Сергею.

— Все получилось по-соседски, — сказал Измайлов. — Этот бедолага до сих пор считает, что не потрать Нора столько времени на изобретение самых невероятных способов побега, он опередил бы моих ребят и комфортно переждал налет милиции дома.

— Значит, они с Норой меня не заподозрили? — уточнила я.

— Необходимо остаться для всех и каждого круглой отличницей даже через десять лет после окончания школы, да? — пригвоздил меня Измайлов. — Не волнуйся, никто в тебе не разочаровался.

Мне стало стыдно, будто он раздел меня и обнаружил не то белье. А на кого злиться? Либо всегда будь готова показать супербельишко, либо научись чувствовать себя неотразимой в любом. Первое дорого, второе глупо. Остается третье: не зевать, когда обнажают и тело, и душу. Отличный полковник мне попался, не распустишься.

— Это он убил компаньонов?

— Твой любимый Балков думает, что он.

— А ничей ты?

— Так уж и ничей?

Говоря это, он встал с дивана, опершись на мои колени. Ну почему я вечно пролетаю с чулками и мини-юбкой и напяливаю брюки? Измайлов вздохнул и пересел в кресло напротив.

— Отчего это мы больше не сидим рядом?

— Оттого, что порознь спокойнее.

— Не поняла.

— Все ты поняла. Мне здесь удобнее включать магнитофон.

— Музыкой будем наслаждаться?

— Полина, я хочу…

Голос хриплый, щеки бледные, на «хочу» споткнулся и замялся. Честное слово, не прикрывай он так явно веками взгляд, я бы возликовала. Не старайся, милый, на сей раз не объегоришь.

— Врубить Чайковского на полную громкость — предел твоих желаний.

— Ты невыносима.

— Еще как выносима. Более того, удобна своей нетребовательностью, пока нечего требовать.

— Учел. Но я хочу, чтобы ты послушала рассказ Ивнева. Там есть кое-что, касающееся известных тебе событий. Только одна просьба: будь сдержанной, что бы он ни нес.

Похоже, прослушивание предстояло трудное. Надо как-то реагировать на предупреждение? А вдруг Измайлов играет со мной? Это не полунамеки на грядущий секс, не изучение приблудившейся юродивой, это угроза. Однако я не из пугливых, полковник. Я храбрилась, но и предположить не могла, что наплел про меня Слава Ивнев.

Он сразу заявил, что никого не убивал. А дальше понеслось. Полина в открытую соблазняла Виктора, предлагая сделать из его однокомнатной и своей двухкомнатной приличную квартиру. Нет, Вера и Нора ни сном ни духом, потому что Полина притворяется клинической идиоткой, являясь на деле опытной кровожадной хищницей. Страдалец Витек не чаял отвязаться от липучки. С Верой чуть ли не у нее на глазах трахался, чтобы отстала. Бесполезно. Она его зазывала к себе и заставляла часами развлекать ее сына.

— И зачем ей это понадобилось?

Я различила неприязненный голос Балкова и прослезилась от благодарности.

— Маньячка, любила, — пояснил Слава.

— Сергей, — последовал оклик Измайлова.

Видимо, Балков подчинился, потому что после паузы Слава продолжил, сбавив тон. Он-де сам свечку не держал, но Виктор жаловался постоянно. Поговаривал о смене квартиры. Тут уж и Измайлов не выдержал:

— Вы начали с интимных подробностей жизни Артемьева, Ивнев. А я просил вас вводить нас в курс дела по порядку.

— Просто брат твердил, что Полина ревнива и может его пришибить.

— И что же так подогрело ее патологическую ревность?

— Он собирался признаться ей, что решил расписаться с Верой и сделать себе двухуровневую фатеру, им же только потолок пробить. Верка хоть и базарная баба, зато без хвоста. Вдруг Витек признался Полине?

— Кузен-то, пожалуй, зациклился на расширении, — вступил Балков.

— Почему нет, если женщины с жилплощадью на шее виснут?

— Ивнев, — вдруг сказал кто-то устало и медленно, — ты чем питаешься? Сам обдристался по уши, и еще в тебе осталось навалом?

Я вытянулась в струнку, пытаясь угадать говорившего. Нет, не угадать, а поверить, что это Борис Юрьев. Он же продолжал:

— Я приму на веру все, что угодно. Но не бросающуюся на задохлика Артемьева разведенную по собственной инициативе Полину.

— А что, только замужние и покинутые бросаются на мужиков?

— Нет, но я тебе фамилию мужа скажу, — ласково посулил Борис.

«Не надо», — хотелось завопить мне. Но Юрьев фамилию произнес. Раздался мужской присвист. Тишина.

— Это Витек все врал, — убежденно, почти фанатично затараторил Слава. — Он такой был, если что-то в руки сразу не плыло, мог и присочинить. Ой, а не ее муженек его заказал?

— Пачкаться бы не стал, — отрубил Борис.

— Тогда я сначала начну, — откашлялся Ивнев.

— Резани правду-матку, — благословил его Юрьев.

— Выключи, пожалуйста, — попросила я Измайлова.

Он щелкнул клавишей.

— Я не преследовала Виктора, все было наоборот.

— Не переживай, — участливо посоветовал Измайлов. — Ты еще не привыкла к тому, что тебя выдумывают такой, какая ты выгодна? И веришь в умение мужиков благородно сносить отказы во взаимности? Я собирался лишить тебя удовольствия прослушивания этой части. Но тебе действительно пора взрослеть.

— Но Виктор и Слава — не Анна Ивановна, они современные люди!

— Смешная ты, Поленька.

— Я обязана была отчитаться, с кем жила раньше? Я должна поклясться, что не имела отношения к делам мужа?

— Нет и нет.

— Кто-нибудь после откровений о прошлом осмелится ко мне прикоснуться?

— Найдется смельчак, не все боятся фамилий.

— Ты знал?

— Нет, это был козырь Бориса.

— Ты меня презираешь?

— Восхищаюсь. Уйти от таких деньжищ.

— Лжешь?

— Не привык.

— Измайлов, полковнику милиции нельзя с женщиной…

— Женщине, полковнику милиции, не стоило бы. Продолжим?

Продолжим. Как я продолжаю всякий раз, добравшись до конца.

И вновь зазвучал голос Славы Ивнева. Они, трое сокурсников, поддались очарованию задумки Коли Муравьева о собственном деле. Скинулись, оформились, вгрызлись в работу. Как часто бывает, генератор идеи оказался самым бедным. Далее по возрастающей поднимались Виктор, Петр и Слава. Через полгода вылезло наружу, что Петру Коростылеву и Коле Муравьеву сухомятка рутинного труда противопоказана, и они запивают его водкой. К ним съезжались толпы заказчиков, чтобы за российскую бутылку сорокаградусной получить то, что стоило нескольких ящиков импортного спиртного, если уж измерять цену в поллитровках. Фирма несла убытки, и Слава постановил: или парни кодируются, или прощаются с коллективом. Они согласились лечиться.

— Останови запись, — снова сказала я.

— Невмоготу?

— Я выложу тебе кое-что. Возможно, не в струю, но все равно. Слишком свят Слава в собственной редакции.

— Поля, только щади мое целомудрие.

— Меня бы кто когда пощадил.

— Ну, в знак солидарности выдюжу. Приступай.

15

Несколько лет назад мне предстояло писать о кабинетах анонимного кодирования. Их развелось так много, что только феноменальная жажда горькой у неизбалованного сластями народонаселения могла спасти его от соблазна поголовной и одномоментной завязки. Не мудрствуя с антитабачным вариантом, я придумала посетить форпост здорового образа жизни в трогательном образе девушки, отчаявшейся в одиночку справиться с проблемами неразделенной любви и алкогольной зависимости. Я позвонила по первому попавшемуся в газете номеру, выяснила, что сначала надо в течение пяти дней подвергаться рефлексотерапии, а на шестой кодироваться в группе. Я совершенно по-свинячьи хрюкнула, услышав о стоимости услуг. Но членораздельно сообщила алчному человеку на другом конце провода: «Здоровье дороже». Потом я робко поклялась себе не спиваться и регулярно лечить кариес. Если здоровье и было дороже, чем кодирование и протезирование зубов, то ненамного.

В понедельник я отправилась. Поликлиника, в которой приютился кабинет, была пуста, как выброшенный спичечный коробок. Я минут десять провела в одиночестве, а потом ко мне присоединились мужчина и женщина. Им было лет по тридцать, стаж вкалывания в семье уже придал им черты добросовестных мастеровых, не самая дешевая одежда претендовала на что-то, но я не поняла, на что именно. Январский денек случился не из безмятежных. Ночной буран наделал завалов и заносов, нарвал проводов. Транспорт впервые на моей памяти имел уважительную причину для отсутствия и вовсю ею пользовался. Мы с вновь прибывшими сговорились не терзаться понапрасну: наверное, доктор откуда-то продирается к нам сквозь непогоду и ее последствия, чтобы помочь вернуться к детской трезвости и оценить божественный вкус напитков типа лимонада. Дождемся. Женщина пала под бременем тишины, скуки и любопытства первой.

— Вы насчет родственника консультироваться или как? — спросила она меня.

Не опробовать на ней свою легенду было грешно. Но, видимо, я по неопытности перестаралась. Потому что женщина, выслушав перечень моих симптомов, почерпнутых в мутном кладезе занятого у приятеля учебника наркологии, восхитилась:

— Ни за что бы про вас не догадалась. Так свежо выглядите.

— Французская косметика, — заскромничала я.

И мысленно похвалила себя за то, что в погоне за пущим эффектом не живописала, как вылакала с лютой похмелюги лосьон, разбавив минералкой и закусив брикетом пудры.

Долг платежом красен. Печальная история моего падения в ликерный омут заставила ее рассказать свою, то есть мужа. Она не испрашивала у него разрешения или хотя бы согласия на выгребание подноготной, а мужчина не пытался ее остановить, только кривился. На директора фирмы, где ее муженек курьерствует, она не походила. Я опасалась родственного скандала, однако вскоре мужчина начал поддакивать. Он с друзьями завел собственное дело. Он пахал. Все, абсолютно все неподъемными веригами висело на нем. Он погибал от усталости, в то время как его заважничавшие партнеры целыми днями где-то шлялись, раздобывали какие-то побочные деньги и заглядывали в офис лишь для того, чтобы запустить загребущие ручонки в кассу, изъять оттуда наличку и, если он был там, бросить: «Я должен». А если он отсутствовал, то и ничего не бросать. Он пробовал их остановить, но только наштамповал себе врагов. И тогда вспомнил, что размышления о категориях преступления и наказания можно прервать водкой. Осуществил и сразу удачно. Одна загвоздка, жена восстала против избранного им метода. Она предложила другой. После работы он покупал вино или шампанское, цветы, какие-нибудь конфеты. И дома, уложив детей, они устраивали ужин при свечах, судя по фигуре жены, обычную обжираловку, но что делать, она прекрасно готовила. На короткий срок мужчину это утешило. А бизнесмена продолжало грызть пренебрежительное отношение партнеров. Уже было очень больно, уже лилась кровь, как в трубочку при анализе, уже безысходность затмевала недавние надежды на спасение. Он по-прежнему приносил в дом все необходимое для романтических трапез. Только предварял явление семье заходом в бар и снимал ставший привычным состоянием стресс коньяком. Там, а не у несколько подраздутого психологами семейного очага, расплачиваясь за дорогое пойло и презентуя бармену сдачу, он чувствовал себя равным приятелям. Нет, гораздо более одаренным, порядочным и перспективным, чем они. Да вот незаметно для себя он стал перебирать. Жена задалась вопросом, почему его развозит после ритуального бокала шампанского и он засыпает за столом, презрев упоительное любовное продолжение озаренного свечами чревоугодия? Отговариваться хроническим переутомлением долго не пришлось. «Если не можешь по-человечески, то есть со мной, бросай совсем», — сказала супруга. И приволокла к врачу.

— Видишь, Измайлов, — допекала я полковника, — нельзя однозначно утверждать, что Муравьев с Коростылевым плохие, а Ивнев хороший.

— Мне пригодится то, что ты рассказала, Полина, — вежливо, но равнодушно выдавил он из себя. — Дослушай пока Ивнева, сделай одолжение, а я переварю информацию.

— Включи магнитофон, всеядный.

Из общих денег Слава оплатил решающую схватку с зеленым змием и Петра, и Коли. Через полгода Муравьев принялся за старое. А Коростылева и убили закодированным, он потом сам повторил процедуру. Коля вообще не бывал либо со всеми вместе, либо сам по себе. Когда Петр угомонился с возлияниями, Муравьев начал подзуживать Виктора. Дескать, с нами, младшими партнерами, не считаются, нам не со всякой сделки перепадает и тому подобное. Призывал к бунту, свержению Славы, разделу предприятия. Этот парень был носителем смуты, даже не носителем, а распространителем. Он остро болел и заражал окружающих. Коля Муравьев хлебал ведрами, его терпели. Ему словно удовольствие доставляло, что с ним возятся, предлагают лечиться, уговаривают не губить себя и дело. Продержались еще полгода, потому что Виктор назло Петру и Славе перескакивал на сторону Коли, как только речь заходила об избавлении от этого подарочка безобразницы-судьбы. Муравьев внешне был сибаритом: полный, розовый, самодовольный, отмытый до блеска. А внутренне он был безвольным слабаком и трусом. Из тех, о ком шушукаются: «Мухи не обидит». Значит, обидит себя, да еще как. И когда Петр и Слава, спровадив Виктора с очередной подругой в Прагу, объявили Коле, что надо выметаться, сопротивления сотрясатель артельных основ не оказал. Потребовал назад долю. Ему ее отдали, даже не вычтя нанесенный пьяным усердием ущерб. Больше его никто не видел и о нем не слышал.

— С какой стати я должен был под него подлаживаться? — длил какой-то давний спор Слава. — С чего было на меня дуться? Если я внес больше, значит, мне положен костюм с галстуком, а Кольке синий сатиновый халат. Не к станку же поставили. Руководить. Только не в офисе, а в цехе. Я тоже не секретутку в конторе обольщал. Я в поте лица…

— Ивнев, не тяните резину, оставьте своих Муравьева с секретуткой в покое, — велел Балков. — Или вы кого-то из них в убийцы прочите?

— Я уже любого готов прочить. Я домой не могу вернуться. Как представлю, что надо по подъезду идти, мурашки по коже.

— Да, подъезд, будь он неладен… Ивнев, что-нибудь посущественнее есть?

— Есть, — дрогнул голосом и, возможно, не только им Слава. — Последние месяцев пять нам угрожали по телефону. Я поэтому и скрывался. Витьке тоже советовал, но он послал меня. Ему бы только по соседкам шастать. Мы ведь не в курсе были, что наш Петр кое-что у Веры позаимствовал. Когда после его смерти все открылось, Витек решил: Веркины дружки разобрались.

— Вот оно как, — протянул Измайлов, будто заявление Славы его обрадовало. — Давайте-ка поподробнее, Ивнев.

— Сначала мужик звонил в офис. Культурно просил меня, Петра или Виктора. Стоило секретарше передать трубку, как этот шизик хрипел, причем натужно, нарочно хрипел: «Скоро тебя убьют». И все. А буквально за неделю до смерти Петра он достал меня и Виктора дома.

— Коростылеву домой звонили?

— Нет, он бы не утаил.

— Вашей матери звонили?

— Нет, говорю же, только сюда, однажды и недавно.

— Кстати, Ивнев, а кто так ловко подобрал вам с братом квартиры именно в этом доме?

— Петр. Он, когда у Веры отирался, навел справки и мосты. И сразу предупредил, что гостем будет редким из-за брошенной бабы. Собственно, впервые за полгода и рискнул.

— Ладно, не будем отвлекаться. Кроме: «Скоро тебя убьют», ничего не произносилось?

— Ни звука.

— Всем троим одно и то же? — Да.

— Убью или убьют?

— Убьют.

— Как насчет конкурентов? Фирм по изготовлению дверей и решеток, подобных вашей, хоть пруд пруди. И пруд этот тихий. Зато магазинчики даром не даются.

— Какое там даром, вы же не дети. Все о’кей с магазином.

— Обиженные, на камни брошенные клиенты и партнеры имеются, Ивнев?

— Партнеров нет, мы люди честные, с репутацией. Как от Кольки избавились, так пять лет без проблем. А капризные клиенты вытягивают жилы и выматывают душу до победного. Пока не добьются за свои кутарки небывалого качества, не отвяжутся. Вроде всем угодили. Может, не сразу, но всем.

— Скажите, Ивнев, когда вы в первый раз услышали угрозу, что вы подумали?

— Псих, подумал. Мы с Петром и Витей уже перебирали и конкурентов, и партнеров, и заказчиков. Даже замужних баб. Одного знакомого рогоносец на железный забор, как простынку, вывесил. Месяц реанимации. Да личных врагов припоминали.

— И что с последним фактом?.

— Никого, кто бы стал стучать по башке тяжелым предметом.

— Судя по всему, вы действительно должны быть третьим трупом, Ивнев, — окрылил Славу Сергей Балков. — Может, использовать вас в качестве наживки?

— Спятили? — взвизгнул Ивнев.

— Успокойтесь, — разрешил Измайлов со смешком. — Надо полагать, Нора не скроет от нас, когда вы пришли к ней в день убийства Коростылева и где были во время убийства Артемьева? И найдется кто-нибудь, сидевший с вами рядом в субботу с одиннадцати до трех?

— Разумеется.

— Тогда поведайте лучше, как Коростылев и Артемьев реагировали на звонки.

Петр не скрывал испуга за бравадой, подобно Виктору. Он был близок к помешательству. Как-то довел ребят до кондрашки, зашептав во время обеда в ресторане:

— Я просек, что происходит.

Они приготовились к чему-либо особенно мерзопакостному. Но Петру просто втемяшилось в голову, что это колдовство. Им внушат мысль о неизбежности ранней смерти, подавят волю к жизни и доведут до самоубийства. Или они от отчаяния заболеют раком. Или, издерганные, невнимательные, попадут в аварию. Это неведомая женщина ведьмачит, изводит, мучит. Коростылев запел заунывную старинную балладу о монастырской благодати, местах, незагаженных потому, что нас там нет, не было и не будет, о мизерности человеческих потребностей. Однако за прибылями Петр почему-то стал следить еще пристальнее, чем раньше.

— А кодирование на мозгах основательно отражается, — сказал тогда Славе Виктор.

Сам он, казалось, не слишком волновался. Доказывал: убивать их не за что. Приводил на истасканных поводках облезлые примеры: люди такое творят, и сходит им, живы. Говорил, что жестокий шутник вот-вот объявится и тогда получит в рыло от него, Виктора, персонально.

— Завистник какой-нибудь полоумный балуется. Сколько их сейчас, разорившихся неудачников.

Пожалуй, только когда позвонили домой, он выглядел жалковатым.

Ивнева поиспытывали на прочность еще немного, причем Юрьев почти не участвовал в экзекуции. Зато Сергей Балков приоткрылся мне с новой стороны. Он мог задавать один и тот же вопрос десятки раз, оставлять и вновь к нему возвращаться. Он словно поджаривал собеседника на медленном огне, размягчая полностью. Измайлов был другим. Он включал свой огонек на максимум, и блюдо его допросной кулинарии при крепкой корочке было сырым внутри. Создавалось впечатление, что именно этот, упорно не поддающийся тепловой обработке участок и интересует Измайлова больше всего. В общем, мне бы не хотелось оказаться объектом приложения их профессионализма. Куда приятней болтать с ними о любви, чем о ненависти. Я зашевелилась перед финалом. Сейчас Славу заметут. А мне его нисколько не жалко. Наверное, потому, что он с наслаждением лил на меня помои.

— Значит, так, Ивнев, — веско сказал Измайлов, — попрячься у Норы ко взаимному удовольствию до моего отбоя, целее будешь.

Измайлов даровал отдых записывающе-воспроизводящему японскому устройству и снова пересел ко мне на диван.

— Поделишься впечатлениями, соседка?

— Нет, — зашипела я. — Перед тобой выгибался убийца, а ты его спровадил к Норе.

— Тем лучше, сам себя не пришьет.

— А Нору? Измайлов, если с ней произойдет нечто ужасное, это будет на твоей совести.

— Нора девушка загадочная. Но, Поленька, почему ты записала Ивнева в убийцы? На его месте любой и менее порочный давно бы для разминки уничтожил Нориных такс. А этот ничего, воздерживается.

— Ты ставишь на его невиновность? Вдруг ты все-таки ошибаешься, ясновидец, и он сбежит?

— Я не ошибаюсь. Но даже в этом случае не рискую. За ним присмотрят. Кстати, у него алиби на время обоих убийств.

— Да он что угодно организует. Вспомни, как он на кладбище совещался по кустам с какими-то типами. Он такую околесицу нес про анонимные звонки с угрозами.

— Это поддается проверке.

— Каким образом? Наверняка нанятый им звонить за стакан артист обходился без искрометных импровизаций.

— Нанятый артист — это замечательно, Поля. Боюсь только, что его не было. Давай подождем результатов труда Юрьева и Балкова. А ты пока расслабься и перестань меня ругать. Вина хочешь?

— Хочу. Знаешь, когда долго говорят про алкоголиков и алкоголь, почему-то начинает влечь к рюмке.

— Никто бы не признался. А что начинает?

— Влечь.

— Настаиваешь?

— Настаиваю.

— Тогда доставай «Ркацители».

Вино Измайлов выбрал терпкое, настоящее грузинское. Наверное, какой-то дружеский привет от юности. Но мне было зябко. И тоскливо.

— Ты не простудилась? — спросил он.

— Нет. Вспомнила ту пару из анонимного кабинета. Чем у них кончилось?

— Вспомнила? Погрустила? И снова забудь.

— Погрей меня еще немножко, Измайлов, не возись.

— Куда уж мне в гипсе…

— Полковник Измайлов!

— Погрею, всего лишь погрею, сколько разрешишь.

16

Утром я встала, взглянула в зеркало и обнаружила, что даже бигуди у меня в волосах топорщатся как-то воинственно. Да, пришел день завоевания полковника, и моя виктория нетерпеливо ждала меня на втором этаже, будто подружка возле кинотеатра. Оружие я предпочла проверенное и безотказное — домашний торт. Это старое, привычное, надежное ружье при наличии пистолетов и автоматов, то бишь фабричных кондитерских изысков с кремовыми букетами. Я в своей худшей манере перед ответственным мероприятием явно перебегала по асфальтовой спортивной тропе и поэтому сразу договорилась с ногами: если они споткнутся в ходе доставки торта Измайлову, не получить им больше благородной тренировочной нагрузки никогда. Таким образом, остался сущий пустяк — испечь нечто необыкновенное. А поскольку оно без персиков из компота таковым не получается, я порысила в магазин. На обратном пути меня подкараулило первое разочарование в виде прогуливающейся вдоль дома Анны Ивановны. Встречи с этой мегерой были не к добру. А когда она впервые за год ко мне обратилась, я и вовсе растерялась.

— У тебя слесарь недавно два дня краны чинил, — сообщила она мне.

Я молча кивнула.

— Качественно сделал?

Я опять молча кивнула.

— А мне, сучонок, вчера сменил везде прокладки, а вода, как капала в раковины, так и капает. Ну, может, чуток пореже. Скажи, гад.

«Простительнее изменить мужу, чем стилю», — любит повторять неполадившая почему-то с Измайловым Настя. И я в третий раз молча кивнула. Тут из своего подъезда на белый свет выволокся незадачливый сантехнический Айболит.

— Постой-ка, голубь, я тебя с шести часов дожидаюсь, — рявкнула Анна Ивановна и стремительно двинулась на него.

Помочь голубю было невозможно. Сцена расправы меня не привлекала, поэтому я быстренько юркнула в раскрытую дверь.

Есть люди, которые совсем не ошибаются в повседневности. Зато в ситуациях жизненно для них важных могут переусердствовать и напортачить. А я при всей своей фантастической неловкости и рассеянности как раз в такие «шкурные» моменты бываю неспособна что-нибудь испортить. Поэтому торт мой по праву претендовал на титулы загляденья и объеденья, хотя к духовке я вообще-то приближаюсь нечасто. Даже котенок не устоял — полакомился крошками. Не мог же в самом деле пышный красавец, источающий аромат ванили, иметь вкус сырой рыбы или мяса? Выложенные сверху дольки персиков удачно гармонировали по тону с моей самой короткой и узкой юбкой, так что пора было бросаться в атаку. Заспанный Измайлов отступил без боя на целый свой костыльный шаг. Вероятно, мне не суждено понять, что особенного находят мужчины в сварганенных из подручных средств тортах. Но полковник сразу размурлыкался про кофе, румяное утро и счастливые сюрпризы.

— Ты чем ночью занимаешься, Измайлов, если спишь до одиннадцати?

— Думаю.

— Да, это серьезно.

Измайлов безостановочно просил добавки, но наконец и он застонал:

— Не могу больше.

Я убирала со стола в комнате, мыла посуду, а он скакал за мной, как привязанная консервная банка. Во всяком случае, шума от него было не меньше. Наступило время проявить неподдельный интерес к его работе. Или службе? Неважно.

— Как там со звонками? Раскопали что-нибудь?

— Жду Бориса с докладом, — довольно ответствовал он. — А ты вытираешь чашки и хмуришься.

Наблюдательный, не проведешь.

— Измайлов, займись со мной, пожалуйста, профилактикой преступной деятельности, — выпалила я.

— Это все, что нам по силам после завтрака?

— Правда, займись.

Я рассказала ему о встрече с Анной Ивановной.

— И что же в тебе я должен предотвратить?

— Я становлюсь злобной. Сначала потеряю жалость к людям, потом бросаться на них начну. Она мне про свою прокладочную беду говорила, а я думала: «Это тебе в наказание за все подлости». Как мелко, как пошло, раньше я такой не была. И слесарь, конечно, мерзавец. Мне за бутылку и деньги сделал — не придерешься, а над старухой за «спасибо» поиздевался. Мне бы на этом и прекратить думать. Но нет, бес вредности морочит. Анна Ивановна откуда-то знает, что я приводила слесаря, что ремонт занял два дня. А двоих в подъезде убили, она и не пронюхала. Почему так?

— Поля, когда ты была у Виктора после убийства, ты ничего странного не заметила? — вдруг спросил Измайлов.

— Кроме трупа? Ничего. Ой, не напоминай, иначе меня наизнанку вывернет.

— Я надеюсь, не тортик тому причиной?

— Неблагодарный.

— Полина, как часто ты сама с собой разборки устраиваешь и упрекаешь себя в мелочности и пошлости?

— А что?

— Оптимизму не способствует.

— Это мое. Я к людям редко пристаю с результатами самоистязаний. Так, накатило что-то.

— Молодчина. Я уже было о твоем мальчике забеспокоился. Сыновьям нужны нежные, но уверенные в себе матери.

— Уверенность в себе должна на что-то опираться, полковник.

— На костыли, к примеру, — улыбнулся он.

С ним было легко. С ним не было нужды притворяться более мужественной, чем я была. И более красивой, умной и решительной тоже. Мои сладостные внутренние рулады прервал звонок в дверь. Явился Борис Юрьев, тщательно созданный природой для того, чтобы мешать с нам Измайловым настраиваться друг на друга. Вот у нас говорят: «Явился — не запылился». С неодобрением роняют, мол, надо же, как быстро и беспроблемно ты до нас добрался. По-пластунски не полз, о колючую проволоку штаны не рвал, ров с тиной не преодолевал, через горячий обруч не прыгал. Стоит усложнить полосу препятствий, беззаботный гость. А ведь только представить себе: вваливается пыльный, черт знает в чем вымазавшийся Юрьев… Как славно, что ни чистого, ни грязного вчера его не было. Иначе несчастному полковнику и обнять бы меня не удалось. Измайлов постоянно спрашивает: «О чем ты задумалась?» Надо ли посвящать его в мои упражнения с пословицами и поговорками? Вряд ли. Эх, не быть мне объективно оцененной, что, впрочем, к лучшему.

— Мрак, Виктор Николаевич, — тем временем обреченно признавался Юрьев.

— Сейчас тебя Полина тортом угостит, повеселеешь, — распорядился Измайлов.

Похоже, стряпня — единственное, что Юрьев считал во мне приемлемым. Наблюдая его расправу с тортом, я убедилась: когда уплетаешь за обе щеки, за ушами действительно трещит.

— Балкову оставь кусочек, — проворчала я.

— Он сегодня сюда не успеет, — отмахнулся Борис и съел остатки.

Измайлов, слопавший в три раза больше, чем Юрьев, с тоской смотрелся в глянец опустевшей тарелки. Все-таки в молодых подвижных мужчинах есть что-то инстинктивно-хищное. Я вообразить себе не могу женщину, споровшую у начальника все до последней крупинки да еще и упрекнувшую: «Хорошо, но мало».

— Докладывай, — сказал Измайлов.

Борис покосился на меня, дескать, при ней прикажете распинаться?

— Пусть поприсутствует. А то она пытает себя вопросом, почему главная подъездная сплетница Анна Ивановна всевидящим оком не заметила убийцу.

А я и не обиделась на то, что он проигнорировал недавно мой риторический вопрос. А он и не проигнорировал. Чуткий.

— Потому же, почему и секретарша ничего не услышала, — объяснил Юрьев.

Девушка подтвердила, что ее руководители несколько раз, взяв трубку и буквально тут же вернув ее на рычаг, менялись в лицах и позволяли себе грубые восклицания. А потом уединялись где-нибудь и бурным шепотом совещались. Однако просил их к телефону приятный мужской голос, не теряющий звучности на вежливых словах «будьте любезны» и «пожалуйста». Она представления не имела, что говорил мужчина Коростылеву, Артемьеву и Ивневу. И не могла поручиться за то, что мужчина был один и тот же, а не десяток разных.

— Сергей все-таки по магазину работает, Виктор Николаевич, — без энтузиазма отчитался Борис. — А я объехал и опросил конкурентов, аж семь штук. Но мог бы и семнадцать, и тридцать семь. Зацепиться не за что. Даже перебежчиков от Ивнева в другие фирмы нет.

— Борис, ты чего-нибудь странного в квартире Артемьева не заметил? Гнетет какое-то впечатление, никак не разберусь, — так же, как меня, огорошил Юрьева Измайлов.

— То, что для вас странное, для нас никакое, — обобщил Юрьев, вероятно, прошлый опыт.

— Дрянь дело, если ты подлизываешься, а не перечишь.

— Подниматься к Артемьеву будем? — дипломатично по отношению к себе воздержался от комментариев Борис.

— Обязательно.

— Виктор Николаевич, дайте мне время убраться из дома, — попросила я. — Вы там будете топать, разговаривать, а я только-только приучила себя к тому, что за стенкой никого нет и быть не может.

— Уважим просьбу дамы? — спросил Измайлов.

Будто бы Юрьев мог отказать. Он, обрадованный тем, что я, очевидно, не готовая расщедриться еще на один торт, исчезну, неприлично оживился:

— Да, Виктор Николаевич, пусть ка… Пусть идет. Мне все равно надо с вами следовательские идеи обсудить. Парень новенький, нервничает…

— Полина, до свиданья, — перебил его Измайлов.

— Угу, до скорого. Я буду готова через час.

— Так долго собираешься?

— Для сборов туда, куда я хочу наведаться, час — не долго.

Я постаралась произнести это мечтательно, но получилось разочарованно. Пусть. По приятельницам я понесусь, по приятельницам. А они у меня мастерицы перемывать не только кости, но и все, что под костями и на костях. Словом, я не пыталась расшевелить в Измайлове ревность. Так и быть, пусть посекретничает с Борисом. Не забыть бы позже выяснить: если существует некий следователь, то тогда кто Измайлов, Балков, Юрьев? Я забыла, каюсь. Не до того мне было после возвращения.

Я увлеклась нанесением визитов настолько, что добралась домой в девять вечера. В подъезде ни одна лампочка не горела. Когда опять успели вывернуть, паразиты? Ну, хоть бы через этаж ликвидировали освещение, много ли нам, жильцам, надо. Я иногда ловлю себя на мысли, что чем-то существенно отличаюсь от остальных людей. Я бешусь, когда подолгу нет автобуса, меня на части раздирает от возмущения. А другие стоят с отсутствующим видом, не ругаются, не выпускают пар, не хватаются за обломки кирпичей. Неужели они никуда не опаздывают? Я не терплю, когда в магазине продавщица болтает со знакомой, а очередь томится и не ропщет. Или с лампочками… Десятки человек поднялись по темной лестнице, трогали выключатель, чертыхались. Их собственные или чужие дети могли перепугаться и расшибиться, в подъезде два убийства, между прочим, случились. Хоть бы кто-нибудь почесался ввернуть недорогую стекляшку взамен украденной. Нет, добрались до своих крысиных нор, и чудненько. Выжидают, вдруг сосед дурнее окажется, вдруг разорится, сэкономив остальным? В таком состоянии призывов справедливости я никого и ничего не боюсь. Папа говорит, что редко били. Как бы то ни было, я подлетела к своей двери, довольно скоро вставила ключ в замок и, думая только о том, куда запихнула пакет с лампочками, вошла. Сквозь матовое зеленое стекло комнатной двери пробивался вожделенный свет. Секунду я испытывала удовлетворение вырвавшегося из кромешной тьмы человека, А потом резко и твердо себя образумила: «Прекрати ухмыляться, кретинка. Когда ты уходила, специально проверила, все ли светильники выключены. А вот дверь была открыта, чтобы котенок мог воспользоваться своим туалетом в прихожей. У тебя незваный посетитель. И он не торопится тебе навстречу с извинениями за вероломное вторжение». И тут я неожиданно вспомнила навязчиво повторяемый Измайловым вопрос о странном в квартире Виктора. И чью-то попытку проникнуть в квартиру Верки или Славы. И непонятно как оказавшийся у Виктора мой фужер. И Славу, зачем-то старающегося меня оболгать… Мне стало страшно. Только что беспокоилась о соседских детях и не трусила. Стоило неведомой опасности замкнуться на мне, как я моментально затряслась. Но трясясь, я пятилась, пока не оказалась на лестничной площадке. Я беззвучно заперла дверь на ключ. И, озираясь, будто могла хоть что-нибудь рассмотреть, начала пробираться к Измайлову.

17

У Измайлова все еще сидел Юрьев. С ночевкой он пришел, что ли?

— Вы тут чаи распиваете, господа милиционеры, а во всем подъезде злодеи лампочки повыкручивали.

Оказалось, что они не намерены принимать моих претензий. Из квартиры Виктора они спустились в два часа. Потом Борис куда-то сгонял по поручению Измайлова, но вернулся засветло.

— Борис, будь добр, достань стремянку из кладовки и возьми там же на полке пару лампочек. Вверни их на этом этаже и на третьем. Полина плохо совместима даже с освещенными лестницами. А уж с темными…

Пока Юрьев иллюминировал предполагаемый участок моего восхождения, я рассказала Измайлову о неудачной попытке зайти домой. Впервые, выслушав то, что обычно считалось моими бреднями, он встревожился. Славно потрудившегося Бориса полковник информировал в душных недрах кладовой, куда лейтенант дисциплинированно возвращал стремянку. Я разобрала часть последней фразы:

— …торшер запросто, но кота без удобств оставить не в ее духе.

Ого, он уже немного во мне разбирался.

— Полина, дай Борису ключи, — успокаивающе попросил Измайлов.

— Пожалуйста, но я с ним не пойду ни за что.

— Да он не насильник, он еще только учится.

Юрьев взял ключи, Измайлов проводил его в прихожую. Они шушукались минут пять. Наконец Измайлов навестил меня в комнате и пообещал, что скоро все выяснится. Настенные часы мерно превратили «скоро» в «не слишком». Измайлов как-то потешно, если принять во внимание костыли, подобрался, напружинился и встал. И тогда незахлопнутая входная дверь со стуком отворилась, и я услышала голос. По законам революционного уплотнения он вселил в мою буржуйскую сущность весьма стеснившую ее уверенность в том, что этого фокуса Борис Юрьев мне никогда не простит.

— Измайлов, это моя мама, единственный человек, владеющий дубликатом. Я о ней не подумала.

— Незавидная участь почти всех матерей, — задумчиво протянул он. — Теперь держись, даже я тебя отбить буду не в состоянии.

— Виктор Николаевич, она милицию вызвала, — пожаловался Юрьев, возникая на пороге под конвоем изумительно выглядящей, тоненькой и разъяренной мамули.

— Где моя дочь, мерзавец? У какого соседа? — допрашивала мама спину Бориса, еще не видя искомого.

— Мам, я здесь, все в порядке, — крикнула я.

Мама неожиданным рывком отстранила Юрьева и ворвалась в парадную залу Измайлова.

— Добрый вечер. Я — сосед.

Неловко говорить такое про бесстрашного полковника, но он проблеял свою реплику, как предназначенный в жертву разборчивым зажравшимся богам ягненок.

— Жаль, что вам уже переломали ноги, — проворковала мама и пристально оглядела Измайлова, будто выбирая, что еще можно в его организме порушить.

— Извините, я отменю наряду лишние хлопоты, — справился с шоком Измайлов и взялся за телефон.

— Мама, зачем ты скрутила лейтенанта? — понимая, что резвлюсь последний раз в жизни, спросила я.

— Но он пытался проделать это со мной. Не волнуйся, я еще не выжила из ума окончательно и знаю, что он виртуозно играл в поддавки. Иначе вряд ли бы его остановила ваза.

— Какая ваза?

— Которую она в меня метнула, едва открыла глаза, — продолжил фискалить Борис.

— Я задремала, дожидаясь тебя. Отец с малышом отправились в цирк, а я к тебе — посплетничать. Разбудил меня шум…

— Неправда, — возмутился Юрьев, — я очень тихо вошел.

— Разбудил меня шум. Я увидела морду взломщика и запустила в него тем, что попалось под руку.

— И попалась фарфоровая ваза, единственный остаток прежней роскоши.

— Отныне осколок. Да, вкус, реакция и хватка у меня есть. Поленька, этот мальчик посмел заикнуться о твоей несуразности. С кем ты водишься, дочка, кому доверяешь ключи!

Мальчик бубнил что-то про яблоко и яблоню.

— Ты не поверила, но он действительно милиционер, — заступилась я за бледного Юрьева, стараясь заглушить издаваемые им звуки.

— Это несколько оправдывает его варварство: книжки читать некогда, — отказалась прощать и мириться мама.

— Дамские романы? — встал на дыбы Борис.

— Нет, он получше, чем кажется; разговаривает.

— Мама, это все из-за моей дурости, — собравшись с силами, повинилась я.

Она взглянула на меня, как на пятилетнюю девочку.

— Я ведь тебя учила вслух в этом не признаваться. Конечно, каждый сам во всем виноват. Но я никак не возьму в толк, что ты здесь делаешь так поздно в плаще и шляпе?

— Она развлекает полковника криминальными розыгрышами, чтобы не скучал на больничном, — припечатал разобиженный Юрьев.

Боже, у меня до предела расстроены нервы. Мне послышалось, что моя взрывная, активная, но благовоспитанная мамочка чуть слышно вымолвила: «Самаритянка, блин».

— Борис, иди в кухню, а ты, Полина, в другую комнату, — взял инициативу в свои руки Измайлов. Но, оказалось, что не за то место.

— С чего это вы раскомандовались? — грозно полюбопытствовала мама.

— Пусть они все-таки оставят нас одних, и я объясню, — настаивал Измайлов и настоял.

Они беседовали с полчаса. Наконец мы с Юрьевым услышали, что они прощаются в прихожей, и бойко выскочили каждый из своего изолятора.

— Поле нельзя надолго оставаться без ребенка, она напрочь теряет чувство реальности, — внушала мама Измайлову.

— Я обещаю вам, что дня через три она воссоединится с сыном, — утешал ее тот.

Дикий, изумленно-вопрошающий взгляд Бориса описанию не поддавался. Намеченный Измайловым срок, вероятно, поверг его в трясину сомнений и ужаса.

— Борис, мы вызвали такси, проводи даму, — бросил через левое плечо Измайлов и галантно поклонился маме.

Весело сказав мне: «Пока, дочка, Виктору Николаевичу тебя вполне можно доверить», — она ушла.

— Что вы так долго обсуждали? — накинулась я на Измайлова.

— Этого ни она, ни я тебе не откроем, — таинственно произнес он.

Тут вбежал лейтенант милиции Юрьев и загрохотал голосовыми связками:

— Я задушу тебя, Полина.

— Борис, у меня не так много радостей в жизни, не вздумай лишить, — употребил власть полковник.

Я безалаберно уставилась на Юрьева. Что, съел? Попробуй-ка поднять руку на полковникову радость.

— Я сам ее задушу, только чуть позже, — договорил Измайлов.

И у меня сложилось четкое впечатление, что он не шутил. Я сочла за благо двинуться к выходу, но Измайлов задержал:

— Полина, мне завтра понадобится, чтобы ты пригласила меня домой, но не лезла в то, чем мы с экспертом будем там заниматься.

— С каким экспертом? — возгорелось в Борисе пламя недоверия.

— Не бери в голову, возись с тем, что планировали сегодня, — потушил его Измайлов.

— Виктор Николаевич, я завтра на целый день ухожу в редакцию. Ключи я вам занесу. Все мое — ваше.

— Полина, я не с обыском собираюсь, учти.

— Да собирайтесь с чем угодно, — сказала я.

И поплелась к себе. Я, похоже, перебрала с чудачествами, даже самой было противно. Сейчас помедитирую со свечой, разгоню самоедские мысли и залягу спать, пока они, садистки, не успели вернуться. Так я и поступила. Утром, вяло передавая Измайлову ключи, я удостоилась лицезреть эксперта, которого полковник называл дядей Сашей. Мужичонка был маленький, седой, худолицый, ни на кого из моих знакомых не похожий. Но я могла бы поклясться, что знаю, кто он. А вот вспомнить не получалось. Впрочем, редакционная сутолока быстро вернула мне бодрость. Привычно сочетая способность от кого-то уворачиваться, а кого-то останавливать на бегу, я позабыла все домашние напасти. Здесь я ничего не откалывала и не выламывала. Не садилась ни в галошу, ни в лужу. Но где, собственно, я была собой, в редакции или дома, не взялась бы угадывать даже сама. Закончив дела в одной редакции, я понеслась во вторую, потом в третью. Исчерпав таким образом список доступных мне рабочих территорий, я оказалась в своем подъезде и едва не проскочила квартиру Измайлова: совсем запамятовала, что ключи у него. В дверь полковника уже звонил кто-то. Подойдя ближе, я с облегчением выдохнула:

— Сергей!

Балков приветствовал меня, как родную сестрицу.

— Ты их уже видел сегодня, Сережа?

— Нет.

— Борису снова есть что про меня рассказать.

— Отлично. Ты подарок, Поля. Когда слушаешь о твоих похождениях, кажется, что и собственная житуха не такая уж однообразная.

Юрьев впустил нас и сразу же посвятил Сергея в то, «как эта акробатка вчера выступила».

— Почему акробатка? — спросил Сергей.

— Точно, это не она, а я кувыркался.

Заключительные слова повествования прозвучали уже в кухне, где привольно развалился сразу на двух табуретах хозяин. Поэтому Балков обратился и к Борису, и к Измайлову.

— Чего вы от нее постоянно хотите? Разумности? Так она ее и проявила, не сунувшись в комнату.

Крыть Юрьеву было нечем.

— А и верно, чего мы все от нее хотим? — изволил задуматься он.

— Надеюсь, каждый своего, и наши желания не совпадают, — изрек собственник Измайлов очень тихо.

У них у всех входило в привычку комментировать производимые мною неприятности себе под нос, но так, чтобы я услышала. Свихнуться можно.

— Как результаты, Сергей? — спросил Измайлов.

— Никак, — помрачнел Балков.

— Это хорошо, — разразился парадоксом полковник.

Балков окаменел.

— Поля, вот твой ключ, спасибо, — добродушно сказал мне Измайлов.

— Отыскали гору улик?

— Не гору, но отыскали.

— Поздравляю. Когда арестуете?

— Завтра.

Наступило молчание, а я была совершенно не подготовлена к его наступлению. Но не стоять же столбом, надо говорить.

— А сейчас мне можно в свою ванну и кровать?

— Можно. Особенно в ванну. Счастливо.

Я рванула к себе наверх. Что, что они ухитрились у меня обнаружить? Порядок был идеальным, вещи покоились на местах. «Особенно в ванну…» Так и есть? Все в ванной благоухало ароматизированным чистящим средством. Губка, предназначенная для этого самого средства, еще не просохла. Мне почему-то вспомнился дядя Саша, но смутно. Я вернулась в комнату. Из корзинки выбрался котька. Его шейка гордо торчала из нового голубого ошейника, на котором позванивал крохотный голубой колокольчик: «Динь-динь».

18

На следующее утро, в восемь часов, я поскреблась к Измайлову. У двери словно дежурил Балков.

— Сережа, я сдаваться.

— Умница. Полковник только что меня за тобой послал.

— Ты почему так рано?

— Он приказал. И не мне одному. Борис психует в комнате. А какой-то тип, дядя Саша, возится в ванной. То ли мыться собирается, то ли топиться.

— Сережа, Виктор Николаевич с дядей Сашей вчера перечистили мою сантехнику. И напялили на кота ошейник с колокольчиком. Я всю ночь маялась предположениями.

— Поля, полковник до полуночи гонял нас по деталям расследования. Заключил: «Вы меня убедили, парни». Я ничего не соображаю, но, похоже, он кого-то задерживать собрался.

Из ванной вышел дядя Саша, за ним Измайлов. Пожали друг другу руки.

— Спасибо, Александр Петрович.

— Не за что, Виктор Николаевич. Вечером опять тебе полный ажур устрою.

Дядя Саша увидел меня и вдруг остановился:

— Строго и аккуратно дом держите, барышня. Нынче для молодежи это редкость.

От изумления я в ответ сказала ему:

— Здравствуйте.

— До свидания, — обрел он серьезность и отбыл.

— Быстро в комнату, — велел нам с Сергеем Измайлов. — А то поразевали рты, перед знакомым стыдно.

В кресле сидел подавленный Юрьев. Я поздоровалась. Он был в критическом состоянии, потому что сердечно ответил:

— Привет, Полина. И ты здесь?

— Я ничего не объяснил вам вчера, мне необходимо было все еще раз обмозговать. А сегодня уже некогда, — своеобразно приступил к инструктажу Измайлов. — Ты, Полина, нужна мне на самый крайний случай.

— Благодарю за откровенность.

— Не время болтать. Спрячешься в кухне, осторожно из-за угла посмотришь на пришедшего. Кто бы ни пришел, слышишь, кто бы ни пришел, когда он пройдет по коридору, кивни мне, если вы знакомы.

— А кто…

— Молчи, добром прошу. Борис, Сергей, вы затаитесь здесь. Когда мы зайдем в ванную, приоткроете дверь и будете слушать. Действовать, исходя из услышанного. Кто внизу в машине?

— Воробьев.

— Сойдет.

Любопытство терзало Балкова и Юрьева не меньше, чем меня. Но они ничего не спрашивали. Я же хотела знать, ради кого столько затей, немедленно. Но не успела разозлить Измайлова, с лестницы позвонили.

— Марш в кухню на цыпочках. И не высовывайся из-за угла.

Я никогда прежде не слышала голоса, которому невозможно не подчиниться. И выполнила приказ безропотно. Из кухни отлично была видна входная дверь. Измайлов отпер ее.

— Ну, что тут у вас стряслось? — недовольно спросили из-за порога.

— Помощь нужна, заходите, — пригласил Измайлов.

В прихожую шагнул… слесарь. Я чуть не расхохоталась во все горло. И часто Измайлов так издевается над Сергеем и Борисом? Или это учебная тревога? Надо бы выяснить. Да, бесспорно, наш дорогой тощий, небритый слесарь во всей красе похмельного синдрома, в вонючей спецовке, с ободранным чемоданчиком.

— В ванной, — указал Измайлов.

Мне не терпелось покинуть укрытие и посмеяться вместе с ребятами. Так серьезно подготовились к чьему-то визиту, и вдруг заваливается слесарь. Бедный Измайлов. Но, когда я увидела его лицо, смогла лишь закивать, рьяно демонстрируя, что мне и головы не будет жалко, если оторвется. Нет, черты полковника не исказились, губы улыбались, но в глазах бездонно и холодно стояло все коварство мира. Господи, разве в такого можно влюбляться? К нему ни в коем случае и приближаться не следует. Измайлов давно ушел, а я все не могла опомниться. И опять в мозгах завертелось: «Дядя Саша, дядя Саша…» А ведь он тоже слесарь. Разумеется, слесарь, как же я раньше не догадалась. Что-то в них во всех есть типичное, будто сейчас скажут: «Зачем звала, хозяйка?» И этот дядя Саша вымыл до блеска мою ванну и готовился к купанию в ней Измайлова. Надо срочно сообщить Сергею и Борису. Может, им пригодится? Я выскользнула из кухни. Коридор был пуст, дверь в ванную нараспашку, слесарь склонился над раковиной, обзор ему закрывал собой неуклюжий Измайлов на костылях. Я сняла туфли. А если уроню от волнения? В зубы их взять для верности, что ли? Лучше положить на пол в кухне. Я избавилась от обуви и вдоль стенки прокралась к комнате. Только бы парни не очень узкую щель оставили. Но они обеспечили просторный выход для себя и вход для меня. Мое появление заставило их напрячься. Борис показал мне кулак. Я изобразила сурдопереводчицу. Сергей тоже погрозил мне кулаком и придвинул лист бумаги и карандаш. Я наскоро изложила домыслы о дяде Саше. Юрьев схватил бумажку первым. Прочитал, передал Балкову и выразил одобрение, потрепав меня по волосам. Подчеркиваю, дружески потрепав, а не оттаскав. Потом он поднял палец, дескать, слушайте, не отвлекайтесь.

— Ты же мужик, неужели ничего не смыслишь в этом? — отчитывал Измайлова слесарь. — Куда прокладка подевалась? Растворяться ей не положено.

— А черт ее знает, — недоумевал Измайлов. — Друг тут чего-то раскручивал, божился починить. Вдатый, конечно, был.

— Сколько на грудь не принял, а не портачь. Ты спроси у своего друга потрезву, за что у него на тебя такой острый зуб? А то друзья хуже врагов бывают.

— Сделаешь сегодня? За мной не пропадет.

— Сейчас сделаю.

Только, чур, прокладку мне итальянскую, как у соседки из двухкомнатной с третьего этажа, — бессовестно приплел меня Измайлов.

— Во врут бабы. Наши, родимые, у нее стоят. Где я вам импорт возьму? Он дорого стоит.

— Так опять же у соседа сверху, у покойного Виктора Артемьева, еще пара в кранах осталась.

— Не пойму я тебя…

— Прекрасно понимаешь, Муравьев.

— Докажи-ка.

— Не знаю, куда ты дел бумажники, но доллары Коростылева и Артемьева пропить явно не успел: запоя с прогулами не было.

Я еще ничегошеньки не уразумела, а Балков с Юрьевым уже стояли в выставочных стойках возле двери. Более нервный и порывистый Борис облизывал пересохшие губы.

— Слышь, инвалид… — вдруг охрип слесарь.

Замахиваться на вооруженного костылем Измайлова сантехническим инструментом бесполезно. Тем более, что Балков и Юрьев всегда готовы обеспечить шефу устойчивость. Пока парни что-то специфическое делали с Колей Муравьевым в ванной, Измайлов заглянул в комнату, увидел меня и коротко велел:

— Брысь.

Я, как была босиком, пустилась наутек. Сзади слабели вопли слесаря: «Ненавижу, ненавижу, ненавижу… Получилось, я для Славки Ивнева старался…»

Измайлов позвонил в восемь вечера. Двенадцать часов прошло. Всего или целых?

— Поля, ты у меня туфли забыла.

— Да, и мне их остро не хватает.

— Так спускайся в тапочках, по-домашнему.

— А в подъезде никого больше…

— Зайчиха ты, Поля. Ладно, высылаю Балкова встречать.

«В тапочках…» Скажет тоже. Будто у меня одна пара туфель. Принарядившись поненавяз-чивей, я вспомнила, что Измайлов не дает Сергею и Борису спиртного. Но ведь арест преступника — событие и, следовательно, повод? Очухался мой телефон.

— Полина, — заорал в трубку Слава Ивнев, — я остался жив. Кольку Муравьева повязали! Приходи ко мне пьянствовать, обмоем это дело в скопившейся пыли. Мы с Норой уже такие косые.

Мне хотелось спросить, не тянет ли булыжник за пазухой. Но человек остался жив, стоит ли лезть к нему с обидами?

— Слава, я искренне за вас рада. Но вы вдвоем боролись за спасение, вдвоем и отмечайте.

Сомнений больше не было. У них праздник, и у нас праздник. Я достала бутылку шампанского и вышла. Сергей терпеливо дожидался меня, дымя на ступеньках.

На столе у Измайлова шампанское, однако, уже стояло.

— Она всегда с чем-нибудь, но со своим, — засмеялся Юрьев. — Вот теперь, Полина, обе бутылки и выпьешь.

— А вы?

— Мы для тебя достали. Сами мешать не

будем.

— Значит, мне не показалось, что от Сергея пахнет водкой?

— Балков, я ведь просил тебя держаться от нее подальше, — насупился Измайлов.

— Да она за версту чует, Виктор Николаевич, — приписал мне спаниельи способности Щедрый Сергей.

— Перестаньте, иначе я умру от нетерпения. Как вы додумались до слесаря?

— Это все полковник, — сказал Борис.

И я простила ему подковырки и выпады против меня, потому что он смотрел на Измайлова тепло, как честолюбивый отец на сыночка-вундеркинда. Я воззрилась на полковника, как амбициозная мать. Но ему это не понравилось.

— Что ты уставилась на меня зверем? — спросил он.

— А почему вы не рассказываете?

— Я тебе? Но про слесаря ты мне все рассказала.

— Вы вроде немного пили, Виктор Николаевич, а симптомы белой горячки явные.

Сережа Балков наловчился выталкивать наши с Измайловым забуксовавшие отношения из любой колдобины:

— Поля, Муравьев сохранил у себя бумажники с визитными карточками и деньгами Коростылева и Артемьева. И здорово сглупил у Виктора. Но, если бы полковник его не вычислил, мы бы об этом даже не догадались.

— Я сразу понял, что орудовать в одном подъезде может кто-то для этого подъезда свой, — остался доволен вступительным словом Балкова Измайлов. — Сергей соглашался и настаивал на том, что этот кто-то — Ивнев. Борис категорически возражал и предлагал на роль убийцы наемника, канающего под дилетанта. Потом ты, Поля, воспела изумительную импортную сантехнику Артемьева и удобство ее установления специалистами из магазина. Потом счастливо сломала кран и добилась от слесаря за бутылку идеальной починки. Потом Анна Ивановна посетовала, что ту же работу он ей сделал безобразно. Плюс точный портрет алкоголика из анонимного кабинета, преданного друзьями, но спасаемого женой.

— А при чем тут проломленные черепа? — поразилась я.

— Скажи, Полина, когда Муравьев отправился от тебя за прокладками, он ведь взял с собой чемоданчик?

— Да, я поэтому и испугалась, что он не вернется.

— А почему его не оказалось в твоей квартире, когда Сергей расспрашивал тебя и Веру? Балков же предупредил: «Дожидайтесь меня втроем».

— Потому что слесарь сначала протрезвел было, а потом его скотски развезло. И Верка ему велела уползти, пока он мне квартиру не изгадил и не уснул. Мы Сергею объяснили.

— Ты объяснила, частично обеспечив Муравьеву алиби. Сказала, что он с утра возился с твоими кранами, а о выходе за прокладками не упомянула.

— Мне и в голову не… Он на десять минут отлучился… Он Виктора убил, когда… Прокладки… Виктор Николаевич, изложите вы связно, как все случилось, — взвыла я.

— Последний вопрос, — не снизошел Измайлов. — Ты ему платила деньгами во второй раз? «Мне за бутылку и деньги сделал — не придерешься, а над старухой за «спасибо» поиздевался». Вспоминай.

— Вот это память. Я учту на будущее, что кто-то может запомнить мой треп наизусть. Нет, я посулила ему вознаграждение в купюрах, но обстоятельства не позволили расплатиться.

— Это для тебя были обстоятельства. А для в стельку пьяного мужика нет. Он же подвиг совершил — безупречно починил тебе все. Неужели не было момента потребовать оговоренную сумму?

— Были, конечно. Он парень простой, суровый и агрессивный. А Верка поначалу ничего толком и не рассказывала, только голосила.

— Ну, так оно и было, — с облегчением произнес Измайлов.

Он откупорил шампанское, налил в мой фужер и показал Юрьеву на бутылку «Столичной»:

— Поддержим компанию.

Я выждала окончания розлива и упрямо спросила:

— Как оно было? Вы можете членораздельно изъясняться? Как было?

— Виктор Николаевич, а и правда, «сделайте красиво», будто в романе, потешьте Полю, — беззаветно поддержал меня Сергей.

И тут свершилось чудо. Борис Юрьев укоризненно взглянул на разбаловавшегося победителя и пробурчал:

— Хватит уж соседа-то изображать.

Я подумала, что Измайлов его пристрелит. Но он лишь горько констатировал:

— И ты, Брут…

Затем обозвал нас заговорщиками и выдал все-таки монолог.

19

Коля Муравьев быстро допился до горя. Ему давали пристанище в паре частных фирм, но скоро раскусывали и выбрасывали. В итоге он оказался слесарем-сантехником в домоуправлении. Кстати, его и оттуда собирались увольнять по требованию добропорядочных жильцов. Узнать в этом отощавшем, заросшем, пожелтевшем и неопрятном типе денди Колю Муравьева не смог ни Петр Коростылев, захаживавший к Верке, ни купившие по его рекомендации квартиры Слава Ивнев и Виктор Артемьев. Для них он, даже если и видели во дворе мельком, был неопохмеленным «вздыхающим и качающимся на ходу бычком». Но он-то их узнал. И решил, что начались галлюцинации. Пока бывшие компаньоны не мозолили Муравьеву глаза, он редко расковыривал струпья на душевных болячках. А выяснив у вездесущей Анны Ивановны, что два коммерсанта купили жилье, уезжают и приезжают на служебной машине, бывают под хмельком, Коля потрудился вспомнить все. Удивительно, но в этом неправедно ослабевшем теле очень окреп злой дух. «Трус, — говорил о нем Слава. — Мухи не обидит, значит, неизбежно обидит себя». Только пообижав себя вдосталь, так, что дальше было уже некуда, Муравьев стал способен обижать других. Он не все потерял, он и приобрел кое-что в новом своем положении. Например, зависимые от его умения прекратить потоп или усмирить буйство канализации неудачники, слезно благодарившие избавителя, весьма способствовали сознанию того, что он не пропал, как предрекали ему Петр и Слава. Более того, он мог влиять на настроение и самочувствие людей согласием или отказом явиться на экстренный зов. Это позволяло ему держаться. Но вновь лощеные морды старинных приятелей испортили уравновесившиеся гирями водочных бутылок весы. Все мы до тошноты одинаковые и до нервного срыва разные. Один уверяет, что он — сторож, другой, что — ночной директор. Коля Муравьев, почувствовавший себя было хозяином каждой трубы, каждого крана и вентиля в нескольких огромных домах, снова очнулся спившимся младшим партнером ребят, выпрашивавших у него в институте лекции, а затем присвоивших доходы от его идеи. Тогда он и повадился маниакально набирать врезавшийся в память рабочий номер. А потом и домашние номера Славы и Виктора. Хотел убить? Нет, попугать, чтобы жизнь малиной не казалась. Надрываясь: «Вас убьют», Коля скорее имел в виду карательные функции сил небесных. Но однажды, при случае, присвоил эти функции себе, не перекрестившись.

В субботу он поднимался на пятый этаж, матеря мертвый лифт. Предстояло выгребать дерьмо из унитаза сумасшедшей мамаши неуправляемых близнецов, осточертевшей ему предложениями выпить липово-земляничного чая и закусить сырой овсянкой с изюмом и урюком. Коростылев трезвонил в дверь Ивнева. Он обернулся на звук шагов, скользнул рассеянным трезвым взглядом по забулдыге слесарю и продолжил свое занятие. И вдруг ощущение всесильности овладело Муравьевым. Живой может гадить, ломать чью-то судьбу, выигрывать любые турниры. А труп? Все было так элементарно. И почему он Петра, Славу и Виктора еще пять лет назад не порешил? Владел бы безраздельно фирмой, бросил зелье безо всякого кодирования, нет, употреблял бы только самые дорогие сорта виски понемногу. Но ведь не поздно осуществить возмездие. Гаечный ключ в руке. Коля приблизился к Петру и ударил его по голове, будто в детстве кулаком по роже. Коростылев медленно повернулся к нему и недоуменно прошептал:

— Ты чего, мужик?

Потом врезался затылком в Веркину дверь, застонал и сполз на пол. По дверной обивке его преследовал кровавый подтек.

— Я тебе не мужик, а Муравьев Николай Алексеевич, — напутствовал его на тот свет убийца.

Он небрежно вытер гаечный ключ о спецовку, вынул из нагрудного кармана Петра бумажник и глухо сказал:

— Это мое по праву. За тобой последуют еще двое, чтобы не скучал. А я вернусь на свое законное место.

Виктора Артемьева Муравьев навестил по пути ко мне. Мой вызов он счел символичным. Вроде рок в лице ошалевшей от струи кипятка женщины подвел его к нужной двери. Виктор посмотрел в глазок, увидел слесаря и открыл.

— Батарея у вас течет, бабка снизу начальству писать замучилась.

— Так отключили уже отопление.

— Я только проверю, пять минут.

— Не больше, ко мне могут зайти. Впрочем, уже вряд ли.

Артемьев пустил его в комнату, Коля повозился возле батареи. Виктор дососал из узкого, перепачканного губной помадой фужера «Наполеон» и глубокомысленно уставился на картину с обнаженной натурой на стене.

— Я руки сполосну, — уведомил Муравьев.

Виктор не отреагировал. Коля обошел его сзади и ударил молотком. Этот рухнул со стула сразу и молча. Видно, спрашивать было нечего. Падаль. Принижали его так же, как и Колю, а он проглотил, однокомнатной под боком у братца удостоился. У Муравьева точно такая же квартира была. И зад Ивневу вылизывать, чтобы получить, не пришлось. Он сполоснул молоток. Бумажник без особых усилий обнаружил в куртке на вешалке и просиял:

— Минус двое.

Муравьев хотел захлопнуть дверь, оставив ключи внутри, но пожадничал. Его частенько звали взламывать замки, осиротевшие по забывчивости хозяев, или просили выточить дубликат. А у Виктора были такие интересные отмычки. Кроме того, не исключалось, что запоры у братьев были одинаковыми, и ключи могли пригодиться для проникновения в дом Славы. Убийства не опьяняли этого алкоголика, а словно проясняли ум. Он устранял внешние препятствия недрогнувшей рукой, и, казалось, внутренних не существует вовсе.

Ко мне Коля явился вовремя. В ходе слесарных манипуляций он обнаружил, что забыл прокладки. Муравьев не мог оставить у меня чемоданчик. Карманы его были оборваны или опасно дырявы, поэтому бумажник Виктора пришлось зарыть в инструменты. Он собирался заодно занести добычу домой. Но на лестничной площадке соблазн выпить подмял его под себя до удушья и скачкообразного учащения пульса. Бутылка коньяка приятным видением маячила совсем рядом. Он вновь вошел к Артемьеву, удостоверился, что тот мертв, достал чистую посуду, побрезговав моим фужером, расправился со спиртным, вымыл и вытер свой стакан. И тут его посетила озорная мысль. Зачем мотаться к себе, привлекая чье-то случайное внимание? Прокладки можно снять у Артемьева, ему-то они уже ни к чему. В чемодане у него был кусок резиновой трубки, нарезки из которой покойнику в краны сойдут. Коля ловко осуществил подмену и осчастливил меня итальянскими прокладками. Да, уходя от Виктора, он побоялся хлопать дверью и лишь притворил ее, услышав какой-то шумок в подъезде.

Так и осталось загадкой, действительно ли его развезло от «Наполеона» или он притворился, чтобы улизнуть. Как бы там ни было, служители Фемиды смогли побеседовать с ним только на следующий день. Он был очень пьян.

Виктор Николаевич Измайлов, чистюля, аккуратист и педант, не заметил ничего странного в квартире Артемьева, пока я сводила на нет свою истерику в его кровати. Он это странное услышал. «Кап-кап-кап» — вольничала вода в кухне. А ведь в Измайлова уже накрепко были вбиты мои впечатления о надежных итальянских кранах соседа. Но, чтобы сделать выводы, понадобилось вникнуть в претензии Анны Ивановны. Он тогда пощадил мою гордость и скрыл обидные мысли. Измайлов был убежден, что регулярно пьяный слесарь всем все чинит примерно одинаково. У мастера не было причин выделять меня из толпы. Одинокая молодая женщина с ребенком и Анна Ивановна не слишком удалены в его иерархии друг от друга: обе могут налить, а могут и взбрыкнуть. Когда Измайлов с Борисом поднялись к Артемьеву еще раз, полковник разрешил свои сомнения. Кран тек пуще прежнего. Разумеется, жидкость и сквозь скалы пробивается, и совпадений причудливых много. Но Измайлов не смущался собственных безумств. Дядя Саша провел такую тщательную экспертизу, что возникла необходимость сполоснуть мои ванну и раковину. В нежилом доме Виктора, правда, убирать не стали.

Кстати, не кто иной, как слесарь Коля Муравьев, подбирал ключи к замку Славы Ивнева в тот вечер, когда я споткнулась на лестнице. Последнего, самого лютого врага, он желал подловить на его территории.

Все было ясно, просто и предельно скучно. И грустно. Я поняла, почему Измайлов отказывался повествовать эту историю. Но угомонить меня трудно даже трагедиями из подъездной жизни.

— Виктор Николаевич, а как вы догадались, что слесарь — Коля Муравьев? Это самое загадочное, — оскорбила я Измайлова.

— Полина, не позорься перед Борисом и Сергеем, — призвал он. — Я позвонил в домоуправление и спросил фамилию, имя и отчество слесаря.

— Гениально. Я бы не сообразила.

Измайлов рассматривал меня с жалостью.

Это была довольно томительная пауза. Впрочем, и она миновала.

— Вообще-то, даже в твоей заторможенности что-то есть. Они ведь для нас все слесари, электрики, дворники; вечные Коли, Васи, Маши…

Люди! Если перевести слово заторможенность с вежливого на обычный, то получится тупость. А если в женской тупости мужчина самостоятельно находит некие философские аспекты, значит, он влюблен. И это наверняка.

Со спокойной душой я оставила мужчин допивать водку и покинула их, сославшись на перегруженность эмоциями. И ссылка эта была честной: не в кино живем.

20

Кончается май, такой же прохладный, как апрель. Измайлов все-таки вырвался на работу, не сняв гипс. Недавно он избавился от жесткого кокона, но до сих пор немного прихрамывает. Врач уверяет, что это ненадолго. Полковник опять живет на службе, так что Нора может, не страшась разоблачений, прятать у себя кого заблагорассудится. Но она собирается замуж за Славу Ивнева. Они нашли смежные квартиры в нашем же доме. Девушка из трехкомнатной учится в консерватории по классу фортепиано. Поэтому ее соседи из двухкомнатной облобызали будущих молодоженов, едва те успели предложить им свой разноэтажный вариант. А Измайлов достоин сострадания. График собачьего лая — милая безделица по сравнению с графиком музицирования начинающей солистки. Уж она-то превратит его обиталище в юдоль слез без надежды на воздаяние.

Анна Ивановна еще не исчерпала на скамейке детали убийств, расследования и ареста. То ли она каким-то мистическим способом узнает истину, то ли сочиняет детективы с продолжением.

Квартиру Виктора Артемьева безотказный Слава поменял для его матери в другой район. И у меня новый сосед — интеллигентный пенсионер, кандидат биологических наук, отставной доцент. Он развлекает моего сынишку описаниями морских чудовищ и бесконечными примерами кошачьей верности хозяевам. А я ношу старику хлеб, молоко и газеты, когда у него прихватывает сердце.

Кот частыми вычесываниями и вылизываниями культивирует неотразимую внешность. Но он еще маленький, толстый и забавный.

Сегодня в четверть шестого утра я увидела Верку. Она жмурилась на крыльце, как актриса-дебютантка на освещенной сцене. Но это не повод, чтобы не сказать ей: «Привет».

— О, Поля, доброе утро. Все бегаешь? А я вот в круиз уезжаю. Нервы совсем обнаглели после этих кошмаров, постоянно о себе напоминают, требуют отдыха.

— И куда тебя несет?

— По Средиземноморью.

— Чудесно, Вер.

— У меня роман, — разоткровенничалась польщенная Верка. — Теперь серьезно, на всю жизнь. Смотри, вон мой герой рулит.

Из довольно свежей, что правда, то правда, иномарки выглядывал пожилой, лысый и жирный дядя. Это бы ничего. Кто полагает, что только юные, красивые, стройные и богатые имеют право на любовь и счастье, тот неизбежно кончит в сумасшедшем доме или в тюрьме. Но дядя не соизволил даже выйти из машины. Верка подхватила два тяжеленных чемодана и сама поволокла их. Я уже было собралась ей помочь, когда она грохнула ношу оземь якобы для того, чтобы со мной попрощаться.

— Счастливо оставаться, Поля. И обязательно передай привет полковнику, наикласснейший он мужик.

Я остолбенела. Не может быть, врет, зараза. Ладно, с Измайловым разберусь, а пока… Верка, открыв заднюю дверь, запихивала свою поклажу. Принцесса! Похоже, багажник был переполнен тряпьем принца. Я улыбнулась самой чарующей своей улыбкой и подмигнула ему. Он чуть стекло лбом не вышиб, так расчувствовался от нежданного кокетства спортивной штучки. И послал мне трогательный воздушный поцелуй, сердито косясь на пыхтящую попутчицу и сокруизницу. Я засмеялась и неотвратимо отправилась к полковнику выяснять насчет привета.

ЧАСТЬ II. ВЕЧЕРИНКА С ПРОДОЛЖЕНИЕМ

1

Профессор Иванцов возвращался домой с работы. Он обожал широкие, пустые в летнюю пору коридоры старинного институтского здания, их истертый паркет и особую тишину, плененную вековыми стенами, пропускающую сквозь себя физические тела, но поглощающую тоску и раздражение. Стоит ли удивляться, что в своем подъезде ученого мужа мало-помалу покидало возникшее в месте службы благодушие. Дважды мимо него промчались расхристанные парни, перезвякиваясь бутылками в объемистых сумках, а яростный вой какой-то англоязычной певички, нараставший с каждой преодоленной профессорскими ногами ступенькой, способен был испугать и менее солидного и респектабельного господина, чем Иванцов.

Наконец сомнений не осталось. Эпицентром бедлама была соседняя с иванцовской квартира. Хозяйничала в ней хорошенькая шебутная девица Галя, оставленная путешествующими родителями на попечение случая. Студентка Иванцова, кстати. Профессор сердито подумал, что от такой доченьки спасался бы в круизах целую жизнь. Нет, училась Галя неплохо, но в свободное от занятий и присутствия мамы и папы время творила такое… Например, собирала в своем доме всяких проходимцев и проходимок, которым железное здоровье внушало гадкую привычку пить, курить и скакать под магнитофон до скоропостижного летнего утра. Более того, в ее окружении попадались злостные троечники, чего профессор Иванцов простить не мог. Люди выбрали высшее образование, напряжением ума одолели каверзы школьных выпускных и вузовских вступительных экзаменов, были за это предпочтены другим претендентам на студенческие билеты. И вдруг они теряют чувство ответственности, стыд, совесть и начинают лодырничать, прогуливать, недоучивать. Разве можно таких субъектов заподозрить в порядочности? Разве можно знаться с ними старательной и умной девушке?

Гневное недоумение профессора Иванцова достигло апогея, а рука дотянулась до податливого пупырышка звонка и нервно его вдавила. Дверь отворилась, и смеющаяся Галя уставилась на Иванцова светло-зелеными подведенными глазами.

— Семен Иванович, — сказала она просто, — мы как раз собираемся отмечать окончание семестра.

— Вы его, по-моему, пятый раз отмечаете, — сухо пробормотал Иванцов.

— Ну, сдать половину вашего сумасшедшего предмета того стоит, — не растерялась Галя.

— Вот что, Савельева, — лекторским бубнящим голосом произнес Иванцов, — я вынужден напомнить вам о существовании правил общежития, одиннадцатичасовом рубеже, о пристойности, в конце концов. Я обращаюсь к вам и вашим гостям с личной просьбой: не шумите, не хлопайте дверью, не носитесь, вопя, по лестнице. Мне надо подготовиться к серьезному-ректорскому совещанию.

Профессор Иванцов хотел выдержать марку понимающего молодежь мэтра, но сплоховал, язвительно добавив:

— По итогам семестра, сами изволили упомянуть.

Галя насупилась, Иванцов повернулся к ней спиной и оказался нос к носу с загорелым юношей, словно обросшим многочисленными свертками, которые торчали у него из карманов.

— Добрый день, — бойко приветствовал он Иванцова. Потом взглянул через его плечо на Галю и благовоспитанно предложил: — Угощайтесь мороженым, Семен Иванович, такое пекло.

Он ухитрился перегруппировать в руках свои покупки так, чтобы протянуть профессору самый набитый пакет, в котором обреченно потели блестящие, источающие холод пачки. Иванцов, похоже, собирался отпихнуть парня, но только возмущенно возопил:

— Малеев, вы-то что делаете в компании дебоширов? Учтите, вам, как отличнику и участнику научно-практических конференций, можно многое позволить. Но вы, вы… пьяны сейчас!

— Семен Иванович, — громко возмутилась Галя, — Игорь спиртного в рот не берет.

— Я даже не курю, — дружелюбно довел до сведения профессора Малеев.

Иванцов слышал, что сзади собирается раздосадованный затянувшейся беседой студенческий люд. Он повернулся нарочито бесстрастным лицом к действительно толпящимся в прихожей ребятам и внимательно их оглядел. Ни один не смутился, не струсил, наконец, а ведь не последний экзамен ему сдали. Так, пятеро его питомцев, двое чужих и еще сколько-то нелюбопытных или втихаря пьющих копошатся в недрах жилища. Да, эта банда в силах разнести тихий приличный квартал за несколько часов. Иванцов, привыкший к скоплению юных физиономий, усмехнулся почти ласково, но заговорил повелительным тоном:

— Ладно, храбрецы, веселитесь. Но если ваше мероприятие выплеснется на площадку хоть единым лишним звуком…

— Вы нас с наслаждением завалите в следующую сессию, — нагло не дал ему выдержать многозначительную паузу Игорь.

— Нет, я не опущусь до подобного. Только ваше извращенное воображение, Малеев, способно рисовать такие пошлые перспективы.

Студент и преподаватель вновь смотрели друг на друга в упор. «Я бы тебя, гордость института, закидал тройками и лишил красного диплома, — думал Иванцов. — Но ведь твой дядюшка — не шишка на ровном месте, а пик в горной цепи. С тобой ректор за руку здоровается, поэтому ты и хамишь профессору, доктору наук напропалую». «Какое свинство в соседских отношениях пользоваться служебным положением, — внутренне кипел Игорь. — Еще и угрожает! Мне-то плевать, а остальным может не поздоровиться. Впору заканчивать этот фарс».

— Извините, Семен Иванович, — показушно, рекламно оскалился Игорь.

— Впредь выбирайте выражения, не оскорбляющие достоинства интеллигентного собеседника, — пробурчал Иванцов. — А вы, Савельева, не забывайте о скором возвращении родителей.

Иванцов заметил, как поскучнели молодые люди. Ему самому была неприятна вынужденная выволочка. Но должен же хоть кто-нибудь воспитывать этих нахалов.

— До свидания, — с издевательской учтивостью победителя бросил профессор и направил стопы сорок второго размера к своей двери.

Ответом ему был протестующе-скорый щелчок савельевского замка. Минут десять в квартиру профессора не проникало звуков извне. Иванцов уже примерял на губы довольную улыбку, когда услышал гром беспокойной музыки. Он тяжело вздохнул, достал из ящика стола папку с докладом и принялся мастерить ватные тампоны для затыкания многострадальных своих ушей.

Полковник Измайлов смотрел на лейтенанта Юрьева с сомнением в хитроватом взгляде. Парень просился на пять дней в пригород — помочь матери по хозяйству. Он всегда брал отгулы в счет отпуска весной, летом и осенью. Измайлов никогда не отказывал; знал, каково пожилой женщине грустить у окошка, когда сын близко, но из-за своей суматошной работы месяцами не может к матери вырваться. Кроме того, полковник помнил свой деревенский дом, окруженный благодарно плодоносящим садом. Там он за час-другой сбрасывал с плеч заботы и печали, понавесившиеся на них в суетном, непривычном тогда еще городе. Наверное, потому и не сутулился в свои сорок пять.

Однако кто же мог предположить, что Колю Воробьева подстрелят и он застрянет в больнице до сентября? Кто ожидал, что Алеша Вагапов сломает ногу, поскользнувшись в бассейне? Если отпустить Бориса Юрьева, то в отделе останутся только Сергей Балков и Измайлов. Маловато.

— Виктор Николаевич, — осторожно убеждал тем временем Юрьев начальника, — забор лежит, скотина огород вытопчет, а мама столько на нем горбатилась. Ну я за три дня обернусь. Тихо ведь кругом, жара…

Он был прав. С тех пор как банкиры, купцы и прочие представители обеспеченного населения плотными косяками потянулись на заграничные пляжи, дел поубавилось. Вероятно, киллеры и их будущие жертвы на каникулах предпочитают ставить шезлонги рядышком и учтиво трепаться за экзотическими коктейлями. В родных же пенатах народ тонул по пьяному делу да грабители калечили не вовремя вернувшихся домой дачников. Наверное, продержатся они со спокойным основательным Балковым без Юрьева. Правда, Сергей порядком увяз с трупом из Центрального парка, но тут количество улик и свидетелей вот-вот перерастет в качество результата, и убийц они возьмут. Классика. Так что же делать?

Виктор Николаевич Измайлов пытал суховатыми, с крупными суставами пальцами беспомощную сигарету. Борис Юрьев, совершив дарованное человечностью полковника отступление от субординации, молча ждал решения судьбы материнских овощей.

Если бы полковник Измайлов сказал Борису, что чувствует приближение чего-то скандального и страшного, тот, наверное, не поверил бы. Если бы не позволил отлучиться без объяснений — разрушил бы дух беззаветной самоуверенности, который вдохнул в своих ребят, твердя, что они талантливые сыщики и испепеляющее вдохновение при определенной степени концентрации на расследовании им не чуждо. Наконец Измайлов отбросил истерзанную сигарету.

— Обещаешь за трое суток обернуться? — вяло и недоверчиво уточнил он.

— Так точно, — заверил Борис.

— Будь по-твоему, — решился Измайлов. — У тебя одних недоиспользованных отпусков и выходных год набежало. А вернувшись, долго будешь пахать за троих.

Когда Юрьев вышел, Измайлов закурил, но не успокоился. Дурные предчувствия разбушевались в нем не на шутку. Хоть возвращай Бориса с полпути. Но полковник не отменял своих вымученных решений. Он принялся за работу. Город, как в вечерний костюм, неспешно и аккуратно облачался в сумерки. И все еще ничего не случилось.

Это была не лучшая вечеринка Гали Савельевой. Как ни утешали ее друзья, но вторжение разъяренного Иванцова подействовало на девушку угнетающе. Даже первый, долго и ловко подготавливаемый Галей визит шикарного Игоря Малеева ее теперь не радовал. Она-то поставила на то, что они с Игорем ягодки одного поля, именуемого богатством родителей, и заслуживают по признаку места произрастания как минимум вежливого с собой обращения. И тут Иванцов, будь он неладен, отчитал ее при своенравном парне, словно дворничихину дочку.

Галя была человеком для своего возраста холодноватым. Она избегала при Игоре Малееве не касающихся их совместной учебы слов, зато ежедневно меняла наряды и украшения. Собственно, ее великолепный даже безделушками дом должен был завершить этот странный диалог Галиных вещей и Игоревых глаз. А там мальчику предстояло самому решать стандартную задачу их дальнейших отношений. Уже то, что Игорь не капризничал и не ломался, получив лаконичное устное приглашение Гали, сигналило о правильности тактики ухоженной красавицы с короткими волосами цвета спелой пшеницы.

И вот свершилось: Игорь Малеев тактично оценивал на глаз качество недавнего евроремонта в савельевских хоромах, а Галя обреченно тонула в вязком громоздком кресле, держась последним усилием воли лишь за непрестанно наполняемый стакан. И на душе у нее было так паршиво, так гадостно. Обида со злостью обнялись внутри Гали, словно двое пьянчужек, орали что-то маловразумительное, но заплетающиеся ноги все никак не приводили их к цели, то бишь к задумке изощренной и скорой мести.

В общем, расстроенная Галя быстро набралась и заснула. там, где сидела. Одна из подружек немедленно сообщила об этом Игорю, даже не пытаясь прикрыть черную дыру злорадства тюлем сочувствия. Игорь, который теперь имел о Гале вполне четкое представление и готовился признать их ягодную односортность, любезно огрызнулся:

— Этот зануда профессор любого выбьет из колеи. Пусть Галька расслабляется, как ей угодно. Она у себя дома.

«Ворон ворону глаз не выклюет», — неприязненно подумала незадачливая пакостница и переключилась на менее заносчивых юношей.

«Галка спит, — размышлял Игорь, — так почему бы гостям не разойтись? Нет, веселятся, развлекаются, норовят заглянуть в шкафы и во весь голос обсуждают увиденное в них. Вот сволочи». Игорь брезгливо наблюдал людей, оставшихся без хозяйского присмотра. И тут раздался вой одновременно страдающий и угрожающий. Кто-то, охнув, выпустил из рук рюмку.

— Это Кэролайн Маркизовна, Галина догиня. Папаша у нее знатен и титулован, поэтому величают по имени и отчеству, — успокоила притихших ребят Эльза, с точки зрения Игоря милая, но очень неумело скрывающая бедность девочка.

— Где она, бедолага? — поинтересовался Игорь.

— Заперта в своей маленькой комнате, — охотно объяснила Эльза. — Она дама жуткая, если вырвется — назад не запихнем.

Собака замолчала. Игорь решительно прошел по коридору и остановился возле двери, более низкой, несколько отличающейся от остальных отделкой и поэтому принятой им за вход в подсобное помещение. Ключ торчал в замке. «Ну, господа, сейчас я организую за вами качественный пригляд», — прошептал Игорь и отпер дверь. Огромная холеная зверюга, черная с белым галстуком, неторопливо вышла из заточения, удовлетворенно обнюхала замершего освободителя и приступила к ревизии вверенной ей территории. Вскоре из кухни послышался низкий рык — это какой-то самоубийца осмелился лезть в холодильник. Потом Маркизовна провела «воспитательную работу посредством внушения голосом» с бесцеремонно рассматривающей дно напольной вазы девицей. Через пять минут желание что-нибудь трогать иссякло даже у самых храбрых и тупых. Наведшая должный порядок сука улеглась у ног хозяйки.

— Эй, Кэри, как тебе удалось выбраться? — удивилась Эльза и спокойно поставила новую кассету.

Кэри напряглась, не теряя, однако, достоинства.

— Пусть они танцуют, пусть угощаются, маленькая. Ты только стол не разноси, — сонно повелела на секунду очнувшаяся Галя.

Собака заворчала и прикрыла глаза.

Теперь Игорь был уверен, что упомянутые «они» не отступят от намеченной Галкой программы — Кэролайн позаботится. Он незаметно подмигнул надежной охраннице и неслышно захлопнул за собой входную дверь.

Через час после ухода Игоря Малеева народ опять расшумелся. Кэри не ограничивала свободы передвижения гостей, не позволяла только протягивать к вещам руки. Но поскольку каждый желающий успел кое-куда сунуть любопытный нос до ее таинственного появления из закрытой вроде комнаты, ребята легко приняли собачьи условия. Одно было досадно: потрясающий разнообразием и качеством содержимого бар Галиного отца сделался недоступен. И тогда подъезд содрогнулся от удалого хохота отправившихся за спиртным парней.

Галя пробудилась, но пока слабо ориентировалась в обстановке. Кэри отреагировала на ее движение, неожиданно тонко и мученически заскулив.

— Я не в состоянии выгулять тебя, мышка, — покаянно призналась медленно приходящая в себя хозяйка. — Сходи на улицу с Эльзой, ты ведь ей доверяешь. А я тебя здесь подожду.

Эльза без энтузиазма, более того, нахмурившись, взялась за поводок. Однажды Галка болела, и ее лучшая подруга уже испытала удовольствие проехать двадцать метров на животе по лужам в качестве довеска к разрезвившейся, игнорирующей команды чудовищной этой «мышке». Но Кэри смотрела так просительно, что сердобольная Эльза решилась рискнуть еще раз.

Оставшиеся девушки принялись наперебой посвящать Галю в пропущенные ею подробности вечеринки.

В это время у угла дома замерли бордовые «Жигули» девятой модели. Водитель вгляделся в чуть рассеянную непомерно высокими фонарями темноту и подал машину еще немного вперед. Он не спешил покидать транспортное средство, настороженно оглядывая окрестности, но все-таки не заметил двоих мужчин, прятавшихся за переполненным мусорным контейнером. Когда он набрался храбрости открыть дверь и ступить на асфальт, эти двое метнулись к нему одновременно. Минуты шока от неожиданности их появления хватило, чтобы всадить в упруго-податливую плоть пару ножей. Потные рожи убийц стали последним земным впечатлением позднего автомобилиста. Теплый труп втолкнули на сиденье, еще хранящее тепло живого тела, но не успевшие поразмяться ноги так и остались снаружи. Один из киллеров быстро схватил лежащий рядом с водителем кейс, передал его напарнику и явно вознамерился бегло осмотреть салон. Но не успел. Рядом грянула песня про Стеньку Разина, особенно резанувшая слух тем, что фальшивили все исполнители. А из совсем уже близкой тьмы густо заросшего березами двора раздался женский хрип: «Ну не упирайся, мерзавка, ну пойдем со мной». Мужчинам даже переглядываться было не надо. Пригнувшись, они молниеносно бросились прочь и скоро отъехали на неприметном битом «Москвиче» от соседнего дома.

— Ох, и ору сейчас будет, ох, и ментов понагонят, — без выражения сказал один.

Второй не ответил. Оба отлично знали, что надлежит делать. Через полчаса они на трамваях покатили в разные стороны. Еще через двадцать минут тот, у которого оставался кейс, звонил по телефону.

— Прокол, барин, — разочарованно сообщил он в трубку. — Тут книжки какие-то.

Он немного помолчал, слушая и свирепея бледным лицом. Потом с неподдельной болью в голосе сказал:

— Обижаешь.

И поведал абсолютно все о проделанной недавно работе по добыванию литературы.

Парням, увлеченным воспеванием мощного броска хрупкой иноземной княжны в волжские воды, не было дела до стоявшей невдалеке чужой «девятки». Они слишком сосредоточенно стремились к закускам.

Кэри, вырвавшись из подъезда, поволокла Эльзу напрямик через двор в распахнутые ворота детского сада и вытащила назад уже покорную, не пытающуюся сопротивляться и тормозить горящими пятками в тот момент, когда убийцы передавали друг другу кейс. Догиня вдруг уткнулась носом в кочку, исследуя ее на предмет она одна ведала чего. Тогда-то и загорланили ребята, а измотанная Эльза постаралась сдвинуть живую гору с облюбованного места и обозвала ее «мерзавкой». Стоило завершиться вокальным извращениям добытчиков вина, как Кэри рванула Эльзу так, что девушке показалось, будто поводок и рука соединены прочнее, чем рука и плечо. Собака ломилась сквозь кусты, не разбирая дороги, и Эльза поняла, что не удержит ее. С мужественной нянюшки несносной догини, как талая вода с сосульки, стекал пот, спина ныла, голова кружилась. Эльза разжала бесчувственные пальцы, Кэри совершила пару шумных прыжков и деловито засопела где-то впереди. Эльза побежала на подгибающихся ногах и увидела… Она бы вскрикнула, да во рту пересохло и губы не расклеивались. Кэролайн Маркизовна бодала огромной головой водителя, вероятно, пытавшегося выбраться из машины перед нападением собаки. Человек деревянно сползал с сиденья на асфальт, а неугомонная Кэри трогала его лапой и как-то смешно похрюкивала. Эльзе оставалось молить бога, чтобы у молодого мужчины был сердечный приступ с перепугу, но не перекушенное горло. В растрепанной голове ревущей в три ручья девушки метались, будто куры из-под метлы, отдельные слова: «Собака Баскервилей… Галка… Я… Суд… Тюрьма…» Неожиданно Кэри отскочила от машины, потому что человек окончательно из нее выпал. Собаку словно подменили. Она чинно уселась в стороне и начала тихо-тихо постанывать. Эльзу хватило еще на шаг и наклон к пострадавшему. Она недоуменно уставилась на окровавленную на груди рубашку. Когда Маркизовна успела? Как ей удалось? Только тут Эльза догадалась, что Кэри нашла человека мертвым. «Мертвым», — скользнуло по краешку сознания отрешающейся от мерзкого окружающего мира Эльзы и безвозвратно куда-то в нее провалилось. Она уставилась на водительское сиденье. Покрывавшая его небольшая махровая подушка последовала на землю вслед за человеком и открыла последний секрет мертвеца — себя саму. В тканевой оболочке нереально, киношно, вызывающе зеленели ровные пачки долларов.

Зубы Эльзы стучали от страха, но она не осознавала, что это страх. Девушка стянула с себя легкий льняной пиджак и запеленала в него жесткую подушку как можно туже. Не взглянув на валяющийся в нелепой позе труп, Эльза в измятой, распоротой по шву короткой юбке и прилипшем к коже влажном лифчике, как сомнамбула, двинулась к подъезду. Догиня неотступно плелась рядом, норовя прижаться к левому бедру позабывшей о ней хозяйкиной подруги.

Дверь была открыта, в прихожей — никого. Эльза медленно взяла большую хозяйственную сумку, в которой принесли вчера фрукты, вывалила в нее подушку, чиркнула «молнией», поставила сумку в тумбочку и надела грязный пиджак. Она и не думала скрытничать, просто машинально двигалась в дарованном стенами пространстве, пока не оказалась в пустой кухне. У окна, за которым неудержимо светало, Эльза громко разрыдалась. Ворвавшаяся под предводительством оживившейся догини компания на минуту онемела при виде ее. «Она меня чуть не угробила», — хлюпала носом Эльза. «Разве с такой слонихой сладишь», — сразу понял ее кто-то. Галка уже суетилась вокруг едва не отдавшей за нее жизнь подруги. Она угрожающе бормотала невразумительные упреки виновнице Эльзиного отчаяния, но в глубине души все-таки не понимала, как можно не справиться с идеально выдрессированной флегматичной Кэролайн Маркизовной.

Через некоторое время принявшая душ, переодевшаяся и изрядно выпившая Эльза сидела на ковре рядом с величественной коварной догиней и ласково добивалась от нее ответа на вопрос: «Ты умеешь говорить по-человечески»?

Разошлись часов в семь утра, немного поспав кто где, опорожнив пепельницу и вымыв посуду. Двор был забит людьми, но разглядеть причину этой сутолоки не удалось из-за занятости мест в рядах с первого по десятый. Молодые люди, впрочем, совсем не хотели останавливаться. Они устали, как-то все разом вспомнили свои дома и очень бодро к ним направились. Только Эльза чуть отстала и оглянулась. Она смущенно и испуганно подумала, что должна была, наверное, вызвать милицию. После чего так понеслась к остановке, что обогнала и самых резвых своих приятелей.

В восемь утра полковник Измайлов печально констатировал:

— Ну, вот и началось, вот и покатилось.

А что, собственно говоря? В личной машине обнаружен труп коммерческого директора фирмы, в которой кроме него доблестно трудились просто директор, бухгалтер и секретарша. Садик мелкого бизнеса был посажен недавно, и ребятам предстояло пролить семь потов, чтобы, получить первый скудный урожай. Следовательно, заказали помощника садовника из-за какой-нибудь ерунды, скорее всего не поддающейся вычислению по известным милиции формулам. Убирали его редкие в эпоху огнестрельного оружия «виртуозы кинжала», следов, разумеется, не оставили, первые свидетели могли засвидетельствовать лишь свою слепоту, немоту и глухоту. Сотый, тысячный раз такое? И Сергей Балков недоуменно косился на мрачно пророчествующего шефа: нервничает Виктор Николаевич, перевозился без отпусков в человеческой грязи. Соберут они все, что можно, допросят всех, кого нужно, запротоколируют, приложат акты экспертиз и будут ждать. Если повезет — рано, если нет — поздно, разоткровенничается со следователем преданный удачей, смертельно уставший от жизни, постаревший и больной преступник. В деталях опишет свои и чужие похождения. Всплывет, всплывет имя убийцы этого коммерческого директора. Устное народное творчество — любимый жанр уголовников. Каждому из них единожды в земной срок следователь бывает вожделенным исповедником. А если не исповедался ему — значит, просто не успел, сдох раньше, чем непреодолимая потребность вывернуться наизнанку перед понимающим недругом развязала некогда каменный язык.

Сергей сам поехал на место преступления. Измайлову оставалось размышлять — немедленно отзывать Юрьева с богоугодного поста хорошего сына или подождать еще немного.

Когда Сергей Балков переступил порог кабинета, полковник Измайлов вспоминал характеристику с места его учебы, где отличный набор положительных эпитетов венчал нестандартный и забавный — степенен. И лучше, чем «степенный мужик», сказать о Балкове было невозможно. Если честно, Измайлову легче было ладить с порывистым, взрывным Борисом Юрьевым. При Сергее приходилось взнуздывать собственный темперамент: упаси бог поторопить лейтенанта, намекнуть, что его канцелярские замашки раздражают. Сергей замыкался в себе, обижался и надолго терял вкус к излюбленному Измайловскому приему работы — коллективному мозговому штурму безнадежно застопорившегося расследования. Он однообразно бурчал, что преступники — существа примитивные, что он сам по их поводу мудрствовать не намерен и другим не советует. Кстати, один Борис Юрьев и догадывался о склонности Измайлова расследовать все убийства в одиночку, не обращая внимания на мнение сотрудников. И если дошло до знаменитого штурма, значит, шеф уже вычислил убийцу и ищет способ его достать, как бы это поизящнее выразиться о полковнике милиции, законным способом. Ну и проверить заочно умственные способности своих ребят.

Вот и теперь на своеобразный размеренный стук Сергея Балкова в дверь полковник отреагировал внутренним приказом: «Спокойно». И сразу исчез вольнолюбец с повадками крупного хищника, которые врожденное обаяние превращало в ненавязчивые отточенные манеры. А появился приятный, но несколько педантичный начальник какого-нибудь финансового отдела. Под руководством именно такого начальника Сергей вкалывал с наибольшей отдачей. Полковнику же Измайлову нынче требовалась от него отдача максимальная. Потому что он знал: приблизилось нечто по-настоящему адское.

Балков дотошно описывал убийство коммерсанта, как заказное. Из всего им сказанного Измайлов взял на заметку лишь то, что убитый ночью оказался далековато от родимого дома, но убийца или убийцы знали о его маршруте и поджидали скорее всего за мусорным контейнером. Остальное — поквартирный обход в поисках пригвожденных бессонницей к окнам пенсионеров или запоздалых гуляк, беседы с родителями жертвы, его сослуживцами, выявление контактировавших с ним людей, включая едва знакомых, экспертиза трупа, обследование машины по сантиметрам, обыск квартиры и кабинета, проверка деятельности фирмы и еще много-много чего было рутиной, тошнотворной и часто бесполезной. Но без нее дело не сдвинется с мертвой точки холодного проколотого тела на асфальте, и результатов которой нужно дожидаться, чтобы приступить к своей части расследования — анализу. Бориса Юрьева на данном этапе можно было отпустить из кабинета без напутствий. Сергею Балкову полковник сказал необходимую банальность:

— Действуй, сыщик. Расписание его последнего дня поподробней: куда собирался, с кем, о чем говорил, какие планы строил, в общем, сам ты не маленький. И оформи это, как только ты один умеешь, — наглядно.

Довольный Балков вышел. Измайлов был уверен, что сейчас он не рванет в народ, как Юрьев, а напишет скрупулезный план расследования, разыщет все телефоны и адреса, составит график своих передвижений… И через определенное время сможет четко доложить, кто жертве друг, кто враг, куда нужно было ходить, а куда не стоило, что можно было произносить вслух, чего нет, с кем лучше было целоваться, кого разумней было тащить в постель, даже оптимальное меню составит. Да только уничтоженному парню это уже не нужно, а учить других на ошибках плохо кончившего коммерсанта сотрудникам Измайловского отдела некогда: им надо киллеров искать.

А полковнику еще и заказчиков вычислять в порядке частной инициативы и личного риска, чтобы присматривать потом за ними, внося в свою тайную домашнюю картотеку все новые и новые сведения. Собственно, эта картотека и была бы безоговорочным смертным приговором полковнику, если бы… хоть одна живая душа о ней пронюхала. Но еще начинающего опера Измайлова некий не лишенный чувства юмора и интеллекта вор прозвал «ухо». Кличка прижилась, юная поросль преступного леса полагала, что сей мент умеет как-то по-особенному слышать. Ну бывает же гениальный слух. А ведь «УХО», по авторской версии, означало «умный, хитрый, осторожный». Естественно, Виктор Николаевич Измайлов прожил десятилетия не для того, чтобы избавиться от этих качеств.

Утро после вечеринки выдалось у Гали Савельевой необычно наполненное общением. Она выспалась, когда другие вовсю развлекались, поэтому, выпроводив гостей, решила свою постель не мять. Чистюле по натуре, Гале невыносим был домашний беспорядок. Часа два она убирала квартиру и добилась исчезновения даже намека на нашествие буйных приятелей. Потом понежилась в ванне, уложила феном давно приученные к послушанию волосы и посулила Кэролайн Маркизовне двойную порцию «Пэди-гри», если она не помешает хозяйке спокойно выпить кофе. Маркизовна, пребывающая в раже придирчивости, угомонилась только после водружения на видное место целого пакета «собачьей радости» и увесистой порции говядины из морозилки. Не успела кофеварка справиться со своими обязанностями, как раздался звонок в дверь. Для неисправимой засони Эльзы было еще слишком рано. Обычно она являлась после двух, и подружки всласть сплетничали допоздна. Заинтригованная Галя увидела на пороге профессора Иванцова, и вчерашняя злость ошпарила ее изнутри, словно кипятком.

— Доброе утро, — рефлекторно проявила воспитанность девушка.

Если бы кому-то из распекаемых профессором ребят довелось увидеть его сейчас, глазам своим, еще не слишком утомленным житейскими метаморфозами, не поверил бы. Суровый, как кара потерявшего терпение бога, Иванцов улыбался заискивающе, виновато и нежно.

— Галочка, позволь войти, — попросил он, — буквально на несколько минут. Я вчера был не прав, я закатил истерику, я извиняюсь.

Еще больше поразило бы зрителя этого бытового спектакля поведение Гали.

— Ты невозможен, Сема, — строго сказала она, — но всегда приходишь к свежесваренному кофе. А это уже стиль.

Профессор Иванцов поставил «дипломат» в прихожей и уверенно направился в кухню. Кэри приветствовала его сдержанным взмахом хвоста.

— Галюша, я ревновал, — оправдывался Иванцов, пока Галя доставала чашки. — Я кажусь себе таким старым в присутствии твоих молодых поклонников. А этого развязного Малеева я на дух не переношу. Подлый, извращенный тип. Не предполагал, что он вхож к тебе.

— Слушай, Сема, — уже мягче, казалось, тронутая его объяснениями, сказала Галя. — Я бы предпочла умеющего держать себя в рамках приличий любовника.

Профессор Иванцов вспомнил легко и вовремя извинившегося вчера перед ним Игоря, сообразил, что это и есть рамки приличий, и проворчал:

— Всего неделю назад я был любимым…

— Назывался любимым, но был любовником, — непреклонно прервала его Галя. — Кстати, неделю назад я не догадывалась, что ты — хам.

— Пожалуйста, давай превращать войну в мир, а не наоборот, — опомнился Иванцов. — Говори, что хочешь, но я тебя безумно люблю.

Несмотря на тон кающегося грешника, хватка у Иванцова была ого-го. Галя освободила талию от его рук, но не отошла. Потрепала роскошную каштановую шевелюру профессора, поправила воротник его модной рубашки и удовлетворенно рассмеялась:

— Значит, способность к глупости из ревности мало зависит от степени интеллекта. Я учту.

Да, любовь сорокалетнего, боготворимого кафедральными лаборантками, аспирантками и ассистентками, внушающего ужас даже зубрилам и отличникам, преисполненного уничижительного сарказма по поводу всего на свете профессора Семена Ивановича Иванцова неуемно льстила ее расцветающему опасным дурманным цветом женскому самолюбию.

Когда семья Савельевых переехала сюда, в центр города, расселив шестикомнатную коммуналку, Галя уже целый месяц была первокурсницей. Единственным соседом по этажу оказался Иванцов, наследный профессор, как он отрекомендовался при знакомстве. Его холостяцкая квартира была чуть поменьше, но забита витиевато вручную выструганным старьем, доступным прежним поколениям научной элиты, — старьем, наверняка претендующим на право считаться антиквариатом. Даже избалованным итальянской роскошью Савельевым обстановка профессорского дома казалась стильной и солидной.

Последний из рода Иванцовых родился самым талантливым, но волею государственных судеб оказался самым малообеспеченным профессором. «Я — жадно сожранные сливки общества», — говаривал он. Во всем, кроме зарплаты, Иванцов был на высоте — блестящий ученый, лектор, собеседник и любовник, что, впрочем, выяснилось немного позже.

Иванцов, обладавший отменной памятью на все, включая лица, быстро начал узнавать соседскую девочку в институтских коридорах. И когда отец Гали, фатально преуспевающий бизнесмен, поинтересовался у него успехами дочери, Иванцов пригласил заботливого папашу к себе, угостил коньяком средней паршивости и заверил в незаурядных умственных способностях девушки.

Савельев был обескуражен. Он прекрасно знал, что Галя попадет к Иванцову года через полтора.

— Разве вы им что-нибудь читаете? — проявил ставшее уже профессиональным недоверие баловень отечественной коммерции.

— Буду через семестр, — небрежно проинформировал Иванцов. — Но образцовые студенты нынче наперечет, за их развитием следит весь преподавательский состав. А мыслящие студентки вообще уникальны.

Прозвучало неплохо. Гордый отец вернулся домой, объявил жене, что Иванцов — чудный мужик, и пересказал адресованные Гале похвалы.

— Она — богатая невеста, — вздохнула жена, всего год назад сменившая должность младшего научного сотрудника на более пыльную — домохозяйки. — Были ли у Галки шансы понравиться господину профессору, когда ты инженерил… А теперь еще свататься вздумает.

Жена умудрилась внушить Савельеву, что она — талисман, приманивающий к нему удачу; и была единственным человеком, способным не изменить, нет, таковых на свете не существовало, но поколебать его безапелляционность. Ему всегда хотелось самую малость своего драгоценного мнения ей уступить, чтобы доказать: он ее, умницу, ценит.

— И мне чудилось, будто нашей малышке его комплименты великоваты, — хмыкнул Савельев и немедленно отметил про себя, что жена вновь поставила его на разочаровывающе жесткую, но зато надежную твердь реальности.

На беду откровенничающих родителей, Галя слышала их диалог. Да, она была избалована, заносчива и самоуверенна. Сомневаясь в ее дарованиях, они обижали ее сильнее, чем отказывая в обновах. Но прежде всего она была очень молода. Как бы ни насмехался отец над изменившимся материальным и общественным положением ученых-преподавателей, в головушке Гали не укладывалось кое-что ровненько и гладенько. Например, можно ли не уважать, не бояться человека, об экзаменационных зверствах которого ходят легенды? Судя по слухам, за не сданный Иванцову экзамен народу из института отчислили больше, чем за аморалку. И почему бы маме не смириться с тем, что ее дочь, Галина Аркадьевна Савельева, пленила грозного и импозантного профессора, Семена Ивановича Иванцова, умом и красотой, а не папиными деньгами. В общем, когда Иванцов действительно начал осторожно-осторожно ухаживать за Галей, та «пошла на сближение» охотно и радостно.

С тех пор минуло полтора года, но Галя еще не разочаровалась в Иванцове. Правда, недавно ей захотелось покорить и Игоря Малеева: она чувствовала себя достаточно подготовленной к новому приключению. Однако профессор вчера психовал слишком активно, а это всегда чревато скандалами. Пусть угомонится, ревнивец. И Галя, дабы выбраться поскорей из пучины профессорских страстей, показала ему пачку моментальных снимков и поехидничала слегка по поводу каждого на них запечатленного. Она не стала расстраивать Иванцова признанием в том, что явно перестаралась со спиртным, сочла поражением собственной гордости сведения о раннем уходе Игоря и решила не затягивать разговора описанием вида Эльзы после прогулки с Кэри.

— А кто так орал на площадке? — не удержался Иванцов.

Галя подумала: «Своих не закладываю, хотя половина этих завистливых сволочей не отказала бы себе в удовольствии меня подставить».

— Знаешь, хоть разок из квартиры выбрались все — подышать воздухом, купить спиртного и сигарет. А ты все-таки норовишь превратить милую болтовню в допрос?

— Ох, прости, солнышко, — быстро отступил Иванцов.

Ему действительно было пора в институт. Галя, посопротивлявшись из вредности, поцеловала требовательные, казалось, все еще сердитые губы профессора и с облегчением осталась дома одна.

Насыпав Кэри обещанных сухариков, она было вознамерилась включить музыку, но телефон умел подзывать к себе действенней, чем магнитофон. Галя, изумленная иванцовской утренней прытью, была, однако, окончательно потрясена ласковым голосом Игоря Малеева. Парень предложил ей встретиться. «Я сегодня нарасхват», — подумала Галя, очень, впрочем, довольная. И спокойная, и великолепно соображающая тоже. Игорь немного торопился со свиданием, ведь вчера они даже не разговаривали толком, не танцевали. Галя хотела отказаться, но сокурсник уже живописал ей выход Кэролайн Маркизовны в бесцеремонные люди.

— Из запертой комнаты? — веселилась Галя.

— Детектив, — подтверждал Игорь.

Отхохотавшись, девушка небрежно поведала, что настроилась съездить в ЦУМ за новым платьем. Игорь Малеев продемонстрировал первоклассную реакцию:

— В одиннадцать? Около того? Согласен на плюс-минус час. Я не любитель подглядывать в щели примерочных, так что подожду у главного входа. Пока.

«Что ж, нужно будет отовариться посолиднее, чтобы количество покупок не разочаровало стремительного мальчика», — решила Галя. Потом она наскоро выгуляла Кэри в пустом дворе. Труп уже увезли, машину отогнали, и любопытные разбрелись по нехитрым своим делам. Когда девушка ловила такси, звонок на косяке ее двери тревожил толстый палец участкового милиционера, расспрашивающего жителей подъезда о ночных впечатлениях.

В полдень полковник Измайлов мужественно прижал к уху разогретую зноем трубку.

— Виктор Николаевич, в примерочной отдела женской одежды ЦУМа обнаружен труп девушки. Задушена пояском от платья, которое примеряла. Нет. Да. Ждем.

Измайлов всегда проклинал свою прозорливость. Но чем яростней он этому занятию предавался, тем реже чутье на предстоящие неприятности его подводило. Ждать чудес было бессмысленно. Полковник передал телефонограмму коллегам из пригорода: разыскать Бориса Юрьева и объявить его отдых состоявшимся ровно на треть. Балков работал с окружением «заказанного» коммерсанта. В ЦУМ Измайлову предстояло ехать самому. Ну почему-то никак не удавалось ему стать полковником, собирающим рапорты и ногой не ступающим на особое, проклятое место — место преступления.

Казалось бы, ЦУМ — огромный магазин, где продавцов с наметанным глазом наблюдателей, призванных, кроме всего прочего, и предотвращать кражи, так много, что любой выделяющийся необычной внешностью и нестандартным поведением человек должен быть замечен. Некогда полковник Измайлов тоже был наивным счастливчиком, полагающим, что мерзавец, собирающийся прикончить юную, красивую, любующуюся собой в зеркало девушку, обязательно отличается от остальных людей. Если бы! Когда-то Измайлов считал, что каждый, оказавшийся рядом с преступлением, является его свидетелем. Хорошо бы! И еще давным-давно он надеялся, что потрясенные видом неожиданно найденного трупа люди содрогаются от внутреннего протеста и искренне, изо всех сил, без единого постороннего желания, чувства, мысли стараются помочь покарать зло. Мечтатель!

В этот раз открытий в человеческой природе полковник Измайлов не совершил. Одна продавщица явно покидала рабочее место, и надолго. Раньше Виктор Николаевич не успокоился бы, пока не заставил ее в этом прилюдно сознаться. Теперь он на подобные мелочи не отвлекался. Если совесть у бабы есть, состояние поджариваемого живьем ужа запомнится ей навсегда. Если совести нет, своей не вставишь.

Вторая, похоже, все утро мечтала о чем-то личном, но самонадеянно делала вид, будто не отрывала взгляда от покупателей, ни на секунду не опускала навостренных ушей, и вообще страж она опытный. Могла ли она предположить, что за тонкой тканевой занавеской душат девушку. Только окажись на месте Измайлова менее толковый психолог, пошел бы на поводу ее бойкого говорка и, чего доброго, проигнорировал путаную, несвязную речь дальше всех располагавшейся от примерочной женщины. А ведь именно она, мучительно напрягаясь, соучаствовала в расследовании. Да еще кассирша, которая, правда, реагировала на достоинства купюр, поданных дамой: очень мелкие или очень крупные были поводом к тому, чтобы взглянуть на их подательницу. Так вот, пытаясь телепатически укорить мадам, расплачивающуюся пачками двухсоток, которые замучаешься пересчитывать, она и заметила высокую тоненькую блондинку, входящую в отдел. Девчонка пребывала в отличном настроении, в этаком куражном состоянии, когда сама себе нравишься, а мужикам и подавно. Дальше? А дальше кассирша принялась за отвратительную бумажную мелочь стервы, осмеливающейся ее торопить. Испуганная заплаканная толстушка тоже запомнила несчастную. Создалось впечатление, что одно платье она присмотрела заранее, потому что сразу подошла к нему и взяла в руки. А вот второе и третье минут десять выбирала. Нет, раздражения ее возня не вызывала, видно же, что девица платежеспособна. Потом она заняла последнюю в ряду кабинку. Продавщица было направилась туда, но девушка повесила платья на верхнюю внешнюю перекладину, как положено. Все? Все. Через некоторое время завизжала покупательница, наступившая на ее вытянутую, оказавшуюся на полу торгового зала руку. Продавщица морщила лоб, смешно сопела, экала, мекала, но добавить ничего не смогла.

Последнее, чего добился от женщин удрученный полковник, было клятвенное заверение, что в отдел с самого открытия постоянно входили абсолютно неподозрительные мужчины и женщины. Покупали мало, да, зато от зевак и «экскурсантов» отбою не было.

— Стоп, мужчин в таком месте много не бывает…

— Стаями они тут рыщут, — ошарашили полковника продавщицы. — Вы на цены посмотрите. Такие деньги в женском кошельке редко водятся.

«Отстал ты от жизни, Измайлов», — упрекнул он себя и добросовестно обследовал ценник. Не занимайся он поисками и поимкой убийц, написанное на картонке, прикрепленной к полуметру прозрачного, на марлю похожего материала, стало бы самым сильным его впечатлением за последние десять лет.

Вот такими свидетельскими показаниями располагал полковник. Но то, что он научился не претендовать на большее, было его силой.

К вечеру личность задушенной девушки установить не удалось. Сергей Балков ничего существенного не узнал. Борис Юрьев не появился. Он поднял Измайлова с кровати в четыре утра:

— Виктор Николаевич, я уже тружусь. Изуродованные пытками трупы парня и девушки. Обоим перерезали горло. Что-то искали, все вверх дном. Он снимал квартиру вместе с приятелем. Бедный кутила вернулся в час ночи и увидел… До сих пор в истерике. Алиби есть и, похоже, подтвердится.

— Я приеду, — прохрипел полковник.

И вдруг, повинуясь приказу то ли еще не усвоившего зловещую информацию, то ли защищающегося от нее мозга, спросил:

— Забор поставил, Боря?

— Местные наши помогли, — несколько отрешенно отчитался Борис. — Разыскали меня с вашим вызовом, вникли в обстановку. Раз, говорят, такое дело, навалимся скопом.

— Есть еще люди на свете, — заключил полковник и как-то жалобно вздохнул.

Да, зрелище было мерзким. В таких ситуациях даже жалеть умерших насильственной смертью начинают не сразу. Сначала возникает упорное желание, чтобы то, что недавно было людьми, убрали с глаз долой или хоть прикрыли чем-нибудь.

Полковник Измайлов сострадал скрючившемуся в кресле мальчику, у которого желудок давно был пуст, но каждый взгляд, брошенный на убитых, вызывал новые позывы ко рвоте. Ему уже советовали уйти на кухню, не смотреть. Однако, как человек норовит трогать языком именно больной зуб, так вчера еще ничего не знавший о смерти, а значит, и о жизни, юноша норовил скосить глаза в сторону последней немой сцены по-настоящему сыгранной здесь трагедии.

Полковник Измайлов и лейтенант Юрьев перебирали пачку полароидных снимков. Измайлов выбрал один из середины.

— Фамилии, имена, отчества, адреса и род: занятий попавших в кадр. И где они гостили.

— Почему этот? — быстро спросил Борис.

Он не стеснялся учиться, что Измайлову нравилось.

— Вчерашний. Одежда, — бросил полковник и прекратил аудиенцию в закутке прихожей. — Я поехал в отдел думать.

Борис Юрьев провел здесь массу времени. И снимки, честно говоря, видел. Но нужный пропустил, изволил сосредоточиться на последних. Полковник заглянул на пять минут. И на фотографии опознал валяющееся в углу ванной в общей куче дневное облачение ребят. Соображай, Борис, соображай, горе-сыщик. Были в компании вместе, вернулись, разделись, занялись любовью. Но были-то прошлой ночью.

Раздосадованный своей промашкой Юрьев терзался недолго. Взял за тощее плечо стремительно доходящего до умопомрачения свидетеля и запихнул в кухню. Через тридцать минут двое парней с заднего плана фотографии обрели хоть какие-то координаты в, казалось, безвольно распластавшемся вдоль речных берегов, задыхающемся от жары городе. И имя устраивающей вечеринку девушки было названо.

Эльза ела клубнику на даче под монотонные мамочкины подбадривания:

— Кушай витамины, доченька, кушай витамины, кушай…

У матери внутренности болезненно пытались меняться местами, когда она видела свою девочку такой затравленной, тоскливой, будто заблудившейся. Опять что-то праздновали у Савельевой, опять Элечка иззавидовалась. Сколько раз повторяла она дочери: «Сытый голодному не товарищ». Нет, не слушается, ходит к этой Гале, травит себя, а потом еще и божится, что мир устроен правильно, и все в нем получают по заслугам. Что же тогда у тебя голосок становится гнусавым и глазки чешутся, дочка?

Господи, с другой стороны, давно ли они с Савельевыми были неотличимы по жизнеописаниям? Мужья работали инженерами на заводе за одинаковую зарплату, служебные двухкомнатные «хрущевки» притворялись комфортабельным жильем, чуть ли не раем, дочки в одном классе, с одинаковыми бантами и букетами Первого сентября… А потом отец Гали смог то, чего не смог отец Эльзы. Хотел, пытался, цеплялся за любую возможность, но не вышло, не Получилось. Эльза, правда, поступила в институт, в отличие от подруги на самый непрестижный, готовящий профессиональных безработных факультет, но это уже по инерции, на этом сходство девушек кончалось навсегда.

Мать считала, что, доказывая дочери такие очевидные вещи, оберегает ее от парализующих разочарований; а на самом деле губила задор, шальную предприимчивость, веру в себя и удачу — бесценные дары неопытности. Эльза никогда не была дурой. Просто полагала, что надо держаться за более преуспевающих. А как еще выбраться из долговой ямы судьбы, куда они с мамой вынуждены были сопровождать беспечного отца? Взрослый мужик, поверивший, что в обкуренной вседозволенностью стране нищих можно честно заработать любые деньги, — это же наказание для зависимых от него женщин.

— Мам, если бы ты нашла кошелек, стала бы давать объявление в газету, дескать, откликнись, ворона-хозяин? — спросила Эльза, чувствуя, что ее уже мутит от клубники.

Мать посмотрела на нее с тревогой. Был у них лет пять назад особенно отчаянный период. Не случалось денег даже на автобусный билет, неделями сидели на черном хлебе и спитом несладком чае. Утром она вставала с зудящей мыслью: «Не пойду на работу. Не надо ни увольняться, ни трудовую книжку забирать. Просто не пойду никуда, никогда, потому что не хочу. Я вообще жить не хочу. Впрочем, чушь, я не хочу жить так, как живу». А вот следующая мысль всегда заставляла ее умываться, одеваться и выходить на улицу: «Может, я наткнусь на потерянную кем-то купюру, может, она, спасительница, ждет меня на дороге, а я тут сижу и ною». Глупо, конечно, никогда ничего из-под ног к ней в карман не впорхнуло. Но неужели и Эльза бредит кладами? Вымотанная женщина хотела отшутиться, но она давно потеряла эту облегчающую чужую участь способность.

— Я, дочка, раньше возвращала продавцам лишнюю сдачу, и они же сами пялились на меня, как на ненормальную, хотя «спасибо» говорили. А теперь я иногда себя боюсь. Украсть часто тянет, понимаешь? Кажется, пусть моя несчастная совесть что хочет вытворяет, но вам с отцом я дам отдышаться в гадкой и бесконечной погоне за копейкой. Только я знаю: попадусь незамедлительно, опозорю семью. И, слава богу, иначе не представляю, до чего могла бы докатиться в собственной никчемности. Ну такие же люди, как я, как ты, как папа, живут припеваючи, а мы медленно издыхаем.

Мать заплакала. Эльза гладила ее не отягощенную жировыми запасами спину и мысленно возражала: «Нет, меня из своего списка полупокойников вычеркни. Я сильная, я уже смогла кое-что». И так вдруг захотелось ей выложить перед мамой пачку долларов и сказать: «Возьми, оторвись, купи себе то, что годами не получилось купить».

— Мам, а если я тебе сейчас дам денег на норковую шубу? — приступила к опасным глупостям Эльза.

Мать рассмеялась и поставила перед ней полную миску ягод:

— Кушай витамины, миллиардерша моя ненаглядная, кушай витамины…

— Я, между прочим, серьезно, — не угомонилась Эльза.

— Серьезно так серьезно. Зачем мне шуба? В транспорте тереть, грабителей искушать? Квартира ободранная, из диванов вот-вот пружины попрут, у отца кроличья шапка два года назад облысела, ты зиму в демисезонных сапогах проморозилась.

Эльза заткнула уши. Мать пристально и горько на нее посмотрела, потом отвела дочкины ладони от головы и деловито поинтересовалась:

— Что случилось? Какой-нибудь подонок посулил золотые горы за ночь любви? Не верь, обманет. Эльза, признавайся, что случилось?

— Ничего, — прошептала Эльза, — ничего. Прости меня, мама, растравила я тебя идиотскими вопросами.

— Случилось, случилось, — тоже понизила голос мать. — Только много лет назад. И в этом мы с тобой не виноваты.

— Давай не будем о политике, о том, что мы — жертвы сановного ворья, — взмолилась Эльза. — Я в мансарде поваляюсь, ладно? А попозже сама полью огород.

— Тогда мамаша твоя побалуется любовным романом, — изобразила беззаботную игривость мать.

И они разбрелись по крепкому домику, в котором обе отлично себя чувствовали.

Эльзе было над чем поразмыслить один на один с собственной, необычно проявившей себя вчера персоной. Вернувшись от Галки, Эльза буквально упала в обморок на свой диван. Девушка будто нырнула во взбаламученную воду: ничего не слышно, ничего, кроме невзрачного, то ли тонущего, то ли всплывающего мусора, не видно, во рту гнусный тинный привкус, кровь глухо плещет в висках, и легкие распирает потребность вдохнуть свежего воздуха. Однако отдыхала она не долго. Вскочила, открыла сумку, выложила на стол драгоценную свою находку. И поняла, что мучиться ночными кошмарами не будет. Эльза словно набралась храбрости подойти к пугающему издали силуэту, а он оказался безвредным, никому не нужным предметом. Украсть у живого Эльза еще не могла. Пройти мимо свалившихся под ноги долларов уже не могла. Да и с какой стати? Мужика убили? Так он сидел задницей на сумме, которой Эльзе за всю жизнь не накопить. Он в «девятке» ездил, а Эльзе с рождения до смерти в трамваях трястись прикажете? Что такое везение-то? Когда тебе перепало предназначенное для другого. Галкиному отцу повезло, потому что не повезло Эльзиному. И как будто норма для всех, что Эльзе суждено бедствовать, а Галке роскошествовать. Убитый мужик при машине и деньжищах тоже, наверное, не в чужое удовольствие существовал. Да, у него выдалась не самая удачная ночка. Но и денежки ему больше никогда не понадобятся. В милицию их сдать? Семье жертвы их не отдадут. Эльзе было бы легче, если бы валюту прикарманил какой-нибудь молодой, бедный и симпатичный страж порядка. Но ведь государству достанется! А девушке уже очень доходчиво объяснили про семнадцатый и тридцать седьмой годы, коррупцию и должностные преступления, взяточничество и казнокрадство. У ее прадеда была обувная фабрика, потом тиф в гражданскую, от которого его излечили пулей в затылок. Дед погиб в Великую Отечественную. Отец, мягкий, порядочный и доверчивый, вот-вот от инфаркта окочурится. Государство жило за счет Эльзиной семьи, а когда все полетело в тартарары, семья не смогла поживиться ни за его счет, ни за счет ближних. И эти деньги — еще крохотная компенсация, они выстраданы поколениями, черт побери, они заслужены.

Эльза будто спрыгнула с насиженного валуна ненависти и побежала в прекрасные, благодатные просторы мечты о безбедной достойной жизни. О, она знала, на что потратит первые превращенные в рубли доллары. На куклу! Такую огромную, мягкую, чудесную, кудрявую, наряженную в цветастое платьице и кружевные панталончики. А остальные… «Все до гроша вложишь в какое-нибудь стоящее дело, — трезво остановила себя Эльза. — Здорово бы за границей. И еще, разжиться деньгами — не главное, вернее, это было главным вчера. Сегодня надо их сохранить, спрятать, как тысячелетиями делали все владельцы сомнительным путем раздобытых состояний». Сомнительным… Для кого таковым, а для Эльзы самым что ни на есть сомнению не подлежащим. И если менты, государственные прихвостни, попытаются наложить лапы на эту сказочную подушку, они лишат будущего Эльзу, ее детей, внуков, правнуков. «Нечего рассиживаться, — подстегнула себя Эльза, — денежки не любят мнительных, сентиментальных и добрых».

Она хорошенько упаковала подушку в мешок из-под картошки, уложила назад в сумку и поехала на дачу. Мать как раз ходила купаться. Возвращаясь, она наткнулась на дочку, запирающую сарай.

— Я посмотрела, есть ли там еще старые «Огоньки», — предупредила расспросы Эльза. — Накромсаю картинок поярче и художественно оформлю место, на которое не хватило обоев.

— Молодчина, — одобрила мать.

Только тогда обе сообразили, что еще не поздоровались.

Вечером мать начала переживать из-за брошенной Эльзой без присмотра квартиры. Отец лежал в больнице, так что вообще-то они разделили обязанности: мать надзирала за дачей, а Эльза — за городским жильем. Обе любили порассуждать о том, что ни тут, ни там брать грабителям нечего. Однако рисковать последним не собирались. Эльзе и самой уже хотелось заявиться к Галке и пообщаться с ней этак свободно, зная, что вороха хлама в сарае до поры скрывают доказательства их равноправия. Она не заставила себя упрашивать и поспешила на электричку. С вокзала, не заходя домой, Эльза отправилась к подруге. Когда дверь открылась, девушка вскрикнула: на пороге стоял пожилой грузный милиционер и приглашал войти радушно, но настороженно.

Полковник Измайлов вызвал Балкова и Юрьева днем, когда Эльза дремала в мансарде. Сыщики были собраны, напряжены и немного нервны, как всегда в начале расследования, поэтому беспрестанно курили. Эльзе наверняка понравились бы оба парня. Только неизвестно, какие чувства всколыхнулись бы в ее едва успокоившейся после штормовых волнений душе, вздумай лейтенанты считать, сколько денег, драгоценностей, произведений искусства прошло через их не физическим трудом добывающие хлеб насущный руки. Искушение оставить себе в качестве сувенира какую-нибудь безделушку стоимостью в коттедж преодолевалось ребятами без лишних самоистязаний: со всех этих прелестных вещиц чья-то кровь отмывалась чьими-то слезами. Есть на свете люди, умеющие мстить подонкам за пролитие не только собственных, но и чужих слез и крови.

К концу совещания у полковника дело представлялось интересным для любителя детективов, в которых авторами милосердно опускаются муторные детали поисков, и очень скучным для профессионалов, ибо сплошь из этих самых деталей состояло. Уже выяснили адрес Галины Савельевой, уже присвистнули, когда оказалось, что зарезанные студенты были ночью в доме, во дворе которого убили коммерсанта. Особняком стояло удушение девушки в ЦУМе. Личность ее все еще устанавливали, а время шло.

Сергей Балков «отстрелялся» быстро: последний день жизни коммерческого директора был самым обыкновенным. Балков опросил массу людей, но ничего особенного не выяснил. Надежды на то, что пока не взошедший ясным солнышком над горизонтом расследования руководитель фирмы добавит красок в блеклый портрет погибшего, были наивны.

У Бориса Юрьева результаты получились еще скромнее. Обоих опознанных на снимке ребят не было в городе. А жертвы — парень и девушка, приехали учиться из разных сельских районов, их связи в пору летних каникул грозили остаться секретом до осени. Борис никак не мог привыкнуть к равнодушию людей друг к другу. Мальчики, более года вскладчину снимавшие кров, так и не сдружились. «Не интересовался, не спрашивал, не лез в его дела», — вот, в сущности, и все, что твердил сосед убитого.

— А ну-ка хватит юлить, — взорвался наконец Юрьев. — Он при тебе собирался в гости? При тебе. Молча? Не поверю, лучше не ври.

— Молча, почти молча, — уперся свидетель злосчастных сборов. — Похвастался, что своими глазами увидит хату Савельевой, у которой денег куры не клюют. И размечтался познакомиться с «племянником того самого Малеева».

Измайлову Борис вынужден был доложить:

— Понимаю, что не осчастливил вас, Виктор Николаевич, но ничего, кроме я, от юнца не добился.

— Как звать-величать племянничка? — вскинулся вдруг Сергей Балков.

— Игорь, — удивился порывистости Сергея Юрьев.

Балков с каким-то суеверным ужасом уставился на Измайлова. Полковник понял:

— Не томи, Сережа, кем он у тебя числится?

— Директором, — выдавил из себя присмиревший вмиг Балков.

— Труба дело, — не стал осторожничать Борис. — Если убийство деревенских студентов — продолжение «городской заказнухи», мы напрасно напрягаемся.

— Оно может быть еще и следствием, — пресек пораженческие высказывания Измайлов.

— Сергей, а ведь нам с тобой командировки семафором светят, — предрек Юрьев.

Телефон резко взвизгнул, и трое сыщиков уставились на него, как на средоточие прошлых, нынешних и грядущих бед. Полковник снял трубку и положил ее назад недрогнувшей рукой. Вот голос его чуть подвел:

— Еще один мальчик, в кабинке на пляже. Друзья опознали. Сказали, ушел с каким-то мужиком, даже не успев раздеться, и долго не возвращался. Избит. Ножевое ранение, но жив, в реанимации. Тоже был в гостях у какой-то сокурсницы накануне…

— Виктор Николаевич, — поднялся Борис.

— Поезжайте оба, — перебил Измайлов. — А к Савельевой я наведаюсь сам. Там весь райотдел на ногах из-за коммерсанта, помогут, если надо. Сколько, говоришь, студентов гудело?

— Много, — глухо бросил Борис.

— Тогда бегом марш, парни.

Отправляясь к Савельевой, полковник Измайлов прихватил с собой вымотанного участкового.

— Докладывай обстановку, Александр, — сочувственно сказал он.

Участковый поднимался на третий этаж пять раз. Девушки не застал ни поздно вечером, ни рано утром. Да, шумели всю ночь убийства. Да, собака во все его посещения вот так же заходилась то в визге, то в рыке. Впрочем, нет, вчера часа в два было тихо. А в пять псина опять подавала голос откуда-то издали. Так ведь она не заводная, может и заснуть. Вообще, хозяев, расположенных издеваться над животными, оставляя их в одиночестве сутками, Александр бы наказывал… Приказ ломать дверь изумил участкового до классического отвисания челюсти. Ей не суждено было вернуться на место сразу: похожего разгрома ни в одном боевике не показывали.

Полковник же только поморщился, как случается с непосредственными людьми в моменты злости на себя. Перешагивая через опрокинутые стулья, тряпки, осколки, он двинулся к фотографии в рамке на стене. И выругался так, как видавшим виды милиционерам еще не доводилось слышать. Беспечно улыбающаяся красотка, которую все приняли за артистку, была девушкой, убитой накануне в ЦУМе.

Измайлов вдруг преобразился. Сейчас у него было выражение лица, приписываемое обывательской молвой закоренелым преступникам: мрачное, холодное и жестокое. Итак, по результатам экспертизы, двое подонков продырявили коммерсанта. Двое. Чтобы справиться с несчастными любовниками, одного тоже могло не хватить. Они убрали парня из «девятки» и торопливо принялись за устроивших ночную попойку студентов. Свидетелей убийства? Зачем их пытать? Тогда свидетелей чего? Есть ли какой-то список, план, предел? Или опасность грозит всем без исключения недавним гостям этого испоганенного дома? Что они искали здесь? В снимаемой мальчишками квартиренке? Что? Впрочем, в любом случае искомого они не обнаружили, иначе не напали бы на парнишку на пляже. Или последний случай не имеет отношения к этому делу? У Савельевой в сумочке не было ключей, теперь понятно, почему. И ее не истязали. Значит, они считали, что необходимое им спрятано в ее квартире. Но как нечто из машины могло сюда попасть? Ладно, они разочаровались и пошли по следам остальных. Какое там «пошли», бросились, кинулись, рванулись.

— Работайте, люди, как проклятые, пашите, только найдите что-нибудь стоящее, — обратился полковник к вызванному подкреплению.

Люди, безукоризненно владеющие своим ремеслом, промолчали, сделали вид, будто не заметили слабости Измайлова, произносящего лишние, глупые в общем-то слова только с отчаяния. Покосились сочувственно.

А полковник метался по комнатам, казалось, бесцельно, часто подходил к двери, с которой сражался крупный зверь, и пытался его успокоить:

— Потерпи, милый, дойдет и до тебя очередь, вызволим.

Случилось обещанное неожиданно. Измайлова позвали в кухню, где нежная Эльза успела потерять сознание. Откачивали ее рьяно, но долго. Наконец девушка умоляюще попросила: «Скажите, что это неправда». Полковник придвинул к ней свой табурет и тихонько заворчал на ухо что-то равномерное и равнозвучное. Когда ее щеки вымокли в слезах основательно, Измайлов начал задавать вопросы.

Если бы Эльза хоть на долю секунды связала гибель Галки с тем, что взяла подушку с деньгами, она бы рассказала полковнику все. А потом сошла бы с ума, чтобы защититься от давящего денно и нощно чувства вины. Инстинкт самосохранения, вот что безошибочно, четко и вовремя сработало в психически здоровой Эльзе. «Мы, дочка, нищие, зато никто нам не завидует. А на савельевское добро каждый рот разевает, когда-нибудь дообогащаются до беды», — тенью укрыла плавящийся девушкин рассудок излюбленная материнская вариация на тему: «Бедность — не порок». Эльза помнила любой, даже случайный звук и запах позавчерашней ночи. Однако о машине, покойнике и деньгах она забыла напрочь, действительно забыла.

— Я видела «Жигули» во дворе, но мельком, издали. Кэролайн Маркизовна волокла меня, еле живую от боли в руках и ногах, грязную после ревизии всех помоек в округе. Мне ни до чего не было дела, пот заливал глаза. Я боялась выпустить ее, потерять, а потом отчитываться перед хозяйкой. Даже если бы я захотела подойти к машине, ничегошеньки бы не получилось: мною правил монстр в дожьей шкуре, и он рвался домой.

Эльза настолько верила в описываемую ложь, что физически ощущала ужас прогулки с Кэри.

— Вот, Виктор Николаевич, все, что осталось у меня от приключения на свежем воздухе. Девушка протянула Измайлову руки ладонями вверх. Потертости от поводка имели как раз такой вид, какой должны были иметь в данный период потертости от поводка.

У полковника не было повода усомниться в ее искренности. Она рассказывала то, что помнила. Тем не менее Измайлов подозрительно подумал: «Надо взглянуть на чудовище, прежде чем продолжать». Тут опять позвонили в дверь. Участковый Александр ввел пораженного, но не испуганного юношу.

— Эльза, — воскликнул он.

— Игорь! — завопила девушка. — Игорь…

Полковник Измайлов предложил ей молча допить валерьянку и отправился с Малеевым искать уединенный угол. Эльза уже поведала об уходе Игоря по-английски, и полковник жаждал получить поминутный отчет о последующих полутора сутках жизни парня. Он его получил, включая повесть о тщетном ожидании Гали Савельевой перед ЦУМом, расстройстве из-за ее вероломства и последующей поездке к друзьям за город. Собственно, там, в приятной компании любящих друг друга людей, Игорь и решил зайти к Гале и поговорить с ней о сорвавшейся встрече. Зашел вот… Разумеется, завтра к девяти ноль-ноль он явится к лейтенанту Балкову по поводу убийства коммерческого директора своей фирмы. Он звонил в офис в конце рабочего дня, и секретарь доложила ему о кошмарном происшествии. Нет, каково, Игорь-то был уверен, что убитый подменяет его качественно и надежно… То есть не мертвый, конечно, а живой… В общем, черт подери, Игорь и так собирался к господину Балкову утром, тот оставил координаты.

Игорь силился казаться зрелым и умудренным мужчиной, но у него это плоховато получалось. «Твой дядя в курсе событий или еще нет»? — пожгучей оголодавшего комара терзал Измайлова единственный вопрос. Но полковник умел и не такое метко прихлопнуть. Он решил больше не мучить Игоря Малеева. Уж слишком во многих грехах можно было заподозрить парня. А из слишком многого всегда получается слишком мало… Игорь явно что-то натворил, но вряд ли способен убить собственноручно. Заказчики же убийств в возрасте Малеева… Тьфу, нельзя задерживать их с девочкой допоздна, надо развозить по домам, предупредив об опасности.

— Подключайся к Эльзе, и поскорее закругляйтесь, — велел полковник.

Старательная Эльза, однако, сама справилась с заданием Измайлова. Сведения о девяти веселившихся тут ребятах были по почину составительницы представлены в виде разграфленной таблицы. Трое из них мертвы, один силится выжить в реанимации, двоих в городе нет, но родители предупреждены, Эльза с Игорем на глазах. Кто остался? Юля Серова? К счастью, удалось дозвониться, переговорить и с самой Юлей, и с ее отцом. И тут Эльза не выдержала:

— Виктор Николаевич, можно я заберу Кэри? Она же вот-вот умрет от горя. Она же охрипла давно. Пожалуйста.

— Я подвезу их, — поддержал девушку Игорь. — Псину жалко.

— У меня папа дома, — вдруг зачем-то соврала Эльза. — Сначала Игорь проводит нас с Кэри до двери, а потом папа с Кэри его до машины.

То ли детская привычка думать об отце в угрожающие моменты, то ли очень сильное желание, чтобы он действительно оказался дома, вытолкнули из Эльзы последние фразы. Она прикусила язык, да поздно.

Полковник Измайлов повернулся к молодым людям спиной и щелкал зажигалкой, закуривая. «Уж сколько раз твердили миру о вреде курения». «Отец в больнице», — черкнула на обороте только что исписанного листа Эльза. Игорь Малеев прочитал и подбадривающе ей кивнул. Эльза подумала, что он останется, не бросит ее в чащобе страха, и под охраной громадной Кэролайн Маркизовны они вместе скоротают возбуждающе короткую летнюю ночь. Кофе дома был, сахар тоже, отлично. Ну а убогость обстановки можно объяснить как угодно. Например, солгать, что это не Эльзин дом, а снимаемая конура. Игорь быстро перевернул бумажку, уловив движение полковника.

— А чем ты догиню собралась кормить? — озабоченно спросил он.

Эльза вспыхнула: это что, намек на ее малообеспеченность? Она-то, дура, расслабилась в надежде на сближающее действие горя.

— Маркизовна привыкла к определенному корму. Она без хозяев может отказаться есть совсем. Стоит ли менять ей продукты?

Девушка с облегчением улыбнулась. Во-первых, она не подумала о кормежке взрослого дога. Во-вторых, кроме хлеба и крупы, у нее ничего не было. В-третьих, Игорь, похоже, об этом не догадался: мама права, они, богатые, о собаках лучше, чем о людях, заботятся.

— Виктор Николаевич, я знаю, где Галка держит «Пэди-гри». Если бы вы разрешили…

— Забирайте и собаку, и еду, только не задерживайтесь больше, — поторопил их полковник.

Эльза распахнула кухонный шкаф, забитый трехкилограммовыми пакетами. Игорь галантно отстранил ее, сгреб в охапку все шесть и направился к двери.

— Сержант, — окликнул Измайлов, — проводите.

Игорь Малеев было обиженно запротестовал, но смирился. Когда он вернулся, Эльза выпустила дога. Сгусток силы и строгости материализовался среди ко всему готовых мужчин. Мужчины замерли. Сгусток странно посмотрел на них и так рыкнул… Не окажись сержант опытным милицейским кинологом, образумить Кэролайн Маркизовну вряд ли бы удалось. Суперпородистую суку мог пристрелить любой из нескольких вооруженных. Но никто не уходит из этого мира, не отработав того, что взял на себя. Кэри явно еще определялась в предложенных оккупантами хозяйской территории обстоятельствах. И хитроумная тварь подчинилась человеку: с обреченно-победоносным видом она уселась рядом с Эльзой на заднее сиденье.

— У суки сильнейший стресс, — предупредил сержант. — От малейшего раздражителя подавленность может смениться агрессивностью. Вы уж поласковей с ней, но заигрывать не вздумайте.

И, словно подтверждая это, догиня коротко и горестно взвыла.

Дорогой молодые люди молчали, стараясь осмыслить происходящее. Девушка поглаживала собаку, но та и не пробовала расслабиться. И Эльзе, и Игорю нужно было сейчас одиночество. В их бедовых головах царствовал нудный, почти непереносимый своей монотонностью гул. Эльза произносила адрес, словно жевала колючки, так тяжело ей было говорить. Выйдя из машины, она повела Кэри на второй этаж, не оглядываясь. Собака шла неохотно, вздыхая и фыркая через шаг. Игорь спешил следом. Он поставил четыре пакета на кухонный стол, улыбнулся Эльзе и исчез, вероятно, за остальными двумя. Эльза налила Кэри воды. Собака равнодушно легла рядом с миской. Она являла собой воплощенное страдание; почему-то было неловко стоять над ней и ничем не помогать.

— Кэрочка, попей, а, — сказала Эльза.

Догиня не шелохнулась. Девушка выключила свет и перебралась в комнату. Почему Игорь так утомляюще долго возится? Ей лень было даже рукой шевелить. Минут через пятнадцать Эльза все-таки отдернула занавески: машины у подъезда не было. Может, Игорь, перенервничав, забыл про два пакета? Может, он поехал за спиртным и еще вернется? Надо запереть дверь. Эльза выглянула на всякий случай на лестницу. Двое мужчин стояли на площадке. От неожиданности все трое оторопели. Они опомнились первыми. Зажатым ртом Эльза и застонать не могла.

Юрьев с Балковым добрались до квартиры Савельевых как раз к окончанию поисковой страды.

— Ну что? — спросил посеревший от табака Измайлов.

— То же самое — полноценный обыск. Мать парня работает официанткой в ресторане, возвращается после полуночи. Вытащили ключи, без помех обшарили все и смылись. Кто следующий?

Измайлов кивнул на составленную Эльзой таблицу. Борис взял ее и поднес поближе к утомленным глазам. Было заметно, что ничего, кроме отвращения, он к бумажке этой не испытывает. Все-таки Юрьев достал свою записную книжку и начал что-то сравнивать.

— Галина Савельева, дочь хозяев квартиры, и есть девушка из ЦУМа, — сказал Измайлов.

Он собирался продолжить, но только охнул, выхватил у Юрьева листок, перевернул, бросил на стол и просипел:

— Дебилы малолетние, идиоты.

— Куда, Виктор Николаевич? — медленно и размеренно, словно баюкая себя, спросил Балков.

— К Эльзе, черт бы ее побрал.

Дверь его парни вышибли с лету. Они готовы были к схватке, ожидали увидеть изуродованные трупы Эльзы и Игоря, развороченные шкафы, что угодно, но не то, что увидели. Посреди комнаты валялся мужик в луже крови. Предсмертная гримаса давала повод полагать, что умирать ему было больно и страшно. Второй дяденька цветом кожи сильно напоминал побелку. Он пребывал на полу в обмороке, правая его рука висела плетью, воздух как-то булькал в горле и груди.

В кухне сыщики обнаружили трясущуюся полупомешанную Эльзу и сладко посапывающую догиню.

— Кто их? Малеев? — спросил Борис.

— Нет, — равнодушно ответила девушка разбитыми губами, — Кэролайн Маркизовна.

Смирная черная громадина почивала так трогательно. А полчаса назад Эльзу били и шепотом требовали вернуть то, что взяла.

— Да отдам я, отдам ваши вонючие деньги, — обещала она, как в бреду.

— Какие деньги, падаль, — заорал один, — на кой нам твои кутарки.

Он швырнул ее к стене. От удара девушка, как ни странно, очнулась, будто в голове что-то встало на подобающее место. Значит, они не доллары себе возвращают. Но ведь Эльза больше ничего не брала. Господи, обидно же умирать из-за дурацкого недоразумения. Прежде чем закрыть глаза, Эльза увидела Кэри, осторожно и неслышно ползущую по неосвещенному коридорчику, соединяющему кухню с комнатой. Эти двое надвигались на нее, лежащую. Шаг, еще шаг… Кэри была уже в комнате. И вдруг, не вставая на лапы, невысоко, но мощно прыгнула вперед. Оба мерзавца свалились друг на друга. Догиня не дала им времени понять, что случилось. Она принялась за того, кто оказался сверху, — вцепилась в шею. Как-то очень быстро все произошло. Другого Кэри трепала и трепала, жадно урча. Когда она начала катать человека по полу, Эльза не выдержала и убежала в кухню. Вскоре собака прибрела к ней, пристроила на колени голову, вздохнула, а потом легла и заснула. Девушка позвонила Галке, ей сказали, что Виктор Николаевич с сотрудниками сюда выехал. Вот и все.

Да, воистину все. Коли уж напавшие на Эльзу не интересовались деньгами, она и Измайлову о них не проболталась. Второй преступник скончался в приемном покое, не приходя в сознание. Содержимым карманов мертвых убийц были ключи от квартир первой и последней жертв, моментальные фотографии, запечатлевшие участников вечеринки, список ребят, в котором Эльза значилась под номером три, мальчик с пляжа под номером два, а зарезанный Ромео был первым в очереди. Кстати, его невезучая подружка могла бы избежать жуткой участи, отправься она после пирушки в общежитие, ибо ее фамилия замыкала роковой перечень. Ножи, извлеченные на свет божий, явно соответствовали описаниям клинков, оборвавших жизнь коммерческого директора. В общем, сыщикам можно было браться за отчет.

К утру мстительница Кэролайн Маркизовна, так решительно и жестоко расправившаяся с преступниками, пробудилась, соизволила покушать и запросилась гулять.

— Можно нам сейчас на улицу, Виктор Николаевич? — спросила по телефону Эльза. — Мне с такой физиономией не стоит пугать прохожих, а они скоро появятся.

— Угу, — разрешил добрый полковник Измайлов и заснул за рабочим столом в кабинете.

Борис Юрьев и Сергей Балков уже спали, только на столах.

2

Утром полковник Виктор Николаевич Измайлов направлялся по коридору к кранам в туалете, лелея скромную надежду, что хотя бы холодная вода из них течет. У него было полноценное ощущение присутствия в поезде: бритва, мыльница, зубная щетка и тюбик пасты в руках, полотенце через плечо, однообразный шум в ушах, да еще поматывало спросонья. Сказать, что Измайлов встал не с той ноги, было бы преувеличением: ноги он вообще от пола не отрывал. Не той рукой оперся о стол, поднимаясь из-за него, — это вернее.

Игорь Малеев, увидев его издали, заулыбался. Ни дать ни взять обычный домашний мужичонка после загудона с девочками. Сам не рад, что срывался с цепи добродетели, но хорошо знает, какие меры предпринять для восстановления здоровья и возвращения в будку. Вчера раздавленному, растертому в порошок жерновом трусости Игорю полковник казался огромным и всемогущим. А сегодня к парню приближался среднего роста, крепенький, правда мышцами, но слишком тонкий чертами лица дядя. «Все мы всего лишь люди», — подумал Игорь, и вместо грусти ощутил бодрящую радость.

— Здравствуйте, Виктор Николаевич, — непринужденно заговорил баловень судьбы. — Спешу с повинной: украл вчера у Кэролайн Маркизовны два пакета «Пэди-гри». А если честно, сдрейфил и просто забыл про них. Как только оказался у своей машины, нырнул в нее, родимую, и по газам. Эльзе я недавно звонил, она мне обо всем поведала. Поэтому я прикупил кровавой малютке Кэри отборного мяса на базаре — заслужила. После беседы с вами заскочу к девочкам, раздам долги.

— Тогда постарайся убедить себя, что ты не дрейфил, а дальновидно создавал повод увидеться с красивой девушкой, — усмехнулся Измайлов. — Беседовать тебе предстоит не со мной, а с лейтенантом Балковым, пятая дверь направо.

«Однако, — озадачился Игорь молниеносной реакцией еле живого, казалось, Измайлова, — этот случайно с цепи не сорвется». Разошлись, перераспределив энергию по справедливости: полковник прочно вписался в рабочую колею, а студент-директор остался при своем убеждении в том, что «все мы люди», но уже без «всего лишь». «А ведь с пакетами ты мудришь, чертенок, — думал Измайлов. — Ты много с чем мудришь, похоже, и в итоге можешь запросто сам себя перехитрить».

Невыспавшийся Сергей Балков занудством, въедливостью и медлительностью превосходил себя, достойно отдохнувшего, во много раз. Он таскал Малеева по деловым и личным контактам, сделкам, времяпрепровождению, привычкам и даже отметкам в институте бесконечными кругами. Причем измывался он над собеседником с видом невинным и светским: заявить, что Балков учинил допрос, никто бы не рискнул. Игорь начинал понимать, как люди свихиваются. Не имея возможности, повода или смелости послать мучителя куда подальше или набить ему морду, они постепенно переселяются душой в другое место, где нет этого мрачного, ухитряющегося сочетать любознательность с беспросветной тупостью лейтенанта. В бумаги Балкова парень, конечно, заглянуть не мог. А Сергей, написав на отдельных листах вопросы, складывал бумажки в стопку, тасовал, как карты, спрашивал, записывал первые ответы, вновь тасовал и дальше фиксировал лишь неповторяющиеся слова. Если в течение получаса откровения пытаемого им человека разнились союзами и предлогами, Сергей откладывал лист с выясненным вопросом и продолжал тасовать оставшиеся до победного конца. Со стороны казалось, что нервному Балкову просто некуда деть руки: городит ерунду, перекладывая бумажонки и черкая на них, небрежно и быстро. А степенный мужик Сергей Балков в совершенстве владел искусством стенографии. Даже невозмутимый полковник Измайлов порывался возбудиться, когда узнал об этом.

Итак, иногда разрозненные слова прямо на глазах Балкова складывались в весьма интересные предложения, чуть ли не признания сразу. Тогда следователи отдыхали. Гораздо чаще приходилось долго анализировать всякую белиберду. Одно было неизменно: после такого «трепа на лужайке» Балков знал своего подопечного лучше, чем тот сам себя. А приглашение к повторному дружескому разговору вызывало истерики даже у тертых чем и как попало калачей.

Игорю Малееву мнилось, будто он громко и убедительно говорит. Но на самом деле парень визжал в ненавистную рожу изверга-лейтенанта:

— Ничего, слышите, ничего противозаконного я не сделал! Никого не убил и не ограбил! Фирму только что налоговая прошерстила от и до. И претензий не имела.

— А я обвинял вас в убийстве или ограблении? — изумился флегматичный Балков. — Полноте, вы же сами горели праведным желанием помочь найти палачей вашего коллеги. В сущности, только о нем мы и говорили.

Насчет сущности Игорь много чего мог воз разить, но обессиленно просипел:

— Единственная моя вина в том, что я по шел в гости к девочке, которую на следующий день прикончили.

— Проехали и давно. Как мыслите, почему прикончили?

— Понятия не имею. Если не дошло, то единственная моя вина в том, что я пошел в гости к девочке…

— Или в том, что ты не племянник венценосному дяде?

Игорь Малеев взвыл и обернулся на голос. Возле двери стоял отлично выглядящий внешне и, судя по цепкому взгляду, пребывающий в такой же форме внутренне полковник Измайлов.

Сергей Балков сильно смахивал на ребенка, только что уведомленного о том, что земля круглая и вертится. Он приготовился выведать, куда и когда он с нее свалится, да постеснялся. Игорь Малеев тянул на шкодливое дитя, узревшее в отцовских руках неумолимо тугой ремень.

— Как вы догадались? — спросил Игорь.

Полковнику понравилось, что любопытства в его голосе было больше, чем чего-то другого.

— Долго ли умеючи, — разъяснил Измайлов.

Игорь подавленно кивнул.

— Ты не заигрывайся в самозванца, иначе на нарах кончишь, — предупредил полковник.

Игорь молчал.

— Если уже возникли проблемы, поделись, — настаивал Измайлов, — самое время. Заказчик Убийства твоего приятеля так резко не остановится. Ведь прикрыться тебе нечем: чужое имя, оно и есть чужое. За ним. по идее, должны стоять власть и деньги. А у тебя за спиной только предприимчивость и склонность к мошенничеству. И сыновей сдавали сильные мира сего, когда их припирали к обрызганной кровью стенке, очнись, мальчик.

— У папы даже отчество такое же, как у Малеева, — пробормотал Игорь.

— У Малеева нет официальных детей. Слухи по городу бродят причудливые: чуть ли не, внебрачным отпрыском тебя многие воспринимают, — вступил в разговор опомнившийся Балков. — Ты бы мать свою пощадил. Виктор Николаевич, но почему Малеев настоящий их не опровергает?

— Я тоже настоящий Малеев! — крикнул Игорь.

— Заткнись, родимый, — повелел Измайлов и сосредоточился на Балкове. — Во-первых, попробуй опровергни, Сергей. Во-вторых, Игорь ничего не стоит Малееву, зато повышает его рейтинг среди тех, кто считает способность продолжить род основой полноценности. В-третьих, нам неведомо, что на самозванца мнимый дядюшка имеет спихнуть.

«А-а-а», — хотели протянуть и Балков, и Малеев, но осуществил желание один Игорь.

— В общем, обмозгуй все, парень, — приказал Измайлов. — И постарайся не опаздывать.

— Он мне еще разок понадобится, — предупредил неутомимый Балков.

У Игоря выступили слезы.

Когда он опрометью выскочил из кабинета, Сергей Балков вкрадчиво заговорил:

— Виктор Николаевич, у вас, конечно, свои каналы информации, но если бы вы меня предупредили…

— Я только что сообразил, — проворчал Измайлов.

— Сообразили?

— Я встретил Малеева, когда он шел к тебе. Явно из дома, отглажен, вычищен. Настроен я был на гигиенические процедуры, а от парня пахло каким-то парфюмом…

— Да уж не потом, я тоже нюхач, — поддержал полковника Балков.

— Так дешевый парфюм, Сережа. Я в этом разбираюсь.

— Ну и что? — изумился Балков. — Он, между нами говоря, и одет не очень шикарно.

— Одет он может быть, как ему заблагорассудится, тем более перед визитом к нам. Но детским мылом в семье того уровня, который Малеев изображал, перестают пользоваться при первых признаках обеспеченности. Я пару раз стоял возле его якобы дяди: Парижем благоухает месье.

Балков пристально смотрел на Измайлова и не верил, что запах может разрушить великолепную малеевскую легенду. Но ведь получилось. Нет, хитрит полковник, разыгрывает. Однако Измайлов страсти к розыгрышам в ходе сыска не испытывал.

— Когда Борис вернется, зайдите ко мне оба. Можешь передать ему материалы по коммерсанту и сосредоточиться на убийстве в парке.

Полковник вышел, Сергей Балков засел за писание отчета: надо, чтобы Борису Юрьевичу удобно работалось с его наследством.

Профессор Иванцов отвратительно себя чувствовал. События последних дней вынудили его сделать две глупости: напиться в стельку вечером, когда в доме Савельевых суетились милиционеры, и протрезветь к утру до печального осознания бессмысленности пьянки. Вчера он не открыл дверь на звонки участкового, а сегодня не поленился слезть с велотренажера, чуть только чья-то твердая рука стукнула в нее. В глазок Семен Иванович с минуту лицезрел незнакомого мужчину интеллигентного вида и почему-то решил, что обязан его впустить. Все так поступали при виде полковника Измайлова, и все не могли толково объяснить причину своих поступков.

— Располагаете ли вы временем, профессор? — тактично и заботливо поинтересовался Измайлов.

Иванцов немедленно поверил, будто Измайлов извинится за вторжение, выразит сожаление и уйдет, если профессору не до него. Семену Ивановичу очень захотелось сделать комплимент воспитателям полковника.

Стенания Иванцова по поводу нелепой гибели дочки соседей полковник Измайлов выслушал сочувственно. Дифирамбы ее дарованиям тоже. Было заметно, что профессор еще не привык к случившемуся: так же, как накануне Эльза, он говорил о Гале, словно она жива, но не совсем здорова. А когда поправлял себя, лицо у него становилось недоуменным и растерянным. Наконец монолог доконал Иванцова.

— Я отругал ее, — покаянно признался он, — запрещал шуметь, призывал к порядку. Но кто же мог подумать, кому бы взбрело в голову…

Он всхлипнул и торопливо предложил Измайлову кофе.

— Только если это вас не затруднит, — дал ему возможность выйти, а себе спокойно оглядеться полковник.

Помещение несколько дней не убирали. Оно было пыльным, в нем даже пахло пылью. Портреты и фотографии предков Иванцова равнодушно надзирали со стен за беспорядком. Старинная мебель, синие бархатные портьеры, хрустальная люстра, несмотря на некоторую вычурность отделки, производили впечатление легкой усталости и непретенциозности. И немудрено — главной претензией этого дома к миру был талантливый хозяин.

Полковник Измайлов через открытую дверь видел профессорскую спальню. В отличие от Комнаты, где сидел Измайлов, шторы там были раздернуты. «Вот чего здесь не хватает — света, воздуха, — решил полковник. — Профессор молод и привлекателен, а живет, словно больной старец. Забавно, что спальня, самое личное, ка залось бы, помещение, с магнитофоном, телевизором, тренажером и просторнейшей постелью, прикрытой модным покрывалом, смотрится весьма современно. А вот в кабинете то же безвременье, что и в зале». Полковник, конечно, слышал о сублимации сексуальной энергии в творческую, тем более что профессор никогда не был женат. Однако Измайлов сам не нес уз брака, работал одержимо и беспощадно к себе, но импотенции не удостоился до сих пор. Напротив, иногда не прочь был бы отдохнуть от непрошеного желания. Так что поводов ханжествовать в случае с Иванцовым у него не было. Счел с первого взгляда ученого мужа еще тем кобелем, значит, счел. Измайлов быстро поднялся и обежал доступное ему пространство, ступая строго по ковру и не останавливаясь ни на секунду.

Когда профессор вошел с подносом, сыщик сидел в кресле. Настала пора диалога.

— Сделайте усилие, отвлекитесь от факта гибели Галины Савельевой и сосредоточьтесь на порыве покарать убийцу, — призвал полковник.

— Но как, как, я ведь не йог, — простонал Иванцов.

— Просто расскажите о Гале, о ребятах, которые толпились тоща в прихожей, о ее родителях, наконец.

— Да что я о них обо всех знаю, — горько сказал Иванцов. — Я не принимаю вступительных экзаменов, следовательно, поверьте уж, взяток у наглых пап и экзальтированных мам не беру. Пока детки не сдали мне две сессии, кланяются издали, загодя и часто в пояс. А стоит им преодолеть меня вместе с моим предметом, как перестают замечать в шаге от себя, даже не здороваются. Я привык. Не ропщу.

— Я и не требую многого, Семен Иванович, — успокоил Измайлов. — Вспомните свое тогдашнее настроение, что подумали, а что сказали, что слышали через стену, когда примерно, были ли у вас открыты окна и где, насколько мешал вам назойливостью тот или иной звук. Не пытайтесь выманить из памяти нечто необычное, восстановите то, что идет к вам само.

— Хорошо, — послушно согласился Иванцов и подробно поведал ничем не способную помочь следствию историю.

Казалось бы, угомонись, полковник. Киллеры мертвы, преступление, строго говоря, раскрыто фортуной: есть убитые — есть убийцы с полными карманами вещдоков. Даже рук не пришлось марать об этих выродков: сука Кэролайн Маркизовна удружила, хоть кино снимай. Впрочем, на кино происшедшее не тянет. Борис Юрьев не спал с запутавшейся в обстоятельствах, ищущей забвения или спасения студенткой, Сергей Балков не изуродовал десяток бандитов в рукопашной, а старый ретроград Измайлов не мешал ребятам действовать оригинально. Скукотища. «Ты превращаешься в сексуального маньяка, — неприязненно упрекнул себя полковник. — Чего ты хочешь?» Нет, Измайлов в данный момент женщину не хотел. Он возжелал, чтобы Юрьев бросил наводить справки в налоговой инспекции и проверять сделки фирмы Малеева и занялся личной жизнью Игоря, Гали, Эльзы, коммерческого директора Вадика и, дико вымолвить, профессора Иванцова.

— Вы уж извините меня, ослушника, Виктор Николаевич, но на почве ревности эти кровавые цветочки не выросли, — красиво вспылил Борис. — Да и как вы представляете себе сбор материалов по последнему пункту?

— Ну, не знаю. Пойди по лаборанткам, секретаршам… Иванцов завидная партия, но прежде всего на него должны клевать свои, институтские.

— Ага, он, ветреник, предпочел одну из студенток или коммерсанта, или обоих сразу, и взбесившаяся старая дева доцентша начала их резать, — ерничал Борис.

— И такое бывало, — легко выдержал наскок лейтенанта полковник. — Как тебе объяснить, ты же сам мужик, хоть и взялся из себя мальчика корчить. Спальня Иванцова так резко отличается от гостиной, будто он только там и живет…

— Виктор Николаевич, — возмущенно до торжественности начал Юрьев.

— Я приказал, лейтенант. Рассчитываю на качественную работу, даже если раскапываемое будет нестерпимо вонять.

Так и только так заканчивались пустые, на эмоциях пререкания с Измайловым. «Эх, обманчивая у нас в отделе вольница», — вынужден был признать Борис и отбыл по уставу. «Ладно, парень, дослужишься до полковника, тогда инициативно покомандуешь», — поставил ему мысленное условие начальник и закурил. Теперь его долго никто не побеспокоит, а ему только этого и надо, чтобы думать, продуктивно думать.

Борис Юрьев захотел проклясть полковника Измайлова, как только вошел к Эльзе. Игорь Малеев был у нее, и настолько явно читалась даже по азбуке поз их недавняя близость, что лейтенант почувствовал себя не в своей, но вообще-то в тарелке — вареным овощем. У кого из них надо было выспрашивать о постельных делах Савельевой, коммерсанта Вадика, профессора Иванцова? Борис не смог вовремя сосредоточиться, поэтому отвратительная картинка последнего свидания двух трупов на пропитанной кровью кровати застила глаза. Те ребята тоже раздевали и ласкали друг друга позавчера. Этим любовникам повезло. Так пусть и наслаждаются удачей. Борис разозлился почему-то, уточнил у Игоря несколько деталей с платежками, получил заверение в том, что его коммерческий директор не был знаком ни с Галей, ни с Эльзой, и направился к выходу.

— Простите, господин лейтенант, вы нас теперь в любое удобное вам время доставать будете? — невинно, без тени сарказма спросил Игорь.

Юрьев хотел разораться по поводу замороженных в холодильниках морга трупов их друзей, но осекся. Когда-то Измайлов растолковал им с Балковым, что дураков на свете немного, а «ученых учить — только портить». И еще полковник говорил, что чужая смерть включает защитный механизм возбуждения, заставляет, между прочим, частенько зачинать детей, чувствуя себя и другого человека теплыми, подвижными, отзывчивыми. Да и вообще для осознания чьего-то отсутствия и горького сожаления об этом надо, чтобы покинувшего вас начало не доставать, чтобы нужда в нем не восполнялась. И Борис решил не читать мораль Эльзе и Игорю. Попрощался, не ответив Малееву, и ушел. В сущности, ребятки-то грешны: один авантюрист, вторая психопатка, и оба лгуны. А гонору, как у честных.

Мальчик, раненный на пляже, пришел в себя. Борис был у него утром, но пытался выяснить одно: что требовали убийцы. И подобно Эльзе парень этого не понял.

— Чокнутые были, — твердил он. — Шипели: «Отдавай заныканное, если хочешь жить».

Не возвращаться же к нему уточнять детали типа «кто с кем спит». Итак, что в осадке? Юля Серова? Юрьев направился к ней уже разъяренным, но, поговорив, начал стремительно прощать полковника Измайлова, ибо нашел по-настоящему сексуально озабоченного человека. А Борис было решил, что полковник перегрелся на солнцепеке, что никто эту тему обсуждать не согласится, и он будет чувствовать себя скотом среди стыдливых и скромных людей.

Так вот, Юля Серова, та самая, которую просили быть поосторожнее по телефону из квартиры Савельевых, даже с виду была девушкой своеобразной. Потрясающая натуральная блондинка, густые чудо-волосы которой спадали до ягодиц, ярко-синие глаза без усилий добивались старомодного эпитета «прелестные», тело требовало прибавить сантиметров двадцать в длину и отнять столько же от талии, ноги и руки просили тщательно выскрести с себя бритвой светлую поросль, а пористая кожа широкого длинного носа и круглых щек молила о снисхождении. Тем не менее сексапильность в малышке, бесспорно, наличествовала, ибо крупный алый рот, высокая грудь и скопированные без отрыва от идеального образца бедра ничего не добивались, не требовали, не просили, а, казалось, лишь обещали, обещали, обещали… Борис Юрьев с малолетства был приучен к принципу: «Мягко стелят — жестко спать». Поэтому зов кое-каких мест этого развязного существа воспринять-то воспринял, но откликаться не стал, чем раздосадовал Юлю Серову. И она сама, не дожидаясь наводящих вопросов, заговорила о трагических убийствах, но как!

Девица заявила Борису, что ее приятельниц, конечно, изнасиловали в извращенной форме, что она бы лично такого не пережила и погибла от первого прикосновения к ней грязного насильника. Они, мужчины, такие странные бывают. Вот у ее знакомой дочь попала в лапы выродка. Так он об бедняжку сигаретки тушил, чтобы она вскрикивала: тогда ему чудилось, будто ей с ним хорошо.

Борис готов был поклясться, что жмурится Юля мечтательно, пуговицу на блузке теребит решительно, и он, смутившись, отвел глаза. Юле понравилось его шокировать:

— Вы полагаете, что покойницы были девственницами? — игриво осведомилась она.

Борис знал результаты судебно-медицинской экспертизы, поэтому покраснел. Ему было стыдно за вошедшую в раж Юлю, но она интерпретировала его здоровый яркий румянец, как восхитительную реакцию на свою раскованность. И закусила удила собственных комплексов и эротических фантазий. Даже теперь, когда несправедливая, гнусная смерть уравняла Галю Савельеву и ее деревенскую сокурсницу, Юля отдавала предпочтение Гале. Собственно, она только о ней и сплетничала, будто зубрила наизусть сулящую популярность в сентябре речь. Оказалось, что так праведно отрицаемая Галей и Иванцовым связь давно не была ни для кого тайной. Юля ведь до студенчества работала лаборанткой на кафедре. От нее нынешние, коротающие за пробирками время до следующей попытки поступления труженицы ничего не скрывали. Галке, разумеется, в кайф было потрахаться в профессорском кабинете, пока страдалицы и страдальцы тряслись в коридоре перед третьей пересдачей. Но кафедральных-то не проведешь. Савельева с задранной к лепному потолку головой ходила по институту, а ее Иванцов направо-налево тройки ставил девчонкам, которые солили его лекции, учебников отродясь не открывали, зато готовы были удовлетворить красавчика профессора по первому его подмигиванию. А вот когда занимались любовью у него, через стенку от спальни Галкиных родителей, балдел Иванцов. Юля тряхнула бедовой головой:

— Да что вы в диван вжимаетесь, господин симпатичный лейтенант? Я вас не съем.

— Верю, потому что смертельно ядовит, — выплеснул остатки хладнокровия Борис.

Юля Серова очень расстроилась. Рассказывать ей было больше нечего, а этот тихоня при исполнении острит себе, будто она лечебный эффект аспирина описывала.

— Но у Иванцова была настоящая, святая любовь на стороне, — вбила Юля последний кол в могилу своих надежд на близость с сыщиком.

Юрьев на мгновение ужаснулся, что девушка имеет в виду себя, неподражаемую. Нет, подробностей о Юле и Иванцове он бы не вынес. Но в знак уважения к вновь правому (пойти по лаборанткам) полковнику Измайлову Борис наконец-то спросил:

— С чего вы взяли?

— Раз в месяц с цветами и шампанским уходить ровно в шесть вечера… Будто школьник на первое свидание — так волноваться… Мне кажется, женщина эта какая-то необыкновенная На ней он и женится, когда она подзалетит…

Борис изнемогал от страстного желания дать ей пощечину.

— Спасибо за ценные сведения, Юлия Альбертовна, — решительно прекратил он общение. — Желаю вам замужества под залет, это так романтично.

Юрьев приготовился услышать: «Вон отсюда», но уши услужливо донесли до сознания мурлыканье Юли:

— Я обдумаю ваше предложение, товарищ милиционер.

С такой скоростью лейтенант не сбегал по лестнице, даже преследуя убийц.

— Раньше говаривали: «Теперь я должен жениться на тебе, как порядочный человек».

Игорь Малеев гладил холодные руки Эльзы и улыбался немного самодовольно, немного удивленно, немного покаянно.

— Ничего ты не должен, — запротестовала Эльза. — Я сама к тебе приставала. Пожалуйста! только не подумай, что из-за денег и связей. Просто мне так плохо, так страшно, так одиноко. Если бы ты не приехал, если бы ничего этого не случилось между нами, я не знаю, что бы со мною стало. А сейчас мне есть о чем думать, кроме смерти.

— Эй, тебе идет великодушие, но голой мне все равно больше нравишься, — не вынес тоскливой ноты Игорь.

Получилось грубовато, но он панически боялся новой порции упреков в том, что вечером сбежал без предупреждения.

— На меня этот милиционер, Юрьев, смотрел, как на шлюху, да? — поежилась Эльза.

— Не говори глупостей. Ты же меня оскорбляешь. Девочка, у которой я — первый, шлюха?

— Но он может так думать.

— А я могу его наглую рожу начистить, — задиристо объявил Игорь. — И вообще, почему мы о посторонних мужиках разговариваем?

Эльза сочла вопрос разумным.

Из кухни притащилась догиня. Не приблизилась, посмотрела на них издали, дескать, порядок у вас? Потом опустила огромную остроухую голову, вздохнула и удалилась. У ребят защемило внутри так, что пришлось обняться, чтобы полегчало, потом поцеловаться, потом продолжить основное занятие сегодняшнего дня, вечера и неплохо бы ночи. «Господи, — подумала Эльза, — бедная Галка так мечтала с ним переспать. А досталось мне. Непостижимо все устроено, ничего предугадать, просчитать заранее нельзя. Но как я счастлива, как неприлично я счастлива».

Когда стемнело, Игорь засобирался.

Сказка кончилась, — заплакала Эльза.

— Конечно, — сказал Игорь.

Эльзе показалось, что она прислонилась спиной к кактусу, и тонкие острые иголочки плавно и неглубоко проникли в кожу. «Будь гордой, неужели ты верила, что он останется в этой убогой дыре? Таких дур, как ты, у него много», — рассердилась на себя Эльза.

— Сказка кончилась, — повторил Игорь, словно запихивая девушку в заросли десятков, сотен, миллионов кактусов, смешной фразой: «Он влюбился и загадал желание — никогда не пожалеть об этом».

Игоря никто еще так неуклюже и так благодарно не целовал.

— Браво, переводишься из подготовительного в первый класс. Досрочно. Тема следующего урока: «Поцелуи». Можешь до завтра усиленно заниматься теорией по художественной литературе.

— Точно до завтра? — не сумела поддержать игру Эльза.

Она прижималась к Игорю не кокетливо, не возбуждающе, а как-то отчаянно крепко, будто они были детским строительным конструктором. И живая его деталь по имени Эльза доказывала детали по имени Игорь полное, абсолютное совпадение мельчайших выемок и выступов на бесчувственных, словно пластмассовых телах. Игорь понял ее и не спешил освободиться, хотя подобные объятия удовольствием не одаривали.

В конце концов Эльза спасла его. Она действительно вынудила Игоря не киснуть, а добросовестно заняться делом любви и преуспеть так, как можно только мечтать в самом начале, пока реальные препятствия и трудности еще не вспугнули порыв. Когда он хотел Галку? Год назад, век назад, всегда, никогда? У него была Эльза, она у него есть, с него довольно. Он единственный, потому что другие к ней не прикасались; он несравненный, потому что не с кем сравнивать; он любимый, потому что любимый. Ведь она у него тоже первая девственница. Его, конечно, еще и старые впечатления не утомили, а она взяла и презентовала ему новое. Умница, девочка. «Точно завтра?..» Ей это важно. И Игорь, оторвав от себя Эльзу, подул на ее лиловое, распухшее от побоев личико:

— Обязательно завтра. Дольше я без тебя не выдержу.

Дома Игорь Малеев шарахнулся от сулившей немедленный разогрев ужина матери и вознамерившегося провести собственное дознание отца, заперся в своей комнате и растянулся на узкой кровати.

То, от чего так приятно отвлекла его Эльза, опять появилось, но теперь не в нем, а будто рядом с ним. Однако, несмотря на некоторую отстраненность, терзало по-прежнему. Итак, милиция в курсе, что он, как это славно полковник выразился, не племянник венценосного дяди. А интересно, ярлыки для тех, кто собирался, прикормив племянника, выйти через него на этого самого дядю и за взятки выбивать заказы, кредиты, льготы, у ментов тоже есть? В постели у Игоря все получается и с женщинами, и с девушками, как выяснилось, тоже. А вот в бизнесе… Игорь Малеев вдруг почувствовал себя слабым и уязвимым. Да, он крутится, что-то продает — покупает — меняет, но уже давно сообразил, какая ерунда его офис, машина, наличка, какой мизер. Он-то, наивный, верил, что только в родимой стране и при социализме нельзя ничего сверх средней, черт знает кем установленной нормы добиться. Нет, нигде, ни при каких обстоятельствах, никогда. Игорь Малеев так нуждался в настоящем дядюшке при власти! Наверное, Эльзе, для которой лишние колготки — проблема, он еще может показаться не слишком позорным мужиком. А куда бы отпихнула его Галка носком туфельки невообразимой стоимости под зад, дойди до нее правда? Эльза вообще-то девочка классная. Испинанная, избитая, потрясенная, а отдавалась увлеченно. Игорь раньше хихикал, когда измочаленные герои боевиков вместо того, чтобы раны зализывать, предавались сексу… О, опять его повело, и опять не туда. Эльза корчила из себя девушку Галкиного круга, Игорь — парня малеевского ближайшего окружения. И разве в обстоятельствах стремительного превращения их стараний в напрасную трату дней не символична случившаяся близость?

Нет, Игорь не всегда имел склонность к такого рода мыслительному эквилибру. Еще совсем недавно в его голове, как маршалы перед выходом императора, то есть вот-вот готовой посетить младого гения идеи, раскланивались друг с другом пышно-нарядные планы. В общем, «если спать — то с королевой, если красть — то миллиард», но лучше пару-тройку. И с первым кредитором самозванцу Игорю повезло. Он важно уверил самонадеянного деятеля, что дядя дозрел до готовности выслушать краткую речь, рассмотреть документы и принять дань уважения, но не деньгами, а приличной долей в стоящем деле. Со своей стороны всемогущий Малеев-старший вложит в него бесценное нематериальное участие. Имени Игоря упоминать не нужно, смущаться показной холодностью дяди тоже: стиль поведения в таких кабинетах не рядовых умов дело. А робкий бизнесмен — извращение. И ведь сошло, видно, мужик действительно оказался Малееву полезен. На радостях он простил Игорю немалый должок, оплатив таким образом удачное посредничество.

А вот у второго якобы протеже Игоря ничего с Малеевым не получилось. Он не слишком убивался, но назначил срок возврата ссуженной племяннику суммы. А мелкий бизнес Игоря процветать упорно не желал. Словом, приближались неприятности.

Тут Вадик, напарник, то бишь коммерческий директор Игоревой фирмы, и предложил ему аферу. Он подрабатывал забавным способом: раз в месяц, сразу после чьего-то звонка, ездил на вокзал, забирал из камеры хранения кейс и передавал его какому-то мужчине. Мужчина расплачивался с ним долларами. Звонки были началом тайных начал: времени хватало только на дорогу плюс пятнадцать минут на пробки. Если таковых не случалось, Вадик сидел в машине до оговоренного часа. Юная бесшабашность, однако, приманивает везение, не предполагая, что за него судьбой приходится рассчитываться. Однажды кейс оказался не с кодовым замком, а с обыкновенным, к которому подошли ключи от старого немецкого портфеля. Вадик не удержался и в тягомотные минуты ожидания превысил курьерские полномочия. Сильно и стандартно превысил. Кейс наполняли шестьдесят тысяч долларов. С тех пор бедняга лишился покоя и приобрел навязчивую идею смыться с очередным поступлением. Не оригинально, да. Но разве деньги и то, что они сулят, могут быть оригинальными? Правда, Вадик боялся, что его разыщут и убьют. Он почему-то решил, что мужчина, небрежно принимающий у него кейс, тоже не хозяин. Слишком небрежничал с такими суммами, что ли?

— Зачем два разносчика-то нужны? — засомневался Игорь.

— Парням, которые вертят зелеными деньгами, виднее, — сказал Вадик.

Он предлагал подменить купюры бумагой, используя связи дяди Игоря, быстро превратить их в рубли, а потом каждый сам за себя. Идиот, разумеется. Но с чего бы Игорю, у которого горела под ногами подожженная кредиторами земля, было отказываться? Он мог и долларами расквитаться. А Вадику предстояло сматываться так поспешно, что отправленного Игоревым воображением в загранкомандировку Малеева он все равно не дождется. Да ладно, с валютой нигде не пропадет.

Предприимчивые ребятки нарезали гору бумажек нужного формата, сложили их пачками, верх и низ прикрыли настоящими деньгами из карманов Игоря, перетянули аптекарскими резинками по чужому сценарию, набили в махровую наволочку и набрались терпения. Наконец вновь случился кейс с банальными запорами.

Вадик, опасно нервничая, вел машину. Игорь, более тупой, нежели спокойный, осуществлял подмену, сидя сзади на полу. На сей раз в кейсе оказалось всего тридцать тысяч долларов, а этого и одному Игорю едва хватало. Он тогда не думал, все получилось машинально. Вынул подушку из второй, «чистой» наволочки, сложил туда фальшивые пачки. Из своего пакета достал два тома Агаты Кристи, которые обещал дать почитать секретарше, и вместе с подушкой сунул в кейс. Наволочку с настоящими долларами убрал в пакет и прошептал:

— Готово. Тормози.

Опрометью выскочив из «девятки», Игорь благополучно смешался с понурой от жары толпой. «Вор у вора шапку украл», — язвил его внутренний голос, но скоро смолк.

Накупив всякой снеди, Игорь Малеев оказался у Гали Савельевой. Он искал какой-нибудь укромный уголок в чужом шикарном доме. Наконец, узнав о существовании свирепой Кэролайн Маркизовны, сообразил, что сука никому не позволит приблизиться к своей еде. Он успел без помех вскрыть пару упаковок «Пэди-гри», зарыть в корм доллары, вновь запаять полиэтиленовые края с помощью зажигалки и задвинуть резко подорожавший «мясной рацион» подальше в кухонный шкаф. Игорь очень волновался и очень спешил. Выпустил догиню, убедился, что с ней шутки плохи, и ушел.

Его до сих пор смущало появление Вадика во дворе, потому что о местонахождении Игоря тот не ведал. Однако земля слухом полнится, а в отчаянные моменты переполняется. Вероятно, Вадик обнаружил обман и подъехал к савельевскому дому разбираться с подлым Игорем. Но те, кому он передал кейс, не увлекаются детективами Кристи и представления не имеют, что делать с куском поролона из подушки. Они уже охотились за Вадиком, чтобы прирезать. И прирезали. Что ж, он сам хотел рискнуть. Окажись в кейсе «куклы», что бы изменилось? Между прочим, поостыв, Игорь собрался сказать Вадику, что просто неудачно пошутил, и разделить деньги поровну. Или он это только что придумал? Несчастный Вадик, несчастный, несчастный, несчастный… С этой благородной думой о погибшем приятеле Игорь и заснул впервые за двое суток.

В образе мстителя-теоретика Борис Юрьев был восхитителен. Он издевался над полковником Измайловым, дословно пересказывая ему болтовню Юли Серовой. Чистоплюй полковник морщился, но крепился. Борис принялся живописать томную вялость Эльзы и Игоря, и Измайлов сломался:

— Покороче, без подробностей.

— Нет, Виктор Николаевич, как можно, вдруг неприметный, но важный для вашей интеллектуальной деятельности факт упущу. Не напрасно же я лазил в чужие койки, помилосердствуйте.

— Ты у нас нежнеешь не по дням, а по часам. Скоро вида крови не вынесешь, — огрызнулся Измайлов.

«Звереет, значит, что-то нащупал», — понял Борис.

— Свяжись с экспертами насчет трупов киллеров, что-то они совсем завозились, — закрыл постельную тему Измайлов.

Стоило Борису принести заключение, как полковник мертвой хваткой стиснул узкое, но неподатливо жесткое горло телефонной трубки:

— Василий, я понял, что оба наркоманы со стажем. Можешь ты мне точно сказать, когда они последний раз кололись? Сам туда отправляйся… Ах, не на три буквы, а в прилично оборудованные лаборатории… Американские особенно рекомендуешь? Здорово же я вырос в твоих глазах с последнего раза, когда ты меня посылал… Сделаешь, да? Ну конечно, ориентировочно, Василий. Ты уж постарайся, а я сориентируюсь. Я, может, и старый хрен, а ты… Не бросай трубку, террорист…

Юрьев, забыв все напасти, смеялся. Ему бы друзей, с которыми можно вот так трепаться. Но все-таки, скоро ли Измайлов объявит готовность номер один к мозговой атаке?

— Отчаливай к Иванцову, Борис, — разрушил бастион его благодушия полковник. — Еще раз вникни в его алиби и отношения с Савельевой. А основное — посиди на диване, в креслах и, если получится, на ковре в гостиной.

— Виктор Николаевич, чем я провинился? — рыкнул Борис. — Наказание должно соответствовать преступлению. Ну а за что вы меня так?

— Ты пооботри профессорскую мебель, потом поговорим, — напутствовал Юрьева Измайлов.

— Слушаюсь, — подчинился Борис и вышел из кабинета.

Когда он вернулся, Измайлов и Балков поджидали его, сидя друг против друга и усердно наполняя окурками пепельницу.

— Поделись впечатлениями, — велел полковник.

— Этого добра не жалко, пользуйтесь, — загадочно хмыкнул Юрьев. — Кресла и диван Иванцова я опробовал на предмет комфорта и остался доволен. А потом проявил инициативу с институтскими секретаршами.

— Силен, — только и сказал Измайлов.

— Не я силен, а кто-то другой. Я ведь секретарш не на предмет романов пытал. Оба киллера, да будет вам отныне известно, пять лет назад поступили в институт, но через два года бросили его, решив преуспеть в жизни необразованными. Все замыкается на институте, будь он неладен.

— Спасибо, Борис, это действительно пригодится, — похвалил полковник. — А теперь, ребята, давайте обсудим ситуацию. Начинай, Сергей.

Балков привел их в замешательство, когда непонятно откуда извлек рулон исписанной бумаги и принялся пристраивать свою рукопись на столе.

— Мы сразу решили, что если убитый из «девятки» — коммерческий директор, значит, его заказали конкуренты или кредиторы. И то, что малеевская фирма относительно чистая в плане бизнеса, ничего не меняет. Но потом выяснилось, что убийцы что-то ищут. Причем мучают ребят, которые в ночь убийства веселились поблизости, поочередно бегали на улицу и, следовательно, помешали осуществить грабеж, да еще и увели нечто из-под носов киллеров. Ясно, что они не знали, кто из компании конкретно это проделал, и могли уничтожить всех по очереди. У меня вопрос: откуда у киллеров список студентов с адресами? Да, они учились в институте, но ушли из него задолго до поступления наших ребят. А вот Серова лаборантствовала там как раз во времена их студенчества. И ее данные могли быть в списке только для отвода глаз.

— Секретарши божатся, что киллеров никогда не видели, — вставил Борис. — А личные дела хранятся под замком.

— Ну вот, получается, что кто-то из самих студентов снабдил их информацией. Даже снимки с гулянки предоставил. Как ни подозрительна Серова, но мне лично гораздо больше не нравится Малеев. Он и на вечеринке недолго побыл, и с коммерсантом сотрудничал. А вдруг парнишка пронюхал, что дядя — мнимый? Сейчас я зачитаю вам показания Малеева…

— Не надо, — в один умоляющий голос воскликнули Измайлов и Юрьев.

— Не надо затягивать совещание, — нашелся в неловкой ситуации полковник. — Ты мне изложи доводы письменно, и я до последней буквы их сегодня же проштудирую, лады?

Против этого Балков ничего не имел.

— Твоя очередь, Борис, — воззвал Измайлов.

— Убийцы не обворовали ни одной из трех квартир. Две, конечно, очень нищие, представляли немного интереса. Но в савельевской было чем поживиться. Что нынче дороже денег?

— Жизнь, — подсказал Балков.

— Наркотики, — добавил Измайлов,

— Нестыковочка, Виктор Николаевич, — заупрямился Сергей. — На деньги, оставленные ими нетронутыми у Савельевой, можно было год ширяться.

— Справедливо, — согласился полковник.

— Тут вообще везде темно, и свет не включается, — вновь заговорил Борис. — Коммерсант не мог случайно оказаться ночью во дворе — раз.

— Малеев его туда заманил, Малеев, — закипятился Балков.

— Не перебивай, Сережа, — одернул его Измайлов.

— Убийцы, что бы они ни разыскивали, явно старались уложиться в очень короткий срок — два. Их неведомый командир ведет сложную и опасную игру — три.

— Притормози на командире, Борис.

— Не будь над ними чьей-то воли, Виктор Николаевич, они бы грабили обысканные квартиры, — уперся Юрьев.

— Ведет, ведет кто-то игру, — поддержал Бориса Сергей. — Настолько сложную и опасную, что иногда представляется мне психом, отдающим бессмысленные приказы.

— Нет, — заспорил Борис. — То, что он послал их любой ценой добыть, невообразимо для него важно. Ну жизнь его от наличия этого зависит…

— Сам под прицелом, сволочь, — подхватил Балков. — И получается, что у хозяина должен найтись еще более крутой хозяин…

— Это уж как водится, — проворчал Борис. — И теперь, когда исполнителей сожрала собачка, а время несется, этот тип должен что-то предпринять. Либо исчезнуть.

— Кстати, как ведет себя Кэри у Эльзы? — Вдруг прервал их Измайлов.

— Печальная, но смирная, — нетерпеливо бросил Борис. — Виктор Николаевич, что будем делать? Завтра утром возвращаются родители Савельевой, надо как-то их известить и это… побеседовать…

— Вы бы, ребята, посидели ночью во дворе, позыркали, — предложил вместо ответа Измайлов. — Может, кому-нибудь из наших новых знакомых приспичит там появиться? А я буду тут, всегда к вашим услугам.

Ошарашенные Балков и Юрьев переглянулись.

— Поесть-то разрешите? — заторговался правильный Сергей.

— Разрешу. Нужны вы мне язвенниками, — отечески напутствовал их невыносимый Измайлов.

Полковник Измайлов слышал, как, не отходя от двери его кабинета, люто сцепились Юрьев с Балковым. Борис звал друга в кафе, а экономный Сергей настаивал на посещении ближайшего гастронома и последующем ужине за рабочим столом. Доругиваться голодные парни пошли к выходу из здания. «Вымотались мальчики, коли так бурно разряжаются на ерунде», — подумал Измайлов.

Еще полковник подумал, что и Борис, и Сергей станут отличными сыщиками, когда научатся мыслить… не слишком масштабно. Балков замкнул дело на фирме Игоря Малеева, Юрьев — на институте, и оба обрекли себя бегать по выбранному кругу, высунув языки, пока не свалятся от переутомления. Однако соображают хорошо: подметили цейтнот преступников, их поразительное равнодушие к савельевским деньгам и отчаянную боязнь за свою шкуру заказчика. И выводы сделали в общем-то правильные, но практике задержания мало дающие, являющиеся всего лишь удобрением почвы, из которой неукротимо прет пессимизм.

Елки-палки, что еще надо было натворить догине Кэролайн Маркизовне, чтобы привлечь к себе внимание расследователей? Она загрызла людей, но это преступление никто не удостоил внимания. Кроме утопающего в трясине скучных мелочей циника Измайлова. Эксперт Василий мог бы не маяться, выясняя время принятия последней дозы наркотика киллерами, потому что полковник его знал: перед убийством коммерсанта. Все в деле было так просто, но простота далась полковнику трудно. А его ребятам легко дались лишние трудности. Вот оно, преимущество полковничьего возраста и опыта, сомнительное преимущество.

Итак, собака. Где она была, когда разоряли квартиру хозяев? Заперта в дальней комнате? Разве разумный, ценящий свое добро человек, каким, судя по рассказам, была Галя, способен на такую глупость? Но даже если и способен, комната Кэри тоже была обыскана. Пусть убийцы каким-то чудом справились с догиней у Савельевой. Тогда почему им не удалось повторить этот номер у Эльзы? Не предполагали, что она забрала Кэри? Похоже, гибель Гали означала прекращение поступления информации об участниках злополучной вечеринки. И тем не менее… Собака отсутствовала в квартире, когда там орудовали киллеры. Зато кто-то, не позволивший им наложить лапы на деньги и драгоценности, присутствовал, надзирал, руководил. Дом в поисках свидетелей расправы с коммерсантом прочесывала милиция. Получается, собаку мог увести некто ей отлично знакомый, принимаемый Галей и рядом живущий. Насколько рядом? А на той же лестничной площадке. Когда выяснилось, что Галя была любовницей Иванцова, Измайлов не удивился. Он уже заприметил на стене профессорской спальни светлый квадрат того же размера, что и фотопортрет Гали на стене савельевской гостиной. Но человек мог снять фотографию после убийства девушки от греха подальше. А вот вычистить прилипчивую черную собачью шерсть с дивана и кресел не мог. Полковник, помнится, недоумевал, что налипло на его влажноватую от пота рубашку. А Борис решил, что Измайлов — самодур, и послал его к Иванцову из вредности. И принес на штанах подтверждение версии полковника.

Только Иванцов мог пораньше утром зайти к любовнице и выпытать подробности пирушки. Только ему удалось бы за несколько часов добраться до личных дел студентов и выписать адреса, не вызвав подозрения секретарши или кого там еще. Он же, знающий киллеров по институту, не побрезговал бы запрячь их, сидящих на мели, в кошмарную повозку смерти, посулив наркотик, до отвала наркотика, и сразу, но не деньги, иначе все кончилось бы убийством Савельевой.

И вновь Балков с Юрьевым не ошиблись: профессор заказал коммерсанта с целью грабежа. Его убирали не как безнадежного должника, а как свидетеля… Курьерский поезд? Вадик Иванцову, тот следующему? Цепь, связующая и одновременно разделяющая начало и конец, крупные, клейменные государственным знаком пробы кольца застежки. И эти меченые кольца в курсе того, что сомкнуться напрямую они могут в суде при помощи милиции, поэтому в преступных делах всячески отдаляются друг от друга мелкими одинаковыми звеньями. Только длинными такие цепи не бывают — опасно, хлопотно. Тогда именно Иванцов может вывести их на истинного хозяина. Иванцов, ненавидящий свою бедность, польстился на деньги, большие деньги, возможно, чтобы выбраться за границу и спокойно искать работу. Иванцов презирал студентов, пунктик себе создал из их неблагодарности великому учителю, их нерадивости и бездарности. Иванцов, не поставленный Галей в известность о готовящемся молодежном празднике, опрометчиво велел Вадику приехать в свой двор. Не доверял киллерам? Правильно, не профессионалы, ширнувшиеся любители. Решил контролировать их чуть ли не из собственного окна? Ведь, совершив убийство, они могли отогнать «девятку» с трупом куда угодно, должны были отогнать. Неугомонные студенты помешали. Ладно, это все домыслы. Но теперь, оставшись без вожделенного куша, профессор обязан попытаться выкрутиться, чтобы побыть живым.

Полковник Измайлов выскочил к своей машине и тряхнул задремавшего водителя так, что тот пригрозил взять больничный. В два часа ночи полковник обнаружил осоловело держащихся за скамейку побелевшими пальцами Балкова и Юрьева.

— Быстро по кроватям. В семь утра смените меня здесь.

— Зачем? — зевнул Борис.

— Тебе, бедолаге, сейчас все равно, — отрезал Измайлов. Он изъял у ребят полупустые пачки сигарет: — Курить — здоровью вредить.

Потом устроился поудобнее и густо задымил.

Примерно в это же время сон покинул Игоря Малеева и, словно сытая кошка, отказался возвращаться, несмотря на жалобные призывы. Парень поворочался с боку на бок, потом встал и выудил из-под кровати два пакета «Пэди-гри». Разорвал верхний край, поглубже погрузил вспотевшую кисть в пахучие комочки, вытащил пачку долларов. Еще стряхивая с денег твердые крошки, Игорь ощутил какое-то скребущее беспокойство. Он рванул резинку, догадываясь, что держит в руках «куклу» собственного изготовления. Боясь верить себе, Игорь вытрясал на одеяло корм, хватал бумажки и убеждался, что от волнения в спешке перепутал подушки. Ему казалось, что он умирает: ноги отяжелели и перестали сгибаться в коленях, пальцы затряслись, дыхание перехватило, и на грудину будто уселся кто-то неподъемный и горячий. Полчаса Игорь приходил в себя, потом обреченно выволокся на улицу и поехал, не разбирая дороги, которая, однако, привела его к дому Эльзы.

Профессор Иванцов в эту ночь не ложился. Жалость к себе, как ни странно, вызвала в нем едва переносимую тоску по Гале.

— Милая, родная, я не виноват, — горячечно шептал он. — Я велел вернуть «дипломат» любым способом, но о том, который они использовали, просто не догадывался. Подонки, звери, ублюдки. Они не сказали мне, что задушили тебя, нет. Поклялись, будто выкрали ключи в транспорте, и скоро ты вернешься домой. Что мне теперь делать? Я один, совершенно один, нищий и приговоренный.

Жаль, что Галка Савельева с того света не могла ему как следует ответить: живая она за метким словцом в карман не лезла.

В общем-то, полковник Измайлов, который сейчас не сводил глаз с подъезда Иванцова, был в своих рассуждениях поразительно близок к истине. Профессор, подобно Вадику, полюбопытствовал содержимым кейса, тоже польстился на валюту и тоже начал готовиться. Курьеров не предупреждали о том, что они не должны общаться друг с другом. Каждый стремился поскорее разбежаться в разные стороны, поэтому и не произносил ни единого лишнего слова. Но однажды профессор спросил, как позвонить Вадику в случае чего. Иванцов был старше, импозантнее, барственней, и Вадик, считая его выше себя рангом в неведомой организации, которую оба обслуживали, доверчиво дал домашний и рабочий номера.

И тут что-то сбилось в высших сферах. Вадику о начале трудовой вахты сообщили по телефону один раз. Иванцову звонили дважды. Абонент Вадика командовал: кейс можно забрать; а второй неизвестный через пять минут давал по телефону указания, куда забранное доставить. Система оплаты была оговорена раз и навсегда. После операции Иванцов должен был спуститься ровно в восемь вечера к своему почтовому ящику и изъять конверт с вознаграждением для себя и для Вадика на следующий раз. Поначалу Иванцов насмехался над системой аванса, но вскоре понял разницу между «отправиться заработать» и «отправиться отработать». Итак, Иванцов получил добро на контакт с Вадиком первым звонком. Второго ждать не пришлось. Ибо в последнем пакете с «зарплатой» он нашел напечатанную на машинке записку, приказывающую подержать кейс у себя три дня и лишь потом передать в условленном месте. В отличие от коммерческого директора профессору было наплевать на замок кейса, его волновало время. И вот повезло: целых трое суток на маневры с исчезновением из города. Он встретился с Вадиком, но кейс не взял, велел кататься до темноты и приехать во двор, разумеется, не уточнив, что в свой. Легко представить себе, как завибрировали нервные окончания парня, совершившего вместе с Игорем Малеевым подмену. Но он решил подчиниться новым правилам игры. Иванцов звонил ему каждые полчаса и убеждался, что ни на работе, ни дома Вадика нет. Значит, колесит, как приказано. Двое его бывших студентов, безнадежные наркоманы, давно были наготове. Платой за их усердие должно было стать восстановление в институте. Им надлежало ограбить Вадика, но, опять же, не убивать, не убивать, не убивать! Договорились, что один из них будет отвлекать жертву нападения, если понадобится, а второй сразу же принесет чемоданчик с якобы украденными у профессора научными статьями. И получат деньги, между прочим, предназначавшиеся Вадику.

Иванцов, изведенный ужасом воспоминаний, зажмурился. Ему очень захотелось закричать, но что толку, голоси — не голоси… Когда наемники позвонили ему и сказали, что им пришлось отправить оказавшего бурное сопротивление парня к праотцам, быстро смотаться и что кейс пуст, Иванцов не поверил. Он-то ставил на кодовые замки, он не предполагал, что мерзавцы играючи вскроют чемоданчик. Вот тут его и осенило методом проверки. Иванцов рявкнул:

— Наркотики упустили.

И по благоговейной тишине на противоположном конце провода понял, что попал в точку, а Вадик действительно его перехитрил. До утра профессор нервно готовился к нашествию милиции, которую видевшие машину, а может, и убийство, студенты должны были незамедлительно вызвать. Однако понаехали товарищи в форме только после ухода ребят. Значит, эти юные паразиты и украли деньги, решил Иванцов. Он даже не думал, что Вадик имел сотню возможностей спрятать доллары, когда мотался по городу, настолько сильна была его вера в возможность быстро вернуть потерянные пропуска в рай. Остановиться профессор уже не мог. Если за день-два удастся возвратить пропажу, он еще успеет сбежать. А то, что Вадика зарезали, казалось уже удачей. Хлопнули коммерсанта по посторонним причинам, естественно, увели кейс, при чем тут он, святой и чистый? Может, Вадика и заманили поближе к Иванцову, чтобы подставить профессора? Пока разберутся и милиционеры, и бандиты, Иванцов будет уже далеко.

И вот — полное фиаско. Завтра, то есть уже сегодня, срок передачи, денег нет, зато Иванцов есть, в полном распоряжении неведомых скотов. О, как совсем недавно он наслаждался разором, разгромом и хаосом в савельевской квартире. Он представил себе физиономию соседа, тратящегося на новую обстановку. Он упивался фантазиями о том, как утешает униженную, горюющую Галю… Впрочем, нет, с Савельевым старшим он вряд ли бы встретился. А вот Галочке успел бы предоставить кров, пока приберется… Мечтатель. Невезучий, слишком порядочный для этого грязного, гнусного мира талант… Иванцов пару раз шмыгнул хорошей лепки носом, взял бумагу, ручку и неспешно изложил выгодную для себя версию случившегося. Дескать, Вадик в условленное место деньги не привез, а потом как-то оказался в профессорском дворе, где был зарезан, и больше подателю сего отчета ничего не известно. Иванцов сжег черновик, запечатал послание в конверт с какими-то противными розочками и заставил себя спрятаться под одеяло, где вскоре неспокойно заснул.

В это время Игорь Малеев просил Эльзу:

— Пожалуйста, не ругай меня. Скажи, что любишь, что рада мне, ведь меня скоро убьют. Я слишком много задолжал…

И поскольку Эльза и представить себе не могла ситуации, в которой племянника Малеева лишили бы жизни, и не выразила должного сострадания, Игорь признался в том, что он — самозванец. Гордость, заносчивость, амбициозность, наглость — все вдруг испарилось из Игоря, и осталась только потребность видеть так безрассудно отдавшуюся ему девушку, плачущую над ним и вместе с ним.

А Эльзе хотелось хохотать, прыгать до потолка от восторга, танцевать, петь, пить шампанское и бить фужеры! Ведь если Игорь никакой не племянник, значит, Эльза может рассчитывать на его любовь, не чувствуя себя убогой нищенкой, до которой по странной прихоти снизошел супермен. Однако какая-то досада, какое-то недовольство вновь отведшей ей скромное местечко судьбой сдерживали девушку. Через минуту она готова была разрыдаться, но не над Игорем, а над собой. И разрыдалась, чем растрогала своего непутевого парня едва ли не сильнее, чем вчера непорочностью. Он, обнаружив выстраданное понимание, принятие и оправдание всех своих попыток выбраться из нужды, чуть не рассказал Эльзе об их с Вадиком последней затее. Да громко вздохнула за стеной хранящая обет одиночества Кэролайн Маркизовна. Игорь вспомнил о происхождении Эльзиных синяков… Мертвые сраму не имут. Он обвинил Вадика в том, что тот подсунул ему фальшивые доллары вместо настоящих. А настоящие, принадлежавшие Игорю, прикарманил.

Эльза, Эльза, холодно собравшаяся вложить свою случайную находку в выгодное предприятие, тепло мечтающая приодеть и откормить родителей и подсознательно терзаемая содеянным! Она мгновенно решила, что просто волею справедливых небес была выбрана хранительницей своего первого мужчины. Она обязана была взять у мертвого вора деньги Игоря. Через пять минут Игорь был посвящен в Эльзину историю. И извещен о том, что волен забрать свои баксы, когда пожелает. Весть могла бы доконать его своей неожиданностью, но он наконец заметил, что Эльза едва одета и мило растрепана. Он оживал. Он был в состоянии хотя бы этой сумасшедшей ночью предпочесть спасшую его девушку презренным деньгам.

В семь часов утра Балков с Юрьевым сели на скамью справа и слева от упорно бодрствующего Измайлова. Трава под его ногами была усеяна фильтрами. Ребята, не сговариваясь, в порыве сочувствия протянули шефу пачки сигарет.

— Как в анекдоте про непьющую и некурящую невесту — больше не могу, — отказался полковник.

— Мы готовы к труду и обороне, — доложил Сергей.

— К чему угодно готовы, — уточнил Борис.

— Молодцы. Начинайте пасти Иванцова, не отрываясь. Предмет любого вида и размера он не сегодня, так завтра попытается кому-то передать или где-то оставить.

— Профессор? — изумился Балков.

А Юрьев подумал, что с Измайловым невозможно быть «к чему угодно готовым».

— Он самый.

Оба молодых сыщика решили, что, конечно, поводят Иванцова, но разочарования полковника предотвратить не смогут. Профессор! Да он только студентам гроза, а остальным до лампочки. Профессор — организатор кучи убийств! Перемудрил Виктор Николаевич. Если мужик трахает двоечниц, это не значит, что за ним сутками следить надо.

— Я сейчас в аэропорт, встречу родителей Савельевой. А вы приступайте.

— Может, мы по одному, сменяя друг друга? — предложил Борис.

— Вдвоем, я сказал, — рассвирепел заторможенный Измайлов. — Разделитесь, когда Иванцов дело сделает. Тогда Борис займется компаньоном, а Сергей не слезет с доктора наук. И найдите возможность держать меня в курсе своих передвижений.

Ребята демонстративно посмотрели мимо Измайлова, но полковник уже шагал к машине. Балков и Юрьев не стали обсуждать приказ, только выругались каждый про себя и, разумеется, приступили к наружному наблюдению.

— Около шести вечера удвойте бдительность, — обернулся Измайлов. — Помните, он раз в месяц в этот час к неземной своей любви бегает.

— Чтоб ему ноги переломало, — проворчал Балков.

А Борис Юрьев вздрогнул. Точно, Юля Серова соловьем заливалась про тайные свидания Иванцова. Неужели Измайлов думает… Ох, черт, маловероятно, но всякое бывает. Во всяком случае, полковник ошибается редко.

Полковник благословлял обстоятельства, обеспечившие ему бессонницу. Голова так болела, тело так ныло, что он невольно отвлекался от предстоящей миссии. На его памяти было множество таких случаев. Родственники жертв вели себя по-разному, но неприязни к себе, черному вестнику, любая их реакция не притупляла. Главное было не давать воли воображению, не пытаться представить, что почувствуют супруги Савельевы, услышав о гибели единственной красавицы дочки. И печальная процедура прошла, как проходит все. Пока жизнерадостные, симпатичные и моложавые женщина и мужчина дурнели и старели, не сходя с места, полковник сдержанно откланялся и уехал в управление. «Их все-таки двое, — отбивал он атаки всех отрицательных эмоций подряд. — Они в состоянии хоть поддержать друг друга. Оставлять человека с таким горем один на один несравнимо гаже, а ведь приходилось».

Он знал, что сможет заговорить свои прочно стиснутые зубы, иначе ему не удастся работать, искать подлецов, устроивших адскую свистопляску. И еще в такие минуты нельзя было зацикливаться на личностях подозреваемых, потому что слишком хотелось собственноручно раскроить им черепа. «У тебя нет выбора, надо поспать», — уговаривал себя Измайлов и в результате уговорил. Во сне лицо его разгладилось и чуть помягчело. Но в свой небольшой, скудно обставленный кабинет вошел уже другой полковник Измайлов. Борис Юрьев, видя его таким, уважительно отмечал: «Виктор Николаевич в сезон охоты».

Однако сейчас Юрьева рядом не было. Они с Балковым тащились за Иванцовым в институт. И жарились потом много часов на солнышке, дожидаясь, пока профессор покончит с официальной частью своего существования. Он появился на улице в половине шестого, как и предсказывал Измайлов. Без букета и очень хмурый. Руки профессора были свободны.

— Прокол, — шепнул Сергей Борису, — нечего ему передавать, кроме приветов. Полковник расстроится.

— Интересно, если он двинет домой, полковник прекратит чудить или промаринует нас еще ночь на свежем воздухе? — в тон ему спросил раздраженный Борис.

Сергей даже споткнулся:

— Типун тебе на язык, я этого не вынесу.

Однако Иванцов медленно шел к вокзалу.

Боковым зрением ребята видели катящий за ним неприметный автомобиль. И лицо сотрудника, ждущего их знака, различали. Они были скептически настроены, да, но в такие моменты ощущали азарт слежки. Они внутренне собирались в клубок жестокости и злости, а все доброе, нежное, сентиментальное пряталось в какие-то душевные щели, чтобы не оказаться поблизости, когда он начнет грубыми рывками разматываться.

Профессор остановился и принялся высматривать что-то или кого-то. «Если к нему подойдет шикарная женщина, завтра все управление вдоволь попотешается над нами», — сердито подумал Борис. И тут заметил, что Иванцов робко ощупывает нагрудный карман. Борис ткнул Сергея в бок. Тот напрягся. Профессор двинулся вдоль ряда стоящих у обочины машин, на которые никто не обращает внимания на привокзальной площади. Возле одной из них он быстро вынул конверт, бросил его через опущенное стекло на заднее сиденье и прошел мимо. Балков арестовал Иванцова, дав прогуляться пару кварталов.

Борис дождался хозяина машины. При задержании тот не оказал сопротивления, только хладнокровно пробормотал:

— Чушь какая-то.

Полковник Виктор Николаевич Измайлов равнодушно отдал Иванцова зануде Сергею Балкову. Он ждал второго, он жаждал увидеть его рыло. В кабинет вошел высокий, худой благообразный мужчина.

— Нет, нет, я занят, мы поговорим с вами завтра, обещаю, — попятился от него Измайлов.

Потом поймал обалделый взгляд сопровождавшего мужчину Бориса Юрьева и замолчал. Он молчал и молчал, Борис уже начал проявлять внешние признаки беспокойства.

— Садитесь, Савельев, — приглушенно сказал, наконец, полковник. — И прежде чем вы начнете возмущенно поносить сумасшедшего, швыряющего в окна чужих машин письма, выслушайте подробности убийства вашей дочери.

Савельев сидел, скрючившись и не шевелясь, слезы вольно текли из его воспаленных глаз. Но когда Измайлов кончил, он твердо заявил, что профессор, вероятно, рехнулся.

Что ж, в картотеке полковника на букву «С» появился новый исписанный лист. Через полгода он внес в него очередные сведения: Игорь Малеев попался при обмене долларов, отданных ему Эльзой. Деньги оказались фальшивыми. Беременная, зареванная Эльза Малеева все рассказала Измайлову.

— А как поживает Кэри? — спросил, прощаясь, полковник.

— Она недавно умерла от рака. Мать Галки сказала, ничем нельзя было помочь.

— Бедняжка, — вздохнул Виктор Николаевич Измайлов.

Он постоял у окна, полюбовался первым снегом и вернулся к начатому вчера расследованию очередного убийства.

ЧАСТЬ III. ШЕРШЕ ЛЯ ФАМ

Ало-фиолетовому закату было просторно в ясных небесах над рекой. Олег засмотрелся вдаль, шагая от великолепных старинных развалин, давно оказавшихся в черте города, к остановке. Он даже забыл ненадолго, что прождал Лялю больше часа. Избалована его прелестница, узнать бы только кем. Сначала опаздывала так, как ни одна подруга красивого и удачливого Олега до нее не осмеливалась, а сегодня превзошла саму себя — совсем на свидание не явилась. Он-то рассчитывал на приятный вечер. Олег, черт побери, заслужил его неделей работы, после которой описания ада кажутся анекдотами про пьяных истопников. Ох, девочка, девочка, чего добивается? Побродили бы по центру, поужинали в ресторане, покатались в такси… Олег обожал целовать ее, косясь на неподвижные затылки все понимающих, но не всякие грехи отпускающих за чаевые водителей. Вот наглых частников, норовящих хоть сопением дать понять, что видят и слышат своих пассажиров, Олег не терпел. Еще оплаченного самими артистами представления на заднем сиденье жаждут извозчики.

Да, если уж Олег в момент проявления девичьего вероломства пытался разозлиться не на Лялю, а на кого угодно другого, значит, влюбился по-настоящему. Ни обманываться на этот счет, ни топтаться возле клумбы с яркими живучими цветочками смысла не имело. Он взглянул на пустую, провоцирующую приступ лени и вялости набережную. Много воды и неба впереди, древние стены сзади… Олег всегда по-особому чувствовал себя на этом месте, не чуждым, не лишним, что ли. И ему начинало вдруг мерещиться: еще мгновение, и он вспомнит нечто важное и слегка мучительное, как детский стыд. «Из-за какой ерунды убивался, несмышленыш», — дернет он одним уголком рта в попытке усмехнуться и неожиданно подумает, что именно правой стороне лица суждено стать безвольной при будущем инсульте. «С какой стати ты, до неприличия здоровый по нынешним временам мужик, примериваешься к страшным болезням? — одернул себя Олег. — Накаркаешь, берегись». Однако мысли, в отличие от Ляли, были назойливы. «Я с детства ору во сне, отчаянно и неостановимо так голошу: «А-а-а». Ни травм со мной не случалось, ни стрессов особенных. Дамы, бывало, сильно пугались, трясли меня за плечи до синяков. Одна порывистая дура плеснула в физиономию коньяком из бутылки и устроила допрос: что мне привиделось. А ничего. Интересно, когда я женюсь, в обязанности благоверной войдет безропотное терпение моих криков?..»

Олегов внутренний мир и лад верно сторожило хорошее врожденное качество: он не упражнялся в самоистязании дольше минуты. Провозгласив вслух: «Иные впечатления — иные думы», парень решительно перебрался на противоположный тротуар. Машин в ту жаркую пятницу, первого сентября, почти не было, мимо проползли лишь «КамАЗ» да замызганный дребезжащий «жигуленок». «Остановку до вокзала проеду на трамвае, поймаю мотор и только из дома позвоню своей красавице — пусть по-оправдывается», — спланировал ближайший час этот вполне состоявшийся Ромео и весьма перспективный Отелло.

Общественный транспорт ждать себя не заставил. «Ну все ко всеобщим услугам», — одобрил Олег. Услуги, однако, оказались труднопереносимыми. Он и не пытался теснить дачников с их вечно распираемыми чем-то острым и твердым тележками, оставался на подножке. Толпа бодрящихся пенсионеров, лепечущих на потных материнских коленях детишек и по-рабочему одетых в обноски отцов семейств его не занимала. Впрочем, и обрамленный расстегнутой рубашкой волосатый треугольник мужской груди, оказавшийся прямо перед глазами, привлекал мало. «Почему бы тут не постоять глубоко декольтированной девице?» — привередливо упрекнул судьбу Олег. Он был молод настолько, что не задумывался, прельстил ли бы его в такой давке даже женский бюст.

Олег повернул голову вправо и… увидел его. Его… В Олеге будто визгливо заскрипело что-то пыльное, сухое, пугающе неуклюжее. «О, как долго я тебя искал», — беззвучно сообщил он вмиг побелевшими и одеревеневшими губами.

Полковник Измайлов проснулся рано. Отпуск, можно и поваляться. Но не хотелось. Он встал под прохладный душ, однако водная процедура не была ему приятна. Подошел к холодильнику, открыл и принялся выбирать съестное на завтрак. Пошарив взглядом несколько минут, он понял, что ему абсолютно безразлично, станет ли он есть вообще. «Субботняя апатия, хандра, депрессия, грусть, скука», — бормотал полковник, закуривая. Вчера, после последнего перед его двухнедельным отпуском совещания, даже Николай Палыч заметил, что с ним неладное творится. Когда они остались одни, подполковник Луценко спросил:

— Проблемы, Виктор Николаевич?

За годы совместной работы в уголовном розыске Измайлов привык к звучанию этого вопроса. А сначала по-бабьи заботливый ласковый тон в сочетании с густым басом огромного Луценко смешили. Постепенно повышающиеся звания разбросали их по разным службам, но дружбу пощадили. Луценко молча ждал ответа, и Измайлов вяло пожаловался:

— Почти ничего не ем, Николай Палыч, а толстею.

— И не стыдно тебе, Виктор Николаевич, намекать на свою полноту при мне? Да тебе еще до избыточного веса тонну всего подряд можно скушать, — рассмеялся Луценко, которого молодые сотрудники за глаза давно звали «дедушкиным шкафом».

— Как-то паршиво на душе, — просто признался Измайлов.

— Тоска, говоришь? — Луценко потер руки и вольно перефразировал пушкинского Сальери: — Откупори шампанского бутылку, но ничего не вздумай перечесть.

— Пить не хочу, Николай Палыч, — отказался Измайлов, — в другой раз.

— Договорились. Тогда это от холостячества. Поехали, я тебя с такой мадам познакомлю, сразу жениться можно, — не скудел вариантами Луценко.

Измайлов все-таки улыбнулся:

— Сегодня поздно, завтра с утра.

Они пожали друг другу руки и направились каждый к своей машине. Вдруг Луценко догнал Измайлова и устало, серьезно сказал:

— Я статью читал, Виктор Николаевич, про то, что у людей под всякий юбилей подгадывает переходный возраст со всеми его причиндалами. Тебе ведь недавно сорок пять стукнуло. Терпи, через недельку прыщи повылезают, через две исчезнут, и опять будешь радоваться жизни, причем любой.

— Спасибо, Николай Палыч, правда утешил, — медленно отозвался Измайлов.

Луценко оглядел его с обычной нежностью и удовлетворенно хлопнул по плечу:

— Молодец.

На том и расстались.

Нет, это подполковник Луценко был молодцом: нашел, да, нашел нужное слово. Уже давненько Виктор Николаевич Измайлов не испытывал радости. Удовольствие, облегчение, даже покой ощущал. А радость — нет. Знал: вот это или то — повод для нее, если он появился, надо радоваться. Но как оно делается, как чувствуется, забыл, кажется, напрочь. «Радость — единство долгожданности и неожиданности, выстраданности и незаслуженности неважно чего, — мысленно теоретизировал полковник, запаливая третью сигарету. — Неужели мне больше не суждено улыбаться, открыв утром глаза, но еще не успев начать думать, ни с того ни с сего замурлыкать песенку в ванной и в то же время понимать, что есть, есть с чего…» Телефонный трезвон прервал сокровенные размышления Измайлова, надо полагать, к счастью. Кто знает, до чего может дофилософствоваться полковник, разве что в микроскоп не разглядывающий изнанку нашего не раз перелицованного общества, в первый день первого за пять лет отпуска.

— Утро доброе, Виктор Николаевич. Чем занимаешься? — подверг опасности разрыва барабанные перепонки Измайлова голосище Луценко.

— Прыщи давлю, — хохотнул ошарашенный полковник.

— Виктор Николаевич, как только с последним гадом расправишься, не захочешь ли ненадолго подскочить ко мне? Машину пришлю.

— Николай Палыч, не темни, что стряслось?

Луценко непривычно для себя замялся. Потом нервно сказал:

— Подмога нужна. Сегодня в час ноль восемь ночи на вокзале к дежурному обратился парень лет тридцати интеллигентного вида. Поклялся, что убил человека, мерзавца, чем очень гордится. Сообщил, что наконец-то может спать спокойно и… Это… Словом…

— Сбежал? — не выдержал Измайлов весьма подозрительного косноязычия подполковника.

— Уснул он, — глухо ухнул в трубку Луценко.

— Уснул?

— И до сих пор почивают. — Подполковник явно старался скрыть растерянность. — Парень был абсолютно трезв, вроде не обкурен. Судя по костюму, побывал в воде, и тряпки на нем высохли. Ребята у нас бесцеремонные, сержант пытался будить по-своему. Мертвый бы ожил только для того, чтобы сказать ему на прощанье пару ласковых. А этот чертов душегуб даже не пошевелился. Доктора привезли, тот осмотрел и признал крепко спящим. Уверяет, что еще долго будет дрыхнуть.

— Ты полагаешь, я смогу его растормошить? — растерялся теперь и Измайлов.

— Виктор Николаевич, ты только взгляни на него. Сколько раз ты в задержанных с лету разбирался: этот — убийца, этот — нет. На моей памяти, так тебе ни разу ошибиться и не удалось. С этим делом маеты будет много. Мы все версии, как положено, отработаем, не сомневайся. Но ты уж подключи свою знаменитую интуицию, лично мне свое мнение выскажи, мог он убить или ему почудилось что.

— Ладно, после обеда присылай за мной, может, оклемается к тому времени, — легко согласился Измайлов.

— Спасибо, друг, — возопил Луценко.

«Если бы он ляпнул пошлость вроде того, что не по моей высокой должности просьба, — подумал Измайлов, — я бы послал его подальше. Но «спасибо, друг» дорогого стоит».

Еще не совсем опомнившийся Виктор Николаевич вошел в кухню и понял, что хочет копченых сосисок и кофе с молоком. Разрезая ножом упаковку, он напевал какой-то старый мотив и улыбался. Вспомнил Николай Палыч о его талантах, о безошибочном нюхе на преступника, уважил. Не забыл, что сам всегда быстро и точно шел по следу, а он, Измайлов, забегал на шаг вперед и встречал всяких удальцов лицом к лицу. Действительно предугадывал как-то направление их отчаянных последних рывков. И Луценко, изводивший Измайлова насмешками над «ощучем вместо улик», так искренне превозносил потом до небес этот самый «ощуч», что Виктор Николаевич никогда не держал на него зла. «Ради твоей долгой и доброй памяти, Николай, помогу от души», — пообещал Виктор Николаевич. Он отправил в рот сосиску целиком и только тогда сообразил, что снова радуется. Наконец-то. «Впрочем, если этот соня не в поезде кого-нибудь порешил, Луценко все равно нам его отдаст», — попытался охладить и ввести себя в рабочее состояние Измайлов. Бесполезно. Радость приходит, когда не зовут, и уходит, когда захочет, а не когда гонят.

Подполковнику Луценко совсем не хотелось позориться перед полковником Измайловым, поэтому его ребята еще долго вспоминали это сумасшедшее утро словами: «Работать нужно только так, но так работать невозможно». Глас «дедушкиного шкафа» грохотал без устали. «Да когда же он что-нибудь сотворит и скажет, что «это хорошо», — острила образованная молодежь. «Шеф взбесился?» — недоумевали не самые расторопные. Однако вскоре и они заразились лихорадкой азарта от неуемного Луценко. Никто не понимал, что происходит с суровым подполковником, включая его самого. А он просто играл в свою и Измайлова молодость. И еще не догадывался, что только после такой игры к мужчинам приходит зрелость.

В час дня он послал за Измайловым машину. Друзья расположились в кабинете Луценко. Подполковник выложил на стол приличный кожаный бумажник, явно купавшийся вместе с владельцем, и буркнул:

— Мы предположили, что это собственность парня, а не убитого, если таковой существует, разумеется.

В бумажнике оказалось немало денег и визитные карточки, представлявшие Волкова Олега Игоревича.

— Николай Палыч, я уверен, что ты сделал все возможное, — подбодрил подполковника Измайлов, чувствуя его скованность.

Луценко благодарно усмехнулся. Подумал неторопливо, наслаждаясь мыслью: «Понял он, понял, как раньше, без слов». И уже уверенно и веско продолжил:

— Спящий тип и есть Волков Олег Игоревич. Профессия у него экзотическая — мужской портной. Два года назад ушел из ателье высшего разряда и открыл собственное дело. Парень, видно, умный и ушлый. В своем подъезде на первом этаже нашел одинокую старуху с трехкомнатной квартирой, поставил пару швейных и вязальную машины, подрядил несколько безработных швей. В общем, одевает мужиков с ног до головы. Не только плащ, куртку, костюм и рубашки к нему сошьет, но и жилет подходящий свяжет, и джемпер. Подберет носки, галстуки, обувь… Стиль создает клиентам. И они это ценят, приятелям рекомендуют, платят, не скупясь. Словом, рождественская сказка про капитализм и начинающего отечественного Версаче.

Луценко хитренько прищурился на Измайлова:

— Ты — модник, ты в этом толк знаешь.

— Точно, — рассмеялся Виктор Николаевич, — уважаю индпошив.

И как-то оба разом вдруг почувствовали, что ради таких вот отступлений от Волкова Олега Игоревича и собрались, в сущности. Сколько же лет прошло с тех пор, когда два начинающих сыщика коротали свободный вечер в кино? Героиня французского фильма прикладывала и прикладывала к животу одевшегося для выхода в свет героя галстуки, а Луценко становилось все скучнее и муторней.

— Боже ж ты мой, — гаркнул он, наконец, — хватит дурью маяться, нацепи на него любой, они все красивые, все импортные.

Хохот не ведающей мук франтовства публики поддержал страстное выступление Луценко. А по дороге в общежитие Николай Павлович впервые услышал от Измайлова о сочетании цветов, фасонах и многом другом. Он постанывал от изумления, но остался непреклонен — мужику это ни к чему. Сколько лет… Ладно, пусть годы считают неудачники. У Измайлова и Луценко были заботы поважнее.

В пятницу Волков снял мерку с последнего заказчика около полудня, дал руководящие указания работницам, доходчиво разъяснил старухе разницу между лоскутками, которые ей дозволялось брать, и материалом, который она взять норовила, попрощался до субботы и поднялся к себе на четвертый этаж. Уязвленная старуха предпочла уборке чаепитие у окна и видела, как он, «нарядный и веселый», в шесть вечера вышел из подъезда.

Люди Луценко воистину потрудились. И добились потрясающего результата, выяснив, что Олег Игоревич Волков — хороший человек. Врагами бог его обделил, а вот друзьями не обидел. Пьяным парня никто не помнил, скандалящим даже представить себе не мог, жадным не считал, в пристрастии к наркотикам не подозревал, в предательстве и воровстве не обвинял. Нормальный, башковитый и весьма удачливый человек с отличными перспективами. И этот-то пример для подражания явился ночью с повинной и уснул в присутствии милиционера. Более того, продолжает сладко спать.

— Ботинки у него действительно не по-городскому грязные, — говорил Луценко. — Мы тут поработали с расписанием электричек, прикинули, куда он мог скататься и на чем вернуться. В ноль часов пятьдесят пять минут прибывает подходящий по времени электропоезд. Мои ребята рыщут с фотографиями Волкова по платформам, кассам, дачам. Но пока ничего. А самое интересное, Виктор Николаевич, то, что за нужный нам период не нашлось ни одной подходящей смерти. Бомж отравился какой-то гадостью, женщина из окна выбросилась, благодетели спровадили в ад должника рассчитываться, да пара пьяных подростков порезалась. И все.

Телефонный звонок помешал Измайлову высказаться. Луценко рявкнул в трубку: «Давай», — грустно и испытывающе, как измученный экзаменатор, взглянул на друга, сел за маловатый для него стол и лишь после этого сообщил:

— Проснулся. Ведут фокусника.

Олег отлично отдохнул. Очнувшись, он сразу же сообразил, что происходит. Вчера он сознался в убийстве, и, следовательно, эти отталкивающие взгляд зеленые стены являются его узилищем. Поразительное, никогда ранее не посещавшее его ощущение собственной полной правоты, нет, права на содеянное дарило покоем и силой. И еще он был убежден в том, что ему надлежало находиться именно здесь, что все в порядке и кончится, когда и как должно кончиться. Только одна странность чуть волновала Олега: покорность слуха, зрения и мыслей его воле. Захотел — и перестал слышать, видеть, думать и понимать что-либо, кроме внутри самого себя перемешанных тишины, тьмы и пустоты. В таком состоянии он и перешагнул границу досягаемости въедливых вопросов подполковника Луценко.

— Здравствуйте, господа, — приветливо, но отстраненно произнес Олег. — Вероятно, я доставил вам много хлопот, ничего толком не рассказав. Извините. Так случилось, что у меня возникла совершенно непреодолимая потребность в сне. Теперь я готов ответить вам конкретно.

— Начнем с главного, — проворчал Луценко, — вы ночью шутить изволили насчет убийства?

«Николай в сарказм впадает или не замечает, что подстраивается под его манеру речи»? — удивился Измайлов. Он старался не рассматривать парня, будет еще срок и возможность.

— Подобными вещами не шутят, — назидательно сказал Волков. — Повторяю, вчера, поздним вечером, находясь в здравом уме и твердой памяти, я убил человека, который, бесспорно, этого заслуживал.

— И горите желанием поведать нам подробности? — съязвил Луценко.

— «Горите?» — вдруг живо переспросил Олег. — Какое точное слово вы отыскали. Но нет, сейчас о горении я бы говорить не стал. А вчера после убийства, казалось, я весь охвачен пламенем…

— Адским? — вкрадчиво полюбопытствовал Луценко.

— Вроде того, — добродушно согласился парень. — Я даже вошел в воду, чтобы полегчало.

— Давайте по порядку. Но прежде всего сядьте, — приказал Луценко.

— Благодарю, вы очень любезны, — откликнулся Олег, безмятежно устраиваясь напротив.

Подполковник сжал громадные кулаки.

За свою многолетнюю и многотрудную практику Луценко с Измайловым наслушались всяких исповедей. Но в ходе повествования Олега Луценко честно и не раз думал: «Не будь рядом Измайлова, я бы свихнулся». У Измайлова было похожее настроение.

Итак, в трамвае Олег повернул голову вправо и… увидел его. Его… Вообще-то впервые в жизни. Но Олег сразу понял, что этого законченного негодяя надо уничтожить, убить обязательно. Олег вышел за ним у вокзала, проводил на перрон, сел в тот же вагон электрички, выследил до дачного коттеджа и укрылся за сараем. Стемнело, он пошел за дровами для камина, а Олег проскользнул в дом и спрятался уже там. Когда подонок развел огонь, налил себе спиртного и уселся в кресло с пачкой газет, Олег подкрался сзади и изо всех сил опустил ему на голову большой молоток, найденный на участке. Потом прикрыл дверь, окунулся в реке, вернулся в город и сдался милиционеру на вокзале.

— Волков, — с трудом заговорил подполковник, — вы же славный мальчик, возможно, начитавшийся детективов. А всю эту фантастическую чушь мы проверим в течение нескольких часов. То, что вы назвали только станцию и направление, в котором шли, а точное место предпочли забыть, и то, что там три огромных дачных кооператива, надолго поиски не задержит. Поймите, через несколько часов вам придется играть по нашим правилам. Не желаете скорректировать свои россказни, исходя из этой перспективы?

— В моих показаниях нет ни звука лжи, проверяйте, — ровно отчеканил Олег.

И в этот момент он мало походил на клинического идиота.

— Смотри сам, — мрачно бросил подполковник.

Олег, прикрыв обеими руками рот, зевал.

— Да уведите же его! — взревел Луценко и едва не расколол кулаком стол.

Подполковник вызывал своих людей, давал указания по телефону, рвал и метал, а полковник Измайлов, привычный к такому бедламу, сидел себе на стуле, чуть раскачиваясь вперед-назад. Когда освободился телефон, он взялся за трубку, набрал номер и застыл в чутком напряжении.

— Виктор Николаевич, прежде чем огород городить… — начал Луценко.

— Психиатру и звоню, — обнадежил Измайлов.

Луценко кивнул и выскочил из кабинета, сотрясая коридор яростными призываниями какого-то Петровича.

Минут через десять он вновь осчастливил кабинет своим пышным присутствием. Плюхнулся в кресло, отдуваясь, будто одолел кросс под дулом пистолета. Друзья помолчали, потужили каждый о своем. Луценко опомнился первым:

— Виктор Николаевич, испоганил я тебе начало отпуска. Прости великодушно, что зазвал на этакую премьеру. Хренов убивец, дождется он у меня за свои розыгрыши…

— Николай Палыч, неужели ты не чувствуешь, что перед нами убийца, и преопасный. Конечно, он не конкурента в бизнесе так убрал. Тут вечное — шерше ля фам.

— Что?

Луценко пискнул это слово, как охрипший от долгих стенаний в поисках матери котенок. Смутился. Откашлялся и грозно вопросил со второй попытки:

— Что?

— Ищи женщину, Николай Палыч, и найдешь мужскую обиду, которая пересиливает инстинкт самосохранения.

Великан Луценко буквально онемел. Подождав немного, полковник направился к двери. Он взялся за ручку, когда в лопатки ему врезалась волна недоверчивого, но дружеского рыка:

— Может, вместе займемся, а, Виктор Николаевич? Все равно ведь ты день потерял.

Вскоре Луценко и Измайлов ехали к дому Олега.

— Я все-таки не понимаю, что ты затеваешь, — признался подполковник. — Тут мой самый опытный и толковый сотрудник побывал. Волков же сирота, живет один.

— Может, им кто-нибудь интересовался сегодня, надо бы проверить.

Луценко только пожал плечами. «Кабинетная работа, как ни крути, способна притупить и блестящую интуицию», — жалостливо думал он.

В подъезде Виктор Николаевич даже не приостановился у двери, за которой еще должны корпеть швеи; сразу начал торопливое восхождение на четвертый этаж. Тучный Луценко обзывал про себя Измайлова настырным чертом, фанатиком безумной идеи и мучителем толстяков, совсем как в юности, но преданно и добросовестно пыхтел рядом. Измайлов нажал кнопку звонка. Луценко собрался живописно опереться на перила, дескать, трезвонь, трезвонь, а я пока отдышусь, как вдруг из прихожей раздался возбужденный вопль: «Это он», дверь рывком распахнулась, и прелестная девушка начала медленно менять счастливое выражение лица на разочарованное и унылое. Лицо подполковника Луценко совершало обратную метаморфозу.

— Вы за заказами, — высказала догадку девушка. — Мне очень жаль, но…

— Мы из милиции, — перебил ее Измайлов.

А подполковник Луценко предъявил удостоверение. Она посторонилась, они переступили порог. Тревожного вопроса «Что стряслось с Олегом?» не прозвучало, потому что из комнаты вышла полная женщина средних лет и довольно свирепо доложила:

— Олега Игоревича нет.

— Они в курсе, — всхлипнула девушка и убежала в глубь жилья.

— Это еще шерше или уже ля фам? — шепнул Луценко.

Измайлов недовольно посмотрел на него, потому что от такого рокочущего шепота бедная женщина попятилась. Луценко исправил оплошность, быстро объяснив, что Олег Игоревич жив-здоров, но до выяснения некоторых обстоятельств задержится в казенном доме. Пугливая особа оказалась, опять же, соседкой, через день занимающейся у Волкова уборкой и готовкой. «Да, парень, похоже, весь подъезд с бабьей рабочей силой приватизировал», — ехидно подумал Луценко. Домработница успела тем временем гордо продемонстрировать подполковнику ключи, которые Волков всегда оставлял ей: «Доверяет», и оправдать присутствие девушки: «Любит, волнуется».

— С вами наш человек утром не беседовал? — постарался как можно тише выяснить Луценко, косясь на тактично отвернувшегося Измайлова.

— Так я недавно от сестры вернулась, — спасла чью-то репутацию женщина.

Дальше разобрались попарно: Луценко с соседкой в комнате, Измайлов с девушкой в кухне. На предложение «просто поговорить» о Волкове дамы отреагировали по-разному. Старшая предпочла восхваляющий хозяина монолог, младшая сухо позволила Измайлову:

— Спрашивайте.

Но сразу же выяснилось, что события злосчастной пятницы не давали ей покоя.

Ляля вовсе не собиралась издеваться над Олегом. Более того, рано вернувшись из института, она весь день посвятила подготовке к свиданию: перемерила новую одежду и бижутерию, отгладила платье и достала из коробки туфли. Олег ведь во всем этом разбирается! И устала, ну так утомилась, что, приняв ванну, вспомнила мамин совет: «Перед любым ответственным мероприятием женщина должна выспаться». Она и легла на часок. А проспала четыре. Она решила, что Олег позвонит хотя бы для разрядки в упреках и укорах. Но напрасно Ляля караулила телефон. Утро она проуговаривала себя не унижаться перед ним, а к вечеру все-таки побежала объясняться, ведь вина ее. Домработница сказала, что, похоже, он не ночевал. Ляля вызвалась помочь ей стирать, надеясь дождаться Олега. А с ним, оказывается, приключилась беда.

Девушка заплакала, извинилась и отошла к окну. «Что-то их обоих одинаково не вовремя ко сну тянет», — добродушно думал Измайлов — девушкина история его тронула. Но полковник был профессионалом, и высоким профессионалом. Расслабившись от сочувствия к глупышке, Измайлов тем не менее машинально спросил:

— Сколько он обычно выдерживал, дожидаясь вас?

— Однажды сорок пять минут, — смущенно сообщила Лиля.

— А зачем он, обиженный, направился именно на автовокзал, как вы считаете?

— Почему на авто? Просто на вокзал, — донеслось сквозь рыдания от окна.

Ляля не повернулась к Измайлову, иначе заметила бы, как изменился его взгляд. А заметив, перепугалась бы.

— Хотите, мы подвезем вас? — после паузы произнес полковник.

Она очень этого хотела. В машине растворяющейся теперь уже в тихой истерике Ляле вручили повестку к Луценко на завтрашнее утро.

На столе Луценко лежала телефонограмма, что пока не удалось обнаружить ни труп, ни свидетелей. Друзья успели лишь обменяться впечатлениями и полученной от женщин информацией, когда подполковнику доложили о прибытии врачей.

— Лев Ильич пунктуален, как обычно, — одобрительно констатировал Измайлов. — Обещал в пять и пришел в пять.

Сколько экспертиз провел для подопечных полковника старый мудрый доцент Блох, сосчитать было невозможно. «Этот человек всегда не только знает, но и понимает, что делает», — любил повторять Измайлов, характеризуя его. Доцент Блох в долгу не оставался и величал Измайлова «творчески здоровой личностью». На сей раз Лев Ильич привел с собой симпатичного молодого человека:

— Мой ученик, защищается по особенностям психики преступных элементов. Мы эту тему оригинально повернули, Виктор Николаевич, вас такой ракурс не оставит равнодушным.

Измайлов душевно пожал узкую и длинную ладонь будущего светила психиатрии. Луценко рассматривал докторов с насмешкой в приобретшем самоуверенность взоре. В сущности, теперь, когда Ляля проговорилась о вокзале, когда у него появился пусть единственный, но свидетель, подполковник Луценко готов был разобраться в бреде Волкова и без помощи психиатров. «Может, отпустим медиков»? — черкнул он на листе и подвинул его Измайлову. «Ни в коем случае», — письменно предостерег Измайлов. Луценко смирился. Ладно, коли явились на его зов, пусть займутся портняжкой. Вдруг в итоге этот смазливый мужик и потешит учителя хорошей диссертацией. А Измайлов-то что творит, в какой форме себя держит! Поехали, говорит, искать женщину. Ох, хитер, ох, силен. Луценко успел забыть, как выпроваживал друга из кабинета за бесполезностью его услуг.

Блох уже достал папку с тестами. В обстоятельства, приводившие людей в казематы, его не посвящали. Он должен был анонимно обследовать человека по специальным методикам и дать заключение. Поэтому Лев Ильич спокойно ждал, когда их с коллегой проводят к пациенту. И ждал недолго.

А вот возился он с Волковым часа два. Луценко нервничал и теребил Измайлова:

— Что их там задерживает, Виктор Николаевич?

Потом хватался за телефон и требовал доклады о поисках трупа. В конце концов доктора вернулись.

— Уважаемый Виктор Николаевич, — церемонно обратился доцент Блох к полковнику, — позвольте полный отчет предоставить вам в понедельник. Нынешнее состояние Волкова меня немного беспокоит. Я выписал рецепт, пользующий задержанных, врач разберется. Ну и главное: Волков вменяем и способен исключительно на осознанные действия.

— Спасибо, Лев Ильич, — сказал Измайлов. — Сейчас вас развезут по домам. Но как бы я хотел знать причину его сознательных действий, — негромко добавил он.

«Пожалуйста», — словно хлопнула в ладоши раздобрившаяся судьба. Потому что в коридоре раздались крики и топот. Луценко рванул на шум, чуть не смяв шустро увернувшихся психиатров. Через минуту он вволок в кабинет взлохмаченного Волкова.

— Бегать от конвойного вздумал, — гаркнул он, отпуская Олега.

— Доктор, — отчаянно бросился к доценту Волков, — я пытался догнать вас. У меня опять эти боли, но только слабые, будто воспоминания о вчерашних или пародия на них. И правая сторона снова мерзнет, немеет. Неужто подонок жив, неужели где-то поблизости?

— О чем он? — оживился Измайлов.

— Видите ли, Виктор Николаевич, глуховато, словно смущаясь, заговорил доцент Блох, — Олег Игоревич уверяет, что вчера при одном взгляде на того, м-м, человека у него возникли мучительные боли в желудке, и, э-э, начали развиваться симптомы паралича правой половины тела. А после, м-м, совершенного боли прошли и не возобновлялись.

Лев Ильич отвернулся от Измайлова и сосредоточился на Волкове. Усадив его на стул, психиатр занудил:

— Успокойтесь, успокойтесь, успокойтесь…

Олег чувствовал, что врач хочет через его зрачки проникнуть внутрь. Он собрался зажмуриться, но не успел. Ему стало жутко, потом легко, потом…

Луценко хотелось завопить что есть мочи, Измайлову — закурить. Молодой психиатр скромно отошел в дальний угол комнаты. И лишь доцент Блох доброжелательно улыбался Волкову. То есть вроде и не ему. Потому что Олег вдруг показался им всем толще, ниже и гораздо старше. Он поднялся со стула и шаркающей походкой направился к креслу возле стола подполковника, опустился, поерзал, покряхтел и пробасил: «Здесь покойнее». Голос был пожиже, чем у Луценко, но тоже ого-го.

— Садитесь, господа, где кому вздумается; у меня вся мебель мягка и удобна, — радушно пригласил Волков.

Доцент Блох с готовностью устроился в кресле напротив. Луценко с Измайловым, не сговариваясь, рухнули на стулья.

— Вы желали выслушать мою настоящую историю? — словно измывался над подполковником новый тембр голоса Волкова. — Извольте. Я готов поведать ее без утайки. Только на вашем языке мне изъясняться сложно. Если бы кто-нибудь понял меня на родном…

— А на каком именно, сударь? — справился доцент Блох.

— На немецком, — мечтательно произнес Волков.

— Дерзайте, сударь. А когда вы отправитесь почивать, я переведу вашу повесть нашим друзьям, — заверил Лев Ильич.

— Благодарю вас, — важно и сдержанно ответствовал Волков.

И сорок минут говорил по-немецки.

Сначала было немного смешно, потом очень весело, потом захотелось рявкнуть: «Прекрати придуриваться», затем стало страшно и неловко друг перед другом. И, наконец, действо заворожило. Когда Волков замолчал, доцент Блох что-то коротко спросил у него и, получив в ответ благосклонный кивок, повернулся к Луценко:

— Где он будет спать?

— Там же, где вы его обе…

— Т-с-с, — предупредил конец фразы Блох.

Он изысканно поклонился Волкову и взял его под локоть. Они вышли в коридор, обмениваясь любезностями на иностранном языке. Луценко поплелся следом и правильно поступил, ибо безумные действия конвойного мог предотвратить только подполковничий грозящий издали кулак.

Блох вернулся вымотанный и серый.

— Кем он завтра проснется, Лев Ильич? — обрел драгоценный дар речи Измайлов.

— Волковым Олегом Игоревичем, тридцатилетним преуспевающим портным, почти модельером. И, возможно, убийцей и арестантом. Ему будет очень, очень плохо.

— А откуда он немецкий знает? — не унимался Измайлов.

— Оттуда. — Показал на потолок доцент Блох. — В школе он еле-еле на тройку сдал английский…

— И вы настаиваете на том, что он нормален? — осторожно встрял Луценко.

— Да, разумеется. Увиденное нами не опровергает прежнего вывода. Я вам сейчас все объясню, — вздохнул Блох.

— Ни в коем случае, Лев Ильич, мы не сомневаемся в вашей квалификации, — запротестовал Измайлов. — Но что он вам так долго живописал?

— О, это действительно любопытно, — мгновенно воспрянул духом старый психиатр.

В начале девятнадцатого века в одной немецкой семье случилась обыденная история: молодая жена пожилого мужа завела любовника. Юноша был сыном старинного друга хозяина, вхож в дом и обласкан там. Но, сколько веревочке ни виться, конец есть. Супругу стало мерещиться, что его ночной колпак приподнимают рога. Доказательств у него не было, а горячий нрав толкал на немедленную расстановку точек над i. Он устроил жене «дикий скандал», надеясь запугать ее и заставить признаться. Конечно, ему хотелось получить доказательства ее невиновности. Но он здорово навредил себе. В тот же вечер за ужином муж был отравлен. Бедолага упал на пол, жуткая боль разрывала его желудок, потом правая часть тела потеряла чувствительность, а левая еще страдала неимоверно. Любовник с женой склонились над умирающим. Она нервозно, резко вскрикивала, а он ухмылялся злорадно и довольно, хватал даму за талию, в общем, глумился над поверженным соперником. И последние жизненные силы убиенного мужа ушли в мысль о мщении.

— Чушь какая, — фыркнул Луценко.

— Однако, когда Волков рассказывал, вам так не казалось, правда? — улыбнулся Блох совершенно непонятной подполковнику улыбкой.

— Что же получается? Каин и Авель вечно меняются местами и мстят друг другу? — хрипло осведомился Измайлов, ни к кому конкретно не обращаясь. — И сегодняшняя невинная жертва несколько веков назад могла быть жестоким и извращенным убийцей? И преступность можно искоренить только вместе с родом человеческим?

— Мне плевать, — вдруг горестно взвыл Луценко. — А если завтра этому психу почудится в какой-нибудь прохожей девчушке его неверная супруга и он отправит ее на тот свет, лишь бы избавиться от поноса или насморка?

Ему не ответили, но доцент Блох вздрогнул.

— Религии учат, что Волков должен был умереть от своей боли, перенести инсульт, выдержать инвалидность и нищету, но не убивать. Наверное, это и называется разорвать порочный круг, — не слишком уверенно предположил Лев Ильич.

И тут раздался довольно высокий, гневно-капризный голос:

— Господа…

От неожиданности охнул даже Луценко. Все трое умудрились, поворачиваясь на звук, сблизиться потеснее. Ученик доцента стоял возле двери:

— Господа, Лев Ильич до предела вымотан вашим Волковым. Пора его пощадить.

— Коллега, — облегченно захохотал Блох, — как же вы нас напугали.

Психиатры поспешно простились и отбыли восвояси на машине Луценко. Подполковник позвонил по телефону и, швырнув на недовольно скрипнувший рычаг трубку, сердито посмотрел на Измайлова:

— Ну нет трупа.

— Если мы немедленно не отправимся по домам, к утру их будет здесь два, — прозорливо и банально пообещал полковник.

— Тогда отсыпаться, — сдался Луценко и выглянул в окно. — Кстати, и лимузин вернулся.

В пути разговаривать было не о чем. Когда Измайлов выкарабкивался с сиденья, Луценко окликнул его. Друзья посмотрели друг другу в глаза серьезно и прямо. Первым опустил веки Луценко:

— Заехать за тобой завтра?

Измайлов протянул ему руку:

— Да.

Лялю Луценко расколол за минуту. Оказалось, что, пробудившись, она все-таки ринулась на свидание. Еще не отпустив такси, она увидела спину Олега, спешившего к остановке, и приближающийся трамвай. С криком «На вокзал!» она вновь заняла машину, чем повергла видавшего виды шофера в состояние некоторой задумчивости и заторможенности. Он повез ее, вслух недоумевая, чем провинились перед этой сумасшедшей все городские светофоры. Высадил он ее не там, где она сказала: «Стоп». В общем, получилось так, что Ляля и Олег шли навстречу. Но в момент окончательной готовности к броску на шею любимому девушка заметила, что Олег движется очень целенаправленно. Бдительная Ляля остановилась и подозрительно оглядела толпу. Конечно, блондинка, которую преследовал Олег, была великолепна. Но он-то как подличал! А вдруг она, Ляля, неслась к нему и попала под автобус? Мало ли что могло с ней произойти. Бабник. Ляля домучилась до конца, то есть до того момента, когда блондинка и Олег практически одновременно скрылись в вагоне электрички. Она выплакалась у газетного киоска и побрела домой. Но в субботу все же отправилась к Олегу объясняться и выслушивать объяснения.

Отпуская девушку, Луценко старался не смотреть на сникшего друга.

— Стар становлюсь, чутье изменяет мне со всеми подряд, — покаянно произнес Измайлов.

— Брось, Виктор Николаевич. Не опоздай эта кукла к Волкову, может, ничего бы и не случилось. Может, он приставал к блондинке, ее благоверному это не понравилось, подрались…

— Не надо, Николай Палыч, — махнул рукой Измайлов. — Ты же не веришь ни в какое убийство.

— Ну скажем так, все меньше и меньше, — осторожно признал Луценко.

— Волков преследовал не женщину. Просто Ляля ревнива и со стороны выбрала за него объект по своему вкусу. Я твердо знаю, что Волков убил, — не оценил щадящих маневров подполковника Измайлов.

— А я говорю — нет, — отказался от дипломатии Луценко. — Все коттеджи прочесали, ни единого кирпичного сарая не пропустили, а труп не нашли.

— Почему именно кирпичного? — изумился Измайлов.

— Так ведь этот псих сказал: коттедж, камин, кресло… Что мы коттеджем-то называем? — храбро иронизировал Луценко.

Похоже, он одно, а ты другое, — огрызнулся вконец раздосадованный Измайлов.

— Не хочешь признать поражение, Виктор Николаевич?

В тоне Луценко преобладало сострадание.

— Не хочешь признать прокол с организацией поисков?

И стоило Измайлову произнести это, как повалило валом. Труп молодого мужчины обнаружили в бревенчатом пятистенке. Луценко даже покраснел: некаменные строения ребята проверяли по собственному почину. Орудие убийства, а именно молоток, валялся рядом с телом. Дачница Валя видела двух парней, прошедших через весь поселок след в след. Бомж Коля ехал в одном вагоне с мокрым насквозь мужиком, но был настолько пьян, что даже не удивился…

— Виктор Николаевич, подтвердил ты класс, низкий поклон тебе за помощь, — громыхал подполковник Луценко, не успевая принимать рапорты.

— Да чем помог-то? — отбивался оживающий на глазах Измайлов.

— А на путь истинный сразу наставил и ни шагу в сторону не позволил сделать. За сутки ведь обернулись.

Договорились вечером попить пива у Измайлова и обсудить новости. От машины полковник отказался:

— Прогуляюсь, как отпускник.

Он мог быть доволен собой. Но, выбравшись на волю, упрямо пробормотал:

— Нет, это не из-за Ляли. Шерше ля фам.

Ученик доцента Блоха проснулся поздно. Откинул одеяло, одернул тонкую прозрачную сорочку и сунул небольшие ступни в сиреневые тапочки с помпонами. Воскресенье, можно побыть собой. После тщательнейшего бритья и душа он надел длинноволосый серебристый парик, колготки, узкое короткое платье и умело подкрасился.

— Почему у киски так хорошо на душе? Почему ей сегодня с утра пораньше хочется шампанского? — с неподдельной нежностью поинтересовался он у своего отражения в зеркале.

Он действительно извлек из бара бутылку дорогого шампанского, откупорил и налил в хрустальный фужер легкой пены. Потом прилег на диван, кокетливо вытянув стройные ноги. Его правильное, бледное от пудры лицо становилось все безмятежнее. Казалось, он предавался неведомому наслаждению. Не поднимаясь, он включил магнитофон, и сентиментальные звуки старинного органа наполнили идеально прибранную уютную комнату. Он отхлебнул шампанского, полюбовался отпечатком губной помады на прозрачной стенке бокала и, томно вздохнув, вдруг заговорил приятным женским голосом:

— Значит, ты отомстил за себя, старый, жадный и тупой Людвиг? О, как я счастлива твоим счастьем. В любой жизни, мое сердечко, ты будешь дураком. Впрочем, как и Карл. Он никогда не подсыпал тебе яд. Даже не собирался, во всяком случае в тот вечер. Я сделала это без его ведома, а он лишь налил вино в отравленный стакан. Он испугался не меньше твоего. Он гримасничал от трусости, а тебе показалось, будто он смеется. Доктор Рудольф объявил нам, что ты скончался от удара. Карл плакал: увлечение мною не мешало ему почитать тебя. Я тоже рыдала, но от радости, А в минувшую пятницу ты и в самом деле убил Карла, шалунишка. И поделом ему, ведь он бросил меня, промотав твои деньги меньше чем за пять лет. И я сдохла под чужим забором безобразной, больной и нищей старухой. Я ненавижу вас обоих, я презираю мужчин.

Он захохотал безудержно и заразительно.

— Ты вчера решил, что Карл ожил. А это я стояла в метре от тебя. «Пародия на ту боль» — так ты определил мое присутствие. Ты был противен, когда хватался за милейшего доцента. Ты никогда не имел гордости. Ведь ты вынудил врача дать тебе шанс вернуться назад, чтобы оправдаться перед присутствующими. Так они тебе и поверили. Впрочем, не важно. Гораздо забавнее философствовали эти трое после твоей трогательной повести, Людвиг. Я развлекалась ими. Будто они что-то смыслят в убийцах. Нет, в убийствах они, может, немного разбираются, но не в убийцах. Карл, Людвиг, два отвратительных мне подлеца, вы никогда не любили меня, а я достойна этого не менее других. Теперь один из вас в морге, а другого наверняка расстреляют. А мне весело. Обидно только, что люди смеют называть таких, как ты, Людвиг, убийцами. Вас, жалких, беспамятных, способных лишь умертвить и потом в кошмаре раскаяния пытающихся все забыть. Только нам, настоящим убийцам, дано перед убийством догадаться, что забывать ничего нельзя, что все приходится помнить вечно. Если, конечно, хочется вечно жить.

Он осушил бокал, немного похихикал и начал без фальши подпевать органу. И ничего-то в нем зловещего не было.

Content

Вечеринка с продолжением

ЧАСТЬ I. И ПЕРЕДАЙ ПРИВЕТ ПОЛКОВНИКУ

ЧАСТЬ II. ВЕЧЕРИНКА С ПРОДОЛЖЕНИЕМ

ЧАСТЬ III. ШЕРШЕ ЛЯ ФАМ