Ульян Гарный

Ни слова правды

Посвящается тому, кто в «Трюме» сказал мне: «Не ленись!»

© Гарный У., 2015

© ООО «Издательство «Эксмо», 2015

Глава 1

Введение перорально

Когда человек рождается, он кричит, а если он не захочет – дают шлепка. Если вы берете книжку для того, чтобы узнать истину, то выберите другую. Это про человека, который умеет только искажать. Правды в его словах нет совсем. Но впрочем, по порядку.

Рукопись, естественно, попала к автору при загадочных и странных обстоятельствах, про которые и говорить-то нельзя: подписка дадена, сами знаете кому. Естественно, сказать кому и вовсе невозможно – обещают ко́му.

Еще более правильным, как представляется автору, следует всенепременно откреститься от всей этой чуши, ибо мало ли что. Не дай бог подумают, что сам написал – и как же тогда?

А впрочем, чего цитаты скрывать: назад, писатель! (Булгак Михайлов).

Рукопись: вначале пятно, не разобрать ни буквы … и тогда человек понимает, что главное – это химия. Да, химия процессов: посмотрел на человеческую самку или самца – гормон выделился: любовь или ненависть, а когда нет ни того ни другого – скука или трансцендентное счастье, то есть безобъектное.

А самое главное, когда алкоголь – вот процесс процессов. Ведь простая вещь, даже йеху в стране гуингмов[1] додумались: брожение веществ и – ввод перорально. А каков эффект: вся русская литература и философия. От оно как, а мужики-то не знают, пьют горькую и получают нирвану после третьего стакана, не сидят, на пуп не смотрят по двадцать лет. И в процессе приема, и до него: предвкушение простого человеческого счастья и переживание его. Море общения непосредственно полевого: из мозга в мозг, имплантация чувств, если хотите. А эффект всеобщего массового изменения сознания: кто свадьбы возил, тот знает, даже трезвого за рулем забирает, а если за столом посидишь, точно огурчика попросишь.

Если, совсем глубоко, нахимичится: ну там после поллитры или как кому, здесь такое демиургичество попрет – не остановишь. Творишь вселенные одну за другой, пока петь не начнешь.

Есть, конечно, и побочка[2], как без нее, летал в космос – плати: закон кармана (это если с санскрита перевести). Утро – вот и расплата. Организм пить хочет: алкоголь в химии тела за насыщение клетки водой отвечает, а когда ты его извне натолкал, то свой естественный алкоголь отказывается работать: спасение – пиво. Здесь, как ты знаешь, важно грань не перейти, а то в «день сурка» попадешь. Сам по себе этот бесконечный день блистает собственной суровой красотой: ты как лосось – поднимаешься против течения жизни, чтобы в верховьях реки трахнуться и умереть. Существенное отличие: тебе только кажется, что ты плывешь, на самом деле – стоишь на месте. И кто-то в черном капюшоне, видны во тьме лишь красные глаза, внимательно глядит, как тает твое тело, в потоке исчезая навсегда. Он знает: скоро наша встреча, узнаешь ты, в чем жизни суть. И с лязгом хоровод несется, и бла-бла-бла – придешь куда-нибудь. Вот этого красноглазого узреть можно после жесточайшего «дня сурка».

А чем отличается химический «день сурка» от простого? Ответ – ничем. Вот снимок дня почти любого, я сам ОТИЗ[3] и ОТК[4]. Глаза открыл – пошел, накосил капустки на хлеб насущный, если богатый – на день грядущий или потомкам на молочишко. Устал, пошел домой, в кабак, в театр – не важно, релакс схватил, потом сон. Хорошо, если с отпрысками пообщаться успел.

А если что-то изменилось: бомжи у метро подрались, к примеру, – это тебе красноглазый привет посылает, моментом в море, а то ведь монотонию[5] схватишь или очень быстро поймешь, что «день сурка» все время.

Ну это я щас глобалю, а если все же вернуться к химическому «дню сурка», давайте назовем его «сюр», чтобы кавычками текст не пачкать, а лучше командировкой, в пику космополитам безродным (здесь снова неразборчиво, лист забрызган чем-то, вроде желтой кашицы) … вообще-то просто запой, хотя кто должен запеть – неясно.

Вот щас все подумают, а очень даже ясно: кто пьет, тот и запоет. Нет, дорогие мои, ничего не ясно. Когда человек поет, то, может, это просто желудок производит энергетическое очищение, так китайцы говорят, если им верить – поет желудок. Но чего же им верить товарям косорырым[6] (дальше неразборчиво). Или как русские говорят – поет душа. Согласитесь, что и желудок, и душа – это части того, кто поет, и не более того. Тогда правильнее говорить, что поет рот, который же и пьет. Такая фигня, малятки[7].

Ну это все пурга, главное, есно история, а не философия. Хотя здесь со мной могут не согласиться всякие зануды, со ссылками на бог весть какие авторитеты, но эдак мы до дела никогда не доберемся.

А дело было так. Мы с Витькой были в командировке, уже довольно длительной, затяжной, можно сказать. Причем начали мы ее, как водится, в кабаке, переехали в баню, из бани – по патриоткам, то есть по бесплатным невестам. От бесплатных к платным, закончили тоже традиционно: на Витькиной кухне, с пельменями и заветренной кетой, тещей сурового лосося (не путать с тешей). Это было путешествие не от виски или, там, джина к водке – нет. Это было путешествие от водки с пивом к пиву с водкой. Жесткое, в общем, погружение – то у меня, то у Витьки даже кессонка[8] случалась с рвотой и обмороками. Надо ли знающим людям объяснять, что накануне мы подкосили капустки – а то как же. Как зеленомордый[9] говорил: не допустят на банкет, когда в кармане баксов нет. Также и пункты командировки ясны: по мере того как таяла капуста и силы, нас гнуло к земле неумолимое притяжение.

Так, на седьмой день, коллеги содрогнитесь, мы сидели и, типа, похмелялись, хотя, если по-честному, просто пили, потому что боялись из командировки приехать. После такого погружения резко всплыть – смерть. И тут полный уроборос (ну кто Пелевина не читал – это змей, который себя за хвост кусает, символ сюра или командировки). Чем длительней командировка, тем страшней всплывать: кислородное голодание взорвет мозг, а нервы за веселье накажут суровой депрессией. Хотя назвать такого уробороса надо мухослон или вечнокайф, по старому анекдоту про слона и муху. Слон говорит мухе: пролети мне насквозь из хобота через жопу. Муха пролетела, слон сказал: «Кайф». Слон ее снова просит, муха говорит: «Ну ладно, только в последний раз». Слон подставляет хобот к жопе и говорит: «Вечный кайф». Если кто считает, что сравнение не очень – типа, слону же хорошо, – рекомендую таким товарищам попробовать муху из носа в рот протащить или нос к собственной жопе подтащить и сравнить ощущения с понятием хорошо.

В общем, сидели мы с Витей, два мухослона, на кухне и молчали: за семь дней все слова сказаны, а впереди неизбежное всплытие – к красноглазому еще рановато, хотя огоньки уже и днем были нехило видны.

И тут тырсь: огоньки придвинулись, и стало мне темно, ну так темно, даже не как в пещере: там просто света нет, а здесь тьма изначальная, в ней свету места нет, и бормотание: «… прецессии равноденствий предшествует полная темнота в течение нескольких дней… при застывании лавы вначале твердеют металлы, и их движение указывает на расположение магнитных полюсов на момент кристаллизации…»

Глава 2

Славен будь, синий путь

А потом бац – вроде свет резкий как от хирургической лампы и вроде как лучше мне стало, чувствую только: фарш точно метну[10]. Только опереться бы обо что или хоть на бок лечь. Повернулся, а ведь я на траве лежу. Парк, что ли, какой. Получше вроде стало – отлегло. Так все ничо, только трава зеленая, а с Витькой мы на кухне были в ноябре, причем живем не на юге, потому очень часто смотрим на вьюги. Конечно, приходилось слышать фразу типа: сели Новый год отмечать, встали из-за стола: за окном – весна; но я думал это так, скорее о быстротечности бытия, а вот гляди ты.

Ну думаю, Вован, все бывает в первый раз, хоть ты и не Вечный жид, а вставать и идти надо. Поднялся, огляделся: место незнакомое, но признаки разгара лета налицо: бабочки, цветочки – идиллия, а главное, атмосфера – в воздухе разлито могучее ощущение отсутствия холода, и кажется, что это навсегда. Я внезапно понял, почему люди покупают теплую одежду, только когда белые мухи начинают летать, – им не хочется верить, что наступит зима. Так же и коммунальщики, просто им веры не хватает, а не предусмотрительности. Все вокруг их критикуют, дескать, они же знают, что зима придет, а чинить все подряд и к зиме готовиться, зимой и начинают. Они просто среди тепла и красоты не верят в зиму – и точка. А то, что деньги украли и перед лицом неумолимой зимы надеются на субсидии из бюджета, – вранье. Это все не про них, у коммунальщиков просто ежегодное обострение кризиса веры – вот так.

А вот что Христа две тысячи лет назад распяли, а он потом воскрес через три дня, тоже все знают, но не все верят – то-то. Но вернемся к бабочкам, им-то чо – порхают, и хорошо им. Народу вокруг ни души. Вот, кстати, интересно, почему не говорят: вокруг ни тела. Да потому, что все же верующие мы, вот почему. Пусто, но в парке этом, довольно заросшем, есть тропинки, и где-то журчит вода, а вода, как объяснялось выше, человеку, только что из командировки прибывшему, просто необходима. Иду по тропинке на звук воды, смотрю – не поверите, – мишка пьет из ручья, да самый обычный мишка, только медвежонок, наверное, – маленький какой-то, c овчарку размером. Я в ладоши хлопнул и тут же подумал: дурак ты, щас мамаша прибежит. Но обошлось, посмотрел на меня мишка с недоверием, и – наутек. Присел я возле ручья, пью и пить хочется, вода холодными шариками внутрь катится – красота. Только тут как будто воду перекрыли: был ручей – стал ручеек, после и вовсе – струйка. Поднялся я да потопал, вода в брюхе булькает, пить все равно хочется – жара, одно счастье – комаров нет. Шаг за шагом – опушка, там дорожка к селению, что-то вроде кремля белокаменного – Суздаль, что ли.

Ну, думаю, занесло. Иду насвистываю, по карманам роюсь – чего с деньгами выяснить. Денег нету ни копья, а одежда на мне странная: порты холщовые, косоворотка. А главное – борода, длинная, окладистая, темно-рыжая, так что я, если что, брюнет. Понял я, что ничего не понял, но некоторые и этого не поняли.[11] И тут что-то у меня с перспективой произошло: вот стали стены каменные и дома увеличиваться, а потом опять уменьшаться, а иду ведь, не останавливаюсь. Потом понял, когда поближе подошел, что это детский городок: домишки мне по грудь, стена чуть выше головы. Потом собаки выкатились – и под ноги, болонки мохнатые мелкие, укусят – что щипнут. Хотя, если по-честному, собак я боюсь, а они меня не любят: всегда на меня лают.

Но эти уж больно мелкие, иду, внимания не обращаю, потом гляжу: карлик смотрит на меня, голову задрал и орет:

– Погляди, какой мужик здоровый!

Ну думаю, тоже мне Бред Питт[12] выискался, хотя росту во мне два метра ровно, Витька, тот чуть повыше будет. Мы когда с ним по улице идем, толпы на голову выше.

А потом у меня прозрение случилось – это не карлик: мужик взрослый смотрит на меня, голову закинул, а росту во мне не два, а все шесть метров.

И тут я понял: допился я – это бред. А в бреду все можно: подхватил я крышу дома – как пушинка отлетела – и на часовню нахлобучил: от я каков. Тут вокруг крик – шум, народишко набежал, – смотрю местные милиционеры поспешают с копьями. Ну, думаю, щас пойдет потеха, возьму за ручку и закину за тучку[13]. Как тут опять чего-то с миром сделалось, и стал я стремительно уменьшаться, упс – и я опять чуть выше остальных людей, только мало того, что в балахоне холщовом путаюсь, еще и вода из меня как из брандспойта хлещет во все стороны, жаль, пожара нет, а то бы залил.

Тут старшой из местной стражи и спрашивает:

– Ты чего, добрый молодец, паскудишь как басурман Тавазский? Вроде нашинских кровей, а ведешь себя как собака Каджикская или, того хуже, Мрассовец или Чих какой.

И тут вот честно, стыдно мне стало, и даже очень, вот вроде вокруг сон, а ведь свои же это.

Ну то, что они свои, они мне сразу и дали понять: заломили руки и давай бока древками копий охаживать, а старшой руками вовсю доказывать, что свой просто в доску.

Ну, я первое время терпел, власть все-таки, хоть и бредовая, а потом и делать ничего не мог: они меня балахоном скрутили и веревками, потянули куда-то: ну, знамо дело, на разбор.

Только в процессе воспитания мне стало очень больно, и понял я, что если это бред, то я его воспринимаю как действительность, и надо его воспринимать так, и воспринимать до выяснения: ни больше ни меньше.

А в отношениях с властью главное – покорность. Я жалобно так, самого чуть на слезу не пробило, говорю:

– Ребята, я сам пойду, не волоките, а.

Старшой обернулся, сбавил шаг и буркнул что-то вроде:

– Оклемался, дурилка.

Бодро тащившие меня стражи порядка тащить стали потише, я даже смог ногами перебирать. Так мы до кремля дотопали, через открытые ворота внутрь вошли и к самому большому каменному дому, тоже со стеной, направились. Мне припомнилось: детинец вроде это называется.

– Что, ребята, к князю, на прави́ло?

Старшой оглянулся, посмотрел прямо в глаза и сказал:

– Не велика птица – к князю, воевода решит, а на прави́ло[14] отправишься, когда в светлице княгини застанут, за непотребством.

Стражи загоготали, и понял я, что язык на привязи держать надо, пока не разберусь, какое слово что означает, семантика, мать их ети. Еще подумалось, что «непотребство» – слово неудачное для того, что они хотели им определить, коитус – вещь, скорее относящаяся к естественным потребностям, просто если нарушаешь какие-то правила при этом, то можешь отправиться на прави́ло. Вернее было бы назвать это незаконством или нарушенством. Но впрочем, где вы видели стражей, которые объясняются на чистом литературном языке и знают слово «семантика».

Прошли мы в детинец, и я поймал себя на этой мысли. Вот ведь надо же – «мы». Я и люди, которые меня избили, волокут с неясными мотивами и, возможно, вообще убьют. И при этом, непостижимым образом, мы – общность.

И в этом было нечто настолько глубоко христианское, что я почувствовал готовность жертвовать во имя чего-то чистого и светлого. И эти чувства настолько захватили меня, что я испытал острую необходимость перекреститься. И тут веревки затрещали, и я снова вошел в старый (или новый) размер. Стражи смотрели на меня, разинув рот. А старшой заорал:

– Самострелы к бою!

Вот тут, как в мультике про Шрэка[15], на стенах, откуда ни возьмись, должны были появиться арбалетчики и напугать супостата до усеру. Но здесь надо понимать, что стрелки на стенах были наши ребятушки, не какие-нибудь, прости господи, англосаксы, а самые что ни на есть от сохи. Поэтому на бравую команду отозвался только один самострельщик: вылез из-за зубца стены с заспанной мордой и вопросом «Чего орешь?». Увидев, что происходит, исчез, распространяя вокруг неприятный запах и удаляющийся звук топота босых пяток.

Старшой не растерялся, давай командовать:

– Ко мне. В линию.

Все три стражника встали перед ним и выставили копья, что выглядело угрожающе, особенно если учитывать, что я стоял перед ними в одной рубашке, без порток. Хорошо, что рубашка была длинная, а то бы я чувствовал себя абсолютно беззащитным.

Но с высоты моего роста они все равно казались мне немного ненастоящими, как солдатики из детского набора.

Вот тут мне вспомнилось недавнее мое состояние общей с ними судьбы, и я устыдился:

– Вы это, того, ребятки, не подумайте плохого, я, это, осознал.

Старшой посмотрел на меня с недоверием, спросил по существу:

– Готов следовать?

И только я собрался согласиться, как услышал громогласный окрик:

– Стоять!!!

Вот сейчас все было четко: по стенам стрелки, на проходе закованный в железо квадрат пехотинцев длинными копьями ощетинился, что твой дикобраз, на улице вооруженные всадники замелькали. А главное, поверх этой суеты и во главе стояли двое богатырей (вот правильное слово) одного со мной роста, а может, и повыше, с ног до головы – в броне.

– Ты чего, Прошка, в кандалы его не засунул?! – рыкнул один из них так, что в ушах зазвенело, и сразу стало ясно, что «стоять» тоже он исполнял.

Крикун был в годах, седой, но видно еще о-го-го, про таких говорят: поперек себя шире. Второй молодой: лицо безусое, смотрел без улыбки, но видно по глазам, что сдерживается. Когда мы взглядами встретились, подмигнул слегка: мол, не дрейфь.

У седого щита не было, но меч на поясе, и булава с руки свисает на ремешке. Молодой со щитом, копьем, на боку сабля. Ну в целом понятно, чем дело пахнет, когда против тебя вот так, а ты в одной холщовой рубахе и без порток.

Плетью обуха не перешибешь, волк медведя не задерет, с сильным не борись, с богатым не судись и прочая лабуда, которой неудачники себя успокаивают, да и раньше я не особо хорохорился, но шалишь! – вот тут, надо полагать, бес меня и попутал, откуда он взялся только, хвостатое чудовище, на святой земле русской, не иначе из чьей-то командировки сбежал.

– Мертвые сраму не имут! – вдруг завопил я страшным голосом и кинулся на все это воинство, откуда только клич этот вывернулся, не иначе из самых глубин загадочной русской души.

Надо сказать, что когда ты большой и сильный, то маленьким и слабым всегда не везет.

Я за копья хвать – опа! – и они у меня в пригоршне, как траву рвешь, некоторые с корешками-пехотинцами, и по стенам этим пучком – на, держи, самострельщики за стеной попрятались, но в грудь пару раз кольнуло, и в ногу – раз, видать, разрядиться все-таки успели.

Тут старый снова голос подал:

– Не стрелять – Лех!

Молодой бросил копье и щит на землю, шлем снял и кольчужные перчатки. Навстречу мне шагнул, поклонился. Ну я тоже – копья наземь, кой-где с их хозяевами. Шагнул вперед и тоже кланяться. Только витязь ждать, когда я поклонюсь, не стал, распрямился и справа, сбоку «по-деревенски» ка-ак даст. Только я его тоже удивил маленько, есть навыки какие-никакие.

Я еще ниже на ногах просел, и такую же оплеуху слева ему – на, держи! – прямо в правое ухо. Он, видать, такой прыти не ожидал от меня, провалился вслед за рукой, но тоже парень не лыком шит: плечом ухо закрыть успел, но на ногах не удержался, на стену крепостную оперся, только зубья каменные – какие во двор, какие наружу – посыпались.

– А ну хорош!!! – громыхнул все тот же бас.

Седой копье молодого с земли поднял и в мою сторону наставил: сдавайся, мол, и столько в его позе было уверенности и силы, что я понял: если даже я в землю зароюсь до самого центра, копье это все равно меня поразит.

А молодой сзади меня руками обхватил – держит. Я его затылком боднуть хотел, да тут свет и погас.

И темень эта как в прошлый раз, и снова голос этот: «И под Сфинксом с целой мордой находится космический корабль, который представляет из себя прибор по усилению психических и творческих способностей. Если в него заходит избранный или бессмертный, он взлетает и садит корабль на вершину пирамиды Хеопса, то временно получает некоторые способности Планетарного Логоса, и нет для него ничего невозможного, все происходит по мысли его. Корабль этот является, по сути, оружием, и последний раз был использован женщиной из Белоруссии для нейтрализации вторжения мистера Серого[16]. Женщина эта, в возрасте двадцати пяти лет, смогла включить корабль, водрузила его на пирамиду и помыслила о том, что все инопланетяне, прибывая на Землю, страдают неизлечимым поносом и хотят вернуться домой. Мистер Серый и его сотоварищи использовали все мыслимые и немыслимые способы борьбы с недугом, в том числе прятались в телах землян, но и оттуда их выдавливали жидкие каловые массы. Тогда мистер Серый и его соплеменники Землю покинули, но теперь другие безвредные и дружественные гости с иных планет на Земле надолго не задерживаются, что не может не оказывать негативного влияния на развитие…»

Глава 3

На Москве-реке городок стоит, а на улицах – окольничие

И снова кухня, и снова Витька, только Витька отрубился и дрыхнет в кресле напротив, я, видать, тоже спал – головой на столе, судя по лужице слюны на клеенке.

Сон уж больно интересный, прямо очень даже. Прямо как не сон. Я б еще поспал, только – ни в одном глазу, прям бодряк бодряцкий. Витьку трогать не стал, судя по лицу, надолго он в ауте, кстати, в ауте не обязательно что за полем, может, он в поле как раз, вот как я щас был незнамо где, но в игре несомненно. Опять же понятие есть: аутентичность, то есть исходящая из первоисточника, соответствующая подлиннику.

Получается, когда человек в ауте, значит, он соответствует своему первоисточнику, тому самому образу и подобию, который Аз есмь. Здесь я на секунду получил вроде бы как паузу или, наоборот, сигнал, и вот-вот произойти что-то должно было, но через секунду это ощущение пропало, и мне захотелось пить и есть, словно мне и правда желудок промыли.

Пошарил, в холодильнике пусто, пиво кончилось, водки – едва-едва на донышке, в общем грустная картина, типа, если нету денег – привяжите к попе веник. Посмотрел я там-сям – наскреб маленько монеток, на пакетик спасения должно хватить.

Ну что, хошь – не хошь, надо вылазку готовить, под лежачий камень портвейн не подтекает. Глянул в зеркало – да вид такой, мягко скажем, поюзанный, пробежный такой видок, по России и СНГ. Мне б побриться-помыться, да чо-то лень. Да и жрать охота, и выпить было бы неплохо. Русский авось – страшная сила, положился на него – и вперед, хоть и мелькнула мысль, что-то из сна, про стражу, но была сметена животным стремлением жрать.

На улице был ветер и моросящий дождик, идти до ларьков – минут шесть. Многие называют такую погоду противной, всякие слова используют с неприятным послевкусием: слякоть, морось, мокрень и т. д.

А по-моему, в самый раз, не особо холодно, сыро, как на море в бархатный сезон. «Ты родилась в синем бархате…» Да…

Надо ли объяснять, что ощущения почти теплой погоды, в ноябре, чисто субъективные, ведь внутри субъекта кровь давит с такой страшной силой, что одним только трением способна не только согреть, но и сырую одежду высушить, куда там тибетцам с их мокрыми простынями[17].

В ларьке народу не было, продавщице явно охота было поболтать, но мне было не до общения. Я купил литровую бутылку водки, три литра разливного пива, банку красной икры, воблы, камбалы, кильки в томате, соленых огурцов, чипсов, соленых орешков, пару лотков быстро завариваемой лапши, сухого картофельного пюре и фиников (люблю сладкое). Ну вот пакет спасения готов, можно в обратный путь.

Когда я вышел на улицу, почувствовал кожей лица (или лицом?) свежий сырой воздух.

Здесь следует разобраться: если кожа сигнализирует мозгу о состоянии воздуха и мозг оценивает, что в связи с этим предпринимать, и затем он же принимает решение, не без участия личности, которая нематериальна и не может считаться органом тела, а относится к области психиатрии.

Получается внешний орган, в данном случае кожа, сигналит внутреннему органу – мозгу, мозг сигналит личности, которая не является органом, но именно она и принимает решение. Выходит, по аналогии с компьютером, тело – это железо, личность – софт[18], а взаимодействие с внешней средой – Интернет.

Хотя Интернет – это у личностей, с легкостью пересекающих моря, океаны и границы: президентов, премьер-министров, прохоровичей и абрамовых, других людей Мира. А у нас – Рунет, Турция с Египтом – не в счет, а кто в деревне живет – и вовсе локалка[19].

И снова у меня появилось чувство, что вот-вот и ясность появится, и пойму я что-то важное, необходимое.

Но тут в пакете успокаивающе брякнуло, в другой руке обнадеживающе хлюпнуло – захотелось выпить. Как мыслью – так и делом: завернул в скверик, сел на скамейку, отхлебнул водочки, надолго припал к пластмассовому жбанчику с пивком, хрустнул огурцом, прошуршал чипсами, оторвал у воблы плавник.

Стало хорошо, прям тут бы и остался, что ни говори: на кухне, у Витьки, душновато. А тут хоть и скамейка мокрая – я пакетик подложил, хоть и моросит, все равно – свежо и приятно, прямо Себастьяном Пирейрой[20] себя чувствуешь, только брезентовой шляпы не хватает.

Припал я снова к живительному роднику: бутылочка – жбанчик, буль, хрусть, мац, чмок – Аллиии-луйяяя!

Захотелось про Рунет и т. д. снова помыслить. И тут Рунет сам пришел ко мне в виде все тех же стражей порядка, только уже местного разлива: без копий и кольчуг – зато с резиновыми палками, с прыщами и скукой на лицах.

Сложения патрульные были отнюдь не богатырского – трое совершеннолетних доходяг в бушлатах не по размеру.

Материализовались они из вечернего тумана, как мне показалось, с легким шипением.

Из уважения к читателю я не стану приводить полностью нашу беседу, скажу только, что добрые отношения между нами как-то сразу не заладились и сами собой свелись к выяснению нехитрых истин и отстаиванию сторонами определенных принципов существования.

Причем вышеупомянутые стороны не проявили должной гибкости и толерантности и свели диспут к банальной драке, которая окончилась вызовом подкрепления и применением специальных средств (наручники). Без ложной скромности скажу, что надеть на меня эти самые специальные средства милиционеры смогли только отрядом из двадцати человек[21], и то только потому, что применили перцовый газ, а у меня на него аллергия: из носа течет и глаза слезятся.

Произошел небольшой обмен любезностями, с моей стороны выраженных во фразах, далеких от перлов русской словесности, но достаточно живописно изображающих происхождение моих визави, их сексуальные предпочтения и биологические особенности; с их – матерной невнятицей, совершенно лишенной, на мой взгляд, фантазии и чувства меры.

Ессно, что закончилось все клеткой, которую люди называют «обезьянником» или «задержкой» в зависимости от того, какую социальную нишу занимают и есть ли на этой нише решетка.

Не знаю, стоит ли описывать хамство власти предержащей или вонь, исходящую от «товарищей по несчастью», – кто сталкивался с машиной правосудия, может и сам живописать все эти прелести, присовокупляя услышанное от других, а то и вовсе – выдуманное. Для тех, кто не сталкивался, настоятельно не рекомендую, поверьте на слово – ничего хорошего там нет, всячески старайтесь избегать подобного опыта. Скажу лишь, что после трудного дня я рухнул на нары, по-местному «шконка», и заснул.

Глава 4

Что здесь, что там – везде бедлам

Когда я «здесь» глаза закрыл, а «там» открыл и увидел лицо молодого богатыря, я даже не особенно удивился: ну сменилась одна буффонада другой и что теперь – попу на британский флаг себе разорвать или на немецкий крест, кому как нравится. Да будет так.

Парень, увидев, что я очнулся, обрадовался, заулыбался, но ни слова не сказал.

Неподалеку был слышен знакомый бас:

– Ты, Прохор, на жопе не елозь, отвечай как есть, ишь ловкий какой выискался, как греков сын, словами играть. Чего тебе насчет громил сказано было: ковать до выяснения. А ты чего – не видишь, не из нашего канона этот, хоть и русский, слава богу…

Тут он обратил внимание на меня и надвинулся откуда-то сбоку – огромный, сердитый, но тон сменил:

– Живой? Повезло тебе, тут наши с перепугу маленько того… переборщили. Единорогом тебя огладили… А на Леха не пялься, немец[22] он у нас, не разговаривает. Самого-то как величают?

Вообще-то зовут меня, как можно догадаться, Владимир, и фамилия имеется очень даже звучная, но показались мне мои имена в местном антураже неуместными. Опять же разрядить ситуацию захотелось, хотя шутка, признаю, – так себе.

– А зовут меня Василь Трымай[23] Лоха.

– Васька Тримайло? – на русский манер игнорируя «ы» и на английский – «х», переспросил старый богатырь. – Не слыхал… Видать, недавно у нас… Православный?

Мне захотелось вскочить, вытянуться и гаркнуть: «Так точно!!!» Но старый, видимо, по глазам понял мои намерения, рукой удержал, но глазами потеплел: понравилось ему.

– Лежи не дергайся, завтра встанешь, не раньше. Меня зовут дядька Осетр, а по крещению – Георгий. Воевода я здесь. Пошли, Лех, пусть отдохнет.

Оба вышли, я полежал и ощупал голову: голова была обрита, на макушке – огромная шишка, на верхушке шишки кровавый струп. Странно, но голова не болела абсолютно, и такое ощущение было, что я слегка выпивший.

В комнату вошла молодая девушка, почти девочка, хотя точно сказать трудно, поскольку она была росту самого обычного, девичьего.

Когда она поворачивалась из стороны в сторону, из-за спины показывалась длинная и толстая рыжая коса. Но лицо было чистое, без конопушек, не то чтобы красивое, но очень доброе и милое, голубые глаза светились интересом. Девушка была в домотканой рубахе и синем сарафане, я прямо залюбовался, такая она была естественная и привлекательная в этой простой русской одежде. В руках она держала большой ковш с темной жидкостью.

Подошла ко мне, вопросительно посмотрела в глаза, протянула ковш. Я его взял, попробовал – квас, да вкусный такой. Я одним глотком ведерный ковш выпил, девушка глаза округлила, но молчит. Я тогда сам заговорил:

– Здравствуй, красавица!

– И ты здравствуй, добрый молодец!

Тут до меня и дошло, что нельзя ей первой заговаривать – не принято.

Поболтали о том о сем: ты как, да я – в порядке. Такой разговор мозг не напрягает, можно посмотреть на собеседника, а на эту девушку я бы все смотрел и смотрел. И имя такое необычное – Заря.

Всегда мне нравились блондинки, опять же джентльмены их предпочитают, а вот поди ж ты, рыжая, а такая прелесть. Хотя речь тут даже не о прельщении или соблазнении. С такими девушками хочется просто быть, защищать их и заботиться о них. Если без лишних слов, то я влюбился. Без памяти. Да, все, что было до этого, лишь слабое подобие чувства, которое захватило меня без остатка в эти мгновения. Я только теперь понял, что итальянцы называют «ударом грома».

Я пытался острить, но получалась всякая чушь типа: кто в армии служил, тот в цирке не смеется. Девушка по тону, конечно, понимала, что я шучу, и виновато улыбалась: не понимаю, дескать, но все равно молодец. Когда она вышла, я испытал двоякое чувство: облегчение, что вот она ушла и валять изо всех сил дурака больше не надо, и огорчение, оттого что не вижу ее.

Денек я отлежался, все это время Заря ухаживала за мной, только чушь я больше не нес, тупо молчал и потел, вел себя как восьмиклассник, но ничего поделать с собой не мог.

Повреждения у меня были не смертельные: три дырки от стрел, две в груди, одна на бедре, да шишка на голове от выстрела из пушки-полковушки с громким названием «единорог». Штаны мне новые Лех притащил и лапти: все по размеру.

На второй день начал вставать, прошелся по детинцу, везде суета, народец снует – видно, все при деле.

Зашел к пушкарю: здоровенному для обычного человека (я уже начал различать) хохлу, в расписной рубахе, в красных шароварах, с оселедцем[24], хоть сейчас на картинку, правда, без серьги в ухе, видно, что сестры-братья у него есть[25].

– Здорово! Как жизнь? – поприветствовал я стрелка.

– И ты здравствуй! А так и здоровее видали, и то не убегали! – пошутил в ответ хохол.

– Спасибо за точный выстрел!

– Да не за что, я промахнулся.

Поболтали за семечками[26], имя свое он мне не сказал, в Хохляндии в розыске, потому и в Россию сбежал. Чего натворил, рассказывать не захотел, я особо и не спрашивал. Захочет, сам расскажет. Кличка у него Кудло, главным пушкарем у князя Всеволода числится. Показал мне свой арсенал, я чуть не расхохотался: два единорога, мортира и небольшая пушка для стрельбы каменной картечью – тюфяк. Я ему немало рассказал про артиллерию своего мира: про нарезной ствол, про снаряды и капсуль, про патроны.

Кудло был в полном восторге. Он даже дар связной речи утратил: только ойкал да айкал. Притащил мне какой-то пергамент, попросил нарисовать. Я, конечно, чем смог помог, только чертежник из меня тот еще. Но, надо сказать, Кудло все понял, пожал мне руку и побежал в сторону кузни. Кстати, слово «артиллерия» произошло от английского «лучник» – арчер.

Поболтался еще по двору, занятия себе не нашел и двинул к дому, там меня ждал обед. После обеда, как водится, заснул, с некоторой опаской. Но заснул без сюрпризов, проснулся как человек.

Так прошло еще два дня, бродил, болтал с местными. Кудло из кузни почти не выходил, с энтузиазмом колотил по багровому железу, что-то там мастерил.

На третий день ко мне зашли Осетр с Лехом, попросили пойти с ними. Пришли на майдан, и Осетр предложил с Лехом на кулачках потягаться: ну ясно – проверочка.

Лех особых ухищрений не использовал, шел вперед, нанося размашистые удары руками то слева, то справа, то снизу, ногой норовил пнуть в голень. Бокса он не знал, но когда промахивался, то раздавался звук, как будто розгой машут – вжик, вжик. А если я принимал удар на предплечье или плечо, все тело сотрясалось, и если бы не развитое за годы тренировок чувство равновесия, я бы наверняка оступился или упал.

Он очень быстро понял, как я нырком вниз ухожу от его бокового удара, и перестал проваливаться, да еще сразу стал бить другой рукой снизу. Я начал пыхтеть и задыхаться (все же пьянки и излишняя жратва не приводят в хорошую физическую форму). Я встретил его пару раз в корпус, в солнечное и в печень. Правда, результата особого это не возымело, Лех хоть и снял броню, но как будто сделан был из железа, только крякнул в ответ и стал бить чаще и быстрее, изнуряя меня. Я отвечал короткими прямыми и боковыми ударами, но в челюсть или в нос попасть не мог.

Удары мои, если и проходили, то вскользь, он мне в голову тоже ни разу не попал. Но ситуация в целом была угрожающей. Я ощущал, что устаю. Пот стал заливать глаза, несмотря на полотняную повязку, я стал реже отвечать Леху.

А он как заведенный наносил и наносил свои удары, как будто гвозди вколачивал, причем стал их наносить в одному ему известном порядке – то слева, то справа, то два подряд с одной стороны. Долго так продолжаться не могло, и я все-таки пропустил справа увесистую плюху, аж в глазах потемнело.

Но тут и Лех ошибся, руки опустил, видимо, посмотреть захотел, как я падать буду, и я тут же ему провел прямой в челюсть. И снова он меня удивил: поняв, что не успевает увернуться, он стал падать назад на спину, одновременно выставив вперед ногу, на которую я наткнулся, и мы разлетелись в разные стороны.

Тут дядька Осетр поединок наш, к моей радости, прервал.

– Рано тебе с Лехом-то на равных, хотя кой-чо умеешь, раз целых полчаса продержался. Но ты, как крестьянин, силен, но не вынослив, и нет в тебе настоящего стремления к победе. Стал быть, в обучение к Косматке пойдешь. Заодно и воинский урок освоишь. Токо сразу предупреждаю: ты черных мыслей про Косматку не думай, он у нас все слышит. Ну, с богом, Лех, отведи.

Я еще подумал: собраться бы, с Зарей повидаться. Но виду не подал: дисциплина, да и с Осетром особо не поспоришь – уж больно дядька серьезный.

Глава 5

Где леса, там чудеса

Лех пошел вперед, и я следом. Лех шел размашистым шагом, крепко ставил ногу, я заторопился. Шли молча: я устал, и говорить не хотелось, Лех тишину сохранял по понятным причинам. Очень быстро мы вышли из Славена, пересекли посады, углубились в лес.

Я подумал: вдруг зверье, а мы без оружия, а потом даже стыдно стало: два сына неба идут по лесу и волчишек боятся. Да от нас, поди, такие толчки по земле идут, что все зверушки на стрельбище не подойдут.

Вот надо же – «стрельбище», то есть на выстрел из лука, я уже и думать стал как местные. Хотя, признаться, уютно мне здесь, как будто домой вернулся. Идем по лесу, птички поют – благодать! Взять бы топор и где-нибудь здесь, подальше от всех, срубить себе дом и баньку, Заренку с собой позвать и поселиться здесь. Я от этих мыслей – иииих – даже зажмурился, так мне хорошо стало. Но тут же споткнулся и вернулся на землю. Может, у Зари жених есть из нормальных, да и как мы с ней… Ну в общем, есть проблемы…

Когда стоишь перед группой агрессивно настроенных личностей, втайне радуешься, что размер у тебя вот какой, а иной раз, поди ж ты, думается: а был бы как все, может, оно и лучше.

Задумался я и налетел на Леха, потому что тот резко остановился и прижал палец к губам: тихо, мол.

Я прислушался к звукам окружающего нас дневного леса, но вокруг было столько всякого пения, шуршания и прочего звучания, что я ничего не смог понять и только молча ждал решения Леха. Лех показал мне на придорожные кусты. Я их аккуратно переступил и залег. Лех мне кивнул, тихо двинулся вперед и быстро исчез из виду. Не было его довольно долго, с полчаса, а потом он вернулся и жестом велел следовать за ним, только пошли мы с ним прямо через лес, все глубже углубляясь в чащу.

Здесь уместно привести «Сказания лесных эльфов» – историю Зуафара:

«В Ивовом распадке жил эльф Тарнак, из дельных мужей. Он отстроил большой хутор и назвал его Колючим Шаром, потому что стены были из колючих кустов. У него была жена Гудрин и трое сыновей Тужар, Джаган и Зуафар. Парни росли пригожие и многообещающие. Как то заведено у лесных эльфов, сыновья ходили в лесную стражу. Пришла очередь младшего – Зуафара. Он с братьями пожевал таркана, чтобы не хотелось спать и слух обострился, и отправился охранять хутор, на западные склоны Ивового распадка.

Зуафар постоял в густом подлеске, ожидая пока таркан начнет действовать. Через десять выдохов он услышал лес: каждый шорох, каждый запах, который приносил ветер. Даже землеройки в земле стали ему понятны. Теперь пришла очередь обоняния и зрения, на все есть свое растение. Подошел Зуафар к огромному ясеню, малому Иггдрасилю[27], взял тонкий второй корень[28], заострил его и вонзил в руку. Через двадцать выдохов он вынул корень из руки и упал, так сильно сок древа древ стиснул его вены. Когда поднялся, стал силен как дуб и всевидящ, как будто сидел на вершине горы. С каждым шагом пальцы ног его уходили в землю и пили воду земли, волосы уходили в небеса невидимой кроной, впитывая солнечный свет, руки легко скользили вдоль тела, ощущая стволы его братьев. Теперь готов был лесной стражник.

И так вышло, что в ту пору черные мрассу шли на Славен через лес. Зуафар их услышал, и почувствовал, и смотрел на них глазами лесных соек, и чувствовал их запах носами волков. Мрассу не угрожали Ивовому распадку, что взять им с эльфов. Да и если подошли бы они близко, никогда бы не увидели Колючий Шар и его жителей.

Как только Зуафар почувствовал чужих, подошел к осинам, обнял своими новыми руками первый встретившийся ствол и прижался «кроной». Понеслась весть отцу и братьям. Затих Колючий Шар. Слились эльфы с ивами, одеревенели лица, руки и тела, затихло дыхание и стук сердца. Дышат телом, как деревья корой, – не шелохнется воздух, не дрогнет рука, дети леса слились с Отцом[29].

Через лес двигалось огромное войско мрассу, впереди ехали шаманы Бархудара и гнусаво взывали: «Старый лес, дикий лес, пропусти. Ни к тебе, ни за тобой, ни за детьми твоими идем, едим свое, пьем твое, жжем твое. Нас прости и пропусти, за то не возьмем твоих зверей, а сожжем только сухое, дерева живого не срубим, ни олененка не сгубим, за проход дадим тебе мед, за обогрев оставим хлеб, за водицу положим крупицу». На полянах складывали обещанное: хлеб, мед, крупы.

Что ж, доброму гостю всякий рад. Зуафар осмотрел дары, держал волков подальше от скота мрассу, мышей – подальше от припасов. Не метал деревья и камни под ноги лошадей. Раз не вредят, пусть идут, куда собрались, то дела людские.

Но в лесу были не только мрассу, с их конями и скотом. Огромный человек, из сынов грома, таился в кустах, бесшумно скользил за караваном. Не взывал и ни о чем не просил, опасный и без оружия, натянутый как тетива лука. Но – великая удача! – не было при нем ни коня, ни собаки[30]. Среди эльфов не рождалось сынов грома более ста лет. Зуафар последовал за неосторожным. Эльфам он может пригодиться. Но он, встретив собрата, ушел на болотистую равнину, а там сыны леса не имеют власти».

Очень скоро все тропки закончились, и мы ломились через сплошные заросли с хрустом и пыхтением, пока под ногами не захлюпала холодная вода и не появились заросли осоки, аира и росянки. Вокруг была ровная как стол открытая местность, простирающаяся до самого горизонта, и на этой заболоченной равнине на самой середине стояло сооружение в виде усеченной пирамиды, с домишком на вершине.

Лех показал мне на пирамиду, перебрал в воздухе указательным и средним пальцами и показал на себя, мол, пошел я, сильно стиснул мою руку и почти бегом удалился в лес.

Я, разбрызгивая воду и лягушек, двинулся к пирамиде, которая вблизи имела вид четырех сходящихся лестниц, в точке схождения имелась площадка с домом, напоминающим мавзолей.

Все это было размером мне под стать, то есть домишко Косматки, в аккурат – зиккурат, здоровенный каменный рукотворный холм. Всегда меня восхищают творения человеческих рук, неважно, что передо мной – ДнепроГЭС или, скажем, детская игрушка. Ведь может же бесхвостая обезьяна, когда захочет.

Подниматься на зиккурат оказалось делом нелегким, когда добрался до верха, запыхался напрочь. Наверху никто меня не встречал, на мечах провериться не предлагал и пандой не называл[31]. Площадка была довольно обширная, на ней помещался большой каменный дом, сложенный из огромных блоков, таких же, из которых сделаны лестницы, а неподалеку стояли несколько деревянных и глиняных грубо исполненных скульптур, изображающих воинов: кто с мечом и щитом, кто с копьем, кто с топором. Воины размеров были разных – кто с меня ростом, кто с обычного человека.

Я подумал: «Косматко, ты где?»

– Да здесь я, здесь! – раздалось откуда-то снизу.

Косматко оказался небольшим старичком, сухим и заросшим. Его волосы и борода составляли как будто единое целое и каскадами ниспадали до самого пояса. Вообще старичок мне понравился: опрятный такой, волосы чистые, рубаха свежая – нормальный такой дедушка-лесовик.

– Я… – хотел я рассказать о себе и зачем пришел, да только дедок меня тут же перебил:

– Головка от фуя – так вроде в твоем каноне шутят, ты стой, не дергайся и молчи, я сам разберусь… – Тут дед с лица сменился и забормотал: От оно как значит, а я-то дурошлеп… Ты постой, постой я сейчас.

Тут Косматко куда-то пропал ненадолго и вернулся с огромными красными сапогами и кожаным кушаком, которому любой цыганский барон бы позавидовал.

– На, держи, владей по праву.

– Это за что же?

– За «Матрицу», вот за чо.

– Так за нее братьям Вачовски спасибо сказать надо. Фильм классный.

– Ты пойми, что из канона сюда человек приносит, за то ему и спасибо, ты, к примеру, новый способ обучения принес. За то тебе – почет, и опять самому же проще будет.

– Не понял…

Косматко мне сапоги и пояс с поклоном протянул, я с поклоном взял и, как только их взял, почувствовал головокружение и почувствовал, что вспоминаю вроде как будущее, только с большой скоростью. Можно только какие-то моменты зафиксировать: то меня огромный пес по лесу гонит, а у меня к ногам куски мяса привязаны, то я воду по лестнице Косматко таскаю, а он у меня на плечах сидит и погоняет. То я с огромным мечом, то с топором, то на коне (где ж такие кони есть-то). Не знаю, сколько это длилось все, но когда прекратилось, почувствовал я, как тело налилось силой и ловкостью, руки покрылись мозолями, и лихость так-а-а-ая, что я даже закричал:

– УУУУУУррррррраааааааааааа!

Косматко только усмехнулся и сказал:

– Ну-ну, угомонись, все болото переполошишь. Сапоги-то с поясом надень, ты теперь – воин. В двух словах если, все то, чему я тебя научить должен был в течение года, а то и двух, я тебе прямо в башку вложил. Теперь дело за тобой, заступник земли Русской. Беги пешим пока, коня и оружие тебе Осетр справит. Хотя постой, матрица матрицей, а проверить надо.

Косматка сделал шаг назад и резко выкинул руку вперед, в воздухе блеснуло, и тут все вокруг изменилось, звуки загудели в нижнем регистре, и я увидел нож, летящий мне прямо в грудь, только он висел, оставив в воздухе красивую серебристую полосу, как реактивный самолет. И тут же зашевелились все скульптуры, стали двигаться ко мне, подняв свое оружие. Вот, значит, как: проверочка.

Я ножик из воздуха взял и с ходу его в деревянного истукана с топором воткнул. Правда, на истукана это не произвело никакого впечатления, как бежал, так и продолжил он движение. Надо сказать, двигался он на удивление легко и быстро, хотя звуки продолжали дудеть в низком регистре. Но тут мое тело и решило демонстрацию навыков устроить. От топора я увернулся и за топорище хвать, закинул руку истукана себе на плечо и поклонился, да так, что он вместе с топором и щитом пролетел метров пять и на глиняного истукана с копьем рухнул, да с такой силой, что оба на запчасти рассыпались. Причем глиняный – в пыль, а деревянный просто бревном стал. Тут и остальные подоспели – успевай, поворачивайся. Как давай эти болваны всяческим оружием в меня тыкать – беда.

Я от меча увернулся и сразу мечнику под ноги скок, где я только что стоял удары – бух-бух, я глиняного мечника за ноги хвать и по болванам: получи, фашист, гранату от советского солдата. Парочка рассыпалась, да вот беда, тот, который в руках был, – в пыль. Понял я: надо деревянного хватать, он в руках бревном станет, все покрепче. И тут что-то со зрением моим стало: мир стал как будто нагромождением цветных нитей, и все вокруг еще замедлилось: серые нитки болванов, в руках у них черные отрезки – оружие, а к болванам желтые нити тянутся к оранжевому силуэту за домом: Косматко, а рядом с ним – еще болваны, только отрезки у них в руках какие-то другие, и вдруг осенило: луки, и у Косматко в руках тоже лук, только красный, и стрела на нем алая: прямо в меня целятся. Ну, думаю, щас я вас удивлю маленько, схватил деревянного болвана, тресь им по другому деревянному, положил одного на другого, схватил за грудки третьего и на один край деревянного вскочил, а по другому краю этим, который в руках, бабаах!!! Одним махом через дом перелетел. Еще посмотрел, какая на нем черепица красивая – синяя керамика! С другой стороны дома приземлился за спиной Косматко. Схватил его сзади за шею, он лук потерял, и болваны все на землю попадали: напугался, видать. А потом смотрю не напугался – отрубился, там ему на шее пережал. Но, слава богу, дышит – жив Косматко.

Я его на завалинку положил, водичкой из лужи брызнул, захлопал он глазенками и с хрипом выдохнул:

– Ты это, потише, витязь. Люди кругом, а не монастры какие из ваших киношек, ты тут Халка[32] не устраивай. И еще чего это за нитки ты видал, я этому тебя не обучал. Кстати, ты чего из этих картинок понял?

– Понял, что ты всеми этими дуболомами управлял и что стрелять в меня собирался, ну то есть экзамен, как я понял, по полной программе.

– Ну и ладненько, и хорошо.

Косматко заметно повеселел и хлопнул меня по плечу своей сухой ладошкой. Хлопок вышел такой мощный, что я с корточек на задницу плюхнулся.

– Давай, витязь, пойдем отобедаем и в путь. Тут шептун прилетел от Осетра: Славен черные мрассу осадили, аккурат после того, как тебя ко мне отправили. Так что придется тебя приодеть слегка, да хошь ни хошь коня все-таки дать придется. Но конь – это мой, – с неожиданным нажимом сказал Косматко и уже спокойнее: – С тобой поеду, за Кауркой присмотрю. Пойдем посмотрим, чего тебе по размеру-то есть.

Зашли мы с Косматкой в его дом, хоть и большой, и, видно, старый, а чисто везде, и пахнет хорошо – вроде травами какими-то.

А в комнате мебель разная и на таких, как я, и на Косматку есть, видно, были предшественники-то ростом не мелкие. Я за стол присел: брюхо не отваливается, напрягся, в живот потыкал: камень, все кубики на месте, как-будто снова молодой.

– Слушай, а как так…

– Ты, Тримайло, меньше думай, больше делай. А если тебе про то, как тело твое натренировалось, когда я тебе знания прямо в башку посадил, интересно, то я тебе отвечу – не знаю. Самому бы разобраться, раньше я такого не делал. А может, так: «В боренье с плотью дух всегда сильней, когда рабом не следует за ней»[33]. Там разберемся – не до этого сейчас, отечество в опасности. Щас пожрем, тебя приоденем – и вперед.

Сели мы за стол, каждый за свой. Тут в комнату вошла женщина размером мне под стать, поставила передо мной чугунок с кашей, такой же, только размером соответственный, перед Косматкой. Посмотрел я на нее: экая силища. Хоть ростом пониже меня, но крепкая, широкоплечая, видно – ловкая.

Зная, что первой не заговорит, поздоровался, однако ответа не получил: молча поклонилась – и снова на кухню. Вернулась с хлебом и молоком.

Поели молча, каждый о своем думал. Я вот лично думал, какая еда вкусная: и не ел давно, и натурпродукт, молоко чуть в горле сметаной не стало, а хлеб ржаной сладенький. Как поел, подумалось: жизнь налаживается в маленькой провинции Ху-Нань, от, и женщины тут есть любых размеров.

После еды повел меня Косматко на улицу, там с другой стороны дома – отдельный вход: кладовая. Там по стенам оружие всякое, доспехи, просто всякий железный хлам, в углу – горн, тиски, всякие клещи-молотки. Нормальный такой гараж.

– Ну, ты давай командуй тут, я к Василисе схожу, насчет одежи распоряжусь.

Здесь надо сказать, что я и в принципе мужчина не без рук, а тут еще Косматкина наука, я и не заметил, как стемнело, а был уже экипирован и вооружен по полной: меч по руке подобрал, подогнал, копье по росту, наконечник что твой меч, булаву, несколько ножей метательных, кинжал, саблю, две кольчуги: одну облегченную – вроде футболки, вторую на английский манер, с капюшоном и длинными рукавами – подол – до пят, две брони: одну полностью стальную, другую – кожаную с булатными бляхами, два шлема, лук со стрелами, ну и мелочь всякую: рукавицы кожаные, запасную тетиву, тул и прочая, и прочая – целый мешок.

Косматко зашел, поглядел, одобрительно крякнул, весело сказал:

– Совсем разорить решил, по миру пустить.

Видно, что для порядку ворчит, но я все ответы знаю:

– Свои люди – сочтемся!

– Ладно, свой, пошли с Каурым познакомлю.

Снова вышли мы из дому и через еще один отдельный вход вошли в конюшню. Вот тут следует использовать какой-нибудь литературный штамп, как-то: дохнуло теплом и навозом, но на улице лето и вообще тепло, а конский навоз пахнет где-то даже приятно, если в него особенно не лазить.

В загоне стоял рыжий конь, не красный, а именно рыжий красавец, огромный, мне под стать, могучий, как першерон, только еще больше. Глянул он на меня своими огромными глазами, и я понял, почему Косматко так на слове «мой» нажимал. Быть владельцем такого прекрасного животного – особое ощущение. Я пожалел, что не захватил с собой ни горбушки, ни морковки, но Косматко меня оборвал:

– Это тебе не говно возить, а конь богатырский. Он свободен, куда хочет идет, что хочет берет, кто не понравится – куснет, а не поймет – прибьет.

И действительно, двери в конюшне были настежь открыты, а у загона их вовсе не было. А перед мордой у Каурого были к стене прикреплены несколько корыт: с овсом, с водой, с морковкой, с сеном, с пшеницей, с репой, с солью и с яблоками.

Рыжий конь шагнул ко мне и положил мне морду на плечо.

– Гляди-ко ты, признал, – удивился Косматко.

Тут к нам присоединилась могучая дева, одежду принесла: три рубахи белые с вышитым воротом, пару черных шелковых штанов и – шик – алый шелковый плащ с тесьмой и золотой сустугой[34], с огромными сапфирами. Плащ я тут же напялил – не удержался.

Косматко откуда-то приволок седло, и Василиса его на Каурого надела. Я было сунулся помочь, но тут как раз тот случай, когда посмотрит – ножом погрозит, так глянула, что я чуть не отскочил.

Седло есть – уздечки нету. Как править, непонятно.

– Коленями и правь. Да и то не особо старайся, ты, главное, понимай, куда попасть хочешь, а Каурый и сам разберется. Ну что, вечеряет, поехали уже.

Взобрался я в седло, Косматко сзади приспособился, за луку седла взялся, ему Василиса узелок подала, приобняла его одной рукой на прощанье, я еще подумал: ага, а что ага, сам не знаю.

Ну тут мне не до чужих отношений стало, Каурый мысль, видно, мою про Славен уловил и взял с места в карьер. Ну уж взял, так взял. Я чуть с него не грохнулся. И понесся Каурый, да с поскаком, замелькали только картины смутные: то вроде болото Косматкино, а вот уже и осины с березами, а вот уже и дубы стоялые возле Славена белокаменного.

Здесь Каурый на рысь перешел, и увидел я силу вражескую, до самого горизонта дымы от костров и шатры, а меж шатров от мрассовцев – черным-черно. Ну ничо, сщас пересчитаем.

Косматко тут и говорит:

– Ты, богатырь, спесь удержи – на все свои правила есть. И мрассу их чтят, и мы. Ночью боя нет, завтра будем биться. Ставь копье, чтоб видно было, и – спать. Утро вечера мудренее.

А я подумал: во-во, точно не мудренее, а мудрёнее, то есть что с вечера не сделал, то утром сложнее будет. Но когда трудности останавливали китайских комсомольцев.

Хотя, признаться по-честному, ломить силу вражескую никакого желания не было. После такого-то дня, сами судите: поединок с Лехом, переход к Косматке, обучение, экзамен да еще эта гонка на Кауром – все это вымотало меня до донца. Поэтому я рухнул наземь и заснул, как будто не спал долгие годы.

И вот тут снова тьма и голос: «А во время бедствий, которые сопровождают прецессию равноденствий, Носители Знания в количестве около тысячи человек ожидали в том самом корабле, который впоследствии был с замечательной эффективностью использован женщиной из Белоруссии против инопланетных захватчиков. В результате смены полярности ряд крупных островов на юго-западе планеты, которые некоторые, с позволения сказать, специалисты относят к единому материку, ушли под воду, а на северо-востоке, напротив, появились. Ряд появившихся островов стали называть Цепь Правды. Впоследствии на этих островах был проведен уникальный эксперимент над «новыми людьми».

В результате бедствий человечество деградировало до самых глубоко материальных слоев существования. Часть выживших с континента Азия переплыли на Цепь Правды и стали проживать там, ведя натуральное хозяйство и практикуя групповые браки. Самцы человека стали объединяться в огромные стаи и охотиться, иногда уходя из дома на несколько месяцев, некоторые из них специально не возвращались домой, кочуя от группы к группе, переплывая с острова на остров, иногда присоединяясь к какой-нибудь групповой семье имени своего тотемного животного. Эти группы очень быстро уничтожили всех зверей и животных, так и не позволив самкам создать животноводство из-за особой прожорливости, присущей всем представителям новой цивилизации.

Часть групповых семей стала переселяться на континент, из-за систематической нехватки пищи ведя захватнические войны.

Выходцы с островов отличались высоким ростом (до двух с половиной метров) и другой физиологической особенностью, которой отличаются и современные бушмены: член у мужчин находится в состоянии постоянной эрекции. Данная особенность вызвала разночтение между названиями, которые дали пришельцам жители континента: женщины называли их сынами грома или сынами божьими, а мужское население – гогами (на тогдашнем языке гог – мужской член).

Женщин с островов жители континента называли одинаково: магоги (от мать гога)».

Глава 6

Пакет спасения

Когда я открыл глаза, то увидел исцарапанную надписями серую стену и понял, что проснулся оттого, что меня за плечо трясет человек в милицейской (или уже полицейской?) форме и что-то орет.

Я ни слова не понял из его воплей, выходило у него что-то вроде:

– Я м-аать твоюю, тебяяя, убыть час назад, вставай и дергай! И по фиг мне все, нельзя больше!!!

По-видимому, милиционер (или все-таки полицейский?) был в стельку пьян[35], но спорить было глупо, и я позволил вытолкать меня на свободу взашей, правда, на прощание пропел пару рулад, сладких славянскому уху, когда славяне не в духе.

Хотел пустить еще вонючих ветров, но меня уже выставили. Денег, естественно, не было, еще и посетило удивительное желание закурить. А не курил я лет десять, наверное, но навеяло: «…и я откинулся такой базар-вокзал: глазел на шлюх и мирно кушал пончик…» М-да, русский шансон, это вам не вздохи на скамейке: «…и на руке расцвел, с чайками Магадан…» И все эти «Владимирские централы» с такой силой нажали мне на черепную коробку изнутри, что я затряс головой и испытал чувство падения и безысходности от внезапного понимания тускло-нецветного восприятия окружающего мира тех людей, которые пишут такие песни, и тех, кто ими наслаждается.

Воистину прав Патанжали[36], что снизу миров не существует, есть только уровни сознания, а спуск в нижние слои этих уровней и есть ад кромешный о семи кругах.

Захотелось встать на колени и покликушествовать в стиле Данте Алигьери: а круги те холодные, обмороженные. От одного до другого иди-иди, не дойдешь, не доедешь, в каждом круге-то смотрящий сидит, покрикивает. А в деснице-то[37] у него плеточка, а в шуйце-то[38] вазелин: знай себе – наказывай…

Думаю, неплохую выручку бы собрал с сердобольных христиан. Нищих много на Руси, а блаженных – единицы, опять же идея оригинальная, никаких там: сами мы не местные, дайте денег на обратную дорогу и т. д.

Не знаю, как вы, но я нищим денег всегда даю, бог тебе дает – «за что» не спрашивает, и ты не думай, просят – дай, если есть.

Если нет – сопереживай на секунду.

Вот здесь надо сказать, что если выложить самому себе всю правду начистоту, то хорошего кому-то сделать, хотя бы и самому себе, получается немного, поэтому стремиться к этому следует специально, а то случай может и не представиться. Если вспомнить все, что ты сделал плохого или что тебе плохого сделали, то списки получатся значительные. А вот список добрых дел собственного изготовления до обидного скромен. От таких мыслей мне сильно захотелось облагодетельствовать все человечество, пусть даже и против его воли. Но, решив начать с кого-то конкретного, я вспомнил про Витьку. Меня даже в пот бросило – черт, я же его там оставил даже без денег, запертого в квартире. А ведь он командировочный!!!

Да, ни денег, ни «пакета спасения», а спасать Витьку как-то надо. Отделение от ларька и Витькиной квартиры недалеко, и вспомнил я про торговку, которая побеседовать хотела, а я торопился похмелиться и общаться не стал. Между размышлениями и действием время нужно неутомимо сокращать: это и есть решительность. Я почти бегом влетел в ларек. Но здесь меня ждал неприятный сюрприз: за прилавком был парень, который с неприязнью взглянул на мой расхристанный вид: драка с милиционерами и пребывание в кутузке не прибавили мне привлекательности. Парень несколько секунд рассматривал меня, а потом опустил руку под прилавок: видно, нащупал «тревожную кнопку». Новая встреча с городской стражей не входила в мои планы, и я молча вышел из ларька. Да и что я мог ему сказать: у меня командировочный друг заперт и страдает? Вряд ли он вошел бы в положение, хотя не попробуешь – не узнаешь. Я решительно развернулся и увидел через стеклянную дверь, как тот парень вынул руку из-под прилавка. В руке был обрез охотничьего ружья. Из него он целился куда-то вниз и широко разевал рот: орал на кого-то. Я тут впал в легкий ступороз[39], согласитесь, для одного дня многовато, теперь вот скачок[40]. Стою и глазею через дверь, как он там орет, и в этот момент мне в левую лопатку уперся ствол и хриплый голос вежливо предложил: «Давай, дяденька, внутрь, не стесняйся!» Я и глаз скашивать не стал, резко повернулся вправо боком и по ходу движения выбросил руку сверху вниз, почувствовал, что попал и кувыркнулся с крыльца ларька прямо на асфальт, приземлился на колени и локти и на карачках судорожными скачками убежал за угол.

За спиной грохнул выстрел, посыпалось стекло, потом еще один. Я снял куртку и высунул рукав из-за угла. Никакой реакции. Спрятал рукав, высунул полкуртки. Тихо. Аккуратно выглянул: парень, который меня вежливо приглашал, сидел на корточках, держась руками за лицо, рядом валялся такой же обрез, как у его дружка внутри ларька, стволы дымились. Стеклянная дверь разлетелась на осколки, но было тихо, парень только слегка поскуливал, видимо, сдерживался, чтоб лицо не потерять. Хотя как же он его потеряет – вон как вцепился.

Однако раненый, или, вернее, стукнутый, меня волновал мало, но вот где его напарник? Я быстро на цыпочках добежал до следующего дома и осмотрелся: ларек был как на ладони. Второй двери не было, значит, он внутри. Я решил подождать: все равно не выдержит – побежит, время не на него работает, выстрелы наверняка слышали, кто-то уже в милицию звонит.

И точно, через минуту из ларька выскочил парень, ошалело оглянулся, что-то крикнул своему подельнику и метнулся во дворы. Второй так и остался сидеть на корточках.

Ну все, операцию по спасению Витьки следовало начинать незамедлительно. Пробегая мимо неудачливого разбойника, я подхватил обрез, открыл патронник и ударил прикладом об лестницу. С удовлетворением услышал характерный хруст: теперь не постреляешь, гаденыш.

В ларьке повсюду валялись осколки стекла, и казалось, что ходишь по снегу: хрусть-хрусть. За прилавком лежала бездыханная продавщица, я ее тронул за грудь – живая! Знепритомнила[41] просто. Где что лежит, мне напоминать не надо, по-прежнему маршруту пробежал: водка, рыбка, финики, пиво… и бегом на выход, дал себе при этом клятвенное обещание, что расплачусь с процентами при первой же оказии. Все равно было неприятно, тут бы женщине помочь. И вот тут я понял, что тупо не смогу, недавно хотел весь мир осчастливить, а теперь тырю водку, как давешние разбойнички. Поставил я «пакет спасения» (вот уже второй до Витьки не донес) на прилавок, подошел к продавщице и стал ей уши тереть, втайне надеясь, что делать ей дыхание рот в рот не придется, очень уж от нее табаком пахло. А так бабенка вполне симпатичная, при других обстоятельствах я бы порадовался случаю стать ее спасителем.

Но, слава богу, обошлось, открыла «королева ночного ларька» глаза свои зеленые, которые немедленно наполнились слезами. Меня она признала и… кинулась на шею, далее, пылая благодарностью, она должна была изобразить несколько номеров из немецких фильмов про сантехников и разносчиков пиццы. Но жизнь не богаче фантазии: все тот же «день сурка» без конца и начала.

Вот в каком-то старом голливудском фильме главный герой говорил, что вы зря прожили жизнь, если хоть раз не услышали фразу: «Выходите по-одному с высоко поднятыми руками». Но когда вы ее или очень похожую на нее фразу слышите, то ощущения, что ваша жизнь наполнилась новым значительным смыслом, не возникает. Вот не возникает, и все тут! Напротив, возникает череда очень странных мыслей, вызванных досадой и страхом: мне подумалось в стиле шансона: опять весна, опять грачи, опять тюрьма, опять дрочи. И пожалелось о трех вещах: не успел спасти Витьку, не успел помыться, с барышней даже не познакомился.

На этот раз стража прибыла в пятнистом: ОМОН – вот одна из причин, по которой я по рекомендации господ милиционеров (полицейских?) улегся мордой в пол и сложил руки на затылке, чтобы почувствовать оковы и продолжить свое кружение между ларьком и отделением. Вторая причина – да будет так, да и третья – устал я, вот честно – устал.

Но делай добро и бросай его в воду, оно всегда к тебе вернется. Продавщица не осталась в стороне от событий, вот она ОМОНа совсем не боялась, вскочила и во весь свой неслабый низкий голос, таким в опере петь не стыдно, стала объяснять, что когда ее несчастную здесь грабили и унижали и вообще собирались изнасиловать, где были все эти крепкие ребята. А вот когда ее спасают, то вот они заступнички – надежа и опора – хрясть и заковали. Мужики чего-то прогудели в ответ, потом еще, но спасенная не угомонилась, пока меня не расковали и не подняли.

Пришел опер (говорят, упал намоченный), опросил. Пришел следователь-женщина, матерая как Родина, которая с плаката зовет, допросил(а). По разговорам, которые кипели вокруг нас, понятно стало, что взяли из разбойничков одного, который убегал с обрезом, а который тут посиживал, ушел: где-то во дворах потеряли. Но дескать, долго не пробегает, раненный, и собака-чемпион по нюху скоро будет здесь.

Личность мою, в районе очень известную, установили, но моя защитница заявила, что теперь меня ни за что не отпустит, потому что ей страшно, и вообще не ваше дело. Милиционеры (или все-таки полицейские) потоптались, но спорить не стали, следователь (ница, ша) выдала повестку на завтра, явиться как свидетелю, и все вывалились на улицу. Остались в ларьке только я да спасенная (и спасительница) в одном флаконе.

И стали мы спокойно беседовать о том о сем. Зовут барышню Ира, очень она мне благодарна: обмен мобилами, невинный поцелуй. Несмотря на романтическую обстановку, мне хотелось выпить и помыться, а ей неплохо было бы конфетку мятную употребить. Поэтому никакого хардкора, не надо ставить многоточие, включать образ пылающего камина или пролетающей мимо стаи журавлей.

Помог я ей картонкой разбитую дверь закрыть, рассказал про закрытого дома Витьку. Перепирались маленько: я клялся, что заплачу, но после, а она мне «пакет спасения» подарить хотела. Но я – кремень, на своем настоял. Дождался я ее хозяев, пожилую пару из предместий столицы, и с чувством исполненного долга и удачно начавшейся интрижки удалился. Немного испортило общее приятное ощущение мимолетное воспоминание о Заре, но ведь она мне только в бреду является, так что имеются несомненные смягчающие обстоятельства.

Бегом кинулся к Витьке, донести «пакет спасения» теперь дело чести.

Пробежал я первые сто метров, как из подъезда слабо так: «Братан, бра-та-ан, постой». Мне бы пройти мимо, но ведь христиане мы, хотя кляну себя самого последними словами, а поделать ничего не могу – надо помочь. Захожу в подъезд, никого, только голос, что за напасть.

Прислушался, а голос из-за двери в подвал, дверь на замке. Ничего не пойму.

– Эй, ты как там очутился, чего орешь-то?

– Да менты гоняют, сюда и спрятался.

Вот тут я начал кой-чего понимать.

– А ты, сокол, часом, не ларек ли грабил?

За дверью примолкло, зашуршало, в щели показался пылающий ненавистью глаз.

– А-ааа, юные комсомольцы, помощники милиции пожаловали. Ну радуйся, гад, что я обрез потерял. А то бы…

– А то бы что? Застрелился бы с досады, что ли? Ты, дружок, где научился в людей оружием заряженным тыкать, а?! Потом обижаешься еще.

– Да я хотел, что б ты в ларек зашел, и все.

– Иди ты, и там бы ты мне водки бесплатной выдал и варенье «на завтра». Чего примолк, вот именно, что сам не знаешь, что бы ты с кентом своим решили. А я, значит, вот какой плохой, застрелить себя не дал, да еще и сбежал. А за то, что ты, говнюк, за мирными гражданами, нонкомбатантами бегаешь с обрезом наперевес, за тобой теперь дяди-милиционеры гоняются, и это прямо верх несправедливости – заплакать хочется. Эй, чего молчишь?

За дверью слышно было только сопение, но как-то низковато.

– Ты чего там – упал, что ли? Эгей.

А в ответ тишина. Вот что делать, ума не приложу, может, так молчит, а может, с ним случилось чего. Поди разбери. Дилемма, почище агни-йоговских задач.

Рерих пишет: к одному отшельнику явился враг рода человеческого и предложил ему святые дары. И получается: если возьмет отшельник дары – значит, сотрудничает с дьяволом, не возьмет – ценность святых даров приуменьшит. И тогда отшельник стал с молитвой на беса наступать и заставил его дары бросить и исчезнуть.

И у меня ситуация: какое мне дело до негодяя, который меня чуть не угробил. Но услышал его я, а если он и вправду там валяется без сознания, может, его милиционеры ранили, или я ему лампочку окончательно стряс[42], кто ему, кроме меня, поможет, то-то и оно, что некому.

Вот елы-палы, я что, «пакет спасения» до Витьки сегодня не донесу, что ли? Но, шалишь, если загнется этот малознакомый разбойник, значит, такая его судьба, а Виктора я спасти просто обязан, это же друг мой, и никогда в меня оружием не тыкал, даже в шутку. Решено, дал я себе обещание, что вернусь, и стремглав побежал исполнять свой долг.

Когда к дому подходил, обратил внимание на «шестерку» без номеров. Она стояла возле первого подъезда с работающим мотором, с погашенными фарами и габаритами. Очень подозрительный автомобиль, но хватит на сегодня полиции (милиции) помогать, «пакет спасения» надо до Витьки донести и отправиться к придурку, который на меня напал.

Но, как только я в подъезд зашел, сразу стало ясно, что планы придется скорректировать: ждали меня четверо гопников – мой давешний дружок с заплывшим глазом и трое его соратников. В профессиональной форме, как положено, спортивные костюмы, кожаные куртки, трое в кепках. В руках пистолеты и ножи, хоть сейчас в комиксы про опасности в городе. И под картинкой надпись: увидев в своем подъезде таких парнишек, паникуйте и сваливайте что есть мочи. Так я и поступил. Не вступая в разговоры, я метнул в них «пакет спасения» (прости Витек!), одновременно ногой закрывая дверь тамбура, и присел вниз, развернулся и с низкого старта выскочил из подъезда, издавая победное рычание: догнать меня – утопия. Но вдруг почувствовал резкую боль в ноге и увидел, как приближается к моему лицу серый асфальт, хотел выставить руки, но не успел – хорошую, видно, скорость набрал. Последнее, о чем подумалось: «А вот и пятый!» – и хлоп, отрубился.

И снова треклятый голос: «И образы, порожденные цифрами, нашли отражение во всех человеческих культурах. В частности, птица или бог, витающий над водами и роняющий в воду частицу себя, из которой произрастает множество вещей, – суть единица и ноль, числа, с помощью которых можно отразить любые объекты и их состояние: обратите внимание на двоичный код. Ноль символизирует собой воду – океан изначальной энергии, единица – творческое начало. Сливаясь, они образуют новое, преображая друг друга: 01 – еще не достигшая слияния энергия и преобразующий ее творец, 10 – уже преобразованная энергия, подвергшаяся изменению через влияние творца. То есть шкала от одного до десяти и есть история возникновения всех вещей: закодированное послание. Творческая сила двух начал 1+1=2, это единение противоположностей, слияние, а иногда и частичное уничтожение двух сил для создания некой новой силы или вещи, такое противостояние извечных сил породило нечто синтетическое: существо, которое и бог, и дьявол, и душа, и материя: человек – это 3. Единица, двойка и тройка – суть рассказ о диких неконтролируемых изначальных стихиях, которые бушевали на заре времен и при любом смешении раскладываются на самих себя. После подобных потрясений необходимы были отдых и покой, единение слияний 2+2=4: в объединении преобразованных сил, их взаимодействие не вызывало той разрушительной силы, содержащейся в творческом начале. Так же объединение нестабильной тройки с творческим началом 1+3=4 качнуло весы в сторону осознания присутствия божественной силы в мире, желание трансцендентальных откровений, которые невозможны без созерцания и самосозерцания. На землю снизошел покой. Но он не мог длиться вечно, взаимодействие человека и знаний, умений, вещей породило творчество человека 3+2=5.

Все указанные этапы и все последующие трансформации происходят в результате воздействия творческой силы – единицы, которая прилагалась по мере созревания мира для нового откровения. Причем сложение гораздо древнее отрицательной шкалы: понятие чисел, которые «меньше, чем ничего», возникло только в 15 – 16-м веках нашей эры.

Однако продолжим: следуя развитию творческих сил, возникло множество людей, они осознали себя как силу в общности 5+1=6 или 3+3=6, но в мире было множество вещей 2+2+2=6, и люди желали их. Это породило убийства, войны, разрушения – антропогенный фактор влияния на окружающий мир. В связи с этими событиями восприятие шестерки негативное, отрицательное.

Новый этап развития принес спокойствие, но многое и усложнил, особенно восприятие творческого начала, высшей воли универсума и бога, 3+4=7. Семерка породила стремление к покою и познанию, многие культуры почитают это число как священное. 5+2=7, творчество человека приложенное к вещам, понятиям, знаниям и др.

Восьмерка, которая у многих народов означает счастье и удачу, число противоречивое. С одной стороны, это 4+4, то есть двойной покой, с другой: 6+2, взаимодействие разрушения и всех вещей. А также множество вещей 2+2+2+2. Неудивительно, что этим же символом обозначают бесконечность, так как число самое многоплановое, но, безусловно, творческое и позитивное. Вообще чем число больше, тем выше его творческий потенциал:1+1+1+1+1+1+1+1+1=8.

Девятка – число союзов, 3+3+3, число взаимодействия творчества и покоя 5+4, число пика человеческой цивилизации. Указывает, что время отдельных личностей прошло и настала пора человеческих объединений: партий, союзов, международных корпораций и т. д. Девятка – число магии, ведь на какое число его ни умножь, девятка всегда воспроизводит саму себя 8×9 = 72, 7+2 = 9, 9×12 = 108, 1+0+8=9 и т. д.

Глава 7

Чужая душа – загадка

Разбудил меня утренний холод неподалеку от города Славена, Косматко костер уже разжег и возился с котелком, готовил нам завтрак. По его спокойствию я понял, что нам ничего не угрожает.

– А, проснулся, герой, вставай, там слева ручеек течет – умоешься, да позавтракаем, – с улыбкой сказал Косматко.

– А косорылые мне умываться не помогут? – в тон ему спросил я.

– Ну допустим, они не косорылее нас с тобой. Присмотрись при случае, а случай ждать себя не заставит – вот увидишь. Они копье твое еще вечером приметили, скоро пожалуют. Ждут, когда ты копье снимешь. А пока копье стоит, можешь хоть в пляс пускаться – твое право, – объяснил Косматко.

Ну что ж, понятно, подумал я, но меч взял с собой. Слева от стоянки действительно протекал небольшой ручей. Я не спеша умылся холодной и чистой водой и с осторожностью попил из ручья, помня о недавнем инциденте. Правила у местных приемлемые, где-то даже благородные. Но в военном смысле непонятные, разить врага надо везде и всегда – вот путь к победе, другого не придумали. Хотя надо поподробнее расспросить про воинские обычаи, пригодится.

Когда вернулся, Косматко подал мне обеими руками богатырский бутерброд: на целом хлебе кусок окорока и полный какого-то отвара котелок.

– На-ко, поправся. День у нас долгий предстоит. Теперь, чтоб к своим пройти, задания надо выполнять, – сказал Косматко.

– Какие задания? – заинтересовался я.

– А такие, какие мрассовцы тебе зададут. Уж какие придумают: может, бороться, может, из лука стрелять, бывает, и загадки загадывают. Три задания исполнишь – без боя к своим пропустят, а не исполнишь – нападут всем скопом, – ответил мой нынешний наставник.

– Так, может, того, обмануть их? Военную хитрость применить: копье до вечера не снимать, а ночью проскочить к своим, – предложил я.

– Ишь ты, хитер бобер, тока главного не допер! Ты хоть из другого канона витязь, а понимать должон, дураков везде хватает, да только счастливец их всегда встречает. Мрассу нас обложили и ждут, если копье до вечера не преклонишь, они ждать не станут. Навалятся со стрелками да конницей, и сыны грома у них есть, а как же, иначе они на Славен не сунулись бы. Так что доедай, и начнем, – продолжил наставления Косматко.

– Да что же ты, старый пень, вчера-то мне не объяснил, – рассердился я, – в ночь бы и попробовали прорваться.

– Чего о том болтать, объяснил же: традиция, – отрезал Косматко.

– Традиция, шмрадиция, – проворчал я в ответ, – а сказать надо было.

– Вот бы ты всю ночь и ворочался, думал – что да как. А теперь ты свежий да пригожий, на любое дело гожий! Да ты не сумлевайся, богатырь, сдюжишь! – подбодрил меня Косматко. – Я с тобой буду, ежели чего, подсоблю.

Хотел я чего-нибудь в ответ буркнуть, но сдержался. В самом деле, богатырь, а нюни распустил, как школьник: а мне не сказали, что контрольная будет, а я не готов. Готов, готов, еще как готов, эвон давеча урарайствовал, лихостью бахвалился – изволь, соответствуй.

Позавтракали, собрались мы с Косматкой и Каурым, придется копье снять. Только я его из земли вытащил, не успел к седлу приторочить, явились к нам гости: трое сыновей грома на огромных скакунах, правда, не таких мощных как Каурый, и с десяток обыкновенных всадников, на обыкновенных косматых коньках. Вот и выпал мне шанс присмотреться к черным мрассу, или мрассовцам, они же басурмане, они же бич божий, они же жорцы и июрзцы. Народец крепкий, жилистый, но помельче, чем в Славене. Даже сыны грома – мне по грудь. Одеты были гости шикарно: шелк, атлас, парча, дамаскет[43], сафьяновые сапоги, на кривых саблях сапфиры, рубины, изумруды. Хоть сейчас на картинку: были мы повсюду, грабили разного люду, кто нас видал, сразу сапоги снимал, а если без сапог, отдавал пирог, а не было пирога, пробовал батога, а некуда бить, приходилось зарыть.

Ясно, что не рядовые пожаловали. Но кроме сабель и луков – никакой брони: ни шлемов, ни кольчуг. Я на Косматку глаз скосил, тот молчит, на гостей спокойно смотрит. Значит, и я промолчу, по крайней мере не ляпну какую-нибудь глупость по незнанию. Гости тоже молчали и глядели на нас с нескрываемым интересом. Лица все молодые, самому старшему лет 30, не больше. И вот тут я понял, что разные они: с широкими глазами, с узкими, с карими, с серыми и даже с голубыми, лица скуластые и вытянутые, носы маленькие и большие, и брюнеты, и блондины, и рыжие – всякие. Вот это да, а я их за азиатов почитал, а тут: интернационал собственной персоной. Загадка, надо Косматку расспросить, потом, за семечками.

Выждав еще с минуту, Косматко важно провозгласил:

– Мы стояли, вы пришли.

– Приглашаем вас присесть, спеть, попить, барашка съесть, – откликнулся сын грома в самой богатой одежде.

– Это большая честь, кто оказывает ее нам? – так же важно продолжил старик.

– Я, Азамат, сын Раклы, мой отец великий и могучий султан, Аман Шестой этого имени.

Тут я чуть не подпрыгнул на месте, потому что в голове у меня раздался голос Косматки: «Гляди-ка ты, прынц пожаловал, младший, но прынц». Я мысленно проворчал в ответ: «Мог бы и предупредить, старый пень, напугал. Ты мысли мои постоянно читаешь?» «Да какой там постоянно, очень мне любопытно, что ты там в башке гоняешь. Ты думаешь, и корова поднимает хвост, знаешь, что общего – и в том, и в другом разе – навоз», – возмутился старый телепат. «Ладно, дедуля, не горячись, сам виноват, лучше объясни, как это он сын какого-то Раклы и султана, у него что, два отца?» «Ну а в вашем каноне таких вроде даже супругами признают». «—», – только и смог подумать я. «Рот можешь закрыть, – пошутил я, – веселился вовсю, внутри моей головы, Косматко, Ракла – его мать, видно, знатного рода, из белых мрассу скорей всего. – Только давай мы потом об этом поговорим, и головой не мотай, как блаженный».

– Я Тимофей, сын Тихона, – представился Косматко. Славно, и я буду знать, как его зовут, а то не до этого как-то было. «Представься, дубина», – опять продемонстрировал свои телепатические умения Тимофей Тихонович.

– Я Василий Тримайло, сын Владислава, – подражая Азамату и Косматке, сказал и я.

Остальные промолчали, видно, не по чину. Человек пять обыкновенных всадников тут же спрыгнули с коней и шустро забегали по лугу, на котором была наша стоянка. Как по волшебству на траве развернулся ковер, на нем появились низкие столики, над ковром белый шелковый навес, с кистями, на столиках фрукты, вино и посуда, а на старом кострище уже вовсю пылал огонь, а над огнем висел прокопченный кофейник с водой.

Азамат жестом пригласил под навес. Я и Косматко присели каждый за свой стол, по размеру сразу было понятно, какой из них кому предназначался. Азамат сел за свой, золоченый, один из всадников налил нам в чаши вина и вышел из-под навеса. Азамат был пониже меня, по-юношески стройный, со светлыми волосами, но темными бровями и усами, светло-карие глаза смотрели на нас задорно, с веселыми искрами.

«Загадки будут, по всему видно. – Снова воспользовался скрытым каналом связи Косматко. – Больно мягко стелют, твердо будет спать. Загадки они любят. Когда ночами скот пасут, друг другу их загадывают. А весной все мрассу возле Скармуша, священной горы, собираются, у них там состязания разные, есть и по загадкам. Его выиграть так же почетно, как и козлодрание».

Азамат выпил вина, дождался, пока мы оба пригубим свое, и перешел к делу:

– Ты, Тимофей, мрассу уже встречал, по всему видно, обычаи наши знаешь. Хочу, чтоб Василий загадки мне загадывал, если отгадаю три загадки – не обессудь, скрестим клинки, если хоть одну не отгадаю, вольному воля, хочешь назад, откуда пришел, а хочешь в Славен, никто тебя не тронет до городских ворот.

– Загадки – это можно, – с некоторым недоумением протянул я. И мысленно: «Что скажешь, дедуган, идеи есть?» «Ты лучше из своего канона загадки вспомни, мои он скорее всего наперечет знает, – отозвался Тимофей Тихонович, – хоть я в голове твоей порылся, но многое мне непонятно, так что ты давай сам».

– Ну слушай первую, – начал было я, но Азамат жестом прервал меня, указав на мрассовца с кофейником, дождался, пока тот разольет кофе и уйдет. Потом громко заорал что-то на своем, и все мрассу убрались на приличное расстояние, видно, следующей весной Азамату конкуренты на конкурсе загадок не нужны. Азамат снова жестом предложил мне продолжать.

– Берешь обеими руками и суешь между ногами, толкаешь коленями, пятками бьешь, ты движешься медленно или рывками, бывает, паришь с ними за облаками. Ты любишь их, кормишь и кров им даешь, ты бьешь их до крови, пускаешь под нож. Что за ласковый за зверь, отвечай же мне теперь.

Азамат задумался, отхлебнул кофе, зажмурился от удовольствия и ответил:

– Женщины[44].

– Ответ неверный. Правильный ответ: лошади[45], – не без злорадства, с расстановкой произнес я. Первый выстрел, и сразу в яблочко.

Азамат, похоже, нисколько не расстроился, улыбаясь, сказал:

– Гудрякши[46] зикреджи[47], фех[48]! Замечательная загадка, гудрякши, у нее две правильные отгадки, только выбирай! На нее невозможно ответить правильно, – путаясь в языках продолжал Азамат, – ты большой мастер, Василий, сын Владислава, я запомню это имя и расскажу о тебе в степях. Это достойная победа, но я прошу тебя продолжить состязание, пусть оно больше и не имеет смысла. Это доставит мне удовольствие, и я готов заплатить за него, назови цену за оставшиеся две.

«Проси коня. Он сейчас на все согласен, – тут же подключился хитрый старичелло, – у мрассу кони – огонь».

– Постой, я знаю, что тебе предложить, – продолжал в восторженных тонах Азамат. – Вас двое, но фех один – кому он принадлежит?

– Каурый – мой, – ответил Косматко.

– Василий, я дам тебе коня за две загадки!

«Соглашайся, чего молчишь – загадок жалко?» – спросил Косматко. «Да не в этом дело, просто обмен должен быть справедливым, а то я себя обманщиком чувствую», – признался я. «Да ты не сумлевайся, витязь, для Азамата две хорошие загадки – ценность, он на весенних играх чемпионом станет, для младшего принца это случай отличиться, соглашайся, а то пешком пойдешь. Бери коня, тем более что сам предлагает».

– Я согласен! – не стал больше спорить я. На базаре два дурака, один покупает, другой продает.

– Рикжан, приведи Ассама, – прокричал Азамат в сторону своей свиты.

– Слушай следующую загадку: волос на волос, тело на тело, и начинается темное дело.

Азамат стал набивать деревянную курительную трубку табаком, лукаво улыбаясь, задумался ненадолго и ответил:

– Если бы я отгадывал эту загадку первой, я бы ответил, что это муж и жена занимаются любовью, но я уже понял, что твои загадки с подвохом. Но я не зря, среди мрассу черных и белых, зовусь мудрецом, хоть и молод. Мой ответ – веки.

– Верно, ты быстро учишься, Азамат, быть тебе победителем в состязании загадок, – похвалил я младшего принца. Слушай следующую: берут его двумя пальцами, вставляют в дырку с волосами, туда идет сухой и сильный, оттуда влажный и бессильный.

Азамат закурил, прищурился на солнце, выпил кофе и задумался надолго. Потом лицо его просветлело, он отложил трубку и достал из сумы на поясе табакерку и предложил ее мне.

– Да, верно, – рассмеялся я, – это нюхательный табак.

Азамат встал, мы поднялись тоже.

– Ассам твой, забирай.

Как только мы сошли с ковра, его тут же свернули. Оказалось, что утварь со столиками уже исчезла, ушлые ребятки из свиты уже собирали навес. Но тут я увидел Ассама и забыл обо всем на свете. Он стоял, накрытый синей шелковой попоной, без уздечки и седла. Огромный, выше Каурого в холке, но много изящнее и хищнее, тонким по сравнению с телом ногам, казалось, нет конца. Ассам нетерпеливо переступал ногами на месте, фыркал и скалил зубы на мрассу, который его привел за белую шелковую ленточку, привязанную к шее прекрасного животного. Конь был черный, как вороново крыло, как антрацит, как кусок полированного мрака. Косил на меня огромным карим глазом, как будто все понимая.

Я шагнул к нему, но Ассам натянул ленточку и попятился, оскалив зубы. Понятно, Азамат отплатил за загадки с подвохом, подарком с сюрпризом. Видно, немало тех, кто захотел сесть на спину этому коню, лечат руки-ноги.

– Послушай меня, Ассам, ты не будешь мне слугой, я хочу стать твоим другом. Нас ждут дальние дороги и немалые опасности, но ты можешь положиться на меня: я не брошу тебя, я не оскорблю тебя ударом кнута, я надену на тебя седло только для того, чтобы не натереть тебе спину. Я никогда не надену на тебя уздечку, никогда тебя не коснутся шпоры. Я не могу обещать тебе легкой жизни, но знаю, что о нас с тобой сложат песни и все люди и кони будут завидовать нашей дружбе, если сейчас ты пойдешь со мной, – поклялся я, в надежде, что если лошади не понимают слов, то чувствуют эмоции.

Ассам, когда я начал говорить, перестал пятиться и с интересом прислушался, когда я закончил, он сделал шаг вперед. Я остался на месте, предлагая коню сделать окончательный выбор самостоятельно. Ассам мотнул головой, подцепил мордой белую ленточку, мрассу тут же ее отпустил. Выскользнув из попоны, вороной подошел ко мне, крепко укусил за плечо и встал рядом. Союз заключен, и я еще раз дал слово, на этот раз самому себе, что не нарушу данной сейчас клятвы.

Азамат искривил лицо в улыбке, больше похожей на оскал, отрывисто произнес, как пролаял:

– Дайте ему попону и седло. Прими и не благодари, завтра я все верну себе обратно, когда Славен падет или заплатит.

Царевич-мрассу уже повернул было коня, но в последний момент развернулся и спросил:

– А ты, Василий, знаешь ли еще загадки?

«Знаю ли я еще загадки, да, конечно, знаю, это у вас тут Интернета нету, и «Мурзилку» вы в детстве вряд ли читали. Чтобы спереди погладить, надо сзади полизать[49]. Мы ребята удалые, ищем щели половые[50]. Как хорошо тебе и мне, я под тобой, а ты на мне[51]. Да им счета нет, этим загадкам, только вспомнить надо». Все это пронеслось в моей голове, но ответил я коротко:

– Да, знаю.

Азамат больше ничего не сказал, развернул своего белого скакуна и унесся в лагерь мрассу, только куски земли полетели. Свита рванула следом, оставив на траве попону и богатое кожаное седло, расшитое бисером и жемчугом, с серебряными стременами и одного из сынов грома, который был должен проводить нас через лагерь мрассу.

Я одел седло на Ассама, попону свернул, почесал его за ухом, приторочил сумы, запрыгнул на коня, не касаясь стремян.

– Васька, подъедь к Каурому, пусть познакомятся. Токо ухо держи востро, вдруг задерутся, тогда тебе, главное, с Ассама слезть, чтоб не помяли, а я их по-своему угомоню, – сказал Косматко, уже верхом на Кауром.

– А что, Тимофей Тихонович, ты теперь в голову не лазишь? – поинтересовался я.

– А ты если бы хоть раз посрал через ухо, понял бы, каково это – тайновещание-то, или, как в вашем каноне бают, – телепатия. Слово какое поганое удумали – страсть. Телепает телепат, телепается, если долго так протелепает, скоро расклепается, – изгалялся Косматко.

Я слегка сжал коленями Ассама, тот подошел к Каурому, они обнюхались, довольно равнодушно, не пришлось Косматке особыми умениями пользоваться. И теперь втроем, с Азаматовским мрассу, мы поехали к Славену.

– Ох, и зря ты, богатырь, Азамату сказал, что еще загадки знаешь, – посетовал тайновещатель, – теперь ты ему – кость в горле.

– Что так? – полюбопытствовал я. – Чем не угодил, не пойму. Тем, что в состязании его победил, так он вроде даже не расстроился. Или из-за Ассама?

– Ну за Ассама, то отдельная история. Он хоть его и ценил, за жеребят, однако до тебя на нем никто не ездил. Тот Рикжан – единственный, кто его привести мог, Ассам его с жеребячьего возраста знает. Слышал же, Азамат его вернуть надеется. А вот то, что ты свои загадки другим мрассу рассказать можешь, – это и вправду для него беда. Он на все пойдет, чтобы этого не произошло, так что держи ухо востро, богатырь. Нажил ты себе лютого врага.

Я ничего не ответил, глазел по сторонам на мрассовский лагерь, который раскинулся по обе стороны дороги. Тысячи разномастных шатров стояли повсюду, дымили костры, вдоль дороги собралась толпа любопытствующих. Так, глазея, без особых происшествий, мы добрались до городских ворот. Подъемный мост был опущен, на нем стоял конный отряд витязей во главе с Осетром. Как только мы въехали на мост, сопровождавший нас мрассу развернулся и поехал в лагерь. При въезде в город перед воротами стояли пушки странного вида, широкоствольные, на стальных лафетах, здорово похожие на гаубицы времен Второй мировой, при них Кудло сотоварищи. Кудло с гордостью указал на пушки, дескать, смотри, чего наваял. Я кивнул и поехал за Осетром.

Глава 8

Здесь тебе не там

Рядом с Осетром ехал Косматко и рассказывал о наших приключениях, оба изредка поглядывали на меня, усмехаясь. Я молчал, поглядывая вокруг, искал Зарю и Леха. Но их нигде не было видно.

Спешились возле казарм, Осетр крепко стиснул мне руку и сказал:

– Коня устроишь – приходи ко мне.

Я молча кивнул, еще раз удивленно поняв, что подчиняться воеводе легко и приятно. Такая сила и правота в этом человеке, что даже сомнений не возникает в правильности его решений, настоящий генерал.

Ассама я привел в богатырскую конюшню, расседлал, почистил, проследил, чтоб его устроили не хуже, чем Каурого Косматко в своем зиккурате, натаскал ему свежей воды, пошел в свою комнату, умылся, сменил пропотевшую одежду и отправился к Осетру. Зари по-прежнему нигде не было видно. Не встретил я и Леха, ни во дворе ни возле воеводиных палат.

Светлицу воеводы можно было отыскать по громогласным раскатам хохота, доносившимся оттуда. Когда я вошел, увидел в центре светлицы Косматко, который явно изображал Азамата в момент, когда тот отгадывал загадки. Азамат у него вышел совсем не похожий, но полный жадности и глупости и строил уморительные рожи. Тут черед дошел до меня, я у Косматки был изображен, как полный достоинства и мужества мудрец, снисходительно разъясняющий Азамату смысл бытия. Но, увидев меня, Косматко прервал представление и указал на меня. Находящиеся в комнате богатыри и гридни, знакомые и незнакомые, уставились на меня во все глаза, на секунду воцарилась тишина. И… взорвалась восторгами и здравицами, грохнуло троекратное «слава!», каждый старался подойти, пожать руку, обнять, незнакомые наперебой знакомились, знакомые стучали одобрительно по спине и плечам. Словом, я теперь местная знаменитость, похоже.

Осетр подошел, крепко пожал руку, снял с пояса кинжал, сунул мне за пояс, торжественно произнес:

– Держи, заслужил. Нарекаю тебя княжеским отроком в младшую дружину. Пойдешь под начало… – Тут он помрачнел, развернулся и гаркнул: – Тихо!!! Хорош орать и веселиться, враг у ворот!

В светлице все затихли, стали усаживаться на места, улыбки померкли, лица посерьезнели. Осетр продолжил, обращаясь к одному из гридней:

– Сивуха, ты давно служишь, возглавишь младшую дружину, пока Лех не вернется. Или пока… В общем, временно его место займешь.

– Слушаюсь, – ответил гридень, вставая. – Не посрамим Русь, воевода.

– Садись, воин, и ты присядь, Василий, будем совет держать.

Как по волшебству рядом со мной появился табурет, кто-то из отроков, теперь сослуживцев моих, расстарался. Эх, теперь бы имена всех бы выучить, а то неудобно.

– Скажи, Тримайло, когда последний раз Леха видел? – спросил Осетр.

– Возле Косматкина болота расстались, больше не видал, – ответил я.

– После этого от него шептун прилетел про мрассовцев, и все, с тех пор ни слуху ни духу, – посетовал Осетр. – Ладно, если жив – объявится. А теперь слушать меня! К князю посол был от поганцев, сказал слово султана: завтра на рассвете русы уплатить должны по золотому за каждого жителя Славена, всех коней, коров и баранов отдать, признать при свидетелях себя данниками Амана, и признать все войско русское войском черных мрассу, и по велению халифа белых мрассу или султана черных мрассу участвовать в походах басурманских.

По светлице пробежал недовольный ропот, раздались возмущенные возгласы: «Чего захотел», «Накося – выкуси» и прочее в таком же духе, в основном непечатное.

– Цыц, тихо, дайте сказать, – побагровев, заорал Осетр. Перевел дух и продолжил: – Если откажет князь славенский Всеволод в просьбе султанской, на рассвете быть сече, мрассовцы обещают город пожечь, горожан побить, в живых никого не оставить, даже в полон брать не будут. Стены сровняют с землей, а пожарище засыпят солью, чтоб лет двадцать на месте Славена ничего не росло, и только звери лесные землю соленую грызли. Князь Всеволод, подумав, велел вече созывать, всех горожан на площади перед детинцем. Уже глашатаи по всему городу о слове султанском кричат и народ к детинцу сзывают. Времени приготовиться у нас где-то часа два-три, не более: всем тысяцким на стенах караулы удвоить, на воротах утроить, всех, кто от стен и ворот свободен, без копий и щитов, только кольчуги, мечи охотничьи[52], – на площадь. Старшая дружина с гриднями, кольчуги под епанчами спрятать, шапки с кольчужным подбоем надеть, никаких шеломов, разрешаю только кинжалы да пистоли, но так, чтоб не напоказ. Младшая дружина с купеческим ополчением, возле казарм собраться, сигнала ждать. Вам железо любое разрешаю, кроме копий, они в большой толпе без надобности. Как народ на площади соберется, на главной башне княжеский стяг развернут[53]. Тогда, Сивуха, ты своих на четыре кустодии[54] разбей и с четырех сторон площадь отроками и купцами запрешь наглухо. Вот гляди-ка.

Осетр на столе развернул пергамент, я подошел следом и заглянул ему через плечо.

– С северо-востока и юго-востока двинет чернь, из Речной слободы, Нижнего Славена, Кузнецкого и Черного посадов. Мокрый шлях и Протасовскую я приказал закрыть от греха подальше, так что деваться им некуда. По Сабельному проезду, Ножику, Булатной и Дикопольской попрут. Туда больше всего людей поставишь. Если по-хорошему все получится, с башни княжий стяг уберут. Тогда кустодия, что Булатную держит, пусть отступит до Оружейного рынка, и займет оружейные ряды, и охраняет их, пока конный полк Петрухи Жеребцова не прибудет. Те, кто Дикопольскую запрут, отступят на Сабельный проезд и там ждут, пока я сам их не сниму. Кустодия, что на Торговой будет, на Протасовскую двинет до самой Дикопольской и приказа ждет. Бойцы, которые Красную охранять будут, на месте остаются, пока тысяцкий Дегуня их в казармы не отправит. Если добром с народом не разойдемся, на площадь не выходить, там без вас разберутся. Ту кустодию, что на Дикопольской будет, сам возглавишь. Если народ, убереги господь, буянить станет, до ножей дойдет, ты со своими – на Протасовскую бегом, и там насмерть стоять. Пусть бегут хоть до Степных ворот, там Кудло с пушками, Сердюк со стрелками отстоят порядок. Кустодии на Булатной в таком разе, засеки сделать, бревна уже на месте, оборону в круг, вас обойти могут с дикопольской стороны, не боись, не бросим, Жеребцовская тысяча, как смердов со Славенской площади отожмем, вам на помощь придет. Сигнал отступать только для Булатной и Дикопольской: рядом с княжим стягом – красное полотнище. Остальным стоять – никого не пропускать. Боярские и купеческие старшины упреждены, их люди нам на площади помогут, а в случае чего и подождать согласны. Старшим кустодий держать дозоры на улицах Протасовской, Армянской, на Мокром шляхе, Сабельном проезде, Ножике. Особо глядеть за Армянской и Протасовской, если проспим, запылает Купецкая слобода – считай султану ворота откроем. Если кто чего не понял, милости прошу – сейчас скажите! – После небольшой паузы Осетр продолжил: – Тогда бегом приказы исполнять, времени в обрез!

«Вот и служба, снова в строй, страна зовет, пора в поход», – радостно подумалось мне, когда бежал к себе, на площадь собираться. Тяжело бывает стране своей помогать, а сердце поет. В такие моменты мужчина понимает, что родился он не для того, чтобы в офисе жопу давить и в ресторанах пузо отращивать, а именно для этого – служить и защищать. В комнате кто-то порядок навел, грязную одежду унесли, на кровати – свежая чистая рубаха, пол подметен и вымыт, на столе в глиняной крынке – полевые цветы: красота. На сердце потеплело: Заря, Зорюшка, Заринка. Ну слава богу, здесь любимая, еще свидимся. Быстро оделся: кольчуга, шлем, наручи, сапоги, поножи. Взял большой каплевидный щит, меч, кинжал – готов молодец. Только бы не пришлось своих бить, нету в этом никакой славы.

Подошел к казарме, там уже от блеска начищенного металла глазам больно. Сивуха, из сыновей грома, возвышался над толпой простых отроков, как скала в море. За ним стояли еще с десяток таких же богатырей, в полной амуниции. Я присоединился к ним. Сивуха меня заметил, кивнул. Через полчаса, как видно, все собрались. Площадка перед казармой и все окрестные улицы были забиты вооруженными людьми. Сынов грома стало уже человек тридцать. Сивуха назначил командиров отрядов, те стали народ делить и строить. Мне приказал идти с ним на Дикопольскую. Наш отряд построился по двое, мы с Сивухой впереди, забегали меж нами иноки в черных рясах, произнося молитвы и кропя святой водой. Не успели священники молитвы произнести, как на главной башне детинца захлопало на ветру огромное черное полотнище. Сивуха молча двинулся на юго-восток. Колонна наша двинулась по пустынным улицам Славена, почти бегом мы пришли на широкую, мощенную дубовым горбылем улицу где-то через час. Сивуха крикнул:

– Мы на месте! Занять всю ширину Дикопольской и двигаться к Славенской площади!

Воинство, пыхтя и отдуваясь, – все-таки за сынами грома угнаться не так просто, – стало заполнять широкую Дикопольскую железным потоком, и с Протасовской улицы выходили все новые и новые шеренги, их шествие казалось бесконечным. Сколько же мы народу сюда привели? Не меньше нескольких тысяч, вот тебе и кустодия – считай, добрая дивизия. Шли мы, пока не увидели толпу людей, которые стояли, сидели вдоль стен, висели гроздьями на фонарных столбах. Над людским морем разносились слова князя: «…если сделаем по слову Анатолия и уплатим Аману, много жизней убережем, но души свои не спасем, Русь Святую с заветами ее попраем. Не злато дорого, не серебро, что металл – тлен и суета, что богатства земные перед вечным сиянием истинной веры. Если станет дружина княжеская по слову султанскому города православные зорить, храмы рушить, кто сердца их сохранит от скверны. Опоганятся, среди язычников жен станут брать, зашатается правда в душе, запоют со слов чужих о Бархударе и прочих идолах. Христос Спаситель наш креста не убоялся, кровь пролил и смертью смерть попрал за нас грешных. Великую муку принял, вкус предательства и суда неправедного испытал. А ведь мог отступиться, и миновала бы его чаша сия. Мог признать, что он не сын Божий и не Спаситель, а простой человек, сын Иосифа и Марии, оговорили его, и он не призывал разрушить храмы и низвергнуть ложных богов и кесарей. Но тогда, что бы стоили все его призывы воздвигнуть Храм в душе, освободиться от неправды бесовской. Можно молиться словами, а есть и иная молитва – поступком. Сегодня этот выбор – перед вами, жители стольного Славена. Говорю «перед вами» не потому, что отделил себя от вас, а потому, что выбор свой я уже сделал. И если решите платить, пусть так. Но я, с верными своими, басурманам не слуга, ибо сказано у апостола Матфея: «Никто не может служить двум господам: ибо или одного будет ненавидеть, а другого любить; или одному станет усердствовать, а о другом нерадеть. Не можете служить Богу и маммоне»[55]. У меня господь один: Иисус Христос, Сын Божий. Ему и послужу, как умею. Если решите под руку басурманскую идти, отрекусь от престола дедина и отчего, приму бой, быть может, последний. Мертвые сраму не имут. Кто со мной, у воеводы записывайтесь, он вам оружие и броню выдаст, завтра оросим кровушкой землицу Русскую, во славу божию. Так какой ваш ответ мне, други православные?!»

На секунду мне показалось, что началось землетрясение: всколыхнулось людское море, и восторженный рев разнесся по округе, заговорил народ в полный голос. Кричали все: люди на площади, воины у меня за спиной, все как один. Затем стало потише, можно было различить отдельные возгласы: «Слава князю!», «Не посрамим!», «Ответим басурманам!» и другое, но в том же ключе. Ясно, что жители Славена постановили. Завтра – в бой!

Постояли мы еще с час, народ задвигался и начал по одному, по двое, группами побольше расходиться, подходить к нам, спрашивать, когда идти домой можно будет. Сивуха всем улыбался, объяснял, что вот-вот. Но княжеский стяг на башне реял, как и прежде. И тут вдруг произошло неожиданное: рядом с княжим стягом поднялось и затрепетало красное полотнище. Сивуха побледнел, но виду не подал, руку поднял, и стали все воины потихоньку на Протасовскую отступать. Народ не напирал, стоял спокойно, ждал, когда мы им дорогу дадим, на лицах воодушевление. Не слышно было ни криков, ни пальбы. Просто не верилось, что после такой речи, после чувства всеобщего объединения перед лицом страшной угрозы где-то там сейчас русские бьются с русскими.

На Протасовскую кустодия втянулась быстро, минут за десять. По сравнению с Дикопольской, здесь было тесновато, тем более что задние шеренги напирали на передних: очень всем хотелось посмотреть, что происходит. Но Сивуха быстро порядок восстановил: приказал строй держать, задним шеренгам разослать дозоры по близлежащим улицам и переулкам. Самого быстроногого отправить на Славенскую площадь к Осетру, узнать, как дальше быть.

А тем временем народ шел мимо нас бесконечной рекой, никто не нападал, более того, некоторые махали нам руками в знак приветствия, а пьяная компания, человек в шесть, нестройными голосами затянула «Многая лета, многая лета…», что было благосклонно принято окружающими, и скоро здравица зазвучала многоголосым хором. Но красное полотнище вместе с черным трепетало на башне детинца зловещим знамением бунта и братоубийства.

Меня же беспокоило странное чувство незримого присутствия. Какое-то неуловимое движение в уголках глаз, как будто кто-то прозрачный и очень быстрый крутился на границе видимости. Но при повороте головы снова уходил за незримую границу. Что ж, настала пора воспользоваться новыми навыками, и я замедлил время и увидел, что над толпой мельтешат прозрачные тельца смешных, уродливых человечков, они летят в сторону Степных ворот и утыкаются в радужную стену, но не оставляют своих бесплодных попыток, а бьются и бьются, но стена не пропускает их на ту сторону. Смысл происходящего ускользал от меня, так что я вернул себе обычное ощущение времени в надежде расспросить Сивуху. Но тут все разъяснилось само собой, из задних рядов пришла весть, что всадник от Осетра прибыл, кричит, что в княжеском тереме – измена, на башне флаг подложный, но снять его нельзя, в башне – мрассовцы. Пока их оттуда выбьют, будет страшная беда: шептуны до Степных ворот не долетают, а у Кудла с Сердюком приказ – по народу стрелять. Нужно нарочного к воротам слать, а Дикопольская народом забита, никак не пробиться. «Так вот они какие, шептуны-то», – не к месту подумалось мне. Я вдруг со страшной ясностью осознал, что сейчас произойдет. Воодушевленная, мирная толпа сейчас напорется на снаряды и пули охраны Степных ворот. Даже если жертвы будут невелики, весть об этом разнесется по всему Славену. Готовые сражаться за князя окраины будут возмущены и захотят отомстить. По всему городу пройдет волна стычек с дружиной, как неизбежность – пожары и новые жертвы. А завтра город вряд ли будет способен на ратный труд, мрассу попрут со всех сторон, считай, победа у Амана в кармане.

Я выглянул из-за угла, увидел только головы и спины – не пробиться, а время уходит, первые ряды уже недалеко от пушек. И я стал, впервые в жизни, искренне молиться: «Господи, убереги, господи Иисусе Христе, Сыне Божий, вразуми, помоги. Помилуй нас грешных, отведи напасть. Во имя Отца, и Сына, и Святого духа. Аминь». И произошло чудо! Нет, не было никаких архангелов с пылающим мечом, ничего такого. Я вдруг понял, что нужно делать, даже мимоходом посетовал на самого себя. Стоит дубина стоеросовая, шесть метров с гаком роста, защитник Земли Русской, и помощи просит, когда действовать нужно. Спасибо тебе, господи, за вразумление!

Все это я думал, уже карабкаясь на крышу близстоящего дома. Ускорив время, я понесся по крышам, со всей прыти перескакивая с дома на дом, как белка, только черепица деревянная и керамическая во все стороны полетела. Радужную стену, для шептунов препятствие, проскочил, даже не заметил. За считаные секунды показались и приблизились башни Степных ворот, я через них в город попал. А вот и пушки. Кудло стоит, разинув рот и поднявши руку, пушкари застыли возле пушек, взялись за веревки спусковых крючков гаубиц (смотри-ка, а ведь смог Кудло новые знания применить), за пушками на наспех сколоченном деревянном помосте стояли два десятка стрелков, целились из своих пищалей в толпу, до которой осталось едва полтора десятка метров. Понимая, что не успеваю, я все же задрал все гаубицы в небо, все стволы пищалей туда же. Вернул себе обычное восприятие времени, заорал: «Не стрелять, красный флаг подложный!» – и повалился на землю – слишком много сил отняла у меня гонка по крышам. Одновременно с моим падением грохнул залп из всех орудий и ружей, даже уши заложило. Через секунду надо мной склонился Кудло и как сквозь вату спросил:

– Васька, ты чего?

Над его головой в небе цвели белые цветы разорвавшихся снарядов, гляди-ко шрапнель, и до этого додумался талантливый пушкарь.

Обретя дар речи, я снова заорал:

– Не стрелять!!!

Кудло успокоил меня:

– Да поняли уже, не стреляет никто. Ты-то откуда взялся, прилетел, как ведьма на метле, приказ княжеский хаешь…

– Мрассовцы башню захватили. Как там и что, не знаю. Слава богу, успел.

Я поднялся с земли, посмотрел вокруг. Две из пяти пушек валялись на деревянном настиле Дикопольской, видно, отдача повалила. Шесть стрельцов поднимались с земли после падения с помоста. Служивые с недоумением смотрели на меня. Толпа уже двигалась мимо Степных ворот, растекаясь по своим Подстенным, Мясницким, Глиняным и прочим улицам и переулкам. Многие с недоумением поглядывали на нас, но почти все смотрели в небо на диковинный фейерверк. Кудло сказал:

– А что, красиво. Надо бы такое по праздникам устраивать, особенно в Масленицу. Как назовем, Тримайло?

Тут наш разговор был прерван треском и грохотом: крыши, по которым я бежал, провалились в дома. Как я потом узнал, никто не погиб, слава богу – еще одно чудо! – только один старичок с перепугу обрел половую функцию, но ему это только на пользу пошло!

– Да, – только и смог сказать я, а подумал: упс, а назовем бигбадабум[56], как тебе?

– Бикбумбад? – переврал Кудло. – Странное какое-то слово, будто с Оловянных островов. Может, сполох?

– Сполох, так сполох, – согласился я, – кстати, если добавить в порох соль, камедь, квасцы, нашатырь, серу и селитру, получится разноцветный сполох. У тебя выпить есть?

– Как не быть, обижаешь, Василий, пойдем в караулку! – оживился Кудло.

В караулке нас ждала бочка зелена вина, браги по-нашему, мне притащили ведерный ковш, Кудло пил стаканами. Брага была крепкая, но все же не водка. В процессе употребления я рассказал хохлу про самогонный аппарат, что вызвало у пушкаря неподдельный интерес. Тут меня и нашел Осетр, слегка захмелевшего, размахивающего копченым окороком, с энтузиазмом делящимся с Кудло рецептами очистки спирта.

Воевода с грохотом влетел в караулку, поднял меня на ноги, крепко прижал к груди и троекратно расцеловал.

– Ай да Васька, ай да молодец. Хоть и пьешь, зараза, на службе! В другой день тебя бы в холодную за это! Но не сегодня. Ты хоть понял, что ты для Славена и князя сделал, пьяная морда?! Наливай и мне, Кудло, выпьем за счастливое избавление от напасти!

Как только Осетр выпил браги, с Кудло начало твориться неладное. Он начал разевать рот, выпучивать глаза, в воздухе разнеслось зловоние. Осетр вытащил из камина пылающую головню и принялся ею размахивать вокруг пушкаря. Через минуту все прекратилось.

– Шептуны прорвались, коза их задери. Раньше надо было вонючкам поспешать, теперь уж чего, – объяснил происшествие Осетр.

Я был не в настроении вопросы задавать, всему свое время, но о важном поинтересовался:

– Мрассовцев из башни вышибли?

Осетр помрачнел, но ответил ровным голосом:

– Нет, засели крепко, черти! Башня построена так, что там год сидеть можно и хоть от полка отбиваться. Орали нам, что своих дождутся! О как! Мы их с нашей стороны замуровали – пусть сидят до морковкиного заговения. Ай, да ну их, тут другое – измена, прямо в княжеских палатах, вот беда, хуже некуда! Но про то отдельный разговор. Наливай, Кудло, выпьем за Ваську Тримайло, за нового княжеского гридня, держи кошель с золотыми и саблю, принимай почет и знак на грудь.

Осетр с поклоном передал мне золоченую саблю в богатых красных ножнах, инкрустированных эмалью, рубинами и изумрудами, здоровенный кошель, полный золотых, и серебряную гривну[57] на серебряной же цепи, на которой матерого кобеля держать можно. Я с поклоном все это принял. Приятно, когда награда находит достойнейшего из героев, чего там говорить. Выпили еще по одной, да и разошлись. Кудло в караулке захрапел, Осетр куда-то по своим делам заспешил, а я напялил на себя обновы: кошель к поясу привесил, гривну на шею, саблю на пояс – мечу в противовес и пошел к себе.

В комнатушке моей все было в порядке, у дверей моих щит кто-то положил. Молодцы ребята, не забывают, и я вас не забуду. Разделся я, повалился в кровать…

И уже привычный голос: «Демоны распределяются по чинам. Первый чин – псевдобоги под предводительством Вельзевула. Второй – духи обмана во главе с Пифоном. Третий чин – демоны-изобретатели под властью Белиала. Четвертый – духи-каратели с покровителем Асмодеем. Пятый чин – демоны-фокусники с князем Сатаной. Шестой – демоны чумы и воздушных болезней под руководством Мерезина. Седьмой – демоны войн и раздоров с вождем Абалдоном. Восьмой чин – демоны-обвинители с властелином Астаротом. Девятый чин – демоны-искусители под руководством Маммона».

Все вышеприведенные сущности до того, как были демонизированы, имели свои собственные истории, достойные отдельного исследования. Но остановимся на руководителе искусителей: Маммоне.

В первоначальный период существования человеческого общества господствовало натуральное хозяйство, в котором производилась продукция, предназначенная для собственного потребления. Постепенно в интересах увеличения производства, а в определенной мере под влиянием природных условий (например, таких как условия для развития животноводства, земледелия, рыбной ловли и т. д.) происходила специализация людей на изготовлении определенных видов продукции. При этом возросшее количество продукции оказалось возможным использовать не только для удовлетворения потребностей производителя, но и для обмена на другую продукцию, необходимую данному производителю. Такова важнейшая предпосылка возникновения обмена продукции. Обмен продукции, в натуральном виде, породил необходимость в некой универсальной единице, которая являлась бы мерой стоимости, например, быки у славян, корабли у викингов. Такие единицы со временем стали применяться в определенных местностях, и для удобства их сделали более компактными, чтобы упростить их перемещение в места обмена. Эволюция универсальных единиц привела к появлению денег.

Так или примерно так описывают в экономической литературе возникновение денежного обращения. Этот вариант подкинул всем Маммона, чтобы убедить, будто его и вовсе нет. Это их любимый фокус, демонов-то, убедить всех в собственном отсутствии, чтобы проще было работать.

Собственно, с работы все и началось. Демоны верят в две вещи: в силу и в судьбу. В бога или тем паче дьявола им верить незачем. Они точно знают, что оба существуют, и почти одинаково ненавидят их и боятся. Но при этом не прочь занять место одного или другого. И если богом они стать только не прочь, то занять место Диавола они желают страстно, с рождения и до поглощения. Смерти среди нечистой братии не существует, но остаться отдельной личностью, вне группировок и подчинения, невозможно, а если демон слабеет, его поглощают более сильные.

Появилась нечистая братия, когда Диавол стал выделять из собственной сущности более мелких тварей, чтобы они делали для него работу: сбивали с пути праведников, соблазняли аскетов, подбивали на подлости честных и т. д.

Поначалу, после сотворения мира, змей справлялся и сам, так как людей было мало – единицы. Дело в том, что выбор меж праведным и неправедным могут делать только люди. Соответственно все остальные птички-кролики неподсудны, а самое главное – выделяют мизерное количество негативной энергии, в которой так нуждаются демоны. Даже нападение стада гиен на беззащитного олененка – ничто против похищения чужой диссертации. Клыками за плоть хватать и кусты ежевики могут, а утащить чужую идею: тут и артистизм, и немалая смекалка, и переживания – для демонов все это слаще эклеров.

Соответственно, когда количество людей возросло, враг рода человеческого поначалу купался в энергии, и силы его возросли многократно. Но трудно стало поспевать за растущим человечеством и пришлось создавать армию. Поначалу это были совсем простые существа, с ограниченной волей и недалеким умом, в просторечии – черти или бесы. Их дело простое – собрал энергии, отправь хозяину в геенну огненную. Но по мере усложнения задач нужны были более самостоятельные и умные исполнители. Так появились демоны. Первоназванные, или демоны первого чина, были спешно набраны из исчезающих богов, которые предпочли небытию и забвению службу темным силам. Немало помогли и Люцифер со своими падшими ангелами, чин ему, правда, не достался при всей его силе и влиянии, оно и понятно – перебежчик[58]. Но и этого оказалось мало, и дьявол решил создавать себе помощников. Некоторые, как Мерезин, были синтезированы с помощью магии из вечно свободных духов воздуха. Некоторые выделены почкованием, как Белиал, кой-какие воспитаны из людей – Абалдон и Астарот, а наш герой – наполовину дьявол, наполовину человек. Да-да, Маммона – сын дьявола и женщины, вернее сказать – ведьмы.

Традиционно совокупление с черным козлом, в которого вселяется сам отец зла, проводится каждую Вальпургиеву ночь[59] в каждом уважающем себя приходе дьяволопоклонников, но только мать Маммоны подошла к вопросу с полной самоотдачей: угрожая черной булавкой, намазанной ядом, она разогнала всех конкуренток и упражнялась всю ночь, число попыток стать матерью дьяволенка перевалило за десяток, а именно, их было тринадцать. А под утро Эвелина, так звали ведьму, вдобавок простояла на голове целый час. Подобная настойчивость не могла пропасть втуне, тем более что Эвелина провела таким образом шесть Вальпургиевых ночей. И все получилось – в ее чреве начал свой путь наш герой.

Как только дьявол узнал про сына, а это произошло с момента зачатия, за матерью, ведьмой Эвелиной, установили слежку, выделили охрану. Но не уследили: младенец утонул при купании, через три дня после родов[60]. Его душа тут же рухнула в ад, отягощенная тяжелой наследственностью. Лет через сто сынок созрел для деяний, и вот тут начались настоящие трудности. Чей ты сын, в демонском сообществе не наплевать (как и в любом другом), но дитяте хотелось состояться, доказать рогатому папаше, что отпрыск его не хухры-мухры с маслом. А мерило всего в демоническом мире – черная энергия, которую ты отправляешь ужасному властелину. И здесь не смухлюешь, очков не вотрешь, сколько пришло, ровно столько босс и почувствует.

Маммона, не чинясь, брался за любую работу, таскал души грешников к мучителям, топил печи в аду, наполнял котлы смолой. Но, несмотря на энтузиазм, очень быстро понял, что таким путем нарубить адской черняшки много не получится, ведь зарабатываешь только десятую часть от того, что даешь. Один старый чертяка, из адских мучителей, верно подметил: сюда всегда успеешь, приходи, когда ничего другого не получится.

Маммона сунулся в серьезные учреждения, к демонам при чине. Но они его не особенно жаловали, побаивались папашу. Судите сами: если сынок начнет делать успехи, можно и поста лишиться, а проявит себя как деградант и неудачник, князь тьмы начнет искать виновных. И снова глава ведомства – самый вероятный кандидат: зажал-де дитятины инициативы, задавил талант в зародыше, а там и до поглощения недалеко.

Еще через сто лет Маммона понял, что мафию нельзя победить, но ее можно возглавить. Стало ясно – без собственного ведомства чин не получить, ресурс в виде разрешения плодить сущности и вербовать смертных тем более не светит. Но, чтобы получить ведомство, надо иметь обширные владения в человеческих отношениях.

Здесь вылезла настоящая проблема: все сферы человеческой жизни жестко поделены между восьмерыми чиновными демонами и Люцифером. Просто иголку некуда воткнуть, чего ни коснись – вожделение, богатство, власть, – все греховные помыслы принадлежат конкретному демону. Но, унаследовав от матери упорство и отвагу, от отца изобретательность и ум, наш герой не сдавался. Он стал внимательно изучать уклад жизни людей. Особенно ему понравилась торговля, он видел в ней немалый потенциал. А главное, торговля сама по себе никому формально не принадлежала. Всю негативную энергию от сделок поглощали те демоны, которые курировали предмет обмена: если обменивали землю на вола, то выделенная энергия делилась между Абалдоном (по его ведомству проходит земля) и Белиалом (домашний скот и дикие звери), если же в обмене крылся обман, подключался Пифон.

И тут двухсотпятидесятилетнего подростка осенило: все, что происходит в мире людей, демоны приводят к единому эквиваленту: негативной энергии, она для демонов мерило всего. Дальше проще, метнулся к родителю, изложил суть идеи: создать эквивалент стоимости – деньги, и вот уже вожделенный чин и ведомство.

Маммона сам не ожидал, сколь плодотворной окажется его идея. И теперь по праву главенствует над демонами-искусителями. Другие чиновные демоны-управленцы его не особенно жалуют: без малолетнего выскочки теперь не обойдешься. Торговля, это бы еще ладно, но ни война, ни толковый кризис, ни даже стихийное бедствие – ничего не проходит мимо Маммоны, все приносит сыну босса дивиденды (что неудивительно: дивиденды тоже он изобрел).

Пришествие денег изменило мир в корне, результат этих изменений виден каждому. Трудно сказать что-то новое о деньгах, поэтому обратимся к уже сказанному: «Деньги заколдовывают людей. Из-за них они мучаются, для них они трудятся. Они придумывают наиболее искусные способы потратить их. Деньги – единственный товар, который нельзя использовать иначе, кроме как освободиться от них. Они не накормят вас, не оденут, не дадут приюта и не развлекут до тех пор, пока вы не истратите или не инвестируете их. Люди почти все сделают для денег, и деньги почти все сделают для людей. Деньги – это пленительная, повторяющаяся, меняющая маски загадка».[61]

Глава 9

Поездка за город – всегда весело

Очнулся я от сильного запаха бензина и от вспышек света. Ноги-руки затекли, не пошевелиться. Находился я в каком-то небольшом, ограниченном стенками и крышкой пространстве, в позе зародыша, руки скованы спереди наручниками. Хреновы любители, кто же такого здорового мужика спереди сковывает. Впрочем, им же хуже, мне же проще. На секунду я запаниковал: вдруг я в гробу. Не имея талантов Беатрикс Кидо из «Убить Билла»[62], можно и окочуриться. Но, как только успокоился, понял, что я в багажнике той самой «шестерки», которая у Витькиного дома стояла. Это все объяснило: и запах бензина, и вспышки света. У «шестерки» бак в багажнике, и бензопровод прямо у меня под носом. А поскольку машина старая, крышка багажника неплотно прилегает: резинки износились, а может, их и вовсе нет, а крышка от бесконечных закрываний изогнулась дугой. И едем мы по трассе, время позднее, а свет фар встречных машин сквозь щели пробивается – отсюда и вспышки света. Что щели есть и свет загорается на пару секунд через примерно три-четыре секунды – просто замечательно. Не задохнусь и что-нибудь увижу, да и вообще веселее. При моих габаритах двигаться в таком положении непросто, ну да ничего, мне в полный рост выпрямляться пока ни к чему. Поднес руки к лицу, в стробоскопе встречных фар осмотрел наручники. Обыкновенные полицейские железки. Руки отекли – страшно смотреть: пальцы как сардельки. И снова неплохо, для того, что мне предстоит сделать, чувствительность только помешает. Сцепил я сардельки кое-как в замок и стал локти кверху тянуть. Цепь натянулась, но выдержала. Я передохнул – и снова, цепь снова выдержала. Ничего, посмотрим кто кого. И стал я тянуть и тянуть, раз за разом делая это все резче, насколько позволяло пространство. Поначалу я рывки считал, но потом сбился где-то на пятидесятом и включил голову. Не в том смысле, что еще что-то придумал, а в самом прямом – стал головой в сцепленные руки упираться и давить, одновременно разводя локти в стороны. Работка, я вам скажу, та еще. Руки болели нестерпимо, из-под наручников скупыми струйками закапала кровь, тело покрылось потом, лоб распух. Но я не сдавался: ставки высоки, куда они меня везут – не знаю, а вот зачем – догадываюсь. Должна же цепочка разойтись, у нее звенья незапаянные. Когда уже казалось, что воздуха в моем узилище нет, на руках раскаленные обручи, а в жопе можно ложки полоскать, я решился посмотреть на результат. Среднее каленое звено (всего их три) разошлось совсем чуть-чуть, мало для того, чтобы ее расцепить, но вполне достаточно, чтобы в щель просунуть зуб. Клыки из металлокерамики вполне подойдут. Еще одно усилие, нижний зуб не выдержал и откололся, но задачу свою, как хороший солдат, выполнил: звено разошлось, я расцепил руки и рухнул на дно багажника, с бешено колотящимся сердцем, но довольный. А за зуб вы мне еще ответите – пополнил я счет своих похитителей. Теперь карманы. Как я и думал, эти придурки меня обыскивать не стали. В связке ключей есть брелок в виде крошечного ножа. Я поковырялся в замке наручника на левом запястье, открыть его совсем нетрудно, надо только сдвинуть вниз крошечный стерженек, брелок жалобно тренькнул, и его крошечное лезвие сломалось, обломок глубоко впился мне в руку, я чуть не закричал от боли, но, прокусив себе губу до крови, сдержался. Записал на счет своих попутчиков и это. Отдохнул минуту и продолжил операцию по собственному спасению: отыскал обломок ножичка и снова засунул в замочную скважину на левом запястье, на этот раз все получилось: стерженек ушел вниз, и я освободил левую руку. А потом, слегка повозившись, – правую. Пришлось потратить несколько минут на то, чтобы растереть руки, которые тут же заныли со страшной силой. Но это хорошая боль – что болит, то живет. Потом я занялся ногами, я тер и щипал их, разгоняя кровь, а они отзывались противными мурашками, но я не останавливался, пока не почувствовал каждый пальчик. Затем я распрямил проволочное кольцо, которое держало связку ключей, и сделал двухсторонний крючок. Верхнюю часть я вогнал под ребро жесткости крышки багажника, в нижнюю вцепился пальцами – не нужно, чтобы капот зевнул во всю пасть раньше нужного момента. Упереться спиной в крышку и подтянуть колени к локтям – пара пустяков по сравнению с предыдущими упражнениями. Теперь лишь бы пол выдержал, я стал выгибать спину и распрямлять руку и ноги, стало светлее, и в щель ворвался освежающий ветер, я не останавливался, и замок не выдержал. Мой крючок сработал так, что крышка не открылась. Теперь можно было осмотреться, и я приподнял капот. Машина неслась по какой-то трассе со скоростью не меньше ста километров в час, за ней ехали автомобили, некоторые догоняли и обгоняли ее, так что спрыгнуть на ходу – верная смерть. Теперь только ждать. Для такого дела, которое у меня с моими попутчиками впереди, людная трасса совсем не подходит. И верно, минут через десять-пятнадцать «шаха» резко сбавила ход и свернула на проселочную дорогу, запрыгала по ухабам. Следом никто не свернул, так что мне пора. Я отпустил крючок и вывалился на дорогу, прижав к животу руками колени. Дорога оказалась грунтовой, так что я даже не ушибся. Резко вскочил и убежал в придорожные кусты, присел и прислушался. Машина через десяток метров остановилась, захлопали дверцы, зазвучали удивленные и рассерженные голоса, клацнули затворы пистолетов. Подходящая музыка, если хочешь ничего не слышать, я развернулся и, стараясь не шуметь, потихоньку двинулся в окружающий лес. Неподалеку гудела трасса, но свет через густые ветви деревьев и кустов не проникал. Я постоял полминуты с закрытыми глазами, чтобы привыкнуть к темноте, огляделся. Вокруг слабо прорисовывались силуэты лесных обитателей: елей, берез да осин. Среди путаницы подлеска просматривался провал, оказалось – тропа, и я затопал по ней, подальше от моих «перевозчиков». Ничего, даст бог, свидимся.

А впрочем, чего миг встречи оттягивать-то, если можно увидеться прямо сейчас. Я остановился и призадумался. Конечно, напасть на них на лесной дороге сразу после освобождения – верная смерть. Но если они ищут меня в лесу, другое дело.

Я развернулся и, ступая с пятки на носок, пошел обратно, поминутно останавливаясь и прислушиваясь. Через минут пять я услышал голоса моих «друзей». Как я и предполагал, мои «таксисты» разделились и прочесывали лес, как немцы в старых фильмах про войну. Только у них вместо роты автоматчиков пятеро городских пижонов, так что повеселимся.

Судя по матерной перекличке, которую вели гопники, они разделились на три отряда. Пять на три не делится, так что обязательно должен быть отряд из одного. Я бы на их месте поставил бы его в середину. Но я никогда не оказался бы на месте дебилов, которые грабят с оружием в руках женщин и похищают людей – это раз, во-вторых, вряд ли кто-то из них обладает хоть малейшими навыками выживания в лесу.

Поэтому я выбрал все-таки крайнюю левую группу вопящих и – особо не прячась – пошел на сближение, выбрал дерево с торчащим сучком, примерно на уровне человеческого роста, и присел неподалеку в кустах. Вскоре появились шарящие огоньки фонариков. Еще одна ошибка, свет их слепит, вне луча ничего не увидишь.

Пыхтящие преследователи не заставили себя ждать, крайняя левая группа состояла из двух человек: мой «давний дружок» с синяком и обрезом вот, а врал, что потерял, и его спутник в кепке, с пистолетом в одной руке и фонариком – в другой. Как только тип с пистолетом подошел ко мне достаточно близко, я одним прыжком покрыл расстояние между нами и врезал ему правой прямо в челюсть. Без вскрика гопник повалился на землю носом вперед. Второй от удивления и неожиданности только рот раскрыл. Его я несильно пнул кончиком ботинка в солнечное сплетение так, что он согнулся в три погибели и как рыба стал ловить ртом воздух, так и не издав ни звука, и выронил обрез. Я подобрал оружие, крепко взял бандита сзади за шею, заставил распрямиться и подвел его к дереву с сучком, удерживая его голову так, чтобы здоровый глаз был в считаных сантиметрах от острого обломка. На ухо прошептал:

– Пикнешь, толкну.

Бросил обрез на землю и обшарил карманы неудачливого грабителя, нашел немного денег, складной нож и моток скотча (очень кстати). Из леса донеслось:

– Кенга, Руся, фигли застыли, уйдет ведь!

Я снова шепотом:

– Ответь, что догонишь.

Кенга, а может, Руся, проявил творчество:

– Щас, поссу, и продолжим!

В лесу заржали:

– Нассышь на ботинки, пешком пойдешь!

Ответа на подобную чушь не требовалось, так что я пнул Кенгу или Русю, мне все равно, под коленку и стукнул его лбом об ствол пониже сучка. Шея в моей руке обмякла, и я беззвучно опустил тело на землю. Обшарил второго подонка, стал чуть богаче: немного денег, охотничий нож в ножнах, травматический пистолет перекочевали в карманы моей куртки. Связав обоим руки их же брючными ремнями – скотчем слишком громко бы получилось, – я поспешил за пятнами света, небыстро удалявшимися от меня в лесную чащу.

Третьего барбоса я догнал через минуту, ударил его прикладом обреза сзади по темечку, тут и кепка не помогла, грохнулся в кусты с треском и замер без движения, но привлеченный шумом четвертый обернулся и увидел меня. Хлопнул выстрел, но сгоряча и не целясь попасть трудно, и я, не дожидаясь, пока он прицелится и выстрелит во второй раз, бросил обрез ему прямо в голову, одновременно метнувшись ему в ноги. Мы покатились по влажной земле, молотя друг друга руками и ногами. Выстрелов больше не было, видимо, при падении он потерял пистолет. Борясь со мной, четвертый вопил во все горло, звал на помощь и матерился. На какой-то миг ему удалось подмять меня под себя, и он сверху стал наносить удары сцепленными в замок руками мне в лицо, я левой рукой закрыл лицо и аж зашипел от боли – этот гоблин попал прямо по ссадине от наручников, второй рукой подхватил его за колено, выдержал еще удар – и резко дернул его за ногу, одновременно повернул корпус и толкнул его предплечьем в сцепленные в замок руки. В результате мы поменялись местами, и я ударил противника в горло, орать он перестал, но попытался ткнуть меня пальцами в глаза, я увернулся и боднул его головой в нос, он обмяк, и я добавил ему кулаком в челюсть и локтем в солнечное сплетение, чтобы наверняка. Гопник замер, руки безвольно упали вдоль тела.

Я прислушался: вокруг была полная тишина, где-то вспорхнула напуганная возней птаха, и все. Видимо, пятый остался в машине или притаился где-то поблизости. Я уже не скрываясь, быстро спеленал обоих, валявшихся без сознания «таксистов», обшарил их карманы, пошарил по земле, поднял два фонарика и пистолет последнего единоборца. Добыча небогатая, но есть снова немного денег, два складных ножа и два пистолета. Один травматический, один настоящий, старый добрый «макаров». Настоящий пистолет как раз был у последнего, четвертого, гопника, так что свечку надо в церкви поставить, что промахнулся он, когда стрелял. Этих двоих, спеленатых скотчем, я посадил возле большой березы, вернулся к Кенге и Русе. Те валялись со связанными руками, признаков жизни не подавали. Я обмотал им ноги и залепил рты скотчем, проверил пульс: живы гаденыши, бьются их черные сердца, хоть и неровно, но гоняют поганую кровь. Теперь с авто разобраться надо. Фонарики, обрез, ножи и пистолеты я сложил недалеко от незадачливых похитителей, нечего лишнюю тяжесть с собой таскать. Себе оставил один фонарик, но зажигать его не стал, охотничий нож приладил на ремень, положил «макаров» в карман куртки и направился в сторону проселочной дороги.

Когда показалась грунтовка, я присел в кустах и, стараясь не шуметь, огляделся. Вышел я, как оказалось, метрах в пятидесяти от места, где я выпрыгнул из багажника. «Шаха» стояла ко мне четырехглазой мордой, метрах в двадцати, с заглушенным мотором. Передние дверцы были открыты, в салоне было темно, тихо играло радио, на водительском сиденье сидел человек. Судя по позе и тому, что он почти не двигался, – спал.

Я не стал радоваться и нестись сломя голову к спящему водителю, еще понаблюдал за машиной. Интуиция предлагала поразмыслить. И тут меня осенило: отрядов поисковиков было три!!! Два отряда валяются связанными, значит, где-то в лесу должен быть еще один. Так, это снова пятый в рукаве – тот самый ухарь, который меня так ловко подсек возле подъезда. Среди них он самый опасный и сообразительный. Недаром он на поиск отправился один, значит, в себе уверен, стало быть, главарь и наверняка вооруженный. К окончанию последней схватки он наверняка не успел, иначе пришел бы на помощь дружкам. Когда я пленных вязал, он тоже не вмешивался. Значит, или не захотел себя обнаруживать, или его там не было. Выходит, пятый понял, что спутники его вне игры, вернулся к машине и устроил засаду. Или, дождавшись, когда я свалю от связанных, сейчас освобождает своих подельников. Вот я дуру спорол, почти весь арсенал им оставил! В целом ясно одно: надо ждать! Враги рядом, вопрос только, сколько их: один или снова пятеро?

Идти к машине мне показалось слишком рискованно, и я решил проверить, как там мои пленники, для ясности: если их освободили, надо валить в лес, если нет, снова идти к машине, искать пятого.

Полянку, где пленных оставил, я нашел очень быстро. Присел в кустах, прислушался: сопят, угукают, видно, в себя пришли. Подобрался поближе осмотрелся: «друзья» мои по поляне расползлись, но посторонних не видно. Выбрал я своего давнего знакомого с синяком, разрезал скотч на его ногах, встряхнул, заставил идти с собой. Настало время побеседовать, а чтобы ему легче было каяться, отвел подальше. Перед тем как рот ему разлепить, придушил слегка, на ухо прошептал:

– Пикнешь, разделаю, как бог черепаху. Если понял – кивни.

«Дружок» с готовностью закивал, как бульдожка, которого на заднюю панель автомобиля ставят. Но, как только я ему скотч со рта снял, резко вдохнул и явно собрался заорать, правда, я ожидал чего-то подобного и резко двинул его под дых. Разбойничек глаза широко открыл, а рот закрыл, потом наоборот. Я схватил его за ворот спортивной куртки и закрутил так, что он только поскуливать мог.

– Ну чо, орать будешь? – шепотом спросил я.

Теперь гопник замотал головой, как китайский болванчик.

– Вот и молодца, давай рассказывай, где главный-то ваш?

Как только я ворот его отпустил, слова полились, как вода из крана. И рассказал бандюга очень странную историю. Оказывается, главарь по кличке Короткий, верзила больше двух метров роста, никакой им не главарь, а заказчик. Он заказал Кенге (а именно так зовут обрезоносца) и его компании напасть на ларек и дождаться меня. Потому они в ларьке торчали так долго, а когда все сорвалось, Короткий на скорую руку накидал новый план и сам участие принял, потому что времени мало было и засомневался Короткий, что Кенга с дружками со мной справиться смогут. Да и времени было в обрез: Санька-то повязали, вдруг он там уже колется по полной.

Больше ничего внятного я от Кенги не узнал, снова его переупаковал. Короткий – мужик серьезный, зуб на меня у него, как у мамонта. С таким тягаться надо подготовленным. А я уставший, и голова в раздрае. Вытащил деньги, доставшиеся от бандитов, пересчитал – нормальная сумма вышла. На полноценную командировку не хватит, но такой задачи передо мной и не стоит.

Вышел на трассу, помахал рукой, поймал такси. За рулем удолбанной «Нексии» сидел какой-то молчаливый азиат. Но водитель аховый, домчал до города, завез в супермаркет (в ларек на районе ехать смысла нет, да и страшно), доставил к подъезду Витька, молча взял деньги и испарился в предрассветных сумерках. Подъезд я долго рассматривал, потом прослушал как следует и бегом до квартиры. С колотящимся сердцем запер бронированную дверь, отдышался, прошел на кухню – пусто. Покричал – тишина, видно, Витька отчаялся ждать и отправился к какой-нибудь из своих многочисленных подружек. Хлопнул я рюмку водки и, не раздеваясь, рухнул на диван смотреть сны.

И снова голос: «…если рассматривать понимание как процесс, который включает в себя проникновение в суть понятия, исторический и этимологический экскурс, то следует принять конфликт как многоплановое явление, которое включает в себя материальную, а также эмоциональную, информационную и развивающую составляющие.

Происходит от латинского conflictus, «столкновение, удар; борьба», от глагола confligere, «сталкиваться, бороться»; далее из con – «с, вместе» + fligere, «сталкивать, ударять». Русский «конфликт» заимствован через немецкое Konflikt. Это официальная версия.

А на самом деле было так: в Россию в конце восемнадцатого – начале девятнадцатого века прибыл широко известный в узких кругах филологов германский профессор Кон, ну какой он германец по фамилии видно. Заселился в гостиницу в Москве, а денег раздавать на чай не возжелал. Ни швейцару, ни коридорным, ни горничным, ни половым в трактире – скряга, в общем. Согласно третьему закону Ньютона, всякое действие порождает возможность получить по шее. По сопатке профессору настучать у нас любой горазд. Но боязно, иностранец как-никак. Стала обслуга ему пакостить потихоньку: горничные номер убирать не стали, коридорные ботинки чистить и т. д. – саботаж по полной программе. Довели профессора, съехать ему пришлось в другую гостиницу. А на прощание они ему на чемодане мелом фигу нарисовали – послание собратьям: едет к вам, дескать, скопидом и жадина. А у Кона все чемоданы с именной табличкой, вот и получилось: Кон и непонятная немецкому профессору загогулина. Кон ее заметил, когда в следующую гостиницу заселялся. Естественно, спросил у швейцара: это что за художество? Тот ответил как есть: кукиш, фига. Кон переспросил: что-что, швейцар в ответ: фига с флигель, шутит, значит, – дуля с дом. Кон переспрашивать во второй раз постеснялся, в блокнотик походный записал: флигер. Но выводов для себя из истории никаких не сделал и из России вскоре уехал в сильном недовольстве. Русских почитал за страшных хамов и часто упоминал в разговорах на родине об истории с рисунком. А со звуком «р» у него, сами понимаете, проблемы, а как разволнуется, так и концовки слов глотать начинает. И со временем германцы стали любое столкновение или спор называть: Кон – флихт. Так и повелось. Здесь налицо возвращение заимствованного слова, как с русским «быстро», перешедшим из русского во французский во время Отечественной войны 1812 года, а затем французское «бистро» пришло в Россию как название кафе.

Материальная суть конфликта всегда спорная собственность, существующая или воображаемая (виртуальная). Это вещь, право, человек, любые границы, на которые посягает (или заявляет о желании посягнуть) участник конфликта. Среди таких участников следует различать посягателя и защитника. Любой конфликт всегда начинается с посягательства реального или информационного на спорный объект. То есть посягатель пытается завладеть или завладевает объектом (заявляет об этом), который защитник считает своим. Защитник либо признает объект принадлежащим посягателю (рефлексирует), либо вступает в открытое противостояние с посягателем. Отказавшись от открытой борьбы, защитник может продолжать ее иными средствами, такой конфликт является скрытым и принимает, как правило, затяжной характер. Метод скрытой борьбы характерен для натур, склонных к размышлениям. Вслушиваясь в доводы собственного разума, такой участник конфликта уклоняется от непосредственных проявлений недовольства, ослепленный построениями собственного ума, которым он втайне гордится и восхищается. Бездействие защитника стимулирует посягателя, который непременно продолжит свои действия и будет шаг за шагом завладевать беззащитными объектами, пока не будет остановлен защитником или внешним вмешательством иных субъектов».

Глава 10

Незваный гость лучше, чем мрассу

Проснулся я с рассветом над городом Славеном. Умылся, оделся, собрался было броню надевать, как зашла ко мне девушка с кувшином молока и ковригой белого хлеба. Девушка была повыше Зари, пышная и статная, щеки румяные, коса белая, с руку толщиной. Я поздоровался, она ответила. Познакомились, оказалось, ее имя Беляна. Спросил про Зарю, она хихикнула и со смущением проговорила:

– Замуж она выходит, богатырь, к свадьбе готовится.

– За кого выходит-то? – с деланым безразличием спросил я.

– За купца какого-то, имя мне неведомо, узнать, штоль? – снова хихикнула девица, с интересом вглядываясь в мое лицо.

Я хотел было расспросить поподробнее мою новую знакомую. Но Беляна ждала ответа с профессиональным интересом заядлой сплетницы. Я представил эту болондинку, перебегающую по всему Славену с вестью о том, что Василий Тримайло, ну этот, новенький, из сыновей грома, втрескался по уши в Заренку, ну такая рыжая, ничего особенного. Не захотев доставлять ей этого удовольствия, да и Заре это могло навредить, промолчал.

Беляна хихикать перестала, надулась и очень быстро испарилась. Я позавтракал, надел кольчугу и полную броню, взял копье и каплевидный щит, затопал к казарме. Навстречу, и попутно, мне попадались отроки и гридни. Каждый из них здоровался со мной, подмигивал, некоторые, кто мог достать, хлопали по плечу в знак одобрения. Пока до казарм дошел, устал здороваться, хотя домишко, где квартирую, от казарм недалеко.

Сивуха собирал, строил младшую дружину. Меня увидел, улыбнулся:

– А ты чего приперся, Тримайло, тебе на Славенскую площадь, там бояре да гридни!

– Так никто же не сказал, – растерянно промямлил я.

Сивуха улыбнулся шире, хлопнул меня по спине, так что я копье чуть не выронил, и объяснил:

– Так-то, по правилам, тебе на коне надо явиться на Славенскую площадь. Но раз уж пришел, поможешь мне. Наша служба – самая непростая, будем Славен со стороны Дикого поля прикрывать, стену слева и справа от Степных ворот защищать.

На главной башне детинца так и развевались два флага: черный и красный. Но на левой башне появился еще один – синий, в середине которого было что-то похожее на белый полумесяц.

– Вон, видишь, Осетр свой флаг на Воеводиной башне поднял, всем по местам, значит, – объяснил Сивуха.

Младшая дружина, так же как в прошлый раз по двое, я с Сивухой впереди, бодро затопала по улицам Славена к Дикопольской. От казарм по Мокрому шляху[63], через Красную улицу на Армянскую, через Торговую на Протасовскую, а вот уже знакомые горбыли дубовые Дикопольской улицы. На нечетной стороне улицы вовсю шел ремонт: стучали топоры, визжали пилы, перекликались плотники – чинили проваленные мною крыши. Подумалось: оптимисты. Город вот-вот бомбить из катапульт начнут, а эти красоту наводят. Хотя без крыши дом – не дом, сарай, да и только, опять же надежда, каждый ее тешить готов до последней секунды, а вдруг обойдется все, само собой устроится.

Для того и мы, военные люди, идем на стену, чтобы встретиться с врагом, чтобы плотники строили, пекари пекли, гончары лепили горшки. В этом смысл жизни военного человека – защищать мирного трудягу от разных любителей пожить за счет соседей. И не надо других причин и наград – мир куется булавой и мечом, порванная материя обычной жизни зашивается луком и стрелами. И, чтобы люди занимались обычным трудом, не жаль ни собственной, ни чужой жизни. Мне захотелось сразиться с супостатом немедленно, я почувствовал, что за мной правда. Даже шаги ускорил непроизвольно, за что заслужил укоризненный взгляд Сивухи.

– Не спеши, Василий, мрассовцев на всех хватит, а дружинников загонишь, – сказал командир младшей дружины.

Я сбавил шаг и спросил:

– Слушай, Сивуха, а зачем купцам постоянный полк? Разве в мирное время княжеской дружины и городской стражи не хватает?

– Так-то с давних времен повелось: еще до того, как Всеволодова прадеда, Владислава, княжить призвали, Славеном правили восемь выборных лучших людей – четверо от купцов, четверо от ремесленников. Тогда и было два полка: купеческий и городской. Князь Федор, отец Всеволода, совет разогнал, когда война с мурманами была. Они город сдать хотели. А полки остались, только теперь ими княжеский воевода командует. Купеческий полк караваны сопровождает, городские стражники за порядком на улицах смотрят. Когда вече было, стража в городе вся осталась – татей ловила, им, ворью поганому, когда все на площади, раздолье. В Славенской кутузке, говорят, яблоку негде упасть. Да еще лет пять назад принц бемский Дрего с полком пешцов служить князю пришел. Его младший брат Якуб с престола сверг, теперь в Бемии правит, Дрего случая ждет подходящего, чтоб вернуться… Вот и прибыли.

За разговором пришли мы к Степным воротам. Сивуха убежал всех по местам на стене разводить, мне велел его в караулке ждать.

В караулке дым стоял коромыслом, Кудло притащил туда малую наковальню, меха и вовсю стучал, гнул и накаливал, одним словом, мастерил что-то из металла. Увидел меня, заулыбался, поздоровался и предъявил к осмотру почти готовый змеевик-холодильник. Значит, скоро первый самогонный аппарат на этой земле начнет выпуск продукции.

Он у меня уточнил рецепты исходного сырья, которые в моем каноне используют, и продолжил колдовать. От его стараний в караулке было не продохнуть, и я вышел на воздух.

Сивуха уже вернулся, поманил меня за собой и стал подниматься на лестницу за караулкой, перепрыгивая через пять-шесть ступеней зараз. Я постарался не отставать. На верху лестницы я поневоле остановился, завороженный открывшимся со стены видом. С высоты примерно метров двадцати открывался вид на поля и лагерь мрассу. Вдалеке виднелась темная полоса леса, повсюду дымили костры, стояли разноцветные шатры, ближе к лесу бурыми и белесыми пятнами виднелись стада разного скота. А напротив стены и Степных ворот расположилась орда. В середине, на два стрельбища от стены копошилась конница, солнце играло на шлемах и щитах. Слева и справа, почти правильными квадратами, стояла мрассовская пехота. То здесь, то там среди вражеских полчищ виднелись сыны грома, то на огромных конях, то среди пехоты.

– Говорят, со стороны Стальных ворот столько же стоит, – сообщил Сивуха.

– Ничо, воронью тоже жрать надо, – подбодрил я его и себя заодно. А взбодриться стоило, на первый взгляд мрассовцев здесь было не меньше, чем всех жителей города Славена вместе с овечками. А ведь у Стальных ворот еще столько же.

Уловив мое настроение, Сивуха объяснил:

– Да ты не смотри на них, когда они вот так стоят, там среди них и бабы, и детишки постарше, на некоторых конях даже чучела есть. Так они страху на нашего брата нагоняют.

Но спокойнее не стало, даже с чучелами, уж очень много их, в животе появился знакомый холодок. Я ответил оледеневшему пучку кишок словами маршала Франции Тюррена: «Ты дрожишь, скелет?! Ты будешь дрожать еще больше, когда узнаешь, куда я сейчас тебя поведу!» Сразу стало легче, захотелось в бой.

Сивуха обратил мое внимание на группу, отделившуюся от массы всадников и направившуюся в нашу сторону. Несколько сынов грома скакали во весь опор, над ними развевалось белое знамя переговорщиков и два бунчука[64] из длинного конского волоса. Один, наверное, метра три, черно-багровый, второй покороче – темно-зеленый.

– Ну надо же какая честь, сразу два султанских сынка: Жучиль и Азамат. Слышь, Тримайло, дружок твой, – сказал Сивуха.

Я пытался разглядеть своего знакомца, но с такого расстояния видны были только общие очертания всадников. Эх, сюда бы бинокль, надо бы Кудло про оптику рассказать при случае.

Навстречу им выехало славенское посольство: несколько всадников, двое сыновей грома и человек пять обычных, тоже с белым флагом, и с синим – воеводы. Осетра и отсюда было видно, он несся на огромном сером в белых яблоках жеребце.

Группы всадников съехались в чистом поле, постояли минут десять и направились каждый к своим. Как только подняли мост, на стену прибежал гонец, крича во весь голос мое имя. Сивуха взял у меня копье и щит, махнул головой в сторону гонца: давай, мол, не задерживай. Я спустился со стены и предстал перед Осетром, который спешился и раздавал указания суетившимся вокруг него гридням. Увидев меня, Осетр жестом подозвал поближе и сказал:

– Здорово, Тримайло, щас мрассовцы поединок предложили, кто в нем победу одержит, за теми и правда: редкая удача! Если наш воин победит, мрассовцы к себе в Жорию вернутся несолоно хлебавши, если их боец верх возьмет, то Славен тяжелую дань выплатить должен – три золотых за каждого жителя и всех коней, волов, коров с быками, всех овец с баранами и всех коз с козлами, и еще у них условие: русский боец в случае поражения должен с ордой Славен покинуть, во власть султана перейти. И бойцом они требуют тебя.

– Как биться предлагают? – поинтересовался я.

– Согласен, стало быть? – с удовольствием констатировал Осетр.

– Да, – просто ответил я, – после Косматкиной академии готов в огонь и в воду.

– Я в тебе, Василий, не сомневаюсь, но приневоливать не стал бы – цена поражения для тебя велика, Азамат на тебя зуб точит размером с воловий рог, по всему видно – хорошего не жди, – предупредил меня Осетр.

– Я проигрывать не собираюсь, так что Азамат пусть быкам хвосты крутит в своей Жории, – спокойно сказал я, мысленно произнося литанию[65] Тюррена.

– Ты молодец, Тримайло, езжай за своим конем, поедем в поле, через час будешь со степным удальцом биться на кулачках: так жорцы постановили. Сивуха с тобой поедет, – уже в сторону гонцов приказал Осетр.

Тут же подкатила двуколка, запряженная двумя огромными лошадьми, которыми правил гридень из сынов грома. Я запрыгнул в нее, и мы понеслись по улицам Славена так, как будто за нами гналась вся жорская конница. Ассам, к моему удивлению, под седлом бегал по кругу перед конюшней в веревочном недоуздке, длинный конец которого держал обыкновенный подросток в соломенной шляпе с широкими полями и покрикивал на него. Вот тебе и бешеный жеребец, почти ребенок его обуздал.

– Здорово, умелец, – с недоумением приветствовал я юношу, – как же тебе удалось с Ассамом справиться?

Подросток остановил Ассама окриком, смущенно и тихо поздоровался, снял с коня недоуздок, похлопал его по шее и быстро ретировался. Ассам, увидев меня, радостно заржал, подбежал, куснул за плечо, развернулся боком, нетерпеливо перебирая копытами: садись, мол, помчимся. Меня два раза приглашать не нужно, запрыгнул в седло без стремян и, помня, как Каурому приказывал, подумал про Степные ворота, и – о-о-о-па – уже по Дикопольской Ассам копытами грохочет – секунды не прошло, просто дьявол, а не конь.

Меня у ворот уже ждали: вся старшая дружина на конях и бемский пеший полк, впереди принц Дрего – сын грома на огромном шагреневом жеребце, весь с макушки до пяток в железе, сразу видно: не местная работа. За копейщиками лучники, человек пятьсот. Грозная сила чувствовалась в колонне, которая заняла половину Дикопольской. Когда меня увидели, раздались приветствия, воины кричали, потрясая оружием, некоторые ударили копьями в щиты, я почувствовал их веру в меня, и сердце наполнилось восторгом и желанием битвы.

Так, купаясь в воинских приветствиях, я подъехал к Осетру. Воевода прятал улыбку в усы, Сивуха рядом с ним, не скрываясь, сушил зубы. Но Осетр настроил всех на серьезный лад, крикнув:

– Хватит, братцы, радоваться будем, когда Тримайло из степняка мочалку сделает! По коням!

Загремела цепь подъемного моста, и конный отряд шагом выступил в поле, за нами потянулась пехота с лучниками. И я сразу успокоился, все тревожные мысли вылетели из головы, вот он момент истины, сейчас надеяться не на кого, положиться можно только на себя. А это всегда бодрит и вселяет оптимизм.

Как только выехали за ворота, налетел вольный ветер, развернул знамя Осетра, и я разглядел наконец, что на нем изображен белый осетр, а никакой не полумесяц. Посреди поля нас уже ждали мрассу. Подготовились они на славу, сколотили две трибуны из досок, поставили их друг напротив друга, одна уже была заполнена знатными мрассу: разноцветные бунчуки развевались на ветру. Вторая – пустая, для наших, стало быть. Посредине стоял сын грома могучих статей, это заметно, несмотря на то что стоял он в черном плаще с капюшоном. Великан не шевелился – как статуя, спокойно ожидая начала схватки. Что ж, подожди немного, отдохнешь и ты. Осетр подъехал вплотную, тихо, чтобы слышал только я, сказал:

– Сразу на него не кидайся, близко не подходи, они в борьбе очень ловки. Старайся с расстояния рожу ему разбить. Целься в виски, в челюсть, в нос, по темечку, бей крепко, насмерть. Если подпускать не будет, бей ногами по яйцам, в печень, под дых. Много руками, ногами не маши, только по делу. А еще знай, что если они какую подлость замыслили, Сивуха сразу красный флаг развернет: для Кудло сигнал, он из новых пушек до самой гущи мрассовского войска достанет, а мы в неразберихе уберемся восвояси. Но тогда мрассу крепко пожалеют. На нас весь Славен смотрит, будить медведя в берлоге – себе дороже. Все понял?

Я кивнул, чего тут непонятного. Осетр, как истинный стратег, пути отхода подготовил. Я молча слез с лошади и стал снимать броню. Подошел Сивуха, стал помогать, тоже зашептал:

– Броню и кольчугу надо снять, а сапоги с поножами можно оставить, допускается. Я тебе нож за сапог суну – на крайний случай, это не для бойца, а если пробиваться с боем придется. Еще кожаные нарукавники оставим, но наручи нельзя. Рубаху снимать будешь? Это по желанию.

Я мотнул головой, в рубахе удобнее, вон ветер какой. В этот момент пропели трубы, и боец-мрассу скинул плащ и распрямился, подняв руки.

– Твою мать, это ж Лунный тролль с Севера, вот падлы, свинью нам подложили, – почти проорал Сивуха, сжав кулаки.

По русскому войску пронесся ропот негодования. А боец-мрассу так и стоял красуясь, размахивая своими четырьмя огромными ручищами. Да-да – рук у него было четыре.

Подошел Осетр, хорошо бы сейчас сгодился на портрет «Человек без лица». Но быстро собрался и начал меня успокаивать:

– Ничо, что четыре, голова-то у него одна. Лех такого побил, и ты сможешь.

– Так то на палках было, и бой потешный… – начал было Сивуха, но умолк под яростным взглядом воеводы.

– Давай, Тримайло, что от тебя зависит сам знаешь, в глаза ему не смотри, заворожит, на рожон не лезь, помни, голова у него одна, ног две, как у человека. Иди и победи, – приказал Осетр.

Я ступил на поле, снова пропели трубы, и мы стали сближаться с троллем. Теперь я его хорошо смог разглядеть: гора мяса серого цвета, из которой торчали ручищи толщиной с мою ногу, а ноги и вовсе как у слоненка. Черные глаза горели, как угли. Помня наказ Осетра, на них я взгляд не фиксировал, смотрел на четырехэтажный подбородок.

Тролль, как и я, шел на сближение неохотно, присматривался. И так, кружась вокруг друг друга, мы сделали с десяток шагов.

Тролль попался не только с лишней парой рук, еще и ловкий, и быстрый, несмотря на габариты, как только он оказался на полторы вытянутых руки, тут же сделал резкий выпад и ударил мне в лицо верхней правой рукой, я увернулся и тут же чуть не пропустил в корпус левый крюк нижней рукой. Когда зверюга понял, что удары не достигли цели, он тут же оперся на две правые руки и выбросил вперед обе ноги. Если бы попал, поединок мог бы сразу и закончиться. Но я, пользуясь ускоренным чувством времени, ноги обежал и оказался у тролля за спиной. Со всего размаха я пнул его пяткой чуть выше копчика, нога заныла так, будто столкнулась с бетонной стеной, но тролль отлетел и, встав на все четыре руки, отмахнулся ногой. Причем сделал это так быстро, что мне пришлось кувыркнуться через его ногу. Да, несмотря на то что я ускорился, тролль не застыл, как ему полагалось, как муха в киселе, а двигался почти так же быстро, как и я. Но удар в позвоночник не прошел для него даром, он даже нижней левой рукой схватился за спину и некоторое время так и держался, чем я тут же воспользовался, и подсек его под левое колено, порадовавшись, что у меня на ногах поножи. Голень моя загудела, но терпимо. От подсечки тролль зашатался, присел на левое колено, оперся левой нижней рукой на землю, а верхней левой прикрыл лицо. Я пнул его концом правого сапога в левое бедро, чуть выше колена. Тролль даже охнул, но я подошел слишком близко, и он схватил меня верхней левой рукой за ногу и резко выпрямился, одновременно потянув обоими левыми руками мою злосчастную правую ногу вверх. Я оказался головой вниз, но затылок от смертельного соприкосновения с землей уберег, сложился пополам и ухватился обеими руками за верхнее запястье чудовища, надавил большими пальцами на сухожилие, и верхняя рука разжалась. Я кувыркнулся назад, выкручивая ему вторую руку, и освободился, оказавшись на коленях. Сразу упал на бок, и вовремя, на месте моей головы мелькнула подошва противника. Я откатился, вскочил на ноги, и мы снова оказались лицом к лицу и продолжили кружение. Но тролль уже за мной не поспевал, припадая на левую ногу. Трибуны ревели так, что, наверное, в Славене было слышно. Я старался приблизиться к нему, со стороны больной ноги, а тролль все время старался оказаться ко мне правой стороной. Я несколько раз ударил его кулаками по бицепсу правой верхней руки, одновременно стараясь попасть голенью по правой ноге. Но тролль замахал верхними руками как мельница, все время наступая, и мне пришлось перейти в глухую оборону. Удачный момент все же настал: после особенно сильного замаха тролль провалился за правой верхней рукой и оказался ко мне правым боком, я заблокировал обеими руками его нижнюю правую руку и что было сил пнул его носком сапога под лодыжку и сразу отскочил. Тролль развернулся и засеменил следом, уже почти не хромая, но его правая ступня на глазах стала опухать и синеть. Я, на секунду забывшись, посмотрел прямо зверюге в глаза и увидел в них боль и страх. Но, вглядевшись, я уже не мог оторваться. Он сразу воспользовался заминкой, схватил меня нижними руками за обе руки, а правой врезал мне прямо в челюсть.

Вот все говорят: «и стало темно», хотя, наверное, правильнее сказать, погас свет, или перестало светить, или… Ну в общем, нокаут, он и в Африке нокаут, кто бывал, знает. Еще говорят: потерял сознание, хотя, точнее, сознание потеряло тело и занялось своими сознанческими (или сознаньевскими) делами.

А дела, как оказалось, имелись.

Дела сознанские проистекали в пещерах или тоннелях. На стенах указатели в виде стрел: куда идти, и свет из щелей сверху, неяркий такой, как раз чтоб идти, а не падать, хотя неясно, может сознание, к примеру, упасть и, скажем, ушибиться. Тоннель вел к яркому свету, хотя сознание было вполне телесное, к источнику света я переносился не мгновенно – силою мысли, а шлепать пришлось минут пять.

Источником света был костерок, у костерка мужичок бородатый, не особо большой, но рукастый такой, видно по лицу – серьезный.

– Ну здорово, Тримайло.

– Здорово, коли не шутишь.

– Кого колоть, Володенька, ты по-простому, по-нашенски говори, без всяких там гой еси, сам знаешь.

– Тебя самого как звать-то?

– Кондратий.

И тут меня осенило прям: точно Кондратий, кондрашка то есть, каюк, в общем.

– Ты что же, меня, того, взял, что ли?

– Эк, тебя, испугался, что ли? Если б я тебя взял, ты бы характерную боль в анусе ощутил. Так вроде в твоем каноне шутят. Ну, или так.

Здесь мужичок стал расти и вымахал до состояния, когда и впрямь мог меня в руку взять, а потом снова будто что-то со зрением у меня стало и я вот-вот понять что-то должен был, да вот уже мужичок снова прежнего размера, только рука по-прежнему огроменная, а вот уже и снова как раньше – обыкновенная, показывает на место рядом с собой – присаживайся, мол.

– Не, брать тебя, Володенька, рано, да и сложно это с людишками вашего канона, там у вас Амфетамин, а я его сильно уважаю. Хоть ты в другом каноне сейчас, а только все одно за ним числишься, так-то. А встретились мы с тобой, потому что кой-кто надежды на тебя возлагает и считает, что я тебя кой-чему научить смогу. Ну для первого раза для знакомства хватит, возьми вот листик-то банный, он клейкий, поможет тебе с троллем-то.

Я присел рядом, взял у него лист вроде березовый, да где ж такие березы-то растут, листья у которых размером с лопух? И запах странный – баней и еще чем-то неприятным и знакомым.

– А чего…

– А того самого, тролль-то он не лунный, он Рунный, аккурат посреди второй пары рук есть у него руна, залепишь ее, и сразу вторая пара рук тебе не страшна, а запах неприятный, потому как, сам знаешь, к чему банный лист-то липнуть любит…

Здесь сознание с телом воссоединилось, только неприятно это, все сразу заболело, но полегче стало – как в прорубь, и жжет, и бодрит.

Оказалось, не упал я, держит меня за грудки долбаный тролль и руку картинно так для удара заносит. А в шуйце у меня банный лист. Я уж медлить не стал, хлоп ему его на грудь, татушку искать уж не стал – некогда. Тролль еще залыбился так противно, мол, чувствую, как бьешь – что ласкаешь.

Рук, что меня за запястья держали, как не бывало, я вперед сильно покачнулся и услышал, как надо мной вжик, плюха пролетела, еще подумалось: во как сильно лупит. А дальше просто, шаг левой ногой, распрямился, левый боковой и правый снизу через руку в челюсть. Прям по третьему его подбородку и через него прямо в кость, таданц! – красота. Так хорошо получилось – прям любо-дорого глядеть. Даже мясо, что у тролля под бородой висело, от удара по губам ему съездило, от я и понял, что значит: своим салом, да по мусалам.

Ну тролль на колено хлоп, встать хотел, да, видать, не на ту руку оперся, брык – и в пыль. Народ гогочет. Вскочил на прямые ноги и снова не устоял. Но я в пыль ему упасть не дал – противник достойный, как ни крути, подхватил под мышки, поставил и придержал, пока его ноги сами стоять не смогли. Заодно и банный лист снял и в карман засунул, еще пригодится. Нижние руки тут же на место вернулись.

Тролль протянул мне верхнюю правую руку, которую я крепко пожал. Тролль улыбнулся, учитывая его клыки, выглядело не очень дружелюбно, и сказал:

– Тве уф Юхельм!

Я не понял.

– Имя так. Звать.

– Ааа, меня – Васька Тримайло.

– Ты, Васка, меня бить – хорошо. Васка – сильный. Тве дружить Васку.

– Ну ты тоже ничего, молодец. Только руны твои и фокусы…

– Ты, Васка, тоже делать – не знать, что…

– А, забыли – друг?!

– Друг.

Сразу вспомнил старого Гыргу Питича: «Зет бигин зе бьютефул френдшип»[66].

Глава 11

Цена победы

Однако пока мы братались, дело перешло в руки политиков и ораторов. Надо сказать, орали обе стороны мощно, и каждый стоял на своем, призывая различные высшие силы в свидетели и требуя то вечного мира, то немедленного продолжения войны.

Русские ораторы (замечательное слово, главное, отражающее самую суть профессии) требовали мрассовские знамена, и бунчуки, и денег на восстановление разоренных деревень, а их мрассовские коллеги базлали[67] о пересмотре результатов поединка, назначении нового или по крайней мере о моральной компенсации хотя бы скотом за перенесенные тяготы военного похода.

Русские резонно отвечали, что мрассовцев никто не звал и тролль был повержен, сами видели – и горе побежденным. А если неймется, давай теперь войсками биться, только мрассовцам конец – божий суд показал, за кем правда. Да еще и слава пойдет о них как о нарушителях принародной клятвы, и их в Дикой степи за поругание чести Бархудара Тавазцы с Кеценежцами накажут, а может, и Казары нападут. Ото всех им враз не отбиться, а русские-де золота не пожалеют, чтоб так и было.

Мрассовцы парировали, что вот сщас русские золота на смерть и поругание целого народа не жалеют, а скота какого-то жалеют, чтобы степняки обратно в Жорию свою вернулись, и как на это все Христос посмотрит.

Русские заявили, что не собачье мрассовское дело, как и на что Христос посмотрит. Мрассовцы отметили давешнюю ссылку на Бархудара, который тоже не особенно иноверцев жалует, и может не такой уж большой в его глазах проступок будет, если слово, данное принародно, жадным неверующим нарушить, и стоит попробовать все же толпа на толпу – глядишь, о нарушении клятвы и рассказать-то будет некому.

Высокие договаривающиеся стороны, как водится, не могли прийти к соглашению из-за непомерных требований контрагентов.

Дело шло к вооруженному столкновению, но тут меня удивил Тве. Он подошел к группе троллей и начал что-то им втолковывать, сильно размахивая всеми четырьмя руками и громко рыкая на своем тарабарском. Вскоре от группы троллей отделились трое во главе с Тве и пошли к главному мрассовцу, красный шатер которого стоял на холме неподалеку. Через некоторое время оттуда примчался мрассовец с красным лицом и что-то проорал на своих.

Мрассовские ораторы в полном составе побежали на холм, теряя тапки. Видно, суровое наказание бывает у них за опоздание к боссу: вон как стриганули.

Через некоторое время оттуда вернулся только один, и вид у него был перепуганный и несчастный. Тон беседы и вовсе сменился. Если вкратце, гонец в униженных выражениях просил прибыть в шатер к отражению Бархудара на земле бойца Василия для беседы и заключения мирного договора. Я посмотрел на Осетра, тот кивнул и показал мне глазами на молодого русского переговорщика. Мне сто раз объяснять не надо. Я заявил гонцу, что готов прибыть, и немедленно, но негоже богатырям руки чернилами пачкать, в связи с чем желаю во-он того парнишку взять с собой для борзописания. Гонец, как видно, ничего против не имел, а может, инструкций на этот случай не получал: только склонился и засеменил к шатру.

Я и парень пошли следом. Надо сказать, что я хоть немного мандражил, но в целом на переговорах бывать приходилось, хотя мир заключал я между какими-нибудь гревскими и прельскими[68] в далекой боевой юности. А теперь, гляди ж ты, между народами будем заключать.

Парень семенил рядом, я пошел медленнее, спросил, как зовут. Оказалось, толмач Семка, из крестьян. На должности переводчика давно, выразил готовность во всем помогать, посоветовал первому рта не открывать, больше слушать и на него поглядывать, он-де, если что, знак подаст.

При входе в шатер стояла четверка батыров, мне по пояс, в полной боевой готовности, со злыми лицами, в руках железные дубины.

В шатре на троне восседал главный мрассовец, пожилой, сложения субтильного, но, правда, упакован по полной: перстни золотые с камнями на всех пальцах, в халате из золотой парчи, шапка соболья, с золотым навершием, в руках посох золотой, набалдашник в виде орла с расправленными крыльями, на шее цепь толстенная из львиных голов, на цепи огромное золотое солнце с улыбающимся лицом, украшенное драгоценными камнями.

По правую руку сидели пожилые мрассу – советники, по левую – тролли. Тве дружелюбно мне кивнул. Остальные взирали бесстрастно. Я прошел, сел напротив трона и по совету Семки решил молчать.

Присутствующие молчали тоже, в полной тишине подали соленый чай с молоком. Кстати, очень вкусно, я его после долгой поездки (не путать с командировками) в Республику Тыва очень даже уважаю.

Пока пили, я обстановку шатра осмотрел внимательней. Сразу как вошел, был поражен обилием красного и золотого, на полу синий ковер. Вся свита разодета в пух и прах, парча, шелк, драгоценные камни.

Обратил внимание на климат-контроль, вокруг центрального столба, тоже золоченого, в самом верху небольшие лючки. Часть из них была открыта, остальные закрыты. Рядом со столбом золоченый же шест: судя по длине, для управления этими самыми лючками. Все чай пьют, никто не говорит, я уже на Семку вопросительно поглядывать стал, однако он глазом не моргнул – значит, и дальше молчать.

За шатром завопили трубы, хриплые такие, вроде суры называются, или карнаи. Дедуля на троне прокашлялся, но говорить стал мрассу, который сидел у его ног:

– Мудрейший из мудрых, могущественнейший из могущественных, величественнейший из величественных, отражение солнца на земле и посланник Бархудара, владыка черных мрассу, всей горной Жории и верхнего Июрза, султан Жорский и паша великого халифа Белых мрассу, Аман Шестой этого имени, приветствует посла и бойца великого князя Всеволода, владыки руссов, карегов, болованцев и чуди белоглазой. Желает бойцу Василию побед и многих лет и предлагает ему стада и пастбища и службу богатырскую у султана.

На это отвечал уже Семка:

– Честь сия велика есть, посол и боец ослеплен великолепием его султанского величества, и потрясен великодушием его предложения, и смиренно интересуется, много ли скота в обещанных стадах?

Тут я чуть не вмешался: чего за торг такой – не собираюсь я Русь за баранов отдавать, но, натолкнувшись на яростно-умоляющий взгляд Семки, промолчал. Султан слегка улыбнулся: видимо, диалог взглядов наших прочитал.

Однако продолжил все тот же мрассу, что и раньше, видно, все случаи у них с султаном предусмотрены.

– Мудрейший из мудрых, могущественнейший из могущественных, величественнейший из величественных, отражение солнца на земле и посланник Бархудара, владыка черных мрассу, всей горной Жории и верхнего Июрза, султан Жорский и паша великого халифа Белых мрассу[69] заверяет, что для богатырей, а тем паче сыновей неба, состоящих на службе, нет ничего желаемого, чего не могли бы исполнить конюхи и пастухи султанских стад.

– Нет предела мудрости и богатству МиМ, да простит он мою глупость и жадность, но ведь только истинно великим и мудрым они неведомы, однако мы униженно просим сообщить пределы скотобогатства богатыря на службе у МиМ, – отпарировал Семка.

– МиМ чужд стяжательства и скупости, как и подобает блистательному владыке, но как истинный мудрец он понимает тягу молодых к простым радостям жизни. Поэтому МиМ милостиво позволяет послу и бойцу руссов самому решить, как его вознаградить за грядущую верную службу и подвиги.

В этот момент, к моему изумлению, Семка извлек пергамент и передал его мрассу-глашатаю. Тот посмотрел, показал пергамент МиМу, тот брови задрал, но удовлетворенно хмыкнул, кивнул.

Его голос провозгласил:

– МиМ в неизмеримой милости своей дарует то, что желает богатырь, и дает ему новое имя – Баска.

Тут Семка и молвит:

– Великий воин русский за дары благодарит и отказывается от них в пользу черных мрассу, чтобы скот они тот взяли и вернулись домой.

Мрассу – голос МиМа, аж пальцы себе прикусил, побелел, но промолчал. И сидел с таким видом, будто не в силах оглянуться, словно у него за спиной пропасть или чудовище о ста головах. А МиМ был абсолютно спокоен и невозмутим, на голос свой не посмотрел даже, как и на нас с Семкой, глядел прямо перед собой, преисполненный сознанием собственного величия, неясно было, слышит он, что происходит, или нет.

Как они меж собой общаются без слов, для меня загадка, но это работает. Снаружи зашел один из молодцов, что вход охраняет, только без железной дубины, схватил голоса МиМа за шиворот, закинул его себе за спину как мешок с картошкой и вышел. Передо мной только сапоги «голоса» мелькнули, и все.

На место глашатая тут же пересел пожилой мрассу из советников, и беседа продолжилась как ни в чем не бывало.

– Слово МиМа неотменимо. Вы можете идти, препятствий для мира с руссами нет. Завтра поутру мрассу направят своих коней в Жорию.

Я не позволил Семке встать и на ухо спросил:

– А с «голосом» что?

– Тебе-то что за беда, богатырь. Скорее всего – пятки к затылку, и – хрусть – все, так у них у басурман заведено.

– Как, что за беда, это из-за нас с тобой его щас пополам сломают.

– Да, он же мрассовец, что нам за дело? – удивился Семка.

– Нельзя так, и точка. Ты не скажешь, я сам спрошу, – отрезал я.

– Не горячись ты, я попробую.

Наша задержка, конечно, не осталась незамеченной. Но выдержки мрассовским придворным и самому МиМу было не занимать – никто и глазом не моргнул, все тихо ждали, когда же мы уберемся. Но шалишь, Семка, как уговорились, начал операцию по спасению «голоса»:

– Высокочтимый во всех странах за свою мудрость и великолепие МиМ, прошу тебя явить миру справедливость и великодушие, известное по всей земле, от Стогенхельма[70], на севере, до Базилевсграда[71], на юге.

Новый голос МиМа слегка задрал бровь:

– Ты просишь султанского суда, русс?

Прозвучало угрожающе, я невольно напрягся, но Семка ущипнул меня за руку: не лезь, мол.

– Мне известно, что, по воле Бархудара, суда просить может любой, даже иноверец. Мне известно, что все участники суда отдают свою волю и имущество султану, и да поможет мне бог.

– Да, русс, помощь тебе сейчас пригодится, откуда бы она ни пришла. Я, волею султана, не только его голос, но и хозяин порога его юрты[72]. Имя мне Джамзук, я свершу правосудие во славу Бархудара и отражения его на земле МиМа. Для суда следует принести жертвы и пять дней ничего не употреблять в пищу, а пить только воду, но на войне достаточно всем поклясться тем, что дорого для приносящего клятву, что никто не произнесет лжи перед лицом хозяина порога.

– Клянусь господом всеблагим, что не погрешу против истины, – отозвался Семка.

– Да будет так, чего ты хочешь?

– Хочу справедливости для того мрассу, что был до тебя голосом МиМа. Боец русичей, Василий, считает его своей собственностью и просит отдать его законному владельцу, – неожиданно произнес Семка.

– Владеет этим мрассу только Бархудар и султан, – невозмутимо ответил хозяин порога, – если не докажет Василий то, о чем просит, ответит перед судом как пожелавший запретного – как вор, желающий украсть имущество султана. За то у мрассу, как и у руссов, – смерть. Но, соблюдая закон, я Джамзук, хозяин порога МиМа, говорю: отступись, и будешь жить.

Я слегка оторопел: ставки вон как поднялись. Но жизнь – игра, игра – это покер, в покере – джокер, а джокеру – пофиг. Сижу и ухом не веду.

– Шаг назад, клятве – конец! – гнул нашу линию толмач.

– Да будет так, говори! – продолжил суд Джамзук.

– Сказано при свидетелях, на горе Скармуш у истока Нижнего Июрза Бархударом первому халифу белых мрассу – Моджушу, что владеет человеком тот, кто волею небес жизнью и смертью его владеет, кто судьбу человека изменить может, словом или поступком, – явно цитируя какой-то религиозный текст промолвил Семка.

– Да, сказано, – подтвердил Джамзук.

– Сказано при свидетелях, у реки Колакуль первому Аману из рода Кзыл-уул, халифом белых мрассу Моджушем Четвертым, что ни белый, ни черный мрассу да не имеет в рабах ни белого, ни черного мрассу.

– Да, сказано, – снова согласился хозяин султанского порога.

– Сказано при свидетелях, здесь, на реке Ястребе, вблизи города Славена, перед лицом МиМа Амана Шестого, слова о службе и плате за службу скотом русскому бойцу Василию, что привели к смертному приговору мрассу, который называл себя «голос» МиМа.

– Да, сказано, – с явной неохотой проговорил судья.

– Три раза ты согласился со мной, мудрейший Джамзук, три раза я сказал правду, да будет трижды велик и славен суд МиМа[73]. Пусть по всем землям несется весть о справедливости МиМа Амана Шестого.

– Пусть будет так, русс. Как твое имя?

– Семен.

– Ты очень умный и хитрый Семен, я запомню тебя и расскажу в степях. Ты всегда сможешь сослаться на меня по всей Жории. А теперь, если других дел к МиМу, да продлит Бархудар его годы, у тебя и Василия нет, то можете забрать, что желали, и – прощайте.

Нас два раза просить не надо, мы неторопливо удалились, пряча в кулак довольные улыбки. На выходе стояли те же молодцы с железными дубинами, но рядом нас ждал огромный (чуть пониже меня) батыр и удерживал за веревку связанного человека с мешком на голове – мою новую собственность. Батыр молча передал Семке веревку и с достоинством удалился.

Семка достал нож из-за голенища сапога и разрезал веревку, снял с головы «голоса» мешок. Тот зажмурился от света, низко мне поклонился и, прокашлявшись, промолвил:

– Меня зовут Улдус, хозяин, я готов служить. Моя жизнь принадлежит тебе, приказывай.

– Там, откуда я родом, Улдус, рабство запрещено. Ты свободен и можешь идти, куда сам пожелаешь, – ответил я.

– Не прогоняй меня, добрый господин, мне некуда идти. Теперь в Жории я – изгнанник, позволь остаться и служить тебе, если не как раб, то как слуга.

– Ладно, пойдем, в лагере разберемся, нечего тут торчать, – поторопил нас Семка, и мы, уже втроем, отправились к трибунам, где русское войско уже построилось в походную колонну.

Семка вкратце доложил Осетру, до чего мы там договорились, а я купался в море народной любви. Три раза кричали мне «Слава!», но строй ломать не годится, так что обошлось без похлопываний и объятий, чему я был даже рад, не особенно-то мне это нравится – с мужиками обниматься.

Довольный Осетр отдал приказ двигаться, но вышла заминка. К русскому войску подъехал верховой отряд. Именно верховой, не конный. К нам в гости пожаловал отряд из троллей, штук сто. Сидели они на огромных зверюгах, больше похожих на мохнатых и клыкастых варанов. Во главе восседал Тве, с заплывшим глазом. У меня, кстати, синяка не было, голова не гудела, не иначе Кондратий распорядился.

Тве поклонился Осетру и на своем прорычал длинную фразу, которую тут же сам и перевел:

– Тролли свободны, как северный ветер, но и ветер вращать мельницу. Мы согласны служить князю руссов, ежли тот согласится говорить троллям правду.

Осетр кивнул и ответил:

– Я, воевода князя Всеволода, услышал твои слова, зову тебя в Славен. Там ты услышишь князя.

И мы вместе с троллями шагом тронулись к Степным воротам. Я окинул взглядом лагерь мрассу и поразился изменениям: половины шатров как не бывало, несколько конных колон уже подъезжали к лесу. Слава богу, жорцы возвращались в родные степи.

У ворот собрался весь Славен приветствовать нас, горбыли Дикопольской усеяли цветами так, что Ассам тонул в них по щиколотку. Раздались крики, и тут грянул пушечный залп, в небе расцвели разноцветные венчики сполохов. Ай да Кудло, когда он все успевает?

Приняв благодарность жителей, мы доехали до казарм, там я устроил Ассама и Улдуса и прилег отдохнуть, уж очень день выдался хлопотный. Спал без всяких путешествий, темным, освежающим сном крестьянина, утомленного тяжелой, но праведной работой. Встал, и, удивительное дело, захотелось помолиться, поблагодарить господа за все. Но с молитвами у меня беда, ни одной до конца не знаю. Пошарил глазами вокруг, должны были православные мне молитвенник оставить: и точно, вот он. Правда, на старославянском, но в общем-то понятно. Прочитал молитву мытаря, молитву предначинательную, молитву Святому Духу, Трисвятое, молитву господню, тропари Троичные и уже не смог остановиться, прочитал все утренние молитвы, преисполнился благоговения и покоя. Все верно сказано, особо в молитве господу нашему Иисусу Христу: «Да не убо похитит мя сатана, и похвалится, Слове, еже отторгнути мя от Твоея руки и ограды; но или хощу, спаси мя, или не хощу, Христе Спасе мой предвари скоро, скоро погибох: Ты бо еси Бог мой от чрева матери моея».

Страшно, если утащит меня моя зверская часть за собой, где только тьма и скрежет зубовный, если не смогу искру в душе сберечь…

Но мои размышления прервал стук в дверь. Я в чем был, в рубахе и портах, открыл… и оказался в крепких руках, которые потащили меня на улицу, и я взлетел так высоко, что увидел крышу казармы и своего дома. Грянуло громкое «Слава!», и я снова взлетел уже повыше. И еще раз подбросили меня вверх под громкие крики дружинников. Когда поставили на ноги, я покачнулся и оказался лицом к лицу с сияющим Сивухой.

– Что ж ты, брат, без креста, негоже богатырю. На, держи, – сказал гридень и снял с шеи свой огромный серебряный крест на кожаном гаэтане, – теперь мы с тобой крестные братья. Надевай самое лучшее, князь к себе зовет.

Я, счастливый и довольный таким началом дня, побежал одеваться. Надел сапоги сафьяновые, новую рубаху и порты, нацепил на пояс саблю, на шею гривну, красный плащ с золотой сустугой набросил на плечи. Когда вышел на крыльцо, снова схватили меня удалые воины и поставили на огромный щит и так, на плечах, понесли к детинцу.

На крыльце меня ждали Осетр, Дрего и несколько незнакомых мне сынов грома в богатых одеждах. Они сопроводили меня через вереницу коридоров в большой зал с резными стенами, увешанный флагами и оружием.

В конце зала на золоченом троне сидел князь в золотой одежде с драгоценными камнями, на плечах бармы, в руках скипетр и держава, вдоль стен на лавках сидели бояре в высоких бобровых шапках, в отороченных соболем богатых епанчах. По правую руку сидели бояре – сыны грома, по левую – обычные люди.

Сам князь, похоже, был из обычных людей, но с такого расстояния трудно определить. Глашатай возле трона развернул грамоту и зачитал:

«Славному витязю, заступнику земли русской Василию Тримайле жалую дом с землею в Боярском посаде, годовое жалованье в двести полновесных серебряных рублей, ключникам повелеваю выдавать каждый год припасов любых, каких богатырь пожелает, мехов и тканей славенских и заморских без счету, на какие укажет. За избавление города от напасти на Славенской площади поставить памятный столб, на котором сие деяние славное изобразить в назидание ныне живущим и поколениям грядущим…»

Князь встал и поклонился в нашу сторону в пояс, затем так же поступили и бояре. Осетр меня в спину толкнул, я ответил на поклон, и Осетр меня за полу дернул, все, мол, пошли. Как из тронного зала вышли, воевода меня коротко поздравил и жестом пригласил в соседнюю комнату, куда мы с ним вдвоем и проследовали, остальные остались с князем.

– Ты, Тримайло, сейчас к себе через черный ход вернешься, чтобы тебя дружиннички раньше времени не споили, а вечером милости прошу ко мне. В честь тебя и нашей победы над басурманами пир закатим такой, чтоб чертям в аду тошно стало. Но то работа радостная. А есть и другая, садись.

Я сел на лавку, и тут же в комнату вошел неприметный мужичонка в сером армяке, присел за небольшой стол и застрочил пером по пергаменту. Осетр мужичка представил:

– Думный дьяк Михайло Вострый тебе щас несколько вопросов задаст, отвечай как на духу.

Михайло кивнул и приступил к допросу, который длился часа два. Вострый расспросил обо всем, что со мной происходило, начиная с того момента, как я очутился в Славене. Как и где появился, интересовало его особо, когда и при каких обстоятельствах с Лехом расстался, еще дьяк напирал на то, какими сведениями я располагаю об устройстве Славенского детинца, но тут мне его порадовать было нечем. Все, о чем мы говорили, Михайло записал, попрощался и ушел.

Это дело мне понятное – предателя ищут, дознание ведут, но доброе дело местный следователь сделал: напомнил мне про Леха, а то за всей этой суетой я совсем выпустил из вида, что провожатый мой в лесу пропал.

– Как же с Лехом теперь? – спросил я Осетра.

Осетр помрачнел, хлопнул кулаком по столу, помолчал, но нехотя сказал:

– Сгинул Лех в Восточном лесу, если бы жив был, давно весточку бы прислал… Такие дела… Без него как без рук, Сивуха пока еще научится, а младшая дружина – как левая рука…

– Да постой ты, рано Леха хоронить, еще не искали ведь толком, – возмутился я.

– Не все тебе ведомо, но скажу одно: искали и теперь ищем. Косматко третий день из чудо-сна не выходит, весь лес прощупывает. Никогда так долго мозгами не шарил. А раз не очнулся – не нашел.

– Дак, может, по-простому, ногами, конями лес прочесать? – предложил я.

– Счас-то трудная работа, мало нам эльфов Восточного леса, там от мрассовцев черным-черно, ждать надо, пока уйдут, не то людей положим, а Леху можем только хуже сделать. Вдруг он схоронился где, так что не найдешь. Тоже выжидает. Хотя веры в это мало, не похоже на него, если только выбора другого не было. Он же голый – ни коня, ни оружия. Ох, если вернется, я ему голову расчешу так, что он заговорит снова – так подставиться, разве я этому его учил, – сетовал Осетр.

– А если по-тихому, малыми силами, разведку провести? Втроем-вчетвером поискать, следы посмотреть, если станет круто, такой отряд и убежать может, если на хороших конях, – не успокаивался я.

– Ох и упрямый ты, Васька! Иди давай, к пиру готовься, после решим, – неожиданно вспылил Осетр. – Убежишь ты на конях от мрассу, как же. Леха проворонили, моя вина, а тебя так просто не отпущу, даже не думай.

На том и расстались. Я пошел через черный ход к себе, Осетр в палатах княжеских остался.

Пришел к себе, надел что попроще, посидел на дорожку. Идти на пир не хотелось, посидеть бы в тишине, переварить события последних дней. Опять же, думы про Леха покоя не давали: а вдруг он живой, раненый лежит в какой-нибудь пещере, и воды поднести некому. Какое тут веселье.

Но пойти пришлось, ввалились ко мне Сивуха сотоварищи хмельной, веселой толпой, чуть не силой вытащили, посадили на повозку и помчали новый дом смотреть в Боярскую слободу, благо это недалеко.

Дом мне понравился, грамотно построенный из огромных кедровых бревен, два нижних венца – из лиственницы, фундамент, или по-местному – подклеть, каменная. Входа два: один парадный с резным крыльцом и сенями со двора, второй через конюшню. В подклети хранилища для припасов, в нижнем ярусе бочки с вином разным – подарок князя. На первом этаже кухня, мастерские, одна упряжь делать, вторая сукно ткать, огромная русская печь с изразцами, столовая. На втором светлица, три спальни и темнушка, одежду хранить и над златом чахнуть. В общем, жить можно, и даже не одному. Я опять подумал про Зарю, но погнал эти мысли прочь, у девушки другая жизнь, а я кто – гость непонятный, то ли брежу, то ли сплю.

Из дому вышли, посмотрели огород, в наших местах вполне за поле бы сошел. Все это очень хорошо, только что мне со всем этим делать, ума не приложу. Увидев, как я затылок чешу, Сивуха успокоил:

– Да ты не думай ни о чем, заведешь ключника-ворюгу или, там, ключницу-грелку, они пусть и разбираются, ты теперь человек не бедный, на все хватит.

А и точно, прав Сивуха, может, мне Улдус сильно пригодится на новом месте. Найти бы его только, как привел его в людскую при воеводиных палатах, так и не видел больше.

Сивуха с тремя друзьями, сынами грома: Тергузом, Селезнем и Харей, потребовали вина отведать, сами же и нашли в подвале черпак ведерный и принялись угощаться и меня поить. Пришлось пригубить, а потом и усугубить. В голове пропал сумбур, все стало просто и понятно, и от этой ясности даже весело. Ох, и доброе вино у князя!

Глава 12

Перед пиром надо совершить подвиг, чтобы не было мучительно больно за напрасно выпитое пойло

И тут меня осенило: если выпили, надо и покуролесить. Ессно, крыши на колокольни надевать ни к чему, ученый уже, а вот если мрассу в башне поворошить – другое дело. Предложение мое у сослуживцев вызвало горячий энтузиазм, за это мы еще разок выпили и стали готовить план.

Мрассовцы с башни видели многое, то, как их соплеменники в Жорию собрались, точно как на ладони разглядели. Теперь у них – одна надежда, на предателя, который их в башню провел. Он их или вывести должен, или подмогу им прислать. Вот мы и будем спецотрядом по спасению, мрассовцы нам двери-то и откроют, а мы-то их и повяжем.

Классный план, но в нем имелись два существенных изъяна: во-первых, никто из нас по-мрассовски не говорит, во-вторых, достаточно было бы и во-первых, если бы мы трезвые были, а в-третьих, путь замурован с нашей стороны. Но Сивуха продемонстрировал, чем военные люди отличаются от политиков или, скажем, интеллигентов. Политик бы создал комитет по решению проблемы, потом соответствующую структуру в регионах, финансирования из бюджета попросил, людей знающих набрал: председателя и его заместителя, бухгалтера. Кто-нибудь из вышеназванных окажется на руку нечист, утащит денег из казны, скандал, тарарам, тут и деньги кончиться должны, а новые когда еще появятся, проблема как была, так и осталась, но это уже никому не интересно, впереди маячит глобальное потепление или кошмарное обледенение. Интеллигент собрал бы свою мозгобратию, и стали бы они судить да рядить, а закончилось бы все метанием какашек в Сталина. Радуйтесь, пигмеи, сейчас можно! А Сивуха поступил следующим образом: допил ковш вина и приказал:

– Так, братва лихая, слушай сюда! Трегуз, бери флягу, налей туда вина, отыщи Семку-толмача и Ульку Тримайловского, доставишь обоих ко входу в башню, дождешься нас. Селезень и Харя, возьмете бочку вина, поедете в башню прямо сейчас с парнями договоритесь, которые в карауле стоят, думаю, они нам помогут. Я и Василий здесь посидим, помозгуем, как нам все сделать, чтоб комар носа не подточил. Встречаемся возле башни через час. Всем все ясно? Исполнять!

И, уже не обращая внимания на своих друзей, сказал:

– Вот приходим мы в башню, начинаем стену разбирать, мрассу звать, чего скажем-то?

– Я и сам не знаю, – честно признался я, – но думаю, что говорить с ними надо до того, как стену разбирать, а то они решат, что штурм, вообще слушать не станут, стрелами закидают.

– Так, давай-ка выпьем и поговорим по-трезвому, – предложил Сивуха. – Значит, сразу говорить… только они-то знают, кто прийти должен, не поверят нам.

– Точно, но про то, что Улдус больше не голос Амана, они не знают, если он им скажет, что пришел за ними, могут поверить, а главное, захотят верить – жить-то всем хочется, – размышлял я вслух.

– На том и порешим, только Улдусу твоему веры нет, но на то у меня лекарство имеется: и кнут, и пряник, – подытожил Сивуха. – Давай по маленькой, и вперед.

Как словом, так и делом не успели мы по две чарки замахнуть, за нами повозка примчалась, на козлах Семка, отрапортовал, что его наши други прислали к башне ехать. От ребята молодцы, а то мы с Сивухой уже тяжеленькие на подъем были.

Домчал нас Семка лихо, за пять минут. На Славенской площади перед башней нас ждали Селезень и Улдус.

– Улька, слушай сюда, – начал с места в карьер Сивуха, – ты теперь Тримайле слуга, так?

– Господин мой Василий Тримайло, по праву дарующего жизнь, – с достоинством ответил Улдус.

– А что ж ты по городу от него прячешься, как тать ночной, или вину какую за собой чувствуешь? – не унимался захмелевший Сивуха.

– Никаких вин за собой не знаю, добрый господин, хозяин мой не звал меня, и я смиренно ждал, – забеспокоился Улдус.

– А знаешь ли ты, что хозяину твоему князь дом пожаловал и сегодня господину твоему пришлось самому вино черпать – гостей встречать, – гнул свою линию гридень.

– Я не знал об этом, я бы… – залепетал совсем сникший мрассу.

– Да, как ты не знать мог, когда весь город, вся дворня об этом говорит, – уже вовсю орал Сивуха. – Ты знать обязан был, что нуждается в тебе Василий, разыскать его – твой долг. Ты думаешь, слуга у гридня княжеского для того, чтоб на воеводиной кухне брюхо набивать и девок по кладовкам жать?!

Тут, как видно, попадание было в самую десятку, так что Улька (а и правда удобнее его так называть) повалился на колени передо мною и запричитал:

– Прости меня, суровый господин, я все отработаю, все исправлю…

– Конечно, исправишь, а как же иначе! – уже потише заговорил Сивуха. – Не исправишь, так мы тебя живо турюкам продадим, они тебе кусок соблазна отрежут и отправят гаремы охранять. Или того лучше, к родичам тебя отправим на Июрз, они, может, что и похитрее придумают, тебе-то не надо рассказывать, какие мрассу затейники!

Улька пополз ко мне, обнял мои ноги, по-собачьи преданно заглянул в мои глаза и залился горючими слезами. Я давно хотел все это прекратить, но мне Семка не давал, все шептал, что по-другому они, дескать, не понимают, Сивуха знает, что делает. А как глянул в несчастные Улькины глаза, разозлился, даже не на гридня, а на себя: вот до чего человека довели, а я и пальцем не пошевелил.

– Хорош Сивуха, чего творишь-то, – заорал я на гридня, вне себя от ярости. – Улька – мой слуга, карать и миловать его буду сам, указка мне не нужна.

– Кто ж спорит, Тримайло, покуда не решишь его наказать, никто его и пальцем не тронет, – сразу согласился Сивуха, подмигнув красным глазом. – Решай сам, как Улька вину свою загладить может.

И только тут я сообразил – вот же кнут и пряник. Я – хороший, Сивуха – плохой. Ловко гридень Ульку размягчил, теперь тот на все согласен, хотя, если честно, я против таких методов, но отрицать их эффективность – не признавать очевидного.

Я просветил Улдуса, что от него потребуется: объяснить мрассовцам в башне, что пришел «голос» за ними по велению султана. Мрассу торопливо закивал, соглашаясь. Но Сивуха снова щелкнул «кнутом»:

– Ты не думай, что болтать сможешь, что вздумается. Семка ваш собачий лай различает, что лишнее рыкнешь – прощайся со своим дружком, турюки яцутку твою своим пардусам[74] скормят, понял?

Улька молча кивнул. Сивуха продолжил:

– Действуем так: с караулом наши договорились, щас они отдушину проковыряют на пару кирпичей, только поговорить. Ты, Улан, им, что надо, скажешь, добавишь про караульщиков, купили мол, но времени только час, до следующей смены. Надо стену разобрать, только чтоб человек пролезть мог, на большее времени нет. Когда первый полезет, ты, Улан, вместе с Семкой бежите оттуда что есть мочи, дальше наша забота. Пошли! Нет постой, если тебя, Улька, спросят, как ты в город попал, скажи, что так же, как они, через подземный ход, но через Нижний Славен, все понял?

Мрассу снова молча кивнул. Мне его молчание не понравилось, перегнул, похоже, палку Сивуха, но нового плана пока нет, так что действовать будем по вновь утвержденному. Но вот какая закавыка: не нравится мне, что мы человека заставляем предать своих.

– Скажи, Сивуха, а много народу положили мрассу, когда в башню лезли? – спросил я гридня.

– Никого не убили, только караульного возле подземного хода гоблинским порошком траванули, так он оклемался уже! – ответил Трегуз, надевая войлочный чехол на свою устрашающего вида дубину. – Во, смотри, мой Дубас тихонько мрассовцев глушить будет, не звякнет, не скрипнет.

– Да погоди ты, с Дубасом своим! Выходит, те, что в башне, никого не убили, и их вина только в том, что они подняли флаг, так?

– Ну, – неохотно согласился Сивуха, – так-то оно так, но ведь этот флаг чуть к бойне не привел, если бы не ты, Дикопольская рекой крови могла стать. Не пойму, к чему ты клонишь?

– К правде! Да, они замыслили страшное, и все сорвалось по причине, от них не зависимой. Но крови на их руках нет, а значит, убить или покалечить их – несправедливость!

– Чо ты несешь, Тримайло, их никто не звал, они с мечом пришли Славен жечь и грабить, народ православный убивать и полонить. Случись по-другому, они бы на наших костях пировали! – не унимался Сивуха.

– Ты прав, но верны и слова князя: если мы пойдем путями неправедными, кто души наши от скверны убережет?! Негоже русским другим народам уподобляться, победа достается достойному, а коварство и кривда – темный путь. Позволь мне сначала с Улдусом поговорить, а потом и с теми, в башне. Мне кажется, я знаю, что делать.

– Странные речи ты ведешь, Тримайло, если бы не знал тебя, подумал бы, что ты измену замыслил. Я тебе доверяю, делай как знаешь, но поспеши – времени в обрез.

– Я хочу, чтобы они ушли вслед за своими в степи, без бою!

– Постой, тогда Осетру надо сказать, их из города все равно не выпустят, на воротах им каюк.

– Верно говоришь, тогда чего мы ждем, поехали к воеводе.

– Ох, чудишь ты, Васька, но не мне решать, Семка, давай тарантас. Остальные здесь ждите. Улька, ты пока своим ничего не говори, а то мало ли что.

Семка подогнал упряжку, мы с Сивухой сели и понеслись вскачь по ночным улицам Славена в дом воеводы.

К самому дому подъехать не смогли, все было забито бричками и телегами прибывших на пир гостей. Сговорились, что Семка Осетра с пира вызовет, не то от здравиц не отнекаешься, а время идет. Осетр не заставил себя долго ждать, вышел вместе с двумя незнакомыми парнями, обычного размера, при оружии. Осетр меня увидел, усмехнулся и промолвил:

– Чего тебе, беспокойная душа?

Я ему все как есть рассказал, Сивуха свои едкие комментарии вставлял, но Осетр его взглядом ожег, и он заткнулся. Когда я закончил, воевода помолчал с минуту, потом кивнул и сообщил нам свое решение:

– Так, соколы, мыслю я, что решение такое сам принять не могу. Ждите здесь. – И уже обращаясь к своим провожатым: – Ноздря, ты подойди к Петру, пусть конную сотню готовит, Волчок, со мной пойдешь.

Мы остались на улице, Осетр ушел в сторону княжеского дома. Сивуха демонстративно отвернулся и стал своей булавой размахивать так, как будто это прутик, Семка на козлах, похоже, задремал. Так, в молчании, мы и дождались воеводу.

Осетр сообщил нам решение князя:

– Мрассу из башни выпустить, если они слово дадут, что уйдут к своим в Дикое поле. Если бунчук с ними, пусть нам оставят. Ты, Тримайло, молодец, князь тебе благоволит, но знай, ежели что не так, велено степняков рубить в капусту, никого в живых не оставлять. Волчок к Степным воротам побежал, Сердюк их выпустит. Как закончите, мне – доклад, и… на пиру вас заждались.

Когда мы возвратились к башне, на площади стояла конная сотня, у каждого всадника позади сидел лучник. Мы с Сивухой, Семкой и Улдусом прошли внутрь. Селезень, Трегуз и Харя с тремя караульными времени зря не теряли, посреди комнаты стояла пустая на две трети бочка. Все шестеро сидели вокруг и орали разухабистые песни, через пролом в стене на все это с интересом наблюдал степняк. В руке у мрассу я заметил кубок. С той стороны стены нестройный хор неразборчиво подтягивал певцам.

А русские продолжали:

Я стрелу каленую пустил

И броню на вороге пробил.

Ох и громко падал турючок,

Завалился набок, и молчок.

Припев затянули вместе с мрассу:

Эх, зачем пришел ты в гости, удалец,

Не подаришь Зульфие своей колец.

Из-за стенки неслось что-то вроде: «Кэх сашем трушул пы кости оголес, нэ дударишь Зулькиных конэс». В общем, братание с противником шло полным ходом, что сильно разозлило Сивуху. Он, побагровев, заорал:

– Заткнуться, и смирно! Нажрались на службе обормоты, а главное, без меня: я вас за это в холодной сгною, как закончим! – И без перехода: – Семка, скажи степным, зачем мы сюда пожаловали.

Здесь Улдус встрепенулся:

– Дозвольте мне! Я все слышал, все понял, я им объясню!

Улдус подошел к пролому и залопотал на мрассовском. Сразу за ним заговорил Семка, так что из разговора мы не пропустили ни слова. Бывший «голос» вещал следующее:

– Я, Улдус Зигел, из рода Мэлс-дуурш, пришел, чтобы спасти вас, султан увел свои войска и бросил вас умирать. Но я договорился с руссами, они готовы отпустить вас, если вы пообещаете отдать свой бунчук и уйти из Славена миром. Кто обнажит оружие или пустит стрелу, убьет всех вас и меня. Я закладываю свою жизнь за вас. Договориться с русскими мне помог богатырь Василий Тримайло, ему и я, и вы обязаны жизнью. Запомните это имя и расскажите в степях. Он отказался пролить вашу кровь, а я за это клянусь не проливать русской крови, вам решать самим, какие клятвы принесете вы, но благое дело не должно пропасть в пустоте! Отвечайте, кто вы и что решили!

– Я, Лал Кирипчак, из рода Ак-акча, я слышал о тебе Улдус Зигел, моя сестра замужем за Тырыкчой Сарыкзулом из рода Мэлс-дуурш. Милостью Бархудара я старший над полусотней мрассу, которые внутри башни. Нам тут неплохо, есть еда и вода, а эти руссы напоили нас вином, и нам весело. Ты знаешь, для мрассу и смерть пустяк, когда он среди своих. Русы могут войти сюда и взять наши жизни, но им не забрать нашу честь, и мы готовы к битве. Здесь узкая лестница, мы польем ее льняным маслом и посмотрим цвет потрохов любого, кто войдет. Но все будет по-другому, если мы выйдем наружу. Там нас ждет железнобокая конница. Одна половина меня, слабая, просит жизни, хочет верить тебе, другая, сильная, желает сражения, говорит, это хитрость руссов. Для них этот каменный столб – ценность, иначе они давно бы подожгли его, и мы бы подохли как лисы в норе, когда охотники приходят за шкурами. Если все правда – хвала Бархудару, весть о том, как ты и твой друг спасли Лала и его людей от смерти, облетит степи. Ак-Акча никогда не забудут этого. Но может быть и так, что некому будет рассказать о том, как ты предал нас, тогда вместо честной смерти воинов мы примем судьбу глупых кроликов, которых будут топтать кони. Как ты оказался в городе? Почему я должен тебе поверить?

Улдус подробно поведал историю своего спасения от казни, рассказал о суде. Лал внимательно слушал его, попросил только показать ему Семку, уж очень вождю Ак-Акча хотелось посмотреть на человека, который перехитрил самого Джамзука.

– Ты можешь мне верить или не верить. Я могу быть черным козлом, а могу быть гордостью Дикого поля. Выбор, который ты сделаешь, может убить тебя или возвысить, решать тебе. Такие решения воин принимает каждый раз, когда садится на коня. Я сказал всю правду, которую знаю, – подвел итог Улдус.

– Настоящий мудрец выбирает сомнительное вместо несомненного. Я люблю играть в тавлеи,[75] мы пешки в руках султана, но и он – всего лишь пешка в руках судьбы. Он принес в жертву Ак-Акча, но он не мог знать, что войдут в башню одни люди, а выйдут другие. Мы выбираем жизнь! В этом выборе может таиться смерть, на все воля Бархудара. Разбирайте стену, мы выходим.

Трегуз ударил Дубасом по стене, по ней пошли трещины, караульные стали разбирать стену, а мрассу, с той стороны, – им помогать. Я наблюдал за их слаженной работой и понял, что границы между людьми условны и проходят в головах. Эти парни еще два дня назад могли убить друг друга, а теперь они делают общее дело, помогая друг другу. А минуту назад они пили вино, пели и, случись им встретиться при других обстоятельствах, могли бы дружить. И снова распирающее голову чувство посетило меня. Я должен что-то понять, очень важное!

Но стену разобрали, и понимание снова ускользнуло, как суслик в норку, заставив меня разочарованно помотать головой. Мрассу стали выходить, Лал Кирипчак был первым, это был немолодой, но крепкий и жилистый степняк, за спиной у него были круглый щит и лук, он крепко сжимал рукоять кривой сабли, готовый ко всему, за ним следовали мрассу, настороженно поглядывающие на нас.

Когда все вышли на площадь, перед отрядом жорцев выехал всадник, жестом пригласил следовать за ним. Наша процессия двинулась по улицам Славена. Редкие прохожие, увидев нас, останавливались, подолгу глядели нам вслед.

До Степных ворот добрались без происшествий, нас ждали. Как только передовой всадник ступил на каменную брусчатку перед высокими створками, они распахнулись как будто сами собой. Мрассу вышли на дорогу, остановились, Лал и Улдус подошли к нашей бричке, я спрыгнул на землю. Они поклонились мне в пояс, их жест повторили все мрассу. Я ответил тем же.

– Слова придумали, чтобы люди понимали друг друга, но иногда они не нужны, – сказал Улдус. – Прости, Тримайло, но я уйду со своими, мне здесь не место.

Я кивнул, что тут скажешь, он прав.

– Благодаря тебе я могу вернуться в родные степи, – продолжал Улдус, – но я помню все, что случилось, это преобразило меня. Лал хочет сделать тебе подарок на прощание.

Лал протянул мне деревянную фигурку человечка на шнурке и берестяную флягу.

– Это кызыр – оберег, он принесет тебе удачу. А во фляге гоблинский порошок – редкая вещь, пригодится, если посыпать им человека, он уснет и проснется, если порошок смахнуть, или через несколько часов, пока чары не развеются, – пояснил Улдус.

Лал кивнул своим, и один из мрассовцев принес золотой с черным бунчук.

– Спасибо и прощайте, – ответил я, принимая дары.

Мрассу присоединились к своим, и они все вместе быстрым шагом отправились в сторону чернеющей вдалеке полоски Восточного леса.

Ворота заперли, и мы возвращались на пир в полном молчании. В центральном зале воеводиного дома стоял невообразимый шум. Мы поспели на перемену блюд, нас приветствовали радостными возгласами, усадили за стол… И пошла жара. Чашам и братинам[76] я потерял счет. Меня заставляли рассказывать про состязание с Азаматом, поединок с троллем раз сто (это, конечно, гипербола, но раз пять точно рассказывал). В голове зашумело, тело налилось приятным теплом от выпитого вина и браги и всеобщего доброжелательного внимания. На радостях Осетр разрешил мне поискать Леха, дал попутчиков: Косматку (ему все равно домой ехать), Трегуза и Селезня, приказал княжескому псарю дать в провожатые четырех волкодавов.

Сивуха выбрал момент в конце пира и пришел объясняться: ему не понравилась история с освобождением мрассу, она многим не понравилась, но он зла не держит и просит его простить за горячность. Выпили мы с ним, решили все забыть, ведь мы братья!

Тяжелым и счастливым покинул я пир. Семка отвез меня домой, где я и уснул.

А голос заладил новую байку: «Базовая идеологическая концепция предполагает дуализм-противостояние, которое позволяет решать информационные и дезинформационные задачи, возникающие при функционировании власти и церкви, обслуживающие господствующий класс. Достаточно примитивного видеоряда и набора банальных истин, чтобы очернить противника и оправдать любое насилие, доказать господствующие постулаты. Убаюканные и одурманенные массы замирают в восторженной покорности, что влечет покой для власти предержащей.

Самое неудобное для базовой идеологической концепции – свобода личности от стереотипов восприятия. Если субъект проявляет нестандартное мышление, ему присваивается статус противника существующего режима либо колеблющегося.

Чтобы упорядочить отщепенцев, создаются ловушки в виде выдвиженцев – оппозиционеров, которых средства массовой информации рекламируют как борцов за свободу. Таким образом, власть консолидирует недовольных в контролируемые сообщества.

Если недовольные существующей властью сообщества возглавляют люди, с которыми нельзя договориться, таких лидеров дискредитируют или устраняют силовыми методами: высылают из страны, отправляют в места заключения, убивают и т. д. В случае если лидер идет на контакт, гонения на него продолжаются, но приобретают чисто демонстративный неопасный характер: возбуждение уголовного дела, обнаружение зарубежной коммерческой деятельности или наличия элитной недвижимости в собственности. При необходимости «ручные» руководители выдвигаются в результате спецоперации.

Выбор спецслужбы, как правило, останавливают на людях колеблющихся, а соответственно беспринципных. Таким трудно сделать внятную карьеру в силу амбивалентности побуждений. Им приходится постоянно бороться не только с вызовами внешней среды, но и с собственным альтер-эго, что сильно осложняет выполнение людьми подобного рода даже собственного жизненного плана. Однако указанные осложнения не исключают возможность наличия природных или приобретенных дарований у описанной категории индивидуумов.

Люди талантливые, но не добившиеся положения, соответствующего их амбициям, чувствуют себя несправедливо обойденными вниманием руководства страны, партии и т. д. Естественно, получая новую возможность, при поддержке спецслужб, марионеточный правитель уверенно идет к цели, которую ему укажут соответствующие лица. Его жизнь приобретает смысл, и колебания уходят на второй план вместе с нравственными законами и совестью».

Глава 13

Восточный лес, мелюзга и гидроудар

Наутро проснулся, умылся, собрался в путь-дорогу. Когда вышел из дому, меня уже ждала вся честная компания: Косматко, Трегуз, Селезень, заехали за Ассамом, тот по-прежнему никого к себе не подпускал. Двинулись по просыпающимся улицам Славена, сопровождаемые четырьмя огромными, ростом с пони, псами, которые резвились как щенки.

Из Славена выехали еще навеселе, с песнями, и двинулись прямо к полоске Восточного леса. Только Косматко ехал хмурый, ни с кем не разговаривал. На вопросы про эльфов отнекивался, дескать, он к ним не суется, они к нему. Псы носились вокруг нас с громким лаем. Общее настроение было не совсем подходящее случаю: складывалось впечатление о загородной прогулке, легкой и увеселительной. Следовало бы воинство подтянуть громким окриком и грубым словом. Но сделать это было некому, Осетр и Сивуха остались в Славене, хотя их незримое присутствие, безусловно, ощущалось. Привык я к этим суровым и правильным парням, мне их не хватало.

Собаки подняли стаю куропаток, Тергуз с Селезнем стали метать стрелы с переменным успехом, громко радуясь удачным выстрелам и подтрунивая друг над другом в случае неудачи. Я тоже решил поучаствовать, взял тул с короткими облегченными стрелами, на мелкую дичь. Выпустил три стрелы почти не целясь: учитесь, сынки, три выстрела – три куропатки.

Косматко еще больше помрачнел, зыркнул на меня так, будто он Ленин, а я зажравшийся буржуй. Лесник, видно, переживает, что его науку попусту используют, а впрочем, бес его разберет, этого шамана-телепата.

Я придумал себе развлечение поинтересней: стал сбивать стрелы моих спутников. Это оказалось посложней: при таком выстреле очень важно точно уловить момент, когда стрела выбрасывается тетивой, иначе запоздаешь. И снова пять выстрелов – пять попаданий. Трегуз с Селезнем взмолились даже, чтобы я им охотиться не мешал. Но и им стрельба вскоре наскучила. Собаки собрали добычу, охотники – стрелы, и мы продолжили поход уже плотной группой. Трегуз затянул было песню, но его никто не поддержал, мы въехали в Восточный лес, и настроение изменилось.

Лес встретил нас неприветливо, после солнечного поля мрачные тени, залегшие у подножий могучих деревьев, тянулись к копытам лошадей как руки неведомых великанов. Пробивавшиеся сквозь листву лучи солнца напоминали прутья защитной решетки, шепот густого подлеска напоминал зловещие заклинания спрятавшихся вражеских шаманов. Редкие поляны манили солнечными лужайками, но даже притихшие собаки не пытались на них порезвиться, а молча и настороженно следовали за конями слева и справа отряда, напряженно вглядываясь в чащу, и тревожно нюхали легкий лесной ветерок.

Трегуз снял войлочный чехол со своего Дубаса, обнажив темное узловатое дерево, в котором то тут, то там проглядывали стальные вставки. Селезень надел ременную петлю своей булавы на правое запястье, взял в левую руку небольшой круглый щит. Только Косматко тихо дремал в седле, казалось, окружающее его совершенно не волнует. Так наш отряд углублялся в лесную чащобу, по дороге в Дикое поле, в полной боевой готовности довольно долго. Я даже удивился, казалось, что прошлый раз мы с Лехом очень быстро достигли Косматкина болота. Но припомнил, что с Лехом мы использовали в основном лесные тропы, ведомые только немому командиру младшей дружины.

Лес поредел, в воздухе чувствовался запах сырости и гнили, все указывало на скорое прибытие во владения телепата. И уже казалось, что опасность миновала, как вдруг завыли собаки, заржали лошади, задрожала земля, и из-за поворота появилась зловещая темная масса, в первую секунду показалось, что оттуда выползает огромная коричневая многоножка, разевая десятки зубастых пастей. Но когда устрашающая тварь приблизилась, оказалось, что это около сотни деревянных собак, каждая величиной с пони. Безглазые морды были направлены прямо на нас, и оскаленные деревянные клыки не оставляли сомнений касательно их добрых намерений.

Трегуз заорал собакам: «Ату!» – и бросился на врага, размахивая Дубасом, за ним последовал Селезень, они смяли передние ряды противника, только куски дерева полетели в разные стороны. Я очнулся и послал Ассама вперед, на ходу выхватывая меч, и рубанул метнувшуюся в нашу сторону древособаку по спине. Сталь глубоко засела в дереве, но это не возымело никакого эффекта на зверюгу, она продолжала греметь пастью и пыталась схватить коня за ногу. Ассам встал на дыбы и передними копытами размозжил твари голову, выбив из моей руки меч. Как только деревяха осталась без головы, она тут же рухнула на землю и превратилась в уродливую колоду.

Я стал тащить из кожаной сумы булаву, но она застряла, тогда я кинжалом обрезал ремешки и так прямо в чехле стал колотить по деревянным башкам чудовищ, стараясь попасть в разинутые пасти. Ассам топтал и лягал зверобуратинок, только щепки летели. Псы от нас не отставали, они зверюг нисколько не боялись, приловчились им лапы отрывать и бросали механически щелкающих челюстями монстров беспомощными на земле. Наш немногочисленный отряд быстро оброс грудами бревен со всех сторон, но деревяшки все лезли и лезли по трупам своих соратников, щелкая челюстями. Было что-то жуткое в их механических движениях, как будто каждый жест и каждый шаг причинял зверюгам боль, и злобу за свои страдания они желали выплеснуть на нас.

Теперь твари прыгали на нас сверху, пользуясь импровизированной стеной как трамплином. Трегуз наловчился бить их Дубасом влет, одновременно объявляя счет. Обезглавив очередного дружка Пиноккио, он провозгласил: «Тридцать!» О как! А я едва ко второму десятку продвинулся. Не желая отставать я стал махать булавой как напуганный, но нагнать Трегуза уже не смог: подлые деревяшки кончились.

Мы огляделись и обнаружили, что среди нас нет Косматки и Каурого. По-быстрому раскатали завал и начали поиск. Проследить путь Косматки было несложно, повсюду валялись останки древособак, которые образовали подобие дороги, которая привела нас на уже знакомую мне равнину.

Чавкающее под копытами лошадей болото заволокло густым туманом, ничего не было видно на расстоянии в несколько шагов. В плотной белесой дымке маячили неясные тени, колоды-трупы попадались все реже.

Трегуз спешился, повел Сивого в поводу, я и Селезень последовали его примеру. Трегуз поднял руку, потом приложил палец к губам, прислушался. Собаки притихли, тихонько поскуливая, жались к ногам. В тишине отчетливо слышались чавкающие шаги, потом затихли. Трегуз нарочито громко переступил с ноги на ногу. В тумане как эхо тоже чавкнуло и тут же затихло. Кто-то подкрадывался к нам, ориентируясь на звук.

Трегуз снял с седла свой Дубас, я снял с булавы истрепанный чехол и приготовился к бою, Селезень последовал нашему примеру. Готовые к бою, мы вглядывались в туман, надеясь увидеть неведомого противника. Чавкнуло совсем близко, и в видимом круге показалось нечто огромное и прозрачное, часть какой-то чудовищной медузы, размеры которой было трудно представить. Нечто высотой с многоэтажный дом наползало на нас, медленно заполняя все видимое пространство.

– Водяники, – сказал Трегуз, опуская оружие, – вы, главное, того, повежливей с ними и не смейтесь…

– Ну уж и не смейтесь, чего ж не посмеяться, если весело! – пропищало откуда-то с земли. – Здорово, богатыри!

Перед желеобразной массой стояли группкой крошечные людишки, обычному человеку по колено, в зеленых кафтанчиках.

– Приветствую вас, водяной народ, – ответил им Трегуз, – мы здесь товарища ищем на рыжем жеребце.

– А, этого, что в странных камнях живет? – отозвался лилипут. – Который големами балуется и болотину мертвой водой травит?

– Про мертвую воду не знаю, но живет он правда здесь неподалеку, Косматкой кличут, – снова ответил им Трегуз.

– Может, и Косматкой, а может, и по-другому, только запоганил ваш дружок тут все кругом, нечистой магией балуется, вот мы и пришли, червя привели, чтоб прибрался. А сами как его найдете, что делать станете? – с повелительными нотками продолжил маленький человек.

– А твоего ли ума дело, мелюзга? – разозлился я, чего он тут допрос устроил, от горшка два вершка, а гонору как у дорожного полицейского.

Трегуз в ужасе замахал на меня руками, строя уморительные рожи, что я не выдержал и рассмеялся, уж очень комично выглядел гридень.

– Смотри, какой у вас друг веселый, – не унимался водяник. – Мелюзга, говоришь?

– Ты не обращай внимания, уважаемый, не местный он, – оправдывал меня Трегуз, – но человек хороший, в Славене тебе всякий скажет!

– Хорошие люди черной магией не балуются и водяников мелюзгой не называют, – парировал мелкий нахал. – Компания у тебя, богатырь, странная, но мы зазря никого не обидим, отвечай как есть – зачем в лес пожаловал?

– Сюда по приказу князя прибыли, чтобы командира младшей дружины найти – Леха Немца, он дней пять назад в лесу пропал. Может, тебе что про него ведомо, скажешь – будем благодарны, – снова заговорил Трегуз.

Водяники запищали на своем, потом пискляво рассмеялись, и главный снова заговорил с нами:

– Может, и ведомо, может, и скажу, но пусть сначала вот этот, – и указал на меня, – к нам пожалует и по традиции в водных играх поучаствует.

– Не станет ли уважаемый водный народ возражать, если мы тут между собой посовещаемся? – спросил побледневший Трегуз.

– Это у вас, у людей, все дела спешные, а нам торопиться некуда, Уат хоть и на месте сидит, а дело свое делает, – высокомерно провозгласил все тот же мелкий и демонстративно отвернулся.

Трегуз подошел ко мне и вполголоса с досадой сказал:

– Эх, Тримайло, угораздило тебя водников разозлить, теперь держись.

– Да чего ты перед этими уродцами пляшешь, будто с князем говоришь? Я сейчас на них собак натравлю или ножны уроню, и конец всему племени.

– Не, Тримайло, не пойдет, с ними ссориться нельзя. Да ты еще и меч потерял, примета нехорошая. А водный народ, хоть они и ростом невелики, огромной силой обладает: всякая вода им подвластна, кроме мертвой, ею темные правят. Оттого если водяники чуют нехорошее – бегут исправлять, и Уат (это гигантский водяной червь из воды) им помогает. И не врут они – зря вреда не делают, а за то, что нагрубил, хотят они тебя в водяники оборотить, чтоб ты с ними состязался по-честному. Ты, главное, когда оборотят, не болтай лишнего и руки не распускай, а то они тебя с гусями в Африку отправят, такое уже случалось[77]. Но если ты в водных играх одолеешь, они тебя уважать станут и помогать во всем, так что попробовать стоит.

– А ить выбора нет, – встрял противный коротышка, – давай решайся, не то так превратим, ты и в Африку, и из Африки, еще и обратно скатаешься «мелюзгой», да не на гусях, а на стрижах каких-нибудь, чтоб трясло, как на телеге.

Ну что тут сделаешь, кивнул я головой, а «зеленые кафтанчики» приняли это за согласие, и – оооп! – грохнулся я вниз и закачался на каком-то дереве, за руки дернуло так, что в глазах потемнело. Когда в себя пришел, сообразил, что держусь обеими руками за ременную петлю своей булавы. А булава, стало быть, и есть дерево, оборотили окаянные водяники. Я аккуратно сполз на землю, чем вызвал град насмешек в свой адрес.

– Что, верзила, высоты боишься? Дак оно и понятно, целый, слышь, воробьиный скок, ежели прыгнет, каблук сломает, не иначе! – изгалялись нахальные малявки.

Теперь я выглядел как и они: такого же роста и даже в зеленой одежде, вот только борода лопатой, всю грудь закрыла, а они бритые все. Видно шутка их главного, вон как щерится, обормот.

– Ну-ну, негоже так собрата встречать, – остепенил своих старшой. – Как тебя звать-величать, гость дорогой, какого роду-племени.

– Василий Тримайло, русский из Славена! – сквозь зубы представился я.

– А я Ланс Озерный, – ответил старшой и, сняв котелок, церемонно поклонился.

– Я Годи Ручейный, я Нор Ива, я Джерри Омут, я Кенни Прибрежный, я Гринни Жаба, я Фраф Водопад, я Сомон Плескун, – кричали наперебой эти мелкие поганцы и снимали свои колпаки и шляпы.

Помня о предупреждении Трегуза, я тоже сорвал с головы зеленый картуз и помахал им в воздухе, неуклюже присев, чем вызвал новый взрыв хохота.

– Ну пошли, что ли, Тримайло, бахнем за знакомство! – пригласил Ланс.

– Некогда мне, давай свои водяные игры, да побыстрее! – рассвирепел я. Там Косматко незнамо где, Лех без вести пропавший, а этот мелкий говнюк про какую-то выпивку толкует.

– Да ты не горячись, здоровяк, внутри червя время по-другому течет, как дождь сквозь землю. А дружок твой, с темнотой повязанный, уж дома, женка о нем позаботится. Немому твоему тоже пока никто плохого не делает, успеешь, если в Африку не улетишь, – и пригрозил, и успокоил Озерный.

– Так ты знаешь, где Лех? – вскинулся было я.

– Не то чтобы знаю где, а у кого в гостях – догадываюсь, – напустил туману Ланс, – но зачем начинать есть рыбу с костей, всему свое время. Идем!

И мы вошли в червя, никаких дверей или порталов, даже переход с воздуха в воду был незаметен, просто вошли в просторную комнату с прозрачными стенами, с прозрачной мебелью, которая здорово напоминала паб. Имелась и стойка, за ней прозрачный бармен, внутри которого плавали разноцветные рыбки. На голове бармена – подобие лица: три водяные воронки означали, видимо, рот и глаза. Только на месте им не стоялось, и водовороты бродили свободно, по подбородку, по затылку, но на шею не опускались. Почувствовав наше присутствие, живой аквариум поставил глаза и рот на место, изобразил подобие улыбки, то есть водяной круг стал овалом.

– Эх, научить бы его говорить, цены б не было, – посетовал Ланс. – Ну что, Болтун, скажи честно, ведь пил, смотри, рыбы какие спокойные.

Болтун прижал прозрачные ладони к груди и сокрушенно покачал головой, дескать, виновен по всем статьям. Поставил на стол девять больших кружек – по числу гостей – и наполнил их из шланга светло-желтой жидкостью с пенной шапкой, сделал приглашающий жест, продемонстрировав прозрачную ладонь.

Водяники особого приглашения ждать не стали, кружки разобрали, побросав где попало свои котелки да колпаки, и я не стал отставать, взял свою, отхлебнул и с удовольствием припал, пока не опорожнил всю кружку. Пиво, да какое! Пьешь и пить хочется! Высокий класс!

Как только я кружку поставил, Болтун-аквариум ее тут же наполнил пенным, я выдул еще полкружки, поставил, огляделся. Собутыльники, или, правильней сказать, сокружечники, мне сосудами полупустыми отсалютовали. Я ответил им тем же, хотя хотелось плеснуть им в хари пивом и настучать по их рыжим башкам, но в Африку на стрижах не хотелось, да и пиво больно хорошее – жаль впустую проливать.

– Ну что, может сапожок? – предложил Ланс, хитро прищурившись.

– А давай, – с вызовом ответил я, слабо представляя о чем он.

Болтун вытащил девять высоких кружек в форме сапога.

– Залпом! Кто последний, тот посуду моет! – скомандовал Озерный.

И понеслась, то есть полилась или даже попилась, а может, даже попивась. Сапожок из-за круглой формы и каблука крутился в руках, пиво летело во все стороны, но я ловил его ртом и закончил пить не последним с большим трудом. Кенни Прибрежный проиграл, но потребовал штрафную. Сапожок исполнили на бис всей компанией, на этот раз дружно без отстающих. В голове зашумело, видно, от кислородного голодания, и клапан в штанах натужно дал себя знать.

Вся водниковская братия раскраснелась и принялась орать хором:

– Ручеек, ручеек, журчи! Промазал – кричи! У кого больше в кувшине, тот и главный отныне!

Из пола выросли девять узкогорлых кувшинов, и вся компания прямо от стойки стала метко мочиться в них. Вся, да не вся, мне оставалось только кричать. Непослушный ручеек упорно лился куда угодно, только не в кувшин, а как только я приметился, предательски иссяк.

Рыжеголовые придурки ржали что есть мочи и тыкали пальцами в меня, друг в друга, хлопали соседей по спине, а самый меткий – Ланс – гордо указывал то на кувшин, то на свое снайперское достоинство.

Тут же все безобразие с пола исчезло, Болтун снова раздал обычные кружки. Пиво лилось рекой, я потерял счет выпитому, захотелось есть. Но, как видно, не одному мне. Посреди паба вырос стол со всякими яствами: рыбой, мясом, раками, креветками, лесными и земляными орехами, салатами из водорослей, жареной картошкой. Малютки были не дураки пожрать, блюда пустели с волшебной быстротой, но тут же наполнялись снедью чудесным образом.

Осоловев от пива и еды, я признал, что водяники довольно симпатичная компания. Они не казались мне больше нахальными, а просто развязными и веселыми. В разгар пира Ланс поднялся и торжественно произнес:

– Поели, попили, в омут угодили, встретили сома, веселого весьма!

Водяники хором подхватили:

– Кто ус ему завяжет и историю расскажет, а потом всех перепляшет, для того у нас всегда будет пиво и еда.

– Ну давай, Тримайло, покажи себя, узел вяжи самый простой, да смотри, если засосет в пасть наш дедушка, добра не жди! – проинструктировал меня Ланс Озерный и отсалютовал кружкой.

Паб исчез, стало темно и холодно, мокрая одежда прилипла к телу, воздух распирал легкие, неудержимо потащило вниз, в кромешную тьму. Так, маршал Тюррен, – на помощь. После литании француза стало легче, я перестал дергаться, как когда-то учили, и пошел камнем в глубь водоворота, возле самого дна, как полагается, отпустило, но резко дернуло в сторону. Прямо в огромную беззубую пасть чудовищного сома. Рыбина пучила глазья, на башке болтался зеленый чубчик из мха, и она тянула, тянула воду, хлопая жаберными крышками как насосом. Я стал загребать руками и ногами изо всех сил, стараясь грести не прямо от раззявленного рта, а вдоль него, и хотя стремительно приближался к пасти, но стал продвигаться к ее краю и уже видел толстенный ус, величиной с мою нынешнюю руку. Но сом стал засасывать воду с удвоенной силой и приближаться, неспешно помахивая хвостом. Я сделал резкий рывок, но все равно не успевал, меня неотвратимо увлекало движение воды прямо в глотку чудовищу. И тут я заметил на носу сома странные наросты, подобные антеннам, и схватился обеими руками за один из них, почувствовав пальцами металл. Э, да это ведь крючки, видно, немало охотников до сомятины ушли без добычи с примерно десятка рыбалок. Как видно, я сделал больно деду всех водяных, и он внезапно захлопнул пасть в опасной близости от моих ног и замотал огромной башкой. Меня бросало из стороны в сторону, но я не отпускал крючок, глубоко засевший в верхней губе чудовища. Самое главное, исчезло течение, и я смог перебраться прямо на морду сома. Плоскоголовый пожиратель падали снова открыл рот и стал засасывать воду, не переставая мотать головой, но избавленный от постоянной борьбы с течением я перехватился за другой крючок, потом еще за один и подобрался к усу, который беспорядочно болтался в воде как кусок веревки. Воздуха катастрофически не хватало, напуганный организм истошно пытался сделать роковой вдох, в глазах потемнело, но я не сдавался, схватил толстенный ус обеими руками и ногами и скрутил в петлю. Но столкнулся с сопротивлением и не смог закончить узел, ус был слишком толстый и постоянно дергался, петля распалась. Тогда я, перебирая руками, переполз к краю уса и повторил операцию. И, та-ра-ааа, все получилось, да еще сом помог, дергая усом, затянуть простой узел. Уррра! Я развернулся головой вверх, собираясь выныривать, но увидел зеленую фигурку, отчаянно загребающую ногами и руками, борющуюся с водяным насосом сома и проигрывающую этот поединок. Я взял одной рукой тонкий конец уса, загребая другой рукой, толкая водяную толщу ногами, устремился на помощь водянику, который был уже в опасной близости от дедушкиного рта. Как только я подгреб поближе, тут же ухватился за один из крючков на верхней губе сома, сильно потянул на себя. Как и в прошлый раз, замшелый великан захлопнул смертоносную пасть, и я протянул водянику руку, вытягиваясь изо всех сил. Но чтобы это проделать, мне пришлось бросить крючок, сом тут же начал всасывать воду и своего «внучка» прямо в глотку. Водяник, широко открыв небесно-голубые глаза и помахивая огненной шевелюрой, проваливался между губ, слабо мазанул меня по руке пальцами. Я сделал новый рывок, схватил его за запястье, и… мы оба исчезли в пасти чудовища, которую тот сразу захлопнул.

Но в темноте соминого рта мы пробыли недолго, ус-то я не отпустил. Так что, прикусив собственную плоть, рыбина выплюнула ус и нас обоих с такой силой, что из моих легких вылетели остатки воздуха и я хлебнул воды. Я извивался в конвульсиях, уже не зная, чему я сопротивляюсь – вдоху или выдоху. На помощь пришел водяник, он выдул из задницы огромный пузырь, сунул туда свою голову и мою втащил. Я почувствовал зловоние, но выплюнул воду и закашлялся, опять не зная, дышать мне или нет.

Внезапно все закончилось, я и водяник – теперь я его узнал: Кенни Прибрежный – оказались на прозрачном полу, мокрые и задыхающиеся. У Кенни не было левой ноги ниже колена, побывка в пасти дедушки не прошла даром. Кровь хлестала просто фонтаном, быстро заполняя пол алым расползающимся пятном.

– Тебе бы поганцу дать сдохнуть, ты куда полез сопляк! – заорал побагровевший Ланс.

Кенни ничего не ответил, клюнул носом и завалился набок. Водяники запели:

Не ломалось, не лилось, возвратилось и срослось,

Слушай, красная слеза, ты не пачкай нам глаза,

Что наружу снова внутрь, зарастай и все забудь,

Что потеряно вернись, снова прежним обернись,

Оторвалось-возвратилось, и забылось, и забылось…

Как только они начали голосить свои вирши, кровь стала собираться облаком на месте отсутствующей голени и с каждым обертоном, прорисовывался прежний абрис поврежденной конечности: мелькнула белая кость, синяя путаница кровеносных сосудов, красный атлас мышц и наконец розовая кожа.

Кенни лежал на полу целехонький, с обеими ногами, и мирно посапывал. Водяной народец собрался вокруг него. Сомон Плескун ощупал отросшую ногу, потом еще раз, нахмурился, усмехнулся и сказал:

– Нога в порядке, тока у Кенни теперь две правые ноги.

Ланс схватил Кенни за новую ногу, потом за старую и подтвердил:

– Точно, обе правые, чо-то мы впопыхах начудили, с пьяных глаз.

Тут водяники заговорили все вместе, перебивая друг друга, толкались и ругались на чем свет стоит. Причем искусство ругани было у них развито не меньше, чем виртуозность пивоварения и грамотность выпивона. Некоторые обертоны я бы взял на карандаш, если бы он у меня был: всем известные жопоногие[78] перемежались с экзотическими ротосранцами, воплепердами и мутоструями.

Когда компания рыжеголовых, казалось уже, угомонилась, между Сомоном Плескуном и Нором Ивой завязалась нешуточная потасовка. Водники, встав в классические боксерские стойки, заплясали друг против друга, раздались громкие шлепки. «Зеленые кафтаны» не пытались разнять драчунов, а с интересом следили за поединком, разражаясь время от времени ободряющими воплями.

Сомон был выше и мощнее, старался повергнуть оппонента одним сильным ударом, Нор же обладал недюжинной энергией и осыпал противника градом жестких тумаков, не забывая про психологическое давление. Нор ругал и обвинял Сомона. Давил на жалость к Кенни, кричал, что именно он начал петь: «Оторвалось-возвратилось…», а надо было: «Оторвалось-возвратись, и все будет зашибись», тогда бы левая нога восстановилась, а вот теперь молодому придется снова ногу отрывать и т. д и т. п. Но Сомон, похоже, не особенно слушал, выждал момент и нанес свой удар, который готовил, опп, голова Нора дернулась, а сам Нор рухнул, заливая собственную грудь и многострадальный пол кровью из разбитого носа. Я решил, что все кончено, ан нет, Нор вскочил, пошептал, из его носа перестало капать, и поединок продолжился. Для Нора травма не прошла бесследно, он перестал лезть напролом и заткнулся, а Сомон, напротив, стал агрессивнее, начал подходить ближе, нависать над противником, нанося удары слева и справа. И тут я осознал, что не вижу самих ударов, а наблюдаю только результат. Я вгляделся внимательнее, ускорился, но так и не увидел движения рук, даже мазков не наблюдал. Вот Сомон чуть наклонился вперед и явно ударил правой, Нор поднырнул под как бы бьющую руку соперника и как бы ударил Сомона левой в печень. По крайней мере положение плеч и ног боксеров, а также звуки и реакция тела указывали именно на это, но сами руки так и остались в первоначальном положении. Стоящий рядом Ланс усмехнулся и сказал:

– Да, Василий, такой он у нас, водяной-то бокс! Смотри, не смотри, не увидишь. Потом, если общество дозволит, разъясню.

А Сомон с Нором разошлись не на шутку, лупили своими невидимыми руками, только гром стоял, как будто в большой барабан невидимый тролль всеми четырьмя руками стучит. Вот уже у Сомона из рассеченной брови слева сочится красная жидкость, и он становится все медленнее, а Нор как будто энергетика хлебнул, дубасит его по корпусу так, что Сомон даже охнул пару раз после особенно удачных попаданий. Но рано было радоваться в углу Нора, если бы такой у него был, Сомон вновь его поверг, теперь уже, похоже, ударом в челюсть, судя по тому, что Нор рухнул бездыханный и некоторое время не подавал признаков жизни. И снова я ошибся, ожидая финального гонга. Неугомонный водяник очнулся и, пошатываясь, встал. Бой продолжился, парни здорово устали, двигались медленно, но проявляли недюжинную волю к победе, ни один не желал уступать другому. Сомон резко вскрикнул от нового невидимого удара и припал на правое колено, прижимая локоть к боку. Пробил-таки Нор сомоновскую печень, вода камень точит. Воспользовавшись удобным положением, Нор обрушил просто ливень ударов на голову противника, и Сомон повалился носом вперед, закрыв голову руками. Нор отошел в ожидании. Когда Сомон поднялся, на него было страшно смотреть, левая сторона жутко распухла, глаз полностью заплыл, и казалось, что у него выросла на лбу еще одна щека и за этой щекой была целая пригоршня конфет. Хоть сейчас на рекламный плакат фильмов про чупакабру[79]. В моем мире секунданты Сомона уже выбросили бы полотенце. Но здесь шоу продолжалось.

Сомон уже не передвигался, стал на прямых ногах и, сверкая здоровым глазом, ждал, когда Нор подойдет поближе. Нор, ощущая, что победа уже у него в кармане, бросился добивать противника и… рухнул на пол. Чудовищной силы встречный удар разорвал кожу у него на лбу так, что оторвавшийся лоскут задрался на волосы, обнажая вены. Но Сомон не смог отпраздновать победу, поскольку тут же повалился прямо на оппонента, потеряв сознание. Все это происходило под овацию наблюдателей. Водяники были в восторге, трясли друг друга за плечи, лупили ладонями по спинам, обнимались, славили бойцов. Я от них не отставал, ощущая подъем и громко декламируя стихи Маяковского: «Гвозди бы делать из этих людей, не было б в мире крепче гвоздей».

Ланс и Фраф Водопад провели над Сомоном и Нором руками, и их укрыли непрозрачные зеленые коконы, которые уплыли в глубь червя и скрылись из виду. Кенни тоже не было, похоже, его упаковали раньше.

Водяники уселись вокруг стола, жестами пригласили меня, выпили молча по кружке пива, потом еще по одной, замотали рыжими головами.

– Да уж! – только и смог пробормотать Ланс и уже бодрее, обращаясь к поредевшей компании: – Дня три в коконе проваляются братишки наши, похоже, у Сомона разрыв печени, а у Нора то, что у него заместо башки, просто в кашу. Дааааа… Вы видели, да не все. Болтун, пузырь тащи, на дедушку посмотрим.

Болтун от стойки толкнул в нашу сторону водяной шар. В нем пронеслись картины нашего с Кенни приключения. На особо волнующих местах водяники обменивались комментариями, из которых я заключил, что всем им приходилось ус дедушке вязать.

– Мы видели то, что делал Тримайло и Кенни, теперь покажем, что было скрыто для нашего гостя, – сказал Ланс.

На экране замелькали образы, замедлились и проявились последние секунды боксерского поединка, свидетелем которого мы только что стали. Фигуры на экране очень медленно двигались навстречу друг другу, Сомон неспешно вытягивал левую руку ко лбу Нора, а Нор расплескался в замахе левой рукой, направленном к подбородку Сомона. Удар Нора даже на замедленном воспроизведении выглядел смазанным и достиг цели чуть-чуть раньше, чем Сомон коснулся лба противника.

– Вот это скорость! – удивился я. – Как вам это удается?

– О том чуть позже, – снова ушел Ланс от прямого ответа, – ты нас прости за Кенни, понимаешь, он самый молодой и ус дедушке ни разу не завязывал. Ему еще полста лет ждать, когда разрешим. А тут еще и сапожок последним выпил, вот и взыграла кровь. Ну ничего, теперь с двумя правыми ногами походит, глядишь, поумнеет, хотя вряд ли. Теперь, Василий, с тебя история.

Я помедлил немного и начал рассказ:

– Народ вы, я смотрю, веселый и не дураки подраться, поэтому я расскажу вам о двух братьях, которые любили бокс и сделали его своим занятием на всю жизнь. Звали их Вал и Вит. Оба громилы, каких мало, вам бы сразу не понравились. Двухметровые богатыри, косая сажень в плечах. Сначала они пробовали себя в боях, где ногами бить разрешают, потом перешли исключительно в бокс. Лупили братья всех, кто не попросит, любой поединок выиграть могли. Ну почти любой. Были и у них неудачи, особенно вначале. Младший из братьев белого африканца повстречал на ринге, уже, можно сказать, пенсионера. Сказать-то можно, но на пенсию-то он не вышел, а являлся на тот момент чемпионом Африки. Треснул старичелло пару раз оному герою, тот чуть колесом по рингу не прошелся, потом старший брат африканца уделал, но осадочек остался. Дошло до братьев, что удача – дама со скверным характером и если на нее только полагаться, может всякое приключиться. Но как приручить богиню победы, братья не знали, и тогда в их жизни появился некто Князь по имени До, промоутер, который знал, как накинуть узду на всякого рода случайности. Не будет лишним упомянуть, что Князь по имени До здорово похож на дедушку всех водяных. Такая же черная морда, и волосья так же во все стороны торчат, только не зеленые, а седые.

И разъяснил До Князь братьям, что теперь они суперстары, но не в смысле, что здорово устарели, а в смысле крупняк в кулачном бизнесе. Теперь подбором противников надо заниматься с масштабным подходом, то есть рассматривать бойцов не как машины для размахивания руками, а интересоваться их жизнью и здоровьем всесторонне. Что едят, что пьют, с кем спят, чем болеют – все имеет значение. И действительно, такой подход работает, братьям равных нет и до сих пор, правда, бои их смотреть скучно, не хватает интриги, перцу, так сказать. Поединок, как правило, заканчивается до боя, после беседы оппонентов братьев с До, который как змей их завораживает деньгами и посулами. Это если боец – подающий надежды новичок. А с опытными еще проще, надо только дождаться момента, когда их мощь пошатнется: ухудшатся жизненные обстоятельства, пошатнется здоровье, или они вовсе решат окончить карьеру. Такие дела! Теперь поклонникам бокса остается только дожидаться, когда братья состарятся и уйдут на пенсию, может, это вернет на ринг дух настоящего состязания и накал борьбы.

– Неплохая история, – похвалил Ланс, – немного грустная, но интересная. Названия ремесел в вашем каноне забавные. Промота – это человек, который деньги проматывает?

– В точку, – согласился я, – конечная цель именно такая: чужими руками из огня каштаны таскать и тугры прикарманивать.

– Теперь танцы! – провозгласил нараспев Ланс и взмахнул рукой.

Ближайшая стена отодвинулась, образовала круглую комнату, пол покрылся синими и белыми полосами. Водяники встали в ряд, выкинули пару забавных коленец и стали размахивать ногами, то приближаясь к краю разрисованного пола, то удаляясь от него. Танец сильно походил на кельтскую разножку.

Плясун из меня неважный, и я с неохотой встал в ряд и попытался копировать движения соседних танцоров. Получалось так себе, но я не сдавался и в какой-то момент все-таки попал в общий ритм. Как только это заметили водяники, они взвинтили темп. Я с трудом, но подтянулся, тогда они стали танцевать еще быстрее: туфли с пряжками так и замелькали, постепенно смазываясь в лихом переплясе. Я ускорил ощущение времени и продолжал оставаться в мерно движущемся строю.

Так продолжалось некоторое время, пока до меня не начало доходить послание, скрытое в нехитрых на первый взгляд движениях. Ряд танцоров изображал набегающую на берег волну. Неподвижные плечи и голова олицетворяли спокойствие и величавость водной глади, а бешено работающие ноги – скрытую жизнь морских обитателей и подводных течений. Потом мы как единый слаженный организм выбросили вверх руки и пошли на приступ земной тверди уже быстрее, приступили к «берегу» и обрушили принесенные массы воды на «преграду», опустив руки, откатились назад, и снова, и снова, и снова…

Казалось, танцу не будет конца, но я совершенно не устал, напротив, почувствовал прилив сил, мне захотелось просторов, невиданных доселе земель, ярких и прекрасных. И… почувствовал воду вокруг, в земле, в себе, в парнях рядом, в небесах. Она была повсюду, искрящаяся, освежающая, обжигающе желанная. Ощутил ее огромную силу, которая то дремлет, то взрывается ужасающей мощью, ее нежность и даже ранимость, ее неисчерпаемую выносливость и терпение, ее гнев и неуступчивость. И еще я понял, что я ее часть, часть ее народа, я – водяник, как Ланс и Кенни, как Нор и Сомон и еще тысячи и тысячи, почувствовал безграничное счастье. Я поднялся к грозовым тучам и сквозь землю дождем опустился к подземным озерам и рекам. Я стал таким огромным, что Уат показался мне малышом, забавным и незлым трудягой, который всасывал в себя темные пятна странной жидкости и размывал, переваривал их в чистейшую влагу. И в этот момент я готов уже был понять что-то очень важное, но голос Ланса вернул меня на полосатый пол паба, где я остался танцевать в одиночестве, а мой народ смотрел на меня во все глаза. Они не стали хлопать меня по спине и орать, как у них заведено. В них ощущались торжественность и благоговение.

– Туманные феи! Вот это был танец! – восхищенно сказал Ланс Озерный. – Лет сто так не плясали! Привет тебе, Василий Тримайло, а среди своего народа ты будешь зваться Васси Танцор!

Болтун раздал кружки с пивом, все восславили нового водяника, поздравили и предложили еще выпить по кружке. Я вежливо отказался, пора и честь знать, правда, если честно, уходить не хотелось. После всего, что сегодня случилось, эти веселые ребята были мне как родные.

– Знаю, среди людей у тебя дела, – грустно сказал Ланс, – но ты заглядывай к нам, не забывай. Возле любого ручья или речушки, озера или пруда просто позови – и мы откликнемся. А на прощание прими подарки, так положено. Болтун! Тащи людскую бумагу, она Танцору пригодится. Я думаю, никто возражать не будет, если я Васси водяному удару обучу.

Никто не возражал, напротив, все горячо приветствовали эту идею.

– Так, слушай, Васси, – продолжил Озерный, – ты теперь один из нас. Живая вода за правду, а мы за воду, и мы – вода. Если замыслил недоброе, вода тебя слушать не станет, ни силы, ни помощи не даст. Как воду спрашивать, ты поймешь в миг крайней нужды. И водяной удар, или удар Гидры, еще его называют гидроударом, кому как нравится, отзывается на мысль. Ты просто думай, а вода тела отзовется. Попробуем?

– Давай! – с легким недоверием согласился я, уж больно все просто.

Встали мы с Лансом в позицию, я подумал, что бью его апперкотом снизу. Ничего не произошло.

– Ты настройся, почувствуй воду руки, подумай о том, что где-то я был не прав, разозлись, – инструктировал Ланс.

Я настроился, подумал о том, как он меня задерживает, а дел полно, о том, что Трегуз с Селезнем там места себе не находят. И снова попробовал ударить, и с тем же эффектом – нулевым.

– А, понятно, разозлиться не можешь, ну от этого лекарство есть! – ухмыльнулся Ланс, и я почувствовал резкую тошнотворную боль в животе, согнулся пополам и заприседал, чтобы воздух вернулся в легкие. Ланс, зараза, саданул под дых, ну держись, зеленый!

Я распрямился, восстановил дыхание и приказал двойку, левой-правой в голову, от правой Ланс ушел, а вот левая попала. Рук своих я не видел, но голова водяника дернулась, и на правой скуле появилась ссадина. Ланс поднял руки:

– Все-все, молодец, вижу, понял.

– Спасибо за науку, а другим показать гидроудар можно? – поинтересовался я.

– Показать можно, но они не поймут, для гидроудара водяником стать нужно, – ответил Ланс.

– Ты обещал сказать, где Лех, – напомнил я.

– Немой, твой дружок, у эльфов, в гостях, – ответил Лех. – где точно, сказать не могу, лесовики с нами в родстве. Так что сам ищи их деревню, они нас просили схроны их не открывать. И помни, эльфы зла никому не сделают. Если ты им или лесу вредить не станешь – значит, договоритесь. А с тем, который в камнях, держи ухо востро, хороший человек с темной магией баловаться не станет. Болтун, налей на посошок, гость торопится.

Выпили по последней, водяники меня обняли на прощание, и паб исчез. Оказался я возле своего коня, в поле. Трегуз и Селезень смотрели на землю там, где водяники только что стояли, а из моих рук выпала булава. Выходит, я вернулся в тот момент, когда наша встреча с водяниками только начиналась. Чудеса!

Уат развернулся и пополз в туман.

Глава 14

Черножопая любовь

– Ушли, странно, – удивился Трегуз, – а ведь должны были тебя, Тримайло, в водяника превратить и забрать.

– А что, такое часто происходит? – поинтересовался я.

– Сам не видел, врать не буду, но Пострел и Кряква из младшей дружины вот так же пропали. Раньше весны не возвратятся, до Африки путь неблизкий. Везучий ты, Васька. Ну да ладно, что делать-то будем? – ответил Трегуз.

– Давай до Косматкиного дома дойдем, повечеряем да спать. А завтра в лес нам надо, эльфов искать, – предложил я.

Трегуз заржал:

– Ага, вот вчерашний день найдем, а там и эльфы, глядишь, нас ждут! В лесу эльфов искать, что иголку в стоге сена, они, если сами захотят, найдутся, только встретиться с ними, так же как с водяниками – разойдешься добром – хорошо, а не разойдешься – кустом станешь или, там, осиной какой-нибудь. Да и с чего ты взял, что эльфы знают, где Лех?

– Точно знаю, – ответил я, решил про то, что у меня с водяниками вышло, помалкивать, – видение мне было: Лех у эльфов!

Трегуз всмотрелся в мое лицо, посерьезнел, нехотя сказал:

– Не хочешь говорить, не надо. А про то, как эльфов искать, у Косматки спросим, пошли, штоль?

И мы двинулись к Косматкиному зиккурату. Эта груда камней вынырнула из тумана неожиданно, вокруг нее был четкий круг, лишенный тумана. Выглядела пирамида, как и тогда, мрачно. Внизу лестницы стояла Василиса с узлом, похоже, нас поджидала. К моему удивлению, заговорила:

– Косматко велел вас встретить, поесть передать, а заходить вам не надо, раненый он: лежит – не встает. Как очухается, даст знать.

– Вот не было печали, а сильно ранен? – посетовал я.

– Не помрет, но лежать ему надо, ездить верхом не сможет, – ответила Василиса.

– Слушай, а ты его спросить не можешь, как нам эльфов в лесу сыскать? – спросил я.

– А чего старого беспокоить, спит он. Я и сама знаю, как с лесовиками встретиться, найдете полянку в самой чащобе леса, чтобы с ручейком обязательно была. Рядом с водой дары оставьте, что-нибудь такое, чего в лесу нет. К утру на том месте отдарок ищите, если положат они вам орехов или кореньев – будут с вами говорить, если стрелу найдете – уйти просят, если пусто – значит, мало. Тогда все снова начинать, так что на первый дар не поскупиться надо, чтобы наверняка. Вы тут постойте, я вам для лесного народа кой-чего соберу.

Ждали мы недолго, Василиса принесла мешочки с мукой, пшеном, репой, морковкой и свеклой, отрез белого льняного полотна.

– Переночевать можете в старом амбаре за нашим домом. С богом, богатыри! – благословила нас Василиса, перекрестила и ушла.

– Эх, хорошая у Косматки подруга, – похвалил Трегуз.

Собрали мы подарки и двинулись за зиккурат искать амбар. Времени это много не заняло, он находился именно там, куда нас отправила Василиса. Это было большое бревенчатое сооружение без окон, с огромными дверьми, стоявшими нараспашку, заполненное наполовину душистым сеном. Рядом был колодец с поилкой для лошадей. Мы напоили лошадей, накормили собак, перекусили и устроились на ночлег. Трегуз и Селезень пошли спать к лошадям в амбар, а я решил посидеть у костерка – сон не шел ко мне, испуганный событиями прошедшего дня.

Я сидел у угасающего костра и думал обо всем и ни о чем, перед мысленным взором мелькали образы всего, что случилось со мной за эти несколько дней. Как будто год прошел, столько всего было. А с чего началось – смешно вспомнить, так далек я от кухни Витькиной квартиры, и не только в расстоянии и времени дело. Тот, кто сидел пьяный тогда, и я сегодняшний – два разных человека. Славен изменил меня. И снова это ощущение, будто я должен что-то понять. Какая-то истина, простая и очень важная, рвалась к моему сознанию, но не могла достучаться, прорваться сквозь косность восприятия: я желал познания, но мой ум отказывался принять нечто, что выше его понимания, стараясь свести томление к понятным мне, вчерашнему, суждениям. На этот раз мне никто не мешал: даже собаки убежали в амбар к парням. Я был совершенно один, но тот, который сидит в наших головах и все всегда знает, объяснил мне, что неудовлетворенность – это просто результат воздержания, и не более того. Отчасти он прав, не до женщин было. Там, дома, то тюрьма, то враги, здесь еще свой размер найди попробуй, кроме Василисы, я дочерей грома и не видел. А Заря, моя сладкая боль, пусть счастлива будет.

– Вася, Василий, – послышалось из тумана.

Показалось, наверное.

– Васенька, ты здесь? – вот опять. На голос Зари похоже, но откуда ей тут взяться.

Я вскочил и пошел на голос, навстречу из тумана вынырнула Заря. Я подхватил ее на руки и прижал к груди. Она отстранилась, будто обожглась:

– Пусти, медведь, задушишь!

Я поставил ее на землю, какая она все же маленькая и хрупкая. Не зная, что сказать и как себя вести, я жестом пригласил ее к костру. В груди жгло, в горле пересохло. В голове все смешалось, даже умник, который все знает, заткнулся и ничего не мог придумать.

– Я к тебе сбежала… – просто сказала Заря и подсела близко-близко, так, что я почувствовал ее горячее бедро. Она протянула мне стеклянный пузырек с какой-то жидкостью:

– На вот, выпей, это нам поможет… вместе быть, – жарко прошептала она. – Хочу, чтоб в первый раз у меня… с тобой было…

Я взял склянку и, ни о чем не думая, нечем думать было, выпил. Ощущение падения, и вот я снова нормального – своего размера, путаюсь в одежде. Крест, подарок Сивухи, стыдно сказать, почти на причинном месте болтается.

– Иди ко мне, милый, – позвала Заря, нагая, как Афродита пенорожденная.

Не помня себя, я освободился от креста и одежды. А дальше… мы слились как ручей и река, как дождь и земля. Руки и ноги наши переплелись, губы сомкнулись, чтобы не размыкаться, сердца застучали как одно. В восторге затрепетали наши тела. В какой-то момент нашей упоительной борьбы она оказалась сверху, и я закрыл глаза, наслаждаясь близостью и жаром ее тела. Какая она все-таки горячая, и снаружи, и внутри, с такой и на полюсе не замерзнешь. Полностью захваченный происходящим, я все-таки услышал потрескивание и гул и открыл глаза. Костер пылал, как будто его раздувал невидимый ветер, и его отсветы отражались в рыжих волосах Зари, мне даже показалось, что на ее голове шевелятся языки пламени. Заря забилась в сладких конвульсиях оргазма и упала на меня, обжигая грудь и живот жаром своего тела. В этот момент пелена спала с моих глаз, я увидел, что на мне сидит диковинная тварь с черным телом, на голове вместо волос языки пламени, желтые глаза с вертикальными зрачками иногда подергиваются белой пленкой, как у птицы, и эти жуткие буркалы смотрят неотрывно на меня. Учитывая пикантность ситуации, я растерялся и сморозил:

– Эй, казябра, с меня-то слезь! Обоссу, облысеешь, гадина!

В ответ она пронзительно завизжала, и я отшвырнул ее от себя прямо в костер, вскочил на ноги и увидел, что пылает не только костер, но и амбар. Огромные двери были заперты толстенным брусом, а изнутри слышны крики, вой и ржание. Казябра стояла прямо в костре и визжала как циркулярная пила, ничуть, похоже, не обжигаясь. А со всех сторон к нам бежали ее собратья или сосестры, размахивая руками.

– Вот оно, значит, как, такая твоя любовь, черножопая! – заорал я, метнувшись к амбару. Огнеголовые старались меня схватить, но первый же, кто приблизился, нарвался на водяной удар, прямо между желтых фонарей. Ланс бы мною гордился, тварь взвилась в воздух и с шипением отлетела метров на пять, не касаясь ногами земли, потом покатилась как кегля и затихла, огонь на ее голове погас. Тут они все вместе завизжали, так же, как моя недавняя подружка, и накинулись на меня всем скопом, толкаясь и мешая друг дружке. Я раздавал гидроудары направо и налево с неизменным успехом и быстро приближался к горящему амбару, у которого уже занялась крыша. Двери содрогались от мощных ударов людей и лошадей, но каким-то чудом держались на месте.

Хотя путь мой был отмечен целой гирляндой огнеголовых, а валялось их на земле не меньше десятка, твари упорно бросались на меня, царапая когтями плечи, руки, ноги. Я весь был в крови, но серьезных ранений не получал, а только мысленно приказывал: «Левый апперкот, правый боковой, прямой левый кросс…» Не особо-то комфортно было сражаться нагишом, но на противниках тоже никакой одежды не наблюдалось, так что 1:1 в нашу пользу. После особенно удачного удара один огнеголовый рухнул на своих товарищей, и они изобразили игроков в куча-мала. Я воспользовался заминкой и подбежал к дверям, тут выяснилось, что размер имеет значение. Амбар явно строился для сынов грома, а я едва дотягивался до запорного бруса кончиками пальцев, когда стоял на цыпочках. Да, так его со скоб не сбросить. Тут еще и черные меня нагнали. Тогда я ударил вполсилы ближайшего под дых, он согнулся, я встал ему на спину, упершись руками в брус, и надавил что было сил, огнеголовый начал распрямляться, я перебрался ему на плечи, и брус соскочил со скоб нашими совместными усилиями. Двери распахнулись от удара изнутри, отбрасывая створками меня и огнеголовых в разные стороны. Мое тело описало дугу и грохнулось прямо на землю как мешок с мукой, и я отключился.

Я очнулся, открыл глаза, но так и остался в темноте, полежал, пытаясь сообразить, где же я и что со мной. Потом понял, что лежу на чем-то мягком и накрыт не то шкурой, не то одеялом. Рядом кто-то разговаривал, звучали голоса Селезня и Трегуза.

– Он теперь таким и останется? – спросил Селезень Трегуза.

– А я откуда знаю, – ответил тот, – живой, и ладно, чего он голый-то на них кинулся?

– Хотел, наверное, чтоб по справедливости: они без одежды, и он без ничего, чтобы по-честному биться[80], – предположил Селезень.

Вот так и рождаются легенды, эх, ребята, если б знали правду, добили бы нерадивого караульщика, и поделом. Вылезать из-под теплой шкуры не хотелось, но ко мне подошел Ассам, разворошил мягкими губами мое убежище, куснул за плечо, вставай, мол, чего разлегся. Трегуз с Селезнем, увидев, что я очнулся, чуть обратно не отправили меня в забытье, так трясли. Какие же все-таки они огромные, просто великаны.

– Ты чего голый был? Зачем мелким стал? Что дальше делать будем? Как тебя обратно? – Они засыпали меня вопросами, на которые я сам бы с удовольствием услышал ответы.

Сообразив, что причиняют мне боль, они наконец перестали меня трясти. Но так и остались стоять, умоляюще глядя на меня. Это и понятно, ведь я их командир, надежа и опора. Они растеряны, не знают, что делать. Верят, что я знаю. Чтобы вселить боевой дух в славное воинство, нужно сделать вид, будто это и вправду так. Одеться бы только, но во что, одежки-то нет подходящего размера. Ну что ж, начнем с простого.

– Селезень, сгоняй-ко к Василисе: пусть одежку на простого человека поищет и даст чего-нибудь съестного для эльфов! – распорядился я.

– Еды не надо, сберегли подарки, а насчет одежки, это я мигом, – с готовностью отозвался гридень, неуклюже затопал к Косматкиному зиккурату.

Трегуз засуетился, стал собирать разбросанный там и сям скарб, собираться в дорогу. Псы с радостным лаем устроили свалку, иногда подбираясь ко мне. Самый большой, кажется Хват, ухитрился лизнуть меня в щеку, будто мокрым полотенцем протер.

Селезень вскоре вернулся, притащил одежду: холщовую рубаху и порты, лапти и какую-то шерстяную дерюгу. Все это мне было велико, но с помощью тряпок и дерюги я кое-как облачился. Зрелище, видимо, было забавное, Трегуз и Селезень прятали ухмылки в бороду. «Смейтесь, смейтесь, – беззлобно подумал я, – главное, чтобы не грустили, тоска заставляет страшиться будущего, а смех заставляет верить в лучшее».

Кое-как с помощью Трегуза я залез в седло, и наша слегка потрепанная кавалькада тронулась в лес. Легкий ветерок разогнал туман, но нагнал серые тучи, пошел мелкий грибной дождь. На дорожку – хорошая примета. В лесу было тепло и сыро. Как нам посоветовала Василиса, мы съехали с дороги и звериными тропами забрались в самую глушь, но нужного места долго не находили: то поляны попадались заболоченные, то сухие и без ручейка. К самому вечеру набрели мы все-таки на красивую просторную поляну, слегка выпуклую в середине, на возвышении стоял плоский камень, покрытый мхом и лишайниками.

– Непростая это полянка, вишь, и каменный стол для приношений стоит, – заметил Трегуз.

Глава 15

Колючий шар

Мы разбили лагерь на ковре из изумрудно-зеленой травы и белых цветов. На камне разложили дары, которые Василиса с собой дала. Собаки и лошади вели себя беспокойно, и Трегуз их привязал к дереву на краю поляны, возле них прилегли и мы.

Ночь прошла беспокойно, собаки то выли, то лаяли, лошади ржали. Я глаз не сомкнул, чего не скажешь о моих попутчиках: Трегуз с Селезнем добавили нотки храпа в общий концерт. Мне хотелось подумать, осмыслить все, что со мной происходит, но под окружающую меня музыку мне чудились только сцены из деревенской жизни и улыбающийся трактор. Потом этот трактор сказал голосом Трегуза:

– Проснись, Тримайло, утро уже! Пошли стол смотреть!

И я проснулся, кивнул парням, умылся, и мы все вместе пошли смотреть на дары. На каменном столе лежали стрела и горсть лесных орехов. Вот так раз, как это понять? Диковинная стрела целиком из дерева – и наконечник, и оперение, и древко – все из разных пород древесины – указывала на желание эльфов, чтобы мы ушли. Горсть орехов приглашала к диалогу. Видимо, выбор был за нами. Я так истолковал послание: уходите или оставайтесь, но если выберете встречу – пеняйте на себя. Я поделился соображениями с попутчиками, парни решили взять орехи – иначе зачем пришли. Так тому и быть, мы пришли за Лехом и не собирались отступать.

Ждать пришлось недолго: как только мы покормили лошадей и собак, позавтракали сами, явились два парня в странных одеждах: в мохнатых зеленых штанах, как будто из травы, и куртках из листьев. За плечами у них были луки, на поясе длинные ножи, узловатые дубины, на ремнях висели тулы с деревянными стрелами. Ростом высокие для обычного человека, но Трегузу и Селезню – едва до пояса. Роскошные светло-русые волосы ниспадали до плеч, светло-серые глаза смотрели настороженно, но без страха. Они остановились недалеко от нас, заговорили с мягким акцентом:

– Привет, пожелавшие встречи, что ищете вы на земле Детей Леса?

– Здравствуйте, лесной народ. Мы пришли за нашим товарищем, Лехом. Он у вас? – спросил я.

– Тот, кого вы называете Лехом, встретил свою судьбу.

– Он жив? – с нажимом спросил Трегуз, недвусмысленно помахивая Дубасом.

– Дети Леса не причинили ему вреда, и он жив, но не вполне, – спокойно ответил один из эльфов и положил руку на стрелы.

Я решил изменить опасное русло беседы и представился:

– Я Василий Тримайло из Славена, со мной мои товарищи: Трегуз и Селезень. Мы пришли с миром.

– Я Тужар, мой брат – Джаган, мы сыновья Тарнака, хозяина Колючего Шара. Мы не сделаем плохого никому из живых, пока кто-то сам об этом не попросит. – Эльф демонстративно не смотрел на Трегуза. – Но ты представил не всех своих спутников. Как зовут остальных?

Я не сразу сообразил, о ком он спрашивает, но Трегуз догадался:

– Белый конь – это Сивый, шагреневый – Ветер, вороной – Ассам, самый большой пес – Хват, с белым ухом – Кусач, одноухий – Серко, самый мелкий – Черныш.

Эльфы подошли к животным, дали себя обнюхать. Я с тревогой смотрел на это, готовый вмешаться в случае чего, но собаки и лошади вели себя дружелюбно, эльфы с видимым удовольствием трепали им уши, гладили и шептали что-то на своем языке.

Трегузу это не понравилось, и он окликнул эльфов:

– Если вы хотите заворожить наших друзей, поберегитесь, я за них любого по ноздри в землю вгоню!

– Успокойся, богатырь, они такие же гости в наших землях, как и ты. И еще – знай, ваших спутников нельзя заворожить, – спокойно ответил Джаган, – мы сказали им, что отныне они наши друзья и что они нравятся нам. У лесного народа нет таких помощников, как у вас, они не хотят жить рядом, но мы рады редкой возможности быть вблизи этих благородных созданий. Мы проведем вас в Колючий Шар, но дороги вы не увидите. Не пугайтесь, здесь недалеко.

Тьма пала на мои глаза, и сердце сжалось от чувства падения. Когда ко мне вернулось зрение, мы стояли на другой поляне, перед деревней эльфов. Диковинные дома состояли из ветвей и кустов, они вплетались в окружающий лес, сливаясь с ним. И над всем этим великолепием нависал Колючий Шар. Огромная сфера из шипастых лоз была полностью покрыта широкими плотными листьями и крупными цветами самых разных оттенков синего и красного. И нигде – ни дымка, на поляне не было ни тропинок, ни дорог, только ковер из свежей травы. Нас ждали: несколько эльфов и эльфиек стояли перед деревней, среди них возвышался пожилой эльф, могучий, как дуб. На его боку висел стальной меч, свободные одежды жемчужного цвета были подпоясаны серебряным поясом, длинные седые волосы были перехвачены кожаным венцом, украшенным рубинами.

– Жители Колючего Шара приветствуют пожелавших встречи, вы выбрали свою судьбу и скоро встретитесь с ней. Идемте! – с достоинством повелел эльф, которого я про себя назвал Дубком.

Нас привели в Колючий Шар, усадили на изящные кушетки, эльфийки подали чаши с напитком. Горячая жидкость по вкусу напоминала морс из лесных ягод, но обжигала гортань не хуже рома, явно содержала имбирь и жень-шень. Следом принесли деревянные блюда с какими-то сочными клубнями, печеными кореньями, орехами, глубокие тарелки с медом разных цветов.

Мы молча угощались, ожидая, когда хозяева сами заговорят о делах. Но эльфы явно не спешили. Я почти ничего не ел, из головы не шли слова «жив, но не вполне». Трегуз с Селезнем, наоборот, с удовольствием насыщались диковинными блюдами лесной кухни. Как только они, довольные, развалились на кушетках, попивая эльфийский чай, седой эльф сказал:

– Я Тарнак, хозяин Колючего Шара, я знаю, зачем вы пришли. Вы хотите забрать в Славен своего друга. Но сейчас это невозможно, для него любая дорога – смерть. Среди лесного народа пять поколений не рождаются сыны грома. Во многом из-за этого мы живем уединенно и не вмешиваемся в дела людей. Но в Восточном лесу не все благополучно. Двести лет назад в наши земли пришло древнее зло. В Припольском озере поселился фомор, великан из дальних земель. Наши родственники Данаан изгнали фоморов с Оловянных островов, они повергли предводителя водяных великанов Балора и его союзника из числа людей, Да Дерга, в решительной битве близ Мунстера. Но победителей в той войне не было. Пришли сыны Миля с Севера, и владычеству Данаан на островах пришел конец. Фоморы же рассеялись по миру. Один из них – Фир Болг – непостижимым образом очутился в наших краях. От озера стала распространяться злая магия. Нам удалось создать границу, за которую порче хода нет. Но год назад равновесие пошатнулось, и Фир Болг перешел водораздел, его миазмы множатся, и Восточный лес болен. Мы пытались убить великана, но фомор силен, нам пришлось отступиться. Мы попросили вашего друга помочь нам, тот, кого вы называете Лех, согласился. Теперь он ранен. Мы не смогли его вылечить, удалось только поддерживать в нем жизнь. Вы должны помочь нам и спасти своего товарища или умереть.

– Ты не грози, папаша, и сам не будешь бояться, что от твоей деревни одни головешки останутся, – вскинулся Трегуз.

– Не горячись, богатырь, попей данкара[81], но помни: стоит тебе перестать его пить хотя бы раз в день, ты умрешь. Так мы сдерживаем гостей от опрометчивых поступков. Когда ты уйдешь от нас, мы дадим тебе противоядие, правда, можем забыть об этом, такое случается. От тебя зависит, – спокойно и с достоинством предупредил Тарнак.

Трегуз надулся, и видно было, что ему хочется разразиться целой речью, в основном на непечатном, но он сдержался. Тарнак наблюдал за этой внутренней борьбой, увидев результат, удовлетворенно кивнул и продолжил:

– Ваш друг сильный и умелый воин, но из-за своей телесной особенности совсем не способен к дипломатии. Фир Болг силен и хитер, у него огромный опыт, его не удавалось убить целым поколениям лесного народа. Здесь нужен иной подход. У него есть слабое место: он любит выпить, поговорить и очень азартен. Если есть среди вас человек не чуждый политике, надежда есть. Раньше фомор общался с нами, но, как вы понимаете, попытки его умертвить не особенно укрепили нашу дружбу. А главное для вас – он наверняка знает, как излечить вашего друга. А мы хотим знать, почему он перешел границу. Кто-то из вас должен пойти к нему.

– А чего тут выбирать, все пойдем, – подал голос Селезень.

– Фомор подпустит к озеру только одного, отряд с собаками и на конях он уничтожит издалека. Должен идти один, пешком и без оружия, до границы его проводит лесная стража и будет ждать его два дня, больше нельзя, данкара дадим на один день.

– Вы и с Лехом так же? – сдерживая гнев, поинтересовался Трегуз.

– Не скрою – да, но он… вернулся через пару часов, – с запинкой ответил Тарнак.

– Мы хотим видеть Леха, – не терпящим возражений тоном, потребовал я.

– Вы увидите его в свое время, – отрешенно произнес Тарнак и, глядя на меня, спросил: – Ты старший среди них, так?

Я, глядя ему прямо в глаза, ответил:

– Да, и пойду я сам.

– Значит, тебе надо отдохнуть, завтра тяжелый день для всех. Наслаждайтесь нашим гостеприимством, я думаю, вам нужно многое обсудить, и мы оставляем вас, – сказал Тарнак и вышел, следом потянулись остальные эльфы.

Как только эльфы вышли, Трегуз вскочил и наконец смог выговориться, если бы его речь предавали по телевизору, то она бы свелась к следующему:

– Бип, длинноухие, бип, бииип, бибибиииппп, гостеприимство. Бииииип, бииииииип, Тарнак, биип Дубаса отведать, бииипбиип. – И в таком же духе Трегуз разорялся минут пятнадцать-двадцать. Когда обойма биипов кончилась, он присел отдышаться. Воспользовавшись паузой, я перешел к делу:

– Совершенно согласен с предыдущим докладчиком, но пойти на условия эльфов все-таки придется. Я пойду и пообщаюсь с фомором, оружия мне по росту у нас все равно нет, ты, Трегуз, только не обижайся, горячий слишком, Селезень – молчун. По всему выходит – мне идти.

– Ты, Василий, спору нет, богатырь, каких мало, и умом известен, но ты сейчас обычный человек, и сила у тебя не та, тоже без обид, – ответил Трегуз, – а фомор – великан, в случае чего, прихлопнет тебя как муху.

– Это ты верно подметил, только Лех ловчее всех нас, вместе взятых, и в битвах не новичок, а после встречи с Фиром Болгом при смерти лежит. Здесь разговор все решит, так что не о чем здесь рядиться – сделаем, как я сказал.

Трегуз было рот открыл, но Селезень ему руку на плечо положил, помотал головой, не надо, мол. Помолчали, эльфийской еды еще погрызли, в сон стало клонить. На улице завечерело, на Колючий Шар опустились сумерки. Из отдушины наверху сферы стали слетаться светлячки и усаживаться на внутреннюю часть купола сплошным ковром, распространяя вокруг мягкий мерцающий свет. Завороженный этой прекрасной картиной, я уснул.

За окном, а точнее – за отдушиной, было еще темно, когда нас разбудили эльфы, принесли данкара и жареную речную рыбу. После недолгих сборов мы вышли из Колючего Шара, Трегуз и Селезень попрощались, и Тарнак лично проводил меня к краю деревни. На тропе, ведущей на восток, меня никто не ждал, Тарнак отдал мне флягу с данкаром и пояснил:

– Лесных стражей ты не увидишь, но они с тобой, до границы тебе нечего бояться, иди по тропе. Зараженный лес ты увидишь сразу. Да поможет тебе Дану и тот, в кого ты веришь.

Взяв флягу, я размеренно зашагал на восток, навстречу утренней заре. На яркой листве затрепетали утренние лучи, стало заметно теплее. Невидимое солнце дало о себе знать яркими бликами на капельках росы, иногда врываясь в прорехи между листьями снопами слепящего света.

Так, наслаждаясь утренним лесом, вдыхая запахи трав и цветов, я протопал добрых два часа. Стражу я так и не заметил, хотя незримое присутствие ощущал. Такое ощущение возникает, если кто-то смотрит в затылок, но стоит обернуться – никого нет. Иногда замолкали птицы, но ни шороха, ни шагов, ни треснувшей под ногой ветки я не услышал.

Глава 16

Фомор, лешие и другие звери

Границу между владениями эльфов и фомора я увидел сразу. Ярко-зеленая трава с мелкими цветами уступила место темно-зеленому разнотравью и высоким кустарникам. Появились лиственницы и ели, кедры и сосны, боярышник и лещина уступили место багульнику, жимолости и красной смородине. Если лес эльфов напоминал ухоженный парк, то вставшая на моем пути высокой стеной тайга завораживала первозданной дикостью и манила своими тайнами. Тропа закончилась, пришлось пробираться через упавшие стволы, покрытые мхом и лишайниками, налетела мошкара. Гнус вгрызся в меня не на шутку, заставляя чесаться и с тоской вспоминать о репеллентах своего мира. Но вспомнил о народных средствах, нарвал одуванчиков и натерся соком, зуд притих, да и кровососущие стали пореже жалить. Окружающий меня смешанный лес был на вид вполне здоровым, никакой гнили или скукоженных черных деревьев мне не попадалось. А вот зверья и птиц здесь было гораздо больше, по своим делам спешили барсуки и белки, в верхушках промелькнула куница, с молодой кедровой шишкой мимо меня проскакал бурундук. Слышно было лесных барабанщиков – дятлов, огнем в кустах вспыхнула и пропала лисица, серой тенью проскочил волк. Жизнь в «испорченном лесу» кипела, не встретить бы косолапого хозяина, хотя летом он незлой – сытый. Продираясь через заросли, набрел на целую полянку земляники, не удержался – набил ароматными ягодами полный рот. Потом набрел на заросли красной смородины, с удовольствием почувствовал сводящий скулы вкус, не зря ее кислицей называют. Так от смородины – к дикой малине, но возле малинника нашел здоровую дымящуюся кучу, задерживаться не стал. Вспомни мохнатого, он и появится. Встреча с мужиком в шубе не входила в мои планы, и я заспешил дальше. Поднялся на горку и увидел огромное озеро синего цвета. Берега заросли ракитой и тальником, на мелководье качались камыши еще без сигар. Подошел поближе, увидел, как играет рыба, из воды вскинулась в отчаянном рывке стайка мальков, будто в воду кто-то бросил горсть мелких камешков: окунь гоняет мелочь. Эх, сюда бы спиннинг. Но про рыбалку я сразу забыл, увидев, как над водой мелькнул огромный змеевидный хвост и еще раз, уже ближе. Мать честная, а ведь фомор просто громадина.

Он поднялся из воды во всем своем ужасном великолепии. Сверкая единственным глазом, протянув ко мне чудовищную руку – ладонь величиной с рыбацкий баркас! – Фир Болг закинул назад голову и разразился леденящим душу визгом. Лес умолк, рыба перестала плескаться. Мне показалось, что я смогу его понять, если перейду на ускоренное восприятие, но сколько ни пробовал, использовать этот свой навык мне не удалось.

Неожиданно фомор сказал по-русски:

– Чужая магия не работает в моем лесу, добрый молодец! Здравствуй, если пришел с миром, или умри, если замыслил недоброе!

– Приветствую тебя, хозяин озера, – вежливо ответил я, разглядывая чудовище. Фомор выглядел так, будто великана разрезали напополам. Росту в нем было метров пятнадцать, не меньше, над глазом загибался за спину гигантский рог, с правой стороны бугрилась мышцами единственная рука, над плечом висело ухо, любой слон позавидует. С другой стороны симметрия отсутствовала: ни руки, ни рога, ни глаза, ни уха – только бледное тело. Белый торс фомора переходил в черный хвост, который, извиваясь, исчезал в воде. На груди, руке, даже на лице виднелись следы былых сражений – шрамы бледно-голубого цвета, их было столько, что местами они сливались в причудливый рисунок. Когда фомор говорил, половина его синего рта неприятно кривилась в презрительной гримасе.

– Меня зовут Фир Болг, я – фомор. Кто ты и что здесь делаешь? – вновь зарокотал половинчатый.

– Я Василий Тримайло, русский. Пришел к тебе за советом, – честно признался я.

– Что ж, если ты говоришь правду, тебе нечего бояться, мне приятно помогать людям в память о Да Дерге. Заходи в озеро, я приму тебя как гостя, – пригласил фомор.

Я вошел в прибрежные камыши и поплыл. Прохладная вода приятно освежила мое покусанное тело. Следуя за фомором, я нырнул, в прозрачной воде увидел окуней, щук и лещей. Рыба совершенно не боялась хозяина озера, разбегаясь от меня в разные стороны, подплывала к мерно работающему чудовищному хвосту. У меня закончился воздух, я собрался всплыть, но фомор показал на свою половину рта и закивал, раздувая легкие: дыши, мол. Я, после недолгих колебаний, вдохнул, и ничего не произошло. Никакой разницы, все происходило естественно, я дышал, как будто стоял на берегу: чудеса! Если присмотреться, а вернее, причувствоваться, то видно было, что вода не касается моего рта, носа, глаз и ушей. Увлеченный новыми ощущениями, я не заметил, как вокруг пропала рыба. Вокруг замелькали бледно-зеленые тела странных существ, небольших, величиной с кошку, но больше похожих на жаб с хвостами. Крупная стая обступила меня, разглядывая выпуклыми глазами. Потом, как будто следуя приказу, они разом набросились на меня, разинув внушительные пасти, полные острых, как иголки, зубов. Во все стороны поплыли клочки моей одежды, но вода, на удивление, не окрасилась кровью. Фомор обернулся, разинул рот и издал тот самый душераздирающий визг, которым приветствовал меня. В воде вопль звучал еще неприятнее, мне пришлось зажать уши руками, казалось, кровь закипит и вытечет через уши. Когда он замолк, зубастые жабы пропали. Уже в одиночестве мы подплыли к водовороту, который начинался у дна. Это был смерч наоборот, у дна широкое жерло, а узкое вращалось, не доходя до поверхности. Фомор, приглашая следовать за ним, махнул рукой и исчез в водовороте. Я вплыл в странную воронку, и меня увлекло вверх, потом я попал в невидимую трубу, которая вознесла меня далеко вверх над озером, я вылетел из трубы на прозрачный пол, который прогнулся подо мной подобно батуту. Меня слегка подбросило, но посадка была мягкой. Я оказался в огромной прозрачной башне, которая парила над озером без видимой опоры. В просторном зале был бассейн, где уже возлежал фомор, держа в руке кубок. Рядом с бассейном стояли грубо сколоченные деревянные стол и стул. На столе стояли разнокалиберные глиняные кувшины и несколько блюд с жареной и печеной рыбой, вареными раками и зеленью. Далеко внизу сверкала на солнце вода, ступать по прозрачному полу было неуютно – ощущение, что рухнешь вниз в любой момент, не оставляло меня. Фомор, видимо, уловил мое настроение, и пол стал непрозрачным, цвета грозовой тучи.

– Присаживайся, угощайся. Человек ты непростой, я чую в тебе чуждую кровь, не этого канона, и слышу след Апсу[82], как будто ты водяник. С нетерпением жду твою историю, но ты не торопись, поешь, выпей, – гостеприимно предложил фомор.

– Угу, – ответил я с набитым ртом, утренние приключения возбудили зверский аппетит.

Как только я насытился, решил запить еду, налил себе из самого большого кувшина, хватанул большой глоток, чуть не закашлялся: алкоголь сильно обжег горло, градусов семьдесят, не меньше. Знакомый вкус, да это виски!

– Что, крепко? Этот напиток пьют на Оловянных островах, старые запасы, вина и морсы, выпей еще, – с видимым удовольствием посоветовал фомор. Голос его рокотал, отражаясь от прозрачных стен, эхом удаляясь куда-то внутрь башни.

Я отыскал морс среди кувшинов, погасил пылающее горло. Налил себе еще виски, смакуя, выпил. Приятное тепло сытости и опьянения волной разлилось по телу. Прежде чем начать рассказ о себе, спросил:

– А что это были за жабы зубастые, которые чуть меня не съели?

– Жруны-то, не, они тебя не ели. За своего приняли, хотели помочь – думали, ты их породы, только запутался в чем-то, вот и начали на тебе одежду драть. А захотели бы съесть – каюк. Один жрун кролика за два укуса съедает. А их там штук тридцать собралось на тебя смотреть – очень ты, по их меркам, здоровый. У них как раз выборы главного жруна, можешь королем у них стать, – с кривой улыбкой рассказывал фомор.

– Ну уж нет, спасибо. Выходит они разумные? – поинтересовался я.

– Думаешь, верховная власть – признак разумности? – вопросом на вопрос отозвался Фир Болг. – Они разговаривают, сбиваются в стаи, выбирают вожака, но дикие и необразованные – спят и охотятся, охотятся и спят – примитивный народец – ни ремесел, ни искусства, одно слово: жруны. В первую нашу встречу и меня пытались сожрать, но не будем нарушать фоморскую традицию: первым рассказывает гость.

После недолгой паузы я стал рассказывать обо всем: начал с командировки, совместной с Витьком, и, не таясь, про Славен, про тролля, про водяников, про огневиц, даже про Кондратия и ночные голоса. Захотелось выговориться, тем более обсудить все, что со мной случилось, было не с кем. Фомор умел слушать, не просто молчал, а в нужных местах крякал, восторгался, хлопал своей чудовищной ладонью по краю бассейна, но не перебивал, только молча салютовал кубком, предлагая еще выпить. Так я прикончил виски, добрался до эльфов, фомор коротко взвизгнул, и пара странных существ, похожих на огромных ежей, только с мохнатыми ногами и почти человеческими руками, убрали грязные тарелки с моего стола и притащили еще кувшин с виски и печеных ракушек. Про Тарнака и народ Колючего Шара я рассказал как было, ничего не убавляя и не приукрашивая, про данкар, про Леха, про Трегуза. Закончил свою историю дорогой по лесу и нашей встречей.

Фомор помолчал, качая головой, смаковал виски и мои приключения.

– Хорошая сага, ты изрядный рассказчик, давно не слышал ничего более интересного, – похвалил Фир Болг, отсалютовал мне кубком, мы выпили, и он продолжил: – Теперь я расскажу тебе про фоморов.

На Оловянных островах жил рыбак, Килин Трарел, большой мастер ловить рыбу и пить все, что горит, кроме угля и дров. Но если бы уголь и дрова могли бы приносить столько же радости, как эль и виски, он бы их грыз. Веселый был парень, было у него много друзей и подружек, но не было настоящей любви, которую посылают боги людям более серьезным, чем он. Слишком легкомысленный, слишком самоуверенный и самовлюбленный Килин шагал, поскрипывая своими рыбацкими башмаками, по жизни так, как и по палубе своей барки «Тиамат» – враскачку, распевая песни и крепко сжимая в руках бутылку. Но многим он нравился своей бесшабашностью, веселостью и прямотой. Некоторых донимали его шутки, и они задевали его, но Килин всегда был готов ответить на озорное слово улыбкой, на оскорбление – ударом. В кулачном бою ему не было равных, а когда на Оловянные острова напали мурманы, он сражался в первых рядах и снискал себе славу. Он принес с той битвы шесть голов и приколотил их к дверям своего дома, чтобы души врагов охраняли вход в жилище. Тогдашний дуир[83] звал Килина в свою дружину, но получил вежливый отказ – для Килина существовали только море и озера, на суше ему было скучно. Такой это был парень.

Но и его поджидала судьба, однажды его цельная жизнь дала трещину, он встретил чудо. Ее звали Тарнада, и была она туманной феей. Туманные феи – существа потустороннего мира, лица их прекрасны, тела нежны, сердца холодны как лед, а души нет совсем. Они приходят в этот мир туманными ночами и уходят, когда захотят. Килин увидел Тарнаду в море и полюбил. С тоской ожидал он встречи с ней, томился, когда свежий ветер уносил туман. Тарнаду забавлял пылкий любовник – человек, но она не могла ответить ему такой же страстью – чтобы любить, нужна душа. Но остаться совершенно равнодушной она не могла – все-таки она была женщина, хоть и потусторонняя. В одну из туманных ночей Тарнада забеременела – небывалый случай! – и произвела на свет человеческого мальчика – Эхада, основателя рода Да Дерга. Но родилось еще трое детей – мальчик и девочка, Балор и Тегирия – первые фоморы, и потусторонний мальчик Дуага – первый инкуб[84]. Поскольку мать и отец принадлежали разным мирам, их дети получили дары от того и от этого света. Эхад мог видеть будущее и путь в тумане, фоморы встали между мирами – одна часть в этом мире, другая в потустороннем, Дуага может приходить в мир людей когда вздумается и принимать облик человека.

Потом на Оловянные острова пришла Дану со своим народом, они упали с небес. Это предки эльфов. Они хотели власти, все потомки Килина ополчились на них, но удача отвернулась от нас, об этом тебе говорил Тарнак. После народ Эхада смешался с сынами Миля, а фоморы отправились в изгнание. Я сел в башню и улетел с родного берега, поселился здесь. Хозяева озера, жруны, встретили меня недружелюбно, но мы договорились: я не вмешиваюсь в их дела, они – в мои. С хозяевами леса, эльфами, договорились о том же. Отец Тарнака – Дигон – из южных Данаан, не захотел войны, но присматривал за мной. Когда он умер, Тарнак посчитал, что договор расторгнут, и послал ко мне убийц. Их головы висят на входе в башню, их там ровно сто пятьдесят. Столько за сто лет здесь побывало лесных стражей. Я не переходил границу, просто магия эльфов здесь не действует, лес стал таким, каким был всегда. Они заставляют деревья, кусты, травы быть похожими на растения их мира, приобретать необходимые для жизни эльфов свойства. Некоторых они делают полуразумными. Все это мучительно для леса. Леших эльфы вытеснили из своих земель, и теперь они живут здесь, вокруг озера. Ты их видел, они тебе еду и напитки приносили. Это они наступают на эльфийские земли, требуют, чтобы я участвовал в их войне. Но я знаю, большая война не принесет счастья ни лешим, ни эльфам, поэтому просто живу, ни во что не вмешиваясь, позволяя всем на моих землях существовать как вздумается. Эльфы не расстаются с мечтой меня убить, не понимая, что не будет меня, и они сойдутся в смертельной битве с лешими, после которой не станет ни тех, ни других. Последняя их попытка – это нападение твоего друга, он отважный и ловкий воин, ранил меня осиновым колом – фомор показал еще розовый шрам повыше хвоста, – я пощадил его, мне нравятся бесстрашные. Я ран не получал уже пятьдесят лет. Я пригласил его в башню, мы выпили, и он ушел. Что случилось с ним, я не знаю, но догадываюсь, эльфы его удерживают, надеясь получить его семя, – им нужны сыновья грома. Когда ты вернешься к ним, расскажи все как есть. А как ты поступишь с ними – твое дело, данкар на тебя не действует, ты водяник, а для своих друзей возьми воды из озера – она изгонит из их тел магию эльфов, да вообще любую магию. Твоя судьба запутанна и непонятна, но я знаю одно: кто-то очень старается тебе помешать, кто-то очень могущественный, имеющий власть во всех мирах. Присмотрись к тем, кто вокруг тебя, среди них наверняка есть его слуги. Ты должен понять, зачем ходишь по земле, и исполнить то, что предначертано. Мне приятно говорить с тобой, но позвал тебя не только для этого. За годы одинокой жизни я привязался к своим ежикам – лешим, они заботятся обо мне, а я – о них, мы как семья, которой у меня никогда не было. Еще до того как я здесь поселился, Дигон отобрал у них монжу – очень важную для них вещь, которую спрятал в потустороннем мире, с помощью магии. Лешие очень хотят вернуть монжу обратно, но, даже когда мы нашли ее, ни я, ни мои спутники-лешие не смогли принести ее в мир живых. Хоть я и стою между мирами, что-либо принести или унести из одного мира в другой мне не позволяет тот, кого русичи называют Велесом. Он – хранитель всех границ между мирами и не позволяет мирам перемешиваться. Но его брат, тот, кого вы зовете Симарглом, владычествует над потоком силы, которая пронзает все миры, и порой, ты тому подтверждение, проносит людей и предметы, куда посчитает нужным, а Велес с ним не спорит, считает своего брата всеведущим, признает его мудрость. Лешие и вовсе – помесь духа и зверя, когда переходят в мир, который вы зовете Навь, расщепляются: зверь умирает, дух навечно остается там. Потому принести монжу в Явь может только человек. Мы преломили с тобой хлеб и пили воду Оловянных островов, поэтому я скажу тебе правду: ты не первый человек, которого я прошу отправиться за монжей. Добровольцев было трое, никто из них не вернулся из Нави.

– Они мертвы? – спросил я.

– Не совсем, их тела потеряли воду, но лешие поддерживают в них жизнь, они спрятали их глубоко под землей и ухаживают за ними. Колючие малыши умеют быть благодарными. Но то, что вы называете душами этих людей, осталось в Нави, я не смог их вернуть. Поход за монжей очень опасен, даже для меня, но я готов рискнуть ради семьи. Тебя ничто не обязывает идти, у тебя много дел и долгов во многих мирах, если ты откажешься, никто не подумает о тебе плохо, решай сам.

– Это надолго? – поинтересовался я.

– В Нави нет ни времени, ни пространства, ни верха, ни низа, нет ничего, что было бы близко или далеко. Мой человеческий брат, Эхад, говорил, что Навь – точка, но я не понимаю, что он имел в виду. Там нет законов Яви, там на первый взгляд вообще нет законов. Навь податлива в глазах смотрящего на нее, как глина в умелых руках, но это касается только иллюзий, реальность Нави непостижима. Если ты согласишься, то вернешься в момент входа в Навь, так же как с Уатом.

– Почему те трое не вернулись? – внезапно пересохшим горлом проскрипел я.

– Давай выпьем, Василий, – проявил неожиданную чуткость Болг.

На сей раз я даже не почувствовал вкуса виски, все мое существо жаждало ответа на заданный вопрос, и в этот момент я осознал, что соглашусь. Новые горизонты влекли меня, чем бы это путешествие ни закончилось.

– Тех троих звали Тихон, Константин и Архыт. Они пришли ко мне по разным причинам, принадлежали разным народам, но остались в Нави одинаково: они нашли то, что искали. Тихон был русским, из Верхних Мытарищ, он полюбил дочь своего хозяина Ставра Калинина – Светлану. Ставр, конечно, был против, Тихон ему не ровня. Ставр – купец, а Тихон – поденщик, причем работал на полях Ставра – какая уж тут свадьба. Чтобы Тихона угомонить, отправил Калинин его на дальнее огневище, остыть, а сам со своим другом Даром Драгославичем договорился детей поженить, Светлану свою за Вадима, Дарова сына, выдать. Но Тихон не сдался, каждый день за двадцать верст под окна Светланы приходил, чтобы зорьку встретить, любимую увидеть, и обратно – на огневище, а ведь целый день работал в поле. Его уж и били, и увещевать пытались, к священнику водили – ничего не помогло. Тихон как тень уже стал, того гляди, отпоют. Но помощь пришла, откуда не ждал, – Вадим жениться отказался, сказал, как отрезал, не возьму греха на душу, не моя Светлана судьба – Тихона. А обещанная невеста, под венец не взошедшая, в тех местах считается порченой. Погоревал Ставр, хотел было Тихона убить или продать мрассу, но жена Ставра – Млада – не дала, отговорила, чего ты, дескать, старый дурак творишь, вон жених сохнет, хочешь и девку в перестарках оставить, и человека уморить. Не стал Ставр спорить: чему быть, того не миновать. Уж и свадьбу назначили, Тихон духом воспрял, Светлана заневестилась. Но случилось мурманское нашествие, и свадьбу отложить пришлось. Мурманы пограбили, да и за море вернулись, а Светлана в монашки ушла, рассудила: два раза невестой была – два раза всевышний замуж не позволил – третьему не бывать. Стала Христовой невестой. Тихон загоревал, места себе не находил, Ставр его привечал, приказчиком сделал. Но не помогло, Тихон не смирился. А тут еще беда – мор был, Светлана за больными ходила, заразилась и померла. Впал Тихон в богоборчество, всех возненавидел, к колдунам языческим за помощью пошел. Они ему и рассказали про Навь, Явь и Правь. Захотел Тихон, подобно греческому Орфею, в мир теней за любимой спуститься, колдуны ему три пути указали: себя убить, науки колдовские превзойти или на Припольское озеро ко мне отправиться. Убивать себя Тихон не пожелал, к наукам не способен оказался, так сюда и пожаловал. А как в Навь отправились, тут же себе избу на берегу Ястреба вообразил и там со Светланой своей до сих пор живет, сеет, пашет да коров разводит, к нему теперь не пробиться.

Константин и Архыт, хоть один грек, а другой мрассу, одержимы были идеями: Константин искал божественную истину, а Архыт – свободу и справедливость. Константин в Нави желал с мудрецами древности встретиться, а Архыт с первым мрассу – Батетом, сыном человека Аксилая, который пришел в Жорию из неведомых земель, и дочери хана духов гор Алтэзи – Ивахимэ. Оба считали, что духи в Нави ответят на их вопросы. Я предупреждал их, как и тебя, и Тихона. Но Константин тут же уселся среди райских кущ, поглощая мудрость предков, наслаждаясь беседами с величайшими умами древности. Архыт дольше всех продержался, мы даже нашли место, где хранится монжа, но и он встретил своего Батета, с которым до сих пор постигает мир свободы и справедливости. Правда, он успел непостижимым образом связаться с шаманами мрассу и рассказал им, что мрассу – это все люди на земле, только некоторые забыли об этом, но могут вспомнить. С тех пор мрассу принимают всех, кто приходит в Дикое поле, как своих пропавших братьев, потому они столь многочисленны.

– Значит, они счастливы там, в Нави? – недоуменно спросил я.

– Счастливо отражение их ума, которое они сумели протащить даже туда. Когда сознание покидает тело – это некий сплав наших чувств и суждений, к душе имеющий косвенное отношение, и это соединение так же смертно, как и тело, и имеет свой срок жизни и свои болезни. В том числе и психические. Навь ловит самое сильное чувство и окружает его иллюзиями, которых жаждет ум, так хозяин Нави скрывает свои тайны непроницаемым покровом, – ответил фомор, пытливо вглядываясь в мое лицо единственным глазом.

– А кто он, этот хозяин Нави? – поинтересовался я.

– У него тысячи имен, можешь называть его Безликим, так он меньше прислушивается, – ответил фомор, отведя взгляд.

– Он нас слышит? – спросил я, чувствуя неприятный холодок в затылке.

– С момента, как ты решил идти, духи Нави готовятся к встрече, еще не поздно передумать, – сказал фомор, снова сверля мое лицо своим темным, без зрачка, глазом.

– Я готов, – твердо ответил я, глядя в эту темную пропасть.

– Бадян, иди сюда, – позвал Фир Болг, глядя за мою спину.

К нам подошел леший, спрятав руки за спину и явно смущаясь, сказал:

– Гампота голотный кузный?

Я было хотел переспросить, но внезапно осознал, что Бадян говорит на русском, зверски его коверкая из-за своих жестких черных губ, он предложил мне холодный и вкусный компот. Я кивнул головой, Бадян протянул мне огромный серебряный кубок, чаша которого была сделана в форме множества переплетенных между собой обнаженных тел, мужских и женских, ножка, пардон, представляла собой фаллос, а основание – вагину. Все было выполнено очень тщательно, с детальной проработкой, и так подробно, что я даже смутился.

Я отпил из кубка, там действительно был холодный «гампота», сладкий, со странным вкусом и запахом.

– Это отвар асфоделя[85], он поможет при переходе, – объяснил фомор.

Веки стали тяжелеть, меня потянуло в сон. Бадян присел рядом и преданно смотрел на меня, ну прямо как собака, только пахло от него землей и ягодами, а не псиной.

Фомор посмотрел на нас и с улыбкой промолвил:

– Ты его герой, Василий, последний поход за монжей был тридцать лет назад, и, хотя здесь были люди-гости, никто не соглашался отправиться в Навь. Кстати, Бадян пойдет с нами.

Я посмотрел Бадяну в глаза, положил руку на колючее плечо и сказал:

– Это ты герой, Бадян, ведь у меня есть надежда вернуться, а ты ведь останешься там!

– Ничо, Бадян – дух бдет, монжа оч зилно нда[86].

– Помни, Васси, о чем мы с тобой говорили, не поддавайся морокам Нави и слушай меня, – сказал фомор. – Все, в путь!

Фир Болг неожиданно сграбастал меня за шею и резко дернул вверх, Бадян скакнул ему на грудь и вцепился когтями, даже голубая кровь потекла. Последнее, что я увидел из-под купола стеклянной башни: свое тело, безвольно опустившее голову на стол, фомора, достающего Бадяна из бассейна, да несколько леших, суетившихся вокруг всего этого. Потом раздался хлопок, и мы очутились в Нави.

Глава 17

Навьи дети и гости из будущего

Там стояла ночь, но было светло от звезд. Мы стояли втроем на каменистом плато: я, Фир Болг и Бадян. Облик моих спутников изменился: фомор здесь был высоким симпатичным белобрысым парнем, без рогов, с обычной для человека симметрией: глаза, уши, руки, ноги – все было на своих местах. Бадян же превратился в пантеру, только ряд иголок вдоль хребта напоминал о прежнем виде лешего. Бадян потерся о ногу фомора, потом – о мою, встал рядом. Фир Болг приказал:

– Все за мной, не отставать.

И он размашистой рысью побежал, я и Бадян бросились следом. На бегу леший завывал, и вскоре на его зов прибежали еще несколько пантер, окружили нас и держались зыбким кругом, перекликаясь короткими рыками. Фомор на бегу прокомментировал:

– Это лешие, они помогут. Давай теперь быстрее, духи близко.

Теперь мы летели, почти не касаясь земли, причем совершенно не уставая. Это и понятно, чему уставать: руки-ноги и все остальное, подверженное утомлению, осталось в стеклянной башне. Внезапно происходящее побежало волной жара, резко наступил яркий солнечный день, равнина вздыбилась горами, на мне и фоморе появился камуфляж, за плечами заболтались автоматы Калашникова, пантеры-лешие превратились в овчарок. Фомор снял с уха и отшвырнул провод с динамиком, крикнул:

– Не останавливаться, они нас нагнали!

Вокруг нас застучали пули, вздымая фонтанчики пыли. Овчарки-лешие нас обогнали, раздался разрыв мины, одна собака взмыла в воздух, покатилась по камням, оставляя кровавый след. Болг снова закричал:

– С ним все будет нормально, оклемается, бежим!

Еще двое леших подорвались на минах, но наш отряд продолжил движение по горячим камням. Мне обожгло ногу, и я замедлил ход, отстраненно наблюдая, как намокает левая штанина. Фомор пристроился сзади и толкнул меня в спину, с надрывом заорал:

– Васька, все вокруг тени теней, у тебя нет ног и нет крови. Мы здесь можем даже летать.

Ну что ж, летать, так летать, я попробовал подпрыгнуть и замахал руками как во сне, но сработавший блок представлений о горной войне, включенный словом «духи», не отпускал меня. Загрохотала вертушка, мы были в воздухе. Сквозь открытый салон «Ми-8» продувал ветер, разгонял удушающую жару. За штурвалом сидел фомор, я держал в руках крупнокалиберный пулемет, вокруг меня расположились овчарки, вывалив розовые языки. Теперь мы неслись над землей с ужасающей скоростью, среди скал замелькали наши преследователи, одетые в широкие одежды. Один, выделявшийся среди них невысоким ростом, потянул на плечо тубус «стингера». Внезапно я увидел его лицо так, будто смотрел в оптический прицел. Это была Заря! Она смотрела мне прямо в глаза и с виноватой полуулыбкой брала на прицел наш вертолет. Но, шалишь, Винету два раза на грабли не наступает! Загрохотал мой пулемет, сметая очередью и поддельную Зарю, и троих «духов», стоявших рядом с ней. Не связанный законами оптики и баллистики, я представил, что пули разлетаются во все стороны, разя врагов, где бы они ни находились. Бегущие по склонам фигурки закувыркались в агонии.

– Молодец, Василий! – похвалил фомор. – А можно и вот так.

Чуть впереди нас ждала целая зенитная батарея, духи хлопотали вокруг нее, готовясь к встрече. Внезапно над ними сгустились облака, и оттуда обрушился каскад молний, разнося задранные стволы в щепки. Когда мы пролетали мимо, зенитки скрылись в тучах пыли, поднятых чудовищной силы взрывом, отозвавшимся в окрестных горах нескончаемым эхом. Некоторое время мы летели молча, вглядываясь в окрестные скалы, но противник затаился. Затишье продолжалось недолго, по земле пробежала тень, и над нами сверкнула хищная сигара перехватчика. Снаряды автоматической пушки прошили фюзеляж вертолета, разбрызгивая повсюду раскаленный металл, собаки взвыли, пулемет вырвало из рук, стук винта потерял ритмичность, мы стали резко терять высоту. Разозленный и раззадоренный, я представил две вещи: что вертолет резиновый и что небольшое перистое облачко перед перехватчиком – из бетона и стали. Коснувшись земли, вертолет снова взмыл в небеса, а далеко над головой глухо бухнуло разрывом. «Вот так, знай наших», – подумал я и занялся перестройкой нашей вертушки. Как сказал бы Горбачев: «Процесс пошел!» Через несколько секунд мы неслись на высокопрочной летающей тарелке, с комфортабельным кожаным салоном и кондиционером, на появившемся в центре стеклянном столике журчал фонтанчик. Правда, наслаждаться покоем и интерьером от фэн-шуй пришлось недолго: фомор посадил наш аппарат рядом со зловещего вида пещерой, приказал, указывая на черный провал рукой:

– Все на выход, нам туда!

Из пещеры навстречу выполз огромный огнедышащий дракон о трех головах, поливая все вокруг липкими струями огня, распространяя сильный запах бензина. Лешие обогнали нас и, совершенно не обжигаясь в огне, бросились на Горыныча со всех сторон, кусая лапы и хвост, заставили змея сесть на задницу. У меня в руках само собой появилось ружье 50-го калибра, в просторечии именуемое «слонобойкой». Я представил, что пуля разрывает сердце чудовища, и нажал на спусковой крючок: змеевидное тело дернулось, зверь заревел, на глазах трансформируясь в танк. Толстенный ствол глядел прямо на меня, но я тут же его сделал цельнометаллическим. И вовремя – полыхнуло пламенем, из всех щелей грозной боевой машины повалил дым, танк грустно опустил ствол и перестал реветь и греметь. Мы бросились в черную пасть пещеры, на бегу я вырастил себе прибор ночного видения и в ярком зеленом свете увидел спину фомора, уверенно бежавшего впереди, и поредевший строй овчарок, по-прежнему державших нас в круге. Внезапно фомор резко остановился. Силы воображаемой инерции не позволили мне сделать то же самое, и я толкнул его плечом в спину. Фомор с коротким вскриком пропал во тьме, я повалился наземь и протянул руку вниз, одновременно представляя, что хватаю его за шиворот. Моя повисшая над бездной конечность удлинилась многократно, я почувствовал рывок. «Поймал!» – решил было я, но более сильный рывок перебросил меня за край пропасти. Замелькали мелкие сталактиты (сталагмиты?), выросшие на стене, и через несколько бесконечно долгих секунд фомор подхватил меня внизу, поставил на ноги и с улыбкой сказал:

– Здесь нельзя разбиться, хотя, когда ты меня в спину толкнул, я об этом на долю секунды забыл.

Теперь вместо прибора ночного видения на голове у меня красовалась оранжевая каска с фонариком. В его свете были видны наши собаки, которые, растопырив лапы, планировали на дно пропасти как заправские воздушные акробаты. Как только они попали в поле моего зрения, за спиной у них хлопнули небольшие парашюты, замедляя их полет. Фомор довольно крякнул, восхищенно прошептал:

– Каких только диковин в вашем каноне нету, просто загляденье!

Теперь весь наш отряд снова был в сборе, и, как только лешие избавились от строп, фомор начал вводный инструктаж:

– Мы почти на месте, дальше духам до нас дела нет. Но здесь охранные эльфийские чары, Дигон наложил, стеречь монжу. Что нас ждет, я не знаю, но собаки пусть цепью вперед бегут, потом я, ты, Василий, последним. Даже если все поляжем, на нас не смотри, хватай монжу и зови свое тело, должно получиться.

– А какая она, монжа-то? – спросил я.

– Кабы я знал! – воскликнул фомор, и уже потише: – Мимо точно не пройдем, должны узнать. Вперед!

Мы долго шли по каменному коридору цепочкой, впереди забрезжил красный мерцающий свет костра, возле которого маячили неясные тени. Собаки завизжали, припали на брюхо, поползли, скуля, с умоляющим видом, стали оглядываться на нас. Фомор зажал руками уши, но упорно шел вперед, но как-то сразу сник и сгорбился. Я ничего не почувствовал, но с моими спутниками творилось неладное. Я догнал фомора, положил руку ему на плечо, спросил:

– Что случилось?

Фир Болг с трудом повернул ко мне лицо, искаженное страдальческой гримасой, едва слышно прошептал:

– Не знаю, как это удалось Дигону, там впереди черти. Младшие демоны из ада. Здесь им не место, но они давят нас страхом, придется тебе самому дальше… Помни, что я тебе сказал про возвращение: зови тело! А главное – черти не иллюзия, они реальность, даже здесь! Их сила велика, будь осторожен!

Фомор повалился на колени, лешие-собаки тоже не двигались: бились в агонии, закатив глаза. Я постоял в нерешительности, но Фир нашел в себе силы толкнуть меня в ногу: иди, мол. Стряхнув с себя оцепенение, я зашагал вперед, сжав зубы до хруста.

Каменный коридор окончился небольшой пещерой. Возле жарко пылающего костра сидели четыре поджарых мужика в разношерстной одежде: один был в немецкой форме времен Отечественной войны, с закатанными по локоть рукавами; второй – в спортивном костюме на голое тело, на груди виднелась толстая золотая цепь; третий – в потертом пиджачке и таких же штанах, с пузырями на коленях, и залихватской кепке-восьмиклинке; четвертый щеголял в красных атласных шароварах и расшитой узорами черной безрукавке, под которой виднелась несвежая белая рубашка, на голове – красная феска. Все четверо были неуловимо похожи, как будто родственники, лица их были суровы и покрыты шрамами, темные глаза зловеще горели, отражая свет костра. На меня они демонстративно не обращали внимания, продолжая разговор между собой. «Кепочка» говорил хриплым голосом коренного обитателя тюрьмы:

– …хоть горшком назови, только в печку не ставь, говорит. А я: назвался груздем, полезай в кузовок. До сих пор в нем суп в третьем круге варят, очень, говорят, наваристый получается!

Сообщество гоготнуло. «Немец» цыкнул зубом, закурил вонючую папиросу и нараспев произнес:

– Да, язык враг носа.

– Ты чо несешь, Фельдфебель, – отозвался «турок». – С чего это?

– А с того, что язык несет всякую чушь, а болтуну по носу бьют! – парировал солдат вермахта.

Черти снова заржали. Повисла пауза. Пора и мне вступить в их неторопливую беседу.

– Здорово, – коротко поприветствовал их я, оберегая нос.

Теперь они все смотрели на меня, стало видно, что не костер отражался в их зрачках, а сами глаза пылали нездешним огнем. Мне стало не по себе, но отступать надо было еще в стеклянной башне, сейчас только вперед! Неожиданно они нестройно поздоровались, и «кепочка» молча указал мне место напротив себя, куда я и присел, глядя ему прямо в глаза. Ясно, он у них за главного.

– Ну что, гость дорогой, – спокойно произнес «кепочка», – зачем пожаловал?

– Негоже путнику вопросы сразу задавать, напои, накорми, потом спрашивай! – отозвался я, припомнив сказки.

«Кепочка» довольно крякнул, кивнул «турку». Тот поднялся, вышел за пределы видимости, раздался щелчок. Недалеко от костра стояла машина «Скорой помощи», старый раздолбанный «рафик». Когда «турок» открыл дверь, в салоне загорелся тусклый электрический свет. Черт порылся в салоне, вернулся с несколькими пакетами. «Немец» и «бандит» кинулись ему помогать, довольно ухмыляясь. Появилась бутылка водки, стальные стаканчики, сало и соленые огурцы, черный хлеб, китайский термос. Снедь разложили на чистой белой тряпице. «Бандит» разлил водку, раздал всем, начиная с меня, уселся на место, выжидающе посмотрел на «кепочку».

– Давай: за судьбу и силу, не чокаясь, – провозгласил «кепочка».

– За силу судьбы! – отозвались черти.

Мы выпили, я взял огурец, понюхал и положил. Водка была хорошая, пилась легко.

– Это правильно, после первой не закусывают, – с одобрением произнес «кепочка». – Теперь надо познакомиться. Меня зовут Жбан.

– Колямба, – представился «бандит».

– Фриц, – с легким поклоном сказал «немец».

– Угур, – назвался «турок».

– Василий, – представился, в свою очередь, и я.

– Теперь за знакомство, – скомандовал Жбан.

Чокнулись, выпили, я закусил огурцом и черным хлебом, потянулся было за салом, но в последний момент остановился: мало ли из кого оно. Жбан заметил мои колебания, ухмыльнулся и сказал:

– Да ты не сомневайся, Василий, из людей сало желтое и невкусное, прослоек нет – кабанчик это. Угур, наливай по третьей да перетрем.

Выпили по третьей. Жбан довольно крякнул, налил прямо в стакан из-под водки темной дымящейся жидкости из термоса, довольно жмурясь, отхлебнул. Все, кроме Фрица, последовали его примеру. «Немец» закурил. Черти молча ждали, явно наслаждаясь происходящим.

– Хочу забрать, то, что вы охраняете, – с ходу взял я быка за рога, чего время терять.

Черти загоготали. Эхо завторило их противному реготу, и мне захотелось запихать каждому из них горящую головню прямо в их оскаленные пасти. Видимо, мое намерение ясно читалось на моем лице, так как Жбан, отсмеявшись и смахнув с глаз слезы, примирительно сказал:

– Да ты не горячись, воин, смеемся мы не над тобой, а над ситуацией. Весело нам оттого, что скотина ушастая – Дигон – всех перехитрила: и тебя, и нас, и твоего дружка…

– Кого-кого? – не понял я.

Черти снова заржали. Жбан сквозь смех ответил:

– Ну этого, половинчатого, там валялся недалече. Мы ему жути нагнали, его и скрутило. Щас восвояси убрался, в озере своем ластой загребать – граха-ха-ха, кхе-дре.

Жбан захлебнулся смехом и согнулся пополам. Угур и Колямба валялись по земле, держась руками за живот, Фриц сдержанно хмыкал в кулак. Жбан, отдуваясь, продолжил:

– Да ты, поди, не знаешь, оно, конечно, кто ж тебе расскажет. Ух, уморили, клоуны. Фомор-то в битве с Данаан ногу потерял. А у него, как известно, она одна. Вот он в глухомань-то и забрался, от своих и от чужих – от всех. Пришлось учиться на оставшейся нижней конечности двигаться, вот он кожаный хвост-то и придумал, чтоб не видно было, чем он там гребет. Хме-хе.

Внезапно посерьезнев, Жбан сурово глянул на остальных, черти заткнулись, сели вокруг костра. Помолчав с минуту, Жбан сказал:

– То дела не наши, а наши – кислые. Слушай сюда, Василий, да внимательно. Лет сто пятьдесят назад была у нас работа: не так что паши до пота, но и не для идиота. Таскали мы с твоего канона материал для горячих печей, наркоманов да алкоголиков всяких. Не то чтобы счастье оттого великое нам было, но в брюхе не бурчало, да и помучить кого было – а много ли нам надо-то. Раз приехали за одним весельчаком, кокаином тот разнюхался, трое суток ничего не жрал, только пил да пыль носом всасывал: одним словом, наш клиент. На четвертые сутки наблюдатели нас вызвали, щас, дескать, кони двинет, забирать надо. И точно, поначалу все по накатанной шло, человечек себя Бэтменом вообразил, одеяло на плечи накинул и с десятого этажа сиганул, думал, полетит. Ан нет, сам знаешь, летать, когда захочешь, только здесь можно. А там – как Изя Ньютон постановил: масса умножить на ускорение равно лепехе на асфальте. Но клиент, сука, грамотный попался. Когда мы его пеленать подошли, он нас увидел и мескалина припасенного глотнул, целую сотку успел выпить. С собой падла пластиковую бутылку с раствором в последний полет взял. Ну и сбежал прямо у нас из-под носа. Разделение как началось, так и дернул во все лопатки, не только в пространстве, но и во времени скакнул – только его и видели. Случай небывалый, в такой косяк упоролись – вовеки не отмыться. Тушенка-то за нами числится. Мы следом. Попали в тот канон, что и ты: эльфы-дрельфы, мрассу-драссу и прочее, да ты знаешь. А клиент как в воду, гнида, канул. Мы давай местных требушить: ближе всех к точке перехода – Колючий Шар. Дигона изъяли, помяли сгоряча, а эта сволочь как давай петь, аж уши заложило: дескать, знаю, был такой неупокоенный тугор, по лесу шастал, потом пропал, духи в Навь утащили третьего дня. Нам бы тогда еще смекнуть – зачем местным духам чужой тугор, ан нет – все впопыхах да на скоряк…

– А что такое тугор? – спросил я, чтобы не утратить нить рассказа.

– То, что вы называете душой, – ответил Жбан, собрался было продолжать, я его перебил:

– Погоди-погоди! Вот и фомор так же говорит, а что такое душа на самом деле? И где она находится?

– Где-где, у Лейбница в монаде[87]!!! – неожиданно заорал Жбан.

Остальные черти вскочили на ноги, в руках у них появились зловещего вида инструменты, сверкающие хирургической остротой. Особенно жуткой мне показалась штука, которая была в руках у Фрица: это был сложный штопор с шипами, и он явно предназначался для извлечения глазных яблок из черепной коробки.

– Цыц, братва, спокойно, – сам успокаиваясь, проговорил Жбан, – пусть спрашивает, это я так, нервы, которых у меня нет, расшатались.

Черти снова уселись вокруг костра, по кругу пошел термос. Угур налил и мне, я с подозрением понюхал, но это был крепчайший, черный, как деготь, чай. Я отхлебнул горький и ароматный напиток, он унял дрожь в руках. Ведь они меня чуть врасплох не застали, ишь, расслабился. «Соберись, тряпка!» – сказал я самому себе, в случае чего посмотрим кто кого. Как только я об этом подумал, возле руки возник самурайский меч без ножен, острый и неотвратимый, как сама судьба. Теперь я совсем успокоился.

Жбан посмотрел на меня, на меч, хмыкнул и продолжил:

– Слушай, пришлый, ты не думай, что мы с тобой сделать ничего не можем. И очень даже, меч-то у тебя придуманный, а инструменты наши во всех мирах настоящие, – мечтательно сказал он, но тут же оборвал сам себя: – Тугор, Василий, это сплав сознания, верований, привычек – всего того, что вы называете личностью. Тока не спрашивай меня, что такое личность или, там, где душа находится и что она такое. Во-первых, мы так до сути никогда не доберемся, а во-вторых, ты сам рассуди, откуда нам знать. Мы с братьями всю свою жизнь, от выделения до сегодняшнего дня, тугоров таскали в пытошную, да иногда по кругам разводили. В твоем каноне только в России, Германии, Румынии да Турции были и там только с бухариками и наркошами общались, и то только тогда, когда они перекинуться изволили. И здесь нам не место, вышло так, объясняю же. Еще вопросы есть?

– Что такое разделение и как тогда душу продают, а в рай как же? – не смог удержаться я.

– Вот чудак ты, право слово! И вся порода ваша такая – любопытная. Ладно отвечу, но это все. Сведения сугубо для служебного пользования. Разделение – это когда тугор из тела выходит, если он по нашему ведомству, мы его забираем, чтоб при деле был, к живым не лез. А продать можно только то, что тебе принадлежит, стал быть, человек тугором и торгует. Только это нам без надобности. Мамона Энкиевич тугоры бы на корню скупил, если б захотел. Души другое, но это не нашего ума дело. Тугоры разные бывают, покрепче и похлипче, посветлее и потемнее, легче и тяжелее. У них и срок жизни разный. Некоторые по несколько сот лет в Белиаловой бане парятся, и хоть бы хны, а есть и десятка лет в Плавильне не выдерживают – пшик, и нету. А про рай, помысли, кого ты спрашиваешь… Четыре страны и вот этот канон раздолбанный – все, что я видел. Про рай у ангелов интересуйся! Теперь же слушай дальше и не перебивай. Дигон, когда про Навь наплел, свой резон имел, какой, тебе да кенту твоему с ежиками известно. А Дигону предсказано было еще триста лет назад, что леших за Акатуй загнать он сможет, только если монжу, проклятую, стырит. И про нас он знал, что придем, и про тугора. Все хорек предусмотрел. И место это, где мы сейчас, заранее подготовил. Тут выход подземного огня прямо в Навь. А самое главное, что мы ему обещание дали, если приведет нас к месту, где тугор чалится, мы его отпустим. Вот так и было, приехали мы сюда на бричке своей, а сволочь длинноухая тут же прошептал пару слов и испарился. И застряли мы здесь как кобель в заборе – ни туда, ни сюда.

Жбан замолк, я воспользовался паузой, чтобы все-таки спросить:

– И вы не можете, ну скажем, в ад к себе вернуться?

– Вернуться-то можем, только зачем? Чтобы все черти над нами потешались, а патрон наш Белиал и вовсе поглотил? И это еще так – цветочки, он нам рога сломает, хвост оборвет и к тугорам приравняет – то-то веселухи у родственничков будет – бывшего черта на Ледяных Пустошах гонять. Нет уж, пусть подождут маленько, мы не торопимся. Теперь о главном, почему мы тебе до сих пор жопу на британский флаг не разорвали или там мошонку в рот не запихали. Вишь, какая история, мы сразу как сюда попали, через огонь со своими связались. Там, как до верхов дошло, хотели нас заочно, того, кррр, поглотить. Но у нас пятый брат есть, вместе выделялись, младший, Кура, уберег как-то, он у нас умный. Да и бегунок, как потом выяснилось, сильно непростой оказался. Он и раньше от судьбы-то убегал. Из тела в тело, как-то навострился. Короче, особой важности пассажир. Дали нам трое земных суток, чтобы его изловить. Отсчет пошел от момента, как мы в канон этот поганый свалились. А Кура нас надоумил, что в Нави время-то не течет, потому тратить его надо с умом. Ты не думай, мы тут на жопе ровно не сидели. Искали ублюдка со всей пролетарской ненавистью. Тут уж и духам, и эльфам, и… – всем досталось, не сомневайся. Только кокоша[88] наш хорошо спрятаться сумел, не нашли. Он себе тело новое опять завел, так и скрывается. Следы его находили в Славене, в Восточном лесу, на болоте, на озере Припольском, везде отметился гаденыш. Рядом он где-то, иначе Дигон бы сдох на месте, когда сбежать вздумал. Над нами, где-то в Яви, причем от точки перехода недалече… Потратили мы двое суток, пока по Яви шастали. Смекай, чего мы от тебя хотим.

– Чтобы я его нашел? – догадался я.

– Да! – хором гаркнули черти.

– Не просто нашел, надо, чтоб ты его пометил, – заговорил Жбан, мечтательно улыбаясь, – так уж я по нем скучаю, просто так бы и обнял при встрече. Согласен, что ль?

– А что взамен, – задал я ему вопрос, – монжу отдадите?

– Монжу мы тебе, как это у вас говорится, отдали бы в качестве жеста доброй воли. Тока не знаем, что это. Мы тут со скуки ее искали, не нашли. А главное, никто объяснить не может, как она выглядит. Но она здесь, это точно. Дигон ее забрать хотел, приходил сто лет назад. Только накладочка вышла, кто-то ему наплел, а может, в книгах прочитал, что нас святой водой окропить надо и мы, обосравшись, разбежимся.

– А разве это не так? – недоуменно спросил я.

– Да, почти так. Только не учел ушастый, что святая вода в его руках – просто водичка. У святых даров свой режим есть, здесь вера нужна: не вода жжет, чистота праведная. Ну устроил он нам душ, а мы уж шанса не упустили, полный расчет с него взяли, даже лишнего. Подождать надо было, пока он монжу возьмет, но это мы потом сообразили. Очень уж ему рады были.

– А чего тут торчите, наверх духи не пускают? – уточнил я.

– Ох и трудно нас куда-то не пустить, особенно духам, но холодно нам наверху, долго не можем. А тут и огонек, и вести из Плавильни нет-нет да и приходят, все веселее. Ну чего, сделаешь доброе дело для всех миров – Тугор неупокоенный ничего хорошего для живых не несет. Порядок опять же быть должон! Что скажешь?

– Ничего не скажу, пока ты молчишь. Что взамен моей помощи пообещаешь? – продолжал торговаться я.

– А чего пожелаешь, таков обычай! – ответил Жбан. – Тока ты, когда желать будешь, учитывай, кто твою волю исполнять будет. Ну там мир во всем мире, цветы повсюду, это не к нам. А скажем, поймать кого и прибить, лес вырубить, сто земель вспахать или, там, клад указать – мы со всем удовольствием.

– Про условия договора, поподробней можно? – решил подстраховаться я.

– От что вы за порода люди, все бы вам торговаться да бумажки плодить. У нас договор – простое дело, и последствия без всяких там приставов наступают. Ты нам обещаешь, что, когда бегунка нашего найдешь, пометишь. А мы тебе обещаем, что желание твое выполним, любое, которое в наших силах. За невыполнение – смерть! А чтоб по справедливости было – от момента, как узнаешь, кто наш клиент, до пометки – трое суток тебе.

– А как я его узнаю и как пометить смогу? – еще уточнил я.

– Вот это деловой разговор, – приободрился Жбан, – узнать его можно по отражению прошлой жизни: проболтается или сделает что-нибудь такое, что раньше делал: нюхать кокс начнет и байки травить про твой канон или знания покажет, которых у него не может быть, – ить старый тугор, живет давно. А чтобы наверняка, мы тебе маячок дадим.

В руках у Жбана появился резиновый мешочек с пимпочкой, завязанный на узел, наполненный мутной жидкостью.

– Это презик, что ли? – удивился я.

– Точно, с его спермой и еще кое с чем. Тока не спрашивай, где мы его взяли. Узнаешь – не обрадуешься, – с довольным видом, продолжал Жбан. – В жидкостях тела человека след тугора есть: в моче, в крови, в слюне и в этом. – Черт махнул резинкой. – Когда ты заподозришь кого, на шарик посмотришь, если угадал, он светиться начнет. Тогда ты его по плечу или по заду, а вообще без разницы, энтой штукой хлопнешь, и все – работа окончена. Дальше мы сами. – Жбан мечтательно закатил глаза. – И можешь желание загадывать.

– А с ним что будет, и зачем мне трое суток, раз дело плевое? – еще раз уточнил я.

Жбан замолчал и закрыл глаза. Сильно сцепил руки перед собой, аж пальцы побелели. Черти напряглись, я и не заметил, как меч оказался в моих руках. Но Жбан открыл глаза и гоготнул:

– Как в ваших ток-шоу говорят, хороший вопрос. А ты их даже два задал – и оба хорошие! Отвечу по порядку. На один с удовольствием, на второй без оного. – Жбан пристально глянул мне прямо в глаза. – С ним то будет, что много лет назад случиться должно было, но задержалось: возмездие! Для него, попрыгунчика, в Плавильне целый ЦПКИО построят: с аттракционами, комнатой страха, кривых зеркал, лабиринтом и прочим попкорном!!!

Черти захохотали и заулюлюкали, стали играть в чехарду, строя уморительные рожи, вываливая набок языки и кувыркаясь, бились в конвульсиях, изображая агонию. И снова подымались с недоумением на лице, продолжали свою игру. Жбан в общем веселье не участвовал, но наблюдал благосклонно. Когда его бригада «Скорой помощи» угомонилась, чертяцкий начальник продолжил:

– Вот ты тут про душу да про рай выспрашивал, а я тебе ничего не сказал, потому что не знаю! Но породу человеков мы с братьями неплохо изучили, особенно матчасть. Как это там у вас умники говорят, эмпирически, то есть пощупав, не одну тысячу, кстати, и не только снаружи. Ты может, сейчас и готов супостата пометить. Ан вдруг окажется, что он в теле твоего друга сейчас или маленькой девочки, а! То-то…

– Ну что ты его грузишь, Жбан, как поп какой… – вмешался было Колямба, но осекся под суровым взглядом главаря.

– Потому я это говорю ему, – бригадир адской неотложки снова зыркнул на Колямбу, да так, что тот голову опустил и больше не проронил не звука, – что другие ему это сказать могут! И сомнения посеять в правоте порученного дела! А ты, – теперь Жбан смотрел прямо на меня, – сам тогда решай, для того тебе трое суток дадено – подумать и все взвесить. Если вдруг тебе покажется, что смерть твоя – цена вполне приемлемая за жизнь дорогого тебе человека или ребенка – помни: разделение – это только начало. Если мы тебя веселому банщику взамен бегунка доставим, то, что ты туго называешь, легким обернется.

– Понял, не пугай! Теперь мне все понятно, я согласен! – подытожил я.

Жбан посерьезнел, встал и, видимо, следуя ритуалу, веско сказал:

– По слову твоему!

Черти повеселели, бутылка снова пошла по кругу, мы выпили, и Жбан продолжил:

– Маячок резиновый мы так подвесим, что ты его всегда позвать сможешь, ну как там, у вас, у водяников мокрожопых: Навь, Явь, раком ставь…

Черти опять заржали, не унывают рогатые. Столько сидят в своей пещере, а вишь – развлекают друг друга, как могут.

Неожиданно заговорил Фриц:

– Хоть и весело с тобой, но ты давай, чего надо ищи и собирайся наверх…

Жбан товарища поддержал:

– Да, Василий, делу – время, потехе – час! Если можем помочь – скажи, все сделаем.

Пришлось мне мозгами раскинуть: как же монжу-то искать. Начнем с дознания, есть навыки какие-никакие, по крайней мере не раз видел, как это делается. Правда, тогда мои грехи разбирали, но то – дело прошлое.

– Расскажите, как вы с Дигоном сюда зашли, кто где стоял, что делал, все как было.

– А чего рассказывать, сам и посмотри, – отозвался Жбан.

На меня обрушился яркий свет, и я увидел окраину Колючего Шара. На тропе, по которой я недавно шел, стоял на коленях незнакомый эльф, весь в крови. Одежда на нем была изорвана так, что он был почти голый. Вокруг него стояли черти, Угур держал его за подбородок. Все мои новые знакомые при свете дня выглядели угрожающе и как-то посвежее, что ли. Одежда на адских сотрудниках выглядела не такой потертой, шрамов на руках и лицах было поменьше. Угур что-то говорил без звука, но, видно, что-то подстроилось, и я услышал звуки леса и слова, которые «турок» бросал прямо в лицо эльфу.

– …был у меня один тоже умник, так меня достал, что я все его извилины повыпрямил прям руками, до сих пор по Плавильне как дерево бегает! Ты, если думаешь, что твой тугор убить нельзя, прав только отчасти. Я тебя так отделаю, что в тело вернуться не сможешь. Прихвостни твои ушастые, когда ты засохнешь, тебя похоронят. А тугор в приемной Белиала на крюке висеть будет, ждать, когда мясо твое тухлое все признаки жизни утратит, понял. Кивни!

Эльф покорно попытался кивнуть, но рука Угура не позволила ему этого сделать.

– Не слушаешься, получай! – «Турок» пнул эльфа прямо в печень и отпустил подбородок. Дигон свалился в пыль в позе зародыша.

– Теперь скажи «А»! – не успокаивался Угур и заломил эльфу руку до хруста.

– А-а-а-а-а! – заорал эльф.

– Теперь скажи «Б»… – начал было говорить черт, явно собираясь руку сломать, но его остановил Жбан:

– Хватит пока, загнется раньше времени. Ну что, гаденыш, пойдем, что ли, где тут Навь, показывай!

Свет потускнел, я увидел знакомую каменистую равнину, по которой ехал «рафик». Со всех сторон к нему подбирались разномастные твари, пытаясь взять в кольцо. Когда уже казалось, что они вот-вот круг замкнут, «рафик» завыл сиреной и на крыше ожила «люстра» с синими проблесковыми маячками. Все твари повалились на землю, закрыв уши лапами, и больше не пытались приблизиться к воющей и сверкающей огнями машине. Так «Скорая помощь» въехала в пещеру, где сирена отключилась, а маячки погасли. «Рафик» подъехал к пылающему костру, черти и Дигон вышли. Эльф попросил жалобным голосом:

– Мне того, отойти бы…

– Обосрался, что ль, крысеныш, – заржал Угур, – ничего потерпишь!

– Ладно, пусть сходит, а то ботинки нам обгадит, – смилостивился Жбан.

Эльф отошел от костра, присел на корточки, через минуту крикнул: «Факоф!» – и исчез. Тут же стало совсем темно, а потом появилась новая картинка: черти сидят вокруг костра, а в пещеру входит Дигон с садовой лейкой в руках и смотрит на то место, где испражнялся. Потом эльф стал поливать чертей из лейки, а они загоготали и схватили его…

– Хватит, – сказал я, – кажется, нашел.

И снова пещера и костер, и черти вокруг. Жбан с интересом смотрел на меня, спросил:

– Правда нашел или не захотел смотреть, как мы его высочество приветили?

– Ты мне скажи, Жбан, тугор так же в туалет ходит, как и живое тело? – ответил я ему вопросом на вопрос.

– Да тугору это вообще без надобности… – начал было черт и, осекшись: – Вот ведь лопоухий ублюдок! Угур, тащи инструмент!

Я схватился за меч. Что же это, обманули меня черти! А чего я ждал, дурак, от слуг адовых.

– Да ты не ссы, Василий, чего ты какаху-то голыми руками брать будешь? – увещевал меня Жбан.

И действительно, Угур притащил из «рафика» большой блестящий пинцет, пару тонких резиновых перчаток и пакет с липучкой. Я и Угур прошли в дальний угол, кучка экскрементов за давностью лет высохла и покрылась белыми известняковыми шипами. «Турок» надел перчатки, раскрыл пакет, ловко подхватил диковинный цветок пинцетом и засунул его в пакет, запечатал, передал мне.

Жбан, ухмыляясь, подошел, хлопнул меня по плечу и предложил:

– Сам вернешься или помочь?

Я не стал дожидаться сомнительной помощи и мысленно завопил что-то нечленораздельное, вроде: рученьки-ноженьки мои, где вы. Крепко ухватил пакет, и не зря, рывок был очень сильный. Прежде чем пещере исчезнуть, я явственно услышал голос Жбана:

– Помни о награде и расплате!

Очнулся на том же месте, лицом на грубо сколоченном столе в стеклянной башне. Фомор смотрел на меня. Вокруг меня стояли трое леших с резными посошками и ждали. Я посмотрел на руки, но они были пусты. Не вышло!

Но лешие радостно завопили и полезли под стол. Пакет просто выскользнул из пальцев и упал на пол, лешие подхватили его, стали разглядывать, что-то возбужденно щебеча на своем.

– Ну что, это монжа? – поинтересовался я.

– Дяз одмоним, язн бдет![89] – ответил один из леших, здорово похожий на Бадяна.

Троица удалилась, продолжая переговариваться на своем, один из них торжественно нес пакет, на вытянутых руках, перед собой. Двое его поддерживали за руки слева и справа. Очень смешное зрелище, особенно если учесть, что именно они несли. Мы с фомором помолчали. Я старался не смотреть на его хвост.

– Про то, как тебе это удалось, я не спрашиваю. Но, учитывая, с кем ты встречался, могу догадаться, что речь шла о некой сделке. Суть такой договоренности всегда обмен, и я не стану выспрашивать, что ты им пообещал… – прервал паузу хозяин Припольского озера, но его прервали громкие вопли и визг леших.

Леший, похожий на Бадяна, вполз в зал на коленях, за ним следовали таким же способом с десяток его соплеменников, склонив головы. Теперь они были особенно похожи на ежей. Иголки их встали дыбом, и ползли они очень быстро, топоча коленями по полу. Вся эта делегация подползла ко мне, и передний, не поднимая головы, что-то провизжал на своем.

– Горян говорит, что колючий народ снова будет именовать себя лесным благодаря тебе. Они помнят и добро, и зло и будут хранить память о тебе, пока жив хоть один из них. Просят сказать, чего желает добрый господин за неоценимую услугу, – перевел фомор.

Я помедлил с ответом, размышляя.

Леший снова что-то провизжал.

– Василий, должен пожелать, иначе лешие прослывут как неблагодарные твари во веки веков, – снова выполнил роль переводчика Фир Болг.

Я задумался, выискивая желания, но ничего в голову не приходило. Оказалось, что, очутившись среди миров, мне ничего для себя не надо, отсутствуют неудовлетворенные потребности. Осталось только хрестоматийное: только бы жила русская земля и вера православная!

– Мне ничего не надо, но если лесовики настаивают, то прошу русским в лесах козней не чинить, если ворог подступит – предупреждать дружину княжескую, чужих воинских людей через лес на Славен не пропускать без ущерба!

Фомор перевел, лешие оживленно залопотали между собой. Горян после совещания сообщил через переводчика:

– То, о чем ты просишь, мы не можем исполнить в точности. Как нам понять, кто перед нами – русский или мрассу, когда вы и сами не всегда с уверенностью можете их различить. Но можем обещать, что лес станет труднопроходим и тем, и этим, особенно воинским людям. А чтобы пройти, ты сам приходи и кого хочешь проводи или весточку нам подай, что люди от тебя: встретим как родных!

– Договорились! – радостно ответил я.

Мы еще выпили с хозяином озера, и я решил, что пора бы и честь знать, о чем и сообщил фомору. Фир Болг сердечно со мной попрощался, пригласил захаживать на огонек, подарил огромную глиняную посудину с деревянной пробкой и кожаными лямками: за спиной носить. Я поблагодарил Фира за гостеприимство и, пошатываясь, соскользнул по трубе в озеро. Из водоворота меня выбросило, пустая фляга за плечами подняла на поверхность. Вокруг замелькали жруны, но близко не подплывали, делая приглашающие жесты. Так, в сопровождении рептилий я прибыл на берег. Перед тем как наполнить флягу, я напился сам, и тело разорвало одежду, из головы вылетела алкогольная муть: я вошел в нормальный (?) размер, вода фоморского озера изгнала из тела магию огневиц. Набрал воды, соорудил из обрывков одежды некое подобие набедренной повязки и зашагал на запад. Вокруг меня сгрудилась большая стая стрекоз, перехватывая комаров и мошек, надо же, и об этом подумал фомор, за спиной и по бокам меня сопровождали волки. С почетным эскортом я пришел к границе эльфийского леса, обернулся, подняв руку в прощальном жесте. Мне ответили: из кустов помахали лешие своими крошечными серыми ручками. Зажав в руке фляжку с данкаром и жбан с озерной водой, я зашагал по эльфийским владениям.

Теперь я смотрел на ухоженный лес другими глазами, хотя без мошкары, приходится признать, все же лучше. Но каждая живая тварь должна жить естественной жизнью, а не мучиться под гнетом инопланетных чар.

Глава 18

Лесная стража

Слева и справа от тропы я увидел странные прозрачные деревья, которые следовали за мной. Так вот они какие – лесные стражи эльфов. Если присмотреться, то внутри каждого такого дерева заключен силуэт эльфа, как будто плавающий в плотной жидкости: руки висят вдоль тела, голова безвольно запрокинута, ноги согнуты в коленях: похоже длинноухие пребывали в трансе. Магия больше не отводила мне глаза, и я мог их видеть. Держитесь господа Данаан, я иду. Если с Лехом что-то неладно, я помогу Трегузу выполнить обещание: Колючий Шар запылает с четырех концов. Я невольно перешел на бег, лесные стражи поначалу отстали, но потом их полупрозрачные тела замерцали чуть впереди. Появилась арка из боярышника, возле которой мы расстались с Тарнаком. Я влетел в деревню эльфов и, не останавливаясь, последовал сразу в колючую сферу, надо убедиться, что с моими спутниками все в порядке.

Селезень с Трегузом полулежали перед нетронутыми блюдами со снедью. Трегуз трепал уши Хвату. Вид у всех троих был невеселый. Но все изменилось, когда они увидели меня. Гридни вскочили, сгребли меня в медвежьи объятья, Хват чувствительно ухватил меня зубами за правую голень: дескать, где ты был так долго. На шум сбежались остальные псы, следом потянулись лошади. Вся эта орава скакала вокруг меня, кусая и вопя на разные лады. Когда они немного угомонились, я вкратце изложил результаты своего визита к фомору, одновременно натягивая одежду и вооружаясь. Селезень с Трегузом выпили озерной воды, оставили половину для Леха.

Когда мы вышли в полной боевой готовности, деревня эльфов была совершенно пустая. Но собаки и кони были неспокойны, явно что-то чуяли. Трегуз посетовал:

– Эх, была бы какая-нибудь вещь Леха, щас махом бы его нашли.

Я схватил за морду Хвата, посмотрел прямо ему в глаза:

– Ищи человека, такого же, как мы!

Хват виновато вильнул хвостом: не понимаю, мол, чего ты хочешь. Тогда я вспомнил про водяников: в миг нужды зови воду. Слова нашлись сами собой.

– Леха Красная Вода, быть тебе одной нельзя, слушай голос, отзовись, где течешь ты покажись.

Произнес это нараспев, гнусавя на манер моих друзей-водяников. Стоило мне закончить, как я сразу увидел сияние вокруг одного из домов, созданных из ракитника. Я ринулся туда, весь отряд последовал за мной. В доме никого не было, посреди небольшой комнаты стоял стол, оплетенный ветвями. Сияние исходило от него. Когда я раздвинул ветви, ахнул: под ними лежал Лех. Но как он изменился: худое длинное тело, казалось, состояло из палок, обтянутых кожей, на бледном лице черты заострились. Здесь и там по всему телу зияли воспаленные раны, из них тянулись побеги растений, исчезая в путанице ветвей. Я стал лить воду из фоморского озера в белый пересохший рот, задыхаясь от ярости. Ну длинноухие, вы мне за это ответите! Острый кадык больного заходил вверх-вниз. Какое-то время ничего не происходило, но потом зеленый стол пришел в движение. Ветви стали выходить из ран, появилась кровь. Лех застонал. Вдруг я почувствовал крепкую хватку на запястьях, которые держали флягу. Стол схватил меня не только за руки, но и за ноги. Толстый побег захватил за талию, подтянул поближе, тонкие ветви слепо тыкались в кольчугу, отыскивая податливую плоть. Я заорал, чувствуя собственную беспомощность. Трегуз и Селезень, вооружившись кинжалами и мечами, стали рубить древесное чудовище, собаки хватали мятущиеся по дому стебли, грызли и отрывали их, лошади топтали тянувшиеся к ним ветви, разбрызгивая во все стороны сок, похожий на разбавленную водой кровь. Как только хватка монстра на моем правом запястье ослабла, я выхватил кинжал, сразу освободил левую руку, но тут тонкий побег пробил мне левую щеку, коснулся листьями десны, устремился дальше, прямо в горло. Я сжал зубы, но это только замедлило продвижение растения. Жуткая боль обожгла горло, тварная деревяха воткнулась в основание языка. Но, отведав моей крови, ветка скукожилась и тут же дернулась обратно, превратив мою щеку в кровавую розу. Мелькнул мгновенно засохший конец, с обвисшими бурыми листьями, и тварь, брызгая моей кровью во все стороны, хлестнула меня по глазам. Я увернулся, одновременно взмахнув кинжалом. Лезвие легко разделило ветвь, брызнул светло-красный сок. В какую-то долю секунды мне удалось осмотреться и ускориться. Я увидел поле боя, залитое человеческой кровью и соком монстра. Лех так и лежал, слабо шевелясь, ближние к нему ветви создали вокруг него барьер. Остальные конечности твари, выскакивая из-под земли, старались схватить, хлестнуть или уколоть все живое вокруг. Трегуз и Селезень сотоварищи накосили целую гору веток-конечностей чудовища, но толку от этого было мало. Как головы гидры, лезли и лезли толстые и тонкие ветки, вступали в бой. Ветки с дальней стороны «стола» захлестнули Леха зеленой волной, он совсем скрылся из виду. Кровь из щеки лилась рекой, я чувствовал, что она добралась уже до паха. Ей песен петь не пришлось, достаточно было мысленного приказа, нечто вроде: «цыц», и кровь не только остановилась, но и мгновенно высохла, стянув коркой левую половину лица. В ускоренном восприятии времени звуки гудели в нижнем регистре, но наш отряд двигался довольно споро, чего не скажешь о древесных хлыстах, лишенное зрения дерево-монстр двигалось довольно медленно и на ощупь. Я как смерч пронесся по комнате, хватая целые пучки веток, одной рукой и отсекая их кинжалом. Как настоящий лесной парикмахер, я выстригал целые плеши, но бесчувственную штуковину это абсолютно не беспокоило, все новые подкрепления выходили из-под земли и бросались на нас. Поняв всю безнадежность нашей зеленстроевской работы, я скрепя сердце отдал приказ отступить. Селезень выгнал на улицу упиравшихся собак и коней, получив пинка от Ассама. Следом, отмахиваясь от назойливых ветвей, вышли я и Трегуз. Стебли не последовали за нами, но угрожающе шевелились в дверях. Задыхающиеся, окровавленные, мы с ненавистью смотрели на долбаный куст. Трегуз достал огниво, высек искру, подул на трут, поджег масляную тряпку, Селезень притащил стул из соседнего дома, оторвал ножку, поднес к пламени. Ветви «стола», почувствовав огонь, отпрянули от входа в дом. А, не любишь! Вооружившись горящими обломками стула, мы собрались для новой атаки. Трегуз, зажав в одной руке горячий факел, а в другой – меч, первым бросился на штурм. И… взлетел вверх ногами, повис высоко в воздухе, его мотало из стороны в сторону. Трегуз потерял факел и меч, но выхватил кинжал, явно сражаясь с чем-то невидимым. Я увидел лесного стража, который держал Трегуза за ногу прозрачной веткой-рукой, другие отростки тянулись к Трегузу со всех сторон, но гридень не мог их видеть, рубил кинжалом только щупальце, ухватившее его за ногу. Секунда – и Трегуз оказался распятым, лесной страж держал его за руки и ноги, тянул его во все стороны. Трегуз заорал от боли. Я, уворачиваясь от вездесущих щупалец, размахивая факелом, бросился прямо к «стволу», к слабо шевелящемуся в трансе эльфу, где-то в метре от ненавистного длинноухого я натолкнулся на упругую преграду, взмахнул кинжалом, раздался громкий скрип, и чрево «дерева» распахнулось, внутри было сыро, но никакого сопротивления я не почувствовал, подскочил к эльфу, двинул ему кулаком с факелом прямо по темечку. Длинноухий инорас[90] упал на землю без чувств, начало заваливаться и «дерево». Потом оболочка лесного стража и вовсе исчезла. Трегуз, лишившись опоры, рухнул на один из домов-кустов, пробил крышу, почти сразу выбежал из дверей исцарапанный, но, похоже, невредимый.

У наших друзей дела шли хуже, три лесных стража сплели свои ветви в подобие плетня и создали загон, внутри которого бились, пытаясь вырваться, собаки и лошади. На внешней стороне импровизированной изгороди висел, не касаясь ногами земли, распятый Селезень, его конечности, тело, шея были оплетены прозрачными щупальцами, он не мог пошевелиться, но явно был жив. Несмотря на опасность для жизни, Селезень только кривил рот, напрягал мышцы, пробуя на разрыв «ветви» лесных стражей, но не ругался, не проклинал врагов, не звал на помощь, одно слово – молчун.

Я в двух словах объяснил Трегузу про эльфов внутри медуз-деревьев, но от этого было мало толку: увидеть их можно было только в ускоренном режиме, а Трегуз ускоряться не умел. Из леса вышли несколько десятков стражей, и все они двигались в нашу сторону. Среди них выделялся один огромным размером и красноватым оттенком, присмотревшись, я узнал, по серебристым волосам, эльфа, который парил внутри этой громадины, – это был Тарнак.

Ситуация становилась критической, через несколько минут здесь будет тесно от лесных стражей, мы не сможем им противостоять. Нужно было быстро освободить Селезня, собак, лошадей и бежать без остановки до самого Славена, здесь работа для целой армии. Приходится признать, эльфы малому отряду не по зубам. Мы с Трегузом кинулись к Селезню и… оба заболтались вверх тормашками, извиваясь в щупальцах четвертого стража, который выскочил из-за соседнего дома. Засада! Они нас ловили на живца, из-за ближайших домов появились еще четверо медуз-деревьев, простерли к нам свои «ветви». В считаные секунды я был надежно скручен и обездвижен, такая же судьба постигла и Трегуза. Я чувствовал боль в груди, страж не давал дышать в полный объем, постоянно сжимая ребра, мое удушение теперь вопрос времени.

– Прекрати Тэзбола, может, это будущий отец твоего ребенка! – будто издалека послышался голос Тарнака. Хватка на груди ослабла, я почувствовал, как меня поднимают, и оказался лицом к лицу с вождем эльфов. Между нами был желеобразный красноватый ствол, но хозяин Колючего Шара смотрел мне прямо в глаза. – Теперь это наша собственность, не причиняй им вреда. – И уже обращаясь ко мне: – Что, Василий, ты же не ожидал, что будет легко.

– Хотелось бы, но не вышло, – успокоив дыхание, ответил я. Время можно потянуть, Тарнаку хочется знать, что мне сказал фомор. – Послушай, Тарнак, мы можем договориться, ты отпустишь нас и Леха, а мы забудем, что вы есть на свете, никто из нас не сунется в ваш лес. А с фомором, я думаю, можно поладить.

– Хорошая попытка, человек, я даже знаю, как поладить с фомором, пусть отдаст нам сто пятьдесят голов леших, это слегка уравняет счет. И затем встанет на колени на краю своих земель и, держа в руках Тричар, ожидает суда над ним за все злодеяния, которые совершил он и его колючие дружки, – с издевкой ответил Тарнак.

– Фир Болг не хочет войны, он считает, что битвы обескровят и вас, и леших. Он готов договориться, если вы прекратите посылать к нему убийц, – продолжал я уговаривать эльфа, несмотря ни на что.

– Мои сыновья Тион, Ранаг, Гурсун погибли, наш фамильный меч Тричар украшает стену в стеклянной башне хозяина Припольского озера, засушенные головы воинов Колючего Шара служат привратниками его жилищу, а ты несешь чушь вслед за чудовищем о каком-то мире: не искушай меня, ибо жизнь твоя висит на волоске. Этот разговор окончен, – получил я суровую отповедь от Тарнака.

Трегуза, меня и Селезня понесли к Колючему Шару, скотинку нашу так и оставили в загоне, собаки и лошади так обессилели, что уже и не сопротивлялись, провожая нас грустными глазами, Хват завыл. Под эту веселую музыку нас внесли в просторную залу Колючего Шара. Посреди нее уже выросли три стола вроде того, на котором лежал Лех. Ветви столов неприятно шевелились в ожидании наших тел. Я задергался, задыхаясь от бессильной ярости, но объятия щупалец неумолимо сжались, Тэзбола положила меня на ложе из веток, которое тут же приняло меня как родного, ветви заботливо застегнулись на руках, на ногах, на теле и шее. Тонкие «капельницы» изъязвили бока и шею. Но, как и в прошлый раз, попробовав крови, тут же отпали, оставляя болезненные раны. Раздался голос Тарнака:

– Дрянная вода, те двое подойдут, через несколько часов фоморова защита иссякнет, а твой, Тэсбола, не годится, как я мог не почуять водяника. Отцепляй его, я сам разорву эту тварь на куски.

Меня снова схватили прозрачные ветви эльфийки-стража, вышвырнули из Колючего Шара, где меня подхватил Тарнак, крепко сдавил, поднес к своему лицу и начал тянуть за руки и ноги, одновременно удерживая тело на месте. Я сопротивлялся изо всех сил, но от этого было мало толку, «ветви» Тарнака не уставали, а я уже был на пределе возможностей. Еще секунды, и мышцы ослабнут, руки и ноги вывернутся из суставов. Изо всех ран на лице и теле толчками выбрасывалась кровь, растекаясь по коже. Но нет худа без добра – хватка лесного стража ослабла, кровь подобно кислоте обжигала щупальца, заставляя их разжиматься. Тарнак зашвырнул меня на самый верх Колючего Шара, проорал что-то на эльфийском. Шипастые лианы заключили меня в неплотный кокон, но любая попытка пошевелиться заканчивалась резкой болью от множества глубоких проколов. Тэзбола вырвала простую скамейку, стоявшую возле Колючего Шара, и, явно собираясь размозжить мне голову, торчащую из ветвей, высоко занесла свое орудие. Но внезапно ее щупальце исчезло, скамейка бессильно выпала и зашелестела по сферической стене вниз. В воздухе засвистели короткие стрелы, поражая стража Тэзболы в «ствол» и «ветви». Страж Тэзболы исчез, она упала на землю, пронзенная грубыми древками, оперенными совиными перьями. Со всех сторон раздался пронзительный вой, на Колючий Шар накатывала серая волна леших с луками и копьями в руках, позади строя атакующих из леса выкатывали катапульты. Оружие маленьких хозяев леса легко протыкало прозрачные тела стражей леса, эльфы падали раненные и убитые, но, как только эффект неожиданности исчез, длинноухие оправились и организовали оборону. Между нападающими и обороняющимися возникла высокая стена из колючих кустов, стрелы застревали в ней. Несколько эльфийских стражей, повинуясь неслышному приказу, с хлопком исчезли. Заработали катапульты, в стену и через нее полетели бочонки. Разбиваясь, они разбрызгивали вокруг себя жидкость, которая пробивала бреши в колючей изгороди, заставляя зеленую изгородь засыхать на глазах. Озерная вода! Если бочонок разлетался рядом с лесным стражем, желеобразный «скафандр» эльфа исчезал и длинноухий оказывался на земле совершенно невредимым. Оставшись без защиты, эльфы хватали дубины, кинжалы, луки и стрелы и бросались в битву. Лешие рубили засохшую изгородь каменными топорами и врывались в прорехи большими группами, забрасывая эльфов стрелами и тыча в них своими копьецами. Следом за первой волной нападавших появились лешие с горящими факелами в руках, которые стали поджигать все, что могло гореть. Зачадили огни пожаров. С вершины Колючего Шара была хорошо видна картина битвы, благодаря покойной Тэзболе и пока здравствующему Тарнаку мне достался билет в ложу, но как же я желал участвовать в сече. Рвать ненавистную плоть инопланетных оккупантов, разрушить их оплот в сердце нашего леса, помочь лешим вернуть свою землю – вот все, чего мне хотелось. А помощь серым друзьям, несомненно, нужна, несмотря на численное превосходство и напор, лешие гибли десятками: сохранившиеся лесные стражи напоминали цирковых жонглеров: их щупальца без устали хватали, душили, сворачивали головы, швыряли о древесные стволы тщедушные маленькие тельца своих врагов. Уцелевшие пешие эльфы укрылись за новой колючей изгородью и забрасывали леших стрелами, выкашивая нападавших целыми рядами. Но коренные жители леса не сдавались: несмотря на потери, они шли вперед, стреляя из маленьких луков, поражая эльфов и лесных стражей копьями, бросая в них глиняные бомбы с озерной водой, поджигая дома-кусты. Вот они уже проломили вторую изгородь, живая серая волна захлестывала Колючий Шар, лешие были повсюду. Эльфы явно не справлялись, отступая к колючей сфере. Со стороны катапульт раздались громкие вопли и треск. Несколько лесных стражей, по-видимому, тех, которые исчезли в начале боя, зашли с тыла и крушили метательные установки леших, разламывали их на куски, погребая под ними маленьких артиллеристов. Оставшаяся целой катапульта сделала последний выстрел и разлетелась на куски под ударами лесных стражей. Стрелок-леший взял высокий прицел, бочонок с фоморской водой ударил в Колючий Шар где-то прямо надо мной. Вода стала затекать под мой кокон, колючие ветви стали жухнуть на глазах, через минуту я лежал в совершенно засохшей сфере. Разрывая свою тюрьму, я здорово исцарапался, но вырвался на свободу. Чуть выше, на зеленом куполе, лежал полуразбитый бочонок, из него сочилась вода, выжигая бурый круг на зеленой сфере. Я вылил на себя остатки воды и начал спуск, Колючий Шар пытался схватить меня своими побегами, но, коснувшись мокрой одежды, отпускал. Внизу я лег на землю перевести дыхание. Из многочисленных ран и ссадин воспитанная кровь не текла, заполняя проколы и стесы темно-красными сгустками. Наверное, я смогу и раны лечить, но научиться этому не было времени. Нужно спешить, пока Трегуза, Селезня и Леха не взяли в оборот ушастые поганцы. Мне нужна фоморская вода, иначе не одолеть зеленые столы. Вода есть у леших, они помогут.

Прямо между мной и лешими стояла как будто траченная молью зеленая изгородь, спиной ко мне стояли четверо эльфов, пуская стрелу за стрелой в колючего противника. Я подскочил к ним сзади, сгреб всех четверых в охапку, крепко прижимая их головы к своей груди, сцепив руки в замок. Ладно так вышло, две шеи на одном предплечье, две – на другом. Эльфы бились в моих руках, как птицы, пытались укусить, ударить, лягнуть. Но я был для них слишком большой и на мне были наручи и кольчуга. Вскоре длинноухие начали двигаться медленнее, обмякать в моих руках, запахло калом и мочой. Вот что значит в чужих руках обсираться. Я с отвращением отбросил их тела в сторону, и в этот момент в изгороди возник пролом, хотя, точнее сказать, проруб, и оттуда хлынули лешие с воем, оскалив симпатичные мордашки. Увидев меня и полузадушенных эльфов, они разразились приветственными криками. Несколько из них метнулись добивать валявшихся на земле инорасов. Я не стал вмешиваться после всего, что сделали эти твари с Лехом, с Трегузом и Селезнем, со мной, их смерть выглядела логичной и оправданной.

Я коротко объяснил, что мне нужно, и тут же получил плетеную сумку, точную копию авоськи[91], с кувшинчиками озерной воды и охапку коротких копий, которые в моих руках были не больше зубочисток. Во главе отряда леших я стремглав бросился к Колючему Шару. Путь нам попытались преградить несколько эльфов и лесной страж. Стража лешие сразу «приземлили» – забросали бомбами, засыпали стрелами и дротиками. Эльф рухнул, мгновенно превратившись в подобие лешего, только вместо иголок у него выросли древки оружия.

Живой серой волной захлестнуло и эльфийскую пехоту: не только размер, но и число имеет значение. Я и мои маленькие друзья уверенно продвигались к Колючему Шару, сметая все на своем пути, лешие оставляли за собой подожженные дома и беседки. Когда мы подошли к центру поселка, главная постройка была уже в осаде: со всех сторон Колючий Шар атаковали колючие воины, несколько десятков эльфов отстреливались изнутри, а главный вход защищал красноватый страж Тарнака. Предводителю эльфов чудом удавалось сохранить свой «скафандр», он размахивал целой рябиной, земля вокруг него была усеяна телами леших и яркими ягодами. Несмотря на целый рой копий и стрел, страж не исчезал, магия озерной воды на него не действовала.

Лешим под ударами рябиновой дубины пришлось отступить, Тарнак получил передышку, достал откуда-то диковинный рог и затрубил. Раздался мощный, низкий рев на грани слышимости, казалось, завибрировало все вокруг, звук отдался трепетом в животе. Отзываясь, зашевелились деревья на опушке, вырывая корни из земли, двинулись на помощь эльфам. Все дома расплелись и принялись хлестать гибкими ветвями по земле и лешим, уничтожая все вокруг. На зов рога стал расплетаться и Колючий Шар, колотить длинными побегами и разбрасывать вокруг себя шипы, нанося страшный урон серому воинству.

Лешие дрогнули и стали отступать, погибая под ударами ветвей. Внезапно перекрывая шум битвы, с неба раздался чудовищный вопль:

– Тарнак, это я – Фир Болг!

На секунду все застыли, подняв вверх головы. Даже зеленые дубины перестали колошматить все вокруг. Над Колючим Шаром висел фомор, только кое-где блики отражались от стен стеклянной башни, зависшей над поселком эльфов. Огромная фигура хозяина озера с мечом в руке бросила тень на стража Тарнака.

– Ты хотел вернуть Тричар, так возьми его, – пророкотал фомор.

– Спускайся, тварь, – заорал в ответ Тарнак.

– Я иду, – отозвался Болг и прыгнул прямо на главного эльфа.

Как только фомор оказался в воздухе, стеклянная башня обрушилась вниз сплошной стеной воды. Волна поднялась такая, что я едва устоял на ногах, леших и эльфов смыло, очищающий поток прокатился по всему Колючему Шару, мгновенно уничтожив ожившие растения повсюду. Длинные зеленые плети бессильно опали, шагающие деревья вросли в землю.

Тарнак лишился-таки своего стража и теперь стоял перед фомором такой маленький и беззащитный. Фир Болг возвышался над своим давним врагом, сверкая единственным глазом, высоко занеся над головой меч. Неожиданно Тарнак расхохотался и прокричал:

– Убей меня, чудовище, пусть Тричар поставит точку в нашей битве!

Хозяин озера стал опускать сверкающий меч на голову Тарнака, но внезапно Тричар вывернулся из руки Болга и вонзился ему в бок по самую рукоять. Эфес меча завибрировал и исчез в теле фомора. Сраженный водяной дух рухнул прямо на Тарнака, схватил эльфа за шею, и они оба замерли бездыханными.

Когда вода схлынула, лешие вернулись, повсюду добивая эльфов. Битву длинноухие проиграли. Я побежал к месту, где лежало то, что осталось от Колючего Шара. Три зеленых стола стали бурыми, но свою добычу не отпустили. Голыми руками, скрежеща зубами от злости и боли, я стал разрывать ненавистные путы и вытащил Трегуза. Он явно был не в себе: глаза закатились, изо рта струйкой текла кровь, смешанная со слюной, но грудная клетка ритмично вздымалась, слава богу, жив. Подоспели лешие, каменными топорами разрушили два других кокона, достали Селезня и Леха, положили на землю. Селезень хлопал глазами, но, похоже, не мог пошевелиться, Лех пребывал в тяжелом забытьи. К нам прибежал кто-то из колючих старшин, судя по резному посошку, схватил меня за штанину, дернул за собой. Я понял, что дело срочное, и поспешил за ним.

Прямо на земле лежал фомор, из чудовищной раны на боку текла синяя кровь. Но единственный глаз был открыт и смотрел прямо на меня. Я собрался было остановить кровь, но Фир Болг прервал меня:

– Не надо, Василий, фомору без башни все равно смерть… – И потом, обращаясь уже к лешим: – Вытащите меч и отдайте его русскому витязю. Теперь, закаленный в моей крови он безопасен… больше никогда не будет повиноваться чужой воле. Прощай, Василий, обо мне не печалься: долгая жизнь – красивая смерть… Прими от меня дар – ты теперь подобен Эхаду.

Фир Болг уронил голову на землю и стал меняться и уменьшаться в размерах. Исчез рог, появился второй глаз, левая рука, выросли обе ноги. Он стал таким, каким я его видел в Нави, только черты лица заострились, посуровели. Я закрыл ему глаза…

Я сидел на холме, на котором когда-то стоял Колючий Шар, там, где цвел эльфийский поселок, пылали костры. Самый большой горел, унося в небеса останки фомора. Костер поменьше уничтожал тела Тарнака и других эльфов. Трегуз, Селезень и Лех пришли в себя, окруженные заботой леших. Коней и собак мы разыскали, вернее, они вернулись сами. Меня лешие готовы были носить на руках не только из-за того, что я вернул монжу, но теперь еще и из-за шрама на щеке. После поцелуя зеленого «стола» на моем лице остался знак Велеса, скотьего бога, которому поклонялись лешие, вроде свастики, только лучи без углов.

Прошло всего несколько часов, как утихла битва, я устал, но не мог заснуть. Бродил среди останков еще недавно цветущего поселка и, как ни странно, испытывал грусть. Да, эльфы оказались, мягко говоря, далеки от совершенства, но теперь их нет, нет Колючего Шара, не будет сверкающей сферы из светляков, и это навевало какую-то неземную тоску, которую хотелось выразить в чем-то нематериальном, добавить в мироздание какой-то звук или вздох, оставить недолговечный памятник об исчезнувшем чуде и навсегда ушедшей красоте. И сложилось:

В небе догорают угольки заката,

От костра лишь черная зола.

Да, стало совсем темно, надо идти к своим. Шурша опавшей листвой, я вошел в лес и решил пройтись среди притихших деревьев, навсегда обретших покой и свое место под вечным небом.

В лесу несколько леших, с болотными огоньками в руках, водили огромного ежа, мне под стать. Руки и ноги у него были прикованы к длинным цепям, концы которых держали по четверо леших, опасливо поглядывая на свою громадную копию. Суперлеший что-то бормотал под нос, останавливаясь у каждого дерева, тяжело вздыхал, пыхтел как паровоз.

Из темноты ко мне подкатился тот самый старейшина, что позвал меня к умирающему фомору, я, кажется, начал леших понемногу различать.

– Горян? – спросил я.

Мордочка серого лесника засветилась от удовольствия.

– Я, Велесси, я!

За плечами у Горяна была плетеная корзина на веревочных лямках, в ней лежало несколько бурых шаров, похожих на кокосы.

– Это кто у вас, чего бродите? – поинтересовался я.

– Дд наш Монжа! Ты прынс! Змл – нба лечит![92]

– А в корзине что?

– Стржи, одбуздид нда![93]

Я уже навострился их понимать, но про стражей не понял, взял один «кокос» рассмотреть поближе и понял, что держу в руках мокрую сушеную голову с длинными волосами и острыми ушами, тут же бросил ее обратно. Ясно – привратники фомора. Ну что ж, прав Горян, сторожить им больше нечего.

– Що два по дцать скт нда![94] – объяснил Горян.

– А зачем ваш дед в цепях?

– Да кусается, зараза, злится, что лес до такого довели! – Горян показал замотанную чистой тряпицей руку.

Тут я понял, что леший говорит без дурацкого акцента.

– Так ты нормально говорить можешь?! – удивился я.

– А то, конечно, могу, леший говорить на всех языках может! – осклабился в хитрой ухмылке Горян. – Тока мы Болгу того не показывали, чтобы он самым умным себя не чувствовал и болтать с ним не заставлял. Покойник-то, счастья ему в Нави, как выпьет – его не переслушаешь. По дому сильно тосковал, вот мы визжать-то и научились, но только несколько фраз, и визжали, опять же чтобы попусту не трындеть.

– О как, – только и смог сказать я.

– Ну ладно, пошел я, что ль, делов невпроворот, извини! – заторопился Горян.

– А чего сейчас-то заговорил нормально? – задержал я его.

– А тебе все равно – умный я или глупый, да и язык надоело ломать! Ну пока! – крикнул уже на бегу Горян, догоняя своих.

Я вернулся в лагерь, проведал Сивуху, Трегуза и Леха. Все трое спали, Лех был еще бледный, но дышал ровно и выглядел не таким изможденным. Собаки лежали возле них, заполнив своими телами весь пол в палатке, у входа. Хват поднял голову, вопросительно посмотрел на меня. Я успокаивающе махнул рукой: спи! Главарь наших псов подмел земляной пол хвостом, положил голову на лапы и закрыл глаза – умаялся. Я сходил к лошадям. Ассам радостно заржал, по своему обыкновению, куснул меня за плечо, вернулся к дикому овсу. Сивый и Ветер протянули ко мне морды, я их погладил.

Все в порядке, теперь можно и заснуть, заодно и лекции послушать, я уже привык. Хозяйственные лешие хорошо обустроили лагерь. Мне отвели отдельную палатку, поставили удобный топчан с травяным матрасом. Я с удовольствием улегся в душистую постель и заснул.

На этот раз я не услышал никаких голосов, не увидел никаких пещер. Вокруг стоял стеной все тот же лес, что и наяву. Только не было ни лагеря, ни остатков Колючего Шара, я лежал на душистой траве посреди той самой лужайки, где мы встретили эльфов пару дней назад. Журчал ручей, каменный стол блестел в свете звезд.

Я поднялся и огляделся, ярко светила Луна, каждая травинка кивала головой в такт лесному ветерку, было очень тихо. Внезапно раздался зловещий свист, со всех сторон в меня полетели бледные, светящиеся в темноте стрелы. Я почувствовал удары в грудь, по ногам и рукам. Крови не было, стрелы исчезали, оставляя светлые дымки. Места попаданий сильно болели, мне пришлось даже стать на колени. Я понял, что на открытом месте оставаться нельзя, и метнулся за каменный стол. Но невидимые стрелки были повсюду, несколько стрел растворились дымом возле моего лица, ударившись в камень.

Я побежал к лесу, пригнувшись, вокруг падали и исчезали стрелы, я несся в дыму, что, видимо, мне помогло, лучники больше в меня не попадали. Возле деревьев, когда я уже практически скрылся в спасительной темноте леса, сразу три стрелы попали в правую ногу, начисто ее парализовав. Я, стиснув зубы, пополз, стараясь не заорать в голос, ногу как будто раскаленным прутом проткнули. Теперь все сомнения, если бы они у меня успели появиться, в том, что в этом сне безопасно, развеялись, в нормальных снах больно не бывает. Среди стволов стали видны стрелки: белесые полупрозрачные тени, которые плавно перелетали с места на место, не касаясь земли. Несмотря на расстояние, я разглядел острые уши и длинные волосы – эльфы! Точнее, призраки эльфов, они слегка колыхались от легкого лесного ветерка, а головы их парили отдельно от плеч: привратники стеклянной башни! Все они остановились и одновременно повернули головы в мою сторону. В следующую секунду вся эта орава бросилась ко мне, потрясая мечами, дубинами и кинжалами. А я только и мог, что пялиться на всех этих представителей отдаленных эпох полубредового мира, не в силах даже подняться: ужас и боль пригвоздили меня к сырой земле. Когда первый дохлец был от меня метрах в пяти и я уже видел через его раззявленный рот стволы дубов и ясеней, я просто закрыл глаза, напрягся, ожидая удара, но его не последовало. Вокруг перешептывались деревья, и в этом шелесте слышались зловещие скрипы призраков. Но они не нападали, о чем-то напряженно перескрипываясь. Я приоткрыл один глаз, призраки стояли вокруг плотной толпой, явно что-то высматривая в траве. Меня они не видели, хотя некоторые стояли на моих руках и ногах. Я не стал ожидать, пока они меня обнаружат, и снова закрыл глаза и покатился, больно ударяясь о корни, камни и стволы деревьев. Откатился на несколько метров, стал соображать, куда ползти, но после нескольких переворотов я потерялся в направлениях, а главное, какое место в этом лесу было для меня безопасно? Если я спал, мне немедленно следовало проснуться, и я стал звать тело как тогда в Нави. Но это не срабатывало, я надежно завис в этой реальности. Вечно лежать с закрытыми глазами – не выход, как биться с уже умершими, непонятно. Я попытался вызвать меч, но законы Нави в этом сне не действовали – ничего не выходило. Идеи иссякали, как деньги во время длительной «командировки», становилось страшно и холодно. Где же, вы, маршал Франции, скорее на помощь. Слова пылкого и нервного героя восстановили душевное равновесие, страх разжал костлявую руку на горле, тошнотворная пустота в животе исчезла. Можно и рассудить здраво, скоро рассвет, а значит, выход есть, если он нужен. Трегуз с Селезнем меня разбудят, а если им это не удастся, призовут колючую братию, а те, глядишь, чего-нибудь, да придумают. С героями плохого не случается! Мы им еще покажем кузькину мать! Время работает на нас! Наше дело правое, враг будет разбит!

Самое тяжелое – это лежать и ждать, а самое главное – хочется хоть одним глазком взглянуть на уродов этих безголовых, это как стараться не думать о белой обезьяне. Она тут же является и начинает строить морды и показывать красный мозолистый зад с синим геморроем.

Совсем близко заскрипели призраки, потом зашуршало, как будто дождь пошел, легкая капель была повсюду, она медленно приближалась. Я не выдержал и посмотрел, стараясь не поднимать глаз. Картина была неутешительная: вокруг от земли поднимались зловещие дымки. Длинноухие говнюки стреляли по квадратам, стараясь меня нащупать ливнем стрел.

Я снова закрыл глаза, погрузившись в спасительную тьму. Попробовал ползти вслепую и натолкнулся на большую сухую ветку, валявшуюся на земле. Почувствовал крупные ячейки коры, ощутил тяжесть древесины: явно дуб. Ну что ж, oaken shit[95] пригодится.

Если здесь все почти по-настоящему, то мне надо бежать к собственному телу, прикрываясь вот этим shit-ом. А тело мое дрыхнет в бывшем поселке эльфов, осталось только прояснить, в какой стороне руины Колючего Шара. Ведь от поляны с каменным столом нас вели с завязанными глазами.

Опять же, если здесь все по-настоящему, то над останками эльфийского поселения должен подниматься дым. Значит, нужно лезть на дерево! Я пошарил вокруг, не открывая глаз, нащупал достаточно тонкий ствол, чтобы обхватить его ногами, зажал oaken shit между пузом и деревом и принялся карабкаться вверх. После нескольких подтягиваний мне пришлось открыть глаза, гладкий ствол закончился, и началась крона, выбирая достаточно толстые ветки, чтобы выдержали мой вес, я продолжил восхождение.

Раздался обрадованный скрип дохлецов со всех сторон, как только я открыл глаза, они снова меня увидели. Только теперь стало понятно, какую дуру я спорол. Я закрыл глаза, но было поздно, призраки обступили дуб, на котором я сидел, со всех сторон, раздался зловещий шелест, листья полетели во все стороны: эльфийское воинство принялось лупить по мне из всей доступной артиллерии. Стрелы, касаясь листвы или веток, рассеивались дымками, но и листья жухли и облетали, ветки, если тонкие, сразу засыхали и после второго попадания отламывались от ствола. Ветви потолще сопротивлялись мертвечинной магии подольше, но после нескольких попаданий следовали судьбе своих худых собратьев. Раскидистое дерево быстро превращалось в столб, а ваш покорный слуга уподобился белке, убегающей от злобной куницы: забирался все выше, прикрываясь oaken shit-ом, который на попадания длинноухих никак не реагировал, оно и понятно, отваливаться ему неоткуда. Я влез на самый верх и стал ждать, что будет дальше. Хотя логика происходящего уверенно вела к ПП[96].

Дохлые вахтеры, или, если угодно, призрачные консьержи, времени зря не теряли, еще пару раз приложили меня своими стрелами в правое плечо и в левое бедро. Боль была нестерпимая, я едва держался на оставшихся ветвях, пробовал закрывать глаза, но длинноухий корм для червей только мерзко хихикал, продолжая забрасывать меня стрелами.

Я отломил тонкую ветку от многострадального дуба и бросил ее в одного из призраков, попал ему прямо по голове, ушастый отшатнулся и схватился за ушибленное темя. Вот, значит, как! Не только они мне, но и я им больно могу сделать. Это же совсем другое дело. На душе полегчало, в кистях рук потяжелело. Я уперся ногами в ствол, shit свой поставил на другую сторону ствола, оттянул руки – вжик! Только паленым запахло, и я уже на земле. Дальше последовали сцены, которые не показывают в фильмах до восемнадцати лет из-за их крайней жестокости. С удовольствием я сшибал с поганцев их не особо крепко сидящие головы, черепушки с воем и скрежетом разлетались, как конфетти на Новый год. Ослепшие тела на ощупь искали пропажи, некоторые находили и снова бросались в бой, уже тыча в меня мечами и кинжалами. Но меня уже было не остановить, вокруг меня вращался настоящий торнадо из негодующих голов, которые я неустанно (где это видано, чтобы во сне устать или хотя бы вспотеть) сшибал, и подбрасывал орущие головы, и снова сшибал, не давая паузы и роздыха.

Так продолжалось некоторое время, я и привратники замерли в состоянии пата[97]. Но лопоухие проявили смекалку, они стали скандировать команды безголовым телам, которые сгрудились вокруг меня, пытаясь наносить удары оружием ближнего боя. Но в плотной толпе и зрячему нанести точный удар сложно, а наугад и по совету принудительно летающей головы и вовсе невозможно. Так что удары моих визави доставались друг другу, деревьям, кустам, но только не мне.

Сообразив, что от их действий нет никакого толка, головы ненадолго заткнулись, но затем стали ритмично выкрикивать что-то вроде «Вольтрон, Вольтрон[98]!» Тела призраков, повинуясь заданному ритму, стали залезать друг на друга, составляя ноги, торс и руки. Через минуту передо мной красовался гигантский эльф без головы.

Великан зачерпнул из моего торнадо своей огромной клешней сразу голов пятьдесят и высыпал их себе на плечи. Головы, радостно вопя, образовали небольшую пирамидку. Громадина двинулась ко мне, снося деревья и валуны на своем пути. Я прекратил бессмысленную игру в «удержи башку»[99] и начал улепетывать во все лопатки. На глаза мне попался небольшой грот с водопадиком, куда я и забрался, скрытый от внешнего мира стеной воды.

Великан уверенно двигался в мою сторону, но остановился недалеко от моего укрытия, головы недоуменно глазели во все стороны и чего-то там противно скрипели. Похоже, вода им мешала меня обнаружить. Внезапно грудь великана неестественно вспучилась с правой стороны и раскрылась диковинным и отвратительным цветком, безголовые тела держались друг за друга, пытаясь удержаться на краях раны. Из отверстия появились четыре тонкие черные паучьи лапы и крепко обвили торс гиганта. Головы истерично завизжали, и призрачный Вольтрон стал заваливаться на спину.

Когда громадина хлопнулась, стал виден черный трос, конец которого тянула лебедка, установленная на… машину «Скорой помощи». Возле распахнутых задних дверей «рафика» стояли черти, поблескивая в сумерках красными глазами.

Призраки от удара об землю рассыпались на составляющие, головы подняли вой, тела хватали орущие головы и бросались врассыпную. Тут и бригада Жбана пришла в движение. На минуту показалось, что их не четверо, а сорок. Адские слуги замелькали среди деревьев, хватая призраков со страшной скоростью. Через две, максимум три, минуты все призраки уже при головах стояли в две длинные колонны возле машины чертей. Фельдфебель и Угур достали из темного зева своего транспортного средства устройства, похожие на арбалеты, а Жбан и Колямба укатили лебедку внутрь. «Немец» и «турок» выстрелили из своего оружия, каждый в колонну мертвецов, стоящую перед ним, стрелы с прицепленными к ним тросами пронзили полупрозрачные тела, и на спинах последних в колонне призраков раскрылись наподобие абордажных крючьев. Загрохотала лебедка, и привратники стеклянной башни со стенаниями исчезли в «рафике». Подоспевший Колябма захлопнул дверцы. Жбан подбежал к моему укрытию и, криво ухмыляясь, сказал:

– Ну, герой, вылазь, что ли, время для нас, сам знаешь, дорого.

Я вылез из воды и встал перед адским бригадиром, держа в руке мокрую дубовую ветку, не зная, что сказать. Жбан протянул ко мне раскрытую ладонь, я потянулся было ее пожать, но замер, парализованный болью. Из моих плеч, бедер, груди в руку Жбана вылетели большие черные иглы с пирамидками на концах.

– Смотри-ка, девять штук, крепкий же ты у нас малый, Вася, другому-то и одной многовато бывает. Слушай сюда внимательно и запоминай! Это гвозди Карроха, и вооружил ими ушастых черный маг, имени которого я тебе не скажу, у него с одним из наших боссов контракт. Они тебя пришпилили, чтоб ты в тело не сбежал. Пытались твой тугор покалечить, а может, и убить. Но у тебя инструменты от всяких местных фокусов есть, пользуйся: меч Болга и фигурка степняков. Меч рядом держи, он везде с тобой будет, во всех мирах и измерениях, он сродни нашим приспособам, а статуэтка всегда тебе о чарах сообщит, за палкой дубовой сюда вернись, пригодится еще. Будь сильным, и пусть судьба тебе благоволит! Ну все, бывай, спешу! Мне еще длинноухих на путь истинный наставлять. Просыпайся!

Глава 19

Там же, но не те же

Глаза я сразу открыл, но только не в палатке, а на Витькином диване. Серое утро вступило в права на жилплощадь и освещало мягким светом жуткий бардак, который возвещает об окончании командировки. Непосредственно в момент выпивания и пожирания всяческого алкоголя и снеди невозможно отследить, когда ты оказался в филиале городской помойки. Если ты это видишь и осознаешь, то пора возвращаться в мир обычного сознания, где тебя ждет безрадостное и скучное существование, которое может быть скрашено только ожиданием следующей командировки.

Если бы водились тугры, можно было бы вызвать уборщиц-топлес, ну или на крайняк банду убзеков-чебуреков. Но, учитывая крупную мировую жопу, куда все деньги всасываются как пылесосом, пришлось засучить рукава. Я сгреб все банки-склянки-упаковки по пакетам, поставил их в коридор. Распахнул все окна настежь, протер все подоконники, полки, столы раствором ладана. Витькино изобретение. Заливаешь кипятком ладан, затем процеживаешь, и вперед. Пахнет приятно целую неделю. Перемыл всю посуду. Затем принялся за полы, пропылесосил, протер чудо-раствором. Ну как-то так! Красота, да и только.

А главное, от мыслей отвлекает. Вот так – ковыряешься, и Короткий, и Славен, и лекции ночные – все где-то там, вдалеке. Но когда чистота была наведена и все сверкало неистовым блеском, все Жбаны и прочая насели на мою бедную голову так, что я даже присел на стул, зажмурив глаза. «Но – шалишь!» – осадил я хор орущих человечков в моей голове. «Ты теперь главный!» – назначил я оратором самого разумного. Если эту банду, которая у каждого из нас на чердаке живет, вовремя не остановить, они крышу снесут по самые брови. Разумный предложил следующее: поскольку все, что происходит с тобой, слишком сложно разложить по полочкам и привести к общему знаменателю, следует взять скальпель и расставить приоритеты для текущего момента. А именно: все проблемы Славена решать будем там, все, что важно для миллионорожицы[100], – здесь.

А самое главное сейчас – найти Виктора Борисовича, так как его место нахождения неизвестно. Я набрал его сотовый, и раздались долгожданные гудки! Сонный голос сердито буркнул: «Слушаю!» Я хотел ляпнуть дежурное: «Червей кушаю!», но для радостного приветствия вновь обретенного друга больше подходило супружеское: «Ты где шлялся?» В ответ последовала такая страстная тирада, что захотелось немедленно потребовать «Оскара» для моего дорогого друга. Если перевести все провозглашенное Виктором Борисовичем на язык Пушкина и Достоевского, то выходило примерно следующее:

– В момент нашего последнего разговора о вечном и важном я почувствовал легкое недомогание и позволил себе несколько мгновений такого необходимого мне тогда сна. Каково же было мое безмерное удивление, когда, пробудившись, я обнаружил отсутствие моего собеседника, который исчез, прихватив все имевшееся в общем, я особо это подчеркиваю, в общем, то есть совместном владении. Никоим образом не желая бросить тень на безупречную доселе репутацию бесконечно мною уважаемого и горячо любимого друга, носящего имя вождя мирового пролетариата, все-таки прошу принять бесконечное изумление таким, могущим вызвать неверное толкование поступком. Нимало не усомнившись в правильности побуждений и высокоморальных качествах оного товарища, мне, то есть Виктору Борисовичу, пришлось уподобиться сказочному персонажу, а именно царице из замечательного произведения великого русского поэта Пушкина «Царевна и семь богатырей», и, как совершенно верно там прописано, проглядывать очи в окна, ожидая, как мне тогда казалось, неминуемого прибытия уже не такого дорогого, как буквально пару часов назад представлялось, друга. Но встреча тем не менее была желанна не только в силу многолетней и крепкой дружбы, но и простой физической потребности в восстановлении обезвоженного организма! Затем пришло неизбежное понимание, что помощь как минимум запаздывает. Решив взять свое спасение в собственные руки, я, Виктор Борисович, человек измученный возлияниями, бесплодным ожиданием и водопроводной водой, обнаружил, что не могу покинуть свое жилище! В связи опять-таки с действиями своего благожелательного друга, который снова меня безмерно удивил. Поняв, что стенаниями и возмущением ситуацию не улучшишь, с помощью дрожащих дланей, подвергая свою жизнь риску, Виктор Борисович обеспокоил замечательных людей, своих соседей, и вырвался на свободу. Получив в пивной небольшой кредит доверия, заслуженный многолетним взаимовыгодным сотрудничеством, Виктор Борисович наконец обрел возможность мыслить, и до него дошло, что с его товарищем произошло непредвиденное. После долгих мытарств удалось выяснить, что пропажа некоторое время провела за решеткой, однако такое известие не могло не порадовать: во-первых, здоровье предмета вне опасности, а во-вторых, оный вкусил все прелести ограниченного пространства, кои для Виктора Борисовича также небезызвестны. Дальнейшие следы столь занятого товарища пропали в нетях. Самым логичным местом ожидания господина Владимира по логике вещей стала его квартира, куда он по неизвестной причине не явился. В этот момент раздался звонок, и единственной фразой, которую смог придумать пропащий друг, используя всю бездну отмеренного ему богом интеллекта, была: «Где ты шлялся?» Попытаюсь ответить в предложенном для диалога стиле: «Там же, блин, где и ты!!!»

Выслушав, все это, пришлось согласиться с отчасти справедливыми упреками, я извинился и изложил события последних суток, опустив славенские события. Витьке я доверял, но для одного раза многовато будет. Надо отдать должное Виктору Борисовичу: слушать он умел. Когда я закончил, на том конце провода стояла полная тишина.

– Неплохо ты за пивом прогулялся! – перефразируя известный афоризм про хлебушек, протянул мой друг. – Что делать будем?

– Для начала, мой друг, объединим усилия! Ты на хате у меня замри, я скоро буду, кстати, ты как туда попал, в обитель скромную, но запертую крепко? – как всегда не совсем вовремя поинтересовался я.

– Дак Тамара Андреевна, соседка твоя, впустила, она же меня давно знает! Слушай, давай я за тобой приеду, а вдруг опять Короткий этот?! – предложил Витек.

– Нет, замри на месте, сцуко, я сам приеду! – прокричал я и сразу же отключился. Не хватало, чтобы Витька пострадал, пытаясь мне помочь.

Теперь надо как-то выбраться из Витькиной берлоги и пробраться к себе с минимумом приключений. Короткий и компания адрес моего теперешнего пребывания срисовали еще в прошлый раз. Мое реальное место жительства они могут и не знать, если у них нет связи с полицейскими. А это вряд ли, по всему видно, обычная шпана. Эх, знать бы, что им от меня надо! Но об этом можно только гадать: никаких крупных разборок у меня ни с кем не было, долгов стараюсь не иметь. Крупных капиталов не нажил. Да и не похоже это все было на ограбление или похищение с целью вымогательства. А убить они меня могли здесь же, возле подъезда, а тело вывезти. Получается, там, в лесу, ожидался крупный разговор на неизвестную тему. Ладно, чего голову ломать – данных мало, чтобы выводы сделать. Моя задача: выбраться из дому и не привести хвост к своему дому, дальше война план покажет.

Я стал собираться в путь-дорогу, как вдруг услышал негромкое покашливание у себя за спиной, когда оглянулся, увидел толстяка, вальяжно раскинувшегося в Витькином кресле. За спиной непрошеного гостя стояли два амбала, у обоих в опущенных руках были пистолеты. Мой «макар» лежал в другой комнате, да и будь он даже в кармане, вытащить его я бы не успел.

– Здравствуйте, уважаемый Владимир, или вы предпочитаете, чтобы вас называли Василий, или, может быть, Танцор, или Тримайло? Более удобным будет, если вы сами скажете, как вас называть, – широко улыбнувшись, поздоровался визитер.

– Здравствуйте, можете называть меня хоть Сюзанной[101], если вам удобно, но было бы неплохо, если вы назоветесь, прежде чем продолжить беседу, – в тон ему ответил я, усаживаясь на диван. Вот и разговор, который был мне так нужен, для того чтобы сложить пазл.

– О, у меня имен не меньше, и, как и вы, я могу предложить и Сюзанну, но, согласитесь, будет несколько глупо и смешно, если двое мужчин, у которых нет проблем с гендерным самоопределением, станут называть друг друга женским именем. Следуя местной моде на Дальний Восток, предлагаю – Чен Лобань, – представился толстяк и сердечно улыбнулся.

– Итак, господин Лобань, чем обязан? – поинтересовался я.

– Люблю деловой подход! Но мой визит скорее официально-дружественный, чем преследующий какие-то практические цели. Более того, я искренне считаю, что наша встреча принесет гораздо больше пользы вам, чем мне, – произнес Лобань, глядя на меня с ожиданием.

– Я безусловно, рад, что совершенно незнакомый мне человек желает мне всяческих успехов, и готов для этого приложить усилия. Но согласитесь, ситуация выглядит крайне странной и двусмысленной, когда доброжелатель является без приглашения, в сопровождении вооруженной охраны, – с максимальной корректностью возразил я, причиной моей вежливости были не только парни с пистолетами, но и несомненное обаяние собеседника. Но, по правде говоря, наша беседа в отсутствие бугаев с оружием могла принять совершенно другое русло.

– Это еще раз доказывает известное изречение: «Добрым словом и «кольтом» можно добиться гораздо большего, чем одним только добрым словом», – продолжил мою мысль чуткий собеседник.

– Вы читаете мои мысли? – отозвался я с возмущением.

– О нет, это было бы крайне невежливым. Но я советую вам потренировать язык тела, прежде чем соберетесь играть в покер. Поверьте, совершенно не требуется экстрасенсорных способностей, чтобы истолковать следующие жесты: объект смотрит на собеседника, слегка улыбается, затем переводит взгляд на охранников: его улыбка пропадает, тело напрягается, обращает внимание на оружие – и, вуаля, расслабление, и благожелательная атмосфера непринужденной беседы сохранена. Что же касается моих спутников, то они здесь именно для этого: они гарантируют вашу относительную безмятежность, и не более того. – Лобань снова сделал паузу и пытливо посмотрел мне в глаза. Странный это был взгляд: смесь умиления и жгучего интереса – так ребенок смотрит на нового пупсика.

– Послушайте, уважаемый Чен Лобань, или как вас там. Несмотря на несомненное удовольствие от нашего общения, я вынужден сказать, что спешу, и предложить вам либо перейти к сути нашей встречи, либо выбрать иное, более удобное для этого время! – уже теряя терпение, почти вскричал я.

– Ну-ну, не стоит так волноваться! – увещевал меня толстяк, довольно улыбаясь. – Тем более что наша встреча стремится к завершению. Моя профессия – заключать сделки! Итак, я делаю вам беспрецедентное предложение: условия нашего договора вы выберете сами.

– Я не собираюсь заключать никаких… – начал было я, но толстяк взмахнул пухлой ладошкой и продолжил:

– Не стоит торопиться, поверьте, вам повезло так, как никто и ни в одном каноне мечтать не может. Вдумайтесь: вы получите абсолютно все, что пожелаете, на приемлемых для вас условиях. Представьте на секунду купца, которому предлагают назначить цену за его товар, причем товар он выберет сам.

Я задумался на секунду, прежде чем ответить, но Лобань меня опередил:

– Ответ можно дать в любой удобный для вас момент! А сейчас поговорим о ваших текущих нуждах: ведь вы торопитесь. Внизу вас ждет автомобиль, вот ключи, документы в бардачке. Я бы предложил вам своих провожатых, но не хочу показаться навязчивым. Тем более что эти ребята, несмотря на свою полную материальность, всего лишь сомбрэны[102], я их создал на время, для визита сюда. Это несложно, могу и вас научить.

– Если я заключу предложенную вами сделку? – с подозрением спросил я.

– Нет-нет, – снова замахал на меня мягкими лапами Лобань, – ни в коем случае. И умение конструировать сомбрэнов, и автомобиль, и небольшие сюрпризы, которые вы в нем обнаружите, подарок в знак моего расположения. Всего хорошего и до встречи!

Лобань на удивление легко поднялся и в сопровождении охранников направился в коридор. И прежде чем я что-либо сказал, хлопнула входная дверь, загрохотали шаги на лестнице – и все стихло, господин Лобань ушел, оставив меня одного, ошарашенного и совершенно сбитого с толку.

Захваченный голливудскими штампами, когда я увидел Лобаня, передо мной мелькали совершенно иные картины: вот я голый подвешен вверх ногами в неприятном месте, а какой-нибудь Ла Шифр лупит меня веревкой по яйцам, или хитроумный следователь в комнате для допросов заставляет движением руки исчезнуть мой рот, или… много всего мне чудилось в тот момент.

А вышло вот так. Не то чтобы я особенно расстроился, как раз наоборот. Кто же ты такой, мистер Лобань? Не по твоему ли заказу работал Короткий и компания? И опять – никаких требований, что они все хотят – совершенно непонятно. На журнальном столике лежал ключ от автомобиля, в комнате стоял запах дорогого одеколона. Если бы не эти следы пребывания моего непрошеного гостя, можно было подумать, что и визита никакого не было, так – сон наяву.

Я оделся, взял ключ, спустился вниз. Чтобы найти автомобиль, нажал кнопку «открыть», услышал пик-пик и увидел… Да, это чудо техники. Какой дизайн! Формы автомобиля просто завораживали, агрессивные и в то же время такие плавные линии корпуса ожидали упругого потока воздуха, чтобы рассечь и покорить. Рядом с авто торчали давешние сомбрэны, все так же с пистолетами напоказ. Рядом с ними стояла молодая девушка, свежее и красивое личико было серьезно и сосредоточенно. Строгий деловой брючный костюм подчеркивал спортивную фигурку, крокодиловые туфли на низком каблуке и сумка завершали картину.

Увидев меня, сомбрэны отступили подальше и заняли позицию «спина к спине», зорко оглядывая улицу. Девушка, напротив, сделала несколько шагов навстречу и с напряженной улыбкой представилась:

– Здравствуйте, меня зовут Анастасия, я по поручению известного вам господина готова следовать за вами и исполнять любые обязанности, которые вы сочтете нужным на меня возложить. Обладаю навыками делопроизводства, логистики, вождения автомобиля…

– Погоди, Настя, не части. Мне секретарша не… – начал было я, но красавица неожиданно прильнула ко мне, не по-женски сильно схватив за руку. Вблизи стало ясно, почему ее обувь на низких каблуках: она была ниже меня всего сантиметров на десять, а ведь во мне почти два метра!

– Прошу вас, не отказывайте мне, умоляю! По крайней мере не сразу! Я потом вам все объясню, – быстро зашептала она, – давайте сядем в машину, я вас отвезу, куда скажете, там и решите, как со мной поступить.

Что тут скажешь, осталось только головой кивнуть, не бороться же с ней на глазах у всего района. А зрители имелись. Кучка подростков, оживленно обсуждая мой автомобиль, тыкала в него пальцами, не решаясь подойти. Пара деклассированных элементов посматривала на тачку явно с профессиональным интересом. Районные старушки наблюдали, не отрывая глаз от меня и моей новоявленной секретарши-водителя. Молодые мамаши и няньки с детской площадки проявляли сдержанное любопытство.

Когда мы уселись в авто, Настя меня расстроила: не пустила за руль. Нет, не возьму я ее личной помощницей, какая наглость – лишить потенциального босса такого удовольствия, как управление этим чудом автопрома. Правда, недовольство несколько поутихло, во-первых, от вида кремового кожаного салона и массы технических новинок, а во-вторых, от наблюдения за мастерством вождения, которое продемонстрировала кандидатка. Плавно и быстро Настя выехала из двора. Причем сомбрэны бежали с обеих сторон автомобиля, пока мы не вырулили на оживленную улицу.

И вот тут начались настоящие чудеса: машина понеслась по «дыркам», перестраиваясь из ряда в ряд, как бы обладая собственной волей. Не отводя взгляда от дороги, Анастасия рассказывала свою историю:

– Я приехала в Москву из Иванова, поступила в институт все шло прекрасно. После окончания вуза устроилась на престижную работу в фирму, которая занималась размещением иностранного капитала в России, получала приличную зарплату. Постоянные заграничные командировки, встречи с интересными людьми… – Настя всхлипнула, но сдержалась и продолжила: – После крупной сделки предприятие оплатило первичный взнос за ипотеку, я приобрела трехкомнатную квартиру на юге Москвы. Перетащила родителей, сестру в столицу. А теперь меня вызвал шеф и приказал исполнять приказы господина Лобаня беспрекословно, иначе уволит. А ведь мне нужно выплачивать пай за квартиру и содержать семью: родители – пенсионеры, а сестра – студентка. Лобань поручил мне быть вашей помощницей и выполнять все ваши приказания беспрекословно. Я готова на все ради работы и близких, прошу вас хотя бы попробовать, вы не пожалеете. Я умею…

– Прежде всего ты умеешь уговаривать, – прервал я ее, не терплю, когда люди унижаются, – ты принята с испытательным сроком три недели. Твоя главная задача не путаться под ногами, а там посмотрим.

– Спасибо! Уверяю вас, я буду полезной, вы убедитесь в том, что это – правильное решение… – Она хотела еще что-то сказать, но я снова ее остановил:

– И говорить ты будешь, только когда я разрешу.

Больше она не проронила ни слова, чем начала набирать очки. Она молчала, когда мы неслись по загруженным транспортом улицам, она не проронила ни звука, когда впереди нас стала притормаживать «Лада Калина», а сбоку стал прижимать «КамАЗ». Она молча нажала какую-то кнопку на панели, поставила машину на два колеса и проскочила в зазор между двумя шедеврами отечественного автопрома, не издав ни писка. Такая это оказалась девушка, просто сказочная, как золотая рыбка.

Наши преследователи прибавили ходу, но догнать им нас была не судьба: из потока вынырнули три черных джипа. Один затормозил прямо перед «КамАЗом», за секунду до удара из джипа выскочили пять разнокалиберных молодцов в строгих черных костюмах и белых рубашках и, оскалившись, открыли огонь из автоматов по парням в спецовках и джинсах, высыпавшимся из кузова как горох, те сразу огрызнулись огнем из ружей и пистолетов. Второй джип выполнил полицейский разворот и наехал на «Калину», лобовое стекло джипа поднялось вверх, и из салона выплеснулся огонь пороховых разрядов, засыпая свинцом легковушку и ее пассажиров. Третий джип заслонил от меня захватывающую картину боя, пристроился сзади, и мы, в таком строю, полетели дальше уже под вой сирен и синих «мигалок»: спереди и сзади пристроились машины полицейского сопровождения. Но это было еще не все, вой мигалок перекрыл рев моторов: нас нагнал отряд байкеров, человек двадцать. Мотоциклы заняли все пустоты нашей колонны, некоторые пристроились слева и справа. Вот таким разномастным кортежем мы и продолжили путь.

Как оказалось, все прекрасно знали, куда мы едем, и слаженно двигались к моему дому. Но видимо, о цели наших передвижений знали не только мы. На въезде во двор нас ожидала засада. Четверо бородатых парней секунду назад самозабвенно что-то обсуждали, но как только мы с ними поравнялись, разбились на два расчета, в руках появились тубусы ПЗРК[103]. Бородачи явно целились в мою машину.

Я рванулся выскочить из машины, но мощный рывок удержал меня на месте. Ух, и силища в этих тонких женских руках. Молча Анастасия показала бровями на ракетные расчеты. Все четверо уже валялись на асфальте, сбитые мотоциклами, и парни из джипа вместе с милиционерами надевали на них наручники. Лихо!

Когда автомобиль остановился возле родного подъезда, нас уже ожидали четверо охранников, зорко наблюдавших за двором. Плотной группой мы вошли в здание, не заходя в лифт, люди в черном увлекли меня и Анастасию на пожарную лестницу, где на каждой площадке стояли люди с автоматами и в камуфляже. На клетке пятого этажа один из них выхватил пистолет, но даже прицелиться не успел, его скрутили двое парней из моего сопровождения. Оставшиеся двое ускорили темп подъема, так что в мою квартиру на десятом этаже мы все вбежали задыхаясь, благо дверь была открыта: нас ждали.

Народу в моей обители было не протолкнуться: люди в военной форме, в черных костюмах, байкеры в кожаных куртках и банданах сновали из кухни в зал, в спальню и обратно. И весь этот рой гудел в сотовые телефоны и рации, не обращая на нас особого внимания: так, оглядывали мимоходом и продолжали заниматься своими непонятными делами.

В зале на журнальном столике была развернута карта города, над ней колдовал высокий сухопарый человек в форме полковника военно-воздушных сил. В уголке сидел на стуле Витька с самым ошарашенным видом и с любопытством наблюдал за происходящим.

Пора было во всем разобраться, и я заорал:

– Какого хрена, что здесь происходит? Что вообще творится?! Кто-нибудь мне объяснит?!

Полковник выпрямился, посмотрел мне прямо в глаза и скомандовал:

– Всем покинуть помещение! Остаться только группе наблюдения, но на командный пункт не заходить до особого распоряжения!

Все затопали на выход, оставляя грязные следы на полу, задевая на ходу пустые бутылки из-под пива и водки, растаптывая разбросанные повсюду окурки. Такого бардака в моем жилище не бывало даже после самой длительной командировки.

Проследив направление моего взгляда, Анастасия убежала на кухню, вернулась с мусорным пакетом, начала наводить порядок. Я с яростью уставился на полковника. Тот спокойно, без вызова, выдержал мой взгляд и тихо сказал:

– Вам следует выпить и выслушать меня.

Тут же ко мне подошел человек в штатском с подносом, на котором стояла запотевшая бутылка водки и замороженный в морозилке стакан, на двух чайных блюдцах из моего парадного сервиза (еще одна рана, подонки, кто вам позволил!) лежали нарезанный лимон и соленый огурец. Несмотря на бушевавшие во мне чувства, выпить мне хотелось, но только сценарий полковника необходимо изменить.

– Принесите еще три стакана! Виктор Борисович, что ты там как не родной, Настя, брось ты это, потом уберем. И вы, полковник, выпейте с нами и представьтесь наконец, – не терпящим возражений тоном сказал я.

Стаканы принесли, такие же замороженные, я всем налил по полстакана, Анастасия умоляюще посмотрела на меня, но я сделал вид, что не заметил, пусть привыкает. Все молча выпили, полковник протянул мне руку и представился:

– Аркадий Михайлович.

Я пожал протянутую руку, сел на стул и вопросительно уставился на военного.

Полковник не стал заставлять себя ждать и заговорил, расхаживая по залу взад-вперед:

– Известный вам господин поручил мне обеспечить вашу безопасность до момента принятия вами решения по вопросу, который вы с ним обсуждали. Если вы не против, я стану называть вас именем-отчеством, написанным в вашем паспорте: Владимир Петрович. Так вот, уважаемый Владимир Петрович, как вы уже успели убедиться, у нас имеется противник, причем нисколько не условный, а вполне реальный и могущественный. Возможно, против нас действуют несколько не связанных между собой групп. Кроме того, среди наших людей полно агентов противника или противников, в связи с чем я в скором времени предложу вам план временного отхода, но перед этим я должен собрать здесь несколько своих офицеров. Прежде чем я проведу совещание, я должен задать вам вопрос, о чем просил известный вам господин, которого мы все предпочитаем называть Лордом. Итак: согласны ли вы, чтобы я и мои люди охраняли вашу жизнь, или вы предпочтете обойтись собственными силами?

«Что ответить на этот вопрос?!» – задумался я. После всего калейдоскопа пугающих событий последних девяноста минут мне без охраны не прожить и пары часов. А самое главное, мне совершенно непонятно, откуда исходит угроза, а значит, и защититься нет никакой возможности. Оказаться снова в ночном лесу – перспектива так себе. Конечно, не хочется вот так быстро сдаться на милость этого напыщенного болвана, который мне абсолютно не нравится. Но из двух зол следует выбирать меньшее. Опять же меня вдохновляет мой новый статус и прилагающиеся к нему дорогие игрушки. Поэтому я решился:

– Да, согласен.

– Вот и отлично, тогда я прошу вас сделать еще одно заявление, которое просто необходимо для успешного и эффективного функционирования моей высококлассной команды. Вы должны беспрекословно выполнять мои указания, не задавая вопросов и не теряя времени, даже если они покажутся странными или непонятными. С момента, как вы согласились на защиту, я отвечаю за вас собственной жизнью и… – Тень пробежала по лицу полковника, и на секунду он стал похож на сельского учителя, интеллигентного и беззащитного – … и не только жизнью.

Ну что ж, снявши голову, по волосам не плачут.

– Да, согласен, – снова ответил я.

– Ну что же, начнем. – Полковник кивнул кому-то за моей спиной.

Вся орава снова вернулась загрязнять мою жилплощадь. Когда все собрались в комнате, полковник начал совещание:

– Итак, коллеги, объект вам теперь знаком лично, после того как он выберет направление и пункт перемещения, мы должны доставить его туда. Ввиду особой важности операции, ввожу в действие протокол «купол». К исполнению приступить!

Все присутствующие, кроме меня, Витька и раскрасневшейся Насти, пришли в движение. В комнату внесли большой черный ящик, куда все присутствующие сложили свои автоматы, пистолеты, сотовые, часы и одежду. Да-да, всю одежду, включая нижнее белье. С армии не видел столько голых мужиков в одном месте. Полковник всех проверил каким-то прибором, ящик закрыли, внесли другой. Все присутствующие оделись в черные трусы и майки, затем – в черные просторные комбинезоны из плотной ткани и высокие ботинки на шнурках, надели лыжные черные маски. Теперь в комнате было человек двадцать черных ниндзя. Затем внесли третий ящик, все получили пистолет, автомат и патроны. Экипировавшись, каждый ниндзя занимал какое-то определенное место: вставал возле окна или дверей, уходил на кухню или оставался в зале, но никто не входил в спальню.

– Внимание, – громко крикнул полковник, – у меня послание от Лорда для агента или агентов противника, которые среди нас.

Полковник закрыл глаза и голосом Лобаня проникновенно сказал:

– Проживешь подольше, увидишь побольше.

Полковник кивнул кому-то из ряженых, тот занял его место, махнул нам рукой и проводил нас в спальню. На моей кровати были разложены четыре комплекта такой же черной одежды, стоял небольшой ящик. Полковник небрежно бросил:

– Что делать, вы знаете.

Настя дернулась, но посмотрела на меня, покраснела и зажмурилась, стала снимать свой костюм. Я отвернулся, пихнул вылупившегося Витька, но тот, похоже, утратил волю, и неудивительно, девушка прехорошенькая, пришлось слегка врезать ему под дых, чтобы в себя пришел. Витька что-то недовольно буркнул, но отвернулся. Полковник проверил нас всех, переоделся сам, ящик отдал наружу.

– Итак, нас теперь практически не отличить, на стенах и стеклах стоят генераторы случайных чисел против прослушки, а все аппараты и одежду сейчас вывезут в зону ожидания Шереметьевского аэропорта. Все выданное оружие – «умное», настроено не стрелять в вас. Но это еще не все.

Полковник отдал нам устройства, похожие на крохотные наушники и беруши, показал, как закрепить наушники на горле, как берушу в ухо вставлять и без него разобрались. Полковник зашептал, едва двигая губами. В моем ухе раздался вкрадчивый голос:

– Теперь мы можем общаться, не повышая голоса. Итак, переходим к новой стадии протокола «купол», которая придумана специально для вас, Владимир Петрович. Прошу всех удержаться от изумленных возгласов и сохранять полную тишину.

Заинтригованные, мы притихли, раздался скрип: обои разрезал большой канцелярский нож со стороны соседей. За секунды в стене образовался дверной проем, откуда вышли… мы! Полковник, Витька, Анастасия и я выбрались с той стороны стены, одетые в черные комбинезоны, и без особого выражения смотрели на нас.

Анастасия рассматривала своего двойника с нескрываемым интересом, даже сзади его обошла. Я смотрел на свою копию без восторга: круги под глазами, вообще рожа какая-то отдутловатая, одно слово – синяк!

Полковники раскланялись, и наш Аркадий Михайлович полез в открывшийся проем, жестом приглашая следовать за ним. Как только последний из нас – Витька – перешел в соседнюю квартиру, наши двойники задвинули место проема шкафом. Полковник не останавливался, только иногда поглядывал через плечо, чтобы убедиться, что мы следуем за ним, вышел из соседской квартиры, запер ее, спустился на лестничную площадку ниже этажом и открыл другую квартиру. Как только мы все вошли следом за ним, полковник закрыл вторую дверь, толщиной во всю стену, щелкнул выключателем. Мы очутились в просторном помещении без окон, стены были обиты чем-то мягким, приятного салатового цвета. В ухе послышался его голос:

– Ларинги пока не снимать, удобства и кухня слева, спальни справа, ждем сутки, затем я сообщу дальнейшие инструкции.

– Полковник, а как же окна, ведь снаружи видно, что с этой квартирой что-то не то, – стало интересно мне.

– А снаружи все более чем нормально: зеркальные окна, а если применить прибор, то видна совершенно обычная квартира, но тут есть датчик тревоги, если кто-то слишком настойчиво начнет наблюдать, мы узнаем об этом и сменим дислокацию, – сухо ответил Аркадий Михайлович, было видно, что общаться с нами не входит в его служебные обязанности.

Ну что ж, как говорится, там, где трое, там и бутылке место найдется, я потопал на кухню, пригласив жестом Анастасию следовать за мной. Витька сразу увязался за нами. Он, видимо, хорошо себя чувствовал, только когда удерживал ее в поле зрения.

Кухня была небольшая, но все необходимое имелось: холодильник, маленький телевизор, стол, стулья. В холодильнике тоже имелось все, что нужно тоскующему русскому: водка, соленые огурцы, килька в томате, красная икра и черный хлеб.

По «ящику» как раз передавали новости канала, приятный голос ведущей подрагивал от возбуждения. На экране показывали родную улицу и дом, в котором мы находились, над крышей моей семнадцатиэтажки парили три военных вертолета «Ми-8». По веревочным лестницам лихо карабкались люди в черном. Разобрать, где «мы», в этом потоке было невозможно. Когда погрузка закончилась, вертолеты взяли курс на юг. Как только они пересекли загруженный машинами проспект, с нового сорокаэтажного здания по вертолетам открыли огонь из автоматического оружия и все тех же ПЗРК.

– Захватывающие учения ВВС практически в центре города закончились трагедией: погибли полковник ВВС и десять подчиненных ему военнослужащих, среди гражданского населения, по счастливой случайности, жертв и пострадавших нет, – вещала теледива, устремив на нас взгляд небесно-голубых глаз и выставив пухлые губки. Казалось, что у нее три глаза, только один с красными воспаленными веками и смотрит зубами. За красавицей было видно, как трассирующие пули прошили фюзеляж центрального вертолета, его хвост задымился, «Ми» выбросил несколько сигналок, две выпущенные со здания ракеты столкнулись с ними и сдетонировали недалеко от вертолета. Заряд, видимо, был кумулятивным, часть корпуса зазияла прорехами, дым повалил гуще. Два невредимых вертолета вились над многоэтажкой, нещадно поливая из всех стволов пентхаус и верхние этажи здания, но невидимые стрелки то ли погибли, то ли сбежали, больше выстрелов или ракетных пусков не последовало. Однако свое дело они сделали, дымящийся вертолет снижался, но двигался нелепыми рывками и в конце концов сделал большой круг и рухнул прямо на проходивший по улице троллейбус, набитый людьми. Полыхнул мощный взрыв, какие-то бесформенные куски смели стоявшую на пешеходном переходе толпу.

Но картинка уже сменилась видами какой-то огромной строительной площадки, и ведущая заговорила о предстоящей Олимпиаде. Но я ее уже не слышал, переживая впечатления от предыдущего сюжета.

– Да, разведка у них работает, – протянул подобравшийся сзади полковник, – за упокой души выпить не хотите? Это ведь нас убили.

– А кто были наши двойники? – спросил я.

– О, не волнуйтесь, те четверо были сомбрэнами, так же как и трое членов экипажа и трое охранников, вертолет с нашими двойниками летел без людей. Лорд всегда бережет человеческие ресурсы, материальные активы его особо не волнуют по вполне понятным причинам.

– Что такое эти сомбрэны? – продолжал любопытствовать я, доставая снедь из холодильника. Анастасия бросилась мне помогать, Витька кинулся на помощь ей, и эта оголтелая парочка оттеснила меня от стола, впрочем, я был не против.

– Сомбрэн отражает своего создателя, только великий маг может создать сомбрэна кого-то другого, не собственно свое отражение. Но поистине великое умение требуется, чтобы создать кого-то обезличенного – абстрактного охранника, водителя или летчика, – серьезно, как будто читая лекцию, пробубнил полковник. – Сомбрэн, по сути, тень, которой придает сил сотворивший ее. Здесь главное сохранить баланс, для этого тени создают в четном количестве. Очень распространенной ошибкой начинающих является создание единственной тени, что наделяет ее большим количеством силы и собственной волей. В таком случае сомбрэн обязательно попытается уничтожить создателя или лишить его силы. Самые известные случаи подобной ошибки описаны в сказке Андерсена «Тень» и романе Майринка «Голем»…

– Ну хватит, полковник, утомил, – прервал рассказ осмелевший Витька, – давай выпьем, что ли.

– Не, не, не, не откажусь, – неожиданно пошутил полковник.

Стол был накрыт стараниями «Твикс», теперь и Настя поглядывала на моего друга с интересом. Гормональная буря, разразившаяся над едой, придала закускам просто сексуальную привлекательность. А может, я просто проголодался.

– Не чокаясь, – предложил полковник, – за наших двойников!

Нас с Виктором Борисовичем два раза просить не нужно, Анастасия тоже выпила. Только полковник стоял со стаканом в руке и выжидающе смотрел на нас. Я уже начал понимать, что произошло, но глаза предательски слипались, а ватные руки и ноги не слушались.

Глава 20

Иных уж нет, а те далече

Я закрыл глаза, ожидая очередную лекцию, но вместо этого увидел море огня. Яркие пятна за веками образовали картинку, на которой отразилось какое-то большое помещение с рядами кресел, уходящих под высокий потолок, в центре этого зала возвышалась кафедра, за которой стоял некто метров четырех ростом, и это без рогов, которые величественными пиками торчали над головой еще метра на полтора. Освоившись с яркими цветами, я открыл глаза и, жмурясь, разглядывал место, в котором очутился. Все вокруг было разных оттенков красного, желтого и оранжевого, кое-где имелись небольшие вкрапления черного. Создавалось впечатление, что все вокруг раскалено докрасна и пышет жаром, но ничего такого я не чувствовал, в зале было даже прохладно.

Четырехметровый демон хриплым голосом провозгласил:

– Слушается дело о привратниках: Сатана против Гургена, Полюция, Дурана… – Далее следовал подробный список из ста пятидесяти имен, несомненно, принадлежащих моим давешним визави. – Оные тугоры эльфийские обвиняются в создании группы с целью организации нападения на живых посредством похищения тугоров во сне, а также в злокозненных контактах с живыми с целью получения магических средств воздействия на целостность тугоров живых людей и нелюдей, а также в конструировании многотугорного создания и покушении на нанесение тяжких повреждений тугору живого человека, именуемого в каноне, известном как Славенский, Василием Тримайло. – Левый рог глашатая указал в мою сторону. – А также в приготовлении нападения на коренных жителей: лесных стихиалей русского леса. По совокупности совершенного требую признать виновными Гургена и… – вновь список имен, – в совершении преступлений, предусмотренных пунктами «б», «е» части 2 статьи 100 и пунктами «а», «в» ч. 3 ст. 113 Уложения о преступлениях непростительных, и приговорить сих дерзких тугоров к содержанию в Плавильне до Страшного суда без права на амнистию.

– Кура, умник, младшенький наш, последним выделился, но по уму всех превзошел, вишь, в обвинители выбился.

Я и не заметил, как ко мне подсел такой же демон, как и тот, что возле конторки толкал речь. Причем они были как-то неуловимо похожи, а тот, который сидел рядом, казался еще и знакомым.

– Жбан?! – угадал я, странно об этом говорить, но в общем, я даже был рад его видеть. – А где это мы и чего это за цирк?

– Ты потише, Вася, чего разорался?! Суд это, в Плавильне мы, – ответил черт.

– Дак вам вроде сюда нельзя, и остальные где? – недоумевал я, правда, децибелов поубавил.

– Остальные привет тебе шлют, но им сюда незачем лишний раз рыло светить. А тебя сюда как свидетеля обвинения пригласили, не без нашего участия. После задержания банды распоясавшихся тугоров Кура нам не только амнистию выхлопотал, но и награду, вот, погляди.

Жбан показал мне рог, украшенный золотыми кольцами, указал на самое верхнее, похожее на корону, с изумрудами.

– Во, это за привратников твоих!

– Красиво, – похвалил я, – а остальные за что?

– За разное, – довольно ухмыляясь, показал огромные клыки Жбан, – будет время, расскажу. А счас дела обсудить надо…

– Слушай, Жбан, пока не забыл, а получается, эта награда последняя – рог-то кончился!

– Эх, Вася, не о том ты, как всегда, думаешь… Рог для наград завсегда отрастить можно: ты наших вельмож не видел, им рога кренделями пустить пришлось, чтобы при ходьбе не падать. Но о приятном проехали, давай на сковородку (шутка!). Амнистию нам временную объявили, до поимки того хорька, про которого в Славенской Нави с тобой говорили. А времени дополнительного не дали, потому как Белиал свое слово отменить не может, а к боссу, который на это способен, никто своим почином прийти не может, только если сам позовет. Так что смекай, осталось нам семнадцать часов и тринадцать минут земного времени. Единственное послабление вышло, что время учитывать будут только чистое канонское, время в Плавильне не в счет. Все наши договоренности в силе, береги себя, инструменты используй и ищи, ищи… А главное, запомни, что для того, что вы колдовством называете, тамбу-ламбу вокруг костра танцевать или кровью девственниц умываться не обязательно. Главное помысли, представь, что твой противник делает и как ты ему ответишь. Вижу, что не понял, но по-другому объяснить мне не дано. Ну все, время вышло, щас защита выступать начнет, а я этих тварей двуличных на дух не переношу!

Жбан хлопнул меня по плечу и затопал копытами по лестнице к светящемуся багровым отсветом выходу, а место Куры занял некто явно другой породы. Субтильный, покрытый серой клочковатой шерстью бес едва дотягивался до края алой крышки кафедры мордой. Обозрев зал круглыми желтыми глазами с квадратными зрачками, встряхнув головой с крошечными рожками, бес с апломбом произнес, глядя на потолок цвета раскаленного добела металла:

– Высокий грозный судия, представленные обвинением доказательства, как всегда, неоспоримы и соответствуют фактам. – Бес взял длинную паузу, пожевал невидимый пучок травы, поправил круглые очки, погладил жидкую бороденку и продолжил: – Но имевшие место события совершенно вырваны из контекста и не дают полной картины произошедшего в действительности. Итак, мои подзащитные обратились к черному магу, имя которого в процессе не может быть оглашено, в силу контракта, заключенного оным с одним из столпов нашего сообщества. И этот неназванный маг действительно снабдил их оружием, которое может нанести вред тугору живого человека или иного гуманоида. Таковое оружие отнесено Уложением к разряду запрещенных к использованию и именуется гвоздями Карроха, в честь изобретателя.

Но как известно высокому суду, связь тугора и живого человека двухсторонняя и наказуема как для живого в данном случае мага, так и для тугора, в данном случае подсудимых. Все действия, произведенные духом озера, именуемого в дальнейшем фомором, не могут быть квалифицированы в соответствии с Уложением, поскольку фомор является древним магическим существом, существовавшим до введения Уложения в действие, и согласно разъяснениям Высшего совета Плавильни за номером 666 дробь один должен быть амнистирован, в случае если не посягал на существующий миропорядок в целом. Амнистия не отменяет квалификацию действий магического существа в соответствии с Уложением о преступлениях непростительных и представляется защите как привлечение с помощью магии неупокоенных тугоров к любым действиям, которые могут квалифицироваться как труд или служба, а также разделение тугоров на части независимо от цели такого разделения, то есть в совершении преступлений, предусмотренных п. «а», «б» ч. 1 ст. 101 и п. «в» ч. 2 ст. 103 Уложения.

Таким образом, мы видим, что подсудимые в своих действиях были не только не вольны, но и принуждены магами и магическими существами к совершению преступлений. И заметьте, что упомянутые организаторы и подстрекатели наказания не понесут в силу разных обстоятельств. Можем ли мы, призванные огненным властелином для соблюдения справедливости, наказать малых сих, ясно осознавая, что те, кто действительно виновен, наказания избегнут?!

Адвокат уступил место Куре, тот надменно вздернул крутой подбородок, на беса даже не взглянул и раскатистым баритоном возразил:

– Никто не избежит заслуженной кары! Упомянутые лица, фигурирующие в деле, получат по заслугам. Фомор, как лицо амнистированное, находится в вечной ссылке на Ледовых пустошах и обречен воздействию холода, отсутствия солнца и добычи пропитания в поте лица своего[104]. Черный же маг по условиям заключенного контракта предстанет перед судом после разделения и ответит за все прижизненные деяния в свой срок. Обвинение остается на своей позиции!

Зал стал бледнеть и растворяться в мгле обычного сна, наполненного какими-то отрывочными видениями, тревожными, но совершенно не запоминающимися.

Проснуться пришлось на этот раз в палатке, под гомон птиц и леших. Ох и любит колючая братия погорланить с утра, не хуже пичуг лесных. Но мне сейчас этот концерт – как сладчайшая музыка, хорошо среди своих. Было немного тревожно за свое одурманенное тело, которое сейчас валялось беззащитным на салатовом полу, хотя согласно недавно провозглашенному постулату – следи за текущим моментом.

Покончив с обычными утренними делами, я отправился проведать своих спутников-соратников. Здесь меня ожидал сюрприз: возле палатки я встретил Леха. Правда, витязь был бледен и опирался при ходьбе на суковатую палку, но знакомая улыбка не оставляла сомнений – командир младшей дружины идет на поправку.

С Трегузом и Селезнем все было в полном порядке, и, хотя из дому мы уехали совсем недавно, видно было, что мои товарищи тоскуют по Славену и готовы отправиться немедленно. Ну что ж, я не против, незачем нам в лесу торчать, сделали мы даже больше, чем собирались. Я объявил общий сбор, зашел к Ассаму, застал умилительную сцену. Наши кони и собаки – грозные боевые машины – нежились в руках леших. Гривы и хвосты лошадей были расчесаны и заплетены в замысловатые косички, собаки красовались в новых меховых ошейниках, украшенных разноцветными камушками. Группками по трое-четверо лесовики обступили животных и угощали их разной снедью, одновременно наглаживая и почесывая с готовностью подставляемые уши, бока и пузы. Не прерывая идиллическое общение, потрепал по гриве Ассама, сказал лешим, что через два часа выступаем, и спросил, где найти Горяна.

С готовностью один из леших вызвался меня проводить. Горян сидел на поваленном дереве, мечтательно глядя вдаль, на небольшой полянке, недалеко от лагеря. Меня встретил радостным оскалом, кивнул на пень напротив.

Я присел, наслаждаясь свежестью утра и какой-то светлой радостью, которой веяло от окружающего леса.

– Чуешь, Велесси, как земля-небо радуются, щас все распрямится, в гору пойдет, – тихо сказал Горян. – Слышал, ты со своими в путь наладился?

– Да, пора нам, в Славене, поди, волнуются, – так же тихо ответил я.

– Путь домой – самый длинный, трудный и желанный, – лукаво заметил леший, хитро поглядывая на меня.

– Мне заехать надо на поляну, где с эльфами первый раз встретился, сам, боюсь, не найду, – начал было я.

– Знаю, Велесси, ветку дубовую забрать хочешь? – проявил неожиданные знания Горян.

– А ты откуда знаешь? – удивился я.

– Что в лесу делается, лешие ведают. Ты когда головы с эльфийских мертвецов посшибал, наши тебя услышали, кинулись на помощь, но подойти не смогли – очень уж у тебя друзья страшные. Но о чем ты с главным говорил, слышали и ветку уже принесли. Ты с плавильщиками-то держи ухо востро, они как огонь, которому служат: непредсказуемы, – посоветовал Горян.

– Учту, – коротко ответил я.

– Как придешь к себе в палатку, там тебя ветка ждет и серебряный кубок, тот фоморский, из которого ты отвар асфоделя пил, – внимательно глядя на меня глазами-пуговками, сказал Горян.

– Спасибо! – искренне поблагодарил я.

– Кубок этот – щель между мирами, через него предметы можно передавать, послания в места иные, мне неведомые. Слышал я от Фира Болга, что для этого достаточно представить, кто получить предмет должен, и все… – продолжал буравить меня взглядом и наставлять Горян.

– Ты чего, Горян, дырку на мне протрешь! Смотришь, будто в первый раз увидел! – не выдержал я.

– Не то чтобы в первый, но присмотрелся впервые. Ох, и непростой ты человек, Велесси! Если даже плавильщики тебя выручают, то ты вроде слона в тавлеях, не меньше. Понять бы только, чья это игра и за кого ты играешь: за черных или за белых.

– Для меня вариантов нет – я играю за тех, чья цель правильная, а значит, за белых! – возмутился я. – И кстати, довелось и за тебя!

– Не кипи, Велесси, то, что ты для нас сделал, никогда не забудется, и весь лесной народ за тебя – горой! Странно просто: ты – и адовы кузнецы. А… ладно, не хочешь рассказывать – не надо. Так когда отправляешься?

– Да вот хоть сейчас, – все еще негодуя, ответил я.

Хотел уйти, сопя в две дырки, но не хотелось так расставаться, да и любопытство взяло верх. Остался один вопросик:

– Слушай, а монжа, она ведь небольшая была, даже у Дигона в жопе поместилась. А дед ваш – вон здоровый бугай какой, как же это вышло?

– Да так, история старая – когда ушастые прибыли в лес, вели себя тихо и прилично. Дигон к Монже пришел, кусочек землицы просил, для Колючего Шара место. Дед Монжа еще тогда разговаривал, теперь только шипит да плюется, Дигону встать лагерем разрешил, но Земля-Небо трогать запретил, никаких фокусов, сказал, над жителями лесов не допустим. Дигон согласился, а куда ему тогда деваться было. Время прошло, Дигон к деду зачастил: дары таскал, вино заморское. Вот в один черный день и опоил нашу надежу и опору уменьшительным зельем, а потом еще и в нездешнюю воду заключил и в задницу спрятал. Следом все ушастые пожаловали, наших побили без счету. Да это полбеды, потом они нас с исконных земель погнали, как зайцев травили, хорошо – собак у них нет. Попрятались у мохнатых братишек – волков, барсуков да лис, только так и выжили. А фомор прилетел – и вовсе головы подняли. Дальше ты знаешь – теперь мы снова хозяева. Про тебя и друзей твоих век не забудем – всегда в гости приходи. С бедой, с радостью – любого примем! Если задержишься – пир в вашу честь закатим! – ответил Горян.

– Нет, прости, не до пиров сейчас, но, может, позже? – Я пожал протянутую руку Горяна с удовольствием, ощущая его сухую ладошку.

Глава 21

В лесу не дома, а дома не лучше

Через час наш отряд выдвинулся в Славен, лешие показали нам прямую дорогу. Леху сделали волокушу, Сивый Трегуза легко тащил ее и своего могучего седока, радостно фыркая, – застоялся.

К Косматке решили не заезжать, потом гонца пошлем. Так рядком без особых приключений подъехали к Степным воротам.

Ворота стояли открытыми настежь, нас встречал конный караул во главе с Петром и Сивухой.

Все нам улыбались, но никто не кричал, все были сдержанны. В этот момент я понял, что пока меня не было, что-то произошло. И я не ошибся, после того как Сивуха и Петр пожали нам руки, Сивуха жестом отозвал меня в сторону и сказал, что я должен прибыть к Осетру как можно скорее. Увидев, как я было наладил коня в сторону воеводских палат, остановил:

– Да ты в уме ли, Тримайло, ты на себя посмотри – нечесан, не прибран и перед командиром стоять собрался! Езжай домой, там тебя встретят. Переоденься, и тогда уж – милости просим.

Я, конечно, себя видеть не мог, но по глазам Сивухи понял, что далек от совершенства, поэтому, слушая совет, поехал в Боярскую слободу.

Дом изменился, из труб валил дым, во дворе суетился служивый люд. Поле распахали, разгородили, в загонах блеяли овцы, мычали коровы, мямлили козы. Все так изменилось, я чуть мимо не проехал. Когда Ассам ступил на деревянную мостовую перед воротами, запел рожок, одна створка распахнулась, открывая небольшую делегацию, среди незнакомых лиц сияло новой копейкой лицо Беляны, которая несла на прямых руках каравай белого хлеба с солью и чарку водки.

– Здравствуй, господин наш дорогой, заждались! – зарумянившись, приветствовала меня Беляна.

Оставив вопросы на потом, я хлопнул чарку, преломил хлеб. Добрый кусок тут же скормил Ассаму, сам отвел его в конюшню при доме. Беляна проводила меня до светлицы, кивнула на холщовые рубаху и штаны. На столе дымились щи и жареное мясо. Я с удовольствием набросился на еду. Беляна внимательно следила за мной. Подливала щи, подставляла ковш с квасом, пока я, изможденный, не отвалился от стола. Ешь – потей, работай – мерзни. Не успел я поблагодарить хозяюшку, как в светлицу втащили огромную кадушку, налили в нее горячей воды.

После купания снова переодели меня в штаны и рубаху, теперь из тонкого полотна. Беляна проводила меня к огромной кровати, готовой к употреблению: подушки взбиты, пуховое одеяло соблазнительно откинуто углом.

– Погоди, Беляна, мне к Осетру явиться надо, не до сна сейчас, – воспротивился я.

– О, светлый господин, о том не беспокойся! Осетр гонца прислал, занят сейчас, ждет тебя ко второй страже: и поспать, и в баньке попариться успеешь, – успокоила меня Беляна.

Меня два раза уговаривать не надо, завалился в красивую постель и вырубился. Голос слышался мне как сквозь вату: ничего не разобрать, Кондратий привиделся, однако и с ним разговора не вышло: мелькнул и пропал.

Разбудил меня полковник, размахивая перед носом ватным тампоном с отвратительным запахом.

– Прошу меня простить за временное неудобство, доставленное в связи с переходом к протоколу «Чистый лист», – торопливо заговорил Аркадий Михайлович, внимательно вглядываясь в мои глаза. Результатами осмотра, похоже, остался доволен и пробормотал себе под нос:

– Вот и ладненько.

Снова его лицо покинуло напряжение, и вновь промелькнуло лицо деревенского интеллигента. Я лежал на кушетке в салатовом зале с мягкими стенами. Настя и Витька лежали безжизненными грудами неподалеку, прямо на полу. Полковник колдовал над открытым чемоданчиком, в его руках показался шприц, заправленный зеленой жидкостью, которым он запустил фонтанчик вверх.

– Эй, полковник, что там делаешь?! – с подозрением поинтересовался я, хотел вскочить и задать этому хлыщу пару вопросов, но не смог и пошевелиться, руки только бессильно всплеснули, совершенно мне не повинуясь. Я как младенец способен был только дульки крутить. Да и голос мне повиновался не в полной мере, фразы выходили на чистом английском: с кашей во рту.

Но Аркадий Михайлович вполне все понял и, не прерывая процедуры укола Насте, объяснил:

– Не волнуйтесь, Владимир Петрович, я не причиню вашим спутникам вреда, они в полной безопасности, их нужно привести в чувство.

Здесь стоило бы заорать что-нибудь в стиле сериалов на НТВ: «Чо ты гонишь, полкоша! Мне-то ты укола не делал!»

Но толку от этого будет мало: силы нужно поберечь. Я снова попробовал пошевелиться, но несбалансированные движения рук привели только к тому, что я грохнулся на пол, ударился головой и громко охнул. Боль в голове сразу же прошла, так сильно мой «ох» отдался в ухо, ларинги по-прежнему были на мне. Головой дернул и полковник, который уже собирался приняться за Витьку. Непослушными руками я выдернул берушу из своего уха и заорал что было мочи.

Полковник подскочил как ужаленный, выронил шприц, схватился за голову, судорожно пытаясь избавиться от своего ушного микрофона. Я заорал еще сильнее, встал на четвереньки и побежал на полковника, смешно закидывая задницу, здорово самому себе напоминая котенка на паркете. Но котята не весят сто десять килограммов, поэтому я сшиб летчика с ног, и мы покатились по полу, сгребая за собой и чемоданчик Генриха[105].

Полковник легко подмял меня под себя и придушил, но я снова истошно заорал, да так, что у самого уши заложило. Вояка посинел лицом и рухнул на меня, так и застыл с пальцем в ухе, слабо постанывая и пытаясь второй рукой сорвать с меня ларинги. Но шалишь, отравитель. Руку я его отпихнул и снова заорал, чтобы уже наверняка. Полковник схватился обеими руками за голову и признаков жизни уже не подавал, вряд ли его прикончил мой концерт, но, похоже, он отрубился от болевого шока.

Хрустя осколками ампул и шприцов, я встал на колени, испытывая прочность моего комбинезона, пополз к спутникам, волоча за собой непослушные ступни. Настя лежала бледная и, похоже, не дышала. Витька валялся, закатив глаза, прерывисто, с постаныванием и хрипами, но воздух из горла двигал.

Сзади захрустело стекло, я оглянулся и оторопел. На полковника было страшно смотреть: из скулы торчал обломок шприца, все его лицо было залито кровью, сочившейся из мелких порезов. Но при этом он страшно улыбался, победно демонстрируя мокрую берушу.

– Так-так, Аркадий Михайлович, развлекаетесь? – раздался знакомый голос.

Полковник улыбаться перестал и как-то весь скукожился, извернулся телом, засуетился: ни дать ни взять – комнатная собачка.

В середине комнаты возвышался Лобань – огромный и вальяжный. За ним стояли двое невозмутимых сомбрэнов и небольшой старичок с седой бородкой и в пенсне, вылитый доктор Айболит.

– Позвольте объяснить… – начал было лепетать полковник, но Лобань его слушать не стал, махнул рукой одному из сомбрэнов, тот схватил летчика, заломил ему руку за спину и утащил к выходу. Второй сомбрэн пододвинул кресло, в которое Лобань тут же плюхнулся и закурил сигару. Старичок подошел к Насте, на удивление легко закинул ее на плечо и унес в ванную.

Меня поднял на ноги сомбрэн, посадил на кушетку, обмахнул колени невесть откуда взятой щеткой, притащил мне с кухни стакан виски, сунул в руку. Я с подозрением воззрился на пойло, но Лобань поспешил меня успокоить:

– Не беспокойтесь, сомбрэн его попробовал – алкоголь без примесей.

Но пить мне совершенно не хотелось – в свете последних событий можно и вовсе бросить это небезопасное занятие.

– А впрочем, я не настаиваю, – уловил мое настроение Лобань, – сейчас Беппе закончит с вашей подопечной и займется вами и вашим другом.

– Моей подопечной? – переспросил я.

– Вот именно, все, кто работает на меня, – мои подопечные, все, кто на вас, – ваши, – невозмутимо ответил Лобань, щурясь от табачного дыма.

– Я считал, что она работает на вас, – как всегда, совершенно не о том продолжил я.

– О, это только формально, вам решать, Беппе ее откачает, дальше – не мое дело… А впрочем, вы наверняка хотите спросить о судьбе полковника – ведь так? – мягко спросил Лобань.

– Да и о нем тоже, хотя вопросов у меня поднакопилось: и первый из них – кто эти люди, которые пытаются меня убить? Кто дал вам право заставлять молодую девушку из кожи выпрыгивать, чтобы мне угодить, да кто вы такой в конце концов?! – задохнулся я от возмущения.

– О, вы напрасно изводите себя несущественными вопросами, вам следует расставить приоритеты! – без нажима сказал Лобань. – Но, предвосхищая массу мелочей, которые вы захотите узнать, я приставлю к вам Беппе, он вас просветит. Отвечая на главный вопрос, я – мастер сделок, и это в нашем взаимодействии главное. Я отправлю вас в место, какое вы сами выберете, и мои люди проследят, чтобы вам не мешали те другие, которые тоже пытаются заключить сделку, ну, скажем, с моими конкурентами. Вы должны обдумать мое предложение. И поверьте, я не стану вас торопить.

В комнату вошел «Айболит», кивнул мне, подошел к Витьке, задрал ему веко, оставил как есть, подошел ко мне, бросил в стакан с виски пилюлю: жидкость забурлила.

– Выпейте, – коротко бросил «Айболит» и прошел на кухню.

– Итак, оставляю вас, извините, дела, – поднялся Лобань и быстро затопал к выходу. Сомбрэн остался.

Доктор «Айболит» вышел из кухни со стаканом воды в руке. Я отпил помутневшую жидкость, сразу почувствовал себя лучше. Допил остаток и почувствовал прилив сил, проклятая вялость исчезла, я почувствовал голод.

– От еды лучше воздержаться, господин, – бесцветным голосом сказал врач, – буквально еще полчаса, а еще полезнее для вашего организма будет дождаться мочеиспускания и дефекации, а потом вам следует выпить большое количество жидкости и плотно поесть: как можно больше клетчатки. Таковы мои рекомендации, но решение остается за вами.

Я сделал движение по направлению к Витьке, но сомбрэн тут же меня опередил: подхватил все еще бесчувственное тело и водрузил его на кушетку, которую он откинул из стены наподобие вагонной полки, ну, или нар в карцере, это кому как удобнее представить.

– О, не беспокойтесь, господин, ваш друг и ваша юная спутница в полном порядке. Анастасия наведет красоту и присоединится к нашей компании. А Виктор, так кажется, в состоянии, когда его лучше не беспокоить попусту. Итак, в соответствии с желанием моего хозяина Сапо я буду следить за вашим здоровьем и безопасностью и отвечать на ваши вопросы, а также помогать вам в любых ваших делах и начинаниях. Вы можете называть меня Беппе.

Доктор с ожиданием смотрел на меня, хороший это был взгляд, в нем читалось желание помочь и сочувствие.

– Для начала, Беппе, сообщите мне, каков ваш план? Как мы будем отсюда выбираться? – спросил я.

– Ваше беспокойство вполне понятно, учитывая методы моего предшественника. Я работаю просто: никаких протоколов, вертолетов и прочего. Сейчас четыре подразделения по сто человек, переодетые в сотрудников сферы ЖКХ, займут все подвалы и крыши по пути нашего следования, затем настоящая милиция обеспечит зеленый коридор, а настоящие пожарные, или, как принято сейчас говорить, МЧС, блокируют своими автомобилями перекрестки. А конечный пункт нашего путешествия я не сообщу даже вам, достаточно сказать, что это будет аэропорт. Теперь вы можете выбрать страну, куда мы с вами отправимся ожидать вашего решения по сделке с Сапо. – Сказав все это, Беппе вновь с готовностью воззрился на меня.

– Ну что ж. – Успокаиваясь под воздействием уверенности, которую излучал этот человек, я снова чувствовал, как меня разрывает изнутри жгучее любопытство, и вопросы стали выскакивать из моей глотки помимо воли: – Что теперь будет с полковником? Кто такой Сапо? Чего он от меня хочет? Кто вы…

– Прошу прощения, – прервал меня Беппе, – предлагаю ограничиться этими тремя вопросами, послушать ответы, а уже затем задать новые, если в процессе беседы необходимость в оных не отпадет сама собой. Итак, полковник. Аркадий Михайлович Бударин, ценный сотрудник, с которым произошел нервный срыв, в настоящее время направлен на лечение в мою клинику. По выздоровлении в отношении него будет принято решение о дальнейшей службе. Я планирую рекомендовать отстранение Бударина от оперативной работы на неопределенный срок. Сапо – загадка, которую вам предстоит разгадать самостоятельно, и мне не хочется вам подсказывать, чтобы не вносить ненужных воздействий в этот поистине увлекательный процесс. Он желает заключить с вами сделку, причем на небывалых условиях. В одном могу заверить вас: Сапо расположен к вам максимально благожелательно. Он удостоил вас двумя личными посещениями, а это большая редкость. Сотрудники, которые долгие годы трудятся в поте лица своего, обеспечивая продвижение его проектов, никогда не видели своего босса даже издалека. Теперь обо мне: я уроженец Гюнцбурга, Бавария, долгие годы изучал медицину, служил в вермахте, потом по понятным причинам, созданным не без участия ваших соотечественников, мне пришлось переехать в Бразилию. Полным именем козырять я не люблю, поэтому друзья, в число которых я надеюсь со временем включить и вас, называют меня Беппе.

Доктор умолк, поглядывая то на меня, то на Витьку. В этот момент зазвучала музыка Вагнера «Полет валькирий», Беппе достал сотовый телефон, посмотрел на вызывающий номер, кивнул головой и отключился.

– Ну вот и все, господин, можем ехать! – Беппе выглядел довольным. – Если вы еще не решили, куда лететь, тем лучше, сообщите о своем решении в воздухе.

– Отлично, едем, – согласился я, мне в этой квартире совсем не хотелось оставаться сколько-нибудь еще.

Беппе подошел к Витьке, усадил его, слегка побил по щекам. Тот сонно заморгал, но пришел в себя. Витьку тут же подхватил сомбрэн, из ванны выскочила Настя, очевидно, подслушивала.

Все вместе мы вышли из квартиры и стали спускаться по лестнице. Тут же спереди и сзади к нам пристроились группы по четыре человека в оранжевых жилетах, с надписью на спине: ДЭЗ[106]. Когда мы оказались на площадке первого этажа, передние «сантехники» подхватили заранее припасенную железную бронированную дверь и передали другой ее конец идущим сзади собратьям. Таким образом, я, Беппе, сомбрэн с Витькой и Настя оказались под железной «крышей»[107]. Как только наша немного комичная бригадка вышла из подъезда, слева и справа дверь подхватили еще несколько «дэзовцев», и вся эта бронированная многоножка увлекла нас в кузов бортового автомобиля «Газель», припаркованного непосредственно у лестницы. Снаружи автомобиль выглядел как самый обычный работяга московских улиц и дворов: слегка заржавленный, с облупившейся серой краской, накрытый грязноватым брезентовым тентом. Дверь подвесили к потолку на специальных кронштейнах, нас усадили спина к спине на мягкий кожаный диванчик в центре кузова и пристегнули привязными ремнями наподобие гоночных, а «дворники» расселись вдоль бортов, достали из-под лавок автоматы и молча уставились каждый в свою точку, напоминая в этот момент сомбрэнов.

Теперь можно было оглядеться, и я с удивлением рассматривал ряды металлических заклепок на бронированных полу и бортах нашего транспорта. Мы начали движение в полной тишине, никаких внешних звуков не проникало в наш салон.

– Можем разговаривать, – довольно улыбаясь, предложил Беппе, – изоляция абсолютная, ни звуки, ни радиоволны, ни радиация сюда не проникнут. Если нас подорвут, мы почувствуем легкий толчок, и сработают подушки безопасности.

Разговаривать особо не хотелось, и я, повинуясь мягкому покачиванию автомобиля, задремал.

Лектор на этот раз не подвел, включился сразу: «Некоторые люди, назовем их колеблющимися (dubius), с надеждой смотрят на других людей, назовем их советниками (consiliarius), пытаясь сделать их инструментом для принятия решений. Советники и колеблющиеся подразделяются на несколько категорий. Есть советники соглашающегося типа (consiliarius concedere). Они провозглашают именно те суждения, которых от них ожидают, в силу мягкости характера или равнодушия. Диаметрально противоположный тип – отрицающий советник (consiliarius negare), такие ничего не одобряют и в принципе желают, чтобы дубиус, возлагающий на канцеляриуса решения, не последовал их совету. Их наслаждение лежит в плоскости: «Я же говорил!» Обе вышеуказанные категории советников не вдумываются в смысл ситуации, требующей решения. Им достаточно ощущать, что с ними считаются. Это позволяет им повысить самооценку и собственную социальную значимость. Третья категория – это советник-аналитик (consiliarius magus). Такие относятся к вопросу дубиуса как к возможности продемонстрировать свою эрудицию и приводят аргументы «за» и «против», наслаждаясь игрой своего ума.

Колеблющиеся подразделяются на тех, кто уже принял решение, и их поступки не зависят от совета, они готовы отстаивать свою точку зрения. Им необходим оппонент, чтобы защитить правильность принятого решения, и они предлагают советнику найти слабые места в их позиции. Таких колеблющихся следует признать мнимыми (fictus), так как у этих людей колебания, по большому счету, отсутствуют. Для категории мнимых колеблющихся (dubius fictus) отрицающий советник (consiliarius negare) – идеальная пара.

Существуют колеблющиеся в чистом виде, они действительно не знают, как поступить, и желают от советника готового решения (dubius simplex). Идеальная пара для данной категории – советник соглашающийся (consiliarius concedere), в силу привычки подстраиваться под мнение колеблющихся он сможет понять, чего в действительности хочет испрашивающий совета.

И четвертая категория отрицающий колеблющийся (dubius negare). Такие подспудно считают, что принятое ими решение – неверное, и желают, чтобы их отговорили. Идеальная пара – отрицающий советник (consiliarius negare).

Самый невостребованный вид канцеляриуса – советник-аналитик (consiliarius magus). Несмотря на обширные познания, его аргументы «за» и «против» лишь усугубляют колебания человека, которому необходимо принять решение. И чем талантливее аналитик, тем сложнее будет решиться колеблющемуся.

Глава 22

Почетный караул, а по нечетным – бухать

Проснулся я от нежных прикосновений чего-то теплого и влажного. К моему разочарованию, это была чистая тряпица, которой Беляна протирала мне лицо, руки и грудь. Увидев мои открытые глаза, она вопросительно в них заглянула. Мне показалось, взгляд имел сексуальный подтекст, что было вполне естественно, поскольку мой богатырь поднимал одеяло, образуя шатер, в котором могла спрятаться моя ключница, даже с подружками. Но сравнение наших антропометрических параметров меня немало повеселило. Если создать фразу-перевертыш из расхожего выражения «Как карандаш в стакане», то выйдет что-то вроде «Дышлом в мышиный глаз». А после того как Беляна сделала большие глаза и принялась делать сомкнутыми руками возвратно поступательные движения в воздухе, намекая на Tugjobs[108], меня уже было не удержать: я заржал в голос.

Беляна швырнула тряпку в таз и с недовольным видом удалилась. Хорошая все-таки девушка! Но похоже, я герой не ее романа.

Отсмеявшись, я вскочил, поупражнялся с мечом, отжался от пола соточку, наслаждаясь возможностями своего огромного тела, напялил льняные штаны и рубаху и собрался выходить из горницы, но путь мне преградила Беляна с заплаканным лицом.

– Светлый господин, извольте в баньку париться, – слегка надутыми губками пролепетала она.

Я обул липовые лапти и пошел на задний двор. Два бородатых мужика вытаскивали из бани угли и проветривали парилку. Вот что значит топить по-черному: камни разогревают на костре без трубы, потом костер убирают, стены и лавку протирают полынью – и готово. В парилке даже стены накалились, видно, прогревали с утра. Полынный дух приятно щекотал ноздри. Мужики вернулись, закрыли окно и дверь, встали на изготовку с вениками. И пошла жара. Банщики дело свое знали, так что через час я выполз на свет божий обновленный и чуть живой. Ощущение было такое, будто я стал легче на десять килограммов и моложе на десять лет.

Переоделся в красные шелковые штаны, белую вышитую косоворотку из тонкого сукна, в синюю парчовую епанчу, надел красные сафьяновые сапоги. Вышел на парадное крыльцо, где меня уже дожидался тарантас, запряженный четверкой обычных лошадей. Один из банщиков – Никодим, сидел на изготовку на кучерском месте, я же развалился на заднем сиденье, и мы понеслись по вечерним улицам Славена.

Возле дома воеводы собралось несколько гридней, все сыны грома. Среди них возвышался Тве. Я спрыгнул с тарантаса, пожал всем руки, с Тве даже обнялись. Четырехрукий гигант сгреб меня в охапку, приветливо улыбаясь. Правда, учитывая клыки, все это выглядело не слишком дружелюбно, но я привык.

Сивуха провел меня внутрь, к Осетру. Воевода пожал мне руку до хруста и треснул по спине так, что в голове загудело.

– Молодец ты, Васька, здравствуй долгие лета! – пробасил Осетр и, немного помолчав, продолжил: – У нас здесь неспокойно, и для тайной надобности следует отобрать трех добровольцев из тех, кто испытания пройдет. Волокитить не будем, идем со мной.

Я, воевода и Сивуха вышли на крыльцо. Пока меня не было, притащили огромную деревянную бочку, от которой разило спиртным. На борту этого чуда бондарского зодчества висел ведерный ковш.

На земле вбили три колышка на одинаковом расстоянии. Между ними было примерно полтора метра. Осетр встал рядом с бочкой лицом к колышкам и сказал:

– Братцы, кто за государя живота не пожалеет, подходи по одному!

Парни, похоже, знали, что делать. Тут же с шутками и прибаутками выстроилась очередь к бочке. Первый, незнакомый мне сын грома, выдул ведерный ковш из бочки и подошел к Осетру. Воевода без замаха ударил его в грудь, незнакомец не устоял на ногах, грохнулся на спину. Под хохот очереди хлопнул в сердцах свою шапку в пыль и, пошатываясь, пошел прочь. Следующий, по одежде гридень, после удара устоял, но сделал два шага назад, его нога оказалась за третьим колышком. Осетр отрицательно покрутил головой: не прошел. Я и Сивуха стали в хвост очереди. Воевода работал как паровой молот на конвейере, и мы очень быстро приблизились к бочке. Тве стоял впереди, когда тролль выпил ковш и сразу опьянел, у него даже глаза к переносице сбежались. После удара воеводы Тве сделал неверный шаг назад и наступил на колышек, потерял равновесие, но встал на свои четыре руки и поднял ноги вверх, став похожим на пьяного скорпиона. Осетр кивнул: дескать, годен. Когда пришла очередь Сивухи, Осетр дождался, когда он допьет, и участвовать в испытаниях запретил, сославшись на служебную надобность.

Теперь пришел мой черед, я хлебанул из ковша и чуть не закашлялся: в бочке был крепчайший самогон, градусов семьдесят, не меньше. Неудивительно, что многие опьянели. Задержав дыхание, допил до дна, хотя из глаз потекли слезы. Встав напротив первого колышка, я уловил момент начала удара и чуть наклонил корпус вперед, и, когда кулак воеводы коснулся меня, я прокатился грудью по его руке так, как пресс-папье – по листу бумаги. В результате меня слегка отбросило назад, но и Осетру пришлось отступить.

– Ловок! – похвалил Осетр и продолжил отбор.

Через час Осетр собрал всех, кто прошел испытание, и известил о том, что завтра всем нам следует явиться на стрельбище на конях, и всех отпустил отдыхать. Я отнекался от предложений выпить, мне ковша вполне хватило, да и хотелось побыть одному.

Когда вернулся домой, велел Беляне притащить в горницу мои дорожные мешки и стал их разбирать, прежде всего кизир положил в карман, Тричар бросил на кровать, решил под рукой держать, так же как и дубовую ветку. Разбирая вещи, наткнулся на свернутую в трубку бумагу, которую мне дали водяники, развернул, стал читать:

«Трактат о слугах Корроха премерзостных

Сей Каррох является антиподом Бархудара, потрясателя вселенной – языческого бога, которому покланяются народы горные и проживающие в Диком поле.

Каррох обитает в заболоченных лесах и залитых водой пещерах, которые доходят до царства мертвых, и является владыкой всяческого зла.

Поклоняющиеся ему почитают за жертву Карроху причинять зло всем живущим на земле. Называют они себя кириками. Цитадель их находится за землями Белых Мрассу в Горной Жории, точное местонахождение неизвестно, но, судя по фрагментам трактата «Жидкая тьма», добытым монахом-стратигом Марком Лихтором из ордена «Знание-сила», во время похода на Казар, называется сия нечестивая крепость Каррохова пустошь и находится в пещерах рядом с рекой Черный Июрз. Разделена сия богопротивная обитель на Пять уровней: Первый предел, Темная яма, Глубокая глотка, Глиняная труба, Стакан.

В самой верхней пещере собираются желающие познать тьму, их называют низшими.

Низшие кирики день начинают с взаимного избиения, причем надевают рукавицы, повязки на рот и войлочные сапоги, дабы уменьшить причиняемый вред. Однако нередки среди них убийства и калечства. Покалеченные, если после лечения не способны участвовать в утренних схватках, приносятся в жертву.

При этом чем более жестокой смертью они умрут, тем считается среди нечестивцев лучше. Способы, которыми они это проделывают, неописуемы.

Останки несчастных перемалывают в муку и готовят лепешки, которые называют цисса.

Те из кириков, которые утренние схватки выдерживают в течение года, допускаются к обучению, но упражнения свои не оставляют ни на день. Другая вражда и интриги во время обучения запрещены и жестоко караются, но те, которые все же ухитряются своих врагов уничтожать, переводятся служками в Темную яму, где после нового этапа обучения между ними проводят смертельное соревнование. Выжившие становятся посвященными в таинства кириков. Часть из них, именуются Хранителями, обучает низших кириков способам совершения зла. Другие, наиболее успешно прошедшие нечестивые испытания, становятся Ищущими и продолжают обучение в Глубокой глотке. По результатам новых испытаний среди Ищущих избирают шесть человек, из них двое становятся Избранными, остальные четверо – Знающими.

Избранные и Знающие проходят обучение у старых Знающих в Глиняной трубе, потом одного из Избранных называют Мокрым, второго – Сухим.

Мокрого опускают в Стакан, бросают ему циссу, которую он должен съесть. Когда он начинает ее есть, Знающие начинают темный ритуал (описание отсутствует), Стакан наполняется гнилой водой из царства мертвых, и в ней появляется сам Каррох, с присными его.

Каррох превращается в женщину, потом – в козлоголового человека и с блеянием бросается на Мокрого и начинает его грызть и душить. Мокрый должен превратиться в такого же козлоголового, только с зеленым лицом (!), и заблеять. Если этого не происходит, Каррох его убивает. Тогда в Стакан бросают Сухого и циссу. Все повторяется, если Сухой потерпит неудачу, в воду бросают всех новых Знающих, Каррох убивает и их. Затем исчезает.

Если же Мокрый сумеет оборотиться, то Каррох дает ему часть своей силы. Сухого тут же умертвляют, но в воду не бросают, а его дух сопровождает Мокрого всю жизнь. Если же оборачивается Сухой, его провозглашают Мокрым и он правит кириками единолично, без духа-советника.

Затем убивают прежних Знающих, но в воду их не бросают, и их духи образуют Незримый совет, и они не переходят, как и дух Сухого, в царство Мертвых, пока жив Мокрый, при котором их умертвили. Мокрый редко покидает пещеры, но если появляется в миру, его легко узнать по понятным причинам: у него козлиные рога и зеленое (!) лицо».

Мда, бред какой-то – Сухие, Мокрые, козлорогие. После разберемся. Спать не хотелось, и я вышел на задний двор. Над головой простерлось звездное небо, половинка Луны уютно освещала мой надел. Земля дышала, скотинка спала, и захотелось, чтобы кто-нибудь большой и мохнатый ткнулся в колени. Завтра попрошу у Осетра собаку, скучно без четвероногого друга. Сходил в конюшню к Ассаму, конь куснул меня за плечо, вопросительно посмотрел в глаза: поедем? Нет, Ассамушка, завтра поработаем. Ассам был причесан и почищен, странно, это кого же он к себе подпустил, надо узнать.

Когда вернулся, отполировал кусочком замши и без того сверкающий Тричар, побросал кинжалы в стену и поймал себя на том, что спать-то я хочу, но робею, боюсь того, что меня ждет в том мире. Эта мысль придала мне решимости, там мой дом, пусть не такой красивый и спокойный, как здесь, но убегать от него – предательство. Там Виктор Борисович, Настя, я должен их сберечь. А сделка с Лобанем? Мне бы посоветоваться с кем-нибудь. Только что спросить? Теперь я дубиус симплекс – колеблющийся в чистом виде. Просто у меня слишком мало сведений о сделках господина Лобаня, нужно бы Беппе расспросить, так что спать все равно придется. Я улегся в кровать, бросил рядом Тричар, но никак не мог расслабиться, и тогда я стал повторять краткую молитву: «Господи, помилуй! Господи, помилуй! Господи, помилуй!..»

Через некоторое время меня все-таки помиловали, и я услышал: «Когда господствующая идеология создает модель правильного поведения для своих вольных или невольных последователей, то выработанные алгоритмы передаются для населения с помощью средств массовой информации, доступных для существующей технологии.

Для создания необходимых образов требуются представители творческой интеллигенции, готовые транслировать идеологически правильные версии реальности, и здесь кроется конфликт между творческой энергией, суть которой хаос, и волей функционеров, надзирающих за культурой, которые стремятся установить определенную последовательность потока вдохновения, проходящего через призму восприятия творца, художественных произведений.

Проводник хаотического дыхания ноосферы Вернадского[109], или потока идей ментального мира, если говорить языком мистики, подчиняется только этому вечно изменяющемуся водопаду и не способен заставить себя производить нечто строго обусловленное. Творец пытается воплотить в доступные всем формы послания мироздания, призревая инструкции и решения комиссий.

Любое вмешательство в этот процесс создает помехи, которые могут исказить и даже блокировать и без того хрупкую связь. Произведения, созданные без подключения к вечному генератору, не имеют необходимой силы психологического воздействия на умы массовых потребителей, а значит, не могут в полной мере соответствовать задачам идеологии.

Поскольку законы мироздания созданы по всеобщей универсальной модели, уместно провести аналогию с законами проводимости электрического тока. Чем больше сопротивление проводника, тем меньше сила тока.

Каждая творческая личность обладает удельной проводимостью потока посланий Универсума – мерой способности не искажать смысл полученных сообщений.

Но идеальный приемник не может контролироваться представителями господствующей идеологии, поэтому с необходимостью следует создание специального резистора (активного сопротивления) в виде цензуры.

Только могучий проводник способен сквозь резистор цензуры протащить суждения, не вписывающиеся в идеологически правильные рамки».

Очнулся я в машине от собственного храпа, «дэзовцы» лыбились одними глазами, но также смотрели перед собой с отсутствующим лицами. Беппе заметил, что я проснулся, вопросительно посмотрел на меня, никогда бы не подумал, что можно взглядом высказать «Чего изволите?» с таким артистизмом. А изволил я беседы.

– Итак, Беппе, можем ли мы с вами обсудить наши вопросы? – спросил я его.

– Разумеется, господин, наш диванчик расположен в куполе тишины, наши спутники нас не слышат, а если бы и услышали – не беда, ни один из них не знает русского. Слышат нас только Виктор и Настя, но их тоже можно пересадить к охране, – объяснил Беппе.

– Нет, этого не требуется, я думаю, они и так знают достаточно, иначе полковник не применил бы к ним «Чистый лист», – отказался я.

– А, не берите в голову! Аркадий Михайлович, при всем моем к нему уважении, зациклен на выполнении инструкций, протоколов и прочая. Хотя, нужно признать, неожиданная казнь всего окружения всегда хорошо сказывается на сохранении режима секретности, но плохо отражается на корпоративном духе, – улыбнулся доктор.

– Да, вы правы, полковник этого не учел, иначе не стал бы меня приводить в чувство раньше, чем сделал свое черное дело, – согласился я.

– Он вас разбудил, чтобы сделать сопричастным, просто недооценил ваших выдающихся боевых возможностей. При той дозе наркотиков, которые он вам вкатил, ни один Брюс Ли не смог бы и пошевелиться, не то чтобы устроить заварушку. А ведь Бударин способен вступить в противоборство с целым взводом, и я бы не поставил на несчастный юнит ни пфеннига. Собственно, из-за беспокойства за мою жизнь Саппо представил нас лично, чтобы вы не переключили свое зубодробительное внимание на меня, – лукаво поблескивая пенсне, рассказывал доктор, – но не судите Бударина строго, он слепо следовал каким-то там пунктам какого-нибудь устава.

– Пусть полковник себе лечится, расскажите лучше о сделках Лобаня, – решил взять быка за рога я, хотя, признаться, еще немного послушал бы про то, какой я крутой.

– О, это слишком широкий вопрос, кстати, раз уж вы его так называете, правильно – Чен Лобань. Но я понимаю, о чем вы спрашиваете: о его сделках с людьми. Я сразу отмечу, чем отличается ваша сделка от всех остальных: он вас нашел сам и предложил ее заключить, тогда как обычно люди ищут возможности и пытаются заинтересовать его предложениями и, как правило, общаются с посредниками: со мной, другими сотрудниками или специально созданными сомбрэнами. Если предложение интересное, Саппо просто позволяет заключить сделку, если нет, предоставляет нам самим решать, как использовать обратившегося.

– А отчего такие привилегии для моей скромной персоны? – поинтересовался я.

– О, об этом сейчас напряженно размышляют и ваши друзья, и недоброжелатели. Я вынужден честно признаться, что не знаю ответа на этот вопрос. Сам я, к примеру, здорово попотел, прежде чем смог предложить свои услуги Саппо, а усилия, которые мне пришлось приложить, чтобы попасть в его ближайшее окружение, можно назвать поистине титаническими. Предвосхищая ваш вопрос о нашем столь расторопном противнике, поясняю: существует несколько группировок, по разным причинам страстно желающих вашей нейтрализации. Первые: идейные противники Саппо, которые находятся в состоянии давней конфронтации с ним и считают благом уничтожение всех его начинаний. Вторые: идейные сторонники Саппо, не желающие ему успехов по соображениям корпоративного соперничества. То есть вторые желают его унижения перед вышестоящей инстанцией. И те и другие – люди тертые и готовые на все, в чем вы уже смогли убедиться. Я понятно объясняю? – прервал речи Беппе, внимательно наблюдая за мной.

– Вы обладаете уникальной способностью говорить, не сообщая никаких сведений. Первые, вторые, нельзя точнее! – возмутился я.

– На общий вопрос – соответствующий ответ, – спокойно парировал Беппе.

– Хорошо, тогда скажите: люди, которые за день до нашей встречи с Ченом Лобанем напали на меня и вывезли в лес, к какой группировке принадлежат? – скрывая раздражение, но пытаясь быть как можно точнее в формулировках, сказал я. Посмотрим, как теперь ему удастся юлить.

– Вы имеете в виду Короткого и компанию? – задал Беппе риторический вопрос и, не дожидаясь ответа, продолжил: – Мы не знаем, к какой организации они принадлежат, но, судя по методу воздействия и отсутствию ресурсов, – это люди, которых мы договорились называть первыми. Личностный состав установлен и взят под наблюдение, помешать нам во время путешествия им будет весьма затруднительно. Но пусть вас не беспокоят ни первые, ни вторые, чем чаще они себя будут проявлять, тем удобнее их брать под контроль. Пока мы едем, они наверняка целый фейерверк устроили. Если захотите, потом кинофильм об этом посмотрим. А поскольку мне поручено все вам рассказывать, а у вас сложилось превратное впечатление, что я скрываю какие-то сведения, я поведаю вам историю о сделке, обстоятельства заключения которой мне доподлинно известны. Итак, представим амбициозного молодого человека, не лишенного таланта, который решил посвятить себя врачеванию недугов. В эпоху потрясений и войн ремесло более чем востребованное, тем более что он был убежденный национал-социалист, а значит, обласкан вниманием власти. Здесь следует напомнить, что большинство немцев поддерживали режим Гитлера, иначе он не смог бы сделать того, что ему удалось совершить: пройти путь от унтер-офицера до главы государства. Не стоит нас судить очень строго, Германия находилась в тяжелом положении: проигранная война, революция, интервенция. И как следствие: инфляция, безработица, разруха. Еще в начале тридцатых во многих округах Германии стояли оккупационные войска. А обесценивание денег шло такими темпами, что заработную плату выдавали каждый день до обеда, ибо к вечеру на эти деньги уже ничего нельзя было купить. Подняли голову коммунисты, а их боялись на тот момент как чумы. Естественно, немцы страдали от чувства неустроенности, они ощущали себя не только побежденными, но и несправедливо отброшенными на задворки Европы. Единственными, кто предлагал достойный путь спасения и возрождения, были, как казалось большинству, национал-социалисты. После окончательной победы этой идеологии многим не понравились жесткие меры нового правительства. Об этом неплохо сказал пастор Мартин Нимеллер: «Когда нацисты пришли за коммунистами, я молчал, я же не коммунист. Потом они пришли за социал-демократами, я молчал, я же не социал-демократ. Потом они пришли за профсоюзными деятелями, я молчал, я же не член профсоюза. Потом они пришли за евреями, я молчал, я же не еврей. А потом они пришли за мной, и уже не было никого, кто бы мог протестовать».

Но наш герой наслаждался свежим ветром новых идей о сверхчеловеке и сверхнации, увидел новые горизонты медицины. Он отказался от старых представлений о морали, и это вознесло его на вершину человеческих возможностей. Эксперименты над людьми давали удивительные результаты, познание обрело новое качество. Но Третий рейх пал, и настала расплата. Платили все, даже те, кто осуждал нацистский режим и не имел никакого отношения к военным преступлениям или политическим репрессиям. Что говорить об известном враче, который работал на СС? Он отправился в изгнание. Влиятельный и могущественный некогда человек влачил жалкое существование эмигранта в чужой стране под вымышленным именем. Но лишения не причиняли таких страданий, как жгучее чувство вины и осознания ложности идей и идолов. Красные не только низвергли Гитлера, но и явно демонстрировали более прогрессивную общественную формацию, чем предлагал Третий рейх. Сам факт поражения опровергал старый девиз германской империи: Gott mit uns[110], а новый девиз: Meine Ehre heißt Treue[111] был попран многочисленными сдачами в плен солдат и офицеров СС в конце войны. А главное, наш герой понял, что натворил. Его путь исчез во тьме, и ему хотелось, словно герою древности, подвергнуть самого себя суровому наказанию: подобно Эдипу, выколоть себе глаза, по примеру Муция Сцеволы сжечь правую руку или лишить себя гениталий по собственному почину. И, будь он хоть капельку смелей, это случилось бы. Но доктор Зло просто запил. И скорее всего, он умер бы от пьянства в одном паршивом отеле в Перу, если бы не встреча с местным индейцем, который рассказал ему легенду о Саппо и братьях-ягуарах[112]. В пьяном бреду, на грани человеческих возможностей, каждая фраза врезалась в мозг врача-убийцы. От мудрой лягушки, Саппо, и бога-ягуара родились два брата-близнеца – Старший и Младший, они росли очень быстро и захотели уйти в мир людей. Саппо не пустила их без даров для людей, ей хотелось, чтобы люди полюбили ее детей. Она дала им корзину с кофе, пшеницей, кукурузой, перцем и кокой. Старший и Младший понравились людям, они были сильные и ловкие, а то, что они принесли с собой, навсегда изгнало голод из их края. Но благополучие долины навлекло на них зависть земных демонов. Их глава Рекуай, зверь с хвостом-змеей, направил своих подручных разорить богатые земли. Но их встретили братья-ягуары и перебили, только Рекуай спасся, сбежав на Луну.

Индеец еще долго рассказывал, не забывая поедать куй[113] и запивать его писко[114], кого еще избили Старший и Младший, иногда даже изображая, очень артистично, то победителей, то побежденных, но повторять этот рассказ ни к чему. Естественно, что в конце концов братья всех перебили и больше в долину плохие не приходили. В процветании жили люди и жабоягуары. Но Рекуай не забыл унижения и направил к Младшему ведьму с волосами из змей, которая оплела его словами. Она сказала, что неблагодарные люди забыли заслуги братьев, они больше не почитают их, как раньше, и что людей нужно наказать. Младший был бесхитростный малый и поверил ведьме. И тогда ведьма вручила ему еще один дар: оружие. И Младший отдал его людям. Теперь каждый из людей почувствовал себя могучим и непобедимым. Начались раздоры, а затем и войны.

Главное небесное божество увидело это безобразие и спустилось с небес на землю, благо тогда свод небес лежал на горах. Оружие было отобрано и уничтожено, ведьма казнена, Рекуая так прихлопнули к Луне, что на ней до сих пор пятна. Божество больше не захотело быть так близко к людям, и Младший держит теперь где-то в Кордильерах на своих плечах небеса в наказание за преступный дар. Старший покинул мир людей, и когда он вернется, то наступит новый Золотой век.

И наш герой понял, что он тоже может сделать что-то важное для всего мира, надо только найти этот край небес, который он будет держать. Самую страшную вину можно отработать и попытаться искупить. Наутро доктор Зло протрезвел и составил план действий тут же, не откладывая. Он понял, что нужно делать.

Да, когда-то он ошибся, ошибся фатально, но когда ты молод, голоден и неизвестен, ничто не имеет значения, кроме денег, власти, славы. Ты просто за ними мчишься, мечтаешь, что станешь тем, кем хочешь, когда догонишь их. Но в результате превращаешься в адскую гончую, которая желает только гнаться. А этот изнуряющий бег только повышает аппетит.

Но теперь, когда русские объяснили, что у палки два конца, незачем пилить свой член тупым ножом, можно попробовать переменить жизнь. И преступник снова надел белый халат, теперь только для того, чтобы спасать жизнь. В Бразилии тогда было не много квалифицированных врачей, и убийца нашел, где применить свой богатый опыт и добытые неправедным путем знания. Он преуспел на этом поприще, теперь его скальпель дарил людям новый шанс. Но неуемному лекарю этого было мало. Подобно герою Курта Воннегута[115], своему коллеге, он произвел нехитрый расчет: для того чтобы восстановить баланс, то есть спасти хотя бы столько же, сколько убил, ему понадобится несколько тысяч лет.

– Дальше вы знаете или догадываетесь. – Беппе помолчал. – Я заключил сделку с Саппо. Я предложил ей свою душу, но продать удалось только тугор. Ее заинтересовали мои идеи в медицине, и он стал финансировать мои проекты. Я могу лечить только очень богатых людей, это одно из условий нашего договора. Мне хочется применить свои знания к массам, чтобы улучшить статистику, но я многого добился. Клонирование, стволовые клетки, выращивание органов, нанотаблетки – я спас жизнь и улучшил ее качество многим людям. Только не подумайте, что я выращиваю людей или безголовых уродов, а потом вырезаю им органы, ничего подобного. Я изобрел метод, близкий к гидропонике, причем питание нового органа осуществляется кровью будущего реципиента, что исключает отторжение. Терапия лекарственными препаратами в моих клиниках…

Но рассказ Беппе был прерван резким звонком. Один из «дэзовцев» вытащил из ниши в бронированной стене трубку, передал ее доктору. Беппе послушал несколько секунд, что-то пролаял не то на немецком, не то на испанском, а может, это и вовсе было тюркское наречие. Наша охрана поднялась и подошла к дверям. Створки распахнулись, и все «дворники» вышли наружу, внутрь вошли четыре девушки-азиатки в синих униформах, с несколькими коробками в руках. Двери за ними тут же захлопнулись. Стюардессы жестами пригласили нас пересесть на лавки вдоль стен и трансформировали наш диванчик в два стола, красиво их сервировали, расставили разнообразную снедь и напитки. Одна из восточных красавиц открыла в передней части большой шкаф, продемонстрировала нам умывальник и другие удобства, без которых человек долго находиться не может. Контейнер, безусловно, предназначен для далеких путешествий.

В этот момент я осознал, что едем мы уже часа четыре, не меньше. Я поделился своими наблюдениями с Беппе, но тот предложил покушать, а уж потом продолжить нашу беседу. Я возражать не стал, стол выглядел очень аппетитно. Чего тут только не было: устрицы, икра, гребешки, семга, муксун, осетрина. Я понял, что проголодался, когда набросился на еду. Когда с рыбой было покончено, настал черед мяса. Нам подали шашлыки из баранины и телятины, горячие, еще пахнущие дымком. Запив все это стаканом виски и чайником зеленого чая, я понял, что мир прекрасен и жить в нем одно удовольствие.

Стол убрали, из ниши в стене достали еврораскладушки, поставили их в проходах между диваном и лавками так, что получились две большие кровати. После сытной еды и спиртного я с удовольствием развалился на одной из кроватей и задремал. Вот проснусь и выясню, куда мы держим путь.

В Славене было утро. Мой дом уже проснулся. На кухне гремели горшками, пахло блинами и гречневой кашей. Я с удовольствием потянулся, взял в руки Тричар, наслаждаясь идеальным балансом старинного оружия, сделал пару выпадов. Меч отозвался легким звоном. В спальню вошла Беляна, принесла кувшин теплой воды и деревянный таз. Умытый и размятый, я спустился на кухню, позавтракал гречневой кашей с овощами и мясом и блинами с медом. Потом почти бегом влетел в конюшню, счастливый и полный энергии. Возле Ассама терся тот самый подросток, которого я раньше видел. Увидев меня, парнишка прекратил чесать густую черную гриву коня и бросился наутек. Но шалишь, теперь поближе познакомимся. За три шага я легко нагнал беглеца и подхватил на руки. С головы упала шапка, освободив водопад огненных волос.

– Пусти, медведь, больно! – крикнула Заря.

Я тут же поставил ее на ноги и замер, пораженный. Я уже забыл, как на меня действует эта девушка. Я мялся и блеял, как школяр, которого застали с порнографической открыткой. Заря посмотрела мне прямо в глаза, подобрала шапку и стремглав бросилась прочь. Вот и пообщались, какой же ты все-таки лопух, корил я сам себя. Столько надо было ей сказать, а ты только бе да ме.

Я наверное, еще долго бы так стоял, но Ассам подошел и, по своему обыкновению, куснул меня за плечо. Я взобрался в седло и, не думая о последствиях, представил стрельбище. Вороной встал на дыбы и за два прыжка очутился там, только по сторонам дороги замелькали смазанные картины Славена.

На стрельбище уже собирался народец, зеваки и витязи, которые прошли испытания. Осетр заметил меня, подозвал.

– Василий, здравствуй, ты чего носишься как угорелый? – с укором произнес воевода. – Чай, не война. Стопчешь кого-нибудь, тебя самого конями разорвут. Будь потише!

– Буду! Прости, воевода, не совладал с Ассамом, – повинился я.

Когда все собрались, начались конные соревнования. Всего было три этапа: лук, копье и меч. Из лука на полном скаку нужно было попасть в квадратную мишень примерно полметра на полметра. Для нас с Ассамом это семечки. Когда настал мой черед, первая стрела сломала мишень на три части, и я еще в каждый обломок всадил по стреле под одобрительный гомон зрителей.

Копье было специальное, больше похожее на дубовый кий. Этим кием нужно было попасть в намертво закрепленное стальное кольцо на железной палке, торчавшей из земли примерно на метр. Кольцо было размером с обручальное и точно соответствовало диаметру острия «кия». Задача была бы сложной, если бы не мой конь. Ассам настолько точно приблизился к кольцу, что мне осталось только, пардон, вставить. В долю секунды, пока длилось попадание, я внезапно понял, что «кий» нужно бросить, иначе он или поломается, или вышвырнет меня из седла. Но я не просто его отшвырнул, я точным движением метнул копье через кольцо и подхватил с другой стороны, только кольцо и удерживающая его штанга задрожали от мощного рывка, и во все стороны брызнула деревянная стружка. Все произошло так быстро, что Осетр подозвал меня и осмотрел «кий», чтобы убедиться, что попадание все-таки было. Но свежие царапины на палке и мой невозмутимый вид убедили воеводу в том, что испытание пройдено честно.

Если первое конное испытание прошли почти все, то колечко многих вывело из борьбы. На стрельбище стоял треск сломанных копий и крики вылетевших из седла всадников. Тве немало всех позабавил. Когда его мохнатый шестилапый варан[116] поравнялся с колечком, тролль точным ударом вогнал копье в цель, но бросать его не стал, а вывернул железную штангу и потащил за собой вместе с огромным комом земли и травы, победно рыча и размахивая тремя свободными руками.

Когда настал черед меча, на поле выставили дощатые заборы, притащили веревки, вывели на поле конные упряжки. Теперь нужно было поразить мечом деревянного болвана, сидящего на деревянном коне. Через хитрую систему блоков «всадник» и его «скакун» были привязаны к четырем настоящим лошадям, которые очень шустро его тащили вдоль деревянного забора. При этом «буратинки» крутились вокруг своей оси, размахивая топорами и булавами, как мельница Дон Кихотом. На груди и голове деревянного «ротора» были нарисованы красные мишени. Как объяснил Осетр, достаточно поразить одну из помеченных целей, чтобы испытание считалось пройденным.

Осталось нас не больше десятка, испытание обещало быть коротким, тем более что заборчиков поставили в аккурат для каждого. По сигналу воеводы все выставили коней на исходные точки, отмеченные красным шестом. Запели рожки, я пустил Ассама в галоп. Навстречу мне мчался вращающийся древоид, размахивая топором и булавой. Для пущего устрашения моему противнику намалевали страшную харю: оскаленные зубы, черные глаза без зрачков, сросшиеся брови, словом, тот еще красавец. Метров за десять до точки встречи я достал из ножен Тричар, клинок зазвенел.

Учитывая длину моей руки, испытание не выглядело запредельно сложным, но как только Ассам поравнялся с мои деревянным визави, шар булавы вылетел из руки болвана и увлек за собой железную цепь, которая захлестнула передние ноги моего коня. Скакун, спасая конечности, остановился как вкопанный, погружаясь в рыхлую землю почти по колено. Меня же неумолимая сила инерции легко подняла в воздух и потащила через голову Ассама. В полете я рубанул по цепи, освобождая скакуна, и, ухватившись за забор, уселся на деревянного коня позади «ловкого» соперника. Пока мы доехали до конца спортивного снаряда, я ему крестов на мишенях наставил, да таких, что деревяха переломилась.

Осетр по результатам испытаний отобрал нас троих: меня, посадского бойца Никулу и, к моему удивлению, Тве.

Провел нас в княжеский дом и оставил в светлице, сам прошел во внутренние покои и долго не показывался. Через минут сорок вышел, показал на меня, буркнул: останься. С Никулой и троллем протопал во двор.

Еще с часок я в светлице потоптался, и ко мне вышел – ба! – сам князюшка, светлый государь. Я его до этой минуты ни разу так близко не видел.

Невысокий крепкий блондин лет пятидесяти, редкие светлые волосы, голубые глаза. Ничего особенного, если бы не ощущение внутренней силы и убежденности. Стоит и просто рассматривает, а хочется стать по правую руку и – сделать все, что скажет, все, что надо для России-матушки, и пусть только укажет цель – дальше наше дело. Вот что значит харизма.

– Думаешь ты правильно, богатырь, только проще будь, без всяких там хризмов.

Я, как видно, задумался вслух или…

– Или, Вася, или. Не ты один по земле похаживаешь, уму-разуму набираешься. Но давай времени не терять, оно этого не любит и наказать может.

И поведал мне князь историю про своего первенца, наследника власти и земель, княжича Романа.

Рос мальчик добрым, веселым, крепким и умом, и телом. А вот выискалась напасть, стал плохо спать, плохо есть. И ничего никто сделать из лекарей не может. Как ночь, так сны его мучают. Посоветовал духовник сон стеречь с оружием в руках. Как словом, так и делом. Стали сон наследника стеречь двое охранников, оружных. Поначалу заладилось дело, легче княжичу стало.

А сейчас снова беда. Не могут сторожа ночь полную не спать: и меняли их, и по четверо стояли, и без зелена вина пробовали – ничего не помогает, как полночь – все в княжича палатах засыпают, а его кошмары мучают – беда. И сны повторяются с небольшими расхождениями: снится наследнику козлоголовый человек с зеленым лицом и показывает всякие гнусности, вида которых и взрослый не всякий выдержать сможет: мертвые моря, полные трупов животных, кладбищенских червей, пожирающих плоть, мерзких тварей, сражающихся между собой из-за добычи, а добыча – люди, разные виды казней жестоких и прочая и прочая.

И решил князь поставить дозор другой, из священника и богатыря.

Идея ясна – интеллект и святость плюс физическая сила, где здесь супостату устоять. Но идея – одно, реальность – другое. Как только представили меня моему напарнику – отцу Никодиму, понял я, что не сработаемся. Представьте себе кусок теста с бородой, на мешке с… отрубями – вот точный портрет борца с демонами. А еще на куске теста пририсуйте два кусочка свиного студня-глаза, пятачок и полуулыбку из двух красных червяков, утонувших в серых волосах, – это уже фотопортрет получится. Вот Тве повезло: у него напарник здоровенный, как лось, отец Евгений, хоть сейчас на картину про Пересвета: высокий, черная борода лопатой и синие глаза – до костей пропекают. Никуле достался благообразный старичок, сухопарый и опрятный, по имени Никифор, тихий и неприметный.

Первую смену стоять выпало нам с Никодимом, вторую – Никуле с Никифором, третью – Тве с Евгением. Караулку нам выделили просторную, поставили шесть широченных лавок, даже Тве на любую уляжется свободно, огромный стол в углу. Приодели всех: бойцам синие жупаны с вышитыми желтыми двуглавыми орлами, желтые сапоги; святым отцам – рясы новые.

Места нам определили: боец у дверей, инок в спальне. Я возле дверей встал, Никодим в спальню к Роману прошел. Началось наше боевое дежурство.

Около десяти часов появились проверяющие: Сивуха и еще двое незнакомых дружинников из обычных людей. Сивуха приветливо поздоровался, потом нахмурился и показал на Тричар:

– Извини, Василий, только нельзя во внутренних покоях князя меч носить. Надо сдать до конца дежурства.

– Ты, Сивуха, тоже прости, но меч этот очень много для меня значит, я не могу его отдать, – спокойно ответил я, глядя ему прямо в глаза.

Сивуха на секунду смешался, но служебное рвение, читай – мелкий бюрократизм, взяло верх, и он, кося глазами на подчиненных, начал мне что-то объяснять насчет правил, и что не он их устанавливает, а вот за их соблюдение как раз он и отвечает, раз ему выпало быть проверяющим.

Сивуха все лопотал и косился на спутников, я никак не мог поймать его взгляд, но в какой-то момент мне Сивуху стало просто по-человечески жаль, и я отступил:

– Смотри, головой отвечаешь! – сказал я, снимая Тричар, и передал Сивухе.

Гридень улыбнулся во все зубы и поклялся хранить Тричар как зеницу ока. Потом, приосанившись, двинул дальше, вход к Роману запрещен даже ему. Прошел еще час.

Караул – это всегда думы, делать нечего, да и нельзя ничего делать, кроме как бдить. Как там в УГиКСе[117] сказано: «… бдительно охранять и стойко оборонять свой пост; нести службу бодро, ни на что не отвлекаться, не выпускать из рук оружия…» Да лучше перебдеть, чем недобдеть. Но голова была пустая, и в ней лениво ползли вялые мысли, что вот неплохо бухнуть на такой нудной работе, что удалых бойцов можно было бы как-то и по-другому занять. Сам я не заметил, как от всего этого УГ[118] голова предательски начала клониться на грудь, а глаза слипаться. Я встряхнулся, поприседал, размахивая руками, но сонный морок не развеивался. Пришлось растирать себе уши, сделать несколько приемов с алебардой – ничего не помогало. В кармане толкнулся кизир – значит, кто-то наводит чары.

Я взял со стола маленький металлический поднос, поставил его рядом с креслом, зажал в серебряную ложку и по примеру Сальвадора Дали повесил ложку над подносом, удерживая ее пальцами.

Несмотря на толчки кизира, я задремал, и ложка грохнула в поднос. От звона я подскочил, снова поупражнялся с алебардой, снова уселся, удерживая ложку-будильник в руке. Но задремать не успел, как послышалось громкое сопение, дальняя стена коридора затуманилась, и оттуда дохнуло сыростью. Из тумана вышел козлоголовый человек с зеленым лицом и деловито зацокал копытами мимо меня, прямо в спальню наследника. Я схватил алебарду и рубанул прямо по рогам непрошеного гостя, но алебарда прошла сквозь него как сквозь дым и врезалась в пол. Козлоподобный повернул ко мне удивленное лицо и спросил:

– Ты меня видишь?

Я риторические вопросы вообще игнорирую, а уж разговаривать со злонамеренным призраком и вовсе не собирался, поэтому схватился за рукоять меча: ан нету его, отобрали блюстители порядка.

– Смотри какой неугомонный! – криво ухмыльнулся козел и выдохнул прямо мне в лицо облако синего, как будто сигарного, дыма.

Я задержал дыхание, но это не помогло: дым проник мне в ноздри и всосался в легкие без моего участия. Рогатый разбежался и саданул с развороту копытом мне под дых. Пришлось выдохнуть, и коридор стал вращаться, а потом наступила знакомая тьма. И знакомый голос монотонно забубнил: «Вызывает удивление тот факт, что национальные правительства не предпринимают явных и понятных массам действий в отношении крупных хеджфондов, играющих на бирже. А ведь инструментов для получения данных о ведущих нечестную игру на рынке ценных бумаг у национальных правительств в избытке: финансисты, посольства, агентства, спецслужбы и т. д.

Напрашиваются выводы:

1) у крупных биржевых игроков есть серьезные покровители, предположительно – крупные финансовые корпорации;

2) капиталы, которыми управляют упомянутые хеджфонды, принадлежат отчасти коррумпированной элите национальных правительств.

На первый взгляд может показаться, что защита международных махинаторов и коррумпированная элита – суть одно и то же, но это не может соответствовать действительности.

Трансконтинентальные финансовые институты гораздо старше большинства национальных экономик, даже в странах со стабильной политической системой, что же говорить об опереточных режимах стран-калейдоскопов, где режимы и правительства меняются с вызывающим удивление постоянством.

История создателей и покровителей транснациональных корпораций уходит в далекие времена и к древним созданиям…»

Трансляция лекции была прервана, и перед моим лицом выросла каменная шершавая стена. На каплях конденсата играли отблески близкого костра.

Не оборачиваясь, я сказал:

– Здорово, Кондратий! Как жизнь пещерная?

– Жизнь зашибись, может, не такая интересная, как у некоторых штатских, однако ничо, грех жаловаться, – проскрипел в ответ старик, – проходи, присядь, чего как не родной.

– Надоело, что все чего-то знают, а со мной делиться не спешат, еще каждая сволочь побеседовать норовит, причем явно свой непонятный интерес имеет… – начал было я жаловаться на несправедливый мир, но Кондратий меня прервал:

– Погоди, погоди, воин, не части! Времени у нас с тобой мало, чтобы истерики твои выслушивать. Кругом злые бяки, напали и хитрят. Да тебя все облизывают с ног до головы, кого ни возьми! А что всего не открывают, стало быть, резон есть, не просто так, дитятке чего-то недоговаривают, чтобы оно по причине простодырости своей и недалекого ума не проболталось… – Кондратий замолк, отдуваясь и посверкивая глазами, потом неожиданно сменил тон: – Прости, сорвался, Володя, не обессудь, то зависть и страх выхода ищут, вот и понесло…

– Да ладно, понимаю… – не стал и я увлекаться взаимными упреками, – только и ты поставь себя на мое место. То одни наскакивают, то другие, а некоторые так и норовят лизнуть то огнем, то железом. А которые без огня и железа, те еще страшней. От неизвестности мороз по коже продирает так, что лучше бы уж с оружием пришли…

– Слушай, Тримайло, меня внимательно: выбор мы делаем постоянно, а правильный он или нет, только спустя немалое время сказать можно. Далеко ходить не будем, поговорим обо мне. Ты, поди, думаешь, я бог весть какой маг и волшебник. А вот и ошибаешься, я в недавнем прошлом – клиент Плавильни. Я разбойником промышлял с 1789 по 1817 год в Курской губернии. Аккурат до учреждения жандармских команд. Вот лихой поручик полуэскадрона Воловского уезда, Тарареев Илья Кузьмич, буйну голову мне и снес возле села Чесночное отцовской шашкой. Подробности моей смерти оный поручик мне изложил, когда его самого на шестой круг Плавильни закинули. Тока не подумай, что за меня или там дружков моих, нет. За исполнение служебного долга, даже эсэсовцы под амнистию попали: срок свой на втором круге тащат, правда, не все, только те, которые удовольствия от своей работы поганой не испытывали. А поручик уже в возрасте 52 лет, через тридцать лет после нашей памятной встречи, зарубил жену с ее любовником, не вовремя с охоты вернувшись. А после рассудил, что теперь каторга все равно, застрелил тестя, потому как сильно его не любил. Потом хотел еще застрелить сестру жены по той же причине, но полицейские по-другому рассудили: когда ротмистр Тарареев, известный стрелок на всю округу, из дома тестя выходил с дымящимся пистолетом в руке, был тут же убит пятью выстрелами из пяти стволов напуганными стражами порядка. Вот ротмистра в Плавильню и определили, на шестой круг для закоренелых убийц, в основном за убийство тестя и черные мысли про свояченицу[119]. Там, среди печей, и повстречались мы с ним. Закадычными друзьями стали… да. Что же до меня, то история моя как у Опты[120], только с точностью до наоборот. Не успел я раскаяться и покаяние принести, ушел из жизни во время налета, снедаемый кровожадностью и алчностью, да еще и пьяный в стельку. В общем, все по Шекспиру: «Руби его, чтоб он свалился в ад, ногами вверх, весь черный от пороков». Судьбу свою я принял смиренно, и, когда знакомец твой Жбан сотоварищи салазки тугору моему завернули и утащили потехи свои выделывать, я на судьбу не роптал и из повозки ихней выпрыгнуть не пытался. Они тогда на четырех огнедышащих конях передвигались, очень впечатляло. Про шестой круг особо распространяться не стану, скажу только, что не у тещи на блинах, нахватался шилом патоки. Потом японцы стали пачками поступать и с Первой, и со Второй мировой войн. А умник этот Кура[121] стал человеческий опыт изучать и на ус мотать: особенно его заинтересовали японские лагеря военнопленных, где администрация целиком состояла из заключенных. И накатал он грамотную докладную: а не использовать ли, дескать, клиентов Плавилен из старопытуемых для распорядительной работы в канонах. И главное, правильного гуся адскому руководству вывел[122]: на заключенных черняшку тратить не надо, научил паре фокусов и вперед – служить. А чистокровных демонов – на трудные задания, тугорам – непосильные. Там и черняшки побольше, и неквалифицированного труда поменьше: короче, отовсюду выгода. Мысль эта Наичернейшему сиятельству очень понравилась, ему слуги всегда нужны. Кура очередного звания – действительный Энки третьего класса – удостоился, и награду на рог получил, при случае попроси показать, он это очень любит. И на практике плавильные кадры себя показали неплохо: оно и понятно, люди тертые, знающие. А если что не так – будьте любезны мучиться согласно старым приговорам.

Кондратий замолчал, задумчиво глядя в огонь. Я тоже помалкивал, что тут скажешь?

– Теперь, прежде чем главное тебе скажу, ты запомни: и я, и товарищи мои знают, что с ними будет, но помогать тебе готовы во всем, – продолжил пещерный житель, не отрываясь от бушующего пламени.

– За это спасибо, конечно, но вам-то что за резон? – удивился я.

– И то, что со мной случится вскорости, я тоже знаю, но иду на то добровольно и сознательно, – будто не слыша меня, лихорадочно бормотал Кондратий, – человек всегда покаяться может, и просим мы у господа прощения за все деяния прижизненные и посмертные и на тебя Василий уповаем, чтоб ты не ошибся. Ибо верим в то, что если ты спасешься, то и у нас надежда есть. А верим потому, что ты…

В этот момент из костра высунулась огромная огненная рука и сгребла Кондратия, как ком бумаги, меся в бесформенную массу, и утащила его прямо в полымя. Пещерный мой наставник, исчезая в зыбком воздухе, просительно простер ко мне руки и исчез в красном зареве.

Глава 23

Оргазм – дело индивидуальное

Проснулся я с криком, скатился с дивана через голову и здорово приложился бы об пол, но мою голову и плечи подхватил Беппе. Он усадил меня обратно, продемонстрировав неожиданную силу и ловкость. Пощупал пульс на руке, заглянул в глаза, довольно крякнул и отошел. Тут же подскочили азиатки, протерли ароматными салфетками мое лицо и руки. Я пришел в себя и осмотрелся. Контейнер был открыт, Настя и Виктор отсутствовали, снаружи веял легкий ветерок, напоенный ароматами моря и цветов.

Я умылся и вышел в сопровождении Беппе. Азиатки остались в контейнере, наверное, порядок наводить. Кругом, насколько видел глаз, простиралось море. На горизонте просматривались абрисы нескольких кораблей, за моей спиной уходила вверх каменная лестница, по размерам не уступающая дюковской[123]. Венчал лестницу черный бетонный параллелепипед с узкими окнами, который был больше похож на крепость, чем на дом. Тут и там среди кустов стояли вооруженные винтовками парни в камуфляжной военной форме, а из крон экзотических деревьев торчали в небо стволы зенитных орудий. Судя по порхающим колибри…

– Это Мюстик, остров из гряды Малых Антильских островов, – ответил на мои мысли Беппе, – маленький защищенный рай. Формально принадлежит государству Сент-Винсент и Гренадины. Население – пятьсот человек, все наши сотрудники. Вы не подумайте, господин, я не пытаюсь решать за вас, просто вы очень долго спали, и я выбрал это место как перевалочный пункт. Тем более что наши «друзья» потеряли нас из виду, пока…

– Где мои спутники? – забеспокоился я, вспомнив полковника Бударина.

– Вы с ними вскоре встретитесь, как только мы поднимемся в дом, – заверил меня Беппе, – желаете воспользоваться траволатором[124] или поднимемся по лестнице?

Мне захотелось пройтись, и мы начали подъем по ступеням из известняка. После третьего пролета стало понятно, что лестница гораздо длиннее, чем кажется, но отступать было поздно. После шестого пролета открылся замечательный вид на пляж и часть острова. Я остановился полюбоваться (и отдышаться), все-таки местное тело значительно уступает по силе и выносливости славенскому, есть поводы задуматься. Но все мысли унес легкий бриз и виды: белый песок сверкал на солнце, сапфировое море манило бликами и шептало невнятные обещания, как пьяная женщина. Метрах в двухстах от берега мелькнула плавниками небольшая стайка дельфинов. Легкий соленый ветерок взъерошил мне волосы как любящая мать. Определенно мы задержимся в этом «перевалочном пункте» подольше. Карибы попадают в кровь и опьяняют, как старый кубинский ром.

Глубоко вдохнув запах рая, посетовал, что не искупался, я продолжил путь. Еще шесть пролетов по сто ступеней: всего тысяча двести, и мы оказались наверху. Среди кустов и пальм, на обширной террасе, явно искусственного происхождения, возвышался неприветливый памятник железобетонного супрематизма[125]. Он как будто вырастал из скалы без всякого перехода, ни лестницы, ни отмостки: из камня – сразу двери. Высокие узкие и толстые цельнометаллические створки, способные выдержать попадание крупнокалиберного снаряда, были распахнуты, открывая зев коридора с полукруглым потолком, на котором горели овальные светильники. Коридор заканчивался такими же дверями, только поменьше. Внутри все по-военному: мебель из зеленых ящиков из-под патронов, железные шкафы цвета хаки, наверх вели трапы из вороненой стали, эдакий хай-тек семидесятых, я бы назвал такой стиль «Доктриной Устинова».[126] Людей не было. Беппе нажал большую красную кнопку на стене, и где-то в глубине мрачных аппартаментов задребезжал громкий звонок, напоминающий сигнал химической тревоги. Но никто не появился: Беппе успокаивающе улыбнулся и негромко сказал:

– Южноамериканцы рождаются усталыми.

Но и после повторного сигнала никто не появился. Беппе недовольно поморщился, но нажимать на кнопку третий раз не стал. Он достал пистолет и трижды пальнул в воздух, пули без рикошета застряли в потолке, ничуть не испортив покрытие.

На этот раз где-то наверху хлопнула дверь, и раздались взволнованные голоса. По лестнице спустились Виктор и Настя. Их красные лица, беспорядок в одежде и лихорадочные движения не оставляли сомнений в том, чем эта парочка только что занималась. Увидев нас, Витька побледнел, а Настя, наоборот, стала пунцовой.

К моему удивлению, Беппе пришел в ярость:

– Что ты себе позволяешь! – заорал он, размахивая пистолетом перед носом девушки. – Где охрана? Где обслуга? Ну ладно этот, – взмах в сторону моего друга, – но ты…

– Не стоит, право… – начал я заступаться за голубков, но события замелькали с калейдоскопической быстротой, и среди них не было место моему лепету.

Витька бросился на Беппе и схватил его за руку с пистолетом. Настя неожиданно подсекла меня и прижала к полу. Я слегка опешил и пропустил момент действовать. Засомневался на долю секунды, за что и поплатился. Когда симпатичная девушка давит тебя грудью немалого объема, поневоле включается древний автоматизм: сгрести и отыметь. Но у Насти были иные планы: она нажала пальцами мне под кадыком, и я утратил контроль над телом: мог только вертеть головой и хлопать глазами.

Витька и Беппе боролись, разбрасывая мебель. Беппе провел бросок через бедро, уселся Витьке на грудь и, глядя ему прямо в глаза, сказал:

– Бехиджи асану нефер![127]

И… Витьки не стало. Раздался хлопок, и Беппе повалился коленями на пол, а там, где лежал мой друг, ничего не осталось.

– Эй, Чирчу[128], немедленно отпусти господина и никогда не смей его обездвиживать! – прорычал Беппе, и уже мне: – Это был не ваш друг, беспокоиться не о чем. Это был сомбрэн.

– Но вдруг шальная пуля… – залепетала Настя, но Беппе прервал ее звучной пощечиной. Девушка покорно склонилась надо мной и нажала на затылок. Мне хотелось повторить процедуру для моей милой секретарши, но я сдержался.

– Где мой друг? – почти спокойно спросил я ее.

Она смотрела на меня широко распахнутыми голубыми глазами, которые наливались слезами, и, поджав губы, указала наверх.

– Чирчу, у тебя был оргазм? – вдруг не к месту спросил Беппе и, не дожидаясь ответа, побежал вверх по лестнице, одновременно связываясь с кем-то по сотовому телефону. – Немедленно все в дом, срочно вызови моих помощников, ситуация пять плюс, пусть тащат все необходимое, – кричал доктор в трубку.

Я бросился следом, оттолкнув опустившую голову Настю. На втором этаже Беппе вбежал в комнату с распахнутой дверью.

На просторной кровати лежал бледный Витька, прикрытый белой простыней. Его охранял еще один сомбрэн-близнец, похоже, я начал их отличать от людей.

– Бехеджи асану нефер! – развеял сомбрэна доктор и рывком обнажил моего незадачливого друга.

На Витьку было страшно смотреть: плечи багровели кровоподтеками, правая рука явно сломана, а гениталии были чудовищного размера, как у гнома из порномультиков.

– Да… Чирчу во всей красе, – сокрушенно вздохнул Беппе, приступив к осмотру инвалида сексуального фронта, – ее вагиной можно орехи колоть, а когда она достигает пика удовольствия, то ее рук и ног тоже стоит опасаться: не всякая слониха с ней сравнится в силе. Мы пятерых сотрудников потеряли как полноценных людей, пока разобрались. Будь ваш друг послабее сложением, последствия могли быть более тяжкие.

Когда доктор прикоснулся к Витькиному многострадальному достоинству, раненый застонал, но в себя так и не пришел.

– Так, член понятно чем деформирован, а яички? Ага, Чирчу, когда коленями его бедра сжала, то одно яичко в промежность попало, – разговаривал сам с собой Беппе, – правое плечо сломано, ведь она левша, левое целое – просто отек, больной в искусственной коме, вызванной воздействием на точку Карачун. Это правильно, спасает от болевого шока. Яички и член необходимо ампутировать, пока не началась гангрена.

Я вздрогнул и с ужасом уставился на Беппе. Он улыбнулся:

– Врачебная шутка, но с толикой горькой правды – одно яичко все-таки лучше удалить, остальные причиндалы спасем, будут как новые, даже лучше. Детей иметь сможет, если доживет и захочет.

В комнату бегом ворвались трое парней и девушка в белых халатах, с саквояжами и штативами в руках. Меня вежливо оттеснили к выходу. За считаные минуты спальня превратилась в операционную. Мощная рампа осветила постель, появились приборы и капельницы. Беппе огромным шприцом стал накачивать плечо Витьки каким-то раствором, да так, что оно увеличилось в несколько раз. Потом доктор выкрутил многострадальную конечность, что-то тошнотворно и оглушительно хрустнуло, и я понял, что с меня хватит, развернулся и ушел.

Внизу стояла Настя, или Чирчу, не знаю, как и называть это существо. Заметив, что я смотрю на нее, она низко опустила голову. Ясно, ожидает приговора. Ну что ж, получите и распишитесь.

– Во время нашего нахождения здесь и впредь, до выздоровления Виктора, я не желаю тебя видеть! Пусть он решает, как с тобой поступить! А до той поры я хочу, чтобы ты трудилась физически. Как, пусть Беппе решит. Думаю, это пойдет на пользу – дурь из головы выветрится.

– Спасибо, – пролепетала она и быстро удалилась.

Гостиная наполнилась людьми, все были заняты делом: что-то перетаскивали, устанавливали оборудование, сновали вверх и вниз по лестнице. Я посмотрел на это броуновское движение, заметил, как они меня почтительно оббегают, понял, что только мешаю. Своему другу сейчас я не могу помочь, даже морально, так что можно искупаться. Вдруг понадобится срочно сменить дислокацию, тогда и вовсе не придется пятки намочить.

Когда я вышел из дома, за мной тут же увязались четверо автоматчиков. Бдят молодцы, одобряю. Лучше перебдеть, чем недобдеть. На минуту задержавшись, я осмотрел дом-крепость снаружи. А ведь в нем не меньше десяти этажей. Странно, а со второго лестницы вверх не было, я точно помню. Еще одна загадка. В последнее время вокруг столько таинственного, что хочется чего-нибудь простого, не требующего напряжения ума – купание подходит идеально. Я показал своим спутникам плавательные движения и бросился вниз по лестнице, перепрыгивая через несколько ступеней зараз. На последнем пролете я стал сбрасывать с себя одежду и плюхнулся в соленую воду в чем мать родила. Море приняло меня, как родного, бережно подхватило и унесло по дорожке из бликов, прямо к солнцу. Я летел среди брызг, позабыв обо всем, пока мышцы не запросили пощады, но и тогда, за пределами своих возможностей, я плыл еще и еще, пока не смог пошевелить и пальцем. Полежал, подхваченный легким потоком, и, лениво пошевеливаясь, погреб к берегу. Оказалось, что я не один.

На почтительном расстоянии покачивался катер, на флагштоке которого развевался черный флаг с большим желтым кругом посередине, в центре этого золотого диска был черный квадрат. Символ напоминал старую китайскую монету. Вот, значит, какая эмблема у Лобаня.

На палубе стояли давешние автоматчики и незнакомый молодой парень, который, улыбаясь, помахал мне рукой и показал большим пальцем вниз: мол, смотри туда.

Я нырнул и увидел трех аквалангистов, двое в полном снаряжении, с ножами на икрах, с диковинными автоматами в руках. На плечах и спинах «ихтиандров» красовались эмблемы Лобаня. Третий пловец – девушка в бикини, что меня здорово смутило, но я взял себя в руки, не красна девица, в конце концов. К правому запястью нимфы был привязан черный мешок. Девушка жестом попросила приблизиться, я призывно махнул рукой и всплыл на поверхность отдышаться. Из воды вынырнула симпатичная женская головка в маске.

– Господин, наденьте маску и аппарат, если пожелаете, я покажу вам местные красоты, – на чистом русском промолвила чернявая красавица с оливковым телом, явно местная уроженка, двусмысленно указывая пальцем вниз.

Она помогла мне приладить оборудование, и мы отправились на прогулку, в царство Тритона. Кругом сновали разноцветные рыбы, повсюду причудливо изгибались диковинные кусты кораллов. Мы еще поплавали немного, но я свернул приятное путешествие, все-таки трудно наслаждаться видами, когда друг в опасности, да и размахивание мошонкой в присутствии малознакомой девушки не позволяет до конца расслабиться.

Я показал красавице наверх. Когда мы всплыли, подошел катер. На борту меня одели в белые шорты и футболку с неизменной эмблемой Лобаня. На берегу меня ожидал Беппе, со мной на пляж высадились только автоматчики, нимфа сотоварищи унеслась в синеву, оставляя пенный шлейф.

Беппе выглядел усталым, но довольным. Я спросил:

– Как он?

Доктор немедленно ответил:

– Лучше, чем был! Плечо зафиксировали, яички, надеюсь, удастся оба спасти. При более детальном осмотре установлено, что повреждения правого яичка следующие: семявыводящий проток оборван, придаток яичка деформирован, но не критично. А чтобы понять, что же, собственно, с яичком, необходимо знать общее строение этой парной железы внешней и внутренней секреции, а именно: интересующий нас орган представляет собой комплекс долек, заключенных в прочную общую капсулу и отделенных друг от друга промежуточными перегородками. Каждая долька – это несколько семенных канальцев длиной 30–40 см, плотно уложенных в общий комок. Из клеток, выстилающих их стенки, начинают развиваться сперматозоиды…

– Доктор, избавьте меня от этой лабуды, а то у меня сейчас произойдет непроизвольное выбрасывание содержимого желудка через рот из-за спазматического сокращения мышц диафрагмы[129], – не выдержал я. – Что с этим комком?!

– Уцелел, – не смущаясь продолжил доктор, – несмотря на чудовищное давление, почти без повреждений: в самый последний момент, перед тем как бедра Чирчу сомкнулись, общая капсула проскользнула чудесным образом наверх. Виктора скоро увезут в мою клинику, ему нужны особые условия для содержания. Он по-прежнему в искусственной коме, поэтому прощание не имеет смысла. Я пришел вас встретить не поэтому. Вам пора, причем срочно, изучить некоторые навыки, без которых ваше выживание будет зависеть от других… э, существ. А любая зависимость – это щель в броне. Милости прошу.

– Когда начнем? – с нетерпением спросил я: мне очень хотелось чем-нибудь заняться, любые действия отвлекают от бесконечных пугающих дум.

Доктор удовлетворенно кивнул и указал на небольшой электромобиль, припаркованный неподалеку. Через несколько минут поездки по извилистой асфальтовой дороге мы остановились у белого павильона, уютно спрятанного в зелени. Когда я вышел из экологически безвредного транспорта, то увидел, что стоящий на горе дом стал выше: его крыша раскрылась подобно картонной коробке. Оттуда вылетел вертолет и взял курс на запад. Одна загадка разгадана: в параллелепипеде сверху жилых помещений – взлетная площадка.

Внутри павильона стояли два белых кожаных кресла, по стенам висели большие зеркала и картины. Другой мебели не было. Пол и низ стен были оббиты жестью.

На картинах был изображен один и тот же сюжет: монах в оранжевых одеждах уходил прочь по заснеженному полю. Причем на каждой картине он был все дальше, а на последней монаха уже не было видно, осталась только цепочка следов.

Беппе проследил за моим взглядом и пояснил:

– Эти полотна принадлежат кисти китайского художника Тай Ху. Согласно легенде, хунвэйбины[130] осадили дом художника зимним вечером 13 декабря 1966 года. Утром следующего дня они собирались устроить свои любимые вакханалии: заставить, на их взгляд, зарвавшегося деятеля искусства извиняться перед великим народом Китая, стоя на коленях, а после избить его и отправить в тюрьму. Но на этот раз спектаклю не суждено было состояться: Тай Ху не нашли в его доме. Осталась только картина: снег и цепочка уходящих вдаль следов. До сих пор считается, что художник сбежал от врагов в собственную картину. Даже материалисты-хунвэйбины так решили, и картину сожгли. Но огонь уничтожил всего лишь вещественного сомбрэна, а здесь представлен подлинник, не имеющий цены. Саппо приказал художника и его картины спасти. Тай Ху творит и сейчас, на соседнем острове. Но, как ни приятно говорить о живописи, мы здесь для изучения другого искусства: вы должны срочно научиться противостоять Койсанат[131] и как всякий сотрудник Саппо определенного ранга – создавать сомбрэнов. Итак, главное в том и другом случае: проекция интеллектуального образа, способного воздействовать на объекты материального мира. Вы идеалист?

Я на секунду задумался. Вопрос не вызвал у меня сомнений. Мне просто вспомнился Гайдар[132]. На встрече с избирателями его спросили: «Вы верите в бога?», а он ответил: «Вообще-то я гностик[133]!» Вот это ответ, так ответ, чтобы понять надо философский словарь проштудировать. Неудивительно, что электорат отреагировал правильно – ушел за Жириновского голосовать. Но я твердо сказал:

– Да!

– Отлично, в обоих случаях это вам поможет, – продолжил наставление Беппе, – мы не успеваем углубиться в нюансы древнего искусства, поэтому попытаемся освоить азы. Даже мастеру Койсанат необходимо коснуться противника хотя бы слегка. Малейшее расстояние может исключить или исказить воздействие на организм. Самое простое средство защиты от Койсанат: нейтрализовать руки оппонента, например, ударом тяжелым предметом по пальцам или кистям. В старые времена инквизиция эффективно применяла перчатки святой Женевьевы. Но, согласитесь, в настоящее время будет крайне неполиткорректным надевать стальные предметы на любое лицо, а точнее, на конечности лица, показавшегося нам подозрительным. Поэтому вы должны следовать правилу дайме[134]. Абсолютно любой человек, который находится рядом с вами на расстоянии вытянутой руки, – реальный враг. В момент его приближения вы должны отрешиться и представить, что ваша кожа из стали, полностью, во всех точках собственного тела. Идеально, если вы создадите образ зеркальных доспехов. Лучше всего, если вы будете надевать такую одежду во всех случаях, когда вокруг вас люди. Причем, как вы совсем недавно могли убедиться, неважно, доверяете вы им или нет. Теперь перейдем к практике. Я сейчас воздействую на точку Тензо, или, по-русски, Посиди.

Беппе нарочито медленно протянул руку к моей шее. Я закрыл глаза и представил сверкающую статую, которая сидит в моем кресле. Доктор коснулся моей шеи. Как показалось, ничего не произошло.

– Теперь попробуйте встать, – предложил доктор.

Я попытался пошевелиться – безрезультатно. Доктор тут же нажал на мой затылок, и контроль над телом вернулся – я смог подняться, прошелся по комнате, с интересом рассматривая полотна китайского мастера. Представлять что-либо мне не хотелось. Ведь не только южноамериканцы рождаются усталыми, русские в чем-то на них очень похожи. Если сразу не получилось, обойдемся как-нибудь.

Беппе нахмурился:

– Мне не нравится ваш настрой, господин! Сосредоточьтесь, или я не поставлю и пфеннига на вашу безопасность.

Я расслабленно кивнул. Внезапно доктор шагнул ко мне и резко нажал большим пальцем посередине моего правого предплечья. Чудовищная боль пронзила руку и отдалась в печень, судорога заставила меня рухнуть на колени. Волна непроизвольных сокращений прокатилась по всему телу, мир вокруг утратил цвет. Во рту чувствовался вкус крови.

Беппе неторопливо протянул руку к левому предплечью и предупредил:

– Если я нажму на левую точку Пейнфулли[135], вы умрете, судорога охватит селезенку и сердце.

Боль терзала, но теперь мне страстно захотелось стать той сверкающей статуей, которую я себе вообразил несколько секунд назад. Кончики пальцев левой руки будто покрылись ртутью, сверкающая жидкость распространилась дальше, до локтя. Через минуту мое тело полностью покрылось броней. Беппе коснулся моей руки, но ничего не произошло. Я увидел, что он держит в руке гвоздь Карроха. Точно такой же торчал в моей правой руке. Я вытащил его, боль прекратилась, и, чтобы не иметь должников, вонзил орудие черной магии прямо в живот Беппе. Острие сломалось с легким звоном. Доктор одобрительно кивнул и… встал на колени.

– Господин, вы должны наказать меня, – умоляющим тоном захныкал Беппе, – я вел себя недопустимо.

Мне очень хотелось от души треснуть этого сладкоречивого садиста ногой прямо по лживой харе. Но я сдержался и шагнул к коленопреклоненному доктору, чтобы его поднять.

Беппе выбросил, буквально выстрелил, руку по направлению к моей ноге. В этот раз я не сплоховал, схватил его за кисть и резко выкрутил, ожидая услышать хруст, но мой преподаватель был полон сюрпризов: сложный кувырок – и, мы оказались лицом к лицу. Беппе улыбнулся и как ни в чем не бывало продолжил свои наставления:

– Что ж, с Койсанат на сегодня достаточно. Но зеркальный доспех должен быть на вас постоянно, скоро это войдет в привычку. Теперь перейдем к сомбрэнам, или теневикам, если по-русски. Сомбрэны должны создаваться только парами. Между творцом и его детищем неразрывная связь, причем энергия распределяется так же, как и тепло: от горячего к холодному. Только в одну сторону: от человека к сомбрэну, поэтому созданный становится все сильнее и самостоятельней. При создании двух теневиков этого не происходит. Получившийся треугольник возвращает большую часть энергии человеку, причем настоящие мастера способны настраивать второго сомбрэна как генератор и получать больше энергии, чем затрачивают на поддержание функционала фантомов. Сомбрэн всегда готов защищать своего создателя, его к этому понуждает чувство самосохранения, ведь их жизни связаны: сомбрэн без человека существовать не может. Поэтому Виктор Чирчу бросился на мой пистолет, когда ему показалось, что нашей общей знакомой грозит опасность. В полезности теневиков вы еще не раз убедитесь. А сейчас я поставил кресло особым образом, прошу вас.

Прежде чем присесть на предложенное место, я дождался, пока Беппе не отошел дальше чем на два шага и осмотрел само кресло. Не найдя ничего подозрительного, опустился на прохладную белую кожу. Прямо передо мной висело зеркало. Оно состояло из трех частей. Точно такое же находилось за моей спиной. Отражение комнаты дробилось, создавая иллюзию тоннеля, уходящего вперед и назад.

Ни меня, ни Беппе не было видно, только бесконечная анфилада пустых комнат с зеркалами и картинами на стенах. Этот лабиринт захватил меня и увлек сверканием амальгамы.

– Теперь вообразите себя стоящим в коридоре впереди и позади. Когда увидите результат, выведите обоих в комнату, представляя, как изменяется треугольник вашей с ними связи.

Сколько я ни всматривался, видел только комнату, повторенную бесконечное количество раз. Не знаю, сколько прошло времени, но настал момент, когда я уже не мог напряженно всматриваться в зеркальный коридор, и внимание мое рассеялось. Я стал разглядывать складки на оранжевом одеянии монаха, изображенного на картинах, и рассмотрел, что их количество уменьшается по мере удаления монаха от наблюдателя. Мое рассеянное зрение позволило мне увидеть все восемь картин. Внезапно я понял замысел мастера: монах не удаляется – он восходит. Вначале он близок к нам и так же грешен. Об этом говорят сто восемь[136] складок его одежды, он в начале пути. Затем, по мере удаления от нас, его несовершенства тают в последовательности, обратной геометрической прогрессии: шестьдесят четыре складки, тридцать две, шестнадцать, восемь, четыре, две и, наконец, очистившийся от грехов, совершенно мудрый, идущий исчезает из виду. Но его путь не окончен, он для нас непостижим…

В момент не свойственного для меня постижения я заметил движение теней в зеркальном тоннеле и услышал голос Беппе:

– Встаньте и повернитесь к ним лицом.

Я выполнил указание доктора и увидел двух высоких парней забавного вида. Один – с бритой головой и в оранжевом одеянии буддийского монаха, второй был одет, как гайдук из отрядов Симона Петлюры. Они были похожи друг на друга и на меня как три капли воды. Я с удовольствием разглядывал новоявленных близнецов: крепкие и симпатичные парни стояли передо мной. Сомбрэны отрешенно смотрели сквозь меня, но встали между мной и Беппе, закрывая меня от него своими широкими спинами.

– Прикажите им что-нибудь, – предложил доктор.

На ум ничего дельного не приходило: упасть-отжаться? Не то. Кажется, фашист недобитый желал наказания?

Сомбрэны кинулись на Беппе, повинуясь мысленному приказу, но преподаватель древних искусств был начеку. Монаху он выдохнул в лицо короткое «Хри!»[137], а за спиной гайдука взмахнул выхваченным из рукава ланцетом. Оба моих теневика исчезли.

– Неплохо! – похвалил Беппе, пряча ланцет в рукав. – Кстати, если рассечь связь между сомбрэном и его хозяином, действует не хуже заклинания. Правда, инструмент должен быть правильным. Думаю, на сегодня достаточно.

Я кивнул, день выдался долгим и утомительным. Беппе уловил мое настроение и мигом домчал до черной коробки козьей тропой. Там парни в камуфляже накрыли мне немудреный стол. Я наскоро перекусил овощами с мясом и отправился в отведенную мне комнату на втором этаже.

Пенал три на пять метров с маленьким стальным умывальником, душевой кабинкой, больше похожей на стальной кокон дезактиватора[138], складная армейская койка, железная тумбочка, такое у меня теперь жилище. Не пентхаус, но все, что нужно, есть. С удовольствием сполоснулся в «дезактиваторе», с наслаждением повалился на кровать. Уснул на лету.

Тьма и голос: «Все общемировые религии объясняют события реальной жизни как противостояние добра и зла. Человек постоянно должен делать выбор между своей звериной (природной) сущностью и божественным началом (стремлением к свету, трансцендентному счастью). Достижение стремления к правильной модели поведения верующих приходит через запреты, изложенные в виде духовных кодексов. Нарушения таких кодексов объявляются греховными. Понятия греха закреплены в духовных текстах и проповедях известных религиозных деятелей. Грех – извращение человеческого естества вследствие отпадения от бога, впадение человека в противоестественное (нижеестественное) состояние, беззаконие как нарушение нормы (закона, порядка) человеческого бытия, определенного богом. Слово грех – перевод с греческого, буквально означает промах или непопадание в цель. За этот промах следует расплата в жизни следующей (загробной или вновь воплощенной), а иногда и в настоящей. Список грехов достаточно обширный, но может быть распределен на группы: смертные (то есть непростительные), грехи тяжкие (могут быть прощены), грехи, не влекущие жесткого наказания (обязательно прощаются во время любого очистительного ритуала). Смертные грехи (убийство, насилие, блуд, колдовство, ересь, богоборчество и т. д.) наносят душе человека рану, которая не позволяет следовать божьему промыслу. Только полное отречение от смертного греха и непрерывное покаяние может облегчить участь такого нарушителя. Грехи тяжкие, чаще всего просто заблуждения, которые человек ставит наравне с законами божьими и общечеловеческими (сребролюбие, гордость, уныние, печаль, чревоугодие и т. д.), если не имеют тяжких последствий и не приводят к смертным грехам, могут быть прощены через покаяние, деятельное раскаяние и молитву. Грехи мелкие, совершенные без умысла (отвлечение во время молитвы, несоблюдение правил поведения в храме и т. д.), искупаются исповедью.

Таковы общие черты религий, но есть и принципиальные различия. Проповедники буддизма считают, что в результате реинкарнаций (новых рождений) душа получает новый шанс на спасение, а чтобы идущий понял и принял путь к свету, каждое новое рождение будет легче и счастливее, если он не накопил грехов, или тяжким и невыносимым, если карма[139] отягощена. Иудаизм, христианство и мусульманство реинкарнацию не признают и считают, что выбор между добром и злом возможно сделать только в одной земной жизни, другого шанса не будет. Далее рай или ад».

Глава 24

Ждите, вам – ПП

Свет за веками приятно гладил глаза: неяркий, рассеяный. Я поднял розовые шторки и обозрел окружающее меня пространство. Нынче это была светлица моего славенского дома. Рядом над вязаньем дремала Беляна. Я потихоньку выбрался из кровати, но половицы скрипнули под моей огромной ногой, отчего ключница проснулась. Беляна заохала и замахала на меня руками:

– Не вставайте, молодой господин, лекарь сказал – лежать вам надо.

– Мошенник твой лекарь, – громыхнул я, упиваясь мощью собственного голоса, – тащи одежду и квасу.

Спрашивать ее о событиях той ночи в княжеских палатах глупо, я и не стал. Велел подать тарантас, выпил квасу и полетел по улицам Славена в густеющих сумерках: без памяти я пролежал весь день.

Осетр встретил меня приветливо, хотя вид у него был усталый: мешки под глазами, взгляд загнанного зверя, подрагивающие руки. Воевода заметил, что я его разглядываю, и вдруг предложил:

– А давай на рушниках[140] тягаться.

Я не понял, о чем идет речь, но догадался, что воевода предлагает соревнование, ну что же – старому размяться просто необходимо, вон какой хмурый.

– Давай, да смотри не рассыпься! – запустил я шпильку под толстую шкуру Осетра.

Тут же гридни притащили грубые холщовые полотенца, убрали все со стола. Мы с Осетром взгромоздились на темные дубовые доски, уперлись ступнями друг в друга, в каждую руку взяли по полотенцу. Что делать, мне гридни подсказывали, да я и так сообразил. По сигналу начали тянуть, одновременно нажимая ногами и отклоняя корпус.

Старый вояка тянул, как «Кировец», а может, и сильнее, но я не поддавался, хотя бедра и спина немели от напряжения. Настал момент, когда я уже чувствовал, что моя «пятая точка» отрывается от столешницы, и усилил тягу, стиснув зубы и ругаясь на чем свет стоит. Раздался оглушительный треск, и оба полотенца разорвались, не выдержав напряжения. Под хохот болельщиков Осетр и я разлетелись в разные стороны. Я перекувыркнулся через голову и встал на ноги, воевода тяжело грохнулся на пол, но тут же вскочил, улыбаясь.

Потирая ушибленный локоть, Осетр протянул мне руку, которую я с удовольствием пожал. Воевода зыркнул на смеющихся гридней, их как ветром сдуло. Посерьезнев, указал мне на деревянный стул с высокой резной спинкой.

– Спасибо, Василий, потешил! А теперь садись, поговорить надо… Тебя Михайло Вострый опросить рвется, а я хочу, чтобы ты вначале все мне обсказал: как там все было?

Я рассказал, что помнил: про зеленолицего козла, про дым. Про бумагу от водяников в конце прибавил.

Осетр внимательно слушал, отправил гонца, чтобы бумагу для кириков из моего дома привез, помолчал и с трудом произнес, как будто слова причиняли боль:

– Когда ты алебардой по полу грохнул, гридни сбежались, да поздно: Никодим уже не дышал, но дело свое сделал: Роман невредимым остался. Кстати, зайди потом к княжичу, он просил. Зеленомордого никто, кроме тебя, не видел, но умники наши следы темной ворожбы повсюду вокруг тебя и Никодима нашли. По всему выходит, из Жории пакостят. Что с этим делать – ума не приложу! Сам-то как думаешь?

А думал я про своего напарника – не разглядел в нем ни отваги, ни самопожертвования, вообще ничего, кроме непрезентабельной внешности – как ТТ[141], честное слово. Осетр еще подлил масла в огонь:

– Никодим урода ранил, и серьезно: там лужа целая черной крови натекла! Знать бы, как ему это удалось!

Чувство вины заставило спросить:

– Когда похороны?

Осетр удивленно поднял бровь:

– Вроде вы не особенно ладили?

– Но и врагами не были, хочу проститься, – буркнул я, – в Жорию ехать надо, козла зеленомордого прямо в Июрзе утопить, да и дело с концом.

– Верно ты, Василий, говоришь, но путь туда через Восточный лес и Дикое поле лежит. Там от степняков-ковыльников ступить некуда: мрассу, кеценеги, кайсаки, кубаи, гузторки, с гор тавазцы и чихи захаживают – их всех как будто мать сыра земля извергает, как болото комаров.

– Ничо, лес прошли и поле перейдем, – возразил я, – только туда малым отрядом соваться нечего – проглотят, как цапля лягушонка. Тут сотен пять, а то и тысяча – конный отряд надобен; ежели мрассу или там кеценеги наедут – скажем, посольство, дескать, союз заключать, мелких же, кубаев или тыринцев, – в капусту, чтоб неповадно было. Что скажешь?

Воевода помолчал, хмыкнул:

– Дело говоришь! Проводника бы нам толкового, знатока степных обычаев, а лучше и вовсе – ковыльника!

– Эх, был у меня такой, да в степь со своими подался, – посетовал я, – рано Улдуса отпустил, пригодился бы еще.

– Да ты погоди сетовать, щас мы ему весточку состряпаем, мигом долетит.

Осетр открыл окно, развернулся задом, потужился и оглушительно пернул, протяжно, очередью. Вот, значит, как шептуна запускают!

– День-два – жди ответа! – проговорил воевода, отдуваясь и закрывая окно. Весть ковыльник твой, скорей всего, тебе и отправит. Иди готовься к дороге дальней, а я к князю с докладом.

Я поспешил к княжичу, хотелось его увидеть. Особой любви к детям я не испытывал, но было в Романе что-то притягательное, что заставляет останавливать взгляд на человеке даже среди толпы. Княжич – особенный мальчик. Не зря погань на него ополчилась, ждут его великие свершения.

Возле палат княжича дежурил Тве, который горячо пожал мою руку, но внутрь не пустил: только по приказу князя. После происшествия все изменилось: теперь комната Романа стала серебряной клеткой в буквальном смысле. Тускло поблескивающие белые прутья по стенам и потолку, дверной проем закрыт решетчатой дверью, снабженной запором изнутри.

На многочисленных лампадах – подставки для ладана. Белый дым клубился, расползался по комнате, проникал в коридор, щекотал в носу. Я чихнул, по палатам отозвалось эхо. Роман вздрогнул, оглянулся, подошел к дверям. В покрасневших глазах не было слез, жесткие складки залегли возле рта, на похудевших щеках появились овраги, в руке блеснул клинок. Передо мной стоял маленький воин, готовый к сражению, без страха и сомнений. Но, увидев меня, Роман радостно улыбнулся, снова показался беззаботный маленький мальчик, но быстро спрятался за новым суровым лицом. Княжич сказал:

– Дядя Вася, я рад, что ты жив! А дядя Никодим… – Роман сморщил лицо, и казалось, вот-вот заплачет, но юный воин сумел собраться и продолжил почти ровным голосом: – Я не знал, что священник может быть таким смелым. Дядя Никодим не видел эту козломордую тварь, но я показал ему рукой. Тогда дядя Никодим брызнул в его сторону святой водой. Демон задымился, и дядя Никодим смог рассмотреть его очертания. Тогда он бросился на рогатого с молитвой: «Да воскреснет бог, да расточатся врази его…» – и вонзил в пузо поганому свой крест так, что черная кровь демона брызнула во все стороны. Но козел отломил свой рог и ударил дядю Никодима прямо в глаз. Но дядя Никодим нажал на крест сильнее, и демон взвыл, полезли дымящие кишки…

Роман говорил, а его остановившийся взгляд, зрачки внутрь, сквозь меня снова видел кошмар, который недавно пришлось пережить. Теперь уже никогда княжич не будет прежним. За одну ночь мальчик стал мужчиной и воином. И за украденное детство виновные ответят. Direct intentus, Et iratus est per se intentum[142], кто совершит зло с прямым умыслом – повинен смерти. И зеленое рыло, и присные его. Всех ждет расплата, никто не избежит кары в День Гнева.

Я начинаю крестовый поход на Июрз. Огонь, дым и ужас ждут всех, кто сеет зло.

Глава 25

Не любо – не слушай, а врать не мешай

Сейхун Скотоложцев-Булщитер:

Вот, дорогой читатель, если тебе удалось прорваться через весь этот бред, то полагаю, только ради полного разоблачения всей этой чуши, которое немедленно и воспоследует.

Собственно, здесь подлежит анализу не литературное произведение, а некое неумелое попурри из всяческих произведений литературы, кинематографа и т. д. Подобно старшекласснику конца восьмидесятых автор развешивает над своим письменным столом вырезки из газет, журналов и любимых книг, при этом пытаясь убедить нас, что именно последовательность этой расклейки и есть творчество. Дескать, постмодернизм: мы не цитируем, мы отсылаем.

Нет, батенька, нет, дорогой мой, это не постмодернизм. Это плагиат, причем автор не мелочится, оттягивая банальные цитаты у целых направлений литературы. Например, первое путешествие героя в иную реальность происходит из зимы в лето, что очень распространено в среде русскоязычных авторов фэнтези, и это как раз можно понять, поскольку основная масса этих самых авторов проживает в местностях, говоря языком героев предложенного произведения, «где даже летом холодно в пальто». Остальное же нагромождение героев и событий напоминает попытку смешать все самые вкусные ингредиенты для создания самого вкусного блюда на земле. Но, как водится в таких случаях, желаемого эффекта не наступает. Вместо самого вкусного блюда на земле получается бурда, некий винегрет с кокосовым ликером.

Попытка впрячь в одну телегу коня и трепетную лань заканчивается лебедью, раком и щукой. Или, как пошутил бы автор: когда лебедь щуку раком или как-нибудь еще, столь же тонко.

Предложенное вниманию читателя, с позволения сказать, произведение, не называть же его, уподобляясь автору, умственной блевотиной или химией сознания, не выдерживает никакой критики.

Весь этот салат из Белянина, Толкиена, Свифта, Кастанеды и им подобных, с претензией на юмор, действительно вызывает улыбку, но улыбку ироничную, это смех над автором, который, видимо, отождествляет себя со своим то двухметровым, то шестиметровым героем. Но на самом деле, исходя из неровности стиля, автор – то маленький, то очень маленький, если принимать за критерий его размер как писателя.

Искушенный читатель в этих неровностях видит интеллектуала-теоретика, совершенно незнакомого с реальной жизнью, эдакого прыщавого, полного комплексов дрочилу-графомана. И если бы не история с милиционерами, я бы так и подумал. Но здесь, приходится признать, по обмерам и фото автор действительно крупный грязноватый мужчина неопределенного возраста и рода занятий. Но, несмотря на внушительные размеры своего тела, этот, с позволения сказать, писатель – настоящий пигмей в мире великого искусства, имя которому – литература.

Какую сюжетную линию ни возьми, какую фразу или афоризм ни проанализируй, обязательно всплывут более ранние и более удачные аналоги. Хочется прямо-таки сжечь данную книгу как вреднейшую и пиратскую копию всей поп-культуры так называемого постсоветского пространства. Согласитесь, должны же быть какие-то вещи, которые не подвергаются ревизии или упоминаются всуе.

Роман «Ни слова правды» вызывает эмоции резко негативные, заставляет желать прихода тирании или диктатуры, ибо только в таких условиях возможна НАСТОЯЩАЯ цензура. О, это времена власти истинных ценителей и ревнителей чистоты слова, жеста или образа. Здесь нет места сколько-нибудь некачественному проявлению творческого духа, все будет замечено и искоренено.

Нельзя, конечно, не заметить, что зачастую это ведет к созданию чересчур классических, может, даже академических произведений. Но ведь это то, что в наше время необходимо. Хочется увидеть дядю Ваню в сюртуке, а Сирано де Бержерака в камзоле (если говорить о театре), а в литературе хочется увидеть героев, говорящих языком обычных людей, простые истории со счастливым концом. Пусть наконец все люди нашей страны заговорят на языке Толстого, Чехова и Достоевского со страниц романов о светлом и прекрасном, о борьбе добра со злом, о любви – о чем угодно. Но чтобы без скоморошества, без парафраз и экивоков, без англиканских троллей, эльфов и прочей бредятины.

Похоже, мы переживаем период упадка в искусстве, особенно в литературе, и опус, нами обсуждаемый, яркое тому подтверждение.

Остается верить, что придет очищающая буря и каленым железом вытравит недоучек и графоманов, сотрет в порошок бредни и гумус, выдавленный исключительно ради денег, и вознесет русскую, или, как сейчас принято говорить, русскоязычную, литературу на небывалые высоты.

Ответ автора:

Конечно, можно было бы оставить без ответа всю эту ностальгирующую по имперской цензуре кренотен[143], но есть же какие-то вещи, если пользоваться слогом вышеприведенного оратора! – вот правильное слово. Так и вижу его брызжущим слюной на симпозиуме под названием «Решения XXV съезда партии силами советских писателей – в жизнь». Но шалишь: кончилось ваше время. К добру или к худу – предмет отдельного исследования страниц эдак на пятьсот-шестьсот. И то неизвестно, раскроется ли тема. Интересно другое, как работает опция: «кричать по ветру «да, режиму», одновременно поджав хвост и поскуливая «нет». Ведь, согласитесь, это и физически непросто, а уж о моральных деформациях Биота, а человеком я подобных особей величать отказываюсь, можно только догадываться. Итак Биот[144], остро ощущая конъюнктуру момента, становится защитником прошлых достижений, к которым относился в иное время по-иному, ибо тогда надо было так. Вот откуда это мистическое знание, как надо или как не надо. В общем, «мудрец живет анахоретом, держа по ветру нос при этом»[145]. При этом когда Биот критикует, он не пытается проанализировать текст и объяснить, что же, собственно, не так. Он самозабвенно топчет ненавистное ему творчество, призывая вмешаться власть и народ. Для чего? А чтобы не было в творчестве недозволенного. А кем? Непосредственно Биотом! Я против, я не приемлю. Я! Я! Я! При этом Биот в случае лично к нему обращенного вопроса непременно сошлется на некие слои, слоты и классы, интересы которых он, дескать, представляет. Интересно, кто его на это уполномочил? Сам Биот! Прекрасно! В таком случае вы, батенька, выражаете свое собственное мнение, и не более того. Тогда с каленым железом осторожнее. В свою очередь, рекомендую вам оставить в покое искусство и заняться политикой. Там ваши несомненные дарования будут к месту. А искусство, кроме искуса, несет свободу, умное, доброе, вечное. Иногда через странные формы, которые суть поиск, и вышеприведенное произведение яркий тому пример.

Примечания

1

Джонатан Свифт. «Путешествие Гулливера».

2

Побочка – побочный эффект (жарг.).

3

ОТИЗ – отдел труда и заработной платы.

4

ОТК – отдел трудового контроля.

5

Монотония – нервное заболевание, при котором человек под действием постоянно повторяющихся звуков или событий засыпает.

6

Б. Акунин.

7

Малятки – малыши (укр.).

8

Кессонка – кессонная болезнь. Случается у водолазов и моряков-подводников при резком всплытии (погружении).

9

Зеленомордый – «Маска» в исполнении Джима Керри.

10

Метать фарш – блевать (жарг.).

11

Перефразированное известное выражение Сократа: «Я знаю, что ничего не знаю, но другие и этого не знают».

12

Слова Микки из фильма «Большой куш» Г. Ричи.

13

Слова мишки из фильма «Варвара-краса, длинная коса» А. Роу.

14

Правило – в данном случае кол.

15

Шрэк – голливудский зеленомордый урод. Что у них там другого цвета не бывает? Или это реклама валюты?

16

Мистер Серый – мистер Грей из «Ловца снов» Стивена Кинга. Вот она истинная причина спасения Земли, а вовсе не гомосексуальный акт мистера Грея с мистером Дадицом.

17

У тибетских монахов есть такое упражнение: сидя на льду замерзшего озера, они разогревают энергией свои тела и сушат простыни, отполосканные в проруби.

18

Софт – программное обеспечение.

19

Локалка – локальная сеть компьютеров, а не чрезмерное лакание водки или самогона.

20

Себастьян Пирейра – негодяй и пират Негоро из «Пятнадцатилетнего капитана» Ж. Верна.

21

Здесь уже следует вмешаться: согласно милицейскому протоколу от 14 ноября 2010 года за номером 1789, «на место происшествия прибыло четыре экипажа». То есть не более шестнадцати человек, если считать еще милиционеров срочной службы, которые и вызвали подкрепление, всего – 19 человек. Вот так – ври, да не завирайся. Кроме того, о применении газа в протоколе – ни слова.

22

Немец – немой (русск.)

23

Трымай – держи (укр.)

24

Оселедец – клок волос на лысой башке, за которую хохлы и получили свою кличку. Кацап (если кто не знает) – ответная погремуха русских за бороду, как цап (козел).

25

Серьгу в левом ухе носили единственные сыновья в семье, если у них были сестры. Единственный ребенок в семье носил серьги в обоих ушах. Это чтобы при выборе казаков на опасное задание, сразу ясно было – нет серег, значит, братья-сестры есть. При команде – равняйсь – сразу видно.

26

Поболтать за семечками – несерьезный разговор (жарг.).

27

Иггдрасиль – мировое дерево в германо-скандинавской мифологии – исполинский ясень (или тис), в виде которого скандинавы представляли себе вселенную.

28

Второй, потому что от первого растет.

29

Если эльф долго так просидит, больше трех суток, возврата нет, не захочет в человеческое состояние возвращаться. Но, слившись с деревом, может иногда говорить или вместе с деревом двигаться – отсюда истории о живых деревьях – энтах. Так они и сгинули – стали лесом.

30

Лошади и собаки чуют лесных стражей, могут предупредить.

31

«Убить Билла». К. Тарантино «Кунфу панда». М. Осборн, Д. Стивенсон.

32

Халк – зеленомордый голливудский урод из одноименного фильма (см. сноску про Шрэка).

33

А. Данте.

34

Сустуга – застежка плаща.

35

Здесь вновь нужны пояснения автора: этот, с позволения сказать, «писатель», обнаруживает полную юридическую неграмотность, совершенно очевидно: офицер имеет в виду, что задержать гражданина разрешается на срок три часа, до выяснения личности, а если гражданину не предъявлено обвинения в преступлении или правонарушении, задерживать его далее нет оснований.

36

Патанжали – индийский йог.

37

Десница – правая рука (слав.).

38

Шуйца – левая рука (слав.).

39

Синтез анабиоза и ступора.

40

Скачок – разбойное нападение.

41

Знепритомнить – потерять сознание (псевдоукр.).

42

Стрясти лампочку – причинить сотрясение мозга.

43

Дамаскет – шелковая ткань с металлическим шитьем, чаще серебряным или золотым.

44

Автор не несет ответственности за ответ Азамата, он дикарь и ретроград. Женщина не зверь какой-нибудь, а человек.

45

Первоначально эта загадка – про велосипед: беру обеими руками и сую между ногами, пять минут потеешь, а потом балдеешь.

46

Гудрякши – хорошо, просто прекрасно (мрас.).

47

Зикреджи – загадка (мрас.).

48

Фех – лошадь (мрас.).

49

Почтовая марка.

50

Мыши.

51

Ежик несет яблоко.

52

Короткие и широкие.

53

Лик Христов на черном поле.

54

Кустодия (здесь) – отряд вооруженных людей (лат.).

55

Евангелие от Матфея, 6:24.

56

Бигбадабум – так Лилу из «Пятого элемента» Люка Бессона называла взрыв.

57

Здесь – нагрудный знак в виде большой фигурной пластины с цепью, надевался на шею, до винта или английской шпильки еще не додумались.

58

Там какая-то войнушка была между ангелами из-за того, что Люцифер сел на божественный трон в отсутствие бога (?), а бог, видимо, в домино играл (намек на фильм «Догма» Кевина Смита). Когда хозяин трона вернулся из командировки (или отпуска), Люцифер так просто расстаться с властью не пожелал, призвал присных поклоняться ему. Среди ангелов произошел раскол, и после этой размолвки бог низверг Люцифера и компанию в мир, где их пристроил к делу сами знаете кто.

59

Вальпургиева ночь – ночь с 30 апреля на 1 мая.

60

История мутная, кто-то явно помог младенцу покинуть мир людей, но вот силы света или свои же – демоны, поди разбери.

61

Кэмпбелл Р. Макконнелл, Стэнли Л. Брю. Экономикс, т. 1. – Баку: Азербайджан, 1992.

62

Фильм К. Тарантино. Главную героиню фильма запаковали в гроб и закопали, но она разбила крышку и выкарабкалась наверх сквозь толщу земли.

63

Шлях – да дорога это, дорога, на украинском и старославянском, ранее объяснял ведь.

64

Бунчук – древко с шаром или острием на верхнем конце, с конским хвостом и двумя серебряными кистями, служившее в старину знаком власти.

65

Литания – краткая молитва.

66

Это начало прекрасной дружбы (англ.). «Черная кошка белый кот» Э. Кустурицы.

67

Базлать – кричать (жарг.).

68

Из фильма «Рожденные революцией». Г. Кохан.

69

Далее МиМ – для экономии места, да и вообще много чести.

70

Столица местных варягов.

71

Столица местных греков.

72

Хозяин порога юрты – мрассу верят, что любой порог имеет волшебные свойства и наступить на порог чужого дома – тяжкое оскорбление хозяину. Поэтому у знатных мрассу есть хозяин порога, его обязанность – охранять порог господина. У султана хозяин порога – это еще и судья.

73

Так заведено у мрассу: если судья сказал три раза – «да», значит, правда за тем, кто говорит. (Бархударова правда, ст. 1).

74

Пардус – гепард (древнеслав.).

75

Тавлеи – шахматы.

76

Бра́тина – сосуд для питья, предназначенный, как указывает и само название, для братского, товарищеского пития; братина имела вид горшка с покрышкой; была медной или деревянной и большей частью величиной с полуведерную ендову.

77

В нашем каноне это история про Нильса: «Чудесное путешествие Нильса Хольгерссона по Швеции» (швед. Nils Holgerssons underbara resa genom Sverige) – сказочная повесть, написанная Сельмой Лагерлеф.

78

Кличка команды сборной по футболу, страну указывать не буду, она общеизвестна.

79

Чупака́бра (исп. chupacabras от chupar – «сосать» и cabra – «коза», дословно – «сосущий коз», «козий вампир») – неизвестное науке существо, персонаж городской легенды. Согласно легенде, чупакабра убивает животных (преимущественно коз) и высасывает у них кровь.

80

Беовульф, когда сражался с Гренделем, разделся, чтобы уравнять шансы, Грендель ходил в чем его демоница-мать родила.

81

Данкар – эльфийский травяной чай.

82

Апсу – кельтская богиня пресной воды,

83

Дуир – дуб (кельт.), здесь – вождь.

84

Инкуб – демон, искушающий женщин.

85

Асфодель – растение с большими белыми цветами. Его называли копьем короля, и оно служило символом богини Персефоны, символом смерти и пищей мертвых.

86

Ничего, Бадян духом будет, монжу очень сильно надо.

87

Жбан имеет в виду монаду Готфрида Вильгельма Лейбница, который считал, что монады – это живые духообразные единицы, из которых все состоит и кроме которых ничего в мире нет.

88

Кокоша – слово-гибрид от кокаина и наркоши (черт.).

89

Сейчас отмоем, ясно будет! (леш. или искв. рус.)

90

Инорас – представитель иной расы.

91

Авоська – плетенная из нитей сумка, популярная в советское время: она легко складывалась и хорошо растягивалась. Свое название получила от русского «авось» и символизировала надежду купить дефицит. Дефицитом назывался любой товар, который отсутствовал на полках магазинов в обычное время, а иногда выбрасывался в свободную продажу (совок.).

92

Дед наш Монжа! Ты принес! Земля-небо (деревья) лечит. (рус. леш.)

93

Стражи, отпустить надо! (рус. леш.)

94

Еще двадцать искать надо! (рус. леш.)

95

Оaken shit – дубовое дерьмо, ошибся Василий по неграмотности, правильно: oaken shild – дубовый щит.

96

ПП – плакали подарки, или пьяный плакат, или… ну в общем, ПП, он и в Африке ПП. (воен.)

97

Пат (фр. – pat, итал. – patta – «игра вничью») – положение в шахматной партии, при котором сторона, имеющая право хода, не может им воспользоваться, так как все ее фигуры и пешки лишены возможности сделать ход по правилам, причем король не находится под шахом.

98

Вольтрон – трансформирующийся гигантский робот и название аниме-сериалов и серии комиксов про него. Впервые появился на экранах в 1980-х годах в Японии в сериалах «Hyakujuu-ou Golion» (яп. 百獣王ゴライオン Хякудзю: о: ГоРайон, Повелитель сотни зверей Голион/ПятиЛев) и «Kikou Kantai Dairugger XV» (яп. 機甲艦隊 ダイラガ—XV Кико: Кантай Дайрага: Фифути: н). Затем появилась американская версия: Вольтрон, защитник Вселенной и т. д.

99

Да врет он все, нет такой игры, сам выдумал.

100

Столица – сто лиц, название, по мнению автора, устаревшее и не отражает нынешнего множества жителей главного города нашей великой Родины.

101

Слова Тони из фильма «Большой куш» Гая Ричи.

102

От испанского sombre – тень.

103

ПЗРК – переносной зенитно-ракетный комплекс.

104

Это место очень похоже на Россию.

105

Чемоданчик Генриха – аптечный чемоданчик Генриха Григорьевича Яго́ды (имя при рождении – Енох Гершенович Иегуда (7 [20] ноября 1891 года, г. Рыбинск Ярославской губ. – 15 марта 1938 года, Москва) – советский государственный и политический деятель, один из главных руководителей советских органов госбезопасности (ВЧК, ГПУ, ОГПУ, НКВД), нарком внутренних дел СССР (1934–1936), генеральный комиссар государственной безопасности. Был известен своими знаниями в области фармакологии и химии, никогда не расставался с аптечкой и реактивами.

106

ДЭЗ – дирекция по эксплуатации зданий, распространенное название управляющей компании.

107

Похожий метод применял господин Рогожин из «Даун-хауза». Р. Качанов, И. Охлобыстин.

108

Tugjobs – работать душителем (Букв. англ.).

109

Ноосфера Вернадского – ноосфе́ра (греч. νόος – разум и σφαῖρα – шар) – сфера разума; сфера взаимодействия общества и природы, в границах которой разумная человеческая деятельность становится определяющим фактором развития (эта сфера обозначается также терминами «антропосфера», «биосфера», «биотехносфера»).

Ноосфера – предположительно новая, высшая стадия эволюции биосферы, становление которой связано с развитием общества, оказывающего глубокое воздействие на природные процессы. Согласно В.И. Вернадскому, «в ноосфере существует великая геологическая, быть может, космическая сила, планетное действие которой обычно не принимается во внимание в представлениях о космосе… Эта сила есть разум человека, устремленная и организованная воля его как существа общественного».

110

Gott mit uns (нем.) – Бог с нами.

111

Meine Ehre heißt Treue (нем.) – моя честь зовется верность (девиз «СС»).

112

Мультфильм «Легенды перуанских индейцев Мочика». М. Родионов, Ю. Березкин, В. Валуцкий.

113

Куй – жареная морская свинка (перуанск.).

114

Писко – виноградное бренди, право называться родиной которого оспаривают между собой Перу и Чили.

115

К. Воннегут. «Завтрак для чемпионов».

116

Тролли называют их бьернене, по-нашему вроде медведюли.

117

УГиКС – Устав гарнизонной и караульной службы Вооруженных сил Российской Федерации.

118

УГ – унылое говно (фольк.).

119

Свояченица – сестра жены (рус. нар.). Наркоманы тут ни при чем, нар. – значит народный.

120

Исторической наукой принято считать основателем Оптиной пустыни покаявшегося разбойника Опту. Кто-то считает, что Опта был простым грабителем, кто-то – отважным казаком, нападавшим на отряды монголо-татар. Но суть – не в этом. Кем бы ни был Опта, он решил принести покаяние и оставить суетную жизнь. Его душа, возгоревшись пламенем любви к господу, пожелала уединиться в глухом лесу на берегу реки Жиздра. Говорят, что сначала Опта срубил себе келью, затем построил храм и, собрав несколько других монахов, утвердил здесь монашескую жизнь. Существует предание, что Опта молился на образ Иисуса Христа, перед которым стояла незажженная свеча. Через двадцать лет молитв свеча зажглась чудесным образом, и Опта понял, что господь его простил.

121

Брат Жбана.

122

Вывести гуся – привести убедительные доводы (жарг.).

123

Дюковская лестница – Потемкинская лестница в Одессе.

124

Траволатор – эскалатор без ступеней.

125

Супрематизм (от лат. supremus – наивысший) – направление в авангардистском искусстве, основанное в первой половине 1910-х годов К.С. Малевичем. Являясь разновидностью абстракционизма, супрематизм выражался в комбинациях разноцветных плоскостей простейших геометрических очертаний (в геометрических формах прямой линии, квадрата, круга и прямоугольника). Сочетание разноцветных и разновеликих геометрических фигур образует пронизанные внутренним движением уравновешенные асимметричные супрематические композиции.

126

Дмитрий Федорович Устинов (17 (30 октября) 1908, Самара – 20 декабря 1984, Москва) – советский политический и военный деятель. Маршал Советского Союза (1976). Дважды Герой Социалистического Труда (1942, 1961), Герой Советского Союза (1978), министр обороны СССР (1976–1984). Член (1952–1984) и секретарь (1965–1976) ЦК КПСС, член Политбюро ЦК КПСС (1976–1984). Доктрина Устинова – стратегия, направленная на вооружение ракетных войск в Европе ракетами малой дальности, то есть фактически планирование локальной ядерной войны в Европе.

127

Не отражайся никогда! (демон.).

128

Чирчу – болтун (демон.).

129

В просторечии – рвота.

130

Хунвэйбины (hо́ngweìbīng, «красные охранники», «красногвардейцы») – члены созданных в 1966–1967 годах отрядов студенческой и школьной молодежи в Китае, одни из наиболее активных участников Культурной революции.

131

Койсанат – тыкать пальцем.

132

Гайдар Егор Тимурович – известный экономист, директор Института экономики переходного периода (1990–1991, 1992–1993, 1995–2009). Бывший сопредседатель предвыборного блока и партии СПС (2001–2004), соруководитель общественного блока «Правое дело» (1997–2001), председатель партии «Демократический выбор России» (1994–2001), депутат Государственной Думы первого и третьего созывов. С 1992 по 1993 год был советником президента РФ по вопросам экономической политики. Бывший заместитель председателя правительства РСФСР (1991–1992) и исполняющий обязанности председателя правительства Российской Федерации (1992), глава «правительства реформаторов», автор «шоковой терапии» и либерализации цен. Умер 16 декабря 2009 года.

133

Гностицизм (от греч. gnosticos – «познавательный») – это религиозно-философское учение, возникшее в I–II вв. на почве объединения христианских идей о божественном воплощении в целях искупления, иудейского монотеизма и пантеистических построений языческих религий – античных, вавилонских, персидских, египетских и индийских. В основе гностицизма лежит мистическое учение о знании, достигаемом посредством откровения и тем самым указывающем человеку путь к спасению. Гностицизм учил о сокровенной и непознаваемой сущности первоначала, проявляющего себя в эманациях – эонах. Этим эманациям противостоит материя, источником которой является демиург – особое творческое начало, лишенное, однако, божественной полноты и совершенства. Борьбе греховной, отягощенной злом материи с божественными проявлениями гностики посвящали целые трактаты мистико-мифологического и философского характера, носившие дуалистическую форму.

134

Дайме – (букв. «большое имя») – крупнейшие военные феодалы средневековой Японии. Если считать, что класс самураев был элитой японского общества X–XIX веков, то дайме – это элита среди самураев. Самураи низшего звена – госи, асигару и т. д. – не могли находиться вооруженными в одном помещении с дайме. Такой чести были удостоены только хатамото, но и они не могли приближаться к дайме ближе расстояния вытянутой руки с мечом.

135

Пейнфулли – painfully – болезненно (англ.).

136

Сто восемь – число человеческих грехов в буддизме, 108 воплощений Будды, до полного освобождения, 108 брахманов, присутствовавших при рождении Будды.

137

Хри – развейся (демон.).

138

Дезактиватор – шлюз, в котором обеззараживают защитный костюм человека, пришедшего из пораженной химическим оружием или радиацией местности.

139

Ка́рма, Ка́мма (санскр. करम, пали kamma – «причина-следствие, воздаяние», от санскр. करमन karman IAST – «дело, действие, труд») – одно из центральных понятий в индийских религиях и философии, вселенский причинно-следственный закон, согласно которому праведные или греховные действия человека определяют его судьбу, испытываемые им страдания или наслаждения. Карма лежит в основе причинно-следственного ряда, называемого сансарой, и применяется в основном для понимания связей, выходящих за пределы одного существования. В различных индийских религиях даются слегка отличающиеся друг от друга философские толкования понятия кармы. Закон кармы осуществляет реализацию последствий действий человека, как положительного, так и отрицательного характера, и, таким образом, делает человека ответственным за свою жизнь, за все те страдания и наслаждения, которые она ему приносит. Результаты, или «плоды кармы», называют карма-пхала. Действие закона кармы охватывает как прошлые, так и будущие жизни человека. Деятельность, совершаемая человеком в освобожденном состоянии мокши, не производит плохой или хорошей кармы.

140

Рушник – полотенце (старорус.).

141

ТТ – телка тупорылая.

142

Direct intentus – прямой умысел, Et iratus est per se intentum – с прямым злым умыслом (лат.).

143

Хренотень – только на французский манер.

144

Биот – особь любого вида и пола.

145

И. Губерман.

Content

Ульян Гарный
Ни слова правды

Глава 1 Введение перорально

Глава 2 Славен будь, синий путь

Глава 3 На Москве-реке городок стоит, а на улицах – окольничие

Глава 4 Что здесь, что там – везде бедлам

Глава 5 Где леса, там чудеса

Глава 6 Пакет спасения

Глава 7 Чужая душа – загадка

Глава 8 Здесь тебе не там

Глава 9 Поездка за город – всегда весело

Глава 10 Незваный гость лучше, чем мрассу

Глава 11 Цена победы

Глава 12 Перед пиром надо совершить подвиг, чтобы не было мучительно больно за напрасно выпитое пойло

Глава 13 Восточный лес, мелюзга и гидроудар

Глава 14 Черножопая любовь

Глава 15 Колючий шар

Глава 16 Фомор, лешие и другие звери

Глава 17 Навьи дети и гости из будущего

Глава 18 Лесная стража

Глава 19 Там же, но не те же

Глава 20 Иных уж нет, а те далече

Глава 21 В лесу не дома, а дома не лучше

Глава 22 Почетный караул, а по нечетным – бухать

Глава 23 Оргазм – дело индивидуальное

Глава 24 Ждите, вам – ПП

Глава 25 Не любо – не слушай, а врать не мешай

Примечания