Андрей Расторгуев

Атака мертвецов

Я, ниже поименованный, обещаюсь и клянусь Всемогущим Богом пред святым его Евангелием в том, что хочу и должен Его Императорскому Величеству, своему истинному и природному Всемилостивейшему Великому Государю Императору Николаю Александровичу, Самодержцу Всероссийскому и законному Его Императорскаго Величества Всероссийскаго Престола Наследнику, верно и нелицемерно служить, не щадя живота своего, до последней капли крови, и все к Высокому Его Императорскаго Величества Самодержавству, силе и власти принадлежащия права и преимущества, узаконенныя и вперед узаконяемыя, по крайнему разумению, силе и возможности исполнять.

Его Императорскаго Величества Государства и земель Его врагов, телом и кровию, в поле и крепостях, водою и сухим путем, в баталиях, партиях, осадах и штурмах и в прочих воинских случаях храброе и сильное чинить сопротивление и во всем стараться споспешествовать, что к Его Императорскаго Величества верной службе и пользе государственной во всяких случаях касаться может.

Об ущербе же Его Величества интереса, вреде и убытке, как скоро о том уведаю, не токмо благовременно объявлять, но и всякими мерами отвращать и не допущать потщуся и всякую вверенную тайность крепко хранить буду, а предоставленным надо мною начальникам во всем, что к пользе и службе Государства касаться будет, надлежащим образом чинить послушание и все по совести своей исправлять и для своей корысти, свойства, дружбы и вражды против службы и присяги не поступать, от команды и знамя, где принадлежу, хотя в поле, обозе или гарнизоне, никогда не отлучаться; но за оным, пока жив, следовать буду и во всем так себя вести и поступать, как честному, верному, послушному, храброму и расторопному солдату надлежит. В чем да поможет мне Господь Бог Всемогущий.

В заключение же сей моей клятвы целую слова и крест Спасителя моего. Аминь.

(Воинская присяга на верность службы Царю и Отечеству)

Глава 1. Война!

Ранним утром второго августа[1], когда Буторов еще крепко спал в своей комнате в родном имении, наслаждаясь безмятежностью прохладного ветерка, лениво шевелившего тяжелые портьеры на открытых настежь окнах, к нему бесцеремонно ворвался Прохор, матушкин управляющий.

– Барин! Николай Владимирыч! – заполошно закричал он с порога, не удосужившись даже постучать, что совершенно не было похоже на всегда предупредительно вежливого и спокойного старика. – Идите сейчас же вниз. Там со станции нарочный прискакал, вас требует. У него телехрамма срочная. Вам адресованная…

Не тратя времени на одевание, Буторов, как был в пижаме, сунул ноги в тапочки и быстро направился к лестнице.

– Да куды ж вы раздетый? – Прохор подхватил халат и накинул барину на плечи. На ходу Николай надел его в рукава, запахнулся и завязал пояс.

Сердце учащенно билось. Нет сомнений – что-то произошло.

В гостиной маменька. Во взгляде тревога.

– Сережа… – только и смогла сказать, поведя рукой в сторону посыльного.

Пожилой дядька скромно топтался у дверей и мял в руках картуз. Стеснялся, наверно, своей запыленной одежды. Шутка ли, восемнадцать верст проскакать от станции до хутора.

Мужик покряхтел, прочищая горло.

– Здравия желаю, барин. Имею поручение от почтмейстера передать лично в руки господину Буторову Николаю Владимировичу срочную телеграмму.

– Я Буторов. Где телеграмма?

Достав из картуза сложенный вчетверо листок, посыльный протянул его Николаю.

Тот взял, нетерпеливо развернул, пробежал глазами…

В телеграмме говорилось, что Главное управление Красного Креста вызывает его в Петербург по мобилизации. Еще полтора года назад Николая включили в списки предполагавшихся на случай войны уполномоченных Передовых отрядов для помощи раненым. И вот этот день настал.

Война.

Ее давно ждали.

К ней готовились, прекрасно понимая, что австро-сербский нарыв, особенно быстро начавший нагнивать после убийства эрцгерцога Фердинанда, вот-вот лопнет. Европа замерла в ожидании, еще лелея надежду, что ее не зальет людской кровью, но… Непримиримость австрийской короны, превратившей смерть своего принца в повод для развязывания военного конфликта, свела эти надежды на нет. Всю ответственность за убийство бедного Франца, ставшего разменной фигурой в большой политической игре, Австрия возложила на Сербию, предъявив ей ультиматум с требованиями, оскорбляющими национальное достоинство сербов.

Это не на шутку всполошило Россию, заставив сопереживать родному по крови народу. С одной стороны, возмущало нанесенное австрийцами оскорбление. С другой – была боязнь, что Государь всея Руси, славный своим безграничным миролюбием, останется в стороне, отдав братскую державу врагам на растерзание.

Долгожданный ответ Сербии восприняли в России с восторгом. Люди, не скрывая слез умиления, читали о том, что сербы ни в коем разе не причастны к убийству и все же, несмотря на это, готовы исполнить требования ультиматума. Разумеется, лишь те из них, которые не затронут ее суверенитета. В то время казалось, что тучи, сгустившиеся над маленькой славянской страной, непременно должны рассеяться. Но Австрия не уступала, продолжая настаивать на публичном унижении сербов, заручившись поддержкой бряцающей оружием Германии. С таким союзником за плечами она вполне могла пойти на крайние меры. И пошла, начав бомбить Белград.

Российская общественность заволновалась. Все как один хотели помочь маленькому государству. Протянуть руку помощи братской стране, защитив ее от произвола. Но что предпримет Государь? Думает ли он так же, как его верноподданные, или позволит сербам в одиночку отбиваться от хищного, охочего до крови зверя?

И вот в пятницу 31 июля 1914 года был опубликован Приказ о всеобщей мобилизации. У россиян это вызвало настоящую бурю восторга.

Перед Зимним дворцом и на площади перед Казанским собором собрались толпы народа. Все кричали «ура», скандировали патриотические лозунги, размахивая российскими флагами. Летели вверх шляпы и картузы. Смешались в едином воодушевлении аристократы и простолюдины. Весело хохотали, утирая слезы умиления, возносили хвалу Государю да обнимались, лобызая друг друга…

Только в самом дворце было не до веселья.

Между русским и германским императорами продолжался тяжелый, напряженный разговор по телеграфу. Утром Николай сообщил кайзеру:

«Мне технически невозможно остановить военные приготовления. Но пока переговоры с Австрией не будут прерваны, мои войска воздержатся от всяких наступательных действий. Я даю тебе в этом мое честное слово».

И теперь читал ответное послание Вильгельма:

«Я дошел до крайних пределов возможного в моем старании сохранить мир. Поэтому не я понесу ответственность за ужасные бедствия, которые угрожают теперь всему цивилизованному миру. Только от тебя теперь зависит отвратить его. Моя дружба к тебе и твоей империи, завещанная мне моим дедом, всегда для меня священна, и я был верен России, когда она находилась в беде, во время последней войны. В настоящее время ты еще можешь спасти мир Европы, если остановишь военные мероприятия».

Вздохнув, Николай отложил злополучный листок.

«Лицемерие… Лицемерие во всем. Эх, Вильгельм, Вильгельм. Ты же хочешь эту войну. Ты ее добьешься. Но зачем так стремишься обелить себя в глазах общества? И ради этого поливаешь меня грязью? Тоже мне друг…»

Император отмахнулся от грустных мыслей и посмотрел на Сазонова[2].

– Что еще, Сергей Дмитриевич?

– По переговорам с Англией, Ваше Величество. Наше предложение изрядно удивило вчера берлинский кабинет. Сэр Эдуард Грей[3] просит внести в него ряд поправок. Я осмелился включить их без возражений с нашей стороны. Как известно Вашему Величеству, нам жизненно необходимо привлечь на свою сторону английское общественное мнение. Только в этом случае можно будет хоть что-нибудь сделать для сохранения мира. Прошу ознакомиться.

Министр извлек из папки исписанный лист и протянул царю. Тот вяло махнул рукой:

– Сделайте одолжение, прочтите сами.

– Слушаюсь. – И Сазонов, откашлявшись, начал читать: – «Если Австрия согласится остановить продвижение своих армий на сербской территории и, если, признавая, что австро-сербский конфликт принял характер вопроса, имеющего общеевропейское значение, она допустит, чтобы великие державы обсудили удовлетворение, которое Сербия могла бы предложить правительству Австро-Венгрии, не умаляя своих прав суверенного государства и своей независимости, Россия обязуется сохранить выжидательное положение».

– Хорошо, – немного подумав, произнес Николай. – Давайте подпишем.

Быстрый, размашистый росчерк пера.

– А что германский посол? – продолжил император.

– По-прежнему твердит, что Германия всегда была лучшим другом России. Просил передать: «Пусть император Николай согласится отменить свои военные мероприятия, и спокойствие мира будет спасено». Испрашивает аудиенцию у Вашего Величества.

– Пригласите его в Петергоф.

– На какое время?

– Не заставляйте ждать. Пусть прибудет немедля. Укажем Германии на значение средств к примирению, которые ваше, Сергей Дмитриевич, предложение, дополненное сэром Эдуардом Греем, еще предоставляет для почетного улаживания конфликта.

Эта встреча состоялась. Николай принял Пурталеса[4] приветливо. Но стороны не пришли к согласию. На том и распрощались.

А уже в одиннадцать часов вечера германский посол объявился в Министерстве иностранных дел. Сазонов незамедлительно принял его и был огорошен, услышав сразу после приветствия:

– Если в течение двенадцати часов Россия не прервет своих мобилизационных мер как на германской, так и на австро-венгерской границе, вся германская армия будет мобилизована.

Посмотрев на часы, которые показывали двадцать пять минут двенадцатого, посол добавил:

– Срок окончится завтра в полдень.

Не дав Сазонову сделать какое-либо замечание, он вдруг с жаром заговорил дрожащим от нетерпения голосом:

– Согласитесь на демобилизацию! Согласитесь демобилизоваться!

Сохраняя спокойствие, хоть и был крайне изумлен, министр ответил:

– Я могу только подтвердить вам то, что сказал его величество император. Пока будут продолжаться переговоры с Австрией, пока останется хоть один шанс на предотвращение войны, мы не будем нападать. Но нам технически невозможно демобилизоваться, не расстраивая всей нашей военной организации. Это соображение, законность которого не может оспаривать даже ваш штаб.

Отчаянно жестикулируя, немецкий посланник ушел ни с чем.

На следующий день он не появился в Министерстве ни в двенадцать, ни в час, ни в два… Сазонов терпеливо ждал, понимая, что встреча все равно состоится. Лишь в пять часов вечера ему доложили о звонке Пурталеса в канцелярию, в котором тот сообщил, что ему необходимо безотлагательно увидеться с министром…

«Вот и все!» – с обреченностью подумал Сазонов.

Не было никаких сомнений – Пурталес приедет объявлять войну. Иллюзий на этот счет министр не питал. История сделает очередной крутой поворот. Кровавый поворот к безумной бойне. Осталось лишь терпеливо дождаться германского посла.

Спустя два часа граф Фридрих фон Пурталес вошел, заметно волнуясь. Невысокий, щуплый старик с ухоженной, собранной в клин седой бородой и коротко стриженными волосами. Он заметно сдал за эти дни. Казался много старше своих лет. Словно высох еще больше, хоть и старался держаться с достоинством. Красный, с распухшими глазами, он задыхающимся от волнения голосом начал:

– Господин министр, от имени германского правительства я уполномочен испросить, согласна ли Россия дать благоприятный ответ на нашу ноту от 31 июля сего года?

Нота. Даже смешно. По сути, это самый настоящий ультиматум.

Выдержав паузу, Сазонов ровно проговорил:

– Нет, господин посол. Но, хотя объявленная общая мобилизация и не может быть отменена, Россия не отказывается продолжать переговоры с целью изыскания мирного выхода из создавшегося положения.

Граф потупился. Его волнение достигло апогея. Вынув подрагивающей рукой из кармана сюртука сложенную бумагу, он еще раз подчеркнул:

– Надеюсь, вы понимаете, насколько тяжкими будут последствия, к которым может привести отказ России согласиться на требование Германии об отмене мобилизации?

– Вполне, господин граф. Но наш ответ вы уже получили, – твердо и спокойно заявил Сазонов.

Было видно, что посол глубоко расстроен. Задыхаясь, он с трудом выговорил:

– В таком случае немецкое правительство поручило мне вручить вам данный документ. – С этими словами Пурталес дрожащими руками протянул бумагу, добавив: – Его величество император, мой августейший монарх, от имени империи принимает вызов и считает себя находящимся в состоянии войны с Россией.

Сазонов понял – старик пытается оправдать хотя бы себя. К чести графа надо заметить, что этот немец не был фанатичным милитаристом и сторонником непременного развязывания войны, в отличие от своего императора, кайзера Вильгельма. Но щадить его Сазонов не собирался.

Еще не читая ноту, он обронил:

– Вы проводите здесь преступную политику. Проклятие народов падет на вас.

Развернув лист, министр начал громким голосом декламировать объявление войны. И вдруг с изумлением увидел, что текст имеет два варианта прочтения. Второй указан в скобках. Например, после слов «Россия, отказавшись воздать должное…» написано: «(не считая нужным ответить…)» И дальше, после слов «Россия, обнаружив этим отказом…» стоит: «(этим положением…)» Вероятно, в таком виде документ пришел из Берлина, когда немцы еще не знали, как поведут себя русские. То ли по недосмотру, то ли по ошибке переписчика оба варианта оказались вставлены в официальный текст. А это значило: какие бы действия ни предприняла Россия, помимо предательства Сербии, войны все равно не избежать. Армии приведены в готовность. Оружие заряжено и нацелено. Осталось лишь дать команду «пли!».

Пораженный Пурталес молча стоял с несчастным видом, даже не пытаясь что-то пояснить. Закончив чтение, Сазонов поднял глаза, внимательно посмотрел на графа. Покачав головой, повторил:

– Вы совершаете преступное дело!

– Мы защищаем нашу честь! – осипшим голосом возразил посол.

– Ваша честь не была задета. Вы могли одним словом предотвратить войну. Вы этого не захотели. Во всем, что я пытался сделать с целью спасти мир, я не встретил с вашей стороны ни малейшего содействия. Но существует божественная справедливость!

Вид у графа стал совсем уж потерянный.

– Это правда… – ответил глухо Пурталес и бездумно зашарил по кабинету рассеянным взглядом. – Существует божественное правосудие… Божественное правосудие!

Бросив еще несколько непонятных фраз, весь дрожа, он приблизился к окну справа от входной двери. Оперся на подоконник. Постоял так, глядя на Зимний дворец. И вдруг разрыдался, будто дитя.

Плачущий старик. Какое жалкое зрелище.

Вздохнув, Сазонов подошел к послу. Пытаясь привести в чувства, слегка похлопал его по спине.

– Вот результат моего пребывания здесь! – обреченно бросил Пурталес, резко повернулся и внезапно кинулся к двери, которую с трудом отворил непослушными руками. На выходе пробормотал: – Прощайте, гер Сазонофф! Прощайте!..

В приемной он столкнулся с французским послом по фамилии Палеолог, больше напоминающей название какой-нибудь ученой специальности. Миновав его, поспешил поскорее покинуть министерство. Ну да, ему ведь еще собираться в дорогу. Все посольство вывозить…

Сазонов поманил удивленно поднявшего бровь Палеолога. День пока не кончился. Предстояло много чего сделать. На сегодня посол Англии Бьюкенен[5] испросил аудиенцию у императора, желая передать ему лично в руки телеграмму своего монарха. В ней, насколько знал Сазонов, король Георг призывал Николая к миролюбию и умолял не оставлять попыток избежать всеевропейской бойни. Правда, с момента передачи Пурталесом ноты об объявлении войны эта просьба запоздала. Впрочем, император, как бы там ни было, примет Бьюкенена сегодня вечером, в одиннадцать.

* * *

С отъездом посыльного в усадьбе Буторовых начало твориться нечто невообразимое. Все бегали, суетились, кричали. Во дворе кудахтали куры, шарахаясь от метавшихся людей, лаяли собаки, даже кони в стойлах беспокойно ржали. В доме все вверх дном. Маменька с помощью девок и мужиков развила бурную деятельность – по большей части бестолковую. Николай никогда бы не подумал, что в усадьбе живет столько разного люда. Впрочем, это могло и показаться. Немудрено, если постоянно кто-то мельтешит перед глазами. Поймешь ли, один и тот же человек раз десять пробежал мимо тебя или все время разные?

Стараясь не обращать внимания на устроенный маменькой большой переполох, Буторов подозвал Прохора:

– Вели конюху запрячь коляску.

– Загулял конюх-то, барин, – виновато вздохнул старик. – Ишо позавчерась на свадьбу к племяшке отпросился. Да запил, видать…

– Тогда сам запрягай. Мне на станцию к первому поезду поспеть надобно.

– Один момент, барин. Счас все будет, барин, – затараторил Прохор, пятясь к выходу.

Николай уже собирался прикрикнуть, чтобы подогнать нерасторопного старика, но тот вдруг выскочил на улицу. В окно было видно, как управляющий опрометью кинулся через двор в сторону конюшни.

Даже стыдно стало за свое желание наорать. Прохор всегда старался угодить и Николаю, и матушке, и отцу, когда тот был еще жив. Не перечил, не привередничал. Да все, кто прислуживал в доме, вели себя, в общем-то, так же, изо всех сил выказывая усердие. Почему Буторов и не любил подолгу задерживаться у родителей. Претила ему эта рабская, отдающая затхлостью веков атмосфера. Казалось бы, давным-давно Александр-освободитель отменил крепостное право. Чего крестьянам пресмыкаться? Но холоп, живший так веками, еще долго будет спину гнуть. Одного закона мало. Требуется сломать психологию раба, его собачью привычку служить господину…

Размышляя, Николай тихо поднялся в комнату и начал паковать вещи. Управился быстро. Много ли ему надо? Всем необходимым обеспечит армия. Из своего взял только в дорогу две рубахи на смену, носки, полотенце, мыло, бритву, носовые платки да исподнее про запас.

Все уместилось в один саквояж. С ним и спустился в гостиную, держа перекинутый через руку пиджак.

Увидев сына, уже собранного в путь, маменька расплакалась. Пришлось ее успокаивать, убеждая, что медлить нельзя. Коль скоро началась война, всем, в том числе и Николаю, нужно поспешить в свои части.

– Подождал хотя бы, пока Нюша курицу доготовит, – не сдавалась мать. – Возьмешь с собой. Будет чем в дороге перекусить.

– Ну что вы такое говорите, мама! Отечество уже, наверно, с врагом сражается, а вы просите меня дома сидеть в ожидании приготовления какой-то курицы. Там люди гибнут…

Ох, ляпнул, не подумав. Сентенция о гибнущих людях – явный перебор. Мать снова ударилась в слезы, припав к сыновьей груди. Рубашка Николая тут же намокла. Придется, похоже, менять ее раньше времени. Ай ладно. По дороге обсохнет…

Прохор с места взял в карьер. Крыльцо родного дома быстро удалялось, а с ним и провожающие. Впереди всех стояла заплаканная матушка, из чьих объятий сын еле вырвался, и, не переставая, крестила его, пока коляска не выехала за ворота. Доведется ли встретиться вновь?

Николаю стало грустно. Всю дорогу до станции он ехал молча. Не разговаривал и Прохор. Знай себе погонял каурую. Лишь прибыв на место, произнес, подавая саквояж:

– Прощевайте, барин. Простите, коли что не так было…

Лицо виновато-печальное, а в глазах поблескивают слезы. Того и гляди скатятся по морщинистым щекам в заросли седых бакенбард.

– Прощай, Прохор. Не поминай лихом. Присмотри за матушкой.

– Не беспокойтесь, Николай Владимирыч, уж я пригляжу.

Поддавшись внутреннему порыву, Николай обнял старика. Тот все-таки всхлипнул и утер набежавшую слезу.

Подхватив саквояж, Буторов решительно зашагал к зданию станции.

Обыкновенно тихая и немноголюдная, сейчас она представляла собой самое настоящее вавилонское столпотворение. Превеликое множество разношерстного народа, чуть меньше половины которого в военной форме. Снуют взад-вперед, громко переговариваются. Кто-то провожает кого-то, прощаясь и желая удачи. Оживленное движение, нервозная суета.

Первого поезда еще нет, но на станцию то и дело прибывают воинские эшелоны. Отстучат неторопливо колесами по стыкам рельсов, обдадут клубами пара да чадом сгорающего в топках угля, а после, не задерживаясь, покатятся дальше, на запад. И мелькают перед глазами вагоны, забитые солдатами да лошадьми, платформы с пушками, парками да автомобилями.

Их столько, что кажется, будто война, едва начавшись, тут же и кончится.

На перроне лишь о том и судачили. Мыслимое ли дело устоять маленькой Австрии против этакой силищи? Никто, в том числе и Буторов, не сомневался, что войну России объявила именно Австрия.

– Да говорю же вам, не с австрияками воюем, а с германцами, – с жаром доказывал солидной паре богатых с виду мужчин пожилой краснолицый усач в ладном коричневом костюме и такого же цвета котелке. – Вот. Извольте сами убедиться.

Он достал какую-то газету, развернул, тыча пальцем в нужные строки.

Германия? Как же так? Эта новость ошеломила. При чем здесь немцы, когда весь сыр-бор из-за претензий Австрии к сербам?

Чем больше людей узнавало правду, тем громче становился негодующий гул на перроне. Люди возмущались и возносили хулу на немцев, ничуть не стесняясь в выражениях.

– Понятно теперь, кто хотел войны? – продолжал человек в котелке. – Не мы, русские. И даже не Австрия. Но Германия! Этот вечно голодный зверь, жаждущий людской крови. Кайзер Вильгельм скинул, наконец, маску святости, показав свое истинное лицо. Мир узрел в нем кровавый оскал волка.

– Неслыханно! – ахали внимательные, до глубины души возмущенные слушатели. – Это ж надо, так ненавидеть Россию, чтобы придраться к нашей любви к сербам и навязать нам войну. Вот ведь воистину дьявольское отродье!..

– Тем более мы должны немедленно, не жалея живота своего, оградить маленькую Сербию от ополчившихся монстров. Чего бы нам это ни стоило!

– Полностью с вами согласен, дорогой вы мой. Дайте пожать вашу руку…

В поезде, на других перронах и полустанках во время коротких остановок в пути следования разговоры вокруг вероломства Германии не утихали. Наоборот. Чем ближе к Петербургу, тем волнительнее и четче виделся патриотический подъем населения. Людей захлестнул национальный порыв, подхватил и понес, будто гигантское цунами, все больше набирая силу.

В самом Петербурге манифестации шли уже несколько дней. В них участвовали все, от мала до велика, люди самых разных слоев общества, разного достатка и совершенно отличных взглядов. Их объединяли общая боль с братским народом Сербии, любовь к своей Родине, а еще вспыхнувшая вдруг ненависть к вероломному врагу, посмевшему угрожать России оружием…

* * *

Огромный Георгиевский зал, что тянется вдоль набережной Невы, собрал порядка пяти тысяч человек. Все придворные в блестящих торжественных одеждах. Лишь офицеры гарнизона в походной форме, словно сразу после службы собираются убыть на фронт. Посреди зала престол, на который поместили чудотворную икону Казанской Божьей Матери, принесенную сюда из парадного храма на Невском проспекте. Когда-то перед ней долго молился фельдмаршал Кутузов, прежде чем последовать за своей армией в Смоленск.

Слева от алтаря сам император с семьей и приближенными.

– Мсье Палеолог, – обратился он к французскому послу, – прошу занять место рядом с нами, чтобы мы в вашем лице могли публично засвидетельствовать уважение верной союзнице, Франции.

В полной тишине посол встал возле Николая. Почти сразу же началась литургия, взорвав благоговейное молчание громогласными песнопениями.

Все крестятся. Император делает это с наибольшим усердием. На бледном челе печать неподдельной глубокой набожности. Рядом, высоко держа голову, напряженно замерла императрица Александра Федоровна. Ее восковое лицо с лиловыми губами и застывшим взглядом кажется неживым.

Но вот закончились молитвы, и дворцовый священник торжественным голосом начинает читать манифест царя народу. В нем и простое изложение событий, приведших к войне, и призыв к патриотизму, и обращение за помощью к Всевышнему, а также другие фразы о терпении, единстве и стремлении победить…

Французского посла на сегодняшнее объявление манифеста пригласили через Сазонова.

– Вы единственный иностранец, допущенный к этому торжеству как представитель союзной державы, – доверительно сообщил министр.

– Что ж, жребий брошен… – вместо благодарности устало пробормотал Палеолог.

Он уже забыл, когда нормально высыпался. Эта неделя далась нелегко. Посольство работало днем и ночью, практически не смыкая глаз. Посол не спал сам и не давал спать другим. Досталось и подчиненным, и правительству во Франции во главе с президентом. Благо все прекрасно понимали ситуацию, активно содействуя. И вот результат – общая мобилизация французской армии. Телеграмма с приказом пришла сегодня, в два часа ночи.

Сазонов о ней, конечно же, знал. Он ухмыльнулся, заметив:

– Доля разума, которая управляет народами, столь слаба, что и двух недель, как суждено было нам убедиться, вполне хватит, чтобы вызвать всеобщее безумие.

– Да, да… – покивав, согласился посол, а после задумчиво произнес: – Не знаю, Сергей Дмитриевич, как история будет судить нашу с вами и Бьюкененом дипломатию, но… Мы втроем имеем полное право утверждать, что добросовестно сделали все от нас зависящее, чтобы спасти мир от войны, не соглашаясь, однако, принести в жертву два других блага, еще более ценных. Это независимость и честь Родины…

Манифест дочитан. Священник умолкает.

Императору подносят Евангелие. Николай поднимает над ним правую руку, обводит взглядом зал. Он серьезен и сосредоточен. Медленно, подчеркивая каждое слово, начинает говорить:

– Офицеры моей гвардии, присутствующие здесь! Я приветствую в вашем лице всю мою армию и благословляю ее. Я торжественно клянусь, что не заключу мира, пока останется хоть один враг на родной земле!

По залу разносится оглушительное «ура!». Не умолкает сразу, а растет, ширится. Вскоре порожденный приветственными криками неистовый шум вылетает на улицу и возвращается вдруг, многократно усиленный толпой, что собралась вдоль набережной.

Дядя царя, Великий князь Николай Николаевич, главнокомандующий русскими армиями, внезапно хватает Палеолога в охапку и целует, едва не раздавив его в медвежьих объятиях. Все происходит столь быстро, с обычной для Великого князя стремительностью, что посол ничего не успевает сообразить. А тот уже кричит во всю мощь своих легких:

– Да здравствует Франция!

И со всех сторон грохочет подхваченное тысячами голосов:

– Да здравствует Франция! Да здравствует Франция!!!

Император направляется к выходу. Слава богу! Посол не без труда прокладывает путь следом.

Площадь буквально забита народом. Бескрайний людской океан с колышущимися на нем в тесноте кораблями из флагов, знамен, икон, портретов царя. При появлении вышедшего на балкон императора толпа, сняв шапки, начинает петь «Спаси, Господи, люди твоя». И вдруг все как один встают на колени.

Этот потрясающе трогательный момент рождает ком в горле Палеолога. Он видит блеск облагораживающих слез на глазах молящихся, всеми клетками тела впитывая тот высокий порыв, что объединил и привел сюда этих людей.

– Хватило бы только нам выдержки, – слышится позади негромкое бормотание Сазонова.

Вечно этот скептик все портит. Чуть повернув голову, посол вполголоса произносит через плечо:

– В эту минуту для них царь действительно есть самодержец, отмеченный Богом. Военный, политический и религиозный глава своего народа, неограниченный владыка душ и тел.

Глава 2. На фронт

Волна всеобщего патриотизма захлестнула и Буторова.

У него была возможность поступить в военную школу для подготовки к экзамену офицера. Но в такой момент, когда каждый готов хоть сейчас надеть форму и, взяв оружие, идти сражаться на фронт, это казалось кощунственным.

Махнув рукой на офицерское звание, Николай остался в Красном Кресте.

Его назначили начальником Передового отряда для помощи раненым. В подчинении Буторова оказались три врача, семь студентов-медиков, две сестры милосердия и сто тридцать санитаров. Парк отряда состоял из тридцати шести санитарных двуколок и четырнадцати транспортных повозок. Немалое хозяйство, нормальную работу которого необходимо еще наладить. Люди не обмундированы и пока не притерлись друг к другу, транспорт не опробован, фуража для лошадей нет. Требовалось получить медикаменты, оружие, инвентарь, униформу, довольствие… А времени мало. Надо спешно готовиться к отъезду на фронт.

Николай с головой ушел в заботы – масштабные, с непременной беготней по различным инстанциям, и помельче. Последних, как обычно бывает, навалилось особенно много. Поначалу справлялся с превеликим трудом, но когда подобрал себе помощников, дело быстро пошло на лад, и в середине августа отряд выехал из Петербурга.

В поезде Буторов достал запечатанный сургучом конверт, который вручили ему перед самой отправкой. Покрутил в руках, разглядывая оттиски Красного Креста и Военного ведомства.

– Ну же, вскрывай, – горячо зашептал Сашка Соллогуб, друг и однокурсник по Александровскому лицею, волей счастливого случая попавший к Буторову в подчинение.

Само собой, Соллогуб и стал одним из первых помощников. Его же Николай назначил своим заместителем. Не из-за дружбы, а потому, что Сашка показал себя толковым организатором, и помощь его в нелегком и новом для Буторова деле руководства санитарным отрядом была неоценимой.

– Да подожди ты, – шикнул на друга. – Сказано было: «Вскрыть в пути следования».

– Но мы почти едем. Погрузились ведь.

– Потерпи…

Терпения обоим едва хватило, чтобы дождаться, когда состав тронется. Переломив сургучную печать, с радостным трепетом заглянули в пакет. В нем обнаружился аккуратно сложенный лист с коротким, по-военному лаконичным распоряжением.

– Значит, так, – медленно, с расстановкой говорил вполголоса Николай собравшимся вокруг него помощникам. – Нам надлежит выгрузиться в Вержболове. Потом, нагнав штаб Первой армии, поступить в распоряжение генерала Ренненкампфа, ее командующего.

– Выходит, мы еще можем застать военные действия! – чересчур громко воскликнул несдержанный Сашка, но на это никто не обратил внимания.

Мысль, что война не успеет закончиться без их участия, радовала и одновременно волновала всех, будоража разгулявшееся воображение.

В приподнятом настроении прошла вся дорога вплоть до выгрузки. Ликование не покидало и после, когда двигались в походной колонне по идеально ровному, хорошо утрамбованному шоссе между симметрично высаженными деревьями, похожими одно на другое, будто близнецы. А какая гордость распирала Буторова при переходе границы Восточной Пруссии, вообще не передать словами.

Люди в отряде, судя по всему, испытывали схожие чувства. Проезжая обгорелыми улицами прусских городов, каждый санитар или врач старался держаться в седле или в двуколке с наибольшим достоинством, на какое только был способен. Радовались, словно дети малые, видя разбитые артиллерией дома или местных жителей, торопливо снимавших шляпы при появлении русских.

Стояли теплые, солнечные деньки. Ехать было приятно. Ласкали глаз яркие, весело отливающие светом, культурно ухоженные и разделенные аккуратными оградками поля, что простирались вокруг. Фермы с уютными домиками под красными черепичными крышами утопали в зелени. Вся эта красота умиротворяла, навевая праздничное настроение. В то же время манили неизвестность, предчувствие всяческих лишений и воображаемых опасностей, которые неминуемо подстерегают на войне. Сколько впечатлений, сколько разнообразных чувств! Вот она, полноценная жизнь, наполненная всем тем, чего так не хватало в скучные мирные времена.

Грудь распирало приятным волнением. Николаю было только в радость избавиться вдруг от порядком поднадоевшего размеренного прозябания в уездном городке, затерянном в необъятной Российской империи. А будущее рисовалось в одних лишь игриво-розовых тонах…

Неподалеку от города Гумбинена[6] остановились на привал рядом с какой-то виллой. Внешне она смотрелась вполне уютно, и Буторов не удержался, чтобы не заглянуть внутрь.

Всегда интересно увидеть, как живут другие люди. К тому же не у себя на родине, а в чужой стране. Любопытство разобрало и Соллогуба, поэтому пошли вдвоем.

– Чей это дом? – спросил Сашка у пожилого пруссака, проходившего мимо с теленком на длинной веревке.

– Лейтенанта Кунце, герр офицер, – почтительно поклонился тот, сняв шляпу.

– Понятно, немец, – презрительно протянул друг.

Внутри вилла оказалась безжалостно разгромлена. Видно, что хозяева собирались в явной спешке, захватив с собой лишь самое необходимое. По всем комнатам валялись разбросанные письма, фотографии, белье, игрушки, одежда, посуда, различная домашняя утварь.

Посреди гостиной напоминанием о безмятежной жизни стоит разбитое фортепиано. Паркетный пол вокруг, словно выпавший снег, устилают груды бумаг. В основном это нотные листы. Тихо шуршат, приподнимаясь, потревоженные сквозняком, а то и переворачиваются лениво…

Носком сапога Буторов поддел какую-то карточку. Поднял ее. На изображении эта же комната, только уютно обставленная, в полном убранстве. За фортепиано, еще вполне целехоньким и не утратившим своего полированного блеска, сидит славная пухленькая девчушка лет шести. Надула губки, пробуя, видимо, разобрать ноты. Другая девочка, чуть постарше, стоит рядом и наблюдает.

Контраст между тем, что было, и тем, что видели сейчас, был так разителен, что Николай тут же поделился впечатлением, показав карточку Соллогубу:

– Смотри. Вот как раньше здесь было.

Помощник без особого энтузиазма скользнул по ней взглядом.

– Бабство, – бросил весьма воинственно и, потеряв к вилле всяческий интерес, направился к выходу.

* * *

Вслед за Буторовым в одном из многочисленных эшелонов, что в спешном порядке перебрасывали семимиллионную русскую армию к западной границе, отправился на фронт и Борис Николаевич Сергеевский. Незадолго до объявления войны он, будучи офицером Генерального штаба, получил назначение в Финляндию, в штаб 22-го армейского корпуса, и, не мешкая, выехал в Гельсингфорс.

Неопытного, совершенно не знающего всех нюансов новой для него работы, Сергеевского в самый разгар мобилизации с головой затянула штабная рутина. Он буквально погряз в ничуть не уменьшающемся день ото дня бумажном потоке разного рода приказов, распоряжений, планов, наставлений, докладных…

Требовалось довести штаты всех частей и учреждений до предусмотренной военным временем численности. Заново сформировать новые, о которых до этого никто и слыхом не слыхивал, для чего призвать находящихся в запасе солдат и офицеров и переместить их к местам службы. А еще нужны лошади, которых надо принять у населения на сборных пунктах по военно-конской повинности, осмотреть, выбрать и направить куда следует. Значит, туда необходимо вовремя прислать приемные комиссии с командами нижних чинов. Чтобы перевезти запасников и взятых лошадей. В нужное время на нужных станциях должны находиться поездные составы и паровозы. А еще что люди, что животные всегда хотят кушать. То есть требовалось организовать довольствие. Ко времени прибытия их в части там должны быть готовы жилые помещения и конюшни. Вновь принятых на службу людей нужно обмундировать, вооружить и немедля начать обучение, ведь находясь в запасе, они кое-что подзабыли, а о многих нововведениях и вовсе не ведают. Лошадей надо приучать к их будущей работе, а некоторых вообще объезжать заново, поскольку они, вероятнее всего, никогда не знали упряжи.

Сколько мелких предварительных договоренностей между всевозможными органами военной и гражданской власти нужно было соблюсти, чтобы правильно работала колоссальная машина единовременной мобилизации всех российских вооруженных сил!

В придачу к этим несоизмеримым по размаху объемам работы штаб корпуса дополнительно решал вопросы обороны побережья, мостов и других сооружений на важных в военном плане железнодорожных путях. Отнимало время и постоянное отслеживание ситуации на шведской и норвежской границах. Еще прибавилось хлопот с гражданским управлением края, переподчиненного с введением военного положения командиру корпуса. Нерусское население, особенности его законодательства, сношения с флотом – все это лишь осложняло работу, выпавшую на долю Сергеевского в те исключительно тяжелые дни.

Да, почти весь труд по проведению мобилизации лег на его плечи. Немного позже, правда, прибыл еще один офицер – причисленный к Генеральному штабу штабс-капитан Земцов. Но тот, совсем недавно вышедший из строевых командиров, еще меньше разбирался в службе штаба. Вот они вдвоем и впряглись в эту лямку. «Вы же генштабисты, – сказало начальство. – Вам и карты в руки…»

Командиром корпуса был пятидесятипятилетний генерал-лейтенант Бринкен Александр Фридрихович. Участник Русско-японской войны, потом долгие годы служивший начальником штаба войск Гвардии и Петербургского военного округа. Человек довольно независимый и самолюбивый, он терпеть не мог вмешательства посторонних в дела своего штаба. На дух не переносил всяких штукмейкеров, зачастую резко пресекая их «наглые позерства». Седой, как лунь, с большой лысиной, зато с огромнейшими, пышными усами. Офицер старой закваски, которому явно не хватало новых технических знаний для должного командования столь большим воинским формированием.

Начальником штаба при нем состоял генерал Огородников. Грубиян и циник, каких мало. Тоже не умевший как следует организовать нормального управления корпусом. Впрочем, желанием работать он явно не горел и с Бринкеном отношения имел натянутые, если не сказать враждебные.

Помощник Огородникова носил громкое название «штаб-офицера для поручений», вовсе не дававшее своему носителю того служебного авторитета, который он, по идее, должен иметь в соответствии с должностью, особенно в военное время. Им был полковник Фалеев, который буквально ненавидел своего начальника. Во время мобилизации он в резкой форме прямо так и заявил командиру корпуса в присутствии Огородникова, показав на того рукой: «Или он, или я. А вместе мы служить не можем!» Но инциденту не дали перерасти в нечто большее, добросовестно похоронив его в стенах штаба.

Был там еще офицер. Старший адъютант Генерального штаба, капитан с довольно простой фамилией Иванов. Служил довольно давно. Слыл нелюдимым, с другими общался мало и никоим образом не позволял себе вмешиваться в деятельность командиров. А вмешаться бы стоило, раз уж старшие чины оказались несостоятельны в деле управления корпусом.

И вот в этот очаг неприязненного противостояния и всеобщей апатии прибыл капитан Сергеевский, ставший офицером Генерального штаба буквально на днях, не имея никакого опыта штабной службы, не зная никого ни в штабе, ни в самом корпусе и не будучи склонен по своему характеру делать что-либо иначе, нежели предусмотрено уставами.

В первые дни он еще не мог по достоинству оценить того хаоса, что творился в штабе. И немудрено, коль скоро видел только бесконечные кипы бумаг и телеграмм. Вновь прибывший «обер-офицер по поручениям» занимался вопросами самого различного толка: от боевого приказа войскам побережья до высылки за границу германских подданных и других распоряжений по линии полиции включительно. Приходилось отдавать работе часов по восемнадцать в сутки, прерываясь на короткий обед и пяти-, а то и четырехчасовой сон. Спал Борис на своей походной койке, в квартире капитана Иванова, который оказался настолько любезным, что предложил свое гостеприимство.

Месяц в трудах, которым, казалось, не видно конца, пролетел незаметно, и четвертого сентября штаб 22-го армейского корпуса погрузился в отличный финляндский вагон первого класса, чтобы проследовать на фронт. Одно купе занимал командир корпуса, другое – Огородников, в остальных разместились офицеры Генштаба: Сергеевский со штабс-капитаном Земцовым, инспектор артиллерии генерал-лейтенант Головачев с адъютантом, а также два корнета 20-го Финляндского драгунского полка, приписанные к штабу в качестве адъютантов командира корпуса.

Мирная обстановка уютного вагона, спокойно-размеренный перестук колес под убаюкивающее качание, разнообразные мысли и ощущения… Не верилось, что через несколько часов корпус уже, возможно, будет в бою. Разлука с близкими, предстоящая незнакомая обстановка, наверняка сопряженная с постоянной опасностью, неопределенное, не поддающееся никаким прогнозам будущее. Непостижимые, совершенно дикие для человека мирного времени чувства.

Борис вдруг вспомнил, как ему в руки попал номер «Русского инвалида», где вся первая страница и часть второй были заняты обычным Высочайшим приказом от 28 июля. В самом конце статьи прочел о себе: «Назначается причисленный к Генеральному Штабу Л. Гв. Стрелкового Артиллерийского Дивизиона Штабс-Капитан Сергеевский обер-офицером для поручений при Штабе XXII арм. корпуса, с переводом в Генеральный Штаб и с переименованием в Капитаны».

Ниже, сразу под этими строками, во всю ширину листа тянулась жирная линия, словно граница между безвременно ушедшим периодом благого мира и началом Великой войны. Далее следовал текст «Высочайшего указа о мобилизации» с крупно набранным заголовком.

«Странная у меня судьба, – рассуждал Борис. – В девятьсот первом я окончил гимназию в последнем выпуске, шедшем при полной классической программе. Потом артиллерийское училище в год его переформирования. Академию тоже довелось кончать в последнем выпуске по старому порядку. Наконец, и в Генеральный штаб переведен последним из своего выпуска и последней же статьей приказа уходящего мирного времени…»

В купе зашел Земцов. Где уж он бродил и что делал – одному богу известно.

– Господин капитан, не изволите составить компанию?

Вообще-то два генштабиста, в поте лица трудившиеся последний месяц плечом к плечу, давно привыкли обращаться друг к другу по имени. Вроде бы и сдружились, а времени поговорить по душам да подробнее рассказать о себе все как-то не находили. Теперь же сам бог велел. Пока едут, почитай целые сутки без дела сидеть.

– Смотря в чем, – осторожно отозвался Борис.

Рослый, широкоплечий Земцов был старше всего на четыре года, но выглядел столь внушительно, что вместо исполнившихся двадцати пяти ему смело можно приписать все тридцать. По довольному виду и блестящим глазам стало ясно, что штабс-капитан слегка навеселе. Подтверждая эту догадку, он показал плоскую, не совсем полную бутыль коньяка:

– Предлагаю скрасить наш военный поход. А то пить в одиночестве, знаете ли, одна тоска.

– О чем речь, дорогой Мишель! – Сергеевский не замедлил достать два стакана, кивком приглашая Земцова присесть: – Милости прошу. Вы, как всегда, ко времени. Мне требуется разогнать хмурые мысли…

– Так давайте этим и займемся.

Он с готовностью наполнил стаканы ровно до половины и, заткнув бутылку пробкой, водрузил ее на столик.

– Что ж, – поднял свой стакан, – будем надеяться, наш с вами труд не пропал даром, и мобилизация прошла успешно. За победу.

– За победу, – эхом откликнулся Борис, чокаясь.

Отпив глоток, закусил шоколадом, который все тот же Земцов достал из кармана.

– Что-то нас ждет впереди, – вздохнул штабс-капитан. – О поражении Второй армии слышали?

Сергеевский поморщился:

– Еще бы. Наслышан уж.

Да, победоносные известия предшествующих двух недель вселяли уверенность и надежду на скорое окончание войны. Однако тяжкая неудача генерала Самсонова[7], о которой стало известно уже в поезде, посеяла зерна сомнений в собственные силы. А зная недостатки своих начальников, Борис и вовсе не был уверен, что на фронте удастся быстро переломить ситуацию к лучшему. К тому же командный состав корпуса лишился двух наиболее опытных офицеров Генштаба. Полковника Фалеева оставили в Гельсингфорсе, а капитана Иванова отослали в Ивангород. «Не иначе потому, что фамилия у него созвучная», – посмеялся тогда Земцов.

Сегодня ему, похоже, не до смеха.

– И что думаете по этому поводу? – спросил Мишель, имея в виду поражение Самсонова.

– Что тут думать… Сколько мы с вами занимались доведением численности нашего корпуса до норм военного времени? Долго?

– Угу.

– И то не скажешь, что выдвигаемся на фронт укомплектованными всем и вся на сто процентов. Чего уж говорить о тех армиях, которые первыми вошли в Пруссию месяц назад?

– Зачем же их туда кинули раньше времени?

– Кто вам такое сказал? Просто, я думаю, мы упредили наступление германцев. Иначе воевали бы сейчас не в Восточной Пруссии и Австрии, а в России, где-нибудь под Петербургом…

– Петроградом, – поправил Земцов.

Действительно, три дня тому назад столицу переименовали, отказавшись от немецкоязычного названия. Пора привыкать к новому.

– И потом, – продолжал Борис, не отреагировав на замечание товарища, – не забывайте, мы помогаем союзникам – сербам.

– А я уверен, что дело здесь не только в сербах, – заговорщически прошептал штабс-капитан, снова вытаскивая пробку и наливая коньяк, хотя в стаканах его было еще достаточно. – Вспомните плачевное положение бельгийцев. Да и французы наверняка насели на Государя, умоляя о помощи.

Сергеевский усмехнулся. Грустно усмехнулся, ведь слова Мишеля вряд ли так уж далеки от истины. Чего только не сделает Россия-матушка ради своих союзников. Не посмотрит ни на какие трудности, пойдет на любые жертвы. В лепешку расшибется, а друзей из беды всегда выручит.

– И что эта Германия так за Австрию дрожит? – с горечью в голосе обронил Земцов после того, как отпил из стакана чуть ли не половину налитого. – По логике вещей австрияки первыми должны были объявить нам войну.

– Не вижу особой разницы. Все равно воевать пришлось бы с обеими. Помните визит Пуанкаре[8]? В его честь тогда в Красном Селе давали парад войск Петербургского военного округа. Мне довелось в нем участвовать. Мы стояли позади приглашенных иностранцев. Когда проходили войска, я прекрасно видел реакцию военных агентов. Особенно германца с австрияком. Они, как понимаете, сидели рядом. Уже тогда это были не просто гости, а представители двух враждебных нам армий. Смотрели, оценивали, запоминали… Вы только представьте: вся наша гвардия идет церемониальным маршем, все войска Петербургского округа, плюс некоторые полки других округов. Чеканит шаг пехота, проносится артиллерия на рысях, бесконечные полки конницы скачут галопом. Войска проходили два с половиной часа! Они шли блестяще. Мерный, точеный шаг. Огромные колонны. Каждый человек обращен в автомат, а вся колонна как огромная величественная машина. Мощь, дух, порядок и красота. К тому же походная форма. Представляете? Обычные защитные рубахи. Это еще прибавляло воинственности. Оба наших будущих неприятеля были настолько впечатлены, что порой забывались, выдавая себя волнением… И тут пошли пулеметы. Раньше-то их на парад не выводили. Сначала стрелковые бригады с пулеметами на вьюках. Потом кавалерийские вьючно-пулеметные команды. То рысью, то широким полевым галопом. Немец и австриец волновались все больше. Наконец, один из них в запале наклонился к соседу и давай за мундир дергать, на пулеметы показывая. Оба наперебой стали делиться впечатлениями, постоянно тыча пальцами то туда, то сюда. Я тоже тронул рукой своего соседа, кивнув на будущих врагов. Он понял меня правильно, а после парада сказал практически одновременно со мной: «Война будет – это ясно, как божий день!»

Глава 3. Из огня да в полымя

Прохладное сентябрьское утро застало санитарный обоз Буторова на железнодорожной станции Гумбинен. Сюда, нагруженные ранеными, они добрались уже в полной темноте. На путях под парами стоял товарный поезд – последний перед подрывным. Раненых в нем оказалось битком. Погрузку только-только завершили.

Две сестры милосердия в ужасе всплеснули руками, увидев количество вновь привезенных.

– Я не разрешу вам разгружаться! – кричал на Николая, брызжа слюной, полноватый комендант с мясистым лицом цвета переспелого помидора, настаивавший на немедленной отправке поезда.

– Да как же мы дальше с ранеными-то пойдем? – возмутился Буторов. – У нас ни провианта, ни перевязочных материалов не осталось. Лошади утомлены, не кормлены. Люди с ног валятся. Это просто немыслимо.

– Ничего не знаю. Поезд надо немедленно убрать со станции. Вы же видите, что мест в нем для ваших раненых нет.

Сделав глубокий вдох, чтобы успокоиться, Николай твердо заявил:

– Даже если нельзя отправить их этим поездом, у меня нет другого выхода, кроме как все же разгрузиться и оставить всех на станции с одним или двумя медиками до прихода немцев.

Комендант засопел возмущенно, потом вдруг махнул рукой:

– Аааа, черт с вами! Грузите…

Все тут же забегали, засуетились. Работали, не жалея сил, и сестры милосердия, и санитары отряда, и врачи. Легкораненые помогали тяжелым.

Слава богу, хоть и с трудом, но разместить удалось всех без исключения. Поезд сразу тронулся. Он уходил домой, в Россию. Слушая удаляющийся колесный перестук и громкое шипение паровоза, Буторов испытал зависть к легким ранам одного из своих врачей и нескольких санитаров, уезжавших в этом поезде. Сердце тоскливо сжалось от нахлынувшего вдруг чувства одиночества. Казалось, их отряд всеми забыт и оставлен здесь, на обезлюдевшем перроне, на откуп наступающему врагу.

Было еще темно. Поставив одного санитара дежурить у коменданта, Николай повел остальных в пустое здание станции. Легли прямо на грязный пол, где, укрывшись шинелями, сразу же и заснули…

Вот оно, отступление. Если не сказать поспешное бегство.

Словно ушат холодной воды на разгоряченную глупой юношеской романтикой голову. Можно ли сравнивать Буторова нынешнего с тем, который почти месяц назад, делая первые шаги по Восточной Пруссии, восторженно проезжал улицы Инстербурга[9], где пришлось тогда задержаться на сутки?

Город в те, казалось бы, далекие августовские дни выглядел очень красивым и обустроенным. Весь в цветах и зелени, приятно ласкающих глаз. С ними прекрасно гармонировали постройки, среди которых было много изящнейших особняков. Гостиницы, рестораны и большинство магазинов были открыты и вели бойкую торговлю. На городской площади с несколькими магазинчиками толпился гомонящий народ. Там и сям стояли телеги, проезжали конные, чинно прогуливались парочки. Жизнь текла своим чередом. Казалось, война обошла стороной этот замечательный городок, не рискнув нарушить его мирную идиллию, и умчалась куда-то далеко вперед…

Штаб 1-й армии, который с трудом удалось разыскать, обосновался в отеле «Дессауэр хоф». Без войск и обозов, что должны бы стоять в городе, средоточие управления русскими войсками производило удручающее впечатление. Маленький островок, песчинка, затерянная в безбрежном океане германской конгломерации. Буторову с его подчиненными оставалось только диву даваться да плечами пожимать: «Куда же подевались наши части?»

Отряд прикомандировали к полкам, ушедшим в район города Велау[10], и санитарные двуколки заколесили дальше по Кенигсбергскому шоссе, нагоняя наступающие войска. Недоумение, охватившее всех при виде Инстербурга, с каждой новой верстой лишь усиливалось. Удивляло полное одиночество. Ни одна войсковая колонна не встретилась по дороге. Сплошь местное население, чьи повозки да огромные телеги неторопливо катили мимо.

– Где же наши? – беспокойно ерзал в седле Соллогуб. – От самого Вержболова ни единой воинской команды!

Впереди все явственнее слышалась артиллерийская стрельба. Но ни патронных, ни снарядных ящиков поблизости видно не было.

– Интендантство и санитарная часть блещут своим отсутствием, – попробовал пошутить Николай, но никто рядом даже не улыбнулся.

Каждый задавал себе одни и те же вопросы – «где?» и «почему?», прекрасно понимая, что вряд ли желает получить на них правдивый ответ.

Недалеко от Велау, где немцы при отходе взорвали мост, нашелся штаб дивизии. Санитарный отряд разместили в соседней деревеньке, которую Буторов и сделал базой.

На фронте воцарилось затишье. Работа перепадала урывками, и необстрелянные санитары, пока не растратившие свою молодую, кипучую энергию, бросались на нее с остервенением, точно голодные волки. Что могли сделать вдвоем, делало сразу двадцать.

Однажды, следуя кратчайшим путем за ранеными, выехали на шоссе и увидели солдат, залегших в придорожной канаве. В редкой цепи, на большой дистанции друг от друга они припали к винтовкам и замерли, внимательно вглядываясь в дальний лес. Санитары ехали по шоссе, посматривая на спины в мокрых от пота гимнастерках, пока у полуразрушенного фольварка их не остановил подбежавший офицер.

– Куда прете, так вас и эдак! – с недовольным видом преградил он дорогу Соллогубу, схватив его коня под уздцы.

– У нас вызов, – возмутился Александр. – Раненых надо забрать…

– Поворачивайте к дьяволу! Здесь передовая линия.

Передовая? Соллогуб в недоумении обвел взглядом жидкую цепь залегших солдат. Не так представлял он себе боевую линию. Чуть не рассмеялся – не то из-за умопомрачительной разницы между тем, что представлял увидеть и что увидел, не то спохватившись, что с немецкой стороны до сих пор не прогремело ни единого выстрела, несмотря на внушительную колонну в десять двуколок.

В другой раз отряду приказали усилить один из полковых перевязочных пунктов. Туда Буторов откомандировал пару студентов-медиков с условием, что через сутки их сменят. Ночью в той стороне слышалась ружейная и пулеметная стрельба. Утром после смены командированные вернулись. Усталые, но переполненные впечатлениями. Рассказали, что за ночь фольварк захватили немцы, потом снова наши. Санитары же с ранеными отсиживались в каком-то кирпичном подвале. Благо артиллерия их не обстреливала.

Первый боевой опыт. Что может сравниться с ним? Сколько новых, неведомых доселе эмоций и тем для разговоров…

Уже не раз и не два в отдалении слышалась перестрелка. Она то усиливалась, превращаясь в сплошной трескучий гул, то сотрясала воздух громовой канонадой, то затухала, распадаясь на отдельные сухие выстрелы. В штабе дивизии не скрывали, что идут бои, но почему-то не спешили задействовать отряд Буторова. Постоянно готовые к выезду, санитары и врачи уже устали ждать, когда командование хоть куда-нибудь их направит. Только вызова все не было.

Соллогуб долго тогда чертыхался, а после вдруг предложил:

– Поехали сами.

– Куда? – Николай предпринял слабую попытку возразить, прекрасно понимая, что вызова они могут и не дождаться.

– Где стреляют, там в любом случае будут раненые.

Буторов и сам давно пришел к выводу, что нужно не только по приглашениям работать, но и собственную инициативу проявлять. Стрельба не утихала. Не дождавшись вызова, на свой страх и риск Николай повел отряд в том направлении, где слышались выстрелы. Шли, как обычно, верхами с двуколками. При выезде из одного перелеска неожиданно попали под пулеметный огонь. Пришлось быстро свернуть в укрытие. Спрятались за остатками разбитого фольварка.

Соллогуб вызвался пойти вперед с несколькими санитарами. Пока их ждали, начало темнеть. Стрельба затихала, но ушедшие все не возвращались. Обеспокоенный Буторов приказал трогать. Когда проехали с версту, вдруг услышали в сумерках сердитый голос:

– Стойте! Там стреляют!

Из пришоссейной канавы, с ног до головы перепачканный грязью, вылез Александр Соллогуб. Увидев его, Николай не смог удержаться от хохота. У друга даже лица не было видно. А когда тот, видя, что над ним потешаются, насупился и в обиде надул губы, весь отряд покатился со смеху.

Все бы хорошо, но пока веселились, окончательно стемнело. Кругом ни звука. В кромешной тьме без помощи знающего человека найти себе применение весьма и весьма проблематично. Хорошо, что случайно наткнулись на полкового врача. Он-то и подкинул работенку, которой, как выяснилось, было предостаточно, и помощь отряда оказалась как нельзя кстати…

Когда последний раз взяли раненых и двинули в тыл, дорогу подсвечивала круглобокая луна, висевшая высоко в безоблачном небе. Казалось, что все замерло. Только двуколки движутся, держа большие интервалы из-за близости передовой. И санитары топают следом. Лишь негромкий скрип колес и шоссейного песка нарушает ночную тишь. По чистому небу рассыпаны звезды. Лунный свет отбрасывает своеобразно-резкие тени, странно выделяя пейзаж вокруг, и без того чужой, нерусский. Из-за этого даже хорошо известные места узнаются с трудом.

Сдав раненых, Буторов увел своих людей на базу, куда они попали только с рассветом. Усталые, но как никогда довольные собой, санитары и врачи впервые после выезда на войну заснули с глубоким чувством исполненного долга.

По-прежнему всех удивляли чересчур жидкая передовая линия, малочисленность артиллерии и отсутствие каких-либо резервов в ближайшем тылу. И это при такой густоте окружавшего немецкого населения и глубине нашего продвижения по неприятельской территории! Как увязать и то и другое, никто не знал. Оставалось лишь недоуменно разводить руками.

Штаб дивизии настойчиво продолжал мучить Буторова с его людьми бездельем. Николай уже подумывал, как бы поставить вопрос о прикомандировании к другой дивизии, когда рано утром к нему в дом, занятый под штаб-квартиру, влетел взволнованный старший санитар, запричитав:

– Николай Владимирович, вставайте! Ночью штаб дивизии снялся и ушел!

– Ты что такое говоришь? – не поверил спросонья Николай. – Что ж мы, по-твоему, совсем одни остались?

– Да нет. Еще телефонисты вот есть. Они говорят, впереди никого, полки ушли.

– Ничего не путаешь? – Чувствуя нарастающую тревогу, Николай стал быстро собираться. – Не может быть, чтобы штаб дивизии так, за здорово живешь, взял да и бросил нас.

Но телефонисты подтвердили, что дивизия и в самом деле отошла. Никаким другим подразделением ее не заменяли.

– А вы почему тогда здесь? – недоумевал Николай.

– Ждем приказа об отходе, – услышал вполне лаконичный ответ.

Творилось что-то неладное. Правда, еще раньше на это, как предпосылки, указывали слегка изменившееся поведение местных бюргеров и некие таинственные огни, слишком похожие на сигнальные, которые вот уже несколько дней нет-нет да зажгутся в ночи по разные стороны фронта. Словно дети с кострами балуют.

При помощи телефонистов, раз уж они здесь, Буторов с трудом связался с Инстербургом. Узнал, что штаб командующего армией все еще там. Спросил, что ему делать в сложившейся обстановке. Немного погодя, вечером получил приказ: не задерживаясь выдвинуться в район деревни Тремпен[11] и поступить в распоряжение 4-го армейского корпуса.

До Тремпена было километров сто. Расстояние немаленькое. Выехали на рассвете, стараясь не задерживаться, хоть песчаные дороги порядком измучили лошадей. Николаю не давал покоя немецкий аэроплан, который взялся кружить над головами. Он так внимательно рассматривал отряд, наворачивая круги да опускаясь чересчур низко, что невольно закрадывались тревожные мысли.

Десятого сентября к десяти же часам утра они, не останавливаясь на ночевку, вошли в Тремпен. Туда накануне вечером отступил штаб 4-го пехотного армейского корпуса вместе со штабом 30-й пехотной дивизии после боя, в котором бесславно пропал весь Коломенский полк[12]. На счастье людей Буторова, к их приезду настало затишье, что позволило как следует отдохнуть.

Зато на другой день, спозаранку, бой разгорелся с новой силой. Часов в шесть утра Соллогуб, взяв часть двуколок и медицинского персонала, отбыл на правый фланг. Артиллерийская, пулеметная и ружейная стрельба становилась интенсивнее и громче, постепенно приближаясь. Бой был сильным и распространялся по всей линии фронта, потому Буторов никак не мог составить о нем даже приблизительного представления.

Вскоре появился полковой врач Ярославского полка, который сказал:

– Нам требуется ваша помощь на левом фланге. Там раненых много.

– Это куда ехать? – поспешил спросить Николай, видя, что доктор поворачивает лошадь, уже собираясь мчаться назад. Тише добавил, краснея под удивленно вытаращенным взглядом: – Нам в штабе не успели еще карты выдать.

Врач сжалился, пояснив:

– Дорога простая. При выезде из деревни нужно взять вправо и ехать дальше все время по прямой.

Собрав студентов-медиков и оставшиеся двадцать шесть двуколок, отряд вышел из деревни. Повернули направо и скоро добрались до развилки трех дорог.

– Вот так номер! – почесал затылок старший санитар. – И куда прикажете двигаться дальше?

Подумав, Николай выбрал среднюю, наиболее прямую. Путь этот оказался тяжелым. Песчаный грунт, частые подъемы. Ехали большим шагом. И вдруг дорога круто вильнула влево и завела в ложбину, сплошь забитую околотками разных полков. Они чего-то ждали, говорили слишком возбужденно. Видно, что нервничали. Буторову показалось, что в этой ложбине царит паника. Пока тихая, но готовая в любой момент взорваться, заставляя бежать без оглядки. Такая и до России погонит, недорого возьмет…

На выезде, когда впереди открылся горизонт с видневшимися вдали перелесками, встретились два казака. Ехали они спокойно, легкой рысцой, не обращая внимания на посвист редких пролетающих пуль.

– Эй, служивые! – окликнул их Буторов, когда приблизился. – Не знаете, где Ярославский полк[13]?

Казаки, не спеша, остановили лошадей, перекинулись меж собой парой фраз.

– Что-то не припомним, где он может находиться, – спокойно, с расстановкой произнес один из них. – Но в этой стороне, куда вы едете, точно его не найдете. Там такого нет.

– Назад вам надобно, – чинно кивнул второй.

Скупые движения и ровный, деловой тон казаков были настолько неторопливы и действовали успокаивающе, что невольно подумалось: «Какие же паникеры в ложбине сидят! Ничего ж плохого еще не произошло, а уже боятся».

Поблагодарив казаков, Николай повернул отряд и погнал рысью обратно к перекрестку. Благо дорога шла теперь под уклон.

В опустевшей ложбине встретили вестовой отряд, оставленный для связи со штабом. В нем подсказали, что на пересечении нужно брать не среднюю, а правую дорогу и что надо бы поторопиться, так как в полку много раненых и отряд уж давно там ждут не дождутся.

Быстро подъехав к перекрестку, встали на нужную дорогу, но скоро вынуждены были с нее сойти, чтобы пропустить шедшую навстречу колонну пехоты и ехавшую за ней батарею.

Первая с момента выезда на войну крупная воинская часть, повстречавшаяся отряду.

Проезжая полем вдоль дороги, Буторов и его санитары с любопытством разглядывали плотные колонны солдат и тяжелые орудия в конских упряжках из четырех лошадей. Пехота встала и посторонилась, пропуская вперед артиллерию. Та покатила с неимоверным шумом и грохотом. А солдаты, довольные случайно подвернувшемуся привалу, скинули винтовки с плеч. Кто присел на край дороги, кто просто стоял расслабленно, уперев приклады в землю. Некоторые глядели сердито на проезжающие пушки, словно вовсе не рады нежданному отдыху. Слышалась добродушная ругань. Появились кисеты, зачиркали спички, запахло махоркой. Но перекур оказался недолгим. Батарея прошла. Заголосили луженые глотки унтеров. Посыпались команды. Солдаты, нехотя вставая, начинали сходиться, и колонна, снова став монолитной, задвигалась, потекла по дороге.

– Перегруппировка? – предположил старший санитар.

Хорошо бы. Коли так, еще не все потеряно…

Чуть дальше навстречу попался неуклюже сползающий с холма несуразных размеров полковой фургон для раненых. Рядом с ним ехал незнакомый врач.

– Вы куда? – не замедлил спросить он.

– За ранеными, – ответил Буторов.

У врача удивленно поднялись брови:

– Да там же немцы!

Пребывая под впечатлением от недавней встречи с рассудительными казаками и спокойного вида только что прошедшей колонны, Николай лишь улыбнулся. Возможно, этот врач такой же паникер, как и те, что прятались в ложбине. Однако, заметив одиноко ехавшего верхом артиллерийского полковника, он решил перестраховаться.

– Разрешите уточнить? – спросил офицера, взяв под козырек. – Можно ли здесь проехать вперед за ранеными?

– Если поторопитесь, успеете, – буркнул полковник, машинально козырнув в ответ.

И проследовал дальше, не считая нужным продолжать беседу. Видимо, понял, что имеет дело с ужасным профаном. А Буторов повернулся к отряду и решительно махнул рукой:

– Поехали!

Стрельба прекратилась, и сразу же исчезли все звуки. Словно вымерло все кругом. Даже тарахтение двуколок и топот лошадей, перебиравшихся с горки на горку, нисколько не нарушали полнейшей, в буквальном смысле слова мертвой, тишины.

Солнце вскарабкалось уже довольно высоко и начинало припекать. В поле то справа, то слева виднелись редкие, одиночные фигурки солдат, медленно бредущих к Тремпену. Санитарный отряд приближался к фольварку, такому же зловеще-молчаливому, как и вся тишина, окутавшая окружающее пространство.

Остановив двуколки в тени редких деревьев, что росли вдоль дороги, Николай подозвал вестового и поехал с ним к маячившим впереди зданиям. На противоположной стороне фольварка, у колодца, наполовину закрытого непонятной надстройкой, копошились какие-то люди.

– Русские, кажись, – неуверенно обронил вестовой.

Похоже на то. У немцев форма больше серая, чем зеленая.

Подъехали ближе. Точно, наши!

Солдаты, обступив колодец, жадно пили воду. Только-только, казалось бы, достали полнехонькое ведро, а в нем уже пусто, и снова гремит, разматываясь, цепь. Плеск воды внизу и натужный скрип ворота, поднимающего живительную влагу.

– Быстрее, братцы. Быстрее, – торопит усатый капитан с перебинтованной головой.

Вокруг полно раненых. Они сидят, лежат, стонут, просят пить…

– Дуй за двуколками, – сказал вестовому Буторов, а сам направил коня в сторону колодца.

Возле офицера спешился. Выяснил, что это и есть Ярославский полк.

– Все, что от него осталось, – процедил капитан сквозь сжатые зубы и заговорил с жаром, отчаянно жестикулируя и волнуясь, еще, как видно, не придя в себя после пережитого: – На идеальных позициях стояли. Не позиция, а сказка. Черта лысого нас бы оттуда немец выкурил. Не было совершенно никаких причин отходить. Но нам приказали… Отступать пришлось среди бела дня. Шли по ровному, совершенно гладкому полю. А тут немецкие пулеметы. Строчат, гады, словно ленты у них бесконечные. Бьют и бьют, не переставая. Целыми рядами людей косили… – нахмурился, помолчав. Потом вздохнул: – Раненые в большинстве так и остались там, в поле. Их даже перевязать некому. Околотки, естественно, драпанули, только их и видели. Еще удивляюсь, что вы здесь… А ну, ребята, кончай воду хлебать! Идти надо…

Собрав уцелевших солдат, капитан повел остатки своего воинства дальше.

Легкораненые все продолжали стягиваться к фольварку. Они же несли тяжелораненых – в основном в палатках, внутри которых те выглядели неживыми грудами бесформенных масс. Когда с прибытием обоза началась погрузка, Буторов понял, что места всем явно не хватит. В одну двуколку входило лишь двое носилок.

– Вы бы вперед проехали, – говорили солдаты. – Там наших много. Тащатся еле-еле. Еще и других на себе волокут…

Что же делать? Буторов заметался в растерянности. Послал за студентами-медиками, но тех не нашли. Уже, наверно, убежали вперед – на перевязки.

Тяжелораненых все больше. Их подносят и подносят. Нет, определенно всех не забрать…

Один пожилой, раненный в живот бородач, лежавший на земле, неожиданно схватил Буторова за голенище сапога. Николай думал, тот запросит пить, и приготовился уже ответить дежурное «вам нельзя» да идти себе дальше, как вдруг встретил его глаза. Сколько боли было в них! Боли, сожаления и страха.

– Не бросайте, братки, – слезливо запричитал раненый слабым, надтреснутым голосом, сообразив, очевидно, что всем в двуколках не разместиться. – Христом богом вас молю!.. Заберите… Не оставляйте херманцу…

Заголосили в том же духе и те, кто находился поблизости. Солдаты, которые только что героически жертвовали своими жизнями, а теперь полуживые развалины, умоляли сжалиться над ними, забрать во что бы то ни стало. Просили как милость, как подаяние…

Николай водил по сторонам растерянным взглядом, чувствуя подступающие слезы, и не знал, что предпринять. Еще и легкораненые торопили с погрузкой.

Санитары, слава богу, нашли выход. Притащили из какого-то сарая солому и начали заменять ею носилки, которые попросту выбрасывали. Работа закипела. Видя, что здесь обойдутся и без него, Николай взял десять двуколок и поехал вперед. Не одолев и версты, завяз в целой толпе раненых, ковыляющих, ползущих и подносимых со всех сторон. Кто-то уже залез на лошадей, остальные так набились в повозки, что те чуть ли не разваливались, а туда старались впихнуть еще людей. И ведь впихивали!

Но не было никакой грызни, ругани за места. Офицеры уступали солдатам, а те, в свою очередь, офицерам.

– Не надо меня… Не надо, – настаивал один капитан с тяжелым ранением головы, едва ворочавший языком. – Снимите… Пусть положат того… Солдата… Он в грудь ранен…

Его денщик, который и принес капитана, заботливо укутывал того шинелью, а Буторову шептал:

– Они еще контужены, помутились умом…

Забрать сразу всех не вышло, как ни старались. Не оборачиваясь, Буторов с тяжелым сердцем отдал команду:

– Закончить погрузку! Возвращаемся…

Когда взяли направление на Тремпен, а крыши фольварка исчезли за буграми, к отряду, откуда ни возьмись, крупной рысью подскочил офицер.

– Вы что тут делаете? – спросил он быстро, с удивлением разглядывая длинный хвост перегруженных двуколок.

– Раненых подбираем, – по-будничному, как о само собой разумеющемся, ответил Николай.

Тот почему-то удивился еще сильнее.

– И немцев?

У него что, пленные? И куда их брать прикажете?

– Да, и немцев, но у меня больше нет мест.

– Ну да, ну да, – задумчиво обронил офицер. И вдруг выдал: – В таком разе вам действительно бояться нечего. Немцы вас все равно отпустят по Женевской конвенции.

Теперь удивился Буторов:

– Да мы отнюдь и не мечтаем к ним попасть!

– Разве не знаете, что наши отошли? Тут свободное пространство верст в пять образовалось. Можно ежеминутно ждать немецких разъездов. С таким обозом вам вряд ли уйти. Во всяком случае, поспешите.

На прощание Николай горячо пожал руку незнакомца, и тот умчался прочь.

Да, нужно было поторапливаться. Но студенты-медики до сих пор не нашлись, а везти раненых рысью было бы верхом безответственности. Не для того их подбирал, чтобы угробить по дороге. Пойти на такое Буторов не мог.

Эти несколько верст тянулись мучительно долго. Нестерпимо пекло не на шутку разгулявшееся солнце. Давила на голову духота. И подозрительная тишина вокруг настораживала. Дорого бы дал Николай за одно только легкое дуновение свежего ветерка. Все, кроме, пожалуй, свободы…

Кое-где поднимались прямые столбы черного дыма пожаров. Каждый раз въезжая на холм, Буторов опасался увидеть неприятельский разъезд. Глупо быть плененным двумя-тремя немцами, когда с тобой здоровые санитары, а у раненых полно винтовок. Но что делать с Женевской конвенцией? Есть ли у Николая право, как у врача, как у старшего всей этой команды, подвергать солдат, взятых им под защиту Красного Креста, риску получить новые раны, а то и умереть? Перед ним стоял выбор. И хорошо ли, плохо ли, но в итоге, думая о тех, кого сейчас везет, он решил – если дорогу заступят немцы, надо сдаваться.

Студенты-медики нагнали обоз уже под самым Тремпеном. Все живы и здоровы.

Не успела развеяться эта радость, как последовала новая. Пересекли, наконец, свою обидно жидкую цепь стрелков. Только вздохнули с облегчением, как вдруг откуда ни возьмись выбежал полковник, тот самый артиллерист, скупо бросивший на дороге: «Если поторопитесь, успеете». Сейчас он был приветливее и больше расположен к разговору, чем тогда.

– Я виноват, что не уведомил вас, – протянул он руку, широко улыбаясь. – Вы многим рисковали. Как я рад, что вам удалось выбраться! Ваше счастье, что не было артиллерийской стрельбы. Нам бы самим пришлось вас расстреливать. Очень, очень рад, что вы-таки проскочили. Позвольте узнать вашу фамилию. Какой вы части?

Удовлетворив его любопытство, Буторов повел устало бредущий отряд к Тремпену.

Город горел. Казалось, его все покинули. Кругом запустение и пожары…

Несмотря на это, среди сплошного дыма и летающего пепла удалось разыскать двух студентов-медиков, которые были в группе Соллогуба. Последний, по их словам, со своей частью двуколок, перегруженных ранеными, ушел на Гумбинен, минуя Инстербург. Эти же двое вытянули жребий остаться с теми, кому не хватило места в повозках, и терпеливо ждать плена. От них узнали, что старший врач и несколько санитаров получили легкие ранения.

Забрав невезучих студиозусов и солдат, за которыми те присматривали, отряд направился дальше. Солнце вроде сжалилось и палило теперь не столь нещадно. Даже небольшой ветерок поднялся. Стрельбы не слышно. Чем не благодать?

Вдруг справа разорвалась шрапнель. Кони дернулись в испуге. Далеко, слава богу. Следом прогремело еще два взрыва. Уже немного ближе. Пора уносить ноги…

Выехав из Тремпена, тронули лошадей рысью. Жестоко, да. Но куда деваться?

Зато Соллогуба нагнали. Тогда и поехали шагом. Свидеться с остальными Сашка уж и не чаял, уверенный, что весь отряд угодил в плен.

На дорогу от Тремпена со всех сторон стягивались отступающие части. Колонны скрывались за горизонтом сзади и спереди. Продвижение становилось все медленнее. Солнце почти село, когда на соединении двух дорог какой-то штабс-капитан, весь в пыли, с измученным, посеревшим лицом, остановил головную двуколку и пропустил вперед обоз, шедший по другой дороге. Два корпуса сливались в один поток. Проходили парки, снарядные ящики, артиллерия, саперы, опять артиллерия, опять ящики, и не видно было им конца и края. Каждый раз, как только Буторов хотел тронуться, на него сердито прикрикивали, и снова приходилось ждать.

– Послушайте, господин штабс-капитан, – пытался вразумить офицера Николай, – мы везем до тысячи только тяжелораненых. Израсходовали все перевязочные средства. Каждая минута задержки может стоить ряда жизней…

– Что вы пристаете с ранеными! – вдруг сорвался тот, закричав озлобленно. – Вопрос идет об оставлении Восточной Пруссии, а вы с ранеными! Не про-пу-щу! Точка!

Вот оно что! Отступали, отступали и докатились. Теперь в России придется воевать. Горько. Повисло скорбное молчание, будто на похоронах стояли. На душе мерзко и тоскливо.

Стой, не стой, а ехать-то надо. Не то действительно, чего доброго, прямо здесь придется хоронить умерших. Всеми правдами и неправдами Буторов упросил-таки, чтобы их отряд пропустили. Наконец, они вклинились в колонну. Ехали бесконечно долго, все время шагом.

Несмотря на вечер, стояла невероятная духота. Виной тому была поднятая пыль, в которой задыхались люди, болели глаза, пересыхали глотки. Раненые стонали, просили пить. Пришлось остановиться и дать им воды. Когда тронулись дальше, хвост шедшей впереди колонны скрылся из виду. Образовался приличный разрыв.

Впереди показался мост через реку. Там забегали, стали показывать знаками, чтобы скорее переходили на противоположный берег.

– В чем дело? – спросил Буторов у солдат на мосту.

– Взрывать будем, – пробасил какой-то здоровенный сапер. – Тут перед вами колонна кончилась. Так мы думали, что уж все. Никого не будет. Хотели того… А тут вы.

– Вы что? Белены объелись? – взвился в седле Соллогуб. – Да за нами еще на несколько верст войска тянутся.

– Ничего не знаю. Нам сказано, мы делаем. Счас пройдете, если через полчаса за вами никто не объявится, то и рванем…

Так и получилось, что в Гумбинен отряд Буторова вошел последним…

Чуть светало, когда Николая потребовал к себе комендант.

– Соседняя полустанка дала знать о появлении немецкого разъезда, – сообщил он, заметно волнуясь. Мясистое лицо на этот раз было бледнее, чем шторка на окне его кабинета.

– И что вы намерены делать?

– Что и должен. Отправлю подрывной поезд и взорву станцию. Всех предупредил, только вы остались. Вот…

– Господи! – Буторов потер виски. – Все всё взрывают. Что за сумасшествие!

– Это сумасшествие называется войной, – обронил печально комендант. – Эвакуируйтесь. Чем быстрее, тем лучше.

– Хорошо. Где мой дежурный санитар? Пошлю его собирать отряд…

Выехали быстро, еще сонные. Но утренняя прохлада скоро всех взбодрила.

Порожний обоз рысью катил по пустынному шоссе. Где-то впереди лежал Сталюпенен[14].

Глава 4. Два орла

– Господин капитан! Господин капитан!

Поначалу Борис даже не понял, что обращаются к нему. Капитанов здесь хватало. Мало того, что штаб следовал полным составом со всеми обслуживающими командами, так еще и в общей колонне между пехотными полками шел. Впереди верхом командир корпуса, за ним начальник штаба, затем офицеры штаба, которые с лошадьми, а следом безлошадные на десяти автомобилях. Правда, скорость была не больше, чем у пеших. А еще слева и справа от штабной колонны с дистанцией саженей в пятьдесят скакали по целине два взвода казачьего конвоя. Очевидно, чтобы уберечь родных командиров от нападения из засады. Не успели вступить в бой, а противника уже опасаются.

Вообще эта странная боязнь возникла у командования, как только поезд прибыл на станцию разгрузки. Там, на вокзале, их ждал начальник штаба фронта генерал Орановский[15]. Он сразу потребовал командира корпуса к себе, и тот не замедлил явиться, прихватив заодно и Сергеевского с Огородниковым.

Перед войной Орановский уже в чине генерал-лейтенанта занимал пост начальника штаба Варшавского военного округа. Ему не было и пятидесяти. Выглядел соответствующе: небольшая голова на сравнительно тонкой шее, туго стянутой воротником застегнутого на все пуговицы мундира; округлое, холеное лицо; большой лоб; короткая прическа с левым пробором и жиденькой, уложенной вправо челкой; аккуратно подстриженные усики; просветленный, прямой взгляд. Сейчас, правда, припухшие веки нависали над глазами, превратив их в узкие щелки, что придавало лицу генерала тоскливое выражение.

Причина этого стала понятна, когда он произнес:

– Господа офицеры, вынужден вам сообщить, что положение на фронте сложилось угрожающее. На сегодняшний день с полной уверенностью можно сказать, что Вторая армия Самсонова потерпела крах. Ее разбитые части в беспорядке отходят из Восточной Пруссии. Сам генерал Самсонов, по непроверенным данным, застрелился.

Неожиданное известие произвело эффект звонкой пощечины. Пусть все уже и так знали о тяжелом положении Второй армии, но какой бы трудной ни была ситуация, каждый тешил себя надеждой на лучшее.

В душе заскребли кошки. Подавленное настроение и явная растерянность Орановского только усугубляли и без того тягостное чувство надвигающейся беды. Борис вдруг понял, что дела здесь идут из рук вон плохо, а в управлении фронтом царит паника на пару с полнейшей неразберихой. От столь неожиданного для себя открытия он испытал ужасный душевный гнет и недоумение.

«Значит, молва не врала», – подумал в растерянности, вспоминая те нелепицы, которые слышал в пути на разных станциях, в особенности здесь, по приезде. Кто-то говорил, что Самсонов погиб, кто-то уверял, что попал в плен. Другие же вообще рассказывали нечто несуразное. Якобы штаб Второй армии, располагаясь где-то в лесной сторожке на пересечении германских шоссе, внезапно был окружен колоннами броневых автомобилей, невесть откуда там взявшихся, и уничтожен в тылу своих же войск. Одному лишь генералу будто бы удалось выскочить в окно и лесами добраться до Варшавы. Самое странное, что этим слухам безоговорочно верили. Причем не кто иной, а высокое корпусное начальство. Командиры, лишенные привычного представления о войне, чувствовали себя совершенно выбитыми из колеи. Повсюду им стали мерещиться бронеавтомобили, шпионы, засады и прочие неприятельские козни. Такое настроение иначе как паникой не назовешь. Она быстро распространялась по корпусу, отравляя абсолютно всех – от высших чинов до рядового состава. И шла не откуда-нибудь, а от собственного охваченного страхом командования, приведенного в полную негодность одними только слухами о самсоновской катастрофе. Говорят, рыба гниет с головы? Боже, как это верно!

В тот день Орановский не только огорошил плохими новостями и без того перепуганных Бринкена с Огородниковым, на бледные лица которых больно было смотреть, но и обрисовал общую задачу корпуса.

– Вы переданы Северо-Западному фронту, – говорил он слегка неуверенно, подолгу разглядывая карту и размышляя чуть ли не над каждым словом. Будто и сам не знал, как поступить с нежданно-негаданно свалившимися на голову четырьмя Финляндскими стрелковыми бригадами, мортирным артдивизионом, двумя сотнями Оренбургских казаков, саперным батальоном, авиационным отрядом с машинами, почти непригодными к полетам, и Донским казачьим полком, вместе взятыми. А это без малого тридцать два батальона при ста тридцати вьючных пулеметах, сто десять орудий, девять сотен конницы да шестнадцать полковых команд в придачу. – …Направляетесь по двум железным дорогам: часть эшелонов уже ранее прошла на Белосток-Граево, часть вместе с вашим штабом убудет на Сувалки-Августов. Корпус должен встать между Первой армией Ренненкампфа и остатками Второй. Сосредоточение основных сил в районе Лыка[16]…

Пришлось повременить с разгрузкой и ехать дальше. На рассвете пятого сентября поезд был уже в Сувалках, а затем добрался до Августова.

День пролетел в сплошной беготне. Сергеевский то встречал составы с войсками, выясняя, какие части корпуса пришли, то ждал прибывающих, то производил выгрузку, то ставил задачи командирам частей, то мотался на телеграф и обратно.

Зато знал, что 1-я и 3-я Финляндские стрелковые бригады высаживаются вперемешку в местечке Граево и на русско-германской пограничной станции Гросс-Просткен на линии Осовец-Лык. Из этих частей один Финляндский стрелковый полк выдвинут к перешейку среди Мазурских озер у города Арис[17], сводный отряд из трех других Финляндских полков наступает на Иоганнисбург[18], где по имеющимся сведениям находится казачья сотня разбитой 2-й армии, ничего не знающая о противнике. Севернее Ариса части 1-й армии, главные силы которой сосредоточены дальше на север, наблюдают за перешейками между Мазурских озер. Остатки 2-й армии находятся слева, примерно на фронте Щучин-Млава. По всему выходило, что противник еще где-то за Мазурскими озерами, а где именно – никому толком не известно.

Высадка подходила к концу. Отправлялись вперед сводные отряды случайного состава, кто выгрузился раньше, а штаб все так же продолжал сиднем сидеть в своем уютном вагоне. Словно не на войну приехали, а учебные маневры проводить.

Вечером шестого сентября Сергеевский узнал, что передовые части корпуса, двигавшиеся на Иоганнисбург, встретили серьезное сопротивление германцев и отходят к Бяле. Начальство, выслушав его доклад, и теперь не зачесалось. Приказало спокойно готовиться к выступлению на Лык, запланированному на завтра.

– Начинаем «по-маньчжурски», – невесело усмехнулся Земцов, комментируя это распоряжение. – Воюем отрядами случайного состава, со случайными же начальниками и дезорганизованным управлением.

Кивнув, Сергеевский с нескрываемой злостью добавил:

– В то время как настоящее начальство сидит в Августове, не высовывая носа из штабного вагона, и расстраивает свое больное воображение тыловыми сплетнями…

С утра штаб корпуса выступил, наконец, из Августова вместе с частями 4-й Финляндской стрелковой бригады. Шли несколько кружным путем, через Райгрод, зато по идеально гладкому шоссе.

Сергеевский начал этот марш в автомобиле вместе с другими офицерами штаба. Однако уже через несколько верст они нагнали свой обоз, по неизвестным причинам оказавшийся вдруг впереди.

– …Господин капитан!

Услышав знакомый зычный голос, Борис обернулся. И увидел свою лошадь!

Конечно же, кричала не она. Горланил вестовой, который сам ехал верхом и вел за узду лошадь Бориса.

При переводе в Генеральный штаб у Сергеевского своей лошади не было, хотя в мирное время он имел право получить ее по казенной цене из какого-либо кавалерийского полка. Будучи еще в Финляндии, где в состав корпуса входил драгунский полк, оставшийся впоследствии в Гельсингфорсе, генерал перед самым отъездом приказал командиру драгун уступить Борису одну из строевых лошадей, доставив ее в Выборг ко времени прохода штабного эшелона, и погрузить в этот эшелон. Ему прислали не только лошадь, которая оказалась прекрасно выезженной полукровной кобылой, но и сопровождающего – Петра Семенова, тоже при лошади. Так Сергеевский стал счастливым обладателем двух лошадей и одного расторопного вестового, о чем после ни разу не пожалел.

– Семенов? – удивился и обрадовался Борис, выпрыгивая на ходу.

Из на столь малой скорости двигавшегося «шагом» автомобиля сделать это было проще пареной репы.

Широко улыбаясь, драгун царским жестом подвел красавицу кобылу, словно знал, что «его благородие» будет весьма доволен. А ведь прав, сукин сын. Конь на войне – ближайший друг и соратник офицера, особенно штабного.

Не без удовольствия Сергеевский забрался в седло и дальше поехал верхом. Впрочем, его наслаждение длилось лишь до большого привала, устроенного под самым Райгродом.

– Борис Николаевич, – обратился Бринкен по-отечески, словно и не приказывал вовсе, а просил о каком-то незначительном одолжении. – Возьмите со штабс-капитаном Земцовым конвой из двух стрелков от ближайшей пехотной части да поезжайте автомобилем прямо в Лык. Подберите там квартиры для штаба и корпусного управления.

Любая просьба, если она звучит из уст высокопоставленного начальства, является приказом. Делать нечего, снова пришлось отдать лошадь Семенову и пересаживаться в автомобиль.

Вместе с Земцовым и двумя рядовыми быстро покатили в Лык через Граево.

– Нет, это нормально? – возмущался по пути Мишель. – Оставить штаб корпуса без единого генштабиста. Зато комендант со всеми хозяйственниками, чьи прямые обязанности мы с вами едем сейчас исполнять, празднуют бездельника.

Понимая правоту Мишеля, говорить о наболевшем Сергеевскому, между тем, не хотелось. Попробовал отшутиться, брякнув:

– Отведение квартир нынче, по-видимому, входит в ближайшие обязанности Генерального штаба…

На что услышал новую негодующую тираду Земцова и больше в полемику не лез. Вскоре умолк и штабс-капитан, очевидно, утомленный собственной руганью. Только сопел возмущенно большую часть дороги.

Примерно в час дня автомобиль въехал в Гросс-Проткен. Через это селение пролегала государственная граница. До нее вдоль шоссе тянулись домики русских крестьян. Вполне себе ничего – чистенькие и довольно ухоженные, но уж очень скромные на вид. Низкие крыши, крохотные оконца, узкие двери.

Около последнего, на обочине, возвышался бело-черно-желтый столб, на вершине которого горделиво расправил крылья двуглавый орел. Чуть дальше, шагах в тридцати, валялся в придорожной пыли почти такой же столб с другим, уже одноглавым, поверженным наземь орлом. Сразу же за ним начиналась немецкая улица, разительно отличавшаяся от русской стороны. Огромные двухэтажные здания, садики с железными решетками, прекрасные службы, тротуары и прочее, прочее, прочее…

– Совершенно другой мир! – не сдержал своего восхищения Земцов.

Солдаты конвоя, как и он, энергично вертели головами, рискуя свернуть себе шеи.

– Привыкайте, Мишель, – усмехнулся Борис. – Ведь мы и правда в другом царстве, ином государстве.

Через несколько минут быстрой езды автомобиль въехал в Лык, уже более двух недель занятый русскими войсками. Казалось, войны здесь не было вовсе. На улицах полно народу, работают все магазины и кафе. При въезде в город навстречу попались две миловидные барышни, одетые в яркие белые платья. Завидев русских, девушки замахали платками, радостно выкрикивая какие-то приветствия на немецком.

В центре города гремела музыка. Там по главной улице с оркестром и развернутым знаменем во главе проходила колонна одного из полков 2-й бригады, отправленной из Августова коротким путем. Незабываемое зрелище, похожее на самый настоящий парад. По бокам, стараясь держаться ближе к оркестру и знамени, со всем усердием стуча подошвами башмаков о брусчатую мостовую, упоенно маршировала стайка немецких ребятишек. Яркое солнце блестело на русских штыках, мерно раскачивающихся в такт шагов. Веселое щебетание птиц, восторженные крики жителей. Повсюду радостные улыбки, цветы…

– Даже не верится, что идет война! – прокричал чуть ли не в самое ухо Борису перевозбужденный Земцов.

Проехав немного дальше, увидели немецкую гауптвахту. Небольшое караульное помещение, миниатюрный плац перед ним, полосатая будка на входе и солдат «на часах».

– Все как в России, – снова не удержался от комментариев Мишель.

Остановились. Борис, неплохо говоривший по-немецки, выскочил из автомобиля и принялся болтать с прохожими. Выяснив, что ему требовалось, вернулся к машине и с весьма довольным видом отрапортовал:

– Здесь недалеко, за гауптвахтой, большой дом есть. Школа какая-то. Посмотрим?

Проехали туда. Здание, стоявшее в глубине сквера, утопало в зелени. Просторное, в два этажа, с множеством различных помещений, как и полагается всякой школе, оно было совершенно пустым. И двор большой, вместительный. Идеальное место для штаба.

– Есть кто-нибудь?! – крикнул Борис в вестибюле, слушая эхо своего ломаного немецкого. – Эй, хозяева!

На лестнице, ведущей на второй этаж, появилась тощая старуха. Строгое платье темных тонов, плотно облегающее худое тело. Седые волосы собраны в жидкий пучок на макушке. Бледное, иссохшее лицо в морщинах. Она легко бы сошла за привидение, не трясись от страха так сильно, что едва могла говорить. У Бориса, пожалуй, впервые с момента перехода границы возникло четкое понимание того, что теперь он в чужой, неприятельской стране.

– Вы кто, фрау? – спросил по-деловому сухо, стараясь в то же время не испугать старуху еще сильнее.

– Привратница, герр… офицер, – глотая слова, проговорила дама с волнением.

– Я представитель русского командования. Это здание будет занято под штаб.

– Понятно… Мне уйти?

– Напротив. Хочу вас попросить помочь нам все здесь осмотреть. Не откажете?

– Как же я смогу…

То ли страх не дал привратнице покинуть школу, то ли чувство долга, а возможно, ей попросту некуда было деваться. Так или иначе, она осталась.

Осмотрев с ее помощью весь дом, Сергеевский распределил комнаты, которые выглядели более-менее прилично, по командам корпусного управления. Затем приказал старухе сварить кофе, а сам с Земцовым, выставив привезенных солдат в караул, пошел в город на поиски чего-нибудь съестного.

В магазинах было не протолкнуться. Среди местных часто мелькали русские солдаты, тоже делавшие покупки. На счастье, торговля шла в том числе и за рубли. В одном из магазинов Сергеевский приобрел колбасу и сыр, в другом – шоколад и печенье. Все немецкого производства, хотя в последнем случае продавец, внешне подозрительно смахивающий на еврея, предложил купить у него печенье московской фирмы, но заломил невообразимо высокую цену.

– Что?! – поразился Мишель, услышав названную сумму. – За рубль и десять копеек? Это с каких пор обычное печенье так подорожало? Или просто потому, что оно русское?

Борис, конечно, понимал, что здесь это заграничный товар. К тому же идет война… Только пересилить себя не мог, чтобы так вот запросто взять да и заплатить втридорога за такую-то малость. Ей же в Москве красная цена тридцать копеек. Но спорить не стал, попросив продавца показать что-нибудь другое. В результате купили очень дешевое немецкое печенье. Ничем особенным оно не отличалось. Это поняли, когда вернулись в здание школы, где долго пили кофе. Сначала с бутербродами, потом вприкуску с печеньем да шоколадом. И снова с бутербродами, успев изрядно проголодаться, поскольку впустую прождали штаб до самого вечера. Только перед темнотой пришел единственный автомобиль с председателем корпусного суда, прокурором и еще несколькими офицерами. Им удалось отпроситься из колонны, которая до сих пор двигалась по шоссе на Граево. Никаких особо ценных новостей они не привезли.

Темнота, поглотившая город, принесла тишину и опустение на улицах. Жители будто затаились в предчувствии чего-то нехорошего. И это нехорошее не замедлило явиться в облике изрядно потрепанных русских солдат крайне замученного вида. Разрозненными группами они брели по главной улице, едва волоча ноги. Нескольких задержал караул на гауптвахте. Караульный начальник – пожилой унтер с густыми рыжими усами – не нашел ничего лучше, как послать вестового за ближайшим офицером. А поскольку рядом располагалась школа, занятая под штаб, идти опрашивать задержанных пришлось не кому-нибудь, а Сергеевскому.

Солдат было пятеро. Их держали на плацу.

Оружие, похоже, не забрали, но двое без винтовок. Кое у кого нет головных уборов, лишь всклокоченные волосы торчком. Гимнастерки грязные, местами порваны и в подпалинах. И глаза у всех что плошки, словно черта видели.

Они тараторили, перебивая друг друга, не слушая, что говорит сосед или о чем их пытаются спросить. В общем гвалте проскакивали отдельные пугающие фразы:

– Сильный огонь… Наши разбиты… Все кончено… Все погибли…

Где и что именно произошло, Борис не понимал. А вразумительных ответов добиться не мог, как ни пытался.

Пока пробовал разговорить солдат, где-то дальше по главной улице раздались одиночные выстрелы. Затем кто-то дико заорал, и послышался звон осыпающегося стекла. Сергеевский подозвал унтер-офицера:

– Вышлите патруль. Пусть прекратят это безобразие.

– Извините, господин капитан, но я подчиняюсь не вам, а коменданту города. К тому же не считаю возможным разъединять силы караула, когда, судя по всему, – кивок на задержанных, – поблизости находится неприятель.

– Что ж, тогда я забираю у вас этих солдат. – Борис повернулся к пятерым опрашиваемым, коротко бросив: – За мной! – И сам направился на звуки выстрелов.

Луна светила ярко, и вся улица была как на ладони. Теплый, нагретый за день воздух еще не остыл. В такую-то пору с барышней надо прогуливаться, а не с рядовыми по переулкам бегать…

Держась в тени домов, Сергеевский со своим небольшим отрядом обогнул один квартал и выбежал снова на главный проспект. С противоположной стороны по тротуару брел солдат. Дико крича во всю глотку, он с размаху вколачивал приклад своей винтовки в окна, что попадались ему по пути. В основном от рук вандала страдали магазины. Разбив очередное стекло, в следующее он выстрелил. Брызнули осколки.

Пьяный, что ли?

– Эй, солдат! – окликнул его Борис.

Тот повернулся на голос и вдруг быстро пальнул навскидку. Пуля, вжикнув где-то в стороне, громко щелкнула о камень за спиной. Не медля ни секунды, Сергеевский бросился к солдату, на ходу крикнув:

– Стать смирно!

Обезумевший вояка передернул затвор и прицелился в грудь набегающего Бориса. Вот-вот грянет выстрел. Почти в упор. Шансов никаких. Сергеевский видел, что ничего не успевает сделать…

Сухой щелчок хлестнул по нервам. Осечка! В следующее мгновенье капитан оказался рядом. Схватил винтовку за штык и задрал вверх. Тут же появились его солдаты. Скрутили стрелявшего, вырвав оружие из рук.

Молодой парень. Судя по погонам, из финских стрелков. Только взгляд сумасшедший, и бормочет что-то совсем уж бессвязное. Или напился вдрызг, или обезумел.

– Ведите его в караулку, – приказал Борис, приняв у солдат отобранную винтовку.

Шагая за ними, вынул из ствола патрон. Целый, но с пробитым капсюлем. Руки дрожали, а на лбу выступил противный холодный пот. Сергеевский вдруг ясно представил себя лежащим на мостовой с этой пулей в груди. Хотел забросить патрон куда подальше, в темноту какого-нибудь переулка, но, подумав, сунул в карман. Пусть напоминает о первой опасности, которая вполне могла стать и последней…

«Свой же солдат чуть не убил, – сокрушенно покачал головой, вытирая трясущейся ладонью вспотевший лоб. – Господи, что за нелепая была бы смерть!»

Когда добрались до гауптвахты, Борис более-менее пришел в себя. Там встретил обеспокоенного Земцова. Его, как выяснилось, встревожили выстрелы и появление беглецов.

А последних становилось все больше. Из их сбивчивых рассказов удалось, наконец, узнать, что идут они из-под Бялы, где наши части потерпели поражение…

Штаб корпуса так и не объявился.

Полночи прошло в полном неведении и ожидании врага. Лишь после часа прибыл офицер, который передал Борису приказ ехать на станцию Граево, где, как он пояснил, остановился штаб. Но следовать туда требовалось не прямо, а кругом, через Райгрод, поскольку командование не исключало, что короткий путь перерезан конницей противника.

Отправились тотчас. Ехали всю ночь. Без огней и по незнакомым дорогам это было довольно-таки нелегко. Но, слава богу, обошлось без происшествий.

На рассвете, прибыв на место, Сергеевский нашел командира корпуса и начальника штаба в небольшой комнатке станционного телеграфа. С ними там находилось человек пять штабных офицеров. В спертом воздухе телеграфной висело скорбное молчание, навевая дурные предчувствия. О поражении при Бяле начальство уже знало. Но сведения об этом поступали, похоже, довольно размытые. Штабисты выглядели крайне уставшими. Никто ничего не делал. Все просто сидели и ждали. Чего, спрашивается? У моря погоды?

Борис тоже слонялся без дела, наблюдая, как являются всякие лица то к Бринкену, то к Огородникову, а то и к обоим сразу с весьма противоречивыми сведениями о вчерашнем бое под Бялой. По всему выходило, что 1-й, 4-й и 12-й Финляндские стрелковые полки при трех батареях разных дивизионов с 38-м Донским казачьим полком под общим началом командира 12-го полка полковника Погона в попытке овладеть Иоганнисбургом потерпели неудачу. Отошли к Бяле, где были внезапно атакованы неизвестными силами германцев. Слушая эти доклады, Борис все больше понимал, что никто ничего толком не знает ни о противнике, ни о том, где сейчас находятся некоторые из бывших вчера у Бялы частей.

Весь день прошел в безделье. Когда стемнело, командир корпуса приказал Сергеевскому вернуться в Лык, найти там штаб 3-й бригады и выяснить положение ее частей у Ариса. И туда, и назад ехать пришлось опять через Райгрод, поскольку слухи о том, что на шоссе Граево-Лык хозяйничает вражеская конница, так и не утихли. А разведку туда послать – что, никто не додумался?

Всю ночь Борис провел в автомобиле, чертыхаясь и поминая «добрым» словом свое нерадивое начальство. По приезде в город он увидел перевязочный пункт. Явление вполне обыденное для войны, но когда сталкиваешься с ним впервые…

Пустырь на окраине. Повсюду рядами, прямо на земле разложены раненые. Все видимое пространство забито ими. Окровавленные люди не только лежат, но и ковыляют, пробираясь меж рядов, ползут или сидят. Побитые, окровавленные, искалеченные. Над пустырем сплошной стон с мольбами о помощи. Никакого света, кроме луны и нескольких ручных фонарей у санитаров. Но и этого хватило, чтобы разглядеть ужасную картину и поразиться ее широчайшим размахом. А по дороге к пустырю непрерывным потоком все тянулись и тянулись колонны с новыми ранеными – теми, кто пострадал в бою под Арисом. На Бориса это зрелище произвело тягостное впечатление, оставив неприятный осадок в душе.

К рассвету он был снова в Граево с известием о том, что 10-й Финляндский полк после очень тяжелого боя отошел в направлении на Лык.

К тому времени стала прорисовываться общая обстановка на фронте. Противник продвинулся вперед через южные и северные проходы между Мазурскими озерами. Часть германских колонн устремилась на восток, осуществляя глубокий охват армии Ренненкампфа с севера и северо-запада. Не вызывало сомнений, что, расправившись со Второй русской армией, враг теперь основательно взялся за Первую. И ее, судя по действиям немцев, ждала та же безрадостная участь.

В этой обстановке Сергеевский чувствовал себя мелкой, беспомощной букашкой, что судорожно вцепилась всеми лапками в тонкую соломинку, поднятую страшным ураганом и гонимую неизвестно куда по воле шального ветра. С первых дней на театре военных действий он, генштабист и офицер штаба совсем не маленького воинского формирования, не имел ни малейшего представления о том, что творится в корпусе.

Самое печальное, что не было никакой уверенности, ориентированы ли в обстановке лучше, нежели он, сами корпусные командиры. Во всяком случае, ни его, ни Земцова никто ни с чем не знакомил и деловые разговоры о положении войск с ними не вел. Борис до сих пор не знал, к примеру, есть ли вообще в Граево с кем бы то ни было телеграфная или телефонная связь, кроме как с крепостью Осовец. Там, судя по всему, обосновалось какое-то начальство, поскольку Бринкен ездил несколько раз в крепость по железной дороге за новыми указаниями, о содержании которых опять же почему-то умолчал.

Оттуда же он потом привез приказание о сосредоточении корпуса к Августову. То есть им предписывали отступить на сорок верст. И это в то время, когда перешейки между Мазурскими озерами оказались в руках противника, из чего следует, что армии Ренненкампфа грозит судьба Самсонова! Неслыханное легкомыслие.

И снова штаб корпуса медленно плетется по шоссе в колонне пехоты. Теперь уже в обратную сторону.

В Райгроде ночевка. Спать приходится на полу. Под головой вместо подушки сумка и бинокль. Но после двух бессонных ночей Сергеевскому и это в радость.

Утром колонна и штаб идут дальше. За день добираются до Августова. Там ночлег в каких-то пустых казармах, снова на голом полу, потому что генерал не дает офицерам использовать походные койки, высокомерно заявляя:

– У нас война, господа офицеры! Отвыкайте от роскоши…

Впрочем, это не мешает инспектору артиллерии расставить свою койку и демонстративно лечь на нее спать. Борис же укладывается рядом, на пол. Он еще только капитан, а не генерал. Но иметь собственный взгляд на вещи никто не в силах ему запретить. А в голове сплошное недоумение: «Как же так? Почему? Ведь уже пришли к месту дислокации. Зачем все эти ужасные неудобства?..»

Части корпуса ночуют кто где, по всему Августову и городским окрестностям.

Пребывание здесь оказалось недолгим. Спустя сутки пришла телеграмма от генерала Жилинского[19], с которой Бринкен соизволил-таки ознакомить свой штаб. В ней в чрезвычайно мрачных тонах описывалось положение обходимой немцами с юга и юго-востока 1-й армии. Поэтому 22-й корпус получил приказ «для спасения армии Ренненкампфа в один переход занять Маркграбово»[20].

Это ж обратно на запад, а потом еще и на север шестьдесят верст ходу!..

– Зачем, спрашивается, нас уводили из Лыка? – склонившись к Сергеевскому, спросил вполголоса Земцов, когда зачитали телеграмму. – На кой ляд, скажите, мы вышли из соприкосновения с противником?

Борис только плечами пожал. Ответа у него не было…

Корпус выступил в тот же вечер.

Снова шоссе и марш в колонне пехоты. Все повторяется, лишь направления разные. Как же надоели эти бестолковые маневры!

Перед рассветом опять подошли к государственной границе. В этот раз напрямик, по целине, чтобы сократить дорогу. Здесь не было полосатых столбов с разноглавыми орлами. Лишь пограничная канава, уже порядком заезженная, отделяла свою территорию от чужой. И пересекая ее, солдаты из роты, что шла впереди штаба, ряд за рядом снимали фуражки и крестились. Кто-то даже прикладывался к родной земле, целовал или брал горсть, бережно заматывая в тряпицу.

Они снова покидали Родину, чтобы здесь, в Пруссии, защищать ее в новых битвах с врагом.

Глава 5. Мы не в силах ее победить!

За столиком небольшого, но вполне уютного ресторанчика сидел пожилой мужчина. Ему было далеко за пятьдесят. Яйцеобразная, почти совсем лысая голова с редкой седой порослью на висках и затылке. Аккуратно подстриженные, тоже полностью седые усики. Волевые складки вокруг рта, поджатая нижняя губа и скупые, точные движения выдавали в нем человека целеустремленного и решительного. Строгий костюм с торчащим из нагрудного кармана уголком идеально белого платка и галстук, повязанный на стоячий воротник столь же белоснежной рубашки, сколотый явно непростой булавкой, заставили официантов забегать. И пусть ни обслуга, ни сам хозяин заведения даже не догадываются, что перед ними сидит посол Французской Республики, глаз на хорошего клиента, а тем более иностранца, у них наметан. Будьте спокойны – обслужат по первому классу.

Пока мужчина изучает меню через большой круглый монокль на блестящем шнуре, целых три человека сервируют стол на две персоны. Это посетитель сказал, что будет не один. Друга ждет…

После того как, получив заказ, официанты, преисполненные подобострастия, со всех ног ринулись его исполнять, Морис Палеолог задумался, мерно барабаня по столу тонкими пальцами.

Вроде бы совсем недавно началась война. И месяца не прошло, а на бельгийском и французском фронтах дела приняли весьма дурной оборот. Немцы в Брюсселе. Бельгийская армия отходила на Антверпен. Французы, после того как между Мецом и Вогезами понесли тяжелые потери, тоже были вынуждены отступить. Германские войска подошли к Намюру. В то время когда город обстреливался одним из их корпусов, остальная часть армии двигалась к истокам Самбры и Уазы.

Проскакивали, правда, и хорошие вести: союзники с того берега Ла-Манша появились, наконец, на бельгийском фронте. Одна дивизия английской кавалерии уже успела рассеять немецкую колонну. Причем не где-нибудь, а на Ватерлоо. Веллингтон с Блюхером, должно быть, перевернулись в гробах…

Париж приказал Палеологу стать посредником при императорском правительстве и приложить все силы, чтобы ускорить, насколько это возможно, наступление русских. Посол в тот же день отправился с визитом к военному министру. В разговоре был настойчив, энергичен и весьма убедителен в своем умении излагать просьбы-требования французского правительства. Сухомлинов[21] немедленно призвал адъютанта, продиктовав тому текст телеграммы для Великого князя Николая Николаевича, заранее составленный Морисом. Тут же министр дал полный отчет послу по военным операциям, проводимым на русском фронте. Палеолог записал его сообщения и переправил в Париж. Звучали они так:

«1. Великий Князь Николай Николаевич решил с возможной быстротой продвигаться вперед к Берлину и Вене, главным образом на Берлин, проходя между крепостями Торном[22], Позеном[23] и Бреславлем[24].

2. Русские армии перешли в наступление по всей линии.

3. Войска, нападающие на Восточную Пруссию, продвинулись вперед на неприятельской территории от 20 до 45 километров; их линия определяется приблизительно: Сольдау[25], Нейденбургом[26], Лыком, Ангербургом и Инстербургом[27].

4. В Галиции русские войска, продвигающиеся на Львов, достигли Буга и Серета.

5. Войска, действующие на левом берегу Вислы, пойдут прямо к Берлину, как только северо-западным армиям удастся зацепить германскую армию.

6. 28 корпусов, выставленных теперь против Германии и Австрии, состоят приблизительно из 1 120 000 человек».

Звучало неплохо. Только планы имеют свойство не сбываться. Уж Морису это известно, как никому другому. Особенно если планы расходятся с реальностью.

Телеграмма из Парижа стала тому подтверждением:

«Сведения, полученные из самого верного источника, сообщают нам, что два действующих корпуса, находившихся ранее против русской армии, переведены теперь на французскую границу и заменены на восточной границе Германии полками, составленными из ландвера. План войны германского генерального штаба слишком ясен, чтобы было нужно до крайности настаивать на необходимости наступления русских армий на Берлин. Предупредите неотложно правительство и настаивайте».

Морис немедля кинулся к Великому князю и генералу Сухомлинову, не забыв и о самом Государе. Результат не замедлил сказаться. Тем же вечером посол мог смело заверить свое правительство, что русская армия упорно продвигается на Кенигсберг и Торн со всей возможной энергией и быстротой. А между Наревом и Вкрои готовится крупное сражение.

Судя по разговорам, русские все еще полны наступательного порыва, который увлекает их войска. Великий князь Николай решил, похоже, какой угодно ценой открыть себе дорогу на Берлин. По крайней мере, так утверждает. Ну и германцы, вроде как отходят на севере Восточной Пруссии к Кенигсбергу.

Зато на западном театре поражение при Шарлеруа и на юге Бельгийских Арденн. Французские и английские войска отступают по всему фронту к Уазе и к Семуа. Укрепленный лагерь Мобежа в неприятельском окружении. Авангард германской кавалерии уже ведет разведку в окрестностях Рубэ.

Палеолог, успевший за полгода работы в России обрести широкие связи в аристократических, правительственных и общественных кругах Петрограда, по мере сил заботился о том, чтобы эти события были представлены прессой в самом надлежащем свете. И хотя просеянные сквозь мелкое сито цензуры, они преподносились как временное и методическое отступление, предшествующее будущему повороту лицом к неприятелю, с целью более спокойного и более решительного натиска, все равно вызывали определенные опасения в обществе.

Тут еще Сазонов принялся успокаивать:

– Великий князь Николай Николаевич утверждает, что отступление, предписанное генералом Жоффром[28], согласуется со всеми правилами стратегии. Мы должны желать, чтобы отныне французская армия как можно меньше подвергалась опасности; чтобы она не поддавалась деморализации; чтобы она берегла всю свою способность к нападению и свободу маневра до того дня, когда русская армия будет в состоянии нанести решительные удары.

Морис тогда спросил:

– Как скоро наступит этот день? Подумайте, ведь наши потери громадны, а немцы находятся в двухстах пятидесяти километрах от Парижа.

– Великий Князь намерен предпринять важную операцию, чтобы задержать возможно большее число немцев на нашем фронте.

– Без сомнения, в окрестностях Сольдау и Млавы?

– Да!

В кратком ответе Сазонова слышалась некая недосказанность, и посол не удержался, картинно приложив узкую ладонь к сердцу:

– Умоляю, Сергей Дмитриевич, будьте со мной откровенны. Подумайте, какой это серьезный момент для французов.

– Я знаю… и не забываю того, чем Россия обязана Франции. Этого также не забывают ни Государь, ни Великий Князь. А значит, можете быть уверены, мы сделаем все, что в наших силах, лишь бы помочь французской армии… Но с практической точки зрения трудности очень велики. Генерал Жилинский считает, что всякое наступление в Восточной Пруссии обречено на верную неудачу, потому что наши войска еще слишком разбросаны и перевозки встречают много препятствий. Вы знаете, что местность пересечена лесами, реками и озерами… Начальник штаба генерал Янушкевич разделяет его мнение и сильно отговаривает от наступления. Но квартирмейстер, генерал Данилов, с не меньшей силой настаивает на том, что мы не имеем права оставлять нашу союзницу в опасности и что, несмотря на несомненный риск предприятия, мы должны немедленно атаковать. Великий Князь издал об этом приказ… Я не удивлюсь, если операции уже начались.

Великий князь Николай Николаевич сдержал слово. Пять корпусов генерала Самсонова атаковали неприятеля в районе Млава-Сольдау. Место нападения выбрано хорошо, чтобы заставить немцев перевести туда многочисленные силы, потому что в случае победы русских в направлении Алленштейна они открыли бы дорогу на Данциг, отрезая одновременно путь к отступлению германской армии, разбитой под Гумбиненом.

Сражение разыгралось нешуточное. Палеолог следил за происходящими там событиями с живым интересом. Каков бы ни был окончательный результат, достаточно уже того, что борьба продолжается, чтобы английские и французские войска имели время перегруппироваться в тылу и двинуться вперед.

Но утром тридцатого августа Морис, войдя в кабинет Сазонова, поразился небывалой мрачности министра. Тот какой-то неживой глыбой застыл за рабочим столом, нервно пощипывая бороду.

– Что нового? – предчувствуя неприятные известия, спросил обеспокоенный Палеолог.

– Ничего хорошего.

– Плохи дела во Франции?

– Немцы приближаются к Парижу, – угрюмо бросил Сазонов и сложил руки на столе, оставив, наконец, бороду в покое.

– Да, но наши войска целы, их моральное состояние превосходно. Я с уверенностью жду, когда они повернутся к неприятелю… – Морис осекся, почуяв неладное. Уж очень скорбной была мина у Сазонова. – А сражение при Сольдау?

Тот в молчании кусал губы, мрачно глядя на свои сплетенные пальцы.

– Неудача? – догадался посол.

– Большое несчастье… Но я не имею права говорить вам об этом. Великий князь Николай не хочет, чтобы эта новость стала известна раньше, чем через несколько дней. Она и так распространилась слишком быстро и широко, потому что наши потери ужасающи.

Неужели провал? Если русских погонят из Германии, значительные силы немцев могут быть переброшены на запад. Тогда Париж непременно падет! Ему не выстоять в одиночку…

– Насколько катастрофична ситуация? Где остановился фронт? – пытался выудить подробности Палеолог.

– У меня нет никаких точных сведений. Армия Самсонова уничтожена. Это все, что я знаю.

Министр мрачнее тучи. Но после непродолжительного молчания вдруг произносит обыденным тоном:

– Мы должны были принести эту жертву Франции, которая показала себя такой верной союзницей.

Признаться, в тот момент у Мориса отлегло от сердца. Уже боялся, что помощи от русских не будет.

Русский штаб официально сообщил о поражении при Сольдау буквально следующее:

«Вследствие накопившихся подкреплений, стянутых со всего фронта благодаря широко развитой сети железных дорог, превосходные силы германцев обрушились на наши силы около двух корпусов, подвергнувшихся самому сильному обстрелу тяжелой артиллерией, от которой мы понесли большие потери… Генерал Самсонов, Мартос и Пестич и некоторые чины штабов погибли…»

Но публику подобным лаконизмом не проведешь. Бродят разные слухи, передаваемые из уст в уста вполголоса и шепотом. Версий этого сражения превеликое множество. Завышают цифры потерь, обвиняют Ренненкампфа в измене, доходя до того, что у немцев якобы есть шпионы в окружении Сухомлинова. Не стесняясь, уверяют, что Самсонов и не убит вовсе, а застрелился, не пережив уничтожения своей армии.

К счастью, в Галиции у русских все в порядке. Они заняли Львов. Австро-венгерские войска отступают. Даже бегут. Блестящий успех.

Может, хоть это заставит немцев повременить со взятием Парижа.

Правда, генерал Беляев[29] утверждает, что энергичное наступление русских в Восточной Пруссии и быстрота их продвижения в Галиции заставляют Германию возвращать на восток войска, которые направлялись на западный фронт:

– Я могу гарантировать вам, немецкий штаб не ожидал, что мы так быстро вступим в строй. Он думал, что наша мобилизация и наше сосредоточение войск будут происходить значительно медленнее. Рассчитывал, что мы не начнем наступать ни в одном пункте раньше пятнадцатого или двадцатого сентября, и полагал, что до тех пор он будет иметь время вывести Францию из строя… Итак, я считаю, что немцам не удалось привести в исполнение их первоначальный замысел…

Как бы там ни было, а непрерывный отход французской армии и быстрое продвижение немцев на Париж возбуждают в публике самые пессимистические настроения. Вожаки распутинской клики распространяют слух, что Франция скоро будет принуждена заключить мир и Россия останется один на один с врагом. Приходится отдуваться, отвечая всем, кто повторяет эту клевету, что республика не остановится ни на одно мгновение на таком предположении и дело к тому же еще далеко не проиграно, а победа, может быть, уже не за горами.

Двумя днями раньше Сазонов сообщил, показав телеграмму Извольского[30], что правительство республики решило переехать в Бордо, если главнокомандующий придет к выводу, что высшие интересы национальной обороны побуждают не преграждать немцам дороги на Париж.

– Это решение горестное, но прекрасное, – говорил он вдохновенно, – и заставляет меня удивляться французскому патриотизму.

Затем он достал еще две телеграммы, посланные военным атташе при французской главной квартире, каждая фраза которых отдавалась в сердце Мориса ударами кинжала:

«Немецкая армия, обойдя левый фланг французской армии, непреодолимо продвигается на Париж, переходами в 30 км в среднем… По моему мнению, вступление немцев в Париж есть только вопрос дней, так как французы не располагают достаточными силами, чтобы произвести контратаку против обходящей группы без риска быть отрезанными от остальных войск…»

К счастью, он отмечал, что дух в армии остается превосходным.

Сазонов спросил тогда:

– Разве нет способов защитить Париж? Я думал, столица основательно укреплена… Не могу скрыть от вас, что ее взятие произвело бы здесь прискорбное впечатление. Особенно после нашего несчастья у Сольдау. Все, в конце концов, узнают, что мы потеряли там больше ста тысяч солдат.

Пришлось уверять, что укрепленный лагерь вокруг Парижа сильно вооружен, а характер генерала Галлиени[31] не оставляет сомнений в упорстве сопротивления.

Только сам Палеолог ни в чем уже не был уверен – вот беда. Знает, что семь немецких армий, этот грозный стальной Левиафан, продолжают свое охватывающее наступление от Уазы до Вогезов, с быстротой переходов, с совершенством маневров и силой ударов, которых не знала еще ни одна война и ни единая страна в мире не имела об этом ни малейшего представления.

И в столице России, городе Санкт-Петербурге, люди живут все теми же страхами.

Впрочем, с недавних пор он зовется Петроградом. Переименовали по указу от первого сентября. Своевременно, надо сказать. Да и вполне демонстративно. Сгодится как политическая манифестация, протест славянского национализма против немецкого втирания. Но с исторической точки зрения – полнейшая бессмыслица…

Официанты еще не успели принести заказанные блюда, как в зале появляется тот, кого ждал Морис.

Ничем не примечательный, среднего роста. Вьющиеся русые волосы с проседью, как у большинства русских. Возраст определить затруднительно. Что-то около сорока пяти. Зато глаза выделяются – желтые, похожие на два золотых самородка. Одет неброско, из-за чего не сложишь представления о достатке. Скользкий, весьма подозрительный тип. Впрочем, как и все люди его ремесла. Либерал или монархист? Не имеет значения. Главное, что хорошо осведомлен о происходящем в окружении царской семьи.

В донесениях Палеолога он фигурировал под немного сложным составным именем «Тайный осведомитель N». Таких осведомителей у посла множество. Все проходят под разными литерами. Надо же быть в курсе настроений народа и светских кругов, чтобы чувствовать биение пульса союзной державы. Не то захандрит, не дай бог, придется потом примочки ставить.

Когда только началась мобилизация, Мориса с разных сторон безустанно заверяли, что проходит она правильно и при сильнейшем подъеме патриотизма по всей империи. Только зря старались. На этот счет он был совершенно спокоен. А все потому, что получал сведения из собственных источников. Один из них, под литерой «Б», который вращается среди революционно настроенных кругов, заверял:

– В этот момент нечего опасаться никакой забастовки, никаких беспорядков. Национальный порыв слишком силен… Да и руководители социалистических партий на всех заводах проповедовали покорность военному долгу. К тому же они убеждены, что эта война приведет к торжеству пролетариата.

– Торжество пролетариата?.. Даже в случае победы? – удивился посол.

– Да, потому что война заставит слиться все социальные классы. Она приблизит крестьянина к рабочему и студенту. Она лишний раз выведет на свет нечестность нашей бюрократии, что заставит правительство считаться с общественным мнением. Она введет, наконец, в дворянскую офицерскую касту свободомыслящий и даже демократический элемент офицеров запаса. Этот элемент уже сыграл большую политическую роль во время войны в Маньчжурии… Без него военные мятежи в девятьсот пятом году были бы невозможны.

На что Палеолог заметил:

– Сначала мы будем победителями… А там увидим.

N в отличие от этого революционера был выходцем из иной, аристократической касты и, соответственно, слеплен из абсолютно другого теста. Не всегда и не обо всем он откровенничал. Однако теперь имел особо вескую причину говорить с Морисом вполне искренно.

Они здороваются.

Возникший рядом, как по волшебству, официант быстро уточняет заказ и уносится прочь. Завязывается неторопливый разговор.

После восхваления великолепного патриотизма, воодушевляющего Францию на бессмертные подвиги, в процессе которого им сервировали стол, N с грустью произносит:

– Я пришел позаимствовать у вас немного бодрости, ваше превосходительство, так как, не скрою, отовсюду слышу одни лишь мрачные предсказания.

– Что тут поделаешь, mon ami[32]. Люди постоянно гадают, не зная или не учитывая многих факторов. Пусть бы дождались, по крайней мере, итогов сражения, которое начинается на Марне… И, даже если оно не будет удачным для нас, дело еще вовсе не станет безнадежным. Германии не совладать с объединенной мощью трех великих держав. Ей банально не хватит ресурсов – ни экономических, ни людских. Поэтому даже не сомневайтесь, окончательная победа непременно будет за нами, если нам достанет хладнокровия и упорства.

– Это правда, – с жаром отвечает N. – Это правда! И мне, уж поверьте, очень приятно слышать подобное от вас. Но есть один элемент, который вы не принимаете во внимание. А он, между тем, играет большую роль в разливающемся повсюду пессимизме… В особенности в высших сферах.

– Ах, вот как? Особенно в высших сферах, вы говорите?

– Да, да, именно так. В высших слоях Двора и общества. Среди людей, которые обычно близки к монархам и которые беспокоятся больше всего.

– Отчего же?

– Оттого, – подается вперед собеседник. – Оттого, что в этих кругах уже давно обращают внимание на неудачи императора. Знают, что ему не удается ничего, что бы он ни предпринял. Что судьба всегда против него, наконец. Он явно обречен на катастрофы. К тому же кажется, что линии его руки ужасны.

– Как… – Морис даже выпустил вилку с наколотым кусочком бифштекса, в недоумении разжав пальцы. – Как такие пустяки могут производить впечатление на здравомыслящих людей?

– Чего же вы хотите, monsieur ambassadeur[33]. Мы – русские и, следовательно, суеверны. Но разве не очевидно, что императору предопределены несчастья?

Понизив голос, как если бы он сообщал страшную тайну, и устремив на Мориса пронзительный взгляд своих желтых глаз, которые по временам вспыхивают каким-то мрачным потусторонним огнем, он пускается в перечисления невероятных происшествий, разочарований, превратностей судьбы, несчастий, которые на протяжении вот уже девятнадцати лет отмечают царствование Николая II…

По мнению N, все началось на Ходынском поле во время торжественной коронации, где в суматохе были задавлены две тысячи зевак. Через несколько недель император отправился в Киев. Там на его глазах в Днепре затонул пароход с тремя сотнями человек на борту. Еще несколько недель спустя в поезде в присутствии царя внезапно умер его любимый министр, князь Лобанов. Живя под постоянной угрозой анархистских бомб, Государь страстно желал наследника. Однако рождались только девочки – четыре подряд. Когда же Господь, наконец, даровал ему сына, дитя оказалось носителем неизлечимой болезни. Не будучи любителем роскоши и светских развлечений, царь предпочитал отдыхать от власти в окружении спокойных семейных радостей. А жена у него, между тем, несчастная нервнобольная женщина, постоянно поддерживающая вокруг себя волнение и беспокойство.

– Но и это далеко не все, – взмахнул N зажатой в руке ножкой цыпленка. – После мечтаний о воцарении мира на земле и ряда интриг своего Двора император был втянут в заведомо проигрышную войну на Дальнем Востоке. Армии в Маньчжурии гибли одна за другой, флот уходил ко дну в морях Китая. А дальше Россию обуяла революционная вакханалия. Бесконечные погромы и жестокая резня в Москве и Петербурге, на Кавказе, в Одессе, Варшаве, Киеве, Вологде, Кронштадте… Трагическая смерть Великого князя Сергея Александровича открыла эру политических убийств. И едва утихли волнения, как Столыпин, показавший себя спасителем России, однажды вечером в киевском театре пал перед императорской ложей, сраженный пулей из револьвера тайного полицейского агента…

Выслушивая все это, Морис вдруг вспомнил разговор с Сазоновым примерно двухнедельной давности, когда министр приехал к нему завтракать. Они беседовали о том, чего можно достичь мирным путем, не прибегая к войне, а чего добиться лишь силой оружия. Затем сравнивали потенциал воюющих сторон: людские резервы, финансовые, промышленные и земледельческие ресурсы. Обсуждали благоприятные условия, которые дают им внутренние разногласия Австрии с Венгрией.

После завтрака сели в экипаж Мориса и поехали на Крестовский остров. А там – неторопливая пешая прогулка под прекрасной сенью деревьев, тянувшихся до самого устья Невы, игриво сверкавшей в отдалении, и легкий, непринужденный разговор.

Неожиданно речь зашла об императоре. Палеолог не преминул им восхититься:

– Какое прекрасное впечатление я вынес о нем на этих днях в Москве. Он дышал решимостью, уверенностью и силой.

– У меня сложилось такое же впечатление, – согласился Сазонов. – И я извлек из него хорошее предзнаменование… Предзнаменование необходимое, потому что…

Он внезапно запнулся, словно не решаясь закончить свою мысль.

– Продолжайте же, Сергей Дмитриевич, прошу вас, – с легким нажимом принялся уговаривать Морис. – Как говорят в России, сказал «А», говори и «Б».

Тогда, взяв посла за руку, Сазонов доверительным тоном произнес:

– Не забывайте, что основная черта характера Государя есть мистическая покорность судьбе.

И принялся передавать рассказ, который слышал от Столыпина, своего beau-frèr’a[34].

Случилось это в 1909 году. Россия только-только начинала забывать кошмар японской войны и последовавших за ней мятежей. Столыпин докладывал Государю очередные предложения по мерам, касающимся внутренней политики. Задумчиво выслушав его, Николай скептически, даже скорее безучастно махнул рукой, словно показав: «Это или что-нибудь другое, не все ли равно»… Наконец, обронил печально:

– Мне не удается ничего из того, что я предпринимаю, Петр Аркадьевич. Мне не везет… К тому же человеческая воля так бессильна…

Столыпин, человек мужественный и решительный по натуре, попытался энергично протестовать, но царь перебил, спросив:

– Вы читали «Жития святых»?

– Да… По крайней мере, частью, так как, если не ошибаюсь, в этом труде около двадцати томов.

– Знаете ли вы также, когда день моего рождения?

– Разве я мог бы его не знать? Шестого мая.

– А какого святого праздник в этот день?

– Простите, Государь, не припомню.

– Иова Многострадального.

– Слава богу, царствование вашего величества завершится со славой, так как Иов, смиренно претерпев самые ужасные испытания, был вознагражден благословением божьим и благополучием.

– Нет, поверьте мне, Петр Аркадьевич, у меня более чем предчувствие, у меня в этом глубокая уверенность: я обречен на страшные испытания; но я не получу моей награды здесь, на земле… Сколько раз применял я к себе слова Иова:

«…Ибо ужасное, чего я ужасался, то и постигло меня, и чего я боялся, то и пришло ко мне»…

Между тем, покончив с перечислением всяких мрачных случаев, произошедших с Николаем II за время его царствования, N заключает:

– Вы признаете, ваше превосходительство, что император обречен на катастрофы и что мы имеем право бояться, когда размышляем о перспективах, которые открывает перед нами эта война?

Странно, что приходится слышать из уст постороннего человека те же слова, которые говорил о себе Государь всея Руси. Впрочем, этот человек, сидящий напротив, должен знать гораздо больше, чем произносит вслух…

Немного подумав, Морис начинает отвечать, взвешивая каждую фразу:

– Следует относиться к своей судьбе без трепета, ибо я из тех, которые верят, что судьба должна считаться с нами. Но если вы так чувствительны к несчастным влияниям, разве не заметили, что царь имеет теперь среди своих противников человека, который, что касается неудач, не уступит первенства никому, а именно – императора Франца-Иосифа. В игре против него нет риска, потому что выигрыш несомненен.

– Да, но есть еще Германия. И мы не в силах ее победить.

Это уже начинало раздражать.

– Одни нет. Но рядом с вами стоят Франция и Англия… – Видя, что собеседник собирается перебить, Морис поднимает руку, останавливая этот порыв. Убедившись, что его слушают, четко выговаривает: – Ради бога, не говорите себе заранее, что вы не в силах победить Германию. Сражайтесь сначала со всей энергией, со всем героизмом, на какие вы только способны, и увидите, что с каждым днем победа будет вам казаться более верной.

Подходит официант с выписанным счетом. Подумал, наверно, что посетитель, подняв руку, требует его рассчитать. Ну, может, оно и к лучшему…

Последующие дни принесли, наконец, радостные известия. Французские и английские войска начали продвигаться на восток. Хоть и медленно, а шли вперед, тесня врага от Парижа на всем протяжении от Урка до Монмирайля. Палеолог с упоением наблюдал, как русское общество по совершенно правильному, с его точки зрения, инстинкту проявляло гораздо более живой интерес к сражению на Марне, чем к победам своих войск в Галиции.

Вся судьба войны действительно решалась на западе. Если не устоит Франция, то Россия будет принуждена совсем отказаться от дальнейшей борьбы. Бои в Восточной Пруссии лишь подтверждали это мнение. Посол был уверен, что русским не по плечу противостоять немцам, которые превосходили их во всем – в тактической подготовке, искусстве командования, обилии боевых запасов, разнообразии способов передвижения. Зато русские казались равными австрийцам. Даже имели некоторое преимущество в стойкости под огнем и боевом рвении.

Восточнее Вислы, на границе Северной Галиции и Польши, русские прорвали неприятельскую линию между Красником и Томашевом. Но в Восточной Пруссии армия генерала Ренненкампфа в полном расстройстве. Немцы хорошенько ее потрепали.

Зато из Франции снова пришли сведения, что союзные войска пересекли Марну между Мо и Шато-Тьерри. У Сезанна прусская гвардия отброшена к северу от Сент-Гондских болот. Если правый фланг, который образует «петлю» и простирается от Бар-ле-Дюка до Вердена, будет стойко держаться, вся немецкая линия разорвется.

Спустя день долгожданная победа! Сражение на Марне выиграно! На всем фронте германские войска отступают на север! Палеолог вздохнул с облегчением. Теперь уж точно Париж вне опасности. Франция спасена!

Русские же, хоть и победили между Красником и Томашевом, вынуждены покинуть пределы Восточной Пруссии. А немцы заняли Сувалки.

Глава 6. Поворот событий

С первых чисел сентября на участке 1-й армии немцы стали прощупывать русскую оборону слабыми, демонстративными ударами. А уже седьмого числа перешли к решительным действиям на ее левом фланге, наступая в направлении Ариса. В районе Бялы выдвинутые вперед части 22-го армейского корпуса были отброшены к Граево. А чуть севернее отступал 2-й корпус, теснимый на северо-восток превосходящими силами германцев.

Позиции, занимаемые этим корпусом, три дня почти непрерывно бомбардировали гаубицы. Под их прикрытием шли в атаку немецкие цепи – настолько густые, что издали казались колоннами. Но русские пушки, а с ними и засевшая в окопах пехота, непременно встречали врага дружным ответным огнем, заставляя того поспешно ретироваться, унося убитых и раненых. Жаль, что до гаубиц было не достать. У них предельный прицел верст на восемь, не меньше, а наша легкая пушка только на шесть и бьет.

Немцы изо всех сил старались подавить артиллерию русских. Пытаясь найти левофланговую батарею, они палили залпами из четырех гаубиц, меняя прицел то вперед по шкале, то назад. И невдомек им, что своими снарядами накрыли командира 2-й бригады, генерал-майора Ларионова. Он вместе с подпоручиком Косолаповым и тремя телефонистами как раз находился там, на НП у домика Эрнстгофкен. Едва успели укрыться в лощине, как близкий разрыв засыпал их землей.

Сквозь противный тягучий звон в ушах пробился чей-то далекий-далекий голос:

– Вы в порядке, Яков Михайлович?

Подняв голову, генерал увидел перед собой расплывчатый силуэт Косолапова. В голове медленно прояснялось. Здорово же долбануло. Еще чуть-чуть, и пришлось бы панихиду справлять…

– Все нормально, подпоручик, – слабо двинув рукой, пресек попытку ординарца стряхнуть землю с генеральских погон. – Все целы?

Телефонисты были живы и даже не ранены. Только заторможенны слегка, словно не верили, что им несказанно повезло – не попасть под разорвавшийся снаряд.

– Чего сидите? – прикрикнул на них Ларионов, чтобы скорее пришли в себя. – Марш проверять, что там со связью!

Выскочили из лощины и опрометью, обгоняя друг друга, бросились к НП – тоже, кстати, уцелевшему. Что ж, не только людям сегодня везет.

Под вечер прискакали полтораста казаков, которых привел командир 5-й сотни дивизионной конницы есаул Лесников.

– Прислан в ваше распоряжение начальником штаба, – доложил он командиру бригады, – для поддержания связи с 57-й пехотной дивизией. Завтра в девять она будет атаковать лес от Норденбурга[35].

– Перед моим правым флангом? Чудесно. Крайне желательное и весьма полезное мероприятие. Этот лес у меня что кость в горле. Скрытый и слишком уж близкий подступ для неожиданной атаки.

На этом, как выяснилось, приятные сюрпризы дня еще не закончились. Вслед за казаками прибыл 1-й батальон 104-го полка с четырьмя орудиями, которые были в резерве при штабе дивизии у Приновена. А с наступлением темноты, когда закончился бой, пришел приказ «продолжать упорную, но пассивную оборону», пока 57-я пехотная дивизия при поддержке 5-й стрелковой бригады и конницы генерала Гурко будет атаковать лес перед правым флангом 2-й бригады. Ларионову предписывалось поддержать эту атаку артиллерией. Оказывается, 4-й корпус генерала Алиева севернее успешно атаковал немцев и отбросил их к этому лесу.

Вражеские гаубицы продолжали постреливать до глубокой ночи. Лишь когда совсем замолкли, прибыл телефонист из штаба 57-й дивизии. С его помощью удалось восстановить связь, соединив оборванные провода телеграфной и телефонной линии на столбах между Норденбургом и Ангербургом[36].

На третий день боя противник, не дав опомниться, с шести утра открыл интенсивную артиллерийскую стрельбу. Сначала бил по центру позиций бригады, потом перенес огонь на правый фланг 103-го полка. Грохот орудий, гром и треск рвущихся снарядов слились в один сплошной неистовый гул.

– Немцы пошли в атаку на 103-й полк, – доложил Косолапов от телефонных аппаратов.

– Подтянуть к нему 1-й батальон 104-го полка, – немедленно распорядился Ларионов.

Ординарец козырнул и пулей вылетел из НП, но быстро вернулся. Движения уже не столь решительны, да и взгляд растерянно бегающий. В чем дело?

– Яков Михайлович… Ваше превосходительство…

– Что? Да говорите же, подпоручик! Чего мямлите, словно кисейная барышня?

– Ушел батальон, ваше превосходительство, – выдохнул, наконец, ординарец. – Начальник штаба дивизии приказал вернуть его вместе с орудиями обратно, к штабу. И есаул Лесников свою сотню туда увел. Оставил нам полусотню казаков и… все.

Да, все. И почему это, интересно, ни есаул, ни батальонный командир 104-го полка не посчитали нужным доложить о своем убытии? Пусть и по приказу вышестоящего командования. Нельзя же игнорировать лицо, в чье распоряжение тебя направили! Выходит, что можно.

Генералу ничего не оставалось, как молча скрипнуть зубами да сосредоточиться на бое, молясь Господу, чтобы 103-й полк выстоял. Резервов-то больше нет…

Эту атаку они отбили. Теперь Ларионов с нетерпением ждал наступления 57-й дивизии на лес. То и дело поднимал бинокль, внимательно разглядывая дальний берег озера Норденбургер. Только, как ни всматривался, признаков движения каких-либо войск не наблюдал. Вот уже девять. Ничего. Три минуты десятого…

– Ваше превосходительство! – Косолапов протянул телефонную трубку, коротко пояснив: – Полковник Рудницкий[37].

«Снова тактические завихрения у командования?» – с опаской предположил генерал, направляясь к аппарату.

– Генерал Ларионов слушает.

В трубке раздался искаженный мембраной голос Рудницкого:

– Начальник дивизии приказал снять с позиции правого фланга полубатарею 1-го дивизиона и немедленно отправить ее к штабу дивизии.

И правда, завихрения. Непонятно, каким это местом думало начальство, принимая решение снять орудия с важнейшего участка. Попробовал оспорить:

– Эта полубатарея имеет огромное значение для обороны правого фланга 103-го полка. Она и сейчас ведет огонь, поддерживая полк, и находится в котле рвущихся снарядов. Снять ее в настоящий момент было бы преступлением, потому что фланг лишится мощной артиллерийской поддержки. Кроме того, при снятии она может быть уничтожена противником.

– Начальник дивизии приказал немедленно исполнить его приказание!

Едва не чертыхнувшись, командир бригады выдержал паузу, после чего твердо произнес:

– Прошу соединить меня со штабом корпуса для личного доклада временно командующему корпусом о невозможности исполнить приказание начальника дивизии, так как, помимо данного мною объяснения, эта полубатарея должна поддерживать атаку леса 57-й дивизией, но атака еще не начиналась.

– Вы скоро получите приказ по дивизии, – неодобрительно бросил Рудницкий и разъединился.

Тут же, не давая Ларионову передышки, влез Косолапов с докладом:

– Командир 103-го полка доносит, что немцы готовят новую атаку.

Снова бой. Снова немцы отбиты. Но схватка была жестокой. У полка большие потери. Погибло много не только солдат, но и офицеров. Да еще каких офицеров! Убит командир одной из рот, геройский капитан Казачков. Ранен командир 3-го батальона подполковник Клейн. Людей все меньше и меньше…

Вдруг с посыльным пришел приказ по дивизии, начав читать который Ларионов не переставал изумляться. Бригаде предписывалось отступить, оставив свои хорошо укрепленные позиции:

«Армия отходит на линию Спангельм-Бубайкен-Иодлаукен-Каваррен-Грос Соброст.

I. Генерал-майору Ларионову начать отход с позиции в 12 часов дня и следовать по дороге на сс. Брозовен-Климкен-Ней-Гуррен-Ольшовен-Фридрихсфельде к Каваррен и войти в связь с 57-й дивизией, которая в 12 часов дня будет в г. Норденбурге.

2. Командиру 102-го Вятского полка полковнику Чевакинскому начать отход в 12 часов дня и следовать по дороге на сс. Приновен-Якуновен-Паулсвальде-Собихен-Лаунингкен к Домбровкен.

3. Штаб дивизии будет следовать по дороге, указанной 102-му Вятскому полку…

4. 101-й Пермский полк продолжает оставаться у Гронден».

Вот, значит, как… Отход всей армии, значит.

Генерал мял в руке листок приказа, сам того не замечая. В груди все клокотало. Оставить столь важный левый фланг у озерного дефиле Норденбург-Ангербург? А как же недавний приказ «защищать упорно, но пассивно» с угрозой расстреливать без суда и следствия тех, кто самовольно покинет окопы? И теперь вдруг все бросайте и уходите. Это могло значить лишь одно – произошло нечто совсем уж плохое, заставившее отступать всю 1-ю армию. И похоже, связано это с крепостью Летцен.

«Немцы нас обошли», – кольнула холодом ужасающая мысль.

– Господин подпоручик! – Ларионов подозвал Косолапова. – Вызовите к телефону начальника штаба дивизии.

Но телефон оказался снятым. Пришлось ординарцу бежать за телефонистом 57-й дивизии. Вернувшись, он доложил, что и этот телефонист еще час назад снял аппарат и без доклада отправился в свой штаб.

Части дивизии уже начали отход. Ушел с позиции 102-й полк, обнажив левый фланг бригады. А немцы не дремали, готовые с минуты на минуту броситься в решительную атаку. В такой обстановке принимать бой, конечно, было нельзя. Требовалось оторваться от противника, предупредив его нападение быстрым уходом с позиций.

Со всех боевых участков личный состав снялся одновременно и по двум дорогам, под прикрытием артиллерии пустился в обратный путь – на восток, к своим пределам.

Немцы не отставали, преследуя по пятам, атакуя и обстреливая из гаубиц отходящие роты. Но командир 2-го артдивизиона пятидесятидвухлетний полковник Шпилев знал свое дело. Сначала накрыл ураганным огнем ближайшие войска противника, а затем вел заградительную стрельбу, поочередно прикрывая отход бригады то с позиций у Вессоловена, то еще дальше, у Брозовена.

Пригодились и казаки. С их помощью Ларионов поддерживал связь с командирами полков, которым передал по одному казачьему взводу, оставив при себе лишь пятерых кавалеристов. Потому всегда знал, где находятся колонны и что 103-й полк, уже подойдя к Илльмену[38], так и не смог нигде обнаружить своего правофлангового соседа, 57-ю дивизию. На ее месте оказались 20-й и 17-й полки 5-й стрелковой бригады, которые были в поддержке конницы генерала Гурко, получившего приказ направляться на восток. Также вовремя поступили сведения о том, что немцы, преследовавшие 103-й полк, открыли по нему артиллерийский огонь. Командир полка, полковник Алексеев, запрашивал, следует ли принять бой, поскольку Каваррен, конечная цель отхода, уже близко. Ларионов приказал ему занять позицию арьергардом, а с главными силами продолжать отступление.

– Полковник Триковский! – подозвал он к себе командира 104-го полка.

Дождался, когда тот подъедет. Совсем еще не старый – нет и пятидесяти. Внешне очень похож лицом на Его Императорское Величество, только борода не столь густая.

– Слушаю, – козырнул полковник.

– Николай Семенович, расположите свой арьергард в боевом порядке у леса в одной версте южнее Илльмена.

Еще раз козырнув, Триковский отправился выполнять приказ, а командир бригады поехал с ординарцами да казаками далее на Каваррен. Ларионову требовалось время. Он ждал указаний из штаба дивизии, куда исправно отправлял донесения о каждом своем шаге, используя все тех же казаков. Но пока что как в прорву – ни единого ответа. Штаб упорно отмалчивался, и Ларионов не знал, что ему делать. Ну, придет бригада в Каваррен, а потом? Еще куда-то двигаться? А куда? Может, занимать новый рубеж обороны? Где, на каком участке? Не ясна ни задача дивизии в целом, ни 2-й бригады в частности. Пока не поступят нужные распоряжения, Ларионов бессилен. А слепая самодеятельность ни к чему хорошему не приведет…

Справа от дороги, у северо-западной опушки леса, казаки увидели телеги, сцепленные вагенбургом[39]. Выяснили, что здесь расположился дивизионный обоз второго разряда с парками. Командир обоза, грузный унтер-офицер, узнав, кто перед ним, подскочил к Ларионову, громко причитая:

– Ваше высокопревосходительство, смилуйтесь. Дайте указание, куда мне обоз вести. Я уж несколько часов дожидаюсь приказания из штаба. А вблизи бой. А приказания все нет, и штаб я найти не могу…

– Я также пока ничего не знаю о дальнейших действиях дивизии, – огорчил его генерал. – Поэтому извини, брат, но дать указания тебе относительно обоза уж никак не в моей власти.

Вот, еще один. Товарищ по несчастью, можно сказать. Даром что простой унтер, а не генерал. И в чем разница? Уже миновав растерянного командира обоза, Ларионов решил вдруг его приободрить. Повернул голову, крикнув:

– Приказание мы, вероятно, скоро получим!

Хорошо бы так оно и было. Но время шло, а от командования ни слуху ни духу. Где 102-й полк? Где, черт побери, штаб дивизии?

Беспокоясь за свой левый фланг, Ларионов решил осмотреться. Остановился у довольно высокого холма, спешился и по крутому косогору взобрался на его вершину. Обзор отсюда был прекрасный. Немного западнее, за Илльменом, где находились позиции арьергарда 103-го полка и стрелковые полки 5-й бригады, шел бой. В перелесках разглядел в бинокль перебегающие вражеские цепи, над которыми то и дело рвались шрапнели. На юге в зелени деревьев виднелись домики. Надо полагать, это Домбровкен, куда согласно приказу должен отойти 102-й Вятский полк. Но там ли он?

К юго-западу от деревни вдруг раздался отдаленный залп двух гаубиц. Немецкие – их ни с чем не спутаешь. В полутора-двух верстах восточнее Домбровкена рванули шрапнели. Минут через пять еще залп. Теперь султаны разрывов распустились чересчур высоко в небе. Непонятно, по какой цели стреляет противник. В недоумении Ларионов сошел с холма и вернулся к своему небольшому эскорту, что поджидал его на дороге.

– Ваше превосходительство! – крикнул Косолапов, показывая куда-то вдоль шоссе. – Там Дьяков к нам скачет.

Капитан Дьяков был старшим адъютантом штаба. Ехал он с тремя казаками – похоже, от Яутекена. Неужели привез приказание?

Но вопрос, торопливо заданный штабистом сразу после того, как он спешился, встревожил:

– Начальник дивизии с начальником штаба не здесь?

– Нет, – слегка растерялся командир бригады. – Здесь их точно нет. А вы с распоряжением на дальнейшие действия? Давайте скорее сюда.

– Никак нет, ваше превосходительство, – теперь и капитан растерялся. – О дальнейших действиях дивизии мне ничего не известно. Днем только я разослал приказ о расположении частей на ночлег, а теперь вот штаб ищу. Он должен быть в Альт Саускойене, но там его нет.

– Как же вы их потеряли?

– Они вперед уехали, в Альт Саускойен, где ночлег назначен. Только по приезде мы никого в нем не застали, – объяснил Дьяков и вдруг выдал: – А 102-й полк оторвался от вас, ваше превосходительство. Пошел сразу в Даркемен[40].

Вот так сюрприз! Линией отхода дивизии в приказе указано Каваррен-Грос Соброст, а 102-й полк с дивизионным резервом и всем штабом дивизии утопал прямиком на восток. Неожиданно. Даже старший адъютант не может найти своих непосредственных начальников. Это выглядело настолько невероятным, что Ларионов сам начал искать объяснение случившемуся, предположив:

– Возможно, во время отхода начальник дивизии получил новое приказание продолжать отход еще дальше, до переправы через Ангерап у Даркемена?

– Не знаю, – пожал плечами Дьяков. – Если такое приказание и было, то уже после того, как начальник дивизии с начальником штаба уехали вперед.

– У вас есть копия приказа о расположении дивизии на ночлег?

– К сожалению, нет, ваше превосходительство. Полевая книжка осталась у начальника штаба. Но вашей бригаде, насколько я помню, ночлегом назначен Каваррен с выставлением арьергарда в Илльмене.

Солнце садилось, наступали сумерки. Скоро совсем стемнеет, а командир бригады по-прежнему не имел ни малейшего понятия о своих дальнейших действиях.

Когда в Каваррен подтянулся полковник Триковский с двумя батальонами и артиллерией, Ларионов собрал совещание в более-менее уцелевшем домике, пригласив туда всех офицеров. Они долго изучали карту, пытаясь уяснить расположение своих и германских частей. Ларионов обратил внимание на подступы к левому флангу, куда с юга и юго-запада ведут отличные дороги. Это может вылиться в быструю, неожиданную атаку довольно крупными силами немцев с охватом левого фланга всей дивизии, а то и с захватом ее тыла. Наверняка они так и сделают. Причем этой же ночью. Или подберутся поближе под прикрытием темноты, а с раннего утра поведут атаку. Опять же лес к западу от Каваррена – чем не отличный подступ? Следовательно, раз уж 102-й полк ушел на восток, обнажив левый фланг, ночевать в Каваррене опасно. Тем более что перед бригадой целый неприятельский корпус, преследующий одну несчастную дивизию. Ему ничего не стоит отсечь бригаду от переправы у Даркемена и отбросить к северу, к тылам соседнего 4-го корпуса. Тогда немцы получат полную свободу действий и смогут смело резать левый фланг с выходом в тыл русской армии. Господи, да это же будет полнейший разгром. Катастрофа похлеще самсоновской!..

На мгновение ужас охватил генерала. Закололо в висках.

«Думай, Яков, думай, – твердил он себе, лихорадочно шаря взглядом по карте. – На один вопрос ты однозначно ответил: в Каваррене оставаться нельзя. Тогда где? И как расположить бригаду на ночлег, чтобы она смогла отразить противника хоть ночью, хоть утром? Его надо задержать, по крайней мере, до получения указаний или боевой задачи дивизии».

Еще поразмыслив над картой, подсчитывая те скудные силы, которыми располагает, Ларионов решительно выпрямился и накрыл своей небольшой ладонью участок сосредоточения бригады.

– Подпоручик Косолапов, – произнес он твердо, без тени сомнения в голосе. – Пишите приказ по бригаде.

Дождавшись, когда подпоручик приготовит полевую книжку и карандаш, стал диктовать:

– Первое: обозу второго разряда отойти к Даркемену. Второе: командиру 103-го полка оттянуть арьергард полковника Веригина от ручья Илльмен на высоту у Каваррена. Третье: командиру 104-го полка выставить левый передний боковой отряд силою в один батальон при четырех орудиях на углу леса у Яутекена. Наблюдать и охранять местность юго-западного сектора. Четвертое: командиру 103-го полка выставить левый тыльный боковой отряд силою в батальон при четырех орудиях к Клейн Бейнунене. Наблюдать и охранять местность к югу от Бейнуненского леса. Пятое: главным силам бригады под начальством полковника Триковского отойти на ночлег квартиробиваком в селение Грос Бейнунен.

Выставляя сильные отряды с артиллерией на важнейших направлениях, Ларионов планировал удержать Бейнуненский лес, если противник атакует ночью либо с утра. Перетаскивать артиллерию с места на место в лесной чащобе, когда вовсю идет наступление, будет проблематично, да и поздно. Лес, даже в случае вынужденного отхода, давал бригаде шанс пробиться с боем к переправе у Даркемена. Обойти ее слева мешала река Ангерап.

Все, приказ отдан, колонны полков потянулись к указанным позициям.

Насколько продуманным и верным было принятое решение, покажет бой.

Капитан Дьяков отправился дальше искать начальника дивизии и начальника штаба, пообещав сообщить Ларионову, как только их найдет. Генерал какое-то время оставался в облюбованном домике в Каваррене, дожидаясь, когда прикрывающие отряды займут свои места. Получив доклады, выехал в Грос Бейнунен к своим главным силам. Это было в десять вечера. Уже стемнело. У селений Илльмен, Ленкелишкен и в полосе отступления 4-го корпуса раздавалась редкая артиллерийская и ружейная стрельба, в трех местах виднелись зарева пожаров.

А уже в час ночи справа и несколько позади часто-часто затрещали ружейные и пулеметные выстрелы, засвистели шальные пули, загрохотали орудия. Бой гремел и у Яутекена, и у Ленкелишкена, и в районе действий 4-го корпуса. Начали стекаться донесения, доставляемые казаками. От подполковника Грунде, командовавшего левым передовым отрядом, пришла тревожная записка:

«Окруженный пехотой, артиллерией и кавалерией противника, спешно отхожу лесом».

Ну, насчет кавалерии это вряд ли. У немцев она, конечно, есть, но что в лесу-то ей делать? Однако положение и без того скверное. Противник мог завладеть лесным массивом. Тогда пиши пропало. Сразу окажутся под угрозой оба стрелковых полка 5-й бригады под Ленкелишкеном и арьергард полковника Веригина у Каваррена. Их попросту обойдут с юга и собьют с позиций, вынудив откатиться на север.

Ларионов быстро пишет полевую записку для Грунде:

«Приказываю не отходить и не терять связи с полковником Веригиным».

Отправив ее с казаком, тут же приступает к составлению другой записки, теперь Веригину. Достоверно не зная, в каком положении находится арьергард, решил не лишать его свободы действий, написав: «Подполковник Грунде донес, что, окруженный противником, он спешно отходит лесом. Я приказал не отходить и не терять связи с вами. Сообразуйте ваши действия, имея в виду, что правее вас стрелки».

Позже узнал, что Грунде, получив приказ не отступать, остановился в лесу, а с высоты у Каваррена к его правому флангу спустился полковник Веригин, заняв позицию на уступе. Немцы здесь не рискнули в темноте продолжать наступление и отошли.

В эту же ночь был атакован и левый тыльный отряд подполковника Козел-Паклевского. Германцы, наступая лесом, наткнулись на сторожевую роту поручика Сойкина, которая первой и вступила в бой. Потом подключились другие сторожевые роты со стороны Клейн Бейнунена, а от Альт Саускойена ударили еще две роты с двумя орудиями дивизионного резерва, направленные туда, как выяснилось, появившимся начальником дивизии. Получив решительный отпор сразу в двух местах, немцы убедились, что русские прочно удерживают лес, и не полезли сломя голову развивать ночную атаку.

Когда бой утих, Ларионов облегченно перевел дух. Бейнуненский лес остался в его руках. А значит, удалось избежать окружения. По крайней мере, на сегодня.

Тут как раз и капитан Дьяков прислал весточку, сообщив, что начальник дивизии со всем штабом прибыл ночью в Альт Саускойен. Похоже, все начинает налаживаться…

Утро выдалось холодным. Сырость пробирала до самых косточек, но до нее решительно никому не было дела. С рассветом получен приказ по корпусу и директива командующего армией генерала Ренненкампфа о развертывании боевого порядка 26-й дивизии на линии отхода Каваррен-Грос Соброс для задержания противника. Ларионов, не теряя времени, распорядился развернуть бригаду, и все пришло в движение.

Его 103-й и 104-й полки, понесшие чувствительные потери в предыдущих боях, заняли боевой участок протяженностью до трех верст и к девяти часам утра оказались в центре позиций. Слева встал в оборону 101-й Пермский полк, а за правым флангом расположился 102-й Вятский, подошедшие из Даркемена. Все бы ничего, да вот резерв был скуднее некуда – лишь одна рота 103-го полка. Благо начальник дивизии согласился усилить его двумя ротами 1-го батальона 104-го полка при двух орудиях, которые ночью помогали отражать атаку на роту поручика Сойкина. Но и этого недостаточно. Ларионов, ни капли не смущаясь, принялся выклянчивать дополнительные резервы. Начальнику дивизии пришлось просить помощи в штабе корпуса. Оттуда ответили, что пришлют на усиление 226-й Землянский полк из 57-й дивизии. Два батальона этого полка дивизионное начальство клятвенно обещало передать в распоряжение Ларионова. С таким резервом уже намного веселее. Только бы его дождаться…

Батареи 2-го дивизиона заняли позиции в заросшей густым кустарником низине с левого фланга. 20-й и 17-й стрелковые полки расположились справа от бригады на рубеже Скирляк-Кундшиккен. Ларионову с его командного пункта был хорошо виден 20-й полк. Там еще выстраивали боевой порядок, отправляя в тыл повозки, группы солдат и роту со знаменем, когда в центре завязался бой.

Через полтора часа интенсивной стрельбы немцы стали сильно теснить в лесу 104-й полк, обходя его слева. Пришлось задействовать резерв, направив Триковскому две роты 1-го батальона его же полка. Вот, опять в запасе осталась одна рота из 103-го.

Подпоручик Косолапов зовет к телефону:

– Полковник Томашевич на проводе.

Слава богу, связь еще работает.

Это 103-й полк, правый батальонный боевой участок. Что у них стряслось?

В трубке сквозь трескотню выстрелов слышится взволнованный голос Томашевича:

– Командир 20-го стрелкового полка просит подкрепить его правый фланг, который охватывают немцы.

– Его правый фланг рядом с 17-м стрелковым полком, который и может его подкрепить.

– Виноват, ошибся, – спохватывается полковник. – Это я на правом фланге своего полка, вот и оговорился. А у 20-го охватывается левый. Даже отсюда видно.

– Хорошо, полковник. Я вас понял.

Чего хорошего-то? Где обещанный резерв?

– Соедините с начальником дивизии, – с раздражением бросил Косолапову, испытав при этом запоздалую досаду, глядя, как подпоручик сконфуженно бросился крутить ручку аппарата.

А что начальник дивизии? Только и можно попросить его ускорить отправку резерва. Пообещал всенепременно исполнить просьбу, на том и распрощались.

Стрельба не ослабевала. Бой шел по всему фронту бригады.

Неожиданно на командном пункте в сопровождении двух офицеров, штаб-горниста и нескольких ординарцев объявился командир 20-го стрелкового полка полковник Тарановский собственной персоной. Немало удивленный Ларионов хотел было его как следует отчитать за оставление вверенной части в разгар сражения, причем далеко не успешного, но тот, пустив слезу, вдруг запричитал в голос:

– Ваше превосходительство! Мой полк разбит. Между нами разрыв. Немцы охватывают левый фланг. Ради бога, помогите!

– Знаю, – ответил тот хмуро, борясь с желанием наорать на нерадивого командира. – У меня пока нет резерва, который я жду. Как только прибудет, сейчас же направлю вам в помощь.

Тарановский, хлопая мокрыми от слез ресницами, пытался судорожно вдохнуть. Наконец, у него это получилось.

– Умоляю, ваше превосходительство… – взволнованно всхлипнул вконец растерянный командир полка.

«Да что с ним? Неужто считает, что я умышленно резерв не даю?» – эта мысль не на шутку взбесила. Довольно-таки нелюбезно Ларионов прикрикнул:

– Полковник! Я отлично понимаю наше положение. Если разобьют вас, потом разобьют и меня. Дело наше общее, но я ничего не могу без резерва. Держитесь во что бы то ни стало до его подхода.

Ни слова больше не говоря, Тарановский, понурив голову, отъехал в сторону. Написав какую-то записку, отправил ее в полк с ординарцем, а сам с остальными сопровождающими поскакал в тыл. Похоже, в Гудваллен[41], где располагался штаб 26-й дивизии. Здесь он больше не появился. Зато после отъезда Тарановского подоспел, наконец, долгожданный батальон 226-го Землянского полка.

– Командир батальона Андреев, – представился Ларионову молодцеватый капитан, грудь которого украшал орден Святого Владимира четвертой степени с бантом за Японскую войну. – Прибыл в ваше распоряжение. За нами следом идет еще один батальон полка.

– Чудесно, капитан. Вы как нельзя кстати…

Генерал быстро ввел батальонного командира в курс дела, поставив задачу выручить от охвата левый фланг 20-го стрелкового полка. Показал на его стык со 103-м полком:

– Двиньте в этом направлении роту, за ней вторую уступом вправо и охватите, в свою очередь, фланг противника.

Косолапов тут же записал этот приказ в полевой книжке, дал подписать генералу и, вырвав листок, вручил его Андрееву. Отдав честь, тот немедленно начал действовать, уводя свой батальон в сторону леса…

Землянцы незаметно для противника вышли ему во фланг и открыли шквальный огонь. Германские стрелковые цепи распались. Часть побежала назад, часть отходила, отстреливаясь, но все больше вражеских солдат оставалось неподвижно лежать на земле. Веселее защелкали хлесткими, сухими выстрелами винтовки 103-го полка. Роты поднялись и пошли в контратаку. Видя, что немцы бегут, продвинулся вперед и 104-й полк. Охват ликвидирован! В придачу ко всему начальник дивизии сообщил, что к месту сражения подходят 18-й и 19-й стрелковые полки.

Вот это воистину радостная весть! Теперь Ларионов больше чем уверен – в этом тяжелом, упорнейшем бою он сможет не только сдержать, но и отбросить немцев. А то, понимаешь ли, какая-то непонятная артиллерийская стрельба слышна слева в тылу, которая опасно смещается все дальше на северо-восток.

Правее 17-го полка вдруг загрохотало. Раздалась мощная канонада, порожденная беглым огнем легких орудий. Продлилась, правда, она недолго, зато вызвала у немцев такую панику, что их боевые порядки смешались и сдали назад. Словно финальный аккорд отзвучал, и публика, до этого чинно слушавшая концерт, дружно встала и потянулась к выходу. Части арьергарда не замедлили этим воспользоваться. Пехота пошла в контратаку. Артиллерия, естественно, ее поддержала, довольно точно накрыв снарядами лесной массив, где в это время толпились отступающие немцы. Вражеские гаубицы несколько раз огрызнулись в отчаянной попытке сдержать русских, но слишком уж разбросали прицел. Не знали, видимо, куда именно стрелять. А потом и вовсе снялись с позиций и укатили в тыл, опасаясь лишиться своих драгоценных орудий.

В пятнадцать минут первого Ларионов по телефону принял поздравление от начальника дивизии за успешно проведенный бой.

– Дивизия выполнила свою задачу, – заключил Порецкий[42]. – В два часа дня получите приказ об отходе.

Когда Ларионов останавливал контратаку бригады, полковник Триковский, чрезмерно увлеченный успехом, ругнулся в трубку, распиная нерадивое командование:

– Это же настоящая измена, раз не позволяют отплатить за вчерашние потери!

Пришлось его успокаивать:

– Вероятно, не желают, чтобы мы с вами, Николай Семенович, оказались в мешке.

Приказ на отступление пришел вовремя, ровно в два часа, как и обещал начальник дивизии. Но помимо необходимости организовать отход своей бригады он возложил на Ларионова прикрытие отступления 20-го и 17-го стрелковых полков. Когда эти полки начали уходить, противник снова подвинул артиллерию вперед, открыв залповый огонь, а свою пехоту направил в охват правого фланга батальона 226-го Землянского полка. Благо капитану Андрееву вовремя передали приказ о снятии с позиций, и тот уже отступал с боем. Сравнительно легко ушел 101-й полк, а за ним, отстреливаясь от наседавшего врага, и 103-й, понесший наиболее тяжелые потери. В прикрытие Ларионов определил 104-й полк с одной батареей. Приказ на это полковнику Триковскому писали уже под непрерывный свист пуль. Казак, ожидавший пакет, готовый в любую секунду сорваться с места в галоп, вдруг дернулся и упал с гарцующей лошади, хрипя и заливаясь кровью. Пришлось отправлять другого.

Когда и как отошли 18-й и 19-й стрелковые полки, Ларионов не видел. Похоже, они направились к другим переправам, произведя лишь короткую контратаку севернее 17-го стрелкового полка.

Подъехав к Даркемену – маленькому городку на реке Ангерап, – генерал почувствовал себя совершенно разбитым. Его буквально шатало из стороны в сторону от усталости, голода и жажды. Пробираясь прямыми, мощеными улочками города, набрел на ручеек, бивший тонкой струйкой из круглого отверстия в каменной стене. Припал к нему, жадно хватая иссушенными, потрескавшимися губами студеную воду. Вкуса совсем не чувствовал. Зато напился и сел отдохнуть прямо на мостовую.

Мимо проходили колонны. Один солдат, такой же изможденный, остановился хлебнуть водицы. Вытираясь рукавом, глянул на устало привалившегося к стене Ларионова, вздохнул, пошарил в кармане и молча протянул генералу сухарь, весь черный и затвердевший, словно уголь. Ни раскусить, ни разломить его не получилось. Ларионов сунул заскорузлый хлебец под струю воды, подержал, но и это не помогло. Жевать сухарь оказалось абсолютно невозможно. Досадуя, что так и не смог утолить голод, генерал влез в седло и продолжил путь.

На небольшой площади в северной части города ему повстречались походные колонны 17-го и 20-го стрелковых полков с артиллерией, благополучно покинувшие свои позиции. Вслед за ними Ларионов перешел через мост на правый берег Ангерапа. Мост был добротный, каменный, строившийся, как видно, на века. За ним, справа от шоссе, сгрудились остатки рот 103-го полка. Жалкая горстка по сравнению с тем, что было раньше. Там же стояли пулеметные двуколки, битком забитые ранеными. В двуколках кто лежал, кто сидел. Одни стонали еле слышно, другие исходили на крик, прося о помощи, третьи умоляли добить их, чтобы не мучиться. Синюшные или с багровыми пятнами голые тела в окровавленных бинтах, а то и в грязных, изорванных тряпках. Тяжко было думать, что еще пару часов назад эти люди, вполне себе здоровые, сильные телом и духом, смело вставали грудью на врага во имя своей Отчизны. А теперь нет никакой возможности облегчить им страдания…

Среди офицеров генерал заметил подполковника Козел-Паклевского, командира 1-го батальона. Подъехал к нему, спешился.

Поприветствовали друг друга. Ларионов спросил:

– Сколько с вами людей?

– Триста пятьдесят или четыреста, около того. Все, что осталось от девяти рот.

– Соберите из них сводный батальон… Это что за орудия? – Ларионов показал на окраину ближайшего леса, где в запряжке стояли две легкие батареи. Только вот лошадки у них больно куцые. На деревенских похожи.

– Из 57-й артиллерийской бригады, – пояснил подполковник. – Задержаны здесь инспектором артиллерии корпуса. Не знаю почему. Наверно, на случай боя у Даркемена.

– Что ж, как раз тот случай. Скоро подойдет наш 104-й полк. Немцы наверняка будут его преследовать. Поэтому займите вашим сводным батальоном позицию на этом берегу и обеспечьте переправу для 104-го. У вас в распоряжении будет 5-я батарея и эти две, что у леса.

Они обошли берег, внимательно изучая будущую позицию. Удобная, ничего не скажешь. Высокий, крутой косогор. Вполне можно малым числом держать оборону. Не помешает, конечно, усилиться хоть немного. Было бы кем…

А там что за часть на подходе?

Ларионов заметил довольно крупную войсковую колонну, которая переправлялась по мосткам через Ангерап где-то в одной версте южнее Даркемена. Похоже, целый батальон. Часом не 101-й ли полк объявился? Два всадника впереди уже ступили на берег и взбирались по косогору. Решив использовать эту колонну для усиления отряда Козел-Паклевского, генерал направил к ней Косолапова с приказом прибыть сюда.

Как выяснилось, это шел батальон 226-го Землянского полка, возглавлял который сам командир, полковник Тутолмин, оказавшийся одним из тех двух всадников – плотный мужчина в годах, с окладистой бородой-лопатой.

– 101-й полк уж с полчаса как переправился, – сообщил генералу Тутолмин. – Если нужно, у меня здесь два батальона моего полка. Мы стояли в резерве вашей дивизии. Можете всецело нами располагать.

– Буду весьма признателен. – Ларионов удовлетворенно кивнул. – Разрешите, кстати, выразить вам благодарность за отличные действия батальона капитана Андреева. Очень выручил. Андреев обязательно будет представлен к Георгиевской награде. Что касается нынешнего момента, то начальник 26-й дивизии уехал на ночлег в Буйлиен, поручив мне организацию и управление отходом. Поэтому ваши два батальона и вон те батареи у леса я назначаю в арьергард, командовать которым будете вы. Встанете здесь, у Даркемена, вдоль берега.

– Слушаю, ваше превосходительство, – спокойно воспринял полковник свое назначение и приступил к отдаче приказаний, организуя рубеж обороны.

Солнце садилось, низко нависнув над горизонтом. Огненный шар нижним краем касался Бейнуненского леса, только что оставленного русскими частями. Последним из них по железнодорожному мосту через Ангерап уходил 104-й Устюгский полк. На счастье, противник его не преследовал. Когда с моста на берег сошли замыкающие колонну солдаты, Ларионов попрощался с полковником Тутолминым, сказав напоследок:

– Оставайтесь на позиции до тех пор, пока арьергарду не будет угрожать опасность быть отрезанным. А вообще поскорее соберите здесь весь полк и найдите штаб своей 57-й дивизии. От него и получите дальнейшие указания.

Отдав друг другу честь, они расстались. Перед самым закатом Ларионов увел сводный батальон из остатков рот 103-го полка вместе с 5-й батареей в Буйлиен. А на следующий день узнал, что полковник Тутолмин простоял с арьергардом всю ночь до утра двенадцатого сентября. За это время к Даркемену подошли части 20-го немецкого корпуса, которые неотступно преследовали все эти дни 26-ю русскую дивизию. Увидев перед собой заслон, враг не решился переправляться на правый берег Ангерапа. И это сыграло далеко не последнюю роль в благополучном отходе из Восточной Пруссии всей 1-й армии генерала Ренненкампфа.

Глава 7. Первое испытание

– Разрешите, господин штабс-капитан?

Хмельков оторвался от плана крепости, взглянув на молодого офицера, появившегося в дверях. Подпоручик Стржеминский из крепостной саперной роты. Высокий, подтянутый, с аристократически утонченным лицом и живым, пронзительным взглядом, так и сверкающим из-под низко надвинутого козырька запыленной фуражки.

– Входите, – кивнул инженер, бросив карандаш на стол.

Сейчас будет не до планов-схем. Он вызвал подпоручика для нового назначения.

Пройдя в кабинет, Стржеминский встал в центре, четко отдал честь, щеголевато щелкнув каблуками. Затем снял фуражку и замер, держа ее на полусогнутой руке.

«Не перекрестился», – мимоходом отметил штабс-капитан, памятуя об иконке в углу за спиной. Впрочем, ничего удивительного в том нет. Хмельков прекрасно знал, что его подчиненный не просто поляк, а отпрыск старинной дворянской фамилии. Хоть родился он и вырос в Минске, воспитывали барчука в семье со строгими католическими традициями. И характер – не приведи господи. Признает равными лишь чистокровных аристократов, и то далеко не всех. Отсюда и постоянные конфликты со своими сослуживцами. Не ужился как-то с ними с самого начала. Что это? Зазнайство избалованного сноба или свойственная молодым горячность?

Возможно, виной всему более чем настороженное отношение к полякам – почти как и к немцам. Правда, здесь, в Осовце, поляков полным-полно. Чай не где-нибудь, а в Польше стоит. Вон и начальник крепостной артиллерии – Бржозовский Николай Александрович – тоже польских кровей. Уважаемый всеми офицер, между прочим. Стржеминский по сравнению с этим седым, умудренным богатейшим жизненным и боевым опытом генералом попросту наивный, заносчивый щенок. Но, надо признать, дело свое знает. Неплохой специалист может получиться из этого подпоручика. Если, конечно, за ум возьмется и голову свою горячую где-нибудь не сложит по глупости.

Значит, надо работой загрузить, чтобы продыху не было и не оставалось времени на эту самую глупость. Пускай в труде самосовершенствуется. Чего-чего, а работы в крепости навалом…

Говорить на отвлеченные темы, а уж тем более вести долгие душеспасительные беседы Хмелькову не хотелось. Да и не умел он этого, если признаться. Потому сразу перешел к делу:

– Командованием принято решение усилить инженерные части в Осовце. Нам придана еще одна саперная рота, которая прибудет завтра. Вас, подпоручик, я назначаю в эту роту. Мне нужен там помощник, хорошо знающий крепость, ее сильные и слабые стороны. На первых порах будете руководить фортификационными работами, пока вновь прибывшие офицеры войдут в курс дела. Задача ясна?

– Так точно, – не моргнув глазом, отчеканил поляк, но тут же спросил: – Нельзя ли конкретнее определить круг этих задач?

– Он слишком обширен. Первоочередные я вам обрисую, а дальше посмотрим. Вот, к примеру, взгляните, – Хмельков повел рукой, приглашая подпоручика пройти к столу, взял карандаш и очертил им часть схемы. – У нас в плачевном состоянии Гониондз. Его надо укреплять. Хотя бы редюитом[43] из группы окопов, ходов сообщения, проволочных сетей и блиндажей на высотах – вот здесь, у еврейского кладбища. Дальше до Центрального форта очень слабая полевая позиция. Проходит по песчаным холмам на совершенно открытой местности…

– Подступы к ней простреливает наша тяжелая артиллерия, – машинально вставил Стржеминский, но сразу опомнился, что перебивает старшего: – Прошу прощения.

– Ничего, – нехотя бросил штабс-капитан. – Вы правы. Эта задача, в общем-то, не из первейших. Но есть и другие. Устройство тяжелых убежищ, особенно на недостроенном Новом форте. Установка противоштурмовых орудий и пулеметов на оборонительных гласисах[44], оборудование пехотных позиций, проволочных заграждений. Одна Гончаровская гать чего стоит. Песчаные бугры да болото. Четыре участка, на которых вообще не велись никакие инженерные работы. А это, между прочим, путь, по которому противник довольно легко может перейти Бобр. Поэтому здесь нужно создать позиции для боевого охранения с линиями заграждений на островах, а также в тылу для батарей. И это лишь начало большой и кропотливой работы.

Снова положив карандаш, Хмельков пристально посмотрел на подпоручика.

– Каковы сроки? – только и спросил тот.

– Кто бы знал, Владислав Максимилианович. Кто бы знал… В лучшем случае врага вообще сюда не допустят, и наши труды никому не пригодятся. А в худшем… От нас до Восточной Пруссии рукой подать. Один переход, и мы уже в осаде. Если не будем готовы… Даже и думать не хочу.

Штабс-капитан как в воду глядел.

Уже двадцать первого сентября под стенами крепости появились немцы – одна ландверная[45] дивизия. Пять суток они подтягивали пушки, устанавливая их на позиции. Разведка доносила, что у германцев никак не меньше пятидесяти орудий, в основном 105-миллиметровые гаубицы, а еще две батареи мортир калибром в два раза больше. Позже летчики насчитали всего шестьдесят стволов. Это благодаря стараниям Васьки Вишнякова, старшего унтер-офицера крепостного авиаотряда. Лихой малый и летчик от бога. Даром что деревенщина. С ним Стржеминский познакомился, когда его направили осмотреть с воздуха предполагаемый район боевых действий для определения наиболее слабых мест в обороне. Вообще-то в аэроплан тогда должен был сесть Хмельков, но у того нашлись какие-то неотложные дела, и в итоге полетел Владислав.

Сухо поприветствовав незнакомого летчика, он вкратце изложил суть задания и вскарабкался в кабину, стараясь не выдавать волнения. До этого никогда еще не приходилось отрываться от земли, тем более на такую высоту. А вдруг у него акрофобия?

Заработал мотор. Поднятый вращающимся пропеллером ветер принудил опустить хлястик фуражки на подбородок. Подпрыгивая на неровностях, аэроплан бодро покатил по летному полю и, набрав скорость, круто взмыл вверх. Тряска вдруг прекратилась, Владислава вжало в сиденье, земля стала быстро удаляться. Маленькие домики внизу, луга, деревья казались игрушечными, будто сделаны из папье-маше или вылеплены из пластилина.

Опустив крыло, Вишняков заложил крутой вираж, от чего у пассажира перехватило дух и закружилась голова. Но при этом он испытал небывалый восторг. Боже, как, должно быть, счастливы птицы, постоянно паря в облаках!

Наслаждаясь полетом, Стржеминский совсем позабыл о своем задании. Только и делал, что любовался прекрасным видом сверху. Опомнился, лишь когда заканчивали намеченный маршрут. Пришлось попросить летчика зайти на второй круг, а потом на третий…

– Тебя как звать? – спросил Стржеминский уже на земле.

– Васька, – ответил тот по-простому и ослепительно улыбнулся. Чуть погодя добавил: – Вишняков я, ваше благородие.

Еще под впечатлением от полета саперный офицер, не думая, схватил горячую ладонь авиатора и затряс в порыве благодарности, представившись в ответ столь же просто:

– Владислав. Рад знакомству. Откуда будешь?

– Деревня Сорокино. Опочецкий уезд… Ну, это на Псковщине.

Странное дело, но столь низкое происхождение пилота ничуть не смутило потомственного дворянина. Руки не отнял, даже наоборот – стиснул крепче.

– Спасибо тебе, Василий.

– И вам, вашбродь.

– Мне-то за что?

– Ну, сидел бы я щас без дела, а так… Полетали вот…

Они засмеялись и вместе пошли открывать ангар.

– Где летать-то научился? – толкая аэроплан, спросил подпоручик у Вишнякова, усердно пыхтевшего рядом.

– Так я ж столяр. По первости чинил машины в мастерских. В авиашколе, в Севастополе. А летать хотелося, страсть как. Ну, там и выучился летному делу.

– А здесь давно?

– Почитай с ноября тринадцатого. Как старшего унтера дали, так в Осовец и перевели.

Они сдружились – польский аристократ и русский крестьянин. Никого не стесняясь, жали друг другу руки, общались просто и незамысловато…

А двадцать шестого сентября начался обстрел.

Два дня беспрестанно били по крепости шестьдесят немецких орудий. Два долгих дня прятался по казематам, блиндажам и траншеям гарнизон Осовца, в который входили один пехотный полк, два батальона артиллеристов, саперы и всяческие обслуживающие команды. На их укрытия так и сыпались «чемоданы»[46] в неистовой попытке разрушить скрытые под землей бетонные перекрытия или толстую кирпичную кладку, а где и простые бревенчатые настилы. Повсюду стоял оглушительный грохот, ходили ходуном стены, осыпалась земля, но укрепления выдерживали. Крепко досталось лишь открытым постройкам, и то несильно, ведь они мало интересовали штурмующих.

А на правом берегу Бобра, далеко за болотами, то и дело взметались к небу дымные султанчики пушечных выстрелов. Они были хорошо видны штабс-капитану Мартынову, который сидел в одном из броневых артиллерийских наблюдательных постов на Скобелевой горе и разглядывал долину в буссоль.

– Так, так, так, – бормотал штабс-капитан, совершенно не слыша собственного голоса. – А это у нас что? Ага, мортиры… Правильно, там их и припрятали.

Он оторвался от окуляров и карандашом пометил что-то на карте, которая лежала у него на коленях.

Мартынов командовал броневой артиллерийской установкой. Новейшая вращающаяся башня системы Шнейдера со 150-миллиметровой гаубицей, вделанная в бетонный массив с убежищем для прислуги и пороховым погребом на две тысячи выстрелов. Почти вся под землей. Снаружи только ствол орудия, немного выглядывающий из бойницы бронированного купола. Башню построили незадолго до начала войны. Единственная на всю крепость огневая точка подобного типа. Скобелева гора господствовала над местностью, и с нее открывался прекрасный вид на долину реки на участке северного гласиса и на шоссе, ведущее к Заречному форту, что стоял на противоположном берегу.

На гору тоже падали тяжелые снаряды и разрывались со страшным грохотом, сотрясая землю и все, что было на ней или в ней. Поднятая завеса из дыма и пыли мешала обзору. После очередного близкого взрыва, когда в поле зрения буссоли стало черным-черно, штабс-капитан с досадой откинулся назад, вытащил из-за уха давно приготовленную папиросу и закурил.

Эх, жаль, что приказали не вести ответный огонь. Он бы запросто накрыл сейчас парочку вражеских батарей. Ну, или хотя бы одну… Местность пристреляна, цели установлены. Чего еще надо? Нет же, сиди, жди команды.

Скосив глаза на телефонный аппарат, Мартынов сплюнул – молчит, собака!

«Может, провод перебит? Или штаб разбомбило?» – подумалось вдруг, и руки сами по себе схватили трубку и начали энергично крутить динамо.

– Алло! Алло! – закричал штабс-капитан в круглый зев небольшого раструба. – Говорит броневая батарея. Это Скобелева гора! Меня кто-нибудь слышит? Алло!..

– В чем дело, штабс-капитан? – раздался в наушнике знакомый голос генерала Бржозовского. – Что случилось?

Неторопливый баритон Старика, как любили его звать артиллеристы за седые, зачесанные назад волосы и бороду клинышком, сразу почему-то успокоил. Мартынов с облегчением перевел дух и радостно гаркнул:

– Ничего, ваше превосходительство! Связь проверяю. Веду наблюдение за противником!

– Вот и хорошо. Продолжайте наблюдать.

Трубка замолчала. Ободренный штабс-капитан снова прильнул к буссоли.

Ну когда же, когда, черт побери, поступит команда на открытие огня?

На третий день Мартынов, наконец, дождался своего часа…

Осовец – не та классическая крепость, которую со всех сторон окружают неприступная стена, земляной вал и непременный водяной ров. Это все, конечно, наличествует, но для ведения круговой обороны не предназначено. Застава или укрепленная линия фортов – так, пожалуй, более точно.

Форты тянутся вдоль реки Бобр, которая протекает здесь по низменной, сильно заболоченной долине. В некоторых местах ее легко перейти вброд, особенно в засуху. Самая известная переправа – в районе селений Тузы-Гониондз, а другая в шести верстах ниже по течению, против деревни Сосня, так называемый Шведский брод. Это по нему в 1708 году Карл XII провел свою армию. Но главное, что через крепость по единственному здесь мосту проходит Граево-Брестская железная дорога, и Осовец преграждает ближайшие и наиболее удобные подступы к стратегически важному Белостокскому железнодорожному узлу. А удерживая переправу через Бобр, крепость в любой момент может стать удобным плацдармом для развертывания наступательной операции русских войск на Восточную Пруссию. Этого со счетов не сбросишь.

Опасный участок и одновременно лакомый кусок для немцев.

К нему не так-то просто подобраться. Многочисленные притоки Бобра, которыми изобилует низменная болотистая местность правого берега, разливаясь по весне, затопляют обширные территории. Почти непроходимый район, мало селений, отдельные дворы сообщаются между собой только по мелким речушкам, каналам да узким тропам. Врагу не найти здесь ни дорог, ни жилья, ни нормального укрытия, ни удобных позиций для артиллерии. Лишь один сухой, более-менее пригодный путь – вдоль железнодорожной насыпи.

И над всем этим болотистым краем господствует левый берег Бобра, круто вздымающийся вверх, как исполин, преграждающий путь непрошеным гостям. Словно сама природа озаботилась создать надежное препятствие с идеальным обзором, труднейшими подступами и удобным для возведения фортификаций грунтом.

Здесь, на гряде из песчаных холмов, поросших крупным сосновым лесом, и растянулись в линию все четыре форта крепости. Лишь один из них стоит на правом берегу – это форт № 2. Его так и назвали, Заречным. Вместе с прилегающим валом он образует Заречную позицию, прикрывая мосты через Бобр, и дает возможность владеть обоими берегами, постоянно угрожая противнику контратакой, вынуждая того держаться на расстоянии, чтобы уберечь свою осадную артиллерию.

Дальше, уже по левому берегу, с востока на юго-запад тянутся форты № 1 «Центральный» и № 3 «Шведский», своеобразное ядро крепостных укреплений с общим объединяющим гласисом, небольшой плацдарм в три версты по фронту и до двух верст в глубину. На нем сосредоточены главные силы всей артиллерии Осовца, большинство убежищ и различных складов.

Еще юго-западнее располагается форт № 4 «Новый», а к северо-востоку от него на Гониондзских высотах намечался к возведению форт № 5, но приступить к его строительству так и не смогли. Что поделаешь, война внесла свои коррективы не только здесь. Поэтому на месте будущего форта оборудованы лишь полевые укрепления, названные «Ломжинским редутом».

Между ним, фортом «Новым» и основным плацдармом тянутся окопы полевого профиля, соединяющие эти укрепления. Временная мера и самое слабое место в обороне. Вся надежда на те препятствия, что должны задержать противника, если он сюда, не дай бог, сунется. А это болота, сама река Бобр, накопанные перед позициями водяные рвы, а также проволочные заграждения.

Германцам наиболее удобно форсировать долину на среднем участке, Гониондз-Сосня. Но этот легко проходимый отрезок не более двух верст в ширину давно и надежно пристрелян крепостной артиллерией. К тому же перекрыт выдвинутыми вперед стрелковыми позициями, левый фланг которых проходит по селению Сосня, а правый охватывает Бялогронды. То есть прежде чем подобраться к самой крепости, немцам предстоит еще сломить сопротивление окопавшейся перед ней пехоты.

Ее укрепления тоже хорошенько утюжились «чемоданами», подбрасывавшими в воздух тонны рыхлой земли, но саперы и рабочие команды свой хлеб жевали не зря. Основательно упрятали солдатиков. Черта с два их теперь оттуда выколупаешь…

Когда в долине появились цепи немецкой пехоты, Мартынов, соскочив с места, чуть не ударился головой о бронеколпак. Скатился вниз. Еще минута беготни по ходам сообщений, и он в башне.

– Сорока! – заорал, едва появившись. – Орудие к бою!

Канонир Петр Сорока, не теряя времени, принялся раскручивать маховики поворотного механизма. Второй и третий номера готовились заряжать.

Затрещал телефон.

– Броневая батарея на проводе! – немедленно отозвался штабс-капитан, выслушал короткое распоряжение, расплылся в улыбке и отчеканил бодро: – Слушаю, ваше превосходительство!

Положил трубку. Подняв радостно сверкающий взгляд на Сороку, торжественно произнес:

– Ориентир один, вправо два, угол семь с половиной, упреждение ноль-пять, по пехоте противника… ПЛИ!..

Крепость гудела, сотрясая землю теперь уже выстрелами русской артиллерии.

Работали почти все орудия. В долине перед позициями пехоты вырастала одна стена разрывов за другой. Ровные немецкие шеренги, что надвигались частыми волнами вдоль насыпи, невозможно было разглядеть из-за накрывшего их черного облака. Но все наблюдатели докладывали: никто так и не появился перед окопами пехоты, а снаряды падали точно в те места, где шли цепи.

– Перенести огонь в глубину! Перенести огонь!.. – надрывались телефонисты, передавая на батареи приказ начальника артиллерии.

Разрывы стали смещаться, открывая взорам перепаханное снарядами поле с валяющимися повсюду трупами немецких ландверов.

– Ваше превосходительство, – подскочил к Бржозовскому адъютант, – наши батареи подвергаются обстрелу.

Кто бы сомневался… Потому и приказал не открывать огня до начала пехотной атаки. Немцы до этого стреляли наугад, не зная толком расположения орудий в крепости. Эх, слишком близко позволили им подтянуть артиллерию. Немного бы подальше…

– Дайте мне коменданта, – подошел генерал к телефонисту.

Спустя мгновение тот протянул трубку аппарата:

– На проводе капитан Свечников.

Это старший адъютант при генерале Шульмане. Отличный офицер. Донской казак, артиллерист. Успел повоевать с китайцами, участник японской. Уже год как служит в крепости. Пришел сразу после выпуска из военной академии. Сейчас исполняет должность начальника штаба.

– Михаил Степанович, – проговорил в телефон Бржозовский, стараясь не сильно повышать голос, несмотря на оглушительный грохот, – передайте, пожалуйста, коменданту мое решение сосредоточить основной огонь артиллерии на германских батареях.

– Минуту… – Свечников проговорил что-то в сторону, потом в трубке снова послышался его отчетливый голос: – Действуйте, Николай Александрович, но несколько батарей оставьте работать по неприятельской пехоте. Не следует о ней забывать.

Забудешь тут, как же. Разве только в том случае, когда у неприятеля не останется ни одного солдата.

Слаженный огонь крепостной артиллерии заставил замолчать германские орудия.

Все ждали повторения атаки, но до самого вечера она так и не последовала.

Ночью отдохнуть не получилось.

С вечера, еще засветло, Стржеминский с несколькими саперными офицерами под руководством Хмелькова инспектировал укрепления, пострадавшие в результате двухдневного обстрела. Вырисовывался далеко немалый объем восстановительных работ. А когда их делать, если утром, возможно, снова последует бомбардировка? Вот и вышли в ночь, как говорится, всем миром.

В штабе тоже не спали. Комендант крепости Шульман в окружении офицеров корпел над картой, внимательно слушая доклад Свечникова:

– …Таким образом, результаты боев показывают, что выдвинутые вперед от форта № 2 укрепленные позиции расположены слишком близко. Это и позволило германцам вести прицельную артиллерийскую стрельбу. Предлагаю фланговыми ударами отбросить противника, вынудив его отойти дальше в болотистую местность, а самим закрепиться на рубеже Цемношие-Белашево в шести-восьми верстах от крепости, что позволит нам находиться вне пределов досягаемости германской артиллерии.

Комендант задумчиво пожевал губами. Кончики его усов, тщательно скрученные в идеально ровные, тонкие пучки, далеко выступающие за щеки, шевельнулись, живо напомнив детские качели. Подняв голову, Шульман быстрым взглядом отыскал Бржозовского и выпятил в его сторону свою пышную «александровскую»[47] бороду:

– Что скажете, Николай Александрович? Сможет наша артиллерия обеспечить огневую поддержку новой позиции?

– Если только тяжелыми орудиями, – тихо сказал начальник артиллерии. – Да и то на самых подступах.

– То есть вы против?

– Нет, ваше превосходительство. Мы с капитаном Свечниковым обсуждали этот вопрос. Я полностью разделяю мнение, что германские пушки нужно держать как можно дальше от Осовца, иначе это чревато катастрофическими последствиями…

– Поясните, будьте любезны, – нетерпеливо бросил Шульман и, сцепив руки за спиной, нервно заходил по кабинету.

– Извольте, – внешне Бржозовский казался все таким же спокойным, но в голосе вдруг отчетливо зазвенела сталь. – Из восемнадцати батарей в крепости лишь одна броневая, шесть вделаны в бетон. Остальные расположены во временных укрытиях типа земля-дерево. Они хоть и усилены камнем, двутавровыми балками да листами брони, все равно остаются настолько слабыми, что 150-миллиметровые бомбы наносят им тяжелые повреждения, выводя из строя людей, орудия и боеприпасы. Их главнейший недостаток – это несовершенное применение к местности, а в результате плохая маскировка. Некоторые батареи врезаны прямо в оборонительные гласисы, которые ничем от противника не скроешь. Обычный наблюдатель заметит их даже с земли, не говоря уже об аэропланах…

– Что ж, ваша точка зрения мне ясна, – перебил Шульман, возвращаясь на свое место. – А вам не приходило в голову, Михаил Степанович, что на новом рубеже наша пехота подвергнется безнаказанной бомбардировке со стороны противника? Ведь там, насколько я понимаю, нет никаких укреплений?

Свечников, которому был адресован вопрос, счел нужным поправить:

– Почти нет, ваше превосходительство. Надо строить. Задача для наших саперов, рабочих рот и самих солдат, кто будет оборонять эту позицию.

– Штабс-капитан Хмельков, – тут же среагировал комендант, нацелив бороду теперь в инженера.

Тот попытался возразить:

– У меня люди восстанавливают укрепления. Им всю ночь работать…

Но генерал был непреклонен:

– Отдохнут с рассвета до скончания боя. Солдаты, когда займут указанный рубеж, приступят к окапыванию. А там и вы подтянетесь со всем личным составом и своим инвентарем.

– Но…

– Это уже приказ, Сергей Александрович.

Поняв, что спорить нет смысла, штабс-капитан обреченно выдохнул: «Слушаю».

– Теперь по контратаке. – Шульман повернулся к полковнику Белявскому – щуплому, невысокого роста пехотному начальнику. – Алексей Петрович, к рассвету сосредоточьте батальоны по флангам у селений Сосня и Бялогродны. Ополчение держите в резерве. В семь тридцать артиллерия откроет огонь по расположениям германцев. Это будет вам сигналом, что пора начинать дебуширование[48]. Вас, Николай Александрович, – взгляд уперся в Бржозовского, – попрошу заранее наметить цели для обстрела. Сначала обработайте позиции пехоты, а затем займитесь осадными орудиями. Задача ясна?

– Так точно! – почти хором ответили пехотный и артиллерийский начальники.

– Штаб фронта обещал поддержку. Под крепость стянуты части первого Туркестанского корпуса. И да поможет нам бог, господа…

Наутро русская пехота под канонаду крепостных орудий внезапно атаковала германские осадные силы. Немцы, не ожидавшие столь вопиющей дерзости от малочисленного гарнизона Осовца, поспешили ретироваться, выводя из-под удара свои батареи. Когда опомнились, попробовали восстановить положение и вернуть утраченные позиции, но залегший на новом рубеже полк Белявского и прибывшие на усиление «туркестанцы» слишком яро сопротивлялись. Еще и крепостные орудия постреливали, не давая подойти к пехоте, не успевшей толком окопаться. Возможно, рано или поздно ее бы оттуда выбили, но сделать это не позволил 6-й армейский корпус генерала Балуева из состава 2-й армии. Он ударом с юга отбросил немцев к самому Граево, а затем, продолжая их теснить, полностью деблокировал крепость и вышел в тыл германской армии. Жаль, что штаб фронта так и не рискнул использовать эту победу в полной мере.

Глава 8. Снова в наступление

К двадцатым числам сентября новая 10-я русская армия закончила сосредоточение. 22-й корпус расположился в районе Сопоцкин-Липск. За ним у местечка Новый Двор и западнее Гродно во второй линии стоял 2-й Кавказский. 3-й Сибирский занимал участок вдоль Бобра по обе стороны Штабина и прилегающий район. Таким же образом у Осовца и южнее сосредоточился 1-й Туркестанский корпус. В состав армии, кроме того, вошла сводная кавалерийская дивизия генерала Скоропадского.

Пока отдельная группа германских войск осаждала Осовец, остальные их части наступали к Неману. Свои главные силы противник собрал против правого фланга 10-й армии, имея на всем остальном фронте с ней лишь два более-менее крупных соединения у Августова и Осовца. А еще несколько небольших заслонов на укрепленных северных выходах из лесистой местности. Такое расположение само напрашивалось на удар противнику в тыл со стороны Сопоцкина.

И это произошло.

Двадцать седьмого сентября 22-й корпус, уже вполне оправившийся от частичного расстройства, которое претерпел в начале месяца, двинулся в поход, наступая на север в составе трех стрелковых бригад. Справа от него шли кавказцы. Погода стояла на редкость ненастная и холодная. Задерживали бездорожье и разрушенные германцами переправы, но корпус упрямо прокладывал себе путь, несмотря ни на что. Настроение солдат заметно улучшилось, благотворно влияя на боевой дух. Чувствовался всеобщий подъем, который передался и Сергеевскому, и Земцову, и остальным офицерам. Даже штабная, всегда унылая атмосфера не так угнетала. Не верилось, что каких-то пару недель назад все выглядело совсем иначе, а война казалась бездарно проигранной, даже когда во второй раз переходили границу, спеша к Маркграбово на помощь Ренненкампфу, еще не зная, что вскоре снова придется отступать…

Тот Маркграбовский марш начался более-менее удачно. Корпус, как и планировалось, сосредоточился у деревни Марциновен. Она лежала впереди, примерно в одной версте от выбранного места привала – пологой высоты с одиноко торчавшим на вершине, почти у самой дороги, пустым сараем. Его сразу занял штаб корпуса, поскольку погода испортилась и пошел дождь. Солдаты же, утомленные более чем двадцатичасовым переходом, получив команду на привал, как шли в колонне, так и попадали по обе стороны проселка, прямо под моросящим дождем. По крайней мере, на том участке дороги, что видел Сергеевский.

А обзор с высоты открывался хороший. Справа и слева еще подходили колонны. На горизонте, со стороны Лыка, откуда доносился грохот боя, поднимались высоко в небо черные столбы дыма. Много ближе, верстах в трех от холма, двигалась небольшая колонна пехоты с полубатареей. Но вдруг ее ряды распались, поспешно разворачиваясь в боевой порядок в сторону левого фланга. Батарея быстро заняла позицию и захлопала беспорядочными выстрелами. Подняв бинокль, Сергеевский увидел вдали германскую конницу, которая еще верстах в трех западнее шла большим аллюром, пересекая низину с севера на юг, держа направление в тыл корпуса. У нее на пути стали рваться шрапнели, но всадники быстро скрылись из виду в островках леса и складках местности.

Борис чертыхнулся. Вражеская конница за спиной – это очень и очень скверно. Может в самый неподходящий момент отрезать все сообщения с тылом.

Не прошло и часа, как его плохие предчувствия подтвердил Земцов, назначенный ответственным за связь:

– Только и успели узнать, что корпус включен в состав новой десятой армии, да что командует ею генерал Флуг[49], который прибыл в крепость Осовец. На этом все. Телефонная линия накрылась. Хотелось бы знать почему.

Для Бориса ответ был очевиден. Телефонный провод, который они тянули аж от Августова, наверняка перерезан теми самыми кавалеристами.

А вскоре из авангарда поступило донесение, что высланная вперед конная разведка, не доходя семи верст до Маркграбово, встречена огнем противника. Понесла потери и дальше продвигаться не может. Едва Сергеевский с остальными офицерами штаба разобрал на карте обстановку впереди и слева, как пришли сведения и с правого фланга от командира Отдельного Оренбургского дивизиона:

«Мои разъезды с высот юго-западнее Бакаларжева между 3 и 4 часами дня наблюдали движение через Бакаларжево на Сувалки большой колонны противника. Прошло 9 батальонов и 6 батарей».

Еще и местные жители подлили масла в огонь, рассказав, что с полудня в Маркграбово стоят семь германских батальонов. По всему выходило, противник значительными силами вклинился между корпусом и 1-й армией.

За разбором донесений и уяснением обстановки незаметно наступил вечер. Перестал моросить дождь, но тучи не рассеивались, потому смеркаться начало довольно быстро.

Командир корпуса с растерянным видом ходил взад-вперед перед сараем. На него было больно смотреть. Налитое кровью, заросшее щетиной лицо, растерянно бегающие глаза, всклокоченные седые волосы, упрямо, словно пружины из разодранной обшивки дивана, вечно встававшие торчком всякий раз, когда Бринкен снимал фуражку и вытирал вспотевший лоб…

Огородников молча, с явным безразличием попыхивал сигарой около двери, время от времени бросая на командира неприязненные взгляды. Рядом толпились офицеры Генштаба. Помимо Сергеевского с Земцовым здесь были штабисты из разных бригад и дивизий, а также корпусный прокурор фон Раупах, который проявлял весьма живой интерес к ведению всех операций. Прочие офицеры штаба стояли тут же, но поодаль.

Все обсуждали сложившееся положение, делая однозначно неутешительные выводы:

– Сувалки уже заняты германцами. Там их не меньше дивизии.

– В Маркграбове, похоже, стоит еще одна.

– У нас в тылу вражеская конница. Тыловые службы в Августове под угрозой нападения. Связи со штабом армии нет.

– Положение Ренненкампфа, без сомнения, тяжелое, но и нам самим, может статься, грозит беда…

Конечно, Бринкен все слышал. Впрочем, никто и не собирался делать из этого разговора великую тайну. Командир корпуса подошел к своему начальнику штаба:

– Ваше мнение, генерал Огородников? Как нам следует поступить?

Тот промычал в ответ нечто невразумительное, вроде «как прикажете», спрятав лицо за клубами сигарного дыма. У Сергеевского сложилось впечатление, что начальник штаба попросту не желает помогать командиру.

Какое-то время два генерала буравили друг друга взглядами сквозь табачно-дымовую завесу, пока кто-то из группы генштабистов не произнес громко:

– Господа, уже темнеет. Нельзя терять ни минуты. Пора принимать какое-то решение.

Бринкен повернулся на голос.

– По приказу главнокомандующего корпус должен наступать на Маркграбово, – заявил он твердо. Подумав, добавил, чуть сбавив тон: – Однако по обстановке это слишком рискованно и может привести к нашему окружению… Посему считаю наиболее рациональным отойти назад к Августову. Но делать это без приказа мы не имеем права. Значит, остается одно: стоять на месте до получения распоряжений.

Сказал и ушел в сарай, едва не задев плечом Огородникова, успевшего, к счастью, посторониться.

Генштабисты заволновались, возмущенно загалдев. Они, молодые офицеры, все как и Земцов, и Сергеевский, воспитанные на правилах Суворова и фанатично преданные заповедям Петра Великого: «ничего, кроме наступательного» и «упущение времени смерти невозвратной подобно», впервые столкнулись воочию с так называемой старой школой, которую после Японской войны неустанно кляли в академии Генерального штаба.

– Стойте, стойте, господа! – утихомирил товарищей Борис. – Предлагаю высказываться по очереди.

– Правильно! – подхватил Земцов. – Пусть каждый изложит свою точку зрения, как и куда нам следует двигаться…

Остальные поддержали. После небольшого совещания пришли к единому мнению, что с рассветом корпусу необходимо повернуть на северо-восток, на фронт Рачки-Бакаларжево, и, оставив одну бригаду заслоном со стороны Гольдапа, тремя оставшимися, не мешкая, атаковать Сувалки с тыла. В этом случае против девяти немецких батальонов, сорока орудий и двадцати с лишним пулеметов корпус будет иметь почти в три раза больше пехоты, двойное превосходство в артиллерии, а в пулеметах чуть ли не пятикратное. Такой перевес определенно даст возможность быстро разгромить зарвавшуюся дивизию немцев. Потом – вероятнее всего, к вечеру следующего дня – взять направление на Гольдап, чтобы отвлечь на себя еще какие-то вражеские части. Сергеевский не исключал, что им вполне по силам сковать боями германские войска числом не менее корпуса. Чем не помощь Ренненкампфу?

Единодушие, с каким все без исключения генштабисты пришли к одному и тому же мнению, подстегнуло не молчать, а идти с докладом к начальству. Огородников продолжал попыхивать сигарой в дверях, потому и стал первой инстанцией.

– Меня это дело никоим образом не касается, – заявил он с некоторой ленцой, хоть и терпеливо выслушал все аргументы Бориса. – Генерал Бринкен может управлять корпусом, как ему будет угодно.

Что ж, первая инстанция пройдена, пора обращаться ко второй.

Офицеры заметно скисли, не горя желанием идти к командиру. Видя такое дело, полковник фон Раупах, пригладив усы и мушкетерскую бородку, неожиданно заявил:

– Я пойду, господа. Поддержу вас авторитетом своих «малиновых кантов»[50].

Интересная личность этот корпусный прокурор. Насколько успел его узнать Сергеевский, фон Раупах являл собой кладезь практически всех положительных человеческих качеств. Честолюбив, решителен, справедлив. К своим сорока двум годам побывал соавтором Платонова в написании первого варианта «Лекций по русской истории» и сделал великолепную карьеру, заслуженно получив два высоких ордена. До прикомандирования к 22-му корпусу состоял в должности помощника прокурора Петербургского Военно-окружного суда и, оставаясь числиться за этим судом, одновременно служил военным прокурором Гельсингфорса.

– Нет, Роман Романович, – решительно возразил Борис. – Спасибо, но мы пойдем сами. Все вместе. Только докладывать будет старший по чину, то есть я.

В сарае, окружив командира корпуса, офицеры пропустили Сергеевского вперед. Тот, приложив, как и положено, руку к козырьку, произнес:

– Ваше превосходительство, офицеры Генерального штаба просят разрешения доложить их мнение.

– Пожалуйста, пожалуйста. – Генерал отреагировал на удивление спокойно. Казалось, ему, наконец, удалось взять себя в руки. – Я даже рад, что вы обращаетесь ко мне, и очень ценю мнение моих младших товарищей по штабу.

Борис неторопливо, но немногим более резко, чем следовало бы, изложил принятый генштабистами план дальнейших действий корпуса, закончив совсем уж неуместной фразой: «Мы считаем, что иного решения и быть не может!»

Сразу пожалел об этом, но слово не воробей…

– Неужели вы, господа, думаете, что я этого не понимаю? – почти без паузы ответил Бринкен. – Я, да будет вам известно, вполне того же мнения. Но, как уже упомянул, не имею никакого права предпринимать движения в ином направлении, не получив на то соизволения нового командующего армией. А кто, скажите, пожалуйста, доставит мне это самое соизволение?!

Тон, которым были сказаны последние слова, иначе как вызовом не назовешь. Будто перчатку в лицо бросил.

Не раздумывая, Борис опять козырнул:

– Если позволите, я постараюсь проехать в Граево и оттуда переговорю с генералом Флугом.

Командир корпуса вдруг сорвался с места, подскочил к Сергеевскому и, схватив его руку, затряс, рассыпая фальшивые, насквозь пропитанные сарказмом благодарности. Потом и вовсе принялся обнимать, целуя и неприятно щекоча лицо своими громадными усищами.

– Прекрасно понимаю, мой друг, на какой страшный риск вы идете! – с показной патетикой воскликнул Бринкен, чье поведение напоминало сейчас игру плохого актера. Вот-вот слезу пустит.

Борис уже испугался, что так и случится, но все закончилось предложением генерала взять его личный автомобиль как наиболее надежный.

Через несколько минут Сергеевский уже трясся по дороге в генеральском авто, не забыв прихватить себе в конвой двух стрелков из ближайшей расположившейся на отдых роты. Просто подъехал к ним и вызвал добровольцев, честно предупредив, что поездка будет небезопасной. Охотники нашлись почти сразу. Пришлось даже выбирать.

– Ваше высокоблагородие! – окликнул один солдат. – Возьмите меня. Помните, я и прошлый раз ездил с вами. Я вас знаю. Не выдам, случись чего…

Хоть и было уже в машине двое стрелков и Сергеевский крепко нервничал из-за вынужденной задержки, но старого знакомца все же взял, отпустив одного из севших ранее.

Пока проезжали спавшую вдоль дороги колонну, шли с огнями. Затем, помня о коннице противника в тылу, Борис приказал фары погасить. И наступила кромешная тьма…

С неба, затянутого сплошными, непроглядными тучами, снова заморосил дождь. Стрельбы нигде не слышно. Лишь тарахтение мотора, скрип и постукивание кузова на неровностях да хлюпанье под колесами. Ехали медленно, по глинистой дороге, раскисшей от непрерывного дождя, не раз теряя колею во мраке. Темно, хоть глаз выколи. Только зарево пожара над Лыком, временами видневшееся на западе, давало кое-какой свет.

Благополучно миновав Боржимен и Райгрод, к десяти вечера прибыли в Граево. Поздновато для связи со штабом армии, но ждать утра Борис не собирался. Всеми правдами и неправдами выяснил, что здесь имеется военный телеграф с Осовцом. Нашел его в каких-то казармах. Растолкав сонного телеграфиста, заставил вызвать крепость, чтобы там пригласили к аппарату кого-нибудь из штаба армии. Ему ответили, что в Осовце лишь сам генерал Флуг. Штаб еще не прибыл. При генерале только какой-то капитан Генерального штаба. Когда того вызвали, Борис продиктовал телеграфисту:

– «Перед командиром корпуса четыре возможных решения: первое – продолжать наступление на Маркграбово; второе – отойти к Августову; третье – оставаться на месте; четвертое – ударить через Рачки и Бакаларжево на Сувалки, обеспечив себя бригадой со стороны Гольдапа. Генерал Б. избрал последнее решение и на рассвете выступает, но просит командующего армией одобрить его план».

С того конца провода отстучали, что доложат об этом генералу Флугу, пообещав дать ответ через полчаса. Ни много ни мало. Стоит ли уходить? Сергеевский остался ждать на телеграфе, увалившись на солдатский топчан.

То ли вид у него был настолько замученный, то ли сильно исхудал, но телеграфист вдруг раздобрился и протянул Борису солидный кусок хлеба. Увидев его, Сергеевский, не евши более суток, почувствовал ужасный голод. Едва успев поблагодарить щедрого солдата, жадно накинулся на краюху и умял в считаные минуты, запив холодной водой из железной кружки.

Ответ генерала Флуга пришел спустя сорок минут: «Решение командира корпуса вполне одобряю. Целую генерала Б. за его мужественное решение и молю Бога о победе». Забрав ленту с переговорами, Сергеевский метнулся к выходу, где нос к носу столкнулся со своим стрелком, напросившимся в конвой. Отправлял его на автомобиле искать бензин. Вообще-то появился он как нельзя кстати, поскольку Борис хотел тотчас отправиться обратно.

– Что с бензином? – коротко поинтересовался у солдата.

– Все в полном порядке, ваше высокоблагородие, – отрапортовал тот. – Авто заправлено, ужин в гостинице накрыт…

– Погоди, – опешил Сергеевский. – Какой ужин? Какая гостиница?

Оказывается, этот проныра успел посетить гостиницу, где нашел какого-то ротмистра пограничной стражи, рассказав ему, что на телеграф приехал офицер Генерального штаба, у которого два дня ни крошки во рту не было, и щедрый ротмистр уже заказал для Бориса ужин.

«Ну вот кто его просил!» – возопил в Сергеевском служебный долг. «Однако какое искушение…» – заунывным урчанием желудка отозвался голод, словно вовсе и не заметил съеденный недавно кусок солдатского хлеба.

Не в силах бороться с голодными позывами, капитан решил наступить на горло служебному рвению, найдя оправдание в том, что разумнее будет выехать из Граево часа, скажем, за полтора до рассвета. Не то снова блуждай в потемках по проселочным дорогам. Чего доброго на германские части нарвешься. Уж лучше проделать этот путь быстро, по первому свету. И потом, нельзя же позволить, чтобы на самом ответственном этапе тебя скосил голодный обморок!

В гостинице его поджидал уже не один, а целая компания офицеров-пограничников. К ротмистру присоединились еще трое.

– Почему бы хозяевам не подкрепить голодающий Генеральный штаб, – хохотнул ротмистр, любезно приглашая к столу.

Ужин был поистине лукулловский. От напитков Борис отказался, позволив себе лишь одну рюмку коньяка, зато поел с аппетитом, решительно прервав свой вынужденный суточный пост. Когда уже доедал, рядом, как черт из табакерки, появился вездесущий стрелок:

– Ваше высокоблагородие, до отъезда еще полтора часа. Извольте пока поспать. Вам здесь постель приготовлена.

Прям волшебник какой-то.

Сергеевский с удовольствием воспользовался и этой возможностью немного отдохнуть. Сердечно поблагодарив пограничников за прекрасный ужин, пошел за солдатом в номер. Заботливый стрелок разбудил его в половине третьего ночи. Из Граево выехали еще затемно. Снова по шоссе на Райгрод, потом налево, к границе. Когда свернули на проселок, забрезжил рассвет, а около четырех часов автомобиль уже подкатил к сараю на вершине холма.

Штаб не спал. Посреди сарая за небольшим столиком сидел страшно утомленный командир корпуса. Офицеры штаба расположились кто где, на низких жердях и на соломе, наваленной прямо на земляном полу. Генштабисты, прибывшие из стрелковых бригад, никуда не ушли, а тоже были здесь, чтобы дождаться решения командующего. Отдав телеграфную ленту, Борис доложил ответ генерала Флуга. Как выяснилось, Бринкен зря время не тратил. Пока Сергеевский катался в Граево, он издал приказ на марш к Сувалкам. Размножив, его стали раскладывать в конверты, чтобы разнести по штабам.

Казалось бы, дело сдвинулось, наконец, с мертвой точки. Но не тут-то было…

– Телефон с Августовом работает, – сообщил подошедший Земцов.

– Отлично! – обрадовался Борис, но, увидев, что Мишель почему-то мрачен, спросил с подозрением: – А в чем подвох?

Тот кисло улыбнулся:

– Подойди к аппарату и узнаешь. Там Наркевич тебя спешно просит.

Капитан Наркевич, один из офицеров штаба, оставленный в Августове для связи. Что ему вдруг понадобилось от Сергеевского?

Зайдя в палатку телефонистов, установленную возле сарая, Борис взял трубку:

– Капитан Сергеевский у аппарата.

– Борис Николаевич, – послышался голос Наркевича, – я только что с телеграфа. Туда из штаба фронта передан приказ корпусу в один переход отойти в Августов.

– Что?! – Борис не поверил своим ушам. – Генерал Флуг одобрил наше решение наступать на Сувалки…

– Знаю. Но Жилинский посчитал это рискованным и приказал отменить. Так что отступайте.

Продолжая сжимать замолчавшую трубку, Борис не двигался с места, застыв точно изваяние. Все катилось в тартарары. Зачем было убеждать Бринкена действовать более решительно? Для чего мотаться ночью в Граево и назад? Зачем, наконец, нужен был этот стремительный марш на Маркграбово, отнявший столько сил и оказавшийся вдруг никому не нужным? Армию Ренненкампфа, на спасение которой изначально направили корпус, теперь приказано бросить на произвол судьбы. Достаточно выгодное положение корпуса виделось командованию опасным, и потому оно погонит финские части обратно на сорок пять верст, не считаясь ни с усталостью солдат, ни с моральным климатом в войсках.

В первую минуту Сергеевский боролся со страстным желанием наплевать на приказ, притвориться, будто ничего не слышал по телефону, и скрыть это нелепое и позорное распоряжение. Не решился… Потом еще не раз пожалеет об этом, а тогда…

Приказ о наступлении успели задержать и стали писать другой – на отход.

Штаб потянулся по маршруту восточной колонны. Вместо того чтобы следовать со всеми автомобилями по новой, хорошо накатанной дороге, командир корпуса почему-то решил вести его целинными тропами, взявшись лично указывать направления. Верхом, сопровождаемый конными штабистами, в окружении сотни конвоя, бедный, совсем потерявший душевное равновесие, старик Бринкен представлял собой жалкое зрелище. Ужасно волнуясь, он ругал шоферов почем зря. Орал, бросаясь то вперед, то назад, угрожая кому-то судом. Несмотря на эти бесплодные потуги, колонна растянулась на три-четыре версты, увязая в раскисшей земле. А когда с трудом выползла, наконец, на твердый грунт, двинулась шагом в обычном порядке – справа по три – в промежутке между отступавшими частями. Промежутков этих наблюдалось в избытке, и были они чересчур большими. Немудрено, если части едва плелись, обескураженные тем, что снова отступают, так и не встретив неприятеля.

Во время этого весьма унылого движения Бринкен подозвал Сергеевского. Когда тот подъехал, получил совсем нелогичное указание:

– Переезжайте на путь западной колонны и регулируйте ее движение.

Не имея никакого понятия, в чем должно заключаться подобное «регулирование», коль скоро в колонне есть свой, утвержденный приказом начальник, Борис, тем не менее, обрадовался возможности убраться подальше от штаба. Не став ни о чем спрашивать, поскольку это все равно казалось бессмысленным, он лишь молча козырнул и в сопровождении верного Семенова рысью умчался на запад.

Верст через десять они оказались на пути нужной колонны. Та как раз вставала на большой привал. Подождали арьергард, а когда он подошел, снова на рысях поспешили вдогонку за главными силами.

По дороге попадалось много отставших. Они безрадостно брели в одиночку и мелкими группами. На лицах утомление и озлобленность. В разговорах сплошная брань в адрес высшего командования. Принимая Сергеевского за врача[51], они, не стесняясь в выражениях, громко ругали свое начальство, как может ругаться простой русский мужик. Минуя одну такую группу из трех стрелков, Борис вдруг услышал:

– …Говорю тебе, немец он. Фамилия слыхал какая?

– Ну, этот… Как бишь его… Бринкен, вот!

– А я о чем толкую. Немец он и есть. А брат его родный у германцев служит. Потому-то мы и отступаем вечно…

Это уж слишком. Не выдержав, Сергеевский придержал кобылу.

– С чего же ты, братец, решил, что командир нашего корпуса немец? – спросил громкоголосого солдата с рыжими усами на конопатом лице.

– Да с того, мил человек, что фамилия у него самая что ни на есть немецкая. Разве нет?

– А вот и нет. Никакой не немец он, а швед.

– Вам-то почем знать? – скорчил солдат недовольную гримасу.

– Кому ж еще, как не мне. Я при его превосходительстве в штабе корпуса состою. Капитан Генштаба Сергеевский к вашим услугам.

Стрелки опешили, встав посреди дороги. Рыжий насупился, что-то соображая про себя. Пока досужий сплетник не сподобился брякнуть еще что-нибудь лишнее, Борис поспешил продолжить:

– И брат его, кстати, тоже русский генерал. А касаемо нашего отхода, делается это, скажу я вам, для того, чтобы занять более выгодное расположение, о чем приказано свыше. Сам же генерал, наоборот, хотел наступать.

Лица солдат вдруг сразу подобрели. Даже рыжий заулыбался и горячо поблагодарил:

– Вот спасибочки, ваше скобродие. Хоть вы нам растолковали, а то такого наслушались…

– Ведь за неделю боле трехсот верст протопали взад-вперед, – извиняющимся тоном пробасил другой солдат. – Херманца и не видали вовсе. Никто ни разу не объяснил нам все, как вы теперича.

Отправляясь дальше, Сергеевский думал, виноваты ли в дурных слухах, что бродят среди солдат, их ближайшие начальники? Скорее всего, нет. Едва ли офицеры в частях могли самостоятельно разобраться в бесцельных на их взгляд метаниях корпуса. Доктрина «каждый воин должен понимать свой маневр» совершенно не соблюдалась.

Семенов проворчал тогда что-то ругательное, упомянув паникерство, а Борис ответил ему:

– Ничто так не разлагает духа воинов и воли вождей, Петр, как нерешительность наверху, бесцельные марши и отход без очевидной причины.

К вечеру измотанный физически и подавленный морально корпус прибыл в Августов. Отходить ему никто не мешал, но чувство было у всех одно – тяжелое поражение.

Этим, однако, не закончилось. На следующий день поступил приказ отступать еще дальше, к Липску, защитив Августов арьергардом. В нем после ухода корпуса осталась 4-я Финляндская стрелковая бригада. Через два дня дивизия немцев, что занимала Сувалки, двинула на Августов. Несколько часов подряд она совершенно безнаказанно громила своей тяжелой артиллерией позиции арьергарда, легкие орудия которого не добивали до противника. Понеся напрасные, никому не нужные потери, 4-я бригада укрылась в лесах на полпути к Липску.

Вместе со штабом Сергеевский почти на две недели осел на погосте с отторгающим названием Рыгаловка. Впрочем, самое то для штаба и царившей в нем атмосферы.

Итак, первые операции корпуса, если вообще их так можно назвать, закончились.

Двадцать седьмого сентября штаб перебрался в Сопоцкин, где занял помещения пустующего монастыря. Здесь узнали, что 22-й корпус объединен со 2-м Кавказским под общим командованием командира кавказцев генерала Мищенко[52]. Это подчинение больно ударило по самолюбию Бринкена, что не замедлило сказаться на взаимоотношении двух корпусных штабов, носившем впоследствии довольно прохладный характер.

Вечером Сергеевский вместе с остальными офицерами писал приказ о завтрашнем наступлении. Наконец-то! Первый приказ «на бой» по всему корпусу. Душа пела, несмотря на бестолковость командиров, проявившуюся даже в таком весьма незначительном, технически простом деле, которое Бринкен с Огородниковым умудрились усложнить донельзя. Они собрали всех офицеров штаба в классе монастырской школы, рассадив их по партам, на которых в изобилии горели прилепленные на воск свечи. Сами же, заняв место преподавателя, начали бурно обсуждать текстовку будущего приказа, сразу давая под запись штабистам его пункты.

Документ, важность которого никто не оспаривал, рождался с натужным скрипом, в ужасных творческих мучениях. Между генералами шел долгий, до тошноты нудный спор и о сущности приказа вообще, и о редакции отдельных его фраз. Все время приходилось что-то исправлять, зачеркивая написанное и внося поправки. Командир корпуса при этом заметно нервничал, постоянно раздражаясь и делая начальнику штаба всякие нелицеприятные замечания. Огородников же молча проглатывал оскорбления, стараясь после этого вообще ничего не говорить, но, в конце концов, не сдерживался, снова вступая в полемику.

С горем пополам приказ издали, размножили и направили в части.

А с утра двадцать восьмого сентября 1-я Финляндская стрелковая бригада перешла в наступление и оттеснила к линии Августовского канала немцев, которые обстреливали район Сопоцкина. С небольшой задержкой эта бригада переправилась через канал и совместно с частями 2-го Кавказского корпуса стала быстро продвигаться на север. После полудня они ввязались в бой за Капциово, где стояли германцы. 3-я и 4-я Финляндские стрелковые бригады шли западнее, а 2-я Финляндская, находясь в полосе наступления 3-го Сибирского корпуса, была временно включена в его состав.

Штаб корпуса двигался вслед за 1-й бригадой по дороге на Капциово, все так же по три, в окружении сотни казачьего конвоя. Когда втянулись в лесной массив, услышали впереди артиллерийскую и ружейную стрельбу. Где-то там, верстах в двух, шло сражение, которое, насколько мог судить Сергеевский, вели примерно два полка.

Звуки невидимого боя медленно приближались. Штабная колонна вышла на небольшую поляну с чахлым домиком у дороги. Его сторожили казаки. Как выяснилось, там разместился штаб 2-го Кавказского корпуса. Недолго думая Бринкен дал команду спешиться и пошел к Мищенко, чья слегка тучная фигура в генеральской форме заметно выделялась в толпе штабистов.

– Может, вы объясните мне, господин капитан, – проговорил Мишель, спрыгивая с коня рядом с Борисом. – Как мы будем управлять наступлением, если в бригады не протянут ни один провод, а о том, что штаб находится здесь, в никому не известной хибаре на затерянной в лесной глуши лужайке, никто не знает?

Сергеевский в свойственной ему манере молча пожал плечами, передав свою лошадь Семенову. И в самом деле, покидая Сопоцкин, штаб корпуса ни с кем связь не поддерживал и управлять, соответственно, ничем не мог. Не додумались даже направить ординарцев, не говоря уже о том, чтобы заранее указать свое местоположение для каждого этапа наступательной операции. Что называется, ищите нас всем миром, все одно не найдете.

Удивительно еще, как оба штаба умудрились друг с другом-то встретиться в этакой неразберихе. Вот она, власть его величества случая. Благо сейчас этот случай на стороне русских…

Главы двух корпусов, два маститых старца в высоких чинах, весь день провели здесь, у жалкой лачуги, под бдительным казачьим приглядом. А подчиненные им части, никем не управляемые, наступали совершенно самостоятельно на фронте протяженностью верст на тридцать. И что там творилось – одному богу известно.

Перед самой темнотой шум боя затих. Генералы насторожились, напряженно вслушиваясь.

– Ладно, хоть не глухие, – давился смехом Земцов.

Откуда-то издали долетело наше «ура».

– Победа, очевидно, за нами! – гортанно воскликнул Мищенко, едва не вынудив Мишеля зааплодировать.

Подозвав какого-то капитана, командир кавказцев отдал ему приказ:

– Езжай, брат, в Капциово и займи квартиры для штаба!

Капитан попался исполнительный, не растерявший служебного рвения. С несколькими всадниками в бурках он тут же сорвался в галоп. Ждать пришлось недолго. Минут через сорок от него прибыла короткая записка. Мищенко зачитал ее зычным голосом:

– «Ваше превосходительство, поздравляю с победой! Квартиры заняты». Едемте, господа!

Недоверчивый Бринкен, до этого ничего не предпринимавший, поскольку желал окончательно убедиться в успехе, тоже вдруг забеспокоился о квартирах:

– И нам бы не помешало разместиться в Капциово… – И зашарил взглядом по своим офицерам.

«Кого пошлет?» Мишель с Борисом переглянулись.

– Капитан Сергеевский!

Ну вот, кто бы сомневался!..

Лес кончился, и до Капциово предстояло ехать полем. Тем самым полем, где недавно гремел бой.

Уже стемнело. Сергеевский с ординарцем шли крупной рысью, поглядывая по сторонам дороги, вдоль которой тянулся мелкий кустарник. В нем то здесь, то там виднелись продолговатые серые предметы. Контуры в потемках неразличимы, но не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять – это мертвые солдаты. Чуть дальше несколько трупов попалось на самой дороге. Их аккуратно объехали.

Первые убитые, увиденные Сергеевским на этой войне.

Для штаба он занял довольно просторный дом, где проживала семья евреев – седовласый, прижимистый хозяин с круглой лысиной на макушке и его старуха-жена. Русских они встретили с откровенной неприязнью, даже злобой. Мало того, что хозяин, когда Борис попросил продать одного гуся, заломил неимоверно высокую цену, так еще и его старуха, которая готовила эту птицу, не зажарила ее, а сварила, притом без соли. Мясо получилось пресным и донельзя жестким. Чуть попробовав, Сергеевский не стал его есть, хоть и был чертовски голоден. Так и завалился спать с пустым, постанывающим желудком, в полной уверенности, что хозяева целиком на стороне врага.

Еще прошлой ночью в доме стояли германцы. На полу одной из комнат осталось настланное ими сено. На нем Борис и заночевал вместе с подошедшими офицерами штаба.

Глава 9. Пустые хлопоты

Весь последующий день штабы обоих корпусов оставались в Капциово, а их войска, преследуя отступающие германские части, очень медленно, с большой предосторожностью начали продвигаться в западном и северо-западном направлениях. Сергеевский был уверен, что генерал Мищенко, известный своей тактикой «медленного наползания»[53], бездарно упускает время. Быстрый, решительный бросок – вот что сейчас необходимо. Впоследствии его правота подтвердится, когда станет известно, что, заняв Капциово, русские части отрезали пути отхода от Немана крупной германской группировке. Из-за пассивности Мищенко, в чьих руках было сосредоточено на тот момент больше трех дивизий, и отсутствия какой-либо разведки немцы смогли незаметно выскользнуть из ловушки, обойдя Капциово с севера.

Лишь тридцатого сентября штаб корпуса, наконец, направился на запад. Впервые шли не в общей колонне, а отдельно по шоссе на Сейны. Не доходя трех-четырех верст до этого городка, свернули к юго-западу, взяв направление на Гибы, местечко в узле сходящихся дорог посреди дремучего леса, в краю озер и болот. Туда прибыли, когда уже совсем стемнело, и встали на ночлег.

Рано утром Сергеевского разбудил штабной адъютант:

– Господин капитан, вас командир корпуса требует.

И чего ему не спится в такую рань? Мало того, что понапрасну сгонял вчера в пустующие Сейны разведать обстановку, откуда, как выяснилось, давно ушли и русские, и немцы, так еще с утра покоя не дает. Наверно, злится за прошение о переводе в действующую часть, которое Борис подал незадолго до начала наступления. Сил уже не было выносить эту затхлость, что насквозь пропитала штабную жизнь.

Бринкен был предупредительно вежлив, обращаясь по имени-отчеству. Между тем сразу, без обиняков, перешел к делу:

– Ваша просьба, Борис Николаевич, о переводе в строй не может быть удовлетворена, поскольку в офицерах Генерального штаба испытывается недостаток, и поэтому во время войны они обязаны нести ту службу, к которой подготовлены.

Понять бы еще, чье это решение – самого генерала, или он все-таки дождался ответа из штаба армии? Сергеевский промолчал, терпеливо дожидаясь продолжения. Не для того же подняли его спозаранку, чтобы лишь уведомить об отказе в удовлетворении рапорта.

Не услышав от подчиненного каких-либо комментариев, Бринкен выдал главную новость:

– Я командирую вас в штаб армии, куда вы должны отправиться немедленно.

Вот это да! С какого переполоха?

– Мной получена телеграмма с требованием срочно прислать офицера, ведающего разведкой в корпусе, – снизошел до разъяснений генерал.

Странно. Здесь, в штабе, особого распределения обязанностей ни у кого не наблюдалось. Разве только Земцов отвечал за связь. Остальные же, в том числе и Сергеевский, занимались всем понемногу и одновременно ничем. Хотя последнее время, надо признать, Бринкен все чаще возлагал ведение разведки как раз на Бориса.

Нет худа без добра. Довольный, что появилась прекрасная возможность хоть на пару дней вырваться из гнетущей, надоевшей до чертиков, штабной обстановки, Сергеевский отчеканил: «Слушаю», – и пошел собираться.

Однако генерал и не думал оставлять его в покое. Вызвал к себе буквально через пять минут, сказав, что Борис нужен ему при штабе. Лучше, мол, кого другого спровадить. Испытав страшное разочарование, Сергеевский совсем уж было собрался распаковывать вещи, но его снова позвал Бринкен. Отводя взгляд и пожевывая седые усы, он с явной неохотой заявил:

– Все же поедете вы, Борис Николаевич. Нужен офицер Генерального штаба, штатный, который знает положение.

Будто собака на сене, честное слово.

В душе Сергеевский посмеивался, прекрасно понимая причины метаний командира. Старик, опасаясь, что Борис воспользуется поездкой, чтобы подать жалобу в штаб армии на свое руководство, всеми правдами и неправдами старался получить от него заверения в лояльности. И хотя Сергеевский заранее для себя решил никаких жалоб не подавать, с начальником разговаривал сухо, подчеркнуто официальным тоном, отвечая односложными «слушаю» и «так точно». Вот Бринкен и колебался, стоит ли отпускать строптивого капитана в столь опасное место.

Все же отправил. Но не одного, а с капитаном Наркевичем, строевым старшим адъютантом. Сначала они выехали на автомобиле в Гродно через недавно захваченный Августов. Город разительно отличался от того, каким видел его Борис при отступлении. Война пронеслась по нему смертельным, всеразрушающим ураганом, оставившим после себя рухнувшие стены домов, разбитые окна и двери, догорающие развалины и множество людских тел. Они валялись повсюду – жители в гражданской одежде и солдаты в немецкой и русской форме. У русских обозначение «1Т» на погонах[54].

Жутко было проезжать между ними почти в полной тишине, нарушить которую осмеливался лишь хрипло кашляющий мотор да пожарища, где постреливала объятая пламенем древесина…

До Гродно добрались ближе к вечеру. На вокзале пришлось долго ждать поезда на юг, на Соколку, где расположился штаб армии. Туда, к загородным казармам, освещенным ярким электрическим светом, Сергеевский подкатил только в час ночи на каком-то жалком провинциальном извозчике, проехав через весь городок насквозь по грязным, замысловато петляющим улочкам.

Поиски штаба привели в большой, длинный зал. Здесь тоже ярко светили лампы. Вдоль стен по всей длине стояли столы, за которыми, несмотря на позднее время, заседали офицеры самых разных чинов – порядка шестидесяти человек. В конце зала, на возвышении, похожем на сцену, на фоне развешанных карт Борис увидел несколько генералов.

– Это что за совещание? – спросил корнета, который сидел за ближайшим столом и, как видно, со скуки читал роман в изрядно потертой обложке.

– Уж таков у нас порядок, – убирая книгу, ответил тот с ноткой сожаления. – Постоянно собираемся здесь на занятия полным составом. Занимаемся, как правило, до глубокой ночи. Присутствовать обязаны все.

– Мне бы доложить о прибытии, раз уж никто не спит…

– Постараюсь вам помочь, – с готовностью откликнулся корнет.

Судя по энтузиазму, с которым этот молодой штабист, едва узнав, как представить Бориса, направился к сцене, делать ему действительно было нечего.

Довольно быстро корнет вернулся с генерал-квартирмейстером по фамилии Будберг[55], круглолицым, приятного вида мужчиной. Гладко выбрит, волосы почти совсем седые, зачесаны назад, небольшие усики под миниатюрным носом, над которым на узкой переносице уверенно сидит столь же маленькое пенсне. Весьма дружелюбно поприветствовав Бориса, генерал взял его под руку и сам повел к сцене.

Пока шли, Будберг сыпал вопросами:

– Каково положение у вас в корпусе? Насколько успели продвинуться? Какие настроения среди солдат?..

На некоторые Сергеевский ответил, на другие не успел, поскольку они с Будбергом поднялись на сцену. Генерал вдруг начал нахваливать и корпус, и его штаб, и генерала Бринкена. Слушая вполуха, Борис рассматривал карту.

– Пожалуйте ознакомиться с общей обстановкой на фронте, – заметив его взгляд, поманил генерал-квартирмейстер. – Донесения последнего времени весьма утешительны. Осовец, слава богу, не сдался…

– Как не сдался?! – невольно вырвалось у пораженного Бориса. Не верил он, что какая-то недостроенная не крепость даже, а так… застава, выдержит хотя бы один серьезный штурм. – Разве это было возможно?

– Да! – с пылом подтвердил Будберг, словно и сам не мог поверить в этакое чудо. – Германцы, видимо отвлекая наше внимание от прочих участков фронта, несколько дней тому назад стремительно бросились от Граева на крепость и бомбардировали ее огнем тяжелой артиллерии. Мы все, признаться, считали падение Осовца неизбежным. Просили продержаться хотя бы сутки. Однако крепость устояла. Немцы отступили, когда им открылась угроза обхода с нашей стороны.

Поговорили еще немного, обсудив положение дел на фронте и в тылу. Но ни слова не было сказано, для чего, собственно, Сергеевского вызвали в штаб армии.

– Явитесь на другой день, господин капитан, – так же любезно сообщил Будберг, отвечая на вопрос Бориса. – С утречка обо всем и узнаете. А пока отдыхайте. Вам выделена комната в гостинице….

Гостиница оказалась на окраине городка. Жалкий клоповник. Спать совершенно невозможно. Борис и не уснул бы, не будь уставшим после долгой дороги. Если не чувствуешь под собой ног, а глаза так и норовят спрятаться под колючие веки, на захолустье, неопрятность и клопов уже перестаешь обращать внимание. И спится в этом всем столь же сладко, как дома. Не потому ли приснились жена и дети? Почему-то в тот момент, когда они садились в поезд на Петербург, чтобы бежать подальше от войны, хотя Бориса тогда и близко с ними не было. Уже после жена сообщила, что в Нарве пришлось чуть ли не с боем пробиваться в вагон, а детей она и вовсе передавала через окна, в руки случайных, совершенно незнакомых людей…

Следующая ночь выдалась бессонной.

Приехав с Наркевичем в Гибы, штаба корпуса на прежнем месте они не обнаружили. Как выяснилось, он укатил вслед за наступающими войсками. Пришлось нагонять. Нескончаемый, текущий навстречу поток раненых не оставлял сомнений, в каком направлении двигаться – туда, на запад, в глубь лесов.

Ехали всю ночь. Сначала автомобилем, пока позволяли узкие проселочные дороги. Затем пришлось бросить машину, пересев на простую повозку – одну из многих в колонне целого крестьянского транспорта, добровольно шедшего вывозить раненых. А последних было до невозможности много. И поговаривали еще о целой массе, оставленной лежать в лесах без всякой помощи. Судя по рассказам, за эти два дня, что Сергеевский с Наркевичем потратили на поездку в штаб армии, здесь произошло жесточайшее сражение.

Судорожно сжимая кулаки, Борис молча негодовал. Его, почти единственного генштабиста, снимают с фронта в самый напряженный момент и отправляют в тыл только ради того, чтобы получить пять тысяч рублей «на организацию агентурной разведки»!

– Обязательно организуйте такую разведку, – приказало начальство, не дав, однако, каких-либо разъяснений, как все это делать. Похоже, им подобное тоже в новинку.

Еще более непонятной стала казаться эта поездка после слов Наркевича, сказанных уже на обратном пути, в поезде:

– К чему огород городить? Приказали бы выдать вам те же пять тысяч из денежного ящика штаба корпуса. Там больше миллиона лежит. Никто бы и не заметил. Потом дослали бы эту сумму, и вся недолга…

Перед самым рассветом, после долгих расспросов и скитаний, штаб нашли, наконец, в захолустной деревушке посреди леса. Сергеевский с ходу окунулся в привычную обстановку полной неразберихи. Болтающийся без дела Земцов ничуть не удивил, сообщив, что никакого управления войсками в этих бесконечных лесах нет и всяческая связь с ними, если даже была, давно прервана. Единственное, о чем он знал наверняка, – это об успехе общего наступления и огромных потерях.

* * *

Германцев теснили. С востока наседали 2-й Кавказский и 22-й армейский корпуса. С юга наперерез им шел 3-й Сибирский корпус. Чтобы хоть как-то сдержать их продвижение и дать возможность своим главным силам спокойно, без боев отойти к границе, немецкое командование бросило в южном направлении, примерно с линии Сувалки-Бакаларжево, несколько частей. Эти части оказались меж двух огней и совершенно перемешались в обширных Августовских лесах с наступающими русскими колоннами. В результате получился слоеный пирог, в котором ни у кого нет связи ни друг с другом, ни со своим командованием. Где сам черт не разберет, в какой стороне противник, а в какой свои. Все хваленое превосходство германского управления войсками сошло на нет, шансы сторон уравнялись, и русские, как всегда ценой огромных лишений и жертв, смогли вырвать победу.

Самые тяжелые потери понесли сибиряки в западном районе сражения. Германцам же больше всего досталось от финляндских и кавказских частей на востоке.

2-я Финляндская стрелковая бригада наступала с юга, вдоль шоссе Августов-Сувалки. Входивший в ее состав 5-й полк примерно на полпути наткнулся на ожесточенное сопротивление германцев. Те занимали лежавший впереди фольварк Ольшанка.

Одна из рот 5-го полка, которой командовал штабс-капитана Рейман, атаковала неприятеля по совершенно голому, со всех сторон простреливаемому полю. Не было поддержки ни артиллерией, ни соседями. Плотный ружейный огонь беспощадно выкашивал цепи. Падали солдаты, падали офицеры. И это при том, что вовсе не слышно пулеметной стрельбы!

В конце концов, те, кто еще уцелел, не выдержали, попадали в сырую, пожухлую траву. Распластались на ровном, как сковородка, поле, пробуя врасти в землю, прикинуться мертвыми, чтобы, не дай бог, не нашла их вражья пуля.

Упал и Рейман, услышав зловещее вжикание над головой. Фух, пронесло! И как умудрился до сих пор пулю не схлопотать? Офицеров-то вон всех повыбивало. Попробовал поднять голову и осмотреться. Куда там! Пули так и защелкали вокруг. Зеленая фуражка хорошо видна в пожелтевшей траве.

Отполз в сторону. Фуражку долой. Эх, башка лысая, отсвечивать будет. Зачерпнув грязи, принялся мазать голову. Для верности водрузил на макушку пучок травы. Осторожно приподнялся.

Так, до немцев шагов шестьсот. Местность – открытее некуда. Больше половины роты уже полегло. Если отступать к опушке, и остальных перещелкают, как на стрельбище. Оставаться на месте тоже не резон. Пристреляются, и до вечера здесь не будет ни одного живого.

– Господин штабс-капитан, чего делать-то будем? – завопил невдалеке какой-то солдат.

Вгляделся в лицо, узнал. Козьма Теляпин из старослужащих. Тот самый, что постоянно судачил в роте о немецких корнях командира, кичась своим «исконно русским» происхождением. Германцев называл не иначе как «всякие Адольфы да Альфреды», прекрасно зная, что ротного зовут Альфред Адольфович.

Скинув траву с лысины, Рейман тщательно стер фуражкой грязь.

– Отсюда, Теляпин, у нас лишь два пути, – ответил громко, чтобы слышало как можно больше солдат. Стряхнул фуражку, нахлобучил на голову, поднял револьвер стволом вверх: – Туда… или туда. – Теперь ствол указывал вперед, и штабс-капитан заорал во всю глотку: – А ну, братцы, встать! Мы почти дошли! Еще рывок! За мной! В атаку!!!

Думал, если даже поднимутся, то не все. Но поднялись. Все. Неполная сотня солдат. И со штыками наперевес редкой цепью затрусили к немецким позициям. А там заметно заволновались. Германцы то вскакивали с мест, начиная примыкать штыки, то снова падали на землю под лающими окриками своих офицеров и открывали беспорядочный огонь. Только пули в этот раз почему-то шли мимо, все больше поверху. Руки у них трясутся, что ли?

Осталось двести шагов.

– Ура! – орет вдруг топочущий в стороне Теляпин.

– Ура! Ура! – летит по цепи, разрастаясь вширь, и Рейман сам не замечает, как подхватывает этот крик:

– Уррррааааа!..

А немцы встают и, бросая винтовки, тянут руки вверх.

Это что? Все? Победа?

С трудом верилось Альфреду в такое везение. Только что не видел выхода из критической ситуации, готовился проститься с жизнью и вдруг нате вам… Подарок судьбы, не иначе.

Еще сильнее пришлось удивиться, когда подсчитал, что взято в плен больше двухсот германцев, а из своих в последнем решительном броске не погиб ни один.

– Ваше благородие, вы ж спаситель наш, – рыдал перед ротным Теляпин, размазывая по щекам грязь и слезы. – Да я за вас теперича хоч в огонь, хоч в воду, куда прикажете…

Немного севернее Ольшанки в это время наступала 3-я Финляндская стрелковая бригада. Два полка шли без дорог, то просеками, то целиной редколесья.

Головной батальон передового полка слишком сильно оторвался от основных сил. Не встретив противника, пересек железную дорогу и шоссе Августов-Сувалки, после чего преспокойно, никем не замеченный углубился снова в лес. Зато другой батальон, двигавшийся следом на недопустимо большой дистанции, заметил на шоссе внушительную колонну германской пехоты, идущую от Сувалок. Повезло, что неприятель почему-то не озаботился боевым охранением. Роковая ошибка…

При батальоне была пулеметная команда.

– Занять позицию по обочинам! – быстро сориентировался командир.

Мало просто занять позицию. Это надо сделать скрытно, чтобы не спугнуть врага. В походном строю его и косить сподручнее. Начальник пулеметной команды Петр Левченко сразу это смекнул. Пусть он еще совсем неопытный, молодой унтер-офицер, но даром, что ли, его учили. Он докажет, вот увидите!

Местность будто на заказ. Высокие кусты с двух сторон дороги. А там, чуть позади, она поворачивает. Можно пересечь незаметно. Туда три пулемета, да здесь четыре поставить. Эх, не позиция, а сказка. Все как на ладони.

– Огонь открывать сразу после меня, – строго предупредил своих перед выдвижением. Заметил снисходительные улыбки старых солдат, погрозил тощим кулаком: – Смотрите мне, без выкрутасов. Спугнете германца, виноватых не пощажу.

Согнутые спины пулеметчиков, мелькнув на мгновение, скрылись в кустах. Умеют прятаться, черти. Лишь чуть заметное колыхание веток выдавало движение солдат. Ничего не подозревающие немцы продолжали как ни в чем не бывало топать в колонне на всю ширину дороги. Сколько их? Три, четыре сотни, а может, все пять? Какая разница. Сейчас пули всех и подсчитают…

Левченко сам лег за один из пулеметов, неторопливо заправил поданную ленту, передернул затвор. Сквозь рамку прицела вгляделся в серую массу людей.

– Маршируют что на парад, – пробурчал второй номер, нервно теребя патроны.

Опасливо покосившись на его подрагивающие пальцы, Петр зло зашипел:

– Ты мне ленту, гляди, не перемни, умник! – И снова уставился в прицел.

У самого ладони взмокли, со лба течет, рубаха к спине прилипла.

Ближе… Пусть подойдут ближе, чтобы уж наверняка.

Вот и лица видны. Усы, бакенбарды, даже очки у некоторых разглядеть можно. Пора?

Пальцы на гашетке занемели, не получается нажать. Усилие…

Грохот выстрелов оглушил, сразу отрешив от реальности. Равнодушно Петр смотрел, как падают немцы, словно не наяву все происходило, а на мерцающем экране синематографа. Будто не сам, а кто-то иной водил из стороны в сторону стволом пулемета, плюющегося смертельным огнем. Фигуры в сером валились друг на друга, опрокидываясь. Перекатывались, ползли, но в итоге все равно замирали. Кто пытался метнуться в сторону, падал сразу, застигнутый свинцовым роем.

Кончилось это внезапно. Пулемет вдруг замолк, а Левченко по-прежнему жал на бесполезную гашетку. В ушах стоял чей-то безумный крик. Лишь некоторое время спустя Петр понял, что кричит сам, когда второй номер затряс его за плечи:

– Все, Петро! Все! Успокойся! Всех уже порешили…

С усилием подавив крик, Левченко посмотрел на шоссе.

Там, на полотне дороги, ни единого шевеления. Неподвижные, сваленные в кучи тела. Целая колонна мертвецов из нескольких сотен людей. Лишь один стоит на колене, изготовившись для стрельбы, только верхняя половина черепа снесена, руки безвольно висят, а винтовка валяется рядом…

– Всех порешили, всех порешили, – словно молитву повторял Петр, глядя на безголового, не в силах унять дрожь в теле. И зашелся вдруг в истерическом хохоте.

– Эй, Петро, ты че? – выпучил глаза второй номер. – Братцы! Сюда! С командиром худо!

А командир никак не мог остановиться. Смеялся все сильнее, пока не скорчился, хватаясь за живот. Потом только и мог, что кататься по траве, кусая землю гогочущим ртом.

Подоспевшие пулеметчики связали своего начальника и в таком виде отправили в тыл.

За этим полком шел следующий, тоже изрядно отстав. С ним двигался штаб 3-й бригады во главе с ее начальником, генералом Стельницким. Все спешившись, кроме капитана Верховского, который повредил ногу и потому ехал в седле. Этому интеллигенту в очках, с реденькими усиками над толстыми, словно надутыми губами катастрофически не везло. Вернее сказать, невезучей была должность, на которую его назначили. Дело в том, что еще с утра пропал начальник штаба бригады полковник Уляновский. Он выехал с казаками в разведку, напоролся на немцев и был ранен. Казаки успели скрыться, а вот полковник остался лежать там. Гадай теперь – умер или в плен попал[56].

Место Уляновского занял Верховский. Капитан по примеру своего предшественника тоже лично выезжал в разведку, за что и поплатился. Под ним убили лошадь, и при падении он повредил ногу. В строю остался, но ходить не мог.

«Не свалился бы под копыта», – глядя на бледное лицо подчиненного, подумал Стельницкий. Одному богу известно, какие боли приходится терпеть новому начальнику штаба, даже сидя на лошади.

– Станислав Феликсович, – отвлек его негромкий голос полковника Знаменского, шагавшего рядом. – Не следует ли нам выслать дозоры?

– Помилуйте, Федор Федорович, вы же не в одиночку своим полком наступаете. Перед вами еще целый полк дозором идет.

– Да, но связь-то с ним потеряна. И потом, этот лес… Не по себе как-то.

– Ничего, ничего, – успокоил Стельницкий командира полка. – Спереди мы обеспечены. На случай неожиданных встреч идем удобным строем, поротно. Роты развернуты и разомкнуты. Среагировать успеем…

Решительно расправленные плечи старого боевого генерала, высоко поднятая голова, прямой нос над пышными усами да уверенный в себе тон – все это не могло не внушать доверия. Знаменский приободрился, отогнав дурные мысли.

Между тем впереди замаячило полотно железной дороги. Пройдя вместе с головными ротами высокие кусты, окаймляющие опушку леса, командиры оказались на просеке. По ее центру влево и вправо тянулись рельсы, а за ними…

На противоположной стороне, в каких-то сорока шагах, из леса выходили германцы.

Увидев друг друга, неприятели замерли в полной растерянности. Немецкие солдаты засуетились. Кто готовился стрелять, кто примыкал штыки. Их офицеры начали горланить на все лады, выкрикивая непонятные команды.

– На полотно, в цепь! – заорал Знаменский.

«Будет бойня», – в груди Стельницкого екнуло.

Он, опытный генерал, побывавший во множестве сражений, Георгиевский кавалер еще Турецкой войны, в одно мгновение понял, что медлить нельзя. Упустят время, и большинство тех, кто стоит сейчас позади, сложат здесь свои буйны головы…

Старый вояка выхватил саблю. Непростая то сабля. Золотое оружие, полученное в награду в девятьсот пятом.

– Какая там цепь! За мной, ребята! В штыки!

Он первым бросился вперед, увлекая за собой штабистов, командира полка и всю массу стрелков, со штыками наперевес ринувшихся в атаку. Сорок шагов одолели одним махом, словно и не было их. А дальше началась резня.

Ни команд, ни криков «ура». Лишь непонятное звериное рычание, вопли, хрипы, стоны.

Почти не слышно выстрелов, зато лязга – хоть отбавляй. Потому, наверно, не пахнет порохом. Только кровью и потом. Как в средневековой рубке…

Вперед на коне, размахивая шашкой, проскакивает Верховский. В него стреляют почти в упор. Он падает. Убили? Нет, вроде жив. Вон кровь из ноги хлещет.

Немецкий солдат стоит на коленях. Трясущейся рукой протягивает женскую фотографию. Кто-то бьет его саблей. Он валится, заливаясь кровью. В рукопашной схватке нет места жалости. Здесь в каждом только ярость кровожадного хищника. Иначе ты погиб…

Другой германец жмется спиной к толстому дереву. Орет, вытаращив глаза. Ему, прямо в широко разинутый рот, вонзается штык. С такой силой, что затылок пришпилен к стволу. Стрелок не может вырвать свою винтовку и хватает брошенное немцем оружие. Рыча, бежит за следующей жертвой.

Бой быстро откатывается в глубь леса. Солдаты, преследуя врага, уходят вперед. Стельницкий, тяжело дыша, плетется следом. Повсюду немые свидетельства победы русского штыка. Впрочем, один молодой германский офицер со вспоротым животом неожиданно подает голос:

– Герр генерал… Прошу вас… Господом богом заклинаю… Подойдите…

Стельницкий, сносно говоривший по-немецки, приближается.

– Я умираю, – слабым голосом произносит раненый. – Во имя чести молю вас, герр генерал, сообщите моей жене, что я умер достойно.

– Ваша фамилия и адрес жены? – не теряя времени, спрашивает Стельницкий, доставая бумагу и карандаш.

Ответ еле слышен. Умирающий быстро слабеет. Генерал вынужден склониться, чтобы разобрать его бормотание. Записав, что требовалось, он говорит:

– Даю вам честное слово русского офицера, что непременно исполню вашу просьбу.

Немец слабо улыбается, прикрывая веки, да так и умирает с застывшей улыбкой на устах.

Поскольку близилась ночь, уходить никуда не стали, заночевав здесь же, вблизи места кровавой стычки. Наутро, убирая убитых и раненых, подсчитали потери. Германцев осталось лежать в лесу порядка пятисот. Русских же стрелков погибло только шестнадцать!

На следующий день Стельницкий сдержал обещание, отправив письмо жене умершего немца через американское посольство в Петрограде.

Севернее 3-й Финляндской бригады наступала четвертая, генерала Селивачева. У деревни Гаврихруды она столкнулась с крупной германской частью, чье упорное сопротивление удалось сломить лишь после долгого, кровопролитного боя.

Еще севернее вел не менее кровавые сражения 2-й Кавказский корпус, тесня противника, отступающего от Немана на Сейны. И чем ближе подходил к Сувалкам, тем сильнее нарастало сопротивление германцев.

…Гул стрельбы, горящие деревни. Отовсюду несут раненых. Вот какой-то офицер на носилках. Подпоручик… «Святые угодники, да это же Ситников!» – с трудом узнал Попов командира взвода из третьей роты. Немудрено. Бледное, застывшее в муках и перепачканное грязью лицо. На вопросы не отвечает, оставаясь ко всему безучастным.

– Что с ним? – спросил у санитара.

Тот скупо кивает на раны, не прекращая бинтовать:

– Живот и кисть.

Надо же, только перед войной выпустился в полк из Одесского училища. Повезло сразу в лейб-гренадеры попасть, к эриванцам[57]. Повезло ли? Разберись теперь…

У раненых, кто еще оставался при памяти, удалось выяснить, что третья рота капитана Кузнецова с ходу взяла деревню Черноковизны. Немцы сразу открыли по ней страшный огонь. Деревянные дома, покрытые соломенными крышами, вспыхнули, словно порох. К вечеру от деревни осталась лишь груда пепла. Рота, несмотря на большие потери, держалась. Но раненые, кто лежал в домах, сгорели в пожаре.

Почти весь день моросил дождь, а ночью подул холодный ветер. Еще не обсохнув после дождя, в тонких шагреневых сапогах и в обыкновенной шинели без подкладки, поручик Попов трясся от холода. «А может, меня от страха колотит?» – думал, громко стуча зубами, сгорая от стыда, что гренадеры могут превратно истолковать его дрожь.

Зря переживал – трясло буквально всех. Ну, кроме командира роты, наверно. У того всегда бурка с собой. Вот и сейчас князь Геловани[58] залез в какую-то яму и блаженствовал, завернувшись в бурку. А тут и завалящей фуфайки нет…

С рассветом раздался зычный голос князя:

– Вперед!

Все сразу пришло в движение. Снимая фуражки, гренадеры крестились, на ходу проверяли винтовки. Попов привычно занял место впереди своего взвода. Перед ним шел ротный. Высокий, широкоплечий, он смотрелся надежно и мощно. Глядя на князя, чувствуешь себя гораздо увереннее, несмотря на все странности, коих было в избытке: не поставлено ни единой задачи, нет сведений о противнике, словно никто из начальников никогда не изучал Полевой устав. А что остается солдату? Слепое повиновение.

Цепи движутся красивой длинной лентой, держа равнение, как на параде. Слева от девятой роты Попова ровную линию гвардейских шеренг продолжают еще две роты их батальона. Справа же почему-то никого не видно. Сзади пулеметчики Грузинского полка под командой поручика Зайцева тянут свои пулеметы.

Местность впереди ровная и серая. Поле с кучами камней, заботливо сложенными кем-то в правильные пирамиды. Вдали виднеются темные контуры леса. Немцы не стреляют. Полная тишина, если не сказать мертвая.

Прошли двести шагов. Вдруг впереди послышался частый, сухой треск винтовок. Затакали немецкие пулеметы. Но пули пока не свистят. То ли неверно взят прицел, то ли стреляют в других.

Еще шестьдесят шагов… Теперь защелкали, завизжали пули. Кажется, целыми роями летают. Жутко стало, но князь Геловани впереди даже голову не пригнул. И рота упрямо идет за ним.

Более грубый, бьющий по нервам свист режет воздух. Наверху с громким хлопком вспухает белое облако шрапнели. За ней другое, затем еще и еще… Вскоре над ротой постоянно рвется одновременно по шесть-восемь снарядов.

Пройдено уже пятьсот шагов.

Нет, не выдержала рота беглого огня. Залегла без приказа, беспорядочно стреляя в ответ. Куда палят? Зачем? Противника же не видно. В белый свет, как в копеечку.

Надрывая горло, Попов пробует дать направление и прицел. За грохотом едва слышит собственный голос. Плюнув на все, обходит первое отделение, бесцеремонно пиная гренадер, чтобы привлечь внимание. Пули так и свистят вокруг, распарывая воздух, врезаясь в землю, рикошетя о камни. Уже открыт счет убитым и раненым. Жутко хочется лечь и не вставать, а лучше вообще закопаться. Но нужно показывать пример.

Встав на одно колено, Попов пытается в цейсовский бинокль рассмотреть расположение немцев. Мешает утренний туман. Хоть и с трудом, но линию окопов определить удается.

– За мной! – машет ближайшему отделению и бежит вперед.

Шагов через пятьдесят падает на землю. Рядом опускаются всего несколько человек. Остальные так и не поднялись. Да, не каждый пример заразителен. Бегом назад, снова раздавать пинки. Ценой неимоверных усилий удается продвинуть взвод примерно на сто шагов. До немецких окопов остается еще порядка четырехсот, но уже ясно, что атака захлебнулась и вряд ли возобновится. Огонь сумасшедший, не ослабевает ни на минуту. Слева, где залегли соседние роты, непрерывно взлетает земля, поднятая тяжелыми снарядами. Перед взводом Попова оглушительно рвутся обычные гранаты, падая с противным визгом и не причиняя особого вреда. Но потери в роте все же есть.

– Ваше благородие!.. Вахрамеева в живот… Чижало ранен… Прикажите вынести!.. – слышится по цепи.

Недалеко из-за кучи камней вскакивает какой-то гренадер и, выронив из рук винтовку, бежит назад.

– Стой! Куда?! – кричит ему Попов, но тот вдруг спотыкается, падает и остается лежать в неестественной позе. То ли настигла пуля, то ли раньше ее схлопотал и понесся в агонии.

Рядом, в пяти шагах, другой гренадер, вжимаясь в бугорок, сворачивает цигарку. Над головой с шумом проносится снаряд. Гренадер падает ничком, рассыпая махорку. Слышно, как орет:

– Господи, спаси! Господи, помилуй! Сохрани и защити!

Снаряд, обдав тугим воздухом, разрывается далеко позади с оглушительным треском. Солдат, чуть приподняв голову, отпускает в его адрес трехэтажную брань. Снова достает кисет и варганит самокрутку. Новый снаряд, и все повторяется в точности. Попов невольно хохочет, понимая, что смех у него скорее нервный…

Снова дождь, да еще со снегом. А головы не поднять. Немецкая артиллерия не прекращает обстрел. Не ослабевает и ружейный огонь. И так до самого вечера. Сырость все больше дает о себе знать, пробирая до костей. Попова опять колотит. Он съеживается, сидя на корточках за небольшим бугром, и уже не обращает никакого внимания на взрывы и визжание пуль. Не до того.

Вдруг справа застрекотали пулеметы. Посмотрев назад, поручик заметил отступающих гренадеров. Их довольно много, и отбежать успели прилично. Это по ним вели такой интенсивный огонь.

– Ваше благородие, приказано отходить! – передали по цепи.

Стрельба усилилась. Попов испугался, что враг начнет преследование и первым, на кого нарвется, будет его взвод. Медлить нельзя!

– Отходим по одному! – приказал, опасаясь приковать к себе внимание германцев.

Первые трое послушались, добросовестно выполнив команду. Остальные же, растеряв последние капли выдержки, одновременно повскакивали с мест и бросились бежать очертя голову.

– Проклятье! – Попов поднялся последним.

Шагнул и… повалился на землю. Он совершенно не чувствовал ног.

«Ранили!» – была первая пугающая мысль. Уже представлял с отчаянием, как немцы, выйдя из окопов, забирают его, беспомощного, в плен…

Но нет. Чувствительность быстро возвращалась. Беглый осмотр показал, что ноги целы. Они попросту затекли, пока сидел на корточках. Может, и к лучшему, что упал, а то пулеметы затарахтели еще сильнее. Немцы все же открыли беглый, сосредоточенный огонь.

Собрать все силы, подняться – и рывком вперед…

Сам не заметил, как развил бешеную скорость. Бежал на пределе возможностей, а то и за пределом. Догнал своих. Все вместе, с разбега, не останавливаясь, по колено в воде перешли болотистую речку Ганчу, считавшуюся непроходимой вброд. Преследуемые огнем немецкой артиллерии, отмахали еще около двух верст и лишь потом остановились, тяжело и надсадно дыша. Пока переводили дух, Попов отчаянно боролся с гадливыми чувствами. Ему казалось, что немцев нипочем не победить, война будет идти бесконечно долго, а сегодняшний позор ничем не смоешь, разве только застрелишься или погибнешь смертью героя. Но вскоре выяснилось, что не так уж все и плохо. Германцы не стали преследовать отступающие роты кавказцев. Остальные батальоны стояли на своих местах, продолжая вести бой, во многом благодаря полному отсутствию связи.

Что было делать в этой обстановке?

Собрались, привели себя в порядок и двинули обратно…

Позже в руки Сергеевского, коль скоро ему поручили заниматься разведкой, попали бумаги, снятые с одного убитого в тех местах германца. Там было неоконченное письмо жене, в котором звучало признание:

«Дорогая Луиза. Мы никогда не увидимся. Из этой войны нет возврата. В этих проклятых лесах русские показали свои волчьи зубы. Мы думали сначала, что это японцы. А потом оказалось, это были кавказские черкесы. Я остался цел. Но это случай. Меня убьют, если не сегодня, то на днях…»

«Истину глаголил», – подумал тогда Борис.

3-й Сибирский корпус вел тяжелые бои у Ольшанки, где противник занял сильную позицию. Немцы, используя возможность охвата, с ожесточением атаковали боковой авангард корпуса в районе местечка Рачки и деревни Курьянки. Им частично удалось обойти с флангов полки 8-й Сибирской дивизии, но те сражались настолько самоотверженно, что немцы так и не смогли загнать русских в котел. Стойкость сибиряков Сергеевский по достоинству оценил уже в октябре, посетив места, где шли те бои. Он видел двенадцать русских гаубиц на позиции, подорванных, очевидно, их же расчетами. Огромную площадку в лесу со множеством следов крови, разбросанными кусками окровавленной ваты, бинтов, обрывками немецкой униформы. Вероятно, здесь располагался германский лазарет. На выходе из леса в сторону Рачков, у развалин сгоревшей деревни, наткнулся на холм, сплошь покрытый убитыми, как и поле между этим холмом и лесной опушкой. Все пространство на полверсты было усеяно трупами. Русские и германцы лежали где в паре шагов один от другого, где впритык, а где и друг на друге.

Сибирякам пришла на помощь конница генерала Гурко, позволив отступить за реку и там сдерживать упорные наскоки немецких частей. Боковой авангард в точности выполнил свою задачу по обеспечению левого фланга корпуса, занятого наступлением на Ольшанку.

Напряжение сил достигло той крайней точки, дойдя до которой командиры корпусов уже намеревались прекратить изнуряющие атаки, отступить и закрепиться на выгодных рубежах. На счастье, в один прекрасный день в расположение 2-й Финляндской бригады въехал на автомобиле германский штабной офицер, лейтенант фон Лямпе. При нем помимо всевозможных напитков с закусками, которыми он пытался угостить русских офицеров, и целых тюков дорогого дамского белья с богатыми манто, собранными, по словам лейтенанта, им в Сувалках на подарок своей невесте, оказался приказ для сводного корпуса генерала фон Моргена – одной из частей, что действовала против сибиряков. Там говорилось:

«…Ввиду крайней важности удержания Сувалок…остановить во что бы то ни стало наступление русских от Августова… Иначе все погибло».

К приказу была приложена схема наступления на юг семи немецких колонн, брошенных на прикрытие общего отхода германцев. Этот документ убедил корпусных командиров продолжать наступление.

В конце концов, противник повсюду был сломлен и откатился на запад.

Глава 10. Визит Государя

В один из дней начала октября, около восьми утра, к Осовцу со стороны Белостока подскочил небольшой конный отряд. Стоявшие в карауле солдаты подивились небывалой внешности всадников, доселе ими невиданной. По одежде вылитые черкесы, а на морду обычные русские мужики. Да и лаются по-нашему:

– Чего рты раззявили? Где старший?

Вызвали дежурного унтер-офицера.

– Доложи по команде, – сказал ему «черкес», который выделялся среди прочих белой папахой и такой же буркой, скрывающей погоны, из-за чего звания не разобрать, но похоже, он тут старший. – Его Величество Государь император едет в Осовец.

– Когда? – опешил унтер.

– Уже подъезжает, олух ты царя небесного! Докладывай скорее.

Сделав крюк, отряд взял в галоп и быстро скрылся в обратном направлении.

Унтер с растерянным лицом стоял и смотрел им вслед. Потом сорвался с места и кинулся к телефону.

Поднявший трубку офицер, в отличие от несведущего нижнего чина, бывал в Петербурге и там имел счастье лицезреть и царя, и его свиту. Потребовав описать всадников, сразу смекнул, что шутками здесь и не пахнет. Судя по всему, солдаты встретили Его Императорского Величества конвой. То есть… Сюда едет сам Государь!

Через несколько минут из крепости выбежал запыхавшийся комендант. Как раз подъезжала колонна военных автомобилей. В головном Шульман разглядел царя с генералом Сухомлиновым. Подскочил, когда они выходили. Взяв под козырек, взволнованно доложил:

– Ваше Императорское Величество, вверенная мне крепость Осовец занимается согласно боевому расписанию…

– Полно вам, Карл Александрович, – прервал его Николай, по-простому протягивая руку. – Ведите нас уже в крепость. Посмотрим, как пострадали вы от германцев.

– Пожалуйте, пожалуйте, – засуетился комендант, не зная, с какой стороны пристроиться к Государю. В итоге занял место справа и чуть позади, исподтишка показав кулак часовым, и без того вытянувшимся в струнку. – Прошу, Ваше Императорское Величество… Крепость в моем лице рада приветствовать Ваше Величество…

По дороге, немного придя в себя, Шульман заговорил более связно:

– Счастье-то какое, что вы здесь. Неделю тому к нам в санитарном поезде изволила прибыть-с Ея Императорское Высочество Великая Княгиня Виктория Федоровна. Раненых обошла, также осмотрела повреждения. Всех обворожила своей ласкою да словом простым. Панихиду с ней отслужили-с по убиенным, провели парад. «Спасибо» сказала. Мы здравицу провозгласили-с. А пасмурно было, и вдруг, можете себе представить, солнышко выглянуло и засияло так ярко-ярко. У гарнизона полнейший восторг. А теперь и вы нас посетили-с. Вот радости-то…

За разговором, обходя многочисленные воронки, приблизились к развалинам какого-то здания, полностью разрушенного. Лишь печные трубы стоймя торчат, и небольшой кусок стены уцелел.

– Что здесь было? – кивнул император.

– Один из лазаретных флигелей, – пояснил комендант, тут же поспешив успокоить: – Никто не пострадал, хоть раненых лежало преизрядно, а снаряд разорвался прямо в палате. Сестры милосердия успели всех вывести, пока пожар не разгорелся. Истинное чудо.

– А там? – Николай показал на дом, с виду вроде бы целый, но в его стене зияла огромная пробоина.

– Помещение воздухоплавательной роты. На момент попадания в нем никого не было. Еще побаивались, что временные блиндажи разбомбят, но разнесло лишь один, и то пустой.

– Вам сказочно везет, господин комендант, – резюмировал Сухомлинов. – Не иначе сам Господь хранит Осовец.

Николай улыбнулся, весело сказав:

– Знать не напрасно я подарил в свое время крепостной церкви образ святого Николая Чудотворца. Кстати, храм уцелел?

– Цел, Ваше Императорское Величество, несмотря на попадание снаряда. Посмотрите?

– Непременно, Карл Александрович. Идемте.

Церковь в честь Покрова Пресвятой Богородицы стояла на краю просторного плаца, на первый взгляд совершенно не поврежденная. И священник был на месте, немного удивленный появлением столь высоких прихожан.

– Куда бомба-то угодила? – уточнил у него Николай.

– В крыше и в стене дыра пробита, – ответил тот спокойно. – Почитай у самого алтаря. Только вот ни единого осколочка внутрь не упало. Все образа целехоньки. Даже стеклянный колпак на Святых Дарах не повредился милостью Божьей.

– Это истинное чудо, Ваше Величество! – воскликнул Сухомлинов.

Император согласно кивнул и снова повернулся к священнику:

– А страшно ли было при бомбардировке, отец?

– Никак нет, Ваше Императорское Величество, – по-военному отрапортовал церковник. – Только скучно мне стало, когда снаряды вблизи ложиться начали, ну я и пошел в храм.

Воспользовавшись тем, что Николай устроил молебен в церкви, Шульман бросился выстраивать на плацу всех, кто был свободен от службы и восстановительных работ. Маловато людей собралось, но чтобы достойно поприветствовать Его Императорское Величество, должно хватить.

Выйдя к солдатам, построенным в жидкие коробки, Николай принял доклад коменданта и поздоровался с гарнизоном. Выслушав ответную здравницу, проникновенно сказал:

– Благодарю вас за достойную боевую службу!

– Ура!!! – троекратно прокатилось по площади.

– Владимир Александрович, – обратился император к Сухомлинову. – Передайте господину коменданту двадцать пять Георгиевских крестов и медалей для вручения достойнейшим от моего имени, – посмотрел на Шульмана: – Вас, Карл Александрович, за доблестную оборону Осовца Высочайше жалую орденом Святого Георгия четвертой степени.

Выпучив глаза, комендант дрожащим от волнения голосом отчеканил положенный ответ. Растерянно слушал, как император еще несколько раз похвалил его и чинов гарнизона за хорошую службу. Словно во сне смотрел на садящихся в автомобиль Николая и Сухомлинова, держа руку под козырьком, а после на отъезд колонны, который сопровождало восторженное громогласное «ура». Даже не скажешь, что и половины личного состава здесь нет. Вон как орут, выкручивая головы по ходу движения императорского мотора. Глаза радостным огнем горят.

И коменданта прошибла слеза…

* * *

Поспешный отход из Восточной Пруссии побил все рекорды скорости, что показала русская армия во время своего наступления. Буторов недоумевал, зачем нужно было сломя голову бросаться на врага, недостаточно подготовившись, не до конца укомплектованными частями, чтобы потом не только бежать с его территории, но и на своей земле пятиться? Ради чего столь умопомрачительные потери, львиная доля которых приходится на ужасную трагедию в Мазурских озерах, где погибла практически вся армия генерала Самсонова? Неужто лишь затем, чтобы первыми влепить пощечину негодяю, а потом долго и нудно терпеть от него тумаки, убегая от преследования?

Как выяснилось, не только. Торопливое, плохо подготовленное наступление имело свою цель, ради которой русское командование пошло на заведомо большие жертвы. И цель эта, в высшей степени благородная, была достигнута. Напуганные быстрым продвижением русских в глубь страны, немцы перебросили некоторые свои части с французского фронта в Восточную Пруссию, что позволило союзникам облегченно вздохнуть, собраться с силами и одержать победу в сражении на Марне.

Но обо всем этом Буторов узнал гораздо позже. После того, как медленно, в густом потоке отступающих войск, часто останавливаясь, отряд подтягивался к Сталюпенену. Проходил через горящий город сквозь густые клубы черного дыма и нестерпимый огненный жар от полыхающих домов с обеих сторон улицы. Тогда на нескольких двуколках загорелся брезент. Бешено бились кони, орали солдаты и санитары, кричали, взывая о помощи, раненые. Если бы не Соллогуб, с револьвером в руке пробивший корпусом своей лошади дорогу, так и сгинули бы, наверно, в пламени пожара.

Долго неслись неведомо куда среди дыма, огня, выстрелов, криков, треска рушившихся крыш и домов, пока не выскочили, наконец, из этого пекла.

А потом шли дальше, на восток, продолжая отмерять все новые и новые версты.

– Да собственно, докуда мы так докатимся? – возмущался Соллогуб. – Не трусость ли это? Неужели покинем Восточную Пруссию безо всякой попытки задержаться?

Ничего не мог ответить ему Николай. Знал только, что немцы буквально наступают на пятки. Кругом горели виллы, сараи, фольварки, стога. Было жутко и тоскливо на душе.

Вскоре вдали, в клубах пыли показался Эйдткунен[59]. Перед ним лежала широкая зеленая равнина, изрезанная тянувшимися в город колоннами отступающих, издали так похожими на извивающихся змей или на ручьи, что прокладывают себе путь к реке. Высоко в небе кружил немецкий аэроплан, сбрасывая вниз пестрые ленты, чем вызывал панику среди солдат, и те бежали, не разбирая дороги.

В город не пошли. Сразу направились к пограничной реке. Миновав ряды проволочных заграждений, подъехали к деревянному мосту. За ним уже Россия. Но мост, как водится, сломан. Вместе с артиллеристами свернувшего за ними парка санитары бросились его чинить. Спустя несколько часов топали по родной земле. «Спасены!» – радостно трепетало сердце. «Слава богу!» – ныла каждая косточка утомленного тела. В душе поселилось удивительное спокойствие. Почему так, если с разных сторон по-прежнему доносилась артиллерийская стрельба? Вряд ли кто-то мог с уверенностью ответить на этот вопрос. Однако все вздохнули с явным облегчением. Только вот куда ехать? Картами России никто ведь не запасся.

Исчезли, словно их и не было, симметрично растущие вдоль дорог деревья и утопающие в зелени фольварки. Вид местности непривычно тусклый, неопрятный, но вместе с тем такой трогательно близкий и родной.

По пыльной дороге, в гуще вооруженных людей, постоянно твердивших о быстром продвижении немцев и не советовавших задерживаться, санитарный отряд в ночь на шестнадцатое сентября выбрался в район расположения главных сил. Измученные, не раз попавшие под обстрел немецкой артиллерии, долго плутавшие в лесах, с трудом находя проводников и голодая, санитары смогли, наконец, отдохнуть в городе Ковно[60].

А уже двадцать восьмого числа 1-я армия перешла в наступление, начав переправу через Неман. Четвертый корпус был направлен к Олите. Переправлялись долго, несмотря на то, что передовые части успели выбить германцев с того берега и шли теперь далеко впереди, преследуя отступающего противника. Пришлось до конца наступления двигаться во второй линии, так и не побывав в бою.

Проходя местами сражений, встречали горы убитых. На одной только что взятой высоте, на изрытом снарядами склоне, в самых причудливых позах лежали вразброс несколько десятков мертвых тел. Русские и немцы. Многие изуродованы. Их подбирала похоронная команда. Усталые солдаты, привычные к своему делу, торопились покончить с работой и в спешке, кое-как закидывали на телеги уже почерневшие трупы. Свозили эти высоко накиданные груды, из которых в разные стороны торчали ноги, руки, головы, трясущиеся при движении, к большой братской могиле, где стоял священник. Тела с искаженными смертью лицами, неумытые и неприбранные, цеплялись друг за друга и за телеги, мешая с ними справляться. Словно протестовали против подобного обращения. Но столь великое число убитых невольно распыляет всякие человеческие чувства к ним. Распыляет настолько, что на долю каждого не остается почти ничего. Здесь уже нет покойников, над которыми вершится таинство погребения, а только мертвечина – безобразно-корявые, никому не нужные, мешающие тела, которые необходимо убрать как можно скорее, соблюдая при этом хоть какие-то рамки приличия.

– Вот оно, chair a canon[61]! – глядя на эту удручающую картину, бурчал Соллогуб, вынудив Николая пуститься в философские рассуждения:

– Это нормальная, неизбежная, естественная подробность войны, над которой не стоит и даже вредно задумываться. Результат современного разрешения международных разногласий, который говорит одновременно и о низком еще уровне развития человечества, и о высоких проявлениях духа отдельных личностей, ибо нет выше доблести, чем умирать «за друга своя»…

Санитары изнывали от безделья. Сутки напролет они только и делали, что ехали и шли; шли и ехали. Еще ели да спали, где ночь застанет. Все дни походили один на другой.

– Скукотища, – зевал Соллогуб на привале, сладко потягиваясь до хруста в суставах. – Ни грохота снарядов тебе, ни свиста пуль. Хоть бы одна шрапнелинка рванула. Так нет же. Тишь да гладь, да божья благодать. Тьфу!

– Не спеши, – резонно заметил ему Буторов. – Еще нахлебаешься этого добра…

Под Сувалками шли тяжелые бои. Далекая канонада была слышна даже здесь. Думали, со дня на день и до второй линии дойдет очередь повоевать. Но у командования, как выяснилось, были свои планы. Ставке потребовалось перебросить подкрепления к Варшаве. Туда и приказано было направить сначала 2-й, а потом и 4-й корпус. Правда, они находились в двух переходах от станции посадки, Олиты. Поэтому перевозка заняла чертовски много времени, вызывая постоянные напоминания и упреки со стороны начальства.

Пятого октября 4-й корпус был включен в состав 2-й армии, но в Варшаву смог прибыть лишь после восьмого числа, почти через неделю после официального переподчинения. Только санитарный отряд Буторова никуда не поехал. Его перевели в 57-ю дивизию, которая до этого состояла при 4-м корпусе, а теперь должна была усилить понесший большие потери 3-й Сибирский корпус.

* * *

Экстренный поезд за считаные минуты домчал Палеолога до Царского Села. На станции его ждал автомобиль. Здесь ехать-то меньше четверти лье.

Пересекли пустую площадь, где перед парком взметнула к небу свои расписные купола небольшая церковь, излюбленное место молитв императрицы. Подкатили к Александровскому дворцу. Морис в полной парадной форме проследовал за церемониймейстером, одетым не менее роскошно – расшитая золотом ливрея так и вспыхивает на нем, вся играя бликами света.

Хоть это и совершенно частный визит, все равно посол иной державы должен придерживаться протокола и выглядеть подобающе, коль скоро его ждет прием у самодержца Российской империи. Сегодня утром Сазонов предупредил:

– Государь примет вас в четыре часа. Официально он ничего не имеет вам заявить, но желает побеседовать с вами с полною свободой и откровенностью.

Миновав гостиную императрицы, пошли по длинному коридору с дверями, ведущими в личные покои государей. Они приоткрыты. В проеме Палеолог мельком увидел небольшую внутреннюю лесенку, по которой взбегала камеристка, придерживая юбку аккуратными пальчиками. В конце коридора последняя гостиная и комната дежурного флигель-адъютанта, князя Мещерского. Здесь ждать не заставляют. Арап в пестрой одежде, несущий дежурство у кабинета его величества, почти тотчас открыл дверь.

Кабинет небольшой. Одно окошко, пара кожаных кресел, диван, покрытый персидским ковром, два стола – письменный с ящичками да поменьше, заваленный картами, – книжный шкаф с портретами да бюстами на полках.

Император идет навстречу, приветствуя радушно и чуть застенчиво. Запинается, как обычно, на первых словах, но потом разговаривается и продолжает гораздо свободнее:

– Прежде всего сядемте и устроимся поудобнее, потому что я задержу вас надолго. Возьмите, пожалуйста, это кресло у стола. Вот папиросы. Турецкие. Я бы не должен их курить. Тем более они подарены моим новым врагом, султаном[62]. Но они превосходны. Да у меня других и нет… Позвольте мне взять карту… И теперь поговорим.

Закурив папиросу и предложив огонь Морису, император задул спичку, аккуратно положив ее в большую хрустальную пепельницу на краю стола.

– За эти три месяца, что я вас не видел, совершились великие события, – перешел он к делу. – Чудесные французские войска и моя дорогая армия дали такие доказательства своей доблести, что победа уже не может ускользнуть от нас. Конечно, я не строю никаких иллюзий относительно тех испытаний и жертв, которых еще потребует война. Но уже сейчас мы имеем право и даже обязаны посоветоваться друг с другом о том, что бы мы стали делать, если бы Австрия и Германия запросили у нас мира. Заметьте, что для Германии действительно было бы очень выгодно вступить в переговоры, пока ее военная сила еще представляет угрозу. Что же касается Австрии, то разве она уже не истощена вконец? Итак, что же мы стали бы делать, если бы Германия и Австрия запросили у нас мира?

Когда-нибудь этот разговор должен был состояться. Так почему не теперь? Мнение правительства Франции на этот счет Морису хорошо известно.

– Вопрос первостепенной важности, – неторопливо начинает он, – это знать, сможем ли мы договариваться о мире и не явится ли необходимым диктовать его нашим врагам. Какова бы ни была наша умеренность, мы, очевидно, должны будем потребовать у центральных империй таких гарантий и таких возмещений, на которые они никогда не согласятся, если только не будут принуждены просить пощады.

– Это и мое убеждение, – с радостью соглашается Николай. – Мы должны будем диктовать мир, и я решил продолжать войну, пока германские державы не будут раздавлены. Но я решительно настаиваю, чтобы условия этого мира были выработаны нами тремя – Францией, Англией и Россией, только нами одними. Следовательно, не нужно конгрессов, не нужно посредничеств. Позже, когда настанет час, мы продиктуем Германии и Австрии нашу волю.

– Какими вы, Ваше Величество, представляете себе общие основания мира?

Минуту подумав, пуская папиросный дым, император ответил:

– Самое главное, что мы должны установить, – это уничтожение германского милитаризма, конец того кошмара, в котором Германия нас держит вот уже больше сорока лет. Нужно отнять у нее всякую возможность реванша. Если мы дадим себя разжалобить, это будет новая война через недолгое время. Что же касается точных условий мира, то я спешу вам сказать, что заранее одобряю все те, которые Франция и Англия сочтут нужным потребовать в их собственных интересах.

Палеологу вспомнился его разговор с графом Коковцовым двумя днями ранее. Бывший председатель Совета и министр финансов, ярый патриот и здравомыслящий человек, чей острый ум сильно импонировал Морису. Он приехал в посольство из своего имения, что находится под Новгородом, сказав буквально следующее:

– Вы знаете, что по характеру я не склонен к оптимизму. Тем не менее у меня хорошее впечатление от войны. Я, право, никогда не думал, что наша борьба с Германией может начаться иначе. Мы потерпели большие неудачи, но наши войска непоколебимы, наше моральное состояние превосходно. Через несколько месяцев мы будем в силах сокрушить нашего ужасного противника… Когда пробьет час мира, мы должны быть жестокими! Да-да, жестокими!.. К тому же мы будем к этому принуждены национальным чувством. Вы не можете себе вообразить, до какой степени наши мужики настроены против немцев.

Морис тогда невольно усмехнулся:

– А вот это интересно… Вы сами это констатировали?

Русский министр, однако, не принял его иронии, продолжая вполне серьезно:

– Не позже чем третьего дня. Это было утром, в день моего отъезда. Гуляя по своему полю, я замечаю старого крестьянина, который давно потерял своего единственного сына и чьи два внука сейчас находятся в действующей армии. Сам, без всякого вопроса с моей стороны, он выражает мне свое опасение, что войну не будут продолжать до конца, не истребят окончательно немецкую породу, не вырвут с корнем из русской почвы сорную немецкую траву. Я поздравляю его с тем, что он с таким патриотизмом принимает опасности, которым подвергаются два его внука, его единственная поддержка. Тогда он отвечает: «Видишь ли, барин, если, к несчастью, мы не истребим германцев, они придут даже сюда. Они будут править всей русской землей. И запрягут нас, тебя и меня, да, тебя тоже, в плуг»… Вот что думают наши крестьяне…

Что ж, нельзя не признать, что рассуждения русского мужика совершенно правильные, по крайней мере, в иносказательном смысле. И царь думает о том же, хоть и не столь радикально.

Посол слегка поклонился Николаю, выказывая признательность:

– Я благодарен Вашему Величеству за это заявление и уверен со своей стороны, что правительство Республики встретит самым сочувственным образом желания императорского правительства.

– Это побуждает меня сообщить вам свою мысль целиком. Но я буду говорить только за себя лично, поскольку не хочу решать таких вопросов, не выслушав совета моих министров и генералов.

Николай поднялся, энергично передвинул свое кресло ближе к Палеологу и разложил на столе карту Европы, прижав ее пепельницей с недавно затушенным окурком. Закурив новую папиросу, пыхнул пару раз, выпустил дым изо рта и продолжил заговорщически пониженным голосом:

– Вот как приблизительно представляю я себе результаты, которых Россия вправе ожидать от войны и без которых мой народ не понял бы смысла тех усилий, что я заставил его приложить. Германия должна будет согласиться на исправление границ Восточной Пруссии. Мой Генеральный штаб хотел бы, чтобы это исправление достигло Вислы. Мне это кажется чрезмерным. Я еще посмотрю. Познань и, быть может, часть Силезии будут необходимы для воссоздания Польши. Галиция и северная часть Буковины позволят России достигнуть своих естественных пределов – Карпат. Дальше Малая Азия… Здесь я должен буду, естественно, заняться армянами. Нельзя, конечно, оставлять их под турецким игом. Должен ли я присоединить Армению? Присоединю, но лишь по особой просьбе армян. Если же нет, устрою для них самостоятельное правительство. Наконец, я должен буду обеспечить моей империи свободный выход через проливы…

Царь прервался, снова глубоко задумавшись и попыхивая папиросой.

– Могу ли я просить Ваше Величество пояснить сей момент? – деликатно уточнил Морис.

– Конечно, мой дорогой посол. – Вторая папироса отправилась в пепельницу. – Мысли мои еще далеко не установились. Ведь вопрос так важен… Существуют все же два вывода, к которым я всегда возвращаюсь. Первый, что турки должны быть изгнаны из Европы. И второй, что Константинополь должен отныне стать нейтральным городом, под международным управлением. Само собой разумеется, что магометане получили бы полную гарантию уважения к их святыням и могилам. Северная Фракия до линии Энос-Мидия была бы присоединена к Болгарии. Остальное, от этой линии до берега моря, исключая окрестности Константинополя, было бы отдано России.

Палеолог, внимательно следивший по карте за ходом мыслей императора, хмыкнул:

– Если я правильно вас понимаю, турки были бы заперты в Малой Азии, как во времена первых османидов, со столицей в Ангоре или в Конии. Босфор, Мраморное море и Дарданеллы составили бы их западную границу.

– Именно так.

– Ваше Величество не удивится, если я еще прерву его, чтобы напомнить, что Франция обладает в Сирии и в Палестине драгоценным наследием исторических воспоминаний, духовных и материальных интересов. Полагаю, что вы согласились бы на мероприятия, которые правительство Республики сочло бы необходимыми для охраны этого наследия.

– Да-да. Конечно.

Торопливое движение рук – и поверх изображения Европы разворачивается карта Балканского полуострова. Растопыренные пальцы Николая замирают в сантиметре от рисунка, и царь с воодушевлением говорит:

– А вот что я думаю о том, какие территориальные изменения желательны на Балканах. Сербия присоединила бы Боснию, Герцеговину, Далмацию и северную часть Албании. Греция получила бы Южную Албанию, кроме Валлоны, которая была бы передана Италии. Болгария, если она будет разумна, получит от Сербии компенсацию в Македонии.

Аккуратно, со всей тщательностью сложив карту, он возвращает ее на прежнее место на письменном столе. Управившись, откидывается в кресле, скрестив руки на груди.

– А что же будет с Австро-Венгрией? – спрашивает мечтательным тоном, воздев глаза к потолку.

Понятно, куда клонит – этот союз просто распадется и, соответственно, перестанет быть угрозой. Хочет услышать признание своих побед из уст французского посланника? Что ж, можно и потешить самолюбие самодержца.

– Если победы ваших войск разовьются по ту сторону Карпат, если Италия и Румыния выступят на сцену, Австро-Венгрия с трудом перенесет те территориальные уступки, на которые будет принужден согласиться император Франц-Иосиф. Австро-венгерский союз потерпит крах, и я думаю, что союзники уже не захотят более работать совместно, по крайней мере, на тех же условиях.

– Я также это думаю… Венгрии, лишенной Трансильвании, было бы трудно удерживать хорватов под своей властью. Чехия потребует по крайней мере автономии. Австрия, таким образом, сведется к старым наследственным владениям, к немецкому Тиролю и к Зальцбургской области.

Царь вдруг нахмурился, замолк ненадолго, будто еще и еще раз прокручивал в голове те мысли, что не давали ему покоя последние несколько дней. Когда его взгляд переключился с внутреннего созерцания на внешнее и бегло скользнул по кабинету, глаза на какое-то мгновение замерли, устремленные за спину собеседника. Палеолог помнил, что там, на стене, висит портрет отца нынешнего императора.

А Николай уже опять внимательно смотрит на посла, продолжая:

– Большие перемены произойдут в особенности в самой Германии. Как я вам сказал, Россия возьмет себе прежние польские земли и часть Восточной Пруссии. Франция возвратит Эльзас-Лотарингию и распространится, быть может, на рейнские провинции. Бельгия должна получить в области Ахена важное приращение своей территории, ведь она это заслужила. Что касается германских колоний, Франция и Англия разделят их между собой по желанию. Я хотел бы, наконец, чтобы Шлезвиг, включая район Кильского канала, был возвращен Дании. А Ганновер? Не следовало бы нам его воссоздать? Поставив маленькое свободное государство между Пруссией и Голландией, мы бы очень укрепили будущий мир. Наше дело будет оправдано перед Богом и перед историей, только если им руководит великая идея, желание обеспечить на очень долгое время мир всего мира.

На последней фразе император выпрямляется, продолжая сидеть в кресле. Голос дрожит. Чувствуется волнение. Царь торжественно-религиозен. Взгляд сияет, словно бы освещенный изнутри особенным блеском. Нет, это не игра и не картинная поза. Полнейшая простота во всем. Николай, похоже, действительно считает, что в этом деле затронуты его совесть и вера.

– Так, значит, – подал голос Палеолог, – это конец Германской империи?

В ответ он слышит уверенный голос царя:

– Германия устроится, как ей угодно, но императорское достоинство не может быть сохранено за домом Гогенцоллернов[63]. Пруссия должна стать снова простым королевством. Не так ли, дорогой мой посол?

– Германская империя в том виде, в каком ее задумали, основали и как ею управляли Гогенцоллерны, столь явно направлена против французского народа, что я, конечно, не буду выступать на ее защиту. Было бы большим облегчением для Франции, если бы силы германского мира не были сосредоточены в руках Пруссии…

За непринужденной беседой время летит незаметно. Пользуясь тем, что император задумался, Палеолог бросил быстрый взгляд на большие напольные часы, приютившиеся у книжного шкафа. С удивлением отметил, что разговаривают они уже больше сорока минут. Что-то вдруг вспомнив, Николай говорит:

– Мы должны думать не только о непосредственных результатах войны; мы должны заботиться также и о завтрашнем дне. Я приписываю большое значение поддержанию нашего союза. Дело, которое мы желаем совершить и которое уже стоило нам стольких усилий, будет прочно и длительно только в том случае, если мы останемся сплоченными. А раз мы сознаем, что работаем для мира всего мира, нужно, чтобы наше дело было прочно.

Его глаза снова горят священным, совершенно мистическим огнем. И опять никакой театральности. В одухотворенном лице, во всей позе императора некая романтическая приподнятость. Он выглядит вполне искренним. Старается скорее скрыть свое волнение, затушеваться, нежели выставлять это все напоказ.

Николай встает. Предложив собеседнику еще папиросу, говорит непринужденно, самым дружеским тоном:

– Ах, дорогой мой посол, у нас будут великие общие воспоминания. Помните ли вы начало войны? Ту тревожную неделю, что предшествовала ей? Чего стоят одни личные телеграммы, которыми обменивались мы с императором Вильгельмом. Ни одного мгновения он не был искренен. В конце концов, сам запутался в своей лжи и коварстве… Так могли бы вы когда-нибудь объяснить себе телеграмму, которую он мне послал через шесть часов после того, как мне было от него передано объявление войны? То, что произошло, на самом деле непонятно. Не знаю, рассказывал ли я вам об этом… Была половина второго ночи на второе августа. Я только что принял вашего английского коллегу, который принес мне телеграмму короля Георга, умолявшего меня сделать все возможное для спасения мира. Я составил с сэром Джорджем Бьюкененом известный вам ответ, заканчивавшийся призывом к вооруженной помощи Англии, поскольку война была уже навязана нам Германией. По отъезду Бьюкенена я отправился в комнату императрицы, уже бывшей в постели, чтобы показать ей телеграмму короля Георга и выпить чашку чая перед тем, как ложиться самому. Я оставался около нее до двух ночи. Затем, чувствуя себя очень усталым, я захотел принять ванну. Только что я собрался войти в воду, как мой камердинер постучался в дверь, говоря, что должен передать мне телеграмму: «Очень спешная телеграмма, очень спешная… Телеграмма от его величества императора Вильгельма». Я читаю и перечитываю телеграмму, повторяю ее себе вслух и ничего не могу в ней понять. Вильгельм думает, что от меня еще зависит возможность избежать войны?.. Он заклинает меня не позволять моим войскам переходить границу… Уж не сошел ли я с ума? Разве министр Двора, мой старый Фредерике, не принес мне меньше шести часов тому назад объявление войны, которое германский посол только что передал Сазонову? Я вернулся в комнату императрицы и прочел ей телеграмму Вильгельма. Она захотела прочесть ее сама, чтобы удостовериться. И тотчас сказала мне: «Ты, конечно, не будешь на нее отвечать?» Боже, конечно же, нет… Эта невероятная, безумная телеграмма имела целью, без сомнения, меня поколебать, сбить с толку, увлечь на какой-нибудь смешной и бесчестный шаг. Случилось как раз напротив. Выходя из комнаты императрицы, я почувствовал, что между мной и Вильгельмом все кончено и навсегда. Я крепко спал… Когда проснулся в обычное время, я почувствовал огромное облегчение. Ответственность моя перед Богом и перед моим народом была по-прежнему велика. Но я знал, что мне нужно делать.

– Я, ваше величество, объясняю себе несколько иначе телеграмму императора Вильгельма, – позволил заметить Морис.

– А посмотрим ваше объяснение, – с готовностью весело согласился Николай.

– Император Вильгельм не очень храбр, не так ли?

– О нет!

– Это комедиант и хвастун. Он никогда не смеет довести до конца своих жестов. Он часто напоминал мне актера из мелодрамы, который, играя роль убийцы, вдруг бы увидел, что его оружие заряжено и что свою жертву он и в самом деле убьет. Сколько раз мы видели, как он пугался собственной пантомимы. Рискнув на свою знаменитую манифестацию в Танжере в девятьсот пятом году, он вдруг остановился на середине разыгрываемой сцены[64]. Поэтому я смею предположить, что как только он отправил свое объявление войны, его охватил страх. Он представил себе реально все ужасные последствия своего поступка и захотел сбросить на вас всю ответственность за него. Может быть даже, он уцепился за нелепую надежду, что его телеграмма вызовет какое-то событие – неожиданное, непонятное, чудесное, – которое вновь позволит ему избежать последствий своего преступления.

– Да, ваше объяснение довольно хорошо согласуется с характером Вильгельма.

Часы у стены бьют шесть раз, притягивая к себе взгляды обоих собеседников.

– О, как поздно, – разочарованно тянет император. – Боюсь, я вас утомил. Но я был счастлив, имея возможность свободно высказаться перед вами.

Они встают и направляются к дверям.

– Как проходят бои в Польше? – напоследок интересуется Палеолог.

– Это большое сражение. Большое и крайне ожесточенное. Германцы делают бешеные усилия, чтобы прорваться через наш фронт. Это им не удастся. Они не смогут долго удержаться на своих позициях. Таким образом, я надеюсь, что в скором времени мы вновь перейдем в наступление.

– Генерал Лагиш мне писал недавно, что Великий Князь Николай Николаевич по-прежнему ставит себе единственной задачей поход на Берлин.

– Да, я еще не знаю, где мы сможем пробить себе дорогу. Будет ли это между Карпатами и Одером, или между Бреславлем и Познанью, или на север от Познани? Это весьма зависит от боев, завязавшихся теперь вокруг Лодзи и в районе Кракова. Но Берлин – конечно, наша единственная цель… И с вашей стороны борьба имеет не менее ожесточенный характер. Яростная битва на Изере[65] склоняется в вашу пользу. Ваши моряки покрыли себя славой. Это большая неудача для немцев, почти столь же важная, как поражение на Марне… Ну, прощайте, мой дорогой посол! Повторяю, я был счастлив так свободно переговорить с вами…

Глава 11. Бои на границе

Середина октября ознаменовалась относительным затишьем на Северо-Западном фронте.

Штаб 22-го армейского корпуса перебрался в Ольшанку. Его работа понемногу налаживалась, хотя до совершенства было еще довольно-таки далеко. Генерал Огородников практически самоустранился от всяческой работы, избегая даже появляться в поле зрения командира. Земцов с Ивановым с головой ушли в работу. Вечно пропадали в помещении связи, прячась за нагромождением телефонных аппаратов и катушек с проводами. Похоже, там и жили. Прочие службы, вроде артиллерийской, комендантской, инженеров, медиков и так далее, и без того постоянно располагались отдельно. Вся оперативная и разведывательная работа легла на плечи Бориса и еще пяти строевых офицеров. Бринкен часто навещал их, давая всякие распоряжения – всегда напрямую, в обход начальника штаба.

Отношения с командиром корпуса у Сергеевского хоть и улучшились, но полного контакта и взаимопонимания по-прежнему не было. Препятствовал совершенно противоположный начальственному взгляд на тактику ведения боевых действий. К тому же сюда примешивался упрямый формализм Бориса, его приверженность установленной субординации. Плевать он хотел на взаимные претензии генералов, не считая себя вправе игнорировать Огородникова, своего непосредственного начальника. Что до Бринкена, тот вообще не желал иметь с Огородниковым никаких дел, хотя вслух этого и не говорил.

Впрочем, недостаток взаимопонимания с руководством ни в коей мере не мешал Борису заниматься своими прямыми обязанностями. Основным из них был опрос пленных, который давал много ценной информации для разведки. Их приводили в штаб довольно большими группами, так что работы хватало.

Солдаты самых разных родов войск, все они были на удивление откровенны, давая совершенно точные и правдивые показания, нисколько не пытаясь лукавить. Поначалу это сильно удивляло Бориса, но впоследствии он разгадал, похоже, самый большой военный секрет Германии. Просто-напросто каждый опрошенный им пленный безумно гордился тем, что владеет кое-какой информацией и может с точностью доложить ее «господину капитану». Не раз и не два слышал Сергеевский от немцев: «Германский солдат знает все, что должен знать солдат» или «германский солдат не может лгать офицеру». И неважно, из какой армии этот офицер, пусть даже русский. Вот и выкладывали плененные враги все, что могли рассказать. Причем безо всякого принуждения. Да здравствует принципиальная добросовестность германцев!

Правда, иной раз она граничила с простодушной наивностью.

– Нет ли у вас жалоб? – как-то спросил Борис одного пленного. – Никто не обижал?

Вполне обычный вопрос, который задавался каждому в конце допроса.

– Есть жалоба! Обидел меня один офицер, – неожиданно заявил немец, заставив Сергеевского удивленно вскинуть брови. – Когда шел призыв из резерва, он оскорбил меня. Обошелся грубо. Обозвал в моем собственном доме…

– Постойте. Так это было на германской территории?

– Так точно, господин капитан. Прошу вас возбудить это дело…

Пообещав, что непременно разберется, Борис приказал стрелку-конвоиру забрать пленного и привести следующего. Пока ждал в одиночестве, зашел казак, вольноопределяющийся из конвоя командира корпуса. Поздоровался, попросив разрешения присутствовать при допросе. Несмотря на свой огромный рост и слегка неотесанный вид, этот казак был довольно хорошо образован. Окончил университет в Германии, прекрасно владея немецким. Сергеевский, не видя совершенно никаких причин для отказа, разрешил ему остаться.

Очередной пленный оказался довольно пожилым и на редкость неразвитым немецким батраком, тоже из резерва. Даже грамотой не владел, как, впрочем, и какой-либо ценной информацией. Поэтому ничего толкового не рассказал, зато по наивности своей вдруг добродушно заявил:

– Слава богу, что в плен меня взяли пехотинцы, не казаки.

– Почему же «слава богу»? – спросил Борис, весело глянув на казака, который все это время молча стоял рядом.

– Господин офицер шутит? – искренне удивился солдат. – Ведь попадись я казакам, уже не смог бы разговаривать с господином офицером. Они бы сразу меня съели!

От прежней веселости не осталось и следа. Сергеевский не на шутку разозлился на этого простофилю. Не сдержавшись, крикнул:

– Что за вздор ты несешь!

Нет, сегодня ему определенно везет на ненормальных. Но второй подряд – это уж слишком. Попробовал доказать пленнику его дремучесть:

– Ты ведь даже не знаешь, как отличить казака от неказака.

Но тот неожиданно парировал:

– О нет, уж этому я обучен. У казаков здесь красная полоса, – и провел пальцем по наружной стороне своей штанины.

Вольноопределяющийся вдруг поставил ногу на свободный табурет, громко бухнув сапогом, и откинул шинель.

– Смотри сюда! Видишь? – грозно выкрикнул по-немецки, показывая свой лампас.

У пленного глаза полезли на лоб. Он побелел, сжался и затрясся всем телом. Пытаясь что-то сказать, беззвучно двигал челюстью, шлепал губами, но так и не смог произнести ни слова. Лицо выражало полное отчаяние.

Казак медленно приблизился, несколько раз обошел германца, рассматривая бледную, дрожащую фигуру чересчур мстительным, плотоядным взглядом. Потом повернулся к Борису, встал смирно и на немецком же четко произнес:

– Ваше высокоблагородие! Нам он вряд ли сгодится. Стар и худощав. Хорошего жаркого не выйдет.

Подхватив игру, Сергеевский закричал тоже по-немецки:

– Не рассуждать! Мы на войне. Бери, что дают! Повозражай здесь еще!

Пленный буквально подпрыгнул от ужаса. Голос у него все-таки прорезался, и бедолага завопил:

– Что же я сделал дурного? Господин офицер, сжальтесь! У меня трое детей!

– Веди его к коменданту, он мне больше не нужен, – перешел Борис на русский, обращаясь к стрелку-конвоиру. Тот стал выталкивать пленного за дверь.

– Простите, ваше высокоблагородие, теперь и я вижу… Если его вот так и вот так обрубить, выйдет еще недурной кусок! – продолжал издеваться казак, для пущей наглядности сопровождая свои слова жестами.

Жестокая шутка? Возможно… Слишком уж взбесила Бориса только что услышанная клевета. Хотя бы так отплатил он за то гнусное вранье, которое враг внушал своим солдатам и распространял среди населения.

Последним в этот день Сергеевский допросил немца, которого специально оставил «на закуску». Его почти у самой границы захватили разведчики 1-й бригады, ходившие за Распуду. Там они наткнулись на германский отряд человек в тридцать, пробиравшийся к русским позициям, расположенным севернее местечка Рачки. Завязался бой. Почти всех немцев перебили, захватив только двух уцелевших солдат и русско-подданного поляка из крестьян, жителя приграничной деревни. Последний был у немцев проводником. За это ему грозила смертная казнь, и Бринкен приказал предать крестьянина корпусному суду по обвинению в измене.

Но в виновности старика засомневались – и военный следователь, который опрашивал его, и председатель суда генерал Дон[66], обратившийся к Борису с просьбой постараться допросом пленных установить истину. Крестьянин уверял, что германцы взяли его в проводники силой, а он умышленно навел их на засаду. Видел, когда незадолго до этого проходил неподалеку, как русские разведчики обустраивались на опушке леса. И стрелки подтверждали, что проводник вел германцев как-то странно, по открытой местности, зорко всматриваясь в лесок, точно ждал, когда начнется пальба. При первом же выстреле он бросился на землю, почему и уцелел.

Не мог этот почтенный старик быть предателем, считал Сергеевский. За все время пребывания в районе боевых действий нигде не видел он враждебности со стороны поляков и не слышал ни об одном случае измены с их стороны. И простые люди, и интеллигенция, наоборот, выражали только горячую симпатию. Население, оказывая всяческую помощь русским, кляло немцев на чем свет стоит.

Пленный был в звании унтер-офицера. Вполне себе образованный купец из Гамбурга. Этакий высокий здоровяк тридцати восьми лет от роду, с холеным лицом и приличными манерами. Борис даже почувствовал к нему некую симпатию, пока общался.

Делая вид, что перешел от официального допроса к частной беседе, Сергеевский демонстративно почистил перо, положил его на чернильницу и отодвинул от себя бумаги. Намеренно избрав укоризненный тон, произнес:

– И как же могло случиться, что такой здоровый и сильный германский унтер-офицер вдруг взял, да и сдался неприятелю?

Германец вздрогнул, недовольно повел плечом. Помолчав, ответил хмуро:

– Да, конечно, я сдался. Поднял руки… Но при каких обстоятельствах! Прошу господина капитана разрешить мне доложить подробно, тогда он увидит, что я не так уж и сильно виноват!

– Рассказывай, – позволил Борис, мысленно себе аплодируя.

Пленник откашлялся и продолжил:

– Мы шли один за другим за этим предателем поляком. Впереди фельдфебель, потом я, потом мой большой друг, с которым в Гамбурге мы с детства росли вместе, потом остальные. Мы никак не ожидали, что здесь будут русские. А поляк, наверное, знал. Он вывел нас туда прямо на убой. Сразу из леса начался сильный огонь. Фельдфебель приказал залечь и, ведя стрельбу, наступать на лес, но тут же был убит. Я заменил его. Мы стали переползать вперед. Но многих уже или убило, или ранило. Пришлось остановиться. Уцелевшие отстреливались. Я выпустил все патроны, кроме одного. Последнее время стрелял только я. Когда перестал стрелять, русские вышли из леса. Показывая знаками, чтобы мы бросили оружие, стали приближаться со всех сторон. Я хотел застрелиться. Зарядил ружье последним патроном, вскочил и приложился виском к дулу. Но в этот момент услышал сзади: «Вильгельм, не бросай меня!» Кричал мой друг. Я обернулся и увидел, что он лежит на земле тяжело раненный, а к нему подходят двое русских. Я начал кричать. Махал им, умоляя пощадить моего друга. Подойдя к нему, русские стали перевязывать его раненую голову. Тогда я бросил ружье и поднял руки. Ко мне подошел русский солдат. Маленький такой, мне по плечо. Говоря что-то по-своему, он похлопал меня дружески, вынул из своего мешка кусок хлеба и протянул мне… Я заплакал, господин капитан, хотя, кажется, никогда в жизни не проронил ни слезинки. А теперь вот все думаю, зачем столько жестокостей? Зачем нам рассказывали о русских столько злого? Зачем мы убиваем друг друга?!

С тяжелым осадком в душе Сергеевский велел увести немца. «Сколько лучших, честнейших, добрейших людей с обеих сторон погибло на войне ужасной смертью, – думал он. – И сколько еще погибнет. А всякая погань останется, окопавшись в тылах, сбежав с фронта или вовсе на него не попав под различными предлогами…»

Германский унтер сделал свое дело. И слава Господу, что война для него уже закончилась. Того польского крестьянина впоследствии оправдали, а командир корпуса, сменив гнев на милость, приказал наградить его Георгиевской медалью.

С двадцать третьего октября на фронте 22-го корпуса от селения Распуды до леса, что у деревни Зайончково, вновь завязались бои. Немцы активно наседали на 3-ю Финляндскую стрелковую бригаду, изрядно кромсая все четыре ее полка. Но те упорно сопротивлялись, продолжая оставаться на своих местах: 9-й полк – от переправы у господского двора Мазуры до стыка с 10-м, по-прежнему державшимся впереди Зайончкова; дальше на восток, вдоль извилистой опушки леса, окопался 12-й полк; 11-й был в резерве, но и его порядком потрепали, поскольку он то и дело вступал в бой там, где приходилось тяжелее всего.

Вправо, за лес, фронтом на северо-запад тянулись позиции 2-го Кавказского корпуса. Левее, за Распудой, уступом назад шел фронт 1-й Финляндской стрелковой бригады.

После двух дней боев противник все же вынудил 3-ю бригаду попятиться версты на две левым флангом и центром. Лес и переправа у Мазуры, а также деревни Рабалин и Зайончково перешли в руки немцев. Но пробиться дальше им не удалось. Все отчаянные попытки вражеской пехоты еще хоть немного потеснить русские части непременно разбивались об их упорное сопротивление. Тогда в дело вступила вражеская артиллерия, начав ожесточенную бомбардировку. Два дня подряд, с рассвета до наступления темноты, на фронте стоял страшенный грохот.

Корпус ничем не мог помочь своей бригаде. Резервов у него не было. Генерал Бринкен просил помощи отовсюду, правдами и неправдами выбивая подкрепления. Вроде и добился, и войска уже были в пути, но уж очень далеко. Их подход ожидался только на третьи сутки.

Минул всего лишь день, когда начальник 3-й бригады связался по телефону с Бринкеном и доложил, что положение у него критическое:

– …Полки едва держатся, на три четверти уже растаяв. С управлением бригадой нам не справиться. Что я, что капитан Колесников крайне утомлены. А старшего адъютанта Генштаба в бригаде нет.

Генерал многозначительно посмотрел на Сергеевского, сидевшего здесь же, в аппаратной. Они всю ночь напролет проработали вдвоем. Уже светало, и Борис тешил себя надеждой отправиться спать. Но, судя по взгляду Бринкена…

– Борис Николаевич, вы знаете местность и бригаду, – не замедлил тот подтвердить его догадку. – Положение корпуса крайне тяжелое. Если 3-я бригада сдаст, то 1-я будет почти отрезана за Распудой. А это приведет к неизбежному прорыву фронта всей 10-й армии. Новых войск в направлении на Августов не будет еще больше двух суток… Прошу вас, не откажите поехать в бригаду на дни этих боев.

Отказать? Да ни за что! Подумаешь, не спал. Ему не впервой…

Через полчаса Сергеевский в сопровождении своего неотлучного драгуна Семенова мчался верхом через хорошо знакомый лес навстречу снова начавшейся канонаде…

3-ю бригаду он действительно знал очень даже неплохо. Теперь знал – после того, как Бринкен в начале октября, когда бригада еще находилась в Августовских лесах, приказал отправиться туда и вступить во временное исполнение должности начальника штаба. После того как пропал полковник Уляновский, а капитана Верховского ранило, там не осталось ни одного генштабиста.

В тот раз Борис тоже отправился верхом вместе с Семеновым и казаком, присланным из штаба бригады. Ехали уже по темноте, все время лесом. Луна, хоть и не особо яркая, давала достаточно света, чтобы разглядеть проселочную дорогу, которая уводила на север, оставляя обрывы с буераками чуть правее. Где-то за ними находилась Гаврихруда, у которой вчера вела бой 4-я стрелковая бригада.

– Иди мы днем, увидели бы кучу мертвяков, – подал голос казак, средних лет бородач с поблескивающей в ухе толстенной серьгой. – Страсть сколь здесь людишек накрошено!..

Лес постепенно становился гуще. Залитый лунным светом, он выглядел таинственно и зловеще. Лошади шли уже не дорогой, а какой-то узкой, пешей тропой, едва различимой под ветвями огромных деревьев, застивших луну. Кое-где между стволами серели трупы. Борису, жизнь которого протекала большей частью в культурных условиях Петербурга, стало не по себе. Он то и дело передергивал плечами, надеясь, что этого никто в полумраке не различит…

Казак привел их к неказистому строению у полотна железной дороги. Оказалось, это будка сторожа, в которой и ночует штаб 3-й бригады.

Все спали мертвым сном. Лишь часовой на входе бодрствовал, да и то, казалось, вот-вот свалится. Оставив лошадей на попечении Семенова, Борис на пару с казаком нашли среди спящих и растолкали капитана Пунагина, строевого адъютанта, который после Верховского исполнял обязанности начальника штаба.

Перед ними предстал крайне утомленный, ничего со сна не соображающий человек с бледным, изможденным лицом. С трудом удалось добиться, чтобы он уяснил, наконец, кто такой капитан Сергеевский и для чего, собственно, сюда прибыл.

– Я привез приказ командира корпуса на завтра, – это заставило Пунагина окончательно проснуться.

Вместе они разбудили генерала Стельницкого. С трудом приподняв голову, старик слабым голосом попросил:

– Уж разберитесь без меня, пожалуй… Сами, все сами… Примите штаб и составьте приказ бригады на завтрашний день.

И уронил голову. Казалось, мгновенно уснул, но вдруг забормотал снова:

– Вы не подумайте… Я очень рад, что вы приехали, но, уж простите, все равно мне сейчас ничего не понять… Делайте, что должно…

Теперь Стельницкий точно спал – засопел размеренно. Да, не зря он выпросил в штабе корпуса генштабиста. Подобно ему спят лишь после множества пережитых кошмаров…

Пунагин подвел Бориса к столу, на котором расчистил угол, поставив туда закопченную керосиновую лампу с наполовину отбитым стеклом.

– Я, с вашего позволения, прилягу, – сказал адъютант, пошатываясь и потирая слипающиеся глаза. – Не могу больше, да и не понимаю в этом ничего. Никогда не занимался ничем таким…

Он удалился, оставив Сергеевского наедине с коптящей лампой.

«Мое первое самостоятельное и серьезное дело на театре военных действий. Вот ты какое!» – с усмешкой подумал Борис, озираясь по сторонам. Одинокая, темная сторожка. Только стол в круге света. Вокруг храпят совершенно незнакомые люди, даже не подозревающие, что здесь находится офицер Генштаба, который назначен их начальником. А ведь Сергеевский и сам на грани. Прошлую ночь ни минуты не удалось поспать. Перед внутренним взором все время всплывают валяющиеся в лесу мертвые тела, будоража и без того расстроенное сознание. Еще и нелепости службы последнего месяца не на шутку подорвали веру в свои силы и умения. Жалкое, беспомощное чувство…

И все же, хочет он того или нет, может или обессилел, а должен, просто-таки обязан составить приказ бригаде. Приказ на марш целым четырем полкам и артиллерийскому дивизиону, которых до этого знать не знал, а только слышал, что есть такие. Марш лесами, где уже прошли жестокие, кровопролитные бои, унесшие многие жизни, и неизвестно, какие новые напасти еще поджидают.

Борис постарался взять себя в руки, представив, что решает обычную тактическую задачку. Вспоминая учебу в академии, за три с лишним года уже порядком подзабытую, стал по двухверстной карте составлять приказ: «Итак, о противнике ничего не известно. Свои силы и расположение примерно знаю. Требуется осуществить дебуширование из леса и овладение приграничной полосой. Разведки нет, связи с соседями нет. Обстановка совершенно не ясна…»

План марша получился чертовски сложным. Три колонны, общий авангард, боковой авангард. Выравнивание на большом привале. По выходе из лесов поворот почти на девяносто градусов с перестроением из трех колонн в две.

Пока составлял приказ, клевал носом, поминутно засыпая и вздрагивая, как только лоб касался столешницы. Но вот указаны последние пункты, расставлены все точки над «i». Перечитал. Вроде все логично и вполне понятно. Взяв лампу, отправился будить генерала. Тот сел, сгреб поданные листки. На каждом, не глядя, поставил подпись и вновь завалился на боковую. Читать писанину Бориса не стал, сказав лишь:

– Уж увольте. Я целиком и полностью доверяю вашей компетентности…

Теперь к Пунагину. Его пришлось изрядно потрясти, пока не проснулся. Потом долго ему объяснял, подсовывая написанные под копирку экземпляры приказа, что их надо разослать. Понял, наконец. Пошел разыскивать среди спящих каких-то стрелков для связи. Пока он это делал, Сергеевский в изнеможении прилег на узенькую скамейку возле окна и не заметил, как уснул.

Разбудили его, когда уже светало. Сунули в руки кружку с горячим, похожим на чай напитком и кусок наполовину засохшего хлеба. Позаботились, в общем, чтобы с голоду не помер. А уже в шесть утра он трясся в седле под осенним дождем, по раскисшей лесной дороге, в компании генерала Стельницкого, небольшой группы офицеров и взвода казаков. Штабисты выглядели неважно. Измученные, небритые, чумазые. Но все предельно собраны. Серьезные лица. Никто не шутит, не смеется. Видно, что многое пережили. Общаются просто, почти дружески – хоть между собой, хоть с Борисом, хоть с генералом. На дисциплине, однако, это никак не сказывается. Среди этих суровых и одновременно простых людей Сергеевский чувствовал себя вполне свободно. Ему нравилась фронтовая атмосфера, царивший здесь боевой дух и те непередаваемые ощущения чего-то нового, еще непознанного. «Вот оно, серое, будничное настоящее, – думал Борис. – То, что характеризует фронт и отличает его от больших штабов и тыла, опасное дело от воображаемых, будто бы важных, крикливых светских канцелярий».

Противника впереди долго не было, пока ближе к вечеру не подошли к Бакаларжевской переправе на реке Распуды. Авангард сообщил, что вступил в бой у Малиновки. О соседях справа и слева сведения не поступали.

Штаб заночевал в ближайшей деревне, а утром вспыхнули бои по всему фронту 2-го Кавказского и 22-го корпусов. В полосе действия 3-й бригады немцы обороняли Малиновку, а за рекою, около Мазуры, находились их тяжелые батареи, которые фланговым огнем парализовали русское наступление.

Бой шел без явного успеха. 9-й полк развернулся впереди Рабалина, 10-й занял деревню Зайончково, а 11-й двигался между ними.

Около полудня стали подходить подкрепления. Прибыл 22-й мортирный артдивизион. Желательно было выдвинуть его к Рабалину. Не теряя времени на поиск укрытых подступов, Борис взялся провести дивизион открыто, через пологий хребет. Перевалили его галопом, на всем скаку, предварительно развернув во фронт, и тут же, в глубокой лощине за хребтом, снялись с передков. Немцы заметить не успели. А когда началась артиллерийская стрельба…

Мортиры с той и с этой стороны завязали дуэль. Германцы, пытаясь накрыть русские орудия, стали забрасывать их позицию «чемоданами». Били очередями. Снаряды летели со страшным воем, вколачиваясь в дрожащую, словно в предсмертных конвульсиях, землю. Рвались в неимоверном грохоте, черных столбах дыма и вырванного грунта, подлетающих, казалось, к самому небу. Зрелище не для слабонервных. На психику давит будь здоров, хлеще свиста пуль или хлопков шрапнелей. Борис, впервые попавший под обстрел «чемоданов», испытал первобытный, нечеловеческий ужас. Безотчетная паника, страх – не перед смертью даже, а перед полным уничтожением – погнали прочь от нарастающего воя. Потеряв самообладание и последние капли здравого рассудка, он, подхваченный животным страхом, бежал сломя голову. Куда – и сам не знает. Слышал только этот приближающийся рев, который владел всем его естеством. Лишь когда впереди грохнуло и выросли огромные кусты разрывов, понял, что бежит именно в ту сторону, куда упали снаряды…

К вечеру стали подходить части 2-й бригады. А с утра финляндцы всем фронтом пошли в решительное наступление. Потери от артиллерийского огня были большими, но стрелки взяли хороший темп и энергично продвигались к Малиновке. На холм перед ней вдруг открыто выехали четыре германских орудия. Это заметил капитан Колонтаевский, только что со своей батареей переменивший позицию. Он как раз вскарабкался на дерево, которое облюбовал под наблюдательный пункт. Освободив одну руку, поднял бинокль. Увидел, что немцы уже развернулись, и быстро скомандовал:

– Шестьдесят! Трубка шестьдесят! Батарею… Правое!..

Батарея только-только закончила построение параллельного веера. Солдаты суетились у орудий, спеша выполнить команды. А капитан поторапливал:

– Пять патронов, беглый… огонь!

Первый же залп точно накрыл немцев. Нулевая вилка[67] – завидная удача для артиллериста. Вражеская батарея погибла, не успев ни разу выстрелить. К вечеру через нее прошли стрелковые цепи, захватив окраину Малиновки. После боя Сергеевскому довелось побывать на уничтоженной батарее. На пути к ней повсюду лежали трупы стрелков, целые и разорванные попаданиями «чемоданов». Немецкие орудия стояли заряженными, хотя затворы на двух из них были еще открыты. Вся положенная прислуга, по пять человек на орудие, лежала мертвая на лафетах или рядом, на земле. Сзади, в тридцати шагах, валялись убитые лошади в шестерочных упряжках и ездовые. Лишь одна раненая лошадь уныло стояла среди своих погибших собратьев, как единственный признак жизни на умершей батарее. Все деревянные части орудий были буквально изрешечены шрапнелью. В спицах колес Борис насчитал по тридцать-сорок пробоин. Было понятно, что батарея умерла практически мгновенно. Немудрено, коль скоро на нее за считаные секунды обрушился целый ливень из десятка тысяч пуль[68]!

Вскоре из штаба армии прибыл капитан Колесников, назначенный временным начальником штаба бригады. Функции Бориса на этом были исчерпаны, и он отправился обратно в штаб корпуса. Генерала Стельницкого перевели на пост начальника 58-й пехотной дивизии. Вместо него бригаду возглавил генерал Волкобой, с которым теперь и предстояло работать Сергеевскому.

Штаб 3-й бригады размещался в покосившейся, невзрачной лачуге, стоявшей на отшибе, у южной околицы какой-то небольшой деревушки. Сергеевский и Семенов насилу ее нашли. Кого ни спросят, все отвечают по-разному. То на один дом укажут, то на другой. Но везде их встречало пустое пепелище. В итоге выяснили, что лишь накануне, днем, штабу пришлось дважды переезжать с места на место, поскольку деревянные халупы, которые он занимал, загорались от упавших поблизости снарядов.

Зайдя в дом, Сергеевский огляделся. Тесная комната. Небольшой грязный стол под окном, рядом две грубо сколоченные табуретки. В углу, возле нетопленой печки, ютится крестьянская кровать, на которой лежит генерал. Офицеры штаба удобно разместились на ворохе прелой, дурно пахнущей соломы, брошенной прямо на земляной пол. Все знакомые лица, кроме недавно назначенного генерала.

Волкобой выглядел плохо. Страшно худой, с почерневшим лицом, он медленно поднялся с кровати. Согнулся, словно не мог выпрямить спину, да так и выслушивал рапорт Сергеевского, тяжело дыша и болезненно покашливая. Позже Борису сказали, что генерал страдает астмой. Особого радушия командир бригады не проявил, отделавшись дежурной фразой: «Добро пожаловать», – и снова завалился на кровать.

Зато все остальные офицеры кинулись обнимать Бориса, выказывая трогательную сердечность.

– Наконец-то мне есть кому сдать штаб, – радостно провозгласил Колесников, когда буря жарких приветствий слегка улеглась.

– Нет уж, Григорий Георгиевич, – весело, в тон ему ответил Борис. – Я хоть и старше вас по статусу, однако же вы когда-то приняли у меня этот штаб, вот и тяните дальше свою лямку.

Это ни в коем разе не означало, что капитан Колесников пытается переложить столь тяжкий труд на чужие плечи. Боже упаси! Он храбр и честен, как никто другой. И уже в достаточной мере показал себя инициативным, волевым и непоколебимо стойким человеком. Григорий был одним из достойнейших офицеров Генерального штаба и занимал место, ему вполне подобающее. А предложение принять его полномочия – простая субординация, не более того.

– И кем же вы у нас будете? – спросил Пунагин, любитель точных определений и верный слуга ее величества Канцелярской Аккуратности.

– А будем считать господина Генерального штаба капитана Сергеевского состоящим в распоряжении начальника бригады, – влез бойкий на слово штабс-капитан Захаров, ответственный за связь.

– Вот и сговорились! – Колесников дружески похлопал однокашника по плечу. – Лучше скажите, Борис Николаевич, какие новости в корпусе? Что говорят о подкреплении?

– Утешить мне вас нечем, господа. Еще два дня придется рассчитывать только на свои силы…

С этих пор Сергеевский числился «в распоряжении…», но фактически выполнял работу начальника штаба, чередуясь через день с Колесниковым. Между ними, двумя офицерами одного выпуска академии Генштаба, сложилось полное взаимопонимание.

Первый день Борис недоумевал, зачем Волкобой просил усилить свой штаб? Никаким «переутомлением чинов» здесь и не пахло. Управлять-то, в сущности, нечем. В резерве никого, поскольку 11-й полк всем составом давно введен в боевую линию. Телефонные провода, тянущиеся к полкам, все перебиты до единого. Передвигаться днем на открытом пространстве между Распудой и лесом совершенно невозможно, так что связь восстанавливалась лишь с наступлением темноты. Почему? Да очень просто.

Далеко впереди, у Бакаларжева, высоко в воздухе висит немецкий привязной аэростат. С него русский тыл очень хорошо просматривается. Наблюдатель корректирует огонь многочисленной артиллерии противника. Немудрено, что германцы с такой легкостью и точностью громят занимаемые бригадой окопы, подступы к ним и тыловые команды вплоть до самого шоссе Сувалки-Рачки. Особенно достается деревням и высотам, где стоят русские батареи.

Каждый день сплошной гул канонады, нарушаемый только более резким, бьющим по нервам свистом летящего, казалось бы, прямо в тебя снаряда и грохотом близких разрывов. Можно представить, что творится в полках. Просто-таки ад кромешный. Там почти весь офицерский состав полег. На пополнение, правда, кое-кого присылали, но что это были за кадры! Прапорщики запаса старых сроков службы. Впрочем, прибыл с ними один штаб-офицер, подполковник Казимирский, служивший последнее время воспитателем кадетского корпуса. Не человек, а старая развалина. Грузный, совсем уже не молодой. В придачу ко всему еще и страдающий ревматизмом ног.

– Я, господа, прибыл на фронт исключительно по доброй воле, – заявил он в штабе. – Считаю невозможным сидеть в тылу во время такой войны…

Немного помявшись, подполковник добавил:

– Прошу, однако, назначить меня младшим офицером, так как ни ротой, ни тем более баталионом командовать я не смогу. Много уж годков минуло, как из строя ушел. Посему не имею ни малейшего представления ни о нынешних уставах, ни о службе.

– Понимаю, понимаю, – натужно дыша, просипел Волкобой. – Но просьбу вашу исполнить не имею права. Хоть младших офицеров и не хватает преизрядно, да только и старшие нужны ничуть не меньше. Видите ли, там, в лесу, все очень скверно, – генерал неопределенно махнул рукой за окно, где гремела канонада. – Части полка разбросаны по опушке, связь между ними затруднена. О некоторых ротах и вовсе ничего не известно. Никакой уверенности, что противник не захватил уже некоторые лесные выступы. Командир полка, полковник Меллер, контужен, и хоть остался в строю, но, в сущности, управлять полком не может. Между тем, если неприятель овладеет опушкой, то положение бригады окажется крайне тяжелым, если не сказать катастрофическим. Оборона внутри леса слабыми разрозненными частями невозможна, и немцам не составит особого труда обойти нас по лесу и прижать к Распуде. Поэтому не обессудьте, но вас я попрошу сменить полковника Меллера на его посту…

Ночью Казимирского переправили в 12-й полк. А с утра снова начался бешеный артобстрел, заставивший весь штаб томиться в отвратительном безделье. Ежеминутно слышалось приближение тяжелого снаряда. Все настораживались. Куда упадет? Не в нас ли? Разрыв! Близко, но мимо, слава Господу!.. Кто-то вышел посмотреть. В соседнем дворе занялся пламенем хлев. Через минуту следующий снаряд…

Чтобы скоротать время и отвлечься от гаданий «попадет – не попадет», решили сыграть в «Винт»[69]. Карты нашлись у Пунагина. Легли на солому головами друг к другу и проиграли почти до полудня.

«Игра в карты со смертью», как потом назвал ее Волкобой, прервалась появлением полковника Меллера. Того вел под руку солдат.

Встав посреди комнаты, Меллер заговорил, обращаясь почему-то к печке:

– Ваше превосходительство! Простите, я не вижу, где вы…

– Я перед вами, Константин Александрович. – Генерал подошел и взял его за плечи.

Меллер продолжил усталым, надтреснутым голосом:

– Я не в силах больше командовать. Ничего не вижу. Не могу читать и писать, голова и руки трясутся… Сдал полк Казимирскому… Все равно я лишь обуза для адъютанта.

Он заплакал. Офицеры, а с ними и генерал, подхватили полковника под руки, подвели к столу и усадили на табурет. Подав чашку чая, принялись успокаивать. А тот, не слушая, твердил свое:

– Я не трус, я честный офицер! Но адъютант говорит, что только мешаю. Казимирский все же штаб-офицер. Он видит и слышит. А я… я… я…

Его рука дрожала, не в силах удержать чашку. По воспаленному, красному лицу безудержно бежали слезы.

Пришлось поить с рук, точно ребенка. Еле успокоили.

– Сведи-ка его, братец, в хозяйственную часть, – сказал Волкобой стрелку, который сопровождал Меллера.

Когда того увели, канонада в стороне 12-го полка заметно усилилась. Судя по доносившимся звукам, германцы вели по лесной опушке шквальный огонь. Да что же там происходит?!

Все вышли из дома и с горькой безнадегой смотрели на далекую полосу леса, черневшую примерно в одной версте отсюда. Что-либо разглядеть было невозможно – слишком далеко. Но громкое эхо отчетливо доносило звуки частых разрывов. Нет, в таком огне выжить невозможно…

В другие стороны – на север, к Рабалину, и на запад, к Распуде, – на открытой, всхолмленной местности осеннего, буро-грязного цвета хорошо видны взлетающие к небу столбы черного дыма от разрывающихся снарядов и белые дымные облака шрапнелей. Кое-где по лощинам и за домами спрятаны лошади, среди которых то и дело снуют люди. Это артиллеристы. Их позиции время от времени озаряют редкие вспышки выстрелов. Совсем не тот огонь, что у немцев, но все же…

В штабе офицеры снова собрались на соломе за картами, каждую минуту ожидая, что их может накрыть точным выстрелом. На этот раз играли, пока не начало смеркаться. Тогда и канонада смолкла…

Давным-давно безнадежно мертвое поле, пропаханное вдоль и поперек снарядами, стало понемногу оживать. С передовой линии потянулись раненые. Из тыловых деревень выезжали походные кухни, торопясь под покровом темноты доставить горячую пищу в окопы. Пошли вперед обозы, патронные ящики…

Ближе к ночи подморозило, затянув лужи первым тонким ледком. Но большая лужа, широко разлившаяся перед входом в штабную хибару, застывать не успевала. Посыльные то и дело месили ее сапогами, кроша хрупкий лед. Чертыхались, заходя на порог и обстукивая подошвы на деревянном крыльце. Доклады не радовали. Слишком большие потери. Боевая линия бригады неумолимо тает день ото дня. В полках совсем не осталось резервов. Солдат все меньше, офицеров почти нет. Не только поредевшие роты сводятся, но уже и батальоны. Точно подсчитать уцелевших практически невозможно.

Долго не было никаких известий от 12-го полка. В штабе все беспокоились. Неужели там никто не выжил? Немудрено после такой-то беспощадной бомбардировки.

Но вот из темноты выныривает группа солдат. Впереди два стрелка ведут подполковника Казимирского, еле передвигающего ноги. Полушубок на нем как-то странно задрался и топорщится в разные стороны, словно захотел вдруг стать балетной пачкой, но немного не дотянул, застряв на полпути. В иной ситуации это выглядело бы забавно…

За подполковником шел усталый адъютант. Осунувшееся лицо, перепачканная шинель, заляпанные грязью сапоги.

– Ваше превосходительство, – доложил он генералу, – 12-й Финляндский стрелковый полк в числе двух офицеров и двенадцати нижних чинов прибыл в расположение штаба бригады. Остальные погибли… Лес нами оставлен…

Это весь полк?!

На Сергеевского накатило предчувствие приближающейся катастрофы: «Не удержали лес. Теперь жди оттуда германцев. Еще бы день-два… Погонят они нас. Ох, погонят…»

Казимирскому помогли войти в дом и снять полушубок. Усадили к жарко натопленной на ночь печке.

– В темноте, когда лесом шли, он в яму с водой провалился по пояс, – пояснил адъютант.

Понятно, что мокрый полушубок на морозе тут же заледенел, и ревматизм напомнил о себе нестерпимой болью в ногах.

За чаем, в скорбной тишине, под негромкое потрескивание горящих поленьев слушали все грустную, наполненную трагизмом исповедь адъютанта:

– …Западный выступ леса мы оставили еще четыре дня назад. Там 10-й полк отошел от Зайончкова. Стык с ним стал проходить по каким-то лесным полянам… Ну, по крайней мере, мы так думали. Восточнее, вы помните, большой участок пашни глубоко вдается в лес. Его мы охватывали с трех сторон. Правофланговые роты держали восточный выступ. На нем, в глубине, на опушке рядом с пашней, располагался наш полковой штаб. Немцы бомбили постоянно, с утра до позднего вечера. Сегодня, около полудня, огонь стал особенно сильным. «Чемоданы» всю опушку изрыли, особенно в глубине уступа, на юге. Я думал, там уже и в живых-то никого нет. Но увидел вдруг, бежит кто-то из наших в сторону германцев. Издали не разобрать, но кажется, что подпрапорщик. Бежит, значит, и шашкой машет с повязанным на ней белым платком. За ним из леса целая группа солдат выскочила. И тоже белые платки на штыках подняли. Ну, думаю, последние, кто жив остался, в плен подались. Не выдержали, побежали, гады… Артиллерия у германцев сразу заглохла. Такая тишина вдруг настала. Прямо звон в ушах. И вдруг в тишине этой слышу отчетливо: «Рота! Пли!» И залпы нескольких ружей захлопали. Стреляли с поляны, что у противоположного выступа. А те, кто к немцам подался, бежали по совершенно голому, открытому полю. Никуда не спрятаться… Несколько залпов, и нет их. Полегли все. И снова тишина. Ненадолго. Потом опять загрохотало. Господин подполковник послал одного из наших стрелков кругом леса, узнать, какая рота стреляла и кто из офицеров командовал. Стрелок вернулся и доложил, что там не рота, а люди из разных рот. Офицеров у них нет, а залпами командовал ефрейтор. Германцы били все сильнее. Точно в яблочко попадали, сволочи. Все аэростат их проклятый!.. У нас на позициях ни намека на хоть какие-то признаки жизни… Ну а в сумерки, когда огонь прекратился, мы с господином подполковником весь ближайший участок опушки облазили. Никого, кроме массы убитых, там не нашли. Тогда решили с четырьмя солдатами, что при нас находились, идти сюда, в бригаду. По дороге собрали в лесу еще восьмерых. Они отходили с разных участков. Говорят, что там, откуда идут, живых больше нет. А офицеров уже с утра ни одного не было.

Рассказ адъютанта потрясал. Четырнадцать человек! Все, что осталось от целого полка, не считая еще одного взвода. Но тот находился в тылу, при обозе, и в обороне леса участия не принимал. Ошеломленный Борис, не находя слов утешения, неуверенно проговорил:

– Возможно, разрозненные группы… некоторые стрелки еще бродят по лесу?

Но адъютант уныло замотал головой:

– Нет, господин капитан. С полной ответственностью могу заявить, что значительного ухода людей в тыл не было. 12-й Финляндский полк перестал существовать…

Ночь прошла относительно спокойно, хоть и выдалась бессонной. Вторая подряд.

Ближе к утру Сергеевский, устав бороться со сном, с наслаждением растянулся на соломе, не обращая внимания на ее гнилостный запах, закрыл давно слипающиеся глаза и провалился в небытие…

Разбудил его чей-то спор. Прислушался. Узнал голос капитана Колесникова, который негромко доказывал что-то – похоже, Волкобою, коль скоро тот кричал с раздражением:

– …Полная чушь… Глупость… Это вздор… А я вам говорю, что я не согласен… И чему вас только в академии учили?..

Спор, скорее всего, начался давно, раз Колесников не выдержал и тоже повысил голос:

– Тогда я иду на телефон и докладываю начальнику штаба корпуса, что вы мешаете мне осуществлять распоряжения командира корпуса.

Послышались шаги. Действительно к телефону, за перегородку.

– Да погодите вы! – Волкобой поспешил вернуть капитана, примирительно просипев: – И чего так кипятиться? Ладно, ладно, я согласен. Делайте, как считаете нужным.

К подобным перебранкам Колесникова с генералом, поначалу немало удивившим Бориса, офицеры штаба давно привыкли. Волкобой постоянно спорил, не соглашаясь ни с чем, что предлагал капитан. Колесников убеждал, настаивал. Постепенно и тот и другой переходили на крик. Но в итоге Волкобой позволял Колесникову действовать на свое усмотрение и мгновенно успокаивался. Судя по всему, он таким образом проверял уверенность начальника штаба в своем решении, да и себя в том убеждал.

Чувствуя потребность выйти во двор, Сергеевский с неохотой покинул натопленную комнату. На улице сразу взбодрился, пока шагал по утренней прохладе, похрустывая мерзлой землей и выдыхая пар.

На востоке набирал силу рассвет. Уже виден оставленный сегодня лес, запруженный мертвецами и, вероятнее всего, немецкой пехотой. Перед тем как совсем стемнело, артиллеристы с одного наблюдательного пункта успели заметить большую колонну германцев, которая тянулась от Бакаларжева к лесу. Вот пройдут его насквозь и ударят во фланг и тыл бригады, а то и прямиком по штабу корпуса. Прорвут фронт, как пить дать…

Утро началось привычно, с канонады. Немцы из леса не появлялись. Но в штабе все были уверены, что такой момент обязательно скоро настанет. И ждали его с решительной обреченностью, держа наготове оружие.

Вдруг начали поступать сведения о том, что в ближайшее время подойдут подкрепления. Командир корпуса принял какие-то экстренные меры к их скорейшему прибытию. И, о счастье, они действительно начали прибывать! Первым, еще до полудня, появился батальон одного из полков 2-й Финляндской стрелковой бригады. Его тут же направили в лес на выяснение, не занят ли он противником. Чуть позже со стороны Сувалок подошли два батальона из полков 5-й бригады. Их тоже двинули следом за второй, чтобы занять старые позиции на опушке.

Штаб во главе с Волкобоем смог, наконец, вздохнуть с облегчением. Брешь в обороне закрыта!

На другой день снова приятный сюрприз. Увеличилось число батарей. Пришли и встали на позиции артиллерийские дивизионы 5-й и 2-й бригад. Русские орудия начали чаще огрызаться, что не могло не радовать.

Вечером в разговоре с Колесниковым и генералом, сидя за чаем, Сергеевский недоумевал:

– Никак не возьму в толк, почему немцы упустили такую возможность занять лес?

– Просто прошляпили, – предположил начальник штаба.

– Нет, нет, нет, Григорий Георгиевич, не скажите, – привычно стал возражать Волкобой. – Не таков германец, чтобы тактические преимущества не использовать. Ведь истребил, ирод проклятый, весь наш 12-й полк! Лес пустой. Бери, владей. Атакуй во фланг, заходи в тыл. Но не стал ведь. Помешало что-то, как видно.

– Хм, знать бы еще что…

Так и не разгадав эту страшную тайну, легли спать. Снова здравствуй, вонючая солома и мороз от двери. Даже задремать не успели, когда в дом ввалился какой-то стрелок, зычным голосом гаркнув:

– Начальник бригады здеся?

– Я начальник бригады. – Волкобой приподнялся на кровати.

– Да как же енто возможно, ваше превосходительство! Пошто пять ден не даете пышчи? Да разве ж есть возможность так терпеть? – грубо, безо всякого намека на субординацию проворчал вошедший.

– Ты кто таков? – Генерал в недоумении сел.

– Так што стрелок шестой роты.

– Какого полка?

– Двенадцатого Финляндского. Ротный сказывает, што больше ен позицию держать не станет, ежели вы жрать не дадите!

– Какой ротный?

– Да наш, шестой роты, штабс-капитан Иванов.

Кто был в штабе, все поднялись. По спине Бориса пробежал холодок. Свят, свят, свят! Неужто мертвецы начинают являться?

– Да где же твоя рота? – продолжал допытываться Волкобой.

– А где ж ей быть, как не на позиции? Тама, на краю леса. Уж восемь ден лежим!..

Подумать только! Еще шесть дней назад, когда вся бригада отошла от Зайончково, эта рота приказа отступать не получила. До сих пор каким-то чудом она обороняет свой участок на самом переднем выступе леса. Стрелок рассказал, что убиты все младшие офицеры. В роте осталось двадцать семь человек. Ротный командир, штабс-капитан Иванов, получил тяжелую контузию. Ему в живот ударило днищем разорвавшегося снаряда. Патроны кончаются. Боеприпасы не подвозят, еду тоже. Люди абсолютно ничего не ели пять дней…

Мать честная! Так вот почему германцы в лес не вошли! Горстка русских солдат спасла целую армию, казалось бы, от неминуемой катастрофы.

Гораздо позже Сергеевский будет опрашивать взятого в плен германского капитана фон Лауэнбурга. Этот капитан как раз начальствовал штабом немецкой дивизии под Зайончково. Борис поинтересуется, отчего же германцы не заняли тогда лес. Капитан ответит, что у них в штабе возобладало мнение, будто русские применили военную хитрость. Выступ леса, значит, удерживают, а с более дальних позиций ушли. Ждут, мол, когда противник втянется, и тогда ударят с трех сторон.

Выходит, геройское упорство одной изрядно потрепанной роты исполнило задачу всего полегшего там полка. Спасибо им… И тому ефрейтору, который приказал расстрелять своих же малодушных сослуживцев, бегущих сдаваться в плен. Ведь если бы не его твердая решимость до конца исполнить свой долг, наверняка бы противнику все стало известно и тот поступил бы совсем иначе. А так… Что ни говори, а боялись германцы лесного штыкового боя, уже не раз убедившего их в превосходстве русского штыка.

Глава 12. Вперед, на Пруссию!

В эти дни, когда сырой, ненастный октябрь с его первыми, робкими морозцами сдавал свои позиции холодному ноябрю, на запад столь же неумолимо, как накатывающая зима, продвигался 3-й Сибирский корпус. В его составе шла и второочередная 57-я пехотная дивизия. Не дали ей оправиться после тяжелых Августовских боев. Многие солдаты навечно остались в этих лесах, где полег почти весь кадровый офицерский состав полков. Но результат того стоил. Взяты Сувалки, которые больше месяца удерживал неприятель. Его удалось выдворить за пределы Польши – обратно, в Восточную Пруссию. Было захвачено порядка трех тысяч пленных и около двадцати орудий.

Казалось бы, нужна передышка. Пусть короткая, чтобы хоть в себя прийти, а там и дальше наступать можно. Вроде так и сделали. Отправили дивизию в тыл своим ходом. Недалеко, но все же. И людей на пополнение прислали. Только вот не дождались, когда полки полностью укомплектуются. Сдернули с места через неделю, и снова в бой. А командиров-то где брать? Их не так уж и много прибыло. На все роты поголовно не хватит. Вот и в 226-м Землянском полку недокомплект. Взводами уж давно унтер-офицеры командуют, а то и целыми ротами. В 13-й, к примеру, взводными сплошь молодые унтеры состоят, вроде Мишки Кульнева.

– Иди-ка ты, – ворчал Кузьма Самгрилов, ежась на дне окопа в обнимку с винтовкой. Глубоко надвинутая папаха и сырая шинель нисколько не спасали от пробирающего ночного холода. – Только вчерась нацепил третью лычку, а ужо командир. Теперь и Мишкой-то не назовешь. «Михайло Яковлевич» величать заставит, не инакше.

Потирая озябшие ладони, он поднес их ко рту и выдохнул на скрюченные пальцы густой пар. Настоящий Змей Горыныч, только пламени не хватает.

– А тебе что, завидно? – с безразличием бросил сидевший рядом Иван Костычев, продолжая тщательно заматывать тряпкой казенник своей винтовки, не посчитав нужным отрываться от столь важного занятия. – Не боись, Козьма. Война еще не скоро закончится. Придет и твое время. Накомандуешься.

– Хошь сказать, я жду не дождусь, когда Кульнева кокнут? – Самгрилов одним резким движением сдвинул папаху на затылок и дико выпучил глаза, хищно сверкнувшие в темноте. – Ты чего мне тут лопочешь, умник? Хошь сказать, я такой, да?..

По-прежнему не глядя в его сторону, Иван отмахнулся:

– Все под богом ходим. Не ровен час и его убить могут. Равно как и тебя, и меня, и Андрейку вон, – показал на третьего солдата, помоложе.

Тот полулежал, сунув кисти в рукава наподобие муфты, а его маленькая, похожая на птичью голова утонула в широком вороте шинели. Сверху ее скрывала примятая, не по размеру большая папаха. Под слабым светом луны казалось, что здесь только пустая шинель, снятая и причудливо свернутая каким-то солдатом. Но вот одежда шевельнулась, выпростав из темных глубин воротника худющее лицо с большим, заостренным носом, сонными глазами, узким, тонкогубым ртом и поросшими густой щетиной скуластыми щеками.

– Снова завелись, – вздохнул щуплый. – Дайте поспать, окаянные. Ночь на дворе.

– На том свете отоспишься, – буркнул Кузьма. – Как можно вообще спать перед боем?

Снова вздохнув, Андрей приподнялся, устраиваясь поудобнее. Глянул на тряпку, что наматывал Костычев. Выпятив острый подбородок, спросил:

– Зачем это? В атаку же скоро. Снова разматывать придется.

– Не придется. До германцев шагов пятьсот, не больше. Пойдем тихо, стрелять не будем. А и стрельнешь, все одно ни по кому в темноте не угодишь. А там – в штыки, да и дело с концом.

Самгрилов подался вперед:

– Ты, Верхов, человек вроде как ученый… Лучше вот что скажи. Когда война ента кончится, а? Скоро али нет? Бегаем, бегаем, иди-ка ты, туда-сюда через границу. То мы за немцем гонимся, то нас взашей выталкивають, то снова мы…

– Для кого и кошки долго родят, – усмехнулся Андрей, но вдруг посерьезнел. – Нет, братцы, не скоро. Чую, надолго это затянется. И много народа русского поляжет, пока германцу по сопатке надаем.

– Вот и я о том же. – Костычев завязал последний узелок и только теперь поднял глаза на товарищей. – Долго еще воевать придется…

В траншее что-то неуловимо изменилось. Будто пустили ток по проводам, и он, совершенно невидимый глазу, растворился в участившемся вдруг биении пульса тысяч солдат, которые изготовились к атаке и вот-вот поднимутся. Пойдут вперед, под свист пуль и грохот снарядов, на штурм немецких укреплений.

– Приготовиться! – слышен приглушенный голос Кульнева.

Нет, не зря все-таки доверили Михаилу Яковлевичу взводом командовать. Он хорошо показал себя и при отступлении с Мазурских озер, и потом, когда пробирались Августовскими лесами. Всегда первым в штыковую шел, увлекая за собой остальных. И этот участок заняли во многом благодаря Кульневу. Они с прапорщиком Радке, каждый взяв полуроту, ворвались в эти окопы с двух сторон. Выбили немцев. Переждали сильнейший артиллерийский обстрел, почти все здесь разрушивший. А затем отбили все контратаки, удержав-таки позицию.

Теперь настало время продвигаться дальше…

– Вперед!

Молча, в полной тишине, солдаты перевалили через бруствер и пошли друг за другом, стараясь не терять из виду соседей.

Теперь весь полк, выйдя из окопов, должен построиться в штурмовые колонны. Впереди 4-й и 3-й батальоны. 13-я рота в своем батальоне головная. Взвод унтер-офицера Кульнева, само собой, на передке. Еще два батальона, 2-й и 1-й, во второй линии. Встали. Ждут…

Русские окопы от немецких отделяет болото с протекающей через него мелкой речушкой. Хоть по ночам и подмерзало, на болоте лед не держался. Особенно коварны «ямы» – такие глубокие колодцы, заполненные водой и потому малозаметные. Хорошо, что еще засветло высланная вперед разведка наметила тропы.

Перед строем расхаживает командир 1-го батальона, Георгиевский кавалер, капитан Андреев. Его назначили начальником всей штурмовой колонны полка. Вот он останавливается, негромко подзывает офицеров. Те, сгрудившись, закрываются шинелями, фонариками себе подсвечивают. Небось на часы глядят…

– На молитву, – раздается команда шепотом. – Шапки долой!

Все молятся. Чинно, не спеша осеняет себя крестным знамением Костычев, поставив ружье на приклад. Рядом часто-часто крестится Кузьма Самгрилов. Лопочет что-то неразборчивое под нос.

– Господи, спаси и сохрани, – шепчет и Андрей, привычным движением прикладывая сомкнутые пальцы ко лбу, животу, правому, а затем и левому плечу. Сколько раз это делал, но сейчас, кажется, действительно всей душой уверовал, что святой крест непременно должен помочь. Губы шевелятся беззвучно, повторяя всплывающие в голове слова: «Во имя Отца и Сына и Святаго Духа, аминь»…

– Шагом марш!

Батальоны приходят в движение. Вчерашние разведчики впереди, дорогу показывают. Все не вслепую ногами по «ямам» шарить.

Темная, холодная ночь. Тусклый огрызок луны в небе, окруженный россыпью звезд. В ноздри бьет запах морозной сырости вперемешку с гнилью. Вокруг тишина. Только мерзлая трава шуршит негромко под подошвами сапог.

– Огня не открывать до самого штыкового удара, – шепчет Кульнев, лишний раз напоминая строжайший приказ.

Все команды подаются только шепотом…

Вдруг впереди бабахнуло. Совсем близко! И пуля полетела куда-то в тыл, пропев жалобно и тонко.

– Эх-ма! Вот те и вся наша скрытность! – плюнул в сердцах Иван.

– Иди-ка ты! – ругнулся в своей манере Самгрилов. – Никак на секрет немецкий нарвались? Видать, у окопов наших лежал…

– Своих предупредил, сволочуга!

Словно спеша подтвердить догадливость Костычева, на немецкой стороне зажглись прожектора. Их лучи забегали между окопами, выхватывая из темноты фигурки русских солдат. Застрекотал пулемет. Бил, слава богу, неточно – пули свистели где-то высоко над головой…

Шаг все быстрее. Рота уже не идет, а бежит. Впереди небольшая лощина. По довольно пологому откосу вниз, к ручью. Вовремя! Немцы будто бы окончательно проснулись, открыв сильный огонь из пулеметов и ружей. К ним добавился раскатистый грохот пушек…

Все это с лихвой досталось второй линии, где шли 1-й и 2-й батальоны. Слышатся крики раненых и предсмертные вопли тех, кто больше никогда не встанет. Над головами сплошной гул слитного жужжания бесконечного множества пуль. Там смерть. Неизбежная. Беспощадная…

Верхов почувствовал колючий страх. Он боялся, что немцы вот-вот возьмут чуть ниже, и все… Пиши пропало…

Спустились к самой речке, протекающей по дну лощины. Здесь пули не достанут, слава богу! По пояс в ледяной воде проходят ее вброд. Тело пронизывает холод. Режет, сковывая движения. От воды тошнотворно воняет навозом и ужасающей гнилью… Сюда немцы чуть ли не каждый божий день скидывали тела русских разведчиков, убитых во время ночных стычек. Несколько таких разлагающихся трупов Андрей заметил у самой речки.

– Ну и запашок… иди-ка ты… – Кузьма, похоже, борется с приступами рвоты.

Да, этот въедливый запах ничем потом не отмоешь.

Стараясь не дышать, весь мокрый, Андрей выбирается на противоположный берег и, ничего не соображая, бежит дальше. Рядом хлюпают водой в сапогах Самгрилов с Костычевым и другие солдаты. Перед ними Кульнев. Обернувшись, машет рукой:

– Вперед, ребята! Не отстаем!

Легко сказать. Потери от ураганного огня несет пока только вторая линия, не успевшая нырнуть в лощину. Но стоит из нее выйти…

Вот, подъем начинается. Ой, что будет!..

Крики, стоны вокруг. Пули, бьющие в людей, в мерзлую землю, взметающие водяные фонтанчики либо просто летящие мимо. Перекрестный огонь пулеметов, расставленных по впалой дуге. Отчетливо слышны встревоженные голоса немцев. Хорошо видно их окопы. Вот они, так близко! Казалось бы, еще рывок, еще усилие…

Но падают, как подрубленные, солдаты, которые только что стояли с тобой в одном строю. Те, кого ты знал поименно, с кем до этой минуты делил хлеб и кров…

Наступление захлебнулось! Вся внезапность пропала втуне. Уцелевшие залегли за невысокими кучами удобрений, приготовленных рачительными хозяевами для своих полей. Окапываться в стылой земле бесполезно. Низко летящие пули заставляют вжиматься в холодный грунт. Совершенно невозможно поднять голову.

За одной смерзшейся кучей оказались вместе Кульнев, Самгрилов, Костычев и Верхов. У соседней залегли офицеры, одним из которых был капитан Андреев. Кузьма дернул взводного за рукав. Перекрикивая шум боя, заорал:

– Где атилерия наша, растудыть твою налево? Почему молчит?

Михаил не ответил. Отвернулся. Но все услышали, как ругается капитан Андреев, сетуя на то, что прервана телефонная связь со штабом. И еще он возмущался:

– …Вся неожиданность атаки псу под хвост!.. Немцы уже с распростертыми объятиями нас встречают… А скоро начнет светать…

Из чего Иван громко заключил:

– Кажись, нам хана, мужики…

Немного погодя Андрееву, похоже, удалось-таки связаться с командованием, коль скоро снова разразился бранью:

– Да чтоб вас! За две ноги да об оглоблю!.. Уже полчаса, как приказали прекратить атаку. Все! Возвращаемся в окопы.

Первое, что почувствовал Андрей, услышав об отступлении, была досада. Покоробили неудача и плохая организация ночной вылазки. Но долго переживать по этому поводу не пришлось. Из глубин души поднялся разбуженный эгоист, заставив испытать чисто животную радость. Скорее назад, долой с этого простреливаемого со всех сторон поля! В родную и такую безопасную траншею! Не надо лезть к немцу и колоть его штыком, да еще в ночном полумраке, в котором все кошки серы. Малодушие? Может быть, может быть…

– Врассыпную! – орет Кульнев, повторяя полученный приказ. – Все назад, к своим окопам!

Опять в лощину с вонючей рекой. Купание с трупами в ледяной воде. Только теперь почти не чувствуешь холода. Наоборот, жарко. Немцы вдогонку открыли самый настоящий ураганный огонь, почему-то наиболее эффективный у самой линии русских траншей. Убитые и раненые здесь навалены кучами. Кто-то на бегу подхватывает споткнувшегося товарища, но падает сам. Другие пытаются ползти. Кому-то удается скатиться в окоп, кому-то нет. Иные, ничего не видя, ползут совсем не в ту сторону.

«Скорей бы добежать, – пульсирует у Верхова в голове. – Залечь и открыть огонь. Чтобы не дать прорваться на наших плечах!..»

Наконец-то бруствер! Андрей, не притормаживая, прыгает в траншею. Внизу копошится какой-то солдат. Упав прямо на него, Верхов успевает отскочить в сторону. Как выясняется, зря старался. Его тоже подминают. Народ сыпется в окопы, точно горох. Рядом, увлекая за собой комья земли, съезжают на спинах Самгрилов с Костычевым.

– Ну, Андрейка… Здоров же ты… бегать, – задыхаясь, выдавливает Иван.

Кузьма и вовсе молчит, судорожно хватая воздух широко раскрытым ртом.

– Где Кульнев?.. – едва начав спрашивать, Андрей сам увидел взводного.

Тот последним тяжело перевалил через бруствер и скатился вниз. Солдаты подхватили его на руки.

– Ранен, Михал Яковлевич?

– Нормально все, – устало машет рукой унтер и тут же отдает команду: – Разобраться по отделениям. Наблюдателей на позиции… Доложить потери.

Под начавшуюся деловитую суету заговорила, наконец, русская артиллерия. Завыли над головой снаряды, посылаемые в сторону врага. Затакали родимые пулеметы, вселяя потерянную было уверенность.

Немцы так и не рискнули контратаковать, а ведь к тому времени уже совсем рассвело. В итоге все остались на прежних позициях. С одной стороны, это хорошо – не придется менять прежнюю, ставшую привычной, обстановку. С другой… Подсчет потерь удручал. В отделении, которым командовал ефрейтор Самгрилов, остались только Верхов, Костычев и еще пара солдат, один из которых контужен. Остальные лежат в поле, почти у самых вражьих окопов. Упокой, Господи, их души светлые!

В прочих отделениях та же беда.

Раненых много. Их отправляют в тыл, в полевые госпитали. А те, кому сегодня посчастливилось уцелеть, переобуваются и меняют одежду – по крайней мере, в 3-м и 4-м батальонах, где все промокли до нитки после купания в «трупной» речке. Долго еще от их шинелей будет исходить этот смрад!..

А на русско-германском фронте набирала силу затяжная окопная война.

К середине ноября 10-ю армию растянули по всей линии Северо-Западного фронта, что проходила по Восточной Пруссии от Иоганнисбурга на юге до села Мальвишкен[70] на севере. Ее командующий, генерал Сиверс[71], который сменил на этом посту «не в меру деятельного» генерала Флуга, смог успешно развить начатое своим предшественником наступление. Вплоть до двадцатых чисел он с боями продвигался вперед, мало-помалу тесня арьергарды немцев. Только и те не лыком шиты. Сумели-таки остановить неприятеля на линии Мазурских озер и Ангерапской позиции. Бои здесь развернулись упорнейшие. Некоторые деревни по нескольку раз переходили из рук в руки. Стрельба и бесконечные атаки затягивались до глубокой ночи, когда уже только зарева пожаров освещали заваленные трупами улицы.

Ни в одну из сторон чаша весов не склонялась. Войска начали активно зарываться в землю – там, где встали, где пришлось залечь под смертельным огнем.

В отличие от первого, летнего похода на Пруссию, немецкое население в этот раз дало деру вслед за своими войсками. Пустовали отдельные дома и даже целые деревни. Люди, похоже, собирались второпях и уходили налегке, взяв только самое необходимое. Помимо кучи ценных вещей, во многих квартирах оставались забытые клетки с попугаями либо канарейками, бегали без присмотра собаки да кошки, брошенные своими хозяевами на произвол судьбы. Кое-где попадались накрытые столы с недоеденным обедом, а на кухонных плитах стояли полные кастрюли со свежеприготовленной пищей… Только все окна побиты, мебель переломана. Посуда, статуэтки и прочая фарфоровая мелочь разнесены вдребезги ударами прикладов… Чьих? Нет, не германских. Это русский Ванька постарался. В том числе и Костычев руку приложил…

На каком-то перекрестке, когда уже достаточно углубились в Пруссию, колонна 57-й дивизии проходила мимо одиноко стоящего дома. Дернул же черт Костычева с Верховым зайти в этот дом! Хозяева покинули его в спешке, как и большинство других, что встречались потом. Две прилично обставленные комнаты – мягкая мебель, большие напольные часы, красивые занавески, картины, даже пианино. А на столе раскрытая книга и забытые очки.

Иван присвистнул:

– Мать честная… Это кто же здесь жил-то? Барин, что ль, немецкий?

– Вряд ли, – угрюмо процедил Андрейка. – Обыкновенный крестьянин. Зажиточный только. У них большинство крестьян зажиточные.

– Это как же?.. У мужика, да эдакие вещи?

Недобро усмехнувшись, Верхов сказал с ехидцей:

– Германские крестьяне, Ваня, живут не в пример нам, убогим. Богато живут. Мы с тобой стоим сейчас в доме самого обыкновенного простолюдина.

Костычев был поражен до глубины души. Какое-то время они с Андреем глядели друг на друга, чувствуя подступающую злость. Потом вдруг, не сговариваясь, взяли свои винтовки за стволы и давай крушить прикладами все подряд. Били тщательно, с должным прилежанием, ругая на чем свет стоит «проклятых зажравшихся немцев». Часы, посуда, картины – ничто не уцелело…

Повсюду встречались эти разгромленные, а вовсе не ограбленные, немецкие дома, на которых простой русский мужик вымещал свою злобу. Он, выросший в нищете, не мог подавить в себе раздражения и животной ненависти при виде богатства и благополучия врага. Он привык, что так живет один лишь барин. Этого своего, русского барина он тоже не очень-то любил. Но богатое жилище простого мужика, да еще того «гада немца», из-за которого пришлось бросить дом и топать на войну, вызывало прямо-таки чувство неконтролируемого бешенства. Вот и громили «это непотребство», а то и сжигали.

Как говорится, с глаз долой, из сердца вон…

Заняв Арис, 3-й Сибирский корпус втиснулся в дефиле между озерами Шпирдинг – самым большим в Пруссии – и Левентинер, где был остановлен германцами. Застучали кирки, замелькали лопаты. Саперы усиленно пилили бревна, делая из них заграждения, окутанные колючей проволокой.

Закапывался и 226-й полк.

– Мы ж землянцы, – шутя, философствовал Верхов. – Потому для нас в земле сидеть самое то. Верно я говорю, братцы?

Солдаты согласно кивают, посмеиваясь и сверкая улыбками сквозь дым самокруток, а Кульнев теребит ус и вдруг выдает угрюмо:

– Лишь бы не лежать навечно…

Все сразу замолкают, потупившись. Вот и поднимай им настроение после этого. Кто взводного за язык тянул? С ним вообще последнее время что-то неладное творится. В каждой атаке всегда первый, в самое пекло сломя голову лезет, и хоть бы хны. Никакая пуля его не берет. Заговоренный он, что ли? Отчего тогда все чаще смерть поминает? Предчувствие?..

Фронт, хоть и стабилизовался, еще мало походил на ту линию глубоко эшелонированных оборонительных укреплений, что возвели обе стороны, пока шла окопная война. Полки стояли по деревням, квартиробивачно. Перед этими деревнями, версты за полторы до укреплений противника, рыли окопы, в которых несли дежурство лишь слабые охранения. Причем заставы и полевые караулы выдвигались туда только ночью. Каждый обустраивал себе окоп и окопчик. Что еще остается солдату в глухую ночь? Спать нельзя. Вот и занимали руки работой.

От окопов этих вперед, под самую проволоку неприятеля, выдвигались небольшие секреты. Для сообщения с ними из тыла начали копать упрощенные ходы сообщения. Это поощрялось командованием, поскольку очень уж напоминало внешне ту «постепенную атаку», что предписывалась войскам приказом по армии.

Окопы росли в числе, траншеи удлинялись, превращаясь в разветвленные земляные галереи. Проволока все больше оплетала передовую линию. Укреплялся тыл. Так постепенно и создавалась прочная, капитально оборудованная оборонительная позиция.

А бои, между тем, не затухали. То одна, то другая сторона периодически пытались овладеть укреплениями противника.

Как-то в начале декабря, рано утром, на позиции 226-го полка обрушился сильный артиллерийский огонь. Почти сразу осколком «чемодана», рванувшего в относительной близости, ранило в плечо прапорщика Радке, ротного командира. Его по ходам сообщения унесли в тыл. А тут немецкие цепи пошли. Кому ротой командовать?..

Огляделся Кульнев. Никого уж не осталось выше по чину. Фельдфебеля убило, присыпав землей. Вон, одна рука скрюченная торчит. В иных взводах и унтер-офицеров-то нет. А коли есть, так помалкивают в тряпочку. Не хотят на себя ответственность брать.

– Командуй, Михал Яковлевич, – заметив колебания Кульнева, подбодрил Самгрилов. – Ты первый взводный, тебе сам бог велел…

Густые немецкие цепи все ближе. Идут в несколько линий. Два-три батальона, не меньше.

– Да их там дивизия цельная! – кто-то с лихвой от солдатских щедрот набавил германцам число.

– А у нас пулеметы-то хоть есть? – встревожился Костычев, деловито, между делом, без всякой команды прилаживая винтовку на бруствере и выкладывая патроны.

То же самое делали остальные. Их ли решительный вид подействовал, или та безысходность, что прочно засела в устремленных на Кульнева глазах других унтер-офицеров, но, в конце концов, он прокричал:

– Тринадцатая рота, приготовьсь! Слушай мою команду!

«До первой цепи с тыщу шагов будет», – прикинул расстояние Михаил, продолжая командовать:

– Десять! – указал направление огня, чтобы видеть результаты пристрелки. После паузы совершенно спокойным, твердым голосом произнес громко: – Полурота… пли!

Короткий, выдержанный залп.

В бинокль, позаимствованный у раненого прапорщика, Кульнев тщетно высматривал следы выстрелов. Ни падающего тела, ни рикошета – ровным счетом ничего. Словно пальнули в белый свет.

Немцы подобрались ближе. Отчетливо видны их темные шинели. Второочередная пехота? Бог с ними, размышлять некогда.

Грянул второй залп, теперь с установкой прицела «восемь». Во вражеском строю свалилось несколько человек. Наконец-то! Еще пара залпов для пущей верности, а там…

– Постоянный. Редко. Начинай!

Солдаты, пользуясь тем, что сидят в укрытиях, стреляли с увлечением, даже с азартом. Огонь получился прицельный и плотный.

«Эх, нашу бы артиллерию сюда…» – сокрушался Михаил, надеясь, что вот-вот услышит над головой приятный визг своих снарядов. Но русские орудия молчали, заставляя унтер-офицера недоумевать. Так не должно быть. Нельзя, чтобы артиллеристы не держали связь с пехотой. Где их наблюдатели, когда должны быть здесь, в окопах? Какая прекрасная цель осталась необстрелянной! Отправлять на батарею посыльного было поздно, да и где она встала на позицию, Кульнев не знал.

«Придется-таки отбиваться самим. Тем, что имеем».

Да чего, собственно, об артиллерии говорить, когда и пулеметов-то по-настоящему нет. Имей они хоть что-нибудь из этого арсенала, картина боя выглядела бы совсем иначе.

Справа подошла 12-я рота, стоявшая в прикрытии артиллерии. Солдаты с ходу вливались в цепь, тут же открывая редкий ружейный огонь. Похоже, их только что сменили с позиций. Вот кому известно, где орудия стоят. К тому же и ротный офицер там есть, подпоручик Чоглоков. Пусть командование принимает. Лишь бы живой был…

Михаил почувствовал, как отлегло от сердца, когда заметил Чоглокова, пробирающегося по ходу сообщения. За ним, пригибаясь, шел другой офицер, тоже подпоручик. Молодой парнишка лет двадцати, с простым лицом и редкими, только-только пробивающимися усиками. Кульнев как-то видел его в полку. Кажись, топограф.

– Кто командует ротой? – крикнул Чоглоков, ни к кому конкретно не обращаясь.

Ближайший солдат кивнул в сторону Кульнева. Немцы к тому времени залегли под огнем, не дойдя шагов пятьсот до русских позиций, и принялись окапываться. Можно и дух перевести.

Скатившись в траншею, Михаил направился к офицерам. Подойдя, доложил:

– Командир первого взвода 13-й роты унтер-офицер Кульнев. Вступил в командование ротой ввиду выбытия из строя ротного командира и отсутствия младших офицеров.

– Молодец, Кульнев! – Подпоручик похлопал его по плечу. – Удержал порядок в роте и оборону организовал крепкую. Вот, привел тебе нового командира вместо прапорщика Радке. Знакомься. Подпоручик Котлинский из корпуса военных топографов.

Отдав честь, Михаил с удивлением увидел, как молоденький офицер по-простому протянул руку, представившись совсем уж незамысловато:

– Владимир…

Машинально пожал крепкую, вовсе не барскую ладонь. И тут их накрыло.

Пронзительное «иии-уу» резко прервалось ударом о землю. Сильно тряхнуло. Раздался оглушительный грохот…

Хлестнул тугой, горячий воздух. Кульнев сам не заметил, как распластался на дне траншеи. На него навалилось еще несколько человек.

– Извините, братцы, – услышал откуда-то сверху приглушенный голос нового ротного.

Снова разрыв, за ним другой, и пошло-поехало. Снаряды падали так часто, что земля не переставала дрожать, а взрывы слились в сплошной, продолжительный гул.

– Ничего, ваше благородие, лежите-лежите, – прокричали уже чуть ближе. Кажется, это Верхов. – Нам так спокойнее будет. Осколки, глядишь, не достанут.

Говорит и смехом давится. Что-то слишком развеселился. Нервное, похоже.

– Тебе, Андрейка, с твоей фамилией только сверху и лежать, – почти в самое ухо пробасил ефрейтор Самгрилов.

– Так я б и лежал, задницы вам прикрываючи, если бы их благородие надо мной не смилостивился…

Очередной снаряд разорвался слишком близко. Посыпалась земля. Кульнев почувствовал, как ее комья бьют по вытянутым рукам.

– Иди-ка ты, растудыть твою через коромысло! – ругнулся Кузьма. – Точно бьет, погань. Пехоту свою, гад, поддерживает.

За «чемоданами» захлопали шрапнели. Легче не стало. Огонь все так же подавлял, зато хоть почва под ногами перестала дрожать. В окопах начали шевелиться, приподнимаясь и стряхивая землю. Садились, прижавшись к стене окопа, и, затаив дыхание, ждали конца обстрела. Время от времени кто-нибудь высовывал голову, чтобы не пропустить неприятельскую атаку.

– Где у него наблюдательный пункт, хотелось бы знать. – Верхов, кажется, пришел в себя, перестав идиотски хихикать. – Впереди все ровнехонько, что твой стол… Если только слева, в полуверсте от нас. Бугор там…

– Не смеши, – встрял Михаил. – С той кочки ни рожна не увидишь. А германцы палят настолько точно, будто их наблюдатель с нами в окопе сидит.

– Наша бы артилерия, иди-ка ты, нам так подсобляла. А то все молчком да молчком…

Неожиданно кто-то крикнул:

– Немцы поднялись!

Все вскочили, словно ужаленные, похватали винтовки. Подпоручик прильнул к биноклю. А солдатам что? Они германцев и без биноклей хорошо различают. Затрещали частые выстрелы, несмотря на не перестающие рваться шрапнели. Казалось, что солдатам совершенно наплевать на опасность.

– Отставить! – заорал вдруг новый ротный. – Они отходят… Все вниз! В укрытие!

Оказалось, немцы бежали обратно, к своим окопам. Кульнев быстро сообразил, что нужно помочь командиру. Неплохой, в общем-то, парень этот подпоручик. Видно, что не трус. Головы не теряет. Вон как сноровисто сдергивает солдат с бруствера. В расположении 12-й роты слышен зычный голос Чоглокова, тоже пытавшегося вразумить своих подчиненных.

Схватив первого попавшегося солдата за ноги, Михаил отправил того вниз. Быстро прошелся по всему взводу. Самых ретивых, кто сопротивлялся, успокаивал кулаком. Вроде бы успел… Нет, все же ранило двоих. Вот же черти полосатые! Бинтов-то совсем не осталось.

Ага, санитары уже здесь. Слава Господу!

Кульнев трижды перекрестился, и вражеская артиллерия вдруг разом смокла. Показалось, оглох будто. Настолько неожиданно наступила полнейшая тишина. А всего-то делов – немцы спать пошли, поскольку стемнело…

* * *

Штаб 3-й бригады 22-го армейского корпуса расположился в небольшой деревеньке Куттен. Он занял школу и дом священника. Остальную деревню заполнили саперная рота, прожекторное отделение, казачий конвой и разные санитарные службы.

Собственно, сам штаб размещался всего в четырех комнатах. В одной генерал, в другой, которая одновременно служила столовой, – начальник штаба. Третью, со столами для занятий и койками, оккупировали все остальные офицеры. Четвертая была командной. В ней, в углу, стояли два телефонных аппарата, соединяющие со штабом корпуса и центральной станцией бригады.

Все тыловые эшелоны, артиллерийские и прочие парки, растянулись по грунтовой дороге на Якуновкен и дальше на восток, верст на сорок. В основном лесами, за которыми входили во взаимодействие с тылами корпуса и армии.

Эта дорога, как, впрочем, и все остальные, из-за осенней распутицы и большого движения обозов превратилась в практически непролазное болото. Бывало засыплет ее снегом, да так, что сугробы появляются. И тут же, на другой день, ударит оттепель. Колеса парков то и дело месят раскисший грунт, перемалывая его, взбивая в противную, вязкую слякоть, переходы по которой даются с большими трудностями.

Слава богу, бои почти прекратились. Обе стороны ограничили себя тем, что вели поиски разведчиков по ночам, не забывая подсылать своих. А днем, бывало, вспыхнет артиллерийская перестрелка, или аэропланы с крестами прилетят. Скинут бомбы, а то и просто покружат над позициями, да уберутся восвояси.

Но работы ни в частях, ни в штабе ничуть не убавилось. Надо было обучать пополнение, восстанавливать утраченное имущество, приводить в порядок поврежденное, устранять целую гору недостатков… А отчетность? Ее никто не отменял. Даже наоборот, прибавили. Многое требовалось проверить, свести воедино цифры, составить списки, а потом этот ворох бумаг отослать командованию. За три месяца войны многое в деятельности войск, если не все, требовало кардинальных перемен с учетом уже полученного боевого опыта.

Словом, бездельничать Сергеевскому не приходилось. Вставал он, правда, позже всех, часам к десяти. Но это была единственная привилегия. Работы хватало с избытком, на весь день. Лишь после ужина удавалось посидеть с офицерами штаба за дружеской беседой и стаканом чая. Спать ложились уже затемно. Исключением был генерал. Тот вообще удалялся к себе в комнату, едва покончив с ужином. Даже на чай не оставался.

Когда все засыпали, у Бориса была еще куча неоконченных дел. Львиная доля оперативной и разведывательной работы, накопившейся за день, всегда выпадала именно на это позднее время и длилась обычно часов до двух ночи. Но Борис и не думал роптать. Он любил эти часы. Кругом тихо, спокойно. Только негромкий храп доносится из разных углов мирно спящего штаба. Изредка из-за двери слышно бормотание телефониста, принимающего телефонограмму. Никто не мешает. Сиди себе спокойно над полуночными сводками, составляй описания прошедших боев, набрасывай распоряжения на завтра, вычерчивай свои схемы… Словом, занимайся нудной черновой работой, не отвлекаясь ни на дергания начальства, безмятежно храпящего в своих койках, ни на бурные события светлого дня. Разве что придется иной раз подолгу разговаривать по телефону, вздумай кто позвонить из полков или из штаба корпуса.

Вся компания – это два дежурных солдата-телефониста. Иногда Борис позволял себе вести с ними задушевные беседы, если, конечно, у тех не было работы. Как сейчас, к примеру. Телефонисты очень долго, наперебой, с кем-то говорили. То у одного аппарат зазвонит, то у другого. Только успевай трубки брать. Когда звонки, наконец, иссякли, оба телефониста вышли отдышаться и хлебнуть чаю. Спросив разрешения, подсели к Борису. К тому времени он покончил со своими записями. Ему тоже предложили чай. Согласившись, он отодвинул сложенные папки на край стола. Завязался неторопливый разговор – вполголоса, в абсолютной тишине, при тусклом, завораживающем свете масляной лампы…

– Разрешите вам доложить, ваше высокородие, о чем мы, телефонисты и писаря, теперь часто говорим, – несколько сконфуженно вдруг выдал молодой солдат. Судя по виду, выходец из рабочих. – Какая нынче все же разница против того, что было в мирное время! Ведь как мы относились тогда к господам офицерам, особливо к Генеральному штабу! Да почти все солдаты их ненавидели. Я, к примеру, был социалистом. Идейным. Совершенно искренне верил, что офицеры – дармоеды проклятые. Знай себе веселятся, да и только. А о Генеральном штабе и говорить не стоит, как о нем думали. Теперь только и видим, как ошибались. Посмотришь на офицеров наших и видишь, что у них ведь кроме службы и желания сделать как можно лучше для армии и для всякого, кто в штаб обращается, других и мыслей-то не бывает. А уж вы, ваше высокоблагородие, да капитан Колесников, так мы просто и не понимаем, как это так можно служить! Не ведали мы в мирное время, что такое офицерская служба… Не представляли даже. А то совсем бы иначе относились, и не было бы вражды этой…

Сергеевский скромно потупил взор, делая вид, что увлечен поглощением чая. Задумался. Вот простые слова простого солдата. В этой жестокой бойне, как выяснилось, человек не только черствеет, становясь невосприимчивым к чужой боли. В нем, словно зерна, попавшие в благодатную почву, начинают прорастать высокие духовные ценности. Люди сближаются, безоговорочно веря друг в друга. Злоба если не пропадает, то сглаживается, а любовь к ближнему растет… Это что же – нет худа без добра?

Если даже и так, равноценным подобное соотношение вряд ли назовешь. Плохого, неприятно-отталкивающего на войне куда больше, чем доброго и хорошего.

…Улегся Борис поздно, в обычное для себя время. Слышал, как в соседней комнате кряхтит, кашляет и ворочается с боку на бок Волкобой. Уже засыпая, заметил генерала в полушубке и валенках. Он тихо, со всей предосторожностью пробрался между кроватей с похрапывающими офицерами и вышел во двор.

Этот ритуал повторялся каждую ночь. Поначалу Борис думал, что командира бригады мучает астма, оттого ему и не спится. Но дело было в другом.

Когда офицеры штаба засыпали, генерал заступал на добровольное дежурство. Всю вторую половину ночи ходил взад-вперед около штаба и вслушивался: не раздастся ли где-нибудь ружейный выстрел, шум или крики, не подкрадутся ли в темноте германцы… Но кругом царила полная тишь. Тогда генерал, не доверяя своему слуху, приставал с расспросами к часовому:

– В которой стороне стреляли сейчас?

– Нигде не было слышно, ваше превосходительство, – немедля отвечал тот, уже зная о странностях командира, даже если впервые нес караул у входа в штаб. Солдатское радио работало исправно.

– Врешь, собачья морда. Ты спал!

– Ей-богу не спал, ваше превосходительство.

– Спал, сучий сын! Под суд тебя отдам!..

Этот диалог за ночь мог повторяться несколько раз. Часовые, наверно, минуты считали до утра.

Но вот, наконец, рассветало. Во дворе в накинутом на голое тело полушубке появлялся сотник Богданов, который всегда вставал первым из штаба. В любой мороз он каждое утро обливался на улице холодной водой. И каждое же утро встречал там генерала, приветствуя его словами:

– Доброе утро, ваше превосходительство! Что это вы так рано встали?

– Дышать трудно, астма проклятая! – неизменно говорил Волкобой, после чего преспокойно шел к себе, ложился и спал часов до десяти.

Вроде как сдал пост Богданову. Теперь часовой не в одиночестве, под присмотром. А сотник будет долго ходить около штаба, осматривая коней и беседуя с просыпающимися казаками. За ним, глядишь, и все прочие встанут. Внезапного нападения уже можно не опасаться…

Офицеры прощали генералу эту маленькую слабость, делая вид, что ничего не замечают. Ну подумаешь, паранойя у старика, с кем не бывает? Ночные страхи есть у каждого, только выражаются по-разному. А у Волкобоя вовсе даже не запущенный случай. И похуже бывали. Неуверенность и слабое знание обстановки всему причина.

Но по-настоящему генерала скосило в декабре.

Тогда капитана Колесникова отозвали к штатному месту службы и Борису пришлось вступить во временное исполнение должности начальника штаба бригады. Офицер из штаба корпуса привез письмо. На маленьком синем конверте, запечатанном сургучом, значилось: «Начальнику 3-й бригады. В собственные руки». Сергеевский постучал в комнату генерала, где тот уже укладывался спать, и, передав ему пакет, удалился. Не прошло и пяти минут, как взволнованный Волкобой позвал Бориса к себе…

Генерал сидел на кровати, держа в опущенной руке развернутый, подрагивающий лист, и откровенно плакал.

– Борис Николаевич, – сказал он с придыханием. – Россия погибла!

Сергеевский опешил, не зная как отреагировать. Через силу выдавил:

– Что вы говорите, ваше превосходительство! Разве можно такое говорить своему подчиненному? Успокойтесь! В чем, собственно, дело?

Протянув бумагу, Волкобой отрешенно произнес:

– Читайте сами!

Первое, что бросилось в глаза, был гриф «весьма секретно». Далее из текста следовало, что запас снарядов для легкой и горной артиллерии закончился. Работа артиллерийских заводов России не может удовлетворить даже малой доли потребности армии. Заграничные поставки ожидаются не раньше осени 1915 года. Поэтому всем частям предписано сократить артиллерийский огонь до минимума. То есть в среднем каждая батарея не должна производить более одного выстрела в сутки!

– Один выстрел?! – не дочитав до конца, Борис недоуменно уставился на генерала. – Да у нас в дни боев батареи расходовали по тысяче, а то и больше, снарядов! Это что же, нам теперь вовсе без артиллерии воевать?

Волкобой молчал, сипло, с надрывом дыша и утирая сбегающие по щекам слезы.

Пробежав оставшийся текст, где говорилось еще и о недостатке винтовок, Сергеевский отчетливо понял вдруг, что Россия оказалась перед пропастью, в которую вот-вот готова сорваться. Это ж надо, в разгар такой небывалой, страшной войны остаться почти без оружия. Невероятно и… Ужасно!

Долго молчали, только Волкобой всхлипывал.

– Да, это, без сомнения, скверно. – Борис первым подал голос, потому как надо было что-то говорить. Не совсем уверенно, как хотелось бы, продолжил: – И все же, Петр Миронович, думаю, до гибели России еще довольно далеко… Придется, вероятно, отходить. Возможно, даже проиграем войну, но чтобы Россия погибла, этому не бывать. Многие пытались. Помните? Не будем преувеличивать масштабы…

– Нет, Борис Николаевич, – возразил генерал, упрямо замотав головой. – Вы не понимаете. Не германцы погубят Россию… Он, наш с вами солдат, никогда не простит нам этого. Нас, офицеров, перережут всех, как поросят. Будет такая революция, какой мир еще не видывал!..

Он говорил горячо, быстро, словно спешил высказаться, пока не перебили. Мокрое лицо тряслось. Усы обвисли влажными сосульками. Широко раскрытые глаза ярко блестели, вспыхивая, будто изнутри, каким-то холодным мистическим огнем. С коротким свистом вгоняя в легкие воздух, Волкобой тут же выбрасывал его с режущими слух словами:

– О-о-о, вы не знаете нашего мужика! Да и мыслимо ли перенести этот кошмар! – несколько раз он судорожно ткнул трясущимся пальцем в полученную бумагу. – Мы все погибнем в ужаснейшем бунте… Помяните мое слово – России не будет!..

Не понравились Борису эти слова. Да и кому придется по душе подобное «пророчество»? Решив, что у генерала сдали нервы, постарался его успокоить, как мог. Вроде получилось. Даже в кровать уложил, и Волкобой захрапел почти сразу…

Только с этого времени генерал окончательно перестал верить решительно во все.

Глава 13. Aliis inserviendo consumor

Aliis inserviendo consumor[72]

Никакого общего руководства или наставлений о работе Передовых Отрядов у Главного управления Красного Креста не было. Каждый работал, как мог или как считал нужным. Все зависело от того, какой метод работы изберет начальник отряда. Одни постоянно находились при дивизионном или даже корпусном штабе, разворачиваясь в небольшие госпиталя. Принимали раненых и подолгу за ними ухаживали. Другие предпочитали становиться на линии полковых штабов, а то и вовсе на передовой. Занимались только тем, что делали первую перевязку, после чего сразу вывозили раненых в тыл. Было бы глупо держать их в районе артиллерийского и тем более ружейного огня. Отряды эти, понятное дело, ни во что не разворачивались, готовые в любую минуту быстро сняться и уйти вслед за своими полками.

Отряд Буторова избрал именно такой, второй метод работы, во многом благодаря заверениям офицеров, что близость санитарных команд благотворно влияет на солдат, поддерживая их боевой дух. Они ведут себя гораздо увереннее и в атаку поднимаются не в пример легче. Еще и студенты-медики, эти, без сомнения, храбрые и весьма добросовестные молодые эстонцы и латыши, постоянно высказывались за то, чтобы работать как можно ближе к передовой. Вечно приходилось их сдерживать…

Обычно по приходе на новые позиции, только-только занятые дивизией, Николай выяснял места стоянок полковых штабов и обустраивался примерно на одной с ними линии. Две летучки выдвигал вперед, по одной между каждой парой полков. Если предстоял быстрый отход, ограничивались установкой палаток либо сооружали на скорую руку несколько примитивных шалашей. А при более-менее продолжительном пребывании рыли землянки в каком-нибудь перелеске, не далее пятисот шагов от передовой. Выходили неплохие перевязочные пункты на трех-четырех раненых, с импровизированным столом для сложных перевязок. Крыша из бревен в два, а то и в три ряда. А как иначе? Эти землянки находились уже в районе артиллерийского обстрела. В них не один раз попадали немецкие снаряды, повреждая настил, который, в свою очередь, спасал жизни раненым и медицинскому персоналу.

Добираться туда было небезопасно, зачастую под разрывами немецких шрапнелей. Но Буторов ездил постоянно, с маниакальным упорством, каждый божий день наведываясь к подчиненным. Не очень-то хотелось, чтобы у санитаров появился повод считать, будто бы он всеми силами пытается уберечь себя, не стесняясь, между тем, рисковать их жизнями. Потому и во время боев старался находиться рядом…

Враг отступал. Русские войска снова теснили германцев. Сначала отбросили обратно к Восточной Пруссии, а затем снова перешли границу и погнали дальше, до самых Мазурских озер. А здесь увязли в позиционных боях, зарываясь все глубже в землю. Периоды относительного затишья сменялись ожесточенными перестрелками да яростными атаками с обеих сторон – в основном ради того, чтобы улучшить свое положение. Перед полками 57-й дивизии, при которой работал отряд, лежали изрытые снарядами поля и долины с разбросанными по ним десятками тел русских и немцев. Особенно на «Вильгельмовом пупе» – сравнительно небольшом участке, на котором окопы сильно выдавались вперед по крутой дуге. До линии немецких укреплений здесь было шагов тридцать, не больше. Командование решило занять первую линию обороны немцев, чтобы выровнять позиции, ликвидировав тем самым это легко уязвимое место.

О времени атаки Буторова предупредили заранее, поскольку он и его люди давно снискали доверие. Это позволило подготовиться. Усилили нужную землянку и подтянули как можно ближе двуколки для вывоза раненых. Атака ожидалась под вечер, после захода солнца. Начинала ее рота, занимавшая «Вильгельмов пуп», а по сигналу световой ракеты части справа и слева должны были поддержать атакующих.

Весь медицинский персонал и санитары, назначенные Буторовым для работы в этом бою, собрались задолго до назначенного времени. Ходили, волнуясь, вокруг запряженных двуколок. То лошадей покормят, и без того сытых, то воды поднесут или возьмутся в который уж раз подтягивать подпруги… Словом, не знали, куда себя девать.

– Николай Владимирович, пустите нас в окопы, – принялись уговаривать изнывающие в ожидании студенты-медики.

– Еще чего! – возмутился Буторов. – Категорически запрещаю!

Ишь, чего удумали! Ему только новых потерь среди персонала недостает. И так еле оправился, когда Соллогуб едва не погиб. Сашка тогда ногу сломал, падая вместе с раненой лошадью. Шел обстрел, и Соллогуба на носилках внесли в домик, занимаемый отрядом. Пока помогали другим раненым, снаряд попал в их бревенчатую хибару. Часть старой постройки обвалилась, а уцелевшая быстро занялась огнем.

– Там же Сашка! – испуганно крикнул Николай и, не обращая внимания на близкие разрывы, бросился в дом.

Горела как раз та половина, где лежал Соллогуб. Но самому Сашке ни за что бы не выбраться. Надо было спасать друга.

Стена с дверью завалена. Николай, не раздумывая, прыгнул в окно. В комнате от густого дыма ни черта не видать. Только бушующее пламя вокруг.

Носилки нашел практически на ощупь. Вместе с кинувшимися на подмогу санитарами подняли бесчувственного Сашку и с большим трудом протиснули в окошко. Увезли сразу в тыловой госпиталь…

– Стыдно же в убежище сиднем сидеть, когда раненым, возможно, немедленная помощь требуется, – продолжали уговаривать горячие юношеские головы.

Вынудили-таки согласиться, стервецы. Но и Николай не лыком шит. С ними пошел, решив одних не оставлять. Да и то заставил остановиться на опушке, где начинались ходы сообщения, уводящие в окопы.

Все расселись на траве, тревожно вслушиваясь в тишину и наблюдая закат…

По ураганному огню немецких пулеметов поняли, что атака началась.

Защелкали, засвистели пули. Да так густо, что все, не сговариваясь, кинулись ничком на землю. Отыскивая торчавшие кое-где кочки, царапая животы, отползали за них, прятали головы. Пули свистели непрерывно, ударялись в деревья, рикошетили, выбивали султанчики снега вперемешку с землей. Было жутко до одури. Николай, уткнув лицо в пожухлую траву, присыпанную рыхлым, подтаявшим снегом, не переставал клясть себя за то, что поддался на уговоры: «Господи! Я виноват. Не надо было их слушать. Теперь уж точно без потерь не обойдется!..»

Пролежали так минут двадцать, после чего пальба понемногу стихла. Но вдруг очереди затрещали с новой силой, только свиста пуль уже не было. Кажется, немцы пошли в контратаку, и теперь бьют уже русские пулеметы. Николай перевел дух. Скомандовал:

– Вперед!

Студенты-медики осторожно вползли в ходы сообщения и по ним засеменили в сторону окопов. Через несколько минут закипела работа по выносу раненых.

Буторов почувствовал сильнейшее облегчение, когда убедился, что в этот раз потерь удалось избежать. Несколько подстреленных лошадей и десяток пулевых отверстий в брезенте двуколок не в счет.

А вот наступление провалилось. Подмокшая сигнальная ракета не сработала, из-за чего атакующих никто не поддержал. Но и немцы не смогли ворваться в русские окопы. «Вильгельмов пуп» так и остался неликвидированным.

Трупы здесь валялись долго. Убрать их не позволяло малое расстояние между окопами, которое с обеих сторон прекрасно простреливалось. Ближайших постепенно повытаскивали, а вот чуть дальше осталось лежать в недосягаемости несколько тел. Они разлагались все сильнее, пока не начали так смердеть, что казалось, будто весь воздух вокруг пропитан удушливым трупным ядом. Выдерживать и дальше это неимоверное зловоние уже никто не мог – ни морально, ни физически. Офицеры, отчаявшись, пришли к Буторову:

– Сделайте хоть что-нибудь. Вы же у нас Красный Крест…

А что он мог? Повздыхав, отправился на разговор с начальником дивизии. В то время им был генерал Безрадецкий[73]. Полнеющий, совершенно лысый старик с маленькими, прищуренными глазками, мясистым носом, пышными усами и не менее богатой, такой же седой бородищей. Вылитый Дед Мороз, не будь его борода разделена посередине на два больших клина, спадающих с пухлых щек на грудь.

Объяснив суть проблемы, Буторов заключил:

– Если вы, ваше превосходительство, разрешите попробовать устроить временное перемирие для уборки убитых…

Едва услышав слово «перемирие», Безрадецкий испуганно замахал руками:

– Что вы, что вы! Господь с вами, Николай Владимирович. Что это такое вы мне предлагаете? Просить мира у врага! Подумать только.

– Не мира, Дмитрий Николаевич, а перемирия. И только на период захоронения трупов. Отношения с врагом у нас от этого не изменятся. В конце концов, это и в их интересах тоже. Антисанитария не только нам жизни не дает, но и германцам.

Генерал долго молчал, расхаживая по комнате, и пыхтел, как обычно, когда от него требовалось принять трудное решение. Наконец, произнес:

– Знать ничего не желаю ни о каком перемирии. Моего разрешения на эту авантюру вам не будет. Слышите? Я запрещаю и офицерам, и солдатам принимать какое бы то ни было участие в этой вашей затее.

Замолчав, Безрадецкий какое-то время внимательно смотрел на Николая, словно ждал ответа. Не дождавшись, продолжил, задрав толстый указательный палец:

– Но… если вдруг вы решите проявить собственную инициативу в этом вопросе, посмотрю на все сквозь пальцы. Однако в случае потерь в отряде ответственность ляжет исключительно на вас, и уже ваше дело, как будете распутываться с Красным Крестом.

Половинное разрешение все же лучше, чем окончательный запрет.

На «Вильгельмовом пупе» стали готовиться к задуманному. Вся сложность заключалась в том, что немцы здесь хорошо пристрелялись. Даже мимо бойницы, не пригнувшись, не пройти. А высунуться за бруствер и вовсе было верхом безумия. И пехотинцы, и медики жутко волновались и вели бесконечные разговоры, обсуждая, как вернее организовать эту попытку. Просто поднять белый флаг переговоров и выйти на открытое пространство все посчитали верной гибелью. Сумасшедших испытывать таким сомнительным способом судьбу не нашлось.

Тогда кто-то из пехотных офицеров предложил предупредить немцев, сообщив им о предполагаемом дне и часе. Идея понравилась. Тут же написали записку на немецком, завернули в нее камень и бросили в неприятельские окопы.

Не так-то просто все оказалось. Прежде чем записка попала по назначению, их было написано штук семь. Лишь после ряда неудачных попыток очередное послание, наконец, достигло цели. Ответа ждали долго. Уже и надеяться перестали, но он все же пришел – по той же «воздушной почте». Разворачивали с нетерпением. Согласятся ли?..

Они согласились. Но какова цена такому согласию, которое дано неизвестно кем?

– У нас нет никаких гарантий, что это не ловушка, – горячо доказывал Федотов, младший офицер передовой роты.

– Не делайте поспешных выводов, прапорщик, – возразил ему штабс-капитан по фамилии Кирпичников, командовавший той самой ротой. – Не следует забывать, что и немцы весьма заинтересованы в уборке. У них в окопах, смею вас заверить, амбре ничуть не лучше нашего.

Николай не замедлил поддержать штабс-капитана:

– Верно вы говорите, Сергей Васильевич. Но это во-первых. А во-вторых, должен вам сказать, уже то хорошо, что германцы предупреждены. И теперь, если все же откроют огонь, то не сгоряча, а по заранее обдуманному намерению.

– Ну, вы меня успокоили, – саркастически усмехнулся Кирпичников. – И кто, по-вашему, при таком раскладе рискнет выйти к немцам?

Для себя Буторов давно решил, что раз уж он заварил эту кашу, дав согласие на явную авантюру, то и расхлебывать будет сам. Поэтому, вздохнув, твердо сказал:

– Первым из окопа выскочу я.

Студенты-медики, которые набились в землянку перевязочного пункта до отказа, немедленно зашумели, протестуя:

– Почему вы?.. Если жертвовать, то не начальником же!.. И вообще, вы не владеете немецким…

Последний аргумент, что ни говори, был справедлив.

– Ладно, ладно, согласен, – вроде бы сдался Николай, но тут же ткнул пальцем в Негго, довольно храброго юношу, который, ко всему прочему, прекрасно говорил по-немецки: – Пусть Негго пойдет со мной. Заодно флаг Красного Креста будет держать…

Назначенный день выдался хмурым. Снег таял. Перенасыщенный влагой воздух, казалось, вот-вот разразится дождем. Но и без него было слишком сыро.

Николай в сопровождении Негго и других добровольцев из отряда вошел в ходы сообщения. Кирпичников со своими офицерами встретил их у своей землянки в окопе. От невообразимого смрада сразу закружилась голова. Он был настолько невыносим, что невольно приходилось удивляться, как люди, постоянно находившиеся на этом участке, могли так долго его терпеть.

То здесь, то там редко пощелкивали сухие, одиночные выстрелы. Стреляли с обеих сторон. Волнуясь, Николай вслушивался в эту трескотню, гадая, смолкнет ли она в оговоренное время.

Двенадцать часов… Кажется, тихо. Подождать еще?

Буторов стоял в глубокой траншее, не решаясь вылезать на бруствер.

Негго рядом. Сжимает намертво сцепленными пальцами гладкое древко белого полотнища с крестом цвета крови.

Деликатно кашлянул Кирпичников.

– Николай Владимирович, время, – напомнил тихо и вдруг предложил: – Давайте я досчитаю до трех, и вы полезете на окоп. Раз… – начал сразу, не получив согласия.

Впрочем, Буторов был признателен штабс-капитану. Именно чья-то команда нужна ему сейчас, как чувствительный пинок под зад. Самому начать карабкаться наверх, вполне вероятно, не хватит духу.

– Два…

Вдруг Негго, не дожидаясь окончания счета, поднял флаг высоко над головой и выскочил из окопа. Сердце у Николая ухнуло вниз. Не думая, он буквально запрыгнул на бруствер вслед за студентом. Те несколько минут, в течение которых они стояли вдвоем под флагом Красного Креста, представляя собой прекрасные мишени, показались вечностью. Буторов почувствовал себя совершенно беспомощным, будто враз остался один-одинешенек на пустой, обезлюдевшей Земле, а надменный Космос в этот миг смотрел на него миллионами глаз через прорези ружейных и пулеметных прицелов.

Где-то справа хлопнул выстрел, заставив Николая вздрогнуть. Нет, слишком далеко. Теперь слева стрельба. Это еще дальше… До боли в глазах он упорно всматривался в линию немецких окопов, которые выглядели абсолютно пустыми.

Наконец, там что-то мелькнуло. Появилось несколько голов, но резкий окрик загнал их обратно. Еще мгновение ожидания, наполненного страхом, и тот же громкий голос пролаял что-то по-немецки.

– Просят подтвердить, что с нашей стороны стрельбы не будет, – перевел радостно улыбающийся Негго и сразу прокричал нужный ответ.

Только теперь Буторов понял, что почти не дышит. Показалось, вместе с ним свободно вздохнула и вся траншея за спиной. А в душе Николая поднялась волна радости. Его безумная попытка увенчалась успехом!

Немецкий офицер с револьвером в руке встал во весь рост. Снова послышалась чужая, непонятная речь.

– Говорит, что необходимо провести демаркационную линию, – не замедлил подсказать студент.

Молча кивнув, Николай двинулся вперед. С немцем встретились примерно на середине. Встали во фронт, отдали друг другу честь. Повернулись как по команде – Буторов налево, германский офицер направо – и побрели в разные стороны, протаптывая тропу, должную стать той самой демаркационной линией.

Когда снова сошлись, оговорили условия через того же Негго. С каждой стороны вызвали по четыре человека и приступили к выносу тел. Разлагающиеся мертвецы пахли не приведи господи! Хоть сколько тряпок на лицо намотай, эта страшная вонь проникала сквозь любую материю. Раздражала, высверливая мозг. Потому и работали споро, стараясь поскорее закончить. Уложились в считаные пятнадцать минут.

По завершении уборки Николай вернулся к линии, где стоял давешний офицер. Его люди тоже закончили работу. Было видно, как уносят последнего покойника. Немец достал флягу. Подавая Буторову, сказал: «Битте. Гут кон’як». Тот нюхнул, с удивлением уловив запах действительно хорошего коньяка. Отпил пару глотков, чувствуя приятное тепло на пути к желудку. Крякнул от удовольствия. Самое то после ужасающего трупного амбре, как назвал его Кирпичников. Кажется, у Николая тоже найдется чем отплатить за столь изысканное угощение. Порывшись в карманах шинели, достал плитку шоколада и предложил немцу.

Ну вот, выпили, закусили, пора и честь знать. Еще раз козырнув, они пожали друг другу руки, после чего разошлись, и каждый спрыгнул в свой окоп. Спустя буквально секунду с той и другой стороны вновь застрочили пулеметы, возвещая о том, что недолгое перемирие кончилось.

Не теряя времени, Буторов поспешил с докладом к начальнику дивизии. На душе было удивительно радостно. И вовсе не от выпитого коньяка…

Студенты-медики, несмотря на въедливый, не выветривающийся запах тлена, преследовавший их всю обратную дорогу, были весьма довольны собой. Особенно радовался Негго, этот эстонский юноша, полный оптимизма и личной отваги.

Он проявил себя еще на подступах к Мазурским озерам и после, когда сибиряки заняли Арис, а русские окопы стали проходить по пригороду. Сам город пустовал. Все, кто мог, покинули его в спешке, но кое-где попадались открытые магазины и даже ресторанчики.

Работы в то время у отряда практически не было. Раненых 57-й дивизии сразу размещали по домам в предместьях Ариса. С этим легко справлялись полковые санитары и врачи. Они успели наладить эвакуацию раненых в городские госпитали.

В отряде царила жуткая скука. В придачу ко всему испортилась погода. Дни стояли на редкость унылые, с извечно хмурым небом и часто моросящим дождем. Одно слово – осень.

Персонал располагался в домике на окраине города. Здесь же держали всех лошадей, санитарные двуколки и транспортные повозки. Большая пустошь у дома вместе с этой частью Ариса находились под постоянным обстрелом. Все развлечения сводились к созерцанию разрывов немецких шрапнелей и падения, чаще в пустоши, снарядов среднего калибра, поднимавших столбы земли, черного дыма и камней. Люди прекрасно понимали, что любой следующий снаряд вполне может угодить прямиком в них. Это не на шутку взвинчивало нервы, держа в постоянном напряжении. Никому не хотелось получить вдруг такой малоприятный сюрприз. Буторов прекрасно понимал, что подчиненных нужно чем-то срочным образом отвлечь. Но в его распоряжении не было более действенных методов, чем работа…

Неподалеку, в районе одной деревеньки, что верстах в семи дальше по прифронтовому шоссе, работал при корпусе другой отряд Красного Креста. Его начальник, Тарасов, был знаком Буторову еще со времен учебы в Александровском лицее. Дошел слух, что на том участке немцы особенно активны и что Тарасовский отряд едва справляется с работой. Решили ехать к нему.

Двинулись под вечер со всеми двуколками, взяв направление на видневшееся вдали зарево, как раз где-то в том районе. Чем ближе подходили, тем яснее становилось, что горит сама деревня. В соседней деревушке из нескольких лачуг, освещенной багрово-красными отблесками недалекого пожара, нашли Тарасова. Осунувшийся, с припухлыми веками и темной синевой под глазами, он был несказанно рад нежданно-негаданно пришедшей подмоге, тут же решив использовать дополнительные двуколки для эвакуации раненых в Арис.

– Село широко разбросано, главным образом в длину, – говорил он Буторову, показывая на горящие дома. – Наши позиции приблизительно посередине. Там все так перемешано! Домики то и дело переходят из рук в руки. Сам черт не разберет, где наши, а где немцы…

Когда начали грузить раненых, появился запропастившийся куда-то, взволнованный Негго, запальчиво требуя отменить погрузку.

– Почему отменить? В чем дело? – недовольно нахмурился Буторов.

– Здесь уже безопасно, – задыхаясь, тараторил студент. – Отсюда всегда успеем людей вывезти, а в деревне той все дома ранеными забиты, и ехать никто не решается.

– Да вы же знаете, что там все поперепутывалось. Выбраться практически нет шансов. Да и въехать незамеченными вряд ли получится.

– Туда можно проехать, – продолжал горячо доказывать Негго. – Только что из деревни пришел полковой санитар. Он берется нас провести. Там раненых полно. Солдат и офицеров! Кто их заберет, Николай Владимирович? Говорю вам, проехать можно, только ночью.

В голосе студента звучала мольба, и глаза блеснули в полумраке. Просяще или азартно? Пойди пойми его…

– В деревне от пожара светло как днем, – попробовал спорить Николай.

– Полковой санитар говорит, что немцы устают за день. Ночью они спят и атаковать не будут. Этим нужно воспользоваться. Если мы туда не поедем, никто не поедет. Что же теперь, бросить раненых на произвол судьбы?

Ну, студент… Что ты будешь с ним делать!

– Зовите вашего санитара, – сердито бросил Буторов, уже понимая, какое примет решение.

Санитар, усталый пожилой мужичок, на расспросы отвечал толково, полностью подтвердив слова Негго.

– Именно что ночью, – говорил уверенно, – можно забрать хотя бы часть раненых. Я хорошо знаю расположение деревни. Могу подсобить проводником.

Этот говорливый санитар, кажется, еще не до конца выбился из сил, несмотря на утомленный вид. Во всяком случае, на Буторова он произвел хорошее впечатление, и Николай приказал-таки остановить погрузку. Забрав двадцать свободных двуколок, они двинулись в сторону пожара.

Дальняя часть деревни полыхала особенно ярко. Весь путь освещался багрово-красным пламенем, делая отряд прекрасно видимой мишенью. Оттого и дистанции между двуколками держали большие, а с приближением к селу взяли лошадей под уздцы. В ночной тишине, которую нет-нет да и нарушит раздавшийся вдруг хлесткий одиночный выстрел или короткая пулеметная дробь, отчетливо слышалось негромкое, сонное потрескивание горящего дерева.

У первых же домиков поспешили нырнуть в их спасительную тень. Дальше тянулась длинная вереница домов, отчетливо видимых на фоне временами сильно бушующего пожара. Николай долго всматривался туда, пытаясь что-то уловить. Но чувствовал только близость врага и полное запустение вокруг. Это тревожило, пугая ничуть не меньше, чем вид наступающих цепей германской пехоты…

Разговаривая вполголоса, решили продвинуть двуколки как можно дальше и лишь затем начать эвакуацию. Едва дождались, когда замолкнет очередной перестук пулеметов, и первая двуколка рысью умчалась к следующему двору. Там, в доме, нашли несколько раненых. Погрузили…

По очереди, с большими перерывами, двуколки проскакивали от домика к домику, от тени к тени, постепенно продвигаясь вперед. Все чаще слышалась пулеметная стрельба, засвистели пули. Похоже, отряд заметили. В пылу быстрых передвижений и погрузок Николай не сразу сообразил, что раненых набралось куда больше, чем они могут забрать. У очередного домика, уже двенадцатого или четырнадцатого по счету, он сказал Негго:

– Все. Продвигаться дальше запрещаю. Начинаем эвакуацию.

– Разрешите пройти еще хоть немного, – взмолился тот.

– Зачем? Мы из тех-то домов, где уже побывали, вряд ли сможем всех забрать.

– Санитар говорил, что впереди, через два домика, два офицера лежат.

– Да поймите же, наконец. Мы не можем безумствовать, – сердито зашипел Николай. – О нас уже знают. Слышите, как пулеметы стучат? Не могу я напрасно рисковать ни вами, ни санитарами!

– Прошу вас, Николай Владимирович, – продолжал умолять упрямец. – Позвольте взять пару двуколок. Я один с ними пойду. Нужно спасти офицеров.

Хоть кол на голове теши!

– Я же вам говорю, мы все равно всех не вывезем.

– Но ведь мы их последняя надежда. Санитар уже пошел туда…

Что за самоуправство в самом-то деле! Никакого сладу с этими студентами.

Буторов молчал, не находя больше слов для возражений. Да и трудно было спорить, глядя в широко распахнутые глаза Негго, преисполненные благородного душевного порыва и надежды.

– Ну, бог с вами, берите, – сказал, махнув рукой. Напоследок добавил с угрозой: – Но если влипнете, пеняйте на себя.

– Есть пенять на себя! – радостно выпалил студент и вприпрыжку понесся к двуколкам.

Укоризненно покачав головой, Николай вошел в дом.

Отблеск пожара проникал в окно, позволяя худо-бедно разглядеть помещение. По крайней мере, не приходилось делать все наощупь. Здесь, на полу, лежали двое раненых солдат, возле которых уже суетились верткие санитары. Еще кто-то был в затененном углу, на скамье. Или это просто груда одежды? Николай нашел на столе свечной огарок, запалил и, прикрыв ладонью, направился в угол.

Там под шинелью лежал офицер с простреленной грудью, укрытый чьей-то заботливой рукой. Молодое лицо, только бледное, как у покойника, осунувшееся, небритое. Дышит еле-еле. Казалось, он в забытьи. Но нет, глаза приоткрылись, губы дрогнули в слабой, едва заметной улыбке.

– Спасибо, князь, – прошептал он, приняв, очевидно, Буторова за кого-то из своих офицеров. – Я знал… Вы приедете… Меня… не трогайте… Умираю… Письмо… матери… кармане…

Достав сложенное вчетверо письмо из кармана его шинели, Николай принялся успокаивать:

– Не волнуйтесь. Сейчас мы вас отвезем. Вы поправитесь…

– Нет… Умираю… – Он с трудом выговаривал слова. Видимо, силы были на исходе.

Выдавил еще несколько несвязных фраз и захрипел. Хрип становился сильнее. Офицер сделал пару судорожных вдохов, чуть приподнялся, дернул рукой и грузно упал обратно на скамью. Он был мертв. Продолжая стоять со свечой в руке, Буторов почувствовал, что плачет. Трясущимися пальцами отер набежавшие слезы.

Неизвестно, сколько бы так простоял, не раздайся за спиной чьи-то быстрые шаги. Это Негго. Подошел, радостно заявив:

– Офицеров вывезли…

Увидел умершего, притих. Приблизился к нему и сухо, по-деловому констатировал смерть, напоследок перекрестившись.

– Идемте, Николай Владимирович. Пора ехать. Все готово.

– Надо забрать его с собой, – преодолевая застрявший в горле ком, едва смог выговорить Буторов, показав огарком на тело только что скончавшегося офицера.

– Мест не хватает, – резонно заметил студент.

Подняв на него заплаканные глаза, Николай дрожащим голосом упрямо произнес:

– Если придется, на себе понесем… Я понесу…

Вздохнув, Негго без лишних слов подсунул руки покойнику под плечи:

– Берите за ноги. Нам действительно пора уходить…

Глава 14. Стояние у Мазурских озер

Тридцатого ноября начальником штаба 10-й армии вместо убывшего в 1-ю армию генерал-лейтенанта Одишелидзе был назначен барон Алексей Павлович фон Будберг, состоявший при штабе в должности генерал-квартирмейстера.

Это повышение оказалось для него весьма неожиданным, равно как и почетным. Правда, лично барона порадовало не особо – настолько свыкся он со своей прежней работой, которая была довольно интересна, с изрядной долей активности и свободы действий. И вот его вдруг вырвали с корнями из привычной почвы и поместили в совершенно другую, малознакомую среду. Прощайте, относительно спокойные деньки, не забитые всяческими административными, инспекторскими и хозяйственными делами. Здравствуйте, обременяющие мытарства, извечные спутники тех, кто состоит на должностях начальников армейских штабов!

В мирные времена никому и дела не было до подготовки офицеров к штабной работе на период военных действий. Неудивительно, что первые же бои показали низкий уровень организации управления войсками, обнажив именно те проблемы, коим уделялось незаслуженно мало внимания, а то и не уделялось вовсе. И что же? Офицеры были принуждены учиться своим обязанностям на практике, на крови, в условиях, где за каждую ошибку платишь весьма дорого и любой неверный шаг может обернуться катастрофой. И все это в бешеном водовороте стремительно меняющих друг друга событий и самых горячих операций армии, когда при всем желании для постижения науки побеждать не остается уже ни возможности, ни времени.

Будбергу в этом отношении повезло больше, нежели остальным. У него имелся кое-какой опыт по части специальной и полевой подготовки. В течение пяти лет перед войной он четырежды принимал участие в больших окружных маневрах в качестве начальника штаба корпуса, длившихся по две недели кряду. На них генералом Лечицким[74] ставились задачи, максимально приближенные к условиям военного времени. Кроме того, на протяжении последних восьми лет барон был неизменным участником всех окружных военных игр и специальных полевых поездок офицеров Генштаба округа. Еще за то время, что состоял в должности начальника штаба Владивостокской крепости, он постоянно руководил тактическими занятиями офицеров гарнизона, их полевыми выездами, зимними и летними крепостными маневрами. Узнав, что 10-й армии, в которую он был назначен, предстоит воевать в Восточной Пруссии, Будберг прихватил с собой всевозможные статистические и оперативные справочники, касавшиеся этого театра военных действий. За их чтением коротал долгую дорогу из Хабаровска в Петербург, успев изучить Восточно-Прусский и прилегающие к нему пограничные районы в мельчайших деталях благодаря отлично составленным описаниям. Но даже с таким совсем не бедным багажом знаний он первое время довольно слабо соответствовал требованиям своей новой должности.

О подчиненных и говорить не приходилось. Кто они? Молодежь, чей короткий стаж работы в штабах, недостаток практических и профессиональных навыков, делового опыта и сноровки напрямую влияли на качество службы. Трудились медленно, со скрипом, волокитили дела и всю сопутствующую писанину. Но мало-помалу, надо признать, набирались опыта. Поздновато, конечно, да теперь уж никуда не денешься…

Все бы ничего, если Будбергу не пришлось бы целых два месяца исполнять одновременно и прежнюю свою должность. Генерал Сиверс, принявший командование армией, почему-то упорно не соглашался с кандидатурами на генерал-квартирмейстерство, которые предлагала ему Ставка. А та, в свою очередь, отклоняла тех, кого просил назначить командующий. Не утвердили, к великому сожалению барона, и предложенную лично им кандидатуру первого начальника оперативного отделения штаба, полковника Смирнова. По мнению Будберга, из него вышел бы отменный генерал-квартирмейстер. Однако по нему был получен отказ, мотивированный тем, что полковник еще не отбыл де полного срока, установленного для цензового командования полком. Помнится, узнав о таком ответе, барон позволил себе в сердцах выругаться. Он решительно не понимал, с чего бы столь безусловное соблюдение цензового срока стало вдруг превыше замещения весьма важной оперативной должности в применении к лицу, по всем параметрам ей соответствующему.

Наконец, после долгих препираний генерал-квартирмейстером назначили-таки генерала Шокорова[75]. Правда, и на этот раз не обошлось без проволочек. Пока Шокоров сдавал свой полк, прошло еще немало времени. В штаб армии он смог прибыть лишь в конце января уже следующего, 1915 года.

Итак, у Будберга новый высокий пост. Казалось бы, барон должен быть доволен и со всем присущим ему рвением приступить к исполнению обязанностей. Доказать, что назначен сюда не случайно, не по чьей-то высокой протекции, а благодаря исключительно своим заслугам. Он, собственно, так и поступил. С головой ушел в работу. Растворился в ней, преисполненный желания сделать все, что возможно, во благо армии, сделать лучше, чем было…

Его чрезмерная инициативность, к великому разочарованию барона, вызвала недопонимание со стороны генерала Сиверса. Отношения с ним резко испортились, хотя до этого были самыми доброжелательными.

Еще будучи генерал-квартирмейстером, Будберг с полного согласия прежнего начальника штаба имел право доклада по всем вопросам оперативного характера напрямую Сиверсу. Причем командующий ничуть не возражал насчет подобного нарушения. Даже наоборот, всякий раз довольно лестно отзывался о деятельности Будберга. Во время напряженных, очень тяжелых пограничных сражений в конце октября – начале ноября, когда Сиверс выехал в Августов для непосредственного руководства боевыми действиями, он взял с собой только барона и двух офицеров Генштаба. Будбергу же предоставил едва ли не полную свободу действий в отдаче спешных оперативных распоряжений. И тот не замедлил себя проявить. План прорыва и частичного обхода немецкого фронта в районе Роминтенского леса – целиком и полностью его детище. Эта операция, хоть и спешно разработанная, сломила, наконец, упорное сопротивление 8-й германской армии, принудив ее отойти к Летцену и за реку Ангерап. Немцы опять были вынуждены снять резервы с запада и бросить их на русский фронт, облегчив тем самым непростое положение союзных войск, изнемогавших в то время в ожесточенной битве у Ипра. Достигнутый успех Сиверс не без основания отнес на счет Будберга, официально засвидетельствовав это в своих донесениях с ходатайством о награждении барона орденом Святого Георгия 4-й степени. Правда, той награды Будберг так и не дождался. Как узнал потом от генерала Орановского, согласия на это награждение не дал главнокомандующий фронтом генерал Рузский, заявив буквально следующее:

– Неудобно вручать Георгия генерал-квартирмейстеру штаба армии, в то время как у генерала Бонч-Бруевича[76] такой награды еще нет.

Тогда Будбергу с очень большой натяжкой по статуту[77] дали Георгиевское оружие.

Впервые с недопониманием генерала Сиверса барон столкнулся вскоре после вступления в должность начальника штаба, когда посчитал своим долгом изложить командующему собственный взгляд на те задачи, что стояли перед армией, и способы их выполнения.

К тому времени все войска неподвижно замерли на позициях, что достигли в последнем ноябрьском наступлении. Растянулись по широкому фронту на сто шестьдесят пять верст от рек Шешупы и Немана на севере до Иоганнисбургских лесов на юге. Дальше лежали прочно укрепленный Летценский район, а также очень сильные оборонительные позиции за Ангерапом, подготовленные немцами заблаговременно, еще до начала войны. А в русских войсках для штурма не было ни тяжелой артиллерии, ни каких-либо технических средств. Слава богу, штаб фронта это признал и основной задачей для 10-й армии определил прикрытие правого фланга и сообщений всего Северо-Западного фронта. Не снял, однако, и вторую, специальную задачу, в которой настаивал на овладении Летценским укрепленным районом. Правда, для этого из крепости Осовец в распоряжение командующего армией было передано несколько десятков тяжелых орудий, усиленных затем четырьмя двенадцатидюймовыми разборными гаубицами. Командовать всей осадной артиллерией поставили генерал-майора Бржозовского, начальника артиллерии той же крепости. По мнению Будберга, весьма грамотный боевой офицер, очень энергичный и распорядительный. Еще в Порт-Артуре себя зарекомендовал.

При всем при этом в течение декабря из армии забрали на другие направления одну кавалерийскую и шесть пехотных дивизий, а также пять стрелковых бригад, словно в подтверждение пассивности предстоящей задачи. Так и вышло, что под конец года все активные действия ограничивались единственной операцией против Летцена. Причем наблюдать за ее ходом, как и осуществлять общее руководство, поручили не кому-нибудь, а Будбергу. Он, видите ли, специалист по крепостному делу, ему и карты в руки. Только никто почему-то не озаботился тем, что крепость Летцен за считаные дни выросла из сравнительно небольшого форта Бойен. Его переименовали по приказу фельдмаршала Гинденбурга почти сразу после битвы под Сольдау, направив сюда на работы нескольких инженерных рот с пятнадцатью тысячами рабочих. Денно и нощно усиливали они оборону, создав сильно укрепленный район протяженностью в двадцать пять верст. В штабе фронта, похоже, не до конца понимали, что несколько десятков тяжелых орудий было бы вполне достаточно для форта Бойен, но для атаки на Летцен их до смешного мало.

Будберг выступал решительно против того, чтобы втягивать армию в эту осаду. Он прекрасно знал данные воздушной и общей разведки, а также специфику оборонительных свойств Летценского озерно-лесного лабиринта. Они красноречиво давали понять, что выполнение такой задачи потребует огромнейших усилий. Но при тех скудных средствах, коими располагала армия, и разного рода затруднениях, едва ли удастся достичь успеха. Тем более достаточно быстро. Нельзя же, в самом-то деле, не принимать во внимание тот факт, что в течение вот уже четырех месяцев немцы непрерывно наращивали оборону всей системы Мазурских озер. В результате вокруг прежнего форта Бойен, защищавшего Летценский перешеек, возник целый укрепленный район с глубоко эшелонированной обороной, с широким применением сильных искусственных препятствий, фланкирующих пулеметных капониров и прочей временной и долговременной фортификацией. Добавить сюда длинные и широкие озера, узкие, обстреливаемые с трех сторон перешейки между ними, высокие дюны, поросшие густым лесом, удобные для размещения скрытых огневых точек и артиллерийских наблюдателей, – и получится практически неприступный рубеж, оборонять который не составит никакого труда. Нечего и думать овладеть им сразу, одним решительным штурмом. Здесь нужно вести очень длительную и тяжелую операцию, постепенно, шаг за шагом, отнимая у неприятеля позиции, защищающие и фланкирующие междуозерные перешейки, тесно связанные друг с другом в оборонительном и боевом плане.

Прежде чем добраться до центрального Бойенского форта, запиравшего перешейки меж озер Мауер и Левентин, предстояло проломить два ряда укреплений на довольно широком фронте. А перед этим следовало занять весьма важный плацдарм – Папроткерское плато, которое господствовало над центром и правым флангом всего неприятельского расположения. Немцы превратили это плато в маленькую крепость.

– По опыту первого месяца наших действий против Летцена сразу же обнаружилось, что наши артиллерийские и технические средства совершенно недостаточны по самому умеренному расчету, – докладывал Будберг своему командующему, глядя, как все больше хмурится его худощавое лицо. – Для возможности достижения успеха в этой операции нам необходимо получить не менее десяти полевых и двенадцати мортирных сорокавосьмилинейных батарей с большим запасом патронов и, кроме того, специальный отряд для воздушной разведки и корректировки стрельбы. Еще, по крайней мере, три саперные роты с надлежащим техническим снабжением и несколько пулеметных рот или команд. Сверх того требуется значительное усиление боевых комплектов тяжелых крепостных орудий и добавление нескольких скорострельных и дальнобойных батарей.

Сиверс удивленно приподнял одну бровь, оставив другую хмуриться:

– Эка вы раздухарились, барон. К чему такие сложности?

– Потребность этих усилений вызвана малоподвижностью тяжелых крепостных орудий, их малой скорострельностью и ограниченными боевыми комплектами, – не моргнув глазом отрапортовал начальник штаба. – Нам необходимо развивать очень сильный и частью навесной артиллерийский огонь полевых калибров на очень широком фронте и против многочисленных и мелких целей. Пулеметы существенно важны, как при самом наступлении, так и во время закрепления за собой уже взятых участков.

Снова насупился. Нервно дергает ус. Неприятно ему.

Вообще-то Будберг полагал, что в штабе не до конца понимали, что же на самом деле представляет собой укрепленный Летценский район, считая себя обязанным осветить этот вопрос. По его глубокому убеждению именно штабисты должны доказать, что при имеющихся условиях армия вполне способна вести эту операцию. Но не с ничтожными средствами, которые сводят на нет все шансы победить. Раз уж так необходимо в срочном порядке вскрыть оборону этого крепостного узла, то пусть обеспечат соответствующим инструментом. Дадут все необходимое, как по качеству, так и по количеству.

– Не слишком ли большой пессимизм? – с явным сомнением поморщился командующий. – Из чего вы сделали столь одиозные выводы?

– Данные расчеты, ваше превосходительство, не являются следствием одних лишь теоретических умозаключений вашего покорного слуги. Они в достаточной степени уже были убедительно подтверждены неудачами повторных попыток 3-го Сибирского корпуса по овладению первой укрепленной линией Папроткерских высот. Вы ведь приняли решение отказаться здесь от дальнейших активных действий полевого характера и продвигаться далее способами осадной войны, вплоть до заложения минных галерей.

Помолчав, генерал Сиверс, не переставая хмуриться, медленно, с расстановкой заговорил:

– К сожалению, никоим образом не могу согласиться с большинством из приведенных вами доводов. Наиважнейшей задачей на данный момент считаю уничтожение главного ядра всей оборонительной системы Мазурских озер, после чего все специфические особенности Восточно-Прусского театра просто утратят свое значение. Тогда для нас откроются самые благоприятные возможности по общему переносу театров военных действий на неприятельскую территорию на всем Северо-Западном фронте.

– Но для этого нам понадобятся дополнительные средства, о которых я только что говорил.

– Обойдемся тем, что есть. И без того нам дали достаточно много.

– И столько же забрали, – вздохнул Будберг.

Он снял пенсне, потер переносицу, на которой остался заметный, вдавленный пружиной след. Спрятав пенсне в нагрудный карман кителя, вытянулся перед Сиверсом и решительно произнес:

– Разрешите обратиться с данным вопросом к главнокомандующему.

– Не разрешаю! – отрезал начальник и, быстро подойдя к барону, зашипел вдруг злобно: – Не смейте, слышите? Я запрещаю вам обращаться в штаб фронта с какими-либо ходатайствами о дополнительном усилении. Нисколько не сомневаюсь, что еще до весны, когда начнутся большие активные операции на фронте, наш доблестный 3-й Сибирский корпус под началом выдающегося генерала Радкевича и сильная крепостная артиллерия под умелым командованием генерала Бржозовского сломят сопротивление и овладеют всем Летценским районом.

Они еще долго препирались, со всей горячностью доказывая друг другу свою правоту. Каждый остался при своем мнении. А в отношениях с той поры появился неприятный холодок.

В другой раз Будберг не сошелся с начальником во взглядах на перегруппировку сил при ведении Летценской операции.

Дело в том, что распределение армейских корпусов по фронту оказалось абсолютно случайным. Правофланговые достались от 1-й армии, передислоцированной на юг, а собственные застыли в том порядке, в каком штаб фронта вводил их в бой во время неразберихи сентябрьских сражений. Будберг хотел поменять войска местами в зависимости от уже выяснившихся боевых качеств каждого корпуса, передвинув на второстепенные участки наиболее слабые второочередные дивизии. Также он считал необходимым оставить ту линию соприкосновения с врагом, которую армия достигла в конце наступления, и оттянуть назад некоторые участки. Это позволило бы сузить непомерно растянутый и сильно извилистый фронт, заняв более короткий. На нем и больше сил сосредоточить можно, и укрепиться прочнее. Выйдут нормальные, строго оборонительные позиции с сильными резервами в корпусах и с двумя группами армейского резерва на флангах.

С этим-то барон и пришел к Сиверсу, прямо заявив:

– Мне кажется, наше настоящее положение одинаково негодно как для обороны, так и для наступления.

– Это почему же, позвольте узнать? – скептически хмыкнул командующий.

Стараясь не обращать внимания на его язвительность, Будберг пустился в пояснения:

– Для обороны оно слишком растянуто. Имеет форму жидкой и чрезвычайно извилистой сплошной линии, стремящейся все охватить и все удержать. В силу этого обладает многими очень слабыми и уязвимыми местами. Во-первых, требует огромного наряда войск для занятия и охранения. И, во-вторых, лишает нас возможности держать резервы надлежащей силы и в надлежащих местах. Наступление же с нашей стороны может иметь место лишь в районе правого фланга и при сосредоточении там резервов и наших лучших корпусов. А в условиях безмерно растянутого фронта выполнить нечто подобное совершенно не представляется возможным.

Хотел добавить, что линия, на которой стоят войска, расползлась и переломилась многочисленными выступами да извилинами всюду, куда смогла добраться армия, преследуя отступающего противника. А если точнее, куда немцы соблаговолили допустить. Этим командование и пользовалось напропалую, всенепременно приписывая любое продвижение вперед собственным боевым успехам. Но сдержался. Решил не наступать на больную мозоль. Вместо этого слишком, быть может, резко произнес:

– Местами мы закопались в землю в том же самом положении, до которого в ноябре дошли наши стрелковые цепи, не обращая внимания на то, что такое закрепление было полнейшим абсурдом.

Командующий насупился.

– Что же здесь, по-вашему, абсурдного?

– На фронте 29-й дивизии, к примеру, есть участки, которые могли бы служить прекрасной иллюстрацией того, как не надо занимать боевые фронты. Но войска к ним припечатаны. Все нанесено на схемы, утверждено и уже является непременным табу.

– Эти позиции отвоеваны кровью солдат и офицеров. Предлагаете все бросить и откатиться назад?

– Раз уж признано, что нам решительно невозможно продолжать активные действия и перед армией поставлена чисто пассивная задача охраны правого фланга и сообщений всего фронта, то нам и надлежит занять соответственное такой задаче положение. Никоим образом нельзя продолжать считаться с тем совершенно случайным фронтом, который был нами занят в последние часы исполнения давно уже оконченной прежней операции по вторжению в пределы Восточной Пруссии. Он теперь не имеет никакого смысла. Новый фронт должен отвечать требованиям наиболее выгодной и сильной обороны. Быть совершенно иным, чем он был в действительности. – Взяв карандаш, Будберг склонился над расстеленной на столе картой и принялся водить по ней, поясняя: – Армию требуется оттянуть примерно на линию Ласденен-Сталлюпенен, Гольдап-Грабовен, озера к западу от Маркграбова, группа Лыкских озер. Наивозможно больше использовать в тактическом плане меридиональные хребты, озерные и речные долины, а также большие леса. Необходимы армейские резервы у Вержболова и Райгрода. Конницу передвинуть на левый фланг в район Граево, оставив на правом фланге одну бригаду и пограничные сотни.

Закончив, он выпрямился и сквозь поблескивающие стекла пенсне вызывающе взглянул в худощавое лицо Сиверса.

Согласится? Вряд ли. Подобный план шел вразрез с излюбленным, бытовавшим в армейских кругах изречением, что русские войска никогда не оставляют без боя того, что взято с таким трудом, полито их кровью и потом. Этот принцип до сих пор считался священным и незыблемым. Мало кто из начальников рискнет его нарушить или хоть на йоту отойти от слепого исполнения застоявшегося канона.

Глаза командующего сверкнули исподлобья недобрым блеском.

– Ваш проект совершенно исключает продолжение ведения Летценской операции, что противоречит директивам Главнокомандования и не согласуется лично с моими взглядами, – жестко отрезал Сиверс.

Будберг помалкивал в предчувствии очередного разноса, но молчал и командующий, внимательно разглядывая карту. Неужели все-таки задумался? Впрочем, если он даже и понимает правоту барона, вряд ли будет отстаивать ее в штабе фронта. Слишком закостенелое там руководство…

– Могу лишь дать свое принципиальное согласие на перемещение 20-го корпуса на правый фланг армии, – неожиданно выдал Сиверс. Обошел вокруг стола, покрутил ус. – А его прежний участок передадим 3-му армейскому корпусу.

«Хоть что-то…» – Будберг почти сказал это вслух, но командующий тут же уточнил:

– Только не теперь, а впоследствии, с наступлением более теплого времени и к началу нового периода наступательных действий.

Словно ушат холодной воды вылил.

Барон замотал головой, сокрушенно приподнял и уронил руки, хлопнув себя по бедрам:

– Не понимаю… Решительно не могу вас понять, ваше превосходительство. Как можно, с одной стороны, очень часто и весьма основательно высказывать опасения о возможности повтора с нами того, что было уже проделано немцами с армиями Самсонова и Ренненкампфа, а с другой – совершенно не видеть несоответствия держания нами на открытом правом фланге второочередных дивизий 3-го корпуса и отсутствия за ними какого-либо армейского резерва. Между тем, вам хорошо известна довольно пониженная боевая годность 56-й и 73-й пехотных дивизий, которые занимают правый фланг не только 3-го корпуса, но и всей армии. Дивизии эти абсолютно непригодны для серьезных наступательных операций. Они способны оказать сопротивление лишь недлительной и несильной атаке, да и то при нахождении на хорошо укрепленных и заблаговременно занятых позициях. А вот их устойчивость в случае сильного и продолжительного удара – под весьма большим сомнением. Вы же знаете, что после своего сформирования они были включены в состав 1-й армии и сразу же попали в сильную передрягу стремительного отступления. Понесли тогда большие потери и растрепались. Потом их еще раз добили во время пограничных боев. Эти полки потеряли всякую боевую годность. Их даже хотели расформировать. Как вы считаете, в случае сильного удара они удержат наш правый фланг?

Генерал Сиверс молча слушал, заложив руки за спину. Только морщился недовольно. Похоже, сознавал собственное бессилие сделать что-либо реальное для поднятия боеспособности этих случайных детищ генерала Епанчина[78]. Последнему он почему-то безгранично доверял, считая выдающимся боевым начальником, способным самостоятельно выходить из очень трудных ситуаций. Впрочем, командующий неустанно твердил: «При ожидающемся вскоре общем наступлении для полного и окончательного овладения всей Восточной Пруссией первый же успех должен поднять дух даже наиболее пострадавших и заслабевших дивизий». Неужели он действительно думает, что чей-то успех может вдохновить эти полностью мертвые в боевом отношении полки?

– Катастрофы с армиями Самсонова и Ренненкампфа произошли не вследствие ошибочности основной идеи нашего вторжения в пределы Восточной Пруссии, а исключительно вследствие очень скверного осуществления этого совершенно верного и разумного плана, – медленно проговорил командующий.

Ну вот, опять оседлал своего любимого конька. В этом убеждении он был настолько уверен, что всегда воспринимал в штыки любые контраргументы, кто бы их ни приводил. Другое дело, что свои сомнения осмеливался высказывать ему лишь Будберг.

– К такому решению я пришел в результате длительного и тщательного изучения мною способов ведения Восточно-Прусской операции еще во время службы в Виленском военном округе, – продолжал Сиверс, плавно переходя на поучительный тон. – Его до сих пор не смогли поколебать ни наши неуспехи, стоившие нам разгрома двух армий, ни ваши, барон, соображения, основанные на военной игре Германского большого Генерального штаба…[79]

Дальше беседа перешла в совершенно скучное назидательное русло и завершилась ничем. Да, переубедить генерала Сиверса оказалось абсолютно невозможно. Похоже, что его служебный опыт или особые свойства осторожного, недоверчивого и самолюбивого характера окончательно выработали в командующем склонность относиться с каким-то специфическим предубеждением к лицам, занимающим при нем должность начальника штаба. Это в немалой степени было заметно и в его деловых отношениях с генералом Одишелидзе, как вскоре понял Будберг, ранее вовсе не обращавший внимания на подобные мелочи. Теперь и на собственной шкуре испытал, как многое из того, что прежде проходило довольно просто и гладко, стало вдруг встречать совершенно другой, холодный прием и другую, совсем не благоприятную оценку. Внешне все оставалось по-прежнему. Обычные доклады проходили без сучка и задоринки, встречая полное одобрение. Но терзало чувство, что в прежних отношениях что-то надорвалось и возврата к старому не будет, поскольку оба генерала принадлежали к числу людей трудно гнущихся.

Все потуги Будберга изменить расположение армии оказались тщетными. Мало того, на левый фланг, к Иоганнисбургу, командующий тоже выдвинул второочередную 57-ю дивизию, приданную 3-му Сибирскому корпусу. Возможно, в Летценской операции ей и не место, но не фланг же прикрывать ею. Стояла бы себе в резерве. Да вот беда, резервов-то и нет…

Глава 15. Снарядный голод и не только

В день именин императора в Казанском соборе совершался торжественный молебен. Великолепная церемония, поражающая неторопливой велеречивостью священника и блестящими нарядами, так гармонирующими с пышным убранством храма. Придворные сановники, министры, высшие должностные лица, дипломаты – все в парадных мундирах. Публики столько, что просторный зал между рядами огромных сдвоенных колонн вдруг сжался, став неимоверно тесным.

Морису Палеологу было жарко. То ли заболел, упаси бог, то ли действительно горящие повсюду свечи и множество человеческих тел настолько нагрели воздух в помещении, что приходилось время от времени доставать платок и вытирать им капельки пота на лбу и совершенно голом темени.

Слава Иисусу, служба заканчивалась, и посол начал медленно протискиваться к выходу, желая как можно скорее оказаться на свежем воздухе. Но вдруг его взгляд, ищущий проход в празднично наряженной толпе, наткнулся на знакомое лицо с большущими седыми бакенбардами, закрывшими воротник их обладателя наподобие широких петлиц. Господин Горемыкин[80] собственной персоной. Дряхлый, полуживой старик, получивший должность председателя Совета министров в угоду императрице, благодаря симпатиям Распутина и дворцовых интриг министра земледелия Кривошеина. У последнего не хватило мужества самому занять столь ответственный пост в тяжкие для империи времена, несмотря на предложение, поступившее от Государя.

Сразу позабыв о жаре, Морис добрался до Горемыкина и, коротко поприветствовав, немедленно увлек его за ближайшую колонну. Рядом, словно по волшебству, возникли Бьюкенен и Сазонов. Полагали, как видно, что посол Франции не будет заниматься праздной болтовней с председателем Совета министров, а затронет важные политические вопросы. Надо сказать, они не ошиблись. Не делая особой тайны из цели своего разговора, Палеолог произнес:

– Давно хочу обратить внимание вашего превосходительства на крайнюю недостаточность военной помощи, которую Россия вносит в наше общее дело.

Все поняли, что речь идет о преступной нерасторопности генерала Сухомлинова.

Двумя днями ранее Великий Князь Николай известил Палеолога о том, что вынужден приостановить свои операции на фронте. Его войска понесли чрезмерные потери, но более значительным оказался тот факт, что артиллерия израсходовала все запасы снарядов.

Морис немедленно направился тогда к Сазонову, довольно резко заявив тому:

– Генерал Сухомлинов двадцать раз уверял меня, что приняты все меры к тому, чтобы русская артиллерия всегда была обильно снабжена снарядами… Я настойчиво указывал ему на громадный расход, который стал нормальным оброком сражений. Он уверял, что сделал все возможное с целью удовлетворить всем потребностям и случайностям. Я даже получил от него письменные заверения… Прошу вас доложить об этом императору от моего имени.

– Я не премину передать Его Величеству то, что вы мне сказали, – пообещал Сазонов.

Тем и ограничились. Палеолог был совершенно уверен, что его просьба дошла до императора. Сазонову явно не по душе характер Сухомлинова. Значит, он обязательно извлечет всю возможную пользу из этой жалобы. Можно даже не сомневаться и не переспрашивать.

А вчера Мориса огорошили еще одной весьма удручающей новостью. Оказывается, не только русская артиллерия нуждается в снарядах, но и пехоте катастрофически не хватает ружей. Это уже совсем ни в какие ворота!

Беспокоить Сазонова он тогда не посчитал нужным. Пошел к Беляеву, зная начальника главного управления Генштаба как весьма трудолюбивого и честного служаку, надеясь получить от него правдивые ответы на все интересующие вопросы. Генерал, как и предполагалось, юлить не стал и ответил прямо:

– Наши потери в людях колоссальны. Если бы мы должны были только пополнять наличный состав, то давно бы его заместили. У нас в запасе есть более девятисот тысяч человек. Но нам и правда не хватает ружей, чтобы вооружить и обучить этих людей… Наши кладовые почти пусты. Чтобы устранить этот недостаток, мы закупили в Японии и Америке миллион ружей и надеемся достичь того, что будем делать их у нас на заводах по сто тысяч в месяц. Может быть, Франция и Англия также смогут уступить нам несколько сот тысяч… Что же до артиллерийских снарядов, здесь наше положение не менее тяжелое. Расход превзошел все расчеты, все наши предположения. В начале войны мы имели в арсеналах больше пяти миллионов трехдюймовых шрапнелей. Теперь же все наши запасы истощены. Армии нуждаются в сорока пяти тысячах снарядах в день. А наше ежедневное производство достигает самое большее тринадцати тысяч. Мы надеемся, что к пятнадцатому февраля оно достигнет двадцати. До этого дня положение наших армий будет не только трудным, но и опасным. В марте начнут прибывать заказы, которые мы сделали за границей. Полагаю, что мы, таким образом, будем иметь двадцать семь тысяч снарядов в день к середине апреля. А с середины мая их будет по сорок тысяч… Вот, господин посол, я рассказал вам абсолютно все, что знаю сам, без утайки…

Слухи о приостановлении военных действий разлетелись по столице за считаные дни. В устах публики положение русских войск описывалось еще хуже, чем было на самом деле. Ставке пришлось опубликовать официальное сообщение:

«…Переход наших армий на более сокращенный фронт является результатом свободного решения соответствующего начальства и представляется естественным ввиду сосредоточения против нас германцами весьма значительных сил. Кроме того, принятым решением достигаются и другие преимущества, о коих, по военным соображениям, к сожалению, не представляется пока возможным дать разъяснения обществу».

Лучше, чем ничего. Правда, Палеолог, прочитав это сообщение, вдруг засомневался в словах Беляева. Снова хотел идти к нему, но получил депешу, присланную генералом Лагишем из Барановичей, которая недвусмысленно гласила:

«Приостановление русских операций вызвано не значительностью германских сил, а недостатком артиллерийских запасов и ружей».

Далее говорилось, что Великий Князь Николай Николаевич в отчаянии. Он изо всех сил старается устранить это серьезное положение как можно быстрее. Им уже разосланы строжайшие приказы, вследствие которых в ближайшее время в армии поступит несколько тысяч ружей. Усиливается производство национальных заводов. Что же до военных действий, то их будут вести в том объеме, какой только возможен. Конечная цель всех операций прежняя – вступление на германскую территорию…

Под перекрестным прицелом трех пар глаз, вопросительно уставившихся на Горемыкина, старик стушевался, чувствуя себя, похоже, совсем не в своей тарелке. Когда он стал отвечать, то говорил растянуто, с изрядной долей скептицизма в голосе, сопровождая свою речь скупыми, чрезмерно медлительными жестами:

– Но ведь во Франции и в Англии запасы также приходят к концу. Однако же, насколько ваша промышленность богаче нашей. Насколько более усовершенствованы ваши машины… К тому же разве можно было предвидеть подобную трату снарядов?..

Выгораживает министра обороны? Слабоватая аргументация.

– Я ни в коей мере не упрекаю генерала Сухомлинова в том, что перед войной он не предвидел, насколько каждое сражение может обернуться оргией боевых запасов, – категорически пресек его жалкую попытку Морис. – Я также мало упрекаю его в медлительности, объясняемой состоянием вашей промышленности. Я упрекаю его в том, что он в течение трех месяцев ничего не сделал с целью отвратить нынешний кризис, на который, кстати, я указывал ему по поручению генерала Жоффра.

Горемыкин промямлил что-то в оправдание. Судя по уклончивым словам, общим фразам и ленивой жестикуляции, протестует он лишь для виду. Знает же, что не прав.

В разговор встрял Бьюкенен, энергично поддержав своего французского коллегу.

Сазонов отмалчивается, но и он согласен с претензиями послов. Просто у Министерства иностранных дел нет возможности влиять на внутреннюю политику. Его главе приходится довольствоваться лишь своим «особым мнением», разбрасываться которым направо и налево тот не привык. А сам Палеолог вдруг поймал себя на мысли о странности подобного разговора здесь, в церкви, всего в паре шагов от могилы князя Кутузова, в окружении трофеев, оставленных французами во время отступления из России…

В русском обществе царит неуверенность. Огромные потери, понесенные армией под Брезинами, затмили все успехи операций в Польше. Впрочем, их предвидели, но действительность оказалась куда плачевнее. К тому же пришлось оставить Лодзь. Большинство людей в салонах и клубах, в учреждениях, магазинах или просто на улице – везде, где бы ни появлялся Палеолог, носили печать подавленности. Над ними довлело тяжелое, печальное настроение.

Один антиквар на Литейном после нескольких минут разговора с Морисом спросил расстроенно:

– Ах, ваше превосходительство, когда же кончится эта война? Правда ли, что мы потеряли под Лодзью миллион убитыми и ранеными?

– Миллион? Да кто вам такое сказал? Ваши потери значительны, не спорю, но заверяю вас, что такой цифры они вряд ли достигают… У вас есть родственники в армии?

– Слава богу, нет. Но эта война слишком долго тянется и слишком ужасна. И потом, мы никогда не разобьем немцев. Тогда отчего бы не покончить с этим прямо сейчас?

– Если мы будем стойко держаться, то в конечном счете обязательно победим. В этом даже не сомневайтесь.

Антиквар все же сомневался. Он слушал вполуха, скептически склонив голову набок. Казалось, ничто не в силах развеять его неуверенность. Дослушав Мориса, он печально вздохнул:

– Вы, французы, быть может, и будете победителями. Мы же, русские, нет. Партия проиграна… Тогда зачем истреблять народ? Не лучше ли все немедля прекратить?

Сколько же людей думают подобно этому торговцу? Странная психология у русских. То идут на осознанные, самые благородные жертвы, то глазом не успеешь моргнуть, как они уже в полном отчаянии. Заранее принимают все самое худшее, впав в беспросветное уныние. Но боже упаси воспользоваться этим врагу и, чувствуя себя хозяином положения, начать угнетать русский народ. Загнанный зверь, как известно, страшен своей безрассудной отчаянностью…

В тот же день Палеолог имел похожую беседу с представителем уже другой прослойки общества. Повстречал в посольстве одного старого барона. Раньше, лет десять назад, тот вел активную политическую жизнь, однако теперь всецело посвятил себя праздному безделью и пустой светской болтовне. Разговор с ним зашел о военных событиях.

– Дела идут из рук вон плохо… – жаловался старик. – Не может быть больше иллюзий… Великий князь Николай Николаевич бездарен. Сражение под Лодзью… Какое безумие, какое несчастье!.. Наши потери более миллиона человек… Мы никогда не сможем взять верх над немцами… Надо думать о мире.

– Позвольте с вами не согласиться, ваша светлость. Три союзные державы обязаны продолжать войну до полной победы над Германией, потому что дело идет ни много ни мало, как об их независимости и национальной целости. Унизительный мир неизбежно вызвал бы в России революцию. И какую революцию! Имею, впрочем, полную уверенность, что император верен общему делу.

– О, император… император… – тихо бормочет барон, укоризненно качая головой, но смолкает на полуслове.

– Что вы хотите сказать? Продолжайте же, я слушаю.

С явным стеснением, нехотя, словно чувствуя, что вступает на опасный путь, старик выдавливает из себя:

– Император взбешен на Германию. Однако вскоре он поймет, что ведет Россию к погибели… Его заставят это понять… Я отсюда слышу, как этот негодяй Распутин шепчет ему: «Ну, что же, долго ты еще будешь проливать кровь твоего народа? Разве ты не видишь, что Господь оставляет тебя?» В тот день, господин посол, мир будет близок.

– Это глупая болтовня… – сухим тоном прерывает Морис. – Император клялся на Евангелии и перед иконой Казанской Божьей Матери, что не подпишет мира, пока останется хоть один вражеский солдат на русской земле. Вы никогда не заставите меня поверить, что подобной клятвы он может не сдержать. Не забывайте, в тот день, когда давалась эта клятва, он захотел, чтобы я был подле него, дабы стать свидетелем и порукой тому, в чем он клялся перед Богом. После этого, я уверен, он будет непоколебим и скорее пойдет на смерть, чем изменит своему слову…

Такие вот разговоры приходилось вести практически все последнее время. А еще пошли слухи, что Франция, мол, вовлекла Россию в войну, дабы ценой русской крови вернуть себе Эльзас и Лотарингию. Подумать только! Об этом судачат в интеллигентской и либеральной среде, раздувая несправедливую вражду к Франции.

Морис, как мог, противодействовал этому. Приходилось метаться меж двух огней, соблюдая определенную конспирацию. Ведь если обнаружатся его слишком тесные связи с либералами, он потеряет всякое доверие правительства и самого императора. Помимо прочего, в руки крайне правых реакционеров, близких к императрице, попадет ужасное оружие. Уж они-то не упустят случая раздуть свой тезис о том, что союз с республиканской Францией грозит свержением православного царизма и спасти его может лишь примирение с германским «кайзерством».

Ничего, не впервой. Россия не раз и не два проходила через кризисы галлофобии, особенно после царствования Екатерины Великой. В разное время подвергались гонениям французские идеи, моды, обычаи. Сейчас, впрочем, эти настроения будоражили только интеллигентскую среду, которая, судя по всему, не могла простить Францию за то, что та поддержала русский царизм финансово, укрепив тем самым самодержавие.

Вообще русское общественное мнение – это что-то! В нем все более превалируют два основных течения. Одно несется бурлящим потоком за далекий светлый горизонт, где гремят марши триумфальных побед, а Россия простерла свои границы за Константинополь, Фракию, Армению, Трапезунд, Персию… Другое же разбивается о кажущееся неодолимым препятствие германской скалы и вяло плещется у ее подножия, зарастая ряской апатии, чувства бессилия и покорности судьбе. Причем оба эти течения зачастую соседствуют у одних и тех же людей. Еще чаще приходят на смену друг другу, как туалеты модниц. Словно это и есть две самые сильные склонности русской души – мечта и разочарование. И как они уживаются вместе? Что за народ!..

Вот и председатель Совета министров недалеко ушел. Палеолог встретился с ним спустя два дня с того короткого разговора в Казанском соборе, когда делал визит его супруге, госпоже Горемыкиной. Старая дама была еще вполне симпатичной и вела себя крайне любезно. Приветливо улыбалась, а то и хохотала откровенно, так запрокидывая голову, что ее корона из седых волос, казалось, вот-вот рассыплется. Но ничего подобного не происходило.

За чаепитием к ним присоединился ее муж. Пользуясь моментом, Палеолог сказал ему тоном дружеского упрека:

– Третьего дня, в Казанском соборе, мне показалось, что вы смотрите со спокойной душой на трудности в военном положении.

Горемыкин ответил слабым голосом и тоже вроде бы в шутку:

– Что же вы хотите… Я так стар. Уж так давно следовало бы положить меня в гроб. Я говорил это императору на днях. Но его величеству не было угодно меня выслушать… Может быть, наконец, лучше, чтобы это было так. В моем возрасте не стремятся менять более чем нужно порядок вещей…

Есть ли смысл винить людей в их пессимизме? С тех пор, как разразилась эта война, уже великое множество раз события противоречили самым разумным расчетам и опровергали самые мудрые предвидения. Теперь никто не осмеливается брать на себя роль пророка. Прогнозы делают лишь в пределах ближайших перспектив и непосредственных возможностей. Германия глубоко заблуждалась, полагая, что война будет скоротечной. Вместе с ней заблуждались и другие.

Теперь всем стало ясно, что борьба будет очень долгой, очень упорной и окончательная победа достанется наиболее стойкому. Нынешняя война не чета всем прошлым войнам, вместе взятым. Она будет идти не на жизнь, а на смерть, до полнейшего истощения. Пока не кончатся пищевые запасы, не иссякнут орудия производства, человеческие ресурсы и моральные силы. Кто сохранит последние крохи, когда у прочих не останется вообще ничего, тот и получит свой шанс, быть может, в последний час войны.

* * *

– Мать честная, ну и студено же нонче! – В блиндаж ввалился Антон Быковский.

Не снимая шинели, присел у жаркой железной печки, внутри которой утробно гудело пламя, и протянул к ней озябшие руки.

– Веселее лопатой надо было махать, – поддел его вошедший следом Петр Сорока. – Не токма не продрог бы, еще б и упарился.

– Вот сам бы и пробовал в стылой земле колупаться. Чего за кайло ухватился? Знай себе долбит. Хитрый, да?

– Просто ты все равно кайло бы не взял. Больно ленивый. Оттого и мерзнешь…

Их незлую перепалку прервало появление в блиндаже другого батарейца. Длинными, как у орангутанга, руками он держал большущую охапку дров. За ней и человека-то не видать. Дрова, казалось, шли сами собой, на двух ногах, обутых в солдатские сапоги. Но вот руки расцепились, и поленья с грохотом упали на пол, образовав довольно высокую горку.

– Ну, теперича до утра хватит, – констатировал истопник, оценивающе посмотрев на кучу, и принялся отряхивать шинель.

– Силен ты, Фома, – завистливо покачал головой Быковский. – Вот кому лопатой орудовать надобно. Копнул два раза, и цельный ход сообчения готов.

– Тогда тебе пришлось бы полночи по дрова ходить, – усмехнулся в ответ Сорока.

Истопник, не обращая внимания на колкости товарищей, молча сунул в печь пару деревяшек, прикрыл железную дверцу и поставил греться чайник с водой.

– Чаек – это хорошо, – довольно потер ладони Петр. – Доставайте кружки, братцы…

Снова хлопнула дверь блиндажа, впустив еще кого-то вместе с моментально растаявшим клубом холодного воздуха.

– Привет честной компании! – выйдя на слабый свет электрической лампочки, весело поздоровался Иван Борисенко, оберфейерверкер восьмидюймового орудия[81] из соседней батареи. – А я вам кое-что принес.

С этими словами он расстегнул шинель и вытащил из-за пазухи… журнал в красивой обложке. На ней на фоне замысловатого алого узора красовался черный двуглавый орел, сжимающий в лапах скипетр и державу. Под ним, на вьющейся ленте, крупными буквами было написано: «Летопись войны 1914 года».

Пока Сорока, шевеля губами, читал по слогам, пронырливый Фома деловито пощупал бумагу.

– На растопку, что ль? Для махорки вряд ли сгодится…

– Сам ты на растопку! – Иван возмущенно выдернул журнал из цепких пальцев солдата. – Штабс-капитан Позняк велел вам отнесть, показать. Тут про вашего Мартынова написано. Вот, смотрите…

Сев под лампу, Борисенко принялся быстро листать. Замелькали картинки вперемешку с убористым типографским текстом. Наконец, грязный палец оберфейерверкера воткнулся в раскрытую страницу.

– Во! Петро, ты самый грамотный. Читай отседа.

Осторожно взяв журнал, Сорока увидел заголовок и забормотал, читая вслух:

– «Оборона Осовца (очерк военных действий под крепостью в сентябре 1914 г.)…»

– Ха! Опамятовались. Ужо январь на дворе, – не сдержался Быковский, но замолчал, когда остальные зашикали.

– Читай, читай, – подбодрили Петра, и тот продолжил:

«С первого дня мобилизации гарнизон крепости, все от мала до велика, каждый по своей способности, рука об руку, дружно, помогая друг другу, в сознании великой ответственности и движимые беззаветной верностью и преданностью своему долгу, выполняли сложные и многочисленные работы по усовершенствованию обороноспособности крепости, вверенной их защите. Не зная отдыха ни днем, ни ночью, ни праздников, гарнизон выполнил поистине гигантскую работу, и ко дню появления неприятеля перед крепостью таковая была неузнаваема…»

– Эт точно, – снова не выдержал Антон. – Уж сколь земли перелопачено. И доселе лопатим…

Осекся, встретив укоризненные взгляды, и замолк. Сорока не останавливался:

«…вышел приказ по крепости с призывом коменданта к гарнизону свято исполнить свой долг до конца. С этого же дня начали над крепостью летать неприятельские аэропланы, сигнализировавшие особыми бомбочками, по которым немцы брали направление на разные крепостные сооружения и определяли дистанции до них. Борьба с ними была трудна, так как они летали высоко и были, по-видимому, бронированы».

– А шо я говорил, – не преминул вставить уже Борисенко.

«…гарнизоном крепости была произведена усиленная рекогносцировка всего неприятельского расположения, давшая ценные сведения. Во время этой рекогносцировки был ранен штабс-капитан Мартынов…»

– Во, про Вячеслава Андреича вашего. Дальше еще будет.

«…участвовавший в ней охотником и впоследствии награжденный орденом Св. Георгия за доблестное управление огнем батареи во время бомбардировки, в командование которой он вступил, несмотря на то, что был тяжело ранен, выписавшись из госпиталя, вопреки совету врачей».

– Ну, брешут же! – возмутился Фома. – Ничего не тяжело его ранили. Очень даже легко.

– Ага, – тут же подхватил Антон. – Даже в тыл не отправили. Здесь отлеживался. А выписка энта нужна ему была, что собаке пятая нога. Собрался и ушел на батарею.

Их прервал Борисенко:

– Хорош галдеть. Дальше слухайте. Читай, Петро.

«…противник, обладая значительным численным перевесом, особенно в подвижной скорострельной полевой артиллерии, обложил крепость с правого берега реки Бобр, развернув широкой, охватывающей дугой свои батареи и окопы. Батареи свои он расположил в обширном лесу, тянущемся впереди крепости, совершенно маскированно; места их расположения нельзя было обнаружить ни с наблюдательных пунктов, ни воздушной разведкой, что до крайности затрудняло борьбу с ними крепостной артиллерии».

– Опять брехня, – поднял глаза Петр. – Вячеслав Андреич влегкую их нашел. Почти все.

– Не отвлекайся. – Быковский нетерпеливо постукал по журналу пальцем.

Сорока вернулся к чтению:

«…немцы открыли огонь со всех своих батарей, сначала по нашим воздушным наблюдательным станциям, а потом и по всей крепости. Обстреливалась крепость бомбами крупного калибра (воронки получались глубиною до 1 саж. И в диаметре до 1,5–2 саж.) и одновременно шрапнелью из полевых орудий; бомбардировка продолжалась почти без перерыва днем и ночью, большею частью залпами. По приблизительному подсчету немцами выпущено за четыре дня около 60 000 снарядов. В крепости не было ни одного места, которое не подвергалось бы огню противника. Обстреливались также и дороги, ведущие в крепость. Под этим-то адским огнем гарнизон крепости доблестно исполнял свой долг, всеми имевшимися средствами противодействуя противнику. Особо трудная работа выпала на долю крепостной артиллерии – бороться с превосходной численно и по калибру артиллерией немцев, отлично к тому же маскированной в лесу; наши офицеры и прислуга успешно боролись с огнем противника, не будучи укрыты от бомб и шрапнелей неприятеля, рвавшихся кругом. Под тем же огнем приходилось сидеть на наблюдательных вышках, устроенных на деревьях, подносить снаряды и заряды, заменять подбитую материальную часть, вооружать новые батареи, выгружать поезда с орудиями и боевыми припасами, тушить пожары с величайшею опасностью для жизни, начинавшиеся в расходных батарейных пороховых и зарядных погребах. В последнем деле особенно отличились штабс-капитан Окороков, штабс-капитан Мартынов и подпоручик Пудкевич».

– Эх, как вспомню, так вздрогну, – передернул плечами Антон. – Когда в наш пороховой погреб «чемодан» угодил, думал, все, кранты. На воздух взлетим. Ан не взлетели. Да токма заполыхало вдруг. Вячеслав Андреич сразу туда и давай тушить. А мы стоим, рты раззявив, и взрыва ждем. Потом только сообразили подмогнуть. Да он уж, почитай, сам все и затушил.

– Ну, что там дальше-то? – после короткого молчания прогудел Фома.

«Несмотря на невыразимо трудные условия борьбы, ни одна из наших батарей не замолчала до конца бомбардировки, и мы несомненно имели значительный успех, нанося значительный вред и потери немцам. Нелегко было и другим частям гарнизона крепости: у каждого было много дела, опасного и ответственного; об отдыхе, даже ночью, никто и не думал. Телеграфисты под тем же убийственным огнем исправляли повреждения телеграфных и телефонных линий, пехота несла сторожевую и разведывательную службу, бодрствуя в ожидании штурма, помогая саперам исправлять повреждения, наносимые неприятельскими снарядами, туша возникающие пожары, помогая вывозу раненых. Последнее в последующие дни затруднялось еще и тем, что дороги были изрыты снарядами и завалены деревьями и раненых приходилось носить на руках… Немцы пытались продвинуться вперед со своею пехотою, но были немедленно отражены ураганным огнем крепостной артиллерии. А затем состоялся переход в наступление наших полевых войск на флангах крепости, в каковом наступлении принял участие и гарнизон крепости, частью с фронта, частью с флангов. Немцы, спасая свою артиллерию, быстро отступили, сняв осаду крепости…»

– Вот! – Борисенко показал на журнал. – Говорил же вам, про Мартынова там написано. Аж два раза. Жаль, шо его портрета нет. Зато площадь перед церковью засняли. И мы там стоим. Видите?

Солдаты наперебой начали выискивать знакомых на фотографии, где в ровных коробках стояли такие одинаковые фигуры в серых солдатских шинелях.

– Братцы! – прервал вдруг Фома поднявшийся было гвалт. – А ну как херманец опять к нам теперича сунется?

– Как сунется, так и отсунется, – хохотнул Быковский. – Еще раз врежем.

– Та не. Я не о том. Нонче у нас и атилерию забрали, и Старика нашего с ней.

– Ну, орудий у нас еще в достатке, – степенно заметил Сорока. – Да и полковник Лысенко, доложу вам, ничем не хуже генерала Бржозовского.

– Это да, – согласился с ним Иван. – Лев Сергеич службу туго знает. Немцам спуску не даст. Ну, и акромя его у нас офицеры дай бог каждому. Выдюжим. Ладно, Петро, ты дальше читай. Там ишо про приезд к нам Великой княгини Виктории Федоровны написано и про Государя императора…

И солдаты затаили дыхание, слушая чтение Сороки.

* * *

– Не кажется ли вам, Григорий Георгиевич, что наши высшие инстанции сильно далеки от понимания условий окопной войны? – спросил Сергеевский, приноравливая бег своей лошади к ходкой рыси скакуна капитана Колесникова.

– Вы о нашем личном участии в проведении разведки? – иронично поинтересовался тот.

Выражения его лица Борис в темноте не разглядел. Смог заметить лишь вырывающийся изо рта пар, подсвеченный луной. Точно такой же выдували лошади из ноздрей.

Стояла морозная декабрьская ночь. И да, они ехали в самую настоящую разведку.

Кому-то в штабе армии вдруг втемяшилось, что поступающие из корпуса разведданные об укреплениях и расположении противника, мягко говоря, сомнительны. Однако причинами подобного сомнения не были названы их неполнота или недостоверность. Все гораздо банальнее. Командование не устраивало, что эти сведения исходили от пехотной и саперной разведки. Где «опытный глаз» офицеров Генерального штаба?

Незамедлительно сверху спустили нужный циркуляр, и генерал Бринкен в свойственной ему манере потребовал от начальников бригад донесений – когда, где и что разведано офицерами Генштаба лично. Приказ есть приказ. Он, как известно, обсуждению не подлежит. Но глупые приказы так и просятся на язык, чтобы как следует их пропесочить.

– Нет, я отнюдь не ратую за то, чтобы штабные офицеры, и мы в частности, робко сидели в тылу и не применялись, когда это нужно, для боевых назначений, – пустился в рассуждения Борис. – Разведка офицера с высшим военным образованием в известных случаях чрезвычайно полезна и даже необходима. Но согласитесь, что разведка в междуокопном пространстве вовсе не требует академических познаний. Ее же ведут ночью, и сводится она чуть ли не к ощупыванию неприятельских заграждений.

Сделав паузу, Борис какое-то время подождал ответной реакции Колесникова. Но капитан ехал молча. Похоже, решил дать высказаться товарищу по несчастью. Сергеевскому только того и надо. Он с вдохновением продолжил:

– С другой стороны, разведка может дать полные и точные результаты лишь тогда, когда ведется методически, каждую ночь, одними и теми же лицами, на данном небольшом участке местности. Только исползав и досконально изучив каждый сантиметр этой местности, опытный разведчик точно выяснит расположение и характер заграждений противника и меры их охранения. Только длительное и постоянное, изо дня в день, с рассвета до заката, наблюдение за тем, что видно с поля на позициях противника, и, наконец, фотографирование с аэропланов дадут полноту разведывательных данных. Лично я не вижу здесь места для личной работы офицеров штаба. Их дело – организация всей разнообразной и сложной разведывательной машины и обработка добытых сведений. Ощупать же самому начальнику штаба или его помощнику два-три кола в неприятельском заграждении и неумелою рукою вырезать лично кусок-другой проволоки на память едва ли что-то даст в деле знания обстановки…

Так за разговором, или, вернее, за монологом Бориса, они доехали до передовой позиции у Карльсфельде. Пересекли здесь линию проволочных заграждений и двинулись по дороге на деревню Брозовкен, примыкавшую к проволоке противника. Вот и Фридрихсфельде, в котором расположилась последняя застава. Лошади тихо въехали в этот занесенный снегом, совершенно пустой на первый взгляд фольварк.

– Кто идет? – раздался неожиданный окрик вполголоса.

– Из штаба бригады! – отозвался Колесников.

От стены ближайшего сарая отделилась почти невидимая тень часового. Подойдя вплотную, он тихо сообщил пропуск.

– Где начальник заставы? – спросил Борис.

– В доме, налево по коридору. Там свет в двери. Найдете.

Офицеры слезли с коней и вошли в дом. В коридоре действительно увидели дверь, сквозь щели которой пробивался неяркий свет. Подойдя к ней, постучали.

– Войди! – долетело с той стороны.

Вошли. Небольшая комната. Диван. Кресло. Пианино. Печь в углу. На ней скворчит яичница, которую готовит себе начальник заставы, сидя на корточках перед печкой. Надо же, знакомые все лица. Тот самый Иванов, командир 6-й роты, которую иначе как «георгиевской» теперь не называли.

– Кого я вижу? Весь штаб бригады у меня в гостях! – воскликнул штабс-капитан, быстро поставил сковородку на пол и бросился к пианино.

Через мгновение полуразрушенный двухэтажный дом фольварка огласил громкий, бравурный марш. Закончив его играть, Иванов шутливо доложил Колесникову о состоянии заставы. Все трое рассмеялись, но веселье быстро сошло на нет, когда Борис поведал цель их визита.

– Какого черта вы тут сможете разведать? – начал ругаться Иванов, и Сергеевский был с ним полностью согласен. – Снег и тьма кругом! Тут только мои лучшие разведчики разберутся. А за вас отвечай потом. Да еще и людей моих под напрасный убой подведете!

– Прекрасно вас понимаю, штабс-капитан, – грустно вздохнул Колесников. – Однако каприз армейского начальства надо исполнить.

Иванов дураком не был, потому повторять дважды ему не пришлось. Попыхтев еще немного, больше для проформы, он дал каждому штабисту по два стрелка из своей роты.

– Через час будем у вас на ужине, – заверил Борис, надевая привезенный с собой белый халат. – И обещаю в течение сего часа всецело жалеть ваших людей.

За домом тянулся сад с голыми, присыпанными снегом деревьями, на окраине которого в маленькой садовой сторожке располагался полевой караул. Впереди пост – часовой на разлапистом дереве. Дальше сплошная белая равнина, слабо подсвеченная спрятавшейся за тучами луной. Почти ничего не видно. И полная тишина, в которой даже негромкий хруст снега сродни грому небесному.

Здесь разошлись. Колесников направился к деревне Брозовкен, а Борис – к левой вершине Брозовкенберга.

Прощаясь, капитан шепнул Сергеевскому:

– Как начальник штаба бригады категорически запрещаю вам, Борис Николаевич, собой рисковать. Помните, пожалуйста, что мы должны быть выше чувства ложного самолюбия. Наши жизни нужны для настоящего дела, а не для отбывания этого номера…

Шли медленно, с большой предосторожностью ступая по замерзшему снегу. Местность плавно понижалась. Дальше, судя по карте, было болото с канавой. За ними должна проходить поперечная дорога Брозовкен-Гросс-Штренгельн, вдоль которой немцы натянули колючую проволоку. До подножия высоты не более двухсот шагов. Ни черта не видно, сплошная беловатая муть. Сопровождающие стрелки ни на шаг не отходят, жмутся с двух сторон. Тайное приказание Иванова исполняют?

– Ваше высокоблагородие, – раздался шепот одного из них. – Не ходите дальше. Здесь каждую минуту можно на ихний дозор напороться. Зазря пропадем. А увидеть ничего не увидим.

Нога Сергеевского запнулась за что-то большое и твердое. Не устояв, он упал. Вместе со стрелками разгреб снег, раскопав замерзший человеческий труп.

– Наш или немец?

– Наш, – отозвался кто-то из стрелков. – Винтовка наша, со штыком.

– Забери винтовку.

– Она под ним, ваше высокоблагородие. Помогите поднять.

Борис поднял мертвеца. Негнущееся, окоченевшее тело напоминало бревно. А голова где? Головы почему-то не видно…

– Да вы его, ваше высокоблагородие, на голову поставили! Держите за ноги, а я винтовку отдеру.

Стрелок с трудом оторвал примерзшую к спине покойника винтовку. Из-за туч выплыл диск луны, осветив на мгновение припорошенное снегом лицо мертвого солдата возле ног Бориса. Руки сами разжались, и мертвец с глухим, неживым звуком грузно рухнул на стылый грунт.

– Возьми с него погон, – услышал Сергеевский свой голос, показавшийся вдруг совершенно чужим.

Пройдя дальше, наткнулись еще на один труп, потом еще и еще…

Луна, кажется, стала ярче. Или дымка на небе истончилась? Всюду белеет снег и вроде бы совсем светло, но в сущности дальше тридцати-сорока шагов по-прежнему ничего не видать. Дорога и немецкие заграждения должны быть где-то рядом.

Набрели на небольшой валик или просто снежный сугроб. Разойдясь шагов на десять, залегли на этом валике. Подождали минут двадцать, прислушиваясь и вглядываясь в белую мглу. Мертвая тишина, и нигде никакого движения.

Что делать? Идти дальше? Пока, понятное дело, Борис ничего не разведал. Но его мучил вопрос: а что же он предпримет, если доберется до вражеских заграждений? Замерзшие трупы и без того уже сильно подействовали на нервы. Даже стрелки вдруг стали казаться ненадежными. «Трусят, – думалось Борису, и тут же обжигала другая мысль: – А может, это я трушу?»

Успокоил себя тем, что вспомнил приказ Колесникова.

«В конце концов, я ведь здесь не для дела, а лишь для исполнения формальности».

Потратив несколько минут на внутреннюю борьбу, Сергеевский дал-таки команду повернуть назад…

На заставе его ждал готовый ужин. На столе появились сардинки, колбаса и даже флакончик с коньяком. На печке закипал чайник.

Принесенные погоны принадлежали солдатам 10-го Финлянского стрелкового полка. Значит, те трупы остались там после атаки девятнадцатого ноября, когда 10-й полк наступал от Фридрихсфельде. Сколько их лежит под снегом? Иванов обещал послать дозор, чтобы подобрать найденные тела.

Вскоре вернулся и Колесников. Где был и что делал, он предпочел не говорить. Борис его прекрасно понимал.

Сели ужинать. Иванов, оказавшийся чрезвычайно милым и веселым человеком, на правах хозяина вовсю развлекал гостей. Балагурил, шутил, даже немного сыграл на пианино. Странно было сидеть в полуверсте от своих позиций и в шестистах шагах от противника, только что пережив далеко не салонные ощущения, и слушать довольно недурную музыку.

С хозяином распрощались только в три часа ночи. Сели на коней и двинули в обратный путь. «Номер» можно было считать отбытым…

Рождество в штабе бригады встретили на удивление мирно, в заснеженном Куттене.

В офицерской комнате, в Сочельник вечером, как полагается, отслужили всенощную. Знакомые с детства мирные церковные напевы унесли Бориса далеко-далеко от войны, в такую мирную и тихую, начавшую уже порядком подзабываться уютную обстановку семьи.

Здесь же, в комнате, зажгли елку. Офицеры и вся собравшаяся команда безмолвно смотрели на огоньки свечей, уносясь мыслями каждый к своему домашнему очагу. Затем сели ужинать. От обычного этот ужин отличался лишь изобилием консервов. К столу в честь праздника доставили несколько полных коробок. Ну, еще затянулся надолго и сопровождался сердечными беседами да прочей праздной болтовней.

На святках установилась санная дорога. Войсками она практически не использовалась, поскольку все обозы были исключительно колесными. Однако сметливая молодежь умудрилась организовать катание на санях. Во многом благодаря стараниям подпоручика Фабрициуса. Для этой потехи он приспособил коней своего прожекторного отделения, давно уже бездействовавшего. Его слабые прожекторы не шли ни в какое сравнение с немецкими, почему ими перестали пользоваться. Зато в Куттене нашли много саней, в том числе богато и оригинально украшенных.

А в Крещенье в штаб бригады наведался председатель корпусного суда генерал-майор Дон. Старик давно хотел, по его собственному признанию, хоть на денек вырваться из тоскливого Будзишкена, поиграть с офицерами в винт и посетить передовые позиции.

– Стыдно генералу, будучи участником Великой войны, так и не побывать под огнем, – сетовал он.

Решили свозить его на уже известную заставу в фольварке Фридрихсфельде, где и караул проверенный, и начальник надежный.

Днем развлекали гостя игрой в винт и непринужденной дружеской беседой. Генерал буквально светился, явно испытывая те же чувства, что и Борис, когда впервые попал из нудного корпусного штаба в деловой и дружный коллектив офицеров 3-й бригады.

– Я впервые за всю войну отдыхаю у вас душой, – говорил Дон с неподдельным весельем, открыто радуясь всяким пустякам, точно зеленый, не умеющий сдерживаться юнец.

К десяти часам вечера зашел Фабрициус, громогласно доложив:

– Экипаж для господина председателя корпусного суда подан!

Надев полушубок и папаху, Сергеевский вслед за генералом, командиром саперной роты Бошенятовым и подозрительно улыбающимся Фабрициусом вышел во двор. И обомлел, увидев там большие удобные сани с резной спинкой, запряженные тройкой добротных вороных. Причем запряжены те были по-русски, с дугой, которую Фабрициус не без труда, как выяснилось, добыл из России. За ямщика сидел унтер-офицер прожекторист, а места на запятках заняли два сапера с винтовками за спиной. Бошенятов с Фабрициусом самодовольно перемигивались. Генерал Дон пребывал в полнейшем восторге.

Все четверо расселись по местам.

– Н-но, залетные! – щелкнул поводьями «ямщик», и сани понесли, звеня бубенцами.

Приглушенный стук шести пар копыт, фырканье коней, шелест полозьев по хрустящему снегу, прохладный ветер со снежинками в лицо и перезвон бубенчиков. Что за сказка! Жаль только, русского колокольчика нет. Слишком уж он громок для передовой…

Через несколько минут лихой скачки по тонувшей во мраке снежной пустыне заехали в Гембалкен. Здесь, у штаба 10-го Финляндского стрелкового полка, бубенчики сняли. Переговорив накоротке с полковыми офицерами, отправились дальше. Справа промелькнул хорошо знакомый лес. Вот и линия передовых укреплений. Сделали короткую остановку, во время которой Сергеевский с Бошенятовым посвятили генерала в секреты устройства окопов и проволочных заграждений… Затем снова вперед, в проход между рядами кольев, опутанных проволокой. И дальше, практически по неторному пути, к неприметному фольварку Фридрихсфельде. Здесь уже двигались медленнее и осторожнее. Но вот из темноты выплыли черные силуэты строений фольварка, и сани въехали во двор.

Беседа с Ивановым – такая же короткая, как перед этим у штаба полка. Быстрый обход и осмотр караулки, сада и местности за ним, насколько позволяла темень…

– А что там, впереди? – заинтересовался Дон.

– Секреты или, вернее, отдельные посты под самой проволокой противника, – осторожно пояснил Борис. – Там сделаны маленькие окопчики, а к ним местами ходы сообщения.

Генерал ненадолго задумался, после чего вдруг выдал:

– Я хочу дойти до секрета.

Иванов предпринял попытку отговорить:

– Ваше превосходительство, это может быть слишком опасно.

Ему немедленно поддакнул Сергеевский:

– Вам лучше не рисковать…

Но генерал был непреклонен, да и Фабрициус, этот «предатель коварный», не раз бывавший в проволоке противника и даже за ней, взял и поддержал судью. Борису ничего не оставалось, как виновато посмотреть на красного от злости начальника заставы, а тому скрепя сердце выделить им в сопровождение трех своих стрелков.

По узкому ходу сообщения генерал с тремя офицерами гуськом добрались до глубоко врытого под скат окопчика. Германских проволочных заграждений видно не было.

– Проволока прямо над гребнем окопа, – шепотом сообщил Фабрициус. – Отсюда до выдвинутого вперед вражеского секрета шагов шестьдесят, не больше.

Стрелки прихватили из расположения два снопа соломы.

– Чтобы енералу было на чем посидеть, – шепнул один, укладывая солому на дно.

Места хватило всем. Расселись, уперев спины в обрытый скат…

Вдруг вспыхнула спичка. Все замерли в напряжении. У Бориса в горле застряло ругательство. Да и не только у него, надо полагать. Нагло пляшущий огонек подпаливал конец раскуриваемой сигары. Кажется, кому-то стоило напомнить, что в охранении не курят. Но кто же осудит за это самого председателя корпусного суда?! Разве только немцы. Накажут, как говорится, по всей строгости…

Посидели с полчаса, перешептываясь. Было на удивление тихо, словно сегодня генералу Дону позволены любые вольности. Кажется, закричи он сейчас во весь голос, германец и тогда никак не отреагирует.

На заставу вернулись благополучно. Неприятель не то что ни разу не выстрелил, даже ни одной осветительной ракеты не пустил.

Во дворе, тепло распрощавшись с Ивановым, снова уселись в свои сани. Оставалось дождаться Фабрициуса, который вместе с двумя саперами что-то слишком уж долго возился с лошадьми.

– Скоро вы там? – поторопил его Борис.

– Готово! – выкрикнул Фабрициус и сноровисто вскочил в сани.

Кони рванули, на полном ходу вынося из фольварка. И эту бешеную скачку сопровождал громкий, переливчатый звон самого настоящего почтового колокольчика! Ну и шельмец этот Фабрициус. Говорил же, что не смог раздобыть колокольчик.

Где-то позади, освещая снежную равнину, взлетели немецкие ракеты. Просто праздник какой-то! Салют в ночи да мчащаяся в его меняющемся свете тройка. Едва ли кто-либо из генералов, помимо военного судьи Дона, мог похвастать, что во время войны разъезжал между своими и неприятельскими окопами на лихой тройке с колокольчиком!..

На следующий день пришел приказ о смене частей 22-го армейского корпуса другими частями и о выводе его к Лыку, Граево и Сувалкам для погрузки в железнодорожные составы и переброски на другой фронт – по слухам, к Млаве. Теперь ему предстояло сражаться с австрияками.

Эту смену произвели в самые сжатые сроки, успев закончить до конца января. Так уж случилось, что Восточную Пруссию корпус покинул накануне перехода противника в широкомасштабное наступление, ввергшее 10-ю армию в катастрофу.

Но финляндские стрелки прощались с Германией еще как победители, пройдя нелегкий путь от расстроенного, деморализованного войска до полноценной боевой единицы, способной успешно решать самые трудные задачи. Что и доказали впоследствии, только уже на другом фронте этой войны.

Глава 16. Начало разгрома

В начале февраля по всему фронту 10-й армии, растянутому на сто шестьдесят верст, два дня бушевала сильнейшая снежная буря. Дороги оказались похоронены под глубокими, совершенно непролазными сугробами. Всякое сообщение, в том числе и железнодорожное, было прервано. Один воинский поезд застрял на пути из Маркграбово в Гольдап. Его вагоны занесло снегом по самые крыши. Довольно большие и многочисленные низины, в которых чуть ли не на каждом шагу то и дело скрывались местные дороги, под завязку засыпал снег. Такие места приходилось огибать по целине.

И все бы ничего, но вслед за бурей ударила оттепель. Естественно, это не могло не сказаться на передвижении войск и, в особенности, на службе подвоза. Воздушная разведка, и без того слабая, вообще перестала летать.

Но с наступлением ясной погоды прояснилась и обстановка на левом фланге. Утром Будбергу доложили, что немцами сбит авангард под Иоганнисбургом. А уже к вечеру пришли сведения о движении с юго-запада в обход все того же Иоганнисбурга сильных колонн германцев.

Командующий армией находился в тот момент на противоположном, правом фланге, в 3-м армейском корпусе. Немедленно связавшись с ним по телефону, Будберг не без доли злорадства доложил:

– Поздравляю, ваше превосходительство. Мои «спрятанные в лесах воображаемые немцы» оказались не мифом, а весьма неприятной для нас действительностью…

Начиная с Рождества командование Северо-Западным фронтом не слезало со штаба армии, требуя ускорить операцию по овладению Летценом. Не успели отмахаться от этого, как у начальства появился новый пунктик. Теперь их, видите ли, не устраивало положение правого фланга, немного уступавшего назад.

Сиверсу несколько раз телеграфировали, укоряя в том, что армия не использует своего превосходства в числе батальонов. Противник-де слаб и не сможет устоять перед энергичным натиском. Звучали требования активизировать действия, используя конницу генерала Леонтовича[82], которую необходимо двинуть вперед, за реку Инстер, а затем широко развить ее разведывательные операции на фланге и в тылу неприятеля.

Кавалерия на правом крыле армии была, конечно же, отменной. Только вот командовал ею ни на что не годный начальник. Сиверс дважды порывался отрешить этого бездарного генерала от командования, но почему-то всегда отменял свое решение.

Помимо прочего, местность здесь не ахти. Обширные лесные массивы сильно затрудняли наступление конницы. К тому же в них держала упорную оборону немецкая кавалерийская дивизия при поддержке пехотных частей, которые последнее время только и делали, что усиливались.

Однако штаб фронта упорно закрывал на это глаза. Генерал Бонч-Бруевич терпеть не мог всяких выступов и загибов на схемах, украшающих стены его кабинета, и больше ничего не желал слушать. Потому армии был отдан категоричный приказ выровнять ее правый фланг с остальным фронтом. Это и послужило поводом для начала новой, совершенно не нужной операции, получившей название Ласдененской.

Генерал Сиверс, весьма раздраженный этим событием, все же не согласился с предложением Будберга немедленно передвинуть 3-й корпус на пассивный Ангерапский участок, а правый фланг занять более боеспособным 20-м корпусом. Посчитал, что такое передвижение займет много времени, отсрочив исполнение категоричного приказа главнокомандующего. Но самое главное, это шло вразрез с его намерением произвести данное перемещение лишь перед самым началом ожидавшегося в феврале общего наступления, сделав неприятный сюрприз немцам.

3-й армейский корпус под командованием генерала Епанчина приступил к активным действиям, и сразу выяснилось чрезвычайно упорное сопротивление немцев на этом направлении. Обстановка требовала значительно усилить Ласдененский отряд, что и было сделано. Для этого туда стали стягивать сборные части из разных резервов. Один полк забрали даже из Иоганнисбургского района, из состава 57-й дивизии. В итоге на правом фланге образовалась полнейшая каша из частей, принадлежавших сразу нескольким дивизиям. Это ничуть не способствовало усилению 3-го корпуса. Наоборот, еще больше расстроило и окончательно разболтало и без того хлипкое положение, внеся немалую сумятицу на всем остальном фронте армии.

Итак, собранная по сусекам Ласдененская группа топталась на месте, не в силах преодолеть упорное сопротивление противника. Штаб фронта негодовал, совершенно недвусмысленно выражая свое недовольство. Сверху постоянно сыпались напоминания, упреки, требования. Сиверс заметно нервничал.

В конце января стали поступать тревожные сигналы. На левом фланге, к примеру, немцы полностью перекрыли разведчикам 57-й дивизии доступ в большой Иоганнисбургский лес, лежавший очень близко к авангарду. О том же доносил и командир 48-го Донского казачьего полка, обеспечивавшего крайний левый фланг армии. Казачьи разъезды, прежде подходившие к опушкам лесов к юго-западу от Иоганнисбурга совершенно свободно, теперь встречали здесь плотный ружейный и пулеметный огонь.

На боевых участках 26-го корпуса и в левофланговой дивизии 20-го корпуса неприятель заметно усилил бдительность, непрерывно, по ночам, освещая ракетами подступы к своим позициям. Почти всюду немцы прекратили обычные работы по усилению заграждений и чистке окопов от снега. А командир 3-го корпуса донес, что в дневном бою в Шореллерском лесу в районе Ласденена им взяты пленные из состава 5-й гвардейской пехотной бригады, которой раньше здесь отродясь не было. Те показали, что, кроме их части, в этом районе находятся подразделения 21-го немецкого корпуса. Кроме того, со дня на день там ожидается крупное пополнение, перед которым стоит задача – изгнать русских за пределы Восточной Пруссии.

Словом, все говорило о намерении немцев провести столь излюбленную ими операцию по двойному обходу. Будберг не замедлил изложить свои умозаключения командующему армией. Но тот лишь добродушно посмеялся:

– У вас богатое воображение, господин барон. С его помощью вы успешно наполняете немецкими войсками те леса, где их нет и быть не может. В настоящее время на нашем фронте нельзя ожидать каких-либо серьезных активных операций неприятеля. Даже если с его стороны и были признаки некоторого оживления на флангах, это может быть лишь искусной демонстрацией, призванной отвлечь внимание нашего командования и наши резервы от главнейшего теперь для немцев Завислинского театра военных действий.

Сиверс понизил голос, избрав более строгий тон:

– И впредь попрошу вас, ваше превосходительство, и всех начальников отделений, посылающих срочные донесения в штаб фронта, указывать в сводках исключительно проверенные данные. Не следует допускать в них такие сомнительные и туманные выводы и предположения, которые могут вызвать совершенно излишнюю тревогу.

Непробиваемый упрямец! Не заботят его ни свежие германские части на флангах, ни растянутое и совершенно безрезервное расположение своей армии, еще сильнее расползшейся и ослабленной с начала Ласдененской операции. Армейского резерва не было и в помине, в 3-м Сибирском корпусе имелся резерв из шести батальонов, а в 3-м армейском – лишь один батальон резерва.

Единственное, с чем генерал Сиверс соизволил-таки согласиться, – это утвердить приказ начальнику 57-й дивизии генералу Омельяновичу-Павленко[83] подтянуть к Иоганнисбургу третий полк его дивизии и произвести усиленную разведку в направлении на Ружаны в глубь леса, лежащего перед фронтом и левым флангом Иоганнисбургского отряда.

Когда немцы перешли здесь к решительным действиям, командующий армией вернулся в штаб лишь поздно вечером. А пока его не было, Будберг счел необходимым принять некоторые предупредительные меры, приказав начальнику этапно-хозяйственного отдела приготовить к немедленной эвакуации на линию реки Неман все базисные армейские учреждения и склады, а начальнику санитарной части – вывезти из госпиталей Лыка и Гольдапа находящихся там больных и раненых.

Одновременно генералу Бржозовскому было направлено распоряжение подготовить экстренное снятие и отправку в Осовец всех осадных батарей у Летцена. Для прикрытия этой операции, а также облегчения вывоза больших снарядных комплектов разрешил ему наутро начать усиленную бомбардировку Папроткерских высот и вести ее на протяжении всего следующего дня.

Сиверсу, понятное дело, пришлось доложить обо всех принятых мерах. Умолчал барон лишь о приказе, отданном генералу Бржозовскому. Просто не успел до него дойти, поскольку с первых же слов рапорта командующий насупил брови, недовольно заметив:

– Не слишком ли торопитесь, барон? Считаю, что сделанные вами распоряжения не в достаточной мере обоснованы и уж очень поспешны.

Со свойственной ему горячностью Будберг в очередной раз принялся доказывать свою правоту:

– Нас обходят с флангов, ваше превосходительство! Для противодействия этому маневру у нас нет никаких средств. Мы не можем своевременно собрать хоть какие-то резервы за счет ослабления корпусов. При столь растянутом фронте, какой мы имеем и при полном прекращении сообщений по заваленным снегом дорогам на одно только передвижение таких резервов к флангам для занятия там уступного положения против обходных неприятельских частей потребуется несколько дней. За такой срок неприятельские обходы будут уже завершены, и все наши контрмеры окажутся напрасными.

– И что же вы предлагаете?

В голосе Сиверса по-прежнему звучал упрямый скепсис. И все же Будберг попробовал в очередной раз донести до начальника свою точку зрения:

– В данное время и при данных условиях в нашем распоряжении остается, как я полагаю, лишь один способ противодействия. Это подготовка всей армии к немедленному и быстрому отходу на восток для вывода ее из-под занесенных над нею фланговых ударов и занятия нового фронта, безопасного от обходов. Попутно требуется накапливать на наших флангах сильные резервы для последующего наступательного контрманевра. Считаю, что такое отступление должно быть произведено немедленно, с временной остановкой на линии Вержболово-Сувалки-Августов. А если того потребует обстановка, то и с дальнейшим отходом на заранее укрепленные позиции перед рекой Неман от Козлово-Рудских лесов и далее по линии озер к Августовскому лесу и к Августову. Одновременно требуется испросить у главнокомандующего подкрепления для нашего правого обнаженного фланга путем переброски на Ковенское направление одного корпуса из фронтовых резервов и сосредоточения частей 12-й армии к нашему левому флангу для подготовки к удару во фланг и тыл немецких войск, наступающих на Иоганнисбург.

Положив руки на стол, Сиверс расслабленно откинулся на спинку кресла, словно хотел отгородиться этим огромным столом от своего начальника штаба и его «бредовых» идей. Они сидели в кабинете генерала, в одном из особняков Маркграбова, занятого под штаб. Тихо тикали часы на стене. За дверью слышались негромкие разговоры и неторопливые шаги офицеров. Спокойная, вполне мирная обстановка… В отличие от того безумия, что творилось в настоящий момент под Иоганнисбургом и вот-вот должно разразиться под Ласдененом, а после охватить весь фронт.

Командующий снисходительно смотрел на барона как на расшалившегося юнца. Прям не генерал, а воспитатель в кадетской школе. И выговаривал эдак поучительно:

– Меня, Алексей Павлович, крайне удивляют ваши преждевременные опасения за армию. Не ожидал, что проявите столь острый пессимизм. Впрочем, главнокомандующий с его начальником штаба при вашем назначении предупреждали меня, что вы склонны к подобного рода инсинуациям…

Барон едва не задохнулся от возмущения. Внешне, однако, это не показал. Разве только снял пенсне. Отвечать старался спокойно:

– Не думал, что трезвый расчет, убежденность в своей правоте и привычка ее отстаивать могут быть истолкованы как склонность к пессимизму. Подумайте все же над моими словами. Рассудите здраво. Помните, как сами опасались возможности повторения с нами Самсоновской катастрофы?

Генерал недовольно дернул головой, подался вперед, наваливаясь грудью на стол. Резко произнес, желая, видимо, поставить точку в разговоре:

– У меня нет совершенно никаких оснований верить в какую бы то ни было возможность серьезного наступления против нас немцев. И вообще, вам надобно принять к руководству тот факт, что я, как бы ни развивались дальнейшие события, никогда не позволю себе отдать приказ о добровольном уводе своей армии на восток и никогда не отдам обратно германцам Восточной Пруссии, не оказав предварительно самого упорного сопротивления. Что же до ваших опасений и проектов, то первые недостаточно еще обоснованы, а вторые излишне робки. Очень похоже, что вы рекомендуете мне заблаговременно признать нашу слабость и слишком уж рьяно уклоняться от придуманной вами опасности.

– А вот это уже обидно, господин командующий. До глубины души…

Будберг не сдержался. Встал – прямой, как натянутая струна, – и звенящим от напряжения голосом выпалил:

– Если мои, как вы изволили выразиться, «необоснованные» и «трусливые» предположения оправдаются, то дальнейшее упорство в стремлении сохранить за нами обладание Восточной Пруссией приведет нас не только к неизбежной потере этой территории, но и к более чем вероятной гибели всей армии.

Лицо генерала пошло пятнами. Глаза сузились.

– За судьбу армии отвечаю один лишь я, ее командующий, и никто другой! – довольно резко бросил он.

– Порядок ответственности мне, конечно же, известен, – опять не сдержался барон. – Однако я считаю своим долгом и своим правом высказывать своему прямому начальнику свои соображения о положении армии, начальником штаба которой состою. Засим моя роль докладчика окончена. Теперь я готов приступить к точному и беспрекословному исполнению решений моего командира.

Короткий и быстрый поклон головы – и подбородок снова вверх и вперед. Поджатые губы и взгляд куда-то за спину командующего. А тот сопит и дует щеки. Но разум, похоже, берет верх над эмоциями.

– Хорошо… – весьма неохотно бурчит Сиверс. – На подготовку эвакуации госпиталей и тяжелых армейских учреждений я согласиться еще могу. Но… Категорически запрещаю передвижение в Сувалки небоевых отделов штаба и нашей автомобильной роты. Такая мера очень похожа на бегство штаба армии, да еще и от воображаемой пока опасности.

Утром восьмого февраля пропала связь с Иоганнисбургом. Весь день Будберг напрасно прождал хоть каких-то сведений от направленного туда отряда связистов и вестовых. А к вечеру получил донесение командира 3-го Сибирского корпуса о том, что Иоганнисбургский отряд атаковали превосходящие силы германцев, обошли его и, преодолев упорное сопротивление, сбили с позиций. Остатки отряда отступили к Бяле и Осовцу. Разведка обнаружила в этом районе порядка двух немецких дивизий.

Теперь ясно, почему нет связи. Но беда, как известно, не приходит одна.

Посреди ночи забил тревогу генерал Епанчин. Германцы развернулись на широком фронте и насели на его правый фланг. Во время боя в руки обороняющихся попали пленные из 254-го полка, входившего в состав 38-го резервного корпуса. Еще одна свежая немецкая часть!

Встревоженный генерал слезно просил разрешить немедленно отвести всю Вержболовскую группу на пограничные укрепленные позиции. Вполне разумно, учитывая сложившуюся обстановку, которая грозила глубоким обходом правого фланга. Противодействовать-то ему чем? Единственным батальоном корпусного резерва? Смешно…

Командующий, однако, упорно продолжал считать все действия немцев лишь сильной и довольно умелой демонстрацией. Он вынашивал план решительного удара по неприятельской группировке, обходившей левый фланг. С помощью формируемой 12-й армии, надо признать, это мероприятие вполне могло бы выгореть. Но штаб фронта в лице генерала Бонч-Бруевича ответил отказом, пояснив:

«Сосредоточение 12-й армии должно оставаться полным секретом для неприятеля. Ее преждевременное обнаружение противоречит основным оперативным планам фронта».

Сводки за этот день и последующую ночь не радовали. Положение и справа, и слева стремительно ухудшалось. Видя все это, командующий был вынужден признать, наконец, опасность возникшей ситуации. С большой неохотой он согласился отдать приказ об отступлении. Да и то позволил провести лишь методический отход всем фронтом с постепенным занятием новых оборонительных позиций. Похоже, он еще не терял надежду на перемены к лучшему, когда можно будет удержать хотя бы часть отвоеванной у неприятеля территории. А если повезет, то и разбить правый немецкий фланг.

С немалым трудом Будберг уговорил-таки генерала отвести армию сразу же в одни сутки на линию Сталюпенен-Гольдап-Маркграбово-Лык. Он уже писал приказ, мысленно ликуя, когда совершенно неожиданно в штаб явился главноуполномоченный Красного Креста Гучков[84]. В довольно резкой форме он заявил командующему:

– Я выражаю решительный протест! Вы отдали приказание оставить в Лыке всех тяжелораненых и тифозных больных. Сосредоточить их в одном из тамошних госпиталей для передачи немцам! Это немыслимо!

– Эта передача будет проходить в порядке, установленном Женевской конвенцией, – вмешался Будберг, поскольку приказ вышел из-под его руки, хоть и был утвержден Сиверсом, и уже приводился в исполнение. – Это вынужденная мера, Александр Иванович, уверяю вас. Дело в том, что с отходом армии к Маркграбово прекратится железнодорожное сообщение между Лыком и Сувалками. Вместе с тем кончится и возможность полной эвакуации лыкских госпиталей при помощи санитарных поездов, задержанных снежными заносами на перегоне Рачки-Сувалки. В силу этого придется переключить направление лыкской эвакуации на шоссе из Лыка на Райгрод и выполнять ее колесным транспортом. А такой способ, как вы наверняка знаете, не допускает перевозки очень тяжело раненых и тифозных. Придется оставить их на месте и воспользоваться правилами, установленными специально для таких случаев. С самым тяжелым сердцем. Уж поверьте.

Гучкова не интересовали причины. Он с решительным видом продолжал сыпать громкими фразами:

– Для Русской Армии недопустимо бросать своих раненых, оставляя их неприятелю!

Порывисто подойдя к Сиверсу, он потребовал:

– Фаддей Васильевич, если вы задержите отход армии настолько, чтобы выиграть хотя бы сутки, я берусь подать в Лык необходимое число санитарных поездов для полной эвакуации всех лыкских госпиталей.

Командующий задумчиво пригладил усы. Откашлялся.

– Что ж… Думаю, одни сутки нам погоду не испортят, – сказал, немало удивив своего начальника штаба.

– Но, ваше превосходительство… – растерянно залепетал тот. – Подобная отсрочка может нам дорогого стоить.

– Генерал Будберг, будьте любезны внести соответствующие изменения в приказ.

Его как будто не слышали! Оставив Сиверса в покое, барон переключился на Гучкова, пробуя достучаться до непосредственного виновника необдуманных действий командующего:

– Александр Иванович, поверьте, вы физически не сможете подать в Лык столько поездов. Железнодорожные пути на всем протяжении завалены глубоким снегом. Особенно там, где выемки.

Но и этот не стал слушать. Получил заверения, что первоначальную редакцию приказа об отходе непременно изменят, и был таков.

Итак, в угоду главноуполномоченному Красного Креста первый переход армии растянулся на двое суток. Свое обещание Гучков, однако, не выполнил. Да и при всем желании не смог бы. С большим трудом в Лык подали единственный санитарный поезд, составленный из теплушек. На нем было вывезено порядка трехсот раненых и больных. Причем часть из них пришлось погрузить на крыши вагонов. Так что полностью эвакуировать лыкские госпитали не вышло. А вот суточная задержка отступления сыграла роковую роль. Это плохо сказалось на положении всей армии, и в особенности 20-го корпуса, который дальше других вклинился в неприятельское расположение и отходил по наиболее длинному пути. Система отступления походными колоннами под прикрытием арьергардов не сработала. Каждый корпус отходил длинными боевыми фронтами, по ночам, испытывая все тяготы и лишения подобных маршей.

Девятого февраля, когда полки как ни в чем не бывало по-прежнему стояли на старых позициях, боковые авангарды 3-го Сибирского корпуса, спешно брошенные к Арису и Дригалену, смогли остановить наступающих немцев. Будберг немедленно воспользовался этим, чтобы, помимо прочего, закончить эвакуацию осадных батарей из-под Летцена. Он уже потерял всякую надежду спасти эти пушки, считая задуманную операцию неосуществимой. Уж очень большой размах она приобретала, и обстановка складывалась не из лучших. Немцы рвались вперед, буквально наступая на пятки… И вдруг такая удача.

Меньше двух суток понадобилось генералу Бржозовскому и его артиллеристам, чтобы снять с позиций и увезти далеко в тыл по дековильке[85] все тяжелые орудия с их боевыми комплектами. На станции Видминен их быстро погрузили на платформы и по железной дороге отправили в Осовец. Последние эшелоны ушли оттуда ранним утром десятого февраля, уже преследуемые артиллерийским огнем противника. А на перегоне между станциями Просткен и Граево их обстреляли передовые разъезды немецкой конницы. Но батареи добрались до крепости целыми и невредимыми.

Узнав об этом, Будберг с облегчением перекрестился, помянув Петровское выражение «и небывалое бывает». Какой же молодец этот Бржозовский! Он со своими людьми совершил истинное чудо. Надо полагать, немцы очень удивятся, не найдя ни одной пушки в районе бывшего расположения русских осадных батарей, еще вчера громивших летценские укрепления. Теперь о том, что здесь находились орудия, напоминают лишь пустая протянутая дековилька и кучи стреляных гильз.

Однако этот успех был малой каплей в море неудач, обрушившихся на армию.

На правом фланге немецкое наступление развертывалось на все более широком фронте. Пленные, взятые в последних боях, сообщали об ожидавшемся прибытии еще одного германского корпуса. Об этом Будберг доложил Сиверсу:

– …Таким образом, у нас имеются сведения о том, что для охвата нашего правого фланга немцы сосредоточили против него три корпуса: 21-й, 38-й и 39-й. Противопоставить им совершенно нечего. В резерве не осталось ни одного батальона. Генерал Епанчин предлагает…

– Да знаю я, что предлагает генерал Епанчин, – недовольно прервал командующий. – Просит разрешения незамедлительно отойти на пограничные Вержболовские позиции.

– Так точно, ваше превосходительство. В чем я с ним полностью солидарен. Считаю, что ввиду исключительно тяжелого положения 3-го армейского корпуса Епанчину необходимо предоставить полную свободу действий с правом отхода, буде того потребует обстановка, не только к границе, но и на заранее укрепленные позиции на опушках Козлова-Рудских лесов. При этом обязательно требуется перебросить всю конницу на правый фланг 20-го корпуса с подчинением командиру этого корпуса и с удалением генерала Леонтовича от ее командования.

Сиверс нахмурился. Наверняка снова не согласится.

– Один кавалерийский полк, – вдруг выдал командующий. Встретив недоуменный взгляд Будберга, пояснил: – Одобряю перемещение только одного кавалерийского полка на левый фланг 3-го корпуса для обеспечения связи с его южным соседом. Генералу Епанчину в просьбе отказать. Передайте приказ: пусть отходит на позиции в район Сталюпенена. И хватит об этом. Я не намерен больше уделять внимание отвлекающим ударам германцев. Наша забота сейчас – левый фланг, а не правый. Вот где надо нанести решительный удар.

Настроение у генерала вроде как поднялось, когда заговорил о лелеемом плане. Лицо стало подвижнее, разгладились морщины. Казалось, он подзарядился оптимизмом от какого-то скрытого источника. И заговорил увереннее, в полный голос:

– Необходимо усилить генерала Радкевича. Перебросьте ему 28-ю дивизию. Этого должно хватить…

Будберг решительно не понимал, почему командующий с таким непонятным упорством продолжает игнорировать события, происходящие на фронте генерала Епанчина? Почему он, словно слепец, не видит очевидного? А ситуация, между тем, уже не оставляет никаких сомнений в обходе армии значительными силами немцев.

После полуночи донесения от Епанчина были и вовсе неутешительные. Составив к ним схему, барон отправился на доклад. На этот раз у него получилось немного умерить чересчур большой оптимизм Сиверса. Итогом визита стала директива Епанчину с разрешением отходить в зависимости от обстановки, в том числе до Козлова-Рудских позиций, с приказанием перебросить обе кавалерийские дивизии в промежуток между 3-м и 20-м корпусами.

В этот день Будберг с частью штаба должен был выехать в Сувалки, чтобы установить там новую связь и ждать прибытия командующего с остальным штабом. Перед самым отъездом барон еще раз доложил Сиверсу очередную сводку о положении дел на правом фланге, заключив:

– Полагаю, нам нужно немедленно и в самой решительной форме уведомить штаб фронта о серьезной опасности, угрожающей как самой армии, так и всему фронту. И настоятельным образом требовать переброски под Ковно хотя бы одного корпуса из состава 12-й армии или из фронтового резерва.

Сиверс выслушал на удивление спокойно. И столь же спокойно заметил:

– Обстановка на правом фланге остается пока не до конца ясной. Точный состав действующих там немецких войск документально не определен. А 3-й корпус еще может успеть выйти из-под угрозы обхода справа. Так что, господин барон, у нас пока нет с вами достаточных оснований для заглазного преувеличения опасности и возбуждения тревожных ходатайств.

«Вот, опять он… Эх, и на что я рассчитывал?»

С тяжелым сердцем Будберг уезжал из штаба армии. Что случится за эти дни? Да все, что угодно. Война – штука непредсказуемая. Но чувство надвигающейся катастрофы не покидало.

Ехать пришлось на санях. Причем большую часть пути шагом. Дорога в Сувалки была завалена снежными сугробами. Выемки, засыпанные на глубину в несколько сажен, объезжали целиной. По пути повстречались застрявшие в сугробах автомобили и грузовики автомобильной роты, не отправленные вовремя по железной дороге. Они не смогли пробиться через десятки верст сплошных и глубоких снежных заносов. И теперь стояли брошенные и совершенно мертвые.

То ли еще будет…

* * *

Германцы вышли из леса со стороны Руджан. Все утро тщательно развертывались вдоль опушки, а с четырех часов дня под прикрытием легкой и тяжелой артиллерии повели наступление на Иоганнисбург.

Первым на их пути был авангард у деревни Сопоцкен. Позиция чертовски неудобная. Открытая местность, низина, хлипкие окопы. Заграждений – кот наплакал. Потому, когда от немецких снарядов заполыхала деревня, авангард отступил на высоты западнее Иоганнисбурга, на заранее укрепленные позиции.

Солдаты во взводе Самгрилова, да и новый ротный, Котлинский этот, поначалу думали, что германцев здесь не больше полка. Потом вроде целую дивизию насчитали. Плохо, коли так. Обороняли-то Иоганнисбург только два полка 57-й дивизии – 226-й Землянский и 228-й Задонский. Прочие два раздергали по разным направлениям. Хорошо хоть кавалеристов оставили из 1-й отдельной кавбригады. Ну, еще батальон 29-го Сибирского стрелкового полка при четырех батареях и двух сотнях конницы совсем недавно пришел. Все лучше, чем ничего. Поговаривали, что возвращают в дивизию 227-й полк, но тот пока в пути. Видимо, застрял на марше. Снегу-то вон сколько навалило…

Этот год не заладился с самого начала. Под Рождество был тяжело ранен Мишка Кульнев. Свезли его в госпиталь, но Кузьма прекрасно понимал, что взводный больше не жилец. Рана слишком серьезная. Бредил всю дорогу. Ему оставалась пара дней от силы. Если в пути не помер, то на больничной койке уж точно дух испустил. А ведь совсем недавно старшим унтером стал. Вот же незадача.

– Ну, теперича ты, Кузьма, в гору пойдешь. Взводным заместо Михайло Яковлевича заделаешься, – подначивал Костычев.

Только никому его шуточки веселья не прибавляли. Даже Андрейка не помог, поддержав:

– А что, унтер из тебя знатный выйдет. Глядишь, придется к тебе на «вы» обращаться да честь отдавать.

Никчемные из них предсказатели. Вернулся прапорщик Радке. Вылечился после ранения. Его и поставили командовать первым взводом. Ведь Котлинского никто и не думал отстранять от должности. Впрочем, оно и к лучшему. Подпоручик, оказывается, был из своих – сын простого крестьянина. Не чурался с нижними чинами ручкаться. Как мог, берег солдат. Уважение в роте имел. Обращались к нему, как и положено, через «ваше благородие», невзирая на равное происхождение. Чай офицер, в люди выбился, заслужил…

С утра германцы атаковали, как заведенные. Все норовили с боков зайти, да только кукиш с маслом выкусили. Несколько раз доходило до штыковой, но чаще даже к линиям окопов подобраться не могли. А после полудня к немцам, похоже, подошло крупное подкрепление. Ударили не только с запада, но и с юга. Вот когда стало совсем худо![86]

Много ребят полегло. От взвода Радке остались едва ли три отделения. В других и того меньше. Окопы пришлось бросить. Отступали через город, продолжая терять людей. В беспорядке, под постоянной бомбежкой, выбирались на дорогу за Иоганнисбургом и уходили на Бялу. А когда пришли туда, побитые и заморенные, выяснилось, что здесь отдых не светит. Немцы были уже близко. Ночью, после короткой стычки, остатки двух полков спешно покинули город. Вслед за ними туда сразу вошла вражеская дивизия.

От кавалеристов не было никакого толку. Их бригада увязла в бою под местечком Кадзидло, и пока там рубилась, пехота кое-как добрела до Щучина. Здесь ее нагнал приказ топать дальше, в Осовец, и вместе с 31-й ополченской бригадой влиться в гарнизон этой крепости. Туда же, как сказал ротный, должен прибыть из Ломжи третий полк дивизии, 227-й Епифанский.

– Неужели, наконец, будет крыша над головой? – мечтательно закатывал глаза Верхов.

Другие устало помалкивали, но тоже, к бабке не ходи, с нетерпением ждали момента, когда попадут в крепость. Погода стояла на редкость пакостная. То снег, то дождь. Сыро. Днем все тает. Под ногами слякоть. Ночью, наоборот, заморозки. Озябшее тело колотит, зуб на зуб не попадает. Знамо дело, всем охота в тепло.

Но крепость – не зимние квартиры. Такие же полевые укрепления, только более надежные и долгосрочные, врытые глубоко в землю и одетые в бетон. А это все та же грязь и вездесущая окопная живность на теле. Никуда от них не денешься. Разве только теплее да посуше в убежищах, и то вперед…

Когда на горизонте замаячили граевские домики, солдаты принялись креститься, приговаривая:

– Здравствуй, землица родненькая. Защитница ты наша.

Крестился и Кузьма, чувствуя успокоение, будто домой вернулся, к жене и деткам, в родной Землянск. Некоторые даже плакали, как Верхов, размазывающий папахой грязь по всему лицу.

Отсюда до крепости было всего ничего. Но в Осовце не довелось как следует отдохнуть. Немного поспали, поели, обогрелись чуток, а потом все три полка выстроили на площади перед церковью. К ним вышел начальник дивизии Омельянович в сопровождении коменданта и других офицеров. Он зачитал приказ.

Их отправляли обратно, в Граево, навстречу наступающим немцам, которые пытались обойти 10-ю армию слева. Сильно потрепанный Задонский полк оставляли в крепости. В бой должны пойти только землянцы с епифанцами, которым давали в подмогу один запасной батальон с несколькими ротами ополченцев, восемь сотен казаков и три батареи. Но главное, что поведет их сам генерал Омельянович. Это хорошо. Ему привыкли доверять. Он уже брал командование в свои руки – там, в Иоганнисбурге. Может, потому многие и живы до сих пор.

На станцию Граево прибыли рано утром. Здесь вовсю шла эвакуация. Дым, шипение пара, крики, ржание, лязг… Словом, сплошная суматоха. Похоже, она еще с ночи не улеглась.

Здесь надолго не задержались. Двинули сразу на северную окраину и тут же пошли в бой, наступая на Просткен.

Германцы встретили плотным огнем, заставив залечь. Пришлось окапываться. Всего-то в паре верст от Граево. Загонять немцев обратно в Пруссию, в общем-то, и не требовалось. Задача состояла в том, чтобы просто их сдержать.

Подтянувшаяся артиллерия начала обстрел пограничного шоссе через Просткен, по которому на восток двигались длинные вражеские колонны с обозами. Тем пришлось отвлечься от марша и направить часть сил против наглых русских, посмевших мешать наступлению. Сразу взяли в оборот Епифанский полк на левом фланге. Зажали его в тиски, вынудив после трехдневных боев сняться ночью с позиций и отойти к селу Руды. Немцы потянулись за ним, обходя фланг, и к вечеру их скопилось там до неприличия много. Вполне себе могли ночной атакой прижать к болотам, что лежали восточнее железной дороги на Осовец. Где и добили бы.

Но ведь не дурак Омельянович. Прекрасно видел, что германцы задумали. Едва стемнело, поднял весь отряд и увел на позицию перед крепостью, что проходила по деревням Капице, Цемношие, Белашево и Климашевница.

Здесь уже были окопы. Правда, мелкие, не в полный профиль, словно начали рыть да бросили, не успев закончить. Еще и снегом завалены по самую маковку. Пришлось чистить и углубляться. Денька бы два-три, да со свежими силами спокойно покопать, тогда бы эту позицию не узнали. А так…

Орудовали лопатами под свист пуль и разрывы шрапнелей, пока немцы теснили сторожевые охранения. Только попробуй раздолбать для начала слежавшийся, мерзлый снег, а потом ковырять окаменелую землю. В окопах скапливалась талая вода, создавая жуткую слякоть. А еще фронт растянулся. Десяток верст на два жидких, неполных полка все же многовато. Разве ж получится удержаться в таких условиях?

У них получилось, несмотря на то, что находились в боях и постоянном движении вот уже десять дней кряду. И все это время почти без всякого отдыха, без горячей кормежки, без крыши над головой. Под снегом или дождем, лежа на холодной земле в сырой, насквозь продуваемой шинели.

Сторожевое охранение противник, само собой, сбил. Иначе и быть не могло. Во сколько раз его больше?

А вот потом у немцев не заладилось. Несколько попыток выйти из рощ и сел, чтобы развернуться, были встречены дружным артиллерийским и ружейным огнем. Это заставило неприятеля убраться восвояси, снова попрятавшись в леса и деревни.

Как раз подоспел резерв. Из крепости прислали 101-й Пермский полк. Правда, неполный, без одного батальона. Но и с тремя чувствительная подмога.

Ночь прошла в ружейной перестрелке. С утра немцы стали кучковаться перед Цемношие и вдруг обрушились всей этой сворой. Насилу их отбили. Но все равно генерал Омельянович приказал оставить эту деревню и сдать немного назад. Отступали уже по темноте.

Только не успокоился германец. Всю ночь напролет атаковал и у Цемношие, и у Волька Бржозова, и у Климашевница. Да все напрасно пыжился. Ничего не вышло…

Тогда утром загрохотали немецкие пушки. Тяжелые и легкие – все, какие были. Ими, похоже, охватили передовой отряд по дуге, коль скоро снаряды летели с разных сторон, в том числе и с тыла.

Под прикрытием этого огня то и дело поднималась в атаку вражеская пехота, пытаясь отбросить обороняющихся к болоту. На бруствере, несмотря на свистопляску из рвущихся вокруг снарядов и летающих пуль, неизменно лежал подпоручик Котлинский. Смотрел в свой любимый бинокль, который везде и всюду таскал с собой.

– Без команды не стрелять, – передавал по цепи. – Пусть ближе подойдут, чтобы уж наверняка…

Подпустив немцев шагов на пятьдесят, он давал команду «пли!». Ружейные залпы и плотный пулеметный огонь делали свое дело. Враг, потеряв много солдат убитыми и ранеными, торопливо отступал. И снова начинался ураганный артиллерийский обстрел.

Лежа в передовой цепи, Кузьма вжался в дрожащую от разрывов стенку окопа. Посмотрел по сторонам, на солдат своего отделения. У всех серьезные, сосредоточенные лица с печатью какой-то роковой неизбежности. Некоторые крестятся. Молодые, из недавнего пополнения, вздрагивают при каждом орудийном выстреле.

– Не дрейфь, сынок, – перекрикивая нарастающий вой, Иван Костычев покровительственно хлопает одного из таких по сгорбленной, трясущейся спине. – Этот «чемодан» не по наши души. Он уже разорвался.

И в самом деле, интересно получается. Уже полыхнуло, взметнулся к небу куст земли в черном облаке дыма, и почва дрожит, уходя из-под ног, а звук летящего снаряда еще завывает над головами. Все невольно пригибаются. Но вот доносится отдаленное «б-бах!», и народ вздыхает с облегчением. Опять слышен выстрел. Снова доносится пронзительный вой, заставляя втягивать головы в плечи. И так часа четыре кряду. То недолет, то перелет. То правее, то левее. Солдаты, кажется, начали верить, что их окоп заговорен. Приободрились даже и балагурят весело…

Вдруг короткое «фыр-р!» – удар, и сразу темно. Что-то сыпется сверху, словно людей здесь похоронить собираются. Шарахнулись в стороны, ничего не видя, расталкивая друг друга. Голову и грудь Кузьмы будто стальные обручи стянули. Почему-то стало неимоверно жарко. Желудок подкатил к горлу, пытаясь избавиться от содержимого. Ноги подкосились. Кузьма упал ничком. Его рвало. Чем? С вечера не перекусывал даже.

Слегка отпустило. Приподняв голову, осмотрелся. Окоп наполовину засыпан землей. Рядом с Кузьмой лежит мертвый солдат, который только что весело болтал. Похоже, снаряд угодил в траншею. Кто выжил, те выкарабкивались, отряхивались от земли, чертыхаясь и поминая германцев на чем свет стоит. Угрюмые, злые, чумазые.

Парень, которого давеча успокаивал Костычев, вцепился левой рукой в окровавленную правую, принявшую форму кочерги. Качается взад-вперед и хнычет, словно дитя малое.

– Чего ревешь, дуралей? – насел на него Иван, вроде как целый и невредимый. – Живо к фершалу пошел! Разнюнился тут, будто полегчает ему…

Молодой словно того и ждал. Выбрался кое-как из полузасыпанной траншеи да и потопал в тыл, придерживая поврежденную руку. Дойдет ли?

– …б-бах, б-бах, – услышал Самгрилов чье-то бормотание сзади.

Обернулся. Увидел другого солдата с безумными глазами да струйкой крови, вытекающей из уха. Тот уставился совершенно пустым взглядом прямо перед собой и не переставал повторять:

– Б-бах, б-бах, б-бах…

А ротный где? Кузьма озирается и видит Котлинского, заползающего на бруствер. Весь перепачканный землей, он снова прикладывается к биноклю. Вдруг подает рукой знак: «Приготовиться». Только теперь Самгрилов замечает, что канонада стихла и над окопом свистят пули.

– Отделение, к бою! – хрипит он, совершенно не узнавая собственного голоса.

Похватав свои винтовки, солдаты лезут на бруствер. Слева, чуть дальше, ложится Иван Костычев, справа, через пару человек, Андрей Верхов. Живы пока, вояки старые. Значит, все как всегда. Вогнать патрон в патронник и ждать со злорадством и нетерпением. Когда прозвучит команда, произвести залп…

Прозвучала! Дружно грохнули винтовки, защелкали затворы под слаженный перелив пулеметов. Еще залп. У немцев паника. Побежали, сукины дети! Несколько выстрелов вдогонку, пока не кончилась обойма.

Вставляя новую, Кузьма привычно проверил отделение. Около себя увидел трех убитых. Иван с Андрейкой, слава богу, целы. Это ж сколько у него потерь? Половина личного состава? Хреново… И все равно Кузьма чувствует, что удовлетворен и горит желанием наддать немцам еще разок.

– Рота, отходим! – вдруг слышит приказ Котлинского. – Сто шагов назад и окапываемся!

Может, оно и верно. Уж слишком хорошо пристреляли немцы эту позицию. Перещелкают как мух. Лучше и в самом деле отступить, чтобы дать потом еще один бой.

Сколько это будет продолжаться? До бесконечности? Нет, конечно. Наверное, до тех пор, пока есть хотя бы один солдат с винтовкой и патронами. А кончатся патроны, есть штык. Последний, так сказать, аргумент. Достаточно веский и чертовски острый…

Под вечер, когда казалось, что силы вот-вот иссякнут, пришла неожиданная подмога в лице 84-го Ширванского полка. С облегчением узнали, что этот полк должен сменить землянцев. Наконец-то долгожданный отдых!

Этой же ночью снялись с позиций. Самгрилов устало брел в темноте за прапорщиком Радке и подпоручиком Котлинским, перед которыми шли остатки первых трех батальонов, где людей осталось не больше чем в четвертом. В отделении Кузьмы, к примеру, всего трое выживших, не считая его самого: Иван с Андрейкой да еще один старый вояка, Федор Бородин. Хлюпает сейчас рядом по грязи да пыхтит устало. Вдруг выдает вымученно:

– Господи, да когда же крепость ента?

– Потерпи, – бурчит Самгрилов недовольно. Можно подумать, он не устал! – Немного осталось. Отдохнем скоро.

– Скорей бы уж, а то совсем нет мочи, – стонет Федор.

Он был последним в отделении, кроме их неразлучной троицы, оставшийся от самого первого призыва, когда полк набирали в Землянске. Странно, Кузьма до сих пор ничегошеньки не знал об этом солдате. Молчун, каких мало.

– Бородин, а ты откуда будешь? – решил поинтересоваться. За разговором любой путь короче.

– Из Фомина-Негачевки, – с готовностью отозвался солдат.

Самгрилов знал это село. Чай свое, Землянского уезда.

– Женатый?

– Да. Почитай, перед самой войной обвенчался. Александра моя в самом Землянске жила.

– Иди-ка ты! И я из Землянска. А фамилия у нее какая? Может, знаю.

– Ростовцева…

– Нет, не слыхал, – печально причмокнул Кузьма. – Деток-то ишо не успел настругать?

– Дочка в августе родилась. – Голос Федора потеплел. Казалось, он улыбается. – Любаша зовут. Я уж на войне был. Не видал ее пока. Но жена пишет, что на меня похожа как две капли воды.

– Бедная девка! – откуда-то из темноты насмешливо бросил балагур Андрейка. – Угораздило же родиться похожей на мужика.

В глубине строя негромко гоготнули.

– Дурни, – ничуть не обидевшись, ответил Бородин. – Она красавица.

– Откуда тебе знать-то? Сам говоришь, ни разу не видел.

– Знаю. Жена писала.

– А ты, Федя, не брешешь, часом? – встрял Костычев. – Что-то я венчального кольца у тебя на пальце не замечал.

– Жене отдал на память. Ну, и на случай, ежели убьют. Чтоб немчуре не досталось…

Больше до самой крепости никто не проронил ни слова.

Глава 17. Ловушка близ Августова

Приказ на отход из Восточной Пруссии 20-й армейский корпус генерала Булгакова получил с большим опозданием и начал его лишь вечером десятого февраля, когда части 10-й армии справа и слева откатились далеко назад. Выдержав ряд жестоких арьергардных боев, корпус вскоре миновал Сувалки, войдя в Августовские леса.

Здесь выяснилось, что путь на северо-восток закрыт. Немцы смогли глубоко вклиниться в русский тыл, угрожая загнать в мешок вместе с 20-м корпусом еще и 26-й. Полковник фон Дрейер, начальник штаба 27-й дивизии, предложил прорываться по прежнему маршруту, атаковав деревни Махарце и Серский Ляс. Генерал Булгаков с ним согласился. Выполнение этой задачи возложили на порядком ослабленную 27-ю дивизию, командовать которой на поле боя предстояло полковнику Белолипецкому, командиру 108-го Саратовского полка.

– Ради спасения чести русской армии и 20-го корпуса надо выбить немцев из Махарце, – напутствовал его Булгаков.

Поддержать атаку было некем. Части другой, 29-й пехотной дивизии оказались чересчур измотаны и пребывали в полном расстройстве. Остальных задействовали в авангарде и арьергарде. Однако и в 27-й дивизии не все складывалось гладко. Ее состав на тот момент не дотягивал и до половины штатной численности. Плохая погода, изнурительные ночные марши сделали свое дело, измотав людей до предела. И все же они вступили в бой…

Справа в атаку шли два батальона 108-го Саратовского полка. На левом участке атаковал 106-й Уфимский полк, который его командир Отрыганьев свел в один батальон силой до тысячи человек с добавлением нескольких рот 105-го Оренбургского полка. Задействовали также три батареи 27-й артиллерийской бригады. Еще два батальона саратовцев двигались во втором эшелоне. Кроме того, Белолипецкий использовал немецкую тактику, поместив пулеметы в стрелковую цепь, что раньше никогда и никем не применялось. Противостояли же им три германских полка свежей 42-й пехотной дивизии. Несмотря на это, к десяти часам утра слабые части 27-й дивизии решительным натиском овладели деревнями Серский Ляс и Дальний Ляс, после чего повели наступление на Махарце.

Умело вел солдат в бой полковник Белолипецкий. Отличился и полковник Отрыганьев, который шел сразу за боевой частью, на линии поддержки, открыто, по шоссе, своим примером поддерживая и воодушевляя подчиненных.

– Господин полковник, вы поберегли бы себя! – пытался его предостеречь адъютант, штабс-капитан Цихоцкий, вышагивая рядом. – Здесь уже цепи!

– Если вы боитесь, не идите за мной! – осадил адъютанта Отрыганьев, продолжая идти за солдатами.

В этом бою отважного уфимца смертельно ранило, и он был вынужден сдать командование полковнику Соловьеву.

Махарце атаковали во фронт и во фланг, перейдя наполовину замерзшее озеро Сервы. Увидев цепи русской пехоты, германский полковник, впоследствии попавший в плен, воскликнул:

– Это что, русская гвардия наступает?

Он сильно удивился, узнав, что против него действовали прорывающиеся из окружения усталые армейские полки.

Неожиданная атака заставила противника бежать. Махарце взяли примерно в три часа дня. Измученные остатки нескольких полков не только разбили врага, но и захватили порядка тысячи пленных, девять пулеметов и больше десятка орудий, отбив при этом еще и два своих. Рассеянная дивизия немцев должна была в ближайшие дни завершить окружение русских частей в Августовском лесу. Этот план был сорван, что позволило выйти из готовящегося котла соседнему 26-му корпусу. Сделать то же самое войскам генерала Булгакова, к сожалению, не удалось. Им наперерез уже спешили другие вражеские части.

Получив сведения о сборе на реке Нареве 1-й и 12-й русских армий, немцы стремились как можно скорее завершить окружение 20-го корпуса. Командующий 10-й германской армией направил свой 38-й корпус от Августова на Липск. 21-му корпусу приказал одной дивизией запереть дороги русским из Августовских лесов, другую из восьми батальонов направить вслед за ними на Сопоцкин. 39-й корпус должен был выдвинуть одну пехотную дивизию из Сейны на Копциово и Сопоцкин, а вторую, наступавшую на деревню Тоболово, повернуть на север для прикрытия тыла. Получалось, что против одного потрепанного русского корпуса у немцев действовало пять пехотных дивизий, к которым могли присоединиться еще одна или две дивизии 8-й армии, наступавшие со стороны Августова.

А 20-й корпус после прорыва под Махарце продолжал движение в сторону Гродно. Полк Белолипецкого подошел к деревне Марковцы, занятой противником…

Вечер двадцатого февраля выдался на удивление тихим. Германцы не стреляли. Казалось, им совершенно плевать на то, чем там заняты русские на своих наскоро укрепленных позициях. А может, преспокойно уплотняют кольцо, подтягивая все новые и новые части? Интересно, сколько их уже накопилось против единственного, потрепанного боями корпуса, вот уж который день без сна и нормального отдыха продирающегося сквозь густые польские леса?

Тяжело вздохнув, полковник Белолипецкий опустил бинокль. От света немецких костров уже рябило в глазах. Вчера прорваться здесь не удалось. Мост перешли, но что толку. Плотный ружейный и пулеметный огонь заставил залечь, а с наступлением темноты отступить. У противника добротные окопы. Похоже, передовые позиции крепости Гродно, оборудованные когда-то русскими. Только вот пустовавшие до прихода германцев. Занимать-то их некем. Частей в гарнизоне – раз, два и обчелся. И те сплошь из ополчения.

Полковник поднялся во весь рост и побрел в землянку, громко хрустя сырым снегом под сапогами. А чего, собственно, бояться? Стемнело. На фронте полка тишь да благодать. Оглохнуть можно. На нервы действует хуже самой разнузданной канонады. И это после стольких боев и пройденных под огнем верст. Не на запад пройденных, а на восток, обратно к своим. Только где они теперь – свои? Откатились за Неман и Бобр? Заперлись в Гродно?

Может, затишье и к лучшему. Люди хотя бы день отдохнут, а то измотаны до предела. Десятые сутки в непрерывном движении, все больше ночами. Неизвестно еще, сколько по лесам отстало. Где они теперь? Убиты? Попали в плен? Или до сих пор бродят, пытаясь нащупать лазейку в кольце окружения? Да куда им. Германцы обложили со всех направлений. На пятки наступают. С тыла, где окопался арьергард, то и дело слышна перестрелка.

Изо дня в день жестокие стычки с врагом да скудное довольствие. Хлеба нет, если не считать тот мизер, что удалось наскрести еще в Сувалках. Полевые кухни время от времени варят непонятную, пустую похлебку, в которой мяса днем с огнем не сыщешь. А много ли навоюешь на голодный желудок?

Все выбились из сил. Что офицеры, что солдаты один за другим впадают в апатию, считая создавшееся положение совершенно безнадежным.

И у полковника настроение ничуть не лучше. Препаскуднейшее, можно сказать, настроение.

Когда это все началось? Где просчиталось командование? Почему не разгадало по направлению ударов истинные цели германцев, допустив столь глубокий охват корпуса с флангов, а потом попросту бросило на произвол судьбы? Куда смотрел Великий Князь в своей Ставке, в чьем распоряжении столько светлых генеральских голов?

С самого начала эта война пошла наперекосяк. Если наступали, то впопыхах, недоукомплектованные, без нужного количества боеприпасов, с отстающими резервами да тылами. Если же откатывались, оставляли врагу не только завоеванное, но и часть своего, исконного. Казалось бы, совсем недавно русские войска победоносно шествовали по Восточной Пруссии. Теперь же, гляньте, в Польше воюют, пядь за пядью уступая кайзеру земли Российской империи…

Связи с основными силами давно нет. Телеграф накрылся недели две назад. Радио изначально по чьей-то дурацкой прихоти отправили в глубокий тыл. Побоялись угробить нежный, дорогостоящий аппарат на бездорожье. Как бы он сейчас был кстати…

«Нас уже списали в потери, – вдруг пришла удручающая мысль. – Никто не догадывается, что корпус жив и продолжает сражаться. Не верят, что мы еще вполне боеспособны, и потому даже не думают идти на помощь… Мы словно призраки… Торчим тут, как распоследние идиоты, у проклятого моста. Сопротивляемся, еще на что-то надеясь».

Белолипецкого разобрал нервный смех. Благо успел заскочить в землянку. Насилу успокоился. Что значит бездельничать почитай весь день напролет, к тому же с пустым брюхом. Нервы на пределе. Откуда немца ждать, не знаешь. Германские пули со всех сторон свистят, даже с тыла залетают.

Расстегнув ремни, снял портупею, положил шашку с наганом на устланный сеном земляной пол. Прилег рядом как был в шинели, только воротник поднял да озябшие ладони в широкие рукава спрятал. Собирался было вздремнуть, но сон, как назло, не шел. Недавно поспал. Привык отключаться на полчаса или час, и снова в строй. Бодрый, посвежевший… Или нет – скорее психованный, голодный и злой.

Наверно, все-таки вырубился, проспав момент, когда часовой впустил в землянку полковника Белоногова, командира второго артдивизиона.

– Господин полковник! Валериан Ерофеевич! – заголосил с порога артиллерист. – Почему мы не выступаем?

Смысл фразы оказался столь ошеломляющим, что все ругательства, которыми растревоженный командир полка собирался попотчевать нежданно ворвавшегося гостя, застряли где-то между сонным сознанием и глоткой, начавшей уже издавать негодующий рык.

– Куда… выступаем? – не успевшее набрать силу рычание само по себе переросло в прерывистый сухой кашель.

– Как куда?! Вот же! – В темноте зашелестела бумага. – Ай, да где у вас лампа? Зажгите свет.

Было слышно, как он шарит по соломе.

– Погодите, Аркадий. Не мечитесь. Попереворачиваете все…

Чиркнув спичкой, полковник запалил два свечных огарка на заплывшей воском немецкой каске. Только теперь увидел крайне озабоченное лицо артиллериста. Тот торопливо протянул бумагу, оказавшуюся копией приказа по корпусу. В нем говорилось, что всем войскам необходимо к двенадцати часам ночи на восьмое февраля занять исходное положение для прорыва в направлении от фольварка Млынок на деревню Курьянки и далее по шоссе на крепость Гродно. Авангард из трех полков должен головой пройти в указанное время мост у фольварка и следовать на Курьянки. Главные силы – части двух пехотных дивизий, командование одной из которых возлагалось непосредственно на Белолипецкого, и в хвосте вся артиллерия корпуса – должны двигаться сразу за авангардом. Позади, как и положено, арьергард. К утру восьмого февраля весь этот караван-сарай планировалось вывести к Млынку… Заканчивался приказ лаконичным указанием:

«Дистанции должны быть сближены. В случае встречи с противником оного атаковать молча, без выстрелов и криков “ура”».

– Который час? – осипшим голосом спросил командир полка.

Аркадий сунул руку за отворот шинели, достал часы на длинной цепочке, откинул крышку, поднес циферблат к жидким огонькам свечей:

– Почти двадцать два…

– Господь всемогущий! Ну, отцы-командиры, мать вашу! Хоть бы словом кто обмолвился! Как я им за два часа полк в походные порядки построю, приму дивизию и двину на Млынок? По мановению волшебной палочки, что ли?!

Громко ругаясь, Белолипецкий выскочил из землянки.

– Вестовой! – заорал так, что услышали его, наверно, в самой дальней траншее. – Начальника связи немедленно в штаб дивизии за приказом! Полку общий сбор. Быстро!

Пока унтер-офицеры, матерясь, выгоняли сонных солдат из окопов и землянок, связист успел сгонять в штаб, откуда минут через двадцать принес приказ о прорыве. Выяснилось, что начальник дивизии попросту забыл отправить столь важное распоряжение в единственный оставшийся у него полк. Начальника дивизионного штаба забрали командовать арьергардом. Там же находился и штабной начальник связи. Генеральского адъютанта вообще услали неизвестно куда. А без них начальник дивизии оказался как без рук. Прям не генерал, а беспомощный котенок.

В походную колонну полк с шестью батареями артбригады смог с горем пополам построиться никак не раньше полуночи. И длинной змеей потянулся в кромешной тьме на север, перемалывая в кашу талый снег на лесной дороге, обходя занятые германцами высоты. За мелкой речушкой с чудом уцелевшим после боев мостом взяли направление на Млынок.

Опаздывали безнадежно. И вылилось это в столпотворение в лесу.

На полпути к фольварку нагнали неторопливо бредущую артиллерию другой дивизии, чья пехота ушла далеко вперед. Узкая лесная дорога была сплошь запружена пушками на передках, подводами да снарядными ящиками. Пришлось медленно пробираться по сторонам артиллерийской колонны, чтобы ее миновать.

Оказалось, это не так просто. В кромешной тьме, по размочаленному грунту, перемешанному с мокрым снегом, часто в гору, где по гололеду, а где по снежным наносам и провалам – через весь этот кошмар тянулись орудия, повозки и люди. Лошади падали, рвались постромки, ломались дышла, создавая затор. Тех, кто был вынужден остановиться, кое-как обходили. Виновники же, исправив поломку, снова пускались в путь, пытаясь нагнать свои части. В результате колонна перемешалась, представляя собой толпу беспорядочно движущихся войск. Пушки, люди, парки, лошади, зарядные ящики, снова пушки, снова люди…

Давали о себе знать и голод, и бессонница, и усталость, отнимая последние силы у солдат и офицеров. Многие спали на ходу или валились в снег, стоило застопориться движению, и тут же засыпали. Приходилось расталкивать, ставить на ноги, заставляя идти дальше.

Липкий сон цеплялся и к Белолипецкому. Пару раз полковник чуть не упал с лошади, которая тоже порядком измоталась и начала спотыкаться.

– Как думаете, Валериан Ерофеевич, – подал голос ехавший рядом Белоногов, – не будут ли немцы водить нас по Бранденбургу на цепи?

Полковник нервно дернул головой, посмотрев на товарища. Лица в темноте не разглядел. Да и в глазах стоял туман, а в голове сплошной кордебалет.

– Дело, кажется, к тому идет, – пробурчал недовольно.

Лишь под утро, часам к шести, Белолипецкий, двигаясь в голове колонны, добрался-таки до фольварка. Начинало светать, и в ожидании, когда его полк просочится следом сквозь всю эту мешанину на дороге, командир решил осмотреться.

Млынок был хозяйством небедным. Отдельно высился большой каменный дом владельца. Широкий двускатный козырек над входом поддерживали четыре круглые, искусно вырезанные из дерева колонны. Чуть в стороне тянулись длинные, приземистые амбары и скотники, тоже каменные. Рядом два бревенчатых барака. Вероятно, жилье для работников. Но главное – это глубокие, добротные погреба, отделанные камнем. Хорошие убежища при артобстреле.

В одной из комнат хозяйского дома полковник с удивлением наткнулся на генерала Чижова, командира второй бригады 29-й дивизии. Тот полулежал на диване, поглаживая забинтованную ногу.

– Михаил Иванович? Вы же авангардом командуете…

– Да, да, полковник. Только я понятия не имею, где сейчас мой авангард и что с ним сталось, черт подери! – Он с жаром хлопнул широкой ладонью по спинке дивана, выбив облако пыли. – Я полагал, что все три полка давно ушли вперед. Собирался догнать замыкающий, но здесь его не встретил. Послал казака в разведку. Он тоже никого не нашел. Тогда мы двинулись на Старожинцы, а там немецкий заслон. Нас обстреляли, и вот… Ранен. Пришлось вернуться. Замыкающий полк моего авангарда, оказывается, отстал и только потом начал подходить. Представляете?

– Очень даже представляю, ваше превосходительство, – хмыкнул полковник. – Я получил приказ о прорыве за два часа до начала. Мой полк на тот момент еще был рассредоточен по вчерашней позиции.

– Боже, – простонал Чижов. – Мы погибли…

– Мы давно погибли. С тех самых пор, когда соседи справа и слева откатились назад.

– Ваша правда… Слышали, что всех раненых передали германцам?

– Нет. Когда? – Для Белолипецкого это было новостью.

Конечно, ему известно, что большая часть лазаретов и перевязочных отрядов захвачены противником, а последние медикаменты и бинты давно израсходованы. Раненых – и русских, и немцев – оставляли по деревням на попечение местных жителей. Одному старосте полковник передал для этого все свои личные сбережения – последние сто пятьдесят рублей.

Те же, кого везли с собой, лежали в лесу как попало, под открытым небом, без перевязок. Многие нуждались в немедленной операции. Среди них два командира полка и несколько германских офицеров.

– Командующий приказал сформировать санитарный обоз, – продолжал Чижов. – Вчера его направили к немцам в сопровождении раненых пленных, с фельдшером и под флагом Красного Креста. С ними передали записку командующего, где он просил взамен возврата пленных пропустить наших в Гродно или хотя бы в ближайшее расположение русских войск.

– Ответили? – скептически поинтересовался Белолипецкий.

– Как же. Держи карман шире. Немцы по нам уже тризну справляют, заранее празднуя победу. Было бы глупостью надеяться на их великодушие.

– Тогда зачем?

– А вдруг… Раненым все одно помирать. Да и нам тоже…

Помолчали, слушая доносившийся с улицы шум движения войск. Генерал запрокинул голову и, казалось, уснул.

Белолипецкий негромко прокашлялся:

– Не подскажете, какова обстановка на этот час? Германцы где?

– Не знаю, – не открывая глаз, помотал головой Чижов. – Ничего не знаю. Пока прибывает мой замыкающий полк, отправляю всех на Старожинцы. Видели, что там, на дороге, творится?

Полковник молча кивнул, совершенно упустив из виду, что генерал на него не смотрит. Спохватился, сказав:

– То же, что и в лесу.

– Да. Столпотворение… Хаос…

У Чижова, казалось, опустились руки. Даже усы, всегда такие пышные и ладные, беспомощно свисали с уголков поджатых губ.

Оставив расстроенного генерала, Белолипецкий отправился собирать выходящий к фольварку полк.

Уже засветло полностью смог выйти лишь головной батальон, когда с юга вдруг появилась немецкая пехота, а со стороны деревни Старожинцы по фольварку ударила артиллерия. Били редко, наугад, но шрапнельный огонь, попадающий в скопление войск, страшен. И урожай собирает – будь здоров.

– Развернуться! В цепь! – прокричал полковник сквозь грохот разрывов.

Двигаться дальше в походном порядке сродни безумию.

Видя, что командиры его слышат и ждут лишь уточнений, чтобы начать немедленно действовать, показал на голые высоты к югу:

– Туда! Подняться, занять оборону!

Батальон тут же пришел в движение, рассыпаясь и разворачивая фронт к наступающим немцам. Артиллерию бы еще подтянуть для поддержки. Где этот вездесущий Белоногов? Вечно пропадает куда-то, как в нем нужда…

Поблизости оказалась батарея другой артбригады. Подскочив к ее командиру, штабс-капитану с изможденным лицом, прятавшему голову в поднятый воротник шинели, Белолипецкий крикнул:

– Тащите орудия за моим батальоном на эти высоты! Увидите, откуда пушки палят, встаньте туда фронтом и подавите огнем!

Уставший капитан только слабо качнул головой, не опуская воротника. Но батарея все же повернула к высотам и рысью, выжимая остатки сил из вымотанных лошадей, помчалась выполнять приказ.

Здесь не было густого леса, что рос по всей долине, и полковник надеялся увидеть возвышенность возле деревни Старожинцы, где, как он думал, располагалась вражеская артиллерия. Жаль, остальные батальоны полка со всеми пулеметами завязли в густом потоке и по-прежнему плелись далеко позади. Те силы, которыми сейчас располагал Белолипецкий, могли не сдержать немцев. Патронов почти не осталось. А какой боезапас у артиллеристов, он и подавно не знал.

Вот и склон, поросший кустарником. Пехота упорно карабкается вверх. За ними следом храпящие лошади тянут тяжеленные пушки.

– Не робей, братцы! – вдруг с шашкой в руке, верхом на лошади проносится мимо сам командующий корпусом. – Вперед! За веру, царя и Отечество!

– Урррра-а-а-а!!! – летит ему вослед.

Дружно крикнули ребятки, громко. И вроде пошли быстрей. Штыки выше держат. Смотри-ка, всего несколько слов, брошенных мимоходом, а как приободрили солдат.

Склон закруглился, выровнялся. Батарея, влетев на вершину, растащила пушки по фронту, остановилась, начала сниматься с передков.

Пехота пошла дальше. Ей прикрывать артиллеристов…

И тут сзади страшно загрохотало, изрядно тряхнув землю.

На позиции пушкарей один за другим вспучивались разрывы, раскидывая по сторонам не только снег с комьями земли, но и людей, лошадей, обломки орудий и парков. Похоже, немцы заметили разворачивающуюся артиллерию и открыли огонь сразу двумя или тремя гаубичными батареями. Снаряды ложились кучно. А били откуда-то с тыла. Значит, кольцо сжимается.

Несколько залпов, и от батареи ничего не осталось. Короткое затишье, пока немецкие бомбардиры наводили орудия на новые цели, позволило разглядеть сквозь рваный дым и оседающую пыль разбитые зарядные ящики, перевернутые, покореженные пушки, мертвые тела в солдатских шинелях и бьющихся в агонии раненых лошадей.

Долго сожалеть о потере артиллерийской поддержки германцы не дали. Снова завыли снаряды, посыпавшиеся уже на головы пехоты.

– В укрытие! – заорал Белолипецкий, едва в цепях батальона загремели взрывы.

Впрочем, эта команда оказалась лишней. Плотный обстрел из орудий и без того заставил солдат безумно метаться по высотке в поисках убежища.

Первым делом полковник спрыгнул с лошади. Побежал, пригибаясь, не разбирая дороги. Вокруг все грохотало. Хлестко бил по лицу горячий, тугой воздух, кидая за шиворот пригоршни снега и земли. Заложило уши. Даже удивительно, как смог расслышать:

– Сюда, вашскродь! Скорее!

– К нам, господин полковник!

Бросился на голоса, скатившись куда-то вниз. Больно ударился локтем. Тут же ухнуло, и сверху присыпало землей.

Огляделся. Он в окопе. Добротный такой окоп: стенки укреплены палисадом, есть ход сообщения. Только снегом все занесено. Никак продолжение Гродненских передовых линий. Что ж, пока везет.

Кроме Белолипецкого в окопе еще шесть везунчиков – два офицера с четырьмя рядовыми. И как они все сюда втиснулись?

Обстрел ослаб. Со стороны фольварка слышалось частое уханье русских пушек, вселяющее слабую надежду на благополучный исход. Неужели смогли развернуться и нащупать немецкую артиллерию?

Полковник рискнул выглянуть. Из-за деревьев картина вокруг Млынка виделась не полностью, но кое-что разобрать все же удалось. В уцелевший бинокль он разглядел наступающие с запада и севера густые цепи германцев. Несколько русских батарей, успевшие достичь поляны, стояли на позициях. Еще одна – на опушке леса. Они вели беглый огонь прямой наводкой, буквально выкашивая наступающих. Но тех было ужасающе много. И пушки, выпустив последние снаряды, вскоре умолкли.

Было видно, как батарейцы торопливо снимают замки с орудий и разбегаются, унося их с собой. По ним и по успевшим выбраться на опушку нескольким ротам пехоты велся плотный, уничтожающий огонь артиллерии и пулеметов. Бой был скоротечный, не оставляющий русским никаких шансов не то, что на победу – на выживание. Какое-то время немецкие снаряды и пули еще продолжали упорно рыхлить опушку, хотя отстреливаться там уже было некому. Лишь мертвые, искалеченные тела неподвижными грудами устилали перепаханную землю.

Дорога к фольварку Млынок, все еще забитая войсками, обстреливалась отовсюду. Там слышалась и ружейная, и пулеметная трескотня, и грохот разрывов, фонтаны которых то и дело взметались промеж деревьев.

«Все. Корпусу конец», – со всей обреченностью понял Белолипецкий. Основная часть его полка до сих пор торчала на этой чертовой дороге, превратившейся в смертельную ловушку для отстающих рот. Те, кто смог выбраться, уже мертвы. Перебьют и остальных. Это лишь дело времени.

Осев на дно окопа, командир полка зачерпнул горсть снега, швырнул себе в лицо, растер. «Господи! Тяжко-то как! Застрелиться хочется».

– Что будем делать, господин полковник? – подал голос один из офицеров. Все испытывали схожие чувства. Каждый понимал: корпуса больше нет, а германца в окрестных лесах – пруд пруди.

Подняв глаза, Белолипецкий внимательно глянул на подчиненных. Смотрят на него с надеждой, как на отца-спасителя. А что может он?..

– Не сдаваться, – прохрипел и тут же увидел одобрение на лицах. Офицеры подтянулись, солдаты крепче сжали винтовки. – Будем пробираться к своим, в Гродно.

Он еще не знал, что два передовых полка авангарда, 113-й Старорусский и 114-й Новоторжский, сравнительно благополучно миновали германские заслоны, а затем вышли в расположение русских частей. Последний же полк в авангарде, 115-й Вяземский, направленный генералом Чижовым на деревню Старожинцы немного восточнее этой высоты, лихим наскоком взял в штыки первую линию немецких траншей. Но когда повел атаку дальше, был практически уничтожен шквальным фланговым огнем вражеских пулеметов. Жалкие остатки полка отошли в лес, где, блокированные со всех сторон превосходящими силами немцев, попали в плен.

Казачий полк, что состоял при штабе корпуса, рассыпавшись лавой, прорывался на запад, поливаемый ружейным и пулеметным огнем. Почти проскочил. Ему не повезло угодить в растаявшее болото. Часть казаков повернула обратно. Они потеряли многих, но кое-кому все же удалось преодолеть болотистую местность, пробиться по лесам к реке Бобр и перейти на свой берег. От них в штабе армии как раз и узнали об окончательной гибели корпуса.

Последним германцы уничтожили арьергард, упорно отбивавший атаку за атакой. Командовать им, как сообщил Белолипецкому его начальник связи, назначили полковника фон Дрейера, начальника штаба 27-й дивизии.

Ему приказ о прорыве на Гродно адъютант принес в небольшой деревенский дом, занятый под штаб, лишь около двух часов ночи двадцать первого февраля. Прочитав короткий машинописный текст, Дрейер положил листок в папку для бумаг и старательно затянул на ней тесемки.

Сняв пенсне, поднес его к масляной лампе, подвешенной над столом, и со всей тщательностью принялся протирать линзы платком, хоть и утратившим свою былую свежесть, но еще довольно-таки чистым. Подкрученные вверх кончики усов полковника подергивались, будто бы он преизрядно сердился.

– Прошу меня извинить, Владимир Николаевич, – адъютант виновато потупил взор, – за столь позднее вручение вам сего приказа…

– Ах, оставьте, господин капитан, – отмахнулся Дрейер, снова надевая пенсне. – Время для меня не играет ровно никакой роли. Корпус уходит, а мы в любом случае остаемся. Независимо от того, удастся ли прорваться основным силам, арьергард поляжет здесь, прикрывая отход. Уж такова судьба всех арьергардов.

– Господин полковник! – в дверях появился бравого вида поручик.

Удивительно, как он в таких условиях еще не растратил всю свою молодцеватость. Адъютант, который и на ногах-то стоял еле-еле, даже слегка позавидовал ему.

Поручик лихо взял под козырек:

– Нашел! – И отступил, крикнув за дверь: – Безбородов, давай сюда германца!

Дюжий солдат завел в избу немецкого офицера, испуганно зыркающего по сторонам.

– Ваше имя и должность? – спросил его Дрейер по-немецки.

– Капитан Регин, командир саперной роты, – вытянулся тот, едва не щелкнув каблуками.

– Вы самый старший по званию среди пленных?

– Так точно, герр полковник.

В молчании обогнув стол, Дрейер встал перед пленником, заложив руки за спину. Прямой, подтянутый, в облегающем кителе, он сверкнул стеклами пенсне, пристально разглядывая германского капитана сверху вниз:

– Ситуация складывается таким образом, господин капитан, что я не могу в достаточной мере гарантировать безопасность вам и находящимся с вами сослуживцам. Не сегодня-завтра нас атакуют во много раз превосходящие силы. Поэтому предлагаю всем пленным направиться в расположение своих войск под флагом Красного Креста.

Ошеломленная тишина была ему ответом.

– Почему-то я знал, что вы согласитесь, – улыбнулся одними губами полковник, отчего устремленные вверх кончики усов приподнялись еще больше. – Можете отправляться немедля.

Он вернулся к столу, считая разговор оконченным. Регин это понял и тоже пошел к выходу. Но возле дверей обернулся:

– Герр полковник?

– Да?

– Правильно ли я понял, что вы не намерены сдаваться в плен?

– Этот вопрос даже не обсуждается, господин капитан. Можете так и передать своему командованию: мы будем биться до последнего патрона. Именно поэтому я отпускаю вас не под белым флагом, что наверняка будет истолковано превратно, а под знаком Красного Креста… Поручик!

– Я! – снова молодцевато козырнул офицер.

– Проследите, чтобы пленные при переходе фронта использовали только полотнище с красным крестом. Никаких белых флагов.

– Слушаюсь, ваше превосходительство! Пошли, немчура. Флаг тебе в руки рисовать будем.

«Интересно, где же он краску-то возьмет?» – шевельнулся недоуменный вопрос в сонной голове адъютанта, разомлевшего в тепле натопленного дома. На что солдат-конвоир, сам того не ведая, тут же дал вполне лаконичный ответ:

– Тряпок белых у вас навалом. А крест… На него чужой кровушки не жалко. Уж сколь ее пролилось, родимой, в последнее время…

«И сколько еще прольется…» – хотел было добавить адъютант, но сам не заметил, как уснул, сидя на лавке, привалившись спиной к теплой печи.

Арьергард из восемнадцати неполных пехотных рот и восьми артиллерийских батарей геройски сражался в полном окружении с той же ночи восьмого февраля до часу дня. Когда пехота, не выдержав ружейного и артиллерийского обстрела, отступала, артиллерия оставалась на месте и продолжала сдерживать немцев. Она встречала их огнем в упор, пока не израсходовала весь боезапас.

Сразу после разгрома русских частей у фольварка Млынок германские батареи обрушили всю свою мощь на расположение арьергарда и на выход из леса, где столпились люди разных полков с орудиями, парками да обозами. В час дня у арьергарда не осталось ни снарядов, ни патронов. Многие орудия были разбиты, ящики взорваны, расчеты мертвы. Немногие выжившие пытались укрыться в лесу после того, как Дрейер повел остатки резерва в последнюю штыковую атаку.

Под командиром пала одна лошадь, потом другая, но полковник все же прорвался. Правда, рядом с ним оказались тогда лишь его начальник штаба и четверо рядовых…

Огонь вдруг прекратился.

Настала жуткая тишина, пугающая ничуть не меньше, а то и больше, нежели близкие разрывы снарядов.

Рискнув оставить окоп и выйти на открытое место, Белолипецкий осмотрел в бинокль окрестности фольварка. Перед ним предстала трагическая картина полнейшего разгрома. Вся дорога, запруженная до этого двигавшимися войсками, отчего казалась хоть и хаотично сформированным, но живым организмом, теперь была мертвее мертвого. Побитая артиллерией, заваленная трупами, обломками орудий и повозок… Отдельные кучки солдат, стоявшие или медленно двигавшиеся, но совершенно потерянные и прекратившие всякое сопротивление, еще больше усугубляли это восприятие. Их без труда брали в плен. Там, где до этого шли русские войска, уже вовсю хозяйничали германцы, ворочая трупы в поисках трофеев.

Полковник оторвался от бинокля и тоскливым взглядом обвел высотку, на которой стоял. К нему подходили солдаты, кому посчастливилось уцелеть. Горстки того, что раньше было ротами, небольшая группа знаменного взвода, начальник связи, адъютант… Боже! Это все, что осталось от целого полка!..

Они разбились на мелкие группы. Полковое знамя зарыли в лесу, тщательно замерив расстояние от тайника до линии окопов и опушки леса, чтобы потом непременно его найти. Почему-то в голову не пришло, что могут не вернуться: «Мы обязательно придем!»

Уже взяв направление на Гродно, примерно в час дня, услышали вдруг сильную артиллерийскую, пулеметную и ружейную стрельбу со стороны крепости. Дувший оттуда ветер доносил шум горячего боя так отчетливо, так слышимо, что всем казалось, он идет в какой-то паре-тройке верст отсюда.

– Наши наступают? – неуверенно то ли спросил, то ли предположил адъютант.

– Решили-таки пойти на выручку, – недовольно буркнул начальник связи.

– Токма спохватились поздненько, – грустно вздохнул пожилой солдат-знаменщик. – Хлопцев уж никого не осталося…

Полковник промолчал. Было понятно, что попытка выручить попавший в окружение 20-й корпус, предпринятая гарнизоном крепости, явно запоздала. Вот если бы атаку начали вчера, когда полки, еще живые, не потерявшие надежду, жадно вслушивались – не загремят ли выстрелы у крепости, откуда придут их товарищи по оружию, помогут, спасут…

– Теперь уж некого спасать. – Белолипецкий не заметил, как произнес это вслух. Опомнился, скомандовал: – Пошли, нечего германцу глаза мозолить, – и решительно двинулся на звуки далекого боя.

За ним, полковником без полка, шли гуськом начальник связи, в чьем распоряжении не осталось ни телефонных, ни телеграфных аппаратов; адъютант, давно потерявший место дислокации штаба и потому всегда находившийся рядом с командиром, и знаменщик без только что захороненного полкового знамени…

Белолипецкий Валериан Ерофеевич с примкнувшими к нему людьми через несколько дней скитаний по немецким тылам сумел выбраться в расположение русских войск. И хотя запоздалое наступление на участке крепости Гродно не имело успеха, знамя 108-го Саратовского полка все же удалось спасти.

Тогда, в феврале 1915 года, немцы по достоинству оценили храбрость русских солдат, не опустивших оружие и не сдавшихся на милость победителя. Сразу после этих событий полуофициальная берлинская газета «Local Anzeiger» разместила на своих страницах статью о последнем бое попавшего в окружение русского корпуса, которая заканчивалась так:

«Вся эта попытка прорыва явилась чистым безумием и в то же время геройским подвигом, который показывает нам русского солдата в том освещении, каким он являлся при Скобелеве во время Плевненских атак, в эпоху покорения Кавказа и штурмов Варшавы. Из этого видно, что русский солдат выдерживает потери и дерется даже тогда, когда смерть является для него неизбежной».

В седьмом томе германской истории войны, являющейся уже вполне официальным изданием, о тех событиях сказано:

«Русские дрались как герои. Никакую жертву они не считали большой для спасения чести оружия».

Глава 18. Продайте нам крепость

Немцы не жалели снарядов, буквально засыпая «чемоданами» и саму крепость, и окопы перед ней, а также усеивая ими окружающее болото. Каждый божий день, ровно в девять утра, как по расписанию, раздавался первый залп, и начиналось… Снаряды сыпали градом. И так до вечера, пока не стемнеет. Ночью тоже постреливали, но редко, все больше шрапнелью. Наверно, хотели нанести максимальный урон передовому отряду, коль скоро не удалось его взять нахрапом. И ведь получалось.

Пространство перед болотом, где расположилась передовая позиция, снаряды буквально вспахивали, время от времени попадая то в один, то в другой окоп. Из них выползали засыпанные землей солдаты, уцелевшие счастливчики, и вытаскивали стонущих товарищей, кому повезло меньше.

Сегодня почему-то особенно досталось единственной дороге, соединявшей окопы с крепостью. Теперь по ней уже вряд ли проедешь.

– Ваше превосходительство! – к полковнику Пурцеладзе[87] подскочил офицер связи. – Телефон молчит. Похоже, проволока повреждена.

Этого только не хватало. Как раз между разрывами полковник увидел в бинокль германские колонны. Некогда заниматься восстановлением телефонной линии. Да и вряд ли это поможет. Вон как плотно дорога обстреливается. Провод наверняка поврежден сразу в нескольких местах, если не в клочья разорван. Когда еще из крепости новый протянут. Да и надолго ли его хватит? Пять, от силы десять минут такого обстрела, и с ним будет то же самое. Проще отправить посыльного…

Командир полка окинул взглядом солдат и офицеров, кто был поблизости. Остановился на Ирманове, рядовом из вольноопределяющихся. Он состоял при командире полка для связи. Молодой дворянин из Петрограда, двадцати семи лет от роду. Зато блестяще показал себя в боях. Не трус и не маменькин сынок. Насколько полковник знал, мобилизация застала Ирманова во Владикавказе. Желая послужить Царю и Отечеству, он кинулся, было, в стоявший там Кизляро-Гребенский казачий полк, который, по слухам, со дня на день должен был выступить в поход. Но раньше, как оказалось, надлежало быть приписанным к казачьему войску. А для этого полагалось иметь свою лошадь, оружие и вообще все военное снаряжение. Денег у парня не было. Родственники не помогли, друзья-приятели тоже. Тогда он приехал в Петроград, где подал прошение в воинское присутствие о зачислении его к отбыванию воинской повинности вольноопределяющимся в один из кавалерийских полков. Однако стать кавалеристом Ирманову так и не довелось. Желая как можно скорее попасть на передовую, он после долгих мытарств получил, наконец, назначение вольноопределяющимся в 84-й пехотный Ширванский Его Величества полк.

Не спуская глаз с Ирманова, полковник произнес:

– Мне нужен охотник, чтобы пробраться в крепость и отнести сообщение командиру батареи.

– Разрешите я пойду, ваше превосходительство, – вполне ожидаемо вызвался вольноопределяющийся.

Пурцеладзе кивнул, быстро написал донесение, сложил и передал Ирманову, напутствовав напоследок по-отечески:

– Ну, Николай, с богом!

Тот выскочил из окопа, пробежал несколько шагов, как вдруг рядом разорвался снаряд. Хлестнул напор тугого воздуха, сбивая с ног, и Николай с размаху шлепнулся в размочаленную грязь. Немного полежав, поднялся, ощупал себя. Убедился, что цел, и пошел в сторону крепости.

А вокруг ад кромешный. Дорога обстреливалась и тяжелыми орудиями, и шрапнелью. То громко бахало, закладывая уши, то слышались резкие звуки, напоминающие лай собаки. Несколько раз что-то пролетало, казалось, над самой головой, и Николай бросался на землю. Когда опасность миновала, вставал и шел дальше, пока не прилетал очередной подарок от немцев. И так все шесть или восемь верст, отделяющие передовые позиции от ближайшего форта. Уже у самой крепости опять невдалеке разорвался снаряд. В пригнувшегося Николая полетели камни. Глупо было бы погибнуть, почти дойдя до цели. Скорее внутрь! Ирманов побежал. Не останавливался, пока не добрался до места. А передав пакет, развернулся и пошел обратно, в окопы…

– Разрешите? – в кабинет коменданта крепости заглянул капитан Свечников.

– Прошу, Михаил Степанович, входите. – Генерал Бржозовский, с недавних пор занявший этот кабинет вместо убывшего Шульмана, повернул к начальнику штаба усталое лицо с припухлыми веками. – Что у вас?

Рядом с ним, перед расстеленной на столе картой, стоял генерал-майор Омельянович-Павленко.

– Донесение из передового отряда, ваше превосходительство.

– Давайте! – Бржозовский проворно шагнул навстречу, нетерпеливо протягивая руку.

Быстро прочитав текст, передал слегка помятый листок Омельяновичу, а сам обратился к Свечникову:

– Связь с отрядом наладили?

– Отправил телефонистов. Жду доклад.

– Хорошо. Полковник Пурцеладзе просит открыть огонь по скоплению немецкой пехоты…

– Уже сделано. Полковник Лысенко взял на себя смелость отдать приказ на немедленное открытие огня по указанным квадратам. Я одобрил. Не возражаете?

– Ни в коем разе. Вы и Лысенко все сделали правильно. Время, к сожалению, работает не на нас. Как думаете, Николай Иванович, сможет ваш отряд продержаться еще хотя бы день-другой?

Это вопрос уже к Омельяновичу. Отложив листок, генерал вздохнул:

– Даже не знаю, ваше превосходительство. Артиллерия противника все время поражает окопы и бомбит внутреннее пространство. Утомление войск, моральное и физическое, достигло крайнего напряжения. Более-менее боеспособными остались только три батальона ширванцев. Но и они занимают фронт в семь-восемь верст и сильно ослаблены потерями.

Комендант подошел к расстеленной карте. Склонился над ней в задумчивости, уперев руки в стол.

– Надо, Николай Иванович, – проговорил медленно. – Любой ценой надо продержаться, по меньшей мере, сутки. Надеюсь, за это время мы окончим работы в крепости и взорвем лед на Бобре и в водяных рвах. Так вот вам прямой приказ: продолжать оборону занятой позиции.

Немцы яростно наседали, бросаясь из одной атаки в другую. Их отбивали, но силы отряда стремительно таяли. Собрав пехоту в мощный кулак, неприятель ударил в промежуток между Цемношие и Волька Бржозова, на стыке Ширванского и Пермского полков. Несколько рот ширванцев и последние три роты резерва бросились в контратаку. Здесь устояли, но на остальном участке противник медленно продавливал оборону, грозя захватить деревеньку Сосня на левом фланге. А это уже в паре верст от стен крепости. На ликвидацию прорыва пришлось израсходовать последний резерв.

С ним отправились к войскам офицеры штаба крепости во главе с самим комендантом и генералом Омельяновичем. Но даже их личное участие, поддержанное командирами полков, не возымело действия. Слишком истощены были солдаты непрерывными боями. Казалось, уже ничто не в силах пробудить в них наступательный порыв. Тут бы на опушке леса устоять в двух-трех верстах западнее железной дороги. Еще и у ширванцев невыгодное выдвинутое положение. Как бы их не отрезали.

– Надо приложить все усилия к тому, чтобы удержаться до темноты, – говорил Бржозовский начальнику отряда. – Тем более что путь отхода в крепость пролегает по узкому дефиле между болот. Почти десять верст под обстрелом тяжелой артиллерии противника. Этой ночью отведете отряд.

– Под защиту крепостных верков[88]? – решил уточнить Омельянович.

Они уже не раз обсуждали это с комендантом. Тот был уверен, что нужно частью сил постараться сохранить за собой Сосненскую передовую позицию, которая могла поддерживаться крепостной артиллерией. Но теперь так ли оно важно, когда Бржозовский лично убедился в усталости пехоты, чья боеспособность в обороне полевых укреплений под сильным сомнением? Может, пусть в крепости прячутся?

– Раз уж теряем эту позицию, надо приложить все силы для удержания Сосненской, – развеял сомнения комендант. – Только так мы сохраним непосредственное соприкосновение с противником, отодвинем от крепости линию обложения и размещения его осадной артиллерии. Также за нами сохранится возможность, если в том возникнет надобность, перехода в наступление в опасных для противника направлениях на Лык и Иоганнисбург. Кем планируете занять Сосненскую позицию?

– Полагаю, это будет Ширванский полк с двумя-тремя ротами епифанцев. Остальных лучше увести в крепость…

Ночью русские тихо снялись и отошли. Немцы, ничего не заметив, едва забрезжил рассвет, привычно начали обстрел опустевших окопов и вели его несколько часов. Зря только снаряды потратили. А когда разглядели, что войск-то перед ними нет, ринулись вперед.

Первые два дня враг, окрыленный успехом, усиленно пытался выбить русскую пехоту со второго рубежа обороны. Думал, и дальше погонит неприятеля и в крепость на его плечах войдет. Как бы не так! Много за эти дни полегло ландверов, отведавших русских пуль да снарядов. Крепостная артиллерия теперь могла вести убийственный прицельный огонь по наступающим, что и проделывала с немалым успехом. Если ни разу не дошло до рукопашной, это о чем-то говорит?

Так и завязли германцы под крепостью. Обойти никак. Что на север, что на юг – сплошные болота. Куда им с техникой и тяжелыми орудиями? Вот и топтались на месте. А надо ведь дальше наступать. Им еще мир завоевывать…

Те два дня их командиры время даром не теряли. Надоело, видимо, своих людей бестолково под пули подставлять. Это не входит в число любимых занятий бюргеров, являясь исключительно русской народной забавой. Недаром ведь говорят: «Что русскому любо, то немцу смерть». Можно и обратно сказать, смысл не потеряется, только точнее станет. Одним словом, стянули германцы под Осовец кучу артиллерийских стволов. Наверно, по всей Пруссии насобирали. Даже осадные мортиры «Шкода» и «Большая Берта»[89] здесь появились. А в конце февраля они все разом «заговорили»…

Обстрел тяжелой артиллерией начался еще двадцать второго числа. Сперва бомбардировке подвергся форт № 2 и вся связанная с ним Заречная позиция. А в последующие дни под огонь попал и крепостной плацдарм.

С воздушных наблюдательных станций докладывали, что со стороны Граево к полустанку Подлесок прибывают нагруженные орудиями железнодорожные платформы. Также замечено продвижение артиллерии по дорогам в район деревень Пенионжки и Белашево. Да и захваченные пленные говорили о том, что немецкое командование планировало четырехдневную бомбардировку, а затем штурм.

Двадцать третьего февраля перед крепостью задержали лазутчика, переодетого в штатское. Как выяснилось, это был немец, долго живший в России. По мобилизации его призвали в 147-й эрзац резервный батальон. Пленного привели к генералу Бржозовскому.

– Зачем он мне? – удивился комендант, когда Свечников доложил о немце. – Разведка и контрразведка в вашем ведении. Можете и сами допросить.

– Допросили, ваше превосходительство.

– Так в чем же дело? Если он больше не нужен, отконвоируйте в тыл.

– Есть один нюанс. Пленный утверждает, что его на днях вызвали в Лык, в разведывательное бюро армейского штаба. Там ему было предложено всеми средствами добиться свидания с вами, чтобы передать некое сообщение от германского командования.

– Что за сообщение?

– Говорит, оно адресовано лично вам. Нас в его содержание он посвящать отказался.

Бржозовский недовольно хмыкнул.

– Что ж, извольте, – сказал после короткого молчания, тут же добавив: – А вас, Михаил Степанович, попрошу быть свидетелем нашей беседы. И пригласите кого-нибудь еще из офицеров…

Пленный – средних лет мужчина – встал перед генералом навытяжку. Военная выправка явно проглядывала сквозь гражданскую одежду. Немудрено, что его быстро разоблачили. Впрочем, этот лазутчик, если ему верить, вовсе не собирался скрываться, а целенаправленно шел на встречу с Бржозовским.

– У вас ко мне какое-то сообщение? – спросил комендант, внимательно глядя на пленника.

– Так точно, господин генерал, – ответил тот на хорошем русском и покосился на офицеров штаба.

Заметив его замешательство, Бржозовский твердо произнес:

– Говорите при всех, иначе весь этот путь вы проделали совершенно напрасно.

Немец вздохнул, понимая, очевидно, что деваться ему некуда. Чуть помедлив, снова вытянулся, глядя поверх головы генерала, и отчеканил, судя по всему, давно заученную речь:

– Командующий германским осадным корпусом имеет честь предложить коменданту Осовца пятьсот тысяч марок за сдачу крепости. Данное предложение ни в коей мере не является подкупом, а обычным подсчетом стоимости снарядов, которые могут быть израсходованы во время штурма, поскольку после этого Осовец все равно падет. Немецкой армии выгоднее отдать деньги, сохранив сами боеприпасы для иных, более важных целей. В противном же случае…

Немец замолчал, словно выдохся и теперь переводил дух. Заметно тушуясь, он закончил слишком уж тихо:

– …через сорок восемь часов Осовец перестанет существовать.

Выдохнув, опустил плечи, будто избавился от тяжкого груза.

– Этот ваш командующий именно так и выразился? – нарушив повисшую тишину, спросил Бржозовский, заподозрив, что лазутчик слегка лукавит.

– Да… То есть так точно, – начал мяться тот. Потом все-таки признался: – Не совсем. Если дословно, то командующий приказал пригрозить, что в случае вашего отказа он в трехдневный срок сметет с лица земли этот «курятник». Еще говорил, что кайзер Вильгельм назвал Осовец игрушечной крепостью, потребовав как можно скорее с ней покончить.

Комендант неторопливо приблизился к пленнику, встав почти вплотную. Удивительное дело, Бржозовский был почти на голову ниже немца, но выглядел гигантом рядом со съежившимся вдруг долговязым лазутчиком.

– Знаете, что я вам скажу, господин шпион? – Генерал четко выделил последнее слово, давая понять задержанному, чтобы о статусе парламентера тот и не мечтал. – Оставайтесь-ка вы в крепости. Если через указанное вами время она все еще будет стоять, я вас повешу…

Немец вскинул испуганный взгляд, а комендант невозмутимо продолжил:

– Если же мы ее сдадим, у вас будет прекрасная возможность повесить меня… Капитан Свечников!

– Слушаю, ваше превосходительство!

– Проследите, чтобы это мое распоряжение было исполнено в точности и в срок.

Спустя два дня немца непременно бы повесили. Генерал Бржозовский не привык бросать слова на ветер. Но лазутчику повезло, если можно так сказать. В караульное помещение, где он содержался вместе с одним евреем-предателем из Епифанского полка, попал «чемодан». Караулку разнесло вдребезги, а те, кто там был, погибли.

Это произошло во время интенсивной бомбардировки, начавшейся двадцать пятого февраля. Беспрестанно грохотали немецкие орудия. Их было не меньше пятидесяти, и стреляли они залпами. Жуть брала, когда в землю били одновременно пятьдесят тяжелых снарядов. Короткая пауза, во время которой перезаряжали пушки, затем снова залп. Нарастающий страшный вой в хоровом исполнении резко прерывался оглушительными взрывами. Высоко в небо взлетали земля, фонтаны воды, обломки зданий, вырванные с корнем деревья. Горело все, что способно гореть. Крепость полностью заволокло темной тучей поднятой пыли и дыма, в которой постоянно вырастали огненно-земляные столбы разрывов.

Казалось, наступил конец света. Но это были только цветочки. Артиллерийский обстрел не прекратился ни на следующие сутки, ни через два, ни даже через три дня. Лишь изредка прерывался на непродолжительное время. В крепости подозревали, что педантичные немцы в такие моменты производят смену орудийных расчетов или перекусывают в промежутках между стрельбой. В придачу ко всему на головы гарнизона с аэропланов сбрасывали бомбы и металлические стрелы.

Огонь вражеской артиллерии усиливался с каждым днем и к двадцать восьмому февраля стал ураганным. Такую интенсивность стрельбы немцы продержали до третьего марта, потом начали сбавлять темп. Крепостная артиллерия тоже умудрялась огрызаться, причем довольно успешно. Ей удалось подбить несколько крупнокалиберных мортир, в том числе две «Большие Берты». Враг был вынужден отвести пушки за пределы досягаемости ответного огня. В итоге спустя неделю обстрел и вовсе вдруг прекратился. В наступившей тишине люди, привыкшие к постоянному грохоту, чувствовали себя оглохшими. Солдаты после недели вынужденного безделья вылезали из убежищ.

Конечно, потери были. Как без них обойтись при такой-то бомбежке? Но те, кому посчастливилось выжить, выглядели бодро, улыбались и даже шутили:

– Ну вот, хоть выспаться дали. А то теперь опять за работу.

Да уж, работы предстояло много. Подпоручик Стржеминский в этом убедился лично, когда вместе со штабс-капитаном Хмельковым инспектировал укрепления.

Немцы сосредоточили основной огонь на главных фортах и бронированной артиллерийской башне на Скобелевой горе. Пострадали в основном открытые постройки, которые были буквально сметены с лица земли; не доведенные до ума, слабо укрепленные огневые позиции, стрелковые траншеи и пулеметные гнезда на валу, а также подъездная дорога к крепости. Все требовалось восстанавливать. Кирпичная кладка старых укреплений не выдержала обстрела 420-миллиметровыми снарядами и развалилась. Но там, где ее усилили бетоном, создав слоистую конструкцию, своды остались целыми. Устояли и новые бетонные строения с противооткольными средствами в виде двутавровых балок и швеллеров, хотя все вокруг было изрыто воронками диаметром по восемь – двенадцать метров и не менее чем два с половиной метра в глубину. В бронированную башню на Скобелевой горе угодило аж три тяжелых снаряда. Однако на броневом куполе помимо нескольких неглубоких царапин больше повреждений не было.

Получается, что нанести Осовцу большой урон немцы так и не смогли, несмотря на все свои старания. Крепость не только выдержала, но и осталась вполне боеспособной. Враг, очевидно, думал иначе. Лелея надежду, что гарнизон подавлен, а вся фортификация разбита, ландверы двинулись на штурм. Наивные! Даже до передовых траншей не добрались. Когда русская артиллерия ударила из всех стволов, немцы, недолго думая, повернули и бросились наутек. Только пятки засверкали.

В гарнизоне решили, что их сейчас опять «чемоданами» закидают. Но нет… Притих германец. В атаку сломя голову не лез. Постреливал, конечно. Не без этого. Но не в пример скромнее. Снаряды, что ли, стал экономить, израсходовав лимит на полмиллиона марок?

А тут Землянцы на передовой позиции, сменившие ушедший Ширванский полк, глядят, зашевелились что-то ландверы в своих траншеях. Копошатся как муравьи, только земля во все стороны летит. Оборону, соответственно, укрепляют. Ну и потихоньку к ним подбираются.

Правильно сказал тогда Старик:

– За этим затишьем таится угроза…

В полк передали его приказ: вести постоянную разведку по всему фронту и участить вылазки.

То, что увидел Стржеминский в конце июля, ему совсем не понравилось. Окопы немцев заметно приблизились к русским позициям. До них было рукой подать. Какие-то жалкие сто шагов. И все равно противник продолжал земляные работы у себя на передовой.

Все прекрасно понимали, что со дня на день надо ждать нового штурма, и были готовы к этому. Но, как оказалось, всего не предусмотришь…

* * *

Минуло полгода с тех пор, как началась война. Куда только подевались у Буторова та впечатлительность и щенячий восторг ее первых дней? Где мальчишеская наивность студентов-медиков, делающих первые шаги по завоеванной Восточной Пруссии с разинутыми от удивления ртами? Не оправдались никакие гадания и расчеты. Обыватели, кто не переставал утверждать, что при современной технике война вряд ли надолго затянется, были страшно разочарованы. Снабжение боеприпасами оставляло желать лучшего. Армия все больше страдала снарядным и патронным голодом. Их ежедневный расход превзошел все самые смелые ожидания. Немудрено, что тяжелее всех в этом плане пришлось России. Здесь налицо и зачаточное состояние фабрично-заводской промышленности, и отсутствие помощи со стороны союзников, с трудом удовлетворяющих свои собственные потребности, и чрезмерно растянутый фронт, и многое другое.

В армии берегли все: снаряды, патроны, винтовки, орудия, аэропланы, сапоги, обмундирование, кухни, двуколки… Только не живую силу. Ее пока было в избытке. Потому и расходовали с размахом. Особенно доставалось пехоте. «Макар, на которого все шишки валятся» – это как раз о ней. Героическая русская пехота… чего только не перенесла она, бедная.

Вспоминается ужасная бомбежка, когда 57-я дивизия держала оборону на подходе к Осовцу. До сих пор перед глазами стоит картина, как солдат с окровавленной культей, держа в дрожащих руках свою оторванную ногу, голосит истерически, обращаясь к ней:

– Прощевай, моя ноженька… Прощевай, родненькая…

Он умер, едва только стадия возбуждения болевого шока перетекла во вторую, угнетающую.

А до этого были бои в Иоганнисбурге, когда час от часу положение становилось все тяжелее. Поговаривали, что немцы обошли русский левый фланг, отрезав дорогу на юг. Теперь если даже уходить, то лишь через Бялу. Но и там небезопасно, поскольку то и дело встречались немецкие разъезды. Город спешно готовился к сдаче. Между госпиталями шел обмен ранеными и больными, распределенными по категориям.

Санитарный отряд Буторова работал на износ, постоянно мотаясь между городом и окопами. Раненых было много. Устав от изнуряющей беготни по своим подразделениям, растянутым вдоль фронта, Николай и недавно вернувшийся Соллогуб, оставив студентов-медиков на попечение старшего врача, вернулись в расположение отряда, чтобы хоть немного перевести дух. Как выяснилось, безделье им противопоказано.

Снаряды рвались уже на окраинах города. Тоска и гнетущее ожидание плена так осточертели, что сама по себе родилась шальная мысль съездить в центр проветриться и попробовать где-нибудь перекусить. Благо немецкий обстрел поутих. Наняли возницу. Тот подвез к одному из крупных ресторанов, который на удивление оказался открытым. Здесь любезно согласились накормить «господ русских офицеров». Даже вино предложили. Обслуга возбужденно суетилась. Вся такая веселая. Скорое освобождение праздновали, надо полагать…

Прилично поев и запив это все шампанским, Соллогуб с Буторовым расхрабрились. Позвали за столик двух певичек. Обе молоденькие, с довольно симпатичными мордашками. Хохотушки, каких мало. По-русски, правда, почти ни черта не понимали, но при помощи жестов, улыбок и глаз быстро нашли с ними общий язык. За таким веселым разговором под аккомпанемент редких разрывов с окраин время бежало незаметно. Однако грохот усиливался, постепенно приближаясь. Вдруг один из снарядов упал где-то совсем рядом. Раздался невероятный гул, шум и треск. Ресторан содрогнулся, жалобно зазвенев посудой. Все повскакивали с мест. Хохотушки убежали к себе, а Сашка с Николаем вышли на улицу. Грохот доносился со всех сторон. А ведь это центр города. Немцы били уже по нему.

Помчались в отряд, не имея никакого понятия о верном направлении. Сюда же их везли…

Увидели двигавшуюся телегу. Не сговариваясь, рванули к ней. Буторов схватился за узду. Соллогуб нагло забрался к вознице, до смерти перепугав незнакомого мужика. О чем-то заговорил с ним, путая русский с немецким. Незнакомец, несмотря на испуг, стал протестовать, отчаянно мотая головой.

– Тьфу, немчура, – сплюнул Сашка и, достав револьвер, показал его вознице. – Поехали, говорю! Лос, лос. Шнелле!

С другого бока подсел Николай, тоже с револьвером в руке. Не став больше спорить, мужик повернул свою лошадь и поехал, куда было сказано.

В домик отряда попал снаряд, развалив его до основания. Поблизости не оказалось ни людей, ни двуколок, ни санитарных повозок. Все куда-то исчезло.

Хотели уже кинуться к соседям, как вдруг заметили вестовых с лошадьми.

– Наши, – расплылся в улыбке Соллогуб.

Обрадовались и вестовые:

– Мы не знали, что и думать. Хотели было за отрядом вдогонку скакать.

– А куда он подевался?

– Наши части отступают. Немцы уже входят в город. Штаб дивизии прислал приказ: отряду срочно, не задерживаясь, выдвигаться в район Бялы. Старший врач туда его и повел.

Отряд нагнали быстро. Повозки с двуколками еле плелись по занесенной снегом дороге. Пехотинцы, что шли рядом, помогали, чем могли. Застрянет повозка, облепят ее со всех сторон и вытянут сообща.

– Повезло нам, – констатировал Сашка. – Задержись мы еще на какие-нибудь полчаса, вряд ли бы нашли наших вестовых.

– Да уж, – согласился Николай. – Запросто могли глупейшим образом попасть в плен. Главное, из-за чего? Из-за стакана вина…

Через Бялу и Граево добрались, наконец, до Осовца. Едва расположились на отдых, сдав раненых в местный лазарет, как узнали, что дивизию отправляют защищать Граево. Не задумываясь, Буторов повел свой отряд вслед за 226-м полком, который ушел первым.

Тяжелыми были эти дни. Полк выступил едва ли не в половину своего прежнего состава. Немцы начинали бой рано утром, позавтракав и закончив пить кофе. Сразу открывали страшный артиллерийский огонь, под прикрытием которого шли вражеские цепи. И так до темноты, когда немцы располагались на отдых. Этим отдыхом пользовалась русская пехота, чтобы отступить на так называемые новые позиции, которые она же ночью, не успев отдышаться, усталая, сама себе и рыла. Если немцы не спешили войти в соприкосновение, выпадал короткий отдых, а то снова обстрел и отражение атак. На следующий день все повторялось. Отряд работал в невероятно трудных условиях. Под непрестанным, упорным натиском немцев жидкие, понесшие большие потери полки все отходили, почти не имея времени окопаться. И все равно залегали, отстреливались, желая хоть ненадолго задержать врага.

Медицинский персонал, санитары и двуколки то и дело привлекали на себя пулеметный и ружейный огонь. Работали на свой страх и риск. Аэропланы были только немецкие и творили, что хотели. Дорога от передовой позиции до крепости постоянно обстреливалась. Передвигаться по ней можно было лишь ночью. Что с успехом и делали. Вечером, когда темнело, шли в окопы, вытаскивали раненых, грузили на двуколки, после чего везли в Осовец. Бывало, делали несколько ходок за ночь, если не получалось управиться зараз, хоть и старались брать двуколки с запасом.

Переход на Сосненскую позицию заметно облегчил эти ночные переходы. До нее от стен крепости было всего-то пару верст. А до начала разветвленной системы ходов сообщения и того меньше. Вообще-то в Осовце фельдшеров и прочего медперсонала было в избытке. Однако Буторов добровольно взвалил на себя нелегкий и опасный труд по обслуживанию передовой позиции. На попечении же местных медиков оставалась непосредственно крепость, совсем не маленькая, надо сказать. Тем более с началом интенсивной бомбежки работы привалило всем…

Убежищ, слава богу, хватало. И персонал мог укрыться, и лошади. Даже для двуколок нашлось место в «бетонах», как называли убежища солдаты. Горячая пища, электричество, тепло. Что еще-то надо? Правда, вши донимали, но не все ж коту масленица.

Все атаки германцев были отбиты. Бомбардировка ослабла, и для Осовца настали относительно спокойные дни.

Пока реки, болота и каналы были покрыты льдом, немцы нового штурма почему-то не предприняли. Сомневались, как видно, в его результате. Потом наступила оттепель, что еще сильнее уменьшило шансы на успех. С начала марта огонь вражеской артиллерии стал совсем уж вялым и велся скорее лишь ради того, чтобы постоянно тревожить крепость, поражая тыловые части и учреждения, мешать производству работ и не позволить ослаблять гарнизон. Однако его все-таки ослабили. Сперва из крепости ушли Ширванский, Апшеронский и Пермский полки. Затем отозвали еще Задонский с Епифанским, на смену которым прибыл другой полк 57-й дивизии – Ливенский. Теперь вместе с Землянским полком их в крепости было два, не считая ополченцев и прочих вспомогательных служб.

В отсутствие явных боевых действий им, однако, было чем заняться. Вместе с саперами солдаты работали на восстановлении разрушенных укреплений и строительстве земляных убежищ для частей гарнизона и противоштурмовых орудий, а также батарейных позиций и ходов сообщения.

Большие площади были изрыты слившимися воронками. Крупный сосновый лес внутри центральной ограды, росший вокруг убежища крепостной артиллерии и начальника 1-го отдела обороны, а также склада боеприпасов, был буквально сметен, как после сильнейшего урагана. Во многих местах снесло козырьки, разбило блиндажи, засыпало гнезда капониров. Это все приходилось приводить в порядок.

Бездельничали только медики в отряде Буторова. Когда-никогда на передовой позиции появятся раненые после обстрела. Ну, еще кого из разведчиков, бывает, зацепит. А так сплошное затишье. Тоска зеленая, от которой хоть на стену лезь. И лезли. Угодит в батарею «чемодан», бежали туда сломя голову, наперегонки с крепостными медиками. Так бы, наверно, и соревновались, не вызови Буторова в один из теплых июньских дней генерал Костеша-Статковский, состоявший при коменданте крепости по хозяйственным делам.

У него было доброе, открытое лицо и седые усищи с густой бородой по грудь в противовес широкой лысине. Ему бы шапку Деда Мороза вместо папахи, и можно смело к детям на рождественскую елку зазывать.

– Вот, Николай Владимирович, – протянул генерал бумагу с отпечатанным текстом. – Пойдите на склад и получите партию масок.

Что за шутки? Какие маски? Бал-маскарад намечается у кого-то из местных аристократов? Чушь какая-то…

Буторов прочитал документ. Это был наряд на выдачу его санитарному отряду «противохлорных масок Красного Креста».

– Зачем? – Николай поднял недоуменный взгляд.

– А затем, голубчик, что немцы начали широко применять на фронтах отравляющие газы. Сначала в апреле французов потравили на Ипре, а нынче и до нас добрались. О газовой атаке у Воли Шидловской не слышали?[90]

– Нет, – вынужден был признать Буторов.

– Так вот, в этом бою мы понесли очень большие потери в живой силе. Причем заметьте, без единого выстрела. Напустили немцы хлорного тумана, люди надышались и попадали замертво. Так что получайте, ознакамливайтесь с инструкцией, учите медиков и проводите занятия в 57-й дивизии…

– Занятия? Какие?

– По применению этих самых масок, естественно. Какие же еще.

– Так их будем обучать мы? Не офицеры? – искренне удивился Николай. Он только сейчас увидел, что количество масок на выдачу вдвое больше, чем людей в его отряде. Учебный материал?

– Офицеры, голубчик, и сами впервые с этим делом столкнулись, – горько вздохнул Костеша-Статковский. – Их надо в первую голову обучить, чтобы и вам потом подспорье было.

– Они с тем же успехом все из инструкции узнают, – недовольно пробурчал Буторов.

– Давайте-ка не рассуждать, Николай Владимирович, – мягко, но довольно настойчиво произнес генерал. – Вы служите в Красном Кресте. Маски тоже оттуда. Кому, как не вам, заниматься этим делом? К тому же сие не мой начальственный каприз, а распоряжение коменданта. Поэтому будьте любезны…

– Ну, с этого бы и начали, – уже миролюбиво сказал Буторов, пряча свернутый листок в карман. – Разрешите исполнять?..

Распаковав одну из масок, Николай повертел ее в руках, внимательно рассматривая. Ничего сверхъестественного. Обычный компресс из пяти-шести слоев марли, простроченный по краям и снабженный двумя парами тесемок, чтобы закрепить на лице. Длина компресса порядка пятнадцати сантиметров, ширина пять или восемь. Карман против рта и носа. Судя по приложенной инструкции с рисунком, сюда вставляется корпия[91], пропитанная гипосульфитом. Здесь же и пузырек с этим раствором. Сомнительная, конечно, защита. Но другой нет и, возможно, не будет. А ну как и в Осовце немцы пустят газ? Чего им стоит? По-иному-то солдат из капониров ох как тяжко выкурить.

Нет, зря Николай перед генералом кочевряжился. Все же какое-никакое, а занятие. Заодно и контингент свой поднатаскает, и к работе определит. А то застоялись…

Глава 19. У каждого свои заботы

В середине марта Палеолог отправился в ставку Верховного главнокомандующего. Требовалось уведомить Государя императора о компенсациях, которые Франция желает получить в Сирии на условиях предполагаемого мира с Турцией. Дело, не терпящее отлагательства. Потому Николай и позвал Мориса в Барановичи, где в это время находился сам. Поехал и Сазонов, тоже получивший от императора приглашение.

Тему компенсаций они затронули еще две недели назад, когда французский посол представлял Николаю генерала По[92] в Царскосельском дворце. Государь был, как обычно, прост и радушен. В одной из небольших гостиных успели поговорить о французской армии, о ее боевых запасах и ведении военных действий. Потом вошла императрица в сопровождении молодых княжон да цесаревича с обер-гофмейстериной Нарышкиной, и все вместе после короткого представления направились в библиотеку, за накрытый к обеду круглый стол.

По странному русскому обычаю здесь, в Александровском дворце, столовая отсутствовала. Обеды устраивались то в одной, то в другой комнате. В тот день было все по-простому, в тесном семейном кругу. Библиотеку заливало радостное сияние солнца. Блестел за окном искрящийся снег, словно рассыпанные по земле бриллианты сверкали точеными, идеально ровными гранями. И сад, в котором с бесшабашным весельем щебетали птицы, казался глубже, просторнее.

В беседе, хоть и немного вялой, не чувствовалось никакого стеснения или напряженности. Разве только императрице, внешне выглядевшей замечательно и свежо, приходилось прилагать усилия, чтобы оставаться любезной. Морис понял это по мелким деталям ее поведения, в том числе и по слегка натянутой улыбке. Устала? Или не в настроении? Может, просто мигрень разыгралась? Кто разберет этих вседержителей… Цесаревич, сочтя обед слишком затянувшимся и скучным, явно тосковал, время от времени развлекаясь проказами. Сестры в отчаянии бросали на него строгие взгляды, но это не помогало. Император с императрицей упорно делали вид, что ничего не замечают.

Генерал По был героем дня, приковав к себе всеобщее внимание. Он произвел превосходное впечатление своим выдающимся характером и броской внешностью. Являясь прекрасным образчиком честного солдата, он не мог не покорить собеседников, сумевших по достоинству оценить его талант, скромность и заслуженный в боях авторитет.

Как только вышли из-за стола, император увлек Мориса в гостиную, предложив папиросу. Закурили. Николай принял самый серьезный вид, сказав:

– Вы помните тот разговор, что происходил между нами в ноябре? С той поры мои мысли ничуть не изменились. Однако есть один пункт, который происходящие события заставляют меня определить более точно. Я о Константинополе. Вопрос о проливах весьма и весьма волнует русское общественное мнение. И это течение с каждым днем становится все настойчивее и сильнее. Я не признаю за собой права налагать на мой народ ужасные жертвы нынешней войны, не давая ему в награду осуществления его вековой мечты. Поэтому мной принято решение, господин посол. Решение, на которое я вам указывал в ноябре, единственно возможное, единственно исполнимое. Город Константинополь и Южная Фракия должны быть присоединены к моей империи. Впрочем, я допущу для управления городом особый режим, который принял бы во внимание иностранные интересы… Вы наверняка знаете, что Англия уже дала мне знать о своем согласии. Если бы, однако, возникли некоторые споры относительно подробностей, я рассчитываю на ваше правительство, чтобы их устранить.

Ответ у Палеолога был наготове:

– Могу ли я, государь, заверить мое правительство в том, что в отношении проблем, которые непосредственно интересуют Францию, намерения вашего величества также не изменились?

– Конечно… Я желаю, чтобы Франция вышла из этой войны такой великой и сильной, как только возможно. Я заранее соглашаюсь на все, чего ваше правительство может пожелать. В особенности на все политические или военные меры, которые оно сочтет необходимыми.

Довольные состоявшимся обменом мнений, они потушили папиросы и направились к императрице, которая беседовала с генералом По.

Морис давно ждал этого разговора. Ведь еще двумя днями раньше Сазонов как-то высказывался перед ним и Бринкеном:

– Несколько недель назад я еще мог думать, что открытие проливов не предполагает необходимости окончательного занятия нами Константинополя. Сегодня же вынужден констатировать, что вся страна требует именно этого радикального решения… До сих пор сэр Эдуард Грей ограничивался сообщением о том, что вопрос о проливах должен будет решаться сообразно с желанием России. Но пришло время быть более точным. Русский народ не должен впредь оставаться в неведении, может ли он рассчитывать на союзников относительно дела осуществления своей национальной задачи. Англия и Франция должны громко заявить, что в день мира они согласятся на присоединение Константинополя к России…

Обмен телеграммами с Францией не заставил себя ждать. Получив той же ночью ответ Делькассе[93], Морис ранним утром направился к Сазонову, заявив тому:

– Вы, несомненно, можете рассчитывать на искреннее желание французского правительства в том, чтобы константинопольский вопрос и вопрос о проливах были решены сообразно с желанием России.

Сазонов, не скрывая радости, поблагодарил от всей души. С чувством пожав руку, добавил:

– Ваше правительство оказывает союзу огромную услугу… Услугу, о ценности которой вы, быть может, даже не догадываетесь…

О том же на днях твердили в Таврическом дворце, где Государственная Дума вновь открыла свои заседания. Заявление правительства было более чем решительным и встретило бурю оваций, когда Горемыкин, усилив, насколько мог, свой слабый голос, бросил фразу:

– Турция присоединилась к нашим врагам, но ее военные силы уже поколеблены нашими славными кавказскими войсками, и все более и более ясно вырисовывается перед нами блестящее будущее России – там, на берегах моря, которое омывает стены Константинополя!

Затем выступил Сазонов. Он произнес горячую речь, но по вопросу проливов сделал только благоразумно прозрачный намек:

– …Приближается день, когда будут решены проблемы экономического и политического порядка, которые отныне ставят необходимость обеспечить России доступ к свободному морю.

Дальше все ораторы как один, всходя на кафедру, говорили под не умолкающие бурные аплодисменты лишь о вековом споре между Россией и Турцией:

– Проливы – это ключ к нашему дому.

– Они должны перейти в наши руки вместе с прибрежной территорией.

– Мы счастливы узнать, что осуществлению нашего национального стремления открывается добрый путь.

– Теперь мы уверены, что приобретение Константинополя и проливов совершится в удобный момент, путем дипломатических действий…

Из Петрограда Морис выехал вечером, в семь часов. Он почти сразу заснул в уютном придворном вагоне, прицепленном к варшавскому экспрессу. А наутро, уже из Вильно, специальный поезд повез его в Барановичи. Из окна Палеолог любовался незнакомым пейзажем. Убегающие вдаль снежные волны обширных, почти пустых равнин, так похожие на ковер из горностая.

Вот, наконец, и Барановичи. Небольшое, бедное местечко на одной из основных железнодорожных магистралей, что соединяет Варшаву с Москвой через Брест-Литовск, Минск и Смоленск. Ставка располагается в нескольких лье от местечка, в лесной прогалине, окруженной соснами да березняком. Здесь, на раскинутых веером путях, среди деревьев, спрятано с десяток поездов, где размещены все службы штаба. Между ними тут и там виднеются военные бараки, казачьи да жандармские посты.

Мориса подводят к императорскому поезду, протянувшему длинную вереницу своих громадных вагонов под сенью высоких сосен, чьи тяжелые ветви, трепеща на ветру, весело играют солнечным светом.

Император принимает посла без промедления, радушно встречая в своем салон-вагоне:

– Я рад принять вас здесь, в главном штабе моих армий. Это будет еще одно наше общее воспоминание, мой дорогой посол.

– Я обязан Вашему Величеству радостным воспоминанием о Москве. Не без волнения нахожусь я в вашем присутствии здесь, в центре жизни ваших армий.

– Идемте завтракать… Мы поговорим позже… Вы, должно быть, очень голодны…

Николай ведет Палеолога в следующий вагон. Там курительная комната и столовая. Длинный стол накрыт на двенадцать персон. По обе руки от императора занимают места Великие князья – Николай Николаевич справа и Петр Николаевич слева. Напротив Государя по сложившемуся обычаю садится маршал двора князь Долгорукий. Рядом с ним приглашают сесть Мориса. Он занимает стул по правую руку. Дальше по соседству оказывается начальник штаба Верховного главнокомандующего генерал Янушкевич. Стол уж очень узкий, вмещает не так много блюд. Зато можно беспрепятственно переговариваться с одного края на другой, не напрягая голос, без риска нарушить этикет.

Впрочем, здесь все по-простому. Беседа свободная и оживленная. Император в прекрасном расположении духа, часто шутит и смеется.

– Хорошо ли доехали, господин посол? – спрашивает весело.

– Благодарю вас, Ваше Величество, доехал замечательно. Смог хотя бы выспаться в дороге.

Государь задает еще много вопросов, живо интересуясь не только путешествием, но и недавним успехом французской армии в Аргоннах, действиями союзных эскадр при входе в Дарданеллы и прочими вопросами ведения войны союзниками. Затем внезапно с лукавым блеском в глазах переходит на совершенно другую тему:

– А этот бедный граф Витте[94], о котором мы не говорим. Надеюсь, мой дорогой посол, вы не были слишком опечалены его исчезновением?

– Конечно же, нет, Государь!.. И когда я сообщал о его смерти моему правительству, то заключил краткое надгробное слово в следующей простой фразе: «Большой очаг интриг угас вместе с ним».

– Но это как раз моя мысль, которую вы тут передали… – смеется император. – Слушайте, господа…

Он дважды повторяет окружающим реплику Мориса, сначала по-французски, затем на русском. Вдоволь насмеявшись, делается вдруг серьезным. С авторитетным видом произносит:

– Смерть графа Витте стала для меня глубочайшим облегчением. Я увидел в ней божий промысел.

Надо же, Морис и не предполагал, насколько сильно этот интриган Витте беспокоил русского царя.

После завтрака они с императором уединяются в его рабочем кабинете. Продолговатая комната на всю ширину вагона, заставленная темной мебелью и большими кожаными креслами. На столе груда больших пакетов с наплавленным сургучом.

– Смотрите, – показывает Николай на эту внушительную стопку. – Вот мой ежедневный доклад. Совершенно необходимо, чтобы я прочел все это сегодня.

Сазонов рассказывал, что Государь никогда не пропускает этой ежедневной работы, добросовестно, со всей тщательностью исполняя свой тяжелый монарший труд.

Усадив Мориса рядом с собой, император глядит на него участливо и внимательно.

– Теперь я вас слушаю.

Собравшись с духом, Палеолог принимается излагать всю программу цивилизаторской деятельности, которую Франция наметила провести в Сирии, Палестине и Киликии. Николай просит подробно показать ему все на карте. Долго изучает те области, что должны перейти под французское влияние, после чего говорит:

– Хорошо. Я согласен на все ваши предложения.

Вот и славно. Можно считать, что стороны пришли к соглашению по наиболее важному политическому вопросу. На том и заканчивают его обсуждать. Встав, император отводит Мориса в другой конец кабинета, где на длинном столе развернуты карты Польши и Галиции. Показав общее расположение русских армий, он поясняет:

– Со стороны Нарева и Немана опасность отвращена. Но я придаю большое значение еще тем операциям, что начались в районе Карпат. Если наши успехи будут продолжаться, мы скоро овладеем главными перевалами, что позволит нам выйти на венгерскую равнину. Тогда наше дело получит более быстрый ход. Идя вдоль Карпат, мы достигнем ущелий Одера и Нейссы. И уже оттуда проникнем в Силезию…

Какой оптимизм. А ведь еще в начале февраля на левом берегу Вислы, в районе Сохачева, русские проводили только частичные и короткие атаки. Великий князь Николай очень удачно назвал это «насколько возможно активным оборонительным положением». Причем в то же самое время войска в Буковине, испытывая большой недостаток в боевых припасах, медленно отступали.

И вдруг как гром среди ясного неба: в районе Тильзита, на Нижнем Немане, вплоть до Плоцка на Висле, русская армия начала отступать. Это же фронт в полтораста километров! Потеряв свои окопы у Ангерапа и все извилины Мазурских озер, которые были так удобны для укрепления, русские откатывались на Ковно, Гродно и Осовец к Нареву. 10-я армия с большим трудом выбиралась из лесистой местности, которая простирается на восток от Августова и Сувалок. Южнее, на пути к Ломже, одна из ее колонн была окружена и уничтожена. Сообщения из ставки ограничивались заявлениями о том, что «под давлением значительных сил русские войска отступают на укрепленную линию Немана». Но народ не проведешь. Он все понимает…

В те дни Палеолог беседовал в Царском Селе с Великим князем Павлом о действиях, которые заставили Россию вновь потерять Восточную Пруссию, этот неоценимый залог.

– Боже, куда нас это заведет! – в отчаянии горько вздыхал князь. Но затем, быстро овладев собой, твердо заявил, преисполненный решимости: – Нет, мы пойдем до конца. Если придется еще отступить, то будем отступать. Но я гарантирую вам, что мы продолжим войну до победы… К тому же я только повторяю то, что третьего дня говорили мне император с императрицей. Они оба удивительно мужественны. Никогда ни единого слова жалобы, ни слова уныния. Они стремятся только поддерживать друг друга. И никто из их окружения не осмеливается завести с ними речь о мире.

Германцы тем временем продолжали успешно продвигаться вперед между Неманом и Вислой. Великий князь Николай Николаевич в беседах с Морисом жаловался на усталость своих войск и слишком большое истощение запасов. Как бы между делом осторожно дал понять, что был бы счастлив, если французская армия перейдет в наступление, дабы остановить переброску немецких сил на восточный фронт. Палеолог все прекрасно понял и отписал об этом желании своему правительству, напомнив, что Верховный главнокомандующий, не колеблясь, пожертвовал армией генерала Самсонова в августе прошлого года в ответ на просьбу французов о помощи. Ответ из Франции гласил, что генерал Жоффр отдал приказ об энергичном наступлении в Шампани.

Расставаясь с Морисом, император не упускает случая пригласить его на чай:

– Я знаю, что вы уезжаете сегодня вечером. Но мы еще увидимся за чаем. Если же у вас нет ничего более интересного, я поведу вас посмотреть кинематографические картины, которые демонстрируют наши действия в Армении. Вот увидите, они весьма интересны.

Условились встретиться. Теперь к Сазонову – закрепить достигнутые договоренности.

После разговора с ним Палеолог отправляется к поезду главнокомандующего, расположенному в нескольких метрах от императорского.

Кабинет у Великого князя, где тот принимает посла, просторный, обставлен с большим комфортом. Повсюду мягкая мебель и устланный медвежьими шкурами и восточными коврами пол.

– Я должен побеседовать с вами о весьма важных вещах, – чуть ли не у самого порога заявляет Николай Николаевич. И тут же продолжает решительно, со всей присущей ему откровенностью: – Сейчас не Великий князь говорит с господином Палеологом, а главнокомандующий русскими армиями официально обращается к французскому послу. В этом качестве я должен вам заявить, что немедленное содействие Италии и Румынии требуется повелительной необходимостью…

Боже, неужели он отчаялся? И кто – Верховный главнокомандующий! Человек, о котором совсем недавно говорил министр земледелия Кривошеин по возвращении из ставки:

«Великий князь Николай полон уверенности и пыла. Как только его артиллерия получит снаряды, он перейдет в наступление. Он все намеревается идти на Берлин…»

Кто же будет поддерживать стремление императора уничтожить Германскую империю? Недаром ведь тот заявлял: «Я не допущу никогда более, чтобы при мне был аккредитован посол германского кайзера…»

Дальше развивать Палеологу эту мысль Великий князь не дает, продолжая разговор:

– Не толкуйте все же эти слова, как вопль отчаяния. Я остаюсь убежденным, что с божьей помощью мы победим. Но без немедленного содействия Италии и Румынии война продлится еще очень долго, затянувшись на месяцы, и будет сопровождаться ужасным риском.

Хвала Господу, русский главнокомандующий еще не опустил руки!

– Французское правительство не переставало увеличивать свои старания, дабы приобрести нам содействие Японии, Греции, Болгарии, Румынии, Италии, – успокаивающим тоном увещевает Морис. – Господин Делькассе стучался во все двери. В данный же момент он ухищряется, чтобы увлечь румынское и итальянское правительства. Но надо признать, что притязания России на Константинополь и проливы, быть может, сделают вступление этих двух правительств в наш союз невозможным.

– О, это целиком и полностью дело дипломатии… Я не хочу об этом ничего знать… теперь побеседуем откровенно.

Протягивая раскрытый портсигар с папиросами, Николай Николаевич усаживает Мориса на диван рядом с собой и задает множество самых разных вопросов касаемо Франции. Палеолог с готовностью отвечает, насколько возможно откровенно.

– Я не нахожу слов, чтобы выразить восхищение, которое мне внушает Франция! – в который раз восклицает Великий князь посреди беседы.

Палеолог не остается в долгу:

– Но и Россия делает все возможное для достижения победы, несмотря на те трудности, с которыми ей приходится сталкиваться. Только что император посвятил меня относительно ваших планов об общем наступлении на Силезию по ущельям Одера и Нейссы.

Вопреки ожиданию главнокомандующий недовольно хмурится. После небольшой паузы произносит со вздохом:

– Признаюсь, мне стоит некоторого труда примирить этот проект с тревожными перспективами, которые открыло ваше заявление.

Его лицо мрачнее тучи, но Великий князь между тем продолжает:

– Я никогда не позволю себе оспаривать мнение его величества, кроме тех случаев, когда он сделает мне честь спросить моего мнения…

Постучав, заходит адъютант. Сообщает, что император ждет Главнокомандующего и господина посла к чаю. Великий Князь идет вместе с Морисом, по пути показывая свой вагон. Довольно комфортабельное помещение, устроенное с умом. Особенно впечатлила спальня. Очень светлая, с четырьмя окнами. Мебель – проще некуда. Зато все стены сплошь в иконах. Здесь их штук двести, не меньше.

После чая император ведет Мориса в кинематограф, устроенный в одном из сараев. Длинный ряд живописных картин изображает недавние действия русских армий в областях Чороха и Агры-Дага. Перед взором проплывают гигантские стены Восточной Армении, беспорядочное нагромождение высоких гор, остроконечные, изрезанные хребты. Палеолог невольно восхищается. Каким же мужеством надо обладать, чтобы вот так, подобно русскому солдату, подвигаться вперед во всем этом хаосе, при тридцати градусах мороза, под непрестанно хлещущими порывами снежной бури.

По окончании сеанса он прощается с императором в его вагоне и в половине восьмого вместе с Сазоновым едет обратно в Петроград.

* * *

Отделение Самгрилова сгрудилось у костра. Пили чай. Половина солдат уже напилась, опустошив чайник, и теперь блаженствовала, лежа или сидя на задворках, подставив лица лучам заходящего солнца. Еще семеро терпеливо ждали новую порцию кипятка.

– Когда еще закипит… – тоскливо протянул Верхов, отводя взгляд от круглых, закопченных боков пузатого чайника, который, недавно наполнив, подвесили над огнем.

Достал из кармана пустой кисет. Вздохнув, хлопнул по плечу сидевшего рядом Костычева:

– Иван, у тебя табачок есть?

– Найдется.

– Свой?

– Зачем свой… Антиндантский… А у тебя что, нет?

– Искурил весь… Надо бы за дарственным сходить. Не поспел, пока курицу отваривал.

Посыпав табаком подставленный приятелем клочок бумаги, Костычев и себе сварганил самокрутку. Глядя на них, вертеть цигарки принялась вся честная компания.

Андрей справился раньше. Выудил из костра горящую щепку, прикурил от нее и передал Ивану. Пока тот смачно чмокал, раскуривая цигарку, к нему потянулся сосед из последнего пополнения. Покончив со своим делом, Костычев бросил щепку обратно в костер, сказав маршевику:

– Сам зажигай.

– Нельзя, что-ль… – обиженно протянул тот. – У тебя че, особенная была?

– Не особенная, а нешто можно, дурья твоя голова, от одной щепы троим прикуривать?!

– А че, нельзя?

– Известное дело, нельзя, – встрял Верхов. – Третий завсегда убит будет. Тебя же дурня жалеют.

– Врешь… – засомневался молодой, но лучину зажег.

– Делать мне больше нечего.

Вдали, где-то на подступах к передовым позициям крепости, послышалась редкая ружейная стрельба. Все навострили уши. Часа через два им предстояло идти туда, в окопы, сменять первый батальон.

Вроде, утихло.

Андрей затянулся, прищурив глаза. Выпустил дым через нос и сказал:

– На войне, паря, приметы – первое дело. Будешь их знать и блюсти, значит, выживешь. Ну а коли нет, недолго и голову сложить несолоно хлебавши… Вот как-то раз, помню, оборонялись мы на болоте. Не позиция, а хлябь какая-то. Жарко, дождей нет, а чуть сунешься в соседнюю рощу, из-под ног вода проступает. Мошка злющая – жрет почем зря. Ну, мужики-то и говорят, надо сказать, мол, Пискунову, хозяйственнику нашему, чтобы баню рыл. Тогда, дескать, беспременно смена будет, и на другое место уйдем. Уж сколь раз так бывало. Только начнет Пискунов баню сооружать – бац, и нас на другое место перекидывают. Ну, сказали ему. А он в штыки. Сидите там, говорит, и не рыпайтесь. Какая на болоте может быть баня? Не стану попусту рыть. Однако же на другой день разыскал клочок сухой земли да за постройку-то и принялся.

– Иди-ка ты, не хотел ведь, – усмехнулся Кузьма.

– Во-во. А когда спросили его, почему передумал, говорит: «Видно уж надо». Хотел, мол, у сажалки ягод нарвать, да сам оборвался. Еле спасся. Берега-то ломкие, торфяные… Как еще вылез-то, до сих пор не знает. Через день баня уже топилась вовсю. Два взвода помыться успели. Кое-кто даже подтрунивал над Пискуновым. Леший, мол, обошел тебя с приметой-то. А он им в ответ: «Погоди… Дождемся ночи». А ночью пришел приказ немедленно выступать. Так-то вот…

– Ишо у нас был случай, – перехватил инициативу Самгрилов. – Ждали мы атаки. Акромя дежурной части, стянули в окопы половину всех людей. «Поддержка» сидит наготове. Прямо в снаряжении, иди-ка ты, отдыхает. В окопах тихо. Говорим шепотом. Ни картошки не варим, ни чаю не кипятим…

Все сразу посмотрели на чайник. Тот уже хорошенько парил. Еще чуть-чуть, и чай будет готов.

– Так вот, – продолжил Кузьма. – Кто-то из молодых переодевался. Чтобы вроде как обчиститься к смерти. Его предупредили: «Всего белья не сымай». Нехорошо это. Надо, чтобы одна какая вещь от старой смены осталась. Она-те за землю удержит. Хоть и подранит, а все жив будешь. Тот, иди-ка ты, норовил в старой рубахе остаться, да отговорили. Зачем в ней-то? Рубаху безвременно менять надо. И портки тож. Потому, ежели в живот ранение, так чтобы чище было. Парень-то здоровый был, иди-ка ты. Даже захочешь, хрен промажешь. А вот портянки, те и старые подойдут…

Забурлила вода. Сыпанули заварки, подождали. Пока все готовили кружки, Верхов снял чайник с крюка. Взяв его за ручку через полу шинели, принялся разливать.

– Дальше-то че было? – нетерпеливо спросил Самгрилова давешний маршевик. – Выжил тот молодец али как?

Отхлебнув горячего напитка, Кузьма причмокнул:

– Хорош чаек… Да, в тот день атаку немцев отбили. Потом сами перешли в наступление. Во время штыковой мужичка того в грудь ранило. Нетяжело, вскользь. Отбитым штыком по груди царапнуло. Рваная рана была. Неглубокая, но длинная. А смени он портянки? Не ровен час и в бок бы угораздило! Или прямиком в грудь, иди-ка ты…

Верхов, как всегда, не удержался, чтобы не вставить свое слово:

– Да то ему германец пьяный попался. Не глядел, куда тычет.

– Или перетрусил, нашего бугая увидев, – заржал Иван, и его заливистый смех подхватило все отделение…

* * *

– Какой-то ерундой занимаемся, честное слово! – Буторов едва сдерживался, чтобы не наорать. Красное лицо, взгляд, пускающий гром и молнии, нервно поджатые губы. – Для чего мы с вами занятия проводим, господин подпоручик? Чтобы видеть вот это безобразие?

Подпоручик Чоглоков, командовавший 12-й ротой землянцев, стоял в полной растерянности над выгребной ямой, которую оборудовали в одном из ответвлений хода сообщения. На дне длинной канавы, издающей ужасное зловоние, среди куч испражнений то здесь, то там белели марлевые повязки с коричневыми пятнами, не оставляющими ни капли сомнений в том, как именно их используют солдаты. Новые маски, выданные Красным Крестом!

– Ими же у вас, извините, задницы подтирают! – продолжал разнос Буторов. – Разве для этого респираторы предназначены?

– А еще их развешивают на деревьях, – подлил масла в огонь посмеивающийся рядом Соллогуб.

Одарив его уничтожающим взглядом, Николай снова напустился на Чоглокова:

– Сколько ваших солдат на данный момент не имеют противохлорных масок?

– Не могу знать. Не проверял…

– Так проверьте! Это вам не шуточки.

Подпоручик снял фуражку и взъерошил волосы.

– Послушайте, господин доктор, – начал он со вздохом. – Здесь не только моя рота дежурит, если вам известно. Батальоны постоянно сменяют друг друга на позициях. Так что…

– Хотите сказать, это не ваши солдаты пользуются респираторами, мягко говоря, не по назначению? – ехидно спросил Буторов.

– Не знаю, – честно признался Чоглоков. – Наверняка и они это делают. В ближайшее время устрою проверку имущества.

– Уж постарайтесь. И не затягивайте с этим. В других ротах я тоже попрошу командование провести инвентаризацию.

* * *

– Где командир роты? – услышал Котлинский чей-то властный голос.

– Туточки они, ваше благородие, – ответил кто-то из солдат. – Сюда пожалуйте… Владимир Карпович, к вам!..

В землянку спустился высокий офицер. В свете лампы блекло сверкнули на погонах две маленькие звездочки. Хм, тоже подпоручик, а гонору-то, гонору…

– Почему вы предоставили мне лишь половину своих людей? – с порога насел посетитель на Котлинского.

– Кому это «вам»? – холодно поинтересовался Владимир.

Вообще-то сразу стало ясно, кто перед ним – офицер крепостной саперной роты. Судя по заносчивости, тот самый Стржеминский, дворянский сынок из какой-то знатной семейки. Удивительно, что этот сноб забыл в Осовце, в таком-то клоповнике? Наверняка мог преспокойно переждать войну в любом из штабов на свой выбор…

– «Нам» – это саперной роте, которая, между прочим, восстанавливает сейчас проволочные заграждения и окопы у вас на позиции, – раздраженно бросил «сноб». – Если я не буду задействовать пехоту, несущую ночной караул, то до рассвета сделать успею едва ли половину. И вам должно быть прекрасно известно распоряжение коменданта о привлечении к ночным восстановительным работам на позициях в том числе и солдат, несущих там службу. Посему я требую предоставить мне весь личный состав.

«Ага, сейчас. Разбежался. А за немцами кто будет приглядывать? Ты, что ли?» – подумал Владимир, но вслух говорить это, конечно же, не стал. Ограничился лишь коротким напоминанием:

– Не забывайте, что нам еще и боевое охранение нести…

– Для этого достаточно пары отделений.

– Да что вы говорите! – Котлинский картинно всплеснул руками. – Вот ведь не знал, что два отделения могут сдержать неожиданное ночное наступление врага до полного развертывания роты… Нет, вы это серьезно?

– Вполне. И будьте уверены, что ваше неподчинение приказу не останется безнаказанным.

– А вы мне приказываете?

– Не я. С моей стороны имеет место лишь требование подчиниться распоряжению коменданта. Так вы намерены дать мне остальных солдат?

Владимир поднялся и подошел вплотную к Стржеминскому. Крестьянский сын ничуть не уступал в росте потомственному барчуку, и стоял с ним вровень. Зато телосложением превосходил. И в плечах шире, и кость толще. Не то, что у сиплых дворян. Знай наших!

– Я не буду снимать людей с постов, оголяя тем самым позиции, – четко произнес Котлинский.

– Пожалеешь, – не разжимая зубов, процедил гость, резко развернулся и быстро покинул землянку.

– Мы уже на «ты»? – вопрос немного запоздал. Создалось впечатление, что Владимир обращается к опустевшему входу.

Подпоручик улыбнулся этой мысли. Глянул на часы. О, пора бы посты проверить.

Накинул шинель – ночью прохладно. Притушив лампу, вышел в ход сообщения. Солдаты стояли на своих местах, не спали, добросовестно вглядываясь во мрак.

Дотопал до пулемета. Расчет только что сменился, занимаясь обустройством на позиции. Полковая пулеметная команда почему-то упорно избегала менять свои расчеты в одно время с ротами. Возможно, так своеобразно проявляла свою независимость. Вот и эти уйдут лишь на следующую ночь.

– Какой номер? – спросил Котлинский, подходя ближе.

– Первый, вашбродь, – отрапортовал щуплый мужичонка лет тридцати.

Другой, дородный здоровяк, молча стоял поодаль.

– Фамилия?

– Рядовой Кабанец, вашбродь. – Пулеметчик вытянулся так подобострастно, что Котлинскому стало неудобно за свой, быть может, слишком требовательный тон.

– Да не тянись ты, – сказал примирительно. – Звать-то тебя как?

– Александром…

Видно, что солдат немного расслабился.

– Вот какое дело, Александр… Вблизи вашего расчета у меня охранения нет. Поэтому караульте сами. Всю ночь, по очереди, не смыкая глаз. Понял?

– Понял, – словно эхо повторил Кабанец. – Да не переживайте, вашбродь, мы с Николой службу знаем, – кивнул он в сторону здоровяка. – Чай не в первый раз на позиции.

– Вот и хорошо.

Уже уходя, Котлинский обернулся:

– Имей в виду, я проверю.

Было слышно, как за бруствером кромсают землю лопаты, перекатываются бревна и шуршит, негромко позвякивая, разматываемая проволока…

Глава 20. Смертельный туман

В полночь 13-я рота снялась с позиции, построилась в колонну и побрела в сторону Заречного форта. Усталые солдаты заметно повеселели в предвкушении скорого отдыха в «бетонах». Слышались негромкие шутки, разбавленные сдержанным смехом.

За ними туда же маршировала и саперная рота, в голове которой маячил долговязый силуэт их командира. Отстав от своих, Котлинский поравнялся с ним. Примирительно заговорил:

– Не держите зла, подпоручик. Каждый из нас выполняет свои отдельные задачи, поставленные начальством.

– Как раз-таки задача у всех одна – любыми путями отстоять крепость, – несколько несдержанно возразил сапер. – Жаль, что вы этого не понимаете, в отличие от коменданта, чей приказ вы, кстати, грубо нарушили.

– Я бы с вами поспорил, но вижу, что бесполезно. Вы не понимаете…

– Вот именно. И не сомневайтесь, что этим же утром я обязательно подам рапорт о вашем вопиющем поведении. Честь имею.

Ускорив шаг, Стржеминский быстро ушел вперед, заставляя своих саперов чуть ли не вприпрыжку бежать следом. А ведь они тащат на плечах кирки, лопаты, пилы, топоры, мотки проволоки. Еще и вкалывали всю ночь как проклятые. Эх, бедолаги…

12-я рота подпоручика Чоглокова занимала оборону в центре Сосненских укреплений вместе с еще двумя ротами полка и ротой ополчения. Оказавшись в офицерской землянке, Чоглоков прилег отдохнуть и, едва прикрыв глаза, тут же уснул. Вымотался за день, проверяя чертовы респираторы. Выяснилось, что больше чем у половины солдат их почему-то нет. Пока пропесочивал унтеров, пока пополнял запасы и снова проверял, так и не сомкнул глаз до глубокой ночи. И то успел укомплектовать лишь небольшую часть роты. Ничего, завтра наверстает…

– Ваше благородие… Господин подпоручик… – ворвалось в мозг чье-то противное бормотание, разгоняя сон.

О-о, этот голос ни с чьим другим не спутаешь. Преследует едва ли не с первых дней войны. С тех пор как взял в ординарцы этого злодея Черникова. В роте все зовут его Тимашок, поскольку имя у солдата Тимоха. К прозвищу настолько привыкли, что и фамилия уже с трудом вспоминается.

– Ну же, ваше благородие. Проснитесь уже.

Глаза упрямо не хотели открываться, словно веки кто склеил. Оно и понятно – лег поздно. Пока с респираторами разбирался, потом разведчиков отправлял и обходил дозоры… Думал, дождется донесения от разведки, потом и на боковую можно. Но не дождался. Сон сморил.

– Чего тебе, Тимашок? Наряд вне очереди? – пробурчал Чоглоков, даже не повернув головы.

– Никак нет, ваше благородие. Сами ж просили разбудить, когда разведчики вернутся.

Голос Черникова звучал где-то далеко-далеко и уплывал, растворяясь в сладкой неге.

– Ну? – еле выдавил офицер, балансируя между миром грез и реальностью, готовый в любой момент уйти от этой границы обратно, в небытие.

– Дык эта, вернулись они, осмелюсь доложить.

– Что ж ты сразу-то…

Рывком вынырнув из цепких лап Морфея, подпоручик подскочил на лежаке, быстро намотал портянки и натянул сапоги. Уже закидывая портупею на погоны, бросил ординарцу:

– Чего стоишь как вкопанный? Разведчики где?

– Дык эта… Их господин прапорщик в крепость с донесением услали.

Портупея упала на лежак, гулко стукнув тяжелой кобурой о доски. Чего это Федотову взбрело в голову разведчиков усталых туда-сюда гонять, вместо того чтобы дать им отоспаться? Не иначе разнюхали что-то важное.

– Прапорщика ко мне. Бегом!

– Есть! – Тимашок пулей выскочил из землянки.

Присев на край лежака, Чоглоков растер лицо ладонями, прогоняя прилипчивую дрему. Осовец уже полгода держится – пришла мысль. Полгода вместо двух суток, о которых просило командование, когда на головы защитников сплошным дождем сыпали немецкие снаряды и бомбы. Вот ведь, даже свои генералы не думали, что крепость выстоит. Будет ли сегодняшний день последним? Сколько раз подпоручик задавался таким вопросом. Но дни проходят, а он все еще здесь. Живой. И крепость по-прежнему не сдана.

Федотов пришел быстро. Ворвался в землянку, волоча за собой клочья предрассветного тумана. Сразу заговорил:

– Прошу прощения, не хотел вас будить. Вы же только легли.

– Ничего, Валентин… Что разведка?

– На передовой у немцев непонятное оживление. Устанавливают какие-то странные орудия. Во второй линии траншей скопление живой силы.

– Думаете, атака будет?

– Так точно.

Снова пришлось браться за портупею.

– Что ж, посмотрим. Поднимайте роту.

– Уже, – на мальчишеском лице прапорщика появилась по-детски задорная улыбка. – И вестовых к соседям отправил.

Хороший парень. Быть ему отличным офицером. Сам из семьи потомственных военных, наверняка до генерала дослужится. Если, конечно, не убьют. Не то что Чоглоков. Окончил медицинское училище, а в армию пошел, только чтобы своим дальнейшим образованием не обременять и без того скудный семейный бюджет. Впрочем, все делается к лучшему. Остался бы фельдшерить на гражданской службе, на войну призвали бы каким-нибудь медиком в Красный Крест. А так он сейчас офицер, командир пехотной роты. Каковым, наверно, и останется… Хм, причем независимо от того, убьют его или нет…

Солдаты передвигались по траншее, заряжали винтовки, укладывая их на бруствер, сонно терли глаза и позевывали. Унтеры подгоняли свои отделения, отдавая короткие команды, иногда щедро приправленные острыми матерками. Неприлично, конечно, зато рядовых это бодрило. Они сразу просыпались и без лишних слов занимали отведенную позицию. Свое дело унтеры знали туго. В этом на них можно было положиться.

Вместе с Федотовым проверили пулеметный расчет и вернулись к НП.

– Ни хрена не видать, – подал голос Тимашок, тенью следовавший за офицерами.

Ординарец успешно заменял все виды связи, которая из-за постоянной бомбежки давно стала непозволительной роскошью. Его, будь на то причина, можно спокойно отправить с докладом хоть в Осовец, хоть в Белосток, хоть к черту на рога, твердо зная, что переданные через Тимашка сведения обязательно попадут к адресату. Еще и ответ притащит. К тому же мужик он глазастый. На большом расстоянии различит все, что угодно, чего другим и увидеть-то не дано. Если уж Тимашок сказал, что «ни хрена не видно», значит, так оно и есть.

Несмотря на занимавшийся рассвет, густые сумерки сильно затрудняли обзор. К тому же с болот, как всегда в такие часы, поднимался белесый туман. Сквозь это молоко немецкие позиции совершенно не видны. Тут и наши-то проволочные заграждения едва различишь. Зато слышимость отменная.

Ветер, дующий со стороны противника, доносил обрывки непонятных звуков и чужой, лающей речи. Положив бесполезный бинокль на бруствер, Чоглоков прислушался. Некоторые слова удалось разобрать:

– Vorankommen… Schneller!.. Bereiten sie ihre waffen zu kämpfen…[95]

Да, черт подери, похоже, сегодня снова предстоит повоевать. Немцы явно собираются устроить очередную проверку на прочность. Подпоручик повернулся к Федотову:

– Передайте по цепи: приготовиться к бою.

После того как приказание было исполнено, спросил:

– Который час?

У прапорщика замечательные карманные часы, подарок отца. Позолоченные, с музыкой… Рассвело уже достаточно, чтобы разглядеть циферблат. Пока Федотов доставал отцовский подарок и, откинув круглую крышку, пытался определить положение стрелок, от немецких позиций донеслось:

– Kostenlos…

И когда Валентин ответил: «Четыре часа, господин подпоручик», – раздалось хлесткое:

– Feuer![96]

Вжав голову в плечи, Чоглоков ждал, что вслед за этим незамедлительно начнется обстрел из орудий. Ждал, что сейчас из тумана вынырнут ландверы, открывая ружейный и пулеметный огонь. Ждал бомбежки с аэропланов… Ждал чего угодно, только не того, что случилось на самом деле…

Полная тишина… Ее нарушала лишь мелодичная музыка часов Федотова, пока тот не захлопнул крышку. И тогда все отчетливо услышали зловещее шипение, похожее на змеиное. Словно германцы пустили в атаку полчища гадюк, что никак не укладывалось в голове. К тому же шипение не приближалось. А вот туман…

Он быстро густел, приобретая темно-зеленый цвет, и накатывался по всему фронту сплошной стеной, в высоту не менее десятка метров. За миг до того, как он полностью накрыл русские позиции, Чоглоков почувствовал запах горького миндаля, хлора и привкус железа на языке. Горло будто окатили жидким огнем, в носу и в глазах защипало. Сперло дыхание, из груди вырвался кашель. Когда всех солдат в траншее скрутило, и те, бросая винтовки, хватались то за горло, то за лицо, подпоручик с обреченностью понял, что немцы пустили газ.

Преодолевая резь в глазах, Чоглоков попытался осмотреться. С трудом разлепляя веки, сквозь проступившие слезы увидел на дне затянутой газом траншеи Тимашка. Вернее, только его подрагивающие ноги. Верхняя часть туловища ординарца оказалась погребена под целой кучей солдатских тел, бьющихся в предсмертной агонии. Невдалеке упал на четвереньки Федотов, хватая ртом отравленный воздух, будто выброшенная на берег рыба. Его рвало. Рядом, привалившись спиной к стене окопа, содрогался от жуткого кашля унтер. Этот хоть додумался фуражку к лицу прижать. Взгляд выхватил висевшую на его поясе флягу. Руки сами схватили ее, свинтили крышку. Плеснул сначала себе на лицо, потом унтеру на фуражку. Вода хоть немного задержит висящую в воздухе отраву. Но этого мало. Стараясь не дышать, быстро скинул портупею, разорвал нательную рубаху, смочил из фляги и закрыл мокрой тряпкой лицо. Еще из одного куска соорудил такую же маску для Валентина. Тот жадно вцепился в нее обеими руками, но его снова вырвало.

Чуть дальше бился в конвульсиях санитар, харкая кровавой пеной. Когда Чоглоков подскочил к нему, солдат уже затих. Открыв санитарную сумку, нашел пузырек с нашатырем. То, что надо. Брызнул на маску себе и Федотову, потом унтеру на фуражку. Тот было отдернул руки, но подпоручик прижал их обратно, прокричав сквозь материю:

– Держи, не отнимай! Это поможет!

Вот и медицинское образование пригодилось.

Кашель не прекращался – яд все же попал в легкие, но вроде не смертельно.

Ударили пушки. Немцы еще и артподготовку затеяли, в очередной раз бомбардируя крепость. На головы задыхающейся в окопах пехоты с воем летели снаряды, и текло грязно-зеленое облако газа, которое, нет никаких сомнений, уже хозяйничает в Осовце, отравляя все живое. Когда отстреляется артиллерия, пойдут ландверы. И кто их встретит, если все здесь перемрут?

«Господи, что же теперь будет! – билось в голове. – Неужели это конец?» Немцам останется лишь переступить через траншеи, забитые телами мертвых солдат. Целый батальон, погибший разом… И этим не обойдется. Сколько еще людей в крепости?..

Ну нет! Черта с два их так просто с позиций выбьют.

Закинув на плечо санитарную сумку, Чоглоков двинулся вдоль траншеи, пробираясь между сведенными судорогой мертвыми и бьющимися в конвульсиях полуживыми телами, отыскивая тех, кому еще не поздно помочь. Кто-то успел надеть респираторы, у кого те были. Свою марлевую повязку подпоручик еще вчера передал Тимашку, выяснив, что собственная у того «пропала». Жаль, парню это не пригодилось. Кто-то, как и Чоглоков, намотал на лицо тряпку. Все равно говорил им и тем, кто еще мог шевелиться и кое-что соображать, чтобы использовали воду и аммиак или брали респираторы у погибших. Пока объяснял, приходилось вдыхать через рот. Несмотря на повязку, газ все равно просачивался в легкие, обжигал изнутри, вызывая приступы кашля.

Обошел всю роту, заодно подсчитывая потери. Уму непостижимо – не сделав ни единого выстрела, немцы уничтожили больше половины его личного состава! В том числе двух командиров взводов. Из остальных трех рот на центральном участке не выжил никто, ни один человек!

Это была катастрофа. На левом фланге, расположенном в низине, газ держался дольше, и там тоже все погибли. На правом осталась почти такая же горстка солдат, как и у Чоглокова. Итого сотня штыков от силы. И это на всю передовую, зияющую широченными прорехами. А из немецких окопов уже вставали атакующие цепи и шли двумя густыми рядами с маячившими за спиной резервами. Несколько тысяч ландверов…

* * *

– Ты, Николка, хоть и силач, каких мало, «Максима» вон влегкую на спине таскаешь, а дурень, каких свет не видывал. – Сашка Кабанец, лежа на спине у пулемета, смачно затягивался цигаркой и вел с напарником нравоучительную беседу. – Я сколь тебе буду толковать, что пулеметчик на войне – первое лицо. Без нас ни оборону не удержишь, ни в наступление не пойдешь. Всюду мы нужны. Потому как огневая поддержка знатная. Вот скажи мне, сколь выстрелов за минуту наш «Максимка» делает, а?..

Молчит бугай. Вечно с ним так. Говоришь, говоришь, а все без толку.

– Чего молчишь-то? Язык проглотил? Али не знашь? Я ж тебя обучал…

Напарник даже не шелохнулся, продолжая внимательно вглядываться в предутренний туман. Ответственный. Ежели господин подпоручик сказал глядеть в оба, так и будет пялиться, старательно выпучив зенки. Лишь бы не лопнули от натуги. Покемарить, что-ль, да сменить этого олуха царя небесного. А то будет потом с ног валиться от недосыпа. Нет, хорошо, конечно, что он такой весь правильный. Но нельзя же целую вечность без единого звука сидеть. Скучно…

В окопах засуетились. Унтеры будили солдат, загоняя их на бруствер.

– Приготовиться к бою! – пронеслось по цепи.

– Мать честная! – Кабанец откинул цигарку и лег за пулемет. – А ну, Николка, тащи коробки с лентами…

Облако зеленого дыма они заметили сразу. Едкий запах не оставил сомнений в том, что это такое. В пулеметной команде офицеры тоже рассказывали о газе и респираторы всем раздали. Только вот где сейчас эти марли с флакончиками, разве упомнишь? Уж очень выглядели ненадежно. Никто их всерьез и не воспринимал.

Быстро сообразив, Кабанец нырнул обратно в окоп, увлекая за собой Николу.

– Доставай портки. Портки доставай, говорю… И воду… – выпалил скороговоркой, потроша свой вещмешок.

Уже перехватывало дыхание, нестерпимо царапая глаза и горло.

Что-то нащупал. Вытянул простынь. Сгодится… Обмакнув ее в бадью с водой, приготовленную для пулемета, обмотал вокруг лица. Помог напарнику. Тому, правда, достались кальсоны. В другое время посмеялся бы, но теперь не до смеха. Оглядевшись, увидел вокруг одни трупы. Кое-кто еще шевелился, но и те вряд ли выдюжат. Уж кровью харкали.

У самого грудь кашлем на куски рвало. Похоже, из всех людей в этом окопе в живых остались только два пулеметчика. Еще и артиллерия вражья начала долбить. А потом пошли немцы. В полный рост, как у себя дома. Считали, небось, что русские все повымерли.

Странное дело, но драпать Сашке даже в голову не пришло. Не думал об этом, кажись, и напарник-бугай. Оба, не сговариваясь, подползли к пулемету. Металл на нем покрылся какой-то зеленоватой ржавчиной, как и патроны в ленте – из-за газа, видать.

«Хоть бы стрельнул, хоть бы стрельнул…» – как молитву повторял про себя Кабанец, подпуская немцев поближе. Когда нажимал гашетку, боялся, что не сработает спуск, не выстрелит или заклинит патрон…

Все работало как часы. Это же их «Максимка», родной, холеный!

Врагов было чертовски много. Стволом водил широко, поливая не только прямо, а и в обе стороны, чуть ли не вдоль траншеи. Немцы валились пачками, но все равно перли, заразы неугомонные.

Несмотря на непрекращающийся страшный кашель, отхаркивая кровавые слюни, Сашка продолжал стрелять, пока под ноги, извиваясь плоской змеей, не упала последняя пустая лента. Все, патронов больше нет. Лишь перегретый ствол уставился молча в перепаханный, покрытый трупами промежуток между окопами, да парит ядовито.

Славно покосили вражье племя, пора бы и честь знать.

Опять не сговариваясь, забрали пулемет и поволокли по ходам сообщения. В тыл, к своим. Без патронов им здесь делать больше нечего.

Кабанца душил нестерпимый кашель. Достал-таки его немецкий газ. Что за изверги! Травить людей, точно клопов.

Ватные ноги не слушались. В голове звенел набат. Хотелось упасть ничком и лежать так, не вставая. Лишь ясное понимание того, что действительно никогда уже больше не поднимется и, похоже, здесь его и похоронят, заставляло упрямо идти дальше. Как только Николка держится? Тоже ведь гулко в тряпки бухыкает, содрогаясь всем телом. Еще и тяжеленный пулемет на себе тащит. Вот кому все нипочем. Наградил бог силушкой. На десятерых здоровья хватит…

* * *

Паршивый привкус во рту. Постоянно першит в горле и кашель. А что за вонь?

Какой-то шум в коридоре. Бржозовский приподнялся с кровати, пытаясь открыть глаза. С первого раза не получилось. Брызнули слезы. Да в чем, собственно, дело?

Хлопнула входная дверь. Услышал чьи-то быстрые приближающиеся шаги.

– Ваше превосходительство! – Спальня наполнилась встревоженным голосом капитана Свечникова. Слегка приглушенным, словно говорил, прижав ко рту платок. – Немцы пустили газы!

Проморгался, наконец, взглянув на вошедшего сквозь влажную пелену. Лицо Свечникова наполовину скрыто марлевым респиратором. Еще один держит в руке, протягивая генералу. Пока Бржозовский справляется с тесемками, капитан, обильно полив раствором из пузырька толстый тампон, вставляет его в кармашек на маске.

Снаружи загромыхало. Снова обстреливают.

– Я приказал законопатить тряпками все щели, – быстро докладывает Свечников. – Поливаем их водой. Сквозь нее газ не проходит.

– Господи, что же будет! – Комендант с ужасом представил солдат в окопах Сосненской позиции, которым и спрятаться-то негде. Поднял покрасневшие глаза на капитана. – Там ведь тринадцать рот…

– Девять, – поправил начальник штаба.

Ах да. Должно быть, скоро утро. Ночное усиление снято. Все равно. Можно считать, что девяти рот гарнизон уже лишился. А что творится в крепости?

– Костры! – взвился Бржозовский. – Михаил Степанович, надо зажечь костры!

– Сию минуту распоряжусь, а то не до того было, – уже на ходу, чуть виновато бросил капитан, выбегая из комнаты.

Крепостная артиллерия молчала непозволительно долго. Впрочем, это можно понять. Люди боролись за жизнь – все до единого, кто находился в Осовце. Многим не довелось выйти победителем из этой борьбы. Да и те артиллерийские расчеты, что встали к орудиям, изрядно надышались отравы.

– Что на передовой, Михаил Степанович? – Бржозовский устало привалился к стене, изредка покашливая.

– Полковник Катаев[97] докладывает, что по донесению командира 3-го батальона, капитана Потапова, центральные участки Сосненской позиции с обеих сторон железной дороги, а также участок у деревни Сосня взяты германцами. Участки у Белогронды и правее Сосни пока держатся. Там отбили несколько атак. Немцы упорно продолжают продвигаться к крепости. В центре успели дойти до окопов резерва. Остановили их только благодаря артиллерийскому огню, когда те уже перелезали через проволоку.

– Да. Молодцы артиллеристы. Как всегда. При таких-то потерях… Что еще?

– Попытку немцев обойти Белогронды с востока сорвали разведчики Ливенского полка. Они вышли во фланг и отбросили неприятеля. Обход со стороны деревни Сосня мы предотвратили опять же артиллерийским огнем. Здесь еще и газы, нам на счастье, повернули в сторону немцев. В целом ситуация такова: огонь артиллерии отрезал немецкие резервы от их штурмующих частей, кои в свою очередь местами залегли на занятой позиции, а местами отступили. В руках противника находятся деревня Сосня, двор Леонова и почти вся центральная позиция, за исключением опорного редута, занимаемого 12-й ротой. Там еще сопротивляются.

– Живы, значит, – вздохнул генерал и снова закашлялся.

– Надолго ли…

Свечников смочил два тампона. Передал один коменданту, второй вставил в свою маску вместо высохшего. Благодарно кивнув, Бржозовский поменял у себя вкладыш. Неглубоко вдохнул. Поморщился.

– Что предпринимает Катаев? – спросил сдавленным голосом.

– Отправил на Сосненскую позицию с Заречного форта 8-ю, 13-ю и 14-ю роты для контратаки.

Помолчав, генерал бросил долгий взгляд на икону в углу. Перекрестился.

– Помилуй их, Господи. Спаси и сохрани.

Вздохнул, опустив голову:

– Безумие. Чистейшей воды авантюра. Но выхода нет. На геройскую смерть пошли солдатики…

* * *

…Свои укрепления 12-я рота все же отстояла. Слева немцы свободно заняли Сосню и хотели зайти оттуда. Пулеметный расчет выручил, здорово покрошив германские цепи. Еще и случай помог – враги попали под собственный застоявшийся газ и запутались в проволочных заграждениях.

Держался, хвала Господу, и правый фланг за железной дорогой. Оттуда отчетливо доносились непрерывные стрекотания двух пулеметов и ружейная пальба. Но немцам удалось-таки вклиниться в оборону в центре. Добив жалкие остатки ополчения, они ворвались в окопы, отрезав роту Чоглокова от правого фланга.

И вдруг заговорила крепостная артиллерия. Это приятно удивило. Ведь ядовитое облако газов наверняка прошлось и по крепости, забирая жизни орудийной обслуги. Хорошо, если уцелела хотя бы половина всех артиллеристов. Да и у тех состояние ничем не лучше. Живые трупы, как и здесь, в окопах.

Газ окончательно доконал многих, кому посчастливилось не умереть от удушья в первые мгновения атаки. На дно траншеи то и дело скатывались мертвецы с грязным, окровавленным тряпьем или марлей на лицах. Некоторые, само собой, погибали от пули, а то и от разрыва снаряда. Бой есть бой, тут уж ничего не попишешь. Но на большинстве тел ни царапины. Ядовитый туман рассеивался, однако не останавливал свою смертельную жатву.

Страшно болела голова. Чоглокову казалось, он давно умер, а что до сих пор стреляет из винтовки по набегающим серым фигурам, это ему только мерещится. На самом же деле подпоручик стоит в полный рост на бруствере, в чистом парадном кителе, в надраенных до зеркального блеска сапогах. Яркое солнце играет на золотых погонах, а на боку висит сабля, давно потерянная еще на первом, самом дальнем рубеже. В траншее толпится народ. Вся его 12-я рота. Те солдаты и унтеры, кто полег сегодня здесь и кто еще сражается. Стоят на своих боевых позициях и смотрят ему в глаза. Хорошо так смотрят, с уважением. И прапорщик Федотов рядом, и Тимашок…

Да к черту эти галлюцинации!

Выстрел. Ручку затвора вверх и на себя. Еще один латунный цилиндрик вылетает из казенника, с коротким «дзинь» падая в кучу стреляных гильз, позеленевших от хлора и оттого потерявших свой изначальный золоченый блеск. Рука толкает затвор, возвращая его на место с новым патроном. Теперь взять прицел. Целик с мушкой расплываются. За ними бегущий силуэт немца и вовсе почти неразличим. Та-а-ак, стараться не кашлять…

Палец жмет на спуск. Ствол плюется пламенем, приклад привычно толкает в плечо. Белесый дым относит в сторону. Где немец? Убит или нет? Вроде бы упал. Может, просто залег? Черт с ним. Следующий кто? Выбор настолько велик, что глаза разбегаются.

Снова ручку затвора вверх и на себя…

* * *

– Рота, подъем! В ружье!

Не успев еще проснуться, Самгрилов сел на топчане, опустив босые ноги на прохладный пол.

– Отделение, в ружье! – не соображая, что к чему, на автомате выкрикнул команду и лишь после этого протер глаза.

Их щипало. Чесалось в носу и горле, вызывая судорожный кашель. И не только у него. Помещение оглашал дружный хор кашляющих, словно в каземате поселилась чахотка.

– Надеть респираторы! Хлорные маски на морду, я сказал! Быстрее, мать вашу! – исходил на крик ротный фельдфебель, сам уже в маске.

«Случилось что-то чертовски хреновое», – понял Кузьма и полез в свой вещмешок.

Респираторы были не у всех. К этим тряпочкам относились уж очень легкомысленно и особо не берегли. Фельдфебель матерился на чем свет стоит, видя, как солдаты один за другим теряют сознание и бьются в судорогах на каменном полу.

– Если пр…ли респираторы, пяльте на рожу любые тряпки! – орал он, заматывая лицо какому-то солдату первым, что попало под руку. – Подойдут и портянки! Только водой смочите!

Старый воин – мудрый воин, любил повторять Самгрилов. Свою маску с флаконом он сохранил, как и Верхов, и Костычев, и Бородин. Словом, все «старики» в отделении. Пользоваться ими научили, ничего сложного. Минут через пять они, уже с респираторами на лицах, стояли в строю. Построились все три полковые роты, что всего несколько часов назад ушли с позиций, плюс рота саперов. Свет ламп, и без того тусклый, с трудом пробивался сквозь гулявшую по каземату мутноватую взвесь, так похожую на дым самокруток. Только вот никто еще не помирал от махорки, а в этой мути уже задохнулось несколько человек.

Теперь все лица были закрыты. У кого чем. Марлевых повязок среди этого разнообразия раз-два и обчелся.

Офицеры, тоже в масках, сгрудились в углу, возле телефонного аппарата. Входы завесили одеялами, поливая их водой, которую черпали ковшом из большого бака. Но газ все равно просачивался. Густо стелился по полу, похожий на толстый зеленый ковер.

Снаружи доносился грохот. Ощутимо потряхивало. С потолка то и дело сыпалось.

Наконец, офицеры разбрелись. У аппарата остался только саперный подпоручик, что-то с жаром говоривший в трубку.

Подошел ротный с прапорщиком Радке.

– Германцы пустили газы, – просто сказал Котлинский. – Они захватили наши окопы и теперь идут сюда. Нам приказано выбить их с передовой.

Он помолчал, внимательно глядя на солдат поверх своего респиратора.

– Надо, братцы, – добавил тихо. – Больше некому… Те, кто этой ночью остался там, в окопах, все потравлены…

Что же за сволочи эти немцы! Кузьма судорожно сжал кулаки.

Полгода громили Осовец, вели атаку за атакой, а к стенам подступить так и не смогли. Только зубы обломали… Получается, пошли на отчаянный шаг? Гнусный, не достойный солдата метод ведения войны. Захотели попросту вытравить гарнизон и по трупам войти в опустевшую крепость. Кто бы знал, что враг окажется настолько подлым.

– Так чего мы ждем? – с вызовом процедил Верхов.

Тоже, видать, слишком обозленный на немцев.

Федор Бородин, стоя рядом с Кузьмой, молча, без команды примкнул штык. Его примеру последовали остальные.

– Рота, слушай мою команду! – хриплым голосом, но громко скомандовал Котлинский. – За мной… Марш!

И первым направился к двери, на которой перед ним откинули полог.

В каземат потянулись щупальца губительного тумана. Подпоручик, не останавливаясь, нырнул туда и пропал из виду. Следующим был Радке. За ним Кузьма. Проходя мимо командира саперной роты, он расслышал, как тот недовольно выговаривает своему фельдфебелю:

– …Всех бросили в контратаку. Нам приказано сидеть здесь, в резерве…

В следующий миг Самгрилов оказался на улице, потому последних слов подпоручика не разобрал. А тот, посматривая на двери, в туманном проеме которых один за другим исчезали солдаты, давал последние наставления:

– …Останешься за меня.

– А вы куда же, ваше благородие? – растерялся фельдфебель.

– С ними пойду. – Стржеминский кивнул на выбегающую роту. – Офицеров у них мало. Может, и я пригожусь. Все, не поминай лихом! – бросил уже на ходу и смешался со строем…

Зеленый туман ел глаза и нестерпимо царапал горло, даже сквозь материю. Ни черта не помогает этот респиратор! Появилось желание сорвать маску, но Кузьма сдержался. Понимал, что без нее наверняка уже был бы мертвее мертвого.

Шли быстро, нигде не задерживаясь. То и дело натыкались на трупы людей и животных. Много трупов. Газ растекся по всей крепости. Едкий, удушливый. Листья и трава пожелтели, сморщились, будто пожар здесь был. На металле везде зеленый налет.

Кашляя все чаще и все сильнее, солдаты проворно пробирались по траншеям, хорошо зная каждый изгиб и каждое ответвление. Кто-то падал, оставаясь лежать там, где свалился. В основном те, у кого лица были плохо замотаны, или маски сухие. А после того, как миновали Заречную позицию, начались потери от сильного ружейного и пулеметного огня и густо рвавшихся шрапнелей. Но разве можно этим остановить сотню рассвирепевших солдат? Да ни в жизнь!

Они не просто атаковали. Они собирались мстить. Зубами рвать ненавистных отравителей. Кузьма, чувствуя, как постепенно яд проникает в тело, вовсе не рассчитывал остаться в живых. Понимал, что этот бой для него наверняка последний. Для всей роты последний. Они бежали, задыхаясь дьявольским дымом, с единственной целью – как можно дороже продать свои жизни. Никого не приходилось подгонять. Солдаты спешили дотянуться штыками до врага, пока еще могут. Отстающих не было, только павшие.

Ротный впереди. Даже не оборачивается, зная, что все идут за ним. Револьвер в кобуре. В руках бинокль.

Прошли полотно железной дороги. Оставив ее слева, рассыпались в цепь и под сильным артиллерийским огнем стали продвигаться вдоль насыпи. Туда, где наступали немцы, занявшие обе линии русских траншей.

Вот и холм, за которым уже начинается Сосненская позиция. От него до неприятеля всего триста-четыреста шагов. У подножия Котлинский останавливается, командует:

– Всем залечь!

А сам идет на вершину, с которой под неутихающим огнем осматривает в бинокль расположение германцев. Вот ведь человек! И здесь бережет солдат. Хотя чего их беречь-то. Смертники уж все. Вон, почитай каждый кровь отхаркивает. Эх, не помереть бы раньше срока…

Долгожданный взмах руки. Поднялись, наконец. Перевалили через холм и ходко, со штыками наперевес побежали за Котлинским. Пологий спуск помогает набрать скорость.

Пули неистово свистят вокруг, словно рой атакующих разъяренных пчел. Впиваются в землю, в товарищей…

– Урааа! – хрипло кричит невдалеке Бородин.

Если не знать, кто за маской, ни в жизнь бы не догадался, что это Федька.

Его прерывает пулеметная очередь, наискось прошив грудь. Осекшись, Федор заваливается на бок. Все, отмаялся сердечный. Дома всплакнет жена, глядя на обручальное кольцо, которое муж оставил на память. А дочка так никогда и не увидит живого папку…

– Ура! – крик подхватывают всего несколько хрипящих глоток.

Но потом кричат еще, слева и справа…

– Урааа! – разносится дальше по жидкой цепи, окутанной рассеивающимся зеленым туманом.

Кричит и Кузьма. Даже кашель отступил. Нет, снова начался, нестерпимо раздирая грудь. Что за напасть. Во рту кровь. Марля вся пропитана ею, к лицу липнет. Добежать бы, не упасть. Хоть одного немца на штык насадить.

Окоп. Слава богу! Немцы выпрыгивают из него, точно блохи. Бегут, изредка отстреливаясь. Нет, братцы-кролики. Мы так не договаривались.

Охает рядом Андрейка, роняя винтовку. Согнувшись, припадает на одно колено. Кузьма с Иваном оборачиваются. Верхов слабо машет рукой. Дуйте, мол, дальше без меня.

Прыжок через окопы. Впереди маячат желтые ранцы улепетывающих врагов. Догнать сволочей! Во что бы то ни стало догнать! Пусть за все ответят!

Ближайший немец поворачивается, стреляет навскидку. Метил в Самгрилова, но пуля достается Костычеву, который тут же падает. Ах, ты ж, собачье отродье!..

И откуда только силы взялись? Мгновение – и Кузьма перед стрелявшим. Тот пятится, судорожно пытаясь передернуть затвор непослушной, трясущейся рукой. Немец тоже в маске, но еще и в очках, за стеклами которых видны его широко распахнутые глаза. В них панический ужас. Боишься, гад? Правильно, бойся!..

Штык с хрустом входит в грудь. Руки словно бы отдельно живут от сознания, равнодушно выдергивая винтовку и направляя в следующего.

Ага, их двое. Один стреляет. Ха, мимо!

Хрясь! И у этого грудь проколота.

Самгрилов бежит к третьему…

Почему-то не может идти. Словно вязнет в какой-то кисее, опутавшей ноги выше колен. Вражеский солдат неуклюже пятится, не спуская с Кузьмы полных отчаяния глаз. Потом вдруг бросает ружье, разворачивается и бежит сломя голову истерически вопя что-то на своем собачьем языке.

В бессильной ярости Самгрилов провожает его ненавидящим взглядом.

Что-то теплое стекает по животу. Становится совсем уж хреново. Глянул вниз…

– Иди-ка ты! Попал-таки, паскудник, – прижав руку к пропитанной кровью гимнастерке, Кузьма оседает на землю.

Пальцы тут же окрашиваются бордовыми струйками. В голове словно ярмарочную карусель запустили. Горизонт вдруг встает на дыбы, земля быстро приближается, больно бьет в лицо, и Самгрилов проваливается в пустоту…

Вокруг то и дело падали солдаты. Но больше гибло от газов, чем от обстрела. Надо признать, этот пехотный подпоручик выбрал удачное направление для атаки. За его ротой Стржеминский увязался, думая, что деревенщина не справится с задачей и только бездарно положит своих людей. Но тот, вопреки ожиданиям, не стал слепо переть на немцев. Для начала осмотрелся и нашел слабину в обороне. Только потом повел туда солдат. Да и сам был впереди, ни за чьи спины не прятался.

Владислав даже зауважал его.

За первую линию окопов пришлось побороться. Немцы поначалу огрызались, встретив атакующих плотным огнем, но на штыковом бое спасовали. Кинулись наутек. Да и вряд ли смогли бы остановить тот неистовый, бешеный напор, с каким неслись на них землянцы. Чего стоил один только вид русских солдат: мокрые, захарканные кровью бесформенные тряпки на лицах; красные, разъеденные хлором глаза, источающие нечеловеческую злость, словно у лютого зверя, впившегося в глотку обреченной жертвы, и полнейшее безразличие к смерти…

В них стреляли, но атакующие даже не думали кланяться пулям. А те, в свою очередь, зачастую находили цель. Но на землю, прерывая свой бег, падали только убитые. Другие же, несмотря на полученные раны, добравшись до немцев, ожесточенно кололи штыками, били прикладами, саперными лопатками, ножами – всем, чем было можно. И враг не выдержал. Дрогнул. Побежал. Это вовсе не походило на отступление. Скорее – паническое бегство. Иначе зачем бросать оружие, и свое, и только что захваченное? А чего стоят эти сумасшедшие крики:

– Toten! Tot angriff! Zurück, zurück![98]

Паника перекинулась на вторую линию траншей. Там вообще не приняли боя, сразу помчались вслед за первой волной отступающих. Сотни ландверов бежали перед горсткой отравленных, едва державшихся на ногах солдат одной-единственной полуроты.

Впрочем, кое-кто еще огрызался. И выпущенные пули продолжали уносить чьи-то жизни.

Стржеминский не думал о себе. Он, как и все, бежал за ротным командиром, время от времени стреляя из нагана. Тоже кричал «ура», пока не увидел, что Котлинского, словно ударом невидимого молота, швырнуло в сторону. Распластавшись на земле, он замер в неестественной позе и больше не шевелился. Ближайшие два солдата вместе с Владиславом подбежали к нему. Подпоручик еще дышал, но хватило одного взгляда, чтобы понять – не жилец. Разрывной пулей раскурочило бок. Земля быстро темнела от вытекающей крови. Умрет как пить дать. Не сейчас, так в течение дня.

– Что же делать, ваше благородие? – спросил пожилой солдат, подняв на Владислава полные слез глаза.

Не поймешь, от чего слезятся. То ли от газа, то ли от потери командира.

– Продолжать атаку, – отрезал Стржеминский, сознавая, что помочь раненому они уже не в силах. – Доведем начатое до конца. Тем вашего подпоручика и отблагодарим за службу…

Одного солдата он все же оставил рядом с умирающим. Сам пошел вперед.

Немцы бежали. Остаткам 13-й роты удалось отбить первый и второй участки Сосненской позиции. Здесь остались целыми все пулеметы и противоштурмовое орудие. Германцы даже испортить их не успели.

Впереди лежал двор Леонова, где пока оставался враг. Засел он там, судя по всему, основательно.

Стржеминский загнал солдат в захваченные окопы. Требовалась хотя бы короткая передышка. Боевая злость – это, конечно, хорошо, но бездумно лезть под пули, по меньшей мере, глупо. Только сам пропадешь и людей понапрасну погубишь.

– Связь! – попробовал прокричать Стржеминский, но тут же закашлялся. Схватил за рукав ближайшего унтера в шинели нараспашку. – Дай мне связь с батальоном.

Тот куда-то умчался по ходу сообщения, толкнув перед этим и увлекая за собой одного из солдат.

Над головами на разные лады пели ружейные и пулеметные пули. Не переставая, выла шрапнель, словно раненая выпь. Немец даже высунуться не дает. Какая уж тут, к чертям собачьим, атака!..

– Ваше благородие! – вернулся унтер. – Пойдемте. Там, в офицерской землянке, телефон сохранился. Он работает.

О чудо. Спасибо тебе, Господи!

С полсотни метров пробирался по траншее, заваленной трупами русских и немцев, среди которых изредка попадались живые. Сидели, устало привалившись к стенкам окопа. Кашляли, прижимая тряпки к лицам, но винтовок из рук не выпускали, готовые и дальше идти, до самого конца…

Пока привыкал к полумраку землянки, услышал, что по телефону кто-то уже говорит:

– …Подтверждаю! Двор Леонова находится в обладании противником!..

Подойдя ближе, разглядел на звонившем погоны прапорщика.

– Передайте, чтобы крепостная артиллерия открыла огонь по двору, – назидательно сказал Владислав, усаживаясь рядом.

Прапорщик положил трубку и взглянул на него.

– Уже, – ответил кратко. – Сейчас ударят. А вы… Простите, с кем имею честь?

Ну да, под этими тряпками разве кого узнаешь.

– Подпоручик Стржеминский из второй саперной роты.

– А, понятно… Ох, простите… Прапорщик Радке, 13-я рота.

– Еще офицеры в роте есть?

– Подпоручик Котлинский… Не знаю, правда, где он теперь…

– Он убит.

Голова прапорщика дернулась. Над маской тревожно сверкнули глаза.

– Вы уверены? – спросил с нажимом.

– Да. Все произошло на моих глазах.

– Тогда офицеров у нас больше нет… – потухшим голосом констатировал Радке.

Теперь голова его поникла, плечи опустились.

– А мы с вами на что? – спокойно произнес Владислав.

Офицер глянул исподлобья, как показалось, оценивающе.

Над окопами с ревом пронеслись тяжелые снаряды и упали неподалеку, прямо во двор Леонова, породив оглушительный грохот и земную тряску.

– Наверно, я должен передать вам командование как старшему? – прокричал Радке, пытаясь перекрыть весь этот шум.

Наклонившись к нему, Стржеминский крикнул в ответ чуть ли не в самое ухо:

– Бросьте, прапорщик! Это ваша рота, вам ее и вести. А я, если что, буду поблизости…

* * *

Едва на правом фланге третьего участка обороны, который накрыла крепостная артиллерия, осела поднятая разрывами земля, как в окопах 12-й роты появилось, наконец, долгожданное подкрепление. Солдаты с такими же замотанными лицами деловито разбредались по траншее, занимая позиции.

– Где ваш ротный? – услышал Чоглоков знакомый голос командира 14-й роты, прапорщика Тидебеля. – Из офицеров есть кто-нибудь?

Хотел окликнуть его, но проклятый кашель не дал произнести ни слова. Содрогаясь всем телом, подпоручик тяжело сполз по стенке окопа.

– Максимилиан! – навстречу Тидебелю выскочил Федотов, который был на другом конце редута. Живой, значит. Вот и ладушки…

– Здесь он!.. Максимилиан, сюда!

Подошли Федотов с Тидебелем.

– Немцев отбросили? – едва успокоившись, устало спросил Чоглоков.

– Так точно, господин подпоручик. – Голос Максимилиана звучал надтреснуто и глухо. Изредка прапорщик тоже подкашливал. И он, как видно, надышался газами, хоть и был в респираторе.

– Кто теперь справа?

– Восьмая рота.

– А за дорогой?

– Тринадцатая.

– Молодцы… – Чоглокова опять затрясло в приступе кашля.

Маска совсем высохла. Валентин вылил на лицо командира остатки воды из своей фляги. Подпоручик с благодарностью кивнул.

– Что теперь? – спросил у Тидебеля, когда отпустило.

– Мне приказано взять деревню Сосня. Одну полуроту оставлю здесь, а с другой пойду туда.

– Этого мало.

– Хватит. Наши орудия хорошенько побрили там германцев.

– Нет, – Чоглоков упрямо боднул воздух. – У меня меньше сотни солдат. Сами не выбьем, но с вашей полуротой…

– Хорошо, идемте с нами.

– Вы не поняли, прапорщик. Атаку возглавлю я.

Видя, что Тидебель порывается возразить, подпоручик отрезал:

– Не спорьте! Вы остаетесь на этом участке и держите оборону. Это приказ… Где там полурота ваша? Давайте ее сюда…

Кому-кому, а Валентину приказывать не пришлось. Он понял все без лишних слов и молча пошел собирать людей. Шестьдесят четыре солдата – все, кто выжил, вся 12-я рота.

Окинув эти жалкие остатки припухшими, раскрасневшимися глазами, Чоглоков сказал:

– Ну что, братцы, двум смертям не бывать, а одной не миновать. Послужим напоследок царю и Отечеству. Выбьем германцев из Сосни… Это последнее место, где они пока держатся. Покажем силу оружия нашего и несгибаемость духа русского…

Он трижды перекрестился. Крестились и солдаты, стягивая фуражки, если у кого были.

Подоспела полурота Тидебеля, вместе с которой двинули по ходу сообщения в сторону четвертого участка, к Сосне.

Трупы… Всюду трупы. Где стояли на своих местах солдаты, там и смерть приняли. Кто-то, как видно, пытался бежать от ядовитого тумана, но недалеко ушел – остался за линией траншей, задохнувшийся, а то и застигнутый пулей либо снарядом. Страшно было смотреть на это. Страшно и больно. В груди будто все огнем жгло. Не столько от газа, сколько от злости, от ненависти лютой к врагу, посмевшему сотворить подобное зверство.

…Схватка была горячей, хоть и короткой. Немцы пробовали сопротивляться, но стреляли вразнобой, куда попало. К тому же сами потравились преизрядно. Как бы там ни было, снова текла русская кровь, щедро смешиваясь с немецкой.

Взяли в штыки. Германцы, как всегда, не выдержали ближнего боя. Их выбили из деревни, захватив пятнадцать пленных, горы амуниции, много винтовок и полевого телефонного кабеля. В общем, к девяти часам утра удалось полностью овладеть Сосненской передовой позицией, вернув себе все до единого укрепления.

Глава 21. Лица мертвецов

Оглядываясь вокруг, Буторов никак не мог унять тупую, ноющую боль в сердце. Разум упрямо отказывался воспринимать виденное. Повсюду творился самый настоящий хаос. Площадки Центрального форта, все до единой, покрывал живой ковер из людей. Они копошились, ползали, корчились, кусая землю, мучаясь и умирая в страданиях. Сюда свезли порядка тысячи отравленных. Посеревшие, землистые лица. В бездумно мечущемся взоре смесь боли, отчаяния и желания поскорее умереть. Глаза неимоверно выпучены. Казалось, еще немного, и они окончательно вылезут из пухлых, раскрасневшихся век. Животы вздулись. Было страшно и больно на все это смотреть.

Не менее страшен был вид желто-зеленых трупов, которыми траншеи оказались буквально завалены. А уж там, куда смогли добраться немцы, картина предстала и вовсе удручающей. Мало того, что многие тела русских солдат сплошь исколоты штыками, так еще и лица изуродованы. Кто без носа лежал, кто без глаз, а у кого прикладами все лицевые кости переломаны.

Но даже среди этого месива трупов нет-нет да и попадались живые. В одном из окопов студенты-медики достали из-под груды остывающих тел чудом уцелевшего солдата. Сам он выбраться не мог, только дергался и кричал, матерясь, почти сорвав голос.

– Тебя как звать-то? – осматривая везунчика, спрашивал Негго.

– Тимашок я… – просипел тот. – Черников Тимофей… Двенадцатая рота…

– Повезло тебе, Черников. Ни одной царапины. И газом, похоже, не надышался, хоть и без маски был.

– Я ж сразу на землю упал, а на меня мертвяки посыпались. Придавили так, что ничего не чувствовал…

– Его шинелями обложило, – догадался кто-то из медиков. – Вот газ до него и не дошел. Счастливчик.

– Выходит, меня покойники от смерти спасли… – Тимашок растерянно глянул на мертвых товарищей. Затряс головой, смахивая горючие слезы с худых, перепачканных землей щек.

Разыскивать тех, кто нуждался в помощи, приходилось повсюду, где успела побывать пехота, где она шла, несмотря ни на что, прекрасно зная о пущенном германцами газе и о том, что респираторы, а тем более тряпки, наспех намотанные на лица, весьма сомнительная защита. Хватало и отравленных, и увечных. Но хуже всего приходилось тем, кто получил сочетанные поражения.

Газ имел темно-зеленый цвет. Хлор с примесью брома, как позже узнал Буторов. Газовая волна в три версты шириной, быстро раздаваясь в стороны, через десяток верст уже имела фронт в два-три раза больший. Ее высота над плацдармом достигала десяти-пятнадцати метров.

Когда облако более-менее развеялось, Буторов решился вывести свой отряд из убежища, предварительно надев респираторы и хорошенько пропитав их раствором гипосульфита. Снаружи ждал настоящий кошмар… Все животные и люди, кому не посчастливилось остаться вне убежищ, лежали мертвыми. Удивляло, что крепостная артиллерия все это время, пока через плацдарм тек удушливый газ, вела непрерывный огонь. Ведь орудийные расчеты принуждены действовать на открытом воздухе. Они, несомненно, несли большие потери. Что же тогда говорить о пехоте в окопах?

Выяснить обстановку Николай отправился к полковнику Катаеву, возглавлявшему второй отдел обороны, коль скоро санитарный отряд был закреплен за его полком. Там узнал, что этим утром чуть было не произошла катастрофа. Немцы заняли часть Сосненской позиции в центре и на левом фланге, но их удалось оттуда выбить. Правда, ценой невероятных усилий и множества человеческих жертв. Что ж, тем более надо идти в окопы…

На передовой еще постреливали. Поразительно, как здесь мог кто-то выжить? Вся зелень, что в крепости, что за ней, где прошелся газовый шлейф, была практически сожжена. Листва на деревьях пожелтела, осыпалась, покрыв землю сухими, сморщенными комочками, а то и вовсе трухой. Трава стала черной и полегла. Облетели цветы. Части орудий, снаряды, умывальники, баки и другие металлические детали покрылись толстым зеленым слоем окиси хлора. Продукты без герметичной укупорки однозначно пропали, поскольку были подвержены воздействию яда и теперь уж точно не годились в пищу. А трупов-то, трупов!..

Как выяснилось, отравляющий газ может с легкостью заменить долгую бомбардировку крупнокалиберными снарядами. К чему эта бесконечная стрельба и штурмы с неисчислимыми человеческими жертвами, если можно вытравить все живое и спокойно войти в крепость, которую больше никто не защищает? Так во много раз практичнее. Уцелеют фортификации, которыми неприятель сам же потом и воспользуется…

Живых помогали отыскивать сами землянцы. Вместе с медиками они ворочали обезображенные трупы, растаскивая их в стороны. Два солдата, мимо которых проходил Николай, застыли над неподвижным телом своего товарища. На нем от колотых ран живого места не осталось. Голова почти полностью отделена от шеи – только на позвонках и держится. Похоже, немцы просто поиздевались над мертвым, когда заняли эти окопы. Кто-то из солдат со злостью сказал:

– На что медведь зверь страшный, и тот мертвецов не трогает, а эти твари хуже зверей.

– Погоди, – процедил второй. – Дай дорваться…

Вскоре пришли вести из ближайших деревень, тоже задетых газом. Там потравило крестьян и скотину. Буторов недоумевал – их-то за что? Поражала бессмысленная жестокость врага, граничащая с полнейшим безумием. С кем они воюют? Воистину звери!

Позже Николаю в штабе рассказали о результатах допроса германцев, плененных за этот день. Все они, от старшего начальника до последнего рядового, нисколько не сомневались, что газ вытравит в крепости все живое. Что гарнизону не спастись в «бетонах», где он обычно укрывался во время обстрела, и наступающие цепи не встретят никакого сопротивления. Немцы заранее запрягли обозы и передки, подтянув их к передовой, чтобы без промедления вступить в крепость. Даже наряд назначили на уборку тел отравленных защитников Осовца. Потому для германцев стало полной неожиданностью столь сильное сопротивление на некоторых участках, ответный ураганный огонь крепостной артиллерии, а затем и ошеломляющая контратака неизвестно как оживших «мертвецов» со стороны Заречного форта.

* * *

На Юго-Западном фронте прибывший туда 22-й корпус был включен в состав 8-й армии Брусилова[99], что действовала в Карпатах. Его двинули на Стрыйское направление, где Финляндцам предстояло вести оборону высот в районе селения Козювка[100], ключевого пункта Лесистых Карпат. Из корпуса и приданных ему частей создали пять боевых участков, или колонн, как было принято их называть. Три полка 3-й Финляндской стрелковой бригады Волкобоя находились в центре, на среднем участке, в колонне генерала Альфтана[101], начальника 78-й пехотной дивизии, чьи три полка также стояли здесь. Сама Козювка с восточной частью хребта Звинин, долиной реки Орява, селом Орявчик и всеми окрестными высотами была много правее, на втором участке, который обороняли 1-я Финляндская стрелковая бригада и некоторые другие пехотные части, входившие в состав колонны генерала Обручева[102].

Тогда же, в январе, у подножий занятых русскими гор начали скапливаться свежие, хорошо экипированные германские и австрийские дивизии. Это собиралась в кулак Южная армия генерала фон Линзингена. Встав на линии Унгвар-Мункач, она собиралась наступать на Львов. В случае успеха Южной армии в этом направлении, а также удачных действий германцев на театре Восточной Пруссии русская армия рисковала попасть в «мешок». Поэтому готовила ряд контрмер, задумав свою игру.

Первыми к проведению операции в Карпатах приступили австрогерманцы, атаковав русских у Карлибабы, в районе Мункач-Стрый, и на реке Сан. Их встретили плотным, хоть и прерывистым огнем и частыми контратаками. На фронте 22-го корпуса развернулись жестокие бои за Козювку. Местность была та еще. Слишком тяжелая – как для осады, так и для обороны. Крутые подъемы, занесенные глубокими снегами, в которых вязли орудия, обозы и лошади с людьми. Не добавлял удобств и частый густой лес вкупе с разреженным воздухом и ледяным, пронизывающим ветром, от которого не спасало никакое убежище. Но 1-я бригада Обручева, защищавшая Козювку и соседние высоты, упорно держалась. Финляндцы совершили невозможное. Сдержали наседающих австро-германцев, сами не раз переходя в контратаки, постоянно сбрасывая неприятеля с карпатских вершин. За первые полтора месяца боев здесь отбили порядка шестидесяти штурмов. А те шли один за другим, непрерывно, каждый день и по нескольку раз в день, особенно на высоте 992. Склоны хребта Звинин и высот вблизи Козювки были буквально завалены трупами немецких и австрийских солдат. Никакими усилиями не удавалось германскому командованию сломить сопротивление финляндских стрелков.

Но людские ресурсы не бесконечны. Из одного боя батальон подполковника Янкевского вернулся в составе пятнадцати человек при одном офицере. Это при полном комплекте почти в тысячу штыков! Остальные, помимо снесенных вниз пятидесяти раненых, никогда уже не спустятся с той высоты.

А в каких условиях приходилось сражаться? Обледенелые, покрытые лесом горы без дорог и тропинок. Отогреться негде. Наскоро сколоченные блиндажи с убежищами, без печей и самых элементарных удобств, совершенно не годились для того, чтобы пережить суровую карпатскую зиму. Вода и пища – все под горой, на которую поднять их без дорог практически невозможно. Чтобы получить свою порцию обеда, каждый солдат был вынужден спускаться к подножию, после чего снова идти в гору по крутому, обледенелому скату, зачастую под сильнейшим неприятельским огнем. Два месяца сплошных лишений и мук! Кто столько выдержит?..

На смену обескровленному, потрепанному боями 22-му корпусу пришла 60-я пехотная дивизия. С высоты 992 стрелков отвели в тыл на отдых и пополнение. Их место занял 237-й Гайворонский полк. Его командир, полковник Москули, который до этого никогда не бывал на передовых позициях, как, впрочем, и подчиненные ему батальонные командиры, с прохладцей отнесся к сообщению о наступлении германцев, будучи уверен, что те не вознамерились всерьез брать укрепленную высоту. И был несказанно удивлен, когда в землянку, где полковник преспокойно распивал утренний чай, ворвались немецкие гренадеры. Полторы тысячи русских солдат попали в плен. Со всего полка спаслись только четыреста человек, отступивших в полном беспорядке. Два месяца кровавых боев, во время которых финляндцы держали здесь упорную оборону, пошли коту под хвост. Надо ли говорить, насколько убийственным это известие стало для 22-го корпуса? Тем более что после потери ключевых высот ему пришлось полностью очистить хребет Звинин, оттянув свой правый фланг на пару верст к северу.

Как ни крути, а весь центральный участок обороны корпуса противником был взломан. Германцы вплотную придвинулись к Козювке. Вот-вот ее возьмут, и шоссе в долине реки Орява перейдет полностью под их контроль. Это, в свою очередь, вынудит Бринкена отступать и дальше по всей линии фронта. Что может быть печальнее? Тем более после стольких героических усилий.

Наверно, поэтому офицеры 3-й бригады с энтузиазмом восприняли слова Волкобоя, сообщившего:

– Господа, из штаба корпуса получен приказ любой ценой вернуть наиболее важные позиции, утраченные нами за последнее время. – Он покашлял, выгоняя опостылевшую астму из легких. – Генералу Обручеву, в частности, приказано атаковать противника войсками его левого фланга для восстановления положения у Козиово. Для этого ему возвращен 260-й Брацлавский пехотный полк. Нашей же колонне отдан приказ оказать содействие Обручеву под Козиово, перейдя в наступление и овладев селом Головецко, а также высотой 1019.

– Здесь первым делом придется брать Макувку, – задумчиво сказал Сергеевский, изучивший карту, казалось бы, назубок. Почти не глядя, он ткнул пальцем в точку с обозначением «958» к востоку от Головецко и к северо-востоку от упомянутой Волкобоем высоты 1019. – Она как раз на пути наступления. Это выдвинутый опорный пункт на правом фланге австро-германских войск на участке Обручева. Ее взятие должно порядком облегчить нам дальнейшее продвижение и сдерживание натиска противника вдоль шоссе в долине Орявы.

– Там будет действовать 78-я дивизия. – Волкобой пристально посмотрел на генерала Матвеева, напряженно шевелившего толстыми усами. – Ваша вторая бригада, Михаил Львович.

Тот лишь молча кивнул, прекрасно зная, что именно его частям предстоит выполнять эту непростую задачу.

– Остальными силами атакуем с левого фланга. Там другие, не менее важные высоты. На всех, как говорится, хватит… Начало наступления в полночь на двадцать шестое апреля. Генерал Бринкен прибудет в колонну Обручева непосредственно перед атакой.

– Вместе со штабом?

– Нет. Штаб корпуса останется в Стрые.

Конечно, возврат утраченных позиций – дело нужное, но это лишь полумера. Сергеевскому, как и всем в штабе бригады, было хорошо известно, что генерал Бринкен ратует не просто за отражение бесчисленных атак у Козювки, а за скорейший переход в решительное наступление, желая вырвать инициативу из рук противника. Однако при тех силах и средствах, коими располагал корпус после продолжительных, тяжелых боев, о более масштабных действиях приходилось только мечтать. По крайней мере, пока. Даже та весьма ограниченная цель контрнаступления на участках Обручева и Альфтана, которую поставило перед ними командование, казалась трудновыполнимой. Но тут уж ничего не попишешь, надо впрягаться и тянуть. А коли взялся за гуж, не говори, что не дюж…

Войскам Обручева было немного проще. Они штурмовали те высоты, на которых до этого долго держали оборону. Обычная контратака на свои же перепаханные вражескими снарядами окопы. А вот колоннам Альфтана предстояло выполнить более сложную задачу. Рубежи перед 3-й бригадой все два с половиной месяца противостояния находились в руках противника и все это время тщательно им укреплялись. И теперь их надо прорвать.

Офицеры прекрасно понимали – бригаде в очередной раз выпал тяжелый и кровавый труд. Лично Борис привык относиться к этому философски: что, мол, поделаешь, ведь на войне по-другому не бывает…

Вечером двадцать пятого апреля Сергеевский прибыл во второй батальон 10-го полка, оставленный в резерве, где должен был обеспечивать связь со штабом бригады и батальонами, ведущими наступление.

Резерв расположился в лесу, вблизи небольшой горной деревеньки. Атака началась вовремя, как по расписанию. У противника была прекрасная, хорошо укрепленная позиция на возвышенностях. Глубокие, сильно разветвленные окопы, обнесенные несколькими рядами колючей проволоки. Ею немцы обмотали даже стволы вековых сосен, росших на передовой, и засеки из поваленных деревьев. Нисколько не добавляли оптимизма промерзшие, крутые горные склоны, по которым предстояло наступать. Почти везде открытая местность и уничтожающий встречный огонь из множества неприятельских пулеметов и орудий. Все это делало задачу практически невыполнимой.

Для Бориса так и осталось загадкой, как можно взять позицию, обнесенную густым проволочным заграждением, защищаемую хорошо укрепившимся, далеким от деморализации противником, который, ко всему прочему, обладает превосходной артиллерией и нисколько не ограничен в боеприпасах. В то время как у наступающих катастрофически не хватает снарядов, на счету каждый патрон, а ручные гранаты и вовсе на вес золота. К тому же потери, которые понесли в последних сражениях… Да, без чуда здесь никак не обойтись.

Ему «посчастливилось» узреть это чудо, когда спустя сутки был получен приказ двинуть резерв на одну из высот.

В гору пришлось чуть ли не ползти, цепляясь руками за мерзлый грунт. Сергеевский исцарапал все пальцы о торчавшие камни с корягами. Невыносимый огонь со стороны врага заставлял еще сильнее жаться к земле. Солдаты непрерывно падали. Тела убитых или оставались на месте, пугая своей мертвой неподвижностью, или скатывались по склону, пока не замирали где-то внизу бесформенной кучей. Крики раненых резали слух похлеще разрывов бомб и слитного грохота пулеметов.

Напряжение боя достигло наивысшего предела. Совсем чуть-чуть оставалось до проволочных заграждений. Но цепи не выдержали, залегли. Им бы окопаться, да куда там. Земля что камень. Солдаты просто лежали, дрожа от холода, прикрыв головы саперными лопатками. А германцы хладнокровно их расстреливали.

Захлопала, завыла над головами шрапнель, окутав лежащих людей желтовато-зеленым дымом. Когда отгремели взрывы, послышались чьи-то жалобные стенания:

– Санитара!.. Где санитар? Санитара сюда!..

Вот солдат с белой повязкой Красного Креста метнулся на зов. На четвереньках подполз к раненому, волоча за собой санитарную сумку. Достал бинт и принялся делать перевязку, как мог, не поднимаясь.

Снова очередь шрапнелей. Разрывы, вой, сотрясение воздуха и запах дыма.

– Ваше благородие! Волошина убило! Прям в голову попали!

Проволока впереди совершенно целая, хоть артиллерия и обработала высотку, насколько позволил запас накануне подвезенных снарядов.

Все, атака захлебнулась…

Некоторые пытаются отползти, утаскивая раненых. Не выходит. Пули бьют низко. Сверху поливает шрапнельный дождь. И столбы разрывов вырастают здесь и там. Каждый, кто неосторожно поднялся, немедленно падает, прошитый пулями. Немцы в своих глубоких окопах чувствуют себя совершенно безнаказанно.

Пришлось раненым лежать здесь же, где их наскоро перевязывали, вместе со всеми дожидаясь, когда стемнеет. Иначе не уйти. Все простреливается вдоль и поперек – местность как на ладони. Осталось распластаться, уподобившись блину, растекшемуся по сковородке, и замереть, стараясь не шевелиться и беспрестанно моля бога, чтобы тебя не зацепило…

Лишь с наступлением глубоких сумерек залегшие начали понемногу шевелиться. Осмелев, потянулись назад, представляя собой печальную процессию из немногих уцелевших, выносивших на руках полуживых, израненных товарищей. Их провожал грохот снарядов, что пускали германцы, как видно, вслепую. Борис давно разучился кланяться каждому взрыву, не обращая на них особого внимания. Уяснил для себя, что если уж слышен звук разорвавшегося снаряда – опасность однозначно миновала. Коль скоро тебя накроет, ничего не услышишь, ни единого звука. Просто помрешь сразу или отключишься, потеряв сознание и какую-нибудь часть своего драгоценного тела…

Попытки взять высоту не прекращались. Три дня кряду батальоны упрямо лезли вверх по склонам, уничтожаемые ураганным огнем, снова залегали перед проволокой и снова мерзли. После полудня верхний слой земли оттаивал, превращаясь в густую грязь. Солдаты сгребали эту слякоть, сооружая перед собой рукотворные бугры. Вечером эти кучи смерзались, превращаясь в какие-никакие укрытия. Но замерзали в том числе и промокшие солдатские шинели, схватываясь ледяной коркой. Отказывали винтовки, облепленные со всех сторон грязно-ледяными комьями, сковывающими затворы и забивающими стволы. Три батальона, пытавшиеся собственными телами прорвать проволочные заграждения, полегли почти полностью.

Потери были колоссальными. На поле боя без дрожи не взглянешь. Вселяло ужас не столько число лежавших повсюду трупов, сколько сам их вид. Бесформенные комки, похожие на мертвых, вывалянных в грязи крыс, распознать которых, как тушки некогда живых существ, можно было, лишь по случайности задев их ногой. Грязь покрывала всю промокшую до нитки одежду, окаменелые лица и руки со скрюченными пальцами. К вечеру эти мерзлые комки совершенно сливались с местностью, и в сумерках трудно их было отличить от обычного камня или грязной кучи, которых здесь нагребли с избытком.

Высоту все-таки взяли. Жаль, что все эти усилия и немыслимые человеческие жертвы оказались ни к чему…

Уже через пару дней мощная армия генерала Макензена прорвала фронт на Дунайце, опрокинув 3-ю русскую армию Радко-Дмитриева[103], чьи войска стояли там совершенно без резервов, испытывая острый недостаток в снарядах и патронах. К тому времени 22-й армейский корпус вместе с 18-м составили вновь созданную 11-ю армию под командованием генерала Щербачева[104], призванную обеспечивать Стрыйское направление. Только вот пришлось отойти от Стрыя в долину Верхнего Днестра, отбиваясь от наседающей Южной армии генерала Линзингена.

Пополнения хоть и прибывали, но необученные и без винтовок, вынужденные добывать себе оружие в бою. Кому не суждено было сразу сложить голову, тот приобретал мало-мальский опыт. Но везло не многим. Остальные, как водится, гибли в первом же столкновении, а то и на подступах к передовой. О кадровом офицерстве и говорить не приходилось. Состав мирного времени значительно поредел. И хотя всех резервистов давно поставили под ружье, в действующих войсках офицеров по-прежнему катастрофически не хватало.

В самом начале отступления Борис направился на перевал к югу от Стрыя, имея приказ координировать отход соседних частей 9-й армии, прикрываемый 22-м корпусом.

Он раздал необходимые распоряжения, расставил посты регулирования и установил телефонную связь. Все работало как хорошо налаженный механизм. Можно было заняться чем-нибудь еще. В голову не пришло ничего другого, кроме как поехать на ближайший участок фронта и ознакомиться с положением дел на передовой. Здесь выход из гор прикрывала небезызвестная высота 992, ставшая камнем преткновения для германцев, стремившихся вырваться через перевал у Козювки на Галицийскую равнину. Сейчас, получив сильные резервы, они снова, с удвоенной энергией штурмовали эту высоту, чтобы ударом на Львов зайти в тыл войскам, отступающим от Дунайца.

Оборону перевала держал 4-й финляндский стрелковый полк. Его командира, полковника Комарова, Борис нашел на командном пункте полка, с которого вся картина разворачивающегося сражения была видна отчетливо, как на развернутой карте.

Коротко поздоровались. На вопрос о складывающейся обстановке Комаров нахмурил смуглые брови, словно чайка расправила крылья над темными, как ночь, глазами. Повел большим, орлиным носом в сторону доносившейся канонады.

– Можете полюбоваться, – пробурчал, уступая место у буссоли.

Высоту 992 искать не пришлось. Лучше любого ориентира ее выделяли черные столбы разрывов, смешанных с розоватыми дымками австрийских шрапнелей. Вся высота дымилась, точно проснувшийся вулкан. Сюда, в одно и то же место, непрерывно слеталось множество снарядов, посылаемых сотнями тяжелых орудий, невидимых из-за гор. С воем и пронзительным свистом они буравили воздух, вколачиваясь в склоны с чудовищной силой, поднимая в небо тучи земли, камней, а то и целые деревья. Оседая, все это наверняка засыпало русские окопы вместе с прятавшимися в них солдатами. Шла беспощадная, всеуничтожающая бомбардировка позиций. Казалось, там нет места чему-либо живому.

– Кто держит высоту? – прервав наблюдение, спросил Борис.

– Батальон полковника Николаева, – Комаров потер выбритые до синевы щеки. Помедлив, хлопнул в сердцах ладонью о твердую стенку окопа: – Черт! Мой полк, понимаешь, совсем недавно здесь, на перевале. Едва успели окопаться. Склоны каменистые, только кирками долбить. Тут и за месяц нормальных укрытий не построишь. Если Николаев не удержится…

На эмоциях Комаров заговорил с едва уловимым акцентом. Вообще-то его настоящая фамилия Комарьянц, переделанная, как говорится, на русский манер. Армянин по национальности, он был невысокого роста, коротконогий, но крепкий, деятельный и всегда энергично-подвижный. Военную академию окончил перед самой русско-японской. Всецело был предан своему делу и того же требовал от подчиненных, проявляя к ним, быть может, чрезмерную строгость. Словом, блестящий офицер. Одно плохо – ужасный карьерист. Любой из его поступков, любые начинания были подчинены единственной цели – его личному, полковника Комарова, продвижению по службе. Ради этого тщеславный армянин был готов, не раздумывая, пожертвовать всем и вся. Кроме разве что полковника Николаева. Как ни крути, а седобородого старика он уважал. И не столько за почтенный возраст, сколько за тот авторитет, коим добродушный полковник заслуженно пользовался у своих и чужих солдат, да и у офицеров тоже. А уж теперь, когда тот оборонял соседнюю высотку, и подавно…

Вручив Борису принесенный ординарцем бинокль, командир полка снова припал к буссоли.

– Вторые сутки, понимаешь, долбают! – бросил недовольно.

По тому, как он поминутно вскидывал голову, пытаясь что-то разглядеть вдали, будто без буссоли видит гораздо лучше, Сергеевский понял, что Комаров изводится и ужасно нервничает. Ведь понятно, что ничем соседу не поможет. И дело здесь было вовсе не в желании. Альтруизмом командир 4-го полка отнюдь не страдал. Его интересовала одна-единственная проблема: высоту 992 во что бы то ни стало надо удержать. В противном случае полк попросту не выполнит задачу, не отстоит перевал. А этого допустить никак нельзя!.. Но Комаров бездействовал. Просто потому, что у него чертовски мало артиллерии. Да и та почти без снарядов.

Взволнованный полковник не мог усидеть на месте. Оставив свой командный пункт, пошел проверять позиции. Сергеевский увязался за ним.

Шагов через пятьдесят неожиданно встретили несколько стрелков, которые укрылись за камнями, наверняка сбежав из расположений своих рот.

– Эт-то еще что такое! – возмущенно заорал Комаров. – Устроили тут, понимаешь!.. А ну-ка немедленно вернуться на места!

Застигнутые врасплох, оглушенные боем парни – судя по всему, деревенские, совсем недавно надевшие форму, – продолжали смирно лежать, не шевелясь, и с недоумением посматривали то на своего командира полка, то в сторону, где гремели взрывы. В их глазах читался испуг: «Идти? Туда?.. Но там же стреляют!»

Комаров рассвирепел. Выхватив из-за голенища стек, накинулся на солдат, нанося удары, куда попало. Кому по спине досталось, кому по рукам, а кому и по лицу.

– Сволочи! Где ваше место? Почему покинули строй? – горячился он, выкрикивая срывающимся фальцетом, вторя тонкому посвисту орудия своей ужасной мести. – Расстреляю как дезертиров! Негодяи!

Оторопелые стрелки, пытаясь увернуться от сыпавшихся ударов, испуганно таращились на раскрасневшееся, перекошенное злобой лицо Комарова, не зная, куда им деваться. Наконец, кто-то догадался опрометью броситься назад, к траншеям. Остальные, перестав отплясывать вокруг Комарова, припустили следом. Без сомнения, они сбегут снова при первом же удобном случае. Только постараются больше не попадаться на глаза командиру.

Злой Комаров, тяжело дыша, стоял и смотрел на быстро удаляющиеся спины. Потом резко повернулся и пошел дальше, нервно похлопывая стеком по голенищу.

Следующим на его пути оказалась приданная полку батарея из 3-го артдивизиона.

– Артиллеристы, сволочи, – процедил полковник сквозь зубы. – Прохлаждаются в тылу, понимаешь. Кто на таком удалении от батальонов располагает орудия?

Борис пожал плечами. На его взгляд, позиция выбрана вполне нормально для того, чтобы прикрывать подступы к перевалу. Но полком командовал не он.

На командном пункте их встретил командир батареи, подполковник Аргамаков. Выслушав его доклад, Комаров отдал приказ:

– Переберитесь на новое место, поближе к пехоте.

– Пехота слишком ненадежна, – возразил артиллерист. – К тому же у меня почти нет снарядов. В такой ситуации не считаю целесообразным подвергать батарею ненужному риску.

Комаров, как водится, вспылил, закричав:

– Оставьте ваши домыслы при себе, подполковник! Умные все стали, понимаешь! Так и норовят все по-своему сделать. Давайте-ка не будем повторять старый анекдотец о том, как батарейцы становятся за семь верст от передовой и за рюмкой водки уверяют, что ближе подъехать никак нельзя.

– Но, господин полковник, – Аргамаков оставался спокойным и говорил твердо, – в батарее всего по десять снарядов на орудие…

– Тем более надо стать ближе, чтобы выпустить их как можно точнее…

После долгих препирательств Комаров заставил-таки Аргамакова расположить батарею в непосредственной близости от пехоты, несмотря на предупреждение последнего, что будет обжаловать этот приказ.

– Жалуйтесь кому будет угодно, – заявил командир полка, тут же пригрозив: – Только не пытайтесь уйти с этого места, иначе я приведу вас сюда под конвоем.

Долгая артиллерийская подготовка, наконец, закончилась. В бой пошли немецкие и австрийские полки. На высоте 992 батальон полковника Николаева дружно поднялся к брустверам и выпустил практически в упор по наступающей вражеской пехоте последний боезапас. Патронташи стрелков опустели, но атака была отбита. Сильно поредевшие цепи противника откатились назад.

Хуже обстояли дела у Комарова. Здесь враг лишь изобразил «решительный натиск», вынудив русских преждевременно израсходовать жалкие остатки патронов. Поэтому перед лицом настоящего наступления, незамедлительно последовавшего за имитацией, стрелки оказались безоружны. Кроме штыков, у них не было ничего, в то время как противник вел огонь из всех видов оружия, еще и ручными гранатами забрасывал. С командного пункта полка Сергеевский наблюдал печальную картину, как немцы, наступавшие на второй батальон, поднялись во весь рост и стали кричать: «Рус, сдавайся!» И роты сдавались. Выбросив белые флаги, выходили из окопов и шли к немцам. Причем не только солдаты, но и офицеры.

Видел это и Комаров.

– Сволочи! Подлые предатели! – вне себя от злости кричал он и в отчаянии тряс кулаками. – Вы видели? Просто встали и пошли, понимаешь!.. Как бараны на заклание!

– А чего вы хотели? – горько вздохнул Борис. – Разве можно воевать, когда у артиллерии нет снарядов, а у солдат – патронов? Нет, господин полковник, нельзя.

– Но воюем же! Все в одинаковых условиях! Почему другие, понимаешь, не сдаются?! Есть штыки, в конце концов!..

– Германцы подходят к батарее с тыла! – прервал командира наблюдатель.

Вот и результат необдуманного решения выдвинуть артиллерию ближе к пехоте. На участке, где только что находились русские стрелки, внезапно появились немецкие солдаты. Их серо-зеленые шинели на склоне горы Сергеевский хорошо разглядел и без бинокля. Батарейцы безо всякой команды быстро повернули орудия в сторону противника, укрывшись за щитами. Вовремя. По батарее открыли бешеный ружейный и пулеметный огонь. Наступал решающий момент боя – вне всякого сомнения, переломный в обороне перевала. На командном пункте все замерли в мучительном ожидании. Не слышно даже привычной ругани Комарова, жадно припавшего к буссоли.

Враг стремительно приближался. Батарея грозно молчала. Понятно, снарядов почти нет. Если уж стрелять, то наверняка. Уже порядка тысячи шагов отделяло немцев от позиции Аргамакова. Но вот стволы орудий озарились, наконец, долгожданным пламенем. Чуть позже долетели звуки выстрелов – хлесткие, похожие на удары кнута. Почти сразу рванула шрапнель, поставленная на картечь, и с душераздирающим воем понеслась навстречу немецкой пехоте, выбивая пыльные фонтаны в земле. А потом врезалась в неприятельские цепи, сметая все живое на своем пути. Не ждали германцы такого приема. Долго молчавшая батарея казалась им легкой добычей. Внезапный огонь все изменил. Кто не был убит, поспешил скрыться за гребень, откуда начиналось наступление.

– Так им! Молодец Аргамаков! А то вышли тут, понимаешь! – ликовал Комаров под радостное «ура» команды своего штаба.

Но батарея вскоре смолкла, расстреляв последние снаряды. На командном пункте веселье тоже стихло, когда немцы опомнились и снова пошли в наступление. Сначала осторожно, потом смелее, видя, что русские орудия безмолвствуют. Взятие батареи означало конец всей обороне перевала. Тогда бы германцам была открыта дорога к перекрестку путей у выхода с гор.

Комаров опять орал, брызжа слюной, используя весь свой богатый лексикон из русских и армянских ругательств. Приказал поднять резерв и бросить его в контратаку. Да только не поднялся никто, кроме нескольких офицеров. Виной ли тому несколько разорвавшихся поблизости бомб или та несчастная пара обойм в патронташах у солдат, но те упрямо делали вид, что не слышат команды, оставаясь лежать на исходных позициях, уткнув лица в землю. Офицеры метались вдоль цепи. Кто палкой, кто рукоятью револьвера, кто уговорами пробовали поднять стрелков. Напрасный труд. Никто и не думал идти в атаку.

Еще минута-другая подобного промедления, и было бы поздно. Комаров, понимая, что все может рухнуть в один момент, сам бросился к стрелкам, заорав на них:

– Вперед, трусы! Иначе я самолично вас перестреляю!

И действительно выстрелил. Несколько пуль из его револьвера щелкнуло по камням в опасной близости от солдатских голов. А командир, никого не дожидаясь, пошел вперед. За ним встали унтер-офицеры и старые солдаты. Тогда поднялись и все остальные. Борис так и не понял, увлек ли Комаров солдат своим примером, или те были напуганы его угрозами, но результат получился потрясающий. Резерв ударил во фланг атакующей немецкой пехоте и смял ее. Немцы бежали в полном беспорядке. Кто-то даже сдавался в плен. Комаров продолжал преследовать отступающих… Но вдруг с гребня ударил пулемет. Сразу несколько стрелков упали, словно подкошенные. Другие тут же приникли к земле, стараясь найти себе укрытие в складках местности. Комаров попробовал было идти дальше, но его срезало следующей очередью, заставив свалиться на руки ближайших солдат…

Борис не видел, что стало с полковником. Одно ясно – перевал они пока отстояли.

До вечера полк укреплял позиции, готовясь к следующему штурму. Только вот с наступлением темноты был получен приказ отступать. Теперь и у Сергеевского было полно работы. Ему предстояло регулировать движение, чтобы дать войскам беспрепятственно пройти узкую горловину вблизи Стрыя. Он поспешил вернуться на свой участок. Наскоро проверил связь. Распределил прибывшую сотню казаков следить, чтобы не возникло никаких задержек и в случае чего, скидывать с дороги любую застрявшую повозку. Сам же отправился на мост – наиболее слабое в плане образования заторов место.

Настил из бревен был перекинут через бурлящий речной поток, что брал начало где-то в седых вершинах, стекая многочисленными ручейками по крутым склонам гор, скапливался у их подножий и, огибая Карпатские хребты, с шумом несся в долину. В наступающем вечернем сумраке, на фоне темно-голубого весеннего неба четко вырисовывались поросшие лесом горные вершины, ярко подсвеченные уходящим днем. Все наполнено первозданной тишиной, которая после длительных боев с их нескончаемым грохотом орудий казалась чем-то нереальным. Здесь все выглядело настолько умиротворенно, что закрадывались невольные сомнения по поводу близости фронта. Война отодвинулась на задний план, словно шла где-то совсем далеко, в другой стране, на другом континенте…

Мирную идиллию нарушала единственная деталь, а именно поднятый на самом видном месте флаг Красного Креста. Здесь, за мостом, в небольшой деревушке, сиротливо ютившейся у берега, расположился санитарный отряд 3-й стрелковой бригады. Но и в нем царила полнейшая безмятежность. На перевязочном пункте шел обычный прием раненых. Обозные неторопливо вели коней на вечерний водопой. Где-то слышалась гармонь, под которую беззаботный молодой голос распевал задорные частушки.

Все изменилось, когда Борис услышал нарастающее жужжание авиационного мотора. Появился немецкий аэроплан, похожий на свободно парящего в небе голубя. Соответствует названию[105], ничего не скажешь. Впрочем, несмотря на внешнюю схожесть с вполне мирной птицей, своими повадками самолет напоминал скорее хищного ястреба. Он кружил над молчаливой долиной, словно высматривал себе добычу. Белый флаг с красным крестом, развевавшийся над селением, вряд ли привлек его внимание. Пилота больше интересовала дорога – не идут ли по ней войска, за которые, как видно, летчик принял ездовых. От аэроплана отделилась и быстро понеслась к земле темная точка.

– Бомба! – истошно завопил кто-то, и все бестолково забегали, не зная, куда деваться.

У перевязочного пункта полыхнуло. Взметнулся столб огня и черного дыма. Раздался грохот, чувствительно тряхнув землю.

Показалась вторая точка, так же стремительно летевшая вниз. В селении началась паника. Ездовые, побросав поводья, кинулись врассыпную. Раненые, кто мог ходить, и медперсонал носились взад-вперед в поисках подвала, погреба или другого укрытия. Кто сам передвигаться не мог, отползал. Один такой ползун забился под телегу, наивно думая, что та в состоянии спасти его от разрушительного взрыва. Единственный человек, старый фельдфебель сверхсрочной службы, сумел сохранить хладнокровие. Он стоял посреди шоссе и палил из винтовки по наматывающему круги самолету. Борис, растерянно глазевший по сторонам, не придумал ничего лучшего, как подойти к этому фельдфебелю и просто стоять рядом, поглядывая в небо. Ложились ли в цель пули старого вояки, с уверенностью сказать нельзя. Это же не птица, которую если не убить, то хоть подранить можно. А немецкий летчик невозмутимо продолжал свое дело, сбрасывая бомбы одну за другой.

Тем временем на дороге показалась коляска, запряженная парой лошадей. В коляске сидели двое. Один почти лежал, глубоко завалившись на сиденье, другой – солдат с повязкой санитара – поддерживал его и одновременно правил. Ехали совершенно спокойно, будто вокруг была тишь да гладь и в небе не летал вражеский аэроплан, грозивший скинуть очередную бомбу прямо им на головы. Борису показалось, что неторопливый бег лошадей и спокойная, сосредоточенная стрельба старого фельдфебеля были единственно разумным поведением в обстановке всеобщей истерии. Чего, спрашивается, скакать без толку, коль скоро укрыться от бомб все равно некуда? Нужно просто взять себя в руки, отрешиться от происходящего и действовать так, будто ничего особенного не происходит.

Коляска неспешно подкатила к перевязочному пункту. К ней никто не вышел. Кругом царила паника, сопровождаемая беспорядочной беготней. Видя такое дело, Сергеевский сам направился к экипажу. Санитар, сопровождавший раненого, спрыгнул и вошел в занятую отрядом халупу. Приблизившись, Борис не без удивления узнал в привезенном полковника Комарова, которого счел погибшим.

– Андрей Николаевич! – всплеснул руками. – Да как же вас угораздило?

– Черт их знает, прострелили как-то, понимаешь, – хмуро проворчал полковник и сморщился от боли.

Через мгновение вернулся санитар, за которым шла сестра. Надо же, хоть кто-то не поддался панике. Здоровенные мужики бегают сломя голову, а хрупкая барышня преспокойно сидит на перевязочном пункте. Вздрагивает ли она при каждом взрыве?

Комаров посмотрел на нее из-под бровей.

– Не боитесь, сестра?

Словно иллюстрируя вопрос полковника, неподалеку еще раз громыхнуло.

Она улыбнулась натянуто, но со всей приветливостью, с какой может улыбаться красивая женщина:

– Боюсь, конечно. Только ведь все равно никуда не спрячешься. Можете ли вы сами дойти до перевязочной? А то наши санитары все куда-то разбежались.

Борис помог раненому сойти с повозки. Вдвоем с санитаром завели его в дом. Сестра сноровисто, со всем присущим ей умением обработала рану. Из соседнего помещения вышел старичок в белом халате. Как оказалось, это был старший врач, также продолжавший трудиться, невзирая на бомбежку.

Ранение Комарова оказалось пустяковым. Просто потерял много крови, ослаб, потому и двигаться не мог без посторонней помощи. Кажется, он и говорил-то через силу, поскольку лишь с благодарностью смотрел на сестру, не произнося ни слова.

– Как вас зовут? – за него спросил Борис.

Та скромно потупила взор:

– Катя.

– Вы очень смелая, Китти. Спасибо вам…

Немецкий аэроплан вскоре улетел, так и не сумев причинить особого вреда. Понемногу все успокоились, возвращаясь к обычной, размеренной жизни.

Комарова уложили, напоив чаем и коньяком. Но стоило полковнику немного прийти в себя, как он засобирался в дорогу:

– Надо ехать дальше. Обстановка не позволяет. Нельзя расхолаживаться… Нам с вами, Борис Николаевич, так и не довелось нормально поговорить. Все бои, все бегом… Есть ли какие-нибудь известия? Вы ближе к штабам, должны быть в курсе. Что происходит в верхах?..

– Не знаю, будет ли для вас новостью решение императора призвать общество к тому, чтобы промышленность и торговля пришли на помощь армии для снабжения ее всем необходимым. В первую очередь снарядами и патронами.

– Давно пора. И в чем эта помощь будет выражаться?

– По всей России создают военно-промышленные комитеты. К примеру, в Москве такой комитет возглавил председатель Городской думы Челноков на пару с Гучковым. Петроградским руководит член Государственной думы Коновалов. А в Киеве Терещенко, крупный землевладелец…

– Этот сахарозаводчик? – Комаров скорчил скептическую гримасу.

– Да. И к тому же миллионер.

– А еще он либерал, понимаешь, и страстный поклонник изящных искусств. Боже, куда катится Россия!

Понизив голос, Борис проговорил:

– Не стану скрывать от вас, Андрей Николаевич… Штаб фронта считает кампанию пятнадцатого года проигранной. У нас нет ни снарядов, ни подготовленных укомплектований, ни офицеров запаса. С новым курсом, ныне взятым правительством, вероятно, будет возможность опереться на общественные организации. Надеюсь, положение станет легче.

– Неужели эти безмозглые дураки в главном командовании не могли все это предвидеть? Зачем было заставлять нас при таких-то условиях разбивать себе головы об эти проклятые Карпатские вершины? Сколько времени потребуется для получения снарядов? Что говорят об этом в штабе фронта?

– Заводы только начали строить. Первое время будут работать старые, из переоборудованных. Дадут кое-что, а там поглядим.

– Ясно… – горько вздохнул Комаров. – Не раньше начала будущего года жди, понимаешь. Нет, до тех пор, пока нами командует эта придворная клика, России не видать победы, как собственных ушей.

Поняв, что сболтнул лишнее, он замолк. Посопел недовольно, после чего произнес раздраженным голосом:

– Видно, не зря говорят, что русские воюют с богом, а немцы – с тяжелой артиллерией.

– Перестаньте волновать себя, полковник. – Сергеевский постарался его успокоить. – Думайте прежде всего о том, чтобы у вас опять не открылось кровотечение.

Упрямый армянин попытался подняться. Китти, заметив это, метнулась к нему и решительно уложила обратно в койку, ответив на последовавшее возмущение:

– Вы сейчас не воин, а раненый и как таковой обязаны беспрекословно повиноваться медицинскому персоналу. Полежите, через час мы вас на санитарной машине отправим прямо в Тарнополь.

Посмеявшись, Борис легонько похлопал Комарова по плечу:

– Крепитесь, Андрей Николаевич. В лазарете любая сестра старше генерала. Я, к сожалению, вынужден вас покинуть. Мне сообщили, что движение войск уже началось. Выздоравливайте…

На прощание пожал руку и Китти, еще раз выразив свое восхищение поразительной смелостью этой замечательной женщины, окончательно вогнав ее в краску.

Вышел на улицу. Солнце давно скрылось за горами. Долина тонула в быстро сгущающихся сумерках. Что ж, это весьма кстати. Можно спокойно уводить войска из-под носа у неприятеля, не опасаясь быть замеченным.

С наступлением темноты по мосту затарахтели повозки бесчисленных обозов, неожиданно вырастая из ничего, проплывая мимо и так же внезапно растворяясь во мраке. Тихо, словно тени, проходили люди, проезжали всадники. Прокатывались артиллерийские орудия, казавшиеся чудовищными громадами. Все двигались друг за другом непрекращающимся, сплошным потоком. Не было ни задержек, ни остановок – даже накоротке. Каждый понимал, что малейшая оплошность чревата тем, что можешь отстать и попасть под удар врага, который утром уж точно заметит отход русских войск и непременно пустится вдогонку.

Спешили, стараясь миновать опасный участок затемно. Сергеевский мотался как заведенный. То контролировал движение колонн, обмениваясь репликами с проходившими офицерами, которых интересовали в основном армейские новости, то ходил от поста к посту, проверяя работу регулировщиков, то убегал к аппарату, чтобы доложить о том, как идет отступление.

Когда мимо потянулась колонна финляндских стрелков, над чьими головами раскачивались тускло поблескивавшие в темноте штыки, многие солдаты узнавали Бориса. Здоровались, окликая на ходу, и тоже задавали вопросы:

– Ваше высокоблагородие, скоро ли мир?

Что им ответить? То же, что и Комарову? Мол, заводы для войны только теперь начали строить? Непременно спросят: «А раньше-то куда глядели?» И будут в сотню, в тысячу раз правы. Такое чувство, что русская аристократия сама роет себе могилу, старательно пытаясь окончательно подорвать волю собственного народа к борьбе с врагом.

Сергеевский удрученно молчал.

– Мир на быках едет, – откликнулся чей-то голос.

– Мир совсем сговорили, да грамотных нет подписать, – с нескрываемой злобой произнес еще кто-то.

– Видать, ваше высокоблагородие, пока всех не перекалечат, не бывать концу, – грустно подвел итог тот, кто спрашивал, уже отойдя на приличное расстояние.

Да, финляндские стрелки теперь совсем не те, какими были в начале войны, когда двинулись под Бялу. Они утомлены непрекращающимися боями, измотаны до предела. Раздражены и подавлены. Многое выпало им на долю. А сколько еще выпадет? Выживут ли они, проходящие мимо? Борис пытался вглядеться в мелькающие лица, но видел только неясные, блеклые пятна. Представил вдруг, что в этом строю шагают одни только мертвые… Передернул плечами. Жуткое ощущение…

К утру дорога опустела. Войскам удалось выйти из-под удара, и теперь они были в безопасности. Последними шли части тылового охранения. С чувством исполненного долга Сергеевский снял казачью сотню, свернул связь, посадил своих телефонистов в автомобиль и покатил по шоссе догонять отступавшие полки.

Разгром русских войск в Галиции набирал силу. Сдержать врага и отойти только после получения приказа удалось одному лишь 22-му корпусу. На других же участках фронта бои шли из рук вон плохо. Многие атакованные противником дивизии, даже не пытаясь оказать сопротивление, безостановочно бежали на восток. На их плечах австрийцы вышли к Днестру и принялись наводить переправы.

Ни один день у финляндцев не проходил без упорнейших, кровопролитных боев. Южная германская армия, ведомая все тем же генералом Линзингеном, всерьез взялась за левофланговый 18-й армейский корпус, угрожая разбить его в пух и прах. Выручили контратаки финляндских стрелков. Но и они вскоре обессилели. Расстрелявший все патроны, истекающий кровью 22-й корпус отходил назад. Медленнее, чем другие, но тоже сдавал позиции. Не мог же он в одиночку сдерживать бешеный напор всех германских армий. Так и в окружение недолго угодить. К началу июня 18-й корпус достиг Журавно и Калущ, а 22-й подошел к Миколаеву. Здесь, наконец, получили долгожданную подмогу в лице 6-го армейского корпуса генерала Гурко. Его направили на левый фланг армии. Правда, взамен у финляндцев забрали на Северо-Западный фронт 2-ю и 4-ю бригады, с недавних пор ставшие дивизиями.

Отступление продолжалось. Пока 8-я армия, сумев закрепиться в районе Сокаля, кое-как сдерживала австрийские части, 11-я медленно отходила с Золотой Липы на Стрыпу. Что касается 9-й армии, она заняла оборонительный рубеж от Днестра до румынской границы. После целого лета тяжелых боев ее прижали к реке Серет, почти впритирку к России.

Отступала и 2-я армия, получив приказ отойти на Варшавские позиции. С ней должна была согласовать свой отход 4-я армия, однако быстрое наступление Войерша в середине июля внесло свои коррективы, ускорив этот маневр. Ко всему прочему, командование не исключало удара с севера. Поэтому 1-й армии предписывалось прикрывать отход Юго-Западного фронта. И что же? Когда вместе с фланговым ударом на Ковно германцы одновременно нажали с фронта, вынудив 4-ю армию отойти от Седлеца на Грабовец, на севере они потеснили 21-й армейский корпус 1-й армии. Там русским войскам пришлось оставить линию реки Бобр, уводя линию фронта от крепости Осовец, до сих пор державшейся с поразительной стойкостью…

Глава 22. Новости плохие и очень плохие

Сегодня Морис обедал вместе с Путиловым[106]. Обстановка располагала к доверительной беседе, о чем французский посол, само собой, побеспокоился заранее. Он всегда получал удовольствие и пользу от общения с этим дельцом, считая его человеком оригинальной психологии, обладающим всеми основными качествами американского бизнесмена. От Путилова так и веяло духом инициативы и творчества. Любитель предприятий с широким размахом, он всегда соотносил свои действия с возможностями, четко рассчитывая силы, затраты и окупаемость. Словом, настоящий коммерсант до мозга костей. Тем не менее у этого дельца была душа истинного славянина со всем присущим ей пессимизмом. Причем настолько глубоким, каковой не встречался Морису еще ни у одного русского.

К тому же Путилов – один из четырех промышленников, заседающих в Особом совещании по снабжению, учрежденном при военном министерстве.

– Император, надо сказать, сдержал слово, – произнес Палеолог, отодвигая опустевшую салатницу. – Большое наступление, о котором он обмолвился мне в Ставке, началось вовремя. Русские войска развили энергичные действия в Северных Карпатах. Еще бы немного, и дорога на Краков была бы открыта.

– Но ведь так и не открыли. И к чему это привело? – кисло улыбнулся Путилов. – Мы израсходовали последние патроны. Государь объехал весь Галицийский фронт и наведался во Львов. Не помогло. Все наступательные операции вскоре выдохлись. С начала мая между Вислой и Карпатами уже германцы с австрийцами атаковали нас большими силами. Буквально проломив оборону, они устремились на восток и в считаные дни достигли Дунайца.

Да, положение русских день ото дня становилось критическим. После упорнейших боев у Тарнова, Горлицы и Ясло, понеся огромные потери, они спешно отошли за Дунаец и Вислу. И продолжали отступать.

– Не все так плохо, Алексей Иванович. К примеру, в Дарданеллах англо-французы методично продвигаются вперед. Каждую ночь закрепляют окопами занятые днем участки.

– Еще и турки сопротивляются с необычайным упорством, – словно продолжая свои рассуждения, закончил Путилов и лишь затем ответил на реплику посла: – Да-да, вы правы, без сомнения. Русская общественность весьма живо интересуется малейшими подробностями этих боев, нисколько не сомневаясь в их конечном результате. Уверен, в своем воображении буквально каждый мой соотечественник уже видит, как союзные эскадры проходят Геллеспонт и становятся на якоре перед Золотым Рогом. Это заставляет нас забывать галицийские поражения.

Палеолог мысленно усмехнулся. Русские, как всегда, ищут забвения в мечтах, чтобы отрешиться от действительности. Попробовал немного утешить собеседника:

– Все равно это будет наша совместная победа. Как меня уведомили, силы австрогерманцев, брошенные против России, по расчетам русского штаба насчитывают не менее пятидесяти пяти армейских корпусов и двадцати кавалерийских дивизий. Из них три корпуса только что прибыли из Франции.

– Конечно, господин посол, победа складывается усилиями всех союзников. Одно горько, что неудачи русских войск, следующие друг за другом, дают повод Распутину утолить непримиримую ненависть, которую он давно питает к Великому князю Николаю Николаевичу. Он все время интригует против Верховного главнокомандующего, обвиняя его в полном незнакомстве с военным искусством и в том, что тот желает лишь создать себе дурного рода популярность в армии, дабы свергнуть императора.

– Насколько я знаю, характер Великого князя и все его прошлое достаточно опровергают последнее обвинение. Но также я знаю, что государь с государыней этим весьма и весьма встревожены.

– Вот именно, дорогой посол. Если у самодержца такие настроения, что же тогда говорить о прочих власть держащих, а за ними и о России в целом?

Палеолог невесело хмыкнул, припомнив разговор с председателем Государственной Думы Родзянко, у которого на днях побывал с визитом.

Горячий патриотизм и кипучая энергия этого человека всегда положительно влияли на Мориса, часто придавая бодрости, столь недостающей в последние месяцы. Но в тот раз его осунувшееся, позеленевшее лицо с заострившимся, как у покойника, носом произвело на Палеолога удручающее впечатление. Великолепная фигура Родзянко, обычно всегда такая прямая, казалась ужасно сгорбленной, словно согнулась под тяжестью непосильной ноши. Он грузно сел против посла, буквально рухнул всем телом, как будто никогда не снимал этой тяжести с плеч. Долго покачивал головой, разочарованно вздыхая, пока не поведал, наконец, вот о чем:

– Вы видите меня очень мрачным, мой дорогой посол… О, ничего еще не потеряно, напротив… Нам, без сомнения, необходимо было это испытание, чтобы встряхнуться от дремоты, чтобы заставить нас вновь овладеть собой и обновиться. И мы проснемся, мы овладеем собой, мы обновимся!.. Даю вам слово, что да!

Он распалялся все больше, словно сам себя подстегивал, заставляя поверить в то, во что никто уже не верил. Горячился, доказывая, что последние поражения русской армии, ее ужасные потери, как и то крайне опасное положение, в котором она сейчас геройски бьется, очень волнуют общественное мнение. За последние недели он получил из провинций более трехсот писем, показывающих, до какой степени страна встревожена и возмущена. Отовсюду жалуются на одно и то же – на бюрократию, неспособную наладить необходимое производство. Не могут чиновники создать напряжение всего народа, чтобы должным образом снабжать военных, без чего армия будет неизбежно терпеть поражение за поражением.

– Поэтому, – продолжал он, – я испросил аудиенцию у Государя, и он соизволил тотчас меня принять. Я высказал ему всю истину. Показал, как велика опасность, без труда убедив, что наша администрация неспособна своими собственными средствами разрешить технические задания войны и что для того, чтобы пустить в действие все живые силы страны, усилить добычу сырья, согласовать работу всех заводов, необходимо обратиться к содействию частных лиц. Государь изволил согласиться, и я даже добился от него немедленного проведения важной реформы. Сейчас учреждено Особое совещание по снабжению армии под председательством военного министра. Совет составляют четыре генерала, четыре члена Государственной думы, я в том числе, и четыре представителя металлургической промышленности. Мы принялись за работу, не теряя ни единого дня…

Теперь Морис беседовал с одним из новоявленных членов Особого совещания, чтобы из первых уст выяснить положение дел в этой недавно сформированной организации.

Вытерев губы платком, посол, делая вид, что желает сменить якобы неудобную тему, развязно сказал:

– Бог с ними, с интригами. Давайте поговорим о чем-нибудь другом. К примеру, о ваших впечатлениях на новом месте. Как думаете, сможет ли Особое совещание своей работой напрямую повлиять на общественные настроения?

– Увы, мои первые впечатления очень плачевны, господин посол, – удрученно вздохнул Путилов. – Дело заключается не только в том, чтобы разрешить техническую проблему, постановку труда и выработку, но и в том, что необходима коренная перестройка всего административного механизма России. Понимаете? Всего, сверху донизу.

Оседлав любимого конька, промышленник пустился в длинные пояснения, словно решил преподать Морису азы товарно-денежных отношений. Обед уже заканчивался, а Путилов еще не исчерпал всех своих тем, все глубже погружаясь в дремучий финансовый лабиринт. Слава богу, это привело к рассуждениям о будущем.

Они закурили. Дымя сигарой, слегка развязный от выпитого шампанского, Путилов неожиданно впал в свой обычный пессимизм. Он рисовал мрачные картины, описывая роковые последствия надвигающихся катастроф, грозивших России, по его мнению, постепенным упадком и неизбежным расколом. Усы и борода у него встопорщились, глаза блестели. Сейчас он больше походил на Люцифера, чем на промышленника или финансиста, особенно когда зловеще говорил вполголоса:

– Дни царской власти сочтены. Она погибла, погибла безвозвратно. А царская власть – это основа, на которой построена Россия, единственное, что удерживает ее национальную целостность… Отныне революция неизбежна и ждет лишь повода, чтобы вспыхнуть. Послужит ли таким поводом военная неудача, народный голод, стачка в Петрограде, мятеж в Москве, дворцовый скандал или драма – абсолютно все равно! Только революция – далеко не худшее из уготованных нам зол. Что есть революция в точном смысле этого слова?.. Насильственная замена одного режима другим. Она может стать огромным благом для народа, если, разрушив, сумеет построить новое. С этой точки зрения французская и английская революции видятся мне скорее благотворными. У нас же она может носить только разрушительный характер. Почему? Да потому, что наш образованный класс представляет собой лишь слабое меньшинство, совершенно лишенное организации, а также опыта политической борьбы. И, что немаловажно, не имеет связи с народом. Вот вам и величайшее, по моему мнению, преступление царизма. Помимо своей бюрократии, он абсолютно не допускал никакого иного очага политической жизни. И выполнил это настолько удачно, что в тот день, когда исчезнут царские чиновники, целиком распадется само русское государство… Сигнал к революции дадут, вероятно, буржуазные слои, интеллигенты, кадеты, думая, что тем самым они спасают Россию. Но кто будет солдатами этих движущих сил? Народ, конечно. Больше некому. Взяв разбег, он вряд ли остановится на полпути. Значит, мы тотчас перейдем от буржуазной революции к рабочей. А чуть позже и к революции крестьянской. Вот когда начнется ужасающая анархия, бесконечная анархия… Анархия на десять лет… Мы снова вернемся во времена Пугачева, а может, и того хуже… Вот увидите, Россия умоется кровью…

Июнь совсем перестал радовать новостями. Австрогерманцы продолжали наседать вдоль правого берега Сана, заставив русских очистить крепость Перемышль, не так давно захваченную ценой неимоверных усилий.

Галицийские неудачи всколыхнули общество, чье настроение кардинально менялось. Кажется, уже никто не надеялся на быстрый успех в Дарданеллах. Но уныния, признаки которого Морис то и дело замечал в народе после прежних передряг, теперь не было. Наоборот, люди возмущались, протестовали. Все слои пришли в движение, требуя немедленных действенных мер, демонстрируя несокрушимую волю к победе.

На одной из встреч Сазонов, обсуждая это с Палеологом, сказал:

– Вот оно, истинное лицо русского народа! Отныне мы узрим великое пробуждение национального чувства. Все политические партии, исключая, разумеется, крайнюю правую, требуют немедленного созыва Думы, чтобы положить конец неумелости военного управления и организовать гражданскую мобилизацию страны…

Лучше бы этот зверь не просыпался вовсе. Недаром ведь сами русские говорят: «Не буди лихо, пока оно тихо». Нет же, разбудили, в итоге получив массовые беспорядки, едва не вылившиеся в жестокий, безумный бунт.

Москва волновалась, взбудораженная слухами об измене, бродившими в народе на протяжении вот уже нескольких дней. Громко, никого не стесняясь, толпа обвиняла в предательстве императорскую чету, Распутина и всех приближенных Двора. На знаменитой Красной площади открыто бранили царских особ, требуя постричь императрицу в монахини, заставить императора отречься, передав престол Великому князю Николаю Николаевичу, а Распутина повесить. Причем это далеко не полный перечень «требований».

Шумные манифестации не обошли стороной даже Марфо-Мариинский монастырь. Там игуменьей была Великая княгиня Елизавета Федоровна, сестра императрицы и вдова Великого князя Сергея Александровича. Ее ни за что, ни про что прозвали немецкой шпионкой, осыпая бранными словами. Кричали даже, что она, мол, скрывает в монастыре своего братца, великого герцога Гессенского.

Вдоволь наоравшись, толпа ринулась громить магазины, принадлежавшие немцам. Разбили, разграбили все заведения, на чьих вывесках значились фамилии, хотя бы отдаленно напоминавшие немецкие. Полиция поначалу не вмешивалась, давая погромщикам вдоволь насладиться благородной местью за поруганную честь и заглушить досадный стыд, вызванный неслыханным доселе поражением в Галиции. Но беспорядки приняли настолько широкий размах, что пришлось прибегнуть к помощи армии.

Войска уже готовы были пустить в ход оружие. Слава богу, обошлось без этого. Волнения постепенно улеглись. К вечеру субботы двенадцатого июня порядок в Москве был восстановлен.

А с фронта продолжали поступать неутешительные вести. После сдачи Перемышля русские с крайним упорством оборонялись между Вислой и Саном в Средней Галиции, прикрывая Львов. Но германцы и здесь, в конце концов, прорвали фронт – к востоку от Ярослава.

Среди недели к Палеологу заглянул «на огонек» Суворин, редактор газеты «Новое время». На этом посту он заменил отца, который много лет владел издательством и скончался еще до войны. Выглядел Суворин удрученным. Лицо понурое. Обычно всегда гладкие, зачесанные назад волосы разлохматились и нависли прядями над седыми висками. Короткие усы и те взъерошены.

– У меня больше нет надежды, мсье, – потухшим голосом промямлил газетчик. – Отныне мы обречены на потрясения…

– Помилуйте, Михаил Алексеевич, – возразил Морис. – Не стоит предаваться унынию. Взгляните, какой взрыв энергии в народе. Люди охвачены патриотизмом.

– Толку-то…

– Не скажите. Это уже принесло свою пользу. Взять хотя бы принятие последних решений в Москве.

Суворин прекрасно знал, о чем речь. В минувшую субботу Земский союз и Союз городов собрались на съезд, избрав местом встречи как раз Москву, где наблюдался наиболее сильный всплеск патриотических настроений. Председательствовал на съезде князь Львов[107]. В ходе обсуждения делегаты единодушно пришли к выводу, что нынешняя администрация неспособна мобилизовать страну на должное обеспечение армии. Выступая, Львов сказал: «Задача, стоящая перед Россией, во много раз превосходит способности нашей бюрократии. Для ее разрешения требуются усилия всей страны в целом. После десяти месяцев войны мы еще не мобилизованы. Вся Россия должна стать обширной военной организацией, громадным арсеналом для армии». Тогда же, без промедления, съезд выработал практическую программу. Россия становилась, наконец, на верный путь.

Однако заразить понурого Суворина оптимизмом не удалось. С горькой иронией он ответил:

– Я слишком хорошо знаю свою страну, мсье. Этот подъем не продлится долго. Пройдет совсем немного времени, как мы снова погрузимся в глубокую апатию. Сегодня мы нападаем на чиновников, обвиняя их во всех несчастьях, что выпали нам на долю. И это правильно. Да только не сможет Россия обойтись без тех же бюрократов. Завтра по своей лености, по слабости мы сами отдадим себя обратно в их лапы.

– От нерадивых чиновников, как правило, избавляются. Ведь отстранили министра внутренних дел от должности…

– Думаете, заместитель Маклакова чем-то лучше своего предшественника?

– Князь Щербатов[108] кажется мне вполне прагматичным.

– Ну да, – кисло усмехнулся газетчик. – Из начальника Главного управления государственного коннозаводства прямиком в министры внутренних дел.

Вспомнив, как ликовал по этому поводу Сазонов, посол задумчиво проговорил:

– Не знаю, не знаю… На мой взгляд, отставка Маклакова ясно показывает, что император остается верен политике союза и полон решимости продолжить войну. Что же до нового министра внутренних дел, он до сих пор не пользовался известностью. Но господин Сазонов заверил меня, что этот человек весьма умеренный и вполне здравомыслящий. К тому же испытанный патриот…

Только проговорили о смене главы министерства внутренних дел, как вдруг новое потрясение.

Император перед своим отъездом из Царского Села в Ставку принял решение, которое, впрочем, назревало довольно давно. Он освободил Сухомлинова от обязанностей военного министра, назначив на его место генерала Поливанова[109], члена Государственного Совета.

Раньше бы это сделать. В деле недостатка снарядов фигура Сухомлинова, скрытая за налетом таинственности, выглядела зловеще. Подозрительно странное поведение министра порождало много вопросов. Еще в сентябре прошлого года, когда Морис вполне официально, от имени генерала Жоффра, интересовался ходом борьбы со снарядным кризисом, Сухомлинов заверил, что принял все меры, необходимые для обеспечения русской армии нужным количеством снарядов, какое требуется для долгой войны. Даже соизволил дать письменный ответ. Его-то посол и передал Сазонову, который грозился показать эту бумагу императору. Надо ли говорить, что никаких мер в действительности не принималось. Мало того, генерал всячески старался провалить все те новшества, которые предлагались ему для развития производства боеприпасов. Странное, не поддающееся логике отношение к делу. Объяснить его можно лишь лютой ненавистью, которую военный министр питал к Великому князю Николаю Николаевичу. Сухомлинов тоже рассчитывал в свое время на должность Верховного главнокомандующего. А когда не выгорело, так и не смог этого простить, затаив злобу на соперника.

Вернувшийся из Ставки Сазонов не замедлил охарактеризовать нового министра:

– Генерал Поливанов – замечательный человек. Образованный, деятельный и работоспособный. В нем прекрасно сочетаются дух организации и командования.

Как успел узнать Морис, помимо перечисленных Сазоновым достоинств, Поливанову приписывали также либеральные убеждения, вызывавшие сочувствие к нему со стороны Государственной Думы. Немаловажный фактор, надо сказать.

Из Барановичей Сазонов приехал в приподнятом настроении.

– Я вывез вполне хорошие впечатления, – говорил он. – По крайней мере, состояние духа в штабе верховного главнокомандующего я нашел превосходным. Русская армия будет продолжать свое отступление как можно медленнее, пользуясь каждым случаем, чтобы производить контратаки и тревожить неприятеля. Если Великий князь Николай Николаевич заметит, что немцы уводят часть своих сил для переброски на Западный фронт, он тотчас перейдет опять в наступление. Принятый им оперативный план позволяет надеяться, что в Варшаве наши войска смогут удержаться еще месяца два…

Но в следующие три дня положение русских армий значительно ухудшилось, став еще опаснее. Теперь они должны были не только сдерживать сумасшедший натиск австрогерманцев между Вислой и Бугом, но и противостоять двойному наступлению, начатому противником на севере. Там, в районе Нарева, немцы овладели Млавой, а в Курляндии перешли Виндаву, угрожая Митаве, расположенной всего в пятидесяти верстах от Риги.

На совещании с начальником Главного управления Генерального штаба генерал Беляев подробно посвятил Палеолога в обстановку на театре военных действий, показав на карте положение русских армий. В Южной Польше, между Бугом и Вислой, их фронт проходил через Грубешов, Красностав и Иозегров. До Люблина отсюда каких-то тридцать верст. Кругом Варшавы оставлены течения Бзуры и Равки, чтобы отойти по дуге круга, образованной Новогеоргиевском, Головиным, Блоне, Гродиском, где приготовлены сильные укрепления. В районе Нарева войска удерживали позиции приблизительно по реке между Новогеоргиевском и Остроленкой. Оборонялись к западу от Немана, в Мариампольском направлении, на подступах к Ковно. Наконец, на курляндском участке, после оставления Виндавы и Туккума, они уперлись в Митаву и Шавли.

После некоторых малоутешительных замечаний о создавшемся положении Беляев заметил:

– Вы знаете нашу бедность в снарядах. Мы производим не более двадцати четырех тысяч в день. Это ничтожно мало для столь растянутого фронта… Но недостаток в винтовках меня беспокоит куда сильнее. Представьте себе, во многих пехотных полках, принимавших участие в последних боях, треть людей, по крайней мере, не имела винтовок. Эти несчастные терпеливо ждали под градом шрапнелей гибели своих товарищей, чтобы пойти и подобрать их оружие. Просто чудо, что в таких условиях не возникало паники. Конечно, наш мужик известен своей силой терпения и покорностью… Ужас оттого не меньше… Командующий одной армии недавно написал мне: «В начале войны, когда у нас были снаряды и амуниция, мы побеждали. Когда уже начал ощущаться недостаток в снарядах и оружии, мы еще сражались блестяще. Теперь, с онемевшей артиллерией и пехотой, наша армия тонет в собственной крови…» Сколько еще наши солдаты могут выдерживать подобное?.. Ведь побоища эти слишком ужасны. Во что бы то ни стало русской армии нужны винтовки. Не могла бы Франция уступить их нам? Умоляю вас, господин посол, поддержите нашу просьбу в Париже.

– Я горячо буду ее поддерживать, – заверил Морис. – Я телеграфирую сегодня же…

Австро-германские войска вошли в Люблин, вынудив русских покинуть Митаву. Затем настал черед Варшавы. Потеряв этот ключевой в стратегическом плане город, Россия теряла всю Польшу с ее громадными ресурсами. Куда теперь откатятся русские армии? На Буг, Верхний Неман и Двину.

Моральные последствия этих уступок еще горше. О них, как о коварные морские рифы, грозит разбиться хрупкий корабль той национальной энергии, того подъема, который с недавних пор плывет на всех парусах по неспокойным, бурлящим водам России. А впереди предвестниками новых бед маячат целые скальные нагромождения. Ведь в скором времени, как ни грустно, придется мириться с падением Осовца, Ковны и Вильны…

Утро восемнадцатого августа началось у Палеолога с визита в Министерство иностранных дел. Сазонова он застал в кабинете, на своем рабочем месте. Выглядел тот неважно. Бледное, осунувшееся лицо и лихорадочно блестевшие глаза, какие бывают у министра в самые плохие дни.

– Что произошло на этот раз? – спросил Морис, едва поздоровавшись.

Русский коллега ответил не сразу. Посмотрел грустно, потер припухшие веки, только после этого пробормотал:

– Сегодня ночью, после ожесточенной атаки, германцы заняли Ковно.

Из груди Мориса готов был вырваться разочарованный вздох, но Сазонов, как выяснилось, еще не закончил делиться плохими новостями, продолжив:

– …У слияния Вислы и Буга они взяли штурмом выдвинутые укрепления Новогеоргиевска… И уже подходят к Брест-Литовску…

Вот теперь, кажется, все. Да, ситуация сложилась критическая, ничего не скажешь. Одно взятие Ковно чего стоит!

Палеолог удрученно помалкивал, не находя слов.

Оценив его реакцию, Сазонов достал из папки на столе какой-то лист. Показав на него Морису, сказал:

– Послушайте, что мне сообщают из Софии. Я, впрочем, этому нисколько не удивляюсь… Савинский утверждает, что болгарское правительство, согласно сообщениям достоверных источников, уже давно и твердо решило выступить на стороне германских держав и напасть на Сербию.

* * *

Немцы притихли, не рискуя больше штурмовать крепость. Только работы у подпоручика Стржеминского ничуть не убавилось. Даже наоборот, больше стало.

Мало того, что полевые фортификации снова оказались разбитыми германской да своей артиллерией, так еще и коллективную защиту от газа вдруг всем подавай. Последний штурм наглядно показал, что крепость абсолютно не защищена от подобных атак. На этот случай не существовало никаких инструкций. Присланные респираторы не спасали от хлорного дыма, в чем Владислав убедился на собственном горьком опыте. До сих пор неважно себя чувствовал. То зашумит в голове, то закружится все вокруг, будто с карусели только что слез, то туман в глазах. Временами появлялась противная слабость в теле, дрожали руки и ноги. Как поест, кидало в жар, и мучила одышка. Но пересиливал себя и выходил к роте. Дел-то невпроворот.

Те меры, которые раньше предпринимали в Осовце для защиты от газов, оказались неэффективными. Разве что костры из соломы более-менее сработали. И то не везде. А вот поливка брустверов известковым раствором, всякие щиты и прочие незамысловатые выдумки, как показала практика, не помогали вовсе. Большинство казарм, убежищ и капониров начисто лишено искусственной вентиляции. Даже приборов для выработки кислорода, и тех не было.

Генерал Бржозовский отдал категоричный приказ:

– В кратчайшие сроки принять самые решительные меры к обеспечению крепости от газов, – после короткого молчания, понизив голос, угрожающе добавил: – Тем более разведка все настойчивее доносит, что противник готовится повторить штурм с применением еще большего количества этой дряни.

Потому и не до лечения Владиславу. Да и не один он такой. Почти весь гарнизон потравлен. Кто больше, кто меньше. Многие не стали покидать Осовец. Отправили только тех, кто совсем уж работать не мог. Ну а Стржеминскому сам бог велел остаться. Не зря ведь ему на следующий же день после той немыслимой контратаки в составе 13-й роты командир Землянского полка, полковник Катаев, торжественно вручил свое Георгиевское оружие. И как после этого, скажите на милость, подпоручик Стржеминский, герой обороны Осовца, все вдруг здесь бросит и преспокойно уедет? Сделать это не позволяли прежде всего гордость польского дворянина и честь русского офицера.

Весь гарнизон, кто мог держать инструмент, решительно взялся за работу, стараясь как можно скорее обезопасить себя от повторной газовой атаки. Трудились не покладая рук. Даже Владислав натер кровавые мозоли. Только, как стало потом известно, старались они совершенно зря…

Обстановка изменилась пятнадцатого августа, когда немцы потеснили 1-ю армию и она откатилась на восток. Положение русских давно было угрожающим. Они все отходили, пядь за пядью очищая Польшу. Оставив свои позиции по берегам Бобра, Нарева и Вислы, русские армии продолжали отступать к линии Белосток – Брест-Литовск. Но и там долго задерживаться не собирались. В ближайшие дни, во исполнение общего дальнейшего отступления на восток, они должны были миновать и этот рубеж, чтобы выйти из «польского мешка», так старательно подготавливаемого немцами.

В этих условиях крепость Осовец, до сих пор стойко державшаяся и продолжавшая служить надежной опорой правому флангу Юго-Западного фронта, рисковала попасть в глухую блокаду. Отрезанная от тыла, без подвоза боеприпасов, продовольствия и пополнений, она бы долго не протянула. Тогда Верховный главнокомандующий прислал приказ: готовить крепость к эвакуации и к возможному разрушению укреплений.

И опять закипела работа. В первую очередь снимали с позиций тяжелую артиллерию и грузили вместе с ее боевыми запасами на железнодорожные платформы. Тут же забивали товарные вагоны всем тем, что хранилось на складах – продовольственных, интендантских, оружейных и прочих.

Эвакуация, начавшаяся семнадцатого августа, шла полным ходом. Ночью, втайне от врага, эшелоны уходили на Белосток. Все бы хорошо, но успели отправить лишь несколько поездов. Уже на третью ночь, двадцатого числа, железнодорожное сообщение было прервано. Оставшиеся пушки пришлось вручную тащить по дороге на Гродно. Лошадей не хватало – передохли от газа и бомбежек. Артиллеристы и ополченцы сами впрягались в лямки по тридцать – пятьдесят человек и тянули орудия на своих плечах. Инженерные, продовольственные и прочие грузы везли на автомобилях и подводах, раздав перед этим как можно больше консервов солдатам.

Тяжелый и очень медленный способ, но деваться некуда. Как бы там ни было, а в ночь с двадцать первого на двадцать второе вывезли последнее, полностью очистив крепость от вооружения. Остались только четыре орудия с расчетами, которые время от времени постреливали, делая вид, что гарнизон еще здесь. К тому же днем по плацдарму маршировала пехота, громко горланя песню, сложенную ополченцами:

Там, где миру конец,

Стоит крепость Осовец.

Там страшнейшие болота,

Немцам лезть в них неохота…

Словом, любыми путями старались ввести противника в заблуждение.

Хватало забот и Владиславу, хотя саперы участия в погрузочно-разгрузочных работах почти не принимали. У них была другая задача.

Обе саперные роты, как и все крепостные инженеры, поступили в распоряжение начальника инженеров крепости. Туда же передали всю имевшуюся в наличии взрывчатку – пироксилин, довольно сильное взрывчатое вещество. В крепости его было навалом. Хватило бы поднять на воздух маленький город.

Подготовка к уничтожению главных укреплений Осовца велась одновременно с эвакуацией. Всю территорию разбили на шесть участков, каждый со своими специфическими задачами. Первым был Центральный форт, где требовалось подготовить к разрушению постройки, что фланкируют ров, казармы и жилые строения. На втором участке, а это Скобелева гора, готовились взорвать броневую батарею и убежища на оборонительном гласисе. На третьем – Заречный форт – минировали казармы, убежища для силовой станции и мосты через Бобр и Рудский канал. Четвертый участок – основной, поскольку это плацдарм крепости. Там необходимо было разрушить бетонные батареи, убежища на северном и южном гласисах, казармы и жилые строения крепостного городка. На пятом и шестом участках взрывчатка закладывалась во все важнейшие сооружения Шведского и Нового фортов. Плюс к этому планировали полностью уничтожить Довнарские казармы.

Пока из крепости вывозилось имущество и вооружение, саперы таскали пироксилин. Стржеминскому выпало минировать четвертый участок. В первую очередь он занялся казематами, для уничтожения которых требовалось много взрывчатки. Заряды для взрывов были огромны – где тонна, а где и полторы влажного пироксилина. Его просто укладывали внутри казарм и капониров, не делая никакой забивки. Только наглухо закрывали бронеставни с дверьми, укрепляя снаружи подпорками из бревен и рельсов.

Искровые запалы Владислав устанавливал сам. Сети из саперного проводника доверил вязать своим солдатам под присмотром унтеров. А вот зачищенные концы, выведенные на станцию подрыва, прикручивал тоже лично, со всей тщательностью проверяя надежность контактов. Электрическая машинка образца тринадцатого года. Отличная, безотказная вещь. Крутнешь ручку – и мгновенно побежит искра по проводам. Сбоя не будет. Но на всякий случай заготовили запальные шашки с бикфордовым шнуром. Лучше перестраховаться…

На деревянные здания взрывчатку тратить не стали. Попросту навалили в каждом по куче сухой соломы, дров, поломанной мебели и прочего хлама, облив это все керосином или бензином. Здесь и огонь легко справится.

К вечеру двадцать второго августа все было готово к подрыву.

С наступлением темноты из крепости потянулись колонны последних солдат. Прошла пехота, за ней немногочисленная смена артиллеристов, чьи оставшиеся четыре орудия весь день вели интенсивную стрельбу. Теперь пушки замолчали. Осовец опустел.

Стржеминский обвел взглядом немые громады стен, чьи контуры едва угадывались на фоне звездного неба. Что хорошего видел он здесь? Кровь, голод, зловоние и орды злобных вшей? Под конец еще и газом травили. А сердце все-таки сжимается тоскливо. Родным стало это место, как ни крути.

– Прощаетесь, подпоручик?

Обернулся на голос. Штабс-капитан Хмельков вел за собой генерала Бржозовского. Надо же, и не заметил, как подошли. Владислав отбросил папиросу, одернул китель, взял под козырек.

– Не надо, господин подпоручик, – поднял руку генерал. – И так знаю, что вы готовы. Давайте не будем затягивать. Начинайте…

Зарево уже подсвечивало крепость. Горели здания, назначенные к уничтожению. Осталось лишь привести в действие машинку.

Положив ладонь на гладкую деревянную рукоять, Владислав замер. Вот сейчас он одним легким движением взорвет крепостной плацдарм. Это будет сигналом для остальных участков. Прогремит еще пять мощнейших взрывов, и Осовец перестанет существовать, обратившись в развалины.

Рука не слушалась. Движение, казавшееся таким легким, давалось с непосильным трудом.

Вдруг сверху легла горячая ладонь Бржозовского.

– Смелее! – Он мягко надавил.

Короткое жужжание и щелчок. Мгновение, показавшееся вечностью. Ослепительная вспышка вдалеке и долетевший грохот с поспешающим вдогонку землетрясением.

– Покойся с миром. – Бржозовский перекрестился, и пламя последовавших друг за другом разрывов отразилось в его неестественно блестевших глазах, устремленных на умирающую крепость.

Опомнившиеся немцы открыли сильный артиллерийский огонь, только добавляя разрушений. Впрочем, взрывы их «чемоданов» потонули в огненной пляске пироксилина и тучах взлетающих к небу обломков. Опустевший Осовец умирал…

Глава 23. Послесловие

Пролетел, промчался огненным смерчем первый год Великой войны с его победами, которые встречались всеобщим ликованием, и поражениями, вселявшими в сердца людей горечь и страх. Многие отмеченные на карте места переходили из рук в руки, становясь то германскими, то русскими, то чьими-то еще. Некоторые по нескольку раз кряду. В этом круговороте завоеваний небольшая, малоприметная крепость под названием Осовец стала мощным, прочно сидящим на сваях молом, о который разбивались волны вражеских армий. Только полностью затопив берег, стихия смогла, наконец, поглотить непокоренную твердыню. И то лишь после того, как ее разрушили сами защитники.

Но даже тогда немцы не рискнули сразу войти в крепость, лежавшую в дымящихся развалинах. Не могли поверить, что русские просто взяли, да и ушли, покинув стены, которые упорно обороняли все эти долгие месяцы. Осторожно, прощупывая каждый метр, пошла вперед разведка. Обследовала сначала заброшенные окопы Сосненской позиции. По ходам сообщений вплотную подобралась к фортам. Лишь окончательно поняв, что войск противника в крепости нет, германцы решились, наконец, занять опустевший плацдарм. Это случилось через двое суток после отхода русских.

Впереди было целых три года войны. Долгих тысяча с лишним дней и ночей бесконечных боев, смерти, плена, пожаров, горя, нищеты, голода и страха…

Что же стало с теми, кто защищал Осовец и подступы к нему на юге и на севере?

Все вполне предсказуемо – они просто продолжали сражаться. Каждый в меру своих сил и способностей. Кто сложил голову, кто смог выжить и дойти до конца, но все, от рядового до генерала, не жалели своих жизней в борьбе с врагом, став истинными героями, хоть таковыми себя и не считали.

А в 1917 году произошла революция. Даже две революции, последовавшие одна за другой, которые раскололи русский народ на два враждующих лагеря. Линия разлома безжалостно прошлась и по армии, разметав по разные стороны баррикад бывших однополчан и соратников по оружию. Так и вышло, что те, кто сражался до этого плечом к плечу, превратились в непримиримых врагов и стреляли друг в друга на фронтах уже другой, гражданской войны.

Не стали каким-то исключением и наши герои. По-разному сложилась у них жизнь.

Буторов, к примеру, в том же 1915 году решил оставить медицинскую службу и добровольно перевелся в строй. Вступил вольноопределяющимся в Лейб-Гвардии Уланский полк. С тех пор участвовал в боях уже кавалеристом. Революцию встретил в чине офицера все в том же полку. Вместе с другими офицерами пытался противостоять набирающему силу разложению армии. Но разве можно бороться с ураганом?

В начале 1918 года Николай Владимирович перебрался в Петроград, где шесть месяцев прожил по поддельным документам. Позже ему удалось нелегально выехать в Швецию. Оттуда отправлял офицеров на Архангельский фронт. Потом работал в Мурманске. Борьба с «красными», как известно, закончилась полным разгромом Белой гвардии. Уцелевшие, спасаясь от красного террора, подались в эмиграцию. Вместе с ними и Буторов. Судьба забросила его во Францию в 1922 году. Там он и жил до самой своей смерти, до 1 ноября 1970 года. Николаю Владимировичу исполнилось тогда восемьдесят шесть. Его похоронили на парижском кладбище Сент-Женевьев-де-Буа.

Борис Николаевич Сергеевский с переименованием 3-й Финляндской стрелковой бригады в дивизию был назначен исполняющим должность начальника штаба отряда генерала Промптова, в состав которой входила дивизия. Прорыв германской гвардии в мае 1915 года на стыке 18-го и 22-го корпусов был предотвращен благодаря в том числе и его стараниям. За это Сергеевского наградили Георгиевским оружием. С августа он уже в штабе 40-го армейского корпуса в качестве штаб-офицера для поручений. Вскоре получил подполковника. Под командованием генерала Брусилова участвовал в Луцком прорыве. В марте 1917 года назначен штаб-офицером в Управление генерал-квартирмейстера при штабе Верховного главнокомандующего, где отвечал за связь. Там же стал полковником. Это было в августе, а уже в октябре Временное правительство произвело его в генерал-майоры. Только вот не признал он это производство. Не в чести были «временные» у Сергеевского. Потому никогда себя генералом не именовал.

Перед тем как октябрьский вихрь докатился до Ставки, Борис Николаевич, не дожидаясь «красных», взял отпуск и отправился в Тифлис, в штаб Кавказской армии. Когда в 1918 году правительство Грузии расформировало Русскую Закавказскую стрелковую дивизию, он подался в штаб Добровольческой армии в Екатеринодаре, став там обер-офицером для поручений при генерал-квартирмейстере. Далее в разное время был помощником начальника оперативного отделения штаба Вооруженных сил Юга России, начальником штаба 5-й дивизии Крымско-Азовской Добровольческой армии в Мелитополе, начальником службы связи Добровольческой армии. В апреле 1920 года в Крыму, последнем оплоте Белого движения, Сергеевского назначили преподавателем в Константиновское военное училище в Феодосии. Но не довелось ему мирно преподавать. С августа по сентябрь он со своими юнкерами участвовал в десанте генерала Улагая на Кубани. Дерзкая операция, тщательно спланированная Врангелем, закончилась неудачей. Улагай, вместо того чтобы без оглядки, как можно скорее наступать на Екатеринодар, остановился для перегруппировки, упустив из рук важное преимущество – внезапность. В итоге их прижали к морю. На небольшом клочке земли десант бился с врагом, имевшим значительный перевес. К неприятелю шли подкрепления со всей необъятной России. А юнкера, еще молодые, неоперившиеся птенцы, умирали, не получая никакой помощи. Это была последняя войсковая операция, в которой Сергеевский принимал непосредственное участие.

В ноябре он в составе училища эвакуировался в Галлиполи, затем в Болгарию, а оттуда в 1922 году вместе с генералом Кутеповым и его группой был выслан болгарскими властями в Сербию. Здесь работал библиотекарем в Донском женском институте в местечке Великая Кикинда, преподавателем кадетского корпуса в Гаражде, а затем в русско-сербской гимназии в Белграде. Став директором этой гимназии, выехал с ней в Германию в 1944 году. Восстановил занятия гимназии в лагере под Мюнхеном. Одновременно являлся начальником 2-го отдела Русского общевоинского союза вплоть до 1950 года. После этого уехал в США, где и преподавал в русской приходской школе в Сан-Франциско. Скончался 31 мая 1976 года в Лос-Анджелесе. Похоронен там же, на местном кладбище.

Что до гарнизона крепости, то ее войска собрались в местечке Суховоля, где из них был сформирован отдельный армейский корпус. Командиром этого корпуса стал комендант Осовца, генерал Бржозовский. Еще в апреле Николая Александровича за успешную оборону крепости наградили орденом Святого Георгия 4-й степени. Декабрьским же приказом ему было присвоено звание генерал-лейтенанта. Командовал он своим 44-м армейским корпусом до 1917 года, продолжая воевать на фронтах Великой войны. После революции влился в Белое движение на юге России. В 1919 году судьба забросила боевого генерала в Северную область[110], где он поступил в распоряжение тамошнего генерал-губернатора с зачислением в резерв чинов при штабе главнокомандующего. В августе того же года его назначили начальником гарнизона города Архангельска и окрестностей. Позже он был и заместителем генерал-губернатора, и начальником обороны Архангельска, и председателем Георгиевской Думы Северной области.

Эмигрировал, как и все, в 1920-м. Попал в Норвегию, где прошел регистрацию в военном лагере Варнес. В двадцатых годах жил в Югославии. Затем его след теряется. Дата и место смерти Николая Александровича Бржозовского неизвестны.

Иную судьбу избрал для себя Михаил Степанович Свечников, исполнявший должность начальника штаба Осовецкой крепости. Поначалу он последовал за своим командиром, генералом Бржозовским, оставаясь при нем штаб-офицером для поручений в штабе 44-го армейского корпуса. В апреле 1916 года стал подполковником. За оборону Осовца был награжден Георгиевским оружием и орденом Святого Георгия 4-й степени. Февральские события застали Свечникова в Тампере, где он служил начальником штаба 106-й пехотной дивизии, охранявшей побережье Ботнического залива и железные дороги в Финляндии, начиная от шведской границы. Едва получив звание полковника, Михаил Степанович вступил в партию большевиков. Когда грянул октябрь, солдаты 106-й дивизии выбрали большевистского офицера своим командующим. В начале 1918 года он состоял военным специалистом в финской Красной гвардии. Командовал отрядами Таммерфорского фронта, был помощником главкома Красной гвардии Финляндии. Фактически руководил финской Красной армией в ходе Гражданской войны. С мая 1918 года Свечников стал начальником управления формирования войск в Петрограде, а с августа – начальником 1-й Петроградской пехотной дивизии. В конце 1918-го он принял под свое командование Каспийско-Кавказский фронт. В 1919 году в разные периоды Гражданской войны являлся начальником штаба Казанского укрепрайона, комендантом Курского укрепрайона, начальником Сводной стрелковой дивизии 13-й армии, помощником коменданта Тульского укрепрайона, командиром Тамбовского укрепрайона, начальником штаба Петроградского укрепрайона. Пригодился новой власти его богатый опыт обороны укрепленных позиций. В 1920 году Свечников был назначен военным руководителем Донского, а затем Кубанско-Черноморского областных военных комиссариатов. Под конец года переведен в азербайджанский Наркомвоенмор начальником штаба. Успел поработать помощником военного атташе в Иране. Затем с 1923 года, будучи зачислен в резерв штаба РККА в звании комбрига, преподавал в Военной академии имени Фрунзе. Там со временем стал начальником кафедры истории военного искусства, издав ряд исторических работ по мировой и гражданской войнам.

Казалось бы, все есть – высокая должность, почет и уважение, квартира в Москве…

И все рухнуло в один день, когда под Новый год, 31 декабря 1937 года, в квартиру Михаила Степановича на Новинском бульваре, где уже был накрыт праздничный стол, ворвались люди в форме НКВД. Его арестовали «за участие в военно-фашистском заговоре». Спустя восемь месяцев заточения и бесконечных допросов «с пристрастием» Военная коллегия Верховного суда СССР приговорила Свечникова к высшей мере наказания. 26 августа 1938 года он был расстрелян.

Возможно, больше повезло тем, кто не дожил до революции? Уж они-то не видели этой братоубийственной войны, когда, казалось, все вокруг сошли с ума и, выкрикивая фанатичные лозунги, самозабвенно палили друг в друга.

Не довелось выбирать между «красными» и «белыми» командиру броневой батареи на Скобелевой горе Мартынову Вячеславу Андреевичу, отважному штабс-капитану крепостной артиллерии. Он был убит еще во время осады, в июне 1915 года.

Повезло в этом смысле и подпоручику Котлинскому Владимиру Карповичу, который вел в контратаку сквозь газовый туман свою 13-ю роту. Его похоронили у стен госпиталя в Осовце, посмертно наградив орденом Святого Георгия 4-й степени. Позже приехала мать, получившая похоронку, и забрала тело сына в Псков, на родину. Где-то там теперь его могила…

А что говорить о рядовых, чьими телами усеяна вся земля, где шли бои?

Лежит среди них солдат 226-го пехотного полка Федор Бородин из села Фомина-Негачевки Землянского уезда. У жены остались от него на память венчальное кольцо, дочка Люба, как две капли воды похожая на отца, да похоронка на мужа.

Ему еще повезло – умер сразу. А вот Верхов Андрей и Самгрилов Кузьма после той газовой атаки попали в Минский госпиталь. Да там и скончались в муках через несколько дней, ненадолго пережив своего товарища. Но раньше, чем их, смерть настигла Ивана Костычева, еще на пересылке, в 214-м полевом госпитале. Все трое похоронены на Минском братском воинском кладбище. Там же упокоились канонир Петр Сорока и нижний чин осовецкой крепостной артиллерии Антон Быковский.

Везунчик Тимашок, не надышавшийся газом и не получивший за всю войну ни царапины, после долгих жизненных перипетий вернулся домой, в Землянск. Много раз он рассказывал родным и знакомым, как его спасли от верной гибели трупы однополчан, да орал ночи напролет, словно блаженный. Видно, снилось ему, что снова завален мертвецами в окопе и никак не может из-под них выбраться…

Пулеметчик Александр Кабанец тоже выжил, в отличие от своего напарника, который упал, едва добравшись до крепости, хрипя и пуская кровавую пену. Дернулся здоровяк и затих навечно. И Александр надышался газами, только не до смерти. Слег в госпиталь. Долго лечился. Ему вырезали одно поврежденное легкое, поскольку оно уже начало разлагаться. Списали солдата подчистую, отправив домой. Доживал инвалидом. Ни в Гражданскую, ни в Отечественную повоевать Кабанцу не довелось. Куда уж ему, и без того на ладан дышал.

На подпоручике Стржеминском отравление газами почти не сказалось. Он быстро восстановился. Его рота после отступления из Осовца была переформирована в 39-ю Отдельную саперную роту, которая весной 1916 года находилась на позициях под Першаями. Шел обстрел. В окоп, где находился Владислав, угодила немецкая мина. Солдаты, вытаскивая засыпанного землей командира, думали, он погиб. Настолько удручающим был вид искалеченного, залитого кровью, посеченного множеством осколков тела. Да только Владислав еще не собирался на покой. Рано ему было к «старухе», ведь впереди целая жизнь…

В полевом госпитале ему ампутировали правую ногу и левую руку. Сильно пострадали глаза. Если с левым дела обстояли более-менее нормально, то правый так и остался незрячим. Сделав Стржеминскому операцию, его эвакуировали в Москву, на лечение.

Он лежал в Прохоровской больнице. Преодолевая мучительные фантомные боли, заново учился двигаться. А еще требовалось научиться жить в том состоянии получеловека, в каком оказался Владислав, способный отныне ходить только на костылях. Ему было всего двадцать два, и уже беспомощный инвалид. Неизвестно, как сложилась бы судьба Стржеминского, не встреть он свою Катаржину…

В офицерском отделении госпиталя сестрой милосердия работала юная восемнадцатилетняя Катаржина Кобро, которую раненые ласково звали Катенькой. Дочь состоятельного судовладельца из русских немцев, она пошла сюда добровольцем. Именно эта хрупкая девушка смогла зажечь в сердце подавленного Владислава искру надежды, заставив его искать новую цель в жизни. Он много рисовал единственной уцелевшей рукой, вспомнив свое юношеское увлечение. Получалось неплохо. Катаржина хвалила. Причем не утешения ради, а вполне серьезно. Уж она-то разбиралась в искусстве.

Молодые люди сблизились, как это часто бывает у единомышленников. Владислав долго не решался сделать девушке предложение. Зачем ей такой урод?.. Но Катаржина дала понять, что любимых принимают такими, каковы они есть. Вот и сошлись да зажили вместе. Только жениться Владислав не торопился. Не хотел обременять собой столь милую особу.

Революция и Гражданская война обошли его стороной. Что с инвалида возьмешь? А он продолжал рисовать. Осенью 1918-го поступил в Свободные мастерские, названные модной по тем временам аббревиатурой СВОМАС. Они занимали здание бывшего Строгановского училища. Там Стржеминский не на шутку увлекся новейшими художественными течениями, сдружился с Татлиным[111] и Малевичем[112]. Ездил в Минск, чтобы участвовать в праздничном оформлении города к первой годовщине Красной Армии. В феврале 1919-го его избрали в Московскую комиссию по изобразительному искусству и художественной индустрии. А вместе с Певзнером[113] они возглавили Всероссийское центральное выставочное бюро. Осенью того же года Стржеминский с женой перебрались в Смоленск. Здесь у Владислава новая работа в подотделе искусств губернского отдела народного образования. Он продолжал поддерживать тесную связь с Малевичем, который работал в Витебске. Изостудия губернского отдела народного образования, которой с лета 1920-го руководили Стржеминский и его жена, фактически превратилась в филиал группы УНОВИС[114]. Они участвовали в выставках этой группы в Витебске, Москве. Работы с нее экспонировались даже на Первой Русской художественной выставке в Берлине в 1922 году.

В конце 1921 года Кобро и Стржеминский, наконец, официально расписались. Но лишь затем, чтобы вместе нелегально эмигрировать в Польшу. Несколько недель их продержали там под арестом, после чего дали разрешение поселиться в Вильно, у сестры Владислава. Он учительствовал в гимназиях небольших городов. Преподавал рисование, проживая то в Вилейке-Повятовой, то в Щекоцинах или Бжезинах, а то в Колюшках. В конце концов, с 1931 года обосновался с женой в Лодзи, где получил должность директора Школы технического образования.

Состоявшийся как художник, Стржеминский занял ведущее место в польском движении конструктивизма. Он выступал с критическими заметками, и к его мнению прислушивались. Организовывал выставки, которые с интересом посещались людьми. Он был учредителем конструктивистского общества и журнала «Blok» в Варшаве, сотрудничал с краковскими авангардистами, входил в варшавское общество «Praesens», во многом определяя его идейную платформу. По инициативе Стржеминского Варшаву посещал Малевич.

Владислав активно участвовал в ежегодных салонах Польского союза художников в Варшаве, Польской ассоциации художников в Лодзи, Института пропаганды искусства. Проводил персональные выставки в городах Лодзь, Познань и Варшава. Стал широко известен в Польше. А в 1936 году в семье Владислава и Катаржины родилась дочь Ника…

Вторая мировая война в одночасье разрушила далеко идущие планы. Первые месяцы Стржеминский жил с семьей в Вилейке, но в мае 1940-го вернулся в Лодзь. Чтобы заработать на пропитание, рисовал открытки, портреты, декорировал сумки, которые изготавливала жена. Оккупационные власти его не тронули. Заставили только подписать «Русский лист», по которому Владислав зарегистрировался вместе с женой как русский политэмигрант. За эту предосторожность его после войны обвинили в предательстве.

Но ничто не могло отвлечь Стржеминского от служения прекрасному. По его инициативе в Лодзи, уже в год победы над германским фашизмом, создана Высшая школа искусств, которая ныне носит его имя. Сам он возглавлял в ней отделение пространственных искусств, читая лекции по истории искусства и композиции. Вел студию функциональной графики и устраивал летние занятия на пленэре. А в 1947 году его брак с Катаржиной Кобро распался. Они развелись.

К жизненным неурядицам добавилось увольнение Стржеминского из Высшей школы искусств «за несоответствие идеалам социалистического реализма». Одновременно его исключили из Польского союза художников. Пришлось подрабатывать в кооперативах, рисуя рекламы и оформляя витрины магазинов. Еще и туберкулез подхватил. Эта болезнь его и погубила.

Умер Владислав Максимилианович 28 декабря 1952 года. Он похоронен в Лодзи, на Старом кладбище. Лишь после смерти, как обычно это бывает с талантливыми, верными своему делу художниками, к нему пришла настоящая известность.

История крепости Осовец вовсе не закончилась теми разрушительными взрывами пироксилина, что разнесли ее в августе 1915-го.

Спустя три года, когда отгремели битвы Великой войны, а Польша обрела независимость, героическая крепость продолжала лежать в руинах. Новым польским властям поначалу было не до нее. Но в двадцатых годах Осовец включили в общую систему обороны, после чего сюда согнали военных, приступивших к работам по восстановлению крепости. Они довольно быстро возвели на месте старых казарм новые и взялись за разборку многочисленных завалов.

Поговаривают, что в 1924 году во время работ на одном из взорванных фортов солдаты, пробив дыру в завале, обнаружили уходящий в темноту подземный тоннель. Спустившийся туда унтер-офицер осветил фонарем старую, сырую кладку, отколовшиеся куски битого кирпича и штукатурки. Свод выглядел целым, только слегка был поврежден взрывом. Поляк пошел в глубь тоннеля, с любопытством разглядывая стены.

– Стой! Кто идет? – вдруг прозвучало в темноте.

От неожиданности унтер вздрогнул и выронил фонарь. Здесь не могло быть людей. Этот завал, которому чертова уйма лет, раскопали только теперь. Если кого и засыпало им, никто столько времени под землей не проживет…

И тут до него дошло, что кричали-то по-русски.

– Матка Боска, – прохрипел перепуганный унтер.

Он пятился и крестился дрожащей рукой, а потом рванул без оглядки обратно к лазу. Вылетел из него, словно пробка от шампанского, изодрав пальцы в кровь, хотя в тоннель спускался минут пять.

Наверху бедный унтер, заикаясь, поведал офицеру страшную историю о встрече с призраком русского солдата. Не поверив ни единому слову, офицер обвинил его в трусости, требуя немедленно прекратить панику. Но снова спускаться в страшное подземелье никто не хотел. Плюнув, офицер сам полез в тоннель, приказав трясущемуся унтеру следовать за ним.

И снова их встретил окрик:

– Стой! Буду стрелять!

В тишине подземелья отчетливо лязгнул затвор. Оба поляка замерли на месте.

– Вот! Слышите? Что я вам говорил!.. – В голосе унтера, прятавшегося за спину своего командира, сквозил панический страх.

Нет, призраки так себя не ведут, разумно решил офицер. Не будут они окликать незваных гостей и клацать затвором. Хотели бы напугать, действовали бы по-другому. Принялись бы, к примеру, летать вокруг с жутким воем или еще чего похлеще учудили.

Без сомнения, впереди стоял живой человек. Но как такое возможно?

– Кто там кричит?! – что есть мочи гаркнул поляк, разгоняя тишину подземелья, больше для того, чтобы успокоить себя.

Он хорошо говорил по-русски, поскольку начинал служить еще в те времена, когда Польша была частью ныне почившей Российской империи. Эхо его голоса уже затухало, как вдруг из глубины тоннеля донеслось:

– Я часовой. Поставлен здесь охранять склад.

– Матка Боска! – Унтер снова принялся часто креститься.

– А вы кто? – спросил голос.

Офицер назвал себя, кратко пояснив, чем занимаются здесь польские солдаты.

– Польская армия? Не знаю такой. Кому вы подчиняетесь, германцам или русским?

– Долго объяснять. Могу я подойти?

Офицер заметно нервничал. Он словно видел направленный на него ствол винтовки. Черт знает, все ли в порядке с головой у этого солдата, неизвестно сколько просидевшего под землей. Вдруг возьмет, да и выстрелит.

– Нет! – хриплый голос посуровел. – Я не имею права никого допускать на пост без караульного начальника.

Точно, свихнулся. Немудрено, если провел в заточении не один год.

– Да где же я тебе сейчас его найду, чудак-человек? Знаешь ли, сколько времени ты здесь пробыл?

– Да, я считал, – теперь голос казался уставшим. – Я заступил на пост девять лет назад, в августе пятнадцатого года.

Ошеломленный офицер не знал, что и сказать.

Нелепость? Фанатичная преданность своему долгу? Возможно, и то и другое. Но факт оставался фактом. Перед ним, скрытый во мраке тоннеля, стоял живой русский солдат еще той, более несуществующей царской армии, который бессменно нес караульную службу в опустевшей, разрушенной крепости целых девять лет! Причем не бросился сразу к людям, пусть и возможным врагам, с криками о помощи, умоляя выпустить его из опостылевшей подземной темницы. Часовой, до конца исполняя присягу, встал на защиту вверенного ему поста.

– Крепости давно уже нет, жолнеж, – к офицеру вернулся-таки дар речи. – Ее взорвали при отступлении. Тебя, вероятно, здесь забыли. Поэтому можешь смело выходить.

– Никак не могу.

– Почему еще? – нахмурился поляк.

Упрямство безумного солдата начинало раздражать.

– По уставу покинуть пост разрешается только в том случае, когда часовой будет сменен или снят…

– Хорошо, – нетерпеливо перебил офицер, и без напоминаний прекрасно знавший устав караульной службы. – Я выставлю часового.

– Вы не можете. На это имеет право мой разводящий или караульный начальник. А еще командир полка…

Оттянув пальцами в перчатке тугой воротник мундира, поляк нервно повел шеей. Пытаясь держать себя в руках, медленно произнес:

– Послушай, жолнеж. Ты ведь прекрасно понимаешь, что все они ушли отсюда девять лет назад. Возможно, их и в живых-то уж нет.

Солдат молчал.

«Соображает. Вот и хорошо. Сейчас все разрешится…» – мысленно потирая руки, думал офицер. Как вдруг часовой произнес со вздохом:

– Ну, тогда только Государь император.

У офицера едва не вырвался разочарованный стон.

– Пся крев! – не сдержался унтер за спиной, выругавшись вполголоса.

– Сожалею, жолнеж, но императора в России тоже больше нет. – Поляк всеми силами старался не выдать своего нетерпения. – Его свергли. А империя распалась на мелкие государства. Теперь ты находишься на земле, которая принадлежит Польской Республике.

Снова тишина в ответ, из которой офицер уже не спешил делать скоропалительные выводы.

– А кто в Польше сейчас главный? – послышалось, наконец, после продолжительного молчания.

– Президент, – оживился поляк, надеясь все-таки на скорую развязку. – Юзеф Пилсудский. Если он отдаст приказ, тебя это устроит?

– Да, пусть прикажет, и я оставлю пост.

Показалось, что солдат произнес это с неимоверным облегчением.

Ему зачитали телеграмму Пилсудского. Неизвестно, действительно ли ее отправлял сам президент, или это была хитрая уловка, рассчитанная только на то, чтобы выманить часового. Впрочем, он это наверняка понимал, но все равно согласился оставить свой пост. Не век же ему под землей куковать, в самом-то деле. Тем более когда путь наверх уже открыт.

Солдату помогли выйти наружу. Обступив со всех сторон, поляки с почтительным удивлением разглядывали странного незнакомца.

Бледное лицо, долго не знавшее солнца. Зажмуренные, отвыкшие от дневного света глаза. Густая, неухоженная борода клочьями, кое-как обрезанная ножом. Грязные длинные космы, спадающие на воротник шинели. Довольно добротной шинели, надо сказать, с новенькими, совсем не истертыми погонами. И сапоги почти не ношеные. Винтовка в руках часового тоже не выглядела старой. Хорошенько вычищена, ствол и затвор заботливо смазаны маслом. То же самое с патронами. Хоть сейчас бери да стреляй, не опасаясь, что оружие подведет. Словно солдат лишь недавно заступил на пост, взяв свою винтовку из пирамиды в образцово-показательной роте, а не сидел с ней в сыром подземелье на протяжении долгих девяти лет.

Восхищенно поцокав языком, офицер не удержался от вопроса:

– Как ты умудрился оружие в таком виде сохранить?

– На складе, кроме обмундирования, было много продуктов, – почему-то потупился солдат. – Я ел консервы, чтобы с голодухи не сдохнуть. А масло на винтовку пустил, чтобы не отказала в случае чего…

Да, его забыли. Торопились, по-видимому, закончить эвакуацию и вовремя заложить взрывчатку. Никто не спустился в склад проверить, не осталось ли здесь людей. И о чем только думало караульное начальство?

А часовой терпеливо ждал смену, когда вдруг оглох от громкого хлопка и растянулся на сильно покачнувшемся полу. Все вокруг затянуло дымом и пылью.

Он не отчаялся, поняв, что произошло. Стал выживать, используя те интендантские запасы, которые сам же и охранял. Имеет ли часовой на это право? Имеет, если это единственный способ не умереть, чтобы до конца выполнить свой долг. А сколько раз хотелось послать все к чертям собачьим и застрелиться…

Он жег свечи, пока через четыре года их запас не иссяк, окончательно погрузив помещение склада в кромешную темноту. Боролся с расплодившимися крысами, с ножом в одной руке и штыком в другой подстерегая серых бандитов, ставших его единственными врагами на все девять лет. Вел календарь, отмечая сутки по бледному, едва заметному лучу света, пробивавшемуся сквозь узкое отверстие уцелевшей вентиляционной шахты. Ему повезло, что на складе хранились консервы, и в нескольких местах можно было собирать стекающую с каменных стен воду.

Когда его увозили, польский офицер сказал своим солдатам:

– Учитесь, жолнежи. Этот русский показал всем нам, как надо нести воинскую службу и относиться к присяге.

Говорят, солдату предлагали остаться в Польше, но тот не согласился, стремясь поскорее вернуться на родину. Его имя, равно как и дальнейшая судьба героя остались неизвестными. Возможно, эта история просто выдумана газетчиками ради сенсации, став красивой легендой. Как знать, как знать…

* * *

«В развалинах взрывов и пепле пожаров гордо упокоилась сказочная твердыня, и мертвая она стала еще страшнее врагу, всечасно говоря ему о доблести защиты. Спи же мирно, не знавшая поражения, и внуши всему русскому народу жажду мести врагу до полного его уничтожения. Славное, высокое и чистое имя твое перейдет в попечение будущим поколениям.

Пройдет недолгое время, залечит Мать Родина свои раны и в небывалом величии явит Миру свою славянскую силу, поминая героев Великой Освободительной войны. Не на последнем месте поставит она и нас, защитников Осовца».

(Из приказа коменданта крепости Бржозовского)

Примечания

1

Все даты приводятся по новому стилю.

2

Сазо́нов Серге́й Дмитриевич (29.07(10.08).1860 – 24.12.1927) – российский государственный деятель, министр иностранных дел Российской империи в 1910–1916 годы, дворянин, землевладелец Рязанской губернии.

3

Эдуард Грей (25.04.1862 – 07.09.1933) – он же Грей оф Фаллодон (Grey of Fallodon), виконт, английский государственный деятель. В 1905–1916 годах министр иностранных дел. Сторонник активной внешней политики и колониальной экспансии. Заключил соглашение с Россией, способствовавшее формированию Антанты.

4

Фри́дрих фон Пурта́лес (нем. Friedrich von Pourtalès; 24.10.1853 – 03.05.1928) – германский дипломат, граф. С конца 1870-х на дипломатической службе. В 1907–1914 годах германский посол в России. Пытался помешать сближению России с Францией и Великобританией.

5

Джордж Уи́льям Бьюке́нен (англ. George William Buchanan; 25.11.1854 – 20.12.1924) – британский дипломат, посол Великобритании в России в годы Первой мировой войны.

6

Гумбинен (нем. Gumbinnen) – до 1946 года название г. Гусева в Калининградской области.

7

Битва при Танненберге (Вост. Пруссия) 26–30 августа 1914 г., в ходе которой 2-я русская армия генерала А.В. Самсонова, оторванная от 1-й армии на 125 км, была атакована с флангов 8-й германской армией Гинденбурга и попала в «котел». В результате русские потеряли по разным сведениям до 20 000 убитыми (из них 10 генералов), 90 000 пленными (из них 13 генералов), захвачено 230 орудий. Генерал Самсонов застрелился.

8

Ра́ймон Пуанкаре́ (фр. Raymond Poincaré) (20 августа 1860 года, Бар-ле-Дюк. – 15 октября 1934 года, Париж) – французский государственный деятель, президент Франции (Третья республика, 1913–1920).

9

Инстербург (нем. Insterburg) – ныне город Черняховск Калининградской области.

10

Велау (нем. Wehlau) – ныне пос. Знаменск в Гвардейском районе Калининградской области.

11

Тремпен (нем. Trempen) – ныне пос. Новостро́ево в Озерском районе Калининградской области.

12

Во время отхода из Восточной Пруссии в конце августа 1914 г. 4-го корпуса генерала Алиева его прикрывал 119-й пехотный Коломенский полк, который неподалеку от дер. Адамсхейде был окружен и целиком попал в плен вместе с полным комплектом полкового знамени.

13

117-й Ярославский пехотный полк входил в состав 30-й дивизии 4-го армейского корпуса.

14

Сталюпенен (нем. Stallupönen) – ныне город Не́стеров, Калининградская область.

15

Орано́вский Владимир Ало́изиевич (07.(20).01.1866 – 29.08. (11.09.)1917) – генерал-лейтенант (ст. 01.05.1910). С 1 мая 1910 года начальник 14-й пехотной дивизии. С 23 августа 1913 года начальник штаба Варшавского военного округа. С 1 августа 1914 года по 13 февраля 1915 года в чине генерал-лейтенанта исполнял должность начальника штаба Северо-Западного фронта.

16

Лык (нем. Lyck, прусск. Luks) – ныне город Элк (польск. Ełk) в Польше, входит в Варминско-Мазурское воеводство, Элкский повят.

17

Арис (нем. Arys, прусск. Ares) – ныне город Ожиш (польск. Orzysz) в Польше, центр гмины (волости), входит в Пишский повят, Варминско-Мазурское воеводство.

18

Иоганнисбург (нем. Johannisburg) – ныне город Пиш (польск. Pisz) в Польше, центр Пишского повята, Варминско-Мазурское воеводство.

19

Я́ков Григо́рьевич Жили́нский (15(28).03.1853–1918) – генерал от кавалерии, начальник Генштаба (1911–1914), в 1914 году варшавский генерал-губернатор и командующий войсками Варшавского военного округа. 1 августа 1914 года назначен главнокомандующим армиями Северо-Западного фронта. По итогам боев в Восточной Пруссии 16 сентября 1914 года снят с поста Главнокомандующего армиями и генерал-губернатора и переведен в распоряжение военного министра.

20

Маркграбово (нем. Marggrabowa) – ныне город Олецко (польск. Olecko) в Польше, входит в Варминско-Мазурское воеводство, Олецкий повят.

21

Сухомли́нов Владимир Александрович (4(16).08.1848–1926) – генерал от кавалерии, военный министр, генерал-адъютант. Пост военного министра занял в 1909 г., с которого в июне 1915 г. был уволен царем под давлением общественного мнения.

22

Торн (нем. Thorn, польск. Toruń) – город на севере Польши, на реке Висла.

23

По́зен (нем. Posen, Poznań) – город в Польше.

24

Бреславль (нем. Breslau) – ныне Вроцлав (польск. Wrocław), Польша.

25

Сольдау (нем. Soldau) – ныне город Дзялдово (польск. Działdowo) в Польше, входит в Варминско-Мазурское воеводство.

26

Найденбург (нем. Neidenburg) – ныне город Нидзица (польск. Nidzica) в Польше, входит в Варминско-Мазурское воеводство, Нидзицкий повят.

27

И́нстербург (нем. Insterburg) – ныне Черняхо́вск, город в Калининградской области, райцентр.

28

Жозеф Жак Сезер Жоффр (12(25).01.1852 – 03.01.1931) – французский военный деятель, маршал Франции (1916), в 1914–1916 годах главнокомандующий французской армией.

29

Беляев Михаил Алексеевич (23.12.1863 (04.01.1864) – 1918) – русский генерал, государственный деятель, последний военный министр Российской империи. После проведения мобилизации 01.08.1914 г. назначен и.д. начальника Генерального штаба.

30

Извольский Александр Петрович (06(18).03.1856 – 16.08.1919) – русский государственный деятель, дипломат, министр иностранных дел России в 1906–1910 годах. После отставки с поста министра иностранных дел в 1910 году посол в Париже (до 1917 года).

31

Жозеф Симон Галлиени́ (24.04.849 – 27.05.916) – маршал Франции (звание дано посмертно, 1921). В августе 1914 г. был назначен военным губернатором Парижа. В сентябре 1914 г. предложил нанести удар от Парижа во фланг немецким армиям и организовал переброску 6-й армии генерала Ж. Монури, наступление которой сыграло значительную роль в Марнском сражении 1914 г. В 1915–1916 годах военный министр.

32

Mon ami (фр.) – мой друг.

33

Monsieur ambassadeur (фр.) – господин посол.

34

Beau-frèr (фр.) – брат жены (мужа), свояк.

35

Норденбург (нем. Nordenburg) – ныне поселок Крылово в Правдинском районе Калининградской области.

36

Ангербург (нем. Angerburg) – город Венгожево в Польше (польск. Węgorzewo), входит в Варминско-Мазурское воеводство, Венгожевский повят.

37

Рудницкий Николай Квинтильянович (03(16).11.1868—?) – на тот момент полковник (ст. 06(19).12.1908), начальник штаба 26-й пехотной дивизии.

38

Илльмен (нем. Illemen) – ныне поселок Пограничное в составе муниципального образования Новостроевского сельского поселения Озерского района Калининградской области.

39

Вагенбург (нем. Wagenburg – городок из повозок) – сосредоточенное построение повозок при расположении на ночлег или дневку, а также при вынужденной остановке в пути; обычно ставятся четырехугольником, образуя защиту.

40

Даркемен (нем. Darkehmen) – ныне город Озерск, административный центр Озерского района Калининградской области и Озерского городского поселения.

41

Гудваллен (нем. Gudwallen) – ныне поселок Львовское в Озерском районе Калининградской области. Входит в состав Красноярского сельского поселения.

42

Порецкий Александр Николаевич (13(26).04.1855 – 25.03(07.04).1915) – генерал-лейтенант (пр. 1913; ст. 24.09.1913; за отличие), начальник 26-й пехотной дивизии (24.09.1913 – 16.01.1915). Командовал дивизией в августе-сентябре 1914 г. Эвакуирован в госпиталь 18.09.1914 г. по болезни. Впоследствии скончался. Незадолго до этого уволен в запас с присвоением чина генерала от инфантерии (23.03.1915).

43

Редюит (фр. reduit – убежище) – внутреннее укрепление внутри сомкнутого наружного для усиления обороноспособности, а также в качестве укрытия.

44

Гласис (фр. glacis) – пологая земляная насыпь впереди наружного рва крепости, долговременного сооружения или полевого укрепления, возводимая для улучшения обстрела впередилежащей местности, маскировки и защиты укреплений.

45

Ландвер (нем. Land – земля, страна и Wehr – защита, оборона) – второочередные войсковые формирования в Пруссии, Германии, Австро-Венгрии и Швейцарии в XIX – начале XX в.

46

«Чемоданы» (разг.) – крупнокалиберные снаряды.

47

«Александровская» борода – т. е. как у императора Александра Александровича (Александр III) – лопатой.

48

Дебуширование (фр. débouché) – выход войск из теснины или какой-либо закрытой территории на более широкое место, где можно развернуться.

49

Василий Егорович Флуг (19.03(01.04).1860 – 09.12.1955) – генерал-лейтенант (1908), помощник Туркестанского генерал-губернатора и командующего войсками Туркестанского военного округа (1913). 11.09.1914 г. назначен командующим 10-й армией с присвоением звания генерал от инфантерии (06.12.1914). Несмотря на успешные действия в боях против 8-й германской армии и взятие Сувалок, из-за разногласий с генералом Рузским 06.10.1914 был отстранен от командования армией за «опасную активность» и переведен в распоряжение Верховного главнокомандующего, после чего возглавил 2-й Армейский корпус.

50

«Малиновые канты» (устар.) – угроза судебной ответственностью.

51

Форма офицеров генерального штаба была очень похожа на форму военных врачей, в связи с чем их зачастую путали.

52

Мищенко Павел Иванович – (22.01(04.02).1853–1918) генерал от артиллерии (пр. 12(25).01.1911; ст. 06.12.1910), с 25.02.1911 войсковой наказной атаман войска Донского. 23.09.1912 назначен состоять при войсках Кавказского ВО. В начале войны некоторое время командовал частями 2-го Кавказского арм. корпуса (Кавказская гренадерская и 51-я пех. дивизии) вместо В.А. Ирманова.

53

Здесь имеется в виду попытка штурма Инкоу в устье реки Ляохэ (Китай) в январе 1905 г. сборным кавалерийским отрядом генерала Мищенко. Русские попытались провести крупный рейд по тылам японцев для разрушения их коммуникаций. Груженный тяжелыми тюками, с артиллерией, отряд продвигался слишком медленно, и японцы успели приготовиться, стянув к месту боя крупные силы.

54

«1Т» – полк Туркестанского корпуса из армейского резерва, брошенный на поддержку сибирцев.

55

Барон фон Бу́дберг Алексей Павлович (21.05(03.06).1869. – 14.12.1945) – барон, русский военный деятель, генерал-лейтенант (1916). До начала войны генерал-квартирмейстер штаба Приамурского военного округа. С декабря 1914 г. стал начальником штаба 10-й армии. С 1915 г. командовал 40-й, а затем 70-й пехотными дивизиями. Автор воспоминаний «Дневник белогвардейца».

56

Уляновский Януа́рий Семенович (19.09(02.10).1868 – 13.08.1960) – тяжело раненный в руку и грудь, брошенный конвоем, был взят в плен и отвезен в госпиталь в г. Сувалки, при освобождении которых частями 10-й армии найден там, спрятанный в тифозном отделении одной русской сестрой. Перенес 8 операций и остался инвалидом.

57

13-й Лейб-Гренадерский Эриванский царя Михаила Федоровича полк – старейший (сформирован в 1636 году) и самый титулованный полк русской армии, превосходивший по количеству боевых регалий Лейб-Гвардии Семеновский и Преображенский полки Петровской бригады.

58

Князь Гелова́ни Константин Леванович (08(21).12.1873 г. – ?) – на момент описываемых событий командир 9-й роты 13-го Эриванского полка, штабс-капитан.

59

Эйдтку́нен (нем. Eydtkuhnen) – ныне поселок Чернышевское в Нестеровском районе Калининградской области.

60

Ковно – город Каунас (лит. Kaunas), районный центр в Литве, второй по величине и значению город в республике.

61

Chair a canon – пушечное мясо (фр.).

62

Турция вслед за Германией и Австрией вступила в войну против России.

63

Гогенцоллерны – швабская династия прусских королей, которые с 1867 г. были к тому же и канцлерами Германии и с 1866 г. правили Румынией.

64

Манифестация в Танжере – в марте 1905 г. Вильгельм внезапно заявил в Танжере о своих притязаниях на французский протекторат в Марокко, после чего Берлин всячески накалял обстановку вокруг марокканской проблемы, явно стремясь довести дело до войны с Францией, но в этом вопросе оказался в полной изоляции, не получив поддержку даже ближайшей союзницы – Австрии. В результате Германия была вынуждена отступить и 8 июля принять все французские условия проведения будущей международной конференции по Марокко. А спустя всего два дня после своего фиаско Вильгельм предложил Николаю заключить военный союз между Германией, Россией и Францией.

65

Битва на Изере (20 октября 1914 г. – 12 ноября 1914 г.) – сражение за последний клочок бельгийской территории, оставшейся в руках союзных войск, закончившееся тем, что германцы, несмотря на все свои «тактические успехи», были вынуждены отступить перед непреодолимой преградой в виде наводнения, и стратегическая победа осталась за союзниками. Кратчайшие пути к Дюнкерку для германцев были закрыты, а их стремлению обойти левый фланг союзников был положен конец.

66

Дон Павел Александрович (28.06(11.07).1860–1920) – ген. – майор (ст. 02.04.1906), военный судья Петербургского военно-окружного суда с 02.07.1908, был прикомандирован к 22-му армейскому корпусу.

67

Нулевая вилка – при одной и той же установке прицела разрывы перед и за целью, т. е. точный прицел.

68

40 шрапнелей по 250 пуль каждая.

69

Винт – карточная игра из разряда коммерческих игр, появившаяся в России в 1870-е гг. Представляет собой сочетание виста и преферанса, первоначально назывался Сибирский вист. От преферанса заимствовал переговоры (торг), предшествующие назначению игры, а от виста – количество карт (52), правила розыгрыша и некоторые термины.

70

Мальвишкен – ныне пос. Майское Гусевского р-на Калининградской области.

71

Си́верс Фаддей Васильевич (18.10(01.11).1853—?) – генерал от инфантерии (ст. 06.12.1912). Командир 10-го арм. корпуса (с 03.03.1911), во главе которого вступил в мировую войну в составе 3-й армии ген. Рузского. С 23.09(06.10).1914 назначен командующим 10-й армией Северо-Западного фронта (сменил ген. Флуга). Под его началом армия, развивая наступление, заняла Сталлупенен и Гольдап. Впоследствии в марте (апреле) 1915 г. был отстранен от командования и уволен в отставку.

72

Aliis inserviendo consumor (лат.) – «Служа другим, себя трачу» – девиз медицины, предложенный голландским врачом Ван Тульпиусом в XVII веке.

73

Безраде́цкий Дмитрий Николаевич (11(24).02.1853—?) – ген. – лейтенант (ст. ст. 17.04.1905; за отличие), начальник 57-й пех. дивизии до 19.11.1914, когда был уволен в отставку с производством в генерала от инфантерии.

74

Лечи́цкий Платон Алексеевич (18.11(02.12).1856 – 18.02.1923 н. ст.) – с 26.08.1908 командовал 18-м арм. корпусом. С 23.12.1910 – командующий войсками Приамурского воен. округа и войсковой наказной атаман Амурского и Уссурийского казачьих войск. Ген. от инфантерии (пр. 14.04.1913; ст. – 14.02.1915; за отличие).

75

Шо́коров Владимир Николаевич (15(28).07.1868 – 11.07.1940 н. ст.) – был командиром 55-го пех. Подольского полка (13.11.1914-02.01.1915), с 02.01.1915 и.д. ген. – кварт. штаба 10-й армии. Ген. – майор (ст. ст. 28.11.1914). Впоследствии начальник штаба 39-го арм. корпуса (14.10.1916—10.07.1917), а с 10.07.1917 по 15.10.1917 – начальник 46-й пех. дивизии.

76

Бонч-Бруевич Михаил Дмитриевич (24.02(09.03).1870 – 03.08.1956 н. ст.) – генерал-майор (пр. 10.09.1914; ст. 21.08.1914). В начале войны 10(23).09.1914 назначен ген. – кварт. штаба 3-й армии ген. Н.В. Рузского. С 17(30).09.1914 – ген. – кварт. штаба армий Северо-Западного фронта.

77

Статут (награды, ордена) – описание ордена, порядок награждения орденом и его ношения.

78

Епа́нчин Николай Алексеевич (17(30).01.1857 – 12.02.1941 н. ст.) – командир 3-го арм. корпуса (с 29.01.1913). Ген. от инфантерии (пр. 1913; ст. ст. 14.04.1913; за отличие). Возглавлял корпус во время похода в Вост. Пруссию в 1914 г., в боях у Сталлупенена 04(17).08.1914 и Гумбиннена 07(20).08.1914. В начале 1915 г. руководил т. н. Вержболовской группой, прикрывавшей правый фланг 10-й армии в Вост. Пруссии. По итогам боев 01.02.1915 был смещен с должности 06.02.1915 и зачислен в резерв чинов при штабе Двинского ВО.

79

В 1906 году военная игра Германского большого Генерального штаба строилась исключительно на операциях наступления русских армий на Восточно-Прусском театре военных действий и противодействия этому наступлению.

80

Горемыкин Иван Логгинович (27.10(08.11).1839 – 11(24).12.1917) – русский государственный деятель, статс-секретарь (с 1910), председатель Совета министров Российской империи (1906 и 1914–1916), министр внутренних дел (1895–1899), член Государственного совета (с 1899), сенатор (с 1894), действительный тайный советник 1-го класса (1916), почетный член ИППО.

81

203-мм легкая пушка образца 1877 г.; была спроектирована в 1885 году в Артиллерийском комитете взамен 8-дюймовой свинтной (с разборным стволом) пушки. Первоначально называлась 8-дюймовой облегченной пушкой в 190 пудов. Введена в крепостную и осадную артиллерию приказом по артиллерии № 177 от 11.12.1892 (приказ по Военному ведомству от 07.11.1892).

82

Леонто́вич Евгений Александрович (01(14).12.1862–1937) – командующий (позже начальник) 3-й кав. дивизией (09.09.1914—13.04.1917) и одновременно 6-м кавалерийским корпусом (в 1916. в Добрудже). Ген. – лейтенант (ст. 06.12.1914). Отчислен от должности начальника 3-й кав. дивизии с назначением в резерв чинов при штабе Одесского ВО (13.04.1917).

83

Омелья́нович-Павле́нко Никола́й Ива́нович (10(23).02.1861—?) – до 11.1914 начальник 6-й Туркестанской стр. бригады. Командующий 57-й пех. дивизией (19.11.1914—07.05.1915 ст. ст.) В январе-феврале 1915 г. командовал Иоганнисбургским отрядом, прикрывавшим левый фланг 10-й армии и разбитым в ходе Августовской операции. Затем начальник 7-й пех. запасной бригады (с 02.09.1915). Уволен со службы 24.10.1917.

84

Гучко́в Алекса́ндр Ива́нович (14(27).10.1862 – 14.02.1936) – в начале войны на фронте в качестве особоуполномоченного Российского общества Красного Креста, занимался организацией госпиталей. Был одним из организаторов и председателем Центрального военно-промышленного комитета, членом Особого совещания по обороне, где поддерживал генерала А.А. Поливанова. В 1915 году вторично избран в совет по торгово-промышленной курии. Депутат Государственной Думы (1907–1912), член Государственного совета Российской империи (1907 и 1915–1917). Участник Прогрессивного блока. Публичными обвинениями распутинской клики вызвал недовольство императора и двора. В 1916–1917 вместе с группой офицеров вынашивал планы династического переворота (отречение императора Николая в пользу наследника при регентстве великого князя Михаила Александровича) и создания ответственного перед Думой министерства из либеральных политиков.

85

Дековилька – переносная железная дорога с вагонетками (по имени изобретателя, французского инженера Decauville).

86

Иоганнисбургскому отряду пришлось иметь дело со всей 2-й дивизией Фалька и частями 80-й резервной дивизии. При таких условиях два полка против двух дивизий не смогли ничего сделать. В том числе не смогли удержаться и в Бяле, куда параллельно с отступавшей 57-й дивизией русских вошла 80-я дивизия немцев.

87

Пурцела́дзе Гео́ргий Миха́йлович (29.10(11.11).1867–1922) – полковник (ст. 06.12.1911), участник русско-японской войны. Командир 84-го пех. Ширванского полка. Впоследствии генерал-майор (пр. 12.12.1916; ст. 15.02.1915). Был расстрелян большевиками в Батуми.

88

Верк (нем. Werk – укрепление) – отдельное укрепление, входящее в состав крепостных сооружений, способное вести самостоятельную оборону (устар.).

89

Мортира «Шкода» – 305-мм орудие образца 1911 года, имела массу снаряда 384 кг; «Большая Берта» или «Толстушка Берта» (нем. «Dicke Bertha») – 420-мм мортира. Разработана в 1904 году и построена на заводах Круппа в 1914 г. Названа так по имени жены руководителя концерна Густава Круппа, официальное название «Модель L/14». Выбрасывала снаряд весом 820 кг на дальность до 12 000 м.

90

Первая газобаллонная атака на восточноевропейском театре в районе Болимова у Воли Шидловской на подступах к Варшаве, произведенная в ночь на 31.05.1915 против частей 2-й русской армии. Потери, понесенные русскими, исчисляются: отравленными – 9038 чел. и умершими от газов – 1183 чел.

91

Корпия (нем.) – расщипанное полотняное тряпье, прежде употреблялось для перевязки ран; ныне заменено стерилизованной марлей и ватой.

92

Поль По (фр. Paul Pau; 29.11.1848 – 22.08.1932) – французский генерал. В начале войны командовал армией в Эльзасе и овладел Мюльгаузеном. В начале марта 1915 г. приехал в Петроград через Салоники, Софию и Бухарест, чтобы передать русской армии французские знаки отличия.

93

Те́офиль Делькассе́ (фр. Théophile Delcassé; 1852–1923) – французский дипломат, государственный деятель. Посол в Петербурге (февраль 1913 – март 1914). Министр иностранных дел (август 1914 – октябрь 1915).

94

Ви́тте Серге́й Ю́льевич (17(30).06.1849 – 13(26).03.1915) – русский государственный деятель, автор манифеста от 17 октября 1905 года, который предполагал начало трансформации России в конституционную монархию С 1903 года член Государственного совета. 22 апреля 1906 года отправлен в отставку. Интриговал, даже пытался использовать Распутина, чтобы вернуться к власти. Опала длилась вплоть до его смерти.

95

Vorankommen… Schneller!.. Bereiten sie ihre waffen zu kämpfen… – Выдвинуться вперед… Быстрее!.. Приготовить оружие к бою… (нем.)

96

Kostenlos… Feuer! – Заряжай… Огонь! (нем.)

97

Ката́ев Константи́н Васи́льевич (28.03(10.04).1861—?) – полковник (на 23.03.1915), а позднее генерал-майор (пр. 10.07.—01.08.1916). Командир 226-го пех. Землянского полка с 23.03.1915. Начальник 2-го отдела обороны крепости Осовец.

98

Toten! Tot angriff! Zurück, zurück! – Мертвецы! Мертвые атакуют! Назад, уходим! (нем.)

99

Бруси́лов Алексе́й Алексе́евич (19(31).08.1853 – 17.03.1926) – русский и советский военачальник, военный педагог, генерал от кавалерии (с 06.12.1912), генерал-адъютант (с 10.04.1915), главный инспектор кавалерии РККА (с 1923 г.), автор знаменитого «Брусиловского прорыва».

100

Карпатское село Козиово (Козиова, Koziowa), или просто Козювка, как называли его русские солдаты, располагалось на шоссе, пролегавшем по долине р. Орява и далее в долину р. Опор. Здесь проходила самая упорная и ожесточенная борьба на Стрыйском направлении за всю кампанию 1915 года – в основном за высоты 992, 1026 и за само Козиово, получившая в те годы широкую известность как в войсках, так и среди публики. Помимо чисто военного, имела также большое моральное и психологическое значение.

101

Альфтан Влади́мир (Carl Johan Voldemar) Алексе́евич (17(30).04.1860 – 19.12.1940) – ген. – лейтенант, начальник 78-й пехотной дивизии (19.07.1914—03.06.1915). Командуя Стрыйским отрядом в составе 5 пехотных и 4 казачьих полков, упорнейшими боями на фронте Пудполочь-Яблоново-Майданка в течение 16 дней сдерживал напор превосходящих сил противника, обороняя Карпатские проходы в направлении Стрый-Мункач, дав тем самым возможность сосредоточить силы, достаточные для того, чтобы сдержать наступление противника и сохранить за собой северную часть Карпат.

102

О́бручев Никола́й Афана́сьевич (31.05(13.06).1864 – 04.01.1929) – генерал-майор Генштаба, начальник 1-й Финляндской стр. бригады, младший брат академика В.А. Обручева, автора «Земли Санникова», и племянник «русского Мольтке» Н.Н. Обручева. Стал командиром 22-го корпуса с 31.03.1917 после скоропостижной кончины ген. А.Ф. фон ден Бринкена.

103

Радко́-Дми́триев Радко́ Дми́триевич (24.09(07.10).1859 – 18.10.1918) – ген. – лейтенант болгарской службы. После вступления Болгарии в войну на стороне Германии принял российское подданство. 26.07.1914 (ст. ст.) принят на русскую службу с чином ген. – лейтенанта и назначен командиром 8-го арм. корпуса. С 16.09.1914 ген. от инфантерии. Тогда же возглавил 3-ю армию. 20.05.1915 после тяжелых и крайне неудачных для армии боев с прорвавшимся у Горлице противником снят с должности.

104

Щербачев Дми́трий Григо́рьевич (06(19).02.1857—18.01.1932 н. ст.) – генерал от инфантерии, командир 9-го арм. корпуса (с 27.12.1912), с которым вступил в мировую войну. С 18.04.1915 командующий 11-й армией.

105

Немецкий самолет «Таубе» (от нем. Taube – голубь) образца 1913 года. Вооружения не имел, использовался в основном в качестве разведчика.

106

Пути́лов Алексе́й Ива́нович (24.06(07.07).1866 – 02.06.1940) – русский промышленник и финансист, масон. Внучатый племянник известного предпринимателя и владельца завода в С.-Петербурге – Николая Ивановича Путилова. Член Совета съездов представителей промышленности и торговли. Во время войны – член Особого совещания по снабжению при Военном министерстве. Гласный Петроградской городской думы.

107

Князь Львов Гео́ргий Евге́ньевич (21.10(02.11).1861 – 07.03.1925) – русский общественный и политический деятель, последний председатель Совета министров Российской империи. Возглавлял в Москве Всероссийский земский союз помощи больным и раненым военным с годовым бюджетом в 600 млн руб., за счет чего эта организация занималась оборудованием госпиталей и санитарных поездов, поставками одежды и обуви для армии. Со Всероссийским союзом городов Земский союз объединился в организацию ЗЕМГОР, просуществовавшую до 1917 г. Львов возглавлял объединенный комитет ЗЕМГОРа.

108

Князь Щерба́тов Никола́й Бори́сович (22.01(04.02).1868 – 29.06.1943) – русский государственный деятель, полтавский губернский предводитель дворянства. В 1912 г. избран членом Государственного совета от Полтавского земства. Занимал видное место среди коннозаводчиков России, считаясь знатоком этого дела. С января 1913 г. назначен управляющим Государственным коннозаводством. С 1915 г. управляющий Министерством внутренних дел и шеф Отдельного корпуса жандармов, с 5 июня по 26 сентября 1915 г. – министр внутренних дел России. После отставки с поста министра вновь избран членом Государственного совета от Полтавского земства.

109

Полива́нов Алексе́й Андре́евич (04(17).03.1855 – 25.09.1920) – помощник военного министра (14(27).04.1906—24.04(07.05).1912), генерал от инфантерии (пр. 10(23).04.1911; ст. ст. 25.03(07.04).1912; за отличие). С 14.01.1912 член Государственного совета. Благодаря усилиям военного министра ген-ла В.А. Сухомлинова 24.04(07.05).1912 был отчислен от должности с оставлением членом совета. После отставки В.А. Сухомлинова с 13(26).06.1915 управляющий делами военного министерства. Военный министр и председатель Особого совещания по обороне государства (10(23).09.1915—15(28).03.1916).

110

Северная область (Северная Россия) – в годы Гражданской войны (со 2 августа 1918-го по февраль 1920 года) автономное образование на севере европейской части России, под контролем войск Антанты и Белой армии. Административным центром был Архангельск. Власть принадлежала Временному правительству, где прочные позиции занимали эсеры во главе с Н.В. Чайковским.

111

Та́тлин Влади́мир Евгра́фович (28.12.1885(10.01.1886) – 31.05.1953) – российский и советский живописец, график, дизайнер и художник театра. Один из крупнейших представителей русского авангарда, родоначальник художественного конструктивизма.

112

Мале́вич Казими́р Севери́нович (11(23).02.1879 – 15.05.1935) – российский и советский художник-авангардист польского происхождения, педагог, теоретик искусства, философ. Основоположник супрематизма – одного из наиболее ранних проявлений абстрактного искусства новейшего времени.

113

Пе́взнер Антуа́н (настоящее имя Натан) Абра́мович (1884–1962) – живописец, скульптор. Вместе с братом, Н. Габо, выступил в середине 1910-х гг. как один из родоначальников абстрактного искусства. Жил в Москве. С 1923 года – в Париже. Работал в основном как скульптор. Абстрактная пластика Певзнера – криволинейные поверхности, образованные многочисленными бронзовыми или латунными стержнями различных оттенков.

114

УНОВИ́С (утвердители нового искусства) – объединение учеников Малевича (Витебск-Петроград-Ленинград, 1919–1926), в своей деятельности руководствовавшихся идеями и принципами супрематизма.

Content

Андрей Расторгуев
Атака мертвецов

Глава 1. Война!

Глава 2. На фронт

Глава 3. Из огня да в полымя

Глава 4. Два орла

Глава 5. Мы не в силах ее победить!

Глава 6. Поворот событий

Глава 7. Первое испытание

Глава 8. Снова в наступление

Глава 9. Пустые хлопоты

Глава 10. Визит Государя

Глава 11. Бои на границе

Глава 12. Вперед, на Пруссию!

Глава 13. Aliis inserviendo consumor

Глава 14. Стояние у Мазурских озер

Глава 15. Снарядный голод и не только

Глава 16. Начало разгрома

Глава 17. Ловушка близ Августова

Глава 18. Продайте нам крепость

Глава 19. У каждого свои заботы

Глава 20. Смертельный туман

Глава 21. Лица мертвецов

Глава 22. Новости плохие и очень плохие

Глава 23. Послесловие

Примечания