Дэн Уэллс

Необитаемый город

Джанси Паттерсон посвящается

Когда я уже был готов выбросить эту книгу,

Джанси убедила меня, что ее стоит сохранить.

А потом научила, как это сделать.

Как страшен путь назад. О, пытка пробужденья,

Когда услышит слух, когда прозреет зренье,

Засуетится пульс и мысль очнется в склепе,

Душа обрящет плоть и плоть обрящет цепи.

Эмилия Бронте. Узница. Перевод Т. Гутиной

Пролог

Агент Леонард присел рядом с телом, тщательно подобрав полы куртки, чтобы не испачкаться в крови.

— Имя уже известно?

Агент Чу покачал головой:

— Судя по беджу — Вудс, но в «Химкоме» много уборщиков, и тот тип, что его нашел, такого имени не слышал. Опознание по понятным причинам невозможно. — Он показал на стоящего рядом полицейского. — Чикагская полиция сейчас допрашивает ночного охранника.

Леонард оглядел тело: два пулевых ранения в грудь, повреждение затылочной части головы. Вместо лица сплошное кровавое месиво. Как и во всех остальных случаях.

Он натянул резиновые перчатки и осторожно повернул голову трупа так, чтобы рассмотреть рану.

— Это определенно наш парень, — подтвердил Леонард, убирая руку.

Голова вернулась в прежнее положение.

Пальцем он провел по пропитанной кровью одежде и удивленно склонился, обнаружив дыру в рукаве:

— Это что такое?

Агент Чу заглянул через его плечо, и Леонард развел края порванной ткани. Внутри тоже была кровь.

— У него и на руке рана, — сообщил Леонард. — Вероятно, от того же ножа, что оставил дыру.

Чу поднял брови:

— Классно!

Полицейский за ними откашлялся.

— Что-что?

— Извините, — сказал Чу, — не хочу показаться бесчувственным, просто… Понимаете, до сего времени Хоккеист практически не оставлял следов. Он очень осторожен. Прежде никто не имел возможности сопротивляться. Ранения такого рода — ножевые порезы на руке — свидетельствуют о том, что жертва защищалась. Значит, убитый видел нападавшего. — Он пожал плечами. — Возможно, видел.

— Чертовски много допущений, — проворчал полицейский.

Агент Леонард перешагнул через тело, чтобы осмотреть другую руку:

— Да, и на этой то же самое. Жертва чуть не потеряла палец. — Он взглянул на Чу. — Этот парень явно сопротивлялся.

Чу посмотрел вглубь коридора, пересчитывая повороты.

— За этим углом, вероятно, его поджидала засада — жертва выходит, а тут с пистолетом ждет убийца — и бабах! Две пули в грудь, потом занялся лицом. По крайней мере, мы полагаем, что план у него был именно такой. Подобным образом он действовал во всех остальных случаях. Почему же в этот раз не получилось?

Леонард стянул перчатки.

— Раны оборонительного характера появились первыми, а это означает, что нож он использовал до пистолета. Может, не успел вовремя вытащить?

— Но если убийца сидел в засаде, то пистолет у него уже был наготове, — возразил Чу.

Он прошелся вдоль коридора. Каблуки звонко простучали по бетонному полу.

— Ясно? Шаги хорошо слышны, а здесь не слишком тихо. Поздно вечером, когда не было целой бригады судебных экспертов, шаги звучали очень громко.

— Значит, жертва идет отсюда, — начал рассуждать Леонард, направляясь к Чу, — приближается к углу, и тут Хоккеист наносит удар ножом. Жертва отбивает его рукой и бросается назад… — Он помедлил, глядя на пол. — Правда, тут крови нет — только у тела.

— И стреляли в грудь, — добавил Чу, — не в спину. Нам понадобится целая команда, чтобы сообразить, как проходила схватка, — баллистики, медики, бог знает кто еще.

— Или можно опросить охранников, — предложил полицейский, показывая в коридор. — Похоже, в здании есть камеры наблюдения.

Чу и Леонард посмотрели в том же направлении: на дальней стене висело нечто, напоминающее стеклянный пузырек.

— Быть не может! — изумился Леонард. — Он никогда не засвечивался на камере.

— Думаете, камера действует? — спросил Чу. — Тело нашел другой уборщик, а не охранники, которые следят за мониторами.

— Этот коридор похож на склад. — Полицейский смотрел на широкие, равномерно расположенные двери. — Возможно, камеры и не выведены на монитор — просто пишут на жесткий диск, чтобы была возможность выяснить, кто входил или выходил.

— Прекрасно, — проговорил Леонард. — До этого мы его даже мельком не видели — слишком уж осторожен. Если получим изображение, это будет просто здорово.

Чу кивнул и снова глянул в коридор:

— Ну, тогда хватит об этом мечтать — пойдем поищем записи.

Ночной охранник сидел в главном вестибюле «Химкома» вместе с уборщиками и давал показания местной полиции. Он ничего не знал — или только утверждал, что не знает.

Чу и Леонард вместе с охранником прошли в кабинет службы безопасности, чтобы изучить записи.

— Когда, по-вашему, это произошло? — спросил служащий.

— Около часу, может, в час пятнадцать, — ответил Леонард.

— Давайте посмотрим на быстрой перемотке, — предложил Чу. — А когда покажутся люди, перейдем в нормальный режим.

Мужчина кивнул и загрузил файл. Появился длинный черно-белый коридор. Щелчок по кнопке «быстрая перемотка», и счетчик времени в уголке экрана начал ускоренный отсчет, но ничего не происходило.

Он ускорил перемотку. Вдруг на экране мелькнула тень и тут же взорвалась яркой вспышкой. Агенты и охранник одновременно выругались. Изображение превратилось в густую метель, словно пропал сигнал.

— Перемотайте назад! — приказал Леонард, вперившись в экран.

Охранник нашел первое появление уборщика и нажал «воспроизведение».

— Час тринадцать. Да, ребята, вы в точку попали. — Он ткнул пальцем в счетчик времени.

— Тихо! — бросил Чу.

На экране возникли помехи. Сигнал будто прервался, а затем снова восстановился. Вскоре появился уборщик. Он остановился у двери, проверил замок и направился дальше.

— Да, это Брэндон, — сообщил сотрудник «Химкома».

— Вы его знаете? — уточнил Леонард.

— Не очень. Он не слишком разговорчивый, но именно мне каждую ночь приходится его проверять. Зовут Брэндон Вудс, живет… где-то за городом.

Леонард и Чу переглянулись, потом снова посмотрели на экран.

Брэндон Вудс шел по коридору, но перед поворотом резко остановился и схватился за голову, словно у него вдруг случился приступ невыносимой мигрени. Он явно что-то говорил, но запись велась без звука, а изображение было слишком мало, чтобы расшифровать речь по движению губ. Вудс сжимал голову, кричал и отступал к камере.

— Ваша компания проверяет сотрудников на употребление наркотиков? — спросил агент Леонард.

— Да, примерно раз в год, — пояснил охранник, — но всех в разное время. По случайной выборке. Думаете, Брэндон употреблял наркотики?

— Я пока ничего не думаю, — сказал Леонард. — Просто собираю информацию.

Чем дальше отходил Брэндон Вудс, тем, казалось, слабее становилась боль. В следующее мгновение из-за угла появился новый персонаж: некто в черном, в лыжной маске и с пистолетом. У агента Леонарда перехватило дыхание: вот тот, кого он давно искал. Незнакомец поднял оружие, и уборщик увидел его. Изображение неожиданно несколько раз мигнуло. Пространство между Вудсом и нападающим зарябило. Эта рябь словно отбросила убийцу к дальней стене. Он отлетел и выронил пистолет.

— Что за черт! — прошептал Чу.

Убийца с трудом поднялся и потянулся к пистолету. Увидев бегущего на него Вудса, понял: времени нет. Расставил ноги, приготовился к отражению атаки. За секунду до того, как Вудс набросился, между ними сверкнула вспышка, словно электрической дугой соединив два тела. Световой удар сотряс человека в черном. Он сумел оттолкнуть уборщика и из ножен на поясе выхватил длинный охотничий нож.

Уборщик остался на ногах. Он принял боевую стойку, а экран в этот момент снова задрожал. По коридору прошла рябь, но не направленная, как в первый раз. Теперь она волной исходила от уборщика и распространялась повсеместно. Почти сразу она ударила по нападавшему. Через мгновение волна достигла камеры наблюдения, изображение взорвалось, и по экрану опять повалил снег помех.

Трое мужчин молча смотрели на дисплей. Наконец агент Чу заговорил:

— Что это было?

— Уборщик, — подумав, сказал охранник, — атаковал серийного убийцу своим разумом. Это… вроде бы совершенно ясно.

Агент Леонард раскрыл перед его носом футляр со значком:

— Я показываю вам значок, чтобы напомнить, насколько серьезен, когда говорю, что все увиденное вами сегодня является государственным секретом. Мы конфискуем файл, камеру и все копии, которые могут существовать. Вы никому не должны ни слова говорить об этом. Вам ясно?

Охранник нервно сглотнул и кивнул. Агент Чу подался вперед, схватил мышку и перемотал видео. Он остановил картинку на убийце с ножом, что притаился в конце коридора, впился в него взглядом.

А человек на экране не сводил глаз с агента.

Глава 1

«Кто ты?»

Я на больничной койке. Об этом свидетельствуют металлические боковые рельсы кровати и белые халаты на людях. Лампы дневного света создали над головами незнакомцев сияющие нимбы. С трудом вновь открываю глаза, вижу пока еще как в тумане. В вене игла, трубка с внутривенной жидкостью уходит куда-то назад. Меня подташнивает, движения замедленны, свет режет глаза. Как я сюда попал? Где Люси?

— Мистер Шипман, вы очнулись, — обрадовался один из белых халатов. — Хорошо, молодцом. Вы нас напугали.

Он знает мое имя. Я смотрю на него, пытаясь сфокусировать взгляд. Это пожилой человек, возможно за шестьдесят. Рядом с ним двое мужчин и одна женщина — вероятно, тоже врачи. У двери я вижу охранника… Охранника? Или просто санитара? Я не понимаю, что происходит.

В горле сушь, я пытаюсь заговорить:

— Почему я не помню, как попал сюда?

— Меня зовут доктор Мюррей, — представляется он и продолжает: — Вы упали. Не припоминаете падения?

Что я помню? Вроде бы прятался, а потом… погоня? Кто-то меня нашел. Да, абсолютно точно. Потом — как бежал. И город был безлюден, полон нежилых домов, а после — глубокая темная нора, как колодец или ствол шахты.

Я убегал от плохих людей — это мне известно. Меня поймали? А эти врачи? Может быть, они из той же шайки? Останавливаю поток мыслей, пытаюсь сосредоточиться.

— Где Люси?

— Кто?

— Люси. Моя подружка, она была со мной в… А где я был?

— Что вы помните?

— Яму, — говорю медленно, глядя на их лица. — Я свалился в яму.

Доктор Мюррей хмурится: думает, я ошибаюсь. Так ли это? Но яма точно была, и он сам сказал, что я упал, и… Голова раскалывается. И разум тоже. Доктор Мюррей перелистывает документы в тонкой папке, придерживает страницу, чтобы прочесть лежащую под ней.

— Вы выпали или выпрыгнули из окна. Помните это?

Не отвечаю, пытаюсь сообразить. Думай, Майкл, думай!

— Мы беспокоились, что вы покалечились, — сообщает один из врачей, — но у вас все цело.

— Если он потерял память, — говорит женщина, — то, вероятно, ударился головой сильнее, чем мы думали.

Обвожу взглядом комнату, пытаясь в полной мере уяснить, где я: обычная больничная палата со шкафчиками, занавесками, на полках вдоль стен несколько бутылок с бактерицидным мылом. Компьютеров не видно. Хорошо.

— Если бы у него была травма головы, мы бы это увидели, — продолжает другой врач. — Ушибы в основном на руках и ногах — приземлился он, как на парашюте.

— Мистер Шипман… — произносит доктор Мюррей, перехватывая мой взгляд и улыбаясь. — Майкл, вы можете нам сказать, где находились последние две недели?

Хмурюсь, мои подозрения усиливаются. Я пытался исчезнуть, и вроде бы мне это удалось. Но теперь я здесь, под внимательными взглядами медперсонала, среди всего этого оборудования. Незаметно шевелю ногами под одеялом. Непохоже, что меня связали. Вероятно, это просто врачи. Возможно, они не включены в План. Простые медицинские работники, которые хотят поставить пациента на ноги. Они не имеют представления, кто я. Преследователей моих тоже не знают. Есть шанс, что удастся уйти.

Может получиться. Однако, когда между тобой и дверью стоит пять человек, это представляется весьма сомнительным. Нужно дождаться удобного момента.

— Майкл, мы хотим вам помочь. — Доктор снова улыбается. Они всегда слишком много улыбаются. — Вы же понимаете: когда мы увидели досье и поняли, кто вы, у нас возникли вопросы.

Смотрю на него холодно. Значит, им известно, кто я. По крайней мере, о некоторых фактах они имеют представление. Напряжение возрастает, но заставляю себя успокоиться. Если они знают, кто я, из этого еще не следует, что План раскрыт.

— Нет, — твердо говорю я. — Не понимаю.

Люди, от которых я убегал, следили за мной долгие годы. Если бы они отдали врачам мое досье, те знали бы все. Снова шевелю ногами, принимаю положение, из которого легче броситься на доктора, если понадобится.

— И что в досье?

Он поднимает старую картонную папку с загнутым зеленым стикером вместо закладки.

— То, что обычно пишут, — сообщает врач. — История болезни, особенности стационарного лечения, психологическая характеристика…

— Постойте, — прерываю я. — И это все? Только история болезни?

Доктор Мюррей кивает:

— А что еще у нас может быть?

— Ничего. — Значит, настоящего досье у них нет — лишь та липа, что есть у администрации. Неплохо, вот только теперь могут возникнуть другие проблемы. — Все это ерунда.

Доктор кидает взгляд на стоящего рядом человека.

— Мы врачи, Майкл, для нас это не ерунда.

— История болезни — липа, — говорю я. Теперь я понимаю, что могу доверять врачам, но как объяснить, что происходит? — Досье администрации штата было создано… — Оно было создано безликими. Теми, кто преследовал меня. Но я достаточно умен, чтобы не сообщать врачам правду, — все равно не поверят.

— Досье составили просто так, ради шутки. Оно ничего не значит.

Доктор Мюррей снова кивает:

— Понятно. — Он пролистывает досье дальше. — Бессрочное лечение по диагнозам «депрессия» и «тревожный невроз». — Переворачивает страницу. — Две недели в психиатрической больнице города Пауэлла четырнадцать месяцев назад. — Перелистывает еще страницу. — Многократный курс клоназепама на средства социальной службы штата. — Он поднимает взгляд. — Вы утверждаете, что это какая-то шутка?

Как мне все объяснить и не показаться сумасшедшим? Закрываю глаза. Подступает паника, и начинается нервная дрожь. Сжимаю кулаки и набираю в легкие воздуха. Все в порядке. Они не работают на План. Меня даже не связали. Если сумею усыпить их подозрительность, то, вероятно, выберусь отсюда. В очередной раз осматриваюсь — никаких компьютеров, телевизор выключен. Возможно, со мной все в порядке.

— Это просто… местные врачи, — выдыхаю я. — Вам нужно поговорить с моим лечащим врачом, семейным. Его зовут доктор Амброуз Ванек. Он все прояснит.

— Мы немедленно с ним свяжемся, — успокаивает Мюррей. Он кивает коллеге, тот делает заметку у себя в блокноте и выходит из палаты. — К сожалению, никаких сведений о вашем докторе нет, иначе бы с ним уже связались. Мы позвонили по единственному найденному в документах номеру — это некто Л. Бриггс, но абонент недоступен. Это и есть ваш друг Люси?

— Моя девушка, — уточняю я с выражением человека, пытающегося быть полезным. Добрались ли до нее безликие? Имею ли я вообще право втягивать Люси во все это? — К сожалению, мне ее телефонный номер неизвестен.

Брови доктора Мюррея изумленно приподнимаются.

— Вы не знаете телефона своей девушки?

— Я не пользуюсь телефонами.

— Вот как. — Он кивает и ставит пометку. — С кем-нибудь еще мы можем связаться?

— Нет.

Мюррей чуть встряхивает папку:

— Здесь сказано, что вы живете с отцом.

— Да. Но не надо звонить ему.

— Его сын в больнице. Он наверняка волнуется.

Я еще сильнее сжимаю кулаки, стараюсь дышать ровно:

— Прошу вас.

Доктор Мюррей смотрит на меня некоторое время, потом кивает:

— Как угодно. — Он изучает очередной документ. — Здесь сказано, что клоназепам вам выписывал доктор Литтл еще в лечебнице Пауэлла. Майкл, вы принимали таблетки?

— Разумеется. — Это ложь, но я киваю в подтверждение собственных слов.

Таблетки я получал по рецептам каждые несколько недель, но уже давно перестал их употреблять. Возможно, пилюли и не входят в План моих врагов, но к чему рисковать?

— Отлично! — преувеличенно радуется доктор, но я замечаю, как дрогнули в усмешке его губы.

Мюррей мне не верит. Я пытаюсь вспомнить еще что-нибудь, чтобы его успокоить. Какие еще документы у него в этой папке? Возможно, там говорится о моей работе у Мюллера; эту работу предложил мне штат. Может, удастся убедить Мюррея, что я не стою его волнений.

— Если я не покалечился при падении, то мне, наверное, нужно поскорее заняться делом? — Улыбаюсь, стараясь выглядеть нормальным. — Мистер Мюллер рассчитывает на меня. — Доктор никак не реагирует, потому продолжаю: — Вы же знаете пекарню на Лоуренс-стрит. Там делают лучшие пончики в городе, и я с удовольствием пришлю их вам.

Мне нравилось там трудиться — никаких перфокарт, никаких компьютеров.

— Да, — говорит доктор Мюррей, переходя к другой странице, — именно мистер Мюллер и сообщил о вашем отсутствии. — Он поднимает взгляд. — Если не ошибаюсь, вы не появлялись в пекарне почти две недели, вот он и забеспокоился. Майкл, вы можете сказать, где провели это время?

Значит, и до Мюллера добрались. Нервно оглядываю палату: техники нет. Возможно, здесь все чисто.

— Мне нужно уйти.

— Вы помните, где находились?

Нет. Обшариваю мозг, пытаюсь извлечь хоть какие-то воспоминания. Пустые дома. Темная дыра. Ничего. Мысли словно пробиваются сквозь вязкий сироп, и тошнота не проходит. Может, меня накачали наркотиками? Поворачиваюсь, пытаюсь разглядеть, что за кроватью.

— Майкл, с вами все в порядке?

Поднимаю руку, выгибаю шею, свешиваясь за край койки и почти мгновенно, словно от удара, падаю назад, на кровать. За моим плечом стойка, на которой обычно крепится мешочек с жидкостью для внутривенного вливания, но я вижу черную коробочку всего в нескольких дюймах за моей головой. На ней мерцают и вращаются красные линии, по мере того как жидкость медленно стекает мне в руку.

Врачи моментально пресекают мою попытку спрыгнуть с кровати.

— Майкл, спокойно! Что случилось?

— Я должен идти, — говорю со стоном сквозь зубы.

Грудь мучительно стеснена. Сцарапываю с руки пластырь, вытаскиваю иглу. Врачи не успевают меня остановить. Боль пронзает руку.

— Фрэнк! — зовет доктор Мюррей.

Громила от двери устремляется к кровати, хватает за плечи.

— Нет! — кричу я. — Нет, мне нужно идти!

— Держи его!

— Майкл, что случилось? — снова спрашивает Мюррей, нависая надо мной. — В чем дело?

— Вы не понимаете! Уберите это, пожалуйста. Уберите ее из комнаты!

— Что убрать?

— Стойку, монитор — что там у вас. Уберите их!

— Успокойтесь! Объясните, что вас не устраивает!

— Я вам объясню, уберите их отсюда!

— Доктор Пайн, — говорит Мюррей, кивая на стойку для внутривенных инъекций.

Женщина отпускает мою ногу и катит стойку к двери, на ходу собирая трубки.

Она задвигает все это за дверь. Становится легче, но я все еще чувствую, что наблюдение не прекратилось. Знают ли об этом врачи? Нет, исключено. Не могут знать, иначе их бы здесь не было. Это подразумевает, что они друзья, но только если буду действовать быстро. Я слишком уж психанул из-за этого монитора. Теперь я раскрыл перед безликими карты. Женщина возвращается. У нас мало времени.

— Что здесь есть еще? — спрашиваю я, роняя голову на подушку и позволяя санитару удерживать меня. «Не сопротивляйся. Они должны поверить тебе». — Какие-нибудь мониторы? Компьютеры? Мобильники?

— Майкл, у нас у всех телефоны. Мы врачи…

— Унесите их отсюда.

— Майкл, пожалуйста, успокойтесь…

— Это важно! — Закрываю глаза, пытаюсь понять, который час.

Как давно я в палате? Три минуты после того, как пришел в себя, плюс-минус несколько секунд. Но кто знает, как долго лежал без сознания. Сколько остается до того, как они заявятся сюда?

На игры нет времени, а народу слишком много, чтобы драться. Сейчас нужно выложить правду и надеяться на лучшее. Набираю в легкие побольше воздуху и говорю:

— Я все расскажу, но только когда в комнате будет чисто. Чтобы никаких электронных приборов.

Доктор Мюррей кивает, но как-то самодовольно, словно слышал все это прежде: перед ним еще один псих.

— Майкл, почему вас пугают электронные приборы?

То же самое было и в прошлом году — вследствие таких же самоуверенных допущений я оказался в дурдоме. Если система решает, что ты псих, ничего нельзя с этим поделать. Мотаю головой:

— Сотовые телефоны должны быть убраны.

Мюррей несколько секунд смотрит на меня, переводит взгляд на остальных, пожимает плечами:

— Хорошо, Майкл. Как угодно, если вам так легче. Но вы должны объяснить.

— Поспешите. — Пытаюсь не допускать в голос отчаяния.

Мюррей собирает все сотовые и выносит в коридор, возвращается минуту спустя. Открывает рот, но я опережаю:

— Слушайте внимательно, все слушайте, потому что я не знаю, сколько времени у нас есть. Извините, что втянул вас в это, но меня преследуют очень опасные люди, и мне необходимо как можно скорее убраться отсюда. Они могут выследить меня. Они могут выследить всех нас с помощью электроники: компьютеров, сотовых телефонов, телевизоров, радиоприемников — чего угодно. Знаю, в это трудно поверить. Скажите, окно здесь открыто?

Мюррей снова кивает:

— Спокойнее, Майкл, давайте спокойнее…

— Вы не понимаете. Они будут здесь в любую минуту. Слушайте, если окно не открывается, можно выбраться через коридоры. Только нужно держаться подальше от техники. На служебных лестницах обычно стоят камеры, так что мы не можем рисковать…

— Майкл, вас никто не преследует.

— Очень даже преследует. Это безликие люди. Они могут найти меня по сотовым телефонам, компьютерам, по чему угодно, что посылает и принимает сигналы. Вас они не ищут, так что можете остаться, позвольте только мне уйти…

— Хоккеист, — шепчет женщина.

Поднимаю взгляд: все четыре доктора и санитар отступили.

Пытаюсь понять, что у меня сзади.

— Что еще за Хоккеист?

— Когда вы говорите «безликие», — спрашивает она, — вы этим хотите сказать, что лица… были уничтожены?

— Нет. — Я поворачиваюсь к врачам. Что у них на уме? — Нет, ничего подобного. Они безлики в буквальном смысле — ни глаз, ни носа, ни ртов — ничего, сплошное ничто. — Я провел рукой по лицу, помогая им понять.

Несколько секунд они глазеют на меня, и я проникаюсь надеждой.

— Это не просто тревожный невроз, — произносит один из них, остальные кивают.

— Я не сумасшедший.

— Травма мозга? — задает вопрос кто-то из врачей.

Они уже беседуют так, будто меня здесь нет.

— Не исключено, — говорит другой. — Или психическое заболевание. Может, шизофрения?

Женщина смотрит с опаской:

— На прошлой неделе был такой же случай. Нельзя рисковать.

Меня пробирает дрожь. Становится трудно дышать.

— Прошу вас — о чем это вы?

Доктор Мюррей замолкает, внимательно смотрит на меня, потом шепчет что-то на ухо коллеге, тот быстро покидает палату. Мюррей подходит вплотную:

— Майкл, я должен задать вопрос, а вы должны ответить максимально точно и честно.

Смотрю на дверь. Куда ушел тот врач? За чем или за кем послал его Мюррей?

Доктор сверлит меня взглядом:

— Вы видели когда-нибудь трупы с уничтоженными лицами?

— К чему вы это спрашиваете? Где я мог видеть такое?

— Помните, где были в течение двух последних недель?

— Нет! — срываюсь на крик. — Ничего я не помню! Объясните, что происходит!

Доктор Мюррей бросает взгляд на остальных врачей, потом снова смотрит на меня:

— Вы что-нибудь слышали о Хоккеисте?

Я замираю:

— Вроде что-то знакомое.

— Это серийный убийца.

В животе словно образовалась пустота. Не оттого, что услышал прозвище убийцы, а от выражений на лицах врачей. Они явно боятся.

Боятся меня.

— За последние восемь месяцев, — сообщает доктор Мюррей, — Хоккеист убил почти десять человек в Чикаго и окрестностях. Никто понятия не имеет, кто он такой, но все газеты только о нем и пишут. Вы уверены, что ничего не знаете об этом маньяке?

— Я не смотрю телевизор, — отвечаю, глядя на темный экран: могут ли безликие наблюдать за мной через выключенный телевизор? — Зачем вы спрашиваете? Какое это имеет отношение ко мне? И почему вы так испуганы?

— Если бы вы смотрели новости, то знали бы: когда Хоккеист убивает, он калечит тела. — Доктор хмурится и продолжает: — Уничтожает лицо: кожу, мышцы, кости — всё.

Вот вам пожалуйста. Маньяк разгуливает на свободе, и потому достаточно малейшего намека, чтобы хлынул поток подозрений. Я все тот же человек, но при этом в глазах врачей уже не просто обычный пациент, а психопат и возможный убийца.

— Я не делал ничего плохого.

— Мы и не утверждаем, что вы что-то такое делали.

— Вы считаете меня убийцей, иначе не заговорили бы об этом.

Нужно убираться отсюда. Бежать, пока не стало слишком поздно.

— Мы ничего не думаем, Майкл, никто вас ни в чем не обвиняет…

Вскакиваю, заставая врачей врасплох. Успеваю преодолеть лишь половину расстояния до двери — санитар хватает меня. Следом набрасывается персонал. Дерусь, как загнанный зверь, бешено лягаюсь. Под ногой раздается жуткий хруст, слышу стон одного из врачей. Все кричат, зовут сестер с успокоительным. В этой ситуации я могу только одно — укусить руку, обхватившую меня за грудь.

— Принесите зипрасидон!

— Фрэнк, держи его крепче!

На краткий миг хватка ослабевает, успеваю приподняться. Тут же кто-то хватает за руку, почти выворачивает ее из сустава. Вою от боли. Ноги резко слабеют. В отчаянии я жалобно хнычу.

В комнате появляются новые люди. Меня подхватывают и укладывают в кровать. Потом чувствую укол — в вену закачивают успокоительное. Времени не остается.

— Пожалуйста, — молю я, — вы должны увезти меня отсюда! Я не тот, за кого вы меня принимаете, а они будут здесь в любую минуту.

Врачи начинают кружиться перед глазами. Пытаюсь сфокусировать на них взгляд, даже щурюсь, но они исчезают вообще.

— Найдите доктора Ванека, — доносится голос.

Кажется, это Мюррей.

Чувствую что-то у себя на руках и пытаюсь их поднять и осмотреть, но не могу пошевелиться. Голова весит тонну, десять тонн, но я заставляю себя сделать усилие и поднимаю ее, поднимаю достаточно, чтобы увидеть тело.

— Он отключается слишком быстро. Сколько вы ему вкололи?

— Стандартную дозу. Так быстро она не должна действовать.

— Он почти не двигается.

Голова пуста, как воздушный шарик. Тело соскальзывает в туннель, вытягивается, словно пластилиновое. Мне необходимо увидеть кое-что: кто-то стоит в задней части комнаты. Снова щурюсь. С трудом выбираюсь из туннеля, борюсь ради одного взгляда и… Вот оно.

Человек без лица.

Они нашли меня.

Глава 2

Просыпаюсь с криком, неожиданно, будто и не спал. Кажется, что человек без лица все еще здесь, приближается ко мне. Нет, его я не вижу, комната пуста.

— Опа, — раздается женский голос, заставляя меня снова закричать. — Как дела?

— Кто там?

Ориентируюсь плохо, подаюсь вперед в поисках говорящего. Прочные кожаные ремни сковывают руки и заставляют упасть.

— Спокойно, — снова доносится ее голос. Уж не Люси ли это? — Ну-ну, тихо. Вам что, кошмар приснился? — Она делает шаг и оказывается в поле зрения.

Это не Люси. Незнакомка молода, приблизительно того же возраста, вот и все сходство. Такой жакет Люси ни за что бы не надела.

— Меня зовут Келли Фишер, я репортер из «Сан». Не хотела вас напугать.

— Что вам нужно?

Медленно сосредоточиваюсь. Мозг словно бы только сейчас начинает просыпаться.

Осторожно проверяю ремни: ноги связаны так же плотно, как и руки, — свобода движения всего лишь несколько дюймов. Темный глаз выключенного телевизора угрожающе нависает над кроватью.

— Я пишу статью о Хоккеисте, — говорит женщина. — Мне стало известно, что вы, возможно, что-то о нем знаете. Вот и я подумала: может, ответите на мои вопросы.

Откуда ей известно, кто я? Откуда ей вообще что-то обо мне известно? Разглядываю журналистку в поисках подсказки. Для начала у нее есть лицо. И большая сумка. Неужели она из них? Или работает на безликих?

Прищуриваюсь:

— Как вы меня нашли?

— Одна из медсестер — моя подруга. Если подворачивается серьезная тема, она всегда сообщает.

— Это я — серьезная тема?

— Вы находитесь под следствием в связи с убийствами Хоккеиста, — выдает Фишер.

— Отлично! — Я всплескиваю руками. Вернее, пытаюсь это сделать, но ремни не позволяют. Закрываю глаза и тихонько рычу. — Мне нужно выбраться отсюда.

— Вы не подозреваемый, — успокаивает она. — По крайней мере, пока. Будь вы подозреваемым, то я бы нарушила закон, придя сюда. На самом деле… — Фишер бросает испуганный взгляд на дверь.

— Вы не должны быть здесь! — осеняет меня: неуверенность журналистки слишком очевидна.

— Я могу вам помочь, — торопливо произносит репортерша. — Дайте мне две минуты, и я попытаюсь освободить вас из клиники Пауэлла. У меня не очень много возможностей, но…

— Из Пауэлла? — Глаза невольно широко раскрываются. — Меня опять отправляют в Пауэлл?

— Вы не знали? — Фишер снова кидает взгляд на дверь. — Кто-то идет. Ничего не говорите, умоляю!

Женщина забегает в ванную, но даже не успевает закрыться, как входит санитар. Громила по имени Фрэнк.

— Кажется, я слышал крик, — говорит он. Смотрит на стену за мной. — Хорошо поспал? — Рука у него забинтована, чего прежде не было. Фрэнк перехватывает мой взгляд и вскидывает брови. Из голоса исчезает дружелюбие. — Хочешь повторить? Смотри, укусишь еще раз — пожалеешь.

— Я вас укусил? — Подробности схватки окутаны туманом, но помню, что лягнул кого-то. — Во время… когда все набросились на меня?

— Когда ты пытался бежать, — уточняет санитар. — Ты укусил меня и сломал нос доктору Сардинье.

— Я не хотел.

— Вы, ребята, никогда этого не хотите.

— Мы, ребята, — это кто?

— Душевнобольные, разумеется, — изрекает Фрэнк. — То есть психи, но от меня требуют, чтобы я в лицо психам говорил «душевнобольные». Так вам якобы лучше.

— Не действует.

— Знаю. — Он наклоняется и опирается локтями на боковину кровати. — Слушай, через несколько часов тебя увезут, и я не хочу, чтобы за это время тут что-нибудь случилось. Давай заключим перемирие.

— Я не псих.

— Ты прекращаешь орать, — он не слушает, — и все остальное, чем ты занимался. А я оставлю тебя в покое.

— Вы не вправе допустить, чтобы меня забрали отсюда.

— Я не допускаю, а помогаю. Делаю все возможное, чтобы это ускорить.

— Но я не сумасшедший! — невольно перехожу на крик. — У меня случаются депрессии и тревожные состояния, но за это не запирают в психушку.

— Тебя уже повысили до шизофреника, — сообщает Фрэнк. — Скажи спасибо злобноликим монстрам из своих видений. Или как ты их называешь, не помню. Через два часа это уже будет не моя проблема.

Потрясенный, падаю на подушку. То, что мне доводилось слышать про шизофрению, совсем не радует: этот диагноз равносилен смертному приговору.

Бросаю взгляд на дверь ванной. Если Фрэнк не желает помочь, то, может, репортерша окажется полезна.

— Все будет тихо. Я не беспокою вас, вы не трогаете меня.

Он останавливается:

— Ваш брат обычно так просто не сдается. Что ты задумал?

— Злобноликие монстры перережут эти ремни и унесут меня в своем волшебном летающем автомобиле. — Свое обещание я сопровождаю уверенным кивком.

Фрэнк смотрит несколько мгновений, потом, покачав головой, поворачивается к двери:

— Не знаю, зачем я вообще с такими, как ты, разговариваю. — Он останавливается у порога и в последний раз оглядывается на меня. — Никакого шума, никаких выходок, и через два часа мы расстанемся и больше никогда друг друга не увидим.

Киваю. Санитар закрывает дверь и уходит.

Женщина выглядывает из ванной:

— Похоже, он настоящий подонок.

— Вы сказали, что поможете мне. — Я киваю на ремни. — Справитесь с ними?

— Не так быстро! — восклицает она, входя в комнату. — Не стоит сразу заплывать за буйки.

— Вы не понимаете, — пытаюсь объяснить я. — Этой больницей, как и клиникой в Пауэлле, руководят… — И мы возвращаемся к старой проблеме: если я говорю кому-то правду, ее принимают за чистой воды бред. Это самая хитрая часть Плана безликих — они так хорошо прячутся от мира, что никто и поверить не может в их существование. — Мне нужно убраться отсюда.

— Позвольте сначала задать несколько вопросов, а потом я посмотрю, что можно сделать с ремнями. Договорились?

— Обещаете?

— Не могу обещать, что выведу вас отсюда, но обещаю попробовать. Вы просите меня нарушить закон. Сначала для этого нужно заслужить мое доверие.

Смотрю на дверь в коридор, потом на телевизор.

— Договорились. Только давайте быстрее.

— Отлично. — Она улыбается, открывает сумочку и вытаскивает маленький черный аппарат.

Я, насколько это в моих силах, подаюсь назад и трясу головой:

— Уберите.

— Это мой цифровой диктофон, — объясняет репортерша. — Для записи интервью.

— Нет! — произношу еще тверже, максимально вдавливаясь в подушки. — Унесите его в коридор или ванную. Здесь он не может находиться.

Она смотрит на диктофон, потом на меня, пожимает плечами и идет в ванную.

— Я его оставлю в раковине. Устроит?

— Да. — Набираю полные легкие воздуха, чтобы успокоиться. Это всего лишь диктофон — он вообще не посылает никаких сигналов. — Если у вас есть сотовый, и его оставьте там.

— Хорошо, — соглашается она и возвращается с авторучкой и блокнотом. — Давайте начнем. Здешние врачи подозревают, что вы свидетель преступления, которое связывают с Хоккеистом. Можете описать, что именно вы видели?

— Ровным счетом ничего.

Фишер хмурится:

— Но они утверждают, будто вы говорили об этом.

— Речь шла… кое о чем ином, — возражаю я. Нельзя рассказывать о безликих. Нужно, чтобы она мне поверила, а не сочла психом. — Возможно, я и видел что-то, но места преступления не помню. И никаких тел или чего-то в этом роде.

— Хорошо, — произносит она медленно, постукивая ручкой по блокноту. — Если не помните места преступления, то, может, что-то другое? Врачи уверены: вы что-то видели. Иначе не было бы звонка в полицию.

— Они звонили в полицию?

— Отправили туда сообщение. Мой источник отследил этот звонок — так я обо всем и узнала. Давайте попытаемся сообразить, что здесь к чему. Насколько я понимаю, вы потеряли память?

— Исчезли последние две недели, — говорю, кивая. — Я вроде как упал с высоты.

— Вас столкнули?

— Не помню.

— И где вы были?

— Не помню.

— Вы не очень-то расположены к откровенности.

— Помню нечто вроде… необитаемого города. Улицы, дома́, и никого нет. Это как скелет, с которого содрали мясо.

Она записывает скорописью.

— Впечатляет. Но это только начало. Вы помните, кто был с вами?

— По-моему, со мной никого не было. Разве что Люси. Определенно Люси, потому что не могу представить, как выхожу куда-то без нее. — Внимательно смотрю на Фишер. — Мы собирались убежать, добраться до какого-нибудь городка, может, даже спрятаться на ферме. Но врачи не нашли Люси, и я не знаю, где она. — В голову впервые приходит мысль, что с ней могла случиться беда, и желудок завязывается в узел. — Вы должны ее найти. Люси Бриггс.

— Ваша подружка?

Киваю.

— Не знаю номера ее телефона, но она работает в греческом ресторане на Гранд-авеню. Боюсь, как бы с ней чего не случилось.

— Я ее найду. Кто еще?

— Больше на ум никто не приходит.

— Вы в последнее время имели контакты с кем-нибудь из адептов секты «Дети Земли»?

Сердце останавливается, мир замирает. Настороженно вглядываюсь в нее:

— А что вам известно?

Журналистка смотрит на меня широко раскрытыми глазами:

— Что-то не так?

— Почему вы спрашиваете про «Детей Земли»?

Она делает пометку в блокноте.

— А что, нельзя?

— Что вы обо мне знаете? Что тут вообще происходит?

— Я… — Келли явно в смятении. Она подыскивает нужные слова и напряженно хмурится. — Ничего я не знаю. А вы что, член этой организации?

— «Дети Земли» — культ, практикующий убийства, — объясняю я. — Они похитили мою мать, когда она была беременна, а после моего рождения убили. Ни за что не стал бы с ними сотрудничать. Скорее, уничтожил бы всех.

Фишер бледнеет:

— Вы этого не говорили.

— Какое отношение «Дети Земли» имеют к маньяку-убийце?

Она вздыхает:

— Почти все жертвы оказались адептами культа.

У меня вырывается ругательство.

— Кто-то убивает «Детей Земли» и уродует их лица, — добавляет она. — Кто-то, ненавидящий их так же, как вы.

— Значит, подозревают меня, — констатирую я, внимательно глядя на нее. — А вы говорили, что это не так.

— Очевидно, я ошибалась. — Она щелкает ручкой и роняет ее в сумочку, закрывает блокнот и отправляет его туда же. — У меня могут быть крупные неприятности из-за того, что я тут.

— Вы не можете уйти, — быстро говорю я. — Не можете оставить меня с ними.

— Майкл, послушайте… — Фишер встает, бросает взгляд на дверь, потом подходит ко мне и тихо произносит: — Я обещала, что помогу вам выбраться отсюда, и я сдержу слово… Если вы действительно невиновны, как утверждаете, я сделаю все, чтобы вызволить вас. Но пока будьте осторожны, ясно? И никому не говорите, что я приходила. Постараюсь посетить вас в Пауэлле, как только мне позволят, но, пожалуйста, сохраните этот визит в тайне. Договорились?

— Обещаете прийти?

— Сделаю все, что в моих силах, но, если расскажете кому-нибудь о нашей встрече, не останется никаких шансов.

— Я никому не скажу.

— Спасибо. — Она подходит к двери, прислушивается, распахивает ее и выскальзывает из палаты.

Лежу в абсолютной тишине и вглядываюсь в черный экран телевизора. Он вглядывается в меня. Из коридора доносится голос, громкий и знакомый. Я в тревоге смотрю на дверь.

Появляется моя последняя надежда — доктор Ванек.

Глава 3

Доктор Ванек распахивает дверь и почти целиком заполняет проем мощной фигурой. На краткий миг вспыхивает надежда на освобождение, но он, похоже, чувствует мой оптимизм, хмурится и качает головой:

— Мне сказали, вы тут учинили бог знает что. — Ванек слегка кряхтит, опускаясь на ближайший стул. Темные волосы обрамляют его лицо, смыкаясь с бородой, и оправа очков на фоне буйной растительности кажется тонкой и ломкой. — Жаль, что вы не приходили ко мне последние полгода. Одно дело, когда тебе звонят и сообщают, что твой давно пропавший пациент наконец-то объявился, и совсем другое, когда говорят, что тот же пациент умудрился травмировать двух работников больницы, один из которых, кстати, глава психиатрического отделения. Позвольте заверить, вчерашним своим поведением новых друзей вы тут не обрели.

— Вы сегодня не в настроении, — замечаю я.

Доктор Ванек всегда раздражен в гораздо большей степени, чем все другие психиатры, с которыми я имел дело. Некоторые из них были просто замечательные; еще в школе я даже влюбился в нашего школьного психолога — молодую, хорошенькую Бет. Она первая и диагностировала у меня депрессии. Любила свою работу, любила помогать людям. Ванек же — полная противоположность Бет. Иногда я думаю, он и врачом-то стал только для того, чтобы всем демонстрировать высокий уровень интеллекта.

— Майкл, я ведь вас предупреждал. — Ванек трет лоб похожими на сардельки пальцами. — Разве не говорил, когда вы начали пропускать сеансы: отказ от терапии или приема лекарств может привести к усугублению симптомов?

— У вас есть мобильник?

Он вздыхает:

— Знаете же, что, встречаясь с вами, я никогда не беру мобильник. И насколько понимаю, ваше непримиримое отношение к электронике приобрело новые и весьма любопытные измерения. Расскажите мне об этих безликих.

— Врачи думают, что я их убил. Они считают, что я и есть этот… Хоккеист.

Ванек поднимает брови:

— С чего вы взяли?

Открываю рот, но ничего не говорю. Обещал ведь репортерше, что буду молчать. Пожимаю плечами:

— Это… так очевидно.

— Что ж, — соглашается Ванек, — это избавляет меня от необходимости смягчать то, что я собираюсь вам сообщить. Если мы хотим решить эту проблему, то, полагаю, вы должны мне сказать, где провели последние две недели. Несколько дней назад убийца прикончил охранника в промышленном районе. Было бы неплохо, если бы вы смогли доказать, что находились в другом месте.

— Прятался. — О врачебном такте Ванека говорить, судя по всему, не приходится, но вот умом он не обделен и вполне способен разглядеть правду. — Вы должны увезти меня отсюда. Мы можем поговорить обо всем в вашем кабинете или где сочтете нужным. Только не здесь.

— Я приехал не для того, чтобы вас увезти, — говорит он, пристально глядя на меня, — а для того, чтобы координировать ваш перевод в психиатрическую лечебницу города Пауэлла. Доктор Сардинья рекомендует повышенные меры безопасности, интенсивную терапию и нейролептики.

— Нейро…

— Лекарственные средства против психозов, — поясняет Ванек. — Майкл, вы теперь не просто буйный пациент, а буйный шизофреник. Не слишком хорошая комбинация в глазах представителей медицинской и правоохранительной систем.

— Я не сумасшедший.

— Мы предпочитаем термин «душевнобольной».

— Раздвоения личности у меня нет.

Ванек смеется — хриплый звук, похожий на лай.

— Черт бы драл того, кто запустил это ошибочное представление. Шизофрения не имеет ничего общего с раздвоением личности. Этот диагноз означает, что мозг реагирует на возбудители, которых не существует. У вас слуховые и зрительные галлюцинации вроде безликих, вы верите во всякие немыслимые вещи, как этот идиотский план преследования, — ничего подобного не существует.

Пытаюсь сесть, но ремни позволяют лишь слегка приподняться.

— Я не сумасшедший, — произношу скороговоркой. — И не параноик.

— Майкл, — говорит он, глядя на меня поверх очков, — вы были параноиком всю жизнь. Это вполне оправданная реакция для человека, похищенного еще до рождения, но «оправданная» и «здоровая» — понятия очень разные.

— Это не имеет никакого отношения к моей матери! — Затронутая врачом тема вызывает во мне прилив злости. — Послушайте, вы должны мне верить. Безликие — это реальность. Здесь вчера был один из них. Я его видел.

— Разумеется, — соглашается Ванек, — об этом я и говорю: вы видите вымышленные вещи, но мозг воспринимает их как реальность. Это называется галлюцинацией.

— Он был настоящий, — настаиваю я. Как сделать, чтобы Ванек мне поверил? — Такой же настоящий, как эта стена, этот стул. Он был такой же настоящий, как вы или я.

— Реальность… — Ванек хмурится. Он подается вперед, обводит рукой палату. — А вы думайте об этом так: человеческий мозг не имеет прямой связи с реальностью — ни ваш, ни мой и ничей другой. Мы воспринимаем окружающее через органы чувств — глаза, уши и прочее. Потом информация поступает в мозг. Тот, в свою очередь, получает ее и трансформирует, чтобы создать картину, максимально приближенную к реальности. Для большинства из нас это работает, но шизофрения разрушает систему — сигнал от органов восприятия на пути в мозг искажается. Когда мозг формирует картину реальности, в ней появляется много ложной информации. Некоторые люди слышат голоса, другие видят лица, или цвета, или что-то иное. Проще говоря, реальность, как ее воспринимаете вы, отличается от объективной реальности.

— Это смешно. Ничего такого мой мозг не делает.

— Любой мозг так работает. Что, по-вашему, представляет собой сон? Ложная реальность, создаваемая мозгом из тех возбудителей, что он запомнил, а где необходимо заполнить пробелы, он прибегает к экстраполяции. Разница, конечно, состоит в том, что сон обычно вещь здоровая, а галлюцинация — нет.

Качаю головой. Мало того что я в ловушке, мне еще и не верят, подвергают исследованиям и бог его знает что еще делают. Шансы на побег становятся призрачнее с каждым словом Ванека.

— То есть… — Аргументы закончились. — Это глупо, несправедливо и… противозаконно! — Приподнимаю связанные руки. — Нельзя объявить меня сумасшедшим только потому, что я вижу вещи, которых не видите вы. А как быть… как быть с Богом? Разве можно запереть человека в психушку за то, что он верит в Бога? Вы его никогда не видели, потому он тоже галлюцинация?

— Вот в такие минуты я жалею об отсутствии помощника, который умел бы объяснять вещи доходчиво, — вздыхает Ванек. — У меня на это не хватает терпения.

— Конечно не хватает. Иначе вы бы не перепрыгнули с «Майкл говорит странные вещи» на «Майкл — психопат, страдающий галлюцинациями».

— Это не мой диагноз. — Он закрывает глаза и снова трет лоб. — Доктора Сардиньи.

— Врача, которого я ударил? Вроде я ему нос сломал. Неудивительно, что он хочет упечь меня в психушку.

— Спасибо, что вернулись к тому, с чего я начал этот разговор десять минут назад.

— И его диагноз не кажется вам подозрительным?

— Майкл, послушайте, дело не в том, что вы говорите странные вещи. Галлюцинации и иллюзии — это самые очевидные симптомы шизофрении, но не самые главные. Главное — то, что составляет самую суть болезни, — депрессии. Вы страдаете ими уже много лет, и «неупорядоченный образ жизни» — это иной способ сказать… описать то, как вы жили последние полгода: опустились, бродите бог знает где, делаете странные вещи, например носите в карманах ручки от кранов…

— Ничего подобного я не делал.

Он показывает мне металлический рычажок — штуковину от раковины. Тут же опознаю ее, хотя и понятия не имею, откуда она взялась.

— Ее нашли в вашем кармане, но, как я полагаю, ничего такого уж страшного в этом нет. Пройдем по всему списку? — Он начинает загибать пальцы. — Вы перестали приходить на сеансы, бросили работу, а когда вас нашли — жили под виадуком. И еще не брились месяцами, не мылись неделями и, по сообщению полиции, несколько дней мочились в штаны.

— Меня преследовали, — говорю я, скрежеща зубами. — Мы пытались выбраться из города, и иногда… иногда, если ты прячешься от плохих ребят, приходится идти на жертвы. Что еще мог я сделать?

— Откуда такая уверенность, что вы прятались? Вы вообще помните, где были? Или почему именно там?

Молча смотрю на него, отчаянно пытаясь вспомнить хоть что-нибудь о двух последних неделях, но всплывают только какие-то обрывки — бессмысленные, словно в калейдоскопе, картинки, звуки, запахи, которые никак не удается соединить. Будто смотришь на мир через очки, разбитые и заляпанные грязью.

Он вздыхает:

— У вас не было ни денег, ни документов. Единственное, что у вас нашли, так это ручку от крана.

— Вспомнил! — кричу я вдруг, потрясенный собственной бурной реакцией. Во мне закипает возбуждение — пришло первое воспоминание о потерянных неделях. — Из памяти стерлось почти все, но про эту ручку помню! Я защищался.

— Вам повезло, что вы не ударили ею полицейского, — это грозило бы куда большими неприятностями.

— Все не так, — объясняю я. — Мне нужно было выключить горячую воду. Безликие выследили меня, но добраться, как обычно, через подслушивающую аппаратуру не смогли. Потому наполнили нагреватель цианидом. Я снял ручку, чтобы нельзя было включить горячую воду.

Ванек смотрит на меня, его короткие пальцы сцеплены на округлой груди.

— Вы сняли ручки с кранов в доме отца? Неудивительно, что после этого отправились жить на улицу.

— Я… — Замолкаю. Ванек прав: отец никогда не допустил бы такого. Терпением и пониманием он не отличался. — Я там не жил. Меня выгнали?

— Когда вы ушли из отцовского дома?

— Недели две назад. Помню, еще пытался вынести телевизор, чтобы обезопасить дом. Думаю, отец пришел в ярость.

— Это на него похоже. И на вас. — Ванек снимает очки и трет глаза. — Можно было вовремя принять необходимые меры, если бы вашего отца собственный сын волновал хотя бы вполовину так, как его волнует телевизор.

— Я ушел из дома. — Слова Ванека меня почти не трогают. — Не ушел бы из-под электронного наблюдения, у них не было бы причин травить меня. Но они пытались меня отравить. Значит, уйти мне все-таки удалось, отыскать место, где нет никаких проводов. — Я смеюсь. — Это должно было их напугать.

Наконец-то удалось что-то вспомнить о последних днях. Безликие шли по пятам, но мне почти удалось оторваться. И только случайная встреча с полицией вернула меня под их радар. Это значит, что если я снова сбегу и при этом не столкнусь с полицией, то это будет уже навсегда.

Вот только нельзя уйти без Люси. А ее удерживают в заложниках, чтобы не дать мне бежать. Где она?

— Майкл, послушайте, что вы несете, — говорит Ванек, подаваясь вперед. — Отсутствие логики — самый очевидный показатель галлюцинации. Давайте-ка разберемся. Сначала безликие находят вас. Потом, когда теряют ваш след, вдруг решают убить самым невероятным, самым труднореализуемым способом. Откуда им было знать, какой нагреватель наполнить цианидом, если они не знали, где вы находитесь? А если все же знали, то почему бы им не начинить ваше жилье бо́льшим количеством подслушивающих устройств и не продолжить наблюдение? И самый главный вопрос: если они хотели, чтобы вы были мертвы, то почему просто не убили? Зачем понадобился этот хитроумный план?

— Понятия не имею. Если бы я знал План в подробностях, то неужели оказался бы здесь, в больнице, связанный? — Снова натягиваю ремни для большей убедительности. — Я столько месяцев бегал от этих людей. Что нужно сделать, чтобы вы мне поверили?

— Зачем им наблюдать за вами — бездомным, безработным? По сути, за никем?

— У меня есть работа, — возражаю я. — И дом есть, и девушка, и все остальное. У меня есть целая жизнь, а они пытаются ее отнять.

— Вы не сделали ничего важного, — говорит Ванек. — Вы не знаете ничего важного. Вы ничто.

— У меня есть кое-что нужное им.

— Ничего у вас нет.

— Ошибаетесь. Похоже, мне удалось найти кое-что. Как раз в то время, когда исчез, — какую-то вещь, место или человека. Нечто такое, что они хотели сохранить в тайне. А я нашел. Но теперь…

Ванек в очередной раз подается вперед:

— И где оно?

— Слушайте, я не знаю, почему лишился памяти, и не имею представления, что именно у меня есть. Однако уверен, что оно им нужно, а это означает, что им позарез нужен я.

Ванек улыбается:

— Вот еще яркий показатель галлюцинации — нарциссизм. — Пытаюсь ответить, но он останавливает меня движением руки. — Один из неотъемлемых симптомов параноидальной шизофрении — убежденность в собственной значимости, в том, что всем этим громадным, чрезвычайно хитроумным суперорганизациям больше нечего делать, как смотреть ваш телевизор и травить вас через водонагреватель.

— Доктор Ванек, вы должны мне верить. Я ключ ко всему Плану. Или нашел этот ключ. Безликие боятся, думают, будто я могу их остановить. Но мне нет до них никакого дела! Я просто хочу убежать. — Замолкаю на мгновение. — Мы с Люси собирались уехать на ферму.

— Это отражение того факта, что ваша реальность существует исключительно у вас в голове. — Ванек словно не слышит моих аргументов. — У безликих людей нет никакого объекта для слежки получше вас, потому что для них и не существует никого другого. Вы и центр, и периферия всего этого вымышленного мира.

— Перестаньте так говорить! — Лицо горит, в душе закипает ярость. Делаю глубокий вдох и замечаю, что кулаки снова сжаты. — Не хотите помочь, тогда убирайтесь с глаз долой.

Если Ванек не верит мне, а с Люси случилось что-то ужасное, то кто же тогда остался?

Ванек долго и молча ощупывает меня внимательным взглядом. Наконец кивает.

— Вы правы, — говорит он. — Я не могу убедить вас, что ваша реальность ложная, как не мог бы убедить и никого другого. Вот почему эта болезнь лечится с таким трудом.

— Тогда отпустите меня.

— Майкл, я уже говорил, что не вправе решать. Вас перевезут в Пауэлл, сделают серию тестов. Не волнуйтесь — не физических. Если подтвердят диагноз доктора Сардиньи, то назначат курс нейролептических средств.

— Я не хочу никаких лекарств.

— Тогда перестаньте быть шизофреником. Есть только эти два варианта.

— Можно было бы обойтись и терапией.

— Терапию вы получите, — сообщает он. — Но лишь после того, как лекарства снимут острую фазу. Психотерапия воздействует на нездоровые мыслительные процессы, но, к несчастью для вас, ваши мыслительные процессы функционируют нормально. Только вот реагируют они на ложные посылы.

— Значит, я нормальный и ненормальный одновременно?

— Добро пожаловать в шизофрению, — смеется Ванек. — Способность вашего мозга общаться с самим собой — а он именно так и функционирует — определяется такими веществами, как дофамин и серотонин. Никакая психотерапия не способна повлиять на то, как эти вещества взаимодействуют с вашим мозгом. Это можно сделать только медикаментозно. Когда врачи подберут нужное средство и дозу, искажения в вашем мыслительном процессе исчезнут, а с ними пропадут галлюцинации и иллюзии. После можно начинать какую-нибудь социальную терапию, прививать вам навыки самостоятельности и снова учить жизни в реальном мире.

— Значит, меня будут пичкать лекарствами, пока я не перестану говорить о том, что вижу?

— Если хотите, можете смотреть на это таким образом, — вздыхает Ванек, воздевая руки. — На самом деле, что вы об этом думаете, не имеет значения. Ваш мозг болен.

— А вы — худший из всех когда-либо существовавших психотерапевтов.

Ванек хмурится.

— Я не ваша мамочка, — говорит он.

— У меня нет мамочки.

— Это трагическая история, но она в данном случае ни при чем. Майкл, вам двадцать лет, и я здесь не для того, чтобы нянькаться с вами. Мне нужно поулыбаться сотрудникам больницы, подписать кое-какие бумаги и проследить за вашей отправкой в Пауэлл.

— Вы поедете со мной?

— Но не для того, чтобы остаться. Там есть свои врачи.

— Я что, уже не ваш пациент? Вы же мой персональный психотерапевт!

— Тот самый психотерапевт, которого вы игнорировали на протяжении шести месяцев. Я предпринял попытку, но неудачную. Если хотите пойти на поправку, то нужно прислушиваться к доктору Литтлу больше, чем вы прислушивались ко мне. — Он встает. — Скажу им, что вы готовы.

Ванек направляется к двери.

Возникает чувство, будто я лишаюсь чего-то очень важного — свободы или даже жизни. Нельзя допустить, чтобы меня заперли в психушке. Нужно что-то придумать.

— Постойте! — кричу я. Он останавливается и поворачивается ко мне. — Скажите им… Скажите, что я еще не готов! Скажите, тут что-то не так. — Судорожно пытаюсь придумать что-нибудь. — Потеря памяти! Вот что им скажите. У меня нарушена память, и, по вашему мнению, я должен остаться в обычной больнице, пока не выяснится, что со мной случилось.

— Две минуты назад вы умоляли забрать вас отсюда, а теперь хотите остаться?

— Здесь лучше, чем в психушке.

— Я вам ничем не в силах помочь.

— Потерю памяти можно объяснить шизофренией?

— Нет…

— Тогда скажите, что я должен остаться, пока они не выяснят причину. Может, я при падении повредил мозг.

— Вам сто раз делали томографию, никаких повреждений не обнаружено.

Сердце подпрыгнуло, в глазах помутилось.

— Мне делали томографию? — Голос звучит громче, чем хотелось бы; это почти крик.

Глаза Ванека расширились.

— Вы упали, — произносит он нарочито спокойно. — Томография — лучший способ выявления черепных и позвоночных травм.

— Томография — это… — Даже не знаю, как сформулировать мысль; сердце колотится от ужаса, я вот-вот потеряю сознание. — Меня пытаются контролировать с помощью электроники, а вы засовываете своего пациента целиком в самый большой из существующих электронных приборов? Томограф бомбардирует ваше тело электрическим полем — для этого он и придуман. Кто знает, что со мной сделали, пока я был в этом томографе!

— Майкл, томограф — абсолютно безопасное устройство.

— Ну почему вы не хотите понять?! Они, вероятно, прочли мои мысли или вложили мне что-то в мозг… Или оттяпали от него куски! Вот почему я ничего не помню! Вот почему схожу с ума!

Доктор Ванек открывает дверь и выходит в коридор, зовет доктора Сардинью, а я в отчаянии кричу вслед:

— Вы должны немедленно сделать вскрытие! Мне внедрили что-то в голову — извлеките это оттуда! Вот откуда эта ложная реальность — я могу думать только о том, что им нужно!

Доктор Ванек не возвращается. Минут тридцать спустя Фрэнк и другой санитар открывают дверь и выкатывают мою кровать из палаты.

— Фрэнк, послушайте, — бормочу торопливо, — извините меня. Я не хотел этого делать, так что давайте без обид, ладно? — (Он словно и не слышит.) — Фрэнк, вы должны мне помочь! Помогите мне выбраться отсюда — не дайте увезти меня в Пауэлл, не… Увезите куда-нибудь в другое место. Ну закатите в чулан и развяжите — вы больше никогда меня не увидите. Клянусь!

Молчание.

— Фрэнк, не обижайтесь. Хотите, можете укусить меня. Если вам от этого станет лучше, ударьте по лицу — делайте что угодно. Нет, я серьезно. Только помогите выбраться отсюда. Помогите мне…

Они катят тележку к машине.

Начинаю плакать:

— Фрэнк, мы же друзья. Я ведь не хотел вас кусать, просто очень испугался, и, знаете, будь я на вашем месте, а вы на моем, я бы вас отпустил.

Меня закатывают в машину через заднюю дверцу, вокруг мигает и гудит медицинское оборудование.

— Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, не отдавайте меня им! Пожалуйста! Вы не представляете, что со мной там сделают!

Фрэнк фиксирует тележку.

— Они тебя вылечат. — Он выходит. — Удачи.

Санитар захлопывает дверцу, и мы отъезжаем.

Глава 4

— Майкл, здравствуйте.

Передо мной доктор Литтл, а сам я стою в приемном покое клиники Пауэлла. Меня развязали, но рядом санитар по имени Девон и громила-охранник, который не потрудился представиться.

— Мы уже встречались. Я доктор Литтл, — напоминает врач. — Помните?

— Да.

Он был моим лечащим врачом, когда власти штата упрятали меня сюда в прошлый раз. Во многом Литтл являет собой полную противоположность Ванеку — маленький человечек с мягкой улыбкой, в очках с такими толстыми линзами, что глаза за ними кажутся огромными как блюдца. И еще он добрый. Или притворяется таковым.

— Хорошо, хорошо! — Он словно общается с ребенком — говорит неторопливо, и выражение лица уж больно приторное. Помню, именно поэтому он мне и не нравился. — Если не ошибаюсь, вы были здесь год назад или около того. Мы решили, что у вас тревожный невроз общего типа, и я назначил вам клоназепам. Вы принимали его?

— Бросил полгода назад, — быстро отвечаю я, надеясь убедить его выписать мне клоназепам снова. Это лекарство раздражало меня, но, по крайней мере, не деформировало мысли. Если он попробует что-то более сильное, кто знает, что со мной будет? — Я его получал, но не принимал. Теперь жалею об этом. Правда. Больше не сделаю такой глупости.

— Отлично, — говорит он, улыбаясь как кукла. — Превосходная новость, Майкл, просто превосходная. Вам понравится новое средство. С нетерпением жду, когда…

— Постойте, — прерываю я. — Какое новое средство? Вы это серьезно? Я думал, меня обследуют, назначат терапию, будем говорить. — Подаюсь от него в сторону на дюйм. Даже не на дюйм — может, на полдюйма: не хочу давать повод снова меня связать. — Нам вовсе не обязательно сразу переходить к лекарствам.

— Майкл, уверяю, опасаться нечего. В некотором роде локсапин — это разновидность клоназепама. Вам в больнице говорили о дофамине и серотонине?

— Да, — отвечаю, с трудом сглатывая слюну.

Теперь я вижу это лекарство — доктор Литтл небрежно держит маленькую пластиковую капсулу с зеленым шариком внутри. Я отшатываюсь от врача, как от змеи.

— Отлично, — произносит он. — Клоназепам вы пили, чтобы ваш мозг не поглощал слишком много серотонина. Это более или менее действовало, пока вы его принимали, хотя, как это теперь очевидно, действовало недостаточно хорошо — лекарство не успевало за изменениями вашего состояния. Локсапин, — он поднимает и встряхивает пластиковую капсулу, шарик внутри колотится о стенки, — понижает поглощение дофамина мозгом; и мы полагаем, это средство будет гораздо эффективнее. Судя по истории болезни, вы очень подвержены воздействию лекарств, поэтому начнем с маленькой дозы — десять миллиграммов, а там поглядим, что у нас получится. Вы готовы?

— Постойте! — невольно делаю шаг назад. — А не стоит ли начать с чего-нибудь другого? Может, побеседуем и посмотрим, нужно ли мне вообще это лекарство?

— Ваш диагноз уже рекомендует данное медикаментозное лечение, — с улыбкой возражает врач. — И поскольку клоназепам дал положительный результат, это свидетельствует о том, что прием лекарств и в будущем пойдет на пользу. Кроме того, повторяющиеся приступы в больнице с высокой степенью вероятности указывают на ухудшение вашего состояния. Мы непременно поговорим, как вы и предлагаете, но никаких оснований откладывать медикаментозное лечение нет.

— Но вы уверены, что это безопасно? — Вспоминаю про томограф, и меня непроизвольно пробирает дрожь. — Вы уверены, что в нем ничего нет или что оно, ну я не знаю, что-нибудь… — Закрываю глаза.

Что я пытаюсь ему сказать?

— У каждого лекарства есть побочные эффекты, — говорит доктор Литтл, делая шаг ко мне. В одной руке у него капсула, в другой — стакан с водой. — Но мы будем постоянно вас наблюдать и позаботимся, чтобы ничего не случилось. Ну-ка, скажите «а».

Пытаюсь возражать, но он забрасывает шарик мне в рот и заливает водой. Хочу ее выплюнуть, вода проливается на грудь, но снадобье уже прошло в пищевод. Оно внутри меня. Чувствую его, словно дыру в желудке.

— Отлично. — Доктор Литтл широко улыбается. — Теперь отдохните немного, а я составлю для вас расписание групповых сеансов.

Мне остается лишь кивнуть. Врач уходит. Охранник следует за ним.

— Ну, — произносит санитар, кладя ладонь мне на плечо, — добро пожаловать в Пауэлл. С чего хочешь начать?

Чуть было не отвечаю «с побега», но успеваю прикусить язык, задумываюсь на секунду, улыбаюсь. Если эта больница — фрагмент Плана и безликие в самом деле наблюдают здесь за мной, то, может быть, сейчас появилась возможность выведать, что же это за План. Пока не узна́ю, как они выслеживают меня, побег не принесет пользы. Если поживу здесь некоторое время и буду держать ухо востро, то, возможно, и узнаю что-нибудь важное.

— Устройте экскурсию. Покажите мне все.

Во всех психиатрических клиниках есть одна общая черта: никто тебе не верит, что бы ты ни говорил. Это ужасно достает, но, с другой стороны, поскольку такое отношение предсказуемо, можно воспользоваться этим себе во благо. Они ничего не сделали, чтобы защититься от безликих, потому что считают меня психом. Поскольку персонал не принял мер предосторожности, в системе безопасности есть прорехи. Если удастся их обнаружить, я смогу ими воспользоваться. Наилучший способ найти недочеты системы безопасности — начать вспоминать. Как пробираются внутрь безликие люди? Если восстановить их действия в обратном порядке, то я найду способ уйти через ту самую дыру, которой пользуются они.

Девон проводит меня по большой общей комнате в центре охраняемого крыла. На самой длинной стене — окна. Они защищены металлической сеткой, чуть выше моего роста. Рамы крашеные, железные, старые. Видно только соседнее здание. Думаю, это еще одно отделение больницы. Судя по тому, что тени ложатся на пол слева направо, солнце движется справа налево, а это означает, что окна выходят на север. Пользы от этой информации мало, но чувствую себя лучше.

В большинстве общих комнат стоят длинные столы, как в кафетерии, с простыми металлическими стульями. Здесь пациенты едят, складывают пазлы и бесцельно бродят по проходам, делая короткие шаркающие шажки ногами в изношенных тапочках. В западной части комнаты пол укрыт ковром, стоят диваны, мягкие кресла; в стену вмонтирован большой телевизор. От пациентов держусь подальше.

В южной стене общей комнаты — выходы в отдельные палаты и коридоры, уходящие на запад и восток. В восточном коридоре тоже двери в палаты, потом он разветвляется и ведет в разные помещения, включая туалеты и большой общий душ. Западный коридор гораздо короче, он заканчивается уже через несколько футов дверью в сестринскую комнату и прорезанным на уровне груди окном. А затем — широкие металлические двери, отделяющие нас от остального мира. Разглядываю их издалека, изучаю электронную консоль, открывающую замок, но подойти близко так и не осмеливаюсь. Окно в сестринскую оснащено компьютерным монитором, и мне нужно держаться от этого места подальше.

Девон ведет меня в палату, но один из пациентов быстрым шагом пускается нам наперехват.

— Привет, Стив, — здоровается Девон.

— Это новенький? — спрашивает Стив. Он высок и очень тощ, у него черная клочковатая борода и надетая задом наперед ярко-красная бейсболка. — Как вас зовут?

— Майкл, — отвечаю я.

— Только поступили? Только освободились? — Он несколько раз соединяет запястья, изображая наручники. Я киваю. — Девон, куда вы его поместите? В палату Джерри нельзя.

— У Джерри больше нет палаты, — говорит Девон, продолжая спокойно идти дальше. — Вы забыли? Джерри уехал домой.

— Но его палата осталась, — возражает Стив. — Ему не понравится, если вы ее отдадите. Не понравится.

Девон улыбается.

— Мы уже разместили в его палате Гордона, — сообщает санитар.

— Гордона? Кто такой Гордон? — Стив хмурится.

— Вы же знаете Гордона, — произносит Девон. — У нас с вами этот разговор происходит раз в неделю.

— Вы поселили его в палату Джерри?

— Месяца два назад.

— Гордон! — кричит Стив, резко поворачиваясь. Замирает на секунду, оглядывая комнату, потом бросается прочь. — Гордон, иди сюда!

Девон усмехается:

— Джерри выписался в феврале, а Стив все никак не может это переварить.

— И давно он здесь?

— Вот уже пять месяцев. Но вы не волнуйтесь — большинство выписывается гораздо быстрее.

Я киваю:

— Есть что-нибудь еще, что я должен знать?

Девон оглядывает комнату:

— Здесь все сделано, чтобы было удобно. Все учтено. Лысого парня зовут Дуайт. Если он заговаривает об аммиаке, это может означать приближение приступа. Так что слушайте внимательно.

— Непременно.

— Вот ваша комната. — Санитар открывает дверь и предлагает войти.

Стандартная больничная палата с приподнятой кроватью, столиком на колесах и маленьким туалетным столиком в углу. Телевизора нет, но в столешницу вмонтирован радиоприемник с часами. Я никак это не комментирую.

— Ну, все нормально? — спрашивает Девон.

— Отлично.

Нужно избавиться от приемника, но в остальном здесь неплохо.

— К обеду вы немного опоздали, но, если хотите, найду что-нибудь перекусить.

— Спасибо, не надо. Я в порядке. Увидимся.

— Я скоро уйду, — сообщает Девон, — но если передумаете, то ночной дежурный поможет. Окна у вас, к сожалению, нет, но тут только…

Внезапная невыносимая боль валит меня на пол. Я скрежещу зубами и сжимаю голову. Девон издает низкий электронный гул. Он опускается рядом со мной на колени:

— Майк, дружище, что с вами? — Из него снова исходит гул.

— Уходите! — Боль ослепляет, голова словно распухает и сжимается одновременно, обминая мой несчастный мозг, будто тесто. Из Девона снова исходит гул. Я отталкиваю его, забиваюсь в угол. — Не прикасайтесь ко мне!

Голова раскалывается. Сейчас череп треснет, как яичная скорлупа. Сильнее сжимаю его, отчаянно пытаясь удержать на месте отдельные части. Гул повторяется, на сей раз громче, и я кричу, чтобы хоть как-то заглушить его.

— Майкл, перестаньте! — испуганно восклицает Девон и рысцой покидает палату.

Не покидаю угол, пока все не возвращается в норму. Череп не взорвался.

— Новенький… — Голос идет от двери.

Поднимаю голову. Дверь закрыта.

— Эй, новенький, ты спишь?

— Кто там?

— Толкать санитара — не самый лучший путь к свободе.

— Я не хотел. Он… — Девон гудел. — Санитар напал на меня.

— Ты ведешь себя как идиот, а они не любят выпускать идиотов.

Поднимаю голову. Как зовут этого типа — того, что я видел в коридоре?

— Ты Стив?

— Они постоянно наблюдают за нами, — продолжает голос. — Постоянно.

— Врачи?

— Безликие люди. — Невидимка переходит на чуть слышный шепот.

Ползу по скользкому линолеуму в сторону двери. В конце коридора затихают быстрые шаги. Когда распахиваю створку, никого нет.

— Стив! — зову громким шепотом.

Никакого ответа. Выглядываю в коридор. Бросаю взгляд в сторону телевизора на дальней стене общей комнаты. У сестринской роятся люди. Проскальзываю назад в свою палату и закрываю дверь.

Кто-то пытается меня предупредить, а это означает, что не я один знаю правду. Не думаю, что это Стив. Входит ли больница в План? Персонал — равноправные участники или просто пешки?

Кем бы ни был этот неизвестный, он прав: безликие здесь. Они каким-то образом, может быть с помощью томографа, внедрили что-то мне в голову и теперь по своему желанию щелкают выключателем, а я вижу, слышу и делаю то, что им нужно. Даже если удастся выйти отсюда, все равно останусь пленником.

Необходимо разобраться, как эта штука действует и как они находят меня.

Стаскиваю с кровати одеяло, накрываю радиоприемник. Теперь, когда их датчики заглушены, протягиваю руку за туалетный столик и выдергиваю вилку из розетки — аппарат полностью нейтрализован. Да, но у многих таких приемников с часами есть батарейки, которые позволяют ему работать и при вырубленном электричестве. Хватаю край одеяла, делаю глубокий вдох и сдергиваю его. Цифровое табло больше не светится — батареек нет.

Правда, батарейки могут питать только приемник, чтобы не тратить энергию на часы.

Нужна вода. Со стаканом воды я мог бы закоротить цепь. Что скажут врачи? Они знают про слежку? На всякий случай набрасываю одеяло на часы и оглядываю комнату в поисках камер. Найти ничего не удается.

— Майкл? — Громкий голос заставляет меня развернуться.

Это снова Девон. С доктором Литтлом и еще с одним санитаром. Меня застали врасплох, я смущен и напуган. Известна ли им цель моих поисков?

Доктор Литтл выходит вперед:

— Майкл, как вы себя чувствуете? Девон сказал, что у вас случился приступ.

Бросаю взгляд на Девона — ведь это он был причиной моего приступа. Они что, пытаются таким образом завоевать мое доверие или и в самом деле ничего не знают? Может быть, и у Девона какой-то имплантат, и санитара используют, чтобы следить за мной?

— Майкл? — повторяет доктор Литтл.

— Я себя отлично чувствую, — отвечаю быстро. То, что со мной сделали, — не выдумки, боль была вполне реальной, но я им об этом не говорю. — Это было… Так, ерунда.

— Вы толкнули Девона, — строго произносит доктор Литтл. — Думаете, такое поведение приемлемо?

Сердце замирает.

— Нет, сэр.

— Мы вас развязали, несмотря на вспышки насилия. Ведь вы обещали, что ничего такого больше не случится. Хотите, чтобы вас снова связали?

— Нет, сэр, не хочу. — С трудом глотаю слюну, стараясь не смотреть на Девона. — Просто… Больше этого не случится.

— Вы уж постарайтесь, — говорит доктор Литтл, на его лицо возвращается улыбка. — Рад, что между нами есть взаимопонимание. Если уж я здесь, вам будет приятно узнать, что у вас посетитель. Вернее, запрос на посещение. Я ей сказал, что вечерние визиты к нашим пациентам запрещены. Она вернется утром, как только мы снова откроемся.

— Кто?

— Ваш друг.

Глава 5

Люси пришла сразу после завтрака. Овсянка, яблочный сок и локсапин, подали это на подносе, который привезли на массивной пластмассовой тележке — настоящий шкаф на колесах. Думаю, что и сам бы в ней поместился. Если бы удалось незаметно забраться внутрь, то можно было бы просидеть там тихонько и дождаться, когда меня вывезут на свободу.

— Майкл! — Люси бежит по общей комнате, хватает на миг за руку, потом обнимает и прижимается всем телом.

Закрываю глаза и чувствую биение наших сердец. Люси целует меня в ухо, и я кожей ощущаю ее слезы.

— Ах, Майкл, Майкл, — всхлипывает она. — Извини. Я приехала, как только узнала.

— Ничего.

Люси отодвигается от меня, сжимает руку, смотрит с жалостью:

— Нет, не «ничего».

Люси очень привлекательная. Снова перекрасилась — теперь она брюнетка, и никаких ярко-алых прядей, которые были несколько недель назад. Замечает, что я смотрю на ее волосы, пожимает плечами, берет локон:

— Не знала, пустят ли меня сюда с прежним вариантом. Я не против, да и черный мне нравится.

Пододвигает стул и садится рядом — такой знакомый жест утешения. Вижу ее поношенные черные джинсы, старую футболку того же цвета, улыбку в уголках губ.

Беру ее за руку:

— Где ты была? Больница не могла тебя найти, и я уже думал, не случилось ли чего.

— Видимо, у них мой старый номер, — говорит она. — Пришлось неожиданно переехать. Но где был ты — вот в чем вопрос. Я несколько недель тебя искала. Думала, у тебя очередной приступ депрессии или еще что-то подобное, но твой отец сказал, что дома ты не появлялся.

— Он говорил с тобой?

Люси закатывает глаза:

— Вроде как, хоть и по-прежнему меня ненавидит. Обвинял в том, что я убежала с тобой. Я поразмыслила и решила, что отец тебя тоже не может найти.

Я украдкой озираюсь: на нас поглядывают другие пациенты, но все они довольно далеко и разговора не слышат. Единственный врач находится в дальней части комнаты, проводит что-то вроде психотерапевтического сеанса у телевизора. Наклоняюсь к Люси и шепчу:

— Пришлось кое от кого прятаться.

На ее лице появляется мрачное выражение.

— От кого?

Обвожу рукой помещение:

— А как ты думаешь? В деталях сомневаюсь, но… — Подаюсь еще ближе. — Помнишь, я говорил, что за мной наблюдают?

— Да, но ты так и не сказал, кто именно. Это что, люди из больницы?

Я еще не говорил Люси правду. Поверит ли? Или сочтет сумасшедшим? Не уверен, что решусь сказать все.

— Подробностей не знаю, потому как у меня частичная потеря памяти, но недели две назад они предприняли некий шаг… Или, по крайней мере, думаю, что предприняли, поскольку я получил сигнал действовать. Поэтому и пришлось скрыться. Я оставил дом, перестал ходить на работу, прятался… в одном укромном месте. Доктор Ванек сказал, что полиция нашла меня под виадуком. Скорее всего, я убежал и во время побега выпал из окна. Именно тогда на меня и наткнулись.

— Выпал? — Она кладет руку мне на голову, ищет шишки. — Ты ушибся? И поэтому потерял память?

— Наверно. Или же…

Возможно, это томограф взаимодействует с имплантатом, но я не говорю этого вслух. Мысль, что она будет смотреть на меня такими же глазами, что и врачи, будто я какой-то безнадежный умалишенный, невыносима.

— Слушай, не важно, как они меня поймали, имеет значение лишь то, что мне требуется для освобождения. Сейчас ситуация не похожа на ту, что в прошлом году, когда я провел здесь две недели из-за тревожного состояния. Теперь дело серьезнее. Мошенническим путем мне поставили ложный диагноз, чтобы держать в больнице вечно. Они называют это шизофренией.

Она качает головой:

— Раздвоение личности?

— Нет, нечто другое. Шизофрения — это как будто я галлюцинирую или что-то в этом роде — этакая официальная печать, перечеркивающая все, что я говорю. Пока врачи утверждают, что я псих, меня можно держать здесь и делать, что им заблагорассудится. Не исключаю, что на мне ставят опыты.

Люси сердито говорит:

— Вот гады! А что врачам от тебя надо?

Я не отвечаю, заглядываю в ее глаза. Она смотрит на меня — рассерженная, озабоченная, доверчивая. Набираю побольше воздуха — всего ей не скажу, но кое-что можно.

— Они думают, я имею отношение к Хоккеисту.

— Что?! — Она чуть ли не выкрикивает это.

— Тише! — шепчу сквозь зубы.

— Тебя приняли за убийцу?

— Доктор Ванек так сказал, но пока никто у меня ничего не спрашивал. Что тебе известно об этом деле?

— Не очень много, — говорит она. — В ресторане всякое болтали. Но почему они думают, что ты имеешь к этому отношение?

— Все жертвы были… — Люси ничего не знает про безликих, и рассказать о них я пока не могу. — Они все были в секте «Дети Земли».

— Культ Милоша Черни?

Киваю. Милош Черни и убил мою мать.

— Мне нужно, чтобы ты побольше об этом разузнала, — прошу я. — Разыщи все, что сможешь, — кого убил Хоккеист, когда и как. И какое отношение к происходящему имеют «Дети». Я приму все возможные меры, чтобы выбраться отсюда, но тебя в это втягивать не хочу. Ты не должна вызывать у них подозрений.

— Сделаю, что смогу, но кто эти… они?

— Пока не могу сказать. Пожалуйста, верь мне, и как только можно будет, расскажу. А теперь ты должна идти.

И внезапно замечаю взгляд — не такой, как я опасался, не столь непримиримый, но он есть. Она не верит мне. Чувствую, Люси готова заплакать.

— Пожалуйста, Люси. Я не сумасшедший.

Она надувает губки, задумывается. Наконец кивает:

— Я тебе верю.

— Спасибо. Теперь иди и будь осторожна.

Люси подается ко мне, целует, потом сжимает руку и поворачивается, собираясь уходить. В ее глазах стоят слезы. Чувствую взгляды пациентов и оглядываюсь. Кто-то смотрит внимательно, оценивающе, даже не скрываясь. Иные же — раскрыв рты, словно и не видят меня совсем. Кого из них следует опасаться?

Кладу в рот еще одну ложку овсянки, но каша остыла. Осторожно осматриваю комнату в поисках безликих или камер — всего, что может инициировать мой имплантат или прочитать мысли. На стене висят часы, черные стрелки, словно ножницы, подбираются к цифре десять. Могут ли часы посылать сигналы? Что спрятано за ними? За циферблатом?

— Майкл?

Вздрогнув, поворачиваюсь. Передо мной стоит вчерашняя женщина-репортерша.

— Извините. Похоже, у меня входит в привычку пугать вас. Я этого не хотела.

— Вы… — От нахлынувшей неловкости не нахожу слов.

— Келли Фишер, — напоминает она. — Из «Сан».

Пожимаю протянутую руку:

— Вы пришли.

— Спасибо, что не выдали. — Репортерша пододвигает стул и садится. — Вы меня немного напугали вчера, сказав, что вас подозревают, но мой редактор все равно хочет, чтобы я с вами поговорила. Официально вы не подозреваемый. Если я возьму у вас интервью сейчас, до того как будет сделано заявление, мы обойдем всех остальных.

Что-то в ней кажется неправильным. Вглядываюсь хорошенько. Келли изучает меня, ждет чего-то. Поняв, что я так и буду молчать, наклоняется и кладет ладонь мне на колено:

— Можете не сомневаться, мы сделаем все, чтобы вызволить вас отсюда, как я и обещала.

— Почему я должен вам верить?

— Майкл, мы на вашей стороне. Вы должны это знать. — Она вынимает из сумочки авторучку и блокнот. — Никаких диктофонов, как вы и просили, — только ручка. Моя знакомая из больничного персонала говорит, что у вас частичная потеря памяти. Это верно?

Смотрю на нее, пытаюсь проанализировать услышанное. Что ей нужно на самом деле? Ну подтвержу я то, что и без того известно, — это ей ничего не даст. Пожимаю плечами:

— Ну да.

— Из памяти у вас выпало около двух недель?

Киваю.

— Майкл, будьте же чуть разговорчивее. Представляете, где вы могли провести это время?

Разглядываю ее лицо и борюсь с собой: не говорить ничего? рассказать все? как понять, где остановиться?

— В основном как в тумане, — сообщаю я. — Но кое-что помню. Например, ручку от крана, но не помню, где я был и почему. Полиция нашла меня под виадуком, — вероятно, я убежал и выпал из окна. Именно тогда меня и поймали.

Жутчайшее ощущение дежавю. Чувствую, как тошнота подступает к горлу.

— Давайте вернемся еще немного назад. У вас были какие-нибудь контакты с «Детьми Земли» после тех событий?

— Нет, ни одного.

— И вы не искали их, не встречались с членами культа?

— Зачем мне это надо?

— Майкл, я хватаюсь за соломинку. Если скажете что-нибудь существенное, то не придется вытягивать из вас каждое слово.

— И что вы хотите, чтобы я сказал?

— Вы раньше сообщили, что ненавидите «Детей Земли», — напоминает Келли. — И еще что скорее убили бы кого-нибудь из них, чем стали бы с ними общаться. И вот что я пытаюсь узнать: приходилось ли вам действовать, руководствуясь этой идеей?

Нервная дрожь зарождается в груди и тошнотворным киселем растекается по всему телу.

— Что?

— Вы их ненавидели, явно размышляли об этом и в больнице продемонстрировали, что способны на насилие, когда вас что-то выводит из себя. Не думаю, что так уж некорректно спросить: не приходило ли когда-нибудь вам в голову поддаться этой ненависти?

— Я больше не хочу говорить с вами.

— Это очень важно.

— Я не убийца!

На нас смотрят. Даже врач в уголке прервала сеанс.

— Я не убийца, — перехожу на шепот. — Это они преследуют меня — я здесь жертва!

— Опа! — восклицает Келли и смотрит на меня во все глаза. — Они вас преследуют? «Дети Земли»?

Я рычу, трясу головой, чувствуя, как усиливается нервная дрожь.

— Не они. Меня преследуют… Я не сумасшедший, вам ясно? Мне всего лишь нужно было убежать. Я никому не причинил вреда, просто ушел. И теперь необходимо спрятаться снова, прежде чем они получат то, что им надо…

— А что им надо?

— Я не знаю.

— Извините, — произносит женщина-врач, проводящая терапевтический сеанс, — у вас какие-то проблемы?

— У меня все в порядке, — бормочу я, пытаясь успокоиться. Не могу позволить, чтобы они видели меня в таком состоянии, — я ведь не сумасшедший. — В полном порядке.

— Давайте-ка пройдем в вашу палату, — предлагает она и помогает мне подняться. — Майкл, у вас все хорошо, вам ничто не грозит. Просто нужно немного отдохнуть.

— Мне это не нужно.

— Вам, может, и нет, но другие пациенты желают отдохнуть, и мы не хотим тревожить их криками.

— Постойте, у меня есть еще один…

Поворачиваюсь, чтобы задать Келли вопрос, но ее уже нет.

Глава 6

Лекарства, насколько можно судить, не дают никакого эффекта. Уже прошла неделя — целых семь дней! — и ни репортерша, ни Люси меня больше не посещали. Попытка связаться с моим тайным союзником, кем бы он ни был, оказалась безрезультатна. Я один.

Они дают мне овсянку, таблетки, приходят и уходят. Врач, которая отвела меня в палату, Линда Джонс, приглашает на психотерапевтические сеансы, но я не настолько глуп, чтобы соглашаться. Доктор Джонс просто пытается заманить меня в угол, где телевизор залезет в мозг.

Я составил список всех электронных приборов в этом крыле: компьютер и телевизор в сестринской, электронные часы над дверями и во всех спальнях, телевизор и часы на стене в общей комнате, две камеры наблюдения в главном коридоре, два противопожарных датчика там же и еще один датчик в туалете. Каждый уголок под контролем, все перекрыто. Куда бы я ни спрятался, безликие всюду увидят меня.

Когда поливаю водой электронные часы в палате, их заменяют — потому-то и знаю, что они работают. Если захочу снова исчезнуть, то можно вывести из строя эти часы с помощью одной небольшой чашки воды.

На седьмой день стою в коридоре и наблюдаю за Девоном. Следит ли он за мной? Настоящий ли он? А его лицо — это не маска? Он улыбается, и мышцы под кожей двигаются весьма убедительно.

Мимо шагает медсестра — направляется к выходу. Поворачиваюсь, чтобы увидеть, как она набирает код на электронной клавиатуре: шесть, восемь. Сестра слегка сдвигается, невольно пряча клавиатуру. Дверь со щелчком открывается, она выходит, плотно закрывая ее за собой. Шесть и восемь. Сколько там еще цифр в коде? За стеклом двери вижу, как сестра поворачивает за угол и исчезает из виду.

Тем временем появляется другой — безликий, высокий и стройный, в сером костюме. Он останавливается за дверью. Смотрит на меня — хотя у него и нет глаз, я чувствую его взгляд. Вместо лица — бесформенное месиво. Не шевелюсь. Он тоже.

Что-то прикасается к плечу, и в испуге я резко поворачиваюсь. Но это всего лишь Девон.

— Тут кто-то… Ой, Майки, ты в норме? Я не хотел тебя напугать.

— Там кто-то есть. — Снова смотрю в сторону двери и показываю на безликого, но его уже нет. На его месте два человека со спокойными, нормальными лицами. Костюмы на незнакомцах черные, а не серые. — Он только что был здесь, — говорю я и взволнованно делаю шаг вперед. Пытаюсь разглядеть, что там за этими двумя, но тут чувствую гудение компьютерного монитора и подаюсь назад. Оглядываюсь на Девона. — Вы его не видели? — Перевожу взгляд на людей в коридоре. — Он же стоял вон там — неужели не заметили? Вы должны были пройти совсем рядом с ним! — перехожу на крик. — Человек без лица — вы его видели?

Эти двое переглядываются, и один из них, азиатской наружности, поднимает брови. Они думают, что я сумасшедший.

— Спокойнее, Майки, там никого нет. Слышишь? Успокойся.

— Не говорите мне «успокойся». — Вообще-то, я должен убеждать их в своей нормальности, а не пугать такими выходками. — Это была… шутка, Девон, просто шутка.

Дурацкая линия поведения; конечно, он не поверит. Вытягиваю шею, чтобы увидеть, что там, в коридоре, за незнакомцами. Безликий, возможно, только-только скрылся за углом.

— Это те, о ком я тебе говорил, — сообщает Девон, направляясь к дверям. Слышу равномерный писк клавиш кодового замка. Становится ясно, что определить номер по звуку невозможно. Двое входят, и Девон закрывает дверь. — Майкл, они из ФБР. Пришли поговорить с тобой.

Кровь леденеет.

— Меня зовут агент Леонард, — произносит высокий, потом показывает на азиата, — а это мой напарник — агент Чу. Мы бы хотели побеседовать с вами.

— Я никого не убивал.

— Мы и не говорим, что вы кого-то убили.

— Вы думаете, что я убийца — Хоккеист. Но это не так. Я и мухи не обижу.

— Нам просто нужно поговорить с вами, — говорит агент Чу. — И надеемся на вашу помощь.

Девон встает рядом со мной:

— Он не совсем… здоров… сейчас. Что вы рассчитываете узнать от него?

— Доктор Литтл рассказал о его состоянии, — заявляет агент Леонард. — Мы понимаем, что он сумасшедший…

— Это слово здесь не используется, — быстро вставляет Девон.

— Прошу прощения, — говорит Леонард. — Так где можно побеседовать?

Девон ведет их в один из психотерапевтических кабинетов — небольшое помещение с круглым столом и пластмассовыми стульями вокруг. Я остаюсь на месте, но Девон возвращается и тащит меня следом, обещая конфету.

— На других пациентов это действует?

— Давай, идем. Ничего они тебе не сделают. Им всего лишь нужно задать несколько вопросов.

Останавливаюсь в дверях. Хватаюсь за косяк, и Девон не может пропихнуть меня внутрь.

— Сначала убрать все мобильники.

— Что?

— Никаких сотовых, диктофонов и других электронных устройств! — требую я. — Вы хотите говорить со мной, а я должен быть уверен, что они не подслушивают.

Если только комната уже не начинена «жучками». Кто знает, чем занимался здесь тот человек из коридора.

— Вас устроит, если мы их просто выключим? — спрашивает агент Чу.

Разглядываю его и думаю: не часть ли он всего этого? Если убрать лицо, то азиат вполне может сойти за незнакомца из коридора. Но нет, даже будь он без лица, мне кажется, я бы смог его узнать. Он другой. Как и второй человек. Я киваю, и они выключают телефоны.

Осторожно проскальзываю внутрь и сажусь, отодвигая стул к дверям, чтобы можно было убежать, если возникнет необходимость. Девон тоже заходит в кабинет, закрывая дверь.

— Начнем с того, что это не допрос, — сообщает агент Леонард. — Мы знаем о вашем состоянии, о галлюцинациях и иллюзиях. Все вами сказанное может быть игрой воображения и не будет использовано против вас. Договорились? Это просто беседа.

Сижу абсолютно неподвижно. Жду. Секунду спустя он продолжает:

— По вашим словам, вы видите безликих людей. Опишите их.

— Вы про них знаете? Вот в чем главный вопрос. Вы — ФБР, а значит, вам известно все о заговорах. — Усмехаюсь и бросаю взгляд на Девона. — Я вам говорил, что они настоящие.

— Майкл, прошу вас, опишите их, чтобы мы знали, что речь идет об одних и тех же вещах.

— Они… Это люди без лиц.

— Мне нужно больше конкретики. Если лица нет, что вместо него?

— Ничего.

— Что-то же должно быть… Даже дыра — это что-то.

— Это не дыра. Дело в том, что лицо у них просто… пустышка. Никаких черт, ни глаз, ни носа, ни рта.

Агент Чу проводит рукой по лицу:

— Хотите сказать — ровная кожа?

— Это скорее… какая-то расплывчатость, — с трудом подбираю слова. — Как пятно.

— Красное?

— Цвета кожи. Никакой крови и ничего в таком роде. Лица не уничтожены. Их нет. Вот почему я не убийца.

— Когда вы в последний раз видели кого-нибудь из них? — спрашивает агент Леонард, потом чуть покачивает головой. — Не считая того, в коридоре?

— Один из них был в больнице.

— Стоял, как и тот, которого вы видели сегодня?

— Конечно.

— А до этого?

— В пекарне Мюллера, где я работаю. Один из них наведывался туда каждую неделю.

Агент Чу записывает мои слова. Пульс учащается, и я пытаюсь контролировать дыхание.

— Это важно?

— Нам нужно собрать как можно больше информации, — бросает агент Леонард. — Вы можете сказать, когда в последний раз видели гостя в пекарне?

— Это была женщина.

— Безликая женщина? — Похоже, он сбит с толку.

— Она покупала хлеб.

— Ну, в этом нет ничего зловещего, — замечает агент Чу. — Я думал, это какая-то тайная группа, которая следит за каждым вашим шагом. А не люди, живущие по соседству.

— Она меня проверяла. — Мне не нравится его тон — агент со мной не шутит, говорит серьезно и, похоже, подозревает. — Они так ведут слежку.

— И когда вы ее видели в последний раз?

— Кажется, около месяца назад. Как раз перед теми двумя неделями, которых я не помню. Я не могу быть уверен — здесь теряешь чувство времени.

— Вы можете описать, как они одеты? — спрашивает агент Леонард.

— У той, в пекарне, была обычная одежда. Платье вроде в цветочек.

Такие вещи всегда вспоминаются с трудом. Да и не видел я ее толком, потому что прятался в подсобке во время ее визитов.

— Не все домохозяйки носят теперь платья, — говорит агент Чу, записывая мои слова. — Если она настоящая, то найти ее просто.

— Она настоящая, — гну я свое.

— Кто-нибудь еще ее видел?

— Естественно, она же постоянный покупатель!

— И продавцам не казалось странным, что у нее нет лица?

Об этом я как-то не думал. Неужели мистер Мюллер тоже в этом замешан? Неужели ему платили, чтобы помалкивал? Или угрожали? А может, он и в самом деле ничего не видел?

Вдруг я единственный, кто способен их различать?

— Майкл?

— Ну? — огрызаюсь я.

— Вы слышали вопрос?

— Я не хочу на него отвечать.

— Справедливо, — соглашается агент Леонард. — А как насчет того, из коридора? На нем что было?

— Серый костюм. Шляпа, как… — Показываю на свою голову, пытаясь описать головной убор. — Похожа на ковбойскую, кажется, только с маленькими полями. Вроде таких шикарных серых шляп, что носят с костюмами.

— Ну, как обычная мужская фетровая шляпа.

— Пожалуй.

Агенты переглядываются. Чу встает:

— Посмотрю, может, удастся его перехватить.

— Вы видели! Я же знал!

— Да, Майкл, он прошел мимо нас по коридору. Но лицо у него было.

Агент Чу выходит, за ним отправляется и Девон — открыть дверь. Смотрю на агента Леонарда:

— Вы должны помочь мне выбраться отсюда. Когда найдете этого типа и допросите, то поймете, что все это место — часть Плана. Меня здесь удерживают против моей воли!

— Можете описать еще кого-нибудь из других безликих?

— Вы меня не слушаете. Поверьте же! Этот человек, возможно, администратор или владелец… Он возглавляет это заведение, гарантирую. Как только узнает, что я на него донес, то убьет! Может быть, он уже знает. Ваш сотовый выключен, как я просил?

— Мы с ним побеседуем, — говорит агент Леонард, — но не потому, что в чем-то подозреваем. Сейчас нужно выяснить, почему некоторые люди кажутся вам безликими.

— Они пытаются меня убить!

— Майкл, скажите, видели вы когда-нибудь кого-то из этих безликих в одежде заключенного? Ну, скажем, в коричневой робе?

— Нет. А что?

— Имя Брэндон Вудс вам о чем-нибудь говорит?

— А должно?

— Как насчет химической компании «Химком»?

— Нет… Вы к чему ведете?

Возвращается Девон:

— Ну как, Майкл, все в порядке?

— Мы практически закончили, — произносит агент Леонард, вставая. — Может, нам удастся поймать кого-нибудь из тех, о ком он говорит. Посмотрим, настоящие ли они и связаны ли с убийствами. Нет смысла заниматься этим, если он несет чушь.

— Никакую чушь я не несу!

— По крайней мере не специально. — Он идет к двери. — Доктор Литтл сказал, что ваше лечение проходит успешно. Когда мысли у вас прояснятся, мы вернемся и зададим еще кое-какие вопросы.

Девон открывает дверь.

— Вы хотите сказать, если эти наводки подтвердятся?

— Нет. Мы вернемся в любом случае. — Он смотрит на меня. — Ведь психиатрическая больница — это самое подходящее место, где у вас можно спросить о вашей матери.

Девон провожает агентов до дверей. Он набирает код, но цифр я не вижу.

— Ну, приятель, — говорит Девон, возвращаясь ко мне, — пора помыться.

Я позволяю ему развернуть меня и отвести в душ.

Если появились фэбээровцы, то репортерша была права и я в самом деле подозреваемый. А если безликие находятся здесь, свободно передвигаются, то, значит, больница работает заодно с ними. Или на них. Это объясняет и гул, исходящий из Девона. Возможно, и Линда часть этого. Или доктор Литтл?

А пациенты?

Нужно быть осторожнее. В душевой я на всякий случай не включаю горячую воду.

Глава 7

Чувствую прикосновение к руке, отдергиваю ее, кричу что-то бессловесное. Свет ослепляет, заставляет закрыть лицо ладонями.

— Тихо, тихо, — раздается женский голос. — Это всего лишь я.

Чувствую пальцы на руке и, когда глаза привыкают к свету, вижу хорошенькую женщину с авторучкой-фонариком. Поначалу мне кажется, что это Люси, но она наводит лучик себе на лицо, и становится понятно, что это не так.

— Извините, что испугала.

— Кто вы?

— Меня зовут Шона, я ночная медсестра. Как вы себя чувствуете?

— Я… Нормально. Немного испугался. Просто не ожидал. Все в порядке.

— Простите. Не хотела вас будить, но, кажется, все-таки разбудила. — Она берет мое запястье и смотрит на свои часы — проверяет пульс.

Я жду, смотрю, как она считает. Закончив, продолжает крепко держать руку.

— Ну как вы?

— Можете включить свет, если хотите, — говорю я. — Лучше, когда…

Смотрю на фонарик в ее руке, спрашивая себя, могут ли безликие подключаться к нему, как они подключаются к другим устройствам? Фонарик создает электрическое поле, пусть и маленькое, но отправлять или получать сигнал ему не по силам. Но если безликие просочились в больницу, вдруг этот может? Хочу попросить Шону убрать фонарик из палаты, но еще я желаю выглядеть нормальным. Если они будут меня подозревать, то бежать не удастся.

— Со мной все в порядке, — уверяю я. — В полном.

— Отлично. — У нее холодные успокаивающие пальцы. — Вам ничего не надо?

Молчу. Репортерша посещала меня довольно давно — обещала вернуться через день-другой, но уже больше недели прошло. Что с ней случилось? Неужели так трудно найти свидетельства в мою пользу?

— Вы не знаете… есть какой-то список посетителей? Ну, вроде журнала посещений?

— Конечно, — кивает она. — Хотите, чтобы я что-то проверила?

— Просто… — Понятия не имею, что «просто». — Я ждал одного друга, а она не пришла, и я подумал, может быть… Ну не знаю.

— Думаете, она приходила, когда вы спали?

Смотрю на стекло в двери — в нем отражается свет лампы в коридоре.

— Я забеспокоился — решил, что она могла прийти, заглянула, а потом передумала. Ну, вы же знаете, как будто я… — Чувствую слезы и вытираю их тыльной стороной кисти. — Как будто я монстр. Мне ничего не разрешается делать, нельзя никого видеть и никуда ходить… Я словно в зоопарке.

— Майкл, успокойтесь, — говорит она, сжимая мое запястье. Чувствую себя глупым и слабым. — Знаю, здесь нелегко, — продолжает медсестра, — но у вас есть мы, ваши друзья. — Она улыбается, и я пытаюсь не зажмуриваться от лучика света из авторучки. — Вы любите персики?

— Персики?

Шона смеется. В темноте ее смех кажется теплым и веселым.

— Я люблю персики — у моих родителей был фруктовый сад, и мама каждый год консервировала их. У меня от них всегда поднимается настроение. Знаю, это не ахти что, но, если хотите персиков на завтрак, я могу сделать запись в вашей карте и проследить, чтобы кухня прислала их утром. Будете себя чувствовать… чуть больше человеком. Вы меня понимаете?

Сильно смущаюсь и киваю:

— Это было бы здорово. Я люблю персики.

— Отлично. — Не вижу ее в темноте, но думаю, она улыбается.

Улыбаюсь в ответ.

Утром с овсянкой подают персики. Вкус только у них какой-то не такой — сладкий, но искусственный. Не могу точно определить. Еще дают дополнительную пилюлю — они удвоили дозировку. Чувствую себя подавленным, как если бы сам все погубил. Общая комната гудит от голосов, но у меня такое ощущение, что большинство пациентов разговаривают сами с собой. Кто из них мой тайный союзник? Молча оглядываю столики, стараясь не вызвать подозрений, но понять что-нибудь невозможно.

— Майкл!

От неожиданности вздрагиваю. Рядом на стуле доктор Ванек.

— Вы настолько погрузились в себя — с трудом удалось привлечь ваше внимание.

— Извините. Просто задумался.

— Я поэтому и сказал, что вы погрузились в себя.

За нашим столиком сидит еще один пациент — маленький большеглазый кудрявый человечек, но Ванек прогоняет его.

— Ненавижу эти больницы.

— Неужели? — спрашиваю я. — Как же вы стали психиатром?

— Можете назвать это способом выживания.

— Вы всех здесь ненавидите.

— Так же, как и тех, кто за стенами больницы. Поэтому психиатрия не хуже, чем что-либо иное.

— Отлично. — Отправляю в рот ложку овсянки. — И что же привело вас сюда?

— Ваши психозы. Чем больше я о них узнаю, тем сильнее очаровываюсь.

Киваю и щелкаю языком:

— Рад, что я такой занимательный.

— Майкл, скажите, есть ли у вас какие-либо особые, совершенно невыносимые воспоминания, связанные с телефоном?

— Что?

— Телефоны, — повторяет он. — Вы их боитесь, и я хочу понять почему. У шизофреников многие иллюзии восходят к каким-то определенным событиям в прошлом. Например, возможно, вы видите безликих, потому что в детстве подверглись насилию со стороны человека, у которого было закрыто лицо.

— Не было никакого насилия.

— Здесь вы не правы, — возражает он. — Как минимум эмоциональное насилие было. Ваш отец. Может быть, ваши иллюзии, связанные с безликими, восходят к нему.

— У моего отца есть лицо.

— Вижу, до вас не доходит ни одно мое слово, — бросает он. — Но давайте от общего перейдем к частному: почему вы боитесь телефонов? Только сотовых? Вы боитесь телефонов самих по себе или их использования? Может быть, определенный рингтон пробуждает какие-то глубинные воспоминания?

— Вы уже и так все знаете.

— Да-да. Но это объяснение относится ко всем электронным аппаратам в целом. Приступ несколько недель назад, когда вы напали на Девона, был вызван конкретным прибором. Вы не реагировали на радиоприемник с часами в вашей палате, а вот сотовый телефон страшно вас напугал.

— Постойте, — говорю я и, нахмурившись, кладу вилку. — Тогда в комнате был мобильник?

— Разумеется. От чего, по-вашему, исходил гул?

— Так это гудел сотовый телефон?

Доктор Ванек поднимает брови, стучит по столешнице пухлым пальцем.

— Девон, чтобы не раздражать пациентов, вместо звонка установил вибрацию. Хотя в вашем случае это явно не дало желаемого результата. Что вы тогда подумали?

— Я подумал, что… Не знаю.

— Вы наверняка немало размышляли об этом и изобрели какое-то объяснение. Брюки не гудят ни с того ни с сего, и ваша буйная реакция на этот звук со всей очевидностью говорит, что вы его слышали.

— Я думал, это… — Замолкаю. Не могу ему сказать, что я подумал. Насколько мне известно, доктор Ванек — часть Плана. — Понятия не имел, что это сотовый.

— Но это было именно так, — утверждает он. — И это возвращает нас к моему вопросу: почему вы боитесь телефонов?

— Не всех, только мобильных. И даже не их самих, а сигналов, которые они посылают и получают. Сигналы обычных телефонов остаются в проводах, а сотовые отправляют их в воздух. — Нервно оглядываюсь. Кажется, на нас смотрит другой врач. Я не хочу, чтобы они слышали что-нибудь такое, что можно расценить как психоз. — Почему вы меня об этом спрашиваете?

— Потому, что я психиатр.

— Но уже не мой.

— Я заключил исследовательский договор с вашей клиникой, — сообщает он. — У меня есть ограниченный доступ ко всем пациентам при условии согласия их лечащего врача.

— И доктор Литтл одобрил ваш визит? Кажется, вы ему не нравитесь.

— А он не нравится мне. — Ванек пожимает плечами. — Но слава богу, мы можем взаимодействовать как профессионалы.

Стало быть, у Девона был сотовый. Все произошло из-за сигнала мобильного. Значит, меня контролируют с помощью сигнала от ближайшего телефона? Невольно улыбаюсь. Возможно, это хорошая новость — если они вынуждены пользоваться внешним источником, то во мне нет никакого имплантата. Следовательно, я могу бежать и быть свободным, пока остаюсь вне поля действия их сигналов. Может быть, это тот шанс, которого я ждал.

— Итак, — говорит доктор Ванек, — почему, на ваш взгляд, вы боитесь сотовых телефонов?

Щелкаю языком и отправляю в рот еще одну ложку овсянки.

— Я не сумасшедший.

Ванек кивает.

— Никогда не слышал более разумных слов. Майкл, скажите, вы видели еще безликих в последнее время?

Качаю головой:

— Нет, конечно. Вы же сами мне говорили, что они нереальны. — Неожиданно клацаю зубами. — Я не сумасшедший.

Он натянуто улыбается:

— Две недели назад вы использовали их реальность как свидетельство своего душевного здоровья, сейчас для этого же используете их нереальность. Вы либо были сумасшедшим тогда, либо стали им сейчас. — Он встает. — Продумайте вашу историю тщательнее, когда в следующий раз будете говорить с доктором Литтлом.

Ванек уходит, а я смотрю на поднос. Он прав: нельзя заявлять, что вылечился, не признав, что был болен. По крайней мере, какое-то время. Задумываюсь и дважды киваю, соглашаясь с самим собой.

— Пора принимать лекарство, — сообщает Девон, и я рефлекторно отшатываюсь. Что, если его сотовый снова заработает? Он ставит маленькую пластмассовую капсулу рядом на стол. В ней два зелено-коричневых, словно камуфляж, шарика локсапина. — Все в порядке?

— Отлично, — говорю я и беру капсулу. Не важно, что они думают, — теперь можно бежать. Снова клацанье зубов. — Чувствую себя отлично, спасибо, что интересуетесь. — Проглатываю пилюли и запиваю яблочным соком.

Пора убираться отсюда.

Глава 8

Ночью кто-то ходит по коридору. Это не хорошенькая медсестра Шона, хотя я знаю, что и она тоже там. Ее шаги легкие и едва различимые, словно на ней тапочки. Слышу, как она ходит по коридору. Проверяет, живы ли мы, раздает лекарства. Но когда Шона останавливается и наступает тишина, вот тогда слышны другие шаги. Они тяжелые и громкие, и промежутки между ними больше. Не знаю, кто это там бродит, но ноги у него длинные, шаг широкий. Каблуки стучат по полу, как часы тикают.

Я использую больше мыла, чем другие пациенты, тру волосы и тело изо всех сил, иначе холодную воду терпеть невозможно. Горячей пользоваться боюсь. И никогда не хожу в душ, если там уже кто-то есть. Безликие могут определить, на какой кран подавать цианид. Точно так же они узнают, с помощью каких приборов лучше следить за мной.

Сижу в общей комнате, жду Люси. Наблюдаю за пациентами, сестрами, докторами и спрашиваю себя, кто они. Слежу, как они ходят на негнущихся ногах, суставы не слушаются их, а тела такие массивные, что закрывают обзор. Я в медленном круговороте воды, мяса и тусклых безжизненных волос. Слушаю, как люди разговаривают, но их слова не имеют никакого смысла: кафель. Кафель, кафель, кафель, кафель, кафель. Не понимаю, как эти существа в принципе общаются.

Потом возвращаюсь в реальность и спрашиваю себя, что же меня так сильно беспокоит.

Скорее всего, Люси схвачена, ведь с тех пор, как мы виделись, прошло уже почти три недели. Если сумею выяснить электронный код, то смогу бежать отсюда и, возможно, отыщу ее.

Начинаю с того, что устанавливаю стул в общей комнате так, чтобы дверь была хорошо видна. Правда, до нее с этого места слишком далеко, и хотя зрение у меня прекрасное, но на таком расстоянии не могу отличить одну цифру от другой. Нужно подобраться ближе. Пытаюсь подойти к медсестре в офисе в надежде завязать разговор и дождаться, пока кто-нибудь не начнет набирать код. Это оказывается невозможно: компьютер стоит здесь же, всего в нескольких футах от меня. Чувствую, как он отдается гудением в голове, пытаясь завладеть мыслями. Машу сестре и возвращаюсь в общую комнату.

В конечном счете именно благодаря телевизору появляется шанс — иногда по иронии судьбы случаются неожиданные вещи. Каждое утро в десять тридцать доктор Линда собирает группу на сеанс терапии около телевизора — там расположены все удобные диваны. На это время телевизор выключается, а народу так много, что некоторым пациентам приходится сидеть в коридоре. Я сижу за столиком в кафетерии, наблюдаю за ними и прикидываю дистанцию. С расстояния в каких-то десять-двенадцать футов кодовая панель будет прекрасно видна. Определив нужное место, встаю и тащу туда стул.

— Майкл, здравствуйте, — приветствует Линда. — Спасибо, что присоединились к нам.

— Привет. — Сажусь.

— Это группа социальной психотерапии. Сегодня мы говорим о работе и ответственности.

— У меня была работа в книжном магазине, — сообщает Стив. — Мог продать что угодно.

— Замечательно, — подбадривает Линда. — Расскажите нам об этом.

Он пускается в разглагольствования о том, какую важную роль играл, а я отключаю слух и осторожно кошусь в сторону коридора. С этого места кодовая панель отчетливо видна. Теперь нужно только, чтобы кто-нибудь ею воспользовался.

— Я любому мог продать детективный роман, — рассказывает Стив. — Не важно, что́ он собирался купить, все равно ушел бы из магазина с детективом под мышкой.

— Как думаете, почему вам это удавалось?

— Они всегда хотят узнать, чем кончается.

Мимо меня в направлении сестринской проходит Девон. Он останавливается поболтать с женщиной у компьютера. Ну же, воспользуйся кодом! Санитар говорит что-то, но слишком тихо. Медсестра смеется. Я сгибаю руку. Сгибаю-разгибаю, сгибаю-разгибаю.

— Стив, а назовите какие-нибудь из своих обязанностей в книжном магазине, — просит Линда.

— Я делал все. Нужно было делать все, потому что остальные не делали ничего.

— Вы помогали открывать магазин?

— Нет, менеджер открывал его до моего приезда.

Сестра у компьютера говорит что-то еще, и теперь уже смеется Девон. Он машет на прощание и направляется к пульту. Шесть. Восемь. Пять. К нему подходит другая сестра, закрывая от меня пульт.

— Майкл?

Я поворачиваю голову, сердце учащенно бьется. Взгляды Линды и пациентов устремлены на меня. Знают ли они, на что я смотрел? Догадываются ли, что я делаю?

— Майкл, у вас была работа перед тем, как вы попали сюда?

— Мм… да. — Пытаюсь ничем себя не выдать, собраться. Киваю. — Я работал в пекарне. В пекарне Мюллера. Там до сих пор угольная печка.

— Я там никогда не ела, — говорит Линда, — но, судя по всему, должно быть вкусно. Чем вы там занимались?

Слышу, как щелкает замок; Девон уже прошел через дверь, и я не смог засечь номер. Несколько раз клацаю зубами.

— Я помогал разгружать и загружать мешки с мукой, и поддоны с хлебом, и всякое такое. Мистер Мюллер все делает вручную — и дрожжи кладет в муку, и тесто месит, все как в прежние времена. Там нет никаких машин.

— Похоже, работать приходилось много. Что вам нравилось больше всего?

— Не отвечайте, — раздается голос. — Вы не обязаны отвечать им без ордера. — Оглядываюсь, но, похоже, никто из пациентов и рта не открыл.

Сгибаю руку. Почему я это делаю?

— Эх, поработать бы мне в булочной, — бросает Стив. — До чего я ненавидел ту книжную лавку!

— Пожалуйста, Стив, говорите уважительно, — осаживает его Линда. — Сейчас очередь Майкла.

Поворачиваюсь к дверям. Там никого нет. Смотрю в другом направлении и вижу еще одного санитара — он направляется в нашу сторону из палат в задней части коридора. Куда он идет? К нам или к дверям?

Перевожу взгляд на Линду:

— Моя любимая работа была у духовки, где жара. — Стараюсь растянуть историю, рассказать все, что мне известно о пекарне, чтобы Линда не задавала больше вопросов, пока я не закончу: ничто не должно отвлекать меня от кода. — Понимаю, это может показаться странным, но мне там нравилось. — Киваю. — В пекарне было тепло и сухо, как в пустыне. Можно сидеть и наслаждаться этим жаром и запахом дрожжей и воображать, что ты ящерица, прячущаяся под камнем. А может, и динозавр. — Санитар проходит мимо нас к дверям. Поворачиваю голову так, чтобы видеть код, и пытаюсь делать вид, будто смотрю в никуда. — Я обычно стоял в задней части, в красноватой темноте у духовок, и слушал, как потрескивают стены от давящего на них тепла. — Шесть. Восемь. — Делал вид, будто я в воздушном шаре, который наполняется горячим воздухом и вот-вот поднимет меня над землей. — Пять. Его рука двигается и закрывает от меня последнюю цифру. Что он нажал — один или два? Если я наберу неверный код, сработает ли сигнализация?

— Ух ты, — восклицает Линда, — как интересно! Вам что-то нравилось в вашей работе, и я рада этому.

— Здания не могут подниматься над землей, — бормочет Стив.

— Стив, пожалуйста, сейчас очередь Майкла.

— Я закончил. — Киваю и снова сгибаю руку.

— Спасибо, что поделились с нами, — говорит Линда. — А вы, Эдвард? — Курчавый тип поднимает голову, он в ужасе, и Линда мягко успокаивает его. — У вас была работа?

Я не свожу глаз с двери — жду. Никто не идет. Спустя несколько минут кто-то подходит с другой стороны. Некто в сером костюме. Там, где у него должно быть лицо, — знакомое расплывчатое ничто.

Глаз нет, но я чувствую, как его взгляд сверлит меня. Мы испытующе смотрим друг на друга несколько секунд, выжидаем. Ощущаю собственное дыхание — спокойное, ровное. Мы ничего не говорим. Он тот же, что и прежде; почему-то я уверен, что этот безликий мне хорошо знаком, словно встречался с ним сотню раз.

Он уходит.

Нужно бежать сегодня. Ждать больше нельзя. Они знают, что я здесь и что видел их. Если они собираются сделать следующий шаг, то произойдет это очень скоро.

Первый шаг должен быть за мной.

Лежу без сна, прислушиваюсь. Нужно рассчитать все до мельчайших деталей. Проходит Шона — легонько шлепает по жесткому полу. Шаги становятся громче по мере ее приближения, потом — тише, когда она удаляется. Я жду. Кто-то из пациентов поет — звук нестройный, далекий. Слышу низкий гул поезда. Он нарастает, а потом затихает. Тишина.

Затем различаю новые шаги, их гулкое эхо разносится по коридору. Вижу луч света, пляшущий по стенам. Темная фигура останавливается у моего дверного окошка и заглядывает в палату. Закрываю глаза, стараюсь дышать ровно — имитирую сон. Снова шаги. Приоткрываю веки — свет удаляется от палаты. Бесшумно соскальзываю с кровати, про себя повторяя коды: шесть, восемь, пять, один. Шесть, восемь, пять, два. Не знаю, какой попробовать первым. Шаги в коридоре время от времени замирают — темная фигура заглядывает в окошки дверей. Когда шаги наконец удаляются и стихают, сжимаю ручку двери, поворачиваю ее медленно и осторожно, чтобы не произвести ни звука. Тишина. Неслышно открываю дверь и так же бесшумно отпускаю ручку.

В коридоре пусто. Иду, низко опустив голову. Проходя мимо дверных окошек, пригибаюсь сильнее. Передо мной выход. Рядом с ним сестринская. Из нее — яркий поток света в коридор. Возможно ли проскользнуть незаметно?

Вдруг слышу слабое тиканье и замираю. Оглядываюсь. Ничего. Откуда взялся этот звук? Сгибаю руку и тут понимаю, что это я сам щелкаю зубами. Щелк, Щелк, щелк, щелк, щелк, щелк. Зажимаю рот ладонью и обнаруживаю, что постоянно киваю — голова ходит вверх-вниз, вверх-вниз. Делаю глубокий вдох и пытаюсь взять себя в руки. Почему я это делаю? Тело словно не слушается, не подчиняется мне.

Это они. Знают, что я хочу бежать, и пытаются помешать.

Продолжаю идти, рука сгибается в локте — туда-сюда, туда-сюда. Она глухо ударяется о стену, и я хватаю ее другой рукой, пытаюсь удержать, но при этом перестаю зажимать рот.

Щелк, щелк, щелк, щелк.

Плетусь дальше, не сводя глаз с двери, которая прыгает вверх-вниз, потому что я бешено киваю. Ближе на пять шагов, на десять шагов. Далеко за спиной слышу поступь. Резко поворачиваюсь, но там никого нет. Он пока еще за углом — торопись!

Еще пять шагов. И еще пять. Рука снова сгибается, прижимаясь к груди, я крепко удерживаю ее, ухватив другой рукой. Щелк, щелк, щелк, щелк. Тело поворачивается против воли, одна часть за другой — это их тайная система управления блокирует работу мозга. Еще пять шагов. Я почти у сестринской.

Отпускаю руку и зажимаю рот. Засовываю в него пальцы, чтобы заглушить щелканье зубов. Если буду держаться подальше от стен, то рука не ударится и не выдаст меня. Зубы продолжают кусаться, но не до крови. Шаги за спиной становятся громче. Продвигаюсь вперед, бешено кивая. Глаза горят от слез.

Можно кинуть взгляд в сестринскую, чуть высунув голову. За столом спиной ко мне сидит медсестра — это не Шона, какая-то другая. Крупная женщина, я ее прежде не видел. Где же Шона? Это означает, что их здесь три, а не две. Не знаю, удастся ли мне спрятаться от всех. Шаги за спиной стихают, я оглядываюсь. Никого. Задерживаю дыхание и бросаюсь вперед. Рука рассекает воздух, и я миную дверной проем. Сестра даже не оборачивается.

Еще пять шагов — тихих, как шепот.

Дверь в сестринскую осталась позади. Опускаюсь на колени, ныряю под открытое окно. Надо мной еле гудит монитор компьютера. Зубы лихорадочно стучат. Добираюсь до выхода. Правая рука сгибается-разгибается.

Код, пожалуй, мне так набрать не удастся.

Вынимаю пальцы изо рта и сжимаю зубы. Одна половина челюстных мышц борется с другой. Левой рукой прижимаю дергающуюся правую к полу и встаю на нее коленом, чтобы не вырвалась.

Снова слышны шаги. Он в любую секунду появится из-за угла. Левой рукой тянусь к пульту. Пальцы начинают гудеть, приближаясь к прибору. Конечно, это же электроника! Беззвучно ругаюсь. Они узнают, что я здесь, стоит только прикоснуться к кнопкам! Но отступать нельзя — иного пути нет. Заставляю себя поднести руку к клавиатуре и набираю код: шесть, восемь, пять… Что дальше — один или два? Шаги у меня за спиной все громче.

Давай же!

Два. Замок тихо щелкает, и дверь распахивается. Поднимаюсь с колен и бросаюсь вперед. Правая рука бешено раскачивается. Она ударяется о створку, и я издаю стон боли. Из сестринской доносится шум, и я закрываю за собой дверь. Замок громко лязгает.

— Кто там?

Коридор тянется в обе стороны, и я ныряю вправо, чтобы меня не было видно. Хватаю себя за руку и мчусь мимо кабинетов. Все они темны и пусты. Останавливаюсь у первого поворота. Думаю.

Как поступить? Просто бежать? Или сначала попытаться выяснить что-нибудь?

Здесь что-то происходит. Это очевидно. Если сбегу, то смогу скрыться. А если проявлю достаточно ловкости, то есть шанс исчезнуть совсем и никогда не попасть сюда снова. Может, удастся найти ферму где-нибудь вдали от сотовых телефонов, телевизоров и всего остального, с помощью чего меня сумеют обнаружить. Но вот вопрос: что, если я не единственный, кого безликие пытаются найти? Столь масштабный План, столь всеохватный заговор — он никак не может быть сосредоточен исключительно на мне. Уж не настолько я важен — в этом отношении Ванек прав. Они, вероятно, замышляют что-то более крупное, и что бы это ни было, ключ находится здесь, в больнице города Пауэлла. Если удастся выяснить, что это такое, то, может быть, и найдется способ их остановить.

Щелк, щелк, щелк, щелк. Я снова потерял контроль над челюстью. Заглядываю за угол и чувствую укол страха — передо мной кафетерий, гудящий множеством ламп дневного света, холодильников, торговых автоматов, микроволновок. Прячусь, прислоняюсь к стене, тяжело дышу и киваю. Куда идти?

Вперед нельзя. Даже если на меня не обратят внимания два врача, болтающие за столом, то засекут электронные приборы — безликие люди узнают, что я здесь, стоит мне только выйти из-за угла. Поворачиваю назад и тихо иду по коридору, читая таблички с фамилиями на дверях кабинетов: Скарстедт, Бейзингер, Зобелл. Дохожу до поворота в закрытое крыло и останавливаюсь. Слушаю.

— Клянусь, я слышала щелчок замка.

— Но здесь, кроме нас, никого нет.

Голоса мне незнакомы. Выглядываю из-за угла, изо всех сил сжимая челюсти. Та самая плотного сложения женщина стоит у дверей сестринской, разговаривая с облаченным в черное охранником. В мою сторону они не смотрят.

— Может, уборщик?

— Он знает, что нужно доложить мне.

Иду на риск — бесшумно пробегаю мимо. Дверей с этой стороны больше. В конце темнота, — вероятно, там лестница.

— Постой, что это было?

— Объявляю тревогу. Здесь что-то происходит.

Дверь за спиной щелкает — кто-то выходит наружу, а я мчусь дальше: Ольсон, Лейтон, Литтл. Ныряю в темный кабинет доктора Литтла, крепко прижимая руку. Голова мотается с такой силой, что я толком ничего не вижу. Приседаю, приваливаюсь к стене. Мимо по коридору пробегает охранник. Те же самые тяжелые шаги, что я слышу каждую ночь. В отчаянии оглядываю кабинет — мне необходимо найти что-нибудь, чтобы бежать…

Повсюду фотографии — на стенах, на столе, на полу. Снимки слишком тусклые, разобрать, кто на них, невозможно. Глаза фокусируются, зрачки расширяются, приспосабливаясь к темноте; постепенно понимаю, что нахожусь в окружении лиц. Нет, не лиц — голов. Подавляю рвущийся из груди крик ужаса: все это трупы, изуродованные и окровавленные; лица содраны. Отшатываюсь, упираюсь спиной в стену, тяжело дышу от ужаса. Они повсюду.

Информация — я здесь ради информации. Возвращаюсь к столу. Челюсти сжаты; обхватываю себя руками. Смотрю на фотографии. На каждой дата: два месяца назад, три месяца назад. Один месяц. Десять жертв, как и говорила Келли. Началось все более полугода назад и закончилось — прервалось до поры? — во время моего двухнедельного отсутствия. Смотрю на последнее фото: человек в коричневом комбинезоне, по виду уборщик. На бедже написано: «Брэндон Вудс. „Химком индастриал кемикалз“». Как и говорил фэбээровец. Лицо страшно изуродовано: исколото ножом или измолото молотком. Или… Я даже не хочу думать о том, чем это сделано. Подпись: июнь, 27-е. Как раз посреди потерянных двух недель.

Слышу голоса снаружи, но внутрь никто не заглядывает. Дверь по-прежнему приоткрыта, но я не закрываю ее, прячусь за шкафом с папками. Моя история болезни тоже, наверное, здесь. Дожидаюсь, когда стихнут голоса, и медленно нажимаю кнопку на третьем ящике: от «Н» до «Ш». Просматриваю папки, нахожу свою, изучаю записи.

Моя дозировка локсапина не работает и должна быть увеличена.

Противлюсь лечению, но недавно присоединился к группе, проходящей социальную терапию.

Склонен к насилию. Требуется пристальное наблюдение.

В конце страницы незаконченная запись диагноза, поставленного доктором Литтлом:

Майкл Шипман проходил лечение по поводу общего тревожного невроза в прошлом году, состояние считалось устойчивым, выписан в начале июля, прописан прием клоназепама. В ходе лечения и наблюдений признаков активных иллюзий не выявлено. Хотя его шизофрения, вероятно, проявилась гораздо раньше, мы полагаем, что острая фаза началась только в ноябре, что подтверждается опросом отца и работодателя…

Прекращаю читать. Ноябрь был восемь месяцев назад, примерно в это время я перестал ходить на психотерапию. Тогда же прекратил принимать клоназепам.

Тогда же начались убийства.

— Не двигаться! — В кабинет врывается охранник, заполняя собой дверной проем.

Его тазер направлен мне в лицо. Отхожу в сторону и поднимаю руки. Как только отпускаю правую руку, она начинает мотаться, сгибается и подергивается. Охранник нажимает на спусковой крючок.

Глава 9

Мышцы отказывают. Некоторые сжимаются в твердые комки, другие становятся дряблыми, превращаются в кисель. В вихре бумаг и книг падаю и обо что-то ударяюсь.

— Это больной! Кажется, из четыреста четвертой палаты. Черт возьми!

Рука снова подергивается, описывает круг. Пытаюсь сориентироваться, но глаза никак не могут приспособиться к свету. Из-за слишком сильного удара электричеством я не в состоянии отличить пол от потолка. Кажется, тело перестало мне подчиняться.

— Он все еще двигается!

— Вы его оглушили? — Второй голос мягче, женственнее, исполнен тревоги. Шона. С трудом поворачиваю голову на пару дюймов. — Что случилось?

— Он бросился на меня из темноты, я даже не разглядел его!

— Как он сюда попал?

Пытаюсь говорить, но в результате хриплю что-то невнятное. Едва приподнимаюсь, как почти тут же кто-то хватает меня и обездвиживает.

— Позвоните доктору Литтлу. Скажите, что один из его пациентов проник к нему в кабинет. — Раздаются шаги, дребезжит телефон.

Язык начинает шевелиться, в голове проясняется.

— Мне нужно…

— Спокойно, приятель, — произносит охранник. — Как ноги? Идти можешь?

— Мне нужно выбраться отсюда.

Щелк, щелк, щелк, щелк. Снова мои зубы.

— Отвечай на вопрос: идти в состоянии? Можем мы подняться?

— Здравствуйте, доктор Литтл, — говорит Шона. — Извините, что беспокою в такое время, но у нас проблема. — Охранник ставит меня на колени, ждет, когда я сориентируюсь, потом поднимает на ноги. — Один из пациентов из закрытой зоны сумел бежать. Нет, далеко он не ушел. Направился прямиком в ваш кабинет. Это Майкл Шипман.

Встаю на ноги и смотрю на медсестру. Это не Шона. Другая, плотного сложения, из сестринской. Она старше, ей лет пятьдесят пять, руки толстые, химическая завивка, волосы с сединой.

— А где Шона?

Охранник обхватывает меня крепче:

— Кто такая Шона?

— Ночная сестра. Она здесь бывает каждую ночь. — Я в недоумении взираю на незнакомую сестру. — Вы кто?

Медсестра смотрит на меня, но говорит в телефон:

— Он, судя по всему, совсем невменяем, доктор… Да, непременно… Да, мы вам перезвоним. — Она вешает трубку.

— Где Шона? — Теперь я испуган. В желудке тошнотворное коловращение, словно я вот-вот провалюсь сквозь пол в огромное, бездонное ничто. — Почему здесь эти фотографии? Что происходит?

— Майкл, спокойно, — говорит охранник. — Давай-ка возвращаться в палату. Ладно?

— Может быть, Шона — это та девушка, о которой он рассказывает? — бормочет сестра.

— Шона — это ночная медсестра! — кричу я. — Что вы с ней сделали?

Она кидает встревоженный взгляд на охранника:

— Майкл, ночная сестра — это я. Меня зовут Шарон. Помните меня?

Смотрю на нее, вспоминаю лицо в темноте. И персики, которые на вкус не напоминали персики.

— Что происходит?

— Ведите его в палату.

Появляются новые охранники. Они, как и раньше, пристегивают руки к кровати прочными кожаными ремнями, не обращая внимания на вопросы и мольбы о помощи. Разговаривают между собой так, словно меня здесь и нет.

— Как, по-твоему, он сумел выбраться?

— Бросился на меня с кулаками — пришлось его оглушить.

— Его вообще нужно было держать в смирительной рубашке.

— Не говорите им ничего.

Их нервная болтовня перекликается с моими собственными беспокойными мыслями. Дергаю головой, смотрю на дверь, но там только охранники и сестры. Перед мысленным взором мелькают фотографии из кабинета — этакое мрачное слайд-шоу.

Что, если я и в самом деле убийца?

Кто-то убивает ненавистных мне людей. Превращает их в образ, которым я одержим. Чувствую дрожь — меня трясет как в лихорадке, но при этом кожа покрывается потом.

Что я делал перед тем, как был найден?

В тот день в больнице, пытаясь бежать, я укусил человека — в буквальном смысле вгрызся в его руку. Это кем же надо быть, чтобы сделать такое? А если я готов на это, то как далеко зайду в будущем? Если безликие загонят в угол, не начну ли отбиваться с такой яростью, что убью кого-нибудь? Может быть, нечто подобное и правда уже случалось? Впрочем, это слишком невероятно: убей я одного или двух, они бы явились таким числом, что меня сейчас уже точно не было бы.

Вот только, возможно, это не безликие приходили ко мне, а я искал их.

Келли сказала, что убито было десять человек или больше. Никто не убивает десятерых в целях самозащиты. Уж по крайней мере, не с такой жестокостью. И никогда — таким особенным повторяющимся способом. То, как были изуродованы лица, совсем не похоже на оборону, а скорее на казнь. Или месть. Что, если мне надоело убегать и я решил сражаться?

Сколько же человек я убил?

Щелк, щелк, щелк, щелк.

— Как ты вышел? — У кровати стоит охранник, за ним двигаются силуэты его коллег и медсестер.

Они в моей палате и в коридоре — переговариваются, ищут что-то, суетятся. Сейчас глухая ночь, но я разворошил осиное гнездо.

Смотрю на охранника:

— Дверь была не заперта.

— Кто-то оставил ее открытой для тебя? Это сделала… как ее… Шона? Она помогла тебе бежать?

— Никто мне не помогал.

— Кто такая Шона?

— Вот это-то я и пытаюсь понять, — говорю я. — Сколько здесь ночных сестер?

Охранник хмурится:

— Мы сейчас проверяем камеры наблюдения. Если тебе кто помогал, то мы его найдем. Что ты искал в кабинете доктора Литтла?

— Ничего. От вас прятался.

— В кабинете своего лечащего врача? — насмешничает он. — Изучая собственную медицинскую карту? Хочешь сказать, что оказался там совершенно случайно?

— Послушайте! — Я пытаюсь воззвать к его разуму. — Не знаю, кто кому помогал. Я даже не знаю, могу ли доверять вам. Но тут что-то происходит, и мы в самой гуще событий. Неужели это не понятно? Затеялось что-то очень крупное и необычное, и если мне не удастся выяснить, что именно, то наше будущее окажется весьма туманным!

В комнату заходит доктор Литтл, говорит с одним из охранников. Одет он на скорую руку, редкие волосы клочковатым облаком парят над головой. Очевидно, его подняли с постели.

— И больше никого в коридоре не было?

— Никого, — отвечает охранник. — Только Дейв, Шарон и больной. Ночной уборщик еще не появлялся.

— Хорошо, спасибо за информацию. — Доктор Литтл поворачивается ко мне, на его лице появляется широкая отеческая улыбка, он подходит к кровати. — Добрый вечер. Как себя чувствуете?

— Не знал, что это ваш кабинет, — быстро говорю я. — Просто пытался бежать. Я не хотел ничего плохого.

— Он не мог долго пробыть у вас, — замечает охранник. — У него сумеречное сознание.

— Да, спасибо. — Доктор Литтл похлопывает его по руке. — Теперь я сам.

Охранник смотрит на меня, на ремни, кивает и выходит из палаты.

Доктор Литтл берет единственный стул, переставляет его к кровати и садится.

— Майкл, вы просматривали мои документы, — заявляет он. — Что вы искали?

— Лестницу. Просто выход.

— Вы двигались к лестнице, но свернули. Мне показали запись с камер наблюдения.

— Я… — Снова ловушка. Если скажу ему, что на самом деле искал корни заговора, он решит, что я либо псих, либо слишком близко подобрался к истине. Не знаю, что предпринять. В конечном счете необходимо кому-то довериться. Вот только не ему. Почему Люси так и не вернулась? И эта репортерша? В одиночку мне не справиться. Закрываю глаза и решаю ничего не говорить. — Я не мог туда пойти.

— Боялись, что вас увидят? — спрашивает он. — Но при этом, возвращаясь назад, прошли мимо двух людей, которые уже были начеку и подозревали что-то неладное. Нет никакого смысла… — Он замолкает, наклоняет голову и улыбается. — Кафетерий!

— Что?

— Вы боитесь электроники, а потому остановились и развернулись, увидев кафетерий. Там все заполнено проводами, передатчиками и электромагнитными полями. Вы не могли пройти мимо всего этого.

Молча осыпаю его проклятиями. Как обмануть человека, которому платят за то, чтобы он залезал в мозги с помощью психоанализа? Хорошо хоть он пока не знает, что именно я ищу.

— Это многое объясняет, — говорит он, потирая подбородок. — Судя по записи с камер наблюдения, вы и в самом деле забежали ко мне в кабинет, чтобы спрятаться. Не понимаю, как вам удалось узнать код электронного замка, но эту проблему легко решить. Меня гораздо больше интересуют ваши непроизвольные мышечные движения — давно это появилось?

Рука дергается в ремнях, я мотаю головой и смеюсь. Смех получается горький и глухой.

— Вы пытаетесь сказать, что ничего об этом не знаете?

— Конечно знаю и сделаю все, что в моих силах. Но мне нужно понять, как давно это стало проявляться так сильно.

— Значит, вы признаёте? — От изумления я даже приподнимаюсь. — Вот прямо так и признаёте, что участвуете во всем этом?

— Участвую в чем?

— Вы контролируете меня! Вы и безликие! Вы работаете на них! Проникли в мою голову и управляете телом. — Щелк, щелк, щелк, щелк, щелк. — Черт побери, я едва говорить могу!

— Майкл, пожалуйста! — спокойно произносит он, протягивая руку. — Успокойтесь. Уверяю, никто не пытается управлять вашими движениями.

Руки подергиваются.

— Как вы смеете это говорить?! Посмотрите на меня!

— То, что с вами происходит, называется поздняя дискинезия, — объясняет доктор Литтл. — Типичный побочный эффект локсапина. Вам повышена доза до шестидесяти миллиграммов в день, и подобная реакция встречается, хотя в данном случае она развилась слишком уж быстро.

— Хотите сказать, что это из-за лекарства?

— Именно: непроизвольные движения. Вот вроде ваших кивков сейчас. И того, как на записи дергается ваша рука. Приношу извинения, что не сказал об этом побочном эффекте раньше, но мы не хотели пугать вас без необходимости. И даже представить не могли, что это разовьется так быстро. Вероятно, ваш организм сильно подвержен воздействию лекарственных средств. Вообще-то, дискинезия к подобному не приводит. Но у вас она приняла крайнюю форму, и, боюсь, нам придется прервать курс локсапина.

— Ну слава богу, хоть так.

— У нас нет другого выбора. Вы сами подумайте: ваши иллюзии и галлюцинации продолжаются, значит локсапин не действует, а увеличивать дозировку мы явно не можем.

— Постойте! — Рывком поднимаюсь с постели, насколько позволяют ремни. — Доктор, я не галлюцинирую. Поверьте! Если бы у меня была такая каша в голове, разве смог бы я выбраться отсюда?

— У вас иллюзии, но вы вовсе не глупы. Напротив, очень умны, как и большинство шизофреников. И при этом больны, а мы пытаемся вас вылечить. Единственное средство для этого — лекарства…

— Будете давать мне новые?

— Мы начнем курс лечения кветиапином, он в некотором роде…

— Из-за ваших лекарств я теряю контроль над собственным телом, и вы собираетесь давать мне новые? Что вы хотите со мной сделать?

— Локсапин воздействовал на рецепторы дофамина в вашем мозгу, — спокойно объясняет он. — Кветиапин воздействует как на дофамин, так и на серотонин, то есть он будет в данном случае эффективнее.

— Почему же тогда вы с него не начали?

— Потому что потенциально он дает гораздо более серьезные побочные действия. Его используют, только если нет других вариантов. Для начала мы попробовали локсапин, чтобы…

— Нет, — говорю я, тряхнув головой. — Категорически нет. Вы хоть представляете, что́ это лекарство делает с моим мозгом?

— Приводит его в порядок.

— Зажаривает его прямо в черепной коробке! Когда вы закончите, у меня не останется мозга. Я буду овощем.

— Механизм действия кветиапина совершенно иной — ничуть не похож на предыдущий. Так что ни усиления отрицательного эффекта, ни дополнительного риска опасаться не стоит. Мы начнем с минимальной дозы и будем увеличивать ее, пока не добьемся положительных результатов.

— Или пока оно не убьет меня.

— Потенциальные побочные эффекты неприятны, но ни в коем случае не летальны, — сообщает он, отметая мой аргумент движением руки. — Здесь тоже присутствует незначительная опасность поздней дискинезии, но, как я уже сказал, механизмы в данном случае иные, и они не будут накладываться один на другой. Кроме того, теперь, когда о вашей повышенной восприимчивости стало известно, мы будем внимательнее вас наблюдать. Если появится хоть малейший намек на нежелательный эффект — прервем курс.

— А что еще? Вы сказали, что это средство хуже первого.

— Кветиапин обладает вдвое более сильным седативным действием. Некоторые даже используют его для приятного времяпрепровождения.

— И это плохо?

— Это очень мощное лекарство, — говорит он. — Будете спать как ребенок, а просыпаться голодным как волк. Мы можем скорректировать эти ощущения другими средствами, но сначала я хочу вас понаблюдать, чтобы точно знать, какое действие это на вас оказывает.

— Нет, — снова возражаю я, встряхивая головой. — Я вам не позволю сделать это.

— Майкл, боюсь, у вас нет выбора. — Он делает движение рукой в сторону двери, и в палату входят три санитара крупного сложения. Один из них протягивает доктору Литтлу маленькую пластиковую капсулу. — Это ради вашего же блага. Мы пытаемся вам помочь.

Санитары прижимают меня к кровати, заводят назад голову. Пытаюсь вырваться, но в ремнях это невозможно.

— Если будете упорствовать, то придется прибегнуть к силе. — Доктор Литтл тяжело вздыхает.

Сжимаю рот, но тогда он откладывает таблетки и берет шприц. Мышцы напряжены в тщетной попытке освободиться. Укол в плечо — острая боль продолжается пять, шесть, семь секунд, потом стихает. Меня отпускают, и я дергаюсь, бьюсь, кашляю.

— Нет!

Доктор Литтл улыбается.

— Очень хорошо, — говорит он. — Уверен, что в дальнейшем вы проявите больше благоразумия. Не питайте никаких иллюзий: если понадобится, мы будем делать это каждый раз. — Он снова улыбается. Санитары один за другим выходят. — Лекарство начнет действовать очень быстро — приятного сна. Встретимся утром.

Щелчок выключателя погружает палату в полумрак. Слабый свет из коридора позволяет различать неясные формы. Сажусь в кровати, пытаюсь восстановить дыхание и сообразить, что делать дальше. На ум ничего не приходит — я в ловушке, физической и умственной. Уже чувствую, как тяжелеет голова, — лекарство начинает действовать. Я кричу. Мир тускнеет.

Из коридора доносится звук какой-то возни — густое хлюпанье, словно работают шваброй. Чавканье, шорохи. Борюсь с действием лекарства, поднимаю голову, заставляю глаза сфокусироваться на двери, низкая тень приобретает отчетливые очертания — нездоровая белая кожа, отражающая далекий свет из конца коридора. Фигура поворачивается. Полупрозрачная мембрана, натянутая на карикатурные мышцы, — гигантский белый червь, похожий на личинку или гусеницу толщиной около двух футов и тянущуюся далеко в коридор. Его голова представляет собой жуткое кольцо зубов и слизи, скорее дыра, а не рот. Он поднимается, словно пробует воздух.

Задерживаю дыхание, обращаюсь в камень. В тугих ремнях я совершенно беспомощен. Заползет ли он ко мне или двинется дальше? В глазах мутится. Эта тварь вползает в комнату, жутко извиваясь, а я с трудом прогоняю сон. Кричу ли? Нет, думаю. Кажется, что горло словно залито свинцом.

Тварь приближается. В голове гул; чувствую, как деформируется череп. Глаза слезятся и горят, их заволакивает черная пелена. Слышу, как червь подползает, скользкая кожа шуршит по полу.

Потом — тишина.

Глава 10

Темнота. Тишина. Ничего не чувствую, но зато появляется новая способность — некое внутреннее знание. Земля движется и стонет, бурлят и струятся потоки энергии. Я свободен и одновременно пребываю в ловушке. Я древний и могущественный. Я нечто безвременное. Но мне некуда идти, негде спрятаться.

Сначала возвращается звук — глухой, далекий рокот. Ныряю в него, как в океан. Слышу, будто в первый раз. Исследую все новые звуки. Но они чересчур быстро обретают резкость и неистовость — высокие вопли, пронзительный треск, примитивный вой безмозглых громкоголосых тварей.

Затем возвращаются физические ощущения — тепло, холод, давление, удары, толчки, скобление, царапанье, которые грозят разорвать меня на части. Что они со мной делают? Прежде чем успевает сформироваться этот вопрос, обретаю зрение. Горящие огни и волны убийственного цвета… Обретаю зрение только для того, чтобы оказаться ослепленным. Моргаю от боли и понимаю, что у меня есть чем моргать. Где я? Что я делаю?

Меня сжимает в шар. Мир кусает тело острыми, неровными зубами. Я превратился в…

Пещера. Глубокая, темная яма. Поднимусь и войду в мир… в мир пустых домов. Длинные улицы пустоты и необитаемых домов. Пытаюсь открыть глаза, готовя себя к невыносимому потоку света, и сквозь слезы в поле зрения вплывает стена — серая и голая. Так не должно быть. Стена должна быть деревянной. Я в комнате, привязан к кровати. Я в… Как это называется? Больница. Я в больнице.

Меня зовут Майкл Шипман. Я в психиатрической лечебнице Пауэлла. Мне больно, холодно, тошно.

Доктор Литтл — ага, в памяти всплывает имя — дал мне какое-то лекарство. Квети… Не помню. Он произносил это слово. Накатываются мысли, толкаются в мой мозг, как кровь в распухшие мышцы. Хочу сжать голову руками, но они связаны. Здесь явно есть нечто, чего я боюсь…

Дергаюсь от ужаса, вспоминая гигантскую личинку, в отчаянии оглядываю тело. Ищу какие-то свидетельства того, что эта тварь проползла по мне, — следы укусов, слизи или чего-то еще. Безумным взглядом обшариваю комнату, но ничего не нахожу. Может быть, она сзади? Под кроватью? Вытягиваюсь, насколько позволяют ремни, выгибаю шею, но опять пустота. Личинка уползла. Понятия не имею, что она сделала.

Хочется думать, что личинка была игрой воображения. Обдумываю диагноз — врач говорил, что у меня мозги набекрень и я вижу то, чего нет в действительности. Не хочу, чтобы эта тварь оказалась настоящей. Пусть она существует только в моей голове.

Рефлекторно вздрагиваю — это такая непроизвольная судорога, которая пробегает по телу, когда вы прикасаетесь к чему-то мерзкому. Отвратительная мысль, что личинка, возможно, находится у меня в голове, едва не вызывает рвоту. А потом вспоминаю лица жертв Хоккеиста, изуродованные, окровавленные. Что, если личинки жили в их головах, были отложены туда, как яйца, угнездились в пазухах, а потом, вылупившись, прогрызли плоть и вышли наружу? От этой мысли горло сводит и меня рвет. Я все еще связан, блевотина выплескивается на грудь, потому что больше ей деться некуда.

Это невозможно. Такого не может быть. Чувствую, как в голове что-то шевелится, копошится в мозгах. Меня снова рвет. Заставляю себя думать о чем-нибудь другом: о стенах, потолке, сестрах, других пациентах, докторе Литтле и докторе Ванеке — обо всем, о чем не страшно думать. Они говорят, что я сумасшедший. Может, так оно и есть? Доктор Ванек сказал, что, возможно, мои галлюцинации основаны на каком-то действительном переживании, мой мозг конструирует искусственные сцены и звуки из старых воспоминаний и эмоций, которые проходят через фильтр воображения и фантазии. Если это так, тогда то, что кажется мне реальностью, может иметь какое-то объяснение, ведь точно так же интерпретируют и сны.

Личинка не обязательно была реальной.

Как можно понять, что реальность, а что — нет? Одна мысль об этом мучительна для моего пульсирующего мозга. Есть Шона, ночная медсестра, которую я поначалу принял за Люси. Никто вообще не понимает, о ком я говорю. Может быть, я выдумал ее, потому что моя подружка не приходит?

Потом эти безликие и целая груда обезличенных трупов. Я прежде думал, что трупы — следствия моей борьбы с ними, но что, если все как-то иначе? Что, если мне довелось увидеть жертву Хоккеиста и это зрелище так травмировало меня, что мозг создал безликих, чтобы как-то замаскировать воспоминание? Так оно и есть. Я видел сюжет в новостях, когда было найдено самое первое тело…

…Вот только я не смотрю новости. Вообще не смотрю телевизор, а люди, которые это делают, — отец и босс — никогда со мной ничего не обсуждают. Единственный человек, с кем я говорю, — это Люси. И конечно, есть еще доктор Ванек, но в наших разговорах не возникала тема, хоть немного близкая к серийным убийцам. Вполне вероятно, мне довелось видеть безликие тела когда-то в прошлом и я просто-напросто блокировал эти воспоминания в ожидании того дня, когда подсознание вытолкнет их на поверхность и создаст иллюзию. Самый серьезный блок в памяти восходит к двухнедельному периоду до моего появления в больнице. Но и в том, что касается событий более ранних, память далеко не идеальна. А есть ли кто-нибудь, кто помнит вообще все? Разве я могу отчитаться за каждый час каждого дня своей жизни?

Тогда какая связь с жертвами Хоккеиста, если только я и не есть убийца?

Голова дергается, и я думаю о собственном кошмаре — о бунте тела. Не важно, какие объяснения придумывает доктор Литтл, я это чувствую. Мною управляют, лишая контроля над телом. А если так, то и для убийства, вероятно, тоже могут использовать! Что, если я марионетка, а безымянный, безликий убийца сидит в темноте и дергает за ниточки?

Сотовые телефоны — вот они, эти «ниточки», судя по всему. Мобильники, компьютеры и телевизоры.

Впрочем, не менее вероятно, что в мозг и правда вживлен чип и именно его безликие используют для контроля. А может быть, и того хуже — во мне сидит какой-то червь, свернулся в мозжечке, пьет кровь и управляет движением: принимает сигнал и передает его, надев мое тело, как перчатку.

Эта личинка — она была настоящая. Я ее видел и слышал. Нельзя оставаться здесь, зная, что она вернется.

В комнату заходит Девон с подносом.

Горло после рвоты болит.

— Уже завтрак?

— Да, но сначала нужно привести тебя в порядок. — Он полотенцем снимает с меня блевотину. — Ты спал как бревно, приятель.

Я кашляю, выхаркиваю мокроту, пытаясь очистить горло.

— Это лекарство… — Кашель. — Доктор Литтл дал мне вчера что-то новенькое.

— Кветиапин, — сообщает Девон. — Я слышал, оно действует так, что ой-ой-ой. — Он дает глотнуть воды через соломинку, и горло немного прочищается. — Говорят, ты вчера ночью отправился в самоволку.

— Мне необходимо выбраться отсюда. — Закрываю глаза и падаю на подушки. — Больше не имеет смысла скрывать.

— Пора завтракать, — сообщает он, поднося ложку с овсянкой. — Через пару часов тебя развяжут.

— Так скоро?

— Ты не считаешься опасным. Как только выяснится, что́ конкретно переклинило в твоей голове, они всё исправят и тебе снова позволят жить спокойно. — Он подносит ложку, и я слизываю содержимое. Пока жую, он набирает новую. — Как же тебе удалось пройти?

— Я подглядел, как вводят код.

— Правда? — Он смеется.

Киваю. На сей раз по своему желанию, хотя и чувствую себя виноватым. Ведь я добровольно делаю то, что кукловод вынуждает меня обычно делать против воли.

Нет никакого вреда в том, что я сообщу про код, — они все равно догадаются. Но по крайней мере, так меня развяжут быстрее. Слизываю еще одну ложку, жую, глотаю.

— Сидел в психотерапевтическом классе Линды и смотрел, как люди входят и выходят. Когда прошло несколько человек, я уже довольно точно представлял себе код.

Девон ухмыляется:

— Ты шутишь. Не могу поверить, что все так просто.

Покачиваю головой:

— Большинство здешних больных не в состоянии сосредоточиться для чего-то подобного.

— Очень даже в состоянии — ты в жизни не видел таких сосредоточенных людей. Просто им не хватает хладнокровия. — Девон подносит еще ложку и заглядывает в глаза. — Майк, ты не похож на большинство наших пациентов. Мыслишь яснее. Поступаешь так, как будто точно знаешь, чего хочешь.

— Не сейчас. Эти лекарства убивают меня. Такое ощущение, будто я выпил ведро джина.

— Привыкнешь, — уверяет он. — Стива знаешь? Он тоже принимает кветиапин — и ничего.

— Стив? Парень из книжного магазина?

— Да.

Стив немного чудной, но он хотя бы не дергается. Проглатываю еще одну ложку, пытаясь придумать какой-нибудь выход. Девон говорит гораздо больше, чем обычно. Он предлагает очередную ложку овсянки, но я отрицательно качаю головой. Внимательно смотрю на него. Мне необходимо кому-то верить.

— Вы тоже не похожи на других санитаров, — говорю я. — Почему выбрали эту профессию?

— Мне… наверное, просто нравится. — Он неожиданно смеется. — А потом тут работала эта девица, Ревекка, с которой я учился в школе. В колледже она пошла на курсы младшего медперсонала. Я не знал, чего мне хочется, а она была такая хорошенькая, и вот я тоже записался на эти курсы. — Девон улыбается. — Потом она убежала с одним художником. Или скульптором. Но я к тому времени был уже пристроен. Мне правда нравится эта работа.

— Вам нравится помогать людям?

— Ну да.

— И вы изучали именно психиатрическую специфику?

— Никакой психиатрической специфики на самом деле нет. По крайней мере, в моей школе не было. Я…

— И что вам известно о здешних пациентах и о болезнях, которые у нас есть, по словам врачей?

Он несколько секунд смотрит на меня, словно его удивил вопрос, помешивает кашу в тарелке.

— Я здесь работаю почти два года, многому научился, но что касается диагнозов, то тут я пас, если речь об этом.

— Значит, просто нравится помогать нам, больным, но у вас нет настоящей связи с…

— Майк, — решительно обрывает меня он, — к чему ты ведешь?

Я набираю воздуху:

— Если бы мне удалось вас убедить, что я не псих… что здесь, в больнице, и в самом деле плетется заговор, а меня заговорщики удерживают насильно… Что бы вы на это сказали?

Он смотрит на меня.

— Я знаю, это очень трудный вопрос. И простите, что приходится его задавать, но сейчас ничего другого не остается. Извините. Вы должны мне сказать: что бы вы сделали?

Он тихо смеется и качает головой:

— Похоже, я никогда не научусь.

— Девон…

— Скажи-ка еще раз, что ты видишь? Людей без лиц или что-то в этом роде?

— Вы их видели?

— А еще и женщину? Дополнительную ночную сестру?

— Они реальны. По крайней мере мужчины. Что касается сестры, то я не знаю, что тут думать.

— Да. — Он кивает. — Иногда я все же учусь. — Он держит ложку с овсянкой. Не предлагает мне, просто смотрит на нее. — Майкл, ты и в самом деле очень умен, потому иногда я попросту забываю о твоей болезни.

— Вы мне не верите.

Девон вздыхает:

— Ты болен, и мы пытаемся тебя вылечить. Неужели не лучше жить в мире, где никто тебя постоянно не преследует и не нужно прятаться, выдумывать всякие схемы и убегать? Разве тебе этого не хочется?

— Мне этого хочется больше всего на свете. — Мне остается только шипеть. — Вы думаете, мне нравится преследование? Когда безликие люди и женщины-призраки загоняют меня в ловушку, а треклятый радиоприемник с часами наблюдает за всем, что я делаю? Вы знаете, что сюда приползло сегодня ночью? Личинка — гигантская личинка, больше вас, проскользнула прямо в эту дверь. Конечно, я не хочу, чтобы она была настоящей, — и все бы за это отдал. Но что, если она настоящая? Что, если тут и в самом деле плетется зловещий заговор с участием правительства, пришельцев, не знаю, еще кого? А? И если в наших силах остановить это? Что бы вы стали делать?

Он помешивает овсянку, смотрит, как она вытягивается кривыми жгутиками. Потом набирает в ложку и протягивает мне:

— Давай-ка, Майк, ешь.

— Это серьезно!

Он держит ложку у меня передо ртом:

— Ешь!

— Я больше не хочу.

— Ну ладно, — говорит он. — Извини, кроме овсянки — ничего. Другой еды для… гм… зафиксированных пациентов тут не положено. — Девон встает. — Встретимся за обедом.

— Не хочу никакого обеда!

Он поворачивается и уходит.

— Хочу выбраться отсюда!

На обед снова овсянка, и теперь приходит еще одна сестра, чтобы помочь меня кормить. На первых двух-трех ложках сопротивляюсь, но они кормят насильно, и в итоге сдаюсь и ем.

Пытаюсь представить, что ем персики, но ничего не получается.

Глава 11

Ежевечерне доктор Литтл приходит с новой таблеткой и целой бандой охранников и санитаров, которые помогают протолкнуть ее мне в горло. Каждый раз сопротивляюсь, и после нескольких минут борьбы они неизбежно прибегают к уколу. По ночам сплю мертвецким сном, а по утрам выплываю из бездонной изначальной бездны.

Доктор Литтл ведет меня в коридор в сопровождении самого крупного санитара, какого мне доводилось видеть.

— Майкл, хочу вам кое-что показать.

Идем к двери, но я останавливаюсь, не доходя до входа в сестринскую. Оконный проем, в котором прежде виднелась лишь часть монитора, теперь оснащен монитором большего размера и компьютерными динамиками. Кроме того, вижу радиоприемник с часами и телефон. Входная дверь внешне никак не изменилась, но я опасаюсь подходить к ней ближе.

Доктор Литтл поворачивается, улыбается и манит меня рукой:

— Подойдите.

— Нет, спасибо.

Он сцепляет руки и стоит с самодовольным видом.

— Именно то, чего я и добиваюсь, — говорит он. — Как видите, мы усовершенствовали систему безопасности. Код теперь меняется ежедневно, а знаем его лишь я и дежурная сестра. Любой, кто проходит через эту дверь, должен попросить открыть ее, что не только снижает опасность утечки информации, но и имеет дополнительный полезный эффект: каждый раз, когда дверь открывается, рядом находятся как минимум двое. К тому же два человека закрывают от вас пульт. — Он показывает на полку с электронными приборами. — Все это, конечно, не представляет никакой опасности, но у нас есть ощущение, что техника заставит нашего первого кандидата на побег, то есть вас, держаться отсюда подальше. Возможно, со временем при надлежащем медикаментозном и терапевтическом лечении ваш страх перед электроникой так или иначе пройдет. — Он улыбается, а громадные глаза за стеклами очков светятся безумным сиянием.

Осторожно тянусь к приборам. В руке по мере приближения к ним начинается зуд, едва заметная дрожь. Быстро отдергиваю ее.

— А код где-нибудь записывается?

— Этого мы вам, конечно, не скажем.

— Но если где-то по ту сторону дверей, то какая разница, знаю я или нет?

— Майкл, вы очень изобретательный человек. Даже эти ограниченные сведения, при условии, конечно, что они соответствуют действительности, могут стать основой нового плана побега. Полагаю, вы уже начали его обдумывать. — Он улыбается.

Смотрю на него, пытаясь увидеть на лице еще что-то, кроме улыбки, которая приводит в бешенство. Неужели он громоздит одну ложь на другую, чтобы только запутать меня? Неужели я и в самом деле так опасен? Да, один раз мне удалось бежать, но ведь недалеко, да и вреда никому не причинил.

Но что, если он так не думает?

Если безликих на самом деле не существует и они не более чем галлюцинация, то доктора Литтла беспокоит что-то иное. Очень сильно беспокоит. Не таясь, я заглядываю ему в глаза:

— Расскажите о Хоккеисте.

Он щурится, лоб бороздят морщины, хотя улыбка и не пропадает.

— Зачем это вам?

— О нем все говорят. И на вашем столе фотографии его жертв.

— Боюсь, рассказывать не о чем, кроме уже известных фактов.

— Какое отношение он имеет ко мне?

— К вам?

Подхожу к нему ближе, бросаю настороженный взгляд в сторону электроники.

— Думаете, это я? Я убил всех тех людей? Поэтому держите меня здесь?

Доктор Литтл улыбается и качает головой:

— Майкл, вы далеко не единственный мой больной. То, что вы случайно увидели на моем столе, не обязательно имеет отношение к вам.

— Но у них нет лиц! Конечно, это имеет отношение ко мне. Я, как их увидел, сразу сложил два и два. И вы, конечно, понимаете, что по-другому поступить я не мог.

— Да, тут существуют некоторые поверхностные связи, но это ерунда. ФБР попросило просмотреть их досье: у меня нет опыта составления психологических портретов преступников, но я лучше других знаком с… местным психиатрическим сообществом. Они решили, что я могу найти какие-то аналогии. — Он снова улыбается. — Пока ничего не нашлось.

— Ничего, кроме меня.

— Возможно.

Делаю еще шаг вперед:

— Вы мне не все говорите.

Он открывает рот, собираясь ответить, но в этот момент моя голова взрывается от боли — электронные динамики вдруг поднимают пронзительный визг. Зажимаю уши, стараюсь удержаться на ногах. Поблизости звонит телефон.

Чьи-то руки поддерживают, не давая упасть, а тело превращается в клубок боли. Кто-то тащит меня по коридору в общую комнату, и боль мгновенно стихает. К тому времени когда опускаюсь на стул, в голове проясняется, насколько это позволяет кветиапин, от которого там постоянный туман. Поднимаю взгляд и вижу с одной стороны доктора Литтла, а с другой — громилу-санитара. Комната пляшет перед глазами.

— С тобой все в порядке? — спрашивает санитар.

— Что вы со мной сделали?

— Ничего. — Доктор Литтл выглядит удивленным. — Зазвонил мой сотовый телефон, и это вызвало у вас острую реакцию.

— Головная боль началась до звонка. — Закрываю глаза и делаю глубокий вдох, чтобы замедлить сердцебиение. — Это была реакция не на телефон, а на верещание динамика — словно звуковая атака. Вы намеренно меня отключили.

— Это мобильник верещал, — сообщает санитар.

Открываю глаза и изумленно смотрю на него. Доктор Литтл делает то же самое.

— Вы уверены? — спрашивает врач.

— Такие динамики производят звук с помощью магнитного поля, — объясняет санитар. — Сигнал от сотового, попадая в это поле, искажает его, и этого хватает, чтобы изменить звук. У меня дома с компьютером так постоянно происходит.

Доктор Литтл смотрит на него, потом на меня. Затем вытаскивает телефон. Я отшатываюсь.

— Майкл, оставайтесь здесь. Картер, идемте со мной. — Он кивает в сторону коридора — до него футов двадцать-тридцать. — У вас есть сотовый?

Санитар кивает и достает из кармана аппарат. Доктор Литтл диктует свой номер.

— Наберите его, но вызова пока не делайте. — Он направляется к сестринской.

Встаю, чтобы лучше видеть, но держусь подальше от санитара с его телефоном. Подходят Стив и несколько любопытствующих больных. Мы никогда не видели доктора Литтла таким возбужденным.

— Ну, — кричит доктор Литтл, остановившись у динамиков, — давайте!

Он подносит телефон к динамикам, санитар нажимает кнопку вызова на своем мобильнике. Я на всякий случай делаю шаг назад. Секунду спустя раздается чириканье динамиков — громкий, похожий на автоматную очередь звук. Еще через мгновение звонит телефон доктора. Литтл несколько мгновений смотрит на сотовый, потом нажимает кнопку отмены вызова. Звонок прекращается, а с ним и треск.

— Так, — бормочет он. Топчется, глядя на динамики. — Так.

Из кабинета выходит сестра:

— Изображение на мониторе тоже искажалось. Что вы сделали?

Доктор Литтл убирает телефон, делает несколько шагов, останавливается. Он медлит, поворачивается, снова замирает.

— И все же это могла быть психосоматическая реакция.

Я смотрю на него в недоумении:

— Что?

— Если вы имели представление о таком эффекте динамиков, пусть и подсознательно, ваш мозг мог ответить на верещание той же реакцией, что и на звонок.

— Это никакая не ментальная реакция, — возражаю я, — она вполне реальная, физическая. Сигнал воздействует на что-то в моей голове точно так же, как он воздействует на динамики. Это микрочип, или передатчик, или один из этих треклятых инопланетных «жучков»!

— Это, безусловно, физическая реакция, — говорит он, направляясь ко мне. — Ваш мозг — субстанция физическая. Даже ваши галлюцинации — это физические реакции, вызываемые реальными физическими импульсами и химическими процессами. Нет у вас никакого имплантата — всего лишь обычные уши. Они слышат звук и сообщают об этом мозгу, который корректирует ваши иллюзии и создает психосоматическую болевую реакцию.

— Но вы не можете быть в этом уверены! — кричу я. — Вы сейчас высказываете предположения, отметая мою мысль, как отметаете все, что я говорю!

Санитар пытается перехватить меня, едва я делаю шаг к врачу. Литтл неожиданно достает из кармана телефон, и я подаюсь назад, съеживаясь от воспоминания о боли. Он держит мобильник перед собой, словно крест, заставляя отступать дальше.

Какое-то время врач смотрит на меня.

— В этом ничего нет, — произносит он наконец. — Абсолютно ничего. Я отметаю то, что вы говорите, поскольку подобные мысли заведомо глупы: в вашей голове нет никаких электрических сигналов или инопланетян. — Он оглядывает собравшихся пациентов. — Возвращайтесь к себе… мы закончили.

Литтл поворачивается и уходит. Громила-санитар, будто телохранитель, шествует рядом.

Во мне сидит устройство слежения. Другого объяснения нет. Когда меня похитили, в мозг внедрили нечто, реагирующее на электронные поля. Так они следят за мной, контролируют и делают все остальное. Доктор Литтл не верит в это или намеренно лжет. Вот только кого он обманывает — меня или себя? Либо он игнорирует неприятную ситуацию, либо покрывает преступников.

— Эй, Майк!

На пороге стоит Девон. Он ухмыляется:

— Тут к тебе пришли.

Люси! Вскакиваю и устремляюсь к двери:

— Наконец!

— Это твой отец.

Замираю на месте. Мой отец. Начинаю считать: почти месяц я провел здесь, плюс две недели, события которых не могу вспомнить, — не виделись мы долго. Отец. Чувствую, как вытягивается лицо. Невольно отступаю.

— Чего он хочет?

— Увидеть тебя, старина, — говорит Девон. — Он же твой отец, — конечно, он хочет тебя увидеть. — Я не двигаюсь с места, и санитар касается моего плеча. — Эй, Майк, ты здесь уже пять недель, а к тебе всего третий посетитель. Иди поздоровайся со стариком. Давай.

Девон не оставляет времени на размышления — хватает и тащит к двери. Я позволяю провести себя в коридор через общую комнату. У стены, с шапкой в руках, замер отец. Каждый раз, выходя на улицу, он надевает шерстяную шапку.

Увидев меня, отец распрямляется. На его лице выражение жесткое и непреклонное. Останавливаюсь в нескольких футах от него, демонстрируя полное безразличие.

— Меня попросил прийти доктор Литтл, — без обиняков сообщает он.

Жду, что отец скажет еще, но он молчит.

Не отрываю взгляда от пола.

— Наверно, он думает, это поможет мне.

Отец кряхтит:

— Значит, плохо нас знает.

— Ты не хочешь сесть?

— Я здесь не задержусь.

Киваю. Все верно. Я тоже не хочу проводить с ним много времени. Смотрю на стену, не зная, что сказать.

— Как ты доехал? Пробок не было?

— Были как всегда.

— Ага. — Очередной кивок.

Не слишком ли часто я киваю? Может быть, это диски… как она там называется? Дискинетика? Что-то многовато я волнуюсь в последнее время.

Упорно изучаю стену и стараюсь не двигаться.

— Доктор спрашивал о матери, — произносит отец, и в его голосе появляется гневная нотка. Она пока малозаметна, но я хорошо научился распознавать этот сигнал приближающегося бешенства. — Про ее болезни и все такое. Хочет узнать, была ли она сумасшедшая, как ты. Что ты рассказывал им про мать?

— Ничего, — тут же отвечаю я. — Меня и не спрашивали.

— Мне не важно, какие они задавали вопросы. Меня интересует, что ты им понарассказывал. — Голос его становится громче.

Снова чувствую себя ребенком. Как много лет назад, когда я стоял в углу и слушал его ругань: он бранил меня за то, что я что-то сломал, за то, что играл слишком далеко от дома. Отец всегда злился, если я куда-то уходил. Наверно, боялся, что они снова придут за мной.

Покачиваю головой, глядя в пол:

— Я им ничего не говорил. По крайней мере про маму. Она к этому не имеет никакого отношения.

— Ты чертовски прав, — рычит он. — Мне не нравится, когда ты тут носишься, тупой и психованный. Но еще меньше мне понравится, если ты выставишь тупой и психованной свою мать. Ты слышишь меня, парень? Она этого не заслуживает.

— Прошу прощения, сэр… — вмешивается Девон, выступая вперед, но мой отец свирепо обрывает его:

— А ты не суй свой нос в наши дела, ясно?

Девон стоит некоторое время на месте, потом огибает нас и направляется к выходу.

Что-то здесь не так. В прошлый раз, несколько лет назад, когда я лежал здесь, у доктора Литтла имелась полная история моей болезни и история болезни матери. Какой смысл задавать новые вопросы на сей счет? Истории болезней покойников не меняются.

— О чем он тебя спрашивал?

— Какая разница?

Я топчусь на месте, пытаюсь набраться смелости. Взгляд по-прежнему не отрываю от пола.

— Просто хочу знать, какие вопросы они задают, — спокойно говорю я. — Мне нужно понять, что, по их… по их мнению, со мной не так.

— Не так с тобой то, что ты слабак. Всегда был слабаком. У меня нет времени таскаться в психушку каждый раз, когда тебе взбредет в голову что-то такое, с чем ты не можешь справиться. Твоя мать заслуживает лучшего.

Моя мать. Все всегда сводится к ней.

За спиной отца появляется доктор Литтл. В нескольких шагах за ним с суровым выражением лица стоит Девон.

— Прошу прощения, сэр. — Врач кладет руку отцу на плечо. — Если не возражаете, у меня к вам есть еще несколько вопросов.

— Конечно, — резко отвечает отец.

Он поворачивается и вместе с доктором Литтлом идет к двери, даже не попрощавшись и не взглянув на меня напоследок. С облегчением смотрю, как он удаляется.

Мать точно заслуживала кого-нибудь получше.

Глава 12

— Отлично, — улыбаясь, говорит Линда. — Превосходно, Гордон.

Гордон с ухмылкой смотрит на нее, его руки со шваброй продолжают двигаться туда-сюда, туда-сюда на высоте полных шесть дюймов над полом общей комнаты.

— Не забывайте, что швабра должна касаться пола, — напоминает Линда, и глаза Гордона расширяются от отчаяния.

Швабра замедляется, но не опускается, и Линда подходит к нему, как всегда мягкая и любящая.

— Все хорошо, Гордон, вы делаете важное дело! — Она перемещает его руки, пока швабра не касается пола. — Вот так, теперь правильно! Продолжайте подметать.

Гордон снова улыбается.

— Но это глупо, — говорит Стив. — Подметать пол не наша обязанность, для этого здесь, как в гостинице, есть уборщики. Я предпочитаю заказывать обслуживание в номерах.

— Это ваш дом, — произносит Линда. — Разве вы не считаете, что должны помогать с поддержанием порядка в своем жилище?

— Для этого есть уборщики, — упорствует Стив. — Я их видел. Один приходит по вечерам.

— Уборщики есть. Но важно научиться делать это самим. Вы же не собираетесь жить здесь вечно?

— Я здоров. Мы с Джерри выписываемся на следующей неделе.

— Не думаю, что вы нас так скоро оставите, — возражает Линда. — Но в конечном счете вас выпишут. И наша задача — научить вас тому, что понадобится в жизни.

— Я уже умею подметать, — говорит Стив. — Видите? Гордон, дай-ка швабру, я покажу.

Несколько секунд он борется с Гордоном, который хочет махать шваброй по полу. Линда разнимает их.

— Стив, можете не показывать, я верю. Хотите попробовать что-нибудь еще? Профессиональные навыки?

— Я работал в книжном магазине.

— У нас здесь есть кассовый аппарат, — говорит она, подводя его к обеденному столу. — Майкл, вы можете выступать в роли покупателя.

Я делаю несколько шагов следом за ней. На столе, как серая металлическая жаба, стоит кассовый аппарат.

— У нас здесь целый мешок пластмассовой бакалеи, — сообщает Линда, показывая на груду игрушек. — Вам нужно только… — Она поворачивается и видит, что я остановился на полпути. — Давайте, Майкл, это так забавно. Вы поможете Стиву.

Я молчу.

— Майкл боится, — говорит Стив. — Думает, касса его убьет.

— Она меня не убьет.

— Считает, машина может прочесть мысли, внушить ему что-нибудь. Он вроде как сумасшедший.

Я молчу. Какой смысл что-то говорить?

— У нас тут есть несколько чокнутых, — констатирует Стив, подается к Линде и шепчет: — Но думаю, с Майклом совсем дело плохо. Ему следует показаться психиатру.

— Хорошо, вы и самостоятельно сумеете разобраться с кассовым аппаратом, — говорит Линда, — а я пообщаюсь с Майклом наедине. — Она оставляет Стива у стола и, чуть заметно улыбаясь, направляется ко мне. — Майкл, вы сегодня нормально себя чувствуете?

— Это не имеет значения.

— Почему?

Качаю головой:

— Я не выйду отсюда. Живым.

— Думаете, вашей жизни угрожает опасность?

Я отворачиваюсь. Не хочу говорить, что на меня не стоит тратить время. Она собирается сюсюкать о солнечном свете, или о счастье, или о других глупостях.

— Майкл, пойдемте, хочу показать вам кое-что.

Иду за ней по общей комнате мимо пациентов, протирающих столы, читающих друг другу книги, играющих во всякие дурацкие игры. Я здесь уже два месяца. Какой смысл? Живым мне отсюда не выйти.

Сколько я еще смогу продержаться?

— У меня с вами сегодня особый разговор, — сообщает Линда, останавливаясь у дивана. — Это будет лучший терапевтический сеанс в вашей жизни. — Она замолкает, полагая, что я заговорю, но этого не происходит. Несколько секунд спустя Линда продолжает: — Сегодня у нас социальная терапия, как я говорила Стиву. Мы помогаем вам выработать профессиональные навыки, которые могут понадобиться в реальной жизни. Для большинства это работа уборщиком, но вы все разные. У Стива с уборкой очень хорошо получается, и теперь он приобретает профессиональные навыки. Я знаю, это кажется простым, но игра со старым кассовым аппаратом поможет ему подготовиться к жизни за стенами больницы и получить настоящую работу. Он, как мне кажется, очень близок к этому.

Молчу, не поднимая взгляда от пола, слушаю далекий гудок поезда. Слышу и другие голоса, они сердито шепчут что-то, но я игнорирую. Еще никогда они не сказали ничего хорошего.

— Чем бы вы хотели заниматься?

Качаю головой:

— Я не хочу стать уборщиком.

— Это хорошо; я и не собиралась предлагать. Все может быть гораздо проще. Социальная терапия учит приспосабливаться и не испытывать страха.

Поднимаю настороженный взгляд. Не имеет значения, о чем она попросит меня. Теперь ничто не имеет значения.

— Я хочу, чтобы вы посидели здесь. — Линда подводит меня к дивану. — И посмотрели телевизор.

Вырываю руку и отшатываюсь:

— Не могу.

— Вам и нужно-то всего лишь посидеть здесь, — улыбается она. — Для всех остальных телевизор — это развлечение, вроде как награда. Я даю ее вам в качестве терапии.

— Я не могу, — качаю головой. — Не могу здесь сидеть. Не могу включить телевизор. Не могу его смотреть…

— Мне послышалось или вы сказали: ничто не имеет значения?

— Это имеет!

— Послушайте, — настаивает Линда, вставая между мной и телевизором, — это важно. Ничего не случится.

— Вы не понимаете…

— Я все прекрасно понимаю, — спокойно произносит она, — потому я это и делаю. Телевизоры, мобильники, компьютеры и все остальное — они не для того, чтобы мучить вас. Никто не читает ваши мысли. Никто не внедряется в голову.

— Я не могу, — с трудом выдыхаю. — Не могу это сделать…

— В один прекрасный день вы выйдете отсюда, — говорит она. — Сейчас не верите мне, но придет время — и поверите. И тогда вы станете счастливым, здоровым и свободным. У вас будет дом, работа и друзья. Вы хотите, чтобы и тогда телевизор вызывал у вас ужас?

Мои глаза закрыты. Голова покачивается.

— Посмотрите на меня. — Она берет и удерживает мою голову. — Майкл, посмотрите на меня. — Медленно открываю глаза. — Ну так вот, слушайте. Вы слишком долго прятались от электроники, и, даже когда лекарства дадут результат и галлюцинации прекратятся, вы по-прежнему, в силу привычки, будете ее бояться. Но в ней нет ничего плохого. Вы можете сказать это?

— Нет, — шепчу в ответ.

— Попробуем начать с простого. — Линда усаживает меня на диван, пресекая всякие попытки к бегству. Со своего места я вижу телевизор за ее спиной — черный, безмолвный, глазеющий на меня. — Итак, — говорит она, — начнем с того, что будем сидеть здесь, смотреть и больше ничего, ладно? Не станем его включать, даже можем вытащить вилку из розетки, если хотите, но будем сидеть и привыкать к нему. Сделаем вид, будто в этом мире все в абсолютном порядке.

Мой голос звучит сипло:

— Зачем вам нужно, чтобы я тут сидел? Что со мной будет после этого?

— Ничего с вами не случится. Вот почему я здесь — показать, что ничего с вами не будет. Договорились?

Смотрю на телевизор. Он по-прежнему черный. Скрежещу зубами.

Я не хочу бояться.

— Договорились. — В глазах стоят слезы. — Давайте.

Это не похоже на выключатель в моей голове, как если бы лекарства повернули волшебный рычаг и внезапно все безумие прошло. Но они действуют. Медленно и неуклонно кветиапин меняет взгляд на мир.

Представьте, что смотрите через очень грязное окно и кто-то вдруг протирает его. Оно все еще мутное, в пятнах, но видно уже яснее. Сквозь стекло пробивается свет, и некоторые предметы становятся четче. Самочувствие улучшается.

А это означает, что я был болен.

Теперь очевидно, что та личинка была галлюцинацией. Ну то есть как она могла быть настоящей? Таких личинок просто нет, а если бы они существовали, то об этом знал бы не один только я. Она оставила бы хоть что-то — слизь, отпечатки, следы укусов или иные факты своего существования. Кто-нибудь заметил бы нечто странное, задавались бы вопросы, вся больница была бы поднята по тревоге. Это невозможно спрятать. Нет, эта личинка не могла быть реальной.

Дни провожу в бесконечных наблюдениях. В общей комнате есть пациент, с которым никто никогда не разговаривает. Любопытно, существует ли он на самом деле? Сидит в углу, беседует сам с собой, а люди проходят мимо, не замечая его. Возможно, он живет лишь в моей голове. За обедом с ним заговаривает одна из сестер, кладет руку ему на плечо. Означает ли это, что он реален? Или и сестра существует только в моем воображении? Смотрю, как она переходит к другим пациентам, заговаривает, спрашивает, как они себя чувствуют, нравится ли сегодняшняя еда и всякое такое. Может быть, это плоды фантазии и пациенты двигаются и отвечают только в моей голове, а в реальной жизни они сидят спокойно и ничего не говорят, потому что никакой сестры здесь и нет. Возможно ли это? Насколько реальны мои сны? Как глубоко ложная реальность смешалась с действительностью? Если доктор Ванек прав, то понять это невозможно.

Единственное, в чем я уверен, — это в ночных шагах. Тех легких шагах, которые, как мне казалось, принадлежали Шоне и которых теперь не слышно. Ни одна из сестер не проверяет нас по ночам — только охранник, который ходит по коридорам и заглядывает в окна. Думаю, Шона — это тоже фантазия, как и та личинка: галлюцинация, рожденная пребывающим в отчаянии разумом. Подсознание создало эту спокойную медсестру, тихую и красивую, потому что я страдаю от одиночества.

Тогда почему разум сотворил личинку?

Меня пробирает дрожь при мысли о том, что личинка уменьшилась и теперь прогрызает норы в мозгу.

Уверен, доктор Литтл реален. Как и Девон, Линда и Ванек. Их видело слишком много людей, говорили с ними, реагировали на них. Либо они все — галлюцинации, либо все реальны. Если мои видения могут быть столь всеохватны, то тогда реальности не существует вообще.

А мой отец? Вполне можно предположить, что он тоже игра воображения. Предоставленный сам себе в сиротском детстве, шизофренический мозг создал образ отца и, не зная, как должен себя вести настоящий отец, наделил его всеми жестокими чертами, которые видел в окружающих. Голос земли, говорящий, что я ничто и никто меня не любит. Ребенком я сам себя кормил, купал, водил в школу. Потому ли, что мой отец не заботился обо мне? Или потому, что его не было в природе?

Но он пришел, говорил со мной, накричал на меня и на Девона. Потом Девон и доктор Литтл вдвоем общались с ним и прикасались к нему. Не знаю, где начинается и заканчивается реальный мир.

Наверное, я выдаю желаемое за действительное, когда надеюсь, что отец нереален. Нет, я человек невезучий.

А эта репортерша, Келли Фишер? Она заставила меня пообещать, что я никому не расскажу о ее существовании, принудила поклясться. Когда она спряталась в туалете от санитара, была ли она на самом деле, или это мой разум создавал удобные объяснения, почему окружающие ее не видят? Придя в тот день в общую комнату, она сидела со мной, но Линда ее игнорировала.

Раздается стук в дверь, но я, как обычно, не поднимаю взгляда. Ко мне не ходит никто, с кем хотелось бы общаться. Ручка поворачивается, в приоткрытую щель проникает ее запах еще до того, как я слышу голос. Слабый запах цветов. Люси.

— Майкл?

Поднимаю взгляд и вижу ее: наконец-то вернулась, заглядывает в палату. Люси видит мое лицо, и в ее глазах вспыхивает узнавание. Она вбегает в комнату, утыкается в шею и плачет. Я тоже обнимаю ее — долгое медвежье объятие. Сидим так целую минуту, две минуты — сидим прижимаясь друг к другу. Месяц прошел с того дня, как Люси была здесь, и я больше не хочу ее отпускать.

— Извини меня, — шепчет она. — Я пыталась сделать все, что в моих силах, но не сумела вытащить тебя.

— Как ты сюда попала?

— Подкупила ночного уборщика. Он ни в чем таком не участвует — ты можешь ему доверять.

— В чем не участвует? — Я беру ее за руку и мрачно нашептываю: — Я болен, серьезно болен. В чем таком тут можно участвовать?

Она хмурится:

— Как это ты можешь быть болен?

— Лекарства делают свое дело. Думаю, что я и на самом деле шизофреник.

— Я столько всего нашла, — говорит она. — Ты меня просил выяснить про маньяка-убийцу, про больницу и все остальное. Здесь и в самом деле что-то происходит…

— Но я не хочу, чтобы это было правдой! Я видел такие вещи, которые не могут быть реальностью, — монстров, настоящих монстров, и они не могут быть ничем иным, кроме как галлюцинациями. И потом, тут есть еще одна девушка…

— Еще одна девушка? — перебивает Люси громко и ревниво. Я испуганно смотрю на дверь, делая ей знак рукой вести себя тише. Она упирает руки в бедра. — Кто она?

— Репортерша, — шепчу я, — из «Сан». Но она точно игра воображения. Когда ты приходила в прошлый раз, приходила и она, а я ничего такого и не подумал, потому что доктор Литтл сказал мне, что пришел посетитель, но он-то говорил про тебя — это была девушка, и именно ты. Репортерша была еще одной галлюцинацией, которая пыталась затащить меня глубже в эту историю с убийцей, заговором и всем остальным, чего не существует. Все это игра воображения! Мне это привиделось — убийца, безликие люди и так далее. Неужели ты этого не понимаешь? Если все это нереально, то больше нечего бояться, не нужно прятаться.

Гулкие, громкие шаги в коридоре, они медленно приближаются, и я отодвигаюсь от нее.

— Охранник, — говорю я. — Закрой дверь. Быстро…

Но дверь закрыта.

Я недоуменно смотрю на Люси:

— Это ты ее закрыла?

— По-моему, да.

— Ты побежала прямо ко мне… Двери не закрываются сами по себе, здесь нет пружин. Кто закрыл дверь?

— Уверена, что я. Иначе и быть не могло.

Шаги звучат практически у самой двери.

— Это не имеет значения. Прячься!

Она перекатывается на противоположную от входа сторону кровати и ныряет под нее. Я падаю на постель, делаю вид, что сплю, но веки закрываю не до конца и сквозь щелочки вижу, как останавливается ночной охранник, смотрит в окошко и следует дальше. Выжидаю какое-то время, считаю его удаляющиеся шаги. Он замирает у следующей двери, и я перестаю дышать. Шаги возобновляются, потом затихают, и я задерживаю дыхание в том же ритме. Опять слышу шаги, перекатываюсь, заглядываю под кровать. Люси смотрит на меня снизу.

— Это не больница, а тюрьма, — возмущается она.

— Ты вроде сказала, что узнала что-то. — Бросаю взгляд на дверь. — Что же?

— Они и в самом деле охотятся на тебя. Вся больница. Уборщик — вот единственный, кому ты можешь доверять. Его зовут Ник, и он поможет нам бежать.

— Чего они хотят?

— Я не знаю. Но это уже не имеет значения — мы можем исчезнуть. Прямо сейчас, раз и навсегда, и ты больше никогда их не увидишь. Тогда уже будет не важно, что им надо, потому что ты получишь свободу.

Смотрю на нее, тяжело дыша, думаю о внешнем мире.

— Лекарства оказывают действие, — шепчу я. — Даже если что-то из этого реально, что-то явно — нет. А я не хочу возвращаться в прежнее состояние.

— Достанем тебе другие лекарства, ты должен пойти со мной! Ник мне открыл, он же нас и выпустит, но мы… — Она замолкает, бросает неуверенный взгляд на дверь, потом на меня. — Мы не можем.

Смотрю на нее, а беспокойство прорастает в душе, как сорняк.

— Чего мы не можем?

— Не можем бежать.

— Ты ведь договорилась с уборщиком?

Она явно запуталась и пытается вспомнить что-то.

— Ну да…

— И он тебя выпустит без проблем?

— Конечно, но… — Она мотает головой. — Это все как-то лишено смысла.

Делаю шаг к ней:

— Что лишено смысла?

— Помню, что подкупила уборщика. Помню, что пришла, чтобы освободить тебя, но уйти мы не можем.

— Мы не можем или я не могу?

Она окончательно запуталась и смотрит на меня с открытым ртом:

— Нет, не так конкретно, просто… Я знаю. Это факт, который у меня в подсознании: мы подойдем к воротам, согласно плану, но уборщика там не окажется, и нас поймают. Отсюда никак не выйти.

— Думаешь, он тебя предал?

— Нет, Майкл, дело не в этом… Это даже не предчувствие, а факт. Я это знаю так же четко, как собственное имя. — Она замолкает на секунду. — Люси Бриггс. — Голос у нее неуверенный, осторожный.

Я медленно киваю:

— Люси Бриггс.

Ее глаза от страха широко распахнуты.

На ней та же одежда, что и в прошлый раз, — черная футболка и черные джинсы. Пытаюсь вспомнить, выглядела ли она когда-нибудь по-другому, и не могу.

— Что происходит?

Потом меня осеняет, и в тот самый момент, когда я все осознаю, до нее тоже доходит. Вижу по ее лицу и знаю, что она читает мои мысли, а это означает, что я прав, но не осмеливаюсь сказать об этом вслух.

Ее голос как дуновение ветра.

— Я не существую.

Сердце разрывается пополам.

— Майкл, я — галлюцинация.

— Нет.

Она подходит ко мне:

— Никакой ночной уборщик меня сюда не впускал, это все игра твоего воображения, а уборщик — придуманное объяснение, чтобы придать всему удобоваримый вид, но оно не выдерживает критики, потому что нам отсюда не выйти.

Скрежещу зубами:

— Ты существуешь!

— Но ты знал это — в глубине души ты всегда знал. Все это игра воображения. И мне это известно, ведь я — часть тебя.

Слезы жгут глаза, я в бешенстве кричу:

— Ты существуешь!

Она приближается, обхватывает мое запястье, и я чувствую прикосновение, теплоту и давление, но не плоть. Заглядываю в ее глаза: отражение не такое, каким должно быть, — я там моложе, хорошо одетый, красивый и полузабытый. Искаженный образ собственных воспоминаний, идеализированное «я» в глазах идеальной женщины.

— Майкл, извини, пожалуйста.

— Как ты можешь извиняться, если ты не существуешь? — Я плачу.

Выворачиваю запястье из ее пальцев, сам хватаю ее за руку, но ощущение какое-то неправильное: масса, тяжесть остаются, но я понимаю, что они нереальны. Должно быть больше упругости. Вдруг что-то чувствую. В ее запястье должен прощупываться пульс, и стоило мне только подумать об этом, как он начинает биться. Разум, отчаянно хватаясь за фантазию, восполняет детали.

— Это не может быть реальным, — говорю я и тут же противоречу себе: — Ты должна быть реальной.

— Мне бы тоже этого хотелось.

— Ты не можешь не быть реальной! — кричу я. Она вздрагивает, выдергивает руку. — Я тебя вижу. Я тебя осязаю. Я чувствую твой запах.

— Извини, я существую только в твоей голове.

— Но ты умнее меня. — Размахиваю руками. — У тебя больший словарный запас, ты говоришь о людях, которых я не знаю. Разве это может быть игрой воображения?

— Ты много о чем слышал, — объясняет она, приближаясь мне. — Много чего видел, читал, и ты впитал все это как губка, и теперь оно заперто в твоем подсознании. А когда ты говоришь со мной, все это просто… выходит наружу. Ты, Майкл Шипман, не отдаешь отчета в собственном знании. Все это находится там, внутри тебя, и твой мозг по какой-то причине решил, что Люси Бриггс может помнить это, даже если этого не помнишь ты.

Сажусь на кровать. Люси кладет руку на плечо, и я знаю: ее рука здесь. Но еще знаю, что ее нет. Впиваюсь взглядом в ее лицо — идеально красивое, изящное и сильное одновременно. Живущая по соседству девушка, которая к тому же еще и супермодель. Смешно.

— Наверное, мне раньше нужно было догадаться, что все это слишком хорошо, чтобы быть правдой? — Я беру ее руку — мягкую, теплую, живую. — Идеальная женщина — умная, с чувством юмора, великолепная, ни с того ни с сего безумно влюбившаяся в полное ничтожество.

— Ты не ничтожество.

— Я бездомный пациент из психушки. Окончил школу, а потом социальная служба направила меня на тупую работу. Будь ты настоящей, ты бы нашла богатого бойфренда и жила бы в пентхаусе в центре города.

— У меня есть пентхаус в центре города.

— Потому что я выдумал его для тебя! Я такой одинокий глупый неудачник, что придумал для себя идеальную подружку.

— Майкл, послушай, я тебе помогу.

— Уходи!

— Если я и в самом деле существую только в твоей голове и помню то, чего не помнишь ты, может, я обнаружу и что-нибудь важное.

Я отворачиваюсь к стене:

— Оставь меня в покое…

— Доктор Ванек сказал, что твои галлюцинации могут быть основаны на реальных событиях, которых ты не помнишь, потому что не можешь залезть себе в голову. — Она становится передо мной, но я снова отворачиваюсь. — Майкл, я уже у тебя в голове. Если они здесь, то, может, мне удастся их найти!

— Черт побери, Люси, тебя нет!

— Конечно же я есть! — кричит она. — Для всех остальных меня нет, но для тебя я есть. Я могу мыслить. А это значит, что я существую.

— Мысли внушаю я, у тебя нет собственной воли.

— И это твоя идеальная подружка?

— Что? — Я снова смотрю на Люси, слезы блестят в ее глазах — мягких, печальных и бездонных, как колодцы.

— Если это правда, — говорит она, — если ты придумал свою идеальную девушку, то неужели ты создал ее такой слабой? Неужели она совсем безвольна? Неужели в ней нет силы? Неужели у нее нет своих мыслей?

Чувствую, как в очередной раз разбивается сердце.

— Конечно нет.

— Я тебя люблю, — произносит она и приводит новые аргументы. — Кто тебе велел держаться за работу каждый раз, когда хотелось уйти? Кто тебя убедил ходить на уроки по выработке навыков чтения? У меня есть собственная воля. Ты прекрасно знаешь, что не смог бы полюбить безвольного человека. Ведь ты понимаешь, что любовь — это не про то, как быть с человеком рядом, а про то, как сделать его лучше. Майкл, мы делаем друг друга лучше. — В ее глазах все еще стоят слезы: крохотные капельки воды, сверкающие, как бриллианты. — По крайней мере, дай мне попробовать.

— Майкл, как ты там — все нормально?

Бросаю взгляд над плечом Люси и вижу ночного охранника, входящего в палату.

— Тут были какие-то крики, — говорит он. — С тобой все в порядке, дружище? — Он делает шаг прямо в направлении Люси, и она отходит в сторону.

— Почему ты отодвинулась? — спрашиваю я, игнорируя охранника и поедая ее взглядом. — Если ты всего лишь галлюцинация, ты просто могла остаться на месте, а он бы прошел через тебя.

— С кем это ты говоришь?

— Твой мозг не позволяет мне делать ничего такого, что считает невозможным, — объясняет Люси, пожимая плечами. — Рассуждая логически, меня вообще не должно быть здесь одновременно с ним, поскольку данная ситуация подчеркивает тот факт, что я для него невидима.

— Вы ее видите? — спрашиваю охранника.

Он отвечает, не поворачивая головы:

— Майкл, здесь только мы с тобой.

— Да вон же она — вы что, слепой? — Он стоит неподвижно. — Да повернитесь и посмотрите.

— Он думает, ты хочешь его обмануть, — замечает Люси, делая несколько шагов за его спиной. — Ты не единственный шизофреник под замком. Он видел этот трюк сто раз.

— Ударь его! — приказываю я Люси.

— Майкл, успокойся, — произносит охранник, поднимая руку.

— Ну же, — требую я, — ты ведь прямо за его спиной — ударь его! Мы сможем убежать — уборщик выпустит нас, как и обещал. И мы снова будем вместе, но теперь уже навсегда.

— Майкл, меня нет.

— Нет, ты есть! Ударь его!

— Тише, Майкл, — убеждает меня охранник, кладя руку на плечо. Я резко сбрасываю ее, но он вцепляется в меня мертвой хваткой с такой скоростью, что я даже не успеваю понять, что происходит. — Майкл, тихо, — снова повторяет он. — Ну-ка успокойся. Все будет хорошо.

— Помоги мне!

В ответ — прощальный взмах рукой: по ее щеке скатывается слеза. Потом Люси исчезает. Я борюсь с охранником, но он крепко держит меня и зовет сестру. Я пытаюсь его лягнуть, и мы вдруг оказываемся на полу, где он обездвиживает меня окончательно.

— Люси!

Нет ответа.

Глава 13

Наутро мне увеличивают дозу кветиапина, а спустя несколько дней делают это еще раз. Доктор Литтл говорит, что мое противостояние с Люси было положительным фактором: я продолжаю видеть ее, но понимаю, что ее не существует, — и это большой шаг вперед. Значит, лекарство действует. Стекло понемногу становится прозрачнее.

Доктор Ванек приходит на выходных, прогоняет с десяток других пациентов, чтобы очистить для нас приватное пространство в углу общей комнаты. Я его игнорирую.

— Майкл, — произносит он, опускаясь на стул, — вы с каждым днем становитесь все интереснее и интереснее.

— Я не хочу говорить.

Голова моя кивает сама по себе. Он это заметил?

— Почему? — спрашивает он. — Потому что ваша девушка оказалась нереальной? Вы не единственный человек в мире с выдуманной девушкой, уж поверьте мне. Посмотрите на нашу индустрию красоты — удивительно, что хоть кого-то еще удовлетворяют обычные женщины.

— Я же сказал, что не хочу говорить.

— Вы теперь признаёте, что больны, — рассуждает доктор Ванек, подаваясь ко мне. — Признали, что галлюцинируете. У вас под ногами появляется великолепная почва, на которой можно проделать кое-какую плодотворную работу. Вы сумасшедший в достаточной мере, чтобы видеть галлюцинации, но вы и нормальный в той же мере, чтобы открыто говорить о них. Я категорический противник психоанализа по воспоминаниям.

Я сердито набрасываюсь на него:

— Речь идет не о сумасшествии, а об одиночестве. Какой теперь прок от того, что я поправлюсь, если мне не с кем быть здоровым? Я хотел выписаться… Мечтал поправиться и жить в большом хорошем доме за городом с… — Я отворачиваюсь.

— То есть вас устраивает просто играть с вымышленными друзьями?

— Замолчите! — Рука дергается, но мне удается ее удержать.

— Не злитесь на меня, — говорит он. — Вы ведете себя как ребенок. И потом, если бы вы не хотели выздоравливать, то не разговаривали с доктором Джонс.

— С доктором Джонс?

— С Линдой, — произносит он с неприязнью, словно одно это имя вызывает у него отвращение. — Она королева психиатрических хиппи и проповедник всякой бессмысленности вроде «почувствуйте себя хорошо». Но с вами ей явно удалось добиться некоторых успехов благодаря индивидуальным и групповым занятиям, на которых вы, очевидно, смогли глубоко погрузиться в свою безнадежную фрейдистскую пустыню.

— Она помогает мне.

— Да? В чем? В убийстве вашей подружки?

— Замолчите!

— Вы хотите ее потерять? Неужели я неправильно понял весь наш разговор до этого момента?

— Послушайте! — почти кричу я, поворачиваясь к нему и впиваясь в него полным ненависти взглядом. — Люси — единственное, что я любил во всем этом мире, а теперь ее нет, и я полагаю, у меня есть право переживать из-за этого. Но потеря Люси — это та цена, которую я плачу за то, чтобы расстаться с целой ордой монстров, инопланетян и бог знает кого еще, кто поселился в моей голове. Я почти год скрывался от всемогущих заговорщиков — безликих — и теперь впервые могу перестать прятаться, потому что знаю — бежать мне не от кого. Никаких безликих людей, никаких гигантских личинок, никаких призрачных шумов в коридоре. Что касается… Я даже не могу смотреть телевизор, Ванек. Я с трудом выношу езду в машине из-за страха, что через стереодинамики кто-то влезет в мой мозг. У меня сердце разрывается при мысли о том, что я потерял Люси, но если таковы условия сделки… если теперь у меня будет реальная жизнь, достойная работа и, может быть, когда-нибудь даже настоящая девушка, то какое вы имеете право обвинять меня? — Откидываюсь на спинку и киваю, а когда он начинает говорить снова, тут же возвращаюсь к словесным выкрутасам. — Если бы вы хоть вполовину были так хороши, как Линда Джонс, я, возможно, пришел бы к своему нынешнему состоянию много лет назад и избежал бы массы неприятностей.

Я смотрю на него, тяжело дыша. Как он ответит на мой вызов? Я бесконечно измотан, изношен, побит и полон ржавых дыр, как старый автомобиль на свалке. Глаза болят от света, ушам больно от звуков, и от каждого движения загораются мышцы — это действует молочная кислота усталости и напряжения. Моя дозировка кветиапина доведена почти до максимума, и тело уже не может воспринять больше.

Доктор Ванек спокойно смотрит на меня и ничего не говорит, пока я наконец не отворачиваюсь в изнеможении.

— Вас посадят в тюрьму, как только вам станет получше, — произносит он. — Вас лечат для того, чтобы отдать под суд.

Я не отрываю глаз от пола.

— Каждое ваше слово убеждает их, что вы — убийца. Вы идеально подходите под психологический портрет: рассерженный молодой человек, без друзей и практически без семьи; с параноидальными комплексами преследования; убежденный, что источник всех неприятностей — безымянные, безликие люди, которые следят за каждым его шагом. Майкл, кто жертвы? Соседи, которые вас дразнили? Учителя, которые вас третировали? Как просто было убедить себя, что они — часть «плана», цель которого — ваше уничтожение. И как легко было, отказав им в человеческих качествах, забрать их жизни, изуродовать лица и продемонстрировать миру, что они такое на самом деле.

— Это неправда.

— Я знаю, что это неправда! — кричит он, пугая меня своей яростью. — Но что вы делаете, чтобы доказать это? Где вы находились тогда?

— Не помню.

— Вы должны вспомнить! Должны предъявить алиби, или вас посадят под замок до конца жизни. А может даже… В нашем штате есть смертная казнь. Вы знаете.

— Я не помню. Так, какие-то отрывки, да и они, вероятно, нереальны… Я был дома, был на работе, был… Где-то в пустом месте.

— Пустом?

— Одни дома́, а в них никого. Целый город пустых домов.

Он молчит некоторое время.

— Расскажите еще.

— Я больше ничего не знаю! — На нас начинают поглядывать. — Помню, как пришел в себя в больнице, а все, что до этого, — сплошной туман, словно большая черная дыра в голове. Я вам уже говорил: это последствия томографии — они залезли в мою голову и все там перекорежили…

— Кто залез, Майкл, если вы утверждаете, что безликие — иллюзия?

— Я… — Смотрю на него, не зная, что сказать. Нет никаких безликих людей и таинственного Плана, никто не контролирует мои мысли через все случайно оказавшиеся поблизости сотовые телефоны. Если электронные приборы безопасны, то безопасен и томограф. Я больше не могу объяснять мои проблемы заговором.

— Майкл?

— А что, если вы правы? — шепчу я. — Что, если я и есть убийца?

— Нет, вы не убийца.

— Вы этого не знаете. — Я оглядываюсь, внезапно обеспокоенный мыслью о том, что кто-то может слышать наш разговор. Несколько пациентов смотрят на нас, но они находятся в дальнем углу комнаты, вокруг никого. Наклоняюсь к нему. — Вы сами сказали, что я подхожу под психологический портрет и не могу объяснить, где находился две недели. А может, и больше. Если я способен на шизофрению, кто знает, на что еще я способен?

— Шизофрения — это не то, на что можно быть способным, — говорит он. — Это болезнь. Вы ее не совершаете — она настигает вас. А теперь попытайтесь вспомнить про те дни…

— Мне двадцать лет, — прерываю его. — Дело не только в двух неделях. Разве я могу отчитаться за все эти годы? Вы опишете каждую минуту двадцати лет?

— Думаю, вы бы запомнили, если бы убили кого-нибудь и изуродовали его лицо.

— Может, да, а может, блокировал бы это событие — выборочная память… — Я ищу подходящее слово. — Подавленные воспоминания…

— Диссоциативная амнезия, — подсказывает Ванек. — Хотите сказать, факт убийства был настолько травмирующим, что мозг вытеснил все из памяти?

— Это возможно.

— Глупость. Подавленное воспоминание как неврологическая функция имеет целью защитить вас от того, что с вами происходит; то, что вы совершаете по своей воле, в соответствии со своей природой, не настолько вам чуждо, чтобы так сильно потрясти психику.

«Не настолько чуждо, чтобы с такой силой потрясти психику…» Что-то в его высказывании напомнило мне о Люси и о ее последних словах: мой мозг не позволяет ей делать ничего невозможного, например пройти сквозь охранника. Если мозг создает какую-то иллюзию, то он отвергает любые потрясения, которые могут ее разрушить. Но в системе есть изъян, серая зона, в которой иллюзия может доходить до того предела, когда реальность начинает вмешиваться.

— А если я решил, — говорю медленно, — что убийство — это хорошо, может, даже высоконравственно, и понял свою ошибку, когда дело было сделано?

Ванек поднимает бровь:

— Полны решимости предъявить себе обвинение?

— Я не хочу быть убийцей, но вынужден думать об этом. Что, если мой мозг, считая безликих реальностью, решил, что на мне лежит обязанность спасти мир, уничтожив опасность? И вот я принялся за дело, а когда попытался их разоблачить, то понял, что все это — игра воображения; иллюзия рассеялась, а травма вынудила память подавить это воспоминание.

— И это случилось в двенадцати разных случаях?

— А разве такое невозможно?

— С точки зрения науки теоретически я могу в любой момент взорваться языками пламени, но это вряд ли произойдет. Точно так же очень мала вероятность того, что больная психика могла превращать вас в начинающего серийного убийцу в двенадцати отдельных случаях. Когда я пугал, что вы Хоккеист, я пытался пробудить что-то вроде инстинкта самосохранения — вынудить вас предъявить алиби. Необходимо, чтобы вы вспомнили, где были в течение этих двух недель, но вы всеми силами пытаетесь доказать свою виновность.

— Я просто пытаюсь следовать фактам.

— Тогда следуйте им разумно. Одержимость жертвами Хоккеиста — еще один пример нарциссизма, лежащего в основе ваших иллюзий: если где-то в мире существует тайна, то вы должны находиться в самом ее сердце.

Щелк, щелк, щелк, щелк.

Ванек хмурится:

— Это то, о чем я думаю?

Черт побери!

— О чем вы?

— Вы опять щелкаете зубами?

— Я специально. — Главное, чтобы они не начали щелкать снова.

— Тогда сделайте это еще раз.

— Что?

— Если вы щелкали зубами специально, то повторите еще раз. Хочу это услышать.

— Нет.

— Может быть, мне позвать доктора Литтла? Или доктора Джонс? Ей вы наверняка не откажете.

— Отлично. — Щелк. Щелк. Щелк. Щелк.

Сознательно я могу это делать почти так же быстро, как и непроизвольно. Почувствует ли он разницу?

Психиатр молчит, размышляет.

— Это ерунда, — говорю я. — Тут дело не в лекарствах.

— Поздняя дискинезия — дело очень серьезное, — задумчиво произносит Ванек. — Если она зайдет слишком далеко, то может стать необратимой. Даже без лекарств.

— С чего это вы вдруг так озаботились?

— С того, что вы интересная загадка и я не хочу, чтобы вы сломались, прежде чем я ее разгадаю.

— Вы, как всегда, источаете любовь к ближнему.

Он встает:

— Майкл, я серьезно. Вы должны разобраться с потерянными воспоминаниями — это может быть критическим моментом для вашего дела и умственного здоровья.

— Так мое дело стоит на первом месте?

— Мне не важно, что там на первом месте, — говорит он, глядя на часы. — Помните, что я вам сказал.

Он поворачивается и уходит.

Я оглядываю комнату в поисках пациента, которого считаю галлюцинацией. Наблюдаю за ним, даю ему команду пройти сквозь стену, или медсестру, или другого пациента. Он сидит и тупо смотрит в телевизор.

Почему Ванека так беспокоит потерянное время?

Что он знает такого, что неизвестно мне?

Произвольные движения становятся все сильнее.

Я научился контролировать щелканье зубов — разорвал носок и держу скрученную тряпку между коренными зубами. Челюсть дергается беззвучно, и если я веду себя осторожно, будучи окружен сестрами, то никто ничего не замечает. С рукой посложнее, но мне достаточно не вынимать ее из кармана, крепко держась за ткань штанов. Рука затекает, но это все же лучше, чем если бы она летала по всей комнате. Дергается у меня левая рука, а я правша, так что могу по-прежнему обслуживать себя.

Но хуже всего движения головой. Киваю почти постоянно, правда я уже научился контролировать и это, по крайней мере частично, путем сильного напряжения мышц шеи. Когда никто не смотрит, придерживаю голову правой рукой или прижимаю ее к стене или спинке стула. Действует это неплохо. Пока не заметили.

Наверное, все считают, что я чокнутый — весь день держу руку в кармане, разваливаюсь на стульях, но меня это не волнует. Меня ведь и без того считают психом, верно? Лишь бы не лишили лекарств.

Меня немного беспокоит предупреждение доктора Ванека о том, что дискинезия, если ее запустить, становится хронической, но лекарства сто́ят этого риска. Теперь я здоров: в буквальном смысле излечился от галлюцинаций. Я уже некоторое время не видел личинок и безликих, не слышал необычных звуков или призрачных шагов. Оказалось, все ужасы, с которыми я жил долгие годы, абсолютно надуманные — всего лишь навязчивые кошмары. Теперь я это знаю. И не хочу потерять это знание.

Как объяснить это чувство — проснуться утром и неожиданно обнаружить, что ты больше не псих. Не слышать голосов в голове, не видеть краем глаза подергивающихся теней. Какие-то из вторичных симптомов еще, конечно, сохранились — невозможно избавиться от страха перед сотовыми, если ты всю жизнь страдал этой фобией. У меня случаются периоды обострения паранойи — усиливается тревога, страх, что стоит утратить бдительность, как из темноты кто-нибудь выпрыгнет. Я не отдавал себе отчета, в каком страхе пребывал постоянно. Все время думал о том, как убежать и спрятаться, измышлял способы, которыми монстры попытаются меня убить. Я словно впервые научился дышать, расставшись со всем этим. Стекло, сквозь которое я гляжу на мир, наконец-то очистилось, и открылся великолепный вид.

Но долго ли я смогу удерживать голову, чтобы смотреть?

Самое трудное — это еда. Руки нужны, чтобы есть, а значит, голову держать нечем. Кроме того, тряпочку во рту тоже не оставить — мешает жевать. Мне приходится вытаскивать ее и сжимать зубы, пока хватает сил, выгибать шею, пока в голове не возникает ощущение, что она вот-вот лопнет. По одному укусу за раз: нанизать кусок на вилку, поднести ко рту, раскрыть его как можно шире и, замерев, завести вилку в рот так, чтобы еда, вилка и весь поднос не улетели в другой конец комнаты. Жевать медленно и тщательно. Потом взяться за следующий кусок и проделать все снова. Каждый прием пищи продолжается чуть ли не всю жизнь, а закончив есть, я прячусь в своей палате, в изнеможении падаю на кровать, дергаюсь и трясусь, пока черепная коробка не превращается в погремушку.

Сегодня нам дали мясной рулет и пюре — легко набирать, просто глотать. Я почти и не жую, хотя жевание никакая не проблема, — челюсть дергается, как у заводной обезьянки. Посреди обеда замечаю, что за мной с другого конца комнаты наблюдает доктор Литтл. Напрягаю мускулы еще сильнее, чувствую, как краснеет от усилия шея, но делаю все, чтобы моя дерготня не была заметной. Поднять вилку, открыть рот, пожевать. Доктор Литтл идет ко мне, и сердце уходит в пятки.

— Это поразительно, — произносит он.

Я улыбаюсь, заставляя губы двигаться, а подбородок оставаться на месте.

— Спасибо. — Говорить — сущая мука. — Что поразительно?

— Ваше самообладание, — восхищается он. — Вы так здорово все скрываете, что, наверное, я ничего бы и не заметил, если бы не последний доклад Линды.

Стараюсь говорить медленно и размеренно:

— Я… ничего… плохого… не сделал… — Кладу вилку и подпираю рукой подбородок, надеясь, что это выглядит естественно.

— Нет-нет, — торопится он, — конечно, вы не сделали ничего плохого. Мы же пытаемся вам помочь, а не наказать. У вас снова поздняя дискинезия, непроизвольные движения, о которых мы говорили. Вы хорошо это скрываете, но это просто небезопасно. Придется отказаться от этого лекарства.

— Нет. — Я трясу головой, теряя контроль над своими движениями. — Пожалуйста… не лишайте меня… кветиапина. Он действует. Он… все проясняет. Я никогда… не чувствовал… себя так… прежде.

— Вы хотите променять ментальную тюрьму на физическую. — Он качает головой. — Оно того не стоит. С завтрашнего утра переводим вас на клозапин.

Опять все с нуля — маленькая доза нового лекарства. Я чувствую жжение в глазах, мой голос — срывающийся шепот:

— Это все… вернется.

— Возможно. — Резиновая улыбка сходит с его лица. Он бесстрастно смотрит на меня — это максимальное выражение сочувствия, свойственное доктору Литтлу. — Не исключено, что галлюцинации вернутся на какое-то время, но клозапин — очень эффективное средство, и вскоре вы снова будете как новенький.

— Пожалуйста, не…

— Майкл, не обессудьте, но это ради вашего же блага.

Он уходит, зовя за собой Девона, и на ходу вытаскивает бланки рецептов. Я чувствую, как моя жизнь рушится.

Глава 14

В тот вечер я не получаю дозу кветиапина и лежу всю ночь без сна, а мир вокруг корежится и перекручивается. Палату наполняют шумы, в больнице и в городе за ее стенами раздаются крики, звуки труб, скрежет, вой. Я понятия не имею, реальны они или нет. Неужели действие лекарства прекращается так быстро?

Около часу ночи я замечаю свет в углу на дисплее радиочасов — маленькую красную точку. Не помню, чтобы видел ее прежде. Они наблюдают за мной? Неужели все это время я был настолько глуп, глотая их лекарства, веря, что все это иллюзии, и потерял бдительность? Я просто психую, и это все вполне невинные вещи. Но тогда откуда красная точка? На всякий случай лежу неподвижно, никак не выдаю себя.

Щелк, щелк, щелк, щелк.

Утром доктор Литтл приходит с новой сестрой — не обычная постовая сестра, а процедурная, совершенно незнакомая. Она несет поднос с иглами и трубками. За ними виден охранник, крупный и мрачный.

— Майкл, доброе утро! — На лице доктора Литтла снова улыбка, широкая и довольная, глаза за линзами очков большие и безумные. — Хорошо спали?

Бросаю взгляд в сторону радиочасов, но врач замечает движение зрачков. Улыбка ни на миг не сходит с его лица.

— Как я и предупреждал вчера, — говорит он, — сегодня мы переводим вас на лекарство, которое называется клозапин.

Я смотрю на сестру — она ставит поднос с иголками на столик.

— Это будет инъекция?

— Необязательно. — Он показывает небольшую пластиковую капсулу с маленькой желтой таблеткой. Приглядываюсь и вижу, что она поделена на две части. — Двенадцать с половиной миллиграммов, — продолжает он. — Такая маленькая — вам даже воды не понадобится, хотя мы, конечно, ее принесли. — Он снова улыбается, и сестра сажает меня в кровати. — В любом случае нам нужно немного вашей крови. Ничего страшного — обычный анализ.

Я протягиваю руку, и сестра обхватывает пластиковой трубкой мой бицепс.

— Вы в состоянии что-то сделать с моей кровью? Что-нибудь против дискинезии? — Если да, то, может, не понадобится переходить на новое лекарство.

— К сожалению, нет. Дискинезия исчезнет сама, если только не слишком поздно. Искренне надеемся, что прервали лечение на достаточно ранней стадии, чтобы избавиться от нее. Хорошая новость состоит в том, что побочный эффект у клозапина в виде поздней дискинезии чрезвычайно невелик — малая доля от других нейролептиков. На самом деле мы даже не рассматриваем такую вероятность, хотя на всякий случай будем вести наблюдение.

Сестра дезинфицирует мне руку с внутренней стороны локтя, готовит шприц. Вводит иглу в разбухшую вену и начинает вытягивать кровь.

— А кроме всего прочего, удачно, что клозапин — самое эффективное средство для лечения шизофрении… — тем временем продолжает доктор Литтл.

— Постойте, — перебиваю его, — самое эффективное средство, которое не имеет побочных эффектов. Почему же тогда не начали лечение именно с него?

— Майкл, я не сказал, что у него нет побочных эффектов. Я только сказал, что среди этих эффектов нет поздней дискинезии. При лечении клозапином высок риск осложнений в работе кроветворной системы и сердца. Поэтому мы и делаем анализ крови. Будем повторять его каждые четыре дня, чтобы понять, какое действие оказывает лекарство, а для сравнения нужна ваша кровь в исходном состоянии.

— Что?

Сестра вытаскивает иглу из вены, прикладывает к месту укола ватку и сгибает мою руку в локте. Я прижимаю ватку и сердито встаю:

— И что, у меня от этого начнутся осложнения с сердцем?

— Если регулярно проверять вашу кровь, то нет. В этом случае вы в абсолютной безопасности. Без контроля — да. Риск весьма высок, поэтому мы и используем клозапин только в случаях, подобных вашему, когда больной плохо поддается лечению.

— Но мне этот вариант не кажется абсолютно безопасным.

— Майкл, простите за такой выбор слов. — Он подает капсулу с таблеткой, но я не беру ее. — Абсолютной безопасности не существует. Но вы в больнице, Майкл, — в течение всего дня рядом с вами врачи и сестры, а для чрезвычайных случаев у них есть все необходимые медицинские средства.

— А что, не исключается и чрезвычайный случай?

— Мы сделаем все, чтобы его предотвратить.

— Для такого лечения вы должны получить мое согласие.

— У нас есть согласие вашего отца. — Доктор Литтл улыбается. — Он подписал бумагу вчера вечером.

Несколько мгновений я смотрю на него, потом отворачиваюсь. Я душевнобольной пациент и не вправе что-либо решать. Набираю в грудь воздуха, пробегаю рукой по волосам, пытаясь сосредоточиться.

— Майкл, послушайте, — говорит доктор Литтл, подходя поближе, — кветиапин оказывал действие — он вам нравился. Вы наконец-то почувствовали свободу. Я хочу помочь вам вернуться к ней, но, кроме этого средства, мне нечего предложить. Признаю: риски есть, но у всего остального риски еще выше. — Доктор Литтл снова протягивает капсулу. — Симптомы и галлюцинации начнут возвращаться — поначалу медленно, но потом все более и более явно, по мере того как кветиапин будет вымываться из вашей кровеносной системы. Клозапину понадобится какое-то время, чтобы вернуть вас к прежнему состоянию, но чем скорее вы начнете, тем скорее снова избавитесь от проблем.

Закрываю глаза. Он прав — будут осложнения или нет, я больше не хочу быть таким, как прежде. Я больше не могу так жить. И это лекарство либо вылечит меня, либо убьет. В любом случае это едва ли не единственная возможность.

Поворачиваюсь к нему, ловлю его взгляд, потом стреляю глазами в радиоприемник. Красная точка по-прежнему на месте — немигающий глаз. Сестра поставила пробирку с моей кровью на поднос, готовясь уходить.

Доктор Литтл снова подает мне капсулу.

Полтаблетки. Бледный полумесяц размером с ноготок.

Кладу его в рот и проглатываю. Даже не запиваю.

— Майкл…

В палате никого нет. Возвращаюсь к головоломке.

— Майкл, это я. Пытаюсь помочь.

— Тебя не существует.

— Конечно же я существую. Так же, как и ты.

— Ты всего лишь голос у меня в голове.

— Майкл, не верь их вранью, ты не сумасшедший — тебя изучают. Ты крыса в лабиринте.

Я поднимаю голову:

— Если ты существуешь, то где же ты?

— В вентиляции.

— Это невозможно.

— Мой голос в вентиляции, а тело в соседней комнате.

— Тогда я приду и посмотрю.

— Не делай этого. Они не должны узнать, что мы вместе.

— Мы не вместе.

— Майкл, мы должны убить доктора Литтла. Это он держит тебя здесь. Только так ты сможешь выбраться.

Вскакиваю, вылетаю за дверь и бегу в соседнее помещение — это палата Гордона. Там никого нет. Заглядываю под кровать, проверяю за стульями, даже ящики столика открываю. Никого. Возвращаюсь к себе и проделываю то же самое — залезаю в каждую щель, изучаю все, что тут есть, но никто нигде не прячется. Передвигаю тяжелый стул к вентиляционной решетке и возвращаюсь к головоломке.

Голос звучит приглушенно:

— Майкл, ты такой идиот. Бесполезный, никчемный, безмозглый идиот! Убей доктора Литтла — и ты выйдешь отсюда! Трус!

Складываю части головоломки в коробку и несу в общую комнату. Голос кричит мне вслед, и я громко веду счет, чтобы заглушить его.

Сплю на стуле. Одеяло наброшено на часы. Через четыре дня у меня снова берут кровь на анализ, а когда приходят результаты, доктор Литтл увеличивает дозу. Голос в вентиляционной шахте исчезает, но Шона сообщает, что пациента из соседней палаты перевели. Ем я сам. Разговариваю с Линдой об отце. Еще через четыре дня у меня снова берут кровь. Теперь я принимаю по двадцать пять миллиграммов клозапина два раза в день, и, конечно, никакой Шоны не существует. Я это знаю.

Проходит еще какое-то время, и я уже не укрываю часы, но по-прежнему близко к ним не подхожу. Это привычка, выработанная всей предыдущей жизнью. Линда говорит, что мелочи вроде боязни телефонов и всякого такого исчезают последними, потому что это поведенческие навыки, а не психиатрические нарушения, и, чтобы от них отучиться, требуется время. Это здоровые реакции на воображаемую реальность, но теперь, когда я воспринимаю мир более или менее таким, каков он в действительности, лечение будет способствовать тому, чтобы мои реакции сдвинулись соответствующим образом. Я могу смотреть телевизор, включенный и выключенный — какой угодно.

Доктор Литтл говорит, что мое состояние с каждым днем улучшается, но симптомы сохраняются, и он увеличивает дозу. Доктор Ванек продолжает работать над восстановлением моей памяти, прибегает к лекарствам и гипнозу, но провал остается. Я особо не возражаю. Зачем мне помнить собственное безумие?

Когда снова приходят агенты ФБР, я уже почти две недели живу без галлюцинаций. А потому решаю, что они, вероятно, реальны.

Девон отводит меня в небольшой врачебный кабинет. На сей раз пришел только один агент — высокий. Он улыбается и протягивает руку:

— Добрый день, мистер Шипман, я агент Леонард из ФБР. Вы меня помните?

— В прошлый раз вас было двое.

— Да, я приходил с напарником, агентом Чу.

— Хотел убедиться.

Он показывает на противоположный от него стул, и я вежливо киваю. На сей раз это настоящий кивок, хотя иногда случаются и другие. Дискинезия полностью не прошла. Я особо не возражаю, потому что взамен получу свою жизнь. Девон уходит, закрывает за собой дверь, и агент Леонард опускается на стул.

Я тоже сажусь, глядя на него:

— Вы нашли того человека, что я видел?

— Да.

— И?..

— Ничего. Его зовут Ник. Он приходил устраиваться сюда на работу. Лицо у него на месте, ничего особого он собой не представляет, и бояться его не нужно.

— Я пришел к такому же выводу. — Откидываюсь на спинку и перевожу дух. — Вы и представить себе не можете, какое для меня облегчение услышать это.

Он вскидывает брови:

— Вы больше не верите в заговоры?

— Агент Леонард, у меня шизофрения — в голове сплошные заговоры.

Он кивает, глядя на меня через стол.

— Что вам известно об убийствах, совершенных Хоккеистом?

— Почти ничего, — честно говорю я, пытаясь почувствовать его реакцию. Неужели он все еще думает, что это моих рук дело? — У меня долго была боязнь телевизоров и радиоприемников, так что об убийствах узнал, только когда попал сюда. — Из моего горла вырывается нервный смешок. — По правде говоря, я вроде как надеялся, что это окажется одной из галлюцинаций, далеких от реальности.

Леонард смеется вместе со мной этаким неестественным смехом:

— Нет, Майкл, к сожалению, убийства вполне реальны. Что еще вы о них знаете?

Возможно, он хочет выудить что-нибудь, чтобы потом загнать меня в угол, но я тут же отбрасываю эти параноидальные подозрения. Скорее всего, он считает, что я свидетель. Успокойся, и все будет в порядке.

Качаю головой:

— Я больше ничего не знаю. Даже не знаю, почему его называют Хоккеистом.

Он ухмыляется:

— По существу, это дурацкая шутка. Первый детектив, расследовавший это дело, — местный полицейский, не из федералов — был ярым болельщиком «Черных ястребов».

— Хоккейная команда?

Он кивает:

— Вы смотрите хоккей?

Отрицательно качаю головой:

— У меня фобия телевидения.

— Ах да. Так вот, этот парень был большим поклонником хоккея и, увидев у трупа срезанное лицо, вспомнил фейс-офф — вбрасывание на красной линии.[1] Так и получился Хоккеист.

Я морщусь:

— Серьезно?

— Я же вам сказал, что это дурацкая шутка.

Упоминание об отсутствии лиц приводит меня в неожиданное возбуждение и заставляет ерзать на стуле.

— Разве они имеют ко мне какое-нибудь отношение? — Из-за сильного волнения мне не до тонкостей. — Хочу сказать, если я видел безликих людей и что-то в таком роде, то это еще не значит, что я убийца, верно? — Рука подергивается; эти движения становятся заметнее, когда я нервничаю.

— Вы их продолжаете видеть? — спрашивает он. — Безликих людей?

Слишком нервничаю, чтобы отвечать. Он ждет, потом поднимает брови:

— Майкл?

— Нет. — Отрицательно мотаю головой. — Я не видел их уже несколько недель.

— Отлично. — Он улыбается. — Вы и представить себе не можете, как мы ждали возможности поговорить с вами, но доктор разрешил только сегодня.

— Потому что я вылечился?

— Потому что у вас просветление сознания.

Киваю. Он все еще не ответил на вопрос. Чувствую себя окоченевшим и маленьким.

— Вы в курсе, кого преследовал Хоккеист?

Снова киваю:

— «Детей Земли».

— Именно, — подтверждает он и со щелчком открывает портфель. — А что вам известно об этой организации?

— Это не организация, — считаю необходимым уточнить, но получается очень мрачно, — а культ.

— Верно, но для культа они на удивление хорошо организованы. Есть собственная ферма, они продают фрукты и сыр в ларьках вдоль дороги. Почти полностью на самообеспечении. Единственное, что они покупают у штата, так это воду.

— А электричество?

— Без малого двадцать лет отказываются пользоваться электроэнергией. Даже оборвали электропровода, которые вели к ним. Настоящие луддиты. По сравнению с ними секта менонитов просто высокоразвитые инопланетяне.

Я нервно сглатываю. Почему услышанное так пугает? Потираю руки, пытаясь их согреть.

— Какое отношение это имеет ко мне?

— Двоякое. — Он достает из портфеля лист бумаги с длинным списком имен. — Во-первых, из тринадцати жертв Хоккеиста девять состояли в секте. Четверо других были связаны с ними опосредованно — друзья, члены семьи и тому подобное. — Он кладет бумагу и вытаскивает что-то напоминающее официальный документ. — Во-вторых, в настоящее время культ основал фермерскую общину неподалеку от Чикаго с центром в бывшем доме Милоша Черни.

Это привлекает мое внимание.

— Того самого Милоша Черни? Похитителя людей?

— К сожалению, да. Но это еще не самое странное. — Он откладывает документ и вытаскивает другой, на сей раз короткий список имен. — Из пяти детей, спасенных из дома Милоша Черни чуть меньше четверти века назад, четверо в возрасте от четырнадцати до семнадцати лет убежали из своих семей, чтобы присоединиться к «Детям Земли». Полиция, конечно, нашла их и вернула родителям, но, достигнув совершеннолетия, они тут же вернулись в секту. Все. — Он помолчал. — Кроме вас.

Хмурюсь, не зная, что сказать.

— Они были… — Я на грани обморока, сердце бьется слишком часто. — Эти члены культа помогали Черни похищать женщин? И убивать? Почему эти люди не в тюрьме?

— Некоторые из них отсидели свой срок, — говорит он, стараясь успокоить меня, — за пособничество. Теперь все выпущены условно-досрочно.

Откидываюсь на спинку:

— Не может быть, чтобы вы это серьезно.

— К сожалению, это правда. Понимаете, почему мне надо поговорить с вами?

— Думаете, они попытаются выйти на меня?

— Если честно, я удивлен, что этого еще не произошло. Когда четверо остальных вернулись в секту, мы связались с вашим отцом и школой, поинтересовались. У вашего имени в данных ФБР стоял флажок фактически с тех самых пор, как завели электронную картотеку. Однако никаких признаков того, что с вами кто-то выходил на связь, так и не было обнаружено. Мы надеялись, что вы сможете рассказать больше.

— Постойте, — говорю, отодвигая стул от стола. — То есть я все это время был под наблюдением правительства? Считал себя параноиком, сумасшедшим, теперь содержусь в психушке и ем лекарства, как леденцы, а вы сообщаете мне, что все это было на самом деле?

— Майкл…

— Где камера — в часах? Вы ведете наблюдение через них? А как насчет…

— Майкл, — повторяет он с большей настойчивостью, — прошу вас, успокойтесь. Никто не наблюдает за вами. Просто вы помечены в системе. Это означает, что если ваше имя появится в полицейском или медицинском рапорте или еще где-нибудь, то я получу сообщение по электронной почте и прочту его. Только и всего.

— Вы наблюдали за мной.

— Я вас защищал. Послушайте, люди, которые похитили вас с матерью, находятся на свободе, и они связаны серией убийств, а я делаю все, что в моих силах, чтобы раскрыть преступления. Сейчас мы придерживаемся версии, что они убивают отступников, всех, кто уходит от них или выступает против культа. Мне очень нужно знать, не выходили ли они с вами на связь, потому что это может дать ниточку…

— А как они связались с другими?

— Понятия не имеем. В один прекрасный день ребята взяли и ушли. Никто их не звал, никто не увозил. Судя по всему, они сделали это абсолютно добровольно.

— Это лишено смысла.

— Я и сам знаю. Слушайте, наверняка есть нечто такое, о чем вы можете сообщить. Письмо, подсунутое под дверь, незнакомец на улице. Хоть что-то.

Я смеюсь, разочарованный и сбитый с толку:

— Меня много лет преследуют вымышленные люди. Может быть, они искали возможность выйти на связь.

Он начинает говорить, но внезапно меня вдавливает в стул. Боль завязывает тело в узел. Из кармана агента Леонарда раздается громкий звонок.

— Выключите его! — С трудом распрямляюсь, одной рукой хватаюсь за голову, а другой тянусь к нему.

Рука пульсирует в том же ритме, в каком хрипели динамики в эксперименте доктора Литтла.

— Что с вами?

— Выключите телефон!

Он вытаскивает мобильник и в недоумении хмурится. Наконец нажимает кнопку. Звон прекращается, боль начинает отпускать. Леонард растерянно смотрит на аппарат.

Я потираю виски, не в силах сдержать стоны.

— Этого больше не должно быть.

Глаза агента расширены, во взгляде изумление.

— У вас кровь носом пошла.

Прикасаюсь к верхней губе — он прав. Пальцы становятся скользкими и красными, кровь капает с губ.

— Это не должно происходить.

— Да в чем дело?!

— Позовите доктора Литтла.

— Что с вами?

— Он мне нужен! — кричу я и сам иду к двери. — Позовите сюда доктора Литтла!

Голова снова взрывается болью, и я, скорчившись, падаю на стену. Поворачиваюсь и вижу, что агент Леонард держит телефон у уха.

— Идиот, кому вы звоните?! — Я плетусь назад, вырываю у него сотовый, швыряю о стену.

Сигнал прекращается, боль стихает, и я испускаю протяжный усталый вздох.

— Какого дьявола?! — бесится агент Леонард.

Вбегает доктор Литтл:

— Что случилось?

Я показываю на сломанную технику:

— У меня снова был приступ головной боли от сигнала сотового. Даже два — благодаря ему.

Леонард подбирает телефон, от которого отвалилась задняя крышка, и вставляет на место аккумулятор.

— У вас больше не может быть телефонофобии, — говорит доктор Литтл. — Это психосоматическая иллюзия, и лекарства заблокировали ее.

— Никакая не иллюзия. И нет тут ничего психосоматического. Настоящая физическая боль — о чем я вам талдычу с самого первого дня. У меня что-то в голове!

Доктор Литтл хмыкает:

— Майкл, ничего у вас там нет.

— Постойте, — медленно произносит Леонард. — А что, если есть?

Доктор Литтл, прищурившись, смотрит на него:

— Что?

— Я уже видел подобную реакцию, — говорит агент, — в «Химкоме», на записи с камеры наблюдения. Перед тем как Хоккеист убил уборщика, у того вдруг случился внезапный приступ головной боли. Такое впечатление, будто приступ предупреждает жертву о нападении, но мы не смогли понять, каким образом это произошло…

Доктор Литтл хмурит лоб:

— Вы считаете, что у маньяка есть сотовый?

— Сотовый есть у каждого.

Я отрицательно качаю головой:

— У меня нет. Видимо, это означает, что я — не убийца.

— Вы — потенциальная жертва, — поясняет агент Леонард. — Как Брэндон Вудс и другие члены секты.

— Я не принадлежу к этому культу.

— Но в голове у вас может что-то быть. Какой-нибудь чип, или маячок, или… не знаю что. Если Черни имплантировал что-то в похищенных детей, например коммуникатор, то именно так сектанты вышли на связь с другими детьми и позвали их к себе. Может, такие чипы есть у них всех. — Леонард пожимает плечами. — Возможно, в вашем есть какой-то дефект, и это объясняет, почему вы не вернулись.

— Я предупреждал его о чем-то в этом роде почти два месяца назад, — киваю в сторону доктора Литтла. — Но кто сумасшедшего будет слушать?

Доктор Литтл качает головой:

— Теперь вы оба говорите как сумасшедшие.

Агент Леонард смотрит на доктора Литтла:

— Я знаю и соглашаюсь с вами, но тут следует учесть и некоторые другие факторы. Мы видели на этой записи определенные события, которые я не вправе здесь обсуждать. Тем не менее мы пришли к выводу, что расследование выходит за рамки того, что принято считать допустимым. Имплантат для слежки далеко не самое сумасшедшее объяснение, которое родилось в ходе обсуждений.

Доктор Литтл вытягивает губы трубочкой:

— С учетом всех обстоятельств эта идея не кажется такой уж безумной.

— Если у него в голове что-то есть, — говорит Леонард, — мы можем это проверить?

Доктор Литтл улыбается.

— Агент Леонард, мы же в больнице, пусть и для душевнобольных. Обнаружение всяких штук в головах пациентов — это наша профессия. Завтра утром я первым делом назначу томографию.

Глава 15

Взбешенный доктор Ванек врывается в палату:

— Нельзя позволять томографию! Об этом не может быть и речи!

— Успокойтесь, — говорю, закрывая глаза. — Мне и без того нелегко справляться, когда возвращаются прежние страхи.

— Вы собираетесь пройти ее?

Я открываю один глаз, смотрю, как Ванек в возбуждении беспорядочно мерит шагами комнату.

— Да, я пойду на томографию — мне кажется, это самое умное решение.

— Это же ядерный магнитный резонанс! — вопит он.

— Что абсолютно безвредно, как вы сами утверждали, когда мне в последний раз назначили эту процедуру.

— Разве мне не дозволено ошибаться? — Он останавливается и тычет в меня пальцем. — Мы так и не знаем, почему вы потеряли память. Несколько недель я взвешивал все свидетельства, и единственное разумное объяснение — последствия томографии.

— Я выпал из окна. Возможно, повредил голову.

— Обследование показало, что ничего подобного с вами не случилось.

— Томография именно этим и занимается. Заглядывает в мозг и сообщает, есть ли там какие-то проблемы. Мы воспользуемся прибором еще раз, чтобы установить, имеются у меня в черепе посторонние предметы или нет.

— А если есть, — подхватывает он, — томограф будет снова взаимодействовать с этим предметом, и, откровенно говоря, нам еще повезет, если две недели станут вашей единственной потерей. Исходя из предположения о наличии в голове какого-то электронного устройства, подвергать его бомбардировке — абсолютная глупость, ведь мы ничего не знаем о том, что оно собой представляет и как действует.

— Я пытаюсь выздороветь! — срываюсь на крик. — Пытаюсь избавиться от иллюзий и фобий. И ничто из того, о чем вы говорите, не способствует этому!

— Да, потому что вы меня не слушаете!

— У меня здесь все равно нет права голоса, — устало вздыхаю я. — Вы, поместив меня сюда, лишили возможности принимать решения, так что прекратите орать и посоветуйтесь с доктором Литтлом.

— Я с ним уже беседовал, и он проявляет еще большее упрямство, чем вы.

— Тогда свяжитесь с моим отцом.

Он качает головой:

— Процедура не считается опасной, так что его одобрения не требуется.

— Но ведь он может запретить обследование! — Ерзаю на стуле, внезапно теряя нить: в чью пользу я выдвигаю аргументы? Я не хочу бояться томографа, но боюсь. — Если мой отец потребует, чтобы томография не проводилась, то ее отменят, верно? Как у тех религиозных групп, которые отказываются лечиться. Опасно это для жизни или нет, но вы должны подчиняться желаниям пациента или его опекунов.

— Такая возможность существует, — неуверенно тянет Ванек. — Но ввиду того что родительские чувства вашего батюшки никогда не приносили никакой пользы, рассчитывать на них не стоит.

— Ну, тогда… — Развожу руками. — Забудьте об этом. Я пройду обследование, и все будет в порядке. — Пульс учащается при мысли об этом — гигантская труба, гудение моторов, невидимое магнитное поле, пронзающее тело. Снова закрываю глаза и гоню прочь волну паники. — Это все у меня в голове; ничто мне не повредит.

Доктор Ванек сердито кряхтит:

— Тот факт, что все это в вашей голове, и есть главная проблема. — Он строго смотрит на меня. — Непонятно, что случилось за те две недели, которых вы не помните.

— Мы об этом так и не узнаем, — говорю я. — Это пропало навсегда.

— Воспоминания не исчезают, ограничен только наш доступ к ним. Что бы вы ни видели, что бы ни делали в эти две недели, все это хранится в голове. Нужно подумать, как вытащить воспоминания оттуда.

Киваю:

— Люси рассуждала точно так же.

— Люси — это сон, — ворчит Ванек. — Думайте о реальных вещах. Можете вы что-нибудь вспомнить?

— Помню пустой город. И… яму, похожую на глубокую черную дыру. Это корень всего.

— Забудьте вы пока про эту яму, — говорит Ванек. — Расскажите про пустой город. Все до мельчайших подробностей.

— Какое это имеет значение?

— Ваш мозг — вот что важно. Для меня, по крайней мере. Потому что теперь, как никогда, необходимо доказать, что вы не убийца. Майкл, мы ничего не знаем, вокруг сплошные тайны. Те две недели, возможно, таят часть разгадок. Или все. Если вы готовы идти на риск уничтожения собственной памяти, то, по крайней мере, попытайтесь сначала восстановить ее. Запишите все, чтобы оно не исчезло бесследно.

— Я… — Он прав. Если бы я смог вспомнить, где находился, что видел, что делал, то появился бы шанс отделить реальность от вымысла. Поднимаю на него взгляд. — Что вы собираетесь делать?

— Попытаюсь остановить этот идиотизм. — Он идет к двери. — Поговорю с вашим отцом.

Весь вечер снова и снова повторяю эту фразу, стараясь сохранить спокойствие: все в голове, мне ничто не грозит. Иллюзии исчезли, галлюцинации тоже, я вернулся в то состояние, в котором находился, когда перестал принимать кветиапин… Нет, даже лучше, потому что нет побочных эффектов вроде усталости или мышечных болей. Дискинезия прошла почти полностью. Бояться нечего. Томография не может повредить, потому что причины, рождающие страх, основаны на всяких сумасшедших глупостях, в которые я больше не верю. Это просто привычка. Все в порядке.

Это в моей голове.

Из-за беспокойства не могу оставаться в кровати, а потому встаю и начинаю ходить. Поглядываю на часы и жалею, что здесь нет окна. Вот уже два месяца я не видел звезд; в общей комнате окна есть, но мы бываем там только днем. Подчиняясь неожиданному порыву и не отдавая себе отчета в том, что делаю, открываю дверь, прислушиваюсь — не идет ли ночной охранник, и босиком семеню по коридору. Огромная общая комната едва освещена луной и резким желтым светом от лампы из сестринской. Слышен звук телевизора. Нам запрещено выходить из палат ночью, но, если не шуметь, медсестра ничего не узнает.

Двигаюсь осторожно. Обходя столы и стулья, добираюсь до окна, сквозь решетку смотрю вверх. Прутья холодят щеку. Город светится огнями, которые бросают блики на темное небо. Сквозь зыбкие облака просвечивают самые яркие звезды. Можно насчитать с десяток таких звезд. Половину неба закрывает соседнее здание, и я перехожу от окна к окну — ищу лучший обзор. Звезды крохотные, они едва видны из сердца города. Прижимаю лицо и любуюсь.

Небо как геометрический пазл, собранный между холодными металлическими прутьями.

Слышу шаги за спиной, быстро поворачиваюсь, не желая быть пойманным, но этот шум еще где-то далеко в коридоре. Меня не заметили, но возвращение в палату уже невозможно. Передвигаясь вдоль стены с окнами, добираюсь до дальней части комнаты, в телевизионный уголок, и прячусь за диван. Шаги приближаются, но с ними и другой звук — высокое поскрипывание, расхлябанное и прерывистое. Он кажется мне смутно знакомым. Подползаю к углу дивана и выглядываю как раз вовремя, чтобы увидеть, как из коридора появляется темная фигура, которая тащит швабру и ведро на колесиках. Уборщик. Я уже слышал звук этих колесиков прежде, но самого уборщика никогда не видел. Он, как и звезды, появляется только по ночам.

Снова прячусь за диван — жду, когда он доберется до двери и выйдет, но поскрипывание неожиданно прекращается. Выглядываю — он стоит в темноте, но не метет, не двигается, а просто стоит. Кажется, держит в руке что-то широкое и плоское, но не понимаю, как он может видеть в такой темноте. Опять прячусь.

Это глупо. Он всего лишь уборщик — ему плевать, вышел пациент из палаты или нет. Мне нужно просто вернуться, пока не появился охранник, и все будет в порядке.

Пора уже оставить подозрительность.

Киваю, делаю глубокий вдох. Я практически здоров — никогда так хорошо себя не чувствовал. Последнее, от чего мне нужно избавиться, вот от таких глупых остаточных страхов, и лучше всего от них не прятаться. Решительно встаю. Уборщик, спиной ко мне, медленно метет пол. Обхожу большой стол и тихонько окликаю его:

— Прошу прощения, мне нужно вернуться в палату…

Тут он поворачивается, и весь мир замирает, а сердце останавливается.

У него нет лица.

— Мм. Мм. — Язык лепечет невнятицу независимо от меня, мозг слишком потрясен, чтобы искать спасительный выход.

Человек опускает швабру и делает шаг мне навстречу:

— Майкл… — Его голос — едва слышный шепот.

Не могу вымолвить ни слова. Он с громким стуком роняет швабру и двигается на меня. Поначалу медленными шагами, но по мере того, как я отступаю, ускоряется. Глаза лезут из орбит, натыкаюсь на металлический стул, перелетаю через него. Теперь он почти надо мной. Его лицо — темно-синее ничто. Внезапно меня охватывает паника. Подчиняясь животному инстинкту, хватаю металлический стул, делаю им широкий замах и впечатываю в это пустое жуткое лицо, когда ему остаются последние два-три фута, чтобы схватить меня. Уборщик отлетает в сторону, и я по инерции делаю шаг назад. Он тяжело валится на пол, опрокидывая еще два стула.

Падаю на колени, сжимая в руках импровизированное оружие, и жду, когда прибежит охранник или сестра, но никто не появляется. Из сестринской доносится бормотание телевизора.

Неужели никто не слышал?

Смотрю на упавшее тело, на эту бесформенную черную тень, но она неподвижна. Медленно встаю, осторожно двигаюсь вперед, непроизвольно кивая. Обилие мыслей не позволяет сосредоточиться и пресечь это кивание. Человек лежит совершенно неподвижно. Он не дышит.

Я его убил.

Глава 16

Взглядом обшариваю комнату в поисках охранника, но здесь никого нет. Обхожу стол и подкрадываюсь к телу. На расстоянии вытянутой руки от него останавливаюсь. Ничего. Подбираю упавший стул, отодвигаю его, подхожу еще ближе. Уборщик лежит на животе, лицом — если у него есть лицо — в пол. Осторожно толкаю его — никакой реакции. Бью куда-то в бок. Он и на это не реагирует. Снова оглядываюсь, приподнимаю его за руку и переворачиваю на спину. Он тяжело перекатывается. В тусклом лунном свете вижу его чуть яснее — так оно и есть: это шокирующая, поразительная истина. У него нет лица. Трогаю его голову, и воздух вокруг лица словно рябит и образует складки. Тянусь к нему, дыхание перехватывает — мной владеет иррациональное убеждение: вот сейчас он вскочит и схватит меня. Безликий недвижим. Подвигаюсь еще ближе — неясное пятно одновременно притягивает и ужасает. Рождается нездоровое желание прикоснуться к нему. Когда до лица остается около фута, пальцы начинают вибрировать, и я в удивлении отдергиваю руку. Такое знакомое чувство.

С лекарствами или без, но это приводит меня в ужас.

Безликие люди реальны. Руки и грудь пульсируют, кожа плавится от невыносимого внутреннего жара. Реальны. Отшатываюсь, сажусь на пол и низко опускаю голову. За последние двенадцать часов я принял сто миллиграммов клозапина; много недель у меня не было визуальных, звуковых или обонятельных галлюцинаций. Жизнь моя посвящена уничтожению всех мыслимых психопатических признаков. Больше нет никакой возможности увидеть нечто иллюзорное — исключено по медицинским причинам.

И тем не менее он здесь. Безликий человек.

Отползаю еще дальше, прячась от ужаса в темноте. Ему было известно мое имя, он пытался напасть на меня. Почему? Зачем он здесь?

Не имеет значения. Он пришел, а значит, есть и другие. Следовательно, необходимо немедленно бежать.

Поднимаюсь. Вот только куда? Здесь безопасно; за мной наблюдают, меня защищают. Мотаю головой. Наблюдают — да, но защищают ли? Понятия не имею.

Мир вокруг словно смещается, начинает бешено вращаться, и я хватаюсь за стол, чтобы не упасть. Он реальный, настоящий безликий человек, но означает ли это, что реально и остальное? Часы, личинка, цианид в бойлере и все прочее, о чем я думал, чего боялся, от чего бежал? Существует ли все это? Как насчет Люси? Реальность вращается с такой скоростью, что всякая опора пропадает. Что, если это снова галлюцинации? Что, если я убил невинного человека? Меня пробирает дрожь, хватаю ртом воздух, подавляя рвоту.

Уборщик разглядывал что-то. Опускаюсь на четвереньки и ползу по полу. В призрачном лунном свете, проникающем сквозь окна, столы кажутся плоскими и рваными. Щупаю темноту рукой и тут же отдергиваю ее — что-то колет палец. Осторожно шарю и нахожу папку-планшет с зажимом. Едва вытаскиваю ее на лунный свет, как дыхание перехватывает: здесь лист с моим именем и фотографией. Затаив дыхание, читаю перечень всех симптомов, полное полицейское досье, список всех мест проживания. Текст продолжается на оборотной стороне листа. За ним прилепленный к жесткой поверхности папки стикер с четырьмя цифрами: четыре, ноль, восемь, девять. Смотрю на кодовый замок — неужели это то, о чем я думаю?

Охранника давно уже не было — он может появиться в любую минуту. Встаю, делаю шаг и останавливаюсь: как поступить в данной ситуации? Если я прав, то мои ночные кошмары реальны — в больницу могут просочиться посторонние. А если ошибаюсь, то, значит, на мне смерть невинного человека. Так или иначе, нужно бежать. Снова смотрю на папку, отстукивая код пальцем. Если спрячу тело, его не найдут до самого утра. К тому времени, когда обнаружат мое отсутствие, я буду уже далеко.

Но только если действовать быстро.

Извлекаю бумаги из зажима и засовываю их себе под рубаху, потом хватаю уборщика за ноги и тащу вокруг стульев, по коридору в мою палату. Останавливаюсь, смотрю на часы, на всякий случай набрасываю на них одеяло. Щупаю запястье бездыханного человека, хотя и понимаю, что надежды нет. Он мертв.

В пижаме отсюда не выбраться. Стаскиваю с уборщика темно-синий комбинезон и натягиваю на себя поверх больничной одежды. Если не считать лица, то его тело выглядит совершенно нормальным. Я затаскиваю его на кровать на тот случай, если охранник заглянет в окно, и придаю как можно более естественную позу, но не прикасаюсь к голове. Прислушиваюсь к шагам, но по-прежнему ничего не слышу.

Мне нужно лекарство — нельзя уйти без него. Если вернутся галлюцинации, то опять окажусь здесь.

Выскальзываю в коридор, хватаю швабру, толкаю перед собой ведро — старательно изображаю уборщика. Останавливаюсь у сестринской, окидываю взглядом нагромождение электронных приборов, которые доктор Литтл так и оставил в окне выдачи. Дверь в каких-нибудь пятнадцати футах. Другого пути нет. Отступать поздно. Шагаю вперед, заглядываю сквозь окно в ярко освещенную сестринскую. Ночная сестра Шарон, сидит ссутулившись, уронив голову на стол. В ее волосах играют цветные блики от телевизора.

Что происходит?

Быстро проскальзываю в комнату, обшариваю шкафчики, где вроде бы должны храниться лекарства, но там ничего нет. Выбираюсь в коридор, хватаю ртом воздух и понимаю, что, находясь в сестринской, сдерживал дыхание. «Успокойся, — говорю я себе, — тебе не выбраться отсюда, если не успокоишься». Нельзя больше тратить время, бесцельно бродя по больнице. Придется найти лекарство где-то в другом месте.

Коридор гудит от пронизывающих его электрических полей, и голова отвечает тем же. Сжав зубы, набираю код, записанный на бумажке. Он срабатывает. Проталкиваю вперед ведро и облегченно вздыхаю, когда дверь закрывается. Опускаю взгляд, прохожу через двойные двери и иду дальше. Добираюсь до лестницы. Попадаю в вестибюль.

Я на крыльце.

Свободен. Чувствую ветер на лице, легкий дождичек сыплет на волосы, а когда поднимаю голову — вижу небо, но не какой-то кусочек сквозь зарешеченное окно, а целиком, темное и бесконечное. Медленно иду по больничной парковке, выхожу на улицу, ни разу не оглянувшись назад, не ускорив шаг, стараясь выглядеть обычным парнем, уходящим с нормальной работы совершенно нормальным способом. Сейчас три часа ночи.

У уборщика оказалась мелочь в кармане, но никаких документов. Колечко с ключами неясно от чего. Вероятно, он оставил свой бумажник и ключи от машины в шкафчике, но у меня не хватает смелости вернуться и поискать их. На автобус мелочи достаточно, если только я решу, куда ехать. Вероятно, хватит и на дешевый завтрак. В поездах есть камеры наблюдения. Как только мои враги узнают о побеге, они начнут проверять и увидят меня в вагоне. А может быть, и в автобусах тоже есть камеры?

Нет, нельзя рисковать и садиться на общественный транспорт. Мне нужно добраться до ближайшего шоссе, а там проголосовать и выехать из города на машине. Бежать без оглядки. Чем дальше я уберусь, тем лучше. Безликие люди — реальность. Не могу прийти в себя от этого открытия. Необходимо как можно скорее оказаться подальше отсюда. Не знаю, что они хотели со мной сделать, но, раз удалось бежать, нельзя снова попасться.

Дохожу до перекрестка и останавливаюсь. Поднимаю воротник, защищаясь от дождя. На улице полно машин, хотя сейчас середина ночи. Вокруг темные мазки и полосы разных огоньков и фонариков. Город насыщен светом, кишит светом, неоновым, галогенным, фосфоресцирующим, разбрасывающим электрифицированные фотоны во всех направлениях. Сверкает даже мостовая — цветными отражениями от луж и водостоков. Огни светофоров переключаются с красного на зеленый; поток машин трогается с места, и я вместе с ним пересекаю улицу. Над каждым светофором висит камера наблюдения, я иду опустив голову. У них есть доступ и к этим камерам. Нужно попасть куда-нибудь в безопасное место.

Психиатрическая лечебница расположена в довольно богатом районе, это деловые кварталы с офисными зданиями, бульварами и магазинами. Прохожу дальше, высокие здания сменяются бензозаправками, конторами автодилеров — сооружения здесь ниже и ярче. Небо разделено на части длинными столбами и мешаниной проводов. Людей под дождем оказывается много, и невольно возникает вопрос: а от чего бегут остальные?

Я все иду и иду, подальше от камер слежения, в улочки промышленного района, где бетонные сооружения без окон, колючая проволока и длинные здания складов. Мимо ворот, оборудованных системами безопасности. Одежда промокла, ноги устали, в туфлях хлюпает. Я отираю влагу с глаз и иду, иду…

Шоссе. Потом прочь из города. Это мой единственный шанс.

Прохожу старые химчистки и ломбарды, развалины и улочки бизнес-парков и наконец добираюсь до выезда на шоссе. Останавливаюсь и потираю руки, притопывая от холода. Проезжает машина — я вытягиваю руку с выставленным вверх большим пальцем. Мимо. Минуту спустя еще одна машина; движение вне города в это время практически нулевое. Я опять вытягиваю руку с поднятым большим пальцем — просьба подвезти. Но машина мчится, не снижая скорости. Идут минуты, небо понемногу светлеет. Еще три машины, потом четыре, потом ничего.

Десятая машина останавливается.

— Ну что, подвезти?

Я, волоча ноги, подхожу поближе.

— Вы куда?

— Мантено. Подойдет?

— Конечно. — Я тянусь к ручке дверцы. Замираю.

Человек показывает на дверь:

— Ну, садитесь.

Не двигаюсь. Мне второй раз предоставляется возможность побега, но я знаю, что не могу ею воспользоваться. Слишком много других — других жертв, других детей. Других трупов. Безликие — это реальность, и, когда столько людей все еще втянуто в План, невозможно просто освободиться.

Я все еще не знаю, что представляет собой План.

— Эй, приятель, так ты едешь?

Заглядываю ему в глаза:

— У вас есть газета?

— Что?

Доктор Литтл сказал, что меня хочет увидеть девушка, но приходили две. Люси оказалась галлюцинацией. Это означает, что репортерша была настоящей.

— «Сан-таймс», — говорю я. — У вас нет какого-нибудь номера?

— Нет. Так ты едешь или нет?

— Спасибо, но нет. Я должен найти газету.

— Как хочешь, приятель.

Он поднимает стекло и отъезжает.

Иду назад тем путем, которым пришел, нахожу мусорный бачок на тротуаре — темный, с крышкой, он прикручен к фонарному столбу. Медленно пробираюсь вперед, остро чувствуя резкое желтое сияние над собой. Поднимаю металлическую крышку. Из бачка несет тухлятиной, он переполнен мусором. Роюсь осторожно, избегая особо мерзких мест. Наконец вытаскиваю сложенную газету. Утро уже ближе, слабо брезжит рассвет. Нахожу имя Келли на седьмой странице — в заметке о происшествии со стрельбой. Келли Фишер. Значит, она существует. Она криминальный репортер, как и говорила. Раскладываю газету и ищу в выходных данных любую контактную информацию. Нахожу телефон горячей линии. Прохожу еще квартал в поисках таксофона — это единственный безопасный способ: тут сигнал идет по защищенным проводам, а не летит по воздуху. Страшновато, конечно, но не так болезненно. Кидаю четвертак в щелку и набираю номер.

Гудок.

Слышу автоответчик, называющий рабочие часы. Поспешно вешаю трубку, тяжело дышу. Автоответчики опасны даже тогда, когда не пытаются разговаривать с тобой.

Небо светлеет. Еще рано. Можно немного отдохнуть и позвонить, когда она придет на работу. Нахожу место, защищенное от дождя, — это вход в парковочный гараж. Сворачиваюсь там калачиком. Кладу газету на голову и пытаюсь заснуть.

Мне снится необитаемый город, наполненный полыми, волочащими ноги людьми.

Гудок.

— «Сан-таймс».

— Мне нужно поговорить с одним из ваших репортеров, — говорю я. — С Келли Фишер.

— Как вас представить?

Не хочу называть им настоящее имя.

— Амброуз Ванек.

— Минуточку.

Телефон щелкает, в трубке тишина. Я жду. Снова щелчок, и я слышу голос репортерши:

— Келли Фишер слушает.

— Привет, это я.

— Мистер… Ванек? К сожалению, не помню вас.

— Нет, — говорю оглядываясь. — Это я. — Замолкаю, жду, но она молчит. — Майкл.

— Майкл, — медленно произносит Келли, потом ее голос неожиданно изменяется. — Майкл Шипман? Я не знала, что вам позволяют пользоваться телефоном.

— Я уже не там. Можем мы где-нибудь встретиться?

— Поздравляю с выпиской. Это здорово. Но нам нет нужды встречаться. История приняла другое направление. Тем не менее спасибо вам.

— Это важно. Я вам не все сказал тогда.

— Не сомневаюсь, но нам в самом деле нет необходимости встречаться. Спасибо…

— Подождите! Не вешайте трубку! — кричу я — мне отчаянно нужно поговорить с ней. — Слушайте, это очень важно, это не телефонный разговор. Не знаю — подслушивают они или нет. Вы должны мне верить…

В трубке мертвая тишина.

Я покачиваю головой — нужно сделать так, чтобы Келли поверила мне. Здесь что-то происходит — не только с Пауэллом и безликими людьми, но и с маньяком-убийцей, и «Детьми Земли», и еще бог знает с кем. Они все взаимосвязаны, и Келли единственная, с кем я могу поговорить, она единственная, кто расследовал это дело и способен меня понять. Мне необходима ее информация. Необходима она.

Я вынимаю из кармана мелочь — осталось девять четвертаков. Не набрать ли ее снова, думаю я, но в то же время понимаю, что она не ответит. Вместо этого набираю номер Ванека.

Гудок.

— Амброуз Ванек слушает.

— Это я.

— Идиот проклятый! — кричит он. — Какого черта ты убежал — что тебе пришло в голову? Да еще и человека убил!

— Вам уже сообщили?

— Конечно, мне уже сообщили — они прежде всего нашли меня, потому что знали: мне ты позвонишь в первую очередь!

— Значит, прослушивают. Я буду осторожен…

— Никто ничего не прослушивает, — перебивает Ванек, — для этого еще и времени-то не было…

— Для обычной полиции — не было, но у безликих людей есть ресурсы, которые вам и не снились.

— Майкл, их не существует. Неужели действие вашего лекарства так быстро кончилось?

Лекарство! Черт побери! Оно мне нужно. Я успел об этом забыть. Необходимо сделать столько всего, а я уже чувствую, что скоро вырублюсь.

— Ванек, они существуют, я видел одного из них. Того уборщика. Я сидел на полной дозе клозапина, но все равно видел его. При нем была бумага. — Расстегиваю молнию комбинезона и вытаскиваю смятую бумагу, держу поближе к себе, чтобы не замочило дождем. — Она сейчас при мне, Ванек… Целое досье: где я жил, что делал — все. Как такая информация могла оказаться у простого уборщика?

— Возможно, это еще одна галлюцинация, — говорит Ванек. — Ваш мозг запомнил то, что создал прошедшей ночью, и сейчас воспроизводит, блокируя понимание того, что это ваши фантазии.

— Да вот она передо мной, — парирую я. — Вы сами можете ее увидеть.

— Ну уж нет, — бурчит он. — Я не стану с вами встречаться: вас разыскивает полиция и я могу попасть за решетку уже за одну эту беседу. Меньше всего мне хочется увидеться с вами лицом к лицу.

— Тут что-то происходит. Знаю, вы мне не верите, но существует реальный заговор, и они пытаются… Я еще не знаю что. Один из «Детей Земли» работал в химической компании — для чего? ФБР говорит, что этот культ целиком на собственном обеспечении, так что деньги им не нужны. Что же там делал этот человек?

— Какое это имеет значение?

— Такое, что фэбээровец сказал: эти люди напоминают луддитов, они против всяких технологий. Зачем им вообще покидать ферму? Зачем ехать в громадный город, наполненный техникой, если ты ее так ненавидишь? Зачем устраиваться на работу, которая тебе не нужна? Это имеет какой-то скрытый смысл.

— Культ ненавидит технологию?

— Так мне сказал агент Леонард.

— Ненавидит так же, как и вы?

— Я не… — Замираю, улавливая смысл его слов. — Нет, у меня это не так. У меня все совершенно по-другому.

— Вы этого не знаете, — говорит он. — Доктор Литтл рассказывал мне о человеке, который погиб в «Химкоме». Агент Леонард сообщил, что у того случился такой же внезапный приступ головной боли, что и у вас. Может, они избегают технологий, потому что она приносит им боль, как и вам.

— Потому что у меня что-то есть в голове.

— Нужно их найти.

— Я не собираюсь их искать, — рычу я в трубку. — Они — воплощение зла. Они разработали некий План, творят какие-то ужасы, и я должен их остановить. Может быть… может быть, убийца делает то же самое. Он знает о Плане и пытается их остановить.

— Вы теперь сочувствуете убийце? Разговор принимает самый опасный оборот. О соблюдении врачебной тайны сейчас не может быть и речи.

— Тогда сообщите полиции, — отрезаю я. — Но сначала мне необходимо лекарство.

Он ворчит, хмыкает.

— Серьезно. Я не могу противостоять им, когда у меня мозги набекрень. Мне нужно ясно мыслить, а вы единственный, кто в силах помочь.

— Я не собираюсь покупать вам лекарство.

— Мне нужен только рецепт! Клочок бумаги — ваш бланк и подпись, чтобы я мог пойти куда-нибудь и купить его.

— Майкл, меня за это могут арестовать. Я потеряю лицензию и окажусь за решеткой.

— Вы обязаны мне помочь! — От отчаяния голос срывается.

— Майкл, я и без того уже немало вам помогал. Я… — Он замолкает. — Вы должны вернуться.

— Я ни за что не вернусь.

— Не в больницу, — шепчет он. Голос его становится тихим и взволнованным. — Туда, где были до этого. Есть вероятность, что это запустит механизм вашей памяти и вы вспомните события тех двух недель.

— Это может дать какие-то результаты?

— Я сообщу полиции, что вы мне звонили, — говорит он, — потому что не хочу быть пособником убийства или незаконного оборота лекарств, но, куда вы собираетесь, я не скажу. Это все, что я могу для вас сделать. Больше мне не звоните. — Ванек отключается.

Сглатываю слюну, киваю, вешаю трубку на крючок. Вернуться туда, где я был? Понятия не имею, где это. Только помню пустой город и даже не догадываюсь, что это значит. Пустой город и глубокая черная яма. И опять же, реальность это или галлюцинации?

Мне нужна Келли Фишер. Смотрю на бумагу у себя в руках, потом аккуратно засовываю ее в карман комбинезона. Может, если я покажу эту бумагу, репортер мне поверит. Ведь это подтверждает, что кто-то охотится за мной. Бумага докажет ей это, даже если она не поверит ни во что иное. И тогда, имея информацию, что она собрала, может, я найду какую-нибудь подсказку и пойму, что делать дальше. Нужно попытаться.

Но Ванек был прав, говоря, что действие лекарства иссякает, — этого еще не случилось, но непременно произойдет, и тогда мозг снова превратится в серое ничто, вернутся галлюцинации, а я опять стану бесполезным кретином. Нельзя рисковать ясностью мысли. В аптеку или больницу дороги отрезаны. Значит, необходимо найти лекарство в другом месте. Доктор Литтл говорил, что кветиапин используют для приятного времяпрепровождения; вероятно, его можно купить на улице.

Я пускаюсь в путь.

Глава 17

Не могу понять, куда забрел. Дохожу до ближайшего угла и смотрю на таблички с названиями улиц, но они мне ни о чем не говорят. Я спешу на следующую улицу, она гораздо больше предыдущей, но и там не нахожу знакомых названий. Медленно поворачиваюсь, изучаю линию горизонта, пытаюсь найти любой ориентир — в какой стороне север? Ничего не обнаруживаю. Уже достаточно светло, и, хотя небо затянуто тучами, очевидно, что солнце встало. Вместо неба и солнечных лучей вижу только туман и тучи, подсвеченные мягким рассеянным сиянием. Смотрю на машины — потоки в оба направления практически одинаковые. Наблюдая за ними, я даже предположительно не могу понять, куда лучше идти. Выбираю наобум и пускаюсь в путь.

Легко возвращается психология бездомного — быть начеку, следить, не появились ли копы и собаки, постоянно искать еду и деньги. Миную автобусную остановку, опустив голову, чтобы камеры не зафиксировали лицо. Волосы, спутанные и мокрые, приклеены к черепу грязью и дождем. Прохожу мимо человека в костюме — он спешит на поезд, и я, даже не отдавая себе отчета, прошу у него мелочь. Эти слова рефлекторно срываются с губ. Он с неменьшей естественностью игнорирует меня.

В очередной раз предпринимаю попытку собрать воедино то немногое, что мне известно о безликих. Говорю про себя «то немногое», так как не могу отличить устойчивые иллюзии больного мозга от объективной реальности. Думаю, они преследовали меня всю жизнь, но доктор Литтл утверждает, что моей шизофрении всего восемь месяцев. До этого были депрессии и тревожные состояния, от которых, предполагалось, поможет клоназепам. Если бы я его принимал тогда, то развилась бы шизофрения? Если не предпринять каких-либо действий сейчас, что сделает со мной болезнь завтра?

Безликие — необходимо их вспомнить. Как давно они следят? Больше года — я в этом уверен. Фэбээровец, агент Леонард, сказал, что правительство приглядывало за мной с самой юности. Связано ли оно с безликими? Могут ли они контролировать больницу без содействия властей? Нет, наверняка я этого знать не могу. Это все паранойя. Нужно разбираться с фактами.

Первое: Ник, ночной уборщик, был из безликих. Уверен в этом — я его видел, прикасался к нему, будучи в трезвом уме под воздействием нейролептиков. При нем была бумага со сведениями обо мне, и она все еще у меня, и там написано то же, что я читал ночью. Галлюцинации почти никогда не бывают такими стойкими.

Второе: еще до уборщика я встречал других безликих. Они наблюдали издали, хотя никто, кроме меня, вроде ничего не заметил. Либо больница участвует в заговоре и помогает прикрывать его, либо я был единственный, кто их видел. Тогда у меня часто случались галлюцинации, так что, возможно, на самом деле никого и не было.

Останавливаюсь, пораженный неожиданной мыслью. Больница нашла убитого уборщика и сообщила Ванеку, но о его лице врачи не говорили. Да, возможно, они скрывают это, но что, если ничего особенного не заметили?

Что, если я вижу безликих не потому, что безумен, а потому, что наделен такой способностью? Все остальные почему-то видят обычных, ничем не примечательных людей, а я различаю их истинную природу.

Но нет. Это опять шизофренический нарциссизм, который убеждает меня в собственной исключительности. Гораздо разумнее предположить, что я галлюцинирую, а вовсе не обладаю каким-то сверхъестественным даром. И все же… Есть доказательства. У меня бумага уборщика. Достаю ее — слишком велико желание увидеть ее снова, прикоснуться к ней, убедиться, что я не псих. Она на месте. И это по-прежнему мое досье. Почтительно касаюсь ее и засовываю назад.

Есть и еще один неучтенный факт — медсестра без сознания. Если безликий уборщик явился по мою душу и больница была в курсе, почему женщина лежала без сознания? И куда делся охранник? Разумнее предположить, что Ник действовал сам по себе, наблюдал несколько месяцев, а потом, когда пришло время, вывел из строя возможных свидетелей, чтобы развязать себе руки. Но что он собирался сделать? Я обыскал его одежду и рабочие принадлежности — там не было ни лекарств, ни хирургических инструментов, ничего другого подозрительного. Только бумага и код от двери. Может быть, он собирался поговорить со мной?

Или забрать с собой?

Издалека доносится короткий вой сирены. Полицейский остановил кого-то. Небо заметно посветлело, пора убираться с улицы. Если полиция ищет меня, то нужно держаться закоулков, не попадаться на глаза. В этой одежде я выгляжу слишком подозрительно. Сворачиваю на следующую улочку, прячусь в узком пространстве между приземистыми кирпичными зданиями.

Нужна новая одежда. Лекарство, одежда и деньги. Вероятно, я мог бы пойти домой. Одежда там есть. И клоназепам остался с того времени. Но это слишком рискованно. Полиция наверняка установила наблюдение за домом. Если и нет, то отец все равно тут же выдаст меня. Так что домой я пойти не могу. Но тогда куда?

Где можно купить лекарство? Вероятно, в школе, но в таком виде ни в какое учебное заведение явиться нельзя. На парковке при школе? Вижу банк с большой электрической рекламой. Может, эта реклама следит за мной? Качаю головой и иду дальше.

Кажется, я бродил несколько часов, прежде чем нашел школу. Это высокое здание коричневого кирпича, расположившееся среди массы домов поменьше. По другую сторону улицы — обнесенное забором поле с пожухлой желтой травой. Парковка небольшая, забитая машинами под завязку. Полицейских я не вижу, но исхожу из того, что они должны быть поблизости; в моей школе всегда было полно полицейских, а эта ничем не хуже и не лучше. Я видел наркотики, видел, как их продают, но сам никогда не покупал. Не знаю, как быть. Медленно бреду по улице, фиксируя все детали. Там и здесь в тени видны люди. Некоторые сидят в машинах, другие — на ступеньках у соседних домов. Часть из них дети, часть — взрослые. Приближаться к ним боюсь. Да и чем бы я с ними расплатился? Может, просто узнать цену, а вернуться позднее? А что, если меня арестуют или застрелят? Что я вообще здесь делаю?

Миную этот квартал, медленно передвигая ноги и быстро перебирая разные варианты поведения. Следует ли мне принять уверенный вид, или это будет выглядеть слишком агрессивно? Если вести себя спокойно, непринужденно, не покажусь ли тогда слабаком? Ограбления я не боюсь — взять у меня нечего. Лучше уйти. Снова обхожу квартал — наблюдаю за людьми, но ни с кем не встречаюсь взглядом. Дилеры, которых я видел у себя в школе, обычно были старше, иногда гораздо старше — им за тридцать, а то и за сорок. Старые профессионалы, которые занимались этим долгие годы. Прохожу мимо, ни с кем не заговаривая. Неуклонно нарастает беспокойство, сердце бьется в груди, как пойманная рассерженная птица. Нет, не могу этого сделать.

Я сегодня не завтракал, чувствую сильный голод. По пути попадается ресторанчик, аккуратно пересчитываю мелочь.

— Что я могу получить за два с четвертью доллара?

— Чашку супа.

— Спасибо.

Официантка приносит суп из моллюсков, и я прихлебываю его, стараясь не обжечь язык. В зале еще с десяток посетителей, но никто не похож на полицейского или наркодилера. А может, кто-то из них безликий? Если они умеют скрывать это от других, то, наверно, могут и от меня? Носят лицо, как предательскую маску? Узнать это невозможно. Выхожу из ресторанчика и направляюсь назад к школе. Постоянно нахожусь в движении, продолжаю наблюдать. Вон старик в окне. Девочка на ступеньках. Кто-то следит за мной.

Вокруг школы ученики, они болтают, едят и курят — одиннадцатичасовая большая перемена. Половина из них разговаривает или набирает послания на мобильниках. Я сворачиваю на боковую улицу, подальше от них.

Город насыщен энергией, всепроникающие электромагнитные волны носятся в воздухе. Телевидение, радио, сотовые, беспроводные модемы — все гудит, жужжит, свищет на периферии сознания. Это какая-то бесформенная боль. Кругами медленно брожу у школы.

— Ты чего-то ищешь?

Это не взрослый человек, как я надеялся, а парнишка лет пятнадцати, не старше. Останавливаюсь. Я видел его в этой же машине во время моей утренней прогулки.

Оглядываюсь, не зная, что сказать. «Мне нужно купить дозу» — это слишком просто, слишком прямолинейно. Может, он приторговывает наркотиками? Или торговец где-то поблизости? Пожимаю плечами:

— Да.

— Ты бездомный?

— Да.

— Не ходи лучше вокруг школы вот так — решат, что ты извращенец. Деньги есть?

Не знаю, что ответить. Если скажу «нет», он пошлет меня подальше. Я киваю:

— Есть.

Он улыбается:

— Тогда, старина, тебе нужно похлебать супа. Я знаю тут отличную бесплатную кухню. Это быстро вернет тебя к жизни. Может, они найдут, где тебе переночевать, и дадут какую-нибудь одежду вместо этого вонючего мешка. Садись.

— Да нет, мне нужна вовсе не еда…

— Садись, черт побери. — Смотрит он очень сурово.

Киваю, слишком поздно понимая его игру. Оказывается, я устал и проголодался сильнее, чем думал. Открываю заднюю дверцу и сажусь.

— Елки-палки, Броди, от него несет, как из писсуара! — Рядом со мной на заднем сиденье еще один парень. — На кой хрен ты его сюда зазвал?

Не помню, чтобы видел его прежде. Существует ли он на самом деле? Неужели действие лекарства совсем прекратилось? Он подается ко мне, принюхивается:

— Ты что, ночью на улице спал?

Не отвечаю. Второй парень вышвырнет меня, если примет за сумасшедшего.

Водитель, Броди, заводит машину и отъезжает от тротуара.

— Значит, есть не хочешь? Думаешь, меня колышет, хочешь ли ты есть? Если я говорю «садись», ты должен садиться.

— Я уже сел.

— Так чего ищешь? — спрашивает парень на заднем сиденье.

Смотрю на Броди, все еще опасаясь громко отвечать его напарнику.

— Отвечай ему, помойка, — что ты ищешь?

Тихо и облегченно вздыхаю: парень рядом со мной не галлюцинация, теперь это подтверждено. Сглатываю слюну.

— Мне нужен нейролептик, — осторожно произношу я. — Лучше всего клозапин, но в крайнем случае кветиапин тоже сойдет…

— Тебе нужен Квети А? — спрашивает Броди. — Это можно. Сколько? — Едет он медленно, без цели, фланирует по улице, пока мы договариваемся.

Испуганно хмурюсь и снова нервно сглатываю слюну.

— Сколько это стоит?

— Правила тут такие, — сообщает парень на заднем сиденье, — ты говоришь нам, сколько собираешься заплатить, а мы тебе говорим, сколько ты за эти деньги получишь.

— Я… — Замолкаю. — Могу я сначала получить пробу?

Броди смеется:

— Джимми, слышал? Он хочет бесплатную пробу.

В голосе Броди звучит жесткая нотка.

— Это тебе не мороженое в кафе, торчок. У тебя что, зависимость?

— Кветиапин я принимаю по медицинским показаниям.

— Точно, ломает наркошу, — смеется Джимми.

— Так сколько тебе надо? — снова спрашивает Броди.

У меня нет денег, даже двух долларов с четвертью — потратил на суп. В карманах у меня ничего, кроме документа и… и маленькой связки ключей, что я взял у уборщика.

Нащупываю ключи сквозь ткань.

— Мне нужно, ребята, заключить с вами нестандартную сделку. Денег у меня нет.

Джимми и Броди в один голос бранятся. Броди останавливает машину и снова ругается:

— Выметайся!

— Послушайте меня…

— Нет! — кричит Броди. — Это ты меня послушай! Не смей приходить туда, где мы делаем бизнес, и попусту тратить наше время. И мне плевать, какую сделку ты хочешь заключить, потому что, если в ней не фигурируют деньги, меня это не интересует. Точка. А теперь выметайся из машины, пока с тобой не случилось чего похуже.

— Я работаю уборщиком в больнице, — в отчаянии говорю я. — Видите логотип на моем комбинезоне? Тут написано «Психиатрическая лечебница Пауэлла». Половина товара, что вы продаете, приходит оттуда.

— Тогда на хрен тебе покупать у нас?

— Потому что потерял работу и не могу туда вернуться. Но могу провести вас, а вы там возьмете все, что вам нужно.

В машине воцаряется тишина.

Броди покачивает головой:

— В таких местах коды меняют каждый раз, когда кого-нибудь увольняют.

— У меня есть ключи, — тороплюсь я. — Коды они меняют, а замки — нет.

Молчание.

— А что — может получиться, — говорит Джимми.

— Херня все это, — бросает Броди.

— Слушайте, если вы найдете, во что мне переодеться, я вам даже этот комбинезон отдам. Выстираете его — можете глазом не моргнув проходить через все двери. Мое лицо они знают, а ваши — нет.

Броди смотрит на меня, прищуривается:

— Покажи ключи.

Стараюсь выглядеть уверенным:

— Сначала лекарство.

В руке Джимми неожиданно появляется пистолет.

— Хочешь иметь с нами дело — играешь по нашим правилам.

Киваю. Не сводя глаз с пистолета, достаю ключи.

— Они все здесь: наружные двери, служебные коридоры, процедурные кабинеты — всё. — На самом деле понятия не имею, какие двери открывают эти ключи, но стараюсь быть убедительным.

— Ну, это уже другой разговор, — говорит Джимми, при этом смотрит на Броди. — Может выгореть.

Где-то рядом раздается свисток локомотива, резкий, пронзительный.

Броди трогается с места:

— Снимай комбинезон.

— И вы дадите мне кветиапин?

— Он сказал — снимай! — рычит Джимми, делая движение пистолетом.

— Мы же заключили сделку.

— Сделку заключают с деньгами, — отрезает Броди. — А у тебя связка ключей. Откуда мне знать, что они вообще из больницы?

— Разве стал бы я врать человеку с пистолетом?

— Ты торчок, — усмехается Джимми, — а такие, как ты, глупы. Так что вполне стал бы.

Локомотив свистит снова. Я смотрю на пистолет, потом в лицо Джимми. Сейчас мы в жилом квартале, дома здесь мрачные, ветхие. Мне нужно лекарство — я не могу уйти без него. Облизываю губы, чувствуя, как в груди образуется холодная пустота, и поднимаю связку ключей. А потом швыряю их прямо в глаза Джимми.

— Какого х…

Он отшатывается, поднимает руки, чтобы закрыть лицо, а как только дуло пистолета уже не смотрит на меня, я резко подаюсь вперед, хватаю одной рукой его запястье, а другой бью в лицо.

— Ё!.. — кричит Броди. Машина бешено вихляет то в одну, то в другую сторону. Броди сначала смотрит назад, а потом автоматически чересчур сильно выкручивает руль. — Пристрели его, идиот!

Джимми пытается навести пистолет на меня, но не тут-то было — у меня силы достаточно, чтобы разбросать целую комнату врачей и даже походя убить человека стулом. Он делает один шальной выстрел в крышу, и я снова бью в лицо; хрустит под костяшками переносица, из ноздрей ударяют фонтаны крови. Машина резко останавливается — это Броди ударяет по тормозам, выскакивает и, прихрамывая, устремляется к ближайшему переулку. Мы с Джимми теряем равновесие и чуть не падаем на пол. Наконец я выхватываю у него пистолет, а он слабо защищает лицо руками.

Теперь у меня есть оружие. Машина медленно съезжает к краю дороги. Снова раздается свисток локомотива, оглушающий, мучительный. Я тычу стволом в лицо Джимми:

— Давай кветиапин.

— Ты чего, парень, свихнулся?

— Не хочу ссориться, у меня есть дела поважнее. Я согласен с вами сотрудничать, но сначала мне нужен кветиапин.

— Мы тебя кокнем, понял? Не я, так Броди или другие… Выследим и замочим.

— Броди смылся, — замечаю я. — Ты тут один. — Локомотив снова свистит — звук как зазубренный нож. По моему лицу пробегает гримаса, и я закрываю уши руками. — Почему этот поезд так громко свистит?

— Какой поезд?

Снова свисток.

— Вот этот!

— Ты чего несешь?

Я поднимаю голову. Нет никакого поезда. Мы в крохотном жилом квартале, старые дома, старые машины, и до железной дороги отсюда сто миль. Смотрю на Джимми — у него нет лица. Я вскрикиваю в унисон с пронзительным ревом локомотива.

— Мы тебя убьем, — говорит безликий человек. — И всех вас. Ты покойник и даже не знаешь этого…

Пистолет стреляет.

Джимми вопит, и его отбрасывает на дверцу, неровное отверстие в груди начинает сочиться кровью. Он скрежещет зубами и хрипит, глаза от боли закрываются, все его лицо — растянутая неподвижная маска.

Все его… лицо. У него есть лицо.

Распахиваю дверцу машины и бегу прочь.

Глава 18

Женский крик. Опускаю глаза и вижу пистолет у себя в руке. Видит ли его кто-нибудь еще? Автомобиль Броди продолжает двигаться, медленно ползет к боковой улочке и наконец с металлическим скрежетом врезается в другую машину. Женщина кричит опять — не от ужаса или злости, просто кричит. Что-то неразборчивое.

Снова смотрю на пистолет. Я убил человека. У него не было лица, и я его застрелил, а потом лицо вернулось. Как-то так. Было ли это взаправду? Скрывал ли он свою истинную природу, или я убил невинного человека?

Бегу во всю прыть, руки и ноги работают как в мультике. Ветер холодит грудь. Пистолет держу в правой руке. Боюсь, что он выстрелит, стараюсь ни на что случайно не нажать. Я помогаю себе другой рукой и медленно, неловко переворачиваю оружие — теперь держу его за ствол. Обхватываю пальцами спусковую скобу. Все видят, как пистолет скачет у меня в руке на бегу, словно флаг, вниз-вверх, вниз-вверх. Его нужно спрятать. Необходимо бежать.

Я должен взять себя в руки.

Ноги выводят на широкую улицу с невысокими грязными домами, которые бесконечно тянутся в обоих направлениях. Двое мужчин сидят на крыльце и провожают меня взглядом. Маленькая девочка на велосипеде, бесстрашно крутя педали, заворачивает за угол. Опускаюсь на край тротуара в тени мусорного бачка, наклонившегося в сточном желобе. Что мне делать? Следует выбросить пистолет, засунуть его в этот бачок и исчезнуть… Но мужчины, девочка и еще бог знает сколько людей, сидящих у окон, — они все свидетели. Они будут знать, куда я сунул пистолет, сообщат в полицию, копы найдут оружие и схватят меня. Нет, оставить его здесь я не могу.

А что, если меня будет искать Броди? Или другие безликие?

Встряхиваю головой, стараюсь дышать ровно. Неужели Джимми был одним из них? Я видел его всего в двух футах — у него не было лица, как и у того, в больнице. Но в больнице лекарство все еще действовало, а теперь прошло слишком много времени, и я не знаю, возвращаются галлюцинации или нет. Свисток локомотива, который различал лишь я, — что это было: моя галлюцинация или Джимми так запаниковал, что ничего не слышал? И почему его лицо вернулось, а лицо уборщика — нет?

Думай. Кем бы ни был Джимми, теперь он мне не опасен. Моя непосредственная угроза — это Броди и полицейские. Они придут за мной, и потому я не могу выбросить единственное средство защиты. Смотрю на пистолет, взвешиваю его в руке, потом оглядываюсь. Двое мужчин, которых я видел прежде, исчезли — возможно, спрятались в доме и теперь вызывают полицию. Осматриваю себя — весь в грязи и пыли, комбинезон затвердел, покрылся коркой, когда просохла дождевая вода. Провожу рукой по волосам — грязные патлы. Оставаться здесь в таком виде нельзя. Необходимо найти одежду и спрятать пистолет.

Пистолет невелик, уместится в кармане, но я все же сомневаюсь. Что, если он выстрелит? Я уже стрелял из него, и, значит, предохранитель был спущен. Если только я его не переместил, когда крутил в руках. Нахожу то, что, как мне кажется, и есть предохранитель. Правда, он никак не обозначен. Я перемещаю его в одну сторону, потом в другую. В боевое положение, потом в безопасное. Или наоборот? Выбираю одну из позиций и оставляю предохранитель в ней, а потом осторожно засовываю пистолет в карман.

Снова оглядываюсь. Женщина смотрит на меня из ближайшего дома через щель в оконных шторах. Отшатываюсь не от нее, а от телевизора, который ярко сверкает в глубине комнаты. Неужели этот телевизор наблюдает за мной? Подавляю дрожь, пригибаюсь и пускаюсь бегом.

Близятся сумерки, и я слышу вой далекой сирены — едут за мной? Едут за Джимми? Добираюсь до большой улицы, дрожа от нетерпения дожидаюсь разрыва в потоке и бросаюсь к группе коммерческих зданий. Ремонтный бокс. Салон красоты, в окнах которого реклама на неизвестном мне языке. Ломбард, мясной магазин, секс-шоп. По мере того как сгущаются сумерки, дома становятся все выше. Бегу вдоль длинной стены временного склада. В дальнем конце вижу небольшое офисное здание — всего два этажа. Окна темные. Ныряю за него и обнаруживаю маленькую парковку, втиснутую между этой двухэтажкой и задней стеной другого сооружения. Это скорее похоже на проезд — узкое пространство, почти целиком заполненное тремя помятыми машинами для вывоза мусора. Проскальзываю между двумя грузовиками и прижимаюсь к стене, зажав нос от вони.

Когда пуля попала в Джимми, его лицо вернулось, а уборщик так и остался без лица. Означает ли это, что Джимми на самом деле вовсе не безликий или что уборщик в тот момент был еще жив? Проверял ли я его дыхание, или электрическое гудение вокруг его лица было слишком сильным? Проверял ли его пульс? Не помню.

Если уборщик не умер, то, возможно, полиция и не ищет меня. Больница сообщила копам о сбежавшем пациенте, но это не значит, что они ведут активный поиск. А Броди почти наверняка не звонил по 911 — машина и карманы Джимми, вероятно, были набиты наркотиками…

Наркотики. Я так и не получил кветиапин. А ведь именно для этого искал наркодилеров, но перепугался и убежал. Нужно найти других, тем более что галлюцинации уже возвращаются.

Выгляжу я очень подозрительно, а по комбинезону меня вообще легко опознать. В особенности если прохожие сообщат в полицию об опасном психе с пистолетом. Нужна новая одежда. Под комбинезоном больничная пижама, но ее опознать еще легче. И вообще, куда я иду? Какой у меня план? Набираю в грудь побольше воздуха и успокаиваю себя. Ничего, я достаточно умен, просто перепугался из-за этой стрельбы. Необходимо успокоиться.

Мне нужны одежда и лекарство — и то и другое есть дома. В спальне припасен клоназепам, если отец не выбросил, — несколько полных пузырьков, может, сотни таблеток — я их купил, но не принимал. Они не такие сильнодействующие, как кветиапин, но пока и это сойдет. Если найду железнодорожную станцию, то смогу сориентироваться по карте, где я и куда идти.

Сначала домой, а потом… туда, где я был раньше. Как сказал Ванек.

Вижу какое-то движение в проулке и вскакиваю на ноги; похоже, это мусор — вывалился на землю мешок. Выхватываю пистолет.

Чмокающий звук, словно кто-то жует или пьет.

Почти в полной темноте смотрю на пистолет, трогаю предохранитель. Какое из положений боевое? Мусор шевелится снова — беспорядочный ритм царапанья и ударов, стук бутылок, падающих на асфальт и катящихся по земле. Слабый скрежет металла. Влажное, тяжелое хлюпанье. Крепко сжимаю пистолет и подхожу к краю грузовика.

В проулке нет света, всего лишь далекое сине-голубое мерцание уличных фонарей.

Снова звуки, теперь уже ближе. Выхожу из-за грузовика разобраться, что там происходит. Помятая банка из-под колы выпадает из груды мешков с мусором, потом появляется невысокая влажная фигура — гигантская личинка, кожа у нее переливающаяся, скользкая. Тварь направляется ко мне по куче мусора. Дыхание перехватывает, я делаю три неровных шага назад, рука с пистолетом дрожит.

— Что тебе надо?

Она фыркает и засасывает воздух, тычась в мусор круглым зубастым ртом.

Руки трясутся.

— Что тебе надо?

Ее тело сжимается, единственная мощная мышца под тонкой белой пленкой. Личинка подтаскивает себя ближе ко мне. Пистолет в руке, он уже наведен на монстра, до которого остается всего семь футов. Нужно только нажать на спуск. Будет ли этого достаточно? В каком положении предохранитель — в боевом?

И в самом ли деле передо мной монстр?

Я пристрелил Джимми не потому, что он был наркодилером или покушался на мою жизнь. Он вообще едва мог двигаться. Я его пристрелил потому, что он был монстром из моих галлюцинаций. Потом выяснилось, что это не так, но было уже поздно. Смогу ли я сделать то же самое еще раз? Личинка подползает все ближе, она распухает, удлиняется, круглая пасть раскрывается и смыкается, пробуя воздух.

— Скажи что-нибудь!

Может быть, это бродяжка, бездомная мать, ищущая еду. Или потерявшийся ребенок. Или больной мужчина. Или собака. В глазах у меня слезы.

— Скажи мне, кто ты!

Расстояние пять футов. Я подаюсь назад, пистолет по-прежнему направлен на чудовище. Я кричу от безысходности, не зная, что делать. У меня нет права доверять собственной голове! Знаю, что безликие люди существуют, но по меньшей мере некоторые из них — игра воображения; нужно сопротивляться им, но не уверен, что образы, с которыми сражаюсь, реальны. Снова кричу, скрежещу зубами.

— Скажи что-нибудь!

Нельзя рисковать. Разворачиваюсь, бросаю пистолет в грузовик с мусором и сломя голову бегу из проулка. Добежав до улицы, оглядываюсь и вижу, что личинка медленно ползет ко мне. С перекрестка доносится гудок автомобиля, мелькают передние и задние огни, я поворачиваюсь и бегу.

Добегаю до более широкой улицы, перехожу на трусцу, стараясь не выглядеть так, будто я от кого-то спасаюсь. На улице толпы людей, много магазинов и ресторанов.

— Почему ты выбрал это направление? — До боли знакомый голос.

Сглатываю слюну и продолжаю бежать.

— Где-то там машина Броди.

— Ты думаешь, там есть железнодорожная станция?

— Надеюсь, что есть. Обязательно должна быть, если я пройду достаточно далеко.

Она кивает:

— На железнодорожных станциях есть карты, но там есть и камеры слежения.

Останавливаюсь и закрываю глаза, тяжело дыша:

— Мне не нужно никуда ехать. Мне нужна карта. Мне нужно знать, где я.

— Не останавливайся, — говорит она. — Останавливаться пока небезопасно.

— А куда идти?

— Ко мне — я тебя спрячу.

— Люси… — Поворачиваюсь к ней, но она исчезает.

Снова закрываю глаза, напрягаю мозг, словно это мышца. Никакой Люси нет. Прекрати слышать ее.

На железнодорожной станции будет карта с названием, и тогда я смогу сориентироваться. Снова бегу трусцой, а потом слышу сирену и прижимаюсь к стене.

Здесь одни магазины и огни. Внутрь мне нельзя. Нужно найти какой-нибудь проулок. Ищу взглядом полицейскую машину, не нахожу и снова пускаюсь в бег. Люси, как и я, замечает просвет в стене.

— Туда!

Следую за ней, несколько секунд несусь сломя голову, едва замечаю удивленные лица прохожих. Ныряем в большую черную арку и обнаруживаем, что это проезд в частный гараж, принадлежащий, вероятно, офисному зданию. Взбегаем по короткому пандусу длиной футов десять и останавливаемся перед широкими металлическими воротами. Бросаюсь в угол, прижимаюсь спиной к кирпичу, делаю несколько глубоких вздохов. Люси приседает рядом, темными глазами оглядывает улицу:

— Думаешь, нас ищут?

Я качаю головой:

— Меня — да. А тебя просто не существует.

Глава 19

— Конечно я существую, — говорит Люси. Она смотрит на меня, изогнув брови. — Я материальная иллюзия.

— Это все равно что тебя не существует.

— Майкл, перед тобой сейчас более серьезная проблема. — Она всматривается в улицу. — Как ты собираешься попасть домой?

— Откуда ты знаешь, что я собираюсь домой?

— Майкл, я обитаю в твоей голове. Если ты о чем-то думаешь, то я это знаю.

— Тогда зачем задаешь вопросы? Просто читай мысли.

— Заставляю тебя думать. Пытаюсь помочь, и это, пожалуй, все, что я могу. Решить проблему легче, когда есть с кем поговорить. И вот я здесь, с тобой, — говори.

— Я хочу избавиться от моих галлюцинаций, а не подкармливать их.

— Ты хочешь выжить, — гнет свое Люси. — Иллюзии покажутся мелочью, если тебя арестуют за убийство. Доберись до дому, возьми лекарство, а там уж мы обсудим, что существует, а что — нет.

Молчу, оглядываю улицу, потом сползаю по стене на землю. Она сухая и холодная, хотя воздух вокруг нас все еще горяч.

— Не могу сообразить, как добраться до дому. Дай подумать.

— Ты слишком долго убегал, — говорит она. — И перенервничал. Посиди немного спокойно. А я постерегу.

Закрываю глаза, откидываю голову и вытягиваю шею. Слава богу, что Люси здесь — она постережет…

Распахиваю глаза и снова оглядываю улицу:

— Люси, но ведь на самом деле тебя нет, как же ты будешь сторожить?

Некоторое время она молчит, потом встряхивает головой:

— Не знаю. Подсказки на уровне подсознания? Буду привлекать твое внимание к явлениям и звукам, которые ты воспринимаешь периферийными чувствами, не реагируя на них сразу же как на опасные?

Я хмурюсь:

— А это возможно?

— Сказала же — не знаю.

— Тогда лучше я буду начеку. А ты думай.

— Меня же в реальности не существует.

— Все мои мысли — это твои мысли. Ты можешь думать обо всем, о чем и я. Возможно, у тебя это получается лучше — ты ведь создана моим воображением как идеальная женщина.

Она улыбается:

— Майкл, это очень мило с твоей стороны. — Люси встает. — Нужно найти способ добраться до дому…

— Сначала мы должны понять, где находимся.

— И где же?

Озираюсь по сторонам и пожимаю плечами:

— Не знаю.

Машины и люди нескончаемым потоком движутся мимо гаража. Люди иногда поглядывают на нас, но никто не останавливается и пальцем не показывает. Обычный вечер в городе, всего лишь какой-то псих разговаривает сам с собой. Глазеть тут не на что.

— Думаю, что мы не в центре, но больше никаких предположений.

— Определенно не в центре, — соглашается Люси. — Я живу в центре. И если выезжаю оттуда, то лишь для того, чтобы повидаться с тобой. — Она хватает меня за плечо. Почувствовать это прикосновение физически я не могу, но оно присутствует в сознании, и это гораздо сильнее, чем логические доводы рассудка. — Я проходила по этой улице, когда шла к тебе! Мне знаком район!

— Ты не можешь его знать, если не знаю я.

— Именно об этом я и говорю. Ты был здесь прежде. По крайней мере, достаточно долго, чтобы сообразить: это одна из главных магистралей, ведущих в центр города. Твое подсознание знает, куда ведет эта улица, а потому знаю и я.

— Отлично. Так куда нам идти?

Люси подходит к въезду в гараж и нетерпеливо машет мне — зовет.

— Понимаешь, без тебя я ведь и оглянуться-то не могу.

Присоединяюсь к ней, напряженно всматриваюсь в улицу. Люси улыбается и похлопывает меня по плечу. Пальцы у нее мягкие и холодные.

— Сюда. — Она выходит на тротуар и направляется в ту сторону, откуда мы пришли.

— Это же в сторону того места… — Замолкаю: не хочу на полной людей улице говорить «того места, где я пристрелил одного парня». Говорю совсем тихо: — Сама знаешь.

— Мы пройдем всего два квартала, — сообщает она, — а потом снова свернем.

— Ты уверена?

— Разумеется, а это значит, что и ты уверен. Идем.

Поправляю комбинезон. Легче не становится, но все же вливаюсь в толпу и иду. Люси легко обгоняет меня, без усилий лавируя в густой толпе пешеходов, и я спешу, стараясь не отстать от нее. Проходим несколько кварталов, и толпа редеет. Рестораны и бутики уступают место ломбардам, ювелирным мастерским, магазинам спиртного. Если пешеходов становится меньше, то количество машин заметно увеличивается, и скоро мы оказываемся на крупной магистрали. Трусцой перебегаю от одной тени к другой, бросаю быстрые взгляды на здания, автомобили, фонарные столбы, которые гудят рассерженными электронами. Мы подходим к крупному перекрестку, огни светофора мерцают, как глаза без век, и Люси бегом направляется к углу:

— Перейдем здесь и дальше прямо.

Держусь в тени сумрачного здания.

— Майкл, давай, идем.

Мотаю головой:

— Светофор следит.

— Что? — Она вздыхает. — Ничто за тобой не следит, опомнись. Кончай ты с этим.

— Люси, над светофорами висят камеры. Они ведут съемку и зафиксируют меня.

— Полиция не станет искать тебя на камерах, которые снимают движение машин.

— Я не о полиции. Люси, а о… — Мы здесь единственные пешеходы, но говорить вслух все равно страшно.

— А о ком? — Она наклоняет голову и подходит ближе, чтобы слышать.

— О безликих! — Хватаю ее за руку и тащу за собой в тень. — Это от них мы бежим.

— Я думала, мы бежим от полиции!

В голове будто толстый слой ваты.

— От тех и от других. Люси, послушай, не знаю, почему мне раньше это в голову не пришло, но светофоры для них еще один способ увидеть меня. Не знаю, сколько светофоров мы уже прошли, но…

— Тебе не приходило в голову, потому что это бред. — Она выделяет последнее слово, придавая ему особую значимость. — Действие твоего лекарства заканчивается, поэтому-то я здесь и появилась, ты ведь это понимаешь? Тебе становится хуже, возвращаются прежние симптомы, но поверь: это не имеет отношения к реальности.

Люси пытается тащить меня на улицу, но я противлюсь этому.

— Нет. Безликие существуют. Я видел одного в больнице, когда лекарство действовало в полную силу, и он был вполне реален.

— Ты решил, что и Джимми реален, и смотри, что с ним случилось.

— Знаю! — кричу я, но тут же замолкаю и пытаюсь успокоиться. Фары проезжающих машин похожи на ищущие глаза, они заставляют отступить в тень. — Слушай, ты должна мне верить. Ты же знаешь то же, что и я. Выходит, и это знать должна!

— Ты галлюцинируешь, — медленно проговаривает она. — Пытаешься постичь реальность через галлюцинации. Понимаешь, что это полное безумие? Как ты можешь верить себе? Джимми — это доказательство того, что…

— Джимми ничего не доказывает. — Это звучит слишком резко. — Люси, я знаю, что ты иллюзия. Идеальная подружка, созданная больным воображением. Но ведь это не означает, что вообще все подружки — игра воображения? Одна вымышленная подружка не отменяет всю армию подружек — они существуют. Они повсюду. — Сцепляю пальцы в замок и пытаюсь восстановить дыхание. — То же самое и безликие. Если Джимми был игрой воображения, это не значит, что и все остальное тоже игра. Мне казалось, он один из них, и я ошибался, но это не значит, что они не существуют вовсе.

Люси трет лоб:

— Я — твое подсознание, которое говорит тебе, что безликих не существует…

— Ты — мои подсознательные страхи, которые говорят, что я ошибаюсь. Точно так же окружающий мир всю жизнь учил меня думать, что я не прав. Люси, на сей раз я прав. Верь мне!

— Но…

— Если ты любишь меня, то должна поверить. — Я сжимаю руки Люси.

Она смотрит на меня и тоже сжимает мои руки — ее пальцы уверенные, успокаивающие. В глазах отражаются крохотные искорки света. Она кивает:

— Я верю.

— Спасибо.

— А если ты любишь меня, то перейдешь на другую сторону.

— Что?

Она вытаскивает меня из тени, ее хватка сильнее, чем можно было предполагать.

— Ты должен перейти улицу. Мы кварталах в шести от пекарни Мюллера — я там встречала тебя несколько раз, мы ходили на ланч. Помнишь? А оттуда до твоего дома всего миля или две. Но сначала нужно пересечь улицу.

Страх заставляет сопротивляться — это иррациональный страх перед камерами на светофорах. Боюсь и самих светофоров. Каждой фары, каждой машины, каждого безликого водителя; сознание превращает улицу в бушующий поток стальных хищников, которые с воем проносятся мимо на убийственной скорости. Все они ищут меня, все готовы свернуть и раздавить всмятку. Словно град метеоритов, машина за машиной, машина за машиной сваливаются в огромную груду, под которой лежу я. Спотыкаюсь, теряю равновесие, и Люси подхватывает, поддерживает твердой и одновременно нежной рукой.

— Майкл, посмотри на меня.

— Я не могу идти туда…

— Посмотри на меня, — повторяет она. — Посмотри на меня. Загляни в глаза.

Медленно поднимаю голову, вижу абрис ее щеки, темную волну волос, слабый блеск глаз. Я заглядываю в глаза, в которые смотрел столько раз прежде. В глаза, которые полюбил с первого взгляда. И начинаю плакать.

— Люси, ты всего лишь сон.

— Ты любишь меня?

— Да, — рыдаю в ответ.

— Тогда это не имеет значения. Мы перейдем на другую сторону, и все будет в порядке.

— Меня увидят… — говорю я, глядя на огни светофора, но она снова поворачивает к себе мое лицо.

— Смотри на меня, — шепчет она, — только на меня.

Люси делает шаг, тянет меня, и я медленно иду, глядя только в ее глаза. Мы выходим из тени, приближаемся к дороге, ждем на краю. Огни светофора меняются, и я дрожу от страха. Грудь перехватывает, но Люси заставляет смотреть на нее, и мы шагаем на проезжую часть. Левая нога, правая. Дюйм за дюймом. Мимо несутся машины, но я выкидываю их из головы, выкидываю все, кроме бездонных карих глаз Люси.

Полпути пройдено.

Еще три полосы автомобилей, которые сгрудились на перекрестке роем ярких кристаллических жуков. Фары злобно смотрят на нас. Нетерпеливые солдаты в рокочущем строю. Они слишком близко, и я невольно отступаю, делаю маленькие шажки прочь — в сторону встречного движения. Люси тянет вперед:

— Майкл, смотри на меня. Не смотри ни на что, кроме меня.

Зеленое мерцание на асфальте превращается в красное. Рокочущие жуки принимаются возмущенно визжать и гудеть. Пытаюсь прибавить шаг, но так нервничаю, что начинаю двигаться еще медленнее. Пересекаю вторую полосу, за моей спиной с места срываются автомобили. Кажется, что дышать больше невозможно.

— Майкл, я здесь. Не отставай.

Ступаю на тротуар, и позади прорывается дамба, тысячи машин несутся мимо, сливаясь в одно ревущее пятно. Цепляюсь за руку Люси, и она идет рядом со мной, торопясь покинуть перекресток, но один из автомобилей сворачивает и медленно притормаживает у тротуара. Полиция. Сердце бьется сильнее, а по спине струится пот.

— Не волнуйся, — говорит Люси.

Стекло опускается.

— Что-то случилось, сэр?

— Не останавливайся, — шепчет Люси. — Скажи им, у тебя все в порядке.

— Мне страшно.

Она поворачивается к полицейским:

— Я в порядке, спасибо. Просто гуляю.

Бросаю на нее быстрый взгляд:

— Ты же не можешь разговаривать с людьми.

— Вот получилось.

— И он тебя слышал?

— Он слышал тебя, — уточняет Люси. — Не дергайся, он продолжает смотреть на нас.

— Как вы себя чувствуете, сэр? Вы не пьяны?

— Ты идешь нетвердым шагом, поэтому они затормозили, а вовсе не потому, что узнали тебя. Полицейские понятия не имеют, кто ты.

— Я просто… — Сглатываю слюну, глядя перед собой. Внутренний голос кричит: «Посмотри на них — они же без лиц!» Но я отказываюсь смотреть на копов, не позволяю галлюцинации взять верх. — Я иду домой. Все будет в порядке.

— У вас нетвердый шаг, — говорит полицейский.

— Ну, видишь? — вставляет Люси.

— Вы не пьяны? — снова спрашивает он. — У вас ничего не болит?

— Он думает, что ты наркоман.

Неестественно смеюсь, продолжая плестись вперед:

— К сожалению.

На следующем углу мы поворачиваем, полицейская машина следует за нами. Эта улица меньше — всего две полосы, и по встречной медленно приближается автомобиль. Коп сильнее высовывается из окна:

— Что это на вас за комбинезон?

— Они знают, — шиплю я.

— Не останавливайся. — Люси отпускает мою руку. — Я о них позабочусь.

— Дайте-ка взглянуть на вас, сэр, — требовательно произносит полицейский, и они проезжают вперед на несколько футов, готовясь остановиться и перехватить меня.

Люси неожиданно отстраняется, бежит за ними и дальше по улице. Следую за ней, но потом вскрикиваю, понимая, что происходит. Она бежит прямо на встречную машину.

Протягиваю к ней руки и прыгаю с тротуара:

— Люси, нет!

Полицейский за рулем видит и мой прыжок, и бегущую Люси. Замечает ее и водитель встречной и резко выворачивает руль. Полицейский на долю секунды теряет контроль над машиной, но этого достаточно, чтобы уклониться влево. Два автомобиля на малой скорости врезаются друг в друга, раскалываются вдребезги фары, и я снова кричу:

— Люси!

Она где-то между ними.

Она исчезла.

Ищу Люси в тени домов, лихорадочно оглядываюсь по сторонам.

— Люси, где ты? — Словно и не было ее никогда.

Впрочем, так оно и есть.

Слышен визг тормозов, водитель полицейской машины выскакивает из нее:

— Смотри, куда едешь!

— На дороге кто-то был!

Они видели ее — Люси не существует, но ее заметили и свернули, чтобы не сбить. Что происходит?

— Я… — Полицейский замолкает, смотрит на дорогу и показывает. — Он кричал кому-то вот здесь.

Из машины выходит второй коп, сердито хлопает дверцей:

— Каким нужно быть идиотом, чтобы таранить стоящую полицейскую машину?

Никто не смотрит на меня, они выясняют отношения. Бегу прочь от дороги и устремляюсь в узкий проезд, перепрыгиваю деревянный забор и дальше через парковку к следующей улице. Как скоро они спохватятся, что я исчез? Люси была права — теперь я и сам узнаю эту часть города. Отсюда можно найти дорогу домой. Откуда она это знала?

Что тут реально, а что — нет?

Глава 20

Бегу по маленьким улочкам, прячусь от машин и прислушиваюсь, не раздастся ли вой сирены. Доносится свисток локомотива, хотя железной дороги вблизи нет. По крайней мере, мне казалось, что это именно так. Может быть, этот звук реален, а мои воспоминания — иллюзия.

Вот пекарня, где я работал, ее окна темны. Мистер Мюллер закрывается рано, чтобы пораньше встать и начать печь, — как правило, в четыре часа утра он уже на ногах, а если есть специальный заказ, то и раньше. Сейчас духовки выключены, холодны, пусты.

В памяти всплывает еще что-то пустое — пустой город. Что это значит?

Появляется вертолет — темная ревущая дыра в небе. Я теперь нахожусь в жилом квартале. Не меня ли ищет этот вертолет? На всякий случай прилипаю к стволу дерева. Он улетает, и приходится бежать на соседнюю улицу и прятаться под навесом стоянки. Лает собака — сначала где-то вдали, потом ближе. Несусь к следующему дому, на спринтерской скорости пробегаю по лужайке. Все это время удается оставаться в тени, прожектор вертолета отстает на какие-то дюймы.

Еще собаки. Выглядываю из-за машины на дорожку и вижу задний двор — ни ворот, ни собак. Лают где-то в другом месте. Поисковые собаки? Бегу на задний двор, перелезаю через деревянный забор. Лай усиливается, но остается за спиной. Снова выскакиваю на улицу и пробегаю по ней целый квартал. В двух кварталах впереди проезжает полицейская машина — проезжает и пропадает из виду. Луч прожектора рыщет среди домов позади, а я бегу в дальний конец улицы.

Теперь я чую собак — тяжелый запах звериного пота. Они рычат и рвутся с поводков. Ветер работает на меня, и животные не смогут учуять, пока он не переменится. Здесь поблизости есть площадка для гольфа с ручейком. Может быть, вода скроет запах. Пробегаю еще квартал направо, ныряю под закрытый металлический шлагбаум у въезда на парковку. Бегу мимо магазина, где продают принадлежности для гольфа, и несусь дальше, к зарослям. Воздух здесь свежее, хотя запах псины по-прежнему ударяет в нос. Останавливаюсь у деревьев, жду, когда ослабеет рев вертолета, и мчусь по открытой площадке. Ручеек совсем крошечный, я хлюпаю по нему, с трудом переставляя ноги и оглядываясь — не видны ли преследователи. Никто еще не заметил меня. Иду по ручью, пока не упираюсь в дальнюю ограду, потом бегу вдоль нее, нахожу проход. Строения по другую сторону маленькие и ветхие. До дому еще полмили.

Собачьего запаха больше не чувствую и начинаю беспокоиться, не переменился ли ветер. Но и лая тоже нет. Возможно, мне удалось уйти от них по ручью. Наблюдаю из кустов за проезжающей полицейской машиной, а потом бегу в противоположном направлении. За высокой стеной раздаются шаги и крики. Приходится увеличить скорость. Я почти на месте.

Если полицейские обыскивает квартал вокруг моего дома, то, вероятно, предполагают, что я направляюсь к себе. А значит, там засада. Как проскочить мимо них?

Небо взрывается вихрями и шумом. Надо мной внезапно появляется вертолет, прожектор обшаривает лужайку. Бегу к ближайшему сараю — там темно и полный беспорядок, но можно спрятаться. Вертолет летит дальше, оглушительный рев лопастей сменяется лаем собак. Меня нашли. Шарю по полу в поисках какого-нибудь оружия. Домкрат? Нет, пожалуй, слишком тяжел. Откладываю его и продолжаю поиски. Следом летит короткая лопатка, секатор, гнущаяся в руках пила. Наконец нахожу отрезок металлической трубы: длиной дюймов восемнадцать, она ухватистая и увесистая. Выглядываю из сарая, замечаю движущийся черный силуэт на дальней стороне улицы. Когда он исчезает, осторожно выхожу и огибаю сарай в направлении заднего двора. Теперь осталось совсем немного — два-три дома, а там уже мой.

Забираюсь на первый забор, неловко сжимая трубу в руке. Пробираюсь в следующий двор. Ничего. Собачий лай усиливается, вертолет снижается. Бегу по траве и запрыгиваю на очередной забор. Труба мешает, пытаюсь приспособиться к ней, но потом просто перекидываю на другую сторону, а затем перелезаю сам. Еще один пустой двор. Подбираю трубу и мчусь к последнему забору. Замираю при звуке голосов. Опять полиция.

— Ты уверен, что он придет сюда?

Копы уже здесь. Они на подъездной дорожке к моему дому.

Второй голос:

— Так шеф сказал.

Их минимум двое. Медленно преодолеваю последние футы газона, подхожу как можно ближе к деревянному забору, но не касаюсь его. Хрипит рация:

«Подозреваемый был замечен двумя полицейскими на Деймен-стрит, повторяю, Майкл Шипман был замечен. Подозреваемый бежал; возможно, направился домой. Подозреваемый не вооружен, повторяю — не вооружен. Местонахождение пистолета неизвестно».

Взвешиваю отрезок трубы в руке: если они считают, что я не вооружен, это дает мне преимущество. Сколько их там на моей подъездной дорожке? Успею ли я их прикончить, прежде чем вызовут помощь? Прежде чем достанут оружие?

Думаю о Джимми и о личинке в проулке. Смогу ли я вообще напасть на кого-либо?

— Ты представляешь, что он сделал с этим парнем? — спрашивает один из копов. — Выстрелил в упор, прямо в грудь. Просто взял и пальнул — бабах! Без всяких провокаций. Парнишка хотел его успокоить, а тот взял и пальнул ни с того ни с сего, будто для него человека прикончить — что плюнуть.

— Странно это как-то, — говорит второй коп. — Тебе не кажется?

Подхожу ближе, направляясь к краю забора, чтобы посмотреть, что там к чему.

— Странно?

— Ну да, убийство хладнокровное и все такое, но не похоже на другие его нападения.

Снова замираю, прислушиваюсь. Я убил уборщика, да, но полицейский сказал «нападения» — во множественном числе. О чем он говорит?

— Ну и слава богу.

— Да. Но я хочу знать — почему? Почему сначала ты срезаешь десять лиц, а потом вдруг просто пристреливаешь кого-то? И уходишь?

Они думают, я маньяк, но это невозможно, ведь агент Леонард упоминал сотовый телефон. Нет, он сказал, что вроде бы там присутствовал сотовый. Это было только предположение. С силой сжимаю трубу, так что белеют костяшки пальцев. Что делать теперь?

— Ты помнишь того, на складе? — продолжает полицейский. — Он еще висел на крюках?

— Кончай. С чего вдруг ты заговорил об этих делах? И так мороз по коже.

— Поэтому-то я об этом и говорю, — говорит первый. — Мы тут поджидаем не кого-нибудь, а свирепого убийцу. Я вон сколько в тире тренировался, но в жизни ни в кого не стрелял. Я уж не говорю — убивал. А он два десятка укокошил. Что, если он придет сюда? У него все козыри. Ты хочешь закончить жизнь изуродованным и висящим на крюке?

«Убей, — шепчет мне в ухо голос. Потрясенный, я поворачиваюсь, но никого не вижу. — Не медли. Они отвлеклись. Убей их сейчас, иначе они убьют тебя».

Безмолвно кричу: «Тебя нет, ты не существуешь!»

— А знаешь, как он срезает лица? Он пользуется скальпелем и времени не жалеет. Миллиметр за миллиметром снимает кожу и мясо с головы. Он словно ищет что-то. Феликс говорит, что жертвы еще живы, когда он это делает. Живы и в сознании.

«Размозжи им мозги, — требует голос уже громче. Слышат ли его полицейские? — Проломи им черепа трубой — это не труднее, чем разбить яйцо».

Обхожу забор и теперь вижу двоих в темноте, лиц не разобрать.

— Он подсекает сухожилия под кожей, — рассказывает один из них, — и лицо сходит одним кровавым куском.

«Размозжить череп — это так здорово, молотить по нему и молотить, пока ничего не останется. Все твои беды закончатся, и никто тебя не тронет…»

«Нет!» — Я выпрямляюсь, закрываю уши руками и кричу:

— Прекрати говорить!

— Черт возьми! — Полицейские поворачиваются в мою сторону, направляют пистолеты. — Майкл Шипман, бросай оружие!

«Бей их! Ну же!»

«Прекрати говорить!»

— Майкл, бросай оружие! Немедленно!

«Убей их!»

Я бросаю трубу, она громко лязгает о бетонную дорожку.

— Теперь подними руки!

— Подождите, пожалуйста, — говорю я, отступая. Полицейские одновременно делают шаг вперед, их пистолеты по-прежнему направлены на меня. — Дайте мне минуту подумать.

— Подними руки!

Оглядываюсь, пытаюсь заглушить голос, который кричит: «Убей!» Что-то здесь не так. Где все остальные полицейские? Где вертолет и собаки? Почему они не вызывают подкрепление?

Один из полицейских подносит руку к рации, прикрепленной к мундиру:

— Вызывает полицейский Копеки, мы нашли Майкла Шипмана. Повторяю: мы нашли Майкла Шипмана у его дома. Немедленно высылайте поддержку.

— Подними руки! — требует другой полицейский.

«Убей их…» — шепчет голос.

Мотаю головой:

— А где вертолет?

— Летит сюда, — утверждает коп, но я ничего не слышу. — Подними руки!

— Почему вы все время повторяете это?

— Вопросы здесь задаю я! Почему ты убил Джимми?

Поднимаю руки. Неужели полицейские вот такие? Я сталкивался с некоторыми из них, но арестовывают меня в первый раз. Я и представить себе не мог, что это такая… рутина. Они сделали все, только не зачитали мне мои права.

— Вы имеете право не отвечать на вопросы, — произносит полицейский. — Все, что вы скажете, может быть и будет использовано против вас в суде. Вы имеете право на адвоката…

— Вы ведь ненастоящие? — Потрясенный, я смотрю на копов. Вроде они делают все, что, насколько я знаю, должны делать полицейские, — по рации переговариваются, права сообщают. Даже стоят как полагается. — Вы существуете только в моей голове.

— Вы имеете право на адвоката…

— Ну и что дальше?! — кричу я. — Если вы настоящие полицейские, то что там дальше? Я не знаю, а потому и вы этого не можете знать!

— Если вы не… — Он замолкает, недоуменно поглядывая на своего напарника. — Если вы откажетесь от этого права, то адвокат… будет вам назначен.

— Разве так? — спрашиваю я.

— Да, так. А теперь ложись на землю.

Смотрю на них — на одного, на другого, перевожу взгляд на оружие. Настоящие они или нет? Стоит ли рисковать?

Помню, что руки Люси стали сильными и уверенными, когда я принял эту иллюзию. Когда же она только появилась сегодня вечером, руки казались совсем другими — какими-то нереальными. Можно было провести сквозь них пальцами, как сквозь пустоту. Люси обретала реальные черты лишь с моего позволения.

Опускаю руки. Вот оно!

— Прочь с дороги!

— Подними руки и повернись! — приказывает коп.

— Я сейчас войду в дом, — говорю, а сам нервно сглатываю слюну. — Если вы считаете, что можете меня остановить, — попробуйте.

Делаю шаг вперед.

— Ни с места!

Еще один шаг.

— Майкл, я предупреждаю: мы будем стрелять. Повернись и подними руки.

Смотрю на пистолеты, холодный металл поблескивает в лунном свете, черные стволы напоминают бездушные глаза. Еще шаг.

Они отходят в сторону.

— Майкл, не надо. Тебе это не понравится.

— Прочь, — говорю я, проходя мимо. — С вами покончено.

— Мы сообщим об этом!

Останавливаюсь и нервно смотрю перед собой:

— Кому?

— Сам знаешь кому, — глухо звучат их голоса.

Замираю на секунду, меня пробирает дрожь, потом иду дальше. Их слова лишены всякого смысла — они просто пытаются напугать. Дойдя до задней двери дома, поворачиваюсь, чтобы посмотреть на полицейских, но их нет.

Поднимаюсь по ступенькам, пробую ручку — дверь не заперта. Открываю и вхожу.

В коридоре стоит отец с дробовиком в руках.

— Меня предупредили, что ты можешь появиться. — Он взводит курок. — Я им сказал, что ты, с твоими куриными мозгами, и впрямь способен на такую глупость.

Глава 21

Замираю на пороге и смотрю на отца. Он наводит дробовик, делает это спокойно, почти небрежно, словно тот факт, что ствол всего в нескольких дюймах от моей груди, — вещь самая заурядная.

— Я, вообще-то, думал, что больше никогда тебя не увижу.

Нервно мнусь в дверях.

— Думал или надеялся?

— Твой доктор сказал, что ты чокнутый, что тебе нужно какое-то новое лекарство и оно тебя либо вылечит, либо убьет. И я ему ответил: «Валяйте. Чтобы, так или иначе, его больше не было в моей жизни».

Киваю:

— Я ухожу.

Он чуть крепче сжимает дробовик.

— Хочешь сказать, что пришел сюда попрощаться?

— Мне нужны мои таблетки.

— Тебе нужны… — Он замолкает, смотрит на меня, мотает головой и рычит: — Тебе нужны треклятые таблетки — больше тебя ничто не волнует. — Отец резко поднимает дробовик, направляя его прямо в лицо. — Я уже говорил: мне не нужен бездомный сын-наркоман. Не хочу, чтобы он тут шлялся.

— Это не наркотик. Это лекарство. У меня есть рецепт — от таблеток мне станет лучше.

— Лучше тебе уже не станет! — орет он. — Ты с рождения дурак. Даже до рождения был дурак, я это точно знаю. Я всю жизнь плачу́ за твои лекарства, за твоих докторов — за всё, и никогда от этого не было никакой пользы! Тебе двадцать лет, а ты не задержался ни на одной работе. Живешь здесь со мной. Тебя выперли из школы, теперь выперли из психушки. Назови хоть одну причину, по которой мне не стоит нажать на спусковой крючок и выпереть тебя к чертям собачьим из этого мира.

Смотрю на дробовик, ужас настолько охватил меня, что невозможно произнести ни слова. Впрочем, что бы ни было сказано, это приведет в действие одно из сотен спусковых устройств в мозгу отца. Я слишком долго прожил в этом доме, слишком долго слушал отца, прятался от него и залечивал синяки. Если пла́чу — я позорище, если соглашаюсь, то слабак, а если огрызаюсь, то неблагодарная, дерзкая скотина. Если говорю, что мне нужны таблетки, это значит, что я псих, дурак и позор для матери. Если сообщаю, что мне они не нужны, это превращает меня в лжеца, который попусту переводит деньги и опять же позорит мать. В этом доме я никогда не бываю прав.

Не могу отвести взгляд от дробовика. Он темный, длинноствольный и ужасающе реальный. Отец прежде не наставлял на меня оружие — неужто он в самом деле желает моей смерти? Что он сделает, позвонит в больницу? Или в полицию? В голове каша, мысли путаются, не могу придумать ничего мало-мальски полезного. Почему он это делает? Почему я здесь? Причина моего появления понятна, но теперь, кажется, лишена всякого смысла, и хочется одного — убежать. Мне нужны таблетки, я не могу думать без них.

Пытаюсь успокоиться — повторяю мантры, цифры, все, что приходит на ум, чтобы в голове прояснилось. Отец хочет избавиться от меня — в этом я ему могу поспособствовать. Лучше уйду сам — зачем ему возиться, прятать труп? Он не хочет меня убивать, по крайней мере, надеюсь на это. А может, и хочет, только не желает получить связанные с этим осложнения. Отец ненавидит все, что нарушает привычный образ жизни.

Смотрю ему в лицо, но стараюсь не встречаться взглядом.

— Я ухожу. Оставляю тебя, и больше ты меня не увидишь.

Он фыркает:

— Я это уже слышал.

— Все серьезно. — Пытаюсь сохранять спокойствие. Смогу ли сказать ему, почему я здесь? Если попрошу о помощи — да хоть о чем попрошу, — успею ли закончить предложение, или он выстрелит раньше? — Я… — «Да попроси ты его!» — Мне нужна одежда. — Сжимаю зубы, получше утверждаюсь на ногах, ожидая выстрела в лицо. — И таблетки.

Отец не стреляет. Теперь смотрю в его глаза, глубокие карие глаза с паутинкой кровеносных прожилок. Мгновение спустя он спрашивает:

— И куда ты пойдешь?

— Прочь отсюда. Никуда. Просто уйду из штата.

Отец снова молчит, перемещает руки на дробовике. Наконец кивает, делает издевательский жест в мою сторону:

— И как же ты будешь жить? Ни на одной работе больше пяти месяцев не продержался.

— Как-нибудь проживу.

— Воровать собираешься? — Он подходит ближе, опускает дробовик, и я вижу его свирепый взгляд. — Майкл, ты продашь эти таблетки?

— Я найду работу, — стараюсь ответить как можно быстрее. — Стану делать что-нибудь. Но продавать таблетки и нарушать закон — нет. Мне просто необходимо лекарство. Я без него не могу.

— Ты позорище.

Молчу.

Он медлит секунду, потом опускает дробовик еще немного.

— И как ты туда попадешь?

— Куда?

— Туда, куда собираешься. Откуда мне знать куда, черт тебя дери!

Пожимаю плечами:

— Не знаю.

Он смотрит на меня несколько секунд, потом опускает дробовик совсем, держит его сбоку у ноги. Поднимает подбородок:

— И ты обещаешь, что никогда не вернешься?

— Да.

— Если так, то возьми машину. — После небольшой паузы он сердито кричит: — Ну иди же, черт возьми! Забирай свои шмотки!

— Ты отдаешь автомобиль?

— Сказал же: забирай таблетки, шмотки и выметайся из моего дома.

— Я… — Киваю. — Спасибо.

— Не нужно мне твое «спасибо», проваливай скорей! — Он свирепо взмахивает рукой и разворачивается. — И больше не хочу тебя видеть, слышишь?

Снова киваю и иду по коридору к себе в комнату.

Клоназепам под кроватью в коробке из-под обуви. У меня пять пузырьков. Это приблизительно год ясной головы, если таблетки будут действовать. Трясущимися руками открываю один из пузырьков и глотаю две таблетки не запивая. Эффект я смогу ощутить лишь через некоторое время, но чувствую себя в большей безопасности, зная, что организм получил дозу. Роюсь в коробке и, не найдя больше ничего полезного, просматриваю ящики стола — не окажется ли там завалявшейся таблетки. Какой же я был дурак, когда ненавидел их и отказывался принимать. Неужели не понимал, что́ они для меня значат? Неужели не понимал, каково это — жить без них? Вот в чем беда депрессии: она препятствует излечению.

Смотрю на кучку пузырьков на кровати, снова и снова пересчитываю их. Почему отец отдает машину? Он меня не любит — несколько минут назад был готов убить. Он за всю жизнь не сделал мне ничего хорошего. Нет, пожалуй, сделал — отдал мне эту комнату. Оглядываю голые стены и полупустой шкаф.

Комнату явно обыскивали. Не перевернули все вверх дном — ничто не сломано, не разорвано, — но я точно знаю, что какие-то вещи не на своем месте. Лампа, расческа, книга на ночном столике. Отец что-то искал? Или кто-то другой? Может быть, полиция, кто-нибудь из больницы или безликие? Единственно ценное, что у меня есть, — это клоназепам, но он не тронут. Что же искали? Представляю себе, как агент Леонард ищет здесь секретные послания от «Детей Земли». А может, и другие агенты прочесывали комнату в поисках доказательств моей причастности к убийствам.

«Отец предаст тебя, — раздается шепот в голове. — Нужно убить его сейчас, пока он расслаблен».

Открываю полку стола, говоря с собой вслух, чтобы заглушить голос:

— Не имеет значения, зачем они обыскивали комнату. Я ухожу. Сниму с себя этот комбинезон, надену свое и…

Надеваю чистую рубашку, и ощущение ткани на миг парализует: оно чарующе нежное, как объятие.

Когда меня кто-нибудь обнимал в последний раз или хотя бы общался по-человечески? Обхватываю себя руками, прижимая рубашку к коже, закрываю глаза и пытаюсь представить Люси. Протираю глаза.

— Времени нет. Пошевеливайся.

Засовываю в рюкзак несколько рубашек, носков, трусов, потом заталкиваю туда пять пузырьков с таблетками.

Осталось сделать только одно. Возвращаюсь по коридору — отец ждет меня на улице, возится с машиной. Вероятно, достает свои вещи. Нахожу телефонную книгу, открываю ее: Филлмор, Финч, Фишер. На Холидей-стрит проживает какая-то Келли Фишер. Я записываю адрес и убираю справочник.

Отец возвращается через заднюю дверь. В руке вместо дробовика ключ зажигания. Протягивает мне:

— И ты никогда не вернешься?

Киваю:

— Никогда.

— Не будешь звонить, не будешь писать, я больше не услышу ни тебя, ни о тебе?

— Даже имя поменяю.

Он отдает ключ.

— Езжай по тридцать четвертому шоссе, это самый быстрый путь из города. А там ты уже сам по себе.

Смотрю на него и не знаю, что сказать. Слова вырываются сами — не успеваю их остановить.

— Почему ты помогаешь?

— Я это делаю не для тебя.

Киваю. Для матери. Всегда для моей матери.

— А теперь уходи, пока я не вызвал полицию.

Медлю, ничего не говорю, потом поворачиваюсь и распахиваю дверь. Он не идет за мной. Кидаю сумку и старую одежду в машину, смотрю на приборную панель, похожую на спящего врага. Автомобиль не посылает сигналов на манер сотовых, но создает электрическое поле. Когда заработает мотор, я обязательно это почувствую. Почувствую вибрацию поля в себе, будто начинается припадок. Но это самый быстрый способ добраться до Келли и узнать ответы, которые у нее всенепременно есть.

Если не включать радио, все будет в порядке — терпимая боль, ничего ужасного. По крайней мере, надеюсь на это.

Вставляю и поворачиваю ключ, двигатель оживает. Чувствую покалывание в ногах, словно их обдало волной статического электричества. Больно, но это меня не искалечит. Перевожу рычаг автомата в положение «вперед», безмолвно благодарю отца и автоматическую коробку передач. Машину с «механикой» не смог бы вывести с подъездной дорожки, потому как не садился за руль почти три года. Выезжаю на улицу, в последний раз бросаю взгляд на дом. Отец смотрит из окна.

Он задергивает шторы, и я уезжаю.

Еду медленно, смотрю, нет ли полицейских. Не знаю, сколько из тех, что я видел раньше, были настоящими. Может, они все — игра воображения, но…

Вот я вижу одного. Отворачиваюсь, стараюсь не вызывать подозрений, и полицейский автомобиль проезжает мимо.

Холидей-стрит на другом конце города. Сворачиваю на следующем перекрестке, петляю по узеньким улочкам жилого квартала. Еще один поворот. И только у пересечения с первым проспектом понимаю, что я в ужасе от одной мысли о езде в плотном потоке. Дожидаюсь просвета среди машин и выезжаю на проспект, держусь правой стороны и еду медленно. Несущиеся грузовики гудят и обгоняют меня, обдавая автомобиль потоками воздуха. Обилие шума и света заставляет свернуть на следующем перекрестке. На маленьких улицах чувствую себя в большей безопасности, но нельзя же вот так прятаться — необходимо двигаться вперед. Какое-то время пробираюсь по задворкам, подбадривая себя, и наконец останавливаюсь на другом перекрестке. Здесь движение не такое плотное, машин меньше и движутся они медленнее. Делаю глубокий вдох и пригибаю голову при виде проезжающего полицейского.

Замечаю мигающий красный огонек в нише перед пассажирским сиденьем.

Нагибаюсь и вижу прямоугольную коробочку. Огонек снова мигает, и я понимаю, что это сотовый телефон. В ужасе отшатываюсь, словно увидел змею; нога отпускает педаль тормоза, и машина катится вперед. Резко торможу, и автомобиль клюет капотом. Сотовый! Неужели кто-то следит за мной? Или его забыл отец? Не кинь я взгляд в нужное время в нужное место, то ничего не увидел бы. Отец мог не заметить мобильник, только если уронил его туда днем, — красный огонек тогда был не виден.

Нельзя оставлять сотовый. Перевожу рычаг в положение «парковка», медленно наклоняюсь, опасливо протягиваю руку. Что, если телефон заверещит или загудит? Что, если подействует как электрошокер или нападет на меня? Такое ощущение, будто тянешься к бомбе. Необходимо его подобрать — лучше сделать это сейчас, когда я думаю об этом, чем позволять ему работать в дороге. Рука замирает над мобильником. Он снова мигает. Хватаю его с глухим рычанием, тут же раскрываю. Засветившийся экран ослепляет; щурюсь, но ищу кнопку выключения. Ищу и не могу найти. Поскольку никогда не пользовался сотовыми телефонами, я даже не представляю, как они работают. Нажимаю кнопки одну за другой, стараясь не нажать на «вызов». Все это время пребываю в ужасе — ведь звонок может последовать в любую секунду. Ничего не получается. Почему здесь нет выключателя? Переворачиваю телефон и разглядываю задник корпуса — аккумулятор. Снимаю крышку и вытаскиваю то, что кажется аккумулятором, — черный кирпичик. Экран темнеет, мигающая лампочка гаснет.

Откидываюсь на спинку и тяжело дышу. Телефон теперь не действует. Опускаю окно и выкидываю его. Через мгновение осознаю ошибку. Вдруг его найдут? Тогда с его помощью отследят мой путь. Они, вероятно, знают, что я выехал из дому, но им неизвестно, куда я направился; если же найдут телефон, то определят направление. Можно ли вообще выбрасывать вещи — телефон, старую одежду, что угодно? Выхожу, подбираю корпус и аккумулятор, кидаю их в чашкодержатель. Пока аккумулятор вынут, меня нельзя выследить. Перевожу рычаг в положение «вперед» и оглядываю заполненную улицу. Линда прививала нам всякие полезные навыки, но среди них не было вождения; система управления кажется непонятной и чуждой, будто сконструирована для другого тела. Нет, я не могу управлять этой машиной.

Впрочем, сделать это необходимо. Покалывание в ногах воспринимается как нечто странное и болезненное, но оно не выводит меня из строя. К этому удается понемногу привыкнуть. Движение здесь более быстрое, чем мне хочется, но все же ехать можно. Даже могу разглядеть знак дороги — номер 88, а не 34, но это путь на Холидей-стрит. Вливаюсь в поток, стараюсь не выбиваться из него и въезжаю на автостраду. Здесь вести машину проще — ехать приходится быстрее, но без остановок, поворотов или перекрестков. Так вцепился в рулевое колесо, что от напряжения побелели костяшки пальцев. Свет фар и габаритных огней сливается в единый огненный поток, который проносится мимо. Вижу съезд. Нахожу улицу и нужное здание.

Это многоэтажка, но без домофона или консьержа. Паркую машину, вхожу в дом, поднимаюсь по лестнице, ищу номер 17а. В окне этой квартиры с улицы я заметил свет.

А если не впустит? Вдруг она одна из них? Тихонько стучу.

Фишер открывает дверь, узнает меня и вскрикивает. Я в панике зажимаю ей рот и заталкиваю внутрь.

Глава 22

Она сопротивляется, колотит меня. Крепко держу ее челюсть одной рукой, а другой обхватываю за плечи. Захлопываю дверь ногой. Она продолжает лягаться.

— Не кричите! Я не сделаю вам ничего плохого, просто не хочу, чтобы вы кричали.

Фишер кусает меня за палец, и я стараюсь не взвыть от боли. Ослабляю хватку, она вырывается, падает, бросается к сумочке на диване.

— Меня предупреждали, что это случится, говорили, что нельзя общаться с психами!

Бросаюсь за ней, вырываю сумочку — по полу катится баллончик со слезоточивым газом. Келли снова бьет меня, на сей раз в грудь, так что даже перехватывает дыхание. В грудной клетке образуется пустота, а женщина бежит к небольшому столу, разделяющему в ее маленькой квартире жилую комнату и кухню. Она раскрывает сотовый.

Откуда ей это известно?

Ловлю ртом воздух — он внезапно прорывается в легкие — и снова бегу за ней, успеваю ударить по рукам. Она взвизгивает, роняет телефон, пальцы краснеют от удара. Поднимаю мобильник, складываю его, но не в ту сторону, и он ломается пополам. Фишер вскрикивает и устремляется к двери. Перехватываю ее за руку и отбрасываю назад. Она падает и начинает рыдать. Опасливо отпускаю репортершу, становлюсь между ней и дверью.

— У меня нет намерения причинить вам вред, — снова говорю я. Она плачет. — Я пришел не для того, чтобы убивать. Просто хочу поговорить.

— Ты, кажется, сломал мне палец, подонок.

— Извините, вы меня напугали. Я не знал, что делать. Нельзя было допустить, чтобы вы ударили меня электрошокером.

— Электрошокером?

— Телефоном, — киваю на разломанный аппарат. — Вы пытались вырубить меня мобильником.

— Я хотела вызвать полицию, идиот. — На ее лице смешались боль и страх.

Мне удалось погубить все, что можно.

— Они сказали, что вы вряд ли будете преследовать меня, — проговорила Келли, отирая ладонью слезы. — Похоже, они смогут повторить это моему изнасилованному и искалеченному трупу.

— Повторяю, я не причиню вам никакого вреда.

— Вы напали на меня.

— Вы закричали! И я запаниковал! Меня кто только не ищет, и я не хочу привлекать к себе лишнего внимания.

— Тогда зачем пришли?

— За помощью. — Присаживаюсь, оставаясь между ней и дверью, но так, чтобы видеть глаза. — Самому мне не справиться. Происходит нечто очень серьезное, и у меня есть кое-какие ключи к этой тайне. Другие ключи есть у вас. А вместе мы, возможно, обладаем достаточной информацией, чтобы положить этому конец.

— Вы говорите об убийствах?

— Я говорю обо всем: о Хоккеисте, о безликих, о «Детях Земли» — все это как-то связано и является частью гораздо большей картины…

— Вы и в самом деле псих. — Она трет глаза. — И во что я только ввязалась?

— Смотрите, — говорю я, доставая бумагу, — у меня есть доказательства. Этой ночью на меня напал уборщик в больнице, когда я был совсем один, а все остальные спали. Он даже ночную сестру вырубил. И вот это было при нем.

Я протягиваю. Келли в страхе косится на нее, как на змею:

— Что это?

— Посмотрите сами.

Она не двигается.

— Положите ее и отойдите.

— Как вам угодно. — Легонько толкаю к ней бумагу, потом поднимаю руки и отхожу к двери.

Она осторожно берет документ.

Перестаю дышать. Какая-то часть меня все еще боится: а вдруг эта бумага — игра воображения? Что, если на самом деле это просто чистый лист, или расписание уборки помещения, или еще что-то, не имеющее ко мне никакого отношения?

Келли вчитывается, шевелит губами.

— Что это?

— Вот вы мне и скажите.

Она смотрит на текст, взгляд скользит по строчкам.

Что она читает?

— Здесь вся ваша биография, — сообщает она. — Где жили, кем работали, в какую школу ходили.

С облегчением закрываю лицо ладонями, вздыхаю и даю волю слезам.

— Это не игра воображения. Не игра. Так оно и есть.

— Говорите, нашли это у уборщика?

— Не игра воображения, — снова бормочу я. Оседаю на пол, в изнеможении прислоняюсь к двери. — Я не сумасшедший.

— Что-нибудь еще у него было? На других пациентов?

Отрицательно качаю головой:

— Ничего. Кроме этого и связки ключей. А еще клейкая бумажка с кодом к цифровому замку на двери.

— Вы уверены, что это был ночной уборщик, а не кто-то иной, проникший в больницу?

— Абсолютно.

Она поднимается на колени:

— Вы бы его узнали, если бы я показала вам несколько фотографий?

— У него не было лица.

Она замирает с открытым ртом, потом покачивает головой:

— Нет, только не надо опять.

— Но так оно и есть. А может, и было лицо, но я не мог его видеть… Там перед ним… словно поле какое-то… или еще что-то, какая-то муть вокруг лица. Волосы были на месте, но лицо — сплошное ничто.

— Вы галлюцинируете.

— Нет, — твердо говорю я. — То есть иногда со мной это случается, но в тот раз было так, как я сказал. Клянусь вам. Я был под действием лекарства.

— Вы все еще принимаете лекарства?

— Да. Разные лекарства. Они действуют.

Она вздыхает:

— Майкл, послушайте… Как вы могли понять, что это уборщик, если не видели его лица?

— Но я… — Замолкаю, поняв, что ни разу не видел лица уборщика.

Однако я каким-то образом всегда знал, кто он такой. Знал это, даже когда он находился за стеной или закрытой дверью. Чувствовал и слышал его. У меня словно открылось шестое чувство — вроде зрения или слуха, только другое. Вроде как новое, но в то же время абсолютно естественное.

Она протирает глаза, подтягивается к стулу и садится.

— Понимаете, какую чушь несете? Отдаете себе отчет, насколько все это нелепо? Вы живете в вымышленном мире.

— Согласен, что это может показаться чушью. Послушайте, я не мастер убеждать! Мне вообще нелегко дается общение с людьми. Но вы должны мне поверить. Слышите? Безликие — реальность, и у них есть План, и мы обязаны их остановить.

— И что же это за План?

— Пока не знаю.

Келли закрывает глаза, откидывается на спинку стула:

— Я не могу в это поверить.

— Но так оно и есть. Это каким-то образом связано с «Химкомом». Поверьте мне!

— Это невозможно. Вы больны, у вас галлюцинации. Не понимаю, как вы сами себе верите.

Качаю головой, стараюсь контролировать дыхание: «Не нервничай, не сорвись».

— Вы видели эту бумагу. — Прикладываю ладонь ко лбу и делаю долгий вдох. — Что скажете о ней?

— Я ничего не знаю об этой бумаге, — говорит она. — Это может быть что угодно.

Чем это может быть еще, кроме как чрезвычайно подозрительным документом?

Келли напряженно смотрит на меня. Потом разводит руками:

— Не знаю! Я не психиатр, я не… Прежде всего не понимаю, почему вы пришли сюда.

— Потому что вы занимались ими. Хоккеистом и «Детьми Земли». Вы знаете, что они делают, и кто они такие, и вообще все.

— Ничего я не знаю. Никто не знает. И больше не занимаюсь этим.

— Бросили?

— Мой редактор отказался от этой темы.

— А вам не кажется, что он их просто прикрывает?

— Он закрыл эту тему, потому что в ней ничего нет. Никаких ниточек, никаких свидетелей, никаких улик. Если у полиции и есть какая-то информация, то ее скрывают. «Дети Земли» — как черная дыра: они ни с кем не выходят на контакт, никто от них не дезертирует, а последний журналист, который отправился брать у них интервью, так и не вернулся. — В глазах Келли появляются слезы. — Она была моей подругой.

— И никто ее не искал? Семья, полиция?

— Официально она вступила в секту. Написала сотню отказных писем, всяких заверенных бумаг и еще бог знает чего, чтобы только попасть туда, и теперь никто не имеет к секте никаких претензий. — Келли снова откидывается на спинку, усталая и опустошенная. — Наверное, считала, что с этим можно справиться, а в итоге получила промывание мозгов. Никаких сомнений.

Киваю, пытаясь разобраться в фактах. Что агент Леонард говорил о похищенных детях? Они связались с «Детьми Земли», приняли их веру, остались там навсегда, как бы их ни уговаривали вернуться. Да, конечно, похоже на промывку мозгов, но этим ребятам промыли мозги еще до того, как они присоединились к организации. С ними все случилось в раннем детстве. Может, им внедрили чипы, хотя это кажется маловероятным, ведь секта отвергает высокие технологии. Что бы ни делали сектанты, на мне это почему-то не сработало.

Смотрю на Келли.

— Есть ли какие-либо свидетельства, — говорю медленно, — или указания на то, что члены секты имеют… — делаю паузу, молясь о том, чтобы она восприняла все серьезно, — имплантат в голове?

Келли смотрит на меня сосредоточенно:

— Почему вы об этом спрашиваете?

— Уже много месяцев я подозреваю, что у меня в голове имплантат. С того самого момента, как началась шизофрения. Но теперь в этом нет никаких сомнений. — Глаза Келли расширяются. — Вы ведь уже слышали о таком? Вам что-то известно?

— Дело в том… — Келли замолкает, вздыхает, проводит пальцами по волосам. — Странно слышать это от вас, потому что только сегодня, буквально несколько часов назад, я встречалась с журналистом, который занимался этим делом. Мы говорили о маньяке, о том, что по всем признакам он… — Она поднимает на меня взгляд. — Понимаете, он не просто убивает свои жертвы. Наш источник в офисе коронера сказал, что он… — На ее лице появляется гримаса отвращения. — Протыкает лицо. Ощупывает, словно изучает. Проникает в носовую полость, в другие полости, как будто… ищет что-то.

Сердце бешено колотится. Именно эта информация и была нужна.

— Неужели вы не понимаете, что это означает? Теперь мы установили реальную связь между убийцей, «Детьми» и безликими. И мной.

— Какое отношение это имеет к вам?

— «Дети Земли» похищали беременных. Они похитили и мою мать. Сами женщины им были не нужны, целью были мы — дети. Никто так и не понял зачем, но, может быть, теперь это выяснилось. Вы знаете, что все похищенные дети потом вернулись в секту?

Она хмурится:

— Все?

— Кроме меня. В больницу приходил агент ФБР, сказал, что они наблюдали за мной несколько лет — ждали, не вернусь ли и я.

— А вдруг агент — игра вашего воображения.

— Он разговаривал с доктором Литтлом. Вы ведь говорили с Литтлом? — Келли снова кивает. — Тогда либо агент существует, либо вы все трое — игра моего воображения.

— Думаете, что этот имплантат, или что бы там ни было, привел их всех, когда они выросли, назад в секту?

Энергично киваю, встаю, начинаю ходить по комнате.

— Он каким-то образом управляет мыслями, настолько завладевает ими, что человек перестает быть самим собой. Присутствие имплантата все прекрасно объясняет. Он создает нечто вроде электрического поля — того самого, что делает лица размытыми, когда я пытаюсь смотреть на них. И эта же штука позволяет мне опознавать их, видеть, кто они такие, тогда как остальным это недоступно. Я знаю, кто они, даже не видя их. Мне удается обнаружить их поля с помощью собственного поля. И вот почему мне вредны другие электрические поля — они конфликтуют с тем, которое существует в моей голове. — Нервно сглатываю. — Вот почему у меня шизофрения — мой имплантат имеет дефект и погружает мозг в хаос.

Келли смотрит на меня влажными от слез глазами.

— Сочувствую вам, — шепчет она. — И не знаю, как помочь.

— Вы можете сказать, где я находился.

— Что вы имеете в виду?

— Перед тем как полиция меня нашла, перед тем как вы пришли в больницу, я где-то был — не знаю, где и по какой причине, так как потерял память. Но если смогу вернуться туда, то, возможно, вспомню. Там все ответы.

— Это безумие. — Келли качает головой.

— Я и есть безумец. — Нагибаюсь, заглядываю ей в глаза. — Вы хотели узнать их План. Я — их План, я и другие ребята. И ваша подружка-журналист, которая не вернулась. И еще бог знает сколько людей. «Дети Земли» что-то внедрили в нас — изменили нашу природу. Понятия не имею, для чего, каким образом и насколько далеко они готовы зайти. Одно знаю точно: мы должны их остановить. Необходимо что-то сделать. — Кладу руку на спинку ее стула. — Помогите мне найти их.

Келли вглядывается в меня, изучает лицо, словно ищет внешние признаки того, что безликие люди внедрили в мою голову. Репортерша ничего не говорит, лишь смотрит и о чем-то напряженно размышляет.

Наконец тяжело вздыхает и кивает:

— Это у меня в компьютере. Сейчас найду.

Отхожу в сторону. Келли Фишер встает и потирает ушибленные пальцы, потом уходит в соседнюю комнату, а я, уставший до потери пульса, падаю на стул. Мне необходимо поспать и поесть. С трудом поднимаюсь, обхожу стол, открываю холодильник. Из соседней комнаты доносится тихая музыкальная трель — это загружается компьютер, и вскоре я слышу постукивание клавиатуры. Никогда не любил компьютеры и редко ими пользовался. Даже до того, как началась шизофрения. Если у меня в голове есть что-то реагирующее на электронные устройства, то весьма вероятно, что оно находилось там всю жизнь. Вижу в холодильнике пластиковый контейнер, а в нем помятое бурито и немного пережаренной фасоли. Достаю контейнер и ем прямо так, не разогрев. К микроволновкам я тоже всегда относился с недоверием.

Снова стук клавиатуры. Что она там печатает? Если искать информацию, которая уже есть на компьютере, то разве нельзя это сделать просто мышкой? Фишер, похоже, там целый роман пишет…

Или электронное письмо. Роняю контейнер, несусь по коридору, врываюсь в комнату и вижу на экране открытую почтовую программу. С губ журналистки срывается проклятие, она хватает мышку. Не останавливаясь, врезаюсь в компьютерное кресло и толкаю его. Келли вцепляется в мышку и клавиатуру и, падая, тащит их за собой. Смотрю на экран. Письмо уже отправлено.

— Вы солгали мне!

— Вам нужна помощь. — Келли пытается встать. — Вы больны, с этими галлюцинациями попадете в беду!

Из горла вырывается нечто среднее между криком и грозным рычанием.

— Вы солгали! А ну-ка! — Вырываю из ее рук клавиатуру, устанавливаю на столе, потом тянусь за мышкой. — Дайте мне ее.

— Что вы собираетесь делать?

— Найти, где я был.

— Вам нужна помощь.

— Дайте мышку!

Фишер отдает мышку. Распутав шнуры, кладу ее на стол. Поднимаю кресло и сажусь на расстоянии вытянутой руки от компьютера. Воспользоваться им я могу, хотя и знаю, что будет больно. Но выбора нет. Скрежещу зубами и подаюсь вперед, чувствую, как голова вклинивается в электрическое поле, словно в лужу заряженной воды. Оно гудит, как электрический ток в проводах.

Динамики издают звуки, похожие на короткую автоматную очередь.

Мгновенно отъезжаю на стуле, тяжело дышу.

— Что это было? — Келли кажется удивленной.

— Динамики.

Помню этот звук еще с больницы, с того времени, когда доктор Литтл ставил эксперимент с мобильником.

— У вас есть второй сотовый?

— Вы сломали мой телефон, потому и пришлось отправить письмо по электронке.

— Этот звук динамики производят, когда в них попадает сигнал с сотового. Что у вас здесь может посылать сигнал?

— Ничего.

— Значит, вам поставили «жучок» или еще что-то, этот звук должен ведь откуда-то браться. Он слышен, только когда одно поле накладывается на другое… — Внезапно замолкаю.

Эта штука в голове… Если моя теория верна, то имплантат создает собственное поле. Подаюсь вперед, чувствуя статическое покалывание. Голова попадает в поле динамиков; оно пляшет во мне, вызывая тошноту и боль.

Динамики снова верещат.

— Слушайте, — шепчу я.

— Я слышу.

— Нет, внутри этого звука. Слышите? — Смотрю, скрежеща зубами от боли, напрягаю слух, чтобы уловить нечто негромкое в белом шуме. — Внутри сигнала есть… что-то. Клянусь, я это помню!

Мы прислушиваемся, электрические поля пересекаются и смешиваются, динамики верещат и гудят. На краткое мгновение белый шум сливается в одно слово.

«Майкл».

Мы одновременно отшатываемся с открытым ртом.

— Слышали?

Келли кивает:

— Что тут происходит, черт побери?!

— Оно говорит со мной.

— Эта штука в вашей голове?

Моя очередь кивать. Нервно сглатываю слюну. Язык не поворачивается произнести это.

— Оно разумное.

Келли пятится, не сводя с меня полных страха глаз:

— Уходите отсюда.

— Теперь вы верите?

— Я не хочу в этом участвовать, уходите отсюда немедленно!

— Дайте адрес, и я уйду.

— Возможно, у вас не осталось времени, — говорит она, прижимаясь спиной к стене. — Я отправила письмо подруге, попросила вызвать полицию. Не знаю, успела она прочитать или нет.

Динамики снова голосят, мы дергаемся, но это лишь короткая трель. Сообщение о приходе электронного письма. Келли нагибается и показывает в уголок дисплея.

— Она ответила. Полиция уже в пути.

— Дайте адрес.

— У вас нет времени…

— Я должен знать, куда мне идти. Дайте адрес, где меня нашли, и адрес «Химкома».

— «Химкома»?

— Он тоже участвует.

Она мотает головой:

— Там был убит человек, но не думаю, что компания имеет к этому отношение. Ее грабили.

— Грабили?

— И довольно регулярно. В моем архиве есть об этом. — Она открывает один из файлов и прокручивает документ. — Похищали формамид и гидроокись калия. Компания тут ни при чем. Вы должны узнать, кто воровал химикаты.

— А почему эти химикаты так важны?

— Потому что из них можно приготовить цианид.

— Вот оно что! — Нервно мерю шагами маленький кабинет. — Это «Дети Земли», никаких сомнений. Мы должны их остановить.

Фишер открывает еще один документ, прогоняет страницу за страницей.

— Вот оно. — Келли нащупывает ручку на столе и пишет на задней стороне конверта. — Полиция обнаружила вас под эстакадой федерального шоссе номер тридцать четыре, но вы убежали. Вас преследовали и нашли в заброшенном доме по этому адресу. Может быть, вам удастся спрятаться там еще раз.

— Постойте. — Сердце на мгновение останавливается, все чувства словно вмещаются в единственную фразу. — Что значит «заброшенный дом»?

— Это целый заброшенный район. — Келли протягивает бумагу: «Стоунбридж-Корт». — Владелец обанкротился во время рецессии, и дома не были достроены.

Чувствую, как кровь отхлынула от лица, а мышцы ослабели.

— Он пустой?

— Да, — говорит она, взволнованно глядя на меня. — Ряды пустых домов. А какое это имеет значение?

Вдалеке раздается вой сирены, и мы вздрагиваем, прислушиваемся.

— Мне необходимо попасть туда немедленно.

— Они уже почти здесь. Не знаю, удастся ли вам уйти.

— Это окно открыто?

Она бросается к жалюзи, но сначала гасит свет, а только потом поднимает их.

— Тут высоко. Второй этаж. — Келли открывает створку. — Будьте осторожны.

— Не говорите им, куда я иду.

— Не скажу.

Вылезаю в окно и прыгаю в темноту.

Глава 23

Необитаемый город.

Участок обнесен металлической сеткой. Впереди объявление: «Добро пожаловать в „Стоунбридж-Корт“». Пригородная застройка, незавершенная и заброшенная. Медленно еду вдоль забора, гляжу на пустые дома, проплывающие в темноте. Где-то тут есть вход. И это не предположение, а уверенность, как будто я уже бывал здесь. Впрочем, так оно и есть. Жил ли я в этих домах? Прятался ли? Найду ли что-нибудь?

Помню большую яму. Падал ли я в нее? Полицейские сказали, что я выпал из окна…

Вижу разрыв в сетке. Широкая пустая улица ведет в необитаемый район за забором. Вглядываюсь в безмолвные кварталы, испытывая иррациональный ужас. Собираю волю в кулак и сворачиваю туда. Еду, стараясь ни о чем не думать. Я отсюда. Правильно? Свернутая в рулон сетка, прежде перегораживавшая въезд, лежит поперек дороги. Осторожно объезжаю ее. Фары автомобиля выхватывают из темноты первый дом: полую оболочку, исписанную граффити, — порочный саван неровных вопящих слов. Свет фар ползет дальше, и дом исчезает.

Еду медленно, оглядывая по пути каждый пустой дом. Два. Четыре. Десять. Двадцать. Почтовые ящики стоят словно часовые, черные окна кажутся пустыми глазницами мертвецов. Но вот фары выхватывают что-то вдалеке, и отраженный свет ярким лучом возвращается ко мне. Большинство домов закончены, по крайней мере снаружи, но газоны представляют собой грязное месиво, а на подъездных дорожках валяются доски и мешки цемента. На каждом окне стикер с логотипом производителя. Он похож на зрачок, отчего возникает впечатление, будто дома хитровато косятся, подглядывают друг за другом. Из-за угла появляется и тут же исчезает какая-то тень. Я не один.

Доезжаю до перекрестка и останавливаюсь, разглядываю дом на противоположном углу. Он похож на другие, но чем-то отличается от них. Поворачиваю направо. Это не наитие, а воспоминание. Повернув, понимаю: да, это оно, я здесь был, мне сюда. На следующей улице вспыхивает еще одно воспоминание — левый поворот. С каждым новым прозрением возрастает и беспокойство. Ерзаю на сиденье, поддаваясь необъяснимой тревоге. Путь выбран верно, но все это неправильно. Тем не менее продолжаю движение. Следующий перекресток т-образный. В этот момент с абсолютной ясностью понимаю, что должен проехать вперед, свернуть с улицы и дальше двигаться между домами. Раньше я проделывал этот путь пешком. Притормаживаю, фары освещают необитаемые дома. В машине безопасно, но не берусь предположить, что будет дальше. Объезжаю это место по улицам и задворкам, петляя и поворачивая, пока снова не оказываюсь на дороге; меня словно ведет сверхъестественное чутье. Мне сюда. Следую вдоль еще одного ряда полых оболочек, пока мозг не приказывает остановиться. Дом кажется до боли знакомым. Я бывал здесь раньше. Даже жил.

Вижу широкое панорамное окно на фасаде футах в двенадцати над землей.

Останавливаю машину, смотрю на оконный проем. Почти все стекла выбиты или украдены. А может, и отмыты до прозрачности. Выхожу из машины, аккуратно закрываю дверцу. Вместо газона под ногами месиво, повсюду отпечатки подошв. Дверь в обрамлении желтых клочков: полицейская лента ограждения с надписью «Не пересекать» давно изорвана. Осторожно берусь за ручку, не исключая, что меня встретит удар тока или мучительная вибрация, как у сотового, но ничего не происходит. Ручка не поворачивается, но дверь все равно открывается. Защелка сломана. Дальше — небольшая площадка, с которой одна лестница ведет к окну, а другая — вниз, в темноту.

Прохожу вдоль перил и по лестнице — работает память тела. Чувствую себя совершенно как дома. Поднимаюсь, понимая, что Келли была права, — я действительно жил в этом доме. Смотрю в разбитое окно — впереди огромный массив темных, пустых домов. Здесь меня и схватили — я прибежал в поисках убежища, но был обнаружен, пришлось прыгать из этого окна. Я ударился и потерял сознание. Отхожу от квадрата лунного света на полу. Что еще есть в этом доме? Не оставил ли я здесь чего-то?

Иду через кухню, на ходу прикасаюсь ко всем пустотам. Пустота в столе, где должна стоять плита, а рядом — пустота для посудомойки. У шкафа нет дверей. Висит так и не пригодившаяся подводка для льдогенератора.

Комнаты необитаемы, но знакомы. Собираю воедино воспоминания о доме и о двух потерянных неделях. Доктор Ванек всеми силами помогал мне вспомнить именно это… По крайней мере, это является частью чего-то большего. Прохожу через недоделанные двери в поисках утраченных воспоминаний.

В стене спальной комнаты темная дыра с неровными краями, словно оставленная взрывом пробоина. Подхожу ближе и понимаю, что это не дыра, а старое коричневое пятно шириной фута два и высотой три. Кровь? Чья? Не помню, было ли это здесь раньше. Может быть, я ранил полицейского? Или кого-то еще?

Если не пожалею времени на поиски, найду ли я других жертв маньяка, зацементированных в полу?

Спускаюсь осмотреть подвал; его не успели отделать, в некоторых местах голый гипсокартон, в других — потрескавшийся бетон в решетчатой деревянной опалубке. Осматриваю каждое помещение, не найдется ли какая подсказка. Постепенно прихожу в отчаяние оттого, что ничего не обнаруживается. Свет здесь отсутствует, темнота почти полная, искать приходится больше на ощупь. Всё на своих местах, и тот факт, что мне это известно, особенно ужасает. В последней спальне — я знаю, что это моя комната, — нахожу влажное ветхое одеяло и небольшую картонную коробку. На ней стоит стационарный телефон, тонкий провод от которого уходит в стенной шкаф.

Знаю, что телефон работает, и это опять не предположение, а факт. Снимаю трубку, слышу гудок, кладу ее назад. С какой стати в пустом доме телефонная линия? Здесь нет электричества, нет воды, даже раковин нет, но телефон работает, ток безопасно бежит по проводам, излучение не передается по воздуху. Это кажется почти невероятным — идеальное убежище для бездомного с мучительной физической реакцией на электромагнитные поля. Где еще в городе мог я найти такое удобное место, защищенное от всевозможных сигналов? На тысячи футов во все стороны нет никакой цивилизации: ни сотовых, ни радио, ни микроволновок, ни беспроводного доступа к Интернету. Нет и людей — с лицами или без. Живя здесь, я чувствовал себя в абсолютной безопасности и в то же время располагал основными удобствами вроде крыши над головой и связи. Кто обо всем этом позаботился? Кто провел телефонный провод?

Кто обслуживает связь?

Электричество можно красть, подключаясь к чужим линиям, но с телефоном это не проходит. Необходим конкретный номер, известный телефонной компании, которая его и обслуживает. Иначе не дозвониться. Даже гудка не услышишь, сняв трубку.

Передвигаю аппарат и открываю коробку под ним, надеясь найти там подсказку. Пусто. Смотрю в темноте на телефон. Это моя связь с истиной — тот, кто установил аппарат, участвует в заговоре. Безликие пользовались телефоном для наблюдения за мной? Мог ли я звонить кому-то сам? Кому? Не в полицию, не на работу и, уж конечно, не отцу. Возможно, Люси, но для этого мне не требовался телефон. Вероятно, я вообще им не пользовался.

Звонок!

Смотрю на аппарат, в темной комнате у него неясные, скругленные очертания. Кого я услышу, сняв трубку? Что это будет значить?

Не имеет значения, кто звонит; для этого-то я и пришел. Это все, к чему я стремился. К этому телефону.

Звонок!

Снимаю трубку:

— Слушаю?

— Майкл, слава богу, что ты здесь, мы тебя повсюду ищем.

Потрясенный, с отвисшей челюстью, смотрю на телефон. Потом снова подношу трубку к уху:

— Доктор Ванек?

Глава 24

Доктор Ванек говорит взволнованным голосом:

— Была надежда, что ты найдешь этот дом. Удивлен, что память уже вернулась к тебе. Никуда не уходи, я сейчас приеду.

— Постойте-постойте, — тут же говорю я, в то время как мозг пытается осознать происходящее. — Что это за дом? Как вы узнали, что я буду здесь?

— Я же сказал, чтобы ты шел туда.

— Нет, речь о другом: откуда вы узнали, что я буду в этом доме? И откуда вам известен номер этого телефона?

— Майкл… — Он замолкает. — Ты хочешь сказать… — Снова молчание. — Ты хочешь сказать, что все еще не помнишь?

— Не помню чего?

— Всего! — кричит он. — Дом, сигналы, безликих. Как ты нашел дом, если ничего не помнишь?

— Мне сказала о нем журналистка.

— Не думал, что она станет отвечать. Майкл, нужно, чтобы ты сам вспомнил. Вот почему я не хотел тебе помогать.

— Пришлось ее убедить, — говорю я, пытаясь собраться с мыслями, чтобы осознать происходящее. — О чем вы говорите? Что тут происходит?

— Ты и в самом деле ничего не помнишь? — Он кряхтит. — Неудивительно, что ты набросился на Николая.

— На Николая? — Внезапно приходит понимание. — Вы говорите о Нике, ночном уборщике?

— Он пытался тебе помочь!

— Ник был одним из них! У него не было лица!

— И ты в своей идиотской паранойе решил, что он тебе угрожает. А он пытался помочь!

— Он напал на меня.

— Да? Он что, вытащил нож, или пистолет, или ужасный смертоносный сотовый телефон? Он ударил тебя кулаком? Или лягнул?

— Он бросился прямо на меня.

— На тебя или в твою сторону? Это большая разница.

— Я… — Не могу подобрать подходящие слова. — Я… — Сжимаю зубы, исполненный решимости: не позволю себя запутать. — Он пытался меня убить.

— Он пытался тебя спасти, — говорит Ванек. — Хотя такому болвану эта задача явно была не по силам.

— Никто меня не спасал. Я бежал… Заметил, что у него нет лица, и убежал.

— Полагаю, ты считаешь, что сделал это по собственной воле.

— Там больше никого не было.

— Вот именно. Тебе это не показалось странным? Сколько понадобилось времени, чтобы перетащить тело и снять с него одежду? И никто этого не заметил! Где был охранник? А камеры наблюдения? Даже ночная сестра лежала в отключке!

— Это было… — Понятия не имею, что это было.

— Николай и другие подготовили твой побег из больницы, — сообщает Ванек, — но ты ушел без посторонней помощи и теперь на свободе. И явно очень опасен.

— Он мне не помогал, — твердо говорю я. — Не знаю, где был охранник, но кое-кто там оставался — сестра, например.

— Вероятно, поэтому Ник и побежал к тебе — чтобы ты не закричал и не привлек внимания. Как мы могли знать, что ты первым делом его убьешь? Мы думали, что ты вспомнил!

— С какой стати безликие вдруг стали бы мне помогать?

— А ты подумай! Почему ты можешь видеть безликих, а другие нет? Почему ФБР пытается допросить тебя?

— Они не допрашивали, они… задавали вопросы. Это другое.

— А почему доктор дал тебе столько таблеток?

— Не знаю.

— Почему тебе пытались сделать томографию каждый раз, когда ты слишком близко приближался к истине?

— Не знаю!

— Майкл брось, пораскинь мозгами! Безликие помогают тебе, потому что ты — один из них.

На негнущихся ногах делаю шаг назад, задеваю телефонный аппарат.

— Это неправда.

— Черт побери, ты должен это помнить!

Невозможно. Оглядываюсь, словно рядом скрыт какой-то ответ или путь к спасению, но там ничего нет. Только стены вокруг, удерживающие меня. Становится нечем дышать, словно легкие сжались до размеров горошины. Еще шаг назад, отталкиваю телефон, шнур вылетает из черной дыры в стенном шкафу.

Аппарат больше ни с чем не соединен.

— Майкл, — спокойно говорит Ванек, — оставайся на месте, я сейчас приеду. Жаль, что тебе пришлось узнать это таким образом, но мы думали, ты уже все вспомнил. Иначе как бы тебе удалось найти дом?

Тяну шнур, пока вилка не оказывается в руке. Вот она, передо мной.

— Майкл, если увидишь еще кого-нибудь без лица, пожалуйста, не кидайся его убивать!

— Вас не существует.

— Конечно же я существую.

— Телефонный шнур выдернут. — Подхожу к открытому стенному шкафу и пытаюсь нащупать в темноте розетку. Там ничего нет — вилка ни с чем не была соединена. — Телефон не работает, а это значит, что весь разговор происходил только в моей голове. Вы галлюцинация.

— Если я существую в твоей голове, это еще не значит, что я галлюцинация…

Бросаю трубку и выбегаю наружу. Ночь прозрачна и холодна, звезды слабо мерцают сквозь удушающее свечение городских огней. Ослепленный паникой, бегу к машине, быстро открываю дверцу. Поворачиваю ключ зажигания и чувствую, как оживает двигатель, вонзая в ступни магнитные иголки. Звонит телефон отца, заставляет в испуге вскрикнуть. Подношу руки к вискам, защищаясь от боли, но ее нет, сигнал не причиняет мучений. В телефоне нет аккумулятора.

Это опять Ванек.

Телефон звонит снова, громко и настойчиво, и я выбрасываю его из машины. Меня не волнует, хочет ли Ванек продолжить разговор, — не желаю его слушать.

Я заблудился на пути из пустого района, но всего на минуту. Вскоре нахожу выезд и оказываюсь на улице, следую знакам, указывающим на скоростное шоссе номер 34. Мне необходимо выбраться отсюда — выбраться и никогда не возвращаться. Принимаю таблетку клоназепама. Нужно что-нибудь действеннее, чтобы навсегда избавиться от галлюцинаций. Въезд на шоссе искривляется, направляясь вверх и в сторону от города. Следую по нему; город вытягивается подо мной, словно небеса, полные теней. Звезды внизу ярче тех, что наверху.

— Ты же знаешь, что мне не обязательно пользоваться телефоном, — говорит Ванек.

Он сидит на пассажирском сиденье рядом со мной, и я чуть не теряю управление. Сворачиваю на медленную полосу, руки в ужасе сжимают баранку.

— Уходите! Вас не существует!

— Майкл, повторяю: если я существую только в твоей голове, это еще не значит, что меня нет вовсе.

— То же самое говорила и Люси.

Его голос звучит жестко:

— Пусть Люси отвечает за себя: она — чистая игра воображения. И при этом довольно неубедительная и поверхностная, если уж речь зашла про нее. Я существую.

— Нет.

— Прекрати повторять это! — ревет он. — Я обитаю в твоей идиотской голове много лет, всю твою жизнь. Хотя она и гроша ломаного не стоит, я не позволю выбросить ее на помойку. Я собираюсь сделать из тебя нечто полезное, хотя, возможно, это убьет нас обоих.

— Сделать из меня? Что?

— Что? — Он всплескивает руками. — А ты что думаешь? Себя, конечно. Майкл, ты глупое ничтожество: здоровое тело, в котором находится мозг, совершенно ни на что не годный. Я же — блестящий ум, но лишенный носителя. Ты подумай, что́ я смогу сделать, когда у меня будет твое тело.

— Это… — Меня сотрясает такая сильная дрожь, что кажется, опять начинается поздняя дискинезия. — Это невозможно.

— Самое большое препятствие любой агрессивной силе — это стена, — негромко говорит Ванек. — Либо ты сокрушаешь ее, либо ведешь бесконечную осаду. Но я уже перебрался через нее и бегу по улицам, поджигая и убивая. Единственное, что отделяет меня от тебя, — это твой разум. И откровенно говоря, такая оборона для него непосильна. Он слаб, беззащитен и даже не чувствует разницы между истиной и собственными иллюзиями. Подкрепления ждать не приходится. Кавалерия не прискачет, чтобы помочь тебе выиграть сражение. Это дуэль между тобой и мной.

— Майкл, не слушай его. — Это голос Люси с заднего сиденья, и я опять так вздрагиваю, что едва не пробиваю ограждение шоссе.

— Боже ты мой, — утробно рычит Ванек.

Вернув машину на нужную полосу, бросаю взгляд назад через плечо — на заднем сиденье ободряюще улыбается Люси.

— Майкл, я всегда буду с тобой. Вместе мы его победим.

— У меня на это нет времени, — говорит Ванек. — Ты банальнейшая голливудская фантазия худшего пошиба, самая неправдоподобная из его галлюцинаций, среди которых водонагреватель, который пытается его убить.

— Майкл, не слушай его. Я люблю тебя.

— Ты неосуществимая мечта прыщавого мальчишки, — выплевывает Ванек. Потом он показывает на меня. — А ты самовлюбленный идиот, упивающийся любовью к себе через собственную галлюцинацию. Это отвратительно!

— А вы? — Пытаюсь придумать что-нибудь в противовес услышанному. — Что ваше существование говорит обо мне? Что я себя ненавижу? Что я жирный хамоватый кретин вроде вас?

Он улыбается, зубы злобно поблескивают, то исчезая, то снова появляясь, когда мы проносимся мимо громадных фонарей.

— Какой смысл во мне? Ты создал Люси, поскольку хотел бежать от своей жизни. Я же здесь, потому что ты хочешь эту жизнь изменить и имеешь для этого потенциал. Я психиатр, имеющий цель вылечить тебя. Я твой неослабевающий голос, требующий улучшений. Я всегда побуждаю тебя стремиться к лучшему. Я существую, поскольку ты знаешь, что можешь быть лучше, чем сейчас.

— Майкл, не слушай его, — тихо говорит Люси. — Он не хочет улучшить тебя, он хочет тобой завладеть. Это просто новый трюк, чтобы ты расслабился и позволил застать себя врасплох.

Ванек смеется:

— А она неплоха. Просто молодчина. Почему твои галлюцинации гораздо умнее тебя?

— Вы оба — всего лишь части меня. Вы умны, потому что мой ум делает вас такими.

— Значит, мы используем твой разум более эффективно, чем ты, поэтому следует отдать его нам и закрыть вопрос.

— Похоже, вы намерены взять его силой.

— Не лучше ли будет, если ты уступишь добровольно?

— Нет, — говорит Люси, подаваясь вперед. — Майкл, ты прав. Ему не забрать твой разум силой, потому что у него связаны руки, как и у меня. Ванек не способен стать кем-нибудь против твоей воли. Он не может что-либо сделать или узнать без того, чтобы ты не сделал или не узнал этого первым.

Бросаю взгляд на Ванека, который покачивает головой и коварно улыбается.

— Сколько раз за последнее время, — спрашивает он, — я прогонял других пациентов? Сколько раз вызывал медсестру или задавал вопрос твоему доктору? Либо у меня есть собственное тело, либо я могу контролировать твое. Какой из этих вариантов более вероятен для человека, который может говорить по неподключенному телефону и появляться из ниоткуда на переднем сиденье движущегося автомобиля?

— Вы не можете контролировать мое тело.

— А как ты объяснишь это? — Он протягивает руку и перемещает рычаг автомата на более низкую передачу; двигатель ревет, автомобиль резко дергается и замедляется.

Отбрасываю его руку, перевожу рычаг в прежнее положение и жму на газ, чтобы восстановить скорость. Мы приближаемся к городской окраине.

Ванек складывает руки на груди:

— Так чья это была рука, моя или твоя? Видишь, как обманчивы твои органы чувств?

— Доктор Литтл знал о вас. Он вас ненавидел.

— Он знал, что ты разговариваешь с воображаемым человеком по имени Амброуз Ванек. Я был именно тем, от чего он пытался вылечить тебя. Ясное дело, он меня ненавидел.

— Вы не один год прописывали мне клоназепам. У вас кабинет на Цицеро-авеню. Я разговаривал с вашим секретарем, она тоже игра воображения?

— Улучшенная путем хирургического вмешательства, но реальная во всех других отношениях. — Доктор Ванек сидит, удобно откинувшись на спинку сиденья, сохраняя на лице самодовольное выражение. — Ты забываешь о том, что воспринимаешь мир через шизофренический фильтр: все картинки, звуки, запахи — это смесь реальных возбудителей и твоих собственных умозрительных конструкций. Если кто-то общается с тобой и твой мозг говорит тебе, что это я, ты увидишь меня. Все очень просто.

— Это… — Смотрю на него, потом протягиваю руку к заднему сиденью, где лежит рюкзак.

Беру рюкзак, открываю его, достаю пузырек с таблетками. Смотрю на наклейку, поднеся пузырек к глазам, но в машине слишком темно. Включаю лампочку в салоне и теперь вижу, что там написано: «Доктор Литтл».

Перевожу взгляд с наклейки на Ванека. Во мне закипает бешенство.

— Этот пузырек — тоже игра воображения? — Кидаю его в лобовое стекло, он отскакивает и падает к ногам Ванека. — Как я вообще могу быть в чем-то уверенным?

— Думаешь, ты единственный, у кого проблемы? — спрашивает он. — Люси была права: мы в той же мере пленники твоей изуродованной реальности, что и ты сам. Ты страдаешь от галлюцинаций? А попробуй поживи в галлюцинациях другого человека и расскажи, как тебе это понравилось.

Несколько мгновений смотрю на него, потом перевожу взгляд на дорогу. Снова качаю головой:

— Я не обязан вас видеть. Не обязан слышать. Вас не существует.

Ванек снимает очки и протирает глаза:

— Майкл, не надо этого. У нас нет времени.

— Один, два, три, четыре, пять, шесть…

— Методы доктора Джонс? Даже не смешно…

— …семь, восемь, девять, десять, одиннадцать…

— Это что-то вроде экзорцизма? Думаешь, можно изгнать меня заклинаниями?

— …двенадцать, тринадцать, четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать…

В зеркале заднего вида появляется новый силуэт — контуры черного человека в шляпе с узкими полями. Это может означать только одно. На долю секунды закрываю глаза. Снова смотрю в зеркало — фигура по-прежнему там. Перевожу взгляд на дорогу. Город остается позади, автострада возвращается на уровень земли.

— На заднем сиденье человек, — тихо говорит Люси.

— Знаю.

— У него нет лица.

Делаю протяжный вдох и так же медленно выпускаю воздух.

— Знаю.

Глава 25

— Безликие — реальность, — сообщает Ванек.

Упорно игнорируя его, смотрю на дорогу.

— Не этот, конечно, и не наркодилер, которого ты видел мельком и пристрелил. Они — игра твоего воображения, как и Люси.

— Как вы, — зло парирует Люси.

Ванек усмехается:

— Ну, если тебе от этого легче.

Продолжаю игнорировать его, пытаюсь перечислить штаты в алфавитном порядке. Айдахо, Айова, Алабама, Аляска, Аризона, Арканзас… Вашингтон… Вермонт…

— Вайоминг забыл, — говорит Ванек. — Но как я уже сказал, это игра твоего воображения. Хотя безликие существуют на самом деле.

Пытаюсь прогнать все посторонние мысли, чтобы в голове воцарилась ясность.

— Майкл, они хотят тебе помочь. — Ванек смотрит на меня решительно и твердо. — Я уже говорил: ты один из них.

— Вы солгали.

— Ага, значит, теперь признаешь мое существование?

Молчу. Стараюсь ни о чем не думать. Это труднее, чем я ожидал. Нужно было брать уроки медитации или чего-то такого.

— На самом деле я не догадывался об этом, пока ты не убил Ника, — говорит Ванек. — В тот раз мы впервые увидели одного из них так близко — благодаря эффекту размытия. Понимаешь, никто другой, кроме тебя, не замечал ничего необычного на лице Ника — он был всего лишь одним из уборщиков. Но с тобой дела обстоят иначе.

— Это называется шизофрения. Именно вы поставили такой диагноз.

— Да, конечно, это объясняет остальные твои визуальные искажения, кроме этого. Ты находился под воздействием лекарства, и галлюцинации одна за другой оставляли тебя. Но все же ты увидел бесформенное пятно вместо лица Ника.

— В то же утро я видел и вас, — напоминаю я. — Лекарства явно не действовали.

— Я тебе уже сказал, что существую в реальности.

— Хватит, не могу больше это слышать, — вмешивается Люси, подаваясь вперед. — Майкл, ты не можешь просто выкинуть его из головы?

— Я пытаюсь!

— А вы пробовали не думать о чем-то? — спрашивает Ванек. — Это труднее, чем кажется. — Он смотрит на меня. — Нужно было брать уроки медитации или чего-то такого.

— Замолчите! Оба! — Смотрю в зеркало на темный силуэт. — А ты? Тебе что, вообще нечего сказать?

Фигура молчит, но поднимает один палец.

— Что-то одно? Не понимаю.

Фигура покачивает головой, поворачивает руку и показывает в сторону заднего стекла. Приглядываюсь: вдалеке мелькают синие и красные огни.

— Полиция. — Прибавляю скорость. — За нами?

Силуэт кивает.

— Они приближаются, — замечает Люси, глядя в заднее стекло. — Видимо, едут очень быстро.

— Значит, мы должны ехать еще быстрее. — Вдавливаю педаль газа. Уже слышен вой сирен. — Они могут нас обнаружить?

Силуэт качает головой.

— Но ведь им это все-таки удалось? — Ванек сжимает подлокотник, когда я закладываю вираж, обгоняя грузовик. — Ты уверен, что тут не стоит «жучок»?

— Да кто бы догадался поставить «жучок» в машину моего отца? — Я рычу от злости и впиваюсь пальцами в рулевое колесо. — Это отец навел их на нас. Наверняка знал, что получит машину назад, когда давал мне ее. Уверен, он сообщил об угоне и сказал полиции, где искать.

Мы уже за городом, мимо нас проносятся поля, ограды и длинные лесозащитные полосы.

— Отец много лет пытался избавиться от меня. И почему я не подумал об этом, беря машину?

— Ты недостаточно подозрителен, — констатирует Ванек.

— Я принимаю транквилизаторы! — кричу в ответ. — Как раз для того, чтобы не быть подозрительным!

— Выпусти меня, — предлагает Люси, широко распахнув глаза. — Я их отвлеку.

— Они тебя не увидят! — бросает Ванек.

— В прошлый раз получилось же.

— Только потому, что водители увидели, как Майкл смотрит на что-то, и повторили его действие. Это стадный инстинкт: если один куда-то смотрит, то все предполагают, что там что-то происходит.

— Сейчас нам это не поможет. Так что помолчите и дайте мне подумать.

— Если мы разговариваем, значит ты думаешь, — говорит Ванек.

— Они почти у нас на хвосте, — сообщает Люси.

В зеркале вижу три полицейские машины ярдах в двухстах; огни мелькают, сирены ревут. Подумав, наклоняюсь и сбрасываю скорость.

— Сделай что-нибудь, — требует Ванек, строго глядя на меня.

— Всегда остается шанс на то, что они тоже игра воображения. Такими были и последние полицейские, которых я видел. Возможно, все это происходит в моей голове — не исключено, что я все еще на больничной койке, смотрю коматозные сны.

— И ты хочешь воспользоваться этим шансом? — Он сильнее сжимает подлокотник.

— Нет, не хочу. Поэтому-то мы и приехали сюда.

Свет фар выхватывает маленький белый знак с единственным словом «Черни». Замечаю съезд — проем в ограждении, за которым узкая грунтовая дорога. Выключаю габаритные огни и ударяю по тормозам. Вовремя замедляюсь и резко сворачиваю. Машину заносит, колеса выбрасывают гравий на шоссе, но мне удается ее выровнять. Газую.

— Что ты делаешь? — вскрикивает Люси.

— Еду к «Детям Земли». — Вдавливаю педаль газа до упора. — Агент Леонард говорил, что они все еще на ферме Черни, а Келли сказала, что их никто не трогает. Если удастся попасть в их лагерь, полиция не сможет последовать за нами, а я в конечном счете найду причины этого безумия.

— Ты едешь слишком быстро.

По обе стороны дороги тянутся ограждения, что облегчает движение посредине, но я не замечаю выбоин, машину сильно подбрасывает. В зеркале заднего вида мерцают красные огни.

— Выключение габаритов не помогло, — замечает Ванек. — Нас по-прежнему преследуют.

Еще добавляю газу, слышу, как визжит трансмиссия, когда вдавливаю педаль в пол. Машина подпрыгивает как сумасшедшая, едва не разваливаясь на части.

— Я могу их остановить.

— Нет!

— Мне не требуется твое разрешение, — холодно говорит Ванек, — но это должно произойти сейчас, здесь, и будет гораздо хуже, если ты попробуешь мешать.

— Я не позволю вам командовать!

— Отлично. — Ванек закрывает глаза.

Машина дребезжит, ее заносит, стебли кукурузы и столбики ограждений мчатся мимо по обе стороны, сливаясь в единую линию. Лоб Ванека покрывается складками. Он морщится. Ощущаю сильную боль в голове, за секунды она нарастает до невыносимой.

— Что вы делаете?

А потом яркая вспышка света — и во все стороны распространяется ускоряющаяся рябь, похожая на тепловое искажение. Двигатель мгновенно выключается, выкручивая баранку из моих рук; машину несет влево, она ударяется о хлипкое деревянное ограждение. Доски разлетаются в стороны, автомобиль переворачивается. Слышу оглушающий удар, что-то бьет по лицу.

Вглядываюсь в темноту. Кажется, я лежу на левом боку. Вокруг лишь странные тени, тонкие стержни. Стебли кукурузы. Трясу головой, пытаясь прогнать туман.

В жутком хаосе посреди кукурузного поля разбросаны машины. Огни не горят, двигатели заглохли. После удара слух возвращается, в ушах звенит, но никаких иных звуков. Даже вой сирен и визг покрышек смолкли.

— Что вы сделали?

Чувствую твердую хватку на руке, кто-то отстегивает ремень безопасности и вытаскивает меня из машины, — видимо, это полицейский; но когда оглядываюсь вокруг — никого нет. Из других автомобилей никто так и не вышел. Видимо, меня вытащила Люси. Или Ванек. Но сейчас нет ни его, ни ее.

В течение нескольких секунд остаюсь в одиночестве.

Ближайшая полицейская машина стоит на колесах, но лобовое стекло в крови и трещинах. Ковыляю к ней, заглядываю внутрь. Полицейский за рулем мертв, его голова разбита. На пассажирском сиденье фэбээровец, которого я видел прежде, — агент Леонард, из его лица торчат осколки стекла, а шея согнута под жутким углом. Почему не сработали подушки безопасности? То, что заглушило двигатели, видимо, повредило и их. Это была вспышка света.

Поворачиваюсь, в отчаянии ищу Ванека.

— Что вы сделали?

Слышу стук-щелканье и кашель. Кто-то в перевернутой машине пытается открыть дверцу. Бегу в поле.

Лунный свет слаб, а от кукурузы еще темнее. Мчусь по междурядью подальше от полицейских, потом пересекаю несколько рядов и снова вперед. За спиной загорается огонь — один, другой, еще один, но я слишком далеко, лучи не достигают меня. Не вижу, где я и куда бегу, но тропинка свободна, и я мчусь со всех ног до самого конца ряда. Теперь вижу разрыв в зарослях. Там чуть светлее, чем в туннеле, по которому я бегу. Ускоряюсь, слышу вопли за спиной. Достигаю конца и скатываюсь по крутому склону холма. Сильно ударяюсь ногами и вскрикиваю от боли. Морщусь, лежа лицом в холодной грязи. Пытаюсь подняться.

— Не двигайся!

Замираю. Как полицейским удалось догнать меня? В это невозможно поверить — они были слишком далеко. Пытаюсь сохранять спокойствие.

— Кто вы?

— Я тот, у кого в руках ружье, сынок. А кто ты?

Значит, фермер. Вероятно, я оказался на его земле. Поворачиваю голову и вижу забор — вот обо что я ударился. Забор вокруг его поля или вокруг дома?

— Я не грабитель. И никому не хочу причинить вреда. Я попал сюда случайно, по пути на другую ферму.

— Случайно с целой сворой полицейских, которые гонятся за тобой, — усмехается он. — Так вот, мешок с дерьмом, если ты проник сюда, чтобы убить кого-нибудь из нас, то я прикончу тебя на месте…

— Убить? — мотаю головой, глядя в грязь. — Зачем мне кого-то убивать?

— Мы законопослушные граждане, — продолжает он. — Не позволим, чтобы нас задирали, и непременно сдадим тебя полиции. А теперь вставай.

— Мы? — Слышу, как приближаются полицейские.

Теперь вижу фермера: джинсы, темная куртка и шляпа. Лицо — размазанное пятно.

Он в удивлении опускает ружье:

— Неужели… Неужели это вы?

— Узнаете меня?

— Это вы! Столько лет прошло, но вы все же вернулись!

Удалось! Он протягивает руку, прикасается к плечу. Ощущаю электрический разряд — безболезненный и до странности знакомый.

— Наконец-то вы снова дома. — Он поворачивает голову, и я вижу, как воздух вокруг нее рябит и искажается. — Питер, созывай совет! Скажи им, что доктор Ванек вернулся!

Делаю шаг назад, смятение повергает в прах мои надежды.

— Кто?

Он внимательно смотрит на меня:

— Амброуз Ванек. Ведь это вы, разве нет?

Невозможно. Прикасаюсь к своему лицу — оно на месте. Черты вроде бы мои. Что сделает фермер, если скажу, что я кто-то другой? Ружье по-прежнему при нем. Делаю еще шаг назад, но полицейские все ближе. Их голоса громче, свет — ярче. Они почти на краю поля. Снова смотрю на безликого фермера:

— Откуда вы меня знаете?

Он подается ко мне:

— Вы еще… не полностью здесь? Вы контролируете себя?

Контролирую себя? Ванек говорил в машине, что хочет завладеть моим телом и контролировать его.

Возможно, а скорее наверняка, это происходит у меня в голове. Мозг из ничего сконструировал весь этот сценарий, взяв бредовые претензии Ванека и сплетя их в бессмысленное, но в то же время единое целое. Не могу сказать, реальность это или нет, потому что нет точки отсчета, внешних данных, которые задали бы контекст. Отдал бы что угодно, лишь бы все это оказалось дурным сном. Чтобы сейчас проснуться в больнице Пауэлла, съесть тарелочку овсяной каши, поиграть с Линдой в продавца и покупателя. Вернуться к прежней жизни. Она, эта жизнь, была ужасна, я ее ненавидел, но она принадлежала мне! При правильном лечении она была бы моей всегда. Единая устойчивая реальность без всяких монстров, без убийств и заговоров, которую я не отдал бы никому.

Больше не буду убегать. Я пришел сюда, чтобы найти ответы.

Киваю фермеру:

— Контролирую. Но сейчас мне нужна ваша помощь. Можете спрятать меня?

— Конечно. — Он тащит меня к забору. — Скорее! Они не могут пройти на территорию без ордера. Ах, доктор, это так здорово! Вы должны увидеть лагерь — нам удалось многого добиться!

«Многого». Это заявление предполагает перемены; он думает, что я был здесь прежде. Не об этом ли говорил Ванек, настойчиво призывая вспомнить события двух потерянных недель? Что, если Ванек в самом деле завладел моим телом и заявился сюда? Это могло бы объяснить, почему меня называют его именем. Потом, когда полиция нашла нас, мы выпрыгнули из окна, а на сеансе томографии личность Ванека случайно стерли. Медицинская процедура снова сделала меня главным. Могло ли это случиться? Возможно ли такое вообще?

Мы перебираемся через забор, и я улыбаюсь фермеру. По другую сторону очень плотно растут высокие деревья с густыми кронами.

— Вам удалось многого добиться всего за несколько месяцев?

Он останавливается в удивлении, наклоняет голову:

— За несколько месяцев?

Теперь я удивлен еще больше:

— А разве больше времени прошло?

— Вероятно, в вашем несвободном состоянии это и могло показаться парой месяцев. Но на самом деле гораздо больше.

Едва услышав ответ, я понимаю, что знал его заранее. Но все равно уточняю, хотя и не без страха:

— И сколько же?

— Двадцать лет.

Двадцать лет. Фермер говорит не о недавнем посещении, он ведет речь обо мне, о Майкле Шипмане. Это ферма, на которой жил Милош Черни. Сюда привезли мою похищенную мать, здесь ее и убили. Здесь родился я.

Он думает, что я был Ванеком, еще даже не став самим собой.

— Покажите, — говорю я. — Покажите мне все.

Никаких сомнений, в меня что-то внедрили. А именно Ванека. Потом ждали двадцать лет, когда он начнет контролировать мое тело. Так происходило прежде, так происходит и сейчас с другими, а меня спасла… шизофрения! Нарушение химического баланса в мозгу. Забавно.

Насколько велик их План? Сколько еще людей они собираются подчинить… И что именно подчиняет нас? Что такое доктор Ванек? Что бы за этим ни стояло, я должен все выяснить и остановить их.

— Быстрее, — торопит он, — нас почти догнали. — Прыгаю с забора, и внизу меня встречает другой безликий; его лицо — еще одна размытая маска. — Отведи его к Элли. Я займусь полицией.

— Доктор, идемте, — говорит безликий, кладя ладонь мне на руку. При этом я ощущаю странную знакомую вибрацию. — Меня зовут Питер. Элли будет очень рада вас видеть.

Он аккуратно ведет меня через заросли, отклоняя ветки, чтобы я мог пройти.

За спиной раздается властный крик:

— Слышишь, ты! Кто только что перебрался через забор?

— Это частная собственность, — спокойно отвечает фермер. — Она принадлежит организации «Дети Земли» и законным образом управляется ими. Вы не имеете права входить сюда.

— Мы кое-кого ищем. Похоже, он прошел здесь.

— Здесь нет никого, кроме наших братьев и сестер по вере.

— В таком случае один из ваших братьев — беглый преступник!

— Боюсь, я не понимаю, о чем вы говорите.

— Мы получим ордер и вернемся, — доносится другой голос.

Все стихает, и мы с Питером пробираемся между деревьями к расположенной за ними жилой зоне, дома стоят рядами, не бараки или хижины, а именно дома, — все они простые и одинаковые. Окна темны, во дворах никого. Нигде ни света, ни звука. Еще один необитаемый город.

Глава 26

Мы идем между домами, поднимая клубы пыли. Здесь нет плитки или травы. Похоже на города-призраки Дикого Запада, только с современными однотипными домиками. Идем дальше, и я начинаю их замечать. Безликие люди, одетые как придется, запертые в некоем убогом подражании респектабельной пригородной жизни. Человек толкает перед собой газонокосилку по голой земле. Две женщины стоят друг против друга, держа пустые коричневые пакеты из бакалейной лавки. Мальчик играет в мяч, снова и снова ударяя им о землю, а за его спиной то же самое делает другой мальчик. Не слышно разговоров, не видно никакого света. Это подобие жизни в бледном безжизненном теле.

— Что это за место?

Питер кивает в сторону людей:

— Доктор, ваши предсказания оказались точны: мы обнаружили, что без социальной терапии невозможно снова интегрироваться в общество. Многие из них вообще никогда не жили в большом мире — ваш План оказался в высшей степени эффективным. Без всего этого, — он обводит рукой дома, дворы и людей, — мы не могли и надеяться на то, что будем вести нормальную жизнь.

— Вы занимаетесь социальной терапией?

— Благодаря вам, — сообщает он. — Через поколение ваш План, вероятно, будет реализован, и нам это уже не понадобится… А вот и Элли.

— Постойте, что вы сказали?

— Элли! — кричит Питер. — Идите скорее! Посмотрите, кто к нам вернулся!

Старуха поворачивается, и я чуть не вскрикиваю: Люси! Но это не Люси. У нее нет лица, и длинные каштановые волосы в лунном свете отливают серебром. Она несколько мгновений смотрит на меня, потом вскрикивает от радости и плетется навстречу. Откуда я знаю ее?

— Амброуз! — Это голос Люси.

Она кладет руки мне на плечи, обнимает; ее тело гудит, как трансформатор, и хотя я не вижу ее лица, чувствую что-то — не счастье, но что-то похожее на него. Может быть, наслаждение или удовлетворенность, но без радости. Это удовольствие точного расчета, холодное и бесчувственное. Она отстраняется, и вибрация исчезает.

— Амброуз… — начинает она, но не договаривает. — Вижу, вы растеряны.

Нельзя, чтобы она догадалась.

— Столько времени прошло…

— Это верно. Спасибо Земле, вы с нами.

Я киваю:

— Спасибо… Земле.

— Надолго это затянулось, что уж говорить, и мы почти оставили надежду на ваше возвращение. Когда Николай умер, а вы исчезли, мы, естественно, боялись худшего. — Она берет меня за руку и поворачивается к Питеру. — Спасибо, брат. Созывай совет. Все захотят его увидеть.

— Конечно.

Питер семенит прочь, а Элли ведет меня дальше.

— Мы возлагали очень большие надежды на лечебницу Пауэлла, — говорит она. — Ее сотрудничество было исключительно результативным, и отчеты приходили безукоризненные. Наши собственные врачи не смогли бы добиться таких успехов.

— А что, среди тамошних докторов нет наших? — Вопрос очень опасен, но мне необходимо больше информации.

Кто знает, что со мной сделают, если узнают, что я не Ванек?

Или я все же Ванек?

— Там был охранник из наших, — поясняет Элли. — И уборщик. Николай пытался увести вас, но он… — она опускает голову, — погиб. Больница, естественно, обвиняет в этом вас, но наш человек в охране выключил камеры наблюдения, и, боюсь, никто не может точно сказать, как умер Николай. Мы полагаем, что это его рук дело.

Я недоуменно смотрю на нее:

— Его?

— Хоккеиста. Не знаю, что вам о нем известно, ведь вы были фактически изолированы от мира. Он преследует нас. Уже потеряно пятнадцать человек — все они убиты. — Элли замолкает; чувствуется, что она очень взволнована. — Мы не знаем, какими сведениями он обладает.

Опять эти убийства. Но ее рассказ не согласуется с тем, что говорил фэбээровец.

— Вы сказали, пятнадцать жертв. — Она кивает. — Агент ФБР упоминал, что убитых было десять.

— Пятерых они так и не обнаружили, — поясняет Элли. — Мы сумели найти их раньше полиции и спрятали тела здесь. Естественно, в наших интересах, чтобы расследование было сведено к минимуму.

— Естественно. — Похоже, она не считает меня убийцей, но нужно выведать больше. — ФБР считает, что за этими убийствами стоите вы.

— Я? — переспрашивает она.

— Все вы. — Обвожу взглядом дома. — Согласно их версии — если верить тому человеку, который беседовал со мной, — вы сами убиваете этих людей. Устраняете отступников.

Она смеется:

— И вы не врезали ему по физиономии?

Конечно, версия не выдерживает критики — в секте нет инакомыслящих, потому что мозги ее членов в буквальном смысле заменены. Если не считать меня, разумеется.

— Похоже, вы недооцениваете мое здравомыслие, — с усмешкой отвечаю я.

— Уверяю вас, доктор, мы не настолько отошли от ваших планов, чтобы убивать самих себя. Плоть слаба, как говорится, но мы пока остаемся ее хозяевами.

Я киваю, пытаясь вникнуть в смысл ее слов. «Плоть слаба, но мы пока остаемся ее хозяевами». Это некая основополагающая религиозная догма или нечто большее? Если они не плоть, то что же? Меняю тактику.

— Убийца когда-нибудь приходил сюда?

— Пытался. По крайней мере, мы думаем, это был он. За тридцать с лишним лет здесь побывало немало сердитых родителей, юных проказников и даже воров — все пытались проникнуть в лагерь. Каждые год-два на территорию пробираются пьяницы. У трех журналистов хватило глупости присоединиться к нам — они надеялись сделать сенсационный репортаж. — Показывает на женщину у передней двери дома, которая «подметает» землю длинной палкой без швабры. — Вот эта — последняя. Не со всеми получалось так легко.

Я на ходу разглядываю женщину — она все метет и метет. В темноте это не более чем силуэт, но Элли сворачивает, и я мельком вижу женщину в профиль.

— Она беременна.

Элли кивает:

— Большинство из нас беременны. Третий этап вашего Плана оказался гораздо успешнее остальных. — Мы сворачиваем за угол, и она показывает на центральное строение. — Это ясли, но сейчас нет времени осматривать их. Прошу сюда.

Она указывает на большой дом. Через дверь внутрь проходит группа безликих молельцев. Я оглядываюсь на ясли. Целое здание детей, родившихся здесь. Сколько их?

Как давно это началось?

Она обещает показать ясли позднее; не устраивать же по этому поводу сцену. Нельзя вызывать подозрений, иначе вообще ничего не узнаю. Поворачиваюсь к лестнице и вижу еще один дом — меньше, чем другие, и старее. Приземистое фермерское жилище в центре и без того несуразного города. Замираю на месте:

— Я знаю этот дом.

— Что? — спрашивает Элли. Она прослеживает направление моего взгляда. — Ах да — Дом.

— Я видел его в сотнях газет и книг, — говорю словно себе самому. — Одна и та же фотография снова и снова. Это дом Милоша Черни.

— Черни, — говорит она, растягивая звуки, словно смакуя их. Подходит ко мне поближе. — Не только Черни. Всех нас. Вы тоже были там.

— Конечно. — Бросаю на нее взгляд и понимаю, что она наблюдает, даже не глядя на меня; чувствую, что все ее внимание сосредоточено на мне. — Просто дело в том, что Черни… — Я не знаю, как закончить. Не распла́чусь ли? Не выдам ли себя?

— Сколько вы помните на самом деле? — спрашивает Элли. — Сколько в вас от Ванека и сколько от Майкла?

Удивленно смотрю на нее — имя Майкла звучит в первый раз с того момента, как я оказался в лагере. Качаю головой, пытаясь найти наилучший ответ.

— Майкла нет, — произношу наконец. — Но я долгие годы находился в его голове. Некоторые вещи вызывают определенные ассоциации… Мне не всегда легко удается определять, какая личность их породила.

Элли продолжает молча наблюдать. Смотрю на нее, представляю ее глаза — глаза Люси, как мне думается, только старше и жестче. Она хочет что-то сказать, но между нами появляется другая женщина.

— Доктор Ванек! Как замечательно, что вы здесь!

Я улыбаюсь:

— Возвращаться приятно.

Она стоит и чего-то ждет.

— Вы меня не узнаете?

— Я… — Узнаю, так же как узнал Элли и Николая, но не помню, где и когда видел ее. Ответить «да» и попытаться изобразить какие-то чувства? Использовать тот же предлог — будто не все воспоминания вернулись ко мне? Элли вроде бы проявила подозрительность, когда я сказал об этом. — Столько времени прошло.

— Арлин. — Она прикасается к моей руке, от нее исходит тепло. — Арлин Миллер. Мы вместе были в первой группе.

Имя знакомое; я вспоминаю, что видел его в криминальных вестях, в газетной статье, в списке ФБР.

— Вы были среди других детей, — говорю я, — родились здесь, как… — с языка чуть не срывается «я», — как Майкл двадцать лет назад.

Улыбки у нее нет, но она рада — та же самая безжизненная радость, что и у Элли. Нет, не безжизненная; не совсем безжизненная. Арлин воспринимает вещи теплее, чем Элли.

— Заходите. — Элли легонько подталкивает нас к двери. — Пора начинать встречу.

Поднимаюсь по лестнице и вхожу внутрь, бросая напоследок взгляд на дом Черни. Почему эти люди так хорошо знают меня и в то же время совсем не знают? Я в последний раз видел Арлин, когда мне было три месяца. Она никоим образом не могла меня запомнить — ни как Майкла, ни как Амброуза Ванека. И тем не менее помнит. Получается, то, что заместило настоящую Арлин, помнит то, что заместило меня.

Тогда почему у нее осталось прежнее имя?

В комнате много людей; когда они шепчутся и поворачивают голову, их размытые лица покрываются едва заметной рябью. Элли подталкивает меня к дальнему углу, беря лампу. Лампа не электрическая, а масляная. Вспыхивает спичка — с той минуты, как я здесь, не было ничего ярче этой вспышки. Элли осторожно поджигает фитиль, устанавливает сверху стеклянный плафон. Размытые лица следуют за ней в переднюю часть комнаты.

— Она мне не нравится, — беззвучно произносит Люси.

— Похоже, что ты — это она, — шепчу так, чтобы никто другой не услышал. — Лица не вижу, но волосы и фигура точно твои. Не говоря уже о голосе. И… ощущение.

— Я не настолько стара, — возражает Люси.

— Сейчас — не настолько, но будешь такой лет через двадцать. Думаю, она была здесь с Черни, помогала с похищениями, убийствами и всем остальным. Создавая тебя, я, вероятно, основывался на старых воспоминаниях об этом месте.

— Это почему?

— Понятия не имею.

Элли доходит до передней части комнаты, опускает светильник на стол и обращается к пришедшим:

— Спасибо, что собрались. Уверена, до вас уже дошел слух и нет смысла устраивать театральное представление: спустя двадцать лет к нам вернулся доктор Ванек.

Все кажутся такими возбужденными, что невольно жду взрыва аплодисментов или радостных криков — хоть какого-то отражения эмоций, — но они просто поворачиваются и смотрят на меня. Я нервно улыбаюсь, киваю. Через несколько секунд они, по-прежнему храня молчание, поворачиваются в сторону Элли.

— И кто же она, по-твоему? — шепчу я.

— Она может быть твоей матерью.

Отрицательно качаю головой. Во мне закипают протест и злость.

— Моя мать умерла.

— Так сказали они, — говорит Люси. — Но разве ты можешь быть уверен? Тебе было всего три месяца.

— Все вы понимаете, что возвращение доктора означает для нас наступление новой эры, — продолжает Элли. — Будет благодать, но предстоит и тяжелая работа. Нам еще многое нужно сделать.

— Полиция утверждает, что во время рейда в дом Черни в живых оставались всего две роженицы, — бормочу я вполголоса. — И обе женщины застрелены в ходе штурма.

— Так где же была Элли? — спрашивает Люси.

— Понятия не имею.

Элли показывает на человека в первом ряду:

— Чарльз, отчет вашей секции.

Мужчина встает:

— Урожай богат, скот здоров, торговля продукцией идет хорошо. Мы ожидаем, что в этом году фруктовый сад даст рекордные сборы, и хотим расширить производство, чтобы делать еще и яблочный сок.

— А деньги?

— «Дети Земли» абсолютно самодостаточны. По завершении третьего колодца нам больше не будет нужна городская вода.

— Тогда прекратите пользоваться ею немедленно, — приказывает Элли. — Я хочу, чтобы все мы пили исключительно колодезную воду и начали как можно скорее, — пусть выработается привычка. Таким образом закрепятся результаты третьего этапа.

Я не вслушиваюсь в слова, целиком сосредоточиваясь на лице Чарльза и передавая свои мысли Люси.

— Рябь каким-то образом замещает наши лица, — говорю я, — точно так же как и чужой разум вытесняет наш собственный. Всю жизнь я видел то, чего не замечали другие, — и это были не галлюцинации, а реальность.

— Вот почему ты разгадал загадку, тогда как никому другому это было не по силам, — отвечает Люси.

— Ты распознаешь их лица?

— Я вижу только то, что видишь ты.

Подавляю желание посмотреть на нее, все так же едва слышно спрашиваю:

— А что ты видишь, когда смотришь на меня?

Люси не нужно прятать движения; она становится передо мной, заглядывает в глаза:

— Я думаю, воспоминания. Твое собственное представление о себе самом.

— Что ж, извини. — Опускаю взгляд. — Должно быть, я выгляжу отвратительно.

— Я вижу не то, как ты выглядишь сейчас, — поясняет она, — а то, как ты хочешь выглядеть. Ты создал меня такой, чтобы я видела в тебе лучшее.

Издаю смешок — короткий, беззвучный.

— Даже лучшее может быть не таким уж хорошим.

Люси трогает мое лицо, и я закрываю глаза, чувствуя мучительную нежность ее пальцев.

— Ты лучше, чем сам о себе думаешь, — шепчет она.

— Третий этап продвигается очень хорошо, — врывается в мое сознание голос человека из первого ряда. — Большинство наших женщин беременны, и после случая с Адрианной в мае выкидышей не было. Мы полагаем, что она опять готова к безопасной беременности.

— Прекрасно, — говорит Элли. — Полагаю, вы назначите одного из Халси?

— Обычно мы так и делаем, — замечает мужчина. — Но нас в последнее время беспокоит ограниченность генетического материала, который мы используем. Рекомендую попробовать кого-нибудь другого.

— Хорошо, — соглашается Элли. — А процесс?

— Процесс развивается на полной скорости. Еще одно поколение, от силы два, и мы будем совершенно защищены.

— Отлично. Значит, пора переходить к четвертому этапу. — Элли смотрит на меня. — Мы так долго ждали этого момента — почти пятьдесят лет, хотя кажется, что даже больше. Наконец время пришло. Доктор Ванек, не хотите ли вы произнести речь?

Я бледнею, и Люси в ужасе хватает меня за руку.

— Речь?

— Да, — говорит Элли. — Ведь это ваш План, и теперь, после возвращения, именно вы и должны его презентовать. Совет собрался почти в полном составе. Это будет… настоящим подарком, если вы сейчас выступите и подробно расскажете про четвертый этап.

Глава 27

Лица снова поворачиваются ко мне, стертые, не отражающие никаких чувств. Я смотрю на них, пытаясь понять, что должен делать. Отпускаю руку Люси, боясь, что они увидят изгиб моих пальцев и придут к единственно возможному выводу: это шизофреник, он видит людей, которых нет, ему нельзя доверять. Возникает другая проблема — куда деть руки? Я их опускаю — они висят как плети. Это тоже неестественная поза. Сгибаю. Разгибаю.

— Доктор? — зовет Элли.

Она делает это специально — испытывает меня. На лице Элли читается: «Что ему известно на самом деле? Какая его часть — Ванек, а какая — все еще Майкл?» В полном отчаянии смотрю на Люси. Не могу говорить, когда все на меня таращатся. Если все это происходит только в моем разуме, то нужно ли вообще что-то делать?

— Помоги мне!

Она разводит руки и пожимает плечами:

— Не могу. Я ничего об этом не знаю.

— И я тоже.

— Да, ты не знаешь, — соглашается Люси, — но знает он.

Бросаю взгляд туда, куда она показывает, и вижу Ванека: он стоит у входа в комнату.

Ванек. Мысленно обращаюсь к нему, зная, что он услышит:

«Что вы делали в машине?»

«Мы поговорим об этом позднее, — отвечает он. — Тебя ждут».

Отхожу от стены, медленно иду вперед, давая себе время подумать.

«Я не могу».

«Ты должен, — напирает Ванек. — Знаешь, что такое четвертый этап?»

Понятия не имею. Третий этап каким-то образом связан с детьми. Был ли я ее частью? Нет, это дело совсем недавнее. Питер говорил о ней так, будто никогда не видел ее в действии. Может быть, я — часть второго этапа. Или даже первого.

«Да, мы были вторым этапом», — подтверждает Ванек.

Подхожу к собравшимся, окидываю их взглядом, по бокам от меня стоят Элли и Ванек.

«Они ждут. Проинструктируй их».

«Вы же знаете, что я не могу».

«Тогда позволь это сделать мне». У него самоуверенная, самодовольная улыбка.

«Именно этого вы и добиваетесь — контроля над моим разумом».

«Если ответишь „нет“, — усмехается он, — то выставишь себя мошенником и тут же будешь убит. А то и кое-что похуже случится».

— Доктор? — Это Элли.

— Минуточку, — отвечаю я. — Я думаю… как рассказать наилучшим образом.

«Вспомни полицейского, — шепчет Люси. — Ванек может выступать, и не контролируя тебя».

«Откуда я могу знать, что вы не предадите нас?»

«Если умрешь ты, умру и я, — говорит он. — Майкл, поверь, если бы я мог избавиться от тебя, убив, ты был бы давным-давно мертв».

Кошусь на Люси, не осмеливаясь смотреть прямо.

— Что-то случилось? — спрашивает Элли.

— Первый этап чуть не убил нас, — начинает Ванек, обращаясь к совету. Все смотрят на меня, жадно слушают. — Но он показал, что перенесение себя во взрослого человека занимает слишком много времени, надолго лишает возможности действовать. Нам повезло, что мы оставили одного из людей пустым, чтобы он позаботился о телах, иначе бы мы умерли от голода. На этом этапе соединились мы с Элишкой. А еще был Черни и несколько других.

Он сказал «одного из людей». Значит, они не люди? А кто? Вспоминаю личинку, меня пробирает дрожь, и я прогоняю неприятный образ. Нет, это должно быть что-то иное. Личинки ненастоящие, не могут они быть настоящими.

— Это всем известно, — ворчит Элли.

— Одну минуту, — возражает Ванек. — Я создал этот План и немало горжусь им.

«Кроме того, чем больше я говорю, тем сильнее мой контроль над этим шизофреническим мешком с дерьмом. — Он кидает на меня косой взгляд. — Последнюю часть они не слышали, это было сказано только для тебя».

«Вы не можете мной управлять. Вы меня почти не контролируете».

— Вторая фаза включала детей, — говорит Ванек. — Чем больше мы узнавали о человеческой психологии, тем лучше понимали… вернее сказать, я понимал, что детские мозги более податливы, более открыты для схем, которые нам необходимо создать, чтобы манипулировать ими. Да, процесс займет больше времени, но результаты будут качественнее, полнее. Большинство субъектов второй фазы были новыми, но я присоединился к ним, поскольку полагал, что обновленная, улучшенная связь стоит того, чтобы потратить на нее время. Вы и представить себе не можете, сколько раз я пожалел об этом решении.

— Но теперь вы в порядке? — спрашивает Элли.

Киваю, перехватывая контроль у Ванека:

— Просто… — Что я могу сказать? Люси одобрительно улыбается из дальнего конца комнаты. — Столько всего нужно осознать. Я не был здесь с начала второй фазы, и увидеть, какой путь вы проделали без меня… Это восхитительно.

«Правильно, — одобряет Ванек. — Подкармливай ее честолюбие».

«А теперь рассказывайте остальное».

«Об этом ты сам можешь догадаться, — говорит он, обращаясь только ко мне. — Верно? На второй фазе нас и поймали. Вы, люди, становитесь такими агрессивными, когда опасность грозит вашим детям, и Черни вместе с несколькими другими убили, хотя Элишка осталась жива. Ее не было на ферме — работала в одном из внешних проектов, и, когда пыль осела, у нее появилась возможность сделать следующий логический шаг».

Смотрю на совет, на публику, бо́льшая часть которой — беременные женщины.

«Третья фаза имела целью оплодотворение, — думаю я, глядя на Ванека. — После Черни вы уже не могли похищать детей, так что вам пришлось делать собственных».

«Все это часть Плана, — сообщает Ванек. — Моего Плана, должен сказать, хотя он и был очень умело осуществлен Элли».

«И это означает, что четвертая фаза…»

«Ты еще не знаешь, — перебивает Ванек. — Слышал одни общие слова и пока не в состоянии понять».

«Так объясните».

«Ты осознаешь, насколько зависим от меня? Да как ты вообще можешь без меня функционировать?»

«Майкл, не слушай его, — вмешивается Люси. — Ты сильнее».

«Расскажите про четвертую фазу».

«Нет».

Я молчу, по-прежнему избегая взгляда Ванека.

«Почему бы тогда не рассказать им?»

«Вероятно, в конце концов я так и сделаю, но сначала хочу, чтобы ты помучился. Повертелся как уж на сковородке».

Вновь оглядываю собравшихся. Меня разоблачат… Одно неверное слово, и они поймут, что я самозванец, и тогда придется мести землю палкой, как та журналистка, махать туда-сюда, и мозги у меня будут такими же пустыми, как окружающие дома. Что теперь делать, развернуться и бежать? Нужно было уйти с полицией.

Полиция! Вот как я это сделаю.

— Слишком долго я ждал этого момента. — Стараюсь, чтобы голос не дрожал. — Двадцать лет. Но нынче у нас на повестке дня более важные заботы. — Бросаю взгляд на Элли. — Дорога сюда далась нелегко — полицейские пытались не пустить меня, задержать. Когда я оказался на территории лагеря, они сказали, что вернутся с ордером. Они стремятся проникнуть сюда с того самого момента, как мы купили это место. Они хотели все здесь осмотреть, узнать, чем мы занимаемся, и прервать нашу работу. Но прежде у них не было предлога. Боюсь, я дал его.

Сейчас они должны зашевелиться, зашептаться взволнованно. Элли кажется обеспокоенной. Я надеялся, что мои слова не вызовут ее подозрений, но вдруг она догадается, что я всего лишь тяну время? Ванек недоволен, но помалкивает.

— Он прав, — вступает Арлин. — Если полицейские вернутся с ордером на обыск лагеря, они обнаружат ясли. Найдут Дом. Мы не можем этого допустить.

Элли мрачнеет — вокруг нее словно появляется колючая аура. Она не подозревает меня, но сердится. Вполне могу представить, что такое власть, и чувствую, что этой женщине не нравится мое поведение. Ванек прав насчет того, что нужно подкармливать ее честолюбие. Главным здесь был я или, вернее, он, но мы слишком долго отсутствовали, и на первое место вышла Элли. И, предоставляя мне слово, прося рассказать про четвертую фазу, она демонстрировала совету, что может управлять даже великим Ванеком. Сменив тему разговора, я узурпировал ее власть. Теперь необходимо вернуть Элли полномочия.

Делаю шаг назад и обращаюсь к ней:

— Когда я покинул вас, наша группа была меньше, и сегодня, спустя двадцать лет, я плохо себе представляю, как ею руководить. Элли тут главный специалист.

Она колеблется несколько секунд. На мгновение задерживает взгляд на мне, потом выходит вперед.

— Доктор Ванек прав — полиция вернется утром. А может, даже раньше. Мы должны подготовиться. — Она смотрит на Чарльза. — Ясли — это основная забота. Если они обнаружат детей, то наши планы будут раскрыты.

— У нас есть план чрезвычайных мер, — напоминает Чарльз. — Мы прячемся или эвакуируемся?

— Прячемся, — отвечает Элли. — Но нужно быть готовыми к полной эвакуации, если возникнет необходимость.

— Мне нужен час.

— Приступайте, — хмуро приказывает Элли.

— А как быть с Домом? — спрашивает Арлин. — Под предлогом поисков беглого преступника они перероют здесь все. Если найдут документы…

— Это предоставьте мне, — отмахивается Элли, — а сами займитесь яслями и лабораторией.

— Лабораторией? — спрашиваю я.

— Конечно. — Элли пожимает плечами. — Меньше всего нам нужно, чтобы полиция обнаружила полтонны самодельного цианида. — Она поворачивается к остальным. — Идите с Чарльзом и помогите все спрятать. Идите!

— Цианид? — Задаю вопрос слишком быстро и громко и спохватываюсь, что выдал себя, но… цианид!

Келли была права, когда рассуждала о похищенных химикатах. Элли смотрит на меня, чувствует мое потрясение, а я понимаю, что вся конструкция рушится. Зачем им полтонны цианида?

— Вы, кажется, удивлены, — говорит Элли, пристально глядя на меня. — Даже чуть ли не… обеспокоены.

Нужно как-то рассеять ее подозрения.

— Не обеспокоен, — поправляю ее, — просто удивлен, что вы смогли изготовить такое количество. Я думал, что смерть Брэндона в «Химкоме» привела к приостановке снабжения.

— Так и случилось, — соглашается Элли. — Но думаю, накопленного запаса нам хватит.

Успокоенная моими словами, она ведет меня в соседнюю комнату. Здесь на диване сидят трое, тупо смотрят на картонную коробку. На ней неумело нарисовано человеческое лицо, словно это детский игрушечный телевизор.

— Пора! Все встают — да-да, встают. Теперь идем со мной. — Элли обращается к ним преувеличенно бодрым голосом.

Это жутко напоминает профессиональные интонации Линды.

Элли помогает им подняться. Они идут на негнущихся ногах, равнодушно поглядывая на стены; один время от времени подергивается.

— Это новенькие, — шепчет Элли, выводя меня на улицу. — Есть еще десяток таких же, проходят процесс. Им необходима опека — даже поесть самостоятельно не могут.

Улицы поддельного городка заполнены людьми, половина из них ведет других. Выглядит это достаточно дико. Элли раздраженно бормочет:

— Амброуз, я не виню вас за полицию. Но жаль, что вы не появились в более благоприятное время.

Мне нужны ответы.

— Расскажите о процессе. — Пришлось набраться мужества, чтобы попросить об этом. Элли кидает на меня пронзительный взгляд, и я тут же продолжаю, пытаясь усыпить подозрения: — Что вы сделали для его усовершенствования?

Если она расскажет о внесенных изменениях, то, быть может, мне удастся понять, как он вообще работает. А тогда, вероятно, найдется и способ остановить его.

Элли передает три человеческие марионетки ближайшему члену совета, а меня движением руки зовет за собой. Идем к яслям.

— Мы не были готовы к программе воспроизводства, заняться этим нас вынудила катастрофа с Черни, — говорит она. — Но все пошло настолько успешно, что мы практически не выбились из графика. Убедитесь сами.

Элли открывает дверь в ясли, мы входим. Как и во всем лагере, здесь нет электричества, но даже в тусклом свете, падающем через двери, я вижу многие ряды кроватей — от младенческих люлек до коек для взрослых. Они уходят вдаль и теряются в темноте. В каждой кровати кто-то лежит неподвижно. Он либо спит, либо накачан лекарствами до коматозного состояния — наверняка сказать невозможно. К рукам лежащих подведены трубки капельниц, лица забинтованы. Потрясенный, смотрю на Элли. Она кивает:

— Правда же, красота?

Подхожу к ближайшей люльке: ребенку в ней нет и года. На карточке, прикрепленной сбоку, написано «Мэри». Преодолевая дрожь, протягиваю руку, прикасаюсь к теплой ручонке, куда воткнута игла капельницы. Под прозрачной пленкой, удерживающей иглу, кожа туго натянута. Стойка, на которой держится банка с внутривенной жидкостью, зловеще наклонилась над человечком — одна из сотен, стоящих здесь, как безмолвные солдаты.

За спиной вспыхивает огонь — Элли зажигает светильник.

— Внутривенные вливания — одно из наших наиболее успешных новшеств, — поясняет она. — Если нужно, мы годами держим подопечного в таком состоянии, хотя обычно он лежит под капельницей не больше недели, потом — перерыв. Мозг легче приспосабливается в отсутствие внешних раздражителей. Эмоции — наиболее сложная проблема, а этот процесс помогает снимать отрицательное воздействие. И тем не менее без регулярных упражнений тело хиреет. — Она покачивает головой. — К сожалению, риск имеет место, но мы пошли на него, когда избрали такой путь.

Киваю, стараясь дышать ровно, делаю безразличное лицо, хотя внутри у меня все кричит от бешенства, страха и отчаяния. Да что они себе позволяют! Я осторожно указываю на бинт на голове Мэри:

— А лицо?

— Легкое давление на лицевые мышцы вроде бы облегчает переход. Большинство из нас в последнее время спит с маской. Если хотите, можете снять бинты, но пока вы ничего не увидите — обычное уродливое человеческое лицо.

Снова киваю, пытаясь сохранять спокойствие. Думаю о себе, о том, что вот так же лежал в кроватке, когда был ребенком. Может быть, даже в этой самой люльке — плакал и горланил, пока снаружи полиция перестреливалась с убийцей, а внутри младенцы один за другим гибли от рук матерей. Удар ножа, струя крови — переход к следующей колыбели. Этот кошмар я переживал сотню раз с тех пор, как узнал правду о своем рождении.

Уже не в первый раз испытываю симпатию к Хоккеисту.

Я слишком возбужден, чтобы оставаться рядом с люлькой. Безликие уничтожают этих детей, имплантируют что-то такое, что вытесняет их разум и завладевает телами. Убить их было бы актом милосердия, но одна мысль об этом — о том, как я хладнокровно делаю это собственными руками, — вынуждает остановиться и опереться о стену. Голова кружится, к горлу подступает тошнота. Хочу заплакать, закричать и убежать. Хочу сбить Элли с ног, разнести вдребезги ее лампу и поджечь ясли. Хочу спрятаться в норе и никогда не выходить из нее.

— Вам нехорошо?

«Убийцы! — безмолвно кричу я. — Вы и со мной это сделали!»

Но это не она сделала, а доктор Ванек. Он все затеял, а потом заполз в меня, как рука в куклу-перчатку. И теперь пытается выбраться.

— Амброуз?

Поворачиваюсь к Элли, глаза влажны от слез. Я вытираю их. Нужно придумать объяснение.

— Я просто… — Проглатываю ком тошноты. — Не предполагал, что мы сможем пройти так далеко и за такое короткое время. — Объяснение кажется глупым и неискренним. Вспоминаю ее амбициозность и добавляю: — Вы проделали невероятную работу — я сам не справился бы лучше.

Искривляю губы в улыбке, сдерживая волну отвращения. Как я могу говорить с ней подобным образом? И ничего не предпринимать, когда рядом мучат сотни детей? А что еще остается?

Она кивает:

— Спасибо, доктор. Но я не могу приписать все заслуги себе. Без ваших исследований у нас не было бы фундамента.

Смотрю в дальний конец комнаты, стараясь не думать о множестве ее беспомощных пленников. О той очевидной роли, которую я сыграл в их жуткой судьбе.

— Что дальше?

— Четвертая фаза.

Киваю:

— Да, конечно. — Необходимо узнать больше и найти способ остановить негодяев. Поворачиваюсь к ней и улыбаюсь. — Надеюсь, ваши улучшения скажутся и на четвертой фазе…

Я резко останавливаюсь и прислушиваюсь. Из темной бесконечности яслей доносится шум — медленная слюнявая стрекотня. Мне знаком этот звук. Пытаюсь думать о чем-нибудь другом, представить безликую няньку или забытую всеми безмозглую куклу, но не могу. Страшный образ помимо моего желания завладевает разумом.

Гигантская личинка.

Напрягаю слух, готовясь к чудовищной сцене. Вот к чему все вело, вот что я искал и чего избегал одновременно. Ответ. Кладу руку на голову, пытаясь почувствовать, как ползет скользкий червь.

Наконец чавкающая личинка появляется — неясный ползущий силуэт на кромке светового круга.

— И как же мы их спрячем?

Элли прослеживает за моим взглядом:

— Отнесем в кукурузу. Новопосвященные помогут — под нашим руководством они будут прятаться в поле, пока полиция обыскивает лагерь.

— Вы говорите — отнесем их? — Мысль о том, что придется держать личинку в руках, вызывает отвращение; усилием воли подавляю дрожь. — Вы и в самом деле считаете этот способ наилучшим?

Она пожимает плечами:

— Нет времени их будить, и под действием успокоительного они будут вести себя тихо.

— Нет, я имею в виду… — Замолкаю.

Что-то тут не так.

— Что вы имеете в виду?

— Я… — Не знаю, что сказать. Нельзя говорить о них, не выдав невежества, — Ванек должен знать все: кто они такие, как называются, на что способны. — Я имею в виду других. — Личинка все больше выползает из темноты, тень оборачивается слизью и мускулом. Показываю на нее. — Их.

Элли смотрит в проход на личинку, медленно продвигающуюся к нам.

— Майкл, скажите мне кое-что…

— Да?

Она переводит взгляд на меня:

— По-вашему, что вы видите?

Слишком поздно. Понимаю свою ошибку: она назвала меня Майклом и я отозвался. Элли знает.

Делаю шаг назад:

— Что вы хотите сказать? — Удастся ли мне отыграть? Спасти ситуацию?

Она подходит ко мне:

— Шизофрения у вас не прошла, я права? Доктор Ванек вовсе не освободился. Вы просто держите нас за идиотов.

Личинка — это галлюцинация, там ничего нет. Вот как Элли поняла, что я — это я. Смотрю на приближающегося монстра, он распахивает кольцо рта.

— Я… я Ванек, Элли. Амброуз Ванек. Вы меня знаете.

— А теперь вы знаете меня, — говорит она. — Как и все остальное. И поэтому мы не можем позволить вам снова уйти.

Напускаю на себя невинный вид:

— О чем вы?

— Доктор Ванек, вы слышите меня?

«Я здесь», — отвечает Ванек.

Он стоит рядом со мной, не дальше чем в десяти футах. Искоса поглядываю на него, и Элли прослеживает направление взгляда.

— Можете говорить? — спрашивает она.

«Не через него, — отвечает Ванек. Он сердито поглядывает на меня. — Не сейчас».

— Конечно могу, — отзываюсь я. — Весь вечер только этим и занимаюсь.

Червь подползает все ближе.

— Если вы меня слышите, — упорствует Элли, медленно двигаясь к тому месту, куда я косил глаза, — то знайте: мне нужно это сделать, чтобы помочь вам, а не навредить. У меня нет желания занять ваше место.

Делаю шаг к ней:

— О чем вы говорите?

«Прикончи ее, — требует внезапно побледневший Ванек. — Она сейчас набросится на тебя».

«Что?»

«Майкл, ты угроза ее власти и всему Плану. Элишка хочет убить тебя. Прикончи же ее».

— Мы уже давно поняли, что вы попались навсегда, — продолжает Элли. Она останавливается прямо перед Ванеком, смотрит сквозь него, но не на него. — Я прошу прощения, но иного выхода у меня нет.

«Проклятье! Делай же, что говорю!»

Бросаюсь в сторону, прячусь за деревянным столом. Голубоватая вспышка заполняет комнату. Чувствую боль в плече, словно от сильного удара электротоком, а мысли пляшут как сумасшедшие. Поворачиваюсь к Элли — она стоит, широко расставив ноги и тяжело дыша.

«Предательница! — кричит Ванек, его лицо превращается в красную маску гнева. — Как ты смеешь убивать соплеменников!»

Голубая молния выпрыгивает из лица Элли, и на долю секунды расплывчатое пятно обретает резкость. Передо мной Люси, старая и морщинистая, но вполне узнаваемая. Потом электрический разряд ударяет в меня, вырывая сдавленный крик и лишая контроля над телом, опрокидывает на пол. Мир искривляется и сворачивается вокруг, тело растет и сжимается, чувства словно взрываются. Хватаю ртом воздух, ощущаю спиной тяжесть — Элли придавила меня коленями и связывает руки за спиной.

«Встань! — рычит Ванек сквозь сжатые зубы. Он проглатывает боль и снова кричит: — Встань и прикончи ее!»

Элли подается вперед, тянется к веревке. Я выбрасываю руку назад, максимально выворачиваю тело, чтобы локтем попасть ей в лицо. Она падает на бок. Веревка отлетает в сторону и оказывается перед личинкой. Та нюхает веревку, ее покрытая слизью пасть засасывает воздух. Я переворачиваюсь и запрыгиваю на Элли, прижимаю ее к полу.

— Дети! — кричит она, пытаясь сбросить меня.

Бью ее в лицо, чувствую, как рука гудит, насыщаясь энергией. От этого удара возникает боль — как у меня, так и у Элли. Боль невероятным образом передается мне вместе с волной страха, отчаяния и безумной, неистовой злобы.

— Слезь с меня! — Элли приподнимается, и я снова бью локтем, впечатывая ее голову в пол.

Движения замедляются, она хрипит, разевая рот. Сжимаю голову Элли обеими руками. Эмоции, мысли, воспоминания словно электротоком бегут по рукам. Вижу темноту и землю; чувствую смятение и боль. Из меня вырывается вопль отчаяния, такого древнего, что мозг при соприкосновении с ним распадается на части. Это ощущение обездвиживает меня, держит в клещах невыразимой тоски, и я изо всех сил пытаюсь вырваться. Но не могу. Наши разумы переплелись, и их не разомкнуть. Заставляю руки сместиться вперед, чувствую, что они продвинулись на долю дюйма. Значит, получается. Погружаюсь в вечность без эмоций и чужих мыслей. Внезапно взрываюсь резким движением и бью Элли головой о деревянный пол. Она обмякает.

Мне не хватает воздуха. Отпускаю разбитую голову, отползаю в сторону, наблюдая за неподвижным телом. Личинка исчезла. Веревка лежит нетронутая на полу.

Неужели я убил Элли? Ползу вперед, боясь, что она вскочит в любой момент или личинка вырвется из ее груди кровавым снарядом. Но нет, это у нее в лице, а не в груди. Что это — личинка? Микрочип? Я мог бы размозжить ей голову и выяснить. Можно раз и навсегда покончить с этим — узнать, что там у них внутри.

Не так ли умирали и другие члены секты — избитые до смерти безумцем, одержимым яркими галлюцинациями?

Неужели я и в самом деле убийца?

Ручка двери поворачивается. Сюда кто-то идет.

Глава 28

«Запри ее! — кричит Ванек. Он рычит и показывает на дверь. — Быстро — или увидят!»

Дверь открывается, и я в суматошном броске прыгаю к ней. В образовавшейся щели появляется лицо:

— Элли?

Врезаюсь в створку, захлопываю ее. Тот, кто заглядывал, скорее всего, не мог увидеть тело Элли.

Теперь голос больше взволнованный, чем недоумевающий:

— Элли?

«Скажи им, что ты — я, — подсказывает Ванек. — Они поверят — их воспитали в вере ко мне».

— Это я, — говорю тут же, — доктор Ванек. Вам что-то нужно?

— Доктор, мы слышали крик. У вас все в порядке?

Отвечаю первое, что приходит в голову:

— Элли хочет отменить эвакуацию.

«Нет! — восклицает Ванек и бросается ко мне».

— Идите и другим передайте, — продолжаю я. — Нам нужно, чтобы все оставались в лагере.

«Ты не смеешь! — вопит Ванек, кидаясь к двери, но я прикрываю ручку своим телом. — Нам необходимо эвакуироваться, — настаивает он. — Предательство Элли не отменяет этого!»

— Но ее смерть отменяет, — говорю я, осаживая его взглядом. — Теперь тут командую я, и я хочу закрыть всю контору — лагерь, детей, процесс. Весь этот кошмар. Полицейские вернутся, увидят все и положат этому конец.

«И что, по-твоему, будет с тем, кто теперь командует? — спрашивает Ванек. — Погладят по головке и отпустят?»

— Они ничего не знают о вас, — отвечаю я. — Полицейские видели, что я появился час назад. ФБР наблюдало за мной долгие годы. У них столько доказательств моего неучастия, что они даже послали человека разобраться с этим.

«Значит, совет в полном составе отправится в тюрьму, — подводит итог Ванек. — Твоими стараниями. Что ты собираешься делать с ними? — Он обводит рукой погруженные в сумерки ясли. — Две, может быть, три сотни детей. Спасти их невозможно — процесс необратим. Судебная система разместит их по больницам и воспитательным домам по всему миру. „Дети“ рассеются по всему миру — на такой результат мы даже не смели надеяться. Думаешь, у нас нет людей в полиции? В судах? Майкл, ты уже проиграл».

— Вы пытаетесь спровоцировать меня, чтобы я убил их? Это единственная оставшаяся возможность!

«Я пытаюсь помочь увидеть их такими, какие они есть».

— И какие же они?

«Неотвратимые».

Я смотрю на него в свете ламп, прислушиваюсь к крикам снаружи. Лагерь погрузился в хаос. Перевожу взгляд на тело Элли, потом на ряды детей.

— Кто же они?

«Они такие же, как ты».

— Тогда кто вы? — спрашиваю я. — То, что вы сделали в машине… и то, как Элли напала на меня только что. Это не из ряда нормальных явлений, я бы даже сказал, что и не из ряда реальных. — Смотрю на него широко раскрытыми глазами. — Может, вы инопланетяне?

«Мы принадлежим Земле в большей мере, чем вы. Мы ее дети».

— И как это понимать?

«Ты знаешь, где кроется ответ». — Ванек пожимает плечами.

Конечно, в старом фермерском жилище. В том, который Элли называла Домом, — в логове Черни. Кто бы они ни были, что бы ни представлял собой процесс, корень всего там.

— У нас мало времени, — говорю я. — Полиция не должна найти меня.

«Опять в бега? Ты ничего другого и не собираешься делать?»

— Пойду в Дом. Но выбраться мне нужно до появления копов. — Киваю на тело. — Ведь это третий убитый мной человек.

«Она жива».

Прислушиваюсь у двери, чтобы убедиться, что никто не поджидает с другой стороны. Осторожно открываю ее, осматриваю лагерь. Люди бродят по грунтовым улицам растерянными толпами. Оглядываюсь на спящих детей. Спасти их я не могу, но, может быть, в моих силах сделать так, чтобы подобное ни с кем не случилось впредь.

Смотрю на дверной замок, трогаю его — устроен он просто. Пожалуй, имеет смысл запереть дверь — не хочу, чтобы кто-нибудь увидел Элли и поднял тревогу.

Выхожу на улицу и защелкиваю замок.

Мимо проходит человек с поводком, на конце — ошейник, волочащийся по земле. Дожидаюсь, когда он минует меня, и выхожу на улицу, петляю между десятком медлительных разнородных групп. Посреди дороги стоит женщина, держит в руках перевернутый пакет из супермаркета. Она смотрит на пустой пакет с таким видом, будто погружена в важные размышления. За ее спиной в панике мечутся другие безумцы, топчут раскиданные по земле пластмассовые овощи. Обхожу женщину и двигаюсь дальше.

— Доктор Ванек! — Это та, которую зовут Арлин, она пробирается ко мне сквозь толпу. — Доктор Ванек, что происходит?

Понятия не имею, что сказать. Нельзя допустить, чтобы детей спрятали от полиции, но Ванек прав: они рассеются по городу, может быть, по всей стране. Способен ли культ распространяться таким образом? Кто бы они ни были, пойманные в наших головах, под силу ли им выбраться оттуда? Способны ли они размножаться? Необходимо попасть в Дом.

Показываю на главные ворота:

— Вы должны следить за ними, ясно? Наблюдайте, и, если кто подойдет, поднимайте тревогу.

— Но у нас же есть охранники.

— Я не доверяю им в таком кавардаке. Что, если кто-то попросил их помочь с эвакуацией? А теперь они получили совсем другое задание? Наблюдение должно быть постоянным, и поручить его можно лишь надежному человеку. Могу я доверять вам?

— Конечно, доктор.

— Тогда ступайте.

Она направляется к воротам, останавливается, снова поворачивается ко мне и прикасается к моей руке:

— Доктор?

— Да?

Арлин колеблется, переступает с ноги на ногу:

— Все закончилось?

— Я… не знаю.

— Были люди, с которыми я жила.

— Ваша семья?

— Не моя. — Она хмурится, оглядывая свое тело. Пожимает плечами. — Ее. — Я вглядываюсь в Арлин. Она переступает с ноги на ногу. — Я увижу их когда-нибудь?

Не знаю, что ей ответить.

— А хотите?

Она складывает губы трубочкой, ищет слова. Начинает говорить, но останавливается. Снова начинает и останавливается. Кладу руку ей на плечо, ощущаю электрический гул смятения.

— Наблюдайте за воротами.

Она кивает и уходит. Смотрю вслед, пытаясь понять, чего хотела Арлин, но времени слишком мало — скоро найдут Элли, заперта дверь или нет, а тогда начнут искать меня. Пробираюсь сквозь хаос к Дому и пробую дверную ручку. Заперто. Видимо, даже внутри секты существуют тайны. Обхожу дом, направляясь к задней двери, спрятанной в тени, и выбиваю стекло локтем. Осколки падают на пол, разбиваются на более мелкие кусочки. Осторожно просовываю внутрь пальцы и поворачиваю ручку.

Издалека доносится крик:

— Он здесь! Убийца!

Значит, они нашли Элли. Скриплю зубами и открываю дверь. Может быть, там найдется оружие для самозащиты.

Передо мной кухня небольшого загородного дома, по крайней мере, строилась эта комната как кухня, но секта приспособила ее под свои цели. На стенах висят карты. Пустое место в кухонной стойке, видимо, предназначалось для плиты. Теперь там шкафы, забитые папками. Большой стол в углу усыпан бумагами. Подхожу с намерением прочесть хотя бы некоторые, но в комнате слишком темно. На кухонной стойке есть светильники, но я боюсь выдать себя и потому несу листы к окну, отодвигаю штору и вчитываюсь при лунном свете. Это финансовые отчеты, свидетельства о рождении, послужные списки членов секты в правительстве, правоохранительных органах, медицинских учреждениях, армии. Ванек наблюдает за мной из тени в углу. Я поднимаю бумаги:

— Что это?

— Способ добывания средств.

— Но ферма самодостаточна, — говорю я, просматривая документы. — Ваши приятели устраиваются на работу по другим причинам. Как Брэндон для похищения компонентов цианида. Или Ник — чтобы приглядывать за мной в больнице. — Поднимаю лист. — У вас есть член муниципального совета — он вполне мог способствовать автономному существованию фермы. — Читаю следующий. — А это полицейский, чтобы защищать вас. — Подношу к свету третий лист, тычу в него. — Человек в коммунальной службе, но… не понимаю, какой в нем прок. Чтобы воду бесплатно получать?

— Вода — это единственное, за что мы платим.

— Но у вас есть колодцы.

— Колодезная вода гораздо чище. — Он холодно улыбается. — Никто не знает, что́ циркулирует в системе городского водоснабжения.

Вот, значит, в чем дело.

— Цианид. Вы платите за воду, чтобы она протекала через ферму, а за это время отравляете ее цианидом.

— Еще нет, — говорит он, качая головой. — Пока не будет готова инфраструктура. Пока директор коммунальной службы не определит, какой трубопровод куда направляется.

— И тогда вы убьете всех жителей города.

— Только одного города? Майкл, бога ради, отдай же должное нашим амбициям.

Нервно сглатываю.

— Четвертая фаза?

Ванек молчит.

— Не могу поверить, что у вас столько людей. Вы недостаточно долго занимаетесь этим.

— Первая фаза началась в пятидесятых годах двадцатого века, — сообщает Ванек. — Мы взяли целую семью: Милоша и Николая Черни, их сестру Элишку и ее мужа Амброуза Ванека; еще с десяток людей, которые жили и работали здесь, на ферме. Как только мы приспособились к физиологии первой группы, то разделились на команды: я был ответственным за процесс слияния, остальные же почти немедленно разошлись, чтобы проникнуть во все социальные сферы.

— И уничтожить мир.

— Очистить его.

Я с ненавистью смотрю на Ванека:

— Вы чудовища. — Он не возражает. — Настоящие чудовища… Вообще не люди, вы просто… передвигаете нас, как пешек. — Кидаю бумаги. — Вы сказали, что ответы здесь. И я пришел сюда. Так кто же?

Он кивает на дверь в следующую комнату:

— Мы там — совсем рядом.

Медлю, смотрю на него. Подозрительно, что он ничего не скрывает, при этом я уверен, что угрозы нет. Ему нужно мое тело живым. Подхожу к двери, замираю, взявшись за ручку. Что я увижу там? Представляю ряд детских кроваток, потоки крови, женщину с безумными глазами и ножом в руках. Прогоняю эти видения и распахиваю дверь.

В комнате гораздо темнее, чем на кухне, потому что передняя дверь закрыта, а окна наглухо заколочены досками. Нащупываю лампу и коробо́к рядом с ней, долго вожусь, наконец удается зажечь спичку — комната сияет оранжевыми тонами, крохотный шарик света раздвигает тьму. Поджигаю фитиль, шарик увеличивается в размерах, становится ярче, желтеет.

Ванек следует за мной и закрывает дверь на кухню, чтобы в лагере не был виден свет. Сквозь стены едва доносятся крики, звуки беспорядочного движения — «Дети Земли» носятся в панике, почуяв призрак убийцы. Может, это и в самом деле я? Неужели я пришел, чтобы уничтожить их? Игнорирую шум — мне нужны ответы. Отбрасываю все лишние мысли.

Здесь никого нет, но я не один. Чувствую это ногами — они вибрируют, словно под половицами работает двигатель. Совсем близко есть кто-то или что-то. Истинные дети земли находятся так близко, что протяни руку — и прикоснешься. Но где?

В комнате почти ничего нет, только несколько стульев, кровать и замысловатое устройство из цепей и блоков. Обхожу их, прикасаюсь к каждому предмету. Толстые металлические цепи холодны, они не гладкие и не шершавые, идут от кровати к системе шестерен и валов на потолке. На кровати тонкий матрас и грубое шерстяное одеяло, по бокам — прочные кожаные ремни. Похоже на ту койку, на которой меня зафиксировали в лечебнице Пауэлла. Беру один из ремней, верчу в руке. Роняю на матрас. Подхожу к изголовью…

…И тут меня настигает. Вот откуда исходит гул, его источник прямо под ногами. Это те же пульсирующие толчки, что я чувствую вблизи сотовых телефонов. Тот же гул, который испытываю, прикасаясь к членам секты. Только в сто раз сильнее. В тысячу раз сильнее. И теперь он несет не боль, а какую-то нездоровую эйфорию, словно хор в голове, что слышишь, приняв наркотик или когда начинает действовать общая анестезия. Он зовет меня, тянет вниз, кажется более знакомым и более чуждым, чем все, что мне доводилось переживать. Оказывается, я лежу на полу. Пытаюсь подняться. Доктор Ванек берет меня за руку и оттаскивает к стене.

— Нас все еще много там, внизу. — Он тяжело дышит. — Ощущение… сильнее, чем мне помнилось.

На полу очертания люка. Похоже на проход в погреб. Теперь понятно и назначение цепей: когда люк открыт, кровать может сдвигаться и уходить вниз. Поднимаюсь с трудом, опираясь на стену.

— Кто вы?

— Мы Дети Земли.

— Что это значит?

Ванек стоит неподвижно.

— То, что мы жили здесь задолго до вас. За миллионы лет до появления человека обитали в глубинах Земли, постигали ее тайны. Думали, наблюдали и учились.

— Вы личинки?

— Личинки — игра твоего воображения, — усмехается Ванек. — Такими мы видимся тебе. Ты осознавал что-то, но не мог охватить это разумом, а потому создал галлюцинацию, облек нас в некую форму. На самом деле у нас вообще нет тела.

— Это невозможно!

— Не будь идиотом. Что такое разум, если не организованная матрица электрических импульсов? Вы попросту эволюционировали в плоть. Но в этом и состоит типичная человеческая кичливость: думаете, другие формы жизни не могли эволюционировать иным способом.

— Вы не просто реагируете на электрические поля. — Внезапно все части пазла собираются в единое целое. — Вы и есть электрические поля.

— Мы — энергия, — объясняет он, — ничем не ограниченная и, как выяснилось, незащищенная.

Смотрю на дверь в полу, сквозь подошвы ботинок все еще ощущая ее притяжение. «Личинки» кажутся такими могущественными — что может им повредить?

— Не защищенная от чего?

— От вас, от вашего радио, от сотовых телефонов. Чем совершеннее ваши технологии, тем больше мы подвержены их влиянию — концентрированные излучения, поля, сигналы опутали всю планету.

Киваю:

— Вот почему эти сигналы так мучительны для меня — потому что они причиняют вред вам.

— Они воздействуют на нас так же болезненно, как пытка на ваше физическое тело, но именно вы наполнили излучениями мир. Вот уже почти сотню лет мы выживаем под ураганным огнем различных полей и вредных радиаций. Вы почти уничтожили нас.

Не могу отвести изумленный взгляд от люка в полу.

— Мы этого не знали.

— Разве это имеет значение? Разве невежество когда-либо оправдывало убийство? Даже в вашем недоразвитом сообществе? Мы обитаем в весьма специфичной среде — в определенных горных породах, особых минеральных структурах, проводящих наши поля. Вы загоняли нас все дальше и дальше, и наконец наша среда обитания была захвачена целиком. Нам оставалось только выйти на поверхность.

— Чтобы похитить наши тела? — спрашиваю я. — Вы обвиняете нас в нашествии, а сами надеваете нашу плоть, словно какой-то защитный костюм для работы в агрессивной среде!

Он подходит к кровати, берется за рычаг и толкает его вниз; люк опускается, и кровать сдвигается к краю. Подхожу ближе, чувствуя, как усиливается покалывание в ногах. Заглядываю в образовавшийся провал.

Вижу глубокую темную яму, похожую на пустой колодец. Стенки грубые, неровные, на них выемки и острые выступы породы — эта яма не выкопана вручную, она образовалась естественно, под воздействием щелочных вод или землетрясения. Дыхание перехватывает. Мне знакомо это место. Его образ преследовал меня; он прятался в подсознании и прорывался во множество воспоминаний.

— Я был здесь, — говорю я. — И там, внизу, тоже.

Ванек кивает:

— Именно так мы и соединились. В первый раз все произошло случайно. Один из фермеров пробил поверхность и свалился в яму. Это, кстати, был твой друг Милош. Когда удалось в достаточной мере подчинить его тело и понять, что случилось, новый хозяин принялся сбрасывать в яму других, чтобы мы могли присоединиться к нему. Ты представь себе, какие мучения мы испытывали, соглашаясь на такое безумное предприятие — замуровать себя в существе более низкого порядка. Это как если бы вы решили существовать в овощах.

Вглядываюсь в яму, воображая себе темноту и боль, ужас с обеих сторон.

— Да уж, удовольствие, прямо скажем, сомнительное.

— Это был тысяча девятьсот пятьдесят второй год. А теперь представь, насколько ухудшилась ситуация с тех пор. Ваши технологии подавили все другие электрические поля на планете. — Он наклоняет голову, почтительно смотрит в пустую яму. — Майкл, ты стоишь на святой земле, над последним прибежищем нашего народа.

Я поворачиваюсь к нему, испуганный и рассерженный.

— И что теперь? Как это закончится? С предателями, занявшими нужные должности, и с громадным запасом цианида? Почему не взорвать мир и не уничтожить всех нас?

— Если умирает тело-носитель, то погибаем и мы, потому что наши электрические поля сливаются с вашими и становятся зависимыми от них. Мы можем добровольно покинуть тело, но должны немедленно поселиться в другом.

— Значит, вы защищены, — говорю я, — но при этом оказались в ловушке.

Он кивает:

— Необходимое зло.

— И что же будет дальше?

— Мы модифицируем вас. Уничтожим вашу способность причинять нам вред. Вернем к сельской жизни, которую вы вели до того, как отравили мир.

— Ничего не получится.

— Уже получается. Яд на месте, распределение воды выполнено по нашей новой схеме — не только здесь, но и в десятках других уголков страны. Через несколько дней ваш замечательный город превратится в руины, в нем станет тихо и пусто, здесь будут обитать лишь тени и отзвуки. Город станет открытой могилой.

Глава 29

Смотрю в яму, ищу хоть какие-то признаки жизни — движение, мерцание цвета, — но ничего не вижу. Чувствую, как тело вибрирует от притока энергии. «Мы здесь. Мы твои братья. Мы твоя смерть».

Сотня безликих духов, неосязаемых и невидимых, стремящихся уничтожить все человечество.

Что можно сделать, чтобы остановить их?

Ванек улыбается мрачной, довольной улыбкой.

— Ну, ты видишь, это невозможно. Мы умнее вас и лучше подготовлены. И единственное человеческое существо, посвященное в наши планы, — это опасный шизофреник, известный своими нелепыми галлюцинациями, а теперь еще и разыскиваемый за убийство. Мы уже победили.

— Сюда явятся полицейские. Они придут за мной, но увидят ясли и навсегда упекут вас всех в тюрьму.

— Навсегда — это очень долго, — говорит он, — но мы можем ждать дольше, чем вы. Майкл, ты знаешь, сколько нам лет? Ты хоть представляешь, что мы видели? Какие величественные картины хранятся в моей памяти? Я был здесь, когда раскрылась земля и разделились континенты. Когда зародились и вымерли динозавры. Когда первый человек поднял свои волосатые руки, поклоняясь небесам. Я смотрел, как он, или кто-то вроде него, извивается, как червяк в банке, осыпая идиотской бранью мир, который ему не дано понять. — Ванек идет ко мне и, приближаясь, словно увеличивается в размерах. — Представляешь, насколько вы ничтожны в сравнении с нами? Мы не задумываясь положим конец вашему существованию — это не труднее, чем свечку задуть. Мы видели ваши инфантильные политические системы: вы бы сами уничтожили себя, дай вам удобный предлог. — Его угрожающая фигура совсем близко, злобные глаза в считаных дюймах от моего лица. — Ты одинок и беспомощен. Не в твоих силах остановить нас.

Чувствую чьи-то пальцы на руке — это Люси.

— Майкл, ты не один. Не слушай его.

Ванек смеется:

— Воображаемый друг. Ах, как страшно!

— Вы такой же воображаемый, как и я, — отрезает Люси.

— Тогда почему же я все еще контролирую ситуацию?

Я поднимаю глаза, ловлю его тяжелый взгляд, заставляю себя смотреть прямо.

— Если вы так сильны, то почему остаетесь в моем мозгу?

Он бьет меня — сокрушительный удар в лицо, и я отлетаю к стене.

— Не смей издеваться надо мной!

Люси набрасывается на него сзади, но он легко скидывает ее. Она чуть не падает в открытую яму, в последний момент успевает ухватиться за край кровати и откатиться в сторону. Я опираюсь на стену, поднимаюсь.

— Ванек, вы заперты в моей голове, о чем сами и сказали. — Отхожу от стены. Ноги все еще не совсем послушны, но я делаю шаг в его сторону. — Это значит, что вы слабее, чем утверждаете. Это значит, что я могу вас победить.

— Это не моя слабость, — кричит он, бросаясь ко мне навстречу, — твоя! — Ванек снова бьет меня, и я падаю на стулья, больно ударяясь грудью. — Твой разум разрушен! Я не могу контролировать твое тело, потому что этого никто не может делать — оно представляет собой безнадежную развалину из нарушенных связей и перепутавшихся проводов. — Попытку подняться он пресекает новым ударом, я бьюсь головой о стену. — Ты бесполезный мешок с дерьмом!

Отползаю как можно дальше, разбрасывая стулья, пытаясь загородиться ими от него. Люси ползет навстречу, протягивает руки, обнимает и подбадривает. На щеке у нее царапина после столкновения с Ванеком.

Доктор качает головой:

— Если бы двадцать лет назад я знал, что твой разум такой больной и бесполезный, то убил бы тебя на месте и соединился с кем-нибудь другим.

Меня трясет, я пытаюсь восстановить дыхание, сориентироваться.

— Все в порядке. Ты по-прежнему владеешь ситуацией. Он может орать и беситься сколько угодно, но все равно владеешь ситуацией ты, — шепчет Люси, поглаживая меня по щеке.

— Ты в такой же ловушке, как и я, — рычит на нее Ванек. — Лучше не зли меня.

— Нет, — говорю я. — Она права.

— Заткнись!

— Вам никуда не деться. — Опираясь на упавший стул, поднимаюсь на ноги. Левый глаз, похоже, распух, а в ребрах пульсирует боль. — Мне казалось, шизофрения — это часть того, что вы со мной сделали. Я ошибался — это дело случая, и вы не были готовы к такому повороту. Вы даже не можете выбрать себе новое тело, потому что не в состоянии выйти из моего мозга. Что бы вы ни говорили, вы всего лишь пленник, а я не бесполезен, потому что я — ваша тюрьма.

— Я могу контролировать тебя.

— Иногда, но довольно редко и не в полной мере. Другие… «Дети Земли», или кто уж вы там, могут полностью овладевать телами, в которых поселились, всего за несколько лет, потому что поняли, как работает нервная система: какие электрические импульсы отвечают за чувства, какие — за мышцы, а какие — за воспоминания. Но я шизофреник — ни одна из моих систем не действует по усвоенным вами законам, а половина из них порождает сплошные иллюзии. Вы слышите звуки, которых нет, видите несуществующих людей. Воспринимаете мысленные сигналы, которые посылаются из никуда и в никуда отправляются, причем второе «никуда» ничуть не похоже на первое. Это такая паутина, которую вам никогда не распутать. — Я смотрю на него и усмехаюсь. — Я вас вижу и слышу, чувствую ваши удары, но никто, кроме меня, даже не подозревает о вашем существовании. Вы ни с кем не можете вступить в контакт. А что касается реального мира, то для него вы всего лишь еще одна галлюцинация.

Он ревет и снова бросается на меня, но на сей раз я готов к нападению и отражаю удар. Ванек отлетает назад.

— Вы живете в моей голове, Ванек! Вы не можете мне повредить!

— Но я могу, — раздается голос.

Поворачиваюсь в сторону кухни и вижу Элли в дверном проеме. Одна рука безжизненно висит вдоль тела, а в другой она держит пистолет. Размытое лицо забрызгано кровью, я словно смотрю на нее через грязное стекло.

— Думал, вы мертвы.

Ванек разражается невеселым смехом.

— Говорил тебе, что она жива.

Элли делает шаг вперед:

— Мне очень жаль, доктор Ванек, но это единственный способ остановить его. Я скорблю оттого, что вы умрете вместе с ним, но не пожертвую нашим народом ради вашего спасения. — Она сглатывает кровавую слюну. — Я воспользуюсь пистолетом, чтобы избежать дальнейших неприятностей.

Люси становится передо мной со стороны Ванека.

— Я не могу защитить тебя от нее, — кивает она на Элли, — но если попробует напасть Ванек…

— Если и нападу, то только на Элишку, — перебивает Ванек. — Я пришел сюда не для того, чтобы погибнуть от ее руки!

— Не трогайте ее! — кричу я. — Если попытаетесь, она застрелит меня и тем самым убьет нас обоих.

— Он наверняка в бешенстве. — Элли устало опирается на дверной косяк. — Ванек, в отличие от нас остальных, всегда был эгоистом. Вот почему он потребовал, чтобы ему предоставили новое, молодое тело. — Она жестоко улыбается. — И на его примере мы видим последствия корысти.

— Элли, опомнитесь! — Я с мольбой смотрю на нее. — Вы собираетесь уничтожить целую цивилизацию. Неужели мы не можем найти какой-нибудь компромисс?

— А разве люди ищут компромисс со скотом? — спрашивает Элли. — Они что, заключают соглашения с насекомыми? Люди для нас сплошные неприятности — инфекция в стаде. Теперь необходимо произвести отбраковку, а потом получить здоровую популяцию — так же хладнокровно, как вы разводите в аквариуме золотых рыбок.

— Мы можем сотрудничать! Вы хоть понимаете, какое великое событие — найти разумную жизнь прямо здесь, у нас под носом. Нам необходимо обсудить массу вопросов, поделиться культурными достижениями, лучше узнать друг друга.

— Мы узнавали человеческую культуру с того самого дня, когда ваши агрессивные технологии вынудили обратить на вас внимание, и не нашли ничего мало-мальски ценного. — Она смотрит в потолок, словно разглядывает небеса за ним. — Майкл, мы слышали пение звезд до того, как вы оглушили мир электрическим треском. Мы чувствовали, как Земля шевелится внутри нас, и ощущали танец Солнца и Луны в небесах. Разве может что-нибудь сравниться с этим?

— У нас есть… — Я не договариваю.

А что у нас есть? Сам я жил в страхе, ненависти и забвении; в школе надо мной издевались; потом беспомощного кидали с одной работы на другую; собственный отец бил меня. Двадцать лет жизни без надежды на покой или счастье. И вот теперь я ищу убедительные аргументы в защиту человечества и не нахожу ничего.

— У нас есть любовь, — говорит Люси.

Смотрю на нее — она стоит передо мной в измятой и окровавленной одежде. Люси, и без того маленькая, кажется еще меньше рядом с громадной фигурой Ванека. Хрупкий плод больного воображения, готовый пожертвовать всем, чтобы спасти меня. Меня! Ребенка, о котором никто не заботился. Взрослого, которого все хотели забыть. Люси любит меня.

Ее голос звучит твердо и яростно:

— Вы хоть знаете, что такое любовь? Представляете, что любовь способна сделать с вами? Раскрыть вас, повергнуть в прах или очистить душу и дать радость, какой вы не знали прежде? — Люси произносит с гордостью, и я понимаю, что говорю вместе с ней, отражаю ее слова. — Вы были семьей, Элли: Амброуз и Элишка Ванек. Неужели это для вас ничего не значит? Даже если у вас нет собственных эмоций, неужели вы ничего не получили от тел, в которых поселились, — никаких чувств, никаких воспоминаний, никаких надежд, никакой мечты?

— Ничего! — рычит в ответ Элли.

— Но ведь он испытывал к вам какие-то чувства. — Делаю шаг вперед. — Мысли Ванека были в моей голове, его воспоминания смешались с моими. Одно из них, вероятно, это воспоминание о любви к вам. — Смотрю на Люси, она поворачивается ко мне, ее карие глаза влажны от слез. — Иначе почему моя идеальная подружка — самая совершенная женщина, какую мог изобрести мой мозг, — имеет ваше лицо?

Рука Элли дрожит. Ванек смотрит на нее.

— Да, было что-то такое, — говорит она. — Очень давно. Но это была не любовь, а утрата, печаль, которую я не могла понять.

— Утрата?

— Когда Амброуз ушел — соединился с тем ребенком, а его прежний организм-носитель умер, я ощутила горе. — Она качает головой и почти рычит. — Я была подвержена слабостям своего организма-носителя. — Ее рука выпрямляется, дуло пистолета снова смотрит в мою грудь. — У меня нет ни малейшего желания опять испытать что-либо подобное. С тех пор все дети, что прошли через мои руки, воспитывались в презрении к таким глупостям.

— Но это невозможно. — Я вспоминаю Арлин. Она тосковала по своей человеческой семье. — Теперь это часть вас. Будучи ду́хами, или полями, или кем уж вы были прежде, вы не испытывали никаких эмоций, но теперь испытываете — весь ваш род, все, кто был соединен с человеческим организмом-носителем. Вы росли с нами, вы чувствуете родство с нами. — Еще шаг вперед. — Когда придет время и вы отдадите приказ уничтожить род человеческий, послушаются ли вас?

Элли колеблется, ее рука подрагивает. Внимательно смотрю на нее, сжав кулаки в ожидании. «Положи пистолет!» — отдаю мысленный приказ.

— У меня нет на это времени. — Элли качает головой. — Убийца здесь — и я должна с ним разобраться. Я не могу рисковать, не могу отпустить вас. Что бы это ни значило для нашего Плана, какие бы изменения ни пришлось в него вносить… В любом случае я не оставлю вас в живых.

— Постойте, — говорю я в недоумении. — Вы говорите о Хоккеисте? Когда я услышал крики, решил, что речь идет обо мне.

— О вас? — переспрашивает Элли. — Вы не Хоккеист, убийца — это ваш…

Ее грудь взрывается с оглушающим грохотом, струя крови ударяет в стену. Элли падает на пол, и на моих глазах муть над ее лицом покрывается рябью. Свет и цвет вихрятся и смешиваются, а вскоре они рассеиваются и исчезают. С пола невидяще смотрит Люси. Лицо у нее старое и морщинистое.

— Нет! — вскрикивает Ванек.

В комнату кто-то входит — сначала появляется дробовик. Потом пара облаченных в черное ног переступает через тело. Следом появляется лицо: отец. Он направляет дробовик на меня:

— Ты один из них?

Смотрю на тело Элли, потом перевожу взгляд на лицо отца:

— Неужели это ты?

— Майкл, отвечай. — Он упирает приклад в плечо и смотрит на меня через прорезь прицела. — Ты один из них?

— Они пытались сделать меня одним из них, — говорю я, кидая взгляд на Ванека, — но я остался самим собой.

Его палец замер на спусковом крючке.

— Отец…

— Докажи, — требует он.

— Ты даже не можешь дать отпор отцу, — говорит Ванек. — Позволь мне сказать слово и стань ради разнообразия настоящим мужчиной.

— Отвечай! — кричит отец.

Мотаю головой, собирая все свое мужество:

— Нет, отец, теперь твой черед говорить. Ты дал машину, потом позвонил в полицию и направил их по моему следу. — Замолкаю, хмурю лоб. — Ты предложил ехать по этой дороге. Значит, хотел, чтобы меня нашли здесь или где-то поблизости от этого места. Это что, подстава?

— Попридержи язык, парень.

— Ты подсунул в машину свой мобильник — если ты убийца, то это вещественное доказательство.

— Я тебе сказал: отвечай на вопрос!

Смотрю на его дробовик, чувствуя ужас и одновременно какое-то облегчение. Я прежде не умел давать ему отпор — не хватало мужества. Но теперь, когда пришлось повстречать кое-кого пострашнее отца, все изменилось. Он всего лишь человек с дробовиком.

— Что еще ты подсунул в машину? Я не проверял багажник — есть там другие улики? Ружье, из которого ты убивал? Или нож, которым уродовал лица?

У него совершенно спокойное лицо, даже безучастное.

— Полиция все равно разыскивала тебя, поэтому я решил, что ты можешь ответить и за меня, отвлечь ее, чтобы я продолжил свою работу.

— И что это за работа?

— Нужно было выяснить, кто они такие. Ты видел, как она умерла. У них что-то есть в головах, что-то прячется за их лицами. Но выяснить я так и не смог.

Нервно сглатываю:

— Хочешь узнать?

Он крепче ухватывает дробовик.

— Я хочу знать, как их убивать.

— Но нам не нужно их убивать. Одного лидера ты застрелил, другой в плену у… — Замолкаю, не отводя взгляда от ружья. — Он уже не опасен. Именно они инициаторы всего плохого. Остальные ни в чем не виноваты. Они практически дети, как о том и говорит их название.

Голос его тверд и безжалостен:

— Скажи, как их уничтожить.

— Мы уже их уничтожаем! Все, что мы делаем, чем обладаем, — все это медленно, но верно убивает их. — Смотрю на Ванека. — Что сказал человек из совета — еще два поколения? Это не так уж много, семь-восемь сотен — вот и весь их вид. Вся форма жизни. Нужно попытаться их спасти.

— Я не желаю слышать этого от тебя! — кричит отец. — Не желаю слышать такие слова от собственного сына!

Выпрямляюсь, стараясь выглядеть как можно выше.

— Ты видел людей снаружи — они испуганы, растеряны и хотят только одного — жить. Это не они убили маму.

Он делает шаг ко мне:

— Твоя мать — лучшее, что было в моей жизни, и теперь они должны заплатить за то, что сделали с ней. Я сомневался, что правильно поступил, выставив ее единственного сына ответчиком за мои преступления. — Он замолкает, проглатывает слезы, а когда продолжает, голос звучит хрипловато, надтреснуто. — Но если сын заодно с ее убийцами, то, Богом клянусь, я тебя прикончу. — Он делает шаг вперед. — Докажи, что ты не с ними, или умрешь на этом самом месте.

— Ты не можешь победить, — говорит Ванек, глядя на меня. — Если ты с нами, он убьет тебя. Если с ним — соучастник геноцида.

Качаю головой:

— Есть и другой способ. — Я показываю на яму и в отчаянии смотрю на отца. — Думаю, что могу покончить с этим, никого больше не убивая.

Он смотрит вниз, отступает, потом переводит взгляд на меня — дробовик по-прежнему нацелен мне в грудь.

— Что там?

— То, что погубило наши жизни. — Подхожу к кровати. — Я родился в этой комнате — они опустили меня в яму и решили, что таким образом внедрили кое-что в мою голову. А теперь я вернусь туда. Вниз.

Люси прикасается к моей руке:

— Думаешь, Ванек сможет выйти из тебя?

— Я не выпускать его собираюсь, а запереть всех остальных вместе с ним.

— Нет! — кричит Ванек, и Люси вцепляется в мою руку.

— Ты погибнешь. Когда столько личностей окажется у тебя в голове, ты даже двигаться не сможешь!

— Но не смогут и они, поскольку будут заперты во мне. Я завлеку их, если получится.

— Ты не посмеешь! — кричит Ванек.

— Мне нечего терять — я всю жизнь прожил в ложной реальности, — говорю, показывая на него, — но зато вы и все остальные ничего не сможете сделать.

— Ты сумасшедший! — рычит отец.

Поворачиваюсь к нему:

— Я сумасшедший, но я прав. И это делает меня идеальной тюрьмой.

Ванек бросается ко мне, отталкивает Люси, бьет кулаком в лицо. Я отлетаю назад. Отец вскрикивает, а Люси обхватывает Ванека руками, пытается оттащить в сторону, но он слишком силен. Доктор снова набрасывается, ударяет мою голову об пол.

— Майкл, — кричит отец, — что с тобой?!

— Помоги мне!

Неожиданно Ванек наносит удар в солнечное сплетение, и я на несколько секунд теряю способность дышать. Когда дыхание возвращается, жадно хватаю воздух ртом.

— Это не я. Ты просто держи меня!

Отец кидается ко мне, отражая собой град ударов со стороны Ванека. Хватает меня за ногу, тащит к яме. Потом ухватывает вторую ногу и крепко держит обе. Ванек теряет возможность колотить по нему — просто отходит в сторону, кипя гневом.

— Ты не справишься! — кричит Ванек. — Даже если заманишь их в свою голову, останутся еще три сотни за пределами лагеря! Тебе нас не остановить!

— Мне и не нужно никого останавливать. Без вас и Элли остальные просто передумают — некоторые уже это сделали. Они не станут уничтожать вид, частью которого стали.

Ванек бросается в атаку. Отец еще крепче держит меня за ноги, и Ванек ничего не может сделать.

Смотрю на Люси:

— Не знаю, чем это кончится для меня, но… — Замолкаю на мгновение. — Я тебя люблю.

Ее глаза влажны от слез.

— Но я ведь даже не настоящая.

— Для меня ты настоящая. — Я смотрю на нее еще секунду, не в силах оторвать взгляд.

Отец пытается не упустить мои бьющиеся в судорогах ноги.

— Мне не хватает сил тебя держать, пока ты так дергаешься.

Смотрю на край ямы. Потом поднимаю взгляд и вижу комнату, ферму и громадный город вдали — он кишит жизнью и полон света, но может вдруг обезлюдеть, превратясь в памятник потерянному миру. Другого способа предотвратить это нет.

— Ты должен сбросить меня туда. Может быть, я что-нибудь сломаю, но останусь жив.

— Все в порядке. — Люси опускается на колени рядом со мной. — Мы сделаем это вместе.

Впиваюсь в нее взглядом, она крепко держит меня, и я сжимаю ее руку.

— Я готов, — говорю спокойно. — Сбрасывай.

Отец отпускает меня, Ванек рычит, и я падаю в черную бездну.

Эпилог

Дом громаден — настоящий особняк. Люси называет его дворцом, но, вообще-то, на дворец он не похож. Думаю, ей просто нравится воображать себя принцессой. Она сидит напротив, за длинным, узким столом и поднимает бокал.

— Обед, кажется, удался.

— Да.

Улыбка. Шаги в комнате над нами, медленные и тяжелые, но я их игнорирую. Я теперь игнорирую все, что происходит в доме. Закрываю бо́льшую часть дверей, и мы с Люси наслаждаемся уединением. Многие все равно слишком дезориентированы, чтобы найти нас. Как я уже сказал, дом очень большой.

Даже Ванек не может обнаружить выход.

Беру ложку — полированное серебро с замысловатой резьбой — и зачерпываю еду из великолепной фарфоровой тарелки. Овсянка. Кажется, кроме овсянки, нам теперь ничего не дают. Хотя иногда бывает что-то еще. Яблочный мусс. Сладкое желе. Суп-пюре в особых случаях. Я не знаю толком, что это за особые случаи, но не возражаю. В моем распоряжении роскошный особняк, пища вкусная и в достатке, а лучший друг — женщина моей мечты. Мы живем так уже… Я потерял счет времени. Очень давно. Я счастливее, чем когда-либо прежде.

По коридору проходит какая-то фигура, темная, не полностью сформированная. Я смотрю в пустой дверной проем, жду. Мгновение спустя она возникает снова. У нее глухой и далекий голос.

— Кто ты?

Бросаю взгляд на Люси, потом на тень в дверях.

— Я хозяин этого дома.

Фигура стоит молча, ничего не делая, — тень, воплощенная в реальности; ее очертания размазаны. Она поднимает черную прозрачную конечность:

— Кто я?

— Ты — мой гость, — тихо отвечаю я. — Можешь ходить где хочешь, но покидать этот дом не разрешается.

— Значит, ты тюремщик.

— В некотором роде.

— А в чем мое преступление?

Опускаю ложку на стол.

— Когда найдешь ответ на свой вопрос, приходи. Мы поговорим об этом.

Фигура поворачивается, колыша дымку нереального мира. Она уходит не простившись, и я возвращаюсь к еде.

— Они учатся, — замечает Люси.

— Да.

— И становятся более смелыми и дерзкими.

Не отвечаю. Смотрю на стол, играю вилкой.

— Десерт подан. — Она держит серебряное блюдо, изящным движением снимает крышку. — Персики.

Улыбаюсь:

— Люблю персики. — Прокалываю плод серебряной вилкой, смотрю, как вытекает сок. Подношу ко рту и надкусываю.

Он великолепен.

Благодарности

Этот роман обязан своим появлением широкому кругу людей. В первую очередь моему профессиональному окружению: агенту Саре Кроу, редактору Моше Фидеру, юридическому помощнику Полу Стивенсу и рекламному агенту Алексис Саарела. Без их участия в работе над этим и всеми предыдущими романами «Необитаемый город» так и остался бы написанным кое-как файлом на жестком диске.

Огромная благодарность моему писательскому кружку и читателям, которые помогли превратить ранние версии этой книги из «продукта причудливого воображения Дэна» в «нечто такое, что людям на самом деле будет интересно читать». Не в алфавитном и ни в каком другом порядке: Брэндону и Эмили Сандерсон, Питеру и Карен Альстрем, Бену и Даниэль Ольсен, Алану Лейтону, Итану Скарстедту, Кайлинн Зобелл, Джанси Петерсон, Стиву Даймонду, Нику Дайнатхе, Уиллу Гробергу и Робу Уэллсу.

Особая благодарность Дон Уэллс, моей замечательной жене (лучшей поддержки, чем оказывает она, и представить нельзя), и Филипу К. Дику — попытки подражать ему я уже давно оставил, но вдохновлять меня он продолжает. Когда мир полон смысла, я думаю о первой, когда же смысл в нем отсутствует — думаю о втором.

Примечания

1

Здесь обыгрывается хоккейный термин «вбрасывание» — face-off, что в буквальном смысле может иметь значение «лишение лица». Вбрасывание в хоккее происходит на красной линии в начале каждого периода после забитого гола или ошибки. — Примеч. ред.

Content

Дэн Уэллс
Необитаемый город

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Эпилог

Благодарности

Примечания