Марсель Прево

Шоншетта

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Глава 1

В этой комнате было холодно даже летом.

Шоншетта уже целый час, как проснулась и нежилась в теплой постели, следя за тем, как находившиеся в комнате предметы постепенно выплывали из утреннего сумрака. Сегодня, наверное, чудная погода – яркое, солнечное сентябрьское утро; но сквозь тусклые стекла высокого окна, завешанного серыми штофными занавесями, едва проникал слабый отблеск дневного света. Девочка очень любила это сумеречное освещение. Это позволяло ей еще немножко продлить сладкое дремотное состояние после двенадцатичасового отдыха, полного чудных снов, на огромной кровати в стиле Людовика XV, где свободно могло уместиться целое семейство. Притом дивная, сказочная обстановка комнаты, постепенно выступавшая из мрака, могла заставить ее подумать, что ее сон еще продолжается.

В огромной комнате была наставлена в хаотическом беспорядке такая масса безделушек и мебели, что только маленькая, ловкая фигурка Шоншетты могла двигаться среди них, ничего не опрокидывая. Тут были и огромные старинные шкафы с медными украшениями вокруг замков и деревянной резьбой на дверцах; и громадные кресла в стиле Генриха II, со спинками из тисненой кожи; и мягкие, глубокие диванчики Помпадур; и массивные бронзовые часы, возвышавшиеся на консолях, и крошечные часики, вделанные в алебастр. Стены были увешаны оружием, старинными тарелками, картинами, гравюрами. У окна стояла вторая кровать в стиле Ренессанс, с четырехугольным балдахином, покрытая стеганым одеялом.

Шоншетта с наслаждением разглядывала все эти предметы. Она знала наизусть каждую вещицу, любила на них каждую пылинку, каждую червоточинку. Не была ли она сама старинной безделушкой, забытой среди всех этих вещей?

Однако ей скоро надоело лежать без сна. Она одним прыжком, соскочила с постели и стала голыми ножками на старинный смирнский ковер, местами прожженный и продырявленный, наверное, украшавший в былые дни какой-нибудь восточный сераль и еще сохранивший запах табачного дыма. По этим поблекшим узорам ступали когда-то маленькие ножки султанши с розовыми ногтями, но таких очаровательных ножек, как ножки Шоншетты, старый ковер, наверное, еще никогда не видел. Девочка и сама не могла не улыбнуться, видя, какие они беленькие – точно две лилии; потом она оделась и, налив в японское блюдо, разрисованное крупными желтыми и пунцовыми тюльпанами, воды из турецкого кувшина, начала мыться. Сначала она нерешительно омочила только кончик носа, но потом храбро принялась тереть лицо и шею мыльной водой, слабо вскрикивая и дрожа, как люди, которым очень холодно. Докончив свой туалет, она наскоро помолилась, склонившись в ногах своей кровати, – потом толкнула дверь и исчезла, как тень.

Она пошла по длинному коридору. Его полукруглые окна, завешанные разрисованными японскими шторами, пропускали неверный свет, дозволявший различать стены, увешанные коврами, сквозь дыры которых виднелся камень. В конце коридор поворачивал, и лестница круто сбегала вниз, точно вела в недра земли. На ней царил полный мрак, но девочка храбро съехала вниз по железным перилам. Через несколько ступеней лестница кончилась, впереди мелькнул яркий свет, и Шоншетта, словно бомба, влетела в огромную кухню.

– Здравствуй, моя старая Дина!

Мулатка, мешавшая огонь в очаге и не слышавшая приближения девочки, быстро обернулась, выпустила из рук щипцы, обняла Шоншетту и расцеловала ее шейку, темные волосы и глаза под трепетавшими ресницами, похожими на розовые лепестки. Девочка позволяла целовать себя без всякого отвращения к толстым, сероватым губам мулатки, к едкому запаху, распространяемому ее кожей, к длинным рукам с жесткими ладонями.

– Здравствуй, моя маленькая козочка, – говорила, улыбаясь Дина, а когда Шоншетта высвободилась из ее объятий, она поставила на огромный кухонный стол прибор для девочки, не прерывая по ее адресу восторженных восклицаний на своем диковинном языке, смеси французского с негритянским.

Шоколад, кипевший в эмалированной кастрюльке, распространял чудесный запах; а Шоншетта, грея руки у огня, рассказывала Дине свои сны.

– Представь себе, Ди, я видела себя на старой белой лошади, знаешь – на той, что на ковре в коридоре, – еще она похожа на медведя.

Дина благоговейно слушала. Шоншетта всегда видела удивительные сны: образы старинных предметов, среди которых она жила, наполняли ее грезы. То она видела себя мчавшейся на каком-нибудь фантастическом животном через синеющие равнины; то среди рощ и храмов с высокими куполами она, обнаженная, с полумесяцем надо лбом, погружалась в воды пруда, окутанного глубокою тенью, не прорезанной ни единым лучом дневного света. И вдруг из листвы выглядывала рогатая голова с козлиной бородой, – и Шоншетта просыпалась от волнения.

Мулатка вылила шоколад в большую чашку; подняла девочку и посадила ее на стул с высокой спинкой. Шоншетта больше всего любила этот утренний завтрак: мясо было ей противно, запах соусов часто вызывал у нее тошноту; но вкусный шоколад она выпивала до последней капли, макая в него гренки, подрумяненные на углях.

Дина стучала своими деревянными башмаками, шмыгая из кухни в кладовую и обратно и останавливаясь, время от времени, чтобы наградить девочку звонким поцелуем в ушко или в шейку. Тогда Шоншетта, не переставая есть, говорила:

– Как ты мне, надоела, Ди! Неужели, ты не можешь подождать, пока я кончу?

Облизывая ложку своим розовым язычком, она все время поглядывала на огромный колокольчик, висевший в углу около камина, над вертелом, на длинной веревке, исчезавшей где-то под самым потолком. Дина, словно против воли, также взглядывала на звонок каждый раз, как проходила мимо. И вдруг обе они вздрогнули от страха, хотя и приготовились к оглушительному звонку, раздававшемуся каждый день в один и тот же час. Он всегда производил на них одно и то же впечатление, и они на одно мгновение замерли неподвижно; Шоншетта – бледная, со взором, опущенным в пустую чашку, Дина – прижав руки к своей косынке, точно хотела удержать громко забившееся сердце.

– Нельзя так звонить! – заворчала она, – хоть бы вы сказали ему!

Шоншетта встала и, сложив салфетку, смотрела, как Дина наливала шоколад в великолепную чашку из руанского фарфора и укладывала на тарелку румяные гренки. Если бы она только смела, она тотчас побежала бы вперед, на призыв властного звонка; но теперь, когда он уже отзвонил, и эхо замерло под сводами подвала, – она не решалась идти одна и поднялась наверх вместе с Диной, держась за ее юбки.

Они прошли длинные коридоры, переднюю, уставленную старинными диковинными предметами, комнаты, непохожие ни на гостиные, ни на спальни, ни на столовые, в них никого не было, но все они были битком набиты мебелью. Перед одной запертой дверью они остановились в нерешимости.

– Постучите, моя Шоншетточка!

– Нет, старая Ди, постучи сама!

– Я не могу; вы сами видите, что у меня руки заняты.

– Нет, пожалуйста! Дай, я подержу чашку!

Наконец мулатка решилась и робко постучалась.

Из комнаты ей ответил звон колокольчика, и она вошла вместе с Шоншеттой, стараясь легко ступать по толстой ткани ковра.

Комната была большая, в два окна, гораздо светлее других покоев, и в ней было меньше вещей: несколько картин, кровать с задернутым пологом, бюро, письменный стол. Перед бюро сидел мужчина с седыми волосами и читал.

Взяв из рук мулатки чашку, он поставил ее возле своей книги, в то же время, указывая Шоншетте деревянный стул рядом со своим креслом.

Дина вышла и, как только очутилась за дверью, принялась ворчать.

Шоншетта вскарабкалась на стул и смотрела, как Дюкатель завтракал. Он делал это необыкновенно серьезно, и не отрывая взора от своей книги. Его черные с сильной проседью волосы падали на воротник; сгорбившаяся над столом фигура выражала усталость. Время от времени он поднимал на Шоншетту свои серые, несколько дикие глаза, освещавшие лицо, изрытое редкими, но глубокими морщинами.

– Ну, Шоншетта, – вдруг резко спросил он, откидываясь на спинку кресла, – что же мы выучили за вчерашний день?

– Милый папа, – нерешительно ответила девочка, – я выучила таблицу умножения на восемь, потом занималась диктовкой с мадемуазель Лебхафт и… прочла четыре страницы из истории Франции.

– И сколько времени заняло у тебя все это?

Шоншетта не умела лгать.

– Около двух часов, – призналась она.

– Два часа? – строго повторил Дюкатель, – да это почти ничего! Когда мне, как тебе теперь, было десять лет, я занимался по двенадцать часов в сутки! А ты предпочитаешь мечтать, уткнувшись носом в оконное стекло… Я ведь видел…

Шоншетта опустила голову. От Дюкателя ничто не могло укрыться, хотя он и не покидал своей комнаты.

– Ступай вон! – приказал он.

Девочка сползла со стула и тихо пошла к двери, чувствуя непреодолимую потребность заплакать. На пороге у нее вырвалось подавленное рыдание.

– Ну вот! Теперь мы плачем? – раздался голос Дюкателя. – Ну, слушай, малютка! Поди ко мне… ну, скорей!..

Шоншетта вернулась. Теперь она плакала уже навзрыд.

Старик посадил ее к себе на колени и стал гладить ее густые волосы. Теперь он казался почти добряком, сердившимся на себя за то, что причинил такое сильное горе. Под влиянием его ласки девочка успокоилась и тихонько, пока он сидел в глубокой задумчивости, соскользнула с его колен и опустилась на пол, у его ног. Крепко держа обеими руками руку отца, она прислонилась затылком к его коленям и подняла на него глаза, в которых еще блестели слезы.

В продолжение нескольких минут Дюкатель рассеянно гладил ее волосы; потом внезапно опомнился, увидел ее у своих ног и, стремительно вскочив с места, вырвал свою руку и оттолкнул Шоншетту, крикнув:

– Убирайся вон! Вон!!!

Он задыхался; его глаза неестественно выкатывались из орбит, на губах выступала пена. Пораженная ужасом, девочка убежала, рыдая, а Дюкатель еще долго мерил свою комнату большими, неровными шагами. Иногда он останавливался, махал руками, громко говорил сам с собой, наконец, упал в кресло перед столом и уронил голову на руки.

Ах, как часто видела подобные сцены эта большая комната, особенно в это время года! Даже если утреннее свидание обходилось без таких инцидентов, минуты, проведенные в обществе отца, казались Шоншетте невообразимо долгими. Впрочем, вне его комнаты она пользовалась полной свободой. Весь этот дом на Университетской улице, с его бесчисленными покоями, старинными обивками, библиотеками, картинами, и маленький сад, совершенно заглохший за высокими стенами, отделявшими его от улицы, – все это безраздельно принадлежало ей, Шоншетте. Она могла все осматривать, перелистывать все книги, открывать все ящики и шкафы, переводить стрелки старинных часов, – никто не бранил ее.

Около часа она завтракала вдвоем с Диной, предварительно подававшей завтрак Дюкателю в его комнату; потом она занималась с мадемуазель Лебхафт, старой девой, которой она командовала по своему усмотрению, заставляя ее рассказывать истории о ее родине – Германии, После урока она до обеда, то есть до вечера, снова бродила по огромному дому; потом ложилась спать. Она не боялась спать одна в своей огромной комнате: ей казалось, что старые, верные предметы, среди которых она привыкла жить, взяли ее под свою защиту.

Так шла жизнь девочки в последние шесть лет, то есть приблизительно с тех пор, как она себя помнила. Иногда перед сном, сидя на краю постели и свесив свои маленькие ножки, она рылась в своем прошлом, но, сколько ни старалась припомнить, ничего более ясного не могла восстановить в своей памяти.

Однако Шоншетта была уверена, что не всегда жила в этом большом доме, – она жила в другом, вокруг которого расстилался сад, и этому саду конца не было. И «это», вероятно, было еще тогда, когда с ними была ее мать; но мать умерла, и они вернулись в Париж.

Иногда Шоншетта обращалась с расспросами к Дине, но мулатка неизменно отвечала: «Я ничего не знаю», – а потом обнимала ее, прибавляя:

– Только ни слова про это папаше, мой козленочек!

Глава 2

– Тише, радость моя! Не шумите, чтобы папа не услышал!

Шоншетта не могла удержаться от легкого крика, когда, открыв глаза, увидала в ногах своей постели Дину со свечой в руке.

– Что ты, старая Ди? Что ты пристаешь ко мне? Который теперь час?

– Пора вставать, моя милочка… Ну, пожалуйста, встаньте поскорее, порадуйте старую Дину!

Но девочка смотрела на темные окна, видела, что на дворе еще ночь, с инеем на стеклах и снегом на улицах. Мулатке пришлось самой вынуть из постели теплое маленькое тельце в длинной ночной рубашечке. Она покрыла неподвижную фигурку поцелуями. Полусонная Шоншетта не сопротивлялась, ее хорошенькая головка с бледным личиком и спутанными черными волосами тяжело клонилась на плечо Дины. Тогда мулатка принялась напевать низким гортанным голосом креольскую песню, в которой говорилось о любви и о сердцах, верных и неверных. При звуках знакомой песни Шоншетта наконец проснулась и с улыбкой открыла глаза. Для нее не было ничего прелестнее этих печальных мелодий, этих слов – насмешливых и в то же время наивных. И, пока Дина шнуровала ей корсетик, она напевала вместе с нею:

Les coeu'interesses —

Daile

Sont bons mepriser.

Наконец, совсем проснувшись, она спросила:

– Разве мы пойдем к обедне в такую рань?

Дина ответила, расчесывая ей волосы:

– Нет, радость моя, – сегодня не воскресенье, и мы не пойдем к обедне, – мы поедем кататься в карете… вы увидите, как это будет занятно…

Шоншетта задумалась.

– Это папа захотел, чтобы мы поехали кататься?

Мулатка колебалась, потом поцеловала девочку и тихо-тихо шепнула ей на ухо:

– Нет, моя козочка, не папа… нет… но все-таки надо ехать… ведь вы не хотите огорчить вашу старую Ди?

– Нет, – серьезно сказала Шоншетта, – едем!

Она больше не удивлялась неожиданной поездке, несмотря на необычайность последней; ее одинокие мечты уже приготовили ее к внезапному отъезду, к длинному путешествию в неведомые страны.

Одев Шоншетту, Дина взяла ее за руку, и они вышли из дома через калитку, выходившую на улицу Пуатье. Было страшно холодно. Свет газовых рожков красными пятнами ложился на белый снег. Прохожих не было, только метельщики чистили улицы.

Дина и Шоншетта сели в ожидавшую карету. Кучер окинул их любопытным взглядом и запер за ними дверцу; потом экипаж покатился через Сен-Жерменское предместье, погруженное в ночное безмолвие. Прижавшись к Дине, Шоншетта старалась и никак не могла согреть свои руки; ей очень хотелось плакать.

– На, я хочу знать, куда мы едем. Скажи! – воскликнула она.

Тогда мулатка запинаясь начала объяснять ей: они ехали навестить одну даму, старого друга Шоншеттиной мамы; эта дама больна и хочет видеть их.

– И она скоро умрет? – быстро спросила девочка.

– Надо молить святого Петра и Пресвятую Деву, чтобы она не умерла, – ответила Дина. – Если вы хорошенько помолитесь, она, может быть, и выздоровеет. Но она очень больна.

И крупные слезы потекли по щекам мулатки.

Шоншетта замолчала и задумалась, и в ее маленькой серьезной головке закружились тысячи соображений. Она вспомнила, что весь последний месяц Дина была какая-то странная. Она выпросила у Дюкателя позволение взять себе помощницу и почти каждый день отлучалась куда-то часа на два, умалчивая о том, куда уходит, но по возвращении обнимала Шоншетту нежнее, чем обыкновенно.

Тут Шоншетте пришло на ум, что эта больная дама хотела, может быть, подарить ей что-нибудь: ведь Новый год уже недалеко!

Потом эти мысли рассеялись, и Шоншетта, согревшаяся в объятиях Дины, развлеклась тем, что, дыша на замерзшее стекло, проделала в покрывавшем его инее отверстие и через него принялась разглядывать улицу.

День уже наступил, и на тротуарах виднелись пешеходы, то догонявшие карету, ехавшую шагом, то пересекавшие ей путь. Шоншетта с любопытством смотрела в окно. Какой странный квартал! Она так привыкла к уединенному предместью, которое проходила по воскресеньям, направляясь к церкви святого Фомы Аквинского! На одно мгновение она подумала даже, что они заехали в какую-то чужую страну, и спросила у Дины:

– Париж ведь очень большой? Правда?

– Да, мое золото, – ответила мулатка. – Париж больше всего на свете.

Фиакр остановился у тротуара. Дина выглянула в окно и сказала Шоншетте:

– Выйдем!

Улицу, на которой они вышли, окаймляли узкие высокие дома, с лавками в нижних этажах; они, казалось, толкали друг друга к бульвару, который пересекал их впереди, являясь ярким просветом, озаренным солнечными лучами, и представлял резкий контраст с самой улицей, черной от растаявшего снега, мрачной от тумана. Кругом почти не было видно экипажей, зато пешеходов было очень много: женщин с синими или красными платками, накинутыми на голову, торопившихся в лавку; неряшливо одетых мужчин с густыми шапками волос; работниц – с лицами, разрумянившимися от холода; министерских чиновников в пальто и цилиндрах. В воздухе несмолкаемо раздавались разнообразнейшие крики разносчиков, которые слышит по утрам Париж; торговцы овощами мерным шагом катили вверх по улице тележки со своим товаром.

Как все это не походило на Сен-Жерменское предместье! На голубой дощечке, прямо против того места, где они сошли, Шоншетта прочла: «Улица Мучеников». Они стояли перед решеткой большого двора, окруженного мрачными зданиями, походившими на казармы.

– Скорее, радость моя! – сказала Дина, – вы простудитесь!

Обе они вошли во двор через узкую калитку.

Женщина, подметавшая двор, завидев их, прервала свою работу. По-видимому, Дина уже была с нею знакома, потому что тотчас же подошла к ней и сказала без всяких предисловий:

– Вот и мы. Ничего нового?

– Ничего, – ответила привратница. – Сегодня утром я видела сестру, – все по-прежнему. Это и есть малютка?

– Да, – ответила Дина.

– Очень хорошенькая! И как похожа на нее! Просто удивительно… Можно вас поцеловать, душечка?

– Нет, сударыня, – ответила Шоншетта.

– Она, знаете, боится, – поторопилась вступиться Дина, – до свидания! Мы пойдем наверх! – и она повела девочку через двор.

Конечно, Дина знала этот дом, так как ни разу не запуталась среди многочисленных дверей с черными буквами над входом: «Лестница А», «Лестница В»… Они поднялись по узкой деревянной лестнице, бедной, но чистой, как весь этот дом. На третьем этаже Дина остановилась перед низкой дверью, сказав:

– Здесь!

Они постучали, но никто не ответил. Дина и Шоншетта ждали с замирающим сердцем. За дверью слышался чей-то кашель, но Дина не решалась постучать вторично. Они ясно слышали, как чей-то голос произнес: «Сестра!» Никто не откликнулся. Тогда Дина отворила дверь и вошла.

Комната была залита светом; на окнах не было занавесей, и после царившего на лестнице полумрака белый свет яркого морозного утра казался еще резче, еще ослепительнее.

Шоншетта прижалась к Дине. В большом кресле спала сестра милосердия, измученная бессонной ночью; у стены, как раз против двери, стояла постель; на подушке девочка увидела восковое лицо с горящими глазами, утопавшее в волнах густых черных волос. Заметив девочку, больная воскликнула дрожащим от волнения голосом:

– Елена! О, я уверена, что это – Елена! Не правда ли, Дина, это – она? О, как я счастлива! Подойди ко мне, моя маленькая Шоншетта!

Больная приподнялась на постели и раскрыла девочке свои объятия. Дина слегка подталкивала ребенка. Шоншетта почувствовала вдруг глубокую жалость. Она выпустила из рук платье Дины, за которое цеплялась, и бросилась к постели. Сестра милосердия все так же мирно, спала.

– Это – ты, моя Шоншетта? – сказала больная, прижимая девочку к груди и нежно перебирая пальцами ее каштановые кудри. – Какая ты стала большая! Я не видела тебя шесть лет, знаешь ли ты это, моя любимая? Шесть лет! Боже мой! Шесть лет полного одиночества! Тебя отняли у меня, моя бедняжечка… и тебя… и всех… У тебя были светлые волосики тогда… Ты была совсем крошкой. Ты играла с «Дианой» на лужайках в Супизе… Ты помнишь?

«Диана»?.. Супиз?.. Нет, Шоншетта ничего этого не помнила. Ей казалось, что она скорее припоминает ту даму, которая сейчас ласкает ее. Только она видела ее тогда совсем в другой обстановке… эта больничная палата, сестра милосердия, – все это так чуждо и незнакомо ей.

– Скажи мне, моя крошка, твой отец говорил с тобой иногда обо мне? – спросила больная.

– О вас?.. Нет, никогда… я вас не знаю.

Шоншетта сказала это совсем просто, с той жестокой искренностью, которая свойственна детям; но сейчас же пожалела об этом: голова бедной женщины опять упала на подушку; все ее тело судорожно вздрагивало от приступов кашля.

Сестра милосердия проснулась, отстранила Дину и Шоншетту и подала питье.

Больная лежала с минуту, неподвижно вытянувшись на спине, а потом снова заговорила, с трудом произнося слова:

– Это – правда, что она меня не знает. О, это ужасно!.. Для, меня не могло быть более ужасного наказания… Боже мой!

Шоншетта приблизилась к постели, обняла своими руками голову больной и стала покрывать поцелуями ее темные волосы, в которых серебрилась седина. В ее памяти мгновенно ожили воспоминания далекого детства.

– Мама… мама!.. – прошептала она, едва сдерживая подступившие рыдания, – я узнаю тебя… Поедем с нами!

Бедная больная мать! При этих словах дочери в ее глазах засветилось невыразимое счастье.

Шоншетта, взволнованная, потрясенная, упала на кровать и продолжала шептать матери на ухо:

– Поедем! У подъезда нас ждет экипаж. Дина укутает тебя одеялом, и мы поедем в большой дом… ты не знаешь, сколько там комнат… больше пятидесяти кроватей… Я дам тебе свою комнату… и лягу на маленькую кроватку подле тебя… Дина будет варить тебе шоколад, а я буду закрывать тебе рукою рот, чтобы ты не кашляла…

Она тихо тянула мать за руку, как бы желая увлечь ее за собой; но больная отрицательно покачала головой.

– Благодарю тебя, моя маленькая Шоншетта, ты утешила меня в мои последние минуты… Но все это невозможно… Я должна умереть… Не плачь, так будет лучше… ты вернешься в большой дом и будешь молиться за свою бедную маму, которая боится того, что ждет ее за гробом… А теперь, моя крошечка, поди на минутку к сестре Анжели; мне нужно поговорить с Диной. Иди, моя деточка!

Сестра Анжель отвела плачущую девочку к окну.

Тогда мать Шоншетты сказала мулатке:

– Дина, я чувствую, что теперь уже настал конец… я больше не увижу тебя, моя добрая старушка. Поручаю тебе Елену… Будь ей предана, как ты была предана мне, и постарайся баловать ее поменьше!.. Сделай из нее, прежде всего честную женщину… Если когда-нибудь… ты понимаешь меня?.. Удержи ее… Сделай все, чтобы удержать ее… Вот видишь ли, перед лицом смерти все вещи представляются в ином свете… Будь верна ее отцу так же, как и ей самой. Если можешь, постарайся убедить его, что она – его собственная дочь; пусть он не наказывает ее из ненависти ко мне… Ты знаешь, что это – правда, Дина. Ты знаешь, что Елена, мое дорогое, невинное дитя, родилась в то время, когда я ни в чем не могла упрекнуть себя… Но он не захотел поверить мне, как я ни молила его тогда… Сказала ли ты ему, по крайней мере, что это – правда?

– Джульетта моя, – ответила мулатка, – с ним нельзя говорить об этом: он приходит в бешенство при одном воспоминании и способен уничтожить в такие минуты меня и Шоншетту.

– Ах! – вздохнула больная, – как тяжела жизнь! Много ли она дала мне счастья? Когда мое сердце было пусто, я жила спокойно; но пришла любовь – и разбила мою жизнь… Шоншетта!

Девочка подбежала к постели.

– Бедняжка моя! – продолжала больная, прижимая дочь к груди и задыхаясь от душивших ее слез. – Если тебе когда-нибудь придется выбирать между любовью и душевным покоем, пожертвуй любовью, выбери спокойствие… Не люби никогда, дитя мое, никогда, никогда!

Истощив в этом последнем порыве все свои силы, она опять в изнеможении упала на подушку.

Сестра милосердия подошла к постели и прошептала:

– Мне, кажется, что все кончено.

Дина хотела увести девочку, но Шоншетта судорожно цеплялась за постель; через минуту ее ручки вдруг бессильно повисли, и ей показалось, что вся комната – окна, белое одеяло на кровати, сестра милосердия – все это завертелось вокруг нее в каком-то неудержимом вихре. И в глубоком обмороке она упала на руки Дины.

Глава 3

Когда Шоншетта очнулась, она увидела, что лежит в карете на коленях Дины.

Перепуганная мулатка, боясь опоздать, завернула бесчувственную девочку в платок и снесла ее на руках в экипаж. Холодная струя воздуха привела Шоншетту в чувство.

– Где мама? – был ее первый вопрос.

– Мама ушла, мое сокровище, – ответила Дина, целуя ее, – ушла. Мы больше никогда не увидим ее!

В порыве острого горя девочка спрятала свою голову на груди мулатки.

– Слушайте, мой козленочек, – сказала Дина, не зная, как успокоить плачущего ребенка, все тельце которого подергивалось от судорожных рыданий. – Не плачьте! У меня есть для вас одна вещь от мамы.

– Что? – спросила сквозь слезы девочка, – дай скорее!

Дина вытащила из-за корсажа маленький золотой медальон на шелковом шнурке, плоский и круглый, как часы.

– «Она» носила его на шее. Я сняла его «после» того… когда мы уезжали…

Шоншетта вертела в руках, медальон.

– Он открывается? – спросила она.

– Не знаю… не думаю.

Девочка спрятала вещицу на своей груди и задумалась. Она уже не плакала, но была подавлена только что пережитыми впечатлениями. Она чувствовала, что она – уже не та маленькая девочка, которая думала во время утреннего путешествия, не едет ли она получать какие-нибудь подарки.

Как она сразу почувствовала себя более зрелой и старше после того как перед ней приподнялся краешек таинственной завесы, скрывавшей ее рождение и детство! Она подумала, что очень несчастна, так как у нее нет решительно никого, с кем бы она могла поделиться своими мыслями.

Дина взяла ее холодные ручки, и чтобы согреть их, спрятала их к себе в рукава.

«Нет, – подумала девочка, – нет, я неблагодарна! У меня есть близкая душа».

Преданность мулатки, которую она в течение многих лет принимала, как нечто должное, внезапно предстала перед ней совсем в ином свете.

– Люби меня, люби меня, старая Ди! – серьезно сказала она, глядя на мулатку большими, внезапно просветлевшими глазами. – Ты у меня одна.

– Любить вас, сокровище мое? – сказала Дина, в душе которой эти слова заставили задрожать самые чувствительные струны. – Да разве я не люблю вас? Ради вас я дала бы себя разрезать на кусочки!

Экипаж свернул на Университетскую улицу и остановился у подъезда, выходившего на улицу Пуатье. Шоншетта и Дина быстро вошли в дом.

Шоншетта вбежала в свою комнату и заперлась. Она хотела остаться одна. В комнате все оставалось по-старому, даже постель еще не была убрана, однако все показалось ей изменившимся, потому что изменилось ее сердце.

Девочка села на кровать и, вынув золотой медальон, долго вертела его в руках, стараясь открыть; но это никак не удавалось ей, и она только напрасно ломала себе ногти. Вдруг она случайно нажала какую-то скрытую пружинку, и медальон раскрылся.

Шоншетта взглянула и ее сердце забилось. Она увидела маленький миниатюрный портрет на фарфоре, изображавший молодого офицера в мундире гвардейца второй Империи. Он показался Шоншетте необыкновенно красивым со своими большими голубыми глазами, белокурыми усами и надменным ртом. Шоншетта искала какой-нибудь надписи под портретом, на крышке медальона, но ничего не нашла. Она погрузилась в мечты, глядя на это красивое лицо с таким благоговейным волнением, как будто видела перед собой живой оригинал портрета.

Вошла Дина и напомнила ей, что пора идти к отцу.

Девочка спрятала свое сокровище и пошла за служанкой. Сегодня она совершенно не боялась, как в другие дни. Ее сердце еще было полно печали, но она уже чувствовала себя более сильной, маленькая женщина, гордая своей тайной, как молодая девушка, впервые услышав на балу слова любви.

Она твердо выдержала проницательный взгляд отца. Да, она скорее выдержала бы пытку, но ни одним словом не выдала бы того, что произошло в это утро. Но Дюкатель ничего не спросил, и свидание окончилось благополучно. Около двух часов Шоншетта позавтракала вдвоем с Диной в кухне, так как мулатке и в голову не могло прийти, чтобы все эти старинные дубовые столы и буфеты с готической резьбой могли служить предметами домашнего хозяйства. Притом кухня, хотя и помещалась в подвале, была единственной жилой и по-человечески обставленной комнатой во всем доме.

Сегодня Шоншетта менее, чем когда-либо, чувствовала, голод; она машинально катала шарики из хлеба и правильными фигурами раскладывала на своей тарелке куски говядины. Воспоминания совершенно завладели ею. Она старалась вспомнить Супиз, о котором упомянула ее мать. И понемногу ее воспоминания стали яснее, определеннее. Вот широкая каменистая равнина, высокие, чахлые деревья по обеим сторонам дороги; низкий кустарник, потом холмы с зелеными лужайками, осененными тополями, а за деревьями – громадный белый дом: это – Супиз, теперь Шоншетта ясно вспомнила его. Она играла на этих зеленых лужайках, среди групп рододендронов и голубых крокусов. Она каталась в траве вместе с «Дианой», прекрасной охотничьей собакой, у которой была мягкая шерсть, коричневая с белыми пятнами.

Шоншетта вдруг захлопала в ладоши.

Дина, все время вытиравшая себе заплаканные глаза, даже подскочила на стуле.

– Боже мой! Что с вами, мадемуазель?

– Ничего, моя старая Ди, я только вспомнила одну вещь…

Подобно тому, как в темную комнату через внезапно отворенное окно врывается свет, так и Шоншетта вдруг увидела мысленным взором «его», оригинал портрета. Вечера в Супизе вдруг вспомнились ей с поразительной ясностью: карточный стол, вокруг которого усаживались трое, пока Шоншетта строила домики из карт. Это были ее мать, очень хорошенькая, с черными-черными волосами, с шалью на плечах, так как она всегда зябла: Дюкатель, уже сгорбленный, но не так, как теперь, и «он», оригинал портрета, с теми же белокурыми усами и голубыми глазами. Теперь она поняла, почему с таким трудом вспомнила его: в Супизе она никогда не видела его в военной форме, там он всегда одевался в штатское платье.

Кончив свой десерт, Шоншетта поспешила скрыться в свою комнату, чтобы снова взглянуть на свое сокровище. Она долго любовалась им, все более и более припоминая прошлое. Пробило три часа. Шоншетта вспомнила, что сейчас придет на урок мадемуазель Лебхафт, и стала собирать книги. Вошла учительница, тонкая, худая, в своей восемнадцатифранковой тальме; ее костлявое лицо под вуалью покраснело от холода.

Шоншетте всегда доставляло огромное развлечение смотреть, как раздевается мадемуазель Лебхафт: из шляпы она вынимала, по крайней мере, десять булавок, причем неловко торопилась, теряла терпение; потом перед зеркалом поправляла волосы, которые были такие светлые, что седина даже не была в них заметна; потом снимала свою тальму, накидку без рукавов, без которой оказывалась тощей и страшно плоской в груди, – гораздо худее Шоншетты, фигура которой уже выказывала наклонность к округленным формам.

– Шоншетта, хорошо ли вы приготовили уроки? – спрашивала мадемуазель Лебхафт, целуя девочку в лоб.

– Да, фрейлейн.

После этих прелюдий начинался урок. Слова старой девы звучали однообразно, как журчанье водяной струи; при этом веки Шоншетты нередко закрывались от дремоты. Единственно, что занимало девочку – это рассказы мадемуазель Лебхафт о ее молодости – ее «роман», как она называла.

Какой это был грустный и бедный по содержанию роман! Это была история нищеты и лишений, начавшихся со смерти ее отца, саксонского лесничего, оставившего дочь в шестнадцать лет без всяких средств. Кое-какие связи помогли сироте получить место в женской гимназии, где она могла докончить свое образование, зарабатывая в то же время кусок хлеба. Потом… потом она прошла обычную карьеру учительницы-космополитки, работая то в Англии, то в Германии, то во Франции и тратя понемногу свои молодые силы в этом неблагодарном труде. Однако она с удовольствием вспоминала годы своих путешествий, и каждый урок прерывался рассказами об этом прошлом. Шоншетта знала их все до одного, но для нее не было ничего приятнее, как слушать их повторение.

– Я никогда не была очень хорошенькой, – говорила мадемуазель Лебхафт, – но была очень интересна.

Если верить ее словам, она была очень привлекательна, так как все ее романы кончались поспешным бегством от преследований какого-нибудь молодого человека, сердце которого она покорила, живя на месте в качестве гувернантки.

Сегодня мадемуазель Лебхафт повторила уже известную Шоншетте историю своего пребывания в замке Ред-Кэстл: как она ночью бежала из этой шотландской берлоги, чтобы не быть препятствием к браку между молодым владельцем замка и леди Осмонд.

– Скажите, фрейлейн, – спросила Шоншетта, которую преследовала одна неотвязная мысль, – все эти господа, которые так восхищались вами, оставляли вам что-нибудь на память о себе?

Немка багрово покраснела, потом жеманно сказала:

– Какой дикий вопрос, Шоншетта! Разве приличные барышни принимают подарки от мужчин? Ну, продолжайте: в котором году Левендаль взял Берген-оп-Цом?

Но Шоншетта настаивала:

– Я уверена, что у вас есть подарки. О, фрейлейн, – вкрадчиво продолжала она, – покажите мне!

Смущенная старая дева колебалась и машинально поднесла руку к горлу, точно защищаясь от нескромной попытки отнять у нее что-то, спрятанное на ее груди. Но проворные пальчики Шоншетты быстро скользнули за белую рюшку, окаймлявшую ворот мадемуазель Лебхафт, и нащупали серебряную цепочку. Шоншетта тихонько потянула ее, учительница не сопротивлялась и позволила вытащить на свет Божий и открыть серебряный медальон в виде сердца. В нем оказались белокурые волосы, такие же светлые, какими должны были быть в молодости волосы самой мадемуазель, но не такие тонкие.

– Чьи это? – спросила Шоншетта.

Но Лебхафт не слышала вопроса: очевидно вид этого сокровища отозвался в ее душе неясным аккордом воспоминаний минувшей любви, и она прислушивалась к музыке, зазвучавшей в ее сердце.

– Это – волосы владельца Ред-Кэстла? – приставала Шоншетта.

– О, нет! – со стыдливым ужасом возразила учительница, – от этого лорда я никогда и ничего не приняла бы: я не любила его!

– Так вы любили господина с этими вот волосами?

– Любила ли я его?! – с трогательной нежностью, прошептала Лебхафт. – Ах, и вы еще спрашиваете! У вас, француженок, не такие сердца, как у нас. Вы любите человека неделю, полгода… никогда не выдерживаете года, это всем известно. А мы, раз отдав наше сердце, уже не берем его назад. Раз полюбили – и кончено!

– «Он» был красив? – спросила девочка.

– Взгляните! – с гордой улыбкой ответила Лебхафт и, торжественно вынув из старенького бумажника пожелтевшую фотокарточку, протянула, ее Шоншетте.

Это был портрет померанского воина с детским, простоватым, открытым лицом; Шоншетта невольно подумала о миниатюрном изображении красавца-гвардейца, и у нее не хватило мужества сказать мадемуазель Лебхафт, что ее друг хорош собой.

– Он женат, – тихо, словно говоря с самой собой, прошептала старая дева, – женат, и у него есть дети… но я… я не забыла его! – и, прежде чем спрятать свою реликвию обратно в бумажник, она благоговейно поднесла ее к губам.

Шоншетта не находила это смешным, даже почти завидовала своей учительнице, несмотря на ее костлявую фигуру, выцветшие волосы и нищенский костюм: эта бедная девушка по крайней мере любила кого-то, и прошлая любовь скрашивала ее воспоминания. Любить… быть любимой… В этот день, полный; треволнений, девочка уже во второй раз слышала эти заветные слова и, вспоминая, с какой горечью ее мать сказала: «Не люби, не люби никогда!» – подумала:

«Мама, наверное, также испытала то странное чувство, о котором говорит фрейлейн».

И она позавидовала обеим.

«А я все-таки буду любить, как мама и как фрейлейн!» – решила она в своей детской головке.

Старая дева очнулась от задумчивости и стала собирать свои тетради. Шоншетта поцеловала ее молча, но с большим чувством, чем обыкновенно.

После урока она, тщательно закутанная Диной, выбегала в сад, представлявший клочок земли в тридцать квадратных метров. Зима уже набросила, на него меланхолический покров. В сентябре Шоншетта сама посадила в землю семена вьюнка и теперь каждый день ходила смотреть, не выглянули ли первые зеленые побеги; но сегодня она едва взглянула на грядки, одеревеневшие от мороза, и совсем иными, чем прежде, глазами смотрела на тесную ограду, в которой была заключена – и, Боже мой! На сколько еще лет? – вследствие случайности своего рождения!

От улицы садик отделяла высокая стена, в которой не было ни одной калитки. Но что же за этой стеной? За однообразными улицами предместья? Конечно, там начинался иной мир, в который сегодня утром она заглянула, и который заставил ее пережить уже столько волнений. Мир, в котором столько пережила и так много любила мадемуазель Лебхафт; мир, отмеченный на картах иными красками, чем Франция. Какое же место займет в нем она сама, маленькая Шоншетта? Какие события могли бы помочь ей выйти из своего одиночества и вступить в настоящую жизнь? И если случай бросит ее в водоворот жизни, кто поддержит ее? Дина, любящая и верная как собака, знала жизнь, не лучше самой Шоншетты, а Дюкатель… Дюкателя Шоншетта не могла представить себе иначе, как прикованным к его кабинету. Значит, необходимо, чтобы кто-нибудь из того, иного мира пришел за нею… кто-нибудь, кто любил бы ее… Но кто?

Глава 4

Что может быть загадочнее хрупких созданий, из которых со временем выходят женщины? Мы проходим мимо них, большей частью не замечая, какие мысли тревожат эти головки, украшенные кудрями, что заставляет биться их сердца под корсажами свободных платьиц. Однако у всех у них есть свои серьезные, важные думы и свои тайны (это не подлежит сомнению), и жажда ласки, в которой они никому не признаются, и мечты, мечты без конца, – целый мир видений, колеблющихся на границе фантастического и реального.

С той минуты, как Шоншетта узнала свою умирающую мать, с той минуты, как в ее руки попал предмет, принадлежавший покойной, она уже не могла думать ни о чем другом. Это совершенно наполнило пустоту ее существования и даже сделало ее вполне равнодушной к выходкам отца. Теперь она любила уединяться в полутемных комнатах громадного дома, часами разглядывать портрет друга, когда-то внезапно исчезнувшего из ее детской жизни, но твердо верила, что в один прекрасный день он явится опять.

По привычке, общей всем детям, Шоншетта даже разговаривала с миниатюрным портретом, и ее пылкая фантазия уже рисовала ей чудесные приключения, в которых «он» явится действующим лицом. Закрыв глаза, лежа в постели, она видела, как «он» подъезжает к дому; на дворе бушует непогода, льет дождь; «он» приехал верхом, ведя за собой запасную оседланную лошадь. «Он» заворачивает Шоншетту в одеяла, сажает ее на седло, и они мчатся… Как стучат лошадиные копыта по мостовой! Мимо них мелькает Париж, тот Париж, который она видела, когда Дина возила ее на Монмартр… Потом город сменялся деревней, перед ними расстилались бесконечные равнины, по равнинам лентами вились дороги, убегая в лесные заросли… Вдруг перед ними на скалистой вершине появляется замок Ред-Кэстл, с высокими, остроконечными крышами, вырисовывавшимися на грозовом небе. Навстречу путешественникам выходили молодые люди с пледами через плечо, как их описывала мадемуазель Лебхафт, и один из них говорил Шоншетте слова, которые слышала когда-то ее учительница от своего поклонника: «Я вас люблю! Позвольте мне быть всегда с вами, – или я умру!» Но Шоншетта прижималась к своему спутнику, обнимая его обеими руками, и восклицала: «Нет, я не хочу! Вот тот, с кем я не расстанусь никогда!»

Ведь действительно много значит иметь друга, даже хотя только воображаемого! Помощь этого друга была так сильна, что даже поддерживала мужество Шоншетты, когда она по утрам шла к отцу. Ее мысли отсутствовали, она входила к нему без всякого смущения; и старик пронизывал ее взорами, стараясь прочесть на ее лице, какие мечты увлекали ее. Ему подменили его маленькую Шоншетту.

Ложась спать, девочка целовала портрет, как сделала это при ней мадемуазель Лебхафт; засыпая она думала о «нем». Иногда она даже чувствовала «его» присутствие.

– Люблю тебя, – шептала она, – не покидай меня!

В один вечер, придя в свою комнату, Шоншетта только что принялась любоваться портретом, как легкий треск паркета заставил ее обернуться. Она с трудом подавила крик и поспешно спрятала медальон: перед нею стоял Дюкатель со сложенными на груди руками. Если бы сказочные герои, изображенные на стенах, сошли со своих мест, Шоншетта и тогда не почувствовала бы большого ужаса: с тех пор как они покинули Супиз, она всегда-всегда видела отца только в его комнате. Теперь она молча смотрела на Дюкателя, ожидая вспышки, но он только спросил:

– Что ты тут делала, Шоншетта? И почему у тебя такой вид, точно я поймал тебя на чем-то дурном?

– Папа, я… – прошептала Шоншетта, у которой зубы стучали от страха, – я собиралась лечь спать…

– Непохоже, – возразил Дюкатель. – Покажи, что у тебя в руках!

Девочка побледнела как смерть, и прижала свое сокровище к груди.

– Дай мне то, что у тебя в руках, и сию минуту! – повторил старик, причем насильно разжал ее руку, и раскрытый медальон упал на стол.

Дюкатель увидел портрет, и его лицо исказилось. Он грубо схватил Шоншетту за плечи и с силой тряхнул ее, почти ломая ей кости.

– Кто дал тебе это?.. Кто тебе дал?.. Кто?.. Да отвечай же!

Но слова как будто исчезли из головы Шоншетты; в ней оставалась только одна мысль:

«Отец убьет меня!»

И вдруг он успокоился. Он выпустил из рук плечо девочки, взял медальон и долго рассматривал портрет.

– Понимаю, – прошептал он, – это старая дура Дина спрятала эту вещь… Я сделал тебе больно, малютка? – прибавил он, силой воли преодолевая свое волнение.

– Немножко, – нерешительно ответила Шоншетта и, стараясь говорить как можно почтительнее и покорнее, прибавила: – Папа, пожалуйста, отдайте мне этот портрет!

Лицо старика конвульсивно передернулось.

– Молчи, Шоншетта! – произнес он дрожащим голосом, – ты сама не знаешь, чего просишь… ты – еще дитя… Не доводи меня до крайности… Я подарю тебе другие игрушки, подарю медальон гораздо красивее этого… А этот… смотри, что я с ним сделаю!

Он швырнул его на пол и одним ударом ноги раздробил на мелкие кусочки.

Шоншетте показалось, будто ее ударили прямо в сердце; бледная как смерть, она вытянулась во весь рост; даже ее губы побелели. В глазах у нее потемнело; тот, кто разбил все, что она любила, внушал ей отвращение.

– Я вас ненавижу! – вырвалось у нее одним криком, – а он… он придет… и увезет меня!.. И я никогда больше не увижу вас!

Людей, возбужденных сильным волнением, соединяет какая-то таинственная нить взаимного понимания: Дюкатель понял странные слова Шоншетты.

– Чтобы он мог вернуться? – повторил он, и его глаза расширились от ужаса, – нет!.. Никогда!.. Он уже не может вернуться… никогда!

Обессиленная пережитой сценой Шоншетта без чувств упала на пол; старик не поднял ее, а медленно направился к своей комнате по длинным коридорам, двигаясь посреди нагроможденной повсюду мебели твердым, уверенным шагом лунатика.

Глава 5

На дворе ночь, глухая ночь; ни звука кругом. Шоншетта только что проснулась после долгого, – о, да! Очень долгого сна; такого долгого, что она совершенно потеряла ясное представление об окружающем и продолжает неподвижно лежать на своей огромной кровати, не смея открыть глаза. Даже решившись приподнять веки, она не тотчас узнает предметы. Например, что это за серая стена над ее головой? Это – полог ее постели! Она чувствует странную радость, что наконец поняла это; долгое время она положительно страдала при виде нависшей над нею, давившей ее серой массы, присутствие которой она никак не могла объяснить себе… Теперь она понимает: серые занавески почти совсем задернуты; в их разрезе она видит неясно вырисовывающиеся предметы; на туалете мерцает ночник; над ним, на потолке, колеблется круглое пятнышко отраженного света. Но вот что Шоншетта не может понять: что это за неясная тень между кроватью и ночником? Тень движется, и она узнает отца.

Тогда она вспоминает все, что произошло, вспоминает: ужасную сцену, предшествовавшую ее исчезновению из реальной жизни, – исчезновению, длившемуся неопределенное время. Она вся съеживается, старается не шевелиться, чтобы не привлечь внимание отца. Но он встает и, стараясь неслышно ступать, подходит к кровати, раздвигает занавески. Шоншетта начинает дрожать: что-то он сделает? Она несколько успокаивается, когда он тихо спрашивает:

– Ты проснулась, Шоншетта?

– Да, папа. Который час? Я долго спала?

– Теперь четыре часа утра… Ты не приходила в себя целых три недели… Тебе нехорошо?

– Нет, папа! Мне кажется, я могла бы встать… мне хочется есть.

Она старается припомнить, но тотчас же чувствует страшную слабость и падает на подушки.

Дюкатель нашел под одеялом ее влажные руки и сжал их в своих худых руках.

– Лежи, лежи спокойно! – сказал он, – лежи! Хочешь скушать апельсин?

Шоншетта утвердительно кивнула головой, и он пошел за апельсином. Девочке казалось, что апельсин слишком мал, чтобы утолить ее громадный, как она думала, голод, но странно: пососав его немного, она почувствовала, что уже совсем сыта.

– Где Дина? – спросила она, протягивая отцу апельсин.

– Спит… Не будем будить ее, не правда ли? Если бы ты видела, как она ухаживала за тобой!

– Значит, я была очень больна, папа?

– Ну, не очень, малютка… Но теперь все прошло, ты выздоровела. Ну, спи же! Еще четыре часа ночи.

Он поцеловал Шоншетту в щеку, задернул занавески, чтобы свет не беспокоил ее, и вернулся к своему креслу. Шоншетта была поражена. Неужели это – ее отец, тот самый страшный человек, который так сурово обращался с ней, так часто заставлял ее плакать? Ее сердечко совсем растаяло от нежности, которой она никогда не подозревала в нем. Так, значит, он любил ее? Но почему же он никогда не говорил ей этого? Как мог он забавляться тем, что причинял ей горе? Все эти вопросы в связи с утомлением – следствием того, что она разговаривала и ела – совершенно спутали ее мысли, притупили чувства; вытянувшись на постели, протянув руки вдоль тела, как маленькая восковая Мадонна, она заснула.

Выздоровление Шоншетты тянулось много-много дней, тусклых зимних дней; она не могла ни вставать, ни читать, ни долго разговаривать. Дюкатель и Дина чередовались у ее постели. Старая мулатка молча, со слезами, часами не сводила с нее взора, видя, до чего бледна девочка; иногда она тихонько напевала ей песни креолов. Отец приносил ей картинки, чудные книга в тисненых переплетах с золотыми застежками и сам показывал их больной, когда она не чувствовала себя утомленной.

В одно утро Шоншетту разбудил яркий солнечный луч, заглянувший в окно. Она радостно захлопала в ладоши и воскликнула:

– Дина! Дина! Сегодня хорошая погода, и я хочу встать!

Она встала. Опираясь на отца и на Дину, она могла ходить, хотя еще неверными шагами. На другой день она захотела выйти из своей комнаты и дошла до половины коридора, увешанного коврами, но быстро ослабела, и пришлось привести ее назад. Однако на следующий день Шоншетта могла уже сойти в кухню, где Дина в ее честь развела большой огонь.

С этого дня девочка начала понемногу входить в обычную колею, но завтракала и обедала теперь в комнате отца, за одним столом с ним. Он старался занимать девочку, вначале пугавшуюся этой большой пустой комнаты, которая прежде казалась ей каким-то святилищем. Он рассказывал ей о днях своей молодости, когда он был военным инженером; о чудесах, которые он видел в Африке, в Китае, в Италии… И как дивно умел он рассказывать!

Отец прогуливался с ней по бесчисленным комнатам огромного дома, объяснял ей, как и откуда явилась эта коллекция старинных дорогих предметов, наполнявших его. Два поколения любителей собирали эти редкости – дед и отец Дюкателя, потом он сам занимался тем же между командировками, а когда вышел в отставку, то еще более обогатил свой маленький музей. Все экзотические редкости: азиатские ковры, лакированные китайские предметы, японский фарфор, – все это он сам вывез из разных мест.

– И все это рассеется по свету, исчезнет, когда меня не станет, – говорил он с грустной улыбкой. – Собирать коллекции – одно из самых больших безумий: умрешь – и все, собранное с таким трудом, идет прахом… Во всяком случае, все это стоит больших денег, и, когда продастся, ты будешь богата, моя маленькая Шоншетта, очень богата.

Но Шоншетта бросалась на шею отца с возгласом:

– Я не хочу быть богатой! Оставайтесь всегда со мной, папа, и пусть в нашем доме ничего не трогают!

Теперь девочка любила отца, которого так долго боялась.

– Отчего он стал теперь такой добрый? – спрашивала она у Дины, и та отвечала:

– О, я, знаете ли, поговорила с ним. Я сказала ему одну вещь, которую давно знала, да все не смела сказать ему.

Больше она ничего не сказала Шоншетте, но девочка, привыкшая к молчаливой внутренней жизни, привыкшая никому не поверять свои мысли, нисколько не удивилась этому. Притом она чувствовала себя счастливой – жить этой новой жизнью, которая продолжалась уже целых восемь месяцев: всю весну и все лето. Но с приближением сентября – времени, которого и Шоншетта, и Дина всегда ждали со страхом, так как оно совпадало с каким-то тяжелым воспоминанием Дюкателя, очевидно страшно мучившим его, – девочка начала замечать в отношениях к ней отца какую-то перемену. Он стал молчалив, их разговоры за завтраком и обедом все чаще и чаще прерывались; Шоншетта больше не решалась оглашать звонким смехом комнату отца, и та снова приняла суровый вид. Дюкатель продолжал относиться к дочери с той же добротой, но был, казалось, поглощен приближением чего-то таинственного и волновавшего его.

В одно утро Дина пришла сказать Шоншетте, лежавшей еще в постели, что отец не совсем хорошо чувствует себя и не может принять ее в своей комнате. Подавая ему завтрак, мулатка видела, что он сидит над своими бумагами, такой же сгорбленный, унылый, угнетенный, каким она находила его до болезни Шоншетты.

Девочка была в отчаянии, что не могла ухаживать за ним, как он ухаживал за ней во время ее болезни, но он упорно отказывался видеть ее, хотя и присылал ей через Дину книги, картинки или уродливые статуэтки китайцев с качающимися головами. После целой недели тревог и ожидания, Шоншетта внезапно решилась войти к отцу. Со свечой в руках она прошла по длинным коридорам и постучала в дверь его спальни, никто не отвечал. Сердце девочки билось так сильно, точно готово было выскочить из груди; ей почему-то казалось, что отец не один в комнате, и действительно она услышала голос, которого не признала за голос отца, до такой степени он изменился.

– Нет! – воскликнул он, – нет… Кончено! Не хочу… Ступай! Ступай!.. Уходи! – Потом послышался шепот… крик; потом тот же голос, заглушаемый волнением, продолжал: – О, как мне страшно… страшно!

Шоншетта почти против воли нажала ручку двери, и вошла.

Свеча, которую она держала в руке, слабо озарила громадную комнату. Дюкатель стоял посредине; он был один. Увидев Шоншетту, он медленно направился к ней, но, подойдя совсем близко, остановился и провел рукой по лицу.

– Это – ты, девочка? – прошептал он, – зачем… ты пришла? Ты стояла там за дверью? – продолжал он, так как она не отвечала, – я в этом уверен… Ты слышала?

– Да, – серьезно промолвила Шоншетта и в эту минуту почувствовала, словно тень их общей тайны скользнула между нею и отцом. Он молча обнял ее.

– Не беспокойся, дитя! Это я читал старую поэму – вон из той книги… видишь?.. Когда я один, я иногда читаю… громко.

– Но у вас даже нет огня!

– Свеча погасла, когда ты быстро открыла дверь. Ну, поди, ляг… Иди скорее!

На следующее утро старик прислал за дочерью.

– Моя маленькая Шоншетта, – сказал он, – я много думал об очень важном предмете: ты уже большая, тебе скоро минет одиннадцать лет. Я решил, что тебе пора поступать в пансион… Не огорчайся: в Верноне тебе будет очень хорошо; у тебя будут подруги и учительницы, которые будут очень добры к тебе. Дина будет навещать тебя… я также. Перестань плакать, это – вопрос решенный. Сегодня ты поедешь с Диной купить все, что тебе необходимо, а в понедельник уедешь.

Не прибавив больше ни слова, он тихонько вытолкнул девочку за дверь и повернул ключ в замке. Шоншетта спустилась с лестницы с тоской в сердце, а старик, оставшись один, дал волю слезам.

Глава 6

Дневник Шоншетты

16-го мая

Я только что дочитала дневник Эжени де Герен, который дала мне мадам де Шастеллю, одна из наших наставниц. Чтение этой книги надолго сделало меня счастливой. Я думаю, это – очень хороший обычай – заносить день за днем события жизни в маленькую верную тетрадочку, которая может все их напомнить вам по вашему желанию. Некоторые из моих подруг ведут дневники. Я видела их; мне показалось, что они полны слишком ничтожными заметками. Мне кажется, я сумела бы выбрать для записи то, что заслуживает быть записанным… Попробую.

Что это? Уже самое начало смущает меня? Я хотела бы, чтобы эта тетрадь отразила всю мою жизнь, а не знаю, с какого же момента начать… Мне, в самом деле, кажется, что я всего лишь шесть лет, как начала жить… шесть лет, проведенных в Верноне. Хотя я приехала сюда с горькими слезами, – время научило меня любить это место, тесно связать с ним мою жизнь, подобно тому, как плющ тесно сживается со стеной, по которой вьется. Милый, милый дом! Как я люблю тебя! Ты принял меня маленькой девочкой, теперь я почти взрослая: мне шестнадцать лет. Из окна, у которого я пишу, я вижу монастырский двор, стену здания, часы на колокольной башенке и зелень большого, прекрасного сада со статуями, белеющими между деревьями. В общем, это – очень маленький мирок, и все-таки – какой большой! И какой разнообразный!

17-го мая

Ночью я пришла к некоторым заключениям: есть вещи, которые я не буду записывать в свой дневник, да и не могла бы… Милосердный Господь дал мне счастье мало-помалу забыть те воспоминания прошлого, которые преследовали меня, когда я была ребенком, и я дала обет никогда больше не думать о них. Из всего прошлого, ставшего каким-то старым-старым сном, я сохранила только одно имя, которое поминаю в своих молитвах наедине с самой собою, когда молюсь по вечерам.

Итак, я начала жить в тот день, когда меня привезли в Вернон. Ах, сколько слез пролила я, расставаясь с Диной! И какая это была ужасная бессонная ночь, первая ночь, проведенная в спальной зале! Одна из старших пришла раздеть меня; я очень удивилась, потому что умела раздеться сама. Все заснули, а я не могла сомкнуть глаза, потому что кругом меня не было тишины, к которой я привыкла в своей комнате: я слышала дыхание спящих, треск кроватей… Вдруг две или три воспитанницы громко заговорили во сне, – я страшно испугалась. Какое непонятное чувство – страх: я думаю, многие из моих подруг пришли бы в ужас от одной ночи, проведенной в нашем большом доме.

Эта первая ночь в Верноне и экзамен, который я на другой день держала у мадам де Шастеллю, являются самым ярким моим воспоминанием из того периода. Мадам де Шастеллю задала мне несколько вопросов по истории, грамматике, арифметике; я не могла ответить ни на один вопрос, да и не смела. Видя, что я стою, как дурочка, и готова расплакаться, она взяла меня на руки и стала расспрашивать о моей семье, где я училась, кто со мной занимался. Так как она казалась очень доброй, я понемногу разговорилась и рассказала ей, как я жила в большом доме, что делала; рассказала про Дину и мадемуазель Лебхафт. Но о многом я умолчала и рассказала ей гораздо, гораздо позже.

Она внимательно слушала меня, удивленная, заинтересованная; когда я кончила, она поцеловала меня и отпустила. Потом я слышала, как она говорила другой наставнице:

– Она ровно ничего не знает, но очень умненькая…

Это доставило мне большое удовольствие… Итак, я умна! В первый раз в жизни, кажется, я испытала что-то вроде гордости. А что я ничего не знала, это была совершенная правда, и мне пришлось поступить в самый младший класс, к маленьким. Этим унижением я поплатилась за свою вчерашнюю гордость. С тех пор я, к счастью, очень продвинулась, но не выдвинулась, и все мои подруги по классу моложе меня.

18-го мая

Сегодня мадам де Шастеллю передала мне письмо от моего отца. Мы прочли его вместе. Какие прелестные письма пишет мне мой бедный папа! Точно книга! Не правда ли, как грустно быть всегда-всегда разлученной с ним, видясь только на несколько часов перед отъездом на каникулы? Однако я хорошо знаю, что это необходимо и что мне нельзя надолго оставаться в нашем большом доме. Ну, не будем говорить об этом! Ведь этот предмет принадлежит к тем воспоминаниям, о которых я хочу забыть. Лучше буду писать о каникулах: это – лучшее из моих воспоминаний.

Ах, как я люблю тихую, одинокую жизнь в Супизе! Два летних месяца, которые я там провожу, – самые приятные месяцы в году.

В Супизе меня так любят! И добрая старая Нанетта, и ее муж Антуан; и оба так горды тем, что я у них. По соседству с нами также все добрые люди: добрейшая мадам Капэль, толстушка, преданно ухаживающая за своим увечным мужем. Помню, как она удивилась, встретив меня в первый раз у обедни, в Форней, соседней деревне, когда Нанетта сказала ей, что я приехала на два месяца в Супиз и что Дину мой отец оставил дома.

– Как! Она совсем одна? – вскрикнула мадам Капэль, всплеснув руками, – одна в этом огромном замке?

В то время мне было ровно двенадцать лет.

– Со мной Нанетта и Антуан, – сказала я.

За эти слова Нанетта крепко обняла меня.

– Все равно, – возразила мадам Капэль, – если бы Бог послал мне счастье иметь дочь, я не послала бы ее скучать где-то за шестьдесят верст от меня самой.

С тех пор мы с нею подружились. После обеда, если я не читаю в нашей огромной библиотеке, я хожу к ней.

В некотором отдалении от Супиза лежит маленький замок де Крозан; летом там живет один инженер с очень хорошенькой женой и прелестными детишками. С этими людьми я не так близка, как с мадам Капэль.

Во всяком случае, она очаровательна, положительно очаровательна – эта жизнь в деревне в течение двух месяцев, жизнь взрослой дамы! Притом мадам де Шастеллю в последние три года приезжала навестить меня, и тогда в Супизе был уже настоящий рай… И все-таки я хотела бы чаще иметь возможность обнять моего бедного отца. Здесь о нем говорят очень редко – он уже так давно оставил Супиз, больше десяти лет назад!

Есть еще одно лицо, о котором со мной никогда не говорят, а я не смею заговорить, даже с Нанеттой. Меня удивляет, что я нигде не нахожу никаких следов «ее» жизни здесь, хотя, кажется, живу в бывшей ее комнате. Ни одного портрета, никакой вещицы, ничего! Впрочем, нет, есть маленький молитвенник, на котором стоит ее дорогое имя: «Жюльетта».

25-го мая

Сегодня директриса, мадам Огюстин, объявила мне, что меня переводят в класс «красных». Это – настоящий триумф, на который я не могла рассчитывать. О, Спаситель наш, кроткий и смиренный сердцем! Не дай мне возгордиться! Попасть в класс «красных» в шестнадцать лет! Наконец-то я догнала моих однолеток. Надеюсь не отстать от них, хотя мой перевод совершился посредине учебного года.

Отпуская меня, мадам Огюстин сказала мне слова, которые удивили меня:

– Вы переходите в другое отделение; вы – серьезная и благонравная девочка. Не допускайте, чтобы неразумные ребячества помешали вашим занятиям.

Благонравна и серьезна? Неужели мои новые соученицы окажутся менее благоразумны, чем младшие, «голубые», с которыми я расстаюсь?

26-го мая

Я начинаю любить, как друга, эту маленькую тетрадь, которой поверяю свои мысли. Я сказала про свой дневник мадам де Шастеллю; она улыбнулась.

– Вы мне покажете его?

Ну, этого-то я не хочу, и сказала ей это прямо. Я предчувствую, что в моем дневнике будут настоящие секреты.

Когда я сегодня вошла в свой новый класс, взоры всех учениц обратились на меня; началось шушуканье; некоторые смеялись втихомолку; но так как я спокойно принялась укладывать на место книги, которые принесла в переднике, а потом, чтобы придать себе храбрости, занялась чтением, – все снова принялись за свои уроки, как будто меня здесь и не было.

1-го июня

Сегодня утром я была очень удивлена. Во время урока географии я услышала, как две ученицы тихонько болтали за моей спиной.

– Ну, что же, видела ты Жаннету? – спросила она.

– Как же! Вчера вечером, в коридоре, около часовни. Я нарочно притворилась, будто у меня кровь идет носом, чтобы уйти из класса. Я знала, что в пять часов она будет там проходить, возвращаясь от мадам Арманд, и предупредила ее через Морель.

– Ну, и что же?

– Я призналась ей в любви.

– Что же она?

– Она сказала, что еще не может дать мне ответ, но я думаю, что она… согласится. У нее в руках был букетик фиалок, который ей дала мадам Арманд, – она подарила мне один цветочек. Смотри, он спрятан у меня на груди…

Я иногда слышала разговоры об «объяснениях», но не знала хорошенько, в чем они состоят. Я решила справиться, в чем дело. Оказалось, что объясняются в любви ученицы среднего отделения старшим. Я заметила, что ученицы, влюбленные в старших, посвящают все перемены переписке тетрадей подруг своего сердца. Как это, должно быть, скучно! И какая странность – этот цветочек, спрятанный на груди!

4-го июня

Положительно главное занятие нашего класса – дружба со старшими; я постоянно слышу слово «любовь». Старших «любят». Про одну говорят, что у нее прелестные глаза, про другую – что у нее кожа нежная и тонкая как атлас, и золотистые волосы. У «любимой» выпрашивают обрывок кушака, образок, локон волос. Ко всему этому странно примешиваются религиозные вопросы: я видела записку моей соученицы к одной из «белых»; она благодарила за шейную ленту и обещала «ради подруги» причаститься на другой день. Эти «ребячества», как называет их мадам Огюстин, смешат меня, что удивляет моих новых подруг. Дориан, которая нравится мне больше всех, даже говорила со мной по этому поводу; ее любимица – самая хорошенькая из «белых». Когда я заявила, что ничего этого не понимаю и только удивляюсь, она сказала:

– Так вы, значит, никого не любите? У вас совсем нет сердца?

– Думаю, что есть, – улыбаясь, ответила я. – Я очень люблю моего отца и старую Дину.

Она топнула ногой, как люди, которым не удается доказать что-нибудь, потом сказала:

– Это не одно и то же! Я также люблю отца и братьев, но это не наполняет моей души: я беспокоюсь о них только, если они больны; между тем о Жанне я думаю всегда, она всегда перед моими глазами, и если я на минуту отвлекаюсь от мысли о ней для чего-нибудь другого, то все-таки почти тотчас же «должна» вернуться к «этому».

Может быть, все они правы: может быть, это я сама создана не так, как все другие. Неужели правда, что у меня нет сердца?

В тот же день, вечером

Сейчас всем нам велели прочесть в классе молитву об усопших: скончался отец одной из наших «белых». Сирота, Луиза де Морлан, узнала о своем несчастье внезапно и совершенно неожиданно. Не ужасно ли это? Она сегодня же вечером уехала к родным.

7-го июня

Вот и оборотная сторона медали: с тех пор как я в другом отделении, среди подруг, которые старше меня, я иногда с трудом применяюсь к их обычаям и привычкам, которые для меня новы. Начиная с этого класса, уже не играют с «маленькими» в детские игры, а большею частью чинно прохаживаются и разговаривают об окончании учения (еще очень далеком, положим), о прошлых каникулах, иногда – о предмете, о котором до сих пор я никогда не думала: о замужестве.

Некоторые из старших действительно очень красивы. Я хотела бы быть такой, это, наверное, доставляет огромное удовольствие. А я некрасива: у меня слишком черный цвет волос и никакого румянца. Притом мне часто говорили, что у меня странные глаза, «чересчур восторженные глаза», как говорит наш священник, аббат Жак.

13-го июня

Луиза де Морлан вернулась. Сегодня утром она была у обедни. Я старалась представить себе, что бы я чувствовала на ее месте. Это ужасно, но я хочу быть откровенной в дневнике, которого ни одна душа не прочтет: мое сердце не содрогнулось при этом предположении; я все еще боюсь отца, который уже с давних пор стал ко мне очень добр. И я говорила себе, что я неблагодарна, и что у меня нет сердца.

Я обернулась и взглянула на Луизу. Она стояла на коленях, сжав руки; крупные слезы катились по ее щекам. Я еще никогда не видела ее такой хорошенькой.

Как странно! Стоило мне увидеть плачущую Луизу, и я уже почувствовала то волнение, которое не могла вызвать в себе раньше. Я также заплакала. Кругом меня поднялся шепот, меня спрашивали, не дурно ли мне. Мне и теперь еще хочется плакать, когда я пишу эти строки.

15-го июня

Луиза безутешна. Если бы я была ее подругой, мне кажется, я нашла бы, чем успокоить ее. Но я не смею заговорить с нею: для нее я еще маленькая.

Я молюсь за ее отца. Зачем? Ведь я уверена, что мои молитвы ничего не стоят: я слишком холодна, я не довольно набожна. Это очень грустно.

18-го июня

Я глупа и… сама себя больше не понимаю. Вчера вечером, в последнюю перемену, Луиза в первый раз не села в стороне отдельно от всех; с ней сидела одна из классных подруг. Мне это должно было бы быть приятно, потому что мне было тяжело видеть горе Луизы и ее стремление к одиночеству; однако, я убежала на маленький дворик, где под тенью лишь так рано становится темно, и плакала.

Возвращаясь от исповеди, я встретила Луизу. Как она хороша! Как бы я была счастлива, если бы была хоть вполовину так красива, как она! Вернувшись в класс, я по обыкновению открыла «Подражание Христу»; случайно листы раскрылись на девятой главе третьей книги: «О чудесном воздействии божественной любви». Все время, как я читала, меня преследовали мысли о Луизе, и я невольно подумала, что все самоотречение, все жертвы, о которых упоминается в этой благочестивой книге, были бы легки для меня, если бы все это делалось ради Луизы.

Боже! Прости мне, что моя любовь к Тебе так слаба, и дай мне быть благонравной и серьезной, как говорит мадам Огюстин.

30-го июня

Страницы моего дневника остаются чистыми: я не смею записывать все то, что чувствую. Я, в самом деле, не узнаю себя; где мое обычное хладнокровие? О, как я хотела бы вернуться к тому времени, когда слова Дориан вызывали у меня только улыбку!

Я почти не спала эту ночь. Утром, смотрясь в свое маленькое зеркальце, я увидела, что у меня крайне усталый вид. Боже мой! Какое это горе быть безобразной! У меня нет розовых щек, как у «нее», нет золотистых волос. Странно, что, с тех пор как я постоянно думаю о ней, я часто встречаюсь с нею. В умывальной мы очутились рядом; вероятно, она догадалась, что я восхищаюсь ее красотой, потому что долго смотрела на меня. Одно мгновение я даже думала, что она заговорит со мной; мне едва не сделалось дурно, и я поспешно убежала.

Весь день я совершенно не могла заниматься.

Бланш Дориан угадала мою тайну. Значит, правда, что я ничего не умею скрыть! В столовой, где она сидит рядом со мной, она сказала мне с насмешливой улыбочкой:

– Когда же вы думаете сделать ей признание?

Я почувствовала, что краснею до ушей.

– Признание? – пролепетала я, – какое? Кому?

– Да красавице Луизе Морлан конечно! Что ж, вы думаете, я не поняла ее и ваших уловок?

Что же, я предпочитаю это: раз Дориан догадалась, я могу говорить с ней о своей тайне. Она премилая и не такой ребенок, как остальные мои одноклассницы.

3-го июля

Сегодня я нигде не видела Луизы. Я, кажется, не в силах буду заснуть. Постараюсь, идя спать, идти мимо ее постели. Дориан только что сказала мне удивительную вещь. Она все торопит меня с признанием Луизе; просто смешно, до чего ей нравится говорить со мной об этом. Я сказала:

– Она не ответит мне взаимностью: я некрасива!

Дориан казалась удивленной.

– Некрасива? – повторила она, – да нет же, Уверяю вас! На днях, в приемной, одна дама сказала про вас: «Эта малютка будет со временем очень хороша; ее глаза волнуют».

Господи! Сделай так, чтобы «она» нашла меня хорошенькой!

В тот же день

Я больше совсем не занимаюсь, все мне надоело. Мне кажется, что, если бы мне только удалось увидеться с Луизой, поговорить с ней, я почувствовала бы себя счастливой. Сегодня я нашла и спрятала конверт, который она уронила; он надушен; старшие все душатся. Вечером, под одеялом, я тихонько поцеловала его. Я хочу сегодня исповедаться.

7-го июля

Не знаю, как я решилась сказать это нашему священнику. Сначала он, кажется, не понял меня; он уже стар и плохо слышит. Он ответил мне маленьким нравоучением, причем время от времени умолкал, как будто стесняясь продолжать. Наконец он сказал:

– Как далеко вы зашли, дитя мое?

Как далеко? Я сказала, что мы еще не разговаривали. Аббат Жак запыхтел за своей решеткой.

– Что же вы раньше не сказали, дитя мое! Вы не умеете исповедоваться. Это для меня очень затруднительно. Ну, не бойтесь: все это – глупости, ребячество. Не воображайте, будто согрешили, находя свою подругу хорошенькой. Я даже советую вам заговорить с ней, поболтать с ней в присутствии классной дамы. Ну, принесите Господу покаяние от всего сердца, и я отпущу вам ваши грехи.

Сегодня утром я причастилась и чувствую себя спокойной; но я все-таки не решаюсь последовать совету аббата Жака.

15-го июля (праздник Святого Генриха).

Я счастлива, страшно счастлива! Я не хочу, чтобы кто-нибудь знал мою тайну, но не могу молчать о ней. Я расскажу о ней в своем дневнике.

Как это все случилось? Значит, Луиза также думала обо мне? Ах, как она очаровательна и как я люблю ее!

Никогда не забуду этого уголка на хорах! Встретив ее там, вечером, не искав, – вот это случай! Я пришла за молитвенником, забытым во время вечерни, она – за нотами для завтрашнего праздника в общине детей Девы Марии.

– Это – вы, Лекеллек? – спросила Луиза, когда я вошла.

– Нет, мадемуазель, это – я, – ответила я.

– Кто «я»? – Луиза взяла меня за руку и подвела к свету лампы! Да это – маленькая «красная»! – сказала она, – как вас зовут? Дюкатель, не так ли?

– Да, Елена Дюкатель.

Луиза спросила меня, чего я ищу, а я помогла ей найти ноты. Когда мы вышли, я заметила, что она не знала, как со мной проститься, а я стояла перед нею, бормоча:

– Мадемуазель… мадемуазель…

Она резким движением схватила меня за руки и сказала:

– Пожалуйста, не делайте мне «признания», – это так дико! Слушайте! Я очень рада подружиться с вами. Хотите?

Я склонилась на плечо Луизы; она поцеловала меня в голову.

– Ну, бегите! Живо! – сказала она, – кто-то идет.

Я убежала, не видя, куда бегу, а Луиза осталась еще на несколько минут на хорах, чтобы нас не встретили вместе. Я была так взволнованна, что запуталась в коридорах и должна была вернуться.

18-го июля

Господи, как я счастлива! Мы нашли возможность видеться! Это бывает вечером, во время перемены, в глубине парка, около дровяных поленниц. Луиза приходит, садится рядом со мною, берет меня за руки. Я обожаю ее, – она так добра! По-видимому, ей доставляет большое удовольствие быть со мною; особенно любит она запускать пальцы в мои густые волосы, когда она делает это, у меня сердце замирает. Я никогда не испытывала ничего подобного.

Недавно она хотела распустить мне волосы; она говорит, что у меня самые прелестные волосы в мире. Я также желала бы дотронуться до ее кудрей, но не смею. Когда мы вместе, мне кажется, что я – просто вещь и что я совсем безвольна. Если бы Луиза велела мне броситься в воду или дать совсем коротко остричь мои волосы, – я все сделала бы без малейшего колебания.

Я попросила у нее локон ее волос; она отрезала прядку на затылке, под косой, чтобы не было заметно, дала ее мне, но тотчас же взяла назад, говоря, что завернет в маленькое саше и отдаст мне завтра.

19-го июля

Луиза – сирота, как я, еще более сирота, потому что ее мать также умерла задолго до смерти ее отца, погибла от холеры. Луизу воспитывала тетка, которую она любит как родную мать. Мадам Бетурнэ живет в маленьком замке, в окрестностях Кемпэра; он называется Локневинэн. Луиза рассказывала мне одну историю из своего детства. В Локневинэне у нее был маленький товарищ, кузен Жан; она очень любила его. В одно воскресенье, сидя рядом с мальчиком в церкви, Луиза нашла в своем молитвеннике одно из тех изображений, на которых вырезаны три святых сердца: Иисуса, Марии и Иосифа; одно из них отклеилось; она написала на другой стороне картона свое имя и дала его Жану. Я нахожу это восхитительной идеей. Через несколько месяцев Жан уехал в коллеж; оттуда он перешел в морское училище, потом ушел в море. И вот пять лет, как они не виделись.

В Луизе живет неисчерпаемый источник доброты и веселости; только воспоминания о семейных утратах, даже давних, сгоняют улыбку с ее лица или даже вызывают внезапные слезы. Холера, от которой скончалась ее мать, особенно ярко запечатлелась в ее памяти.

– В то время Локневинэн был полон народа, – рассказывала она, – и в один месяц из всех их остались только папа, мадам Бетурнэ, Жан и я.

21-го июля

Боже мой, что со мною? Разве я – та, что была вчера? Решусь ли я поверить этим страницам то, что испытываю?

Мы, Луиза и я, не видались целую неделю; все что-нибудь мешало нам: то нас отзывали наши наставницы, то подруги требовали нашего участия в какой-нибудь игре. Мы едва могли обменяться несколькими записочками. Милая, милая Луиза! Как нежно умеет она писать!

Наконец вчера нам удалось устроить себе свидание на хорах капеллы, где мы встретились в первый раз. Когда я пришла, Луизы еще не было. Я бросилась на колени, всем сердцем моля Бога, чтобы она пришла поскорее. Ах, я так люблю ее! Это чувство не может быть дурным; с тех пор как я люблю Луизу, я чувствую, что сделалась лучше.

Наконец дверь, отворилась. Я узнала «ее» шаги, бросилась ей навстречу. В темноте, за большим органом, я почувствовала, что она обняла меня.

– Шоншетта, – шептала она, – Шоншетта, дорогая моя, как я люблю тебя!

Я дрожала всем телом; в волнении я в первый раз решилась привлечь Луизу к себе и обнять. И тогда мне показалось, что пол колеблется под моими ногами.

Мы опустились на пол, но не упали и не ушиблись, а просто как-то опустились; уж не знаю, как это случилось. Она обнимала меня за талию, а другой рукой машинально расстегивала мой воротник; пальцы ее скользили по моей шее, совсем так, как делала это моя бедная мама, когда я была еще маленькая. Я чувствовала губы Луизы на моих щеках, на лбу, на глазах. Наши сердца бились так громко, что мне казалось, будто в старом органе отдается их стук.

И вдруг отворилась дверь, и мы ясно увидели фигуру аббата Жака. Мы не шевелились, боясь зашуметь, и так и остались обнявшись. Аббат минут пять (они показались мне вечностью) оставался на коленях, у балюстрады; это его привычка – заходить для краткой молитвы на хоры капеллы всякий раз, как он проходит по коридору, мимо двери. Наконец он ушел. Я обещала поставить свечку Святому Иосифу, если он нас не заметит; сегодня поставила.

Теперь я думаю: как это странно, что мы так ужасно испугались: ведь в субботу я все равно все скажу аббату Жаку на исповеди…

22-го июля

Бывают минуты, когда я, в самом деле, чувствую себя виноватой. В нашей нежной любви все-таки есть, должно быть, что-то дурное, потому что иногда мне невыразимо трудно поднять взор на Луизу. А когда хочу заговорить, мой голос дрожит, и я едва могу пробормотать несколько каких-то непонятных звуков.

23-го июля

Вчера Бланш Дориан, которая теперь стала моим настоящим другом «по классу», сказала мне с очень странным видом:

– Ну, что же, у вас с Морлан все идет, как следует?

Что мне было ответить? Я молча покачала головой, надеясь, что Бланш не станет больше приставать ко мне, но эта маленькая Дориан страшно любопытна. Она наклонилась ко мне и спросила на ухо:

– Вы уже целовались?

– Да, – пробормотала я.

Ее глаза заблестели;

– А как вы целовались? – спросила она.

Но выговор дежурной дамы, заметившей, что мы разговариваем, избавил меня от необходимости отвечать.

25-го июля

Сейчас я с грустью думала о том, что каникулы приближаются, и мы с Луизой должны будем расстаться на два месяца. О, если бы мы могли видеться в это время! Хоть один только день провести вместе, без надзора; без опасения, что вот сейчас зазвенит колокольчик или войдет классная дама. Увы! Все это – одни мечты!

Передо мной портрет Луизы. Я вижу ее глаза, очаровательный овал ее лица, ее нежную улыбку; но на карточке не хватает красок – главной прелести Луизы. Ее волосы чуть-чуть светлее цвета золота; глаза синие-синие, как цветы барвинка; щечки беленькие и такие нежные, словно сотканы из цветочных лепестков, и на них – два маленькие розовые пятнышка.

28-го июля

Время отъезда приближается. Все маленькие страшно радуются. Я также перед первыми своими каникулами совсем обезумела от радости, а потом мало-помалу привязалась к этому уголку и теперь каждый раз уезжаю с некоторой грустью. Луизы не будет в моем милом Супизе! Я дня не могу прожить без того, чтобы не обнять ее, а мне целых два месяца не придется даже видеть ее! Я умру от этого, наверное, умру!

1-го августа

Последний день! Светит яркое солнце. Сегодня утром раздавали награды. Братья и родные окружают моих подруг, поздравляют их. У ворот монастыря движутся фиакры, омнибусы, семейные экипажи.

У меня нет братьев, нет родных. Внизу меня ждет только моя старая Дина. И я… я не могу решиться уехать: то, что здесь, – по крайней мере, напоминает мне «ее». Я украдкой проскальзываю в тот уголок двора, где мы виделись; потом сажусь на место Луизы в столовой; поднимаюсь в спальный зал и покрываю безумными поцелуями ее изголовье. Что может быть печальнее этого огромного спальный зал теперь, когда он опустел? Обрывки газет и веревок на полу – единственный след годового пребывания здесь двухсот юных обитательниц…

Нет, я уеду! Но ты, моя маленькая тетрадочка, поверенная моей души, ты также поедешь со мною, хотя я и не буду ничего записывать этим летом, потому что проведу его в разлуке с «ней», потому что все это время я не буду жить!

Глава 7

Продолжение дневника Шоншетты

1-го октября, утром

Опять возвращение. Двери затворяются, родители уезжают; опять все по-старому на целый год. После двух месяцев отсутствия и тревоги, я возвращаюсь со смертью в душе. Луиза больше не любит меня. Эта мысль терзала меня всю ночь.

Луиза приехала в сопровождении своей тетки, мадам Бетурнэ, и представила меня ей. Мы поцеловались. Я не удержалась и шепнула ей:

– Злая! Ты совсем забыла меня!

Она не отвечала. Прозвонил звонок, и мы разошлись.

И всю эту бессонную ночь я проплакала, вспоминая свои обиды. Первое письмо, которое Луиза написала мне летом, было нежно; второе – только любезно, три следующие – совсем холодны. А во весь сентябрь я получила только несколько строк с извинениями, что в замке гости и потому я должна простить лаконизм письма. А я-то писала Луизе почти каждый день! Кто заставил это сердце измениться в разлуке?

Ну, все равно! Я слишком горда, чтобы вымаливать дружбу, которую у меня отнимают. Первая я не заговорю с Луизой. О, Боже! Сделай, чтобы она все еще любила меня!

В тот же день, вечером

За обедней Луиза, проходя мимо моей скамейки, старалась встретить мой взгляд, но я сделала вид, что углубилась в свой молитвенник. Потом, когда она уже стояла на коленях, я взглянула на нее. Жестокая Луизетта! У нее очень счастливый вид! Она больше не любит меня. Мне показалось, что в ее глазах произошла какая-то перемена; в них больше блеска, чем прежде.

В тот же день, в половине пятого

Во время вечерней перемены я ушла совсем одна в сад и очутилась у места наших свиданий. Я села на скамейку и, закрыв лицо руками, погрузилась в воспоминания. Я чувствовала, что не выдержу долго, и на коленях буду просить Луизу о любви. Вдруг я почувствовала, что две руки обнимают меня, что кто-то целует мои волосы. Это была Луиза. Я прижалась к ней и залилась слезами.

– Ты меня больше не любишь! Не любишь! – твердила я.

Она посадила меня к себе на колени, целовала меня, но я тотчас почувствовала, что это – уже не прежние ласки.

– Как это гадко, Луизетта, что ты целый месяц не писала мне ни строчки! У меня никого нет, кроме тебя!

Луиза обнимала меня, качая, как маленького ребенка.

– Уверяю тебя, милочка, что ты воображаешь себе Бог знает что, – сказала она наконец. – Я забыла тебя?! Я больше не люблю тебя?! Не может быть, чтобы ты говорила серьезно. Уверяю тебя, я так была занята гостями, что, право, ни минуты не было свободной.

Но я уже не слушала; я опять чувствовала страшное волнение от близости Луизы. Я приподнялась, стараясь найти ее губы, но она уклонилась от поцелуя.

– Ты не хочешь? – воскликнула я.

Она колебалась. Я прочла в ее глазах… лишь жалость.

– Нет, милочка, – сказала она, целуя меня в лоб, – довольно глупостей! Мы были ужасными детьми прошлой зимой.

Прозвонил звонок, перемена кончилась. Луиза еще раз обняла меня.

– Прощай, дорогая, – сказала она, – я люблю тебя… люблю лучше, чем прежде!

«Лучше, чем прежде»! Не жестоко ли говорить это? Боже мой, Боже мой! Кто заставил ее так измениться в такое короткое время?

3-го октября

Целый день не видела Луизы! У меня ни к чему больше нет интереса. Углубляюсь в занятия только для того, чтобы забыться. О, как я несчастна! И зачем я родилась на свет?!

5-го октября

Я знаю! Знаю все! И как это я не догадалась!

Я сейчас была в приемной, где меня поджидала Дина. Она привезла мне горшок цветов, которых я просила, шоколад и письмо от папы. Разговаривая с Диной, я увидела на углу зала мадам Бетурнэ, а на стуле, напротив нее, спиной ко мне, молодого человека в незнакомой мне военной форме. Я сейчас же поняла все. Мне чуть не стало дурно.

Вошла Луиза, разрумянившаяся – такой я никогда еще не видела ее. Она прошла мимо меня, не видя меня, и бросилась в объятия мадам Бетурнэ. Она казалась смущенной. Офицер и она обменялись застенчивым рукопожатием; но их взаимное смущение скоро рассеялось; через минуту они уже забыли все, что окружало их, и говорили, говорили без конца, глядя друг другу в глаза.

Я не могла хорошенько рассмотреть офицера, но не решалась подойти ближе. Я простилась с Диной, спряталась в маленькую часовню и плакала…

В тот же день, в половине пятого

Я знаю его имя: его зовут Жан д'Эскарпи.

6-го октября

Луиза написала мне. Она говорит, что не хочет сказать мне в глаза то, что ей нужно сообщить мне, потому что боится, что я не буду достаточно «благоразумна». Она пишет, что летом Жан д'Эскарпи был у них в Локневинэне. Д'Эскарпи – это маленький Жан, ее кузен. Кажется, мадам Бетурнэ постаралась устроить это свидание: она еще с детства Луизы мечтала поженить их. Д'Эскарпи – мичман; ему двадцать четыре года. Он, по-видимому, обожает Луизу.

Во всяком случае, она дала завоевать себя очень быстро.

– Он – такой добрый, такой необыкновенный человек! – говорит она. – Неужели ты не находишь его красивым? Я уверена, что ты полюбишь моего дорогого Жана.

Полюбить его? Боже правый! Полюбить того, кто отнимает у меня все, что я люблю!

10-го октября

Теперь я часто вижу Луизу. Она так добра ко мне, так матерински добра, что у меня не хватает духу сказать ей: «Я сержусь на тебя». Притом… как бы это выразить? Когда она поверяет мне свои надежды на будущее, свои взгляды на долг женщины, как жены, хозяйки и матери, – мне как-то совестно примешивать свой эгоизм к ее мечтам о преданности и любви, и, хотя я очень страдаю, я ничего не решаюсь ей сказать. Я ношу маску. По вечерам я плачу: мне кажется, что все для меня кончено.

Ах, как я жалею о том времени, когда я жила в большом доме, как маленькая дикарка, и у меня был портрет, который я любила! Бедная моя мама была права, когда сказала мне: «Не люби никогда!» Любить – значит, страдать!

Они поженятся в конце марта; д'Эскарпи, который теперь в Париже при министре, получит тогда отпуск, потом он вернется в министерство и уж больше не пойдет в море. Луиза не будет держать экзамена на диплом; она уедет в Локневинэн в январе, а Жан будет навещать ее, как только ему будет можно.

13-го октября

Боже мой, как близко уже январь!

Я опять видела «его» в приемной. Не нахожу его красивым; у него злое и жесткое выражение, несмотря на белокурые усы и голубые глаза.

Не хочу больше писать; моя жизнь кончена. Я хочу умереть!

12-го декабря

Я решила не поверять больше своих горестей этой тетради, но помимо моей воли они просятся из сердца. Луиза собирается уезжать. Она такая счастливая, такая сияющая, что я не смею говорить с ней о своих страданиях. Жан д'Эскарпи в Локневинэне; он ждет ее. А ты, бедная Шоншетта, брошена, забыта!

26-го декабря

Кончено! Кончено! Сегодня Луиза сдала экзамен. Она говорила, что вовсе не занималась, но что к ней были очень снисходительны. Она уедет сегодня вечером. Завтра исчезнет для меня последняя возможность радости на земле. Почему я так сильно страдаю от того, что для моих подруг служит только развлечением?

Луиза назначила мне свидание сегодня вечером в комнате мадам де Шастеллю. Эта чудная женщина, которую я так часто забывала в последние месяцы, позволяет нам проститься наедине, в ее комнате.

Глава 8

Клер де Шастеллю была дочерью гвардейского капитана и принадлежала к одной из старейших фамилий Дофинэ. В ее роду насчитывалось несколько выдающихся женщин, от которых она наследовала веселый характер, грацию и тонкий ум. Семнадцати лет она неожиданно лишилась отца; вслед за тем пала монархия Луи Филиппа, верным слугой которой он был. Надежды Клер на брак, на положение быстро рассеялись, но она мужественно встретила удар судьбы, стала хлопотать о месте наставницы в Верноне, где сама воспитывалась, и получила его. Она полюбила свою уединенную жизнь и состарилась в стенах монастыря, изливая всю нежность женского сердца на детей, которые поступали в монастырь малютками, росли на ее глазах, обращались в молодых девушек и… исчезали в необъятном мире. Клер горячо интересовалась их удовольствиями, радостями, их большей частью невинными ссорами.

Перед отъездом из Вернона Луиза поверила ей свою тревогу относительно Шоншетты и ее экзальтированного настроения.

– Все это мне знакомо, – сказала мадам де Шастеллю. – Все мы прошли через это: сначала клятвы никогда не расставаться, отказаться от замужества, чтобы всю жизнь прожить вместе, а глядишь – первый блестящий мундир, встреченный во время каникул, уже заставляет забывать принятые на себя серьезные обязательства… По крайней мере не огорчайте чересчур моей Шоншетты!

И она позволила Луизе проститься с подругой наедине, предоставив для этого свою комнату, очаровательный уголок, убранный с большим вкусом и изяществом.

Шоншетта первая явилась на свидание. Лампа под узорным абажуром распространяла приятный полусвет. Девочка бросилась в глубокое вольтеровское кресло, стоявшее у постели. Ей казалось, что теперь ее жизнь должна пройти в такой же комнате, где уже ничто не будет смущать или волновать ее, где ее сердечная рана будет болеть без надежды и даже без желания со стороны ее самой, чтобы время и забвение излечили ее.

Дверь тихо отворилась, вошла Луиза. На ней был простой костюм, почти такой же строгий, как школьная монастырская форма.

– Шоншетта, милочка моя, ты здесь? – прошептала она, не разглядев подруги в полусвете комнаты.

В ответ ей послышалось подавленное рыдание. Луиза бросила свои вещи на пол и опустилась на колени возле кресла Шоншетты.

– Ты плачешь, дорогая? – сказала она, нежно целуя распухшие от слез глаза Шоншетты. – Послушай, дорогая моя малютка, надо же быть благоразумной. Мы ведь не надолго расстаемся: Пасха уже недалека, ты приедешь к нам, в Бретань; ты увидишь, как мы все тебя любим. Жан непременно полюбит тебя, во-первых, потому, что тебя нельзя не полюбить, и еще потому, что он любит все, что я люблю… И ты увидишь, как в Бретани красиво: гораздо лучше, чем в Верноне, чем в Париже.

– Будешь ли ты, по крайней мере, писать мне? – со вздохом спросила Шоншетта.

– Ну конечно, милочка! Слушай, завтра же утром я напишу тебе, чтобы ты знала, что я благополучно доехала; обещаю тебе! Ты мне сейчас же ответишь, расскажешь, что ты делаешь, как поживают наши дамы, наши подруги. Ну, перестала плакать? Вот умница! Послушай, дорогая, ведь не хорошо быть такой печальной, когда твой лучший друг счастлив!

– Ах, – сказала Шоншетта, страстно целуя хорошенькую шейку своей подруги, – я не сержусь на тебя за эти слова: ты совсем не знаешь, как я люблю тебя! Подумай только! Ведь у меня никого нет, и не было, кроме тебя. Ах, как я любила тебя! И вдруг ты покидаешь меня и еще меня же обвиняешь, что я не хорошо поступаю с тобой!

И снова горячие слезы потекли по щекам Шоншетты.

Луиза больше уже не решалась уговаривать подругу и также тихо плакала, прислонясь головой к ее щеке. Обе долго молчали, погруженные в воспоминания. Одна мысль неотступно преследовала Луизу:

«Никто не будет меня так любить… никто, даже Жан».

И ей тут же пришло на ум, что любовь Жана действительно не походила на эту любовь, что в ее выражениях он больше заботился о форме, чем о содержании. Она крепче прижала к груди дрожавшую от рыданий Шоншетту, шепча:

– Милая! Милая!

– Поцелуй меня! – чуть слышно пролепетала Шоншетта.

Луиза прижалась губами к ее лбу.

Вдруг в комнате стало светло: кто-то поднял абажур. Девушки обернулись – мадам де Шастеллю стояла возле них и, скрестив на груди руки, смотрела на них со своей обычной загадочной улыбкой.

– Ну, девочки, проститесь, – сказала она, – если я еще десять минут оставлю вас вдвоем, Луиза вовсе не уедет или Шоншетта захочет уехать вместе с нею.

Луиза встала и бросилась на шею наставнице, которая поцеловала ее в обе щеки. Потом, чуть коснувшись губами лба Шоншетты, она быстро вышла из комнаты.

Шоншетта молча поднялась в спальную комнату, где уже царил полумрак и среди безмолвия огромного зала слышалось мерное дыхание спящих.

А мадам де Шастеллю снова надела на лампу абажур, чтобы прочесть на ночь канон Пресвятой Деве.

– Как странно возвращаться к прошлому! – тихо прошептала она. – Подумать только, что и я сама… в этой же самой комнате… В конце концов, вот и еще одна, которая… выйдет замуж и… спасется. – Она перекрестилась и начала читать: – Боже! Помилуй мя, грешную!

Глава 9

В это время года бретонская деревня была вся окутана снежной пеленой. Декабрьские морозы сковали льдом ручейки, занесли снегом все холмики, посеребрили инеем заборы. Небо было покрыто непроницаемой серой мглой.

Луиза приехала в Кемпэр после полудня; выйдя с мадам Арманд из вагона, она сейчас же увидела на платформе Жана, приехавшего за ними в омнибусе.

– Тетя не могла приехать, Луизетта, – сказал он, – ты должна извинить ее. Она простудилась, и я настоял, чтобы она осталась дома. Я уверен, что она волнуется и смотрит в окно – не видно ли на дороге экипажа. Вы хорошо доехали?

Луиза ответила, что между Парижем и Мансом им было холодно и что в Мансе они выходили из вагона и пили горячий бульон, чтобы согреться; там им налили кипятку в грелки и до Кемпэра они доехали отлично.

Все трое сели в омнибус, и лошадь с места взяла крупной рысью. Белые и черные силуэты деревьев быстро замелькали за стеклами окон. Жан заговорил, но опять коротко и отрывисто, как бы подыскивая тему для разговора.

Разговор оборвался; холодная сдержанность мадам Арманд парализовала молодых людей. Жан, сидевший подле воспитательницы, пересел на противоположную скамеечку, к Луизе. Он обратил ее внимание на дорогу, видневшуюся в окно, и они оба стали следить за темными колеями, проложенными омнибусом и резко выступавшими на белом снегу. Окрестности тонули в тумане; только слабый красноватый отсвет обозначал то место, где должно было быть солнце.

В полном молчании доехали они до Локневинэна. Луиза с трудом узнала замок. Куда девались роскошь лета, отблеск солнечных лучей на сланцевой крыше, тенистые уголки парка, напоенные летним зноем, усыпанные желтым гравием дорожки, окружавшие газоны и убегавшие в чащу деревьев? Трубы, деревья, лужайки – все было занесено снегом.

В доме, где она и Жан полюбили друг друга, их встретило глубокое молчание. Молодые люди шли впереди мадам Арманд; Жан, взволнованный воспоминанием о летней идиллии, держал руку Луизы в своей.

Приятная теплота передней сразу рассеяла их грустное настроение. Из гостиной, пробиваясь между слегка раздвинутыми портьерами, падал на пол трепещущий отблеск от пылавших в камине дров. В столовой топилась печь, и виднелся накрытый белоснежной скатертью стол с тремя приборами; на буфете высились груды тарелок. Гостей ждали, все было приготовлено к их приезду.

Погруженные в свои блаженные воспоминания, жених и невеста медленно поднялись по лестнице. На площадке первого этажа оба, точно по взаимному уговору, остановились. Здесь Луиза, обессиленная, в первый раз склонилась на плечо Жана, и он, медливший до тех пор признанием, но побежденный искренностью порыва, привлек ее к себе и поцеловал в лоб. Их взоры встретились и они пожали друг другу руки.

– Пойдем, Луизетта, – сказал Жан. – Тетя ждет нас.

Они постучались. Горничная открыла дверь, и из глубины алькова послышался голос:

– Вот и наши влюбленные!

Молодые люди бросились в объятия тетки. Мадам Бетурнэ всегда желала этого фрака; радуясь исполнению своей заветной мечты, она долго не выпускала соединенных рук жениха и невесты из своих. Она была в отчаянии, что ей не удастся быть на свадьбе: противная инфлюэнца не хочет отстать от нее. Какая обида! Они будут завтракать внизу одни… По крайней мере, они придут к ней поболтать после завтрака?.. Она так скучает в своей комнате.

Горничная доложила, что завтрак подан и что кухарка спрашивает, когда господа сядут кушать.

– Идите, мои милые, – сказала мадам Бетурнэ, – у вас должен быть волчий аппетит. Идите, кушайте, а нам, старикам, предоставьте возиться со своими недугами.

Молодые люди и воспитательница спустились в столовую; Жан вел под руку мадам Арманд; Луиза шла за ними.

Присутствие третьего лица сначала стесняло Жана и Луизу, но потом они забыли о ней, и к концу завтрака разговор стал непринужденнее. Жан с интересом расспрашивал о Верноне, о строгостях институтской жизни, о классах, о спальных залах, Ему никогда не удавалось проникнуть в монастырь; несмотря на протекцию мадам Бетурнэ, дальше приемной его не пускали. Луиза с наивной откровенностью, ничего не скрывая и без всякого кокетства, описывала однообразную безмятежность монастырской жизни, распределенной по часам. Детская невинность души, звучавшая в ее рассказах, придавала им невыразимое очарование.

Жан, познавший жизнь с четырнадцатилетнего возраста и, как моряк, испытавший на своем веку немало приключений, вспомнил свою юность, и ему сделалось стыдно, что ему нельзя похвалиться перед невестой таким же незапятнанным прошлым. Ему вспомнились стоянки в разных портах, мимолетные увлечения в далеких чужих городах, где морякам приходилось жить иногда по нескольку месяцев, – странные, прихотливые увлечения, носившие отпечаток тех стран, где они зарождались. Возле Луизы он не испытывал ничего, похожего на пережитые тогда чувства, и ни малейшего смущения: ему было с ней легко и приятно, как бывает приятно дышать чистым воздухом или слушать ласкающую мелодию. Ему казалось, что своей любовью он искупит все, что хотел бы вычеркнуть из своего прошлого. И все-таки он упрекал себя, что не может ответить на беззаветную нежность этого юного сердца всем пылом искренней страсти и что их братские поцелуи не пробуждают в нем никакого волнения.

День кончился в мирной беседе у постели тетки. Мадам Арманд уехала с ближайшим поездом, и Жан, оставшись наедине со своей юной подругой, показал ей приготовленную для нее комнату в первом этаже, против комнаты тетки. Он заранее уставил эту комнату зимними растениями, украсил стены картинами, поставил в шкаф любимые книги Луизы. Ни одна мелочь не была забыта; зная привычки Луизы, Жан даже заменил большую пуховую подушку маленькой плоской подушечкой.

Наступил вечер. Утомленная дорогой Луиза хотела лечь пораньше. Молодые люди простились с мадам Бетурнэ, и Жан проводил Луизу до дверей ее комнаты. На пороге Луиза наклонилась к жениху и тихо шепнула:

– Жан, вы молитесь вечером?

Молодой человек с улыбкой ответил, что изредка исполняет этот долг, чаще же всего ограничивается одним благим намерением.

– Ну, так сегодня, войдя в свою комнату, вы станете на колени… Впрочем, нет, сделайте это лучше сейчас, у меня!

Луиза подвела жениха к своей кровати и, положив руку ему на плечо, заставила его опуститься на колени. Он подчинился и, охваченный невольным умилением, наклонил голову.

– Услышь меня, благодатная Мария, – начала Луиза и остановилась.

Жан старался вспомнить забытые слова молитвы и, с помощью Луизы, которая подсказывала ему, когда он останавливался, прочел ее до конца.

Луиза взяла его за руку и прибавила:

– Молим Тебя, Пресвятая Дева, сделай, чтобы ничто не помешало нашему союзу и чтобы потом мы были счастливы…

Жан послушно повторил за нею эти слова. Его охватила безграничная нежность к этой девушке, видевшей свое счастье только в нем.

Она проводила его до двери и, когда он дошел до поворота лестницы, послала ему воздушный поцелуй.

Войдя в свою комнату, Жан закурил сигару и отворил окно. Комната быстро наполнилась холодным ночным туманом, но Жан привык не обращать внимания на такую погоду и во всякое время года выкуривал свою сигару на корабельном мостике, распахнув сюртук, подставляя грудь свежему ветру и чувствуя, как от этой освежающей струи по его жилам разливается живительная бодрость.

Выкурив сигару, он закрыл окно, но его мысли не рассеялись вместе с клубами синего дыма, и глубокая морщина между бровями не разгладилась. Через две минуты он уже был в постели и раскрыл свою любимую книгу: «Путевые впечатления» Гейне, которая всегда сопровождала его в его странствиях по белу свету. Некоторые страницы он знал наизусть и все-таки любил их перечитывать.

Сегодня он читал следующее:

«Но прекрасная Гедвига любила меня, потому что, как только я приближался, ее голова склонялась к земле, волосы падали на лоб, а блестящие глаза, прикрытые их черными прядями, сияли, как звезды на темном небе… Я слышал однажды, как она молилась пред маленьким образом Пресвятой Девы с золотыми украшениями, висевшим в нише над дверью и освещенным лампадкой; я сам слышал, как она просила Богородицу не позволять мне всюду лазить и купаться после выпивки… Я, конечно, влюбился бы в эту красивую девушку, если б она была равнодушна ко мне, но я остался равнодушен к ней, потому что она любила меня… Мадам, если вы желаете быть любимой мной, вы должны обращаться со мной, как с собакой…»

Жан закрыл книгу и задул свечу.

Глава 10

Эту ночь бедная Шоншетта провела в лазарете. Проснувшись на следующее утро после отъезда Луизы, она почувствовала такую тяжесть в голове, точно та была налита свинцом; руки у нее горели, а ноги были холодны как лед. Шоншетта попробовала встать, но едва лишь спустила ноги с кровати, как упала без сознания. Ее отнесли в лазарет. Доктор предположил было скарлатину, но ошибся: уже на следующий день у девочки не было ни жара, ни бреда; однако она не поправлялась, чувствуя все время страшную усталость, чередовавшуюся с сильным нервным возбуждением.

Следующие ночи Шоншетта совершенно не спала. Какие это были бесконечные ночи. Днем ее навещали маленькие подруги, время от времени к ней заглядывали сестры. Но около семи часов, после ужина, к которому она почти не прикасалась, лазарет погружался в мертвое молчание. Ставни закрывались, и в комнате разливался мягкий свет лампадки. В половине восьмого из часовни до слуха Шоншетты долетал неясный шепот общей вечерней молитвы тех из выздоравливающих, которым разрешено было вставать; потом снова наступала тишина. В восемь часов в маленькой комнате на три кровати, где лежала Шоншетта, появлялась старшая из лазаретных сестер, делавшая свой вечерний обход. Шоншетта, которую с наступлением сумерек охватывало страстное желание плакать, закрывала глаза, притворяясь спящей. Сестра подходила к постели, окидывала внимательным взором лежавшую перед ней бледную девочку с черными ресницами, оттенявшими опущенные веки, и с черными локонами, выбивавшимися из-под ночного чепчика, и удалялась неслышной походкой монахини. Затем наступали однообразные, медленно тянувшиеся часы ночи, не приносившие Шоншетте ни малейшего намека на сон. Иногда, закрыв глаза, она воображала, что лежит мертвая в гробу и что никогда-никогда больше не проснется; тогда она вздрагивала, и ее сердце сжималось. Временами в деревянной панели слышался треск, по паркету быстро пробегала мышка, – и снова наступала тишина.

Лежа с закрытыми глазами, Шоншетта давала волю своей фантазии: ее мысли переносились от большого парижского дома, где о ней очень тревожились и откуда Дина, занятая уходом за больным Дюкателем, только изредка могла приезжать к ней, – в Супиз, в Локневинэн, где была ее подруга. Луиза писала ей, как обещала; тон ее писем с каждым разом становился все серьезнее; сквозь уверения в счастье проскальзывала плохо скрытая тревога. Теперь они с Жаном были обручены.

«Это была простая и трогательная церемония, – написала молодая девушка в последнем письме, – несколько зажженных свечей, наш кюре в облачении… кольцо, надетое на палец, обычный поцелуй обрученных…»

Обо всем этом думала и передумывала Шоншетта, бессильная отогнать от себя милые образы. Только, когда воспитанницы с шумом покидали свои спальные комнаты, и кругом становилось совсем тихо, она забывалась легким сном. Когда же в комнату проникали солнечные лучи, она просыпалась, сладко потягивалась, и, когда старшая из лазаретных сестер подходила и целовала ее во вспотевший лоб, она шаловливо просила есть, хотела непременно встать. Но скоро ее силы опять падали, она с отвращением отталкивала стакан с шоколадом и отворачивалась к стене, сердясь без всякой причины, ненавидя дневной свет, легкий шум шагов и негромкое хлопанье дверей; и тогда к ней снова возвращалась горечь воспоминаний, – вся история ее детского романа.

В девять часов приходил доктор, считал все еще неровный пульс Шоншетты и качал седой головой. Иногда он выслушивал ее, опасаясь услышать подозрительные хрипы, не решался произнести диагноз… Легкий недочет в боку… общее малокровие… немножко дигиталиса, а на ночь – брома против бессонницы. Иногда Шоншетта слышала, как он говорил сестре:

– Нет, слава Богу, ничего серьезного: это, знаете, всегда более или менее чувствительно отражается на организме, смотря по темпераменту… Пройдет!

Прошли два долгих месяца, прошел и кризис; Шоншетта обратилась в молодую девушку, и мало-помалу здоровье вернулось к ней, как к растению, благополучно перенесшему пересадку в другую землю. Всесильное время и проснувшееся самолюбие помогли ей перенести минувшее разочарование: она решила, что унизительно отдавать таким образом всю душу тем, кто очень мало обращает на нее внимания, и разумно, точно взрослая, старалась рассеяться, предаваясь занятиям.

Луиза написала, что Жан неожиданно уехал из Локневинэна, так как в министерстве понадобились сведения относительно экспедиции Френсиса Гарнье, и одинокая невеста заполняла время, рассказывая подруге, как им хорошо жилось, пока жених не уехал, как они были счастливы; вспоминала его слова, его жесты. Как прожить без него целый месяц? Шоншетта должна приехать в Локневинэн – утешать вдовую невесту, – ее могут отпустить для поправления здоровья: ведь в Верноне это делается. Почему не воспользоваться этим, чтобы навестить подругу?

Сначала сердце Шоншетты возмутилось: встретиться с женихом Луизы? ни за что! Не письма становились все настойчивее, и она стала говорить себе: «Ну, вот я и увижусь с ней, буду с ней вдвоем! Ведь я же так желала этого счастья!» А в душе у нее почти бессознательно мелькала мысль: «Кто знает, может быть, я снова завоюю ее?»

И Шоншетта уступила. Доктор предписывал полный отдых, деревенский воздух, – и она написала Луизе, что приедет, если отец позволит.

В одно ясное мартовское утро Шоншетта и мадам де Шастеллю, проехав через людные улицы Парижа, кипевшие оживлением в эти первые солнечные дни, явились в старый дом на улице Пуатье. Воспитательнице очень хотелось увидеть странного человека, о котором Шоншетта так часто ей рассказывала, но Дюкатель извинился через Дину, ссылаясь на болезнь, и ей пришлось уехать, не удовлетворив своего любопытства.

Шоншетта поднялась наверх вместе с Диной, которая и плакала, и смеялась от радости, что ее дорогая любимица, наконец, поправилась. Своего отца Шоншетта нашла в том же положении, в каком оставила после каникул: прикованным к креслу, страдающим от подагры. При виде дочери он с трудом подавил крик, а потом широко открыл объятия и воскликнул:

– Поцелуй же меня, милочка, красавица моя! Как ты выросла, Боже мой! Какая ты прелестная!

А в душе он с глубоким волнением повторил:

«Как она похожа на нее!»

Усадив дочь возле себя, Дюкатель принялся расспрашивать ее о ее болезни и, пока она говорила, рассеянно смотрел на нее, заставляя ее повторять некоторые фразы. Они вместе пообедали; Дина прислуживала. Хотя по глазам старика было видно, что он весь поглощен какой-то мыслью, но он старался казаться веселым; да они и в самом деле провели очаровательный вечер и расстались только в одиннадцать часов.

Шоншетта захотела спать в своей прежней комнате, среди милых старых вещей; ей сладко спалось, и проснулась она поздно. Она только что начала строить разные планы, как вошла Дина; на ее лице виднелись следы изнеможения после бессонной ночи: Дюкатель провел тяжелую ночь.

– Опять его «болезнь», и сильнее, чем когда-либо, – сказала мулатка, падая в кресло, стоявшее у кровати.

– Подагра? – спросила Шоншетта.

Нет, Дина говорила вовсе не о подагре. Старик опять подвергся одному из тех перемежающихся припадков, во время которых помрачался его разум.

Облокотившись на подушки, Шоншетта слушала со слезами на глазах.

– Сокровище ты мое благодатное! – сказала мулатка, покрывая поцелуями руки девочки, – это – большое несчастье, большое несчастье!.. И я знаю, почему он опять заболел…

– Почему же?

– Не смею сказать…

– Скажи, скажи! я хочу!

– Ну, так вот: это из-за вас.

– Из-за меня?

– Да! И вот почему я так думаю: всякий раз, как вы приезжаете, мсье Дюкатель заболевает, хотя до этого ночь за ночью проводил спокойно и был совсем здоров. Поэтому, радость моя, он и посылал вас на лето в Супиз; вы верно сами догадывались…

– Бедный папа! – сказала опечаленная Шоншетта, – так ты думаешь, Ди, что, если бы я уехала…

– Да, я в этом уверена, – поспешно ответила мулатка, не дав ей договорить.

Шоншетта вскочила с постели и бросилась одеваться.

– Поди посмотри, спит ли папа, Ди, – сказала она после минутного размышления, – если он проснулся, спроси, можно ли мне поговорить с ним.

Дина повиновалась, а через минуту возвратилась с известием, что Дюкатель проснулся, что ему, по-видимому, гораздо лучше и он сам пожелал видеть дочь. Войдя в его комнату, Шоншетта нашла его в постели; он показался ей таким худым и старым, что ее сердце невольно сжалось. Дюкатель улыбнулся ей.

– Ну, моя маленькая Шоншетта, как же мы спали в первую ночь после разлуки с пансионом? – спросил он. – В твоей комнате лучше спится, чем в Верноне?

– О, милый папа, я спала чудесно, даже слишком хорошо, потому что слышу, что вам ночью было нехорошо, а я ничего про это не знала!

– Что ж делать, малютка! это все моя подагра! и как раз в то время, как я собирался идти гулять с моей Шоншеттой. Да, милочка! Мне, видишь ли, не шестнадцать лет!

Шоншетта обвила руками шею отца и шепнула ему на ухо:

– Папа, мне надо кое о чем попросить вас… наедине.

Дюкатель взглянул на нее с некоторым изумлением, потом обратился к Дине, убиравшей комнату, в которой еще царил беспорядок после беспокойной ночи:

– Посмотрите, Дина, не пришел ли почтальон! Ну, говори, малютка!

Шоншетта колебалась, а потом пробормотала:

– Мне так трудно говорить об этом, папа. По крайней мере, не сердитесь на меня и верьте, что если я прошу об этом, то только потому, что люблю вас, папа, и не хочу, чтобы вы были больны…

– Да о чем, черт возьми, ты говоришь? – спросил Дюкатель.

Девушка еще крепче обняла больного и тихим шепотом, похожим скорее на вздох, выговорила:

– Папа, позвольте мне провести мой отпуск в Бретани, у той подруги, о которой я вам рассказывала и которая выходит замуж.

Дюкатель высвободился из ее объятий и, устремив на нее свои сверкающие глаза, несколько мгновений не отвечал; потом выпрямился в своем кресле и с выражением такого отчаяния, что у Шоншетты выступили слезы, ответил:

– Хочешь уехать? Ты, значит, знаешь?

Она закрыла ему рот поцелуем.

– Ничего я не знаю, милый папа, и ничего не хочу знать, клянусь вам! То есть, нет, я знаю только одно: что люблю вас и что пожертвовала бы собственным своим счастьем, чтобы видеть вас здоровым.

Дюкатель откинул голову на подушку и прошептал:

– Ты права. Мы с тобой очень несчастны, моя бедная девочка. Я-то, может быть, наказан справедливо, но ты, милочка, чем ты провинилась, что должна делить мое несчастье!

– Папа, если вы хотите, я уеду сегодня же!

– О, нет, нет! не раньше завтрашнего дня! прошу тебя! Притом днем… днем еще не так плохо… Это начинается вечером. Не знаю, что это такое, но все путается в моей бедной голове. Надо написать в Вернон, расспросить про людей, которым мне придется доверить тебя. Нужно также, чтобы прислали кого-нибудь, чтобы проводить тебя. – Помолчав, он прибавил чуть слышным голосом:

– Когда ты будешь взрослой женщиной, Шоншетта, мне надо будет рассказать тебе об очень важных вещах. До тех пор обещай мне, ни о чем не расспрашивать… так будет лучше!

– Обещаю, папа, – ответила молодая девушка.

Они долго молчали и долго смотрели друг другу в глаза, в которых взаимно читали глубокую душевную скорбь вместе со страстным желанием любить друг друга просто и свободно, как обыкновенно любят отцы и дочери, и с возмущением против рока, который разъединял их.

На другой день Шоншетта, в сопровождении мадам Арманд, вызвавшейся сопровождать ее, уехала в Локневинэн.

Глава 11

Дневник Шоншетты

7-го марта

Вот уже пять дней, как я здесь. В первый раз после своей болезни решаюсь я открыть свою тетрадь. Луиза подняла меня на смех, когда узнала, что я опять собираюсь писать: она сама давным-давно забросила тетрадь, начатую в Верноне, где мы все писали дневники. А мне мое писание доставляет огромное удовольствие.

Моя комната рядом с комнатой Луизы, и дверь всю ночь стоит открытой. По вечерам, потушив свечи, мы болтаем. Мое горе утихло; может быть, моя болезнь лишила меня способности сильно чувствовать. Не знаю. Во всяком случае, я предпочитаю теперешний покой: я еще не окрепла после болезни, и волнения просто убили бы меня.

Эти пять дней прошли почти незаметно; новизна окружающего развлекает меня. Луиза конечно в первый же день показала мне «свои владения». Парк прелестный; замок маленький в сравнении с Супизом. Во втором этаже пустые комнаты, в которых жили умершие от холеры родственники: Морлан, Бетурнэ и бабушка Жана, Люси де Моранж. Луиза немножко суеверна (как и добрейшая мадам Бетурнэ, которая не может видеть три горящие свечи) и водила меня смотреть необитаемый этаж; она, кажется, боится привидений.

Луиза совершенно забыла нежность наших прежних отношений; она живет только будущим, все наши разговоры вертятся только на совершенствах Жана д'Эскарпи. Он приедет через одиннадцать дней; заранее предвижу, что перестану тогда существовать для моей Луизы, и мне придется беседовать о Верноне с добрейшей мадам Бетурнэ.

8-го марта

Сегодня Луиза получила письмо от Жана; прочла его мне пять раз. Находит его очаровательным и очень нежным. Да, оно написано очень мило… слишком мило, по-моему. Когда мы с Луизеттой менялись записочками, мы не особенно заботились о стиле и ошибках. Нет, письмо Жана д'Эскарпи не кажется мне нежным. Любит ли, по крайней мере, мою Луизетту человек, отнявший ее у меня? Для меня нет большей загадки, как мое собственное сердце: я не могу решить, была ли бы я счастлива или несчастлива, если бы оказалось, что этот господин не любит моей Луизы. Я – страшная эгоистка, ют и все!

12-го марта

Уже три дня, как стоит чудная погода. После особенно жестокой зимы внезапно потеплело, засияло яркое солнце, на деревьях в парке выглянула зелень, на которую отрадно смотреть. Сегодня вечером, пока Луиза одевалась к обеду, я сидела одна в саду. Что это был за очаровательный вечер! Я чувствовала себя во власти волшебной весны.

16-го марта

Я обожаю гостиную первого этажа, скромно меблированную и такую спокойную. Мадам Бетурнэ собрала там портреты своих дорогих умерших; я люблю смотреть на них, особенно на портрет бабушки Жана д'Эскарпи. По вечерам мы довольно долго сидим там и болтаем при свете лампы; сегодня мы с Луизой говорили о браках; мадам Бетурнэ дремала. Да, Луиза очень переменилась; конечно, она теперь гораздо разумнее меня. Иногда это забавляет меня, иногда же я чувствую себя как будто немножко приниженной этим. Часто, когда я неожиданно вхожу в комнату, где она разговаривает с теткой, – обе мгновенно умолкают. Сегодня я попыталась заставить Луизетту разговориться. Что такое в сущности – брак? Она неопределенно улыбнулась, иногда краснела, – может быть, вследствие моих глупых расспросов? А я все-таки хочу знать, в чем же суть жизни вдвоем женатых людей. Наверное, тут не одна только совместная жизнь в одном доме, еда за одним столом, дни, проводимые вместе, как между самыми обыкновенными родственниками.

Я, кажется, пишу глупости. Закрываю тетрадь и… спать!

17-го марта

Д'Эскарпи приедет завтра, и на этот раз его отпуск продолжится целых три месяца. Свадьба через две недели; потом молодые уедут в Италию, а я вернусь в Вернон. Сегодня Луиза упрекала меня, что я будто бы дуюсь, что я не в духе. Как тут быть веселой! Иногда я желаю, чтобы этот господин застрял где-нибудь в дороге, чтобы он вовсе не приехал, чтобы мы о нем никогда больше не слышали! Иногда мне приходит на ум дикая молитва: «Боже! Дай, чтобы все это оказалось сном и чтобы вернулось то время, когда я только что познакомилась с Луизой!» Но иногда я думаю, что мы, пожалуй, уже не были бы так счастливы, как в те дни, и что, желая, чтобы Луиза любила только меня одну, я просто защищаю свое прошлое.

Сегодня получила очень сердечное письмо от папы; пишет, что здоров, но ни слова о том, что было в наше последнее свидание. Я также хочу забыть его.

20-го марта

«Он» приехал третьего дня, утром. Шел дождь, и д'Эскарпи был весь в грязи, притом плохо выбрит. Не понимаю, как это Луиза находит его красивым! Невеста не могла дождаться его и вышла встретить; я осталась около мадам Бетурнэ. Впрочем, я не могла удержаться, чтобы не раздвинуть немножко занавески и не выглянуть из окна. Луиза и ее жених поцеловались – при кучере! Вот уж не понимаю Луизы! «Он» поднял взор на окна. Надеюсь, он меня не заметил. Когда д'Эскарпи сошел вниз, переодетый и выбритый, он показался мне несколько лучше, но, как все офицеры, он не умеет носить штатское платье. Заметив, что я наблюдаю за ним, он сам извинился за свой туалет. За столом он был очень весел, хотя рассеян, и своим богатырским аппетитом оказал должную честь всем кушаньям. Луиза сидела рядом с ним, ничего не ела и не сводила с него взора. Как это смешно!

Мне, собственно говоря, также не хотелось есть; я чувствовала себя нервной и расстроенной; мне хотелось плакать. Но я против воли слушала рассказы д'Эскарпи о разных приключениях в Китае, в Африке. Один раз я даже засмеялась, но мне самой стало больно от этого смеха.

Зачем я смеялась! Я вовсе не хочу обращать внимание на этого господина! Я его терпеть не могу!

Уходя вечером из гостиной, Жан поцеловал мадам Бетурнэ и Луизу; у меня болезненно сжалось сердце, и, когда мы пришли в наши комнаты и Луиза хотела, как всегда, поцеловать меня в лоб, я отвернулась, и поцелуй скользнул по моим волосам.

Я чувствую, что с моей стороны глупо сердиться на Луизу. Мне надо сердиться только на себя; но я очень несчастна и не могу справиться со своим сердцем; я глубоко страдаю и – что всего печальнее – ни с кем не могу поделиться своим горем.

Сегодня, сославшись на мигрень, я не сошла к завтраку. Луиза хотела остаться со мной, но я понимала, как ей это тяжело, и настояла, чтобы она сошла вниз. Днем меня навещали. Мне стало стыдно, что все так заняты мною, и я решила сойти к обеду.

Мсье д'Эскарпи с участием осведомился о моем здоровье. Как это любезно с его стороны! За обедом он опять упражнялся в роли рассказчика. Он рассказывает очень хорошо, но мне несносны его истории – они страшно раздражают меня. Кажется, он заметил это и, взглянув на меня, внезапно умолк. Этот странный человек как будто читает в моих глазах мои сокровенные мысли.

Весь вечер он не поддерживал разговора. В гостиной он уселся рядом с Луизой, и они принялись вместе рассматривать какой-то альбом. Я сидела в кресле у огня и каждый раз, поднимая голову, встречала устремленный на меня взгляд темных глаз д'Эскарпи.

Я буду тверда и останусь непроницаемой; я умерла бы от стыда, если бы он угадал мои мысли.

31-го марта

Что служилось? Я страшно взволнованна и пишу эти строки, чтобы несколько успокоиться. Луиза только что легла; я отсюда слышу ее рыдания. Бедная милочка! Когда сегодня вечером мы пришли в свои комнаты, она с плачем бросилась мне на шею. Сначала я пробовала успокоить ее, думая, что это – один из тех первых припадков, которые часто случались со мной во время моей болезни, но ничто не помогало: Луиза продолжала рыдать.

– Да что же с тобой, моя дорогая Луизетта? – спросила я, – о чем ты плачешь? Скажи же твоей Шоншетте! Разве ты больше не любишь меня?

– Нет, люблю, люблю, – пролепетала Луиза сквозь рыдания, – это все он… он…

– Ну, что такое? Он огорчил тебя?

Держа ее в объятиях, я почувствовала, как она снова затряслась от рыданий. Я скорее угадала, чем поняла слова:

– Он… меня не любит… он больше не любит меня…

Признаться ли? Да, уж буду говорить одну правду в этой тетради ежедневной исповеди.

Тяжело иметь такое гадкое сердце, но, услышав эти слова, я почувствовала минутную вспышку торжества. Я все-таки протестовала:

– Что за глупости, Луизетта! Полно! С чего ты взяла? Он только на тебя и смотрит. Если бы я была кокеткой, я была бы страшно оскорблена тем, что он вовсе не обращает на меня внимания.

Луиза перестала плакать; я думаю, ей очень хотелось, чтобы ее разуверили: она упивалась моими словами; ее лицо прояснилось.

– Так ты думаешь? – начала она.

– Я уверена, глупенькая ты этакая! Чего же ты от него хочешь? Чтобы он весь день целовал тебя?

– Нет, я вовсе не этого хочу, – ответила Луиза неопределенным жестом, – но я хотела бы, чтобы он был откровеннее, чистосердечнее, когда мы с ним наедине. Он со мной слишком вежлив, слишком корректен… не знаю, понимаешь ли ты, что я хочу сказать. Он никогда не забывает известных границ, особенно с тех пор, как ты здесь, и я уверена – слышишь? – уверена что сегодня, прощаясь он колебался, поцеловать ли меня!

– Нечего сказать, важная причина, чтобы так огорчаться! Знаешь, что? Я прекрасно понимаю, что можно не желать целоваться на людях. Если у меня когда-нибудь будет жених, – ручаюсь тебе, что до нашей свадьбы он ни разу не поцелует меня.

Положив голову ко мне на грудь, Луизетта долго плакала; потом, не прибавив ни слова, ушла от меня и легла спать.

И теперь, оставшись одна, я чувствую то же беспокойство, что и она. Любит ли ее д'Эскарпи? Сумел ли он оценить это несравненное сокровище? Ах, теперь и я боюсь, что не сумел! У него, может быть, вообще пустое сердце, у этого Жана д'Эскарпи, которого и я, признаюсь, считала одно время выше толпы. Неужели он смотрел на Луизу, как на временное развлечение?

8-го апреля

Дни летят, а я все меньше и меньше понимаю свое собственное сердце. Чувствую, что мне надо уехать; между тем я просила продолжить мой отпуск, и мне позволили остаться здесь до свадьбы Луизы, которую пришлось отложить из-за каких-то формальностей. Я совершенно потеряла душевное равновесие и положительно жалею о том времени, когда я так страдала в Верноне: тогда я по крайней мере знала название своей болезни и ее причину, теперь же я брожу в потемках, и какая-то страшная тяжесть давит мне грудь. Меня неотступно преследует все одна и та же мысль: «Что думает сам д'Эскарпи? Чего он хочет? Почему он уже несколько раз пытался поговорить со мною наедине? Почему, вот уже целая неделя, как он под разными предлогами уходит от нас на все дообеденное время?» Я сержусь, что постоянно думаю об этом Жане д'Эскарпи; сержусь, что теряюсь, когда вижу, что он хочет заговорить со мной, что боюсь остаться с ним с глазу на глаз. В конце концов, что мне этот человек? Мне следовало бы думать об одной Луизе: она так печальна, так убита! Увы, я такая гадкая, что не нахожу слов, чтобы утешить ее!

Какая это отвратительная вещь – жизнь в свете! Мы, молоденькие девчонки, вступаем в нее, не умея защитить себя от мужчин, которые все в жизни знают, мы же даже не знаем, что нам защищать.

Глава 12

В этом году Пасха была поздняя – в конце апреля. Праздник застал обитателей маленького замка в грустном и тревожном настроении. Несмотря на свой вид добродушной бабушки, мадам Бетурнэ отлично видела натянутые отношения, возникшие между женихом и невестой. Вид Шоншетты, неспособной скрывать свои чувства и свое беспокойство, не мог рассеять ее тревогу. Вечера вчетвером у камина проходили теперь в тягостном молчании; день все проводили врозь; молодые девушки – в своей комнате, мадам Бетурнэ – в своей; у Жана вдруг явилась неодолимая потребность движения, и он, едва кончался завтрак, садился на коня и носился по песчаным ландам, через рвы и плетни, жадно глотая свежий воздух. Но его лицо становилось все мрачнее, взгляд тревожнее.

Между тем день свадьбы приближался; ее задержал только случай: трудно себе представить, сколько официальных бумаг требует государство от военного, желающего жениться. Документы Жана, залежавшиеся в министерстве, должны были прибыть – самое позднее – через неделю, после чего можно было и венчаться. Приданое было почти готово; обе молодые девушки работали над ним каждый день.

Утром, в день Пасхи, Жан причащался в деревенской церкви вместе с тремя дамами. Как у многих моряков, в его душе, несмотря на жизнь, полную приключений, сохранились нетронутыми верования его молодости. Опускаясь на колени перед решеткой престола, чтобы получить причастие, он случайно очутился рядом с Шоншеттой. Она невольно подняла на него взор и встретила такой чистосердечный и в то же время печальный взгляд, что тут же упрекнула себя за все то дурное, что позволила себе подозревать в д'Эскарпи. И причащаясь она молила Бога простить ее подозрения.

К завтраку все четверо вернулись домой в карете. Шоншетта совершенно безотчетно чувствовала себя счастливой – от радости ли, что «достойно причастилась», как говорится в благочестивых книгах, или от явившейся в ней счастливой уверенности, что у жениха ее подруги благородное сердце, – об этом она себя не спрашивала; за завтраком она все время болтала и всех оживила своей внезапной веселостью. Жан смотрел на нее, изумленный, что видит в совершенно новом свете молчаливую девушку последних недель; мадам Бетурнэ и Луиза не могли удержаться от улыбки.

Когда перешли в гостиную, Жан подошел к окну, выходившему в парк; Шоншетта последовала за ним; она чувствовала потребность объяснить ему, что разделявшей их холодной подозрительности пришел конец. Луиза и мадам Бетурнэ были в эту минуту заняты чтением писем, только что поданных почтальоном, так что молодые люди на несколько минут очутились предоставленными самим себе.

– Вы мечтаете об экзотических небесах, месье Жан? – весело спросила Шоншетта, облокачиваясь на подоконник рядом с моряком.

Он слегка вздрогнул и ответил в тон Шоншетте:

– Я не жалею о них, мадемуазель; в этих прекрасных небесах я всегда находил один огромный недостаток, что они не сияют над моими милыми локневинэнскими ландами.

– Вы – такой закоренелый бретонец, хотя и объехали весь свет?

– Бретонец? О, да! То есть, собственно говоря, сердцем, так как я родился в Кальвадосе, в Нормандии. Но я люблю эти места; ведь я приехал сюда совсем ребенком, и я всегда и везде думаю о них.

– Боже мой, какая удивительная любовь к родному углу! – воскликнула Шоншетта. – Это, конечно, – прекрасное чувство, но у меня, кажется, его вовсе нет… Я, напротив, всегда мечтала о далеких путешествиях; когда я была маленькой, я мысленно объехала весь свет… Впрочем, нет! Я чувствую, что вдали от Франции я страдала бы от отсутствия тех, кого люблю; но земля, сама земля нисколько не притягивает меня.

– Да, да, – улыбаясь, сказал Жан, – все это говорится у себя на родине, в пяти часах езды от своих близких; но, как только очутишься в изгнании, не можешь удержаться от слез при виде старого, засохшего цветка, случайно найденного в книге, и только потому, что он был сорван на родных полях.

Звон чашек на подносе с кофе, внесенном слугой, прервал их болтовню. Жан тихо прикоснулся к руке Шоншетты, и они с минуту смотрели друг другу в лицо.

– Прошу вас, – тихо и торопливо прошептал Жан, – позвольте мне переговорить с вами наедине… сегодня вечером… Дело идет о счастье Луизы… пожалуйста!

Непривычное волнение, охватившее Шоншетту, помешало ей найти эту просьбу странной.

– Сегодня вечером?.. Хорошо! – сказала она, – в пять часов я буду в парке, в конце липовой аллеи.

К ним подходила Луиза с чашкой кофе для Жана:

– У вас тут какой-то заговор? – с грустной улыбкой спросила она.

– Да, милочка, – ответила Шоншетта, обнимая ее, – заговор, и притом против тебя!

Она чувствовала себя необыкновенно радостно настроенной; села за фортепьяно и играла до двух часов. Потом Жан уехал верхом, а мадам Бетурнэ и Луиза ушли наверх одеваться к вечерне.

Шоншетта, не скрывавшая своей любви к длинным службам, поднялась в комнату Луизы и занялась чтением «Подражания Христу». Почитав часа полтора, она закрыла книгу и, полулежа в кресле, стала глядеть в окно, на расстилавшийся вокруг замка мирный, однообразный пейзаж, погруженный в эти часы в ничем не нарушаемое безмолвие, свойственное только праздничным послеобеденным часам в деревне. Шоншетта с бесконечным наслаждением упивалась этим безмолвием и в своей собственной душе чувствовала такое же спокойствие. Она подумала, что через час ей придется идти на свидание, обещанное Жану, но, хотя возбуждение, в котором она находилась все утро, уже прошло, она не жалела, что дала слово, и только спрашивала, себя, что такое могло грозить счастью Луизы и чему ее собственное вмешательство могло помочь? Вдруг она вздрогнула: на кемпэрской дороге она увидела черную точку, которая, все увеличиваясь, скоро превратилась во всадника: это Жан д'Эскарпи возвращался со своей обычной верховой прогулки.

Шоншетта встала. Ей хотелось дойти до конца липовой аллеи до возвращения мадам Бетурнэ и Луизы, чтобы они не задержали ее. Надев большую соломенную шляпу, она вышла из замка.

Она не торопилась; по мере того как приближался час свидания, ею овладевало все большее беспокойство. Не было ли ее обещание чересчур необдуманным?

У маленького пруда, где под зеленью водяных растений дремала вода, Шоншетта села на скамейку колеблясь, готовая вернуться. Воздух был полон жужжанием тысячи насекомых, и в своем волнении, составлявшем такой контраст с тихим успокоением предыдущих часов, девушка не сознавала, что это не шум в ее собственных висках. Так просидела она около четверти часа, чертя зонтиком по песку аллеи и втайне желая, чтобы пришла Луиза и помешала свиданию. Но ей снова вспомнились последние слова Жана: «Дело касается счастья Луизы… умоляю вас прийти!»

Она встала и пошла к условленному месту.

Было почти пять часов, и солнце освещало лишь вершины елей и буков; пересекая для сокращения пути лужайку, Шоншетта увидела на порозовевшей от заката траве свою неестественно-длинную тень. Деревья, тронутые легким вечерним ветерком, тихо шелестели над ее головой. В самом конце липовая аллея образовала зеленый свод; за ним никогда не закрывавшаяся калитка вела прямо в ланды с их пустынным простором, гранитными глыбами, разбросанными там и сям по прихоти стихийных переворотов, с диким, нетронутым уединением, среди которого Локвенинэн казался прелестным оазисом.

Шоншетта издали заметила Жана, силуэт которого отчетливо рисовался на розовом фоне неба. Зачем она опять усомнилась в нем? Ведь она слышала о нем столько благородного, даже высокого. А она по-детски сердилась на него, питала к нему неприязнь. Ей страшно захотелось оправдаться перед ним, и она бросилась к нему, доверчиво, как к старшему брату.

Жан пошел ей навстречу, и они молча дошли до скамейки в самом конце аллеи. Смущенный этим первым свиданием с глазу на глаз, молодой человек явно старался придумать, с чего начать. Шоншетта пыталась скрыть свое волнение под маской веселости, которой не было и следа в ее сердце.

– Ну, что же, месье Жан? – спросила она, – по какой это важной причине я понадобилась вам? Не нужен ли вам мой совет относительно свадебной корзинки?

– Нет, мадемуазель, дело действительно очень серьезно. Только не знаю, – прибавил Жан с печальной улыбкой, – совершенно не знаю, как приступить к нему.

Шоншетта стала серьезной.

– И вы можете сказать об этом только мне? Мне одной? Теперь я жалею, что согласилась выслушать вас; мадам Бетурнэ лучше могла бы…

Д'Эскарпи поспешно прервал ее:

– Нет, я должен был увидеться с вами наедине. Клянусь, я долго думал, прежде чем решился на это… но то, что я скажу, ей было бы слишком тяжело выслушать прямо от меня. Послушайте, я уж лучше буду говорить прямо, без предисловий… Как вы думаете, Луиза очень желает брака со мной?

Шоншетта отшатнулась при таком неожиданном вопросе.

– Да вы с ума сошли? – воскликнула она.

Жан провел рукой по лицу.

– С ума сошел?.. Может быть, вы правы… Мне самому вот уже целых два часа кажется, что я помешался… Но, умоляю вас, выслушайте меня! Ответьте мне! Взвесив хладнокровно все, что Луиза говорит вам, какие надежды высказывала, скажите мне, уверены ли вы, что она была бы несчастна, если бы какое-нибудь непредвиденное событие, какое-нибудь препятствие – из тех, которым нельзя противиться, – уничтожило наши планы?

– Несчастна? – сурово спросила Шоншетта, – да она умерла бы! я знаю ее. Ах, месье Жан, с вашей стороны нехорошо даже сомневаться в этом. Неужели вы не видите всей той нежности, которую Луиза выказывает вам? Однако она вовсе не скрывает своей любви, бедная, милая Луизетта! Я даже ставлю ей это в вину, а вы ничего не понимаете и спрашиваете у меня, любит ли она вас! Так вот для чего вы просили меня прийти сюда? Это нелепо, месье д'Эскарпи! Нелепо и… очень дурно! – и она, рыдая, упала на скамейку.

Жан опустился рядом с нею, согнувшись, закрывая лицо руками. Кругом быстро темнело.

Шоншетта первая прервала молчание.

– Что же это такое, что грозит счастью Луизы? – шепотом спросила она. – Вам неожиданно прислали приказ явиться на службу? Подождите; потом вы опять освободитесь. Я сказала, что Луиза умрет от разрыва между вами, но она настолько благоразумна, что покорится отсрочке.

– Нет, – глухо ответил Жан, не открывая лица, точно не смея встретить ее взгляд, – нет… не то. Не думайте, что я так низок, как вам покажется с первого взгляда. Не презирайте меня, умоляю вас! Так вот… я сам не хочу больше этого брака, то есть я не могу!

– Замолчите! – воскликнула Шоншетта, поднимаясь, чтобы уйти. – Я, конечно, не знаю, почему вы просили меня прийти сюда, но думаю, что слышала довольно! Прощайте! И прошу вас не выбирать меня больше в свои поверенные.

Жан бросился за ней и, не помня себя, схватил ее за руку.

– Вы хотите удержать меня силою? – надменно спросила она.

– Простите! – пробормотал он, выпуская ее руку, – не отказывайтесь выслушать меня! Вы не вправе отказываться. Постойте… дайте мне сказать вам, что заставляет меня принять это тяжелое решение, и вы простите мне…

– Никогда! – ответила Шоншетта, – пустите меня. Вы мне отвратительны!

– Почему вы не считаете меня вполне искренним? Вспомните, что сегодня утром мы вместе причащались!

На этот раз д'Эскарпи попал в цель: Шоншетта остановилась и, взглянув ему прямо в лицо, прошептала:

– Это правда. Что же вы хотели еще сказать мне?

– Что вы жестоки, обращаясь со мною таким образом, что я – просто несчастный человек. Обстоятельства связали мне руки. Ах, я сделал все, что мог, я боролся. Но в последний момент я колеблюсь. Я не смею солгать Луизе, но сознаю, что будет ложь, если я скажу ей, что люблю ее иначе, чем сестру.

– Если вы не любили Луизу достаточно сильно, зачем же вы согласились на этот брак?

– Разве я знаю? Вы слышали историю нашего союза; его решили, когда мы оба были детьми и играли вместе. Ничто не убивает так основательно возможность любви, как такая детская дружба. Мы встретились взрослыми. Сначала Луиза очаровала меня своей удивительной искренностью, привлекательностью. Потом… потом я понял, что для меня она только – сестра. Еще месяц назад я все-таки считал наш брак возможным: любви не было, но вместо любви в моем сердце жило чувство, заставлявшее меня смотреть на Луизу, как на женщину, выше всех других. Теперь этого нет!

– Отчего? – прошептала Шоншетта, все более волнуясь.

Жан молчал. Под деревьями было почти совсем темно, хотя на западе по небу все еще тянулись яркие красные полосы. Сами не зная, для чего они это делают, молодые люди снова опустились на скамейку. И только тогда Жан ответил на вопрос Шоншетты:

– Потому что я люблю другую женщину и уже не имею права отдать Луизе сердце, которое никогда и прежде не принадлежало ей, а теперь всецело принадлежит другой.

– Несчастная Луиза! – прошептала Шоншетта.

– Ах, верьте мне, я отдал бы жизнь за то, чтобы ничего этого не было, – с горечью сказал Жан. – Лучше бы я умер раньше этого! Я хотел бы погибнуть при крушении, остаться там, в Дакаре, где лежит столько моих товарищей. Ну, что же? Теперь вы мне верите? Понимаете, что я не лгу? Ваше сердце также возмущается возможностью отдаться одной женщине, когда любишь другую? Ну, скажите же, что мне делать! Клянусь, что поступлю так, как вы посоветуете мне!

Шоншетта молчала, а потом сказала взволнованным голосом:

– Кто же та женщина, которую вы любите больше, чем Луизу?

Д'Эскарпи несколько минут не отвечал.

– Та, которую я люблю, – наконец выговорил он, – никогда не узнает этого. Имя… не важно. Если я должен лишить счастья Луизу – Луизу, которой готов всем пожертвовать до последней капли крови, – то уж никак не затем, чтобы на этом построить свое собственное счастье. Той, кого я люблю, я никогда не скажу, что ради нее разбил две жизни…

– Что же вы будете делать потом? – спросила Шоншетта.

– Что буду делать? Не знаю! Уеду подальше от Бретани, С которой так сроднилась моя душа. В наших колониях, знаете, есть ужасные районы, но, пока я был полон жизни и надежд, климат щадил меня; теперь, когда я вернусь туда с душой состарившейся и опустевшей, пощады, надеюсь, не будет…

В словах молодого моряка было столько горя, столько бурной сердечной тоски, что Шоншетта почувствовала, как все задрожало в ее напряженной душе; яркий, безжалостный свет внезапно пронизал потемки, царившие в ней, и обнажил тайну, которую до сих пор она не хотела видеть. И, почти лишаясь чувств, при мысли, что Жан уедет, уедет для того, чтобы умереть, она бессознательно прошептала:

– Нет… не уезжайте! Я не хочу!

Она почувствовала, как две горячие руки схватили ее руки и сжали их крепко, до боли.

– О, благодарю, благодарю вас, Шоншетта, за эти слова! – прошептал Жан, – благодарю! Ни слова больше! Позвольте мне уехать, унося с собой воспоминание о том, что вы пожалели меня. Будьте сострадательны, не берите своих слов назад – они утешили меня.

Шоншетта опомнилась и высвободила свои руки. Гордое сознание, что она любима, восторженная радость при мысли, что сама любит, заставили ее позабыть все на свете. Она жаждала услышать из собственных уст Жана ответ на призыв своего сердца и потому еще раз спросила:

– Как зовут ту, которую вы любите?

Жан отвернулся; он не смел ответить; но, пока они оба молчали, изнемогая от волнения, позади них прозвучал голос тихий, как вздох:

– Шоншетта, скрытная девочка, зачем ты мучишь Жана? Ты прекрасно знаешь, что он любит тебя.

Молодые люди обернулись; белая фигура, смутно рисовавшаяся в полумраке, оперлась на спинку скамейки.

– Луиза! – вскрикнули они в один голос, прижимаясь друг к другу, пораженные как бы привидением.

– Ах вы, большие дети! – продолжала Луиза голосом, в котором почти не слышалось волнения, – теперь я вас испугала? Это – уж ваша вина: зачем назначать друг другу свидание в этом уголке парка? Давайте-ка свои руки, влюбленные, я соединю вас!

Жан и Шоншетта обнимали Луизу, целуя ее руки, как руки святой.

– Прости! Прости нас, прости! – вне себя повторяли они.

Луиза взяла их руки в свои и сказала, на этот раз очень серьезно:

– Я прощаю вас, дорогие, любимые, что вы изменили вашей бедной Луизе… прощаю, потому что слышала ваш разговор. Да, я согрешила – подслушала вас. Пойдемте скорее домой: вы забыли об обеде; тетя беспокоилась и послала меня искать вас, – и Луиза увлекла их к липовой аллее.

Из-за деревьев вставала луна, мало-помалу заливая светом весь горизонт.

В замке уже горели огни, и молодые люди, очнувшись от только что пережитого чудного сна, вновь окунулись в действительную жизнь. Луиза почти без всяких признаков волнения рассказала, что Шоншетта потеряла на лужайке свою камею, и Жан помогал ей искать ее, пока не стемнело. Жан и Шоншетта не могли прийти в себя от изумления: Луиза никогда не лгала. Ей и самой захотелось, по-видимому, оправдать свою ложь, потому что, проходя около подруги, она тихонько шепнула ей:

– Бедная тетя! Я не смею рассказать ей: она так хотела этого брака!

Отобедали очень быстро: утреннего веселья как не бывало. Луиза становилась все бледнее и бледнее; на ее чистом, ясном лбу время от времени появлялась легкая морщинка. Жан, ставя на стол стакан, так судорожно сдавил его, что разбил вдребезги. У Шоншетты были влажные глаза, но в их глубине горел какой-то теплый свет, и мадам Бетурнэ, тоскливо поглядывавшая на свою молодежь и не решавшаяся доискиваться причины, не могла удержаться, чтобы не сказать племяннице:

– Посмотри, Луиза, какая Шоншетта сегодня хорошенькая!

Луиза и Жан также заметили это. Все, что Шоншетта обещала в детстве, осуществилось в расцвете этой семнадцатилетней красоты: цвет лица, отливавший матовой белизной слоновой кости, отличался несравненной чистотой; глаза – бездонной глубиной; ярко-красные губы всегда складывались в легкую гримаску, чуть-чуть презрительную, но прелестную. Густые, черные как смоль, волосы обрамляли это странное, неправильное личико, одно из тех лиц, о которых думаешь, что такого не встречал нигде.

Луиза рано ушла спать, ссылаясь на усталость. Жан и Шоншетта дорого дали бы, чтобы последовать ее примеру, но не могли оставить в одиночестве мадам Бетурнэ. В минуты волнений, когда душа жаждет уединения, нет большей пытки, как исполнение обычных требований повседневной жизни.

В гостиной было тихо; никто не разговаривал; только лампа слабо потрескивала. Мадам Бетурнэ читала молитвенник, который добросовестно перелистывала каждый воскресный вечер. Молодые люди чувствовали, что их мысли вертятся около двух непреложных фактов: первого – что они любят друг друга; второго – что Луиза умрет из-за их любви.

Наконец Шоншетта нашла возможность избавиться от овладевшей ею смертельной тревоги и сказала мадам Бетурнэ:

– Я немножко беспокоюсь о Луизе. Если позволите, я пойду к ней: мне не хотелось бы оставлять ее так долго одну.

Старушка оторвалась от книги и взглянула на девушку.

– Хорошо! Ступайте наверх, малютка. А ты, Жан, разве не пойдешь взглянуть, что такое с твоей невестой? Не стесняйся оставить меня одну, мой милый: я и сама скоро лягу.

При словах «твоя невеста» Жан и Шоншетта обменялись быстрым взглядом.

Они вместе поднялись по темной лестнице. Молодая девушка первая вошла в комнату; Луиза не ложилась: они нашли ее спящей в кресле; на столе, возле нее догорала свеча. При виде ее лица Жан и Шоншетта с ужасом переглянулись. Очевидно, Луиза упала в кресло, не будучи в силах более притворяться, и погрузилась в какую-то летаргию, похожую на обморок.

Шоншетта опустилась на колени около кресла и прижалась губами к щеке подруги. Луиза открыла глаза, но сначала, по-видимому, не поняла, где она, и прошептала, словно в бреду: «Опять вы! О, оставьте меня, оставьте, прошу вас!» – а потом, опомнившись и пытаясь улыбнуться, прибавила:

– Какая я сумасшедшая! Сплю наяву! Извини, Шоншетта, и вы также, Жан! Как мило, что вы пришли навестить меня!..

Жан опустился на колени рядом с Шоншеттой и, взяв горячую руку своей бывшей невесты, прошептал:

– Луиза, моя дорогая сестра! Не презирайте меня… простите! Я несчастен, потому что не стою тех, кто любит меня.

– Да, Луиза, – прибавила Шоншетта, – сжалься над нами, не осуждай нас! Клянусь тебе, дорогая, до сегодняшнего вечера я не знала…

– А я знала, – медленно проговорила Луиза, прислоняясь щекой к голове Шоншетты, – я знала! Я поняла это с первого дня, как Жан увидел тебя. Если бы я не знала хорошо вас обоих, я, может быть, упрекала бы вас, но я знаю вас. Жан, вы ошиблись: вы стоите Шоншетты. Нет человека лучше вас… и она будет вашей женой.

– Луиза! – воскликнул он, целуя ее руку.

И все трое заплакали, обнявшись и твердо и наивно веря во взаимную искренность; они оплакивали жестокую судьбу, не позволявшую им быть счастливыми.

Шоншетта даже нашла в себе силы протестовать:

– Я не хочу! Нет, нет! Никогда! Луиза, я не хочу! Он должен любить тебя! Ты гораздо красивее… ты в сто раз лучше меня. Я уеду, возвращусь в Вернон. Около тебя месье д'Эскарпи скоро забудет меня.

Жан встал. Бледный как смерть, судорожно стискивая руками спинку кресла, он смотрел на эту странную борьбу. Не будь он сам так простодушен, он, может быть, нашел бы эту сцену смешною. Но она только заставляла его страдать, глубоко страдать страданием этих юных сердец, из которых одно было разбито из-за него.

Дверь отворилась, и на пороге появилась мадам Бетурнэ.

– Ну, что такое? – воскликнула она, подходя к молодым людям, – тебе, в самом деле, нехорошо, моя Луизетта? Но она не докончила фразы, внезапно поняв, по взволнованным лицам, что происходит что-то важное. – Что случилось? – пролепетала, она.

– А то, – пылко воскликнула Шоншетта, заливаясь слезами, – что Луизетта вообразила, будто месье Жан разлюбил ее, хотя он не говорил ей ничего подобного!

– Боже мой! – прошептала мадам Бетурнэ, опираясь на стол. – Я этого боялась, – тихо прибавила она про себя.

Молодые люди окружили ее, жадно стремясь услышать от этой пожилой и уважаемой женщины слово, которое помогло бы им разобраться в хаосе их чувств.

– Жан, – несколько сурово, «сказала она, – я не хочу верить, чтобы ты мог обмануть меня, обмануть Луизу. Правда ли, что ты уже не любишь ее?

– Я никогда не любил ее горячее, чем теперь. Я всю жизнь отдал бы за ее счастье!

– В таком случае, – сказала мадам Бетурнэ, – что же это за детская комедия? Такими серьезными вещами нельзя играть, дети; мне кажется, вы все трое слишком заражены романтизмом. Послушай, Жан, ведь ты по-прежнему собираешься жениться на Луизе?

При этом прямом обращении Жан вздрогнул. Но надо было отвечать. Он устыдился, что мог усомниться в самом себе, и снова подумал, что энергичный человек властен над своим сердцем.

– Да, тетя, – начал он, – я… – Но в эту минуту его взор встретился с глазами Шоншетты, и в них он прочел такой страх, такую безысходную тоску, что слова застряли у него в горле. Схватившись за голову, он глухо проговорил: – Нет, все-таки нет! Не могу!

Ему ответил подавленный крик, и он едва успел подхватить неподвижное тело падавшей Луизы: последнее волнение отняло у нее и последние силы.

Ее перенесли на постель. Мадам Бетурнэ, испуганная, огорченная, сердясь на Жана, выслала его вон из комнаты.

Он вышел, шатаясь как пьяный, и сел на пол на площадке лестницы, опустив голову на сжатые кулаки, ничего не понимая и чувствуя, что сходит с ума. Он, не двигаясь, смотрел в черный пролет лестницы, машинально считая медленные удары маятника больших стенных часов. Он чувствовал полный упадок мужества, сознавал себя низким, – он, до сих пор отважно глядевший в лицо будущему и до такой степени владевший собой, что любил самопожертвование ради самопожертвования и ради воспитательного значения, какое оно могло иметь для образования характера. Кто же в это последнее время отнял у него волю? Он старался вспомнить, с каких пор это началось, и потерял нить мыслей.

Ему пришли на ум прошедшие невозвратные дни, и он почувствовал тоску по морю, где на него не смотрели женские глаза, где его сердце было свободно, тело здорово. Неужели он никогда больше не будет жить на корабле, не будет дышать живительным морским воздухом? Но тут он заметил, что лжет сам себе: ведь он вовсе не хочет уехать, не может уехать. Он вздрогнул, вспомнив о Шоншетте; он никогда, никогда не расстанется с нею. Пусть все пойдет прахом, лишь бы она принадлежала ему! Ах, взять ее, увезти, ревниво охранять, бежать с ней – все равно куда, только бы подальше, где никто не видел бы их! Его грудь дрожала от рыданий; ему хотелось кричать, вопить, хотелось чувствовать кого-нибудь около себя, хотя бы для того, чтобы слышать упреки за свою слабость.

Вдруг дверь комнаты Луизы отворилась, и Жан, вскочив на ноги, очутился лицом к лицу с мадам Бетурнэ.

– Что она? – тихо спросил он.

– Она не вполне пришла в себя, и на губах у нее выступила кровь.

– Кровь? Боже милостивый, она кашляет кровью?!

– Да, я страшно потрясена. Надо немедленно послать за нашим доктором в Кемпэр.

– Я сейчас поеду, – сказал Жан, совершенно пришедший в себя, – дай мне свечу, я пойду, оседлаю «Корригана».

Мадам Бетурнэ, тихо ступая, вернулась в комнату и зажгла свечу, стоявшую на камине. Заглянув в комнату, Жан увидел на постели Луизу, бледную, неподвижную, и Шоншетту, склонившуюся над подушкой.

– Поезжай скорее, – сказала тетка, подавая ему свечу, – и привези кого-нибудь.

– Будь спокойна, привезу, если бы даже пришлось тащить его силой, – ответил Жан.

Он сбежал с лестницы, отодвинул засовы наружных дверей и бросился в конюшню. Несколько минут спустя, он уже скакал по дороге в Кемпэр.

Вдоль его пути раскинулась необъятным морем песчаная степь, среди которой там и сям торчали гранитные глыбы, белевшие при свете луны. На горизонте мелькали красные огоньки, – это был Кемпэр.

Глава 13

Прошло две недели. Стоит роскошная весна, но самые радостные улыбки ее не в силах удалить печаль из маленького замка Локневинэн. Старик Виктор и добродушная Ивонна часто проходят по деревне, озабоченные, спеша возвратиться в замок. На обращенные к ним вопросы они неизменно отвечают:

– Все еще не лучше!

В нижнем этаже все ставни закрыты; вся жизнь замка сосредоточена в комнате больной Луизы.

Вот приехал доктор, молодой человек, недавно поселившийся в Кемпэре и пользующийся репутацией врача, превосходно знающего свое дело. Его привез Жан в ту ужасную ночь, когда он, не помня себя, поскакал в Кемпэр за помощью. До старого доктора Лорэна его даже не допустили под тем предлогом, что доктор сам болен; тогда он бросился по указанному адресу и вместе с молодым доктором вернулся в Локневинэн. Дорогой он рассказал ему о внезапном приступе лихорадки после сильного волнения и о кровохаркании. Доктор Розье приписал это повреждению сердечных сосудов, но у постели больной он был, по-видимому, поражен тем, что нашел, и очень внимательно осмотрел и выслушал Луизу. Шоншетта, мадам Бетурнэ и Жан, которого никто не подумал удалить из комнаты, с тревогой следили за доктором, стараясь прочесть приговор на его лице. Наконец Розье осторожно опустил на подушку голову молодой девушки, посоветовав держать ее повыше, и отозвал мадам Бетурнэ в отдаленный угол комнаты.

– Эта молодая девушка – ваша дочь? – несколько нерешительно спросил он.

– Нет, доктор, – ответила старушка, – это – моя племянница. Но, хотя я люблю ее, как родную дочь, прошу вас, ничего от меня не скрывать. Я хочу знать правду.

Доктор поклонился.

– Не было ли у нее в детстве какой-нибудь грудной болезни? – спросил он.

– Нет, – ответила мадам Бетурнэ, стараясь припомнить, – ничего не было. Насколько я помню, она всегда была здорова. Когда ей было лет десять, перед тем, как поступить в Вернон, она иногда жаловалась на боль в спине. Я советовалась с доктором, но он не нашел ничего серьезного.

– С каким доктором вы советовались.

– С доктором Лорэн, в Кемпэре. Вы, конечно, знаете его?

– Разумеется, знаю. Так он выслушивал ее?

– Нет, никогда не выслушивал.

– А в пансионе?

Старушка вопросительно взглянула на Шоншетту.

– В пансионе, – медленно начала девушка, тоже стараясь припомнить, – в пансионе… нет, Луиза ни разу не была в лазарете. Но мне помнится, что она иногда жаловалась мне на легкие боли в спине.

– В конце концов, доктор, – сказала мадам Бетурнэ, – что же с ней такое?

– Я считаю ее очень серьезно больной, – с видимым сожалением ответил доктор. – Правое легкое внушает большие опасения; левое тоже затронуто.

Это неожиданное сообщение, как громом, поразило всех.

– Затронуты легкие! Боже мой! – воскликнула старушка, от волнения забывая понизить голос. – Доктор, это невозможно, вы ошиблись! Выслушайте ее еще раз. Неужели человек, доживший до восемнадцати лет без бронхита, даже без сильного насморка, может вдруг оказаться чахоточным?

– Мне крайне грустно разочаровывать вас, – возразил доктор. – В настоящее время чахотка – обыкновенное явление. Можно прожить десять, двадцать, даже двадцать пять лет, не подозревая, что такой существенный орган, как легкое, разрушается с каждым днем. Разве вы не знаете, что природа довольствуется одним здоровым легким? В один прекрасный день какое-нибудь усилие, волнение, даже самое незначительное обстоятельство, вызывающее, прилив крови, нарушает неустойчивое равновесие и ускоряет развязку. – Доктор вдруг остановился. Увлекшись желанием доказать правильность своего диагноза, он забыл, что говорит с близкими больной людьми, и теперь спешил сгладить тяжелое впечатление своих слов. – Но в этом возрасте, – продолжал он, – сама природа часто приходит на помощь, и тогда все наши предположения оказываются несостоятельными. Вылечить левое легкое вполне возможно, – я даже сильно надеюсь на это, – а с одним легким, повторяю, можно прекрасно жить.

Он прописал рецепт и уехал, обещая опять навестить больную на следующий день.

И Розье действительно стал аккуратно приезжать каждое утро, отнимая для этого дальнего визита немало времени от своего ночного отдыха, чтобы от этого не страдали его больные в Кемпэре. Его заинтересовали обитатели замка Локневинэн, которых еще теснее сблизило поразившее их несчастье. Не зная истинной причины всего происшедшего, Розье находил в высшей степени достойной сострадания эту дружную семью, мирная жизнь которой была нарушена неожиданным несчастьем. Он приложил все свое знание, всю свою энергию, чтобы только поставить Луизу на ноги. Два или три раза он уже готов был сказать мадам Бетурнэ, что потерял последнюю надежду; один раз даже посылали поздно вечером в Локневинэн за священником. Но после первых двух тяжелых недель, уже в конце мая, к Луизе стали понемногу возвращаться силы, и выздоровление пошло быстрыми шагами. Через три дня она встала с постели, а еще через неделю уже могла начать свой прежний образ жизни. Юность иногда творит подобные чудеса.

В замке и в деревне все бесконечно радовались этому выздоровлению, на которое даже перестали надеяться. Когда в воскресенье Луиза в первый раз появилась в церкви, ее окружили женщины, рассказывая ей по-бретонски, какие религиозные обеты были ими исполнены ради ее выздоровления. Луиза, немного бледная после перенесенной болезни, с отрадным чувством выслушивала эти выражения сочувствия. Ее нежная красота невольно напоминала всем те изображения Пресвятой Девы, которые часто встречаются в нишах; никогда еще не была она так лучезарна.

В это воскресенье доктор Розье был приглашен в замок к завтраку, и последний прошел очень оживленно. Все чувствовали, что опасность миновала, и, так как доктор серьезно требовал, чтобы свадьбу его пациентки отложили, настаивал на ее немедленном отъезде в Амели-лэ-Бэн, то возвращение к событиям, вызвавшим болезнь, само собой откладывалось на неопределенное время.

Одному только доктору Розье, несмотря на все усилия не нарушать общей гармонии, не удалось развеселиться. Перед отъездом он отвел мадам Бетурнэ в сторону.

– Ах, доктор, как я благодарна вам, – сказала она, пожимая ему руки. – Только Богу и вам обязана я спасением моей дорогой девочки. Я всю жизнь останусь у вас в долгу.

В эту минуту к ним подошли остальные, и доктор только слегка пожал плечами с видом человека, которому больше нечего сказать. Крепко пожав протянутые ему руки, он быстро удалился, растроганный до глубины души. Легко вскочив в кабриолет, ожидавший его у подъезда, он щелкнул бичом и поехал крупной рысью, сопровождаемый прощальными восклицаниями хозяев. В конце деревни его лошадь сама пошла шагом, так как дорога вдоль кладбища поднималась в гору. Со своего высокого сиденья доктор через стену мог видеть ряды могил с плитами из серого бретонского гранита. Его лицо стало еще грустнее, он вздохнул, и из его глаз на руку скатились две крупные слезы.

– Ах, бедные, бедные! – прошептал он.

Но затем, тряхнув головой, как будто желая отогнать печальные мысли, он дотронулся концом бича до ушей лошади, и та снова пошла крупной рысью.

Глава 14

В жизни, полной горя, бывают иногда, как на море, часы затишья, когда и буря прошла, и тело здорово, и сердце спокойно; но люди, много страдавшие, не верят в продолжительность этих счастливых периодов. Если это – люди благоразумные, они жадно наслаждаются каждой минутой такого затишья, не заглядывая в будущее. Человек не должен будить спящее горе; он должен притаиться в своем покое, чтобы горе забыло о его существовании.

Именно такой период затишья сменил в Локневинэне тревожное время болезни Луизы. Неожиданное испытание сблизило всех обитателей замка. Жан, Шоншетта и Луиза тесной группой окружали счастливую мадам Бетурнэ, как дети одной и той же семьи. Шоншетта получила разрешение провести еще несколько времени с выздоравливающей подругой. О будущем никто не заикался.

По молчаливому уговору, Шоншетта и Жан избегали оставаться наедине: оба чувствовали смутную потребность не сосредоточиваться на своей судьбе, ухаживая за Луизой.

Однако мирной жизни в замке, прогулкам в парке, послеобеденным чтениям, долгим разговорам по вечерам – всему этому скоро предстоял конец: через несколько дней Жан должен был уехать, чтобы занять новый пост в морском министерстве. Пакет с его назначением был получен за завтраком, и Луиза побледнела, увидев печать министерства. Она угадывала содержание бумаги, и ей невольно пришло в голову, что, если бы все случилось так, как предполагалось, они с Жаном получили бы этот пакет во время своего свадебного путешествия.

У всех была та же мысль.

Немного смущенный, Жан вскрыл пакет и объявил, что ему надо уезжать. Наступило тягостное молчание.

Первая заговорила мадам Бетурнэ, стараясь казаться веселой.

– Что делать, милый Жан! Вот неудобства военной службы. Военное рабство! Только не надо очень огорчаться: ты, во всяком случае, недолго пользовался бы нашим обществом. Шоншетта скоро вернется в Вернон, а через несколько недель и мы отправимся в Пиренеи.

После завтрака Шоншетта увела Жана в парк.

– Мне надо сказать вам два слова, Жан, – начала она. – После всего, что произошло между нами, мы можем говорить откровенно. Я готова сделать все, что могу, чтобы поправить зло, которое я невольно причинила Луизе. А вы?

– Как вы можете спрашивать об этом?

– Значит, вы понимаете, в чем состоит наш долг? Мы не можем убить ее. Все, что произошло между нами, будет забыто, не правда ли?

– Хорошо, – ответил Жан. – Что должен я делать?

– Так слушайте же, – тихо продолжала Шоншетта, ближе подходя к нему: – Если вы любите меня… женитесь на Луизе!

Жан не удивился наивной форме ее просьбы: «Если вы любите меня… женитесь на ней». Он только крепко пожал протянутую ему руку и воскликнул:

– Клянусь! Как только доктор позволит, она станет моей женой… Но вспоминайте иногда обо мне… потом…

– Обещаю вам это, – ответила Шоншетта. – А я никогда не выйду замуж. – В ее глазах светилась печаль. Она тряхнула головой, как будто желая этим отогнать тяжелые мысли, и, склоняясь к нему на грудь, тихо прошептала: – Жан, мой дорогой брат, у вас честное сердце, и я всегда буду вас любить. Поцелуйте меня!..

Через несколько дней Жан покинул Локневинэн, а вскоре после его отъезда уехала и Шоншетта. По просьбе Дюкателя, прикованного подагрой к креслу, за ней приехала мадам Шастеллю. Его письма становились все реже. Перед своим отъездом из Локневинэна Шоншетта даже получила коротенькое письмо от Дины, которая, не умея писать, принуждена была продиктовать его горничной. В нем в запутанных выражениях сообщалось, что у Дюкателя припадки бешеного раздражения делались все чаще и чаще, и Дина советовала Шоншетте не видеться с отцом при проезде через Париж. Поэтому было решено, что она вернется прямо в Вернон.

Прощание на станции в Кемпэре было очень трогательно. Луиза, вся в слезах, нежно обнимала подругу, почти готовая просить ее отложить отъезд. Всем было тяжело видеть, как понемногу распадалась маленькая семья, которую так тесно сблизило общее горе.

Когда уже послышался свисток приближавшегося поезда и невдалеке сверкнули два желтые глаза, Шоншетта нашла в себе мужество сказать Луизе:

– Не правда ли, все забыто? Уверяю тебя, это было просто ребячество. До будущего года, дорогая! Жан сказал мне – тебе он не решился сказать это, – что он хочет, чтобы ваша свадьба была еще в этом году…

Подошел поезд, наполняя станцию грохотом паровоза. Луиза ничего не ответила подруге, лишь грустно улыбнулась.

– Хорошо, – сказала она. – Прощай, малютка!

Она долго страстно обнимала Шоншетту, пока мадам Шастеллю не разъединила их и не увела Шоншетту в вагон.

Поезд тронулся почти немедленно. Из окон махали платками, посылали воздушные поцелуи. И долго еще, когда уже больше ничего не было видно в наступившей темноте, Луиза, опираясь на тетку, стояла на платформе, неподвижно устремив взор в ту сторону, где исчез поезд, увозивший Шоншетту.

Глава 15

Принесенная жертва успокаивает совесть, но не дает удовлетворения сердцу. Именно это испытал Жан, вернувшись в Париж, когда, покончив со всеми хлопотами по устройству своего нового помещения, очутился наедине с самим собою. Он нанял маленькую меблированную квартиру в две комнаты на бульваре Латур-Мобур, недалеко от морского министерства, где ему теперь приходилось бывать ежедневно. Приведя в порядок свои домашние и служебные дела, он увидел, что все вечера у него остаются свободными от занятий и он может очутиться во власти опасного одиночества и неумолкаемой тревоги, не дававшей ему покоя с той минуты, как с его губ сорвалось неосторожное обещание.

«Я обещал жениться на женщине, которой я не люблю, по крайней мере, не люблю, как жену».

Эта мысль мучила и преследовала его.

Для Жана наступили ужасные вечера, наполненные безумными планами и мыслями о самоубийстве. Придя домой, он бросал, куда попало, пальто и палку и в бессилии опускался на стул перед письменным столом, не имея мужества зажечь лампу и довольствуясь одной свечой, скудно освещавшей банальную пустоту стен.

Полное одиночество только увеличивало его страдания. В пять лет, проведенных им в плавании, у него в министерстве не осталось ни одного знакомого. Иногда ему случалось за весь день не произнести ни одного слова. Он с точностью автомата исполнял свою ежедневную работу и, возвратившись домой и наскоро утолив голод, ложился в постель, пытаясь хоть во сне найти успокоение.

Однако ночь не приносила Жану ни сна, ни покоя. Напротив, в ночной тиши его страдания казались ему еще мучительнее. Образ кроткой, серьезной Луизы незаметно изглаживался из его памяти; все его мысли, все желания были устремлены к другому образу – к образу Шоншетты. Как быстро он лишился ее! Как жестока разъединившая их судьба! Он вскакивал, простирая в темноте руки к невидимому призраку. Где же она? Разве не здесь, не возле него? В изнеможении он снова падал на кровать, еще мучительнее чувствуя свое одиночество.

Однажды у него мелькнула мысль бросить службу в министерстве и опять начать бродячую жизнь на море, которая в течение многих лет давала ему столько счастья. Строгая корабельная дисциплина и серьезная ответственность за жизнь вверенных ему людей, может быть, дала бы спасительный оборот его мыслям? А теперь – Боже мой! – что за существование между зелеными обложками «дел» и конторками красного дерева! И он сам этого желал и добивался! Теперь он даже не имел права хлопотать о чем-нибудь ином; его будущность лежала в точно определенных рамках, и он вполне ясно представлял ее себе.

Вот он женат на Луизе, – жертва принесена. Он отчетливо сознавал, что никогда не в состоянии будет любить ее, как жену; мысль быть ее мужем теперь казалась ему почти циничной. Но, женатый на Луизе, он продолжает любить другую, и эта любовь все растет в его душе, усиливаемая разлукой и сожалением о навеки утраченном счастье. Ему предстоит всю жизнь скрывать свои мысли и чувства и заглушать голос сердца, возмущающегося тем, чего будет от него требовать неумолимый долг!..

Посреди этих тяжелых размышлений Жан получил от тетки письмо с извещением, о ее отъезде с Луизой на юг; при этом она добавила, что они поедут через Париж и нельзя ли им увидеться?

Эта мысль ужаснула Жана. Нет, на это у него не хватит сил! И он решил избежать этого свидания. Он написал тетке, что принужден уехать из Парижа, но, боясь, что они сами приедут к нему, нанял на это время комнату в отдаленном квартале, куда и переселился. В этом добровольном изгнании он провел целую неделю и, возвратившись домой, нашел трогательную записку от мадам Бетурнэ с выражениями сожаления. На обороте Луиза, без ведома тетки, написала: «Гадкий! Зачем вы прячетесь?»

Она угадала! Откуда этот дар ясновидения?

Жан постарался забыть об этом инциденте, находя смутное облегчение в мысли, что до срока исполнения его обещания еще далеко и что до тех пор, он в конце концов принадлежит самому себе. Если на него нападал страх осквернить воспоминания о Шоншетте нечистым желанием, – он уходил из дома, стараясь заполнить свободные часы утомительной прогулкой; и ему казалось, что после такой работы мускулов его ум совершенно освобождался от материальных оков, и из сияющей глубины его мечтаний поднимался образ Шоншетты, светлый и почти бестелесный.

Так прошел целый месяц, в конце которого д'Эскарпи получил два письма от мадам Бетурнэ. Во втором было несколько ласковых слов, приписанных рукою Луизы. Жан прочел их без малейшего волнения.

Однажды утром, когда он одевался, ему вдруг пришла дикая мысль. Он даже остановился, пораженный ее заманчивостью.

– Как я об этом раньше не подумал? – прошептал он.

Открыв ставни, он несколько мгновений вдыхал дивный чистый воздух раннего утра, вливавшийся в окно, потом поспешно докончил свой туалет, торопливо набросал записку в министерство и, отослав ее, поехал на вокзал Сен-Лазар. Покупая билет. Жан все еще колебался: что ему собственно делать в Верноне, этом скучном и до смерти унылом месте, с десяти часов утра (когда придет поезд) до двенадцати, – приемного часа в монастыре? Из-за таких пустяков его решение снова поколебалось. Да и позволят ли ему говорить с Шоншеттой? Положим, дама, наблюдавшая за приемом, знала его: видела в прошлом году с мадам Бетурнэ и Луизой; но как встретит его сама Шоншетта? Может быть, она поймет, сколько низости, слабости, распущенности в его поступке?

Жан вышел со станции и пошел, куда глаза глядят, но, подняв через несколько минут взор, увидел, что опять стоит перед вокзалом. Тогда он решился и направился к перронной решетке, чтобы сесть в поезд, но она только что закрылась – он опоздал. Он стал медленно прохаживаться по залу, чувствуя, что доведет свою низость до конца и подождет следующего поезда. Он смотрел на сновавших вокруг него людей и думал, что все они сознают цель, к которой стремятся, и что среди них один он не знает, куда приведет его потерявшая точку опоры воля. В девять часов открылась касса, и Жан взял билет.

В Верноне он сначала прогуливался под платанами около станции, потом зашел в церковь, все для того, чтобы убить время; заметив людей, завтракавших в ресторане, он вспомнил, что еще ничего не ел, и почувствовал внезапный голод, но потерял всякий аппетит, как только прикоснулся к первому поданному ему кушанью.

Между тем время шло, и наконец, Жан мог отправиться в монастырь. Мадам Арманд узнала его; он заговорил с ней о Луизе, как о своей невесте и сказал, что неожиданная болезнь заставила ее отложить свадьбу до будущей весны. Он даже решился прибавить, что, проезжая через Париж, Луиза дала ему несколько поручений к своей подруге. Мадам Арманд, которую Жан давно победил своим блестящим мундиром и своей военной корректностью, ответила, что берет на себя вызвать к нему Шоншетту.

– Но, чтобы избежать сплетен, – прибавила она, – вы увидитесь с ней в маленькой приемной, рядом с канцелярией.

Она провела туда молодого человека, и в течение нескольких минут он оставался один. Сердце остановилось в его груди; он прислушался, – по плитам звучали чьи-то шаги…

Вошла Шоншетта. Она была очень бледна, так что Жан поспешил спросить, не больна ли она.

– Нет, Жан, – ответила она, садясь возле него, – но скажите, почему вы приехали? Неужели Луизе хуже?

Жану было страшно больно видеть удивление Шоншетты, выраженное так наивно.

– Я… не видел Луизы, – пробормотал он, – она проезжала через Париж во время моего отсутствия… С тех пор известия были удовлетворительны.

– В таком случае?.. – спросила Шоншетта, пристально глядя ему в глаза.

Д'Эскарпи опустил голову.

В соседней комнате послышались шаги мадам Арманд; слышно было, как она перелистывала бумаги. Шоншетта, уже вставшая, чтобы уйти, снова опустилась на место. Настало тяжелое молчание. Жан терзался мыслью, что Шоншетта осуждает его выходку, и начал быстро говорить о своих новых занятиях и работах, о своем житье в Париже. Она слушала рассеянно, нетерпеливо стуча ногой по паркету. А он все говорил и не сводил с нее взора. Как она была прелестна, несмотря на следы горя, запечатлевшиеся на ее лице!

Мадам Арманд ушла из соседней комнаты; Шоншетта тотчас прервала своего собеседника.

– О, Жан! – тихим голосом сказала она, – как это дурно с вашей стороны! этого я не ожидала от вас!

Жан, не ожидавший такого упрека, схватил ее за руку, торопясь оправдаться.

– Простите, простите! – бормотал он, – это – правда: я – подлец… Но не думайте, что я взял назад свое слово… Я сделаю то, что обещал… Я только хотел еще раз увидеть вас перед… перед…

Шоншетта взглянула на него, прочла муку в его взгляде и подумав, по-видимому, не сочла себя вправе осуждать его. Она оставила свою руку в его руке и сказала, низко наклонив голову и как бы говоря сама с собой:

– Бог накажет нас. Мы страшно, страшно виноваты, потому что пред Богом вы – все равно, что муж Луизы.

Д'Эскарпи только еще крепче сжал ее руку: из всего, что сказала Шоншетта, он услышал только слова: «Мы страшно виноваты!» «Мы!» Значит, она также любила его и страдала от разлуки.

Вошла мадам Арманд, и Шоншетта поднялась, чтобы уйти.

– Уходите! уходите скорее! – быстро прошептала она, и краска снова заиграла на ее щеках. – Уезжайте, умоляю вас! – И так как Жан колебался, то она смерила его взглядом и повторила: – Я этого хочу! Не забывайте!

Они пожали друг другу руки на глазах мадам Арманд, и Жан ушел, растерянный, и бежал по улице, не заботясь о жаре. Несмотря на краткость свидания, на почти горестный тон разговора, его душа была переполнена радостью: Шоншетта любит его! Она также боролась! И он повторял ее последние слова: «Не забывайте!»

«Не забывайте!» Не намекнула ли она ему на свои права над ним уже одним тем, что позволила ему любить ее? Он страстно повторял слова Шоншетты, такие простые по своему значению, считая их символом единения их общих мечтаний, общего горя, – всей поэмы их любви.

На станции Жан сел в парижский поезд, который почти в ту же минуту отошел. Было очень жарко, однообразный шум колес навевал дремоту. Жан прислонился в угол и закрыл глаза. В полусне перед ним носились мирные, утешительные картины – награда за минувшие горести. Все так же поглощенный очаровательной мечтой, он пешком пришел с площади Сен-Лазар на бульвар Латур-Мобур; на своем письменном столе он нашел телеграмму. Не раскрывая ее он спокойно снял шляпу и пальто, повесил на гвоздь палку, потом разорвал голубую обложку… и вдруг страшно побледнел. В телеграмме было всего несколько слов: «Большое несчастье. Луиза скончалась. Подробности письмом».

Глава 16

Буковая вилла, суббота

Мой бедный, дорогой Жан! Когда ты получишь это письмо, которое тетя, не переставая плакать, пишет у моей постели, Луизетты, вероятно, уже не будет на свете. На этот раз, кажется, все кончено. Я рада, что здесь нет ни тебя, ни моей маленькой Шоншетты. Так грустно причинять печаль тем, кого любишь. Жан, дорогой мой, я тебя очень любила!

Тетя расскажет тебе, как два дня назад я опять начала кашлять кровью. Поверь, что это очень тяжело. Так ужасно ощущать во рту вкус крови. Кроме того, я вовсе не могу двигаться. Все-таки я не особенно страдаю. В эту ночь у меня был глубокий обморок. Теперь мне немного лучше. Я уверена, что не буду больше страдать.

Но я не хочу говорить с тобой об этих гадких вещах. В этом моем последнем письме, мой любимый, я посылаю тебе свое завещание. Выслушай внимательно мою волю! Если бы ты был теперь здесь, я взяла бы с тебя клятву исполнить то, что скажу. Но тебя здесь нет, и я просто приказываю тебе, уверенная, что ты послушаешься меня.

Прежде всего, прошу тебя не забывать меня. Никогда не проходи мимо холма в Локневинэне, дорогой мой Жан, не заглянув на кладбище! Тетя обещает положить меня рядом с нашими родными де Морлан и де ла Каз. Закрыв глаза, я отсюда вижу надпись на моей могиле: «Антуанетта-Луиза-Коломба де Морлан». Уверяю тебя, что, когда приходится три долгих месяца все думать о смерти, мысль о ней утрачивает свою обычную горечь; а с тех пор, как я так больна, я не перестаю думать о ней.

Бедный доктор Розье! Он также не заблуждался относительно моего выздоровления. Я так и вижу его глаза, когда он смотрел на меня в последний раз за завтраком в Локневинэне. В этот день я ясно поняла, что меня ожидало.

Четыре часа

Опять принимаюсь за письмо; легкая дурнота помешала мне окончить его. Обо всем этом расскажет тебе тетя, а я тороплюсь передать тебе самое важное.

Итак, я понимаю близость конца. Но мне пришла в голову одна мысль, которая, может быть, покажется тебе странной. Покидая этот мир, я хотела быть уверенной в чувствах двоих людей, которых я любила больше всего на свете. Вот почему я согласилась, чтобы ты остался моим женихом, и чтобы Шоншетта отказалась от тебя. За это я глубоко благодарна вам обоим. В последние мои минуты, мой горячо любимый Жан, я нахожу большое утешение (позволь мне сказать это, ведь теперь уж все равно) в сознании, что до самого конца была твоей невестой. Теперь я возвращаю вам ваше слово. Вы облегчили мне последние месяцы жизни. Благодарю, благодарю! Я ухожу от вас; по милости Божьей мне уже недолго быть препятствием к вашему счастью. Будьте же счастливы, – вы созданы друг для друга. Господи, какое это счастье любить и быть любимым!

Весной вы поженитесь. Я этого хочу; я этого требую. Это – моя последняя воля. Не вбивайте себе в голову диких мыслей, что там, где я тогда буду, ваша взаимная любовь заставит меня ревновать. Если мне суждено видеть вас из того мира, я буду только радоваться вашему счастью.

Дорогой мой Жан, я очень устала. Прощай! Крепко целую тебя, мой горячо любимый, мой дорогой жених. Люби ее всем сердцем! Мы с тобой не одинаково любили друг друга. Люби ее так, как я любила тебя.

Глава 17

Прошло около семи месяцев со смерти Луизы де Морлан. В одно прекрасное утро Дюкатель был очень удивлен, не видя в обычный час своей верной, старой Дины. Подождав несколько минут, он позвонил. На звонок явилась ключница, которая, как оказалось, все утро не видела Дины.

У Дюкателя явилось предчувствие беды, поспешно одевшись, он поднялся на верхний этаж, где была комната мулатки, и постучался; ответа не было. Дверь не была заперта на ключ, и он мог войти. На белой подушке он увидел лицо Дины, принявшее землистый оттенок. Он подошел, поднял ее руку, – рука безжизненно упала на постель; Дина была мертва, умерла внезапно ночью, от разрыва сердца, что мог засвидетельствовать наскоро призванный врач.

Сделав нужные распоряжения относительно похорон, Дюкатель написал два письма: одно – Нанетт, чтобы она приехала из Супиза занять место Дины, другое – Шоншетт, чтобы дать ей возможность присутствовать на похоронах. Вечером он потребовал, чтобы его оставили одного в комнате усопшей, и всю ночь просидел у гроба бедной женщины, с таким самоотвержением ухаживавшей за ним.

Это ночное бодрствование у изголовья покойницы было как бы вызовом, брошенным больным стариком своему пошатнувшемуся разуму, – так много воспоминаний, особенно таких, которые терзали его сердце, соединяло его с Диной! Скромная служанка даже унесла с собой в могилу одну тайну, которую никто, кроме нее, не знал и не узнает никогда. Смерть навеки сомкнула единственные уста, которые могли рассказать всю правду, но охваченный прежней тревогой Дюкатель поймал себя на том, что по-прежнему допрашивает Дину, словно ожидая ответа от мертвой:

– Послушай, скажи мне правду, моя ли это дочь? Ты-то ведь знаешь это! Жюльетта ничего не скрывала от тебя.

Еще вчера Дина со свойственным ей неистощимым терпением в сотый раз начала было рассказывать длинную историю, имевшую свойство успокаивать больного: о последних минутах жизни Жюльетты, о ее свидании с дочерью, о словах, произнесенных на краю могилы: «Скажи ему, скажи непременно, что Шоншетта родилась в то время, когда на моей совести не было ни единого пятнышка!»

Сегодня толстые серые губы не шевелились в ответ на вопросы Дюкателя; минутами ему казалось, что на них играет ироническая усмешка, и сомнение снова туманило его мозг. Тогда он стал пытаться восстановить истину целым рядом логических рассуждений и вспоминал одну за другой те перемены в своей жизни, которые привели его к такому жалкому концу, разлучили с любимым ребенком, заставили его дрожать за целость его разума. Каким счастливым вступил он в жизнь! О, эти дивные, первые годы молодости и свободы! Часы, разделенные между научными развлечениями и работой; политехническая школа, Метц! Неужели это был он, тот высокий юноша с черными усами и ленивой походкой, тот любитель редкостей, украшавший свою комнату скромного офицера предметами искусства, выисканными в свободные часы в городских лавках или у соседних землевладельцев? Потом в его памяти встали картины жизни в гарнизоне, вечные перекочевки с места на место; из Италии он вернулся капитаном, из Африки – командиром полка. В продолжение одиннадцати лет он получил пять чинов и несколько орденов. С этого момента его жизнь все его воспоминания сливались, сосредоточиваясь на одном образе, – образ женщины, властно завладевшей его сердцем.

Вот красная гостиная на улице Давио, роскошная, но пропитанная скукой этого излюбленного квартала бордоской коммерческой аристократии. С хозяином дома Дюкатель познакомился в клубе; это был один из тех вечно юных креолов с короткими, седеющими волосами и подстриженными усами, разговор которых представляет странную смесь деловитости и детской наивности. Он был пятью годами старше Дюкателя, но казался моложе и подвижнее, потому что не переживал тяжелых походов. Они быстро подружились.

– Я получил несколько бутылок великолепного хереса, – сказал однажды де Порри Дюкателю, – приходите завтра утром попробовать его; вы доставите мне большое удовольствие.

Дюкатель и теперь еще помнит странный выговор креола: «бойшое удоойтсье». Зачем в тот день он не отказался от приглашения? Зачем слепой случай избавил его от обязанностей службы, доставив ему удовольствие позавтракать вне офицерской столовой?

Де Порри целый час водил его по всему дому, показывая ему обширные подвалы; когда прозвонил звонок к завтраку, они пошли в столовую. И там он увидел «ее».

«Кто она? Жена, дочь или любовница де Порри?» – подумал Дюкатель, но хозяин тотчас же представил его:

– Полковник Дюкатель, мадемуазель Жюльетта де Порри, моя дочь.

За завтраком разговаривали мало; полковник придумывал, о чем бы заговорить, но все казалось ему банальным и скучным. Жюльетта принимала мало участия в разговоре, но председательствовала за столом, как опытная хозяйка дома. Когда херес несколько ободрил гостя, и он не без некоторого хвастовства рассказал несколько коротких эпизодов из военной жизни, Жюльетта выслушала их, по-видимому, с интересом. А в конце завтрака он встретил взгляд молодой девушки, пристально устремленный на него, и… потупился.

С этого дня Дюкатель стал приходить в дом де Порри, сперва под разными предлогами, потом и без предлогов, пользуясь полной безучастностью к его визитам самого де Порри, притом почти никогда не бывавшего дома.

Жюльетта, казалось, начала находить удовольствие в его обществе; она призналась ему, что терпеть не может Бордо, где живут такие глупые люди; страшно скучает по монастырю Святого Петра, откуда отец взял ее, как только ей исполнилось шестнадцать лет (теперь ей было восемнадцать), и наверное умрет от сплина, если еще хоть год проживет в этих условиях. В один вечер полковник очутился в красной гостиной, у ног юной красавицы; он жадно покрывал поцелуями ее руку, а она не отнимала ее и только тихонько посмеивалась. И Дюкатель дал себя убаюкать мысли, что Жюльетта любит его. Однако его любовь, первая, захватившая его всего, была с самого начала полна тревог и опасений: он был стар для своей невесты; он полысел раньше времени; две войны, в которых он участвовал, состарили его. Однажды Жюльетта в раздумье спросила его, действительно ли он моложе ее отца?

Они все-таки поженились. При воспоминании о первых месяцах их брачной жизни, кровь и теперь еще бурно прилила к сердцу старика. Он увез Жюльетту в Испанию, потом в Италию, а, когда кончился его отпуск, – вышел в отставку, чтобы ничто не нарушало сладостей неги этого периода их любви. Любила ли она его на самом деле? В последние пятнадцать лет он постоянно задавал себе этот вопрос, и всякий раз отвечал на него: наверное, любила; она была искренняя, по крайней мере, в продолжение известного времени. Долго тянулся их медовый месяц; утомившись путешествиями, они поселились в Берри, в Супизе.

Жюльетта, казалось, была вполне удовлетворена тихой, мирной жизнью, которую они вели, уединясь, как в первые дни после свадьбы. Их любовь, дала им силы поддерживать друг друга и мужественно встретить поразившее их несчастье: страшный крах торгового дома де Порри, тяжело отразившийся тогда на бордоской бирже. Отец Жюльетты исчез; полагали, что он лишил себя жизни, – с тех пор никто не видел его. Полковник уплатил по всем обязательствам своего тестя, но все еще мог считаться богатым человеком. Когда разразилась катастрофа, Жюльетта искала утешения в неисчерпаемой нежности своего мужа, и он нашел, что не особенно дорого заплатил за новый прилив любви у своей жены.

Они наслаждались счастьем еще два года. Это были годы упоения, но протекли они чересчур быстро. Зиму они проводили в Париже, в мрачном особняке, где Жюльетта являлась солнечным лучом; с первыми летними днями возвращались в Супиз, где их изредка навещали немногочисленные друзья, не пугавшиеся деревенской тишины и уединения; это были старая тетка Дюкателя, кое-кто из офицеров, также уже не молодых, кроме одного, которого Дюкатель и его жена звали просто Марселем и которого полковник полюбил как родного сына, с тех пор как молодой человек, еще будучи поручиком, спас ему жизнь в одном из походов.

Марсель часто проводил в Супизе целый месяц, это обыкновенно бывало летом. После его отъезда супруги вновь возвращались к уединению деревенской жизни, добровольно ограничивая сферу своей жизни занавесами алькова, Жюльетта была по-прежнему нежна, никогда не уставая ласкать супруга, и не выказывая отвращения к ласкам. Она сама просила мужа не приглашать в Супиз много гостей, чтобы не было лишних свидетелей их супружеской любви. Неужели все это было одно притворство? Все сердечные излияния – обман? Нет, не может быть! Нельзя так долго играть роль, ничем не выдавать себя; между тем нежность Жюльетты нисколько не ослабевала, напротив, с рождением ребенка она стала еще горячее…

Пока Дюкатель, погруженный в размышления, бодрствовал у тела покойницы, час проходил за часом; наступил день, и явилась Шоншетта, в сопровождении мадам де Шастеллю. Все еще под впечатлением смерти Луизы, она была особенно потрясена этим вторым ударом. Стоя на коленях у изголовья усопшей, она долго целовала ее морщинистые щеки, на которые смерть уже наложила свою печать. Сердце твердило ей о беззаветной преданности бедной мулатки, говорило, что с Диной умрет и вся поэзия ее странного детства. И как же быть с отцом? Кто будет ухаживать за ним? Способна ли Нанетта на такое же самоотвержение, на такую же верность, как Дина? Ведь она так упряма и болтлива!

Мадам де Шастеллю вместе с Шоншеттой распоряжалась похоронами; Дюкатель не пожалел денег, и церемония вышла довольно торжественная. В тот же вечер Шоншетта, вся в слезах и с тяжелым сердцем, простилась с отцом. Перед отъездом она долго наставляла Нанетту, как ухаживать за больным господином, и взяла с нее слово писать в Вернон обо всем, что будет происходить дома.

Дюкатель смотрел вслед карете, увозившей его дочь, и с тревогой думал, что через два месяца Шоншетта кончит свое учение и вернется домой навсегда. Что тогда делать? Горький опыт показал ему, что он не должен жить в одном доме с нею. Отослать ее в Супиз? На некоторое время это возможно, но потом? Оставался только один выход: выдать Шоншетту замуж, но для этого со стороны отца требовались хлопоты, которые были противны ему.

Глава 18

Дневник Шоншетты

Супиз, 18-го марта

Я всегда находила какую-то таинственную связь между тем, что окружает меня, и моим душевным состоянием. На стенах и коврах нашего старого дома не было ни одной картины, которая не подала бы мне идеи играть роль в изображенных на них сцен. Позже, в стенах старого Вернона, потянулись однообразные годы, милые, невозвратные годы тишины и уединения, благоприятного и для учебных занятий, и для мечтаний; и если, как я надеюсь, милосердный Господь пошлет мне в будущем более счастливые дни, – у меня, вероятно, все-таки никогда не будет таких дивно-мирных, чудных воспоминаний, как о днях, проведенных в Верноне.

Я опять одна – в безлюдном Супизе. Теперь уже нельзя, как в былое время, пригласить с собой мадам де Шастеллю; я совсем-совсем одна. Старый парк как будто говорит мне:

«Я узнаю тебя, девочка, хотя ты и обратилась уже во взрослую девушку, узнаю, несмотря на твой траур и на следы не высохших еще слез на твоих щеках. Бедняжка, ты страдала, ты лишилась любимых людей, но твои глаза блестят больше прежнего, в них горит внутренний огонь, которого я раньше не видел. Ты изменилась, стала женщиной, и мне кажется, что, подобно пламени, выбивающемуся из-под пепла, – и у мрака твоей печали светит радостный луч надежды».

Я умею понимать язык предметов, которые люблю, и отвечаю старому парку:

«Я – все еще прежняя Шоншетта, хотя и изменилась, как и ты сам: в сентябре твои густые, зеленые деревья сплетали свои ветви подобно церковным сводам; и сколько цветов пестрело на лужайках! Сколько птичек пело в кустах! Теперь деревья стоят почти голые, и солнце свободно светит сквозь обнаженные ветви. Но и ты, после месяцев печального угасания, просыпаешься к новой жизни: вот уже появляются молодые почки на деревьях, а на лужайках проглядывает первая травка. Завтра наступит весна! Завтра ты снова помолодеешь, старый парк, а я… я, как и прежде, по таинственной связи с окружающим, изменюсь так же, как и ты.

20-го марта

Дни все бегут, и бегут. Мне нужно было это уединение, мне нужно было сосредоточиться, потому что время, которое я переживаю, – решающее время в моей жизни. Предшествовавшие месяцы были так полны таких волнений, что теперь мне необходимы тишина и покой, чтобы разобраться в своей бедной душе. Последние месяцы в Верноне были, может быть, самыми грустными в моей жизни. Как часто просила я у Бога смерти! Что это была за мука! Бороться, постоянно бороться со своими желаниями, со своим сердцем, с воображением, рисующим перед тобой образ, на который ты не имеешь права смотреть, разве это – жизнь? И все это я перестрадала!

Разлука с Жаном, которую я считала окончательной, показала мне, как горячо я люблю его. Я возмущалась против судьбы, столкнувшей меня с ним лишь для того, чтобы разлучить. В своей тетради я нашла заметку, написанную в день посещения Жана:

«Боже, благодарю Тебя, что Ты допустил его приехать! Ты охраняешь меня, Господи! Если бы Жан не приехал сегодня, – завтра я, может быть, поехала бы к нему».

Неужели это я написала эти строки? Теперь я отрекаюсь от них; это оттого, что с тех пор я переменилась к лучшему. Какие мы жалкие! Мы становимся лучше только вследствие благоприятных для нас обстоятельств.

Час моего искупления, час когда я почувствовала, что моя совесть спокойна, что я снова могу уважать себя, – пробил, когда я узнала о смерти Луизы: мое горе было так безусловно, так потрясло мою душу, что она словно переродилась, и я плакала чистыми слезами, которых могла не стыдиться и которые смыли следы прежних недостойных слез.

Милая Луиза! Дорогая усопшая! Я благословляю тебя! Ты всегда была выше меня и, пока жила, была моим ангелом-хранителем. Где ты теперь, любимая? В раю? Но что такое рай? Неужели это – место, для которого не существует ничего земного? Я скорее готова думать, что рай – везде, особенно вблизи тех, кого мы любили при жизни. И знаешь, я чувствую твое присутствие, дорогая!

Ты стараешься внушить мне все то чистое, прекрасное, что жило в тебе самой. О, если это действительно возможно, дай мне свою сердечную чистоту, свою искренность! Дай мне ту незапятнанность души, без которой нет в ней мира! В твоем трогательном письме, бедная моя милочка, ты завещала нас друг другу – Жана и меня; научи же нас вечно любить, особенно меня! Ведь я не стою ни тебя, ни его. Сделай меня достойной его! И молись, молись за нас! Нам предстоят препятствия, – внуши нам здравые мысли и разумные решения! Если я опять потеряю Жана, я не перенесу этого. Ведь я совсем одна, мне не на кого опереться: ты ушла от меня, с отцом меня разлучают роковые обстоятельства; моя бедная Дина, преданная служанка, также умерла. Видишь, как я одинока! Вся надежда на – Жана: он поддержит меня.

Того же числа, вечером

Жан в Локневинэне. После смерти нашей дорогой Луизы он вышел в отставку, чтобы жить вместе с теткой. Он пишет мне каждую неделю – через мадам Бетурнэ; его письма – мое утешение. Он полон надежд, верит в наше будущее и старается поддержать мое мужество.

«В сущности, чего нам бояться? – пишет он, – ваш отец, несмотря на свою болезнь, никогда не срывал на вас своего раздражения, не сердился на вас, – вы сами говорили это. Он удалял вас от себя, очевидно, лишь для того, чтобы избавить вас от зрелища его страданий. Я понимаю его; на его месте я поступил бы точно так же. Скажу более: я преклоняюсь перед энергией этого старика. Иметь в его годы столько силы воли, чтобы уйти от жизни, не позволяя даже врачу проникать в эту могилу, – это, во всяком случае, указывает на закаленный характер. И, хотя он отдаляется от вас, он любит вас; я уверен, все его мысли сосредоточены на вас одной, и, когда вы скажете ему: «В этом браке все мое счастье», – неужели он будет в силах отказать вам? Тетя согласна со мной, что вы должны сделать первый шаг: ведь нас он вовсе не знает; вы первая должны заговорить с ним о нашем будущем, а потом тетя поедет к нему просить для меня вашей руки».

22-го марта

Весна! На сирени висят белые и лиловые гроздья, на зеленых изгородях виднеются белые цветочки боярышника. Сию минуту, гуляя по парку, я вдруг услышала, да, услышала среди благоговейного безмолвия, льющегося с высоких небес, шум приближающейся весны. В деревьях слышался легкий треск от внутренней работы свежих соков; почки раскрывались, согретые солнцем; крошечные листочки шелестели на концах ветвей. Насекомые (может быть, слишком торопясь жить, бедненькие!) воспользовались первым жарким солнечным лучом, чтобы потанцевать в прогретом воздухе. В кустах шмыгали зайцы, кролики, кроты. Да, старый парк заговорил, и в этом говоре ясно слышалось слово «весна»!

Я нарвала полный передник сирени, и теперь у меня стоит масса цветов. Весна и сирень внесли с собой солнечный свет в большую, суровую комнату, и не знаю, оттого ли, но мне стало весело, я почувствовала себя почти счастливой. Всегда это удивительное соответствие между моей душой и душой того, что меня окружает! Будущее разукрашивается, как мой милый парк, благоухает, как цветы в моей комнате. Завтра я, может быть, посмеюсь над тем, что прибегла даже к поэтическим сравнениям, но сегодня пишу эти строки с таким чувством, точно непременно должна поверить кому-то невидимому то, чем через край полна моя душа.

– Дитя мое, остерегайтесь поэзии! – говорила мне, бывало, мадам Арманд.

Того же числа, в три часа

Утреннее возбуждение прошло, но мужество и надежды остались. Я долго думала и решила последовать советам Жана и мадам Бетурнэ: написать отцу. Ах, как трудно написать это письмо! Не знаю, как с ним справиться…

Пришла Катрина, дочь Антуана, и спрашивает, могу ли я принять дядю Баррашэ. Что это за дядя Баррашэ? Это, оказывается, – фермер, запоздавший с уплатой аренды. Теперь в Супизе на меня смотрят, как на хозяйку, и Антуан ничего важного не предпринимает, не посоветовавшись со мной. Признаюсь, это немножко льстит мне; таким образом, я мало-помалу учусь исполнять обязанности хозяйки дома. Надо иметь все совершенства, чтобы быть достойной такого мужа, как Жан. Ну, входите, дядя Баррашэ, входите!

Полночь

Жребий брошен: письмо написано. Завтра утром его отошлют на почту, а вечером оно пойдет в Париж. Послезавтра утром папа получит его. У меня огромная тяжесть свалилась с плеч. Начать было очень трудно, на меня опять напала тревога, но потом слова полились свободно. Мне кажется, что папа согласится на свидание.

Чувствую, что не засну. Да и ночь так прекрасна! Воздух удивительно теплый для этого времени года; так как группы деревьев тонут в темноте, то не заметно, что они почти голые, и можно смело вообразить себя в середине лета. Когда все кругом спит, я люблю сесть на окно и, закинув голову, смотреть вверх и видеть только небо, огромный свод, усеянный золотыми точками. Я долго не отрываю взора от этой необъятной, сверкающей шири, и мне кажется, что я вовсе не прикасаюсь к нашей бедной планете и что, если опущу глаза, увижу, как она вертится где-то подо мною.

24-го марта, восемь часов утра

Письмо уже в Париже, но папа еще не получил его. Он прочтет его… самое позднее – через два часа. Только бы оно не потерялось в дороге!

Шесть часов вечера

Чтобы хоть сколько-нибудь избавиться от овладевшего мной беспокойства, я отправилась с визитом к мадам Капель и просидела у нее все дообеденное время. Какая славная женщина! Она зиму и лето живет в деревне, никого не видя, кроме параличного мужа, за которым ухаживает, как сестра милосердия, уже двадцать лет. Она очень удивилась бы, если бы ей сказали, что не многие женщины согласились бы на такую жизнь. Она же кажется вполне счастливой, и единственное, чего она боится, это – смерть ее обожаемого калеки. Меня всегда трогали люди, умеющие любить: будучи ребенком, я восхищалась бедной Лебхафт, потому что меня трогали рассказы о ее любви; в обществе мадам Капель мне не было скучно, хотя она и не особенно умна, и не особенно образованна. Я смотрела, как она заботилась о больном, переворачивала ему страницы книги, подносила к его губам стакан с питьем, поддерживала его, когда он пытался сделать несколько шагов по комнате. У меня слезы навернулись на глаза. Боже, сделай, чтобы я так же умела любить!

25-го марта

Я просто не живу! Ожидание убивает меня. Открываю книгу, пытаюсь читать, но ничего не понимаю. Если выхожу в парк, то мысль, что письмо или телеграмма придет в мое отсутствие, снова гонит меня домой.

26-го марта

Из Парижа ни слова! Когда в конце аллеи появляется Боржэ, я уже по его походке догадываюсь, что он не принес мне письма от папа, а когда Катрина подает мне «почту», мне страшно хочется смять, скомкать все эти письма пансионских подруг или модный журнал.

27-го марта

Что могло задержать ответ папы? Уж не заболел ли он? Или собирает сведения относительно Жана и его тетки? Я только и делаю, что твержу про себя: «Господи, сделай, чтобы письмо пришло!» Нет ли специального святого, покровителя писем, как Антоний Падуанский например, которому молятся, чтобы найти потерянную вещь?

29-го марта

Ничего, ничего, ничего!!

Стало холоднее, в моей комнате топили целый день.

31-го марта, восемь часов утра

Получила!.. Получила! И какое счастье принесло мне это письмо! Папа согласен принять Жана и его тетку! О, как он добр и как я люблю его!

Он нежно бранит меня, что я так поздно, сказала ему обо всем.

«Маленькая притворщица! – пишет он, – мог ли я думать, что у нее есть возлюбленный?»

У меня такое чувство, точно в моем сердце светит солнце… Сейчас я поцеловала Катрину, чем страшно поразила ее.

Глава 19

Те, кому жизнь посылала много суровых испытаний, уже не имеют доверия к улыбкам судьбы, зная, что она – предатель, способный нападать совершенно неожиданно, из-за угла, Жан д'Эскарпи мало прожил, но много пережил; прошлое, полное превратностей и приключений, отучило его от наивных надежд. Поэтому, страстно целуя письмо Шоншетты, сообщавшее о благоприятном ответе Дюкателя, письмо, полное радостных надежд, – он почувствовал, как в глубине его души зашевелилась смутная тревога. Все, что он слышал о старике, не могло не беспокоить его. В сущности это ведь – сумасшедший. Положим, сумасшествие – только периодическое, но хроническое и всегда опасное.

У мадам Бетурнэ было больше надежды.

– О чем ты беспокоишься? – говорила она, – если этот сумасшедший старик соглашается повидаться с нами, это значит, что в принципе он согласен на брак Шоншетты; остальное уже не так важно; ведь ты ничем не хуже и нисколько не беднее любого жениха. – И, ласково целуя его, она прибавила:

– Вы даже очень и очень привлекательны, милый мой племянничек!

Дюкатель сам назначил день для свидания, и мадам Бетурнэ с Жаном накануне решительного дня покинули Локневинэн. По дороге в Кемпэр, у ограды кладбища, Жан велел кучеру остановиться.

– Пойдем проститься с Луизой, – сказал он, подавая руку тетке.

Они тихо пошли к могиле.

– Если на могилке распустился хоть один цветочек, это будет знаком, что все хорошо уладится, – сказала мадам Бетурнэ.

Могила находилась в самом конце аллеи, рядом с памятниками покойных Морлан и Бетурнэ, и состояла из простой плиты с крестом в изголовье и обозначенным именем усопшей. Склонившись на колена, тетка и племянник прочли краткую молитву.

– Посмотри, тетя, – сказал Жан, указывая концом трости на нежную, почти прозрачную чашечку белого цветка, пробившегося сквозь прошлогоднюю траву, после чего сорвал цветок и спрятал его на своей груди.

На другой день они поехали в Париж и остановились на квартире Жана, на бульваре Латур-Мобур. Жан хорошо знал дорогу к старому дому: в тяжелые дни, проведенные в Париже, он часто избирал целью своих прогулок этот уголок аристократического квартала с высоким зданием, обнесенным со всех сторон стенами без признака калиток, так что каждый прохожий с недоумением спрашивал себя, где же вход в этот дом? Когда фиакр повернул на Университетскую улицу, Жан снова почувствовал беспокойство при мысли, что через несколько минут очутится лицом к лицу с беспокойной душой, обитавшей в этом странном жилище.

– Неужели среди родных Шоншетты не нашлось никого, кто позаботился бы, чтобы старика заперли в больницу?

– Да у нее почти нет родных, – возразила мадам Бетурнэ. – Ее мать была креолка с Мартиники и умерла, говорят, вскоре после рождения дочери; со стороны самого Дюкателя остались в живых две тетки, где-то там, в Берри, и с теми он, кажется, в ссоре. Он до сих пор не попал в больницу для душевнобольных, вероятно, только потому, что некому было посадить его туда.

– И у этого сумасшедшего мы пришли просить согласия на наш брак? – воскликнул Жан, – да нас самих следует засадить!

– Что же делать! – ответила мадам Бетурнэ, пожимая плечами, – он – отец Шоншетты, и, пока закон признает его в здравом уме, мы не можем обойтись без его согласия. Кроме того, говорят, что в промежутки между припадками это – человек высокого ума, притом необыкновенно воспитанный и любезный, словом – какой-то чародей. Будем надеяться, что попадем к нему в один из светлых моментов.

Они подъехали с улицы Пуатье, где была единственная калитка, через которую можно было проникнуть в дом. Удар молотка пробудил внутри дома далекие отголоски; после нескольких минут ожидания за дверью послышались ленивые шаги, и на пороге появилась Нанетта. Первым ее движением было снова запереть дверь, но Жан предвидел ее маневр; он отстранил ее, и мадам Бетурнэ вошла.

– Можно видеть мсье Дюкателя? – спросил Жан.

– Нет, нельзя, – ворчливо ответила Нанетта, – и что вам от него нужно? Он вас совершенно не знает.

– Напротив, он ждет нас. Доложите ему, пожалуйста, что мадам Бетурнэ приехала со своим племянником.

– Не доложу, – ответила старуха.

– Но почему же, добрая женщина? – возразила мадам Бетурнэ, невольно улыбаясь.

– Потому что господин не желает, чтобы ему мешали, он от этого хворает, а я потом изволь расплачиваться! Лучше уезжайте, откуда приехали, нечего и пробовать!

– Послушайте, Нанетта, – сказал Жан, которому пришла счастливая мысль, – мы приехали по поручению мадемуазель Шоншетты, и она рассердится на вас, если вы помешаете нам увидеться с ее отцом.

Удивленная, что он знает ее имя, Нанетта окинула его недоверчивым взглядом.

– Если вы от мадемуазель, – сказала она помолчав, – дело другое. Впрочем, это, может быть, – неправда… Подождите, я спрошу господина.

– Подумай, каково жилось нашей бедной Шоншетте в обществе сумасшедшего и этой старухи! – сказала мадам Бетурнэ, когда Нанетта ушла.

– У меня такое чувство, точно, переступив порог этого дома, мы ушли от жизни, – ответил Жан.

В эту минуту с верхней площадки лестницы раздался голос служанки:

– Можете подняться наверх: господин ждет вас.

Они поднялись по широкой лестнице, украшенной резьбой. Нанетта проводила их через несколько слабо освещенных комнат в маленькую переднюю перед комнатой Дюкателя, где Шоншетта в дни своего детства часто стояла, не решаясь постучаться. На этот раз дверь открылась без всякого стука со стороны гостей, и на пороге появился высокий старик, тщательно одетый, в безукоризненном белье, свободном черном сюртуке и серых панталонах.

– Мадам, – сказал он, пропуская гостей в комнату, – простите меня, и вы тоже, месье, что я принужден принять вас в своем рабочем кабинете: я болен и не покидаю своей комнаты.

Он ввел их в большую комнату со сводчатыми окнами, пропускавшими мало света, благодаря спущенным занавескам. Гости сели около письменного стола, заваленного книгами и бумагами; наступило неловкое молчание.

Смущенная мадам Бетурнэ решилась приступить прямо к делу.

– Боже мой, – сказала она, – ведь вы знаете, по какому поводу мы явились к вам. Мы просим вас решить вопрос, от которого зависит счастье нашей дорогой Шоншетты.

Пока она говорила, Жан, глаза которого привыкли к полумраку комнаты, видел, что старик все время не отрывает от его лица пристального взгляда.

– Вы знаете, что я люблю девочку, как родную дочь, – продолжала мадам Бетурнэ. – Мадам де Шастеллю, которой вы, я знаю, вполне доверяете, вероятно, рассказывала вам, что Шоншетта жила у нас, в Докневинэне, как в своей родной семье…

Она внезапно остановилась, пораженная: в комнате прозвучал чей-то смех, необыкновенно странный, пронзительный, почти нечеловеческий. Она с ужасом огляделась; Жан также насторожился, – неужели это смеялся сам Дюкатель? Смех походил на искусственный смех чревовещателя, а старик по-прежнему сидел на своем месте, и, казалось, ничего не слышал.

Видя, что мадам Бетурнэ от страха не в силах говорить, и полагая, что эксцентричности Дюкателя не должны останавливать людей, приготовившихся к ним, Жан заговорил спокойным и решительным голосом:

– Прошу вас верить, что я долго обдумывал, достоин ли я счастья назвать вашу дочь своей женой. Если вам угодно согласиться на наш брак, – клянусь вам, вся моя жизнь будет посвящена ее счастью.

И его слова, как и слова его тетки, также были прерваны пронзительным, скрипучим смехом, и на этот раз не оставалось уже сомнения, что смеялся сам Дюкатель. Медленно поднявшись с кресла, он, как автомат, подошел к Жану и пристально уставился ему в глаза, а потом, пройдя к окну мимо остолбеневших посетителей, раздвинул занавески» В комнату хлынул дневной свет. Увидев безумный блеск в глазах старика, мадам Бетурнэ в страхе прижалась к племяннику.

– Жан, – прошептала она, – позови людей, умоляю тебя!..

– Не бойся, – так же тихо ответил Жан, – нет ничего опасного… да и я с тобой.

Дюкатель подошел к ним и, скрестив руки на груди, остановился перед Жаном. Молодой человек также встал, готовясь схватить старика, если тот решится на какой-нибудь экстравагантный поступок.

– Так вы – Жан д'Эскарпи? – спросил старик.

– Да, это – мое имя, – ответил Жан, – я получил право носить его после смерти моего дяди, графа де Ларош-Боэ-д'Эскарпи.

– Ты лжешь, несчастный! – закричал старик и с такой силою ударил о пол стулом, что последний сломался. – Ты лжешь! Для чего ты опять явился сюда! Уже тринадцать лет прошло с тех пор, как ты исчез… Оставь меня в покое!.. Мертвые, умерли… уходи!

Испуганная мадам Бетурнэ уцепилась за руку Жана; но последний все-таки попытался заставить выслушать себя.

– Вы ошибаетесь! – воскликнул он, – вы ошибаетесь! Я – Жан де Моранж д'Эскарпи и имею честь просить у вас руки вашей дочери!

При этих словах на лице старика выразился неподдельный ужас; он отступил в самый дальний угол комнаты.

– Довольно! – прошептал он, – я не хочу слышать твой голос… который нисколько не изменился… Замолчи! Что мне в имени какого-то д'Эскарпи, которое ты прицепил к своему? Тебя зовут Марсель де Моранж… Ты думаешь, я не узнал тебя?

– Марсель де Моранж? – повторил Жан, глядя на свою тетку, почти без чувств лежавшую в кресле, – так этот сумасшедший знал моего отца?

В эту минуту Дюкатель снова приблизился к нему и прошипел сквозь стиснутые зубы:

– Понимаю, понимаю… Придется начать сначала?.. Что ж, я готов!.. По крайней мере после этого ты уже не будешь меня мучить, и я больше никогда не увижу твоих глаз… никогда! Это ты виноват, что я сошел с ума… Я убью тебя!

И он с бешенством бросился на Жана, который не пошевельнулся и продолжал молча смотреть на него. Но, уже готовый ударить, старик вдруг зашатался, его глаза налились кровью, в углах рта показалась пена. Покружившись на месте, он упал, и Жан едва успел подхватить его.

– Ради Бога, позвони! – проговорила мадам Бетурнэ, пришедшая в себя, когда ее племянник положил на кровать неподвижное тело, – позови людей… Нам нельзя здесь ос-таваться…

– Какое несчастье? – пробормотал Жан, изо всей силы дергая за ручку звонка, – теперь все, может быть, испорчено, и навсегда, потому что этот безумец, Бог знает, что вообразил себе.

В эту минуту вошла Нанетта и с первого взгляда догадалась о том, что произошло. Ни мало не удивляясь, она расстегнула больному жилет и воротник и смочила ему виски. Его глаза потеряли безумное выражение и закрылись, руки слабо задвигались.

– Вот опять началось – по крайней мере, на две недели, – проворчала старуха. – Очень нужно было беспокоить его, чтобы он опять захворал! Уйдете ли вы хоть теперь-то?

– Что, это опасно? – спросила мадам Бетурнэ, не обращая внимания на ее упреки, – вам, может быть, нужна помощь?

– Мне нужно, чтобы вы ушли! – возразила Нанетта и затем уже гораздо мягче прибавила: – Пока вы не уйдете, он право не успокоится.

– Пойдем, Жан! – сказала мадам Бетурнэ. – Вы нас гоните, Нанетта, так вы и ответите за все, что может еще случиться.

Очутившись на улице, они спрашивали себя, не во сне ли все это было?

– Ободрись, милый Жан, – сказала мадам Бетурнэ, пожимая ему руку, – еще не сказано последнее слово.

Жан покачал головой.

– Знаешь, тетя, как бы я ни утешал себя, будущее все-таки пугает меня: над нами висит какая-то тайна, и я уже предвижу, что между мной и Шоншеттой всегда будет стоять какой-то враг, страстный, ожесточенный и неуловимый.

– Что ты хочешь сказать?

– Ничего определенного, тетя, так как ничего сам не знаю. Но что мне подумать, слыша, что ко всей этой истории неожиданно примешалось имя моего отца? Оказывается, что Дюкатель знал его?

Мадам Бетурнэ не отвечала.

– В конце концов, каким образом умер мой отец? Правда ли, что он убился, упав с лошади?

Мадам Бетурнэ колебалась несколько мгновений, потом ответила тихим голосом:

– Нет, неправда… я хотела бы, чтобы ты не знал этого, дорогой мой мальчик, но теперь, конечно, необходимо сказать тебе истину. Твой отец умер не от падения с лощади… он… он сам лишил себя жизни. Не спрашивай, почему он решился на это! – быстро прибавила она в ответ на выразительный жест Жана, – клянусь Евангелием, я ничего больше не знаю. Только один человек на свете знал истину: твоя бабушка, Люси де Моранж. Жанна, то есть твоя мать, вероятно также знала, по крайней мере часть истины, которую я начала подозревать, случайно услышав один разговор между ними. Я помню, что Жанна никогда не вспоминала прошлого, не упоминала даже имени твоего отца. Это она склонила твоего дядю передать тебе свое имя и хлопотала об утверждении твоих прав на него; она же после смерти графа продала замок Ларош, в котором ты родился. Твоя бабушка все это одобряла или по крайней мере не противилась этому. Почему все это было сделано, не знаю; знаю только, что после продажи замка твоя бабушка приехала к моей матери и просила приютить ее с невесткой у нас, в Локневинэне. Ведь Люси де Моранж и моя мать были кузинами и притом были дружны с детства. Мне нечего говорить тебе, что обе родственницы были приняты у нас с распростертыми объятиями. С тех пор смерть часто посещала наш дом. Первой умерла моя мать; за ней последовала Люси. Холера опустошила нашу деревню; тогда же умерли твоя мать и мать Луизы. Я уже много лет вдовела, и твоя бабушка завещала мне заботиться о тебе. И ты остался жить в Локневинэне вместе с нашей бедной Луизой…

– Из всего этого я все-таки не вижу, каким образом Дюкатель мог знать моего отца.

– Может быть, это можно объяснить следующим образом, – сказала мадам Бетурнэ: – Марсель умер в Берри; затем Шоншетта, как ты знаешь, провела раннее детство в замке Супиз, который также находится в Берри; твой отец, вероятно, встречался с Дюкателем, и так как смерть Марселя привела в ужас весь наш край, то очень может быть, что твое сходство с отцом, напомнив помешанному этот ужасный край, подействовало на его рассудок.

– Значит, я очень похож на отца?

– Не знаю, мой друг: ведь я никогда не видела его.

– Даже не видела ни одного его портрета?

Мадам Бетурнэ колебалась.

– Н-нет… видела. Помнишь комнату бабушки Люси в Локневинэне? Вы с Луизой называли ее «серой комнатой»; рядом с нею находится маленькая комнатка, ключ от которой бабушка всегда носила с собой. Незадолго до своей смерти она позвала меня в эту комнатку, в которую никто никогда не входил, кроме нее самой и ее старой горничной. Я увидела аналой, перед которым она молилась целые часы, а над аналоем – большое Распятие и… портрет твоего отца. Твоя бабушка была святая и, как святая, предчувствовала свою смерть. Она поблагодарила меня за гостеприимство, поручила моим попечениям твою мать, неизлечимо больную, и тебя, дитя мое. Потом она сказала: «Я вижу, милая девочка, что ты поняла горестную тайну смерти Марселя; я не прошу тебя молчать о ней всегда и при всяких обстоятельствах, так как не имею права делать такие распоряжения; но не выдавай ее, если это не будет необходимо; избавь Жана от напрасных попыток разъяснить прошлое, которое уже непоправимо. По причинам, которые она считала вполне законными, «Жанна уничтожила все следы горестного события, и даже в этой комнате, где я берегла то, что напоминало мне моего сына, ты найдешь только его портрет и платье, бывшее на нем в день его смерти…»

– А этот портрет и платье, где они? – прервал ее Жан.

– Все еще в Локневинэне. Через несколько дней после нашего разговора твоя бабушка тихо скончалась. Ах, это была смерть настоящей христианки! Ключа от маленькой комнатки я не нашла; может быть, он вместе с платьем покойной попал к ней в гроб. Я увидела в этом волю Провидения и не открывала комнаты, которую заперла сама смерть. Пока я жива, молельня Люси останется закрытой.

Жан молчал. Они дошли до бульвара Инвалидов, не обменявшись ни одним словом.

Наконец мадам Бетурнэ прервала молчание.

– Что же мы напишем Шоншетте? – спросила она.

– Мы скажем ей всю правду, – сказал Жан, – но, конечно, щадя чувства дочери. Только я думаю, что не следует упоминать имя моего отца. Подождем, пока дело сколько-нибудь выяснится. – Когда они подошли к дому на бульваре Латур-Мобур, молодой человек сказал с горестной улыбкой: – Луизин цветочек обманул нас: нас постигла неудача!

– Зачем ты сорвал его? – ответила мадам Бетурнэ, – вот что принесло нам несчастье!

Глава 20

Получив от Жана письмо с известием о результате его свидания с Дюкателем, Шоншетта, несмотря на все свое горе, все-таки могла разобраться в своих собственных чувствах. С трудом достигнутое душевное равновесие сразу нарушилось, потому что голос ее чуткой совести твердил ей:

«Ты любишь отца и должна любить его; и не только тогда, когда он заботится о твоем счастье, но и тогда, когда он бессознательно терзает тебя. Он болен и потому еще более достоин сожаления; его странности – последствие прежних, страданий, к которым ты сама причастна, и не тебе осуждать его, если даже его больная воля противится: твоему счастью; но тебе принадлежит право мужественно защищать это счастье».

Отсюда вытекало, что надо вторично попытать счастья: припадок сумасшествия нельзя считать ответом. Судя по последнему письму Нанетты, Дюкателю уже стало лучше; после шестидневного лихорадочного бреда его пошатнувшийся рассудок снова прояснился.

Шоншетта решила дождаться полного выздоровления отца и тогда на коленях умолять его дать согласие. Но что, если он откажет? Она чувствовала, что тогда все в жизни будет для нее кончено. Она напишет Жану, чтобы он больше не думал о ней, а сама уедет в Вернон: увидеться с Жаном значило бы безвозвратно отдаться ему. Еще недавно писала она в дневнике: «Благодарю Бога, что «он» приехал, иначе завтра я сама поехала бы к нему». Да, проститься с любимым человеком, а потом затвориться в Верноне, как в могиле, с горечью чувствуя, что эта жертва вынуждена.

Такие размышления помогли Шоншетте покорно ждать решения своей судьбы, но второе письмо Жана, уже из Локневигона, своим лаконизмом снова нарушило ее сравнительный покой.

«Ваш отец сам написал мне, что желает, еще раз повидаться со мной. Немедленно еду в Париж и при первой возможности сообщу Вам о результате свидания. Надейтесь и молитесь за нас обоих!»

Ничто так не убивает мужества, как ожидание и неопределенность. Военным хорошо известно, что никогда нельзя положиться на дух отряда, целую неделю проведшего в ожидании нападения. Получив письмо Жана утром, Шоншетта весь остальной день провела в лихорадочном возбуждении. Вечером, измученная тревогой, она пришла в библиотеку, находившуюся рядом с ее собственной комнатой, и уселась в кресло, тщетно стараясь сосредоточиться. Что осталось от той мужественной Шоншетты, которая еще накануне храбро смотрела прямо в лицо судьбе и думала, что в состоянии совладать со своим сердцем?

«На удачу нет надежды, – подумала она. – Вторая попытка тоже ни к чему не привела. Вероятно, было повторение последней сцены. Еще одно потрясение для несчастного мозга моего отца. И тогда все кончено, и… о, мой Жан, я никогда не буду твоей! Но это невозможно! Разумно ли жертвовать законным счастьем ради прихоти больного? Жан в своих письмах намекал, что, в крайнем случае, нам придется прибегнуть к каким-то решительным мерам, предоставленным нам законом?»

Дойдя до этого пункта, Шоншетта в испуге остановилась. Нет, этого она не сделает! Она не омрачит новыми унижениями, новыми страданиями конца печальной жизни своего отца, не выставит напоказ трагической тайны их семьи. Лучше еще подождать, предоставив решение времени.

«Бог поможет нам и соединит меня с Жаном прямым, честным путем».

Последние слова она произнесла вслух, а потом, сама пугаясь своего возмущения против отца, постаралась утешить себя мечтами, что все препятствия будут побеждены и она станет женой Жана. Закрыв глаза, чтобы удержать эту картину, Шоншетта невольно вздрогнула, а со дна ее души поднималось какое-то сладкое и мучительное чувство, которое все росло и росло, пока образ любимого человека не восстал перед нею с такой отчетливостью, что она задыхаясь прошептала:

– О, мой Жан!

В смущении она вскочила с кресла и подошла к открытому окну, чтобы освежить пылающую голову.

Стояла тихая ночь; в комнате лился тонкий аромат пробуждающейся к жизни природы. В глубине комнаты, в камине догорали последние угли.

Шоншетта облокотилась на окно. В вечернем сумраке, при бледном свете звезд, ее глаза напряженно искали желанного вестника с письмом, хотя она сознавала, что его нельзя было ожидать раньше завтрашнего дня. Прямо перед нею, по ту сторону лужайки, пересекаемой ручейком, вырисовывались черные силуэты неподвижных тополей, окаймлявших дорогу. В замке царила тишина, все огни были погашены. Временами на дороге раздавался стук колес проезжавшей телеги; с отдаленной фермы доносился протяжный лай собак.

Эта тишина весенней ночи производила чарующее впечатление, и Шоншетта испытывала какую-то смутную радость при мысли, что только она одна, спит среди общего покоя и безмолвия. Вдруг до ее слуха долетел скрип отворяющейся калитки, потом звук приближающихся по аллее шагов; она увидела темный силуэт мужчины, который, перейдя мостик, направился к замку, но вдруг в нерешимости остановился. Встревоженная Шоншетта успокоила себя мыслью, что Антуан с дочерью спят всего в двух шагах.

Незнакомец все приближался и, наконец, вступил в полосу света, падавшего из окна. Сторожевые собаки на соседней ферме яростно залаяли, заслышав шум шагов.

Шоншетта вдруг нагнулась вперед, крепко схватившись руками за подоконник.

– Жан! – шепнула она, до глубины души взволнованная этим неожиданным появлением.

– Да, моя Шоншетта, – отчетливо прозвучал в тишине сдержанный голос. – Мне необходимо поговорить с вами. Впустите меня, умоляю вас!

– Подождите, – ответила молодая девушка, в своем радостном волнении забывая все на свете, кроме того, что ее мечта чудесным образом осуществилась и что любимый человек теперь здесь, подле нее.

В одну минуту она зажгла свечу, пройдя через спальню, спустилась вниз, отодвинула задвижку, и распахнула наружную дверь, совершенно забывая, что была в пеньюаре.

Жан покрыл поцелуями ее руку, которую она тихонько старалась освободить, чувствуя невольное смущение.

– О, как я люблю тебя, моя Шоншетта! – воскликнул Жан. – Наконец-то я вижу тебя! Как могу я теперь жаловаться на судьбу! Я люблю, люблю тебя!

Шоншетта с пылающим лицом отняла у него руку.

– Будьте благоразумны, Жан, – сказала она. – Какие известия? Папа согласился?

– Н-нет… к сожалению…

Шоншетта прислонилась к перилам лестницы, по которой они медленно поднимались, и простонала:

– О, Боже мой!

Жан взял ее за руку.

– Не отчаивайтесь, дорогая! Может быть, надежда еще не потеряна; я сейчас все расскажу вам.

Волшебное слово «надежда» придало Шоншетте силы, и она пошла дальше. На площадке она остановилась, краснея при мысли, что им придется пройти через ее спальню. Ей вдруг вспомнились слова одной из наставниц в Верноне, еще тогда поразивших ее: «Раз постель сделана, никто, даже ваш брат, не должен входить в вашу комнату».

– Дайте мне руку, Жан, и старайтесь не шуметь, – сказала Шоншетта и… потушила свечу. Доведя его до библиотеки, где еще горела лампа, она поспешно затворила дверь. – Вам холодно, – сказала она, заметив, что Жан очень бледен, – я сейчас затворю окно. Сама-то я ведь не замерзла.

Она поправила огонь, потом заставила Жана сесть ближе к камину, на диван. Он посадил ее рядом с собой.

– Ну – прошептала она дрожащим голосом, – теперь расскажите мне все!

Жан рассказал ей о своем последнем свидании с Дюкателем. Старик встретил его очень любезно и, узнав, что он приехал из Локневинэна, рассыпался в извинениях: он полагал, что Жан еще служит в морском министерстве и живет в Париже! И действительно письмо было адресовано в министерство. На вопрос Жана, может ли он надеяться получить благоприятный ответ, Дюкатель ответил уверением, что ему самому очень тяжело отказывать, но что важные причины, зависящие от семейных обстоятельств, принуждают его отложить пока мысль о замужестве Шоншетты.

– Значит, я могу надеяться, что впоследствии? – сказал Жан.

– О, девочка еще очень молода, и я вообще попрошу вас предоставить мне инициативу дальнейших действий, – ответил Дюкатель, поднимаясь в знак того, что аудиенция кончена.

И Жан должен был уйти.

– Тогда я подумал, – продолжал молодой человек, – что все кончено, хотя ваш отец, собственно говоря, и не отнял у меня последней надежды. Мне показалось, что я больше никогда не увижу вас, и я не рассуждая бросился в первый встретившийся мне фиакр, и помчался на железную дорогу. В Савиньи я конечно не нашел экипажа и пришел сюда пешком. Вы мне прощаете? – и он нежно привлек Шоншетту к себе.

Она со слезами прислонилась к его плечу и повторила:

– Прощаю ли я? Ах, я вам так благодарна! В этом не может быть ничего непозволительного: должны же мы проститься! И потом… я вполне верю вам; ведь я сама ничего не знаю; я полагаюсь на вас, вы убережете меня.

Жан страстно прижался губами к ее волосам. Взволнованные, ослабевшие от волнения, они в эти минуты думали, что не могут уже разлучиться, что умрут, если их лишат возможности сидеть, как сейчас, рука об руку, прислонясь друг к другу, взаимно чувствуя биение своих сердец.

– Как здоровье тети Марты? – спросила Шоншетта.

– Она здорова, – ответил Жан, – только беспокоится о нашей тетке, которая живет в Алжире, так как получила от нее дурные вести.

Снова наступило молчание; даже тогда, когда оба они пытались заговорить о посторонних предметах, они все время чувствовали, что их мысли полны только их любовью.

– Шоншетта! Моя Шоншетта! – прошептал Жан, – ах, как я люблю вас! И думать, что я говорю с вами, может быть, в последний раз! Ах, наша судьба жестока, несправедлива!

У Шоншетты вырвалось рыдание. Жан почувствовал, как все ее тонкое тело дрожит под складками пеньюара. Он отвернулся, страшась малейшей тени искушения.

Вдруг легкий треск в деревянной панели заставил их вздрогнуть.

– Мы здесь одни? – спросил Жан.

– О, конечно! – ответила Шоншетта, – Антуан и Катрина спят очень крепко, притом… вот что можно еще сделать!

Она встала и задвинула задвижки на обеих дверях. Жан с тревогой смотрел на нее; она спокойно вернулась к нему, даже не подозревая возможной опасности.

«Неужели я мог бы быть таким подлецом?» – думал Жан, сжимая кулаки.

Он снова взял руки Шоншетты в свои, он не мог на нее наглядеться. Он находил ее такой прелестной! Потрясенная горем, упоенная любовью, она вся раскраснелась, что почти никогда не случалось с нею; легкая материя пеньюара быстро и неправильно поднималась на ее груди. Он привлек ее к себе; она не противилась.

– Люблю тебя! Люблю! – прошептал Жан, забывая все на свете, забывая, что хотел расспросить Шоншетту относительно прошлого и в ее ответах найти какую-нибудь руководящую нить, – огонь любви заставил, так сказать, испариться все его планы.

Жан целовал матовую шейку Шоншетты, и эти поцелуи заставляли его нервы дрожать, как струны. Тонкие завитки ее темных волос касались его лица; у них был свой особенный, им одним свойственный запах, совершенно незнакомый Жану, как было ему незнакомо ощущение прикосновения к тонкой коже Шоншетты. Девушка не противилась его поцелуям, и он ясно сознавал, что в эти минуты она принадлежала ему вся, душой и телом, что она составляла с ним одно целое и жаждала самой тесной близости.

Кругом царила мертвая тишина, возможная только в деревне; огонь в камине тихо угасал.

Пламя в лампе вспыхнуло со слабым треском, потом вдруг померкло, погрузив комнату в неясный полусвет. Ни Жан, ни Шоншетта не обратили на это внимания: в эту минуту для них не существовало ни прошедшего, ни будущего, а настоящее заключалось в страстном, жарком объятии.

– Жан, Жан! Мой муж! – прошептала Шоншетта, – я также люблю тебя!..

«Люблю тебя!» Жан в первый раз услышал из ее уст эти слова, сказанные чужим для него голосом, – голосом женщины, изнемогавшей от любви. Он потерял голову и еще крепче сжал Шоншетту в своих объятиях. Вдруг лампа еще раз вспыхнула и погасла. Жан почувствовал, как все его благоразумные намерения разлетаются, словно дым, расплываются в море низких стремлений, и только жалкий остаток воли еще побуждает его уважать эту беззащитную невинность. В темноте их губы встретились, и сладкий восторг первого поцелуя произвел на Жана такое острое, почти болезненное впечатление, что он вдруг очнулся, понял опасность и тихо отстранил молодую девушку.

– Шоншетта, – пробормотал он, – Шоншетта, дорогая моя, мы должны расстаться; я не могу оставаться здесь.

Но при слове «расстаться» она с еще большей страстью обняла его, шепча между поцелуями:

– Останься… останься… я не хочу! Останься! Ведь я – твоя жена! Послушай, я скажу тебе одну тайну. Знаешь, я узнала тебя в тот момент, когда лампа вспыхнула. Ты – тот портрет, который был у меня, когда я была маленькая.

Д'Эскарпи подумал, что она бредит, и, высвободившись из ее объятий, зажег на тлевших угольях клочок бумаги, а потом свечу. Шоншетта молча смотрела на него; все, что происходило вокруг нее, представлялось ей неясно, как во сне. Жан встал перед ней на колени и сказал, покрывая поцелуями ее руки:

– Шоншетта моя! Я должен уехать. Мы ведь не навеки прощаемся. Я твердо надеюсь, что твой отец изменит свое решение, а мы с тетей придумаем способ видеться с тобой.

Она не отвечала, не слушала его; вся ее воля, все ее помыслы направлены были на одно: быть вместе с Жаном.

– Останься! – умоляющим голосом повторяла она, – не покидай меня, или я умру! Что я буду делать без тебя?

– Нет, дорогая, – тихо и ласково сказал Жан, – не говори так, прошу тебя ради тебя самой. Разве я не хотел бы остаться? Но подумай сама, что будет, если завтра меня найдут здесь? Взгляни, – прибавил он, – ночь уже проходит.

Действительно в окна уже смотрел голубоватый свет утра, среди которого пламя свечи казалось совсем красным.

– Я уезжаю, – сказал Жан, быстро поднимаясь.

– Так возьми меня с собой! Я поеду с тобой! Если не хотят отдать меня тебе, я найду приют у тети Марты. Умоляю тебя, Жан, не покидай меня! Ведь перед Богом я – твоя жена, не правда ли? – Шоншетта обняла возлюбленного, повисла на его шее, шепча в экстазе: – Ведь ты возьмешь меня, возьмешь?

Жан потерял голову и судорожно прижал ее к груди.

– Хорошо! – сказал он, – поедем! Но ты должна знать, что мы делаем, – прибавил он, взяв ее за плечи и глядя ей прямо в глаза: – Мы нарушаем приличия, мы идем против условий света, навлекаем на себя гнев твоего отца, который может вследствие этого надолго отсрочить нашу свадьбу. Может быть, весь свет восстанет против нас, и даже тетя Марта осудит нас.

– Нет, она простит, – возразила Шоншетта, – она любит нас. Я просто-напросто хочу воспользоваться ее покровительством. Папа, видя, что я твердо решилась, Даст свое согласие. Поедем, пора! На ферме скоро встанут; мы должны уехать так, чтобы нас не видели. А если меня будут осуждать, так что мне за дело! Разве ты будешь меньше уважать меня за мой поступок?

– Я буду чтить в тебе самую чистую женщину, любовь моя! – воскликнул Жан сдаваясь, – ты права, что нам до мнения света?

Шоншетта ушла в свою комнату и скоро вернулась, одетая для путешествия: в длинном непромокаемом плаще и круглой шляпке с густой вуалью. Она казалась такой веселой, что Жан не мог не улыбнуться.

– Ну, мой уважаемый супруг, едемте! – сказала она.

– А как мы доберемся до Савиньи?

– Пешком, конечно! Мы придем как раз к семичасовому парижскому поезду.

В доме уже слышался утренний шум. – Скорее! Скорее! – заторопилась Шоншетта, увлекая Жана, – Катрина уже встала!

Они сбежали с лестницы, вышли на аллею, перешли мостик. В воздухе стоял леденящий туман. Шоншетта крепко прижималась к Жану; скоро оба согрелись от быстрой ходьбы.

– По крайней мере, знаешь ли ты дорогу? – спросил Жан. – Мне кажется, я пришел не этим путем. А что, если мы заблудимся?

– Дорогу? Да я найду ее с закрытыми глазами! Вот смотри: там – Утес Фей; белая полоса – ограда Ворнэйского кладбища; мы пройдем близко от Перекрестка Мертвеца, где когда-то лишил себя жизни какой-то человек. Это было давно, когда я еще была маленькая. Ну, что с тобой? – спросила она, видя, что Жан внезапно остановился.

– Ничего! – ответил он и двинулся дальше, досадуя на себя за мелькнувшее в его уме сопоставление между рассказом Шоншетты и сообщениями мадам Бетурнэ.

За ними уже в продолжение нескольких минут слышался стук приближающейся тележки. Оглянувшись Жан увидел желтый свет фонаря, и ему тотчас пришло на мысль, что они могут воспользоваться этим экипажем, и таким образом Шоншетта будет избавлена от утомительного пути.

– Эй, извозчик! – закричал он.

Экипаж остановился, и после некоторого молчания из тумана раздался голос:

– Со мной, что ли, говорят? Э?

– Вы едете в Савиньи? – спросил Жан, подходя к тележке.

– Нет, в Авор. Но можно столковаться.

– Сколько же вы хотите?

– Гм… в Аворе ярмарка, и я опоздаю на целый час. Меньше десяти франков нельзя.

– Хорошо! – сказал Жан, – помогите госпоже влезть в тележку.

Крестьянин, лицо которого они не могли рассмотреть, нагнулся и, подняв Шоншетту, как ребенка, посадил ее на заднее сиденье; Жан сел рядом с нею.

– Вам будет неудобно, – пробормотал крестьянин, – очень трясет. Но сзади вас лежат мешки с овсом, так что можете прислониться.

– Хорошо, хорошо! – с нетерпением перебил его Жан, – поезжайте. Мы должны поспеть в Савиньи к отходу поезда.

Они ехали довольно быстро; Жан обнимал талию Шоншетты, и они, как дети, радовались своей свободе. По обеим сторонам дороги тянулись необъятные равнины, усеянные белым булыжником, похожим на груды костей; мелькали длинные ряды корявых орешин. Иногда перед путниками внезапно вырастал маленький белый домик, без ограды, без единого деревца.

Жан и Шоншетта молчали, тесно прижавшись друг к другу. Перед ними, закрывая им отчасти вид своей сгорбленной спиной, трясся на своем сиденье возница, и ветер надувал его блузу, как парус. Вдруг с востока брызнул сноп красноватых лучей, и верхушки трав, пробивавшихся на равнине между каменными глыбами, окрасились багрянцем: на горизонте, на фоне молочно-бледного неба, всплыл красный диск солнца. Словно волшебная палочка феи прикоснулась к голой, унылой равнине, одевая ее золотом, – так изменилась окрестность при первой ласковой улыбке солнца.

Шоншетта радостно захлопала в ладоши; Жан смотрел на нее с улыбкой и чувствовал себя успокоенным: все, может быть, еще устроится, тетя Марта возьмет их обоих под свое покровительство, и Шоншетта не будет скомпрометирована; отец уступит во избежание скандала, а еще более – из боязни, чтобы ему самому не пришлось хлопотать.

Тележка спустилась в небольшую впадину, потом поднялась на холм. Впереди уже виднелся двойной ряд рельсов; направо показалось здание, деревенской станции. Тележка пересекла рельсы, повернула и подъехала к подъезду.

Жан высадил Шоншетту и заплатил десять франков вознице, который тотчас же повернул лошадь и уехал, улыбаясь непроницаемой, загадочной улыбкой, обычной крестьянину. Шоншетта смотрела ему вслед.

– О чем ты задумалась? – спросил Жан.

– Мне кажется, что я знаю этого крестьянина, – прошептала Шоншетта, – ну да, конечно! Это – дядя Баррашэ, один из наших арендаторов!

Они вошли на станцию и уселись на скамейку в ожидании поезда. Комната была пуста. Когда открылась касса, появилось несколько крестьян, отправлявшихся в Авор; при виде Шоншетты и ее спутника они перестали разговаривать и притворились, что читают объявления на стенах.

Когда поезд тронулся, Шоншетта шепнула на ухо Жану:

– Это – наша свадебная поездка!

Он нежно пожал ей руку. Она опустила голову на его плечо и, утомленная бессонной ночью, почти тотчас заснула.

Глава 21

После африканской кампании, которую они сделали вместе, Дюкатель и Марсель де Моранж впервые увиделись в Супизе. Старик прекрасно помнил этот воскресный день, нисколько не предвещавший грядущих бедствий. Осень подходила к концу, и в замке не было гостей. Сам Дюкатель был по-прежнему влюблен в свою жену; она, нежная, ласковая, по-прежнему, казалось, была вполне удовлетворена замкнутой жизнью влюбленных, которую они вели. После обедни они поехали к развалинам замка Буа-Сир-Эмэ, намереваясь позавтракать там, но по дороге встретили крестьянина, передавшего им письмо с почты. Марсель де Моранж извещал своего старого товарища, что, пользуясь месячным отпуском, хотел бы провести его у своего лучшего друга и что сам едет вслед за письмом. Они вернулись домой, а через несколько часов приехал и Марсель.

Де Моранжу было тогда около тридцати лет, и он в короткое время сделал блестящую карьеру. Он вырос в Бретани и детство провел почти в бедности, в обществе своей матери, женщины мужественной и в то же время склонной к мистицизму. По характеру она напоминала исторических героинь и старалась и в своем сыне воспитать твердую веру, любовь к долгу, стремление к благородным поступкам. Это не особенно удалось ей; в Сен-Сире, военной школе, Марсель занимался довольно небрежно и кончил курс посредственно, утратив притом от соприкосновения с Парижем материнскую веру и нравственную чистоту. К счастью, тотчас по выходе из школы он попал на войну и был послан в Алжир усмирять восставшие племена. Он был храбр, и его скоро отличили. Притом его живость, беззаботность и ничем не смущаемая веселость скоро приобрели ему массу друзей. Самыми близкими оказались – Дюкатель и некто Ташэ де ла Пажери, также подпоручик, как и Марсель, но родственник императорской семьи. Благодаря ему, Марсель, по окончании кампании, был прикомандирован к дворцовой гвардии.

Качества, снискавшие Марселю дружбу товарищей, сделали его также любимцем при дворе, а красивая наружность и живой ум одарили его двумя-тремя блестящими связями. Он играл и был счастлив в игре; без труда приобрел репутацию богатого аристократа и очень скоро оказался в числе молодежи, на которую в Тюильри смотрели особенно благосклонно.

Мадам де Моранж переселилась в Париж, поближе к сыну. В ее сердце боролось два противоположных чувства: радостная гордость от сознания, что ее сын близок к императору, что все смотрят на него, как на офицера, подающего блестящие надежды, и с другой стороны – тревога при виде того, как он гибнет среди множества искушений, перед которыми его душа совершенно бессильна. Гибнуть на языке Люси де Моранж значило уступать соблазну женщин, значило утратить чистоту, которую она так старалась воспитать в твоем сыне и так ревниво оберегала. И, пока Марсель беспечно шел по жизненному пути, словно это был какой-то волшебный сад, набожная бретонка проводила дни и ночи в молитве, прося у Бога сохранить ее сына невредимым, как Даниила во рве со львами. В редкие свободные минуты, выпадавшие на долю светского, притом модного человека, Марсель приходил к матери, садился у ее ног и нежно целовал ее тонкие бледные руки, а она с грустной улыбкой слушала его легкомысленные рассказы о балах, охотах и приемах в Компьене.

Однажды Марсель сообщил ей, что возник вопрос о его женитьбе. Мать очень обрадовалась: ей давно хотелось видеть сына женатым. Невеста, на которую ему указали в сферах, руководивших до сих пор его карьерой, принадлежала к старинной и богатой нормандской аристократии, была сирота и жила в своем замке Кальвадосе вместе со своим опекуном, графом де Ларош-Боэ-д'Эскарпи. Ее звали Жанной де ла Каз. Император очень благосклонно отнесся к проекту брака между знатной аристократкой и своим любимцем; что касается матери жениха, то, проведя несколько дней в замке невесты, она нашла, что это – именно такая девушка, какая нужна ее Марселю. Сам Марсель вовсе не советовался со своим сердцем: его в это время со всех сторон обступали кредиторы, и он позволил женить себя, ведь в этом браке средство устроить свои дела. Его жена составляла полную противоположность блестящим придворным красавицам: насколько они были легкомысленны и доступны, настолько она – серьезна и строга.

Она была последней в роду и наследовала от своих предков нездоровую кровь и расшатанные нервы. Под маской неприступной холодности она скрывала необыкновенную чувствительность. Ее красота была из тех, которые нельзя забыть; ее прозрачная белизна напоминала мадонн Луки Кранаха.

Марсель был слишком молод, чтобы хоть на время не поддаться этой красоте; очарованный своеобразной прелестью женщины, так мало походившей на предметы его прежних увлечений, он целых пять месяцев оставался около нее в замке де Ларош, забыв все на свете и, наезжая в Париж только для того, чтобы просить продолжения отпуска. В Тюильри Жанна не желала более появляться, получив со своего первого представления ко двору отвращение к придворной жизни.

Когда через пять месяцев после свадьбы она забеременела, Марсель, уже начинавший скучать, постарался, чтобы его поскорее отозвали в Париж. Беременность жены подействовала на него охлаждающим образом: у легкомысленных и неглубоких людей любовь никогда не переживает материнства женщин, которых они любят. Марсель снова появился в Тюильри, где после долгого отсутствия его встретили новые победы; его баловали больше, чем когда-нибудь, и он снова окунулся в прежний водоворот.

До Жанны скоро дошли слухи о поведении ее мужа. Его короткие и сбивчивые письма, его манеры во время редких посещений замка Ларош возбудили ее подозрения, но она все-таки могла бы еще сомневаться в своем несчастье, если бы не скандал, разыгравшийся в Париже и в продолжение двух недель занимавший все бульварные журналы. Личная честь Марселя, оказавшегося замешанным в дело, нисколько не пострадала, но обнаружилась его связь с одной знаменитой актрисой, так что для Жанны не осталось никаких сомнений.

Она принадлежала к числу тех женщин, которые раз в жизни отдают свою любовь, но, отняв ее, уже не возвращаются к прошлому. Она объявила свекрови, что не желает больше видеть своего мужа и что, если он все-таки вздумает явиться к ней, она потребует формального развода. Это решение было высказано с наружным спокойствием, для чего обманутая жена употребила всю силу воли, полагая, что должна владеть собой ради ожидаемого ребенка; но, когда дитя родилось, силы совершенно покинули ее, и она предалась тоске, слезам и горькому озлоблению, страдая, кроме того, одной из тех нервных болезней, которые длятся бесконечно и почти никогда не излечиваются. Она возненавидела даже имя своего мужа, и, если кто-нибудь забывшись произносил его при ней, с ней делался нервный припадок.

Только мужественное сердце Люси де Моранж и ее удивительное самоотвержение могли уживаться с такой жизнью. Убитая поведением Марселя, она сочла своим долгом остаться около невестки, чтобы хоть чем-нибудь загладить вину своего сына; к тому же она надеялась, что за непрерывные горести, наполнявшие теперь ее жизнь, она, может быть, вымолит у Бога обращение блудного сына на путь истины. Два или три раза она возила ребенка к отцу, на которого мальчик походил, как две капли воды, но так как с мальчиком никто и никогда не говорил об отце, то Марсель скоро заметил, что он для него совсем чужой, и перестал интересоваться им. Увлекшись новой связью, затронувшей его сердце глубже, чем когда-либо, он совершенно покорился положению вещей, созданному его женой, как вдруг узнал, что любовница обманывает его. Это было для него жестоким ударом. Как это нередко случается с молодыми кутилами, Марсель с искренним раскаянием попытался вернуть благосклонность жены, но встретил суровый отпор. Тогда он вспомнил своего старого товарища Дюкателя и решил ехать к нему, так как Париж опротивел ему.

Приезд Марселя внес некоторое оживление в монотонную жизнь обитателей Супиза. Жюльетта охотно слушала его беседы с ее мужем, хотя сама принимала в них мало участия; но у нее нашлись общие вкусы с гостем: оба любили музыку; и, пока Дюкатель, погруженный в ученые занятия, проводил все дообеденное время в своем кабинете, Марсель и хозяйка дома пели дуэтом в гостиной первого этажа.

Полугодовой отпуск кончился, и Марсель уехал. После его отъезда Жюльетта в продолжение нескольких дней была задумчива, но потом снова стала прежней внимательной и нежной женой, угадывавшей желания своего мужа. Их любовь длилась уже четыре года, но казалась только что зародившейся, так нежны и тонки были ее проявления, так старательно обходили оба супруга все банальное, убивающее чувство.

Де Моранж приезжал в Супиз каждый год в продолжение пяти лет. На второй год он застал в доме нового члена семьи – девочку. Жюльетта забавлялась с маленькой Шоншеттой, как с куклой; Дюкатель обожал ребенка, обожал свою жену, сиял радостью и чуть не забросил свои любимые занятия. Марсель казался задумчив, точно вдруг стала серьезнее и зрелее. На этот раз он сократил свое пребывание в Супизе.

Дюкатель начал замечать что-то подозрительное в отношениях жены и друга только к концу пятого года. Это страшно поразило его. Как очень многие люди, настойчиво добивающиеся узнать всю глубину своего несчастья, он, во что бы то ни стало, хотел удостовериться в своем позоре. Он насильно удерживал Марселя, который не имел силы противиться искушению, следил за влюбленными, как шпион, и в эти недели перемежающегося отчаяния и надежды впервые почувствовал приступы начинающегося безумия. Целыми днями носился он со своей идеей, но в его голове, мелькали лишь обрывки мыслей, и он, несмотря на все усилия, ни одну из них не мог довести до конца. Наступил день, когда Дюкатель застал Марселя и свою жену в объятиях друг друга. Схватив Жюльетту за руку, он отшвырнул ее так, что она упала на пол, и, смерив взглядом уничтоженного друга, повелительно сказал:

– А ты, подлец следуй за мной!

Разговор был краток. Марсель вышел из комнаты шатаясь и тотчас переехал в деревенскую гостиницу. Он обладал отвагой солдата, плохо вооруженного для жизненной борьбы и более способного переносить опасности на глазах десятитысячной толпы, при громе орудий и звуках труб. В маленькой комнате гостиницы Марсель написал матери письмо, полное мрачных предчувствий, и рассказал ей свой коротенький роман с Жюльеттой, начавшийся за год перед тем: молодая женщина сама бросилась ему на шею, осыпая его безумными ласками, почти против его воли отдаваясь ему. Теперь он не сомневался в роковом исходе дуэли, назначенной на этот же вечер.

«Я уверен, мама, что останусь на месте, – написал он. – Когда все условия дуэли были решены. Дюкатель прибавил, что каждый из нас должен положить в карман письмо с заявлением, что сам лишил себя жизни. Но это еще не все, – прибавил он, – все это дело должно остаться никому не известным, чтобы и впоследствии никто не мог узнать истину. Я имею право требовать этого: я одинок, и моя смерть никого не опечалит; вы – другое дело: вы говорили, что у вас есть мать, которая обожает вас: она захочет узнать причину вашего самоубийства, поднимет шум, и все узнают, что вы обесчестили меня. Советую вам написать ей всю правду, требуя, чтобы она сохранила ее в тайне. Если ваша мать действительно такова, какой вы описывали ее, – она покорится обстоятельствам. Да и что может она выиграть, подняв шум? Скандал так же тяжело отзовется на вашей жене, сыне и на ней самой, как и на мне. Я согласился на все условия: в сущности, они справедливы. Дорогая матушка, поручаю тебе исполнить их! Иначе я и после смерти не имел бы покоя».

Дуэль была назначена в девять часов вечера, у ограды Ворнэйского кладбища, расположенного довольно далеко от деревни. Стояла ясная, холодная ноябрьская ночь; полная луна сияла на чистом небе: было светло как днем. Противники почти в одно время явились на место поединка. Дюкатель принес ящики с пистолетами, зарядил их на глазах Марселя, молча следившего за приготовлениями, и подал ему один из них.

– Я сосчитаю до трех, как мы условились, – сказал он:

– Раз… два… три… стрелять! При счете – целиться, по команде – стрелять!

Де Моранж молча кивнул головой. Дюкатель отмерил пять условленных шагов, и они встали по местам.

– Раз!.. – произнес Дюкатель и остановился, заметив, что Марсель не целится. – Ну, чего же вы ждете?

Де Моранж с минуту колебался, потом также поднял пистолет.

– Два!.. Три!.. Стрелять!..

Раздался выстрел – всего один. Марсель без стона упал на землю; Дюкатель бросился к нему: убитый лежал на спине, судорожно сжимая в правой руке пистолет. Из его живота текла тонкая струйка крови, что не удивило убийцы: он целил в сердце, но рука дрогнула, и выстрел пришелся ниже. Его только поразило, что смерть последовала мгновенно; очевидно пуля, ударившись в кости таза, переменила направление и задела сердце.

Глаза Марселя остались открытыми, отражая яркий свет луны, и это отражение сообщало им кажущуюся искру жизни. Смерть всегда ужасна; Дюкатель даже невольно отшатнулся и в продолжение нескольких секунд чувствовал, что дрожит от страха. Потом, сделав над собой усилие, он поборол это чувство: правосудие свершилось – человек, укравший у него жену, был убит. Дюкатель наклонился над своим противником, как бы в знак презрения к своей минутной слабости, и вдруг заметил, что пистолет Марселя остался неразряженным: покойный не захотел стрелять в своего старого друга и добровольно позволил убить себя. На лбу Дюкателя выступил холодный пот; ему показалось, что, стреляя в человека, не желавшего защищаться, он совершил почти убийство; но некогда было долго раздумывать. Дюкатель встал, но, сделав несколько шагов, вспомнил, что незаряженный пистолет может повести к раскрытию истинной причины смерти его врага. Потому он быстро вернулся и, преодолевая свое отвращение, осторожно разжал пальцы мертвеца, вынул из них пистолет и заменил его своим, разряженным. Глаза Марселя, казалось, пристально следили за тем, что он делал; одно мгновение Дюкателю даже почудилось, что рука покойного сжала его руку, что он еще жив. Он едва не лишился чувств, но опять справился с собою и внимательно огляделся, не оставалось ли еще каких следов дуэли; потом, потеряв всякое присутствие духа, он бросился бежать от рокового места.

На заре крестьяне нашли у стены кладбищенской ограды труп молодого человека с пистолетом в руке и пулей в животе. Сначала предположили убийство, но записка, найденная на груди покойного, доказала, что Марсель де Моранж сам добровольно лишил себя жизни.

У Дюкателя хватило силы целую неделю скрывать свои чувства и невозмутимо смотреть на отчаяние Жюльетты, также верившей в самоубийство. Затем он потребовал возвращения в Париж, намереваясь выполнить еще один акт правосудия и возмездия и рассчитывая, что в большом городе, где почти никто не знал их, скандал пройдет совершенно незамеченным. Старая Дина была единственной свидетельницей ужасной сцены, когда Дюкатель выгнал из дома свою несчастную жену, запретив ей когда-либо показываться ему на глаза и грозя убить ее, как собаку, если бы она вздумала явиться к нему.

Дина не ушла вместе со своей госпожой: Жюльетта умолила ее остаться с маленькой Шоншеттой, которую Дюкатель согласился оставить у себя и воспитывать, хотя все время твердил, что она – не его дочь. Когда же несчастная женщина очутилась выброшенной на улицу, беспомощная, без всякой поддержки, – твердость ee судьи вдруг изменила ему, и мулатка, которая, ненавидя своего господина, все-таки ухаживала за ним с собачьей верностью, стала свидетельницей быстрого помрачения рассудка, в сущности уже давно пошатнувшегося. Безумный бред несчастного открыл ей тайну драмы, разыгравшейся у ограды Ворнэйского кладбища: в припадке невыразимого ужаса Дюкатель постоянно переживал эти страшные минуты; пальцы мертвеца сжимали его руку, и взгляд живых глаз преследовал его из-за могилы.

Глава 22

Всякая другая на месте Дины, наверное, сошла бы с ума от, бессонных ночей у постели безумного, но мулатка принадлежала к примитивным, мало развитым натурам своей расы, и все ее чувства обусловливались непоколебимой привязанностью к Жульетте и слепым повиновением всем ее желаниям. По первому слову своей госпожи она убила бы Дюкателя так же хладнокровно, как переносила его безумные выходки. Жюльетта сказала ей: «Останься у него и ради Шоншетты служи ему верно!» – и Дина буквально исполняла это приказание. Боясь скандала, она никого не допускала к постели больного, и благодаря ей печальная тайна не вышла за пределы старого дома.

Однажды, проходя по улице, Дина услышала свое имя; подняв взор, она увидела даму, сидевшую в коляске рядом с господином средних лет. Коляска остановилась, и дама сделала Дине знак подойти. Это была Жюльетта, но обратившаяся в светлую блондинку. Она засыпала Дину вопросами:

– Как поживает Шоншетта? Ведь ей теперь семь лет? Каково живется тебе самой, Дина?

Почти не давая мулатке времени для ответов, она поспешила сообщить, что только что приехала из Лондона и уже вечером уезжает в Италию. И, так как ее спутник выразил некоторое нетерпение, она торопливо простилась с Диной и уехала.

В этот вечер мулатка долго держала Шоншетту на коленях, обнимая и целуя ее с безмолвными слезами. Со своей госпожой она вторично встретилась уже только тогда, когда дни бедной женщины были сочтены. И, как ни печальны были эти последние свидания, Дина предпочитала брошенную, умирающую Жюльетту нарядной блондинке, встреченной ею на улице.

Приближение смерти заставило легкомысленную женщину опомниться; горе и болезнь пробудили в ней материнское чувство. Она умолила Дину привести к ней Шоншетту, и благодаря преданности мулатки ей удалось перед смертью прижать к груди своего ребенка.

Привезя тело своего сына в замок Ларош, Люси де Моранж распространила слух, что ее сын убился, упав с лошади. Никто не имел основания сомневаться в ее словах. Старый граф де Ларош-Боз, больной, почти умирающий, тотчас поверил печальной новости, но Жанна почуяла какую-то тайну и, оставшись наедине со свекровью, засыпала ее вопросами. Убитая горем и вообще неспособная ко лжи Люси скоро выдала себя, и Жанна узнала истину. Это было для нее новым ударом. Итак, Марсель был убит из-за своей любовницы, умер, нанеся своей жене это последнее оскорбление!

Жанне казалось, что она не переживет этого позора, но… она пережила. Она отказалась присутствовать на похоронах мужа, отказалась носить по нему траур; ненавидя его имя, приказала звать себя просто мадам Жанной и всячески старалась уничтожить следы пребывания Марселя в ее доме, напоминавшие ей, что когда-то она позволила себе полюбить этого человека. Уничтожение всего, что хоть сколько-нибудь напоминало ей о муже, сделалось у нее просто манией. Свекровь часто заставала ее перед камином, пристально следящей за догорающим письмом; иногда она усердно стирала имя мужа с какой-нибудь книги.

Однако Люси де Моранж скрывала невольное возмущение и находила в себе силы не произносить ни одного упрека, ни одной жалобы, по-прежнему относясь к невестке с дружественным расположением, которым надеялась хоть несколько загладить измену своего сына. Со дня его смерти она мучилась мыслью: где его душа? И пыталась уверить себя, что она в чистилище, среди тех несчастных душ, которых еще могут спасти молитвы. И она стремилась спасти душу Марселя, искупая ежедневными страданиями его многочисленные грехи. Ее ждало еще новое испытание: Жанна не могла вынести мысль, что ее сын носит имя своего отца, и уговорила своего дядю передать внуку его имя. После смерти графа она выполнила все необходимые формальности и потребовала, чтобы ее сына называли его новым именем. Получив после дяди замок, она решила продать его: каждая комната, каждое дерево в парке были немыми свидетелями ее любви к Марселю в то время, которое она стремилась вычеркнуть из своего прошлого.

Весть о продаже замка сразила несчастную Люси де Моранж: здесь она, по крайней мере, имела утешение ежедневно молиться на одинокой могиле сына. Она попыталась отговорить невестку от продажи; просила, умоляла, – Жанна осталась непоколебимой; казалось, страдания несчастной матери даже доставляли ей наслаждение. Матери Марселя удалось добиться лишь одного: Жана согласилась переселиться в Локневинэн, где Люси ждал сердечный прием, и где она надеялась найти поддержку и утешение, так как силы ее быстро покинули. После этого она прожила недолго; последние потрясения убили ее. Она жила, погруженная в глубокую печаль, мало говорила, мало принимала участия в окружающей жизни, посвящая все свое время уходу за больной Жанной. Всякий раз, когда ей можно было оставить больную, она удалялась в маленькую комнатку, из которой сделала молельню, и утешала себя молитвой. Она умерла после долгой изнурительной болезни, заслужив в замке и в деревне репутацию святой. Жанна умерла от холеры через несколько лет после свекрови.

Через четырнадцать лет после драмы, разыгравшейся у Ворнэйского кладбища, судьба столкнула лицом к лицу Дюкателя и сына Марселя де Моранж. Угрызения совести, столько лет терзавшие старика и подточившие его рассудок, вдруг вылились в определенный образ, и человек как две капли воды похожий на того, кого он убил, пришел к нему и сказал:

– Я хочу жениться на вашей дочери!

Потрясение было так сильно, что старик бредил пять суток, переживая, как наяву, ужасное прошлое. Потом, как это всегда с ним бывало, он пришел в себя и мог вполне сознательно отнестись к окружавшей его жизни.

Взвесив все обстоятельства, он пришел к заключению, что ничего особенного не случилось, так как Жан д'Эскарпи очевидно не знал истины, даже не носил имени своего отца; но то, что случилось много лет назад, во всяком случае, не допускало возможности союза между Жаном и Шоншеттой. Сын человека, отнявшего у него Жюльетту, станет мужем Шоншетты? Это был бы чудовищный брак! И потом… потом… дочь ли она ему? Что, если Дина лгала? А это вполне возможно: ведь эта женщина не имела понятия о нравственных принципах, и Жюльетта могла заставить ее солгать в интересах Шоншетты… А если Шоншетта не его дочь, то… какой ужас!

Дюкатель старался доказать себе невозможность страшного предположения: он припоминал, как много в характере Шоншетты черт, общих с ним самим: прямота, твердость, стремление к знаниям, и ничего похожего на веселое легкомыслие и беспринципность де Моранжа. Серьезность и чувство долга, свойственные Дюкателю, так ярко отразились в характере Шоншетты, что даже испорченность Жюльетты не оказала на нее никакого влияния. Девочка наследовала только красоту своей матери, и сходство было так поразительно, что Дюкатель никогда не мог без волнения смотреть на дочь.

Успокоив себя такими размышлениями, Дюкатель решил еще раз повидаться с Жаном, и притом так, чтобы неожиданность не вызвала у него нового припадка. Он сам выбрал время, когда чувствовал себя сравнительно хорошо, и во все время свидания оставался и крайне вежлив, и непоколебимо тверд.

Однако он ясно сознавал, что это еще не все: в Супизе ждала Шоншетта, ждала и страдала, неся на себе тяжесть чужих преступлений. Это приводило его в отчаяние. Желая утешить ее, Дюкатель на другой же день после посещения Жана, написал ей длинное нежное письмо, почти умоляя ее простить его за горе, которое он ей причиняет, и заклиная ее не противиться его воле. Он кончал письмо, когда в дверь постучали. Вошла Нанетта.

– Там приехал Антуан и с ним дядя Баррашэ; они хотят вас видеть, – заговорила она с несвойственной ей торопливостью.

– Кто эти Антуан и Баррашэ? – спросил Дюкатель.

– Антуан? Это – мой муж, который заведует делами в Супизе… Они оба хотят видеть вас.

Старик забеспокоился: Шоншетта, может быть, заболела!

– Позовите Антуана! – сказал он.

Антуан вошел, очень смущенный, вертя в руках свою кожаную фуражку и не решаясь подойти. За ним прятался седой крестьянин в голубой блузе.

– Ну, что случилось, Антуан? – спросил Дюкатель. – Надеюсь, дело не касается мадемуазель?

– Конечно, нет, – с еще большим замешательством ответил Антуан, – с мадемаузель, я думаю, не случилось ничего… хотя все-таки мы из-за нее и приехали… Правда ведь, дядя Баррашэ?

Баррашэ одобрительно закивал головой, затем оба погрузились в молчание.

– Будете вы, наконец, говорить? – закричал Дюкатель, стукнув кулаком по столу. – Прежде всего, кто вы такой? – обратился он к крестьянину.

Тот низко поклонился.

– Я – Баррашэ, к услугам вашей милости! Баррашэ, с той фермы, что стоит как раз у спуска к Виро… И это я отвез в Савиньи мамзель Шоншетту, вашу барышню, вместе с молодым господином, которого я не знаю…

Дюкатель побледнел. Так как Баррашэ замолчал, он схватил его за рукав и сказал, сильно тряхнув его:

– Да говорите же! Ну, вы отвезли мою дочь в Савиньи… Когда это было?

– Вчера утром, месье… Я ехал в Авор, на дороге нагнал молодых господ, и молодой господин попросился сесть ко мне в телегу.

Дюкатель провел рукой по лбу. Уж не сон ли это? Он сел в кресло и, вооружившись всей своей энергией, чтобы не выдать себя, сказал:

– Ну-ка, Баррашэ, расскажите мне все с самого начала, потому что я ровно ничего не понял.

Крестьянин повиновался и с множеством отступлений и пояснений рассказал о бегстве молодых людей из Супиза в Савиньи.

На лбу Дюкателя выступил пот. Шоншетта уехала? Уехала с этим человеком! О, жестокая месть мертвеца!

Стараясь сохранить спокойствие, он спросил:

– Но зачем же вы помогали их отъезду?

– Ax, ваша милость! – воскликнул арендатор, почесывая за ухом, – я ведь ничего не знал… Так себе, едут кататься, думаю себе… или, может быть, мадемуазель вышла замуж, да про это еще никто здесь не знает. Как только они уехали на машине, я сейчас же вернулся в Супиз поговорить с Антуаном, потому что, видите ли, пока мы ехали, я слышал, как они говорили разные вещи, которые… прошу прощения вашей милости… которые были очень даже странные вещи… Ведь, правда, Антуан?

– Он правду говорит, месье, – подтвердил Антуан, – вот я и подумал, что надо бы предупредить вашу милость. Молодой господин, вероятно, пробрался в замок ночью, когда все спали… Катрина и я, конечно, как и все прочие. А дядя Баррашэ не хотел никому, кроме вас, сказать, куда поехали молодые господа.

– Как? – закричал Дюкатель, – он знает, куда они поехали, а сам про это молчит? Да говори же, несчастный!

Он схватил мужика за плечи и изо всей силы встряхнул его. Баррашэ скорчился, с комическим ужасом бормоча:

– Они говорили, когда ехали… я не подслушивал, могу вас уверить!.. Они говорили: «В семь часов мы будем в Локвинэ»… может быть, название не совсем такое… но они именно туда хотели ехать.

Старик был поражен. Сделав над собою усилие, он произнес:

– Хорошо! Ступайте!

Антуан повернулся, чтобы уйти, но дядя Баррашэ не двигался.

– Эй вы! Уйдете ли вы, наконец? – закричал Дюкатель.

– Вот что, месье Дюкатель, – сказал Баррашэ, держась на почтительном расстоянии от господина и поглядывая на него своими маленькими, хитрыми глазками, – ведь мы еще не поговорили насчет того, что я заплатил за дорогу сюда, да еще придется платить за обратный путь… Вот если бы…

Он не договорил: Дюкатель схватил его за шиворот, вышвырнул за порог и захлопнул за ним дверь, а потом упал в кресло, и жгучие слезы потекли из его глаз.

Человеческая душа часто находится в таком состоянии, что довольно самого ничтожного повода, чтобы вывести ее из равновесия; если же этот повод не представляется, она может правильно функционировать иногда целые годы. В таком состоянии находился Дюкатель со времени болезни Шоншетты, когда Дина рассказала ему о свидании Шоншетты с матерью и о последних минутах Жюльетты, В сердце старика мало-помалу совершилась перемена: женщина, изменившая ему, умерла, смерть сгладила старое озлобление; наконец, не могла же она солгать перед лицом смерти, когда уверяла Дину, что Шоншетта – не дочь греха! С годами он привык к этой мысли, привык считать Шоншетту родной, потому что любил ее. Наше сердце часто руководит нашей верой, но зато, стоит исчезнуть чувству, исчезает и вера. Все это испытал Дюкатель, когда по уходе Антуана и Баррашэ остался один; он чувствовал, как что-то порвалось в его душе, и это чувство было похоже на чувство обманутого любовника, быстро перешедшее от любви к мстительной ненависти. Он жестоко страдал от мысли, что Шоншетта обманула его; он думал, что она любит его, а она бросила; он считал ее душу чистой, а она бежала с любовником… Она бессовестно позорила своего отца, как опозорила его ее мать!

Неизбежным следствием постигшего его удара было то, что он снова очутился перед прежней задачей, причем с ужасом заметил, что от того, во что он верил еще вчера, не осталось буквально камня на камне. Как мог он поверить какой-то дикарке, рассказавшей ему неправдоподобную историю! А ведь это было единственное доказательство, на которое он опирался. Даже предположив, что Жульетта не солгала бы на краю могилы, – кто мог ручаться, что Дина не выдумала всей истории ради Шоншетты? Итак, его всю жизнь обманывали: сперва жена, потом Дина, теперь дочь.

Эта мысль ужасала, мучила: Дюкателя; он передумывал ее сотни раз, подобно раненому, бессознательно бередящему свои раны, и наконец, ему стало казаться, что чьи-то железные пальцы сжимают его мозг, который стал жечь его голову, как расплавленный свинец. Он готов был кричать от боли. И тогда им овладело страшное возмущение против жестокой судьбы, обратившей в муку две единственные привязанности, которые он чувствовал во всю свою жизнь; он почувствовал страшную жажду мести, мести, которая поразила бы Шоншетту в самое сердце. Бросив в огонь нежное письмо, которое он написал ей за несколько минут перед тем, он набросал на чистом листе несколько слов, надписал на конверте адрес и позвонил.

– Снесите это на почту! – приказал он Нанетте.

Глава 23

Путешествие Шоншетты и Жана промелькнула для них быстро и незаметно, как сон. В вагоне их приняли за новобрачных, совершающих свадебную поездку. За час до Кемнэра они остались вдвоем. Уже совсем стемнело. Слабый свет лампы, освещавшей купе, напоминал им комнату в Супизе; повинуясь безотчетному порыву, они бросились друг другу в объятия, и их губы слились в страстном поцелуе. Потом они откинулись на спинку дивана, дрожащие, обессиленные, близкие к обмороку. Мерно стучали колеса, поезд безостановочно уносил их вдаль, и в этом ощущении быстрого движения было какое-то острое наслаждение, опьянявшее их еще сильнее, чем поцелуи, ласки и объятия, которым они в течение всего остального пути отдавались без конца.

В Кемпэре начальник станции спросил Жана:

– А вы не встретили вашей тетушки, месье д'Эскарпи?

– Как могли мы встретить ее? Разве она не здесь?

– В том-то и дело, что вы с нею встретились, но не видели ее, потому что поезд мчался слишком быстро. Она уехала в Париж в четыре часа сорок девять минут.

– В Париж! – повторил пораженный Жан. – Вот удивительное происшествие! Слышите, Шоншетта? Тетя Марта уехала!

Шоншетта не отвечала, охваченная радостной дрожью: с самого бегства из Супиза она жила в каком-то сладком сне, и теперь у нее явилась надежда, что вследствие отсутствия тетки это пробуждение наступит еще не скоро. О последствиях своего поступка она в данную минуту не хотела думать; она хотела только одного – быть вдвоем с Жаном сегодня, завтра, всю жизнь!

Они взяли карету и поехали в Локневинэн. Глубокий мрак окутывал окрестности, Шоншетта дремала; Жан смотрел в темноту и мучился угрызениями совести. Остаться в Локневинэне вдвоем с Шоншеттой, принять на себя всю ответственность за похищение девушки – эта мысль приводила его в ужас. До сих пор их внезапное бегство можно было считать легкомысленной выходкой, – такие вещи иногда прощаются молодости; но провести ночь вдвоем с этим ребенком, под одной крышей, – этим можно было навсегда погубить репутацию девушки. Но отступать было уже поздно!

В Локневинэне путешественников встретил один Виктор. Ивонна уехала со своей госпожой, вызванной телеграммой в Бонн, к умирающей сестре. Энергичная старушка, не теряя ни минуты, собралась и уехала, оставив Жану успокоительную записку. Виктор очень обрадовался приезду Шоншетты.

– Ах, дорогая мадемуазель, – сказал он, провожая Шоншетту в ее прежнюю комнату, – так ваш батюшка-все-таки согласился? Если бы вы знали, как мы все за вас молились! И как это хорошо, что вы приехали вместе с мсье Жаном, как жених с невестой! А мадам даже не предупредила нас! Впрочем, это не удивительно: сегодня утром бедняжка была так встревожена телеграммой!

Шоншетта слушала его с некоторым смущением, но не стала разубеждать, решив, что, может быть, и лучше, если в Локневинэне их будут считать женихом и невестой. Она объявила, что устала и хочет сейчас же лечь спать. Прощаясь и пожимая друг другу руки, и она, и Жан оба почувствовали, что в их счастливом настроении зазвучала грустная нотка.

Через час все обитатели маленького замка мирно спали, за исключением Жана, который сидел у своего стола, закрыв лицо руками, погруженный в мучительные, размышления. Чем больше он раздумывал, тем безвыходнее представлялось ему его положение. Как поступит теперь отец Шоншетты, ввиду такого дерзкого нарушения его прав? Какие безумные идеи могут зародиться в его больном мозгу под влиянием такого удара? Оставалась одна надежда: скрыть все от Дюкателя, пока не удастся придумать какой-нибудь выход.

Жан во всем этом обвинял почти исключительно одного себя; Шоншетту он оправдывал: влюбленная женщина, почти ребенок, всегда слепо отдается своему чувству; но мужчине нет оправдания, если он не думает за двоих. Притом у него были причины, неизвестные Шоншетте, которые должны были удержать его: ведь она не знала подробностей первого свидания между ее отцом и Жаном, не слышала разоблачений мадам Бетурнэ, не подозревала о тайных узах, связывавших ее судьбу с судьбой Жана. Зная все это, она, конечно, не согласилась бы покинуть Супиз. А он все, все забыл, и только потому, что это дитя сказало ему: «Люблю!»

Теперь, когда присутствие Шоншетты не смущало его, к Жану опять вернулись тяжелые сомнения. Вспоминая о сегодняшнем путешествии по пустынным равнинам Савиньи и Авора, он подумал, что где-то среди этих безбрежных полей, сливающихся с неведомым горизонтом, умер Марсель де Моранж; они, может быть, проехали совсем близко от места его смерти. Жану припомнилось страшное название одной местности: Перекресток Мертвеца, и в его разгоряченном воображении встала картина самоубийства: он увидел своего отца с револьвером, приставленным к виску, падающего у ограды кладбища, смутно белеющей в вечернем сумраке. Нет! Его отец не мог выбрать это место для самоубийства. Он, наверно, застрелился у себя в комнате, заперев предварительно все двери. А герой легенды, этот Мертвец Перекрестка, – просто какой-нибудь крестьянин, которого нашли повесившимся на дереве.

Но тайна осталась тайной. Жан держал в руках звенья разорванной цепи, однако, как бы он ни старался, ему никогда не удалось бы опять соединить их. Даже все известные ему факты противоречили друг другу: если его отец покончил жизнь самоубийством, то, что означал ужас Дюкателя, когда ему привиделся покойник? И для чего этот уговор матери и жены хранить тайну прошлого? Здесь могло быть только одно объяснение: Дюкателю были известны какие-нибудь факты, позорившие честь Марселя де Моранжа и давшие отцу Шоншетты возможность принудить его к самоубийству. Такое предположение оправдывало и поведение сумасшедшего, и стремление родных Марселя де Моранжа скрыть истину; но Жан не мог допустить мысль, чтобы на памяти его отца лежало какое-нибудь пятно.

Ночь наступила, а д'Эскарпи все еще ломал голову над разгадкой тайны. Вдруг он вскочил: в отсутствие тетки он – хозяин в замке. Если предположить, что в запертой комнате его бабушки находятся какие-нибудь следы прошлого, может быть, какое-нибудь письмо. В последние две недели Жан не раз пытался уговорить тетку Бетурнэ дозволить ему розыски, но она всякий раз отвечала:

– Нет, Жан, пожалуйста, не проси меня об этом! Я обещала твоей бабушке ни о чем не разузнавать. Притом, клянусь тебе, ты там, ничего не найдешь, ни малейшего указания. Ради меня, дорогой, не предпринимай ничего, прошу тебя!

Жан уступил, но сегодня говорил себе, что на такой педантизм способна только чересчур совестливая и суеверная женщина и что сам он не давал никаких обещаний. Он взял лампу, ножницы и поднялся на второй этаж, где в конце коридора находилась таинственная «серая комната».

С бьющимся сердцем вошел д'Эскарпи в комнату своей бабушки, но в первую минуту не мог ничего различить. На стенах не было никаких украшений; в глубине алькова виднелась непокрытая кровать; над камином висело зеркало, испещренное черными пятнышками; в воздухе стоял запах плесени. Жан машинально подошел к окну и только хотел отвернуть кисейную занавеску, как она с легким шумом упала на пол.

Он невольно отступил и оглянулся. По обе стороны алькова были двери. Заглянув в одну, он увидел уборную, такую же пустую, как и спальня. Другая оказалась запертой; она вела в ту самую комнату, ключ от которой не был найден. Внимательно осмотрев замок, Жан поставил лампу на пол и принялся действовать ножницами.

Старое, полусгнившее дерево не выдержало: все четыре винта сразу отскочили, и дверь распахнулась, задев Жана по голове. Теперь он находился в маленькой комнатке, не больше уборной, а прямо напротив него была другая дверь, обитая зеленой материей. Решительным движением открыв ее, Жан очутился в крошечной длинной комнатке, скудную меблировку которой составляли диван, несколько стульев, письменный стол с креслом перед ним и аналой; на камине, между канделябрами, стояли маленькие часы; над аналоем висели распятие и довольно большой портрет гвардейского офицера.

В противоположность «серой комнате», носившей следы давнишнего запустения, комната, в которую проник Жан, казалась еще обитаемой. На столе были разбросаны книги, карандаши, перья; свечи в канделябрах были неровные, как будто их еще недавно зажигали. По всему было видно, что комната сохранилась в том виде, как ее оставила Люси де Моранж, запирая ее в последний раз.

Жан долго не мог оторваться от портрета отца; ему казалось, что он видит самого себя. Глаза портрета пристально смотрели на него, а надменные губы под белокурыми усами, казалось, готовы были каждую минуту спросить: «Зачем ты пришел нарушать мое уединение? Что тебе нужно от меня?»

Энергичным усилием воли, освободившись от тяжелого впечатления, которое производили на него эти глаза, Жан принялся за дальнейшие поиски. Ящики в столе оказались пустыми. Перелистав все книги, Жан между страницами «Подражания Христу» нашел давно высохший цветочек боярышника – и только.

Рядом с камином Жан заметил стенной шкаф. Когда он открыл его, оттуда выскочила огромная крыса и, испуганно покружив по комнате, исчезла в какой-то щели; Жан невольно вздрогнул. На одной из полок лежал пакет, завернутый в черную шелковую материю; развернув его, Жан нашел мужской костюм, изгрызенный крысами. Презирая самого себя за эти розыски, д'Эскарпи с лихорадочной поспешностью – обшарил все карманы и ощупал подкладку, но и на этот раз ничего не нашел.

Чувствуя страшную усталость, он упал в кресло, мучаясь сознанием, что поступил дурно и все-таки не достиг цели; но уйти он все-таки не мог, – странная, непреодолимая сила приковывала его к месту, и его глаза не могли оторваться от какой-то точки на развернутом платье отца. Смутная мысль мелькнула в его голове, – он еще не успел определить ее смысл, как она уже исчезла.

– Я схожу с ума! – громко произнес Жан и поспешно встал.

Но, прежде чем уйти из этой комнаты, он захотел привести все в прежний порядок. Заботливо складывая вещи, он заметил в панталонах маленькую круглую дырочку и тотчас же определил, что она произошла от пистолетной пули; в ту же минуту мысль, смутно бродившая в его голове, приобрела ослепительную яркость: его отец был ранен в живот! Это открытие резко изменило направление его мыслей: до сих пор он тщетно старался выяснить причину самоубийства Марселя де Моранжа, – теперь он знал точно, что самоубийства не было. Его отец не лишил себя жизни: самоубийца не целит себе в живот, так как подобный выстрел редко бывает смертельным. Марсель де Моранж не лишил себя жизни – его убили…

Поглощенный этими мыслями, Жан, приведя все вещи в порядок, вернулся в свою комнату, разделся и бросился в постель, пытаясь вывести новое заключение из сделанного им открытия; но усталость и пережитые волнения взяли верх, мысли Жана спутались, глаза невольно закрылись, и им овладел тяжелый, летаргический сон.

* * *

Когда Жан проснулся, в окна широким потоком лились лучи утреннего солнца. После страшного напряжения умственных и душевных сил, он почувствовал себя несколько ослабевшим. Вспоминая все, случившееся в прошлую ночь, он спрашивал себя, не во сне ли он все это видел, – так чудовищна казалась ему мысль, что отец Шоншетты совершил преступление, жертвой которого пал его родной отец. Однако на столе, возле лампы, с которой он вчера ходил на розыски, лежали ножницы, свидетельствуя о том, что все, казавшееся ему теперь таким невероятным, действительно случилось.

Успокоившись, Жан даже пожалел о том, что сделал, тем более, что все-таки не получил точных подтверждений своего предположения, и с досадой пожал плечами. Вдруг у него промелькнула мысль, наполнившая его душу радостью:

«Шоншетта здесь, со мною… и мы одни!»

Д'Эскарпи вскочил с постели, отворил окна и быстро оделся, горя нетерпением увидеть любимую, девушку. Одной мысли о ней было достаточно, чтобы все тяжелые призраки рассеялись, как дым. Он спустился в сад один, думая, что Шоншетта еще спит. Ему почти до боли хотелось видеть ее, и это желание заставляло забывать все остальное. Сделав несколько шагов по саду, он вернулся к дому и сел на ближайшей скамейке, чтобы не пропустить Шоншетты, когда она выйдет в сад. Вдруг маленькие ручки закрыли ему глаза, и чья-то головка нежно прижалась к его плечу. Это Шоншетта, вставшая гораздо раньше его, увидела его и неслышно подкралась к нему. Жан привлек ее к себе, поцеловал в лоб, и они долго сидели Молча, прижавшись друг к другу. Наконец Шоншетта высвободилась, из его объятий.

– Знаешь Жан, – сказала она, – сегодня утром я написала отцу длинное письмо; оно давно готово, но я никак не могу придумать конец. Ты непременно должен помочь мне.

Сегодня она походила на маленькую девочку: может быть, она уступала бессознательной потребности казаться в глазах Жана менее серьезной, чтобы оправдать свое постоянно стремление подчиняться ему.

Этот день был для молодых людей днем волшебного опьянения. Старый парк с его зелеными изгородями и длинными аллеями, с его прудами, дремавшими в раме камышей, являлся для влюбленных чудным приютом, родным уголком, в уединении которого они могли думать, что весь свет больше не существует. Они переживали ту чудную гамму ласк, которые не оставляют ни раскаяния, ни упреков совести, и, волнуя душу, не развращают ее. Сердце Шоншетты раскрывалось, как цветок. Она упивалась блаженством уединения с любимым человеком, исчезала в нем, и, по таинственному закону любви, понемногу увлекала Жана по наклонной плоскости, в глубину, опасность которой он сознавал в минуты отрезвления.

Раз, когда он долгим поцелуем прижался к ее губам, она потихоньку оттолкнула его и шепнула:

– О, Жан! Я боюсь, что это дурно!..

Д'Эскарпи постарался разуверить ее и дал себе слово не целовать ее в губы, но через несколько времени она сама протянула ему свой ротик, и все его благоразумие растаяло как снег на солнце.

Между тем часы проходили за часами. Пообедав с глазу на глаз, причем ни один из них почти не притронулся к еде, влюбленные с надвигающимися сумерками почувствовали ту томную усталость, которая овладевает молодыми супругами в первый вечер после свадьбы и говорит о стремлении к полному обладанию. Если бы в эти минуты Жан захотел овладеть Шоншеттой, она отдалась бы ему без борьбы; и он это понял, и, борясь за себя и за нее, не захотел вернуться в парк, где царила весна, покровительница любви. Он попытался занять Шоншетту планами их будущей жизни. После; свадьбы они, конечно, будут жить в Локневинэне, где полюбили друг друга.

Крепко держа друг друга за руку, они обошли весь замок, уже не сомневаясь, что ожидаемое счастье осуществится. Разлука казалась им совершенно невозможной. Жан хотел устроиться на первом этаже, вблизи от тети Марты, Они займут эти комнаты; но Шоншетта протестовала: в одной из этих комнат жила и страдала Луиза, и страдала из-за них.

– Мы поселимся на верхнем этаже, Жан, – сказала она, – я так хочу. Пойдем наверх, посмотрим, как там можно устроиться.

Жан колебался, но, чтобы избежать расспросов Шоншетты, поднялся с нею на второй этаж. Пустые комнаты показались ей совершенно необитаемыми: ключи плохо ворочались в скважинах, двери скрипели. Солнце садилось, и окно в дальнем конце коридора пылало пожаром.

– Смотри, как красиво! – сказала Шоншетта, после чего, подбежала к окну, облокотилась на подоконник.

За зеленью парка виднелась каменистая равнина; по розовому небу плыли большие светлые облака, окаймленные золотом заката.

Молодые люди долго любовались этой картиной. Когда солнце закатилось и небо оделось лиловым покровом, Шоншетта обернулась.

– Что это за комната? – спросила она, указывая на дверь «серой комнаты» и, прежде чем Жан успел удержать ее, она вошла. Занавески были задернуты, и она не заметила голых стен и неуютной пустоты. Через мгновение Шоншетта воскликнула:

– Да нам здесь будет отлично! Рядом, вероятно, есть еще комнаты? – И, не ожидая ответа, она подбежала к первой двери. – Да здесь и замка нет! – Она распахнула обе половинки двери, которую Жан взломал этой ночью, и вошла в кабинет. – Ничего не видно, сказала она, – нельзя ли осветить комнату? Ах, посмотри – портрет! Пожалуйста, Жан, зажги эти свечи! – попросила она, заметив на камине канделябры.

– Мы все это осмотрим завтра, милочка, – возразил Жан, пытаясь улыбнуться.

– Нет! – с шаловливым упрямством возразила Шоншетта, – я хочу сию минуту видеть портрет!

Жан зажег несколько свечей. Обернувшись, он увидел, что Шоншетта, сидит на диване и очень бледна, и, взяв ее за руки, спросил:

– Что с тобой, дорогая? Тебе дурно?

– Я, кажется, вижу сон? – тихо сказала она, качая головой. – Кто это? Ты?

– Это – мой отец.

Шоншетта молча перевела взор от портрета на лицо Жана, потом сказала:

– Как ты похож на него!.. И как это странно, что я раньше не заметила этого. Впрочем, это уже не в первый раз, что я видела сначала портрет, потом живое лицо… и не поняла…

– Что ты хочешь сказать? Разве ты уже видела этот портрет?

– Да… тут есть что-то для меня непонятное… Однако не во сне же я видела это! Когда я была ребенком, у меня был миниатюрный портрет этого же человека и в этом же мундире, одним словом – этот самый портрет, только очень маленький.

– Отчего ты никогда не говорила мне об этом? – спросил Жан, – скажи!.. Объясни мне!

Шоншетта несколько мгновений не отвечала. В дни раннего детства, когда она еще не могла понять, почему ее мать умерла в бедности, вдали от их большого и богатого дома, она только чувствовала, что во всем этом кроется какая-то печальная семейная тайна, которую надо скрывать, и она прятала ее в самом дальнем уголке своего сердца. Сделавшись взрослой, она, хотя и не вполне, но все-таки уяснила себе причины, разлучившие ее с матерью, уяснила по крайней мере настолько, чтобы продолжать свято хранить тайну. И теперь, несмотря на боязливое желание выяснить прошлое, она колебалась.

– Шоншетта, – повторил дрожащим голосом Жан, – дело идет о нашем будущем, а ты все еще не решаешься довериться мне!

Тогда она, стыдясь, со слезами на глазах, рассказала ему, о своем свидании с матерью, о медальоне, переданном ей Диной, и о том, при каких обстоятельствах Дюкатель растоптал портрет.

Слушая ее рассказ, Жан чувствовал, как острое, холодное, лезвие медальона вонзается в его сердце.

– Не помнишь ли ты, видела ли ты моего отца в Супизе? – спросил он.

– Да, я хорошо помню его, хотя и была совсем маленькой. Я так и вижу его в нашей голубой гостиной, за столом, приготовленным для виста. Вчера я могла бы даже показать тебе это место в комнате, так как там все осталось по-старому.

– И потом ваша жизнь в Супизе неожиданно прервалась?

– Да, но с того момента я, к несчастью, помню все очень смутно. В моих воспоминаниях есть какой-то пробел… Ни моей матери, ни твоего отца я с тех пор не видела и жила в большом старом доме с папа и с Диной.

Удрученный Жан молчал. Звенья цепи, которых он искал, соединились и так просто, что он теперь сам удивлялся, как с самого начала не напал на такое простое объяснение.

– Он был ее любовником, – машинально прошептал он.

– Что ты сказал? – спросила Шоншетта.

Жан не отвечал; у него внезапно мелькнула страшная мысль:

«Да неужели Шоншетта?.. Но нет! Дюкатель любил девочку так, как не любят чужого ребенка, появившегося в доме вследствие греха, матери».

– Ведь отец очень любит тебя? – спросил Жан, стремясь услышать подтверждение своего мнения.

– О, да! – ответила Шоншетта, – он очень добр ко мне и, знаешь, мне очень стыдно, что я так и не дописала своего письма… С той болезни, о которой я тебе рассказывала, он всегда был ко мне очень нежен.

Жан вздохнул свободнее: значит, именно тогда старик получил подтверждение того, что Шоншетта – его дочь, вследствие чего удвоил свою нежность к ребенку.

Молодые люди молчали, погрузившись в невеселые думы: свет, озаривший прошлое, еще яснее осветил им ожидавшие их препятствия, и они не решались признаться в этом друг другу.

На лестнице раздались шаги, и вошел Виктор с письмом в руках.

– Мадемуазель Шоншетте, – сказал он.

– Это от отца, – сказала она, взглянув, на адрес и бледнея, – он знает, что мы здесь!

– Письмо принес Ганикль, наш фермер, – сказал Виктор. – Когда он бывает в Кемпэре, то всегда дожидается вечерней почты: таким образом, письма получаем на целых двенадцать часов раньше.

– Хорошо! – сказал Жан, – можете идти.

Оставшись одни, они переглянулись.

– Будь же храбрее, моя девочка! – сказал Жан, подходя к Шоншетте. – Что бы ни случилось, я с тобой, и никто не отнимет тебя у меня.

Девушка вынула из волос шпильку, вскрыла ею конверт и развернула письмо. Вдруг ее глаза расширились, она открыла рот, точно хотела вскрикнуть, но крик замер в ее горле, и она бессильно упала на стул. Жан бросился к ней и хотел взять ее за руку, но, почувствовав его прикосновение, Шоншетта вскочила и, вытянув вперед руки, словно защищаясь, закричала, глядя на него безумными глазами:

– Не подходите! Не дотрагивайтесь ко мне!.. Уходите прочь! Я так хочу… Умоляю вас!.. Я не хочу видеть вас… О, это ужасно!.. Не подходите, или я брошусь в окно!

Она бросилась к окну и схватилась за него рукой; но в ту же минуту, не будучи в силах вынести страшное волнение, пошатнулась и упала на руки Жана. Он осторожно положил ее на диван, потом поднял письмо, упавшее на пол, несколько раз перечел его. Крупные капли пота выступили у него на лбу.

Вот, что он прочел:

«Я знаю, что вы бежали со своим любовником. Отлично! Вы – достойная дочь своей матери, которая обесчестила мой дом, введя в него вас, ребенка своего любовника. Ваша мать кончила жизнь падшей женщиной, последуйте ее примеру, если он соблазняет вас. Я отрекаюсь от вас, как отрекся от нее, хотя, к сожалению, слишком поздно, так как в благодарность за то, что я воспитал вас, вы опозорили мое имя. Не смейте никогда появляться мне на глаза! Можете оставаться у того, кому вы отдались; а чтобы в вашей связи было больше соли, могу вам сообщить следующее: этот человек – ваш родной брат».

Бледный как смерть, Жан поднес письмо к зажженной свече, потом бросил его на пол и смотрел, как бумага горела и коробилась, пока не обратилась в кучу пепла.

– Не хочу, чтобы эта оскорбительная клевета жила хотя бы только на бумаге, – прошептал молодой человек, в котором под влиянием неожиданного удара проснулась вся его энергия. Он подошел к бесчувственной Шоншетте; ее грудь судорожно трепетала; на опущенных ресницах дрожали слезы.

– Нет, нет! Это – неправда! – простонал Жан и прижался губами к холодному лбу любимой девушки.

От этого прикосновения по телу Шоншетты пробежала дрожь.

– Молись за меня, моя дорогая, любимая! – прошептал Жан, – я все так же люблю тебя… Бедняжка! Лучше бы ты никогда не очнулась!

Страшным усилием воли он отвел от нее взор и бросился вон из комнаты. Написав несколько строк и запечатав конверт, он положил его на письменном столе в комнате Шоншетты, потом вернулся в свою комнату, взял из бюро деньги, накинул пальто и сбежал с лестницы.

Внизу ему встретился Виктор.

– Мы сейчас получили известие, принуждающее меня немедленно ехать, – довольно спокойно сказал ему Жан, – мадемуазель Шоншетта остается на вашем попечении, пока не приедет мадам де Шастеллю, которую я уведомлю телеграммой. Надеюсь, она приедет завтра вечером и останется с мадемуазель до возвращения тети Марты! – и, прежде чем остолбеневший от изумления Виктор успел вымолвить слово, Жан захлопнул за собой входную дверь и исчез.

Шоншетта мало-помалу пришла в себя. Она огляделась, ища письмо, но увидела только обгорелый уголок бумаги. Она поняла, что сделал Жан, и в душе поблагодарила его за этот поступок. Ее голова горела; она дотащилась до окна и отворила его.

Ночь уже наступила, но это была светлая весенняя ночь, позволявшая видеть линии аллей и очертания деревьев. Этот самый пейзаж был свидетелем их поцелуев, и все то же жужжание насекомых нарушало деревенскую тишину, и тем же свежим ароматом был напоен ночной воздух. Ничего не изменилось; изменилось то, что жило в сердце Шоншетты, а равнодушная природа так же улыбалась ее страданиям, как прежде улыбалась ее радостям.

Шоншетта лихорадочным жестом провела рукой по губам: она хотела бы стереть следы преступных поцелуев.

– Брат! Брат! – повторяла она, – мой брат!

Вдруг она встрепенулась: внизу кто-то громко захлопнул входную дверь; неясная тень мелькнула на ступенях крыльца, заскрипел песок под быстрыми шагами; потом фигура потонула в ночной темноте.

Шоншетта с остановившимся сердцем ухватилась за балюстраду окна. Она поняла… Она хотела позвать; слабо, как вздох, прозвучало в тишине имя Жана.

Вдали тяжелая калитка из парка на дорогу отворилась, – потом снова захлопнулась.

Глава 24

Дневник Шоншетты

Вернон, 1-го мая

К этим последним страницам я хочу прибавить еще несколько строк. Здесь началась история моей жизни, – здесь она и кончится.

Вчера двери Вернона закрылись за мной; недавняя ученица пришла искать здесь, как в монастыре, убежища – навсегда! После двух месяцев жизни в свете, девочка, полная надежд и веры в будущее, возвращается сюда уничтоженная, с разбитым сердцем.

Боже, воля Твоя всегда свята. В своем великом горе благословляю Тебя за то, что Ты избавил меня от самого тяжкого испытания! Целую неделю я жила, с ужасом ожидая вести, что Жан лишил себя жизни; Ты не допустил этого! Жан понял, что умереть не значит искупить. Он отправляется в центральную Африку на поиски пропавшей экспедиции. Помоги ему, Боже, обрести душевный мир! Пошли ему забвение!.. Пусть мне останутся все тревоги и угрызения совести, – только бы он нашел покой!

Мне надо искупить гораздо больше, чем ему. Тот, кого я все-таки всегда буду звать отцом, уже несет в доме душевнобольных наказание за мой проступок. Неужели целая жизнь, посвященная молитве и скромному труду, не искупит прошлого? Надеюсь, что Господь сжалится над нами!

Передо мной лежат письма Жана. Сейчас я сожгу их все, даже то, которое я получила сегодня утром, и в котором он прощается со мной. Он клянется, что никогда не будет искать встречи со мной, и просит простить ему, что он разбил мою жизнь. «И все-таки, – пишет он, – несмотря на весь ужас кажущейся вероятности, его сердце всегда будет восставать против мысли, будто я – его сестра».

Это письмо взволновало меня. Я поймала себя на мимолетной мысли: «А что, если он прав? Если вся эта чудовищная история – одно воображение?» Нет, нет! Я не имею права сомневаться в этом. В моем сердце должна умереть всякая надежда, чтобы в нем умерла любовь.

А теперь, Боже мой, вручаю Тебе мое умершее сердце до того часа, когда Тебе будет угодно освободить его от земных уз. Тогда пусть оно оживет… потому что там, за пределами земного, любовь сестры и любовь невесты сливаются в любви к Тебе.

Content

Марсель Прево
Шоншетта

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24