Виталий Вавикин

Мир, где приносят в жертву планеты

В оформлении обложки использованы рисунки Елены Вавикиной

© Вавикин В.Н., 2014

© ООО «Литературный Совет», 2014

* * *

В этом мире столько любви, что хватит для всех, надо только уметь искать.

Курт Воннегут «Колыбель для кошки»

1

Джуд не боялась пришельцев, но и не питала к ним теплых чувств. Одни – вахи – были до отвращения уродливы, другие – атараксики – до невозможности циничны. Последние появились меньше четверти века назад, когда Джуд было пять лет, и до сих пор продолжали утверждать, что являются прародителями человечества. Вахи же вышли из-под земли уже очень давно. Да. Именно из-под земли. Тогда люди ждали, что пришельцы придут из космоса, а пришельцы, оказывается, всегда были здесь, рядом. Некоторые говорили, что вахи появились на Земле раньше людей. Говорили в основном те, кто верил, что человечество – странный, извращенный эксперимент атараксиков. Сами же вахи утверждали, что у них с людьми больше общего, чем можно себе представить.

Они заявили о себе в разгар Третьей мировой войны, когда планета трещала по швам. Их появление положило конец вражде мировых держав и отсрочило неизбежную гибель планеты. Они открыли людям часть своих технологий, позволив науке продвинуться за пару лет на тысячелетие вперед. Несмотря на то, что вахи часто появлялись на заводах и в лабораториях, большинство людей видело их без защитных костюмов лишь на рисунках – настолько сильно отличался организм вахов от организма человека. Не растения и не млекопитающие. Они построили свой мир вблизи ядра планеты.

Согласно истории, которую они рассказали людям, их собственная планета погибла много тысячелетий назад. Вахи мигрировали. Когда их корабли достигли Земли, то человек только учился добывать огонь. Вахи приземлились и построили свои подземные города. Больше они не поднимались на поверхность – так, по крайней мере, они заявили, сняв тем самым с себя все подозрения касательно вмешательства в человеческую историю.

Их первый контакт состоялся в разгар Третьей мировой войны, грозившей стать апокалипсисом для человечества, а заодно и для вахов. Они не спасали людей. Они спасали себя, свой мир. Никто из людей никогда не был в городах вахов – технологии перемещения сквозь землю были смертельны для человека, не говоря уже о температурах и токсичности, справиться с которыми не мог ни один костюм. Да вахи и не хотели, чтобы в их города приходили чужаки. Закрытые и неразговорчивые, они считали огромным одолжением, что позволили людям узнать о себе. И вначале этого было достаточно. Особенно в первые десятилетия после войны, выкосившей почти половину населения планеты. Но потом человеческое любопытство снова начало брать верх. А когда любопытство не было утолено, появились страхи, приведшие к бунтам.

Это произошло двадцать лет спустя после Третьей мировой войны и продолжалось более двух веков. Но правительства стран заняли твердую позицию, согласно которой поддерживали инопланетных коллег. Вахи делились с главами государств технологиями, а те, в свою очередь, успокаивали смуту и беспокойства. И люди привыкли. Не сразу, но пару веков спустя вахи и протесты стали частью жизни, без которых мир уже не представлял себя.

Что касается атараксиков, то с ними все было иначе. Для начала они были похожи на людей, практически ничем не отличались от них. И они не пытались подкупить человечество, поделившись с ним технологиями. Им было плевать. Вернее, они говорили, что ничего не чувствуют. Говорили, что когда-то давно были похожи на людей, но потом чувства в них стали отмирать. Войны прекратились, искоренилась преступность. Но расцвет стал последней вспышкой погребального костра их мира.

– Природа не может стоять на месте, она либо растет, либо умирает, – так скажет представитель атараксиков после того, как они смогут освоить один из языков землян.

У них не было сверхспособностей, не было огромного мозга, запоминающего терабайты информации. У них были только корабли и технологии, которые, как заявляли сами атараксики, не развивались долгие столетия.

Вначале с людьми общались лишь несколько их представителей. Другим атараксикам потребовалось несколько лет, чтобы поверхностно освоить язык. Нет, они не были глупы, но их мозг был закрыт для всего нового. Многие из атараксиков предпочли пользоваться универсальными переводчиками, изобретенными для них землянами. Самое странное, что не было ни бунтов, ни мятежей. Люди приняли их, прониклись историей о том, что раса этих далеких братьев по крови умирает, вырождается. Люди не возражали, когда атараксики заявили, что хотят исследовать землян, изучать, чтобы понять, где их собственная природа зашла в тупик. Правительства стран поставили эту просьбу на голосование. Почти все люди проголосовали за. Так появились первые испытательные города атараксиков, заселенные добровольцами.

Изначально правительство рассматривало возможность выделить пришельцам подводные тюрьмы, расположенные на океанском дне, но люди единогласно отказали. Несмотря на перенаселение, никто не возражал потесниться, позволив возвести инопланетные города. Да и не хотел никто из добровольцев жить в подводном куполе. К тому же атараксики заявили, что подобное крайне нежелательно, особенно если учитывать, что в экспериментальных городах планировалось установить генераторы времени. Эволюция – это долгий процесс. Время для людей в городах должно было ускориться так сильно, что их год превратится в минуту для тех, кто останется извне. Именно так атараксики планировали изучить природу человека. Именно так они путешествовали в космосе на своих гигантских неповоротливых кораблях.

Построенные ими города рассчитывались на сотни тысяч человек каждый, но изначально в них планировалось поселить не больше нескольких тысяч добровольцев. Реакторы атараксиков обещали обеспечивать города энергией не одно тысячелетие – снаружи это будет не больше пары десятков лет. Никто не сможет выйти оттуда, никто не сможет зайти. На дебатах добровольцы улыбались и говорили, что отправляются в лучшую жизнь. Отчасти так оно и было. Будущее становилось для них достижимым сейчас – атараксики не скупились на комфорт и технологии. К тому же добровольцем мог стать любой.

Пресса начала было поднимать смуту касательно продуктов питания для добровольцев и ворчать о проблемах, связанных с организацией порядка в городах, но атараксики охладили этот жар, продемонстрировав в действии работу репликаторов, способных синтезировать пищу, превращая жизненный цикл чуть ли не в замкнутый круг. Порядок в экспериментальных городах должны были осуществлять машины. Здесь тоже не было вопросов, так как эти машины уже зарекомендовали себя в мире атараксиков – инопланетяне предоставили все исторические сводки своей планеты. Короче, будущее для добровольцев пришло с опережением в несколько веков, а возможно, и тысячелетий.

Последним камнем преткновения стал купол времени, который разворачивался не только над городом, но и под ним. Те, кто старался не дать проекту ход, тут же вспомнили о вахах, чьей мир был построен глубоко под землей, озаботившись вдруг их судьбой. Это была их последняя надежда. «Враг моего врага – мой друг», – так они говорили. Но вахи не приняли участия в конфронтации, отправив на дебаты своего представителя из людей, заявившего, что вахи изучили проекты атараксиков и не имеют возражений. И строительство началось. За полтора года, необходимые машинам атараксиков, чтобы построить города, число добровольцев выросло вдвое, дав возможность выбирать тех, кто станет частью инопланетного эксперимента.

Тогда это было похоже на шоу. Джуд Левенталь помнила телепередачи и дебаты, продолжавшиеся после того, как купола времени были включены. Продолжались пару лет, затем затихли, затаились. Никто тогда не знал, что не пройдет и десяти лет, как ученые, насмотревшись на технологии чужаков, начнут свои собственные испытания. Не будет ни дебатов, ни голосования. Правительство просто посчитает, что если эти технологии принадлежат людям, то и навредить они не смогут. Позже скажут, что это была попытка предотвратить энергетический кризис перенаселенной планеты. Кризис предотвратят, но новый реактор, отработав чуть больше года, выбросит в атмосферу такое содержание ядовитых веществ, что решится не только проблема энергетического кризиса, но и проблема перенаселения.

Небо затянут черные тучи. Радиоактивный дождь сменится продлившейся несколько лет зимой, а затем вдруг разродится неожиданным потеплением. Две трети суши станут непригодны для жизни. Забавно, но во время этого экологического кризиса не пострадают лишь заключенные в подводных тюрьмах. Кто-то будет даже поговаривать, что стоит и людям уйти под воду, но никто всерьез не рассматривал возможность, что уцелевшие двенадцать миллиардов людей можно разместить на океанском дне. Да и не было гарантии, что природа сможет восстановить себя. Из шести построенных атараксиками городов уцелело два. Сколько прошло в тех городах веков? Сколько сменилось поколений?

Коробки времени. Может быть, именно это нужно людям для того, чтобы пережить этот кризис? Нет, не пережить, оттянуть неизбежный конец. Атараксики – эти холодные, лишенные чувств, вырождающиеся существа – слушали представителей человечества долго и терпеливо. Потом, все так же холодно и беспристрастно, их представитель – тот самый, что говорил без универсального электронного переводчика, – заявил:

– Вам нужно спасать себя, а не оттягивать свою гибель.

Никто вначале не понял, что атараксик говорит всерьез – сочли пустословием. Каждый, кому не лень, в то время говорил о том, что нужно спасать планету, но спасения не было. Атараксик спокойно выслушал ряд демократических фраз о неизбежности, необратимости, затем объявил металлическим голосом, что его раса может помочь найти для человечества новую планету, построить корабли и, благодаря генераторам времени, совершить Великое переселение.

Так начались долгие, растянувшиеся на десятилетия приготовления.

2

Миру объявили о Великом переселении в лето, когда Джуд Левенталь окончила четырехлетний курс обучения в школе актерского мастерства. Хотела ли она стать актрисой? Наверное, да, особенно если учитывать, что все ее предки, включая далеких прабабушек, снимались в кино. Джуд шутила, что это семейное проклятие. Известие о гибели планеты, которое преподносили сразу, решив, что так удастся свести панику к минимуму, Джуд и ее друзья тоже встретили как шутку. Представьте себе загородный дом, компанию подвыпивших подростков, включенный телевизор – и тут такое заявление!

Диктор на экране смотрит прямо в камеру и говорит, что планета умирает и что вскоре состоится Великое переселение. Потом идут длительные дебаты, где сторонники переселения уверяют людей, что когда-нибудь им удастся вернуться, что планета исцелит себя, но для этого ей нужно сбросить на какое-то время гнет человечества. Слишком много людей, слишком мало природных ресурсов и близкое к новой катастрофе количество опасных источников энергии, чтобы поддержать жизнь людей.

– Да ладно! – Джуд рассмеялась первой, толкнула своего друга детства и начинающего режиссера Феликса Денсмора в плечо. – Признайся, это ты сделал! Нанял актера, добавил эффектов…

Следом за Джуд на Феликса набросилась и остальная компания.

– Шутка что надо! – гоготал Алекс Донов.

– Да, действительно, что надо… – кивала уже изрядно набравшаяся Мэри Свон.

Все они испугались, и все хотели верить, что это шутка. Но Феликс Денсмор не улыбался, не признавался в розыгрыше. И нетрезвая компания начала требовать от него признание.

– Это уже не смешно, Феликс! – кричали девушки. – Совсем не смешно!

– Чертов придурок! – ворчали парни. – Пошутили и хватит…

Джуд не знала, почему из раскрасневшихся, возбужденных лиц запомнила лицо Йоны Келлера. Молодой музыкант, приглашенный Феликсом Денсмором, сидел на подоконнике и курил, не принимая участия в нетрезвых дебатах. Средней комплекции, среднего роста, средней внешности. Джуд не замечала его прежде, да и сегодня бы не заметила, если бы не это его спокойствие.

– Признайся, – сказала Джуд, подходя к нему, – Феликс уже сказал тебе, что это розыгрыш?

– Что? – Келлер поднял на нее нетрезвые глаза.

– Брось! Все взволнованы здесь, кроме тебя. Скажи, когда Феликс задумал этот розыгрыш?

– Ты говоришь о том, что показали по телевизору?

– Ну конечно.

– Тогда это не розыгрыш. – Келлер жадно затянулся сигаретой.

Джуд смотрела ему в глаза, пытаясь отыскать хоть что-то, способное выявить в нем лжеца, но либо он был хорошим актером, либо говорил правду.

– Откуда ты знаешь, что это не розыгрыш Феликса? – спросила Джуд.

– Думаю, он бы уже признался, если бы это был розыгрыш. – Еще одна жадная затяжка. – К тому же посмотри на него. Он напуган не меньше вас.

Джуд долго разглядывала Феликса, затем решила, что Келлер прав, и тихо выругалась. Она села рядом с музыкантом и попросила у него сигарету. Ночь за открытым окном была тихой и светлой.

– Думаешь, мы все умрем? – спросила Джуд.

– Правительство обещает забрать почти всех.

– И ты в это веришь?

– Не знаю… Почему бы и нет? Атараксики обещают помочь. Кажется, именно они нашли для нас планету.

– Мне не нравятся атараксики. Они как камни. Никаких чувств.

– Поэтому они здесь. Хотят понять, сравнить себя и нас. Что-то исправить.

– Ничего они не исправят, – Джуд тяжело вздохнула и посмотрела на друзей, которые продолжали прессовать Феликса, заставляя признаться в розыгрыше.

– Чертовы придурки! – улыбаясь сказала Джуд.

– Почему бы тебе не вступиться за своего парня? – предложил Келлер.

– Он не мой парень. К тому же… – она пытливо, по-юношески игриво заглянула своему новому знакомому в глаза. – Почему бы тебе не заступиться за своего друга?

– Он не мой друг.

– Нет? Я думала, это он пригласил тебя.

– Мой отец работал на его семью. Мы были с Феликсом знакомы с детства. Но мы не друзья. Не можем быть друзьями.

– Теперь понимаю, почему ты держишься обособленно.

– Нет. Не понимаешь. Даже Феликс не понимает. Притворяется, что понимает, но между нами всегда будет пропасть.

– Он режиссер, ты музыкант, я актриса, – Джуд перестала улыбаться. – Неважно, каким было наше детство, теперь мы все играем в одной песочнице. – Она нахмурилась, увидев улыбку, изогнувшую губы Келлера. – Что теперь не так?

– Ничего. – Келлер перекинул ноги через подоконник и начал выбираться из окна загородного дома Денсморов.

– Куда ты, черт возьми?

– Там есть озеро. Сейчас мало осталось чистых озер. И лодка. – Келлер достал из кармана спичечный коробок. – И еще вот это.

– Что там?

– Сейчас такого тоже осталось мало, – Келлер заговорщически подмигнул. – Я вырастил это сам, – он развернулся, собираясь уйти.

– Подожди! – остановила его Джуд и тоже начала выбираться из окна, свесила ноги, замерла. – Помоги же мне, Йона! – нетерпеливо сказала она Келлеру, боясь, что сейчас кто-то из друзей заметит бегство. – У меня большие каблуки, я не смогу спрыгнуть.

– Сними туфли, – Келлер не то издевался, не то просто не хотел делиться содержимым своего спичечного коробка.

– Чертовы музыканты! – заворчала Джуд, однако туфли все-таки сняла, спрыгнула с подоконника в тот самый момент, когда Келлер снова отвернулся, решив, что Джуд передумала. – И не надейся! – сказала она, догнав его.

Правая нога после неудачного прыжка болела. Туфли Джуд несла в руках. Трава была высокой, почти до колен. Голоса друзей, доносившиеся из открытого окна, стихали, оставались за спиной. Пролесок с раскидистыми кронами старых деревьев скрыл небо. Под ногами захрустели сухие ветви.

– Думаю, лучше тебе обуться, – сказал Келлер, но Джуд уже и сама поняла это.

– Никогда не знала, что здесь есть озеро, – сказала она, стараясь не отставать от музыканта.

– Здесь много чего есть, о чем никто не знает. Даже Феликс.

– Мне кажется или в твоем голосе сквозит пренебрежение?

– Мне кажется или ты училась на актрису, а не на психолога?

– Ну точно – пренебрежение.

– Нет пренебрежения. Просто мой отец работал здесь, а когда живешь в одном доме не один год, многое о нем узнаешь.

– Феликс тоже жил здесь.

– Он приезжал сюда отдыхать. Это не одно и то же.

– Так ты упрекаешь его за то, что он богат, а ты нет?

– Планета умирает. Какое значение имеет кто богат, а кто нет?

– Ну, если атараксики действительно помогут нам переселиться на другую планету, то, возможно, деньги дадут шанс найти себе место получше?

– Атараксикам плевать на деньги. Деньги помогут, если только кто-то захочет остаться. А я не собираюсь оставаться.

– А я бы осталась.

– Здесь будет скучно.

– Зато это наш дом.

– Дом там, где сердце.

– Так ты музыкант или философ?

– Ты никогда не слышала этого выражения?

– Слышала, конечно.

– Тогда причем здесь философия?

– Ну не знаю. Наверное, просто пытаюсь поддержать разговор.

Пролесок закончился, и они вышли на берег озера. Деревянный причал вгрызался в монолитную водную гладь, на которой отражались звезды. Ветра не было. Все словно застыло, лишь где-то далеко ухала полуночная птица.

– Почему Феликс никогда не приводит нас сюда? – растерянно спросила Джуд, пытаясь разглядеть затерявшийся в темноте противоположный берег.

– Почему не приводит? Некоторые девушки бывают здесь с Феликсом.

– Ах, вот оно что… – Джуд окинула Келлера внимательным взглядом. – Так ты позвал меня сюда тоже для этого?

– Я тебя не звал. Ты сама напросилась.

Келлер отвязал одну из двух весельных лодок. Воды озера всколыхнулись. Джуд не двигалась, наблюдая, как музыкант пытается усесться за веслами.

– Какого черта ты так уверен в себе? – спросила она Келлера. – Я что, похожа на ту, с которой можно переспать, покатав ее на лодке?

– И мысли не было, – Келлер широко улыбался, разрезая темноту белизной зубов.

– Как же, не было у него мысли. Ага… – ворчала Джуд, забираясь в лодку. – Не идти же назад одной! – всплеснула она руками, желая хоть как-то стянуть улыбку с лица музыканта. Но улыбка ей нравилась – не хищная, без намека на плотоядность, скорее, по-детски добрая, чем агрессивная. – Сколько ты уже выкурил сегодня той дури, что в твоем спичечном коробке?

– Пока еще нисколько. Ждал подходящего момента.

Келлер опустил весла в воду. Всплеск. Лодка вздрогнула и нехотя поползла прочь от причала.

– Как ты думаешь, сколько времени потребуется, чтобы построить эти гигантские корабли? – спросила Джуд, устав от молчания. – Пара лет?

– Скорее, пара десятилетий.

– А может, все это ложь? Нет, не то, что планета умирает, а то, что нас спасут атараксики.

– Сомневаюсь. Если пришельцы сказали, что спасут, значит, спасут. Они не умеют врать. Они почти что машины.

– Значит, мне на карьеру осталось чуть больше двадцати лет? – не то пошутила, не то спросила всерьез Джуд – она и сама не поняла. – Интересно, какой будет жизнь на кораблях? Они усыпят нас всех или что?

– Думаю, они используют генераторы времени. Ради этого атараксики и хотят помочь нам. Как те города, которые они строили здесь до того, как наши ученые едва не убили планету. Атараксики будут изучать нас. Целая раса. Представляешь?

– А мне кажется, все будет наоборот. Они останутся здесь и продолжат наблюдения за уцелевшими городами. К тому же, чтобы путешествовать на большие расстояния, нужно замедлять для пассажиров время, а не ускорять его, – Джуд смутилась и тут же сказала, что просто встречалась какое-то время с парнем, который интересовался подобным. – Он говорил о пришельцах долгими часами, так что попробуй тут не запомни.

– Что плохого в том, что ты разбираешься в пришельцах? Мне кажется, атараксики давно стали частью нашей жизни. Я уже не говорю о вахах.

– Я актриса, а не ботаник.

– Это тебе Феликс сказал?

– Он режиссер. Мне нужно прислушиваться к его словам. Тем более что он понимает, какой должна быть актриса.

– Он так же понимает, каким должен быть музыкант и даже садовник.

– Феликс говорил нечто подобное и тебе?

– Думаю, он всем говорит такое, – Келлер снова наградил Джуд своей неестественной в темноте белозубой улыбкой, налегая на весла.

– Ты хорошо справляешься с лодкой, – похвалила его Джуд, затем услышала, как что-то ударило о днище, и тихо вскрикнула. – Ты слышал? Что это было?

– Наверное, рыба.

– Рыба? – Джуд осторожно перегнулась через борт. Что-то черное и огромное неспешно проплывало рядом с лодкой. – Смотри! Смотри! – закричала Джуд, хватая Келлера за руку.

Лодка качнулась. Джуд едва удержалась на ногах.

– Какая большая! Господи! – эмоции буквально распирали ее изнутри. – Это же не океан! Как может в озере жить рыба таких размеров? – Джуд посмотрела на Келлера, но он был спокоен.

Подняв над водой весла, Келлер зафиксировал их на краю лодки, затем достал спичечный коробок, ради которого Джуд пошла за ним на озеро.

– Да посмотри же ты! – начала она злиться, видя, как он потрошит две сигареты и забивает их молотой сушеной травой из своего спичечного коробка. – Нашел время!

– Здесь есть и другие рыбы, – сказал Келлер, сосредоточившись на своем процессе.

– Такие же большие?

– Не только.

– Что значит «не только»? – Джуд растерянно смотрела, как Келлер, забив сигарету, сунул ее себе за ухо и начал забивать другую.

Еще одна гигантская рыба прочертила своим плавником о борт лодки. И еще одна. И еще. Казалось, что озеро ожило. Его разбудила лодка, и сейчас жители подводного царства поднимутся к поверхности и проглотят чужаков.

– Йона? – заволновалась Джуд, не в силах урезонить фантазии.

– Они не причинят нам зла, – заверил Келлер. – Никогда не причиняли. Можешь попробовать прикоснуться к одной из них.

– Прикоснуться? – презрительно сморщилась Джуд, но предложение захватило ее. Оно соблазняло, искушало.

Словно завороженная, Джуд перегнулась через край лодки. «Я только посмотрю», – говорила она себе, но ее рука уже тянулась к спине ближайшей гигантской рыбы. Черная чешуя была мокрой, скользкой. Но Джуд чувствовала, как волнение искрится в груди, вспыхивает перед глазами. Или же не волнение?

– Что это? – растерялась Джуд.

Крошечные светящиеся рыбы поднимались с черного дна.

– Йона! Йона, черт возьми!

Она почувствовала сладкий запах дыма раскуренной сигареты и, обернувшись, растерянно уставилась на Келлера. Красный уголь сигареты в его руке светился, разрезая ночь своим светом, но еще больший свет поднимался со дна озера.

– Ты что, совсем себе все мозги прокурил? – спросила она, уставившись на сигарету, которую он протягивал ей. – Ты что, не видишь? Там… Там светящиеся рыбы, черт возьми!

– Поэтому мы и здесь.

– Что?

– Затянись и расслабься. Это будет нечто, – Келлер в очередной раз широко улыбнулся, увидев, как маленькая рыба, не больше мизинца, выпрыгнула из воды и, описав дугу, плюхнулась в черное озеро – крошечный белый уголек.

– Так ты знал? Знал об этих… Ух… – Джуд растерянно оглядывалась. Озеро, казалось, ожило, забурлило светом. – Что это за вид рыб?

– Я не знаю.

– Но…

– Думаю, они появились после того, как ученые едва не уничтожили планету. Все те выбросы в атмосферу…

– Как радиация после Третьей мировой войны?

– Может быть, даже хуже.

– Но ведь с людьми все в порядке. По крайней мере, здесь.

– С рыбами тоже все было в порядке. Старый садовник, который был здесь до моего отца, говорил, что ничего подобного не видел.

– Тебя послушать, так люди тоже скоро начнут светиться в темноте.

– Не начнут. Люди скоро покинут эту планету. Останутся лишь эти рыбы. – Келлер нетерпеливо взмахнул рукой. – Ты будешь курить или нет?

Джуд взяла у него сигарету. Старая вытертая зажигалка Келлера вспыхнула, привлекая светящихся рыб, которые, выпрыгивая из воды, старались оказаться как можно ближе к этому искусственному источнику света – их собрату. Джуд вскрикнула и пригнулась – рыбы прыгали над лодкой.

– Сигарету не урони, – сказал Келлер.

Джуд потянулась вперед, пытаясь прикурить. Сладкий дым заполнил легкие. В ушах зазвенело. Еще десяток рыб пролетел над лодкой после того, как Келлер потушил зажигалку. Джуд сидела напротив него – потрясенная, завороженная. Она сделала еще одну затяжку, задерживая в легких дым, затем спешно выдохнула, пока не начался кашель. Звон в ушах стих. Всплески воды за бортом лодки стали четкими, громкими. Джуд попыталась рассмотреть далекие берега озера, но не смогла.

– Йона, – тихо попросила после очередной затяжки Джуд, – ты можешь еще раз включить свою зажигалку.

– Можешь сделать это сама, – Келлер протянул ей зажигалку.

– Я не могу, – решительно тряхнула головой Джуд. – Мне страшно.

– Чего?

– Не знаю. Все эти рыбы… – она чувствовала, как путаются от выкуренного в голове мысли. – Вдруг они набросятся на меня?

– Не говори ерунды. На меня же они не набрасываются.

– Может, ты особенный.

Джуд услышала смех Келлера и неуверенно рассмеялась вместе с ним, затем вспомнила, что он протягивает ей зажигалку.

– Можно я только сяду рядом с тобой? – спросила она. – Ничего такого, просто мне кажется, что стоит мне воспользоваться твоей зажигалкой – и эти рыбы… – Джуд увидела, как Келлер подвинулся, и улыбнулась. – Спасибо, что показал мне это место, – сказала она и подняла высоко над головой зажигалку.

3

Абсорберы – одни из новых людей со сверхспособностями. Первые из них родились спустя год после устроенной учеными экологической катастрофы. Одни называли новых детей мутантами, изменившимися так же, как некоторые виды рыб и животных. Другие говорили, что здесь не обошлось без эксперимента атараксиков, построивших сначала свои накрытые куполами времени города, а затем запустивших руки в генетический фонд человечества. А третьи, как и много веков назад, снова вспомнили о вахах и заявляли, что виной всему их подземные коммуникации – дети, экологические катастрофы, экономический кризис. Что самое странное, последняя идея многим пришлась по душе, особенно то, что вахи хотят таким образом выселить человечество с планеты и взять Землю под полный контроль.

– Возможно, – говорили сторонники теории заговоров, – вахи и атараксики как-то связаны. Ведь именно технологии атараксиков и вахов подтолкнули ученых к открытиям, за которыми последовала катастрофа…

Но все эти разговоры появились лишь после того, как общественности стало известно о новых детях, выросших, скрывая способности. Большинство из них отличалось высоким интеллектом, но были и другие, особенные. Именно их и назвали впоследствии абсорберами, и благодаря их способностям любители сенсаций связали их появление с атараксиками и изучением природы человеческих эмоций, которых природа давно лишила пришельцев.

Абидеми Бэрнар. Он родился на африканском континенте, процветавшем после того, как северные территории Европы превратились в непригодный для жизни ледник. Климат изменился повсюду, и там, где раньше господствовали жара и засухи, теперь колосились поля и лили дожди. Семья Абидеми так и не смогла приспособиться к новому образу жизни, особенно когда страну заполонили миллиарды беженцев. С одной стороны, чужаки принесли свои сбережения – и это было хорошо, с другой, континент вспыхнул россыпью обычаев и мировоззрений – вот к этому привыкнуть было крайне сложно. Поэтому отец семейства Бэрнар собрал вещи и перевез жену и детей в более спокойное место, куда еще не добралось население замерзших стран.

Абидеми почти не помнил те годы. Особенно отца и мать, работавших так много, что иногда детям начинало казаться, что их родители – это старшая сестра, остававшаяся в доме за главную. Именно сестра и узнала первой о сверхспособности Абидеми. Узнала, но не смогла это запомнить, потому что младший брат забрал у нее эти воспоминания, вместе с обещанием наказать его за разбитую вазу. Ваза была случайностью, впрочем, как и стертые воспоминания сестры. Никто так и не узнал, что виновником был Абидеми. Воспоминания остались только в его голове – свои воспоминания плюс воспоминания сестры, которые он забрал у нее. Воспоминания, смешавшиеся у него с его собственными так сильно, что он не мог отличить их. Он украл у сестры час жизни, ее чувства, мысли. Он знал, о чем она думала, когда смотрела на него. Больше того, он видел это так, как если бы сам смотрел на себя ее глазами. Он был сестрой, которая зла на младшего брата. Вначале маленький Абидеми решил, что сошел с ума или стал жертвой какого-нибудь демона. Он не мог есть, не мог спать, не мог думать – боялся.

– Прости меня, – сказал он сестре на третий день своей кражи, решив, что раскаяние сможет избавить его от проклятия.

– Простить за что? – растерялась она.

– Я украл твои воспоминания.

– Украл мои воспоминания? – сестра думала о его словах почти минуту, затем громко рассмеялась, заставив маленького Абидеми вздрогнуть. – Ты что, снова начитался своих дурацких сказок? – спросила она, а затем пообещала рассказать его братьям об этой выходке. – Вот будет смеху! – говорила сестра. – Вот будет смеху…

Она еще улыбалась, но память о том, что ее развеселило, уже стерлась.

– Что случилось? – спросила сестра, видя, как тело Абидеми бьет мелкая дрожь.

– Я… Я просто… – он хотел развернуться и убежать. Но бежать было некуда. – Я просто увидел паука.

– Трусишка, – сказала сестра, но тут же нахмурилась, пытаясь вспомнить, о каком пауке говорит брат.

– Он уже убежал, – снова соврал ей Абидеми.

Сестра кивнула, но еще долго приглядывалась к нему, напуганная потерей пары минут своей жизни. Был напуган и Абидеми. Напуган своей способностью. Но на этот раз он подготовился к чужим воспоминаниям. Не нужно бояться их или бороться с ними. Пусть они станут частью тебя, как что-то плохое, о чем ты знаешь, но не думаешь, понимая, что ничего уже не изменить. Главное – не забирать из чужой головы ничего серьезного, важного для бывшего владельца. Потому что в подобном случае не думать об этом будет крайне сложно. Чужие чувства захватят тебя, подчинят. Тяжелые чувства.

Абидеми узнал это на собственном горьком опыте, когда попытался сделать так, чтобы мать после очередной ссоры с отцом перестала плакать. Что мог знать ребенок о взаимоотношениях взрослых? Абидеми казалось, что стоит забрать у матери из головы память о самой перепалке с отцом, и все наладится, слезы высохнут, но все было намного глубже. Особенно для ребенка. Это была не река чувств. Настоящее море. Абидеми тонул в этих чувствах – ярких, сильных. Его спасла лишь любовь матери, которую он увидел и ухватился за нее, как за спасательный круг. О любви отца Абидеми боялся даже думать. О любви к нему, к матери, к другим женщинам и другим детям – именно такие воспоминания украл у матери Абидеми. Украл крохотную часть, но этого хватило, чтобы никогда больше не питать к отцу теплых чувств.

«Никогда больше не буду пользоваться этой способностью», – зарекся в тот день Абидеми. Он держал это слово почти три года, чувствуя, как странная способность развивается, растет вместе с его телом.

Школа. Абидеми нравился коллектив, нравилась шумиха – среди гомона голосов он не чувствовал себя особенным. Его способность дремала. Но стоило остаться с кем-то наедине – чужие мысли и чувства словно сами просились к нему в голову. Особенно когда учителя оставляли его после уроков, а иногда звонили отцу и жаловались на плохую успеваемость его сына. После таких звонков отец всегда порол Абидеми. Отец, который сам умел лишь читать да считать полученные за работу деньги, но каждый раз, берясь за ремень, говорил сыну, что тот позорит его. Мать не вмешивалась.

Ремень у отца был старым и широким. Когда Абидеми был ребенком, он прятал его, надеясь, что это поможет избежать наказания. Сейчас он знал, что у этой проблемы есть более простое решение – учителя. Нужно лишь забрать у них воспоминания о своей плохой оценке. Абидеми сожалел лишь о том, что не может внушить им мысль о своей успеваемости. После того, как он заберет у них часть воспоминаний, нужно будет подумать о том, как подменить свою провальную работу.

Абидеми не боялся, что его поймают, – если что-то пойдет не так, то он заставит забыть учителя, который схватит его за руку. Проблемой было написать работу без ошибок. Даже со шпаргалкой. Нельзя быть отличником. Необходимо научиться делать ошибки, чтобы оценка была средней. И не злоупотреблять подобным. Иначе о сверхспособности станет известно и он уже не сможет спастись от отцовского ремня – не удастся забрать воспоминания всего класса, а если и удастся, то мозг не выдержит и лопнет.

Больше всего Абидеми боялся огласки и что его станут считать уродом, мутантом. Он превратится в изгоя. Над ним будут ставить опыты, увезут во льды и закроют в клетке. Абидеми не думал, что есть и другие, не верил в такую удачу. Но потом телевидение показало щуплого азиатского подростка, обладавшего такой же способностью, как и Абидеми. Первые интервью и устроенное из способности азиата шоу вызвало настоящий бум. Желающих избавиться от негативных воспоминаний было столько, что редакция телеканала не успевала прочитать их заявления.

Азиат работал как машина. Десятки людей, находившихся на грани нервного срыва, ежедневно покидали студию, сияя широкой улыбкой. Но потом другой телеканал нашел еще одного подростка со сверхспособностями. А через месяц они стали появляться как грибы после дождя. И так было по всему миру. Шоу утратили свою актуальность, а вскоре и вовсе забылись. Остались лишь абсорберы – так окрестила подростков со сверхспособностями пресса – да люди, желавшие избавиться от своих негативных воспоминаний. Они искали подростков, умоляли их забрать часть воспоминаний.

Не прошло и года, как один психотерапевт-недоучка организовал первую клинику, где работала девушка-абсорбер. Спустя два месяца клинику закрыли, но пример был подан. Все новые и новые психотерапевты связывались с абсорберами и давали объявления о возможности чудесного избавления от негативных воспоминаний. Суды не успевали выписывать запреты, а потом… Потом появился первый прецедент – крупная компания, не то ради забавы, не то желая прибрать к рукам новый бизнес, наняла целую команду юристов, которые, устроив открытое судебное заседание, добились отмены запрета, не позволявшего их клинике использовать абсорберов при лечении пациентов. Это был единичный случай, но снежный ком сорвался с горы и вскоре превратился в несущего смерть монстра, способного смести всех, кто встанет у него на пути.

Когда Абидеми исполнилось двадцать пять лет, абсорберы работали уже по всему миру. Работали легально, получая благодаря своим талантам хорошие деньги. И Абидеми решил, что лучше работать в одной из таких клиник, чем стать таким, как его отец.

4

Абидеми получил официальное удостоверение абсорбера в год, когда его жена, Нкиру, родила ему дочь. Чернокожая девушка, с глазами, темными, как ночное небо, где сияют серебром россыпи звезд.

– Думаешь, у нее будут твои способности? – спрашивала иногда Нкиру своего мужа.

Абидеми молчал. Любил ли он свою дочь? Больше всего на свете. Хотел ли он, чтобы она была похожа на него? Нет. Больше всего на свете – нет.

Работа в клинике позволяла ему жить безбедно, обеспечивать жену и дочь, но работа сводила его с ума. Все эти воспоминания – чужие, ненужные, но ставшие частью его жизни, – они приходили ночами, меняли его. Десятки чужих жизней, теперь принадлежащих ему. Согласно договору с клиникой, Абидеми не мог отказаться от работы. Исключением были только клиенты женского пола. Для них в клинике работала девушка-абсорбер. Абидеми почти никогда не разговаривал с ней, но не потому, что она ему не нравилась, а потому, что им не нужны были слова. Они не могли видеть мысли друг друга, но им было ясно, что происходит в голове коллеги – ведь то же самое происходило в их собственной голове. Чужие воспоминания то угасали, то вспыхивали с небывалой силой.

Их клиника работала в основном с иностранцами. Большинство легальных клиник поступало именно так, чтобы обезопасить клиентов и абсорберов, – жить с чужими воспоминаниями, смешивающимися с твоими собственными, не так сложно, если ты не встречаешься с теми, кого знал один из твоих клиентов, не посещаешь его родные места, способные пробудить изъятые воспоминания. Если все правильно сделать, то рано или поздно эти воспоминания становятся сном – ты не можешь о нем забыть, но детали давно померкли.

Абидеми никогда не говорил молодой жене, что мечтает о том, что когда-нибудь настанет день, и ему не нужно будет забирать чужие воспоминания. Это была единственная достойная работа, которой он мог заниматься, но он ненавидел ее больше всего. Знал, что ничего не изменится, но продолжал надеяться. Иногда, особенно ночами, Абидеми вскакивал с кровати и начинал кричать. Он никогда не помнил, что ему снится, но это не были его воспоминания – он хотел верить, что не его. Так было проще забывать об этом. Так было проще привыкнуть. Привыкла и его жена, Нкиру.

Возможно, так же, как Абидеми верил, что все эти ночные кошмары принадлежат кому-то другому, а не ему, и Нкиру верила, что это просто работа, которая ничем не хуже и не лучше других работ. Проще не думать об этом, воспринимать как запах завода или рыбы, преследующий других мужчин в зависимости от их работы.

Когда дочери Абидеми исполнилось пять лет, он начал делать записи, способные помочь ему отделить настоящие воспоминания от чужих. Никто не знал об этих записных книжках. Абидеми вел их, закрываясь каждый вечер на четверть часа в ванной. Он рассказывал себе самому о своей дочери, жене, работе, друзьях, чтобы помнить о тех, кто ему дорог. Но были и другие – из чужих воспоминаний. Мужчины, женщины, дети. Их любили те, у кого забрал воспоминания Абидеми. Забрал вместе с их болью и отчаянием. Умершие дети, друзья-предатели, ушедшие женщины. И боль эта иногда становилась невыносимой.

Отчаяние. Абидеми начал плакать, хотя не делал этого с раннего детства, но не сразу понял, что плачет. Чувств было так много, словно с его нервной системы сняли кожу. Чужая паранойя, чужая любовь, чужое отчаяние. И все это нужно игнорировать, улыбаться дочери, заниматься любовью с женой, доверять коллегам на работе, здороваться с соседями. И так много чувств! Главное – почаще заглядывать в свои записные книжки, знать, что реально, а что нет, но… Но быть черствым, игнорировать чувства, пусть и чужие, не так просто. Особенно если одновременно с этим нужно продолжать кого-то любить, кому-то доверять.

Девушка. Ее звали Субира. Абидеми посчитал это крайне странным, особенно если учитывать, что африканское имя носил человек с белоснежной кожей. Он встретил ее в закусочной, куда заезжал на обед почти каждый день. Она улыбалась, и Абидеми казалось, что он знает ее всю жизнь. Это была либо любовь с первого взгляда, либо очередная боль чужих воспоминаний. Но боль приятная, томительная, когда ждешь встречи, ищешь ее взглядом, думаешь о ней. И если она и принадлежала кому-то другому, то, скорее всего, была лишь случайной частью более тяжелых воспоминаний. Так, по крайней мере, думал вначале Абидеми, пока невинное увлечение белокожей девушкой не переросло в нездоровую одержимость.

Каждый день Абидеми ждал часа, когда отправится в кафе, где работала Субира, и если не встречал ее, то настроение портилось на весь день. Она была его светом, его глотком свежего воздуха в этом мире чужих страданий и многообразия, большая часть которых не принадлежала ему. Но Субира была частью его жизни: реальная, живая. Не тень и не всплеск отчаяния, приходившие дождливыми вечерами, в которые прежний хозяин этих чувств думал о самоубийстве или о бессмысленности своей жизни – Абидеми хотел верить, что все именно так.

Но чем ярче становились его чувства, тем больше появлялось сомнений. Откуда он знает, что эта любовь принадлежит ему? Он ведь никогда прежде не встречал тех, о ком забирал воспоминания у приходивших в клинику людей. Ведь были случаи, когда абсорберы словно сходили с ума, набрасываясь на людей, которые никогда прежде не встречались им в реальной жизни. Поэтому и появилось правило, установившее, что услугами абсорберов должны пользоваться люди предпочтительно из других стран. Ненависть? Любовь? Какая разница, если ты не знаешь, принадлежат эти чувства тебе на самом деле или нет?! Это все сидит в тебе, все твое. Можно убить человека или возжелать его до умопомрачения – в первом случае тебя отправят в тюрьму, во втором ты потеряешь семью. А свою семью Абидеми терять не хотел. Но и без Субиры он уже не представлял свою жизнь. Особенно после того, как они познакомились – настоящий ангел, по крайней мере, для него. Особенно глаза. Эти нежно-голубые доверчивые глаза.

Никогда Абидеми не видел таких добрых глаз. Она была светом, жизнью. Он хотел ее и боялся ее. Он мечтал о ней и надеялся, что сможет забыть навсегда. Когда они были вместе, он думал о своей жене и дочери. Когда он был с женой и дочерью, думал о Субире. Снова и снова Абидеми убеждал себя, что обязан спросить девушку, откуда она, когда поселилась в этом городе и не знала ли кого-нибудь из его клиентов. Но снова и снова откладывал это.

Он не рассказал Субире о своих сверхспособностях, боясь, что она засомневается так же, как и он. Нет. Ее сомнений он бы не вынес. Пусть это будет только его груз, его ноша. Да и боялся Абидеми говорить возлюбленной о том, кто он на самом деле. Что если она посчитает его уродом, мутантом – многие называли абсорберов именно так. Нет, пока Субира не сказала это в лицо, он мог простить ей любые предубеждения. Даже если за разговором она нелицеприятно отзовется об абсорберах, это не будет ничего значить, потому что она не знает, кто он. Это будет просто разговор, просто болтовня. Но если она бросит его из-за того, кто он… Поэтому она не должна ничего знать: о нем, о его работе, о его семье – Абидеми предпочитал держать нити судьбы в своих руках. К тому же ничего страшного в этом не было – просто жизнь, просто причуды богов, которые рисуют своим подопечным дороги судьбы.

И так было до тех пор, пока в жизни Абидеми Бэрнар не появился Феликс Денсмор.

5

Фильм. Первый серьезный фильм молодого режиссера, с которого начнется его восхождение на олимп славы. Феликс понимал, что его работа должна быть на голову выше конкурентов, обязана дышать новизной, но не кричать безвкусной яркостью сюжета. Нельзя заявить о начитанности, процитировав на приеме всего «Макбета» или «Заратустру», пусть и на родном языке автора, – вас примут за идиота. Но и молчать нельзя. Всему свой час, свой день. Особенно в смутное время, когда перемены висят над головой лезвием гильотины, когда старые мастера прогнили циничностью и безнадежностью. Их уже не впечатлить. Хотя и со зрителями тоже не все так просто.

Великое переселение встряхнуло мир, но оно не происходило прямо сейчас. Постройка гигантских кораблей требовала терпения и самоотдачи всего человечества. Пусть вахи и помогли разработать для экономии топлива сверхпрочные лифты, способные поднимать необходимые для строительства материалы на орбиту, – это лишь сократило затраты, но не ускорило сроки. Пройдут десятилетия, прежде чем мир изменится. До тех пор жизнь будет продолжаться.

Когда Феликс был ребенком, мать часто говорила ему: «Делай все, что в твоих силах, остальное предоставь Богу». Феликс не верил в Бога, но слова матери запомнил на всю жизнь и использовал их мудрость довольно часто, особенно после того, как закончил обучение в школе кинематографа.

«Делай все, что в твоих силах, остальное предоставь Богу».

В день, когда Феликс получал диплом, у него уже был план, была идея фильма. Хорошая идея – так думал он. Конечно, никто не станет вкладывать в молодого режиссера большие деньги, пусть его родители и были известны в этом мире прожекторов, рамп и спецэффектов. Нужно снимать первый фильм в атмосфере сильной экономии. В титрах актеров не будет популярных имен. И уж конечно, критики сожрут тебя живьем, если попробуешь замахнуться на гениальность. Во всем должна быть золотая середина. Но если облажаться с первым фильмом, то мост, по которому ты идешь, пошатнется. Со вторым фильмом будет еще больше проблем. А третий уже, скорее всего, сорвется в бездну, и ты вместе с ним. Но у Феликса была идея и была решительность.

Устраивая вечеринку в честь окончания учебы, он уже видел свой фильм, слышал каждую реплику – Феликс написал сценарий еще на третьем курсе, а потом два года редактировал его, улучшал. Актеров Феликс планировал набрать со своего курса – они молоды, полны сил и согласны работать за бесценок. И многие из них, возможно, когда-нибудь станут звездами первой величины, а это значит, что уже сейчас в них скрыт талант, нужно лишь помочь ему выбраться из той ямы, где его держат внушенные в школе кинематографа догмы, как нужно играть, и неуверенность в своих силах.

Одной из таких восходящих звезд Феликс считал Джуд Левенталь – девушку, которую знал с детства; он никогда не сомневался, что из нее выйдет знаменитость. Другими были Мэри Свон и Алекс Донов. В этой троице Феликс был уверен. На них он и собирался сделать ставку в своем фильме, пригласив в свой загородный дом после выпуска. Сначала они повеселятся, а потом он «сделает им предложение, от которого они не смогут отказаться». Последнюю фразу Феликс так же нес по жизни, как и «делай все, что в твоих силах, остальное предоставь Богу».

Больше года он планировал привлечь в свой фильм друзей, подготавливая почву для предложения. Когда, например, Джуд заговаривала о мечтах попасть в кассовый фильм, пусть и актером третьего плана, Феликс пугал ее, что подобное амплуа может привязаться к ней на всю жизнь. Он называл десятки имен хороших актеров, которые так и не получили за свою жизнь ни одной стоящей роли, продолжая играть второстепенных героев.

Когда Мэри Свон получила предложение от небольшой частной кинокомпании сняться в короткометражном фильме, нацеленном на подростков, Феликс раскритиковал этот фильм так сильно и так профессионально, что слухи дошли до руководителей проекта, в съемках которого должна была принимать участие Мэри Свон, и они решили, что лучше будет не тратить деньги и не производить на свет очередную неудачу. Серьезных предложений не получал лишь Алекс Донов, но в его силах Феликс не сомневался. Больше. Феликс не видел свой фильм без Алекса. Фильм, о котором он собирался рассказать на посвященной окончанию учебы вечеринке, где помимо Алекса, Джуд и Мэри был почти весь оставшийся состав съемочной группы. Но незаменимой была только первая троица. Остальные расходный материал.

Больше всех Феликс сомневался в предполагаемом композиторе и звукорежиссере фильма. Не то чтобы Йона Келлер был плохим начинающим музыкантом, просто еще с детства Феликс понял, что контролировать его практически невозможно. Особенно если Келлер что-то вбил себе в голову. Нет гарантии, что, втянувшись в проект, он не бросит его на полдороги. Но и альтернативы Келлеру на тот момент у Феликса тоже не было. Приглашать старого музыканта было слишком дорого, а работать с третьесортным сбродом, брызжущим цинизмом и разочарованием жизнью, Феликс не хотел. Если актеры, музыканты или сценаристы шли ко дну, то не стоит брать их на борт – они потянут твой корабль за собой. Так на вечеринку получил приглашение третьесортный музыкант Йона Келлер, образование которого было самым сомнительным и непривлекательным из всех, кого Феликс планировал задействовать в своем фильме. Он уже видел, как критики под лупой изучают съемочную группу, пытаясь найти слабое звено. «Что ж, если музыка и звук в фильме будут не на высоте, то это меньшее зло из всех. Если суждено принести Келлера на заклание, то пусть будет так», – думал Феликс, лелея надежду заявить о себе предстоящим фильмом…

Но надежда рухнет, как только кто-то из приглашенных на вечеринку гостей включит телевизор. Позже Феликс убедит себя, что это был именно Йона Келлер. Слабое звено изменит его жизнь. Диктор будет говорить о Великом переселении и об умирающей планете, заставляя Феликса видеть, как корабль его фильма идет ко дну. И еще эти возмущенные вопли и проклятия, которыми сыпали друзья.

«И почему, черт возьми, все они сразу решили, что это устроенный мной розыгрыш? – думал Феликс, продолжая наблюдать краем глаза за диктором, вещавшим о конце света. – На кой черт мне снимать такое?»

Именно в тот момент Феликс и решил, что снять запланированный фильм не получится. Не то время, не те люди. Все изменилось за мгновение. Друзья все еще кричали на Феликса, обвиняя в фальсификации и требуя признать, что выпуск новостей, который они смотрят, его рук дело, а он уже думал о том, какой фильм ему снимать и нужен ли людям в этом перевернувшемся вдруг мире кинематограф вообще.

Воображение рисовало массовые бунты, крах экономики, военное положение, смерть. Особенно смерть. Она мелькала вспышками прожекторов. Разорванные тела, предсмертные крики людей, реки крови. И грохот военной техники, которая месит это болото остывающей жизни. Оружейные выстрелы. Голоса из громкоговорителя.

Мир сжался до размеров загородного дома, где сейчас находился Феликс и его друзья. Весь остальной мир стал слишком зыбок, ненадежен. И свет померк. Словно кто-то выключил освещение, оставив лишь небольшой пятак на сцене. И в этом пятаке Феликс видел лица друзей, как будто они выходят на бис, только вместо того, чтобы кланяться толпе, кричат что-то ему, обвиняют. Но Феликс уже не слышал их голосов. Они слились в один безумный гомон.

«Надо было учиться читать по губам», – отстраненно подумал Феликс. Тело его напряглось, на лбу выступили крупные капли пота. Он почему-то чувствовал, что обязан найти Джуд Левенталь – она его друг, они знакомы с детства, ей под силу спасти его, увести отсюда.

Феликс попытался вспомнить, где сейчас находится, но не смог. Были только крики и желание найти Джуд. Он увидел ее спину за мгновение до того, как она спрыгнула с подоконника на улицу, следуя за Йоной Келлером к озеру. Но для Феликса Джуд бросилась с небоскреба. Воображение нарисовало, как она падает в бездну. Ветер треплет ее волосы, срывает одежду. От напряжения тело Феликса начало дрожать, мышцы заныли. Последним, что он увидел, был удар воображаемой Джуд о воображаемую землю. Затем Феликс упал на пол и затрясся в эпилептическом припадке.

Это был первый приступ за последние десять лет, к которому Феликс не был готов и который изменил всю его жизнь. Последнее Феликс понял, когда очнулся. Все прошлые идеи показались глупыми и незначительными. Он словно умер и заново родился. Это чувство не оставляло Феликса весь день. Друзья, которых он пригласил, уехали, если не считать Джуд Левенталь и Иону Келлера, вернувшихся утром, проведя ночь на озере, но о них Феликс думал в последнюю очередь. Мир умирал, и он отчаянно хотел найти в нем свое место. Не было и ревности, хотя день назад он строил какие-то призрачные планы касательно Джуд. Теперь это была просто девушка, просто человек, один из миллиардов.

– Может, сделать тебе выпить? – неожиданно заботливо предложила Джуд, словно чувствуя вину за проведенную с Келлером ночь на озере.

– Не думаю, что мне сейчас это нужно, – сказал Феликс Денсмор. – Ни твои извинения, ни алкоголь, ни та дурь в спичечном коробке Келлера, которой он заманил тебя вчера на озеро.

Феликс спешно улыбнулся, чтобы никто не счел его слова обидой и ревностью. Он действительно сейчас хотел иметь трезвый разум. Чистый, не разбавленный. Сегодня, когда мир завис над пропастью. Завтра, когда официальные представители атараксиков лично заверят человечество, что не позволят ему погибнуть. И даже месяц спустя, когда ажиотаж начнет стихать. Феликс навсегда завяжет с алкоголем и наркотиками.

6

Идея снять фильм об адсорбере появится у Феликса Денсмора не случайно – это будет долгий процесс раздумий и наблюдений. Мир готовился к Великому переселению, и Феликс понимал, что кинематограф должен соответствовать этому нервозному ритму. Какое-то время у него была идея создать картину об атараксиках. Рассказать о том, как они жили до того, как явили себя людям, как их общество пришло в упадок. Но потом Феликс решил, что отчаяния в атмосфере вокруг и так много, чтобы подогревать ее подобным фильмом. Да и без него полным-полно подобного материала. Сложно будет создать нечто стоящее, способное остаться в истории умирающей цивилизации. А в том, что после Великого переселения все изменится, Феликс не сомневался.

Тот мир, который окружает их сейчас, канет в небытие. Это будет уже другая жизнь, пусть атараксики и обещают, что их технологии замедления времени помогут пересечь расстояние до новой планеты менее чем за поколение. Но что это будет за планета? Какими будут новые города, границы, страны? Нет, настоящее и вся тысячелетняя история доживали последние десятилетия. Феликс представлял это как уходивший за горизонт состав поезда, на последние вагоны которого ему предстоит запрыгнуть как режиссеру. И чтобы не затеряться в этой суете, необходимо сделать что-то действительно стоящее. И нет времени на пробы и ошибки.

На поиски сюжета Феликс потратил почти пять лет. Запланированная им съемочная группа разбежалась, строя свои жизни и карьеры. Не самые удачные жизни и такие же неудачные карьеры. Продолжая следить за их судьбами, Феликс лишь сильнее убеждася в том, что поступил верно, не став размениваться на незначительные фильмы.

– Почему бы тебе не снять фильм о лотерее, которую устроило правительство? – предложил как-то Феликсу Безим Фрашери. – Людям будет интересно посмотреть на то, как происходит отбор тех, кто отправится на другую планету, а кто останется здесь.

– Не думаю, что людям будет интересно смотреть фильм об этом, – сказал Феликс.

Но семена идеи были брошены в плодородную землю сознания, и не прошло месяца, как дали всходы.

Лотерея. Феликс думал о ней все больше и больше. Человечество покидает родную планету, мчится сквозь космос к новому дому. На Земле остается не больше миллиона. Им надлежит ждать, когда планета исцелит себя. В основном это будут ученые – почти десять процентов от общего населения трех городов, укрытых защитными куполами, разработанными совместно с атараксиками и вахами. Они будут жить, развиваться, ждать, когда природа восстановится. Феликс собрал всю доступную информацию о предстоящей лотерее. Вернее, двух лотереях – одна для ученых, другая для обычных жителей.

– И кому повезет больше? – спросил Безим Фрашери. – Тем, кто останется здесь, или тем, кто примет участие в Великом переселении?

– Ты думаешь, что жизнь на Земле продолжится? – растерялся Феликс. – Я имею в виду, будет идти своим чередом?

– И не я один, – сказал Безим Фрашери и впервые со дня их знакомства укрыл своей ладонью руку Феликса.

– И что, есть много тех, кто хочет остаться? – спросил Феликс, не замечая, что его держат за руку.

Воображение рисовало, как оживает природа Земли. Ледники тают. Звенит пение птиц в бесконечных лесах. Воздух свеж. Лучи яркого солнца отражаются от кристально чистых озер. Феликс видит рыб, неспешно плывущих вдоль дна. Лучи солнца слепят ему глаза. Видение яркое, сочное. И где-то далеко звенит задорный детский смех.

– Мы снимем об этом фильм, – сказал Феликс, глядя в темные, как ночь, глаза Безима Фрашери.

– О лотерее?

– Нет. О том, какой будет Земля, когда катастрофа закончится.

Феликс понял, что дрожит. Идея захватила его настолько, что он чувствовал – еще немного, и с ним случится новый приступ. Нужно успокоиться, отдышаться. Но…

– Я уже вижу, как это будет! – возбужденно сказал Феликс, вскакивая на ноги.

Безим Фрашери сокрушенно вздохнул, но Феликс не заметил этого. Сейчас главным было то, что он снова хотел снимать, хотел работать – впервые за последние годы.

– Это будет фильм-надежда, – сказал Феликс, заглядывая в глаза Безима Фрашери, словно он сейчас олицетворял целый зрительный зал, каждого человека, кто посмотрит будущий фильм. – Людям ведь нужна надежда, верно?

Феликс замер, задумался, увидел своих зрителей, большинство из которых вскоре должны покинуть планету. Нужна ли им надежда, что Земля исцелит себя, что жизнь вернется в затянутые льдами территории? Нужен ли им этот дивный мир, который они никогда не увидят? И чем это обернется для тех, кто должен будет улететь отсюда: надеждой или отчаянием?

– Ничего не выйдет, – помрачнев, сказал Феликс.

– Что не выйдет? – по-отцовски мягко спросил Безим Фрашери.

– Все, – сказал Феликс и уставился на Фрашери, словно только что увидел его.

Какого черта этот высокий изысканный гомосексуалист вертелся возле него в последние месяцы? Зачем? Почему? Разве он не знал, что Феликсу нравятся только женщины, о которых он, правда, почти не вспоминал в последние годы. Может быть, именно поэтому Безим Фрашери и вертелся возле него, разбавляя эти странные ухаживания бесконечными разговорами об искусстве?

«Да, наверное, так оно и есть», – подумал Феликс и тут же вспомнил, как еще пару минут назад Безим Фрашери держал его за руку. Отвращения не было, только растерянность. «Такими темпами я бы оказался с Фрашери в одной постели и не заметил этого», – подумал отрешенно Феликс. И снова никакого отвращения. Феликс вспомнил свое видение – лотерея, будущее, таяние ледников, детский смех. Он мог поклясться, что чувствовал свежесть летнего ветра, которым дышали молодые лиственные леса. Чувствовал, в то время как Безим Фрашери держал его за руку. Феликс вспомнил его ладонь – теплую, мягкую, нежную, вспомнил свои чувства. Нет, не чувства. Отсутствие чувств. Он ничего не чувствовал – искал сюжет для своего фильма, жил этими поисками, совершенно забыв о реальности. И этот детский смех… Он был таким же ненастоящим, как и видения излечившейся планеты. Пять лет… Пять долгих лет потрачены на поиски иллюзий, мифов.

– Что случилось, друг мой? – спросил Безим Фрашери, увидев напряженную растерянность на лице Феликса. – Что тебя напугало? Если ты думаешь, что будут проблемы с финансированием твоего фильма, то, уверен, мы сможем решить их.

– Какого фильма?

– Ты говорил, что хочешь снять о том, какой будет Земля после исцеления.

– Не думаю, что те, кто участвует в Великом переселении, заинтересуются этим фильмом.

– Зато есть те, кто останется.

– Но я ведь не останусь здесь с ними. Мне придется жить с теми, кто покинет эту планету навсегда.

– Лотерея – странная штука.

– Я не верю в удачу.

– Говорят, можно будет продать свой билет. Правда, цены, чтобы остаться, немаленькие, но учитывая состояние твоих родителей…

– Я не хочу оставаться, – Феликс выдержал пристальный взгляд Безима Фрашери, хотя так и не понял смысл этой пристальности. – Дело не в тебе, – сказал он на всякий случай, хотя и сам не понял, почему боится обидеть друга, который недавно так осторожно, но так чувственно держал его за руку. И сейчас так вкрадчиво смотрит ему в глаза. – Ты видел светящуюся рыбу в озере за моим загородным домом? – спросил Феликс, решив, что необходимо сменить тему разговора, а заодно избавиться от повисшей неловкости этих вкрадчивых взглядов. – Мои друзья специально приезжают туда ближе к ночи, чтобы увидеть это.

– Ты никогда не приглашал меня в свой загородный дом на ночь, – сказал Безим Фрашери.

– Вот как? – Феликс фальшиво изобразил удивление, понял, что сыграл отвратительно, и тут же примирительно улыбнулся. – Тебе обязательно нужно увидеть это.

Тогда Феликс еще не знал, но именно на озере, когда над головой будут пролетать, выпрыгивая из воды, светящиеся крохотные рыбы, а за бортом, задевая лодку, размеренно будут кружить поднявшиеся со дна гигантские мутанты с огромными, словно у китов, плавниками, у него появится идея снять фильм об абсорберах.

«Мутанты, – решит Феликс, – вот что свежо в этом мире. Не шокирует. И выглядит нейтрально, чтобы его приняло все человечество. Хороший фильм о мутантах. Качественный, информативный. Документальная драма. Или нечто приближенное к этому. Но для начала нужно будет подготовиться. Собрать материал, пообщаться с реальным абсорбером, а лучше с группой. Узнать о клиниках, где у людей забирают негативные воспоминания. Как живут абсорберы? Что думают об их способностях их семьи? И как далеко зайдет природа в своей мутации? Что если абсорберы только начало? Или просто очередной виток эволюции? Меняется мир. Меняется природа. Меняются животные. Что особенного в человеке? Почему он должен оставаться неизменным? Можно будет встретиться с представителями атараксиков и узнать, было ли в их истории нечто подобное. Ведь они утверждают, что люди очень похожи на них. Или же здесь что-то другое? Главное – избежать теории заговоров: это ни к чему не приведет, лишь превратит фильм из драмы в паранойю. Да и хватит этому миру теорий заговоров. Сначала вахи, затем атараксики. Потом экологическая катастрофа, которую устроили ученые. Великое переселение. Слишком много случайностей, чтобы поверить в их спланированную закономерность».

7

Абидеми Бэрнар был третьим в длинном списке абсорберов, с которыми планировал встретиться Феликс Денсмор. Третьим и последним – Феликс отправил свой список в топку сразу, как только удалось разговорить Абидеми. Разговорить почти спустя месяц после их первой встречи, но с другими абсорберами у Феликса получилось еще хуже. Один из них стер ему часть воспоминаний об их встрече, и Феликсу после этой процедуры больше недели снились кошмары, что из его жизни забрали не тридцать минут, а несколько лет. «С этими мутантами напором ничего не решить», – понял Феликс, и когда настал черед встретиться с Абидеми, зашел настолько издалека, насколько это было возможно. Параллельно с этим Безим Фрашери подал ему идею обратиться в частное сыскное агентство, чтобы там «прощупали» прошлое Абидеми.

– Если мне снова сотрут часть воспоминаний, то в этом будешь виноват ты, – сказал Феликс не то в шутку, не то всерьез Фрашери.

Агента сыскного агентства звали Владислав Гржимек, и он пугал Феликса не меньше чем абсорберы – последние могли забрать воспоминания, первый мог легко свернуть шею. Высокий и крупный, с доверчивыми глазами, которые, казалось, могут пустить слезу в любой момент. У него были ухоженные полные руки, мягкий голос, хорошие манеры, но… Либо Феликс совершенно не разбирался в людях и жизнях, что для режиссера было смерти подобно, либо этот добродушный великан пустил кровь уже не одному человеку за свою жизнь. Что-то за этой плюшевой маской было зловещего. Но работу свою он делал хорошо.

– Есть девушка, – сказал он Феликсу. – Субира. Кажется, у них с Абидеми Бэрнар роман. Его жена ничего не знает. Дети тоже. Не думаю, что кто-то из близких Абидеми обладает такими же способностями, как и он. – Агент закурил, заказал себе кофе и бегло рассказал об успеваемости детей абсорбера в школе и друзьях его жены.

– А эта девушка? Субира, да? Что насчет нее?

– Она белая. Приехала из уцелевших районов Океании. Замужем не была. Детей нет. Работает официанткой. Вечера проводит дома. – Гржимек помолчал, затем устало рассказал о ее любимых сериалах, машине, которую она водит, и предпочтениях в одежде. Феликс понятия не имел, откуда здоровяк знает все эти подробности, но спросить не решился.

Не решился он спросить об этом и Абидеми. По крайней мере, в первые дни знакомства. Особенно о Субире – девушке с белоснежной кожей и африканским именем. Если верить Гржимеку, то родители ее были белыми. Почему же тогда такое имя? Несколько раз Феликс посещал кафе, где работала Субира, но так и не заметил в этой девушке ничего особенного, что могло бы привлечь абсорбера. Но Абидеми был влюблен в Субиру – сильно, страстно. И Феликс знал, что обязан поговорить с ним об этом. Но подходить к разговору нужно осторожно. Сначала втереться в доверие, расположить к себе этого человека. Расспросить о его семье, работе, детстве. И уже потом:

– Если все так хорошо, то почему Субира?

– Что? – растерялся Абидеми и огляделся по сторонам, боясь, что кто-то сможет их услышать.

– Все нормально, – успокоил его Феликс. – Я специально выбрал дальний столик.

– Что вы знаете обо мне и Субире? – спросил Абидеми.

– Все.

– Все? – взгляд его стал колким, холодным. Такой же взгляд был у предыдущего абсорбера, который стер Феликсу память.

– Если вы думаете, что сможете забрать мои воспоминания касательно Субиры Боне, то предупреждаю вас, кроме меня об этом знает еще один верный мне человек и… – Феликс вздрогнул, замер. Он уже знал это чувство – когда абсорбер забирается ему в мозг и роется там, словно хирург после трепанации черепа.

– Я могу забрать твои воспоминания о детстве, – тихо сказал Абидеми.

Феликс не знал, действительно ли абсорберы способны вытащить из головы человека так много, но проверять на себе не хотел.

– Я вам не враг, – дрожащим голосом, почти по слогам сказал он.

Феликс не знал, почему именно сейчас вспомнил свой разговор с Безимом Фрашери о том, что абсорберов можно было использовать для наказания преступников. Вместо содержания сотен подводных тюрем можно было просто чистить преступникам память и отпускать.

– Кажется, этот вопрос поднимался, – сказал тогда Безим Фрашери. – Но потом защитники прав личности загалдели, что это негуманный способ, да и судьи настаивали на необходимости наказания, по крайней мере, в ближайшие десятилетия, иначе придется полностью пересматривать законы и механизмы суда.

Они спорили об этом до глубокой ночи. Эти воспоминания стали сейчас такими четкими, что Феликсу показалось – еще немного, и он почувствует запахи того дня. Тело напряглось. Мышцы заныли. Сейчас у него снова случится припадок – понял Феликс. Яркая вспышка ослепила глаза, но вместо припадка пришла лишь опустошенность.

Феликс выругался и растерянно уставился на Абидеми, забыв, о чем только что думал – недавний разговор с Безимом Фрашери. Феликс знал, что о чем-то думал, но вот о чем? Словно сон, который был, но детали стерлись, как только открылись глаза.

– Мне продолжать? – жестко спросил Абидеми.

– Что продолжать?

– Забирать ваши воспоминания.

– Это незаконно. – Феликс шумно сглотнул вставшую поперек горла слюну.

– То, что вы следите за мной, тоже незаконно.

– Я не слежу за вами.

– Вы наняли человека, чтобы следить за мной.

– Я лишь заплатил за то, чтобы о вас собрали немного полезной для меня информации. Это будет фильм. Просто фильм.

– Нет.

– Вы не сможете запретить мне… – Феликс заставил себя смотреть абсорберу в глаза. – Я не сделал ничего незаконного. Чего не скажешь о вас.

– Обо мне? – Абидеми нахмурился, и Феликс понял, что попал в точку. – Вы знаете, что Субира приехала из бывшей Океании? – спросил он, продолжая сверлить абсорбера ставшим вдруг твердым взглядом. – Вы забирали у кого-нибудь из той области воспоминания? И не смотрите на меня так. Я же сказал, что не делал ничего противозаконного, в отличие от вас. То, что вы сейчас стерли мне какие-то воспоминания… Я уверен, что стерли… Не знаю, какие именно, но так было в прошлый раз, когда мне стирали воспоминания… Уже это может отправить вас в тюрьму. Я же действовал согласно закону. Имел возможность, конечно, достать ваше досье, но за это можно попасть под суд. А я…

– Так Субира из бывшей Океании? – тихо спросил Абидеми, оборвав словесный катарсис начинающего режиссера.

– Вы не знали? – растерянно спросил Феликс. Но растерянность была не из-за того, о чем спросил абсорбер. Растерянность была из-за того, что удалось завязать с абсорбером откровенный разговор. Зыбкий, неустойчивый, но все-таки разговор. – Насколько сильны ваши чувства к Субире?

– Я боялся, что все так и получится.

– Насколько реальны ваши чувства? – снова спросил Феликс, но на этот раз более правильно.

Абидеми молчал, глядя куда-то в пустоту. Он не был взволнован. Где-то в глубине сознания Абидеми знал, что все окажется именно так. И пусть пока еще причастность Субиры к одному из его клиентов не доказана, он не сомневался – стоит капнуть чуть глубже, и все окажется именно так. Он не любит Субиру. Ее любил кто-то из клиентов, у кого Абидеми забрал воспоминания. Все эти чувства не принадлежат ему. Теперь можно радоваться и идти домой. К жене, которую он любит по-настоящему, к детям. Но Субира… Какие же яркие эти ненастоящие чувства! Как же одиноко без них… Но почему без них? Ведь они есть. Они в его груди. В его голове. Он чувствует их. Знает о них… Где-то параллельно с этими мыслями Абидеми пытался вспомнить всех своих клиентов из области бывшей Океании.

– Здесь все, что я смог узнать о родителях Субиры Боне, – сказал Феликс, словно прочитав мысли Абидеми.

Он открыл папку и положил на стол отчет Владислава Гржимека. Мужчина и женщина. Лица молодые. Взгляд открытый.

– Почему они дали своей дочери африканское имя? – спросил Абидеми.

– Я не знаю. – Феликс пристально наблюдал за ним. – Их лица вам незнакомы?

– Нет.

– Значит, есть шанс, что Субира – часть ваших собственных воспоминаний, – сказал Феликс, стараясь скрыть разочарование. – Область бывшей Океании большая и…

– Сомневаюсь, что такое возможно, – сказал Абидеми. – Эти чувства… Мои чувства… Они… Они были такими яркими, словно… Словно я уже знал Субиру. Знал и любил больше жизни. С первого взгляда. Понимаете? И… Как абсорбер я уже сталкивался с подобным.

– А Субира?

– Что?

– Что она испытывает к вам? Она ведь не абсорбер. Ее чувства подлинные. А то, что мне удалось узнать, доказывает, что и она влюблена в вас.

И снова Феликс вспомнил Безима Фрашери. Вспомнил их разговор. Не тот, что забрал у него Абидеми. Нет. Уже нет. На этот раз Феликс вспомнил, как оживленно говорил Безиму Фрашери, что если Субира влюблена в адсорбера, отвечающего ей взаимностью, потому что эту девушку любил один из клиентов, у которого абсорбер забрал воспоминания – это будет хорошая история, и уж конечно, хороший фильм. Но если все это просто случайность, если это всего лишь очередная история любви, любовный треугольник, крах семьи… Нет. Такую историю Феликс снимать не хотел.

– У меня есть хороший агент из сыскного бюро, – осторожно начал Феликс. – Если мы встретимся с ним и добавим к тому, что знаю я, ваши знания, то, возможно, он сможет накопать намного больше о Субире Боне, чем у нас есть. Как вам такой вариант? Я понимаю, вам сейчас нелегко думать об этом, но…

– Нет. Я всегда думал об этом, – сказал Абидеми.

– Это означает, что вы согласны послать агента в область бывшей Океании? – спросил Феликс, не веря в удачу.

– Только не говорите об этом Субире. Не хочу, чтобы она знала, чем я занимаюсь.

– Пообещайте, что познакомите меня с ней, и даю слово, наша тайна навсегда останется между нами, – решил сыграть ва-банк Феликс.

– Не нужно вмешивать в это Субиру.

– Никто не будет ее вмешивать, – Феликс примирительно улыбнулся. – Я не из следственного комитета. Мне нет дела до того, сколько законов вы нарушили. Меня интересует лишь фильм.

8

Джуд Лейбович получила приглашение от Феликса Денсмора сняться в его фильме в вечер того дня, когда утром провалила кастинг в третьесортной картине, где должна была сыграть безразличную, словно камень, жену атараксика, которая полюбит человеческого дипломата.

«Как, черт возьми, бесчувственный атараксик может полюбить?» – думала Джуд, отправляясь на прослушивание. Эта мысль не оставляла ее весь день. Даже когда ей сказали, что взяли на роль другую актрису, Джуд все еще думала о женщине-атараксике и ее способности любить, вернее, думала о том режиссере, который взялся снимать такую муть.

«Глупость. Я не переживаю, – сказала себе Джуд. – У меня были роли и лучше. Намного лучше». Но лучшие роли остались в прошлом. И Джуд это тоже понимала, но отказывалась признать, предпочитая обвинять в неудачах своего агента. Провальное прослушивание на роль влюбленной жены атараксика стало последней каплей.

– Ты уволен! – сказала Джуд.

Агент выдержал ее гневный взгляд, но так ничего и не сказал. «Ты вернешься, – говорили его глаза. – Пройдет неделя, месяц. И обязательно вернешься». Отчасти он был прав – ошибка была лишь в сроках. О том, чтобы вернуться, Джуд начала думать в этот же вечер. Когда позвонил Феликс, она уже подбирала слова, чтобы извиниться перед своим агентом.

– Наплюй на агента, – сказал Феликс.

«Ведет себя словно знаменитый режиссер, хотя сам не снял еще ни одного фильма», – хмуро подумала Джуд и так же хмуро спросила о роли, которую он предлагает.

– Надеюсь, это не очередная Джульетта атараксиков?

– Джульетта атараксиков? – Феликс думал об этом несколько секунд, затем громко рассмеялся.

– Это не шутка, – депрессивно сказала Джуд. – Сегодня я провалила кастинг на роль влюбленной в человека жены атараксика.

– Влюбленной в человека жены атараксика? – и снова Феликсу потребовалось несколько секунд, чтобы обдумать услышанное. – Ты там случаем не с Йоной Келлером? – спросил он серьезно.

– Причем тут Келлер? – так же серьезно спросила Джуд.

– Помнится мне, он выращивал убойную травку, – теперь в голосе Феликса сквозило веселье.

– Я трезвая и не накуренная, если ты об этом, – по-прежнему хмуро сказала Джуд.

– И ты правда пробовалась на роль влюбленной самки атараксиков?

– Представь себе.

– Ого!

– Вот-вот. – Джуд помолчала, слушая, как Феликс тяжело дышит в трубку. – Так что, если ты хочешь предложить мне нечто подобное…

– Я предлагаю тебе роль жены абсорбера, – сказал Феликс охрипшим от молчания голосом и громко откашлялся. – Как тебе такое?

– Кто еще в списке?

– Никого. Роль твоя, если ты согласна.

– С чего бы это?

– С того, что я вижу тебя в этой роли.

– Так ты все-таки решил снять свой первый фильм?

– Это будет нечто.

– Нечто? – уверенность в голосе старого друга заставила Джуд засомневаться. – Ты что, решил снять один из тех фильмов, где все куда-то бегут и кого-то убивают?

– Никто никого не убивает. И никто не бежит.

– Так это драма?

– Ты и в драмах перестала сниматься?

– Влюбленная в человека жена атараксика считается?

– Так это была драма?

– Трагедия! – Джуд нервно хихикнула. Разговор с другом успокаивал, помогал забыть о неудачах. – Когда можно будет прочитать сценарий?

– Сценария нет.

– Что?

– Только сюжет. Я не хочу много выдумывать. Возьмем все из жизни. Каждый из актеров встретится со своим персонажем. Я хочу, чтобы вы видели их, понимали, а не играли, основываясь на моих словах и описаниях.

– И как зовут моего героя.

– Субира Боне.

– Негритянка?

– Нет.

– Но ее имя…

– Эту тайну нам еще предстоит узнать.

– В трагедии не должно быть тайн.

– Значит, принимай это как неизбежность. – Феликс помолчал и добавил: – Может быть, это была просто причуда ее родителей.

– Может быть, – кисло согласилась Джуд, но идея, что свою героиню она будет создавать сама, пришлась ей по душе. Это уже не начало карьеры. Нет. Это уже серьезная роль, где режиссер смотрит на нее как на профессиональную актрису, а не на девушку с пышной грудью, которую берут в фильм, где все куда-то бегут и кого-то каждые пять минут убивают, ради одной из запланированных сцен обнаженки.

Джуд поморщилась. «И почему, черт возьми, почти все подобные сцены снимают в душе? – подумала она. – Или же это мне просто попадались такие дурацкие фильмы?» В последнем из подобных шедевров в титрах неправильно написали ее фамилию. «Надеюсь, Феликс не знает об этом», – подумала Джуд, но тут же решила, что ему плевать. Плевать, сколько раз она принимала перед камерой душ, сколько раз визжала, как сумасшедшая, за мгновение до того, как психопат-убийца должен был вогнать ей нож в живот согласно сценарию. Плевать на все. Феликс верит в нее. Всегда верил. Даже когда у нее за плечами не было ни одной роли, он видел ее будущее – яркое, слепящее глаза светом рамп. Как же ей нравилась его уверенность! Особенно в молодости. Но сейчас… Сейчас Джуд думала, что Феликс мог ошибаться. Этот гениальный режиссер, который не снял ни одного фильма! Последнее выдавило из Джуд кислую улыбку.

– Феликс? – тихо позвала она, надеясь, что друг еще не прервал связь.

– Да, Джуд? – спросил Денсмор охрипшим от молчания и волнения голосом.

– Где ты, черт возьми, был все это время? – спросила Джуд.

– Где я был? – растерянно спросил Феликс, и Джуд буквально увидела, как он сжался, словно кто-то ударил ему в живот. – Наверное, я был там же, где и ты, – неожиданно сказал он.

– Где и я? – растерялась Джуд, хотела сказать, что она снималась в кино, но затем вдруг поняла, что старый друг прав, и сжалась, словно тоже получила удар под дых.

– Джуд? – осторожно позвал Феликс.

– Я здесь.

– Что-то случилось? Ты обиделась?

– Не на что обижаться, – сказала она, но голос ее говорил обратное. – Ты, как всегда, чертовски прав, – добавила Джуд, испугавшись, что Феликс может неправильно понять ее, а сейчас ей меньше всего хотелось терять этого друга. Настоящего друга. К тому же этот друг все еще верил в нее, несмотря на то, что она и сама уже перестала верить. – Давай снимем этот чертов фильм, Феликс, – сказала Джуд, стараясь придать своему голосу беспечность, но тут же поняла, что вышло это у нее крайне скверно.

«Может, я действительно плохая актриса и Феликс ошибся, решив, что из меня выйдет что-то стоящее? – подумала она. – Но что тогда? Все бросить? Найти мужа, пока тело молодо и свежо? Родить детей? А потом располнеть и подсесть на седативные препараты?» Джуд не знала почему, но как только все становилось плохо, она видела свою судьбу именно так – богатый муж, сопливые дети, знакомый аптекарь, обналичивающий просроченные рецепты, без которых она сойдет с ума, телевизор, фильмы, всплески угасшей мечты. Вот какой была ее последняя роль, которую придется играть до смерти. Смотреть в зеркало и видеть, как тускнеют глаза, появляется лишний вес. Муж не ночует дома, потому что бывшая кинозвезда давно не выглядит как кинозвезда. Его ждут другие молодые звезды – свежие, трезвые, без собственного аптекаря и пачки рецептов, позволяющих забыться. А она, Джуд, сидит в темноте и старается ни о чем не думать. Можно будет завести роман с садовником или с шофером. Ничего личного, просто чтобы не чувствовать себя преданной дурой, верящей в семейное счастье. Но все это будет лишь в лучшем случае. Богатый муж, особняк, личный шофер… Странная мечта девушки, которая хотела стать кинозвездой.

– Феликс? – снова тревожно позвала Джуд, понимая, что сейчас лишь старый друг может помочь справиться с меланхолией. – Феликс, ты еще там?

– Да.

– Хорошо.

– У тебя все в порядке?

– Нет, но я справлюсь. – Джуд закусила губу, заставляя себя не благодарить Феликса за звонок и напоминание, что она способна на больше, чем играть влюбленную жену атараксика, чтоб ей пусто было! – Кто еще с нами из старых? – спросила Джуд.

– Надеюсь, Мэри Свон и Алекс Донов, как минимум, – сказал Феликс.

«Это хорошо, – подумала Джуд, вспоминая старых друзей, с которыми не виделась несколько лет, словно их всех объединял Феликс Денсмор. – Да так оно и есть, – решила Джуд. – Он всегда был нашим центром. Мы вращались не вместе. Мы вращались вокруг него, как спутники вокруг планеты».

Джуд нахмурилась, еще не решив, нравятся ей подобные мысли или нет. Старый друг, который был таким же, как и она, вдруг вырос в глазах благодаря своему звонку. Возможно, виной всему просто случай. Она в отчаянии, а он снова заставляет ее верить. Но… «Но будь я проклята, если мир действительно иногда не вращается вокруг Феликса», – подумала Джуд. Конечно, в глубине души хотелось, чтобы так говорили о ней, но… «Но ведь Феликс режиссер. Так и должно быть», – сказала она себе, представляя, как все друзья канувших в небытие времен учебы снова соберутся вместе. Мэри, Алекс, Феликс… Это вселяло уверенность в себе. Словно и не было пяти лет, пройденных по дороге в никуда. Второй шанс. Все заново. Еще одна попытка. И на этот раз нужно вцепиться в нее так крепко, чтобы никто не смог уже забрать. «Мы все должны ухватиться за этот шанс», – решила Джуд, и мысль о том, что в съемочной группе будет так много друзей, родила целую армию мурашек, пробежавших по телу.

– Помнишь последний вечер, когда мы все были вместе? – спросила Джуд.

– Когда вы все накинулись на меня, обвиняя, что я снял фальшивые новости о Великом переселении?

– Да, – Джуд грустно рассмеялась, затем вспомнила озеро, лодку, светящихся крохотных рыб… – Кого ты возьмешь музыкантом, Феликс?

– Ты думаешь о Йоне Келлере? – спросил он.

– Да.

– Я ничего не слышал о нем очень давно.

– Но он хороший музыкант.

– Ты так думаешь?

– Ты сам так всегда говорил. К тому же, если собирать всех вместе, то…

– Когда ты стала суеверной?

– Это не суеверие. Просто хочу ощутить атмосферу тех лет.

9

– Двойной кофе и желательно внутривенно, – сказал Алекс Донов молодой официантке, выглядевшей так, словно только вчера сдала выпускные экзамены в школе.

– Трудная ночь? – спросила официантка.

– Скорее долгая, – Алекс заставил себя улыбнуться.

Небритый, непричесанный, с мешками под глазами, он все равно оставался актером. Правда, актер этот не снялся ни в одном стоящем фильме, если не считать рекламы, сделавшей его знаменитым. Он рекламировал не то чай, не то кофе без кофеина – Алекс уже не помнил, но люди узнавали его. Люди, которые, скорее всего, так же не смогли бы вспомнить, что конкретно он рекламировал. Главным было, что за рекламу хорошо заплатили – особенно когда его лицо стало узнаваемым и последовали предложения сняться в других рекламных проектах. Руководство компании, продукцию которой он рекламировал, встретилось с ним лично, в обход его не самого сговорчивого агента, и выписало Алексу шестизначный чек в обмен на его письменный отказ участвовать в ближайшие десять лет в рекламных проектах других компаний. Алекс думал над предложением ровно столько, сколько потребовалось, чтобы выкурить сигарету. Так он стал лицом с плаката. Снялся еще в паре реклам не то кофе, не то чая и ушел в тень. Остались лишь воспоминания потребителей.

– Помогите мне вспомнить, где я вас видела, – попросила Алекса молоденькая официантка. – Это ведь был какой-то фильм, да? Вы актер? Знаю, что актер, вот только в каком фильме вы снимались?

– Наверное, вы видели меня в рекламе, – честно сказал Алекс Донов.

– Ах, в рекламе… – глаза официантки вспыхнули и погасли. Так же погас и ее волнительный интерес.

Алекс снова заставил себя улыбнуться. «Сниматься в рекламе не так и плохо, если сравнивать это с работой официантки», – подумал Алекс, но на лице не отразилось и тени обиды – профессиональный актер должен уметь контролировать свои эмоции. Официантка натянуто улыбнулась Алексу в ответ и, крутанувшись на месте, пошла на кухню. Алекс провожал ее взглядом, теша себя мыслью, что таких девушек у него могут быть дюжины, если он захочет. Были уже дюжины, вот только вспомнить бы их лица.

Яркие ночи чередуются с хмурыми утрами. Похмелье становится все более тяжелым. Жизнь искрится и переливается, но с каждым новым годом платить за это веселье приходится все больше и больше – молодость уходит. Или уже ушла? Дверь за официанткой закрылась, и Алекс поймал себя на мысли, что завидует ее молодости. Действительно, ей можно снисходительно относиться к актеру, самым большим достижением которого были съемки в рекламе. У официантки все впереди – она может позволить себе думать так, надеяться, воображать. Вот лет десять спустя, когда она будет работать здесь, тогда ее отношение к жизни станет другим – это не были мысли Алекса, это был его жизненный опыт. И если бы кто-то попросил его, он смог бы долго рассказывать, приводя примеры.

Алекс вспомнил одну старую актрису, с которой встречался, когда только начинал свой актерский путь. Тогда ему казалось, что у него все будет иначе. Теперь он думал, что был бы счастлив, если бы смог получить хотя бы половину ролей, что были у той актрисы.

– Еще кофе? – спросила официантка, заставив вздрогнуть.

– Простите, не заметил, как вы подошли, – сказал Алекс.

Официантка улыбнулась, подняла кофейник, долила кофе, заметила пачку сигарет в нагрудном кармане рубашки Алекса и сказала, что здесь можно курить.

– Я видел табличку на входе, – и снова Алекс заставил себя улыбнуться.

Официантка улыбнулась в ответ, помялась и, краснея, сказала, что вспомнила рекламу, в которой он снимался.

– Так это было кофе или чай? – спросил Алекс.

– Кофе.

– Я почему-то так и думал. Надо запомнить.

– Вы были лицом той компании, – сказала официантка. – Думаю, это была хорошая реклама. Удачное начало карьеры. Я до сих пор помню, как вы танцевали… У вас такие подвижные бедра… – она снова покраснела.

– Тоже хочешь стать актрисой? – спросил Алекс, понимая, что просто так она не отстанет.

– Я? Актрисой? – официантка покраснела, казалось, до корней волос и решительно замотала головой. – Нет. Что вы. Какая из меня актриса!

– Ну почему же? – Алекс изобразил из себя режиссера, окидывающего беглым взглядом назойливого актера, которого все равно не собирается брать в свой фильм. – У тебя красивое лицо… И фигура… – он уже собирался предложить ей сесть за его столик и выкурить по сигарете, когда ему позвонила Мэри Свон.

Они не общались так долго, что Алекс не сразу понял, что ему звонит именно та Мэри, с которой они учились.

– Только не говори, что ты еще спишь, – прошипела она в трубку, словно ревнивая жена мужу, не ночевавшему дома.

– Нет. Я не сплю, – растерянно сказал Алекс. – Если честно, то я еще не ложился. – Он покосился на официантку, все еще надеясь завести с ней знакомство.

– Ты где-нибудь сейчас снимаешься? – спросила Мэри Свон.

– Есть пара проектов…

– Значит, ничего официального?

– Я же говорю…

– Хватит, Алекс. Я не твой фанат. И не твой критик. Мы просто друзья. Забыл?

– Извини.

– Так ты свободен?

– Да. А ты хочешь что-то предложить?

– Вчера мне позвонил Феликс Денсмор и сказал, что собирается снимать фильм.

– Что за фильм?

– Не знаю. Кажется, о каком-то абсорбере.

– Так ты не видела сценарий?

– Феликс говорит, что сценария нет и не будет. Это реальная история. Остальное придется создавать в процессе.

– Понятно. – Алекс достал сигарету, прикурил и снова покосился на застывшую в ожидании официантку. – И что, ты звонишь мне спросить совета насчет этого проекта? – растерянно спросил он Мэри.

– Я звоню, чтобы пригласить тебя в этот проект.

– Меня? – Алекс затянулся, выпустил через нос две густые струи синего дыма. – Почему мне не позвонил сам Феликс?

– Потому что он думает, что мы встречаемся.

– Я не видел тебя пару лет.

– Думаешь, Феликса это волнует?!

– Он хотя бы знает о том, что у тебя есть ребенок и что ты была замужем?

– Сказал, что так даже лучше. Ему как раз нужна мать.

– А то, что муж этой матери забил до смерти человека и теперь сидит в одной из подводных тюрем, он знает? Или же ему, как и всегда, плевать на всех, кроме себя?

– Нам всем плевать на других, Алекс. Не надо превращать это в трагедию.

10

Дом Януша Гаевски… Вернее, уже Мэри Свон. Тридцать пять лет в подводной тюрьме строгого режима – большой срок, особенно если учитывать, что Великое переселение пройдет раньше, чем закончится наказание. Так что на Януше Гаевски можно было смело поставить крест. Будь это иначе, Алекс Донов никогда бы не пришел в его дом. Бывший боксер обещал свернуть ему шею, если встретит на улице, а если в своем доме… Алекс боялся представить, на что хватило бы воображения у этого громилы, хотя в последнем своем страхе он никогда бы не признался даже себе. Да и не был Януш Гаевски в действительности громилой. Те, кто не видел его бой за звание чемпиона мира в среднем весе, где он буквально разорвал своего противника, решили бы, что это просто парень, который следит за своим телом – и все. Конечно, у него был огромный дом, дорогая машина, жена актриса, но…

В день, когда Януша отправили в подводную тюрьму, Алекс и Мэри не видели друг друга уже больше двух лет, но Алекс смотрел по телевизору открытый процесс, превращенный в какое-то шоу. Прокурор снова и снова показывал присяжным фотографию девушки, которую убил Гаевски. Показывал до и после того, как над ней поработали кулаки боксера. Судебное заседание проводилось поздним вечером, поэтому возрастных ограничений не было.

Следом за фотографиями и присяжными режиссер трансляции показывал крупным планом Мэри Свон, сидевшую в первом ряду. Молодая, красивая. Никогда прежде Алекс не видел ее такой – простая одежда, косметики нет, бледные щеки, глаза растерянные. Алекс смотрел процесс не ради шоу, а ради Мэри, а после того, как ее мужу вынесли приговор, практически равноценный смертной казни, Алекс с трудом сдержался, чтобы не позвонить этой безучастной жене, которая не проронила ни одной слезы. Лишь однажды, когда рассказывали о детстве и юности жертвы, режиссер удачно выхватил крупным кадром скривившиеся в презрении губы Мэри.

Погибшую звали Черити Вердра. Звали после операции. До операции ее имя было Чарли. Вернее, его имя. Богатый мальчик, возжелавший стать девочкой. Когда прокурор спрашивал Януша Гаевски, не сожалеет ли боксер о том, что забрал жизнь человека, сомнений на лице Гаевски не было.

– Нет, – хмуро говорил он, вколачивая в крышку своего гроба еще один гвоздь.

Хотя вначале знаменитый боксер вообще пытался все отрицать. Наблюдая за процессом, Алекс Донов понял одно – Януш Гаевски не боится тюрьмы, его пугает огласка, страшит мысль, что все узнают о его связи с женщиной, которая раньше была мужчиной. После, когда скрыть это было невозможно, он хотел лишь одного – закончить все побыстрее и отправиться в тюрьму, подальше от вспышек фотоаппаратов и телевизионщиков. Того же, казалось, хотела и его жена.

– Мы не жили с ним в последний год. Не жили как муж и жена, если вы понимаете, о чем я, – сказала она в своем интервью.

В газетах появились сотни карикатур: от невинных до откровенно непристойных. Нанятые Мэри Свон и Янушем Гаевски юристы не успевали выписывать судебные запреты. Работавшие с Гаевски промоутеры устроили бой за пояс Януша раньше, чем судья зачитал приговор – хотя, что бывший чемпион отправится в тюрьму, уже никто не сомневался. Он убил человека, вывез за город и сбросил с моста, пытался скрыть улики. Все было против него. Даже он сам.

– Просто отправьте меня в тюрьму и точка, – сказал Гаевски присяжным. – Я виновен. Виновен во всем. Я убил этого человека.

Ни разу он не назвал Черити Вердра по имени. Нет. Не Черити. Чарли Вердра. Один из журналистов так настойчиво спрашивал Мэри Свон, не замечала ли она за мужем гомосексуальных наклонностей, что Мэри едва не сорвалась, послав его к черту. Особенно когда журналист буквально потребовал огласить пикантные детали их интимной жизни.

– Как можно спать с человеком и не заметить, что ему нравятся мальчики? – пошел журналист ва-банк, гонясь за легкой сенсацией. – А ваша дочь? Дита. Ее отец действительно Януш Гаевски?

Когда Алекс Донов услышал подобный вопрос, то решил, что его связь с Мэри Свон непременно станет достоянием общественности. Может быть, они назовут его отцом ее ребенка – пара лет разницы ничего не значит, если можно устроить сенсацию. Думая об этом, Алекс так и не смог решить, нужна ему эта огласка или нет. С одной стороны, хорошо привлечь к себе внимание, с другой… Нет, становиться частью большого скандала – не самый удачный способ повысить актерский рейтинг. Потом точно ни о какой рекламе кофе не будет и речи. Если он и сможет где-то сняться, то сыграть самого себя в фильме о жене боксера-гомосексуалиста. Причем в погоне за сенсацией его, скорее всего, сделают любовником самого боксера. «Нет, менять ориентацию я пока еще не готов», – решил тогда Алекс Донов. К тому же он ни разу не встречался с Янушем Гаевски лицом к лицу. Боксер лишь однажды позвонил ему и предупредил, что сломает шею, если узнает, что Алекс вертится возле его жены.

– Мне плевать, как и сколько раз вы это делали, – сипло сказал Януш. – Но если об этом узнает хоть один человек, то я приду и сломаю тебе шею. Должен буду сломать, понимаешь, актеришка? – голос его был ровным и спокойным. Лучше бы он кричал и плевался, чем говорил вот так… Потому что так Алекс не сомневался – Януш Гаевски действительно сделает то, о чем говорит. Придет и сломает ему шею.

В те дни Мэри Свон так и не поняла, почему Алекс прервал их связь. Просто оборвал и все. Не отвечал на звонки, уехал из города, снял другую квартиру.

Сейчас, стоя возле особняка Януша Гаевски, бывшего чемпиона в среднем весе, Алекс думал, что нужно будет обо всем рассказать Мэри. Он не собирался начинать с ней все заново, но если они будут вместе работать над фильмом, то необходимо снова стать друзьями. Как и прежде. И к черту прошлое. К черту боксеров-психопатов, мальчиков, превращенных хирургами в девочек, ночи, близость, любовный треп…

– Выпьешь что-нибудь? – предложила Мэри Свон, как только прислуга открыла Алексу дверь.

– Мне бы лучше крепкого кофе, – честно сказал он.

– Ах, да, – Мэри грустно улыбнулась. – Совсем забыла. Ты, кажется, сказал, что еще не ложился?

– Ложился, но не спать, – Алекс кисло улыбнулся.

– Снова старушка? Кто на этот раз?

– Нет. Со старушками проще. Старушки спят почти всю ночь. – Алекс почувствовал, что краснеет. Хотел отшутиться, но не мог. – У меня была всего одна старушка, – сказал он. – Да и разве у тебя самой не было фантазий касательно звезд, сверкавших на экране, когда ты была ребенком?

– Были, но…

Они заглянули друг другу в глаза и, не сговариваясь, кивнули, решив, что будет лучше сменить тему.

– Чертовски большой дом, – сказал Алекс, оглядываясь. – Где, черт возьми, ты берешь деньги, чтобы платить за все это? У тебя же не было ни одной стоящей роли.

– Как и у тебя, – тут же парировала Мэри.

– Но я и не живу в таком доме.

– Какое-то время тратила деньги мужа, – сказала неожиданно примирительно Мэри. – Теперь платят родители.

– А мои послали меня к черту. Сказали, что нет смысла снимать кино, когда намечается Великое переселение. Кажется, они вложили все свои деньги в какой-то проект атараксиков. Не знаю. Не пытался уточнять.

– Да… – Мэри грустно улыбнулась. – Мир катится к черту, и мы вместе с ним…

Они замолчали, глядя друг другу в глаза. Возможно, пауза затянулась бы, если бы не вошла служанка с двумя чашками кофе. Мэри наградила ее недовольным взглядом.

– Ты какая-то злая, – подметил Алекс, когда они с Мэри снова остались вдвоем.

– Злая? – она подняла на него большие глаза.

– Хотя, возможно, ты всегда была злой, – пожал плечами Алекс. – Да и после того, во что пресса превратила процесс твоего мужа…

– К черту мужа.

– Он звонил мне, когда мы с тобой… – Алекс понимал, что сейчас не время говорить об этом, но… – Обещал сломать мне шею, если кто-то узнает. Думаю, он бы сделал это. Не потому что ревновал, а потому что…

– Потому что боялся, что его поднимут на смех?

– Да.

– И поэтому ты сбежал?

– Я решил, что так будет лучше нам всем.

– Мог хотя бы позвонить, рассказать.

– Я сейчас рассказываю.

– Прости, не помню, сколько прошло лет?

– Не злись.

– Тогда заткнись и не напоминай мне о том, что было.

– Хорошо, не буду, если хочешь.

– Вот и отлично. Сиди и пей свой кофе.

– Хорошо, – Алекс послушно взял чашку, выудил неловко из кармана пачку сигарет.

– Я разве разрешала тебе курить здесь?

– А разве запрещала?

– Нет.

– Так я закурю?

– Кури.

Мэри дождалась, когда он прикурит, забрала у него сигарету и затянулась.

– Сигарету вернешь или мне достать новую? – спросил Алекс.

– Достань новую.

– Мне нравится, как ты злишься.

– Заткнись и соси свою сигарету.

Они встретились взглядом и криво ухмыльнулись – оба, синхронно.

– Чертов Феликс, хочет, чтобы мы с тобой сыграли мужа и жену, – сказала Мэри Свон, хотела изобразить презрение, но вместо этого снова кисло улыбнулась.

– И что ты ему сказала? – спросил Алекс.

– Пообещала подумать.

– Твой звонок мне означает, что ты все-таки решила сняться в этом фильме?

– Пока это ничего не означает. Я просто хотела посмотреть на тебя для начала.

– Не насмотрелась, когда мы… Ну…

– Это было давно. Многое изменилось.

– А ты сама изменилась?

– Конечно, – Мэри помрачнела. – Феликс говорит, что нашу дочь может сыграть Дита, если я объясню ей, что к чему. Она ведь моя настоящая дочь. Понимаешь? Ей будет несложно сыграть.

– Как она относится ко мне?

– Она не знает о нас, если ты об этом. Об отце она тоже мало что знает. Адвокаты смогли удержать репортеров в стороне. Последний журналист, который пытался заговорить с Дитой, отправился в тюрьму.

– Она сейчас здесь, в доме?

– Да.

– Хочешь познакомить нас?

– Да.

– Если мы с ней сойдемся, ты согласишься сняться в фильме Феликса?

– А ты, я смотрю, уже согласен.

– Выбирать не приходится.

– А то, что я буду играть твою жену, тебя не смущает?

– Думаю, я смогу пережить это, – Алекс улыбнулся, показывая, что шутит.

– А вот я еще не решила, – серьезно сказала Мэри. – После Януша… Как-то иначе начинаешь смотреть на мужчин, понимаешь?

– Могу заверить тебя, что никого не убивал.

– Я не об этом.

– С бывшими мальчиками, которых врачи превратили в девочек, я тоже никогда не спал. По крайней мере, не знаю, чтобы кто-то из них…

– Януш тоже не знал.

11

Их встретил Безим Фрашери. Отвез из аэропорта в гостиницу.

– Номера раздельные? – спросил он, не пытаясь скрыть, что знает о Мэри и Алексе все, что знает Феликс.

– Раздельные, – сказала Мэри.

– Это хорошо, – кивнул Фрашери. – Не нужно, чтобы вы охладели друг к другу раньше, чем закончатся съемки.

– Я еще не решила, что буду сниматься, – сказала Мэри, увидела, как Безим Фрашери безразлично пожал плечами, и обиделась, почувствовав себя вторым сортом вместо звезды первого плана, о которой говорил Феликс. – И где вообще, черт возьми, сам Феликс? – всплеснула она руками.

– Встречается с агентом сыскного бюро, – сказал Фрашери, примирительно улыбаясь.

– С агентом сыскного бюро? – Мэри задумалась на мгновение. – Он что, разводится или следит за кем-то?

– Пытается узнать все, что можно, о Субире Боне.

– Это женщина, которую должна буду сыграть я?

– Нет. Ту женщину зовут Нкиру Бэрнар.

– Нкиру? Субира? Это ведь африканские имена?

– Да.

– Они что, черные?

– Только Нкиру.

– Так мне нужно будет сыграть негритянку? – Мэри подумала, что Феликс, должно быть, окончательно спятил. Надежды возобновить актерскую карьеру вспыхнули и погасли. Старый добрый друг сдвинулся, а она решила, что он дает ей второй шанс. Так просто и так глупо. Мэри покосилась на Алекса и поджала губы, надеясь, что он понимает ее без слов.

– Так мне тоже придется играть чернокожего? – спросил Алекс Безима Фрашери.

Лифт, на котором они поднимались, звякнул, остановился. Двери открылись. Молодой портье выкатил тяжелый чемодан Мэри Свон, бездарно притворяясь, что не следит за разговором постояльцев.

– Никто не будет играть чернокожих, – устало сказал Безим Фрашери. – Может быть, так было бы лучше, но абсорбер согласился сотрудничать лишь при условии, что мы будем снимать так, чтобы невозможно было понять, что история о нем.

– Он странный, да? Этот абсорбер. Как там его зовут? – спросила Мэри, наблюдая, как портье затаскивает чемодан в ее номер.

– Все абсорберы отчасти странные, – сказал Фрашери.

– Да, Феликс это любит, – кисло подметил Алекс.

Его номер был напротив номера Мэри. Свой чемодан он нес сам, поэтому ждать нерасторопного портье было необязательно. Дойти бы до кровати и вырвать у этой суетливой жизни пару часов сна. Можно пренебречь душем и не раздеваться. Все после.

– С ним все в порядке? – тревожно спросил Фрашери Мэри Свон, когда за Алексом закрылась дверь. – Надеюсь, это просто усталость, а не наркотики или… – он взмахнул руками, обобщая жестом все самое плохое, что может случиться с человеком.

– Просто бессонная ночь, – вступилась за Алекса Мэри.

– Тогда не страшно, – Фрашери улыбнулся, и она машинально улыбнулась в ответ.

– Когда мы увидим Феликса?

– Когда у него будет время. – Фрашери окинул Мэри оценивающим взглядом. – Думаю, Феликс хочет устроить вам встречу с абсорбером.

– Эта идея захватила его, да?

– Больше жизни.

– Он всегда был таким. – Мэри заметила, как сверкнули глаза Фрашери, и сказала себе, что нужно будет спросить Феликса, какие у него отношения с этим человеком.

Оставшись одна, Мэри приняла душ, переоделась и заказала пару документальных фильмов об абсорберах.

– Самые свежие, пожалуйста, – уточнила она.

Вместе с фильмами пришли несколько реклам, одна из которых предлагала посмотреть открытие лотереи Великого переселения. Прежде это были зачастую уловки, ничего серьезного, лишь очередные дебаты, куда пытались завлечь зрителей, сообщая о начале лотереи, но в действительности дальше разговоров дело не заходило. Мэри проверила адрес отправителя рекламы. Кажется, все официально. Она сделала себе выпить и перешла по ссылке. На экране вспыхнули электронные часы. Обратный отсчет показывал, что до начала лотереи осталось чуть меньше часа.

– Лотерея продлится ровно сутки, после чего списки будут переданы в общественный доступ, – взволнованно говорил ведущий. – Остаться или покинуть свой дом навсегда? Какая участь ждет вас?

Мэри выключила программу – к чему создавать такой переполох, если шанс остаться здесь настолько мал, что можно и не надеяться на удачу. Проще отправиться в казино и поставить все свои деньги на любое число – так шансов будет и то больше. Все покинут землю. А кому выпадет шанс остаться, смогут продать свой билет и улететь в новый мир. Прежняя жизнь подходит к концу. Конец эпохи. Осталось несколько лет, которые нужно прожить, – и все.

Мэри выключила телевизор, вышла в коридор и постучалась в номер Алекса Донова. Тишина. Мэри попробовала открыть дверь. Не заперто.

– Алекс, ты спишь или в душе? – спросила она, увидела кровать, раскинувшегося на ней бывшего любовника и долго смотрела, изучая его вечно щетинистое лицо.

«Скоро мы все уберемся с этой планеты, – думала она. – Скоро мы все оставим свои истории в прошлом».

12

Неплохой ресторан был в гостинице, где они остановились, но Феликс почему-то выбрал дешевую забегаловку на окраине города.

– Мог хотя бы вызвать нам такси, – заметила Мэри, когда они с Алексом втискивались в желтый кэб.

Алекс промолчал, словно еще не проснулся, однако в машине старался держаться от Мэри на дипломатичном расстоянии. Она старалась не замечать этого. Но напряжение было. По крайней мере, ей так казалось.

– Мог хотя бы побриться, – ядовито сказала Мэри, устав от молчания.

– Тебе же нравилась моя щетина.

– Мне нравилось, как она смотрится, а так… – Мэри решила, что будет неплохо поморщиться ради приличия. – Так только раздражение на лице от твоей щетины.

– Ну ты же не собираешься целовать меня, – Алекс безрадостно улыбнулся.

– Феликс хочет, чтобы мы играли мужа и жену. Так что придется целовать.

– И как тебе эта идея?

– Целовать тебя?

– Играть жену абсорбера.

– Думаю, это будет похоже на то, как быть женой боксера.

– Ты имеешь в виду, что они оба чокнутые?

– Нет. Они оба опасны. Один может забить тебя до смерти, а второй забрать твои воспоминания… Я тут посмотрела пару фильмов об этих мутантах, пока ты спал…

– Ты заходила ко мне, когда я спал?

– Хотела сказать, что началась лотерея Великого переселения. – Мэри увидела, как Алекс отмахнулся, и не смогла сдержать улыбки. – Да, я тоже думаю, что это просто очередное шоу. Все давно решено.

– Ты могла бы продать свой особняк и купить у кого-нибудь билет, позволяющий тебе остаться здесь.

– Зачем мне оставаться здесь?

– Людей будет меньше. Станешь знаменитой актрисой.

– Сомневаюсь, что оставшиеся будут вообще снимать фильмы. Да и дом все еще принадлежит моему мужу.

– Может, он тоже захочет остаться… Кстати, ты не слышала, как будет проводиться лотерея для заключенных? Если честно, то не могу себе представить, как их будут переселять. Может быть, объявят амнистию?

– А может, просто затопят все эти подводные тюрьмы – и дело с концом?

– И не надейся.

Они сдержанно улыбнулись друг другу, словно желая подчеркнуть, что этот разговор не более чем глупая шутка, и замолчали.

Такси покинуло центр города, долго петляло по заполненным людьми и машинами улицам, пробираясь в какие-то трущобы, к забегаловке, где их ждал Феликс Денсмор.

– Мог хотя бы встретить на входе, – сказала Мэри старому другу, с трудом протиснувшись к дальнему столику.

Абидеми Бэрнар – абсорбер, который сидел рядом с Феликсом, – окинул ее внимательным, если не сказать хмурым, взглядом.

– Что-то не так? – растерялась Мэри.

– Ты будешь играть его жену, – ответил за Абидеми Феликс. – Если бы кто-то играл твоего мужа, как бы ты на него смотрела?

– Ах, вот оно что… – Мэри изобразила беспечность. – А я уж решила, что испачкалась в такси… Ты знаешь, что нам пришлось ехать сюда на простом такси?

– Считай это вкладом в предстоящую роль, – сказал Феликс.

– Ваша жена тоже ездит на такси? – спросила абсорбера Мэри.

– Иногда на такси, но обычно в общественном транспорте, – ответил за него Феликс.

– У него нет языка? – не сдержалась Мэри.

– На твоем месте я был бы с ним поосторожней, – вмешался в разговор Алекс Донов, одновременно с этим протягивая Феликсу, а затем Абидеми руку. – Слышал, абсорберы способны заставить тебя забыть даже собственное имя. Я прав? – он вопросительно уставился на Абидеми.

Взгляд абсорбера был колючим, холодным. Темные глаза, казалось, пробираются в самый мозг. Алекс мог поклясться, что чувствует эти прикосновения в своей голове.

– Вы что? – растерялся он. – Вы сейчас это делаете, да? – по телу пробежал озноб. – Вы изучаете мои воспоминания? Но это незаконно. Я слышал, что незаконно. Если вы без моего ведома заберете хоть что-то…

– Феликс? – Мэри испуганно уставилась на друга детства. – Какого черта здесь происходит?

– Таким было условие нашего сотрудничества.

– Условие?

– Абидеми должен знать, что может доверять вам.

– К черту доверие… – Мэри вздрогнула, почувствовав, что Алекс взял ее за руку.

– Все нормально, – сказал он, хотя на лбу у него выступила испарина.

– Нормально? – Мэри переводила растерянный взгляд с Алекса на Феликса, боясь покоситься в сторону чернокожего абсорбера. – Только не говори, что с моей головой проделают то же самое! – сказала она Феликсу.

– Не буду, – подал наконец-то голос Абидеми. – Думаю, того, что я увидел, будет достаточно, чтобы поверить Феликсу.

– Поверить Феликсу?

– Ты и Алекс лучше, чем кажитесь на первый взгляд.

– Ах, вот оно что… – Мэри гневно уставилась на Феликса, хотя в груди еще ощущался неприятный холод страха. – Надеюсь, ты уже заказал мне выпить? Потому что все это меня страшно нервирует. Понимаешь? Одно дело – сниматься в кино, но уже совсем другое, когда в твоей голове капается посторонний человек…

– Успокойся. Абидеми не работает с женщинами.

– Совсем?

– Слишком много вещей, чуждых мужчине. Можно, конечно, но…

– Так это значит, что он все-таки что-то стер у меня в воспоминаниях? – настороженно подал голос Алекс Донов.

– Только мелочи. Детали, которым ты никогда не уделял внимания, – Феликс примирительно улыбнулся. – По-другому он бы не смог узнать о тебе.

– А разрешил ему, значит, ты? – Алекс встретил твердый взгляд Феликса. – Мог хотя бы спросить у меня, – смущенно сказал он, понимая, что некоторые режиссеры в его жизни поступали и хуже. Особенно женщины-режиссеры.

Последней было лет шестьдесят, и она… Феликс бросил короткий взгляд на абсорбера. Нет, он определенно не хотел вспоминать об этом. Больше того, если бы этот чернокожий мутант забрал у него это воспоминание, то он бы не возражал. К черту этот хлам. К черту этот опыт. Лучше жить и не знать об этом, чем помнить и убеждать себя, что подобного не повторится. Алекс подумал о том, чтобы спросить абсорбера, сколько стоят его услуги. Конечно, не сейчас, но потом, когда будет время… «А сейчас нужно выпить», – Алекс покосился на Мэри и понял, что она сейчас думает о том же.

Алекс сел за стол, дождался, когда официантка принесет заказ. Словно во сне, когда все где-то далеко и нереально, Феликс рассказывал о предстоящем фильме.

– А что у тебя с тем типом, который отвозил нас в гостиницу? – спросила неожиданно Мэри. – Ему ведь не нравятся женщины, верно?

– Тебя это обеспокоило? – неловко пошутил Феликс.

– Меня нет, но… – Мэри пытливо уставилась на старого друга. – У тебя с ним что-то есть?

– Только дружба.

– Только? – теперь Мэри смотрела на чернокожего абсорбера. – Вы ведь не удаляли у него никаких воспоминаний? – спросила она.

Все это было не более чем шуткой, но напряженная атмосфера разрядилась. Даже Абидеми улыбнулся, качая головой. Алекс подумал, что было бы неплохо и ему что-то сказать, и спросил абсорбера, что он думает о начавшейся лотерее.

– Я бы предпочел остаться на Земле, – сказал Абидеми.

– Вот как? – оживился Алекс. – А можно узнать, почему? Боитесь, что Великое переселение лишит вас работы?

– Это не такая хорошая работа, как вы думаете. К тому же во время перелета найдется достаточно много людей, которые захотят забыть о прошлой жизни.

– А кто бы не хотел? – натянуто рассмеялся Алекс, затем увидел, что Феликс не слушает их, и нахмурился. – Эй, старый друг, что не так?

– Лотерея.

– Тоже хочешь остаться на этой загаженной планете?

– Думаю, что мы должны как-то отразить это в нашем фильме. – Феликс повернулся к Мэри. – Ты не узнавала, как поступят с заключенными?

– Нет.

– Но твой муж…

– Последний раз я видела его в зале суда.

– Нужно будет узнать.

– Я думала, ты хочешь снять историю абсорбера, а не историю подводных тюрем.

– Я думал, лотерея начнется лишь через несколько лет, а так…

– Так ты и за всю жизнь не снимешь ни одного фильма, если продолжишь метаться от идеи к идее, – сказала Мэри.

– Нужно будет связаться с кем-то, кто в курсе, что происходит сейчас в подводных тюрьмах, – сказал Феликс, словно и не слышал Мэри. – Мир до Великого переселения, но после лотереи… Думаю, это нам подойдет.

– Хочешь связать это с историей абсорбера? – спросил Алекс.

– К нему может прийти женщина, пожелавшая забыть о супруге, которого приговорили к тридцати годам в подводной тюрьме.

– Эй! – возмутилась Мэри. – Мы не договаривались, что ты будешь воровать историю моей жизни.

– Таких историй множество, – отмахнулся Феликс. Глаза его горели, словно сейчас с ним случится новый припадок. – У этой женщины может быть младшая сестра, которую она любит больше жизни. Именно эту любовь и заберет у нее абсорбер. – Феликс уставился на Абидеми. – Что скажешь?

– Не знаю. Это твой фильм, – пожал плечами абсорбер. – Главное – не забывай о нашем договоре.

– О каком договоре? – спросила Феликса Мэри, ожидая очередного подвоха.

– Нанятый мною агент сыскного бюро должен узнать реальную историю девушки, в которую влюблен Абидеми. Сейчас он в районе бывшей Океании, где раньше жила Субира Боне… – Феликс неожиданно улыбнулся. – Как видишь, не каждого из нас в этом мире волнуют переселение, лотерея и фильмы.

13

Встречу Феликса Денсмора и Мишель Ренни устроил Безим Фрашери.

– С самой Мишель Ренни? – растерялся Феликс.

– Ты же хотел поговорить с официальным лицом, – Фрашери сказал это так, словно Ренни была его близким другом.

– Ты бы мне еще встречу с президентом устроил, – проворчал Феликс.

Фрашери улыбнулся, но Феликсу почему-то показалось, что при желании он сможет сделать и это; вероятно, не в официальной обстановке или по телефону, но сможет. И, конечно же, скажет об этом в последний момент!

– Я не успел подготовиться! – сказал Феликс.

– У тебя же были готовые вопросы.

– У меня нет нового костюма.

Они свернули с автострады, которая вела в правительственный центр по контролю за переселением, отстроенный год назад, и направились к аэропорту, чтобы забрать Йону Келлера.

– Неужели он не сможет вызвать такси? – ревностно заметил Фрашери.

– Если я платил за его билет сюда, то не думаю, что у него есть деньги на такси, – сказал Феликс. – К тому же будет удобно рассказать ему обо всем по дороге. У меня уже поперек горла стоят все эти встречи в ресторанах и кафе.

– Хочешь взять его на прием к Мишель Ренни?

– А это проблема?

– Ты стеснялся своего костюма.

– Келлер мой друг. Бедный или богатый – неважно. К тому же он будет писать музыку для нашего фильма. Так что относись к нему как к одному из нас.

– Ты обиделся?

– Нет, но режиссер обязан защищать ключевых игроков. – Феликс свернул на стоянку и позвал Фрашери встречать Келлера.

Рейс опоздал почти на четверть часа, заставив Фрашери нервно поглядывать на часы, опасаясь, что они пропустят встречу с Мишель Ренни.

– Ты нервничаешь больше, чем в момент опубликования результатов лотереи, – не то пошутил, не то сказал серьезно Феликс.

Фрашери хотел возразить, но осекся на полуслове, увидев Йону Келлера. Он шел смешавшись с толпой туристов, но Фрашери узнал его, хотя никогда прежде не видел – хватило слов Феликса, к тому же у некоторых людей почти буквально на лбу написано, чем они занимаются. Келлер был одним из них – так, по крайней мере, решил Безим Фрашери. В первое мгновение ему показалось, что Келлер говорит как-то по-особенному, хотя впоследствии он понял, что это просто акцент, который он приобрел, живя последние годы в Азии.

Акцент этот пройдет в течение недели, но когда только Феликс представил Келлера Фрашери, последний ничего этого еще не знал. Не знал он и что они с Келлером поладят, в отличие от других друзей Феликса. В первые минуты встречи он не думал об этом, лишь торопился, не желая опаздывать на прием к Мишель Ренни.

– Признайся, ты просто хочешь спросить ее, почему тебе достался билет на переселение, вместо того, чтобы оставить тебя на этой умирающей планете, – снова пошутил Феликс, когда они уже сели в машину и Фрашери начал шикать на нерасторопных водителей, блокировавших выезд.

– Я не хочу оставаться на этой планете, – сказал он где-то между ругательствами касательно пробок и толчеи.

– Ну а ты? – спросил Феликс Келлера. – Ты бы хотел остаться?

– Нет.

– Никто из моих знакомых не хочет, но, говорят, есть много миллионеров, готовых заплатить огромные деньги, чтобы обменять свой билет переселения на тот, что позволит им остаться, – рассмеялся Феликс.

– Я знаю тех, кто хочет и готов заплатить за то, чтобы остаться, – снова между ругательствами вставил Безим Фрашери.

– Может, познакомишь меня с ними? – спросил Келлер.

– Познакомить? – Фрашери растерянно уставился на нищего музыканта.

– Познакомить? – так же растерянно уставился на него Феликс. – Ты что… Тебе… У тебя этот чертов билет, чтобы остаться?

– Угу.

– Может, ошибка?

– Я уже трижды уточнял. Ошибки нет.

– Ух ты, – Феликс присвистнул. – И что… Что теперь ты собираешься делать?

– Делать с чем?

– С тем, что тебе выпало в лотерее!

– Не знаю. Найду кого-нибудь с билетом на переселение и поменяюсь.

– Ты с ума сошел? Говорят, на этом можно выручить целое состояние.

– Не знаю насчет состояния, но я еще не встретил никого, кто бы согласился поменяться со мной местами даже бесплатно.

– Может быть, не там ищешь?

– Нужно просто подождать, – сказал Фрашери. – Людям нужно подумать, осмыслить. Никто ведь не ожидал, что лотерея пройдет сейчас. Она как снег среди лета, хотя после того, что ученые сотворили с природой, снегом уже никого не удивишь…

Они выехали на автостраду, оставив аэропорт позади. Феликс разогнал автомобиль, нарушая скоростные ограничения.

– Не гони так, – сказал Фрашери. – Не хватало еще, чтобы нас остановили за превышение скорости.

– Я знаю, где стоят пункты наблюдения, – отмахнулся Феликс. – Это ведь мой город. Я вырос здесь. – И он увеличил еще скорость. Гнал так почти четверть часа, затем резко ударил по тормозам, подрезал машину в соседней полосе.

– Страшно подумать, как люди, которые так водят свои машины, полетят к звездам, – пошутил Келлер, только вместо ожидаемого смеха вернул разговор к теме лотереи и переселения. Кто летит, кто не летит. Где лучше, где хуже. Затопить подводные тюрьмы или объявить амнистию и забрать заключенных с собой, потому что оставлять их на опустевшей планете точно нельзя – некому будет контролировать преступников, когда почти все улетят.

Они спорили об этом всю дорогу. Спорили в приемной. Спорили даже, когда секретарь сказала, что Мишель Ренни ждет их. Спорили рьяно, страстно.

– Что это, черт возьми, значит? – уставилась на них Мишель Ренни, хотя троица сочла ее за очередную секретаршу.

Ренни выждала минуту, прокашлялась и снова окликнула их.

– Если я ничего не путаю, то вы хотели поговорить со мной, – сказала она, прищуриваясь не то хитро, не то скрывая раздражение. – Но, судя по всему, вам хватает и собственной компании.

Троица стихла, уставилась растерянно на женщину, затем Феликс и Фрашери начали наперебой извиняться. Келлер молчал – стоял чуть в стороне от знакомых и изучал тридцатилетнюю женщину, словно все это происходило не в главном офисе контроля за переселением, а в шумном баре, где-то около полуночи, и он собирался подойти к Мишель и завязать знакомство.

«Может быть, провести ночь», – подумала Мишель Ренни, признаваясь себе, что ей нравится этот молчаливый взгляд.

– Вы музыкант? – спросила она Келлера, не обращая внимания на Фрашери и Феликса, которые продолжали извиняться.

– Верно. Музыкант, – сказал Келлер, тоже не обращая внимания на своих знакомых.

– И о чем музыкант хотел спросить секретаря комиссии по контролю над переселением?

– Музыкант только что прилетел из Азии и хочет спать. Поговорить с вами хотел режиссер Феликс Денсмор.

– Это я, – подал голос Феликс и начал рассказывать о своем фильме.

14

Джуд Левенталь прилетела три дня спустя после начала съемок.

– А где Келлер? – спросила она, оглядев съемочную площадку, тоном, словно пришла раньше всех и уже устала ждать. – Феликс? Мне казалось, ты сказал, что соберешь всю нашу старую банду.

– Я и собрал. – Феликс подошел к ней и вместо рукопожатия чмокнул в щеку.

– Ого! Это что-то новое, – рассмеялась Джуд, затем стала серьезной и снова спросила о Келлере.

– Келлер с нами, – сказал Алекс Донов.

– Просто он ведь не снимается в фильме, он пишет музыку, поэтому думает, что может находиться где хочет и когда хочет, – сказала Мэри Свон. Злости в ее голосе не было, но не было и понимания.

– Как всегда, думаешь только о себе, – подметила Джуд.

– А ты, как всегда, думаешь о неудачниках, – Мэри широко улыбнулась.

– Кстати, о неудачниках. Сколько лет еще сидеть твоему мужу?

– Не пытайся сравнивать знаменитого боксера с никчемным музыкантом.

– Прости. Я совсем забыла. Мой музыкант не спал с мужиками. – Джуд вскинула руку, признавая свое поражение и громко рассмеялась. Мэри Свон мерила ее несколько долгих секунд хмурым взглядом, затем тоже начала смеяться.

– Вот этого мне и не хватало! – захлопал в ладоши Феликс Денсмор, широко улыбаясь. – Если будете так же выкладываться на площадке, то станете настоящими звездами.

– Не стали прежде, не станем и теперь, – кисло сказала Мэри Свон.

– Разве вас прежде снимал я?

– Да ты никого еще не снимал.

– Нужно было проникнуться переменами. – Феликс взял громкоговоритель и начал звать всех к себе, хотя труппа и так толпилась рядом.

– Сама представишься или хочешь, чтобы это сделал я? – спросил он Джуд.

– Хочу принять душ и выпить, – сказала она. – А после отведи меня к этой Субире Боне и объясни, что ты решил снимать из ее истории, а что нет. Кажется, ты говорил, что придумал что-то новое?

– Этот извращенец решил обыграть историю моей жизни, – влезла в разговор Мэри Свон.

– Так мне нужно будет играть тебя?

– Ты будешь играть Субиру. Меня сыграет другая девушка. Она будет твоей сестрой… Хотя не удивлюсь, если Феликс изменит и это.

– Понятно. – Джуд огляделась, чувствуя, как от обилия чокнутых старых друзей начинает кружиться голова. – Кто-нибудь вызовет мне такси?

– Сделаем перерыв, и я отвезу тебя сам, – оживился Феликс.

Он подхватил чемодан Джуд, взял другой рукой ее за локоть и буквально потащил на стоянку.

– Ничего не меняется, – покачала головой Мэри Свон, хотя ни Джуд, ни Феликс этого не услышали.

Они вышли на улицу, сели в машину.

– Так где все-таки Келлер? – спросила Джуд, когда они вклинились в плотный автомобильный поток.

– Думаю, собирает информацию для сценария.

– Келлер?!

– Удивлена? Я тоже. Если честно, он сейчас ужинает с главным секретарем по контролю за переселением. А уж чем они будут там заниматься, их личное дело.

– С главным секретарем? Сколько ей лет, черт возьми? – Джуд скривила губы, представляя Келлера с толстой старухой в черном вечернем платье и брильянтовом ожерелье на морщинистой шее.

– Тридцать пять, кажется.

– Тридцать пять? – губы Джуд снова скривились.

– Ревнуешь?

– Кто? Я?

– Кажется, у вас что-то было тогда, на озере. Помнишь?

– Прошло пять лет, Феликс.

– Думаешь, мир крутится в последние годы слишком быстро, чтобы помнить о таких мелочах.

– Ну как-то так.

– Тогда поехали ко мне, или давай я останусь у тебя.

– Что?

– Ты же сказала, что это мелочь.

– Феликс…

– Я шучу.

– Шутишь? – Джуд заглянула ему в глаза. – Нет, черт возьми. Не шутишь, – вздохнула она.

– Может, и не шучу, – согласился Феликс. – Только не думай, что я тебя обязываю к чему-то и… Келлер ведь сейчас занят. Понимаешь? И если…

– Я понимаю.

– Просто имей в виду, что ты мне небезразлична.

– Хорошо.

Они помолчали пару минут для приличия.

– А ты знала, что Келлеру выпал билет, позволяющий остаться на Земле? – оживился Феликс.

– Вот как?

– Забавно, верно?

– Да.

– А что у тебя?

– Не было времени посмотреть.

– Может, позвонишь и спросишь сейчас?

– Позже.

– Надеешься, что сможешь тоже остаться здесь?

– Нет.

Но Джуд надеялась. Не признавалась даже себе, но надеялась. Келлер всегда казался ей странным, почти особенным, не как все, а с этим билетом… Да он и был, по сути, не как все. Не таким богатым. Не таким взбалмошным. Не таким успешным. И теперь, имея возможность остаться на Земле, он словно подчеркнул свою индивидуальность. Джуд вспомнила светящихся рыб на озере возле загородного дома Феликса. Вспомнила лодку, Келлера, сладкий дым его самокрутки. Когда они перестали следить за небом и рыбами? Джуд улыбнулась.

– Что-то вспомнила? – тут же подметил Феликс.

– Ничего серьезного.

– Это Келлер и озеро, да?

– Просто светящиеся рыбы. Я слышала, что в океанах стали появляться такие же рыбы…

Джуд замолчала, ловя себя на мысли, что где-то параллельно с видением моря и светящихся рыб, окруживших огромный океанский лайнер, на котором столпились завороженные зрелищем пассажиры, она видит Келлера и Мишель Ренни. Вместе. В ресторане. Они сидят за столом, друг напротив друга. Келлер смотрит на Мишель. Мишель смотрит на Келлера. Они говорят о переселении, о подводных тюрьмах, о лотерее… Говорят, зная, чем закончится этот вечер – неважно где, главное чем. Они оба этого хотят.

– Думаешь, Келлер останется на Земле? – спросила Джуд Феликса.

– Думаю, он просто продаст кому-нибудь этот билет, возьмет деньги и билет на корабль атараксиков и уберется отсюда ко всем чертям.

– Может, он и встречается с Мишель Ренни ради этого? Вернее, она встречается с ним. Конечно, они какое-то время будут говорить о переселении, а потом…

– Потом они отправятся к ней и проведут вместе ночь, – сказал Феликс, но желчи в его голосе не было. – Ты что, не знаешь Келлера? К тому же Мишель Ренни не нужен его билет. Она и так остается здесь.

– Вот как?

– И все-таки ты ревнуешь.

Джуд не ответила, заставила себя не думать об этом, начав расспрашивать Феликса о фильме и его жизни в последние пять лет. Лишь когда осталась одна, закрывшись в своем номере, позвонила в региональный офис агентства, проводящего лотерею, и узнала, какой билет достался ей. Затем повесила трубку, стояла неподвижно какое-то время, ни о чем не думая, набрала номер Феликса.

– Я с вами, – тихо сказала Джуд.

– Ты – что?

– Скоро эта планета останется в прошлом. Мы улетаем все вместе.

«Без Келлера», – подумала Джуд, но эти мысли были уже не для ушей Феликса.

15

Мишель Ренни – ученый, политик, социолог. Как же она устала от подобных себе! Все эти разговоры о политике, законах физики, новых открытиях… Как же ей надоело… Нет, не быть той, кто она. Надоело, что вокруг все похожи на нее. Нужно что-то новое, что-то свежее. Мишель смотрела на Келлера, так сильно не похожего на всех ее прежних знакомых и мужчин, с которыми пыталась завести длительные отношения, и думала, что он именно тот, кого ей не хватало в последние годы. Вернее, не он, а то, что он представляет – совершенно иной мир. И за ужином, когда приличия и воспитание заставляют говорить о переселении и подводных тюрьмах – собственно именно ради этого она встретилась с Келлером, – Мишель уже видит его в своей постели. И это не плотское влечение. Нет. Это желания сердца, души. И никаких планов. Это будет просто флирт, просто способ отвлечься от бесконечной рутины ученого и суеты политика, которая особенно сильно ощущалась в последние годы, просто отпуск, когда уезжаешь в диковинные страны и забываешь о цивилизации…

В тот первый день знакомства, в ресторане за ужином, Мишель Ренни говорила себе, что если у нее и завяжется роман с этим музыкантом напротив, то продлится не больше недели, может быть, месяц. Или вообще все закончится в первую ночь, сегодня… Но сегодня не получилось. Келлер был хорошим слушателем, и Мишель увлеклась. Она говорила и говорила, спохватившись лишь ближе к полуночи. Келлер молчал, пытливо заглядывая ей в глаза.

– Что? – растерялась Мишель.

– Не хочешь прийти к нам на съемочную площадку? – неожиданно предложил он.

– Я? – сильнее растерялась Мишель. – Ты хочешь… хочешь пригласить меня посмотреть, как вы делаете кино?

– Почему бы и нет? Это будет хорошее развлечение для тебя. Разве ты не хочешь немного отвлечься от своей работы?

– Хочу, но…

– Значит, договорились?

– А я не буду вам мешаться?

– Почему ты должна мешаться?

– Ну не знаю… Я… я… я ведь зануда, – сказала Мишель первое, что пришло в голову, и тут же вздрогнула, услышав смех Келлера. – Не делай так, пожалуйста.

– А ты не говори ерунды. Все только выиграют, если ты появишься на площадке. Особенно Феликс.

– Так все дело в этом? Вам нужно, чтобы я исправила недочеты сценария?

– Нет сценария.

– Нет сценария? – Мишель нахмурилась. – Как же тогда вы снимаете свой фильм?

– Феликс положил в основу историю жизни одного абсорбера. Иногда актеры встречаются с теми, чьи судьбы собирается раскрыть Феликс. Конечно, большинство этих людей не догадываются, что о них снимают фильм, но…

– А этот абсорбер? От подобных людей обычно сложно что-то скрыть.

– Абсорбер в курсе. У него с Феликсом заключен договор. Феликс оплачивает услуги сыскного бюро, чтобы помочь абсорберу разгадать одну тайну, держит все в секрете и снимает так, чтобы невозможно было после выхода фильма понять, чьи именно судьбы легли в основу, а абсорбер в свою очередь рассказывает актерам об их персонажах, а главных героев знакомит с оригиналами. Еще Феликс позаимствовал историю неудачного замужества одной из актрис. Может быть, ты слышала ту историю о боксере, забившем насмерть молодого человека, который за пару лет до этого сделал операцию, чтобы стать девушкой?

– Нет. Не слышала.

– Боксера отправили в подводную тюрьму. Кажется, Феликс нашел способ объединить эти истории. Типа девушка приходит к абсорберу, чтобы забыть о своем муже, и вместе с этими воспоминаниями абсорбер забирает часть любви к ее младшей сестре, которую встречает чуть позже, решив сначала, что это любовь с первого взгляда, но потом сомневаясь, боясь терять жену и детей из-за чужих воспоминаний… Как-то так…

– И что, совсем никакого сценария?

– Все вживую.

– Наверное, это чертовски сложно.

– Я же говорю, приходи на площадку и увидишь все сама. Будет интересно… Кстати, чтобы потом ты не обижалась, Феликс приходил к тебе, потому что у него есть идея, типа когда в фильме все покинут Землю, подводные тюрьмы затопят. Это типа его ключевая трагедия в фильме. Если ты объяснишь ему, как все произойдет на самом деле, то, думаю, в титрах сценаристов может появиться и твое имя.

– Не надо, чтобы в этом фильме появлялось мое имя.

– Боишься, что картина провалится?

– Боюсь, что меня уволят, если узнают, что я консультировала режиссера по такому вопросу.

– Так это значит, что ты придешь?

– Обещаю подумать.

– Обещаешь, как если бы думала: обещаю, только отстань. Или как если: интересно, нужно выкроить свободное время.

– Интересно, нужно выкроить свободное время.

– Хорошо, – серьезно сказал Келлер, затем неожиданно подался вперед и укрыл ладонью руку Мишель. – Можно личный вопрос?

– Я не замужем.

– Это хорошо, но я неревнивый, да и не об этом хотел спросить…

– Тогда о чем?

– Только не подумай, что тебя снова используют… – Келлер тяжело, почти театрально вздохнул. – Если ты стоишь так высоко в этой суете переселения, то… Может быть… Может быть, ты знаешь людей, которые обменяются со мной билетами лотереи?

– Хочешь остаться? – пытаясь скрыть разочарование, спросила Мишель.

– Нет, – спешно тряхнул головой Келлер. – Наоборот. Хочу улететь со всеми.

– Так тебе выпал золотой билет?

– Ну, если вы это так называете…

– Это же здорово!

– Почему? Все, кого я знаю, уберутся с этой планеты. Что я буду здесь делать один?

– Ну не один. Здесь сохранится несколько городов…

– Вот только не надо утешать меня. Если есть те, кто думает, что Земля, похожая на необитаемый остров, превратится в рай, я не один из них.

– Никто не говорит о рае…

– А если бы такой билет достался тебе? Ты бы осталась?

– Все члены моего отдела остаются.

– Вот как… – Келлер растерянно хлопнул глазами. – Так ты, значит…

– Вот видишь, – Мишель не смогла сдержать улыбки. – Уже один друг в новом мире у тебя есть. Если, конечно, ты не против, чтобы я считала тебя другом.

16

Джуд не ревновала. Заставляла себя не ревновать, не замечать на площадке постороннего человека. Но… Но Мишель, казалось, была везде. Мишель и Келлер. Как те светящиеся рыбы на озере возле загородного дома Феликса Денсмора – ты можешь смотреть куда угодно, они будут повсюду. Выпрыгивают из воды, описывают дугу, сверкая и переливаясь люминесценцией, и снова плюхаются в бурлящую светом воду. Только сейчас этих рыб всего две, и ночь длится, пока продолжаются съемки.

Как-то раз, оставшись с Феликсом наедине, Джуд вспылила, заявив, что не может нормально играть, когда на площадке так много посторонних лиц.

– Не играй, – сказал Феликс. – Будь собой. Так лучше.

– Ты издеваешься, да? – зашипела Джуд.

– Нет. Мне правда нравится, когда ты выглядишь естественной в объективе. Когда вы все выглядите естественно. Поэтому я вас и собрал.

– А Мишель Ренни?

– Что?

– Она ведь не снимается в фильме.

– Считай, что она консультирует меня по некоторым вопросам.

– Ты это серьезно?

– Абсолютно. Например, завтра Мишель отведет меня в центр, где я смогу встретиться с представителем вахов.

– С человеком, который представляет вахов, или с настоящим вахом?

– Настоящим вахом.

– Круто, – Джуд присвистнула.

– Я тоже думаю, что это круто, – просиял Феликс, и Джуд поймала себе на мысли, что когда он вот так улыбается, то становится похож на Келлера. Несильно, но все-таки похож.

– Такое чувство, что Мишель увлекла не только Келлера, но и тебя.

– Считай, что я отношусь к ней, как ребенок относится к другу родителей, который постоянно дарит ему игрушки, – Феликс улыбнулся шире.

– Это хорошо, – Джуд улыбнулась в ответ. – А то я уж испугалась, что потеряю и тебя.

Она ушла, а Феликс еще долго наблюдал за ней: как Джуд читает наброски предстоящих диалогов, изучает наспех построенную в павильоне комнату, которая принадлежит ее героине. Затем Феликс отыскал взглядом Мишель.

За последние несколько недель она изменилась, смешалась с толпой, перестав выделяться. И перемены были не только в одежде, утратившей официальность и вычурность политика. Перемены были во всем. Ее меняла съемочная площадка, люди вокруг, Йона Келлер. Она захлебывалась в этом новом многообразии. Оно обрушивалось на нее гигантскими волнами. Но Мишель была хорошим пловцом – Феликс понял это, когда отправился с ней на прием к представителю вахов. Ничего от прежней Мишель, которую он видел на съемочной площадке, не осталось. Это снова был сухой, вычурный ученый, мутирующий много лет назад в политика, но еще сохранивший свои прежние черты.

Но все эти мысли отошли на второй план, как только Феликс увидел ваха. Настоящего, живого, в странном переливающемся скафандре, за мутной поверхностью которого с трудом угадывался похожий на человека образ.

В комнате было тихо и жарко. В комнате, куда они с Мишель спускались на скоростном лифте почти четверть часа. «Интересно, как глубоко мы сейчас под землей?» – подумал Феликс. Он слышал прежде, что у вахов существуют тоннели, ведущие с поверхности по ряду лабиринтов в их города, но никогда не придавал этому значения. Вахи просто были – и все. Всегда были. И Феликсу они не были интересны. Тем более что он всегда считал, что будущее где-то среди звезд, а не под ногами, не под землей. Но сейчас… Сейчас вах завораживал Феликса, пленил. Почему он никогда прежде не думал об этих существах? Почему для него существовали лишь атараксики с их полным отсутствием чувств и эмоций и никогда не было вахов? Словно вахи были низшими существами.

– У нас есть ровно двадцать минут, – тихо сказала Мишель Ренни. – Так что задавай свои вопросы быстрее.

– Не знаю, что говорить, – завороженно прошептал Феликс. – Этот вах… Он такой… такой… переливающийся! – это было единственным, что пришло ему в голову.

Неожиданно вах заговорил. Звук был глухой, булькающий, от которого у Феликса по спине побежали мурашки. Конечно, он уже слышал записи этой речи, но сейчас ему казалось, что вживую голос вахов звучит совершенно иначе.

– Он что, понимает нас? – шепотом спросил Феликс Мишель.

– База наших языков несильно отличается. Вахи не признают лишь азиатских и славянских языков, остальные для них не являются проблемой.

– Какого же черта тогда он говорит на своем языке? Это что, какой-то бзик, связанный с уважением или традициями. – Феликс вздрогнул, услышав смех Мишель. – Что тут смешного?

– Они просто не могут воспроизводить многие наши звуки, поэтому и говорят на своем языке.

– И как, черт возьми, я должен понимать его? – Феликс увидел, как вах указал ему на дисплей.

«Так лучше?» – спрашивала надпись.

– Думаю, да, – осторожно сказал Феликс, не сводя взгляда с ваха.

Снова раздался трескучий голос, и на экране появилась надпись: «Мишель сказала, ты хочешь поговорить со мной. О чем?»

– Я… – Феликс нервно облизнул губы. – Мне просто интересно… Как вы живете… Там, под землей…

– «Что именно тебя интересует?» – спросила надпись.

– Что-нибудь, – Феликс пожал плечами. – Я режиссер. Снимаю фильмы. И… – его неожиданно осенило. – А у вас есть режиссеры? Кинематограф? Литература?

– «У нас есть мифы и легенды», – сказала надпись, после того как вах протрещал и прощелкал на своем языке эти слова.

– Мифы?

– «Вы называете это мифами».

– Что ж… Уже неплохо, – Феликс обернулся и глуповато уставился на Мишель Ренни. – Ведь неплохо? Верно?

– Конечно, – дипломатично кивнула она.

– И… – Феликс шумно вздохнул, поворачиваясь к ваху. – И какие у вас есть мифы?

– «Ты хочешь поговорить о наших мифах?» – высветилась надпись.

– Ну конечно, я же режиссер. Не спрашивать же мне о деталях вашего политического устройства… Да ты, наверное, и не сказал бы, верно?

Вах что-то прощелкал в ответ, но на экране слов не появилось.

– Он только что выругался, да? – спросил Феликс Мишель Ренни.

– Возможно, – спокойно сказала она.

– Ух ты!

И снова вах что-то прощелкал. И снова на экране не появилось перевода.

– Потрясающе! – сказал Феликс и так грязно выругался, что Мишель Ренни вздрогнула, спешно одернув его.

«А он забавный», – появился на экране перевод щелчков ваха.

– Простите, я не должна была… – начала было Мишель, но вах взмахнул рукой, прося ее помолчать.

Он щелкнул что-то так тихо, что было едва слышно, но на экране появилась надпись: «Все хорошо».

Затем вах перевел взгляд на Феликса и защелкал уже громче.

«Как насчет того, чтобы послушать миф о вахе, который хотел убежать от смерти?» – спросила надпись.

17

– Как успехи с написанием саундрека к нашему фильму? – спросила Джуд, подходя к Келлеру.

Он согнулся в вопросительный знак, пытаясь прикурить на ветру, и обратил внимание на Джуд только после того, как задымилась зажатая в зубах сигарета.

– Надеюсь, это не одна из тех штук, что мы курили на озере Феликса? – спросила Джуд, указывая взглядом на сигарету.

– Нет, – Келлер улыбнулся, и Джуд спешно улыбнулась в ответ.

– Хорошо, – сказала она. – А то мне страшно представить, какой получится твоя музыка после тех самокруток.

– Иногда я именно так работаю.

– Вот как?

– А ты думала, после них можно только смотреть на святящихся рыб?

– Ну, не только смотреть… – Джуд попыталась улыбнуться, но вместо этого неосознанно поджала губы.

За нее улыбнулся Келлер, предложил сигарету. Джуд отказалась.

– Я слышала, что они убивают, – она снова попыталась улыбнуться. – Плохая из меня актриса, – призналась Джуд после пары неудачных попыток.

– Феликс думает, что этот фильм прославит тебя.

– Скорее его.

– А потом вы все улетите.

– Да… – Джуд села рядом с Келлером на ступени павильона, где проходили съемки. – Феликс говорит, ты так и не нашел, с кем обменяться билетами?

– Нет.

– А твоя подружка?

– Мишель?

– Да. Она ведь должна знать людей, которые хотят остаться.

– Думаю, ей интересней, чтобы я остался.

– С ней?

– Просто остался.

– Так у вас с ней несерьезно?

– Я не знаю.

– Мне кажется, она влюблена в тебя.

– А мне кажется, в тебя влюблен Феликс.

– Забавно.

– Что?

– Мы говорим о Феликсе и Мишель, а они сейчас, возможно, говорят о нас.

– Сомневаюсь, что о нас. Сейчас они, наверное, говорят с вахом о его подземном мире.

– Феликс как ребенок. На кой черт ему этот вах?

– А тебе не интересно, как они живут?

– Не очень. Я ведь не собираюсь их играть, – Джуд глуповато хихикнула. – Хотя после того, как я пробовалась на роль влюбленной в человека жены атараксика, меня уже ничем не напугать.

– Не удивлюсь, что после сегодняшней встречи с вахом Феликс придумает что-нибудь такое, где тебе нужно будет играть либо любовницу, либо сестру ваха.

– Не придумает. А если и придумает, то мы сняли уже две трети фильма – менять что-то поздно.

– Да. Верно.

– Так что… Будем теми, кто мы есть сейчас. По крайней мере, пока не начнется другой фильм.

– Судя по тому, как медленно снимает Феликс, в следующей его картине тебе придется сняться уже на борту корабля, в период Великого переселения.

– Думаешь, там будут снимать фильмы?

– Почему нет?

– Ну не знаю… – Джуд заглянула Келлеру в глаза. – А кто будет писать Феликсу саундрек к фильму?

– Незаменимых нет. К тому же я сейчас с вами только потому, что дружил с Феликсом, когда мы были детьми.

– Ты хороший музыкант, Йона. Я видела многих и знаю, о чем говорю.

– А ты хорошая актриса, хотя с другими я почти и не знаком.

– Это типа у тебя такая лесть? – Джуд фальшиво надулась, ткнула его кулаком в бок, замолчала, заглядывая в глаза. – Почему ты не звонил мне после той ночи? – спросила она серьезно, чувствуя, как мир начинает вдруг сжиматься вокруг.

– Ты хотела, чтобы я тебе позвонил? – спросил Келлер.

– Конечно, – сказала Джуд, но голос прозвучал так неуверенно, что даже ребенок уличил бы ее во лжи. Джуд увидела, как улыбнулся Келлер, и тихо выругалась. – Ну может, тогда и не хотела, но… – она замолчала, отвернулась и снова тихо выругалась. – Сегодня Мэри и Алекс устраивают для любовницы Абидеми вечеринку, – решила бесцеремонно сменить тему разговора Джуд. – Думаю, это будет нечто. Эта девочка, моя героиня, – она ведь ничего не знает о фильме. Считает меня своей подругой. Мы все играем в ее присутствии. Не хочешь посмотреть на это шоу?

– Удивлен, что наш абсорбер согласился на это.

– Думаю, он подсознательно уже решился.

– Решился на что?

– Либо все рассказать Субире Боне, либо бросить ее. – Джуд несколько раз недовольно покосилась на сигарету в руке Келлера, поморщилась, а затем забрала у него окурок и жадно затянулась несколько раз. – И не смей ничего говорить! – цыкнула она на Келлера, увидела, как он пожал плечами, и снова спросила о предстоящей вечеринке. – Мишель ведь все равно сейчас с Феликсом.

– Хочешь заставить меня ревновать?

– А это реально? Я имею в виду… Забудь.

– Уже забыл.

– Вот и отлично. – Джуд затушила окурок и отщелкнула его подальше от лестницы.

Она ушла не оборачиваясь, но уже спустя час начала искать новой встречи с Келлером, находившимся сейчас здесь, рядом, и без Мишель, с которой у него, возможно, впервые в жизни все серьезно. При этой мысли Джуд спросила себя, способна ли она сама на серьезные отношения? Не с Келлером, конечно, нет, но…

«А почему, черт возьми, не с Келлером? – подумала она. – Потому что он третьесортный музыкант? Потому что его отец был садовником у Феликса? Потому что он выращивает свое «Северное сияние», которым потом соблазняет девушек на озере за домом Феликса?»

Джуд услышала далекий незнакомый мотив. Вернее, знакомый, но незаконченный. Келлер работал над ним уже больше месяца, после того как Феликс показал ему черновую режиссерскую версию первой половины своего фильма. И эта музыка… «Почему она такая грустная, черт возьми? – гневно подумала Джуд. – Почему фильм должен быть трагедией? Неужели нельзя закончить все хорошо? Зачем эти россыпи страданий? Эти слезливые удары пальцев Келлера по клавишам?»

Джуд не знала, на кого злится больше: на Феликса, мечтавшего устроить в конце фильма апокалипсис человеческих чувств, или же на Келлера, взявшегося написать для этого коллапса музыку. «Наверное, на обоих», – решила она, слушая, как Мэри Свон и Алекс Донов спорят с помощником режиссера по имени Августин Когуш, обсуждая слова предстоящей сцены супружеского скандала. Джуд нахмурилась, уловив, что во время спора Мэри и Алекс называют друг друга не настоящими именами, а именами своих героев.

«Если съемки продлятся еще несколько месяцев, то мы все окончательно спятим, – подумала Джуд. – Трагедия будет не на экране, как мечтает Феликс, а прямо на съемочной площадке».

Воображение вспыхнуло, рисуя фатальные сцены среди прожекторов и незаконченных декораций. «Мэри и Алекс были любовниками в реальной жизни, – подумала Джуд. – Сейчас на экране они муж и жена. Сейчас на экране я – любовница Алекса. На экране Алекс любит Мэри и любит меня. Но в жизни он, кажется, не испытывает любви даже к себе. В жизни Мэри ненавидит своего мужа, находящегося сейчас в тюрьме. Но Феликс заставил ее любить мужа на экране. Феликс, верящий, что испытывает ко мне какие-то чувства в реальной жизни. А я ищу встречи с Келлером, в которого влюблена Мишель Ренни. А сам Келлер, кажется, влюблен во всех. Кроме Безима Фрашери, конечно. Того самого Безима Фрашери, который влюблен в Феликса… Нет, к черту. Либо к концу съемок мы поубиваем друг друга, либо займемся групповым сексом. Потому что только так можно выбраться из этого любовного многоугольника. Вот такая вот драма. – Джуд прищурилась, изучая лицо Келлера, пользуясь тем, что он не замечает этого. – Почему бы тебе не написать музыку к нашей трагедии, друг? – подумала она. – Почему бы тебе сейчас не обернуться и не посмотреть на меня?»

18

День истины. Абидеми не готовился к этому заранее, просто пришел с Субирой на вечеринку, устроенную Алексом и Мэри, и решил, что расскажет своей любовнице обо всем. Решил после того, как Феликс отвел его в сторону и заверил, что агент сыскного бюро не смог отыскать прямой связи Субиры с одним из клиентов Абидеми.

– Кажется, это действительно любовь, – широко улыбаясь сказал Феликс.

Абидеми смерил его хмурым взглядом и предпочел промолчать. Он не нервничал, но и не мог радоваться предстоящему моменту. Субира все узнает сегодня: о нем, о его работе, о фильме Феликса. Может быть, он расскажет ей о своей жене, хотя жену и детей можно будет оставить и на потом. Не нужно добивать девушку сразу.

– Если хочешь, то я могу поговорить с Субирой вместо тебя, – предложил Феликс.

– Почему ты? – спокойно, почти монотонно спросил Абидеми.

– Ну… – Феликс огляделся, словно ища поддержки у стен. – Я ведь режиссер, верно? Я снимаю фильмы. Я знаю многие вещи о трагедии и чувствах, которые ты даже не представляешь…

– Я видел столько вещей в чужих воспоминаниях, что тебе не хватит жизни, чтобы испытать все это.

– Тоже верно, – Феликс улыбнулся и беззаботно пожал плечами. – Значит, расскажешь обо всем сам? – он предложил абсорберу выпить для смелости, но тот отказался.

Оставалось смотреть и ждать, чем закончится все это. Главное – выбрать удобное место, чтобы не упустить деталей. Феликс подумал, что если сцена признания затянется, то нужно будет запастись выпивкой.

– Что происходит, черт возьми? – спросила Джуд Келлера, указывая глазами на Феликса и Абидеми. Спросила, потому что Мишель Ренни задерживалась на работе, и Келлер был один. А разве может быть Келлер один? – Что они делают, Йона? Посмотри на Феликса. Он возбужден, как ребенок. Не нравится мне, когда у него такой взгляд. И Абидеми… Он так целеустремлен… – Джуд увидела, как абсорбер берет любовницу за руку, отводит к окну, где их никто не побеспокоит, и выругалась. – Он хочет ей во всем признаться! – сказала Джуд, с трудом сдержавшись, чтобы не объявить во всеуслышание.

– Не думаю, что это наше дело, – осторожно сказал Келлер.

– Правда? – Джуд чувствовала его близость. Он стоял так рядом, что она не знала, что волнует ее больше: наблюдение за драмой Абидеми или же плечо Келлера, которое прижимается к ее плечу. – А он смелый, правда? – спросила Джуд, не сводя глаз с абсорбера и его любовницы, хотя все чувства были сосредоточены на месте, где ее тело соприкасалось с телом Келлера.

– Я думаю, что Субира сейчас уйдет, если узнает правду, – почти шепотом сказал Келлер.

– Я бы на ее месте не ушла.

– Хочешь быть на ее месте?

– Абидеми любит ее. Это очень льстит.

– А еще он любит свою жену.

– Я не собственник. – Джуд обернулась и заглянула Келлеру в глаза. Мир замер. Мир Джуд – жизнь остального мира продолжила свое прежнее течение. Джуд показалось, что она может вот так смотреть в глаза Келлера целую вечность. – Ты никогда не думал, что мы могли бы… Ну… Ты и я…

– Уйти сейчас куда-нибудь?

– Да… То есть… Ну… – Джуд вздрогнула, услышав крик Субиры. Далекий крик. Крик из другого мира, который, казалось, не имеет отношения к этому застывшему мгновению. Она, возможно, пропустила бы этот крик мимо ушей (какое ей дело до этого?), если бы взгляд Келлера не устремился куда-то прочь от ее глаз, за спину.

– Так ты один из этих мутантов? – гневно громыхала Субира, заставив всех вокруг смолкнуть, насторожиться. – Ты должен был сказать мне об этом! Должен!

Звук пощечины звонко разнесся по застывшей атмосфере помещения, наэлектризовав воздух. Абсорбер не пытался увернуться. Просто стоял и смотрел на девушку, которую уже видел второй женой. Смотрел, как щеки ее покрываются румянцем, как она разворачивается, уходит.

– Здесь не поймать такси в такой час, – соврал ей Феликс.

Субира сверкнула на него гневными глазами, словно сейчас и ему влепит пощечину, хотела что-то сказать, сделала несколько глубоких вдохов, поджала губы и неожиданно расплакалась. Феликс обнял ее. Джуд видела, как он уводит девушку в свободную комнату. Мир снова начал вращаться в нормальном ритме – мир Джуд.

– Нужно налить ему выпить, – сказал Келлер, подошел к Абидеми.

Джуд не двигалась, смотрела, как Келлер наливает два стакана, передает один абсорберу, пьет сам и жестом велит Абидеми тоже пить. Абидеми колеблется несколько секунд, затем подчиняется. Келлер забирает у него пустой стакан и наливает еще. Они ни о чем не говорят. Просто стоят и пьют. И все вокруг смотрят на них.

– Эй! – цыкнула Джуд Мэри и Алексу, жестом прося их заставить смолкнувших людей продолжить вечеринку, перестать пялиться на абсорбера, затем увидела, что Келлер машет ей рукой, прося подойти, переспросила недоверчиво, словно он мог обращаться к кому-то другому.

– Просто постой рядом с нами, чтобы все забыли об инциденте, – сказал он, когда Джуд подошла.

– Хорошо, – сказала она, стараясь не встречаться с Абидеми взглядом.

– Выпьешь что-нибудь? – предложил Келлер.

– А кто откажется сейчас? – натянуто улыбнулась Джуд.

Четверть часа спустя Феликс вышел из комнаты, где осталась Субира, огляделся, отыскал взглядом Абидеми, Келлера, Джуд и подошел к ним.

– Как девушка? – спросила Джуд.

– Растеряна. – Феликс посмотрел на Абидеми, дождался, когда тот встретится с ним взглядом. – Субира хочет забыть об этом разговоре.

– Забыть?

– Ты абсорбер. Понимаешь, о чем я?

– Ты хочешь, чтобы я стер ей воспоминания?

– Она хочет.

– Но… – Абидеми растерянно уставился на Келлера, словно нашел в нем друга, которому может доверять, но который почти никогда не говорил с ним, даже сегодня, лишь подливал в стакан выпивку.

– Иначе она уйдет, – поторопил абсорбера Феликс. – Иначе она не сможет быть с тобой. Не захочет мириться с этим всю свою жизнь. Ты хочешь сломать ей жизнь?

– Ты думаешь, я сломал ей жизнь? – спросил Абидеми, глядя на Келлера.

– Я думаю, что это не убьет ее, – пожал плечами его новый друг. – Пройдет месяц, другой, и жизнь снова станет прежней.

– Не все так просто забывают крах надежд, – сказал Феликс, который сейчас был больше похож на ребенка, затеявшего какую-то шалость, – глаза горят, язык снова и снова облизывает в волнении сухие губы.

Абидеми смотрел пару долгих секунд на Келлера, затем кивнул и, не встречаясь больше ни с кем взглядом, пошел в комнату, где находилась Субира. Она услышала, как открылась дверь и кто-то вошел, – сидела на диване, сжимая в руках стакан с холодной водой, на дне которого почти растаяли кубики льда, и заставляла себя не оборачиваться.

– Субира, я… – начал было Абидеми, но тут же осекся, увидев, как она тряхнула головой. Не надо слов, просто сделай то, что делаешь обычно для других людей – вот что хотела сказать сейчас она.

Абидеми подошел ближе. Чувств не было. Не должно было быть. Он так часто забирал у людей воспоминания. Осечки не бывает. Процедура безболезненная, но боль приходит позже к абсорберу, когда чужие воспоминания становятся собственными, растворяются в сознании.

– Мне будет больно? – тихо спросила Субира.

– Это не боль. Это…

– Если не боль, тогда просто сделай так, чтобы я все забыла. И не говори ничего. Сейчас не говори. Потом можешь говорить сколько захочешь.

– Как много забрать твоих воспоминаний?

– А как много ты можешь?

– Хочешь, я сделаю так, чтобы ты не помнила меня?

– А это возможно?

– Не уверен, но я могу попробовать.

– Тогда попробуй. – Субира закрыла глаза.

Абидеми выждал пару секунд, затем осторожно прикоснулся к ее мыслям. Субира вздрогнула, уронила стакан. Он ударился о мягкий ковер – тихо, лишь звякнули остатки льда. Абидеми забрался чуть дальше – неглубоко, иначе он сойдет с ума, иначе он сотрет у возлюбленной все воспоминания, превратит ее в чистый лист. Абидеми не знал, правда ли способен на такое, но слышал, что опытному абсорберу это под силу. Он может сделать это однажды, потому что потом его мозг лопнет, а если и нет, то его отправят в тюрьму. Хотя в тюрьму он может попасть даже за то, что делает сейчас. Десять долгих лет в подводной тюрьме. Или в лучшем случае его лишат лицензии, сделают безработным. Но это лишь в лучшем случае.

Стирать воспоминания запрещено, если это не происходит в специализированных конторах, где протоколируется каждое воспоминание, где пациент в присутствии свидетелей ставит подпись под толстым, как самый нудный в мире роман, договором. Дальше абсорбер проникает в его мысли. Забирает толику воспоминаний детства, чтобы установить контакт, чтобы почувствовать пациента. Затем крадется по лабиринтам сознания, пытаясь отыскать нужный фрагмент. И каждая ошибка абсорбера – это потерянные для клиента воспоминания. И невозможно иначе. Системы нет.

У каждого абсорбера своя методика, но клиент лишается все больших воспоминаний каждый раз, когда абсорбер промахивается, заглядывает в воспоминания, которые не нужно удалять. Крупицы жизней. Россыпи слез и улыбок. Они все одинаковы, если смотреть на них со стороны, и совершенно разные, когда все эти обрывки проходят сквозь твой собственный разум, становятся частью тебя. И сейчас…

Абидеми не хотел причинять Субире вред, но… Но он промахивался. Снова и снова. Видел себя, видел ее родственников, видел ее мужчин. Их было очень много. И она любила каждого из них. Любила так же, как любила Абидеми. До него, с ним и после. Любила не спать с ними. Нет. Хотя постельных сцен было много. Любила, как они смотрят на нее, говорят с ней, делают комплименты, ухаживают, добиваются ее любви, тела. И все они были разными. Для нее разными. Богатые и бедные. Высокие и низкие. Брюнеты, шатены, блондины…

Абидеми увидел неприязнь Субиры – всего лишь крупицу, которой она лишилась, но которая не могла ничего изменить в ее воспоминаниях. Она не любила людей с явными физическими недостатками: косых, лысых, хромых… Где-то среди этого многообразия Абидеми увидел себя. Нет, цвет его кожи ее не волновал. Она видела его густые черные волосы, видела крепкие белые зубы, черные глаза, мускулистое тело. Ей нравились крохотные шрамы на его руках, которые он получил еще в детстве, когда помогал отцу с тяжелой работой. Ей нравилось представлять, как Абидеми работает в детстве, – физический труд возбуждал, особенно капли пота на коже, мышцы вздуваются, голова чистая и свободная от ненужного хлама. Физический труд – это хорошо, так считает Субира и так теперь будет считать Абидеми. Это станет его собственным убеждением, наравне с сотнями других, доставшихся от прочих пациентов. Так же, как станет его частью и ненависть Субиры. Ненависть ко всем лысым, ко всем, кто имеет физические недостатки. Ненависть к себе, потому что абсорберы, по мнению Субиры, – это мутанты, уроды, которых не должно быть на этом свете. Они ошибка природы. Никогда прежде Абидеми еще не сталкивался с такой чистой, ясной неприязнью. Никогда прежде, после случая со своей матерью, он не забирал воспоминания у дорогих ему людей. Ты любишь их, они ненавидят тебя, смеются над тобой. Нет, не над тобой. Над образом, которым ты представляешься им. Но это не ты. Ты знаешь, что не ты, но не знают они. И ты, забрав у них эти заблуждения, тоже не знаешь себя. Все смазывается, стирается. Мир переворачивается, встает с ног на голову.

Абидеми почувствовал, что у него пошла носом кровь, понял, что должен прекратить процедуру, но знал, что не сделает этого. Нужно добраться хотя бы до последних воспоминаний Субиры. Сегодняшний вечер, разговор, признания… Субира тихо застонала. В голове что-то щелкнуло, сломалось, лопнуло – она чувствовала это, но не понимала. Мир вздрогнул. Реальность сжалась, вырезав из жизни последние часы.

– Что… что… что случилось? – растерянно спросила она, обернулась, увидела, как Абидеми, как мужчина, который так сильно увлекал ее в последнее время, спешно вытирает платком кровь, текущую у него из носа. – Что это? Кто это сделал?

Абидеми смотрел ей в глаза, не зная, что сказать. Обычно в этот момент клиенту показывали договор, объясняли, если требовалось, но клиентам не стирали воспоминания о том, как они пришли в клинику.

– У тебя был припадок, – сказал Абидеми первое, что пришло в голову.

– Припадок? – Субира недоверчиво смотрела на кровь, продолжавшую течь из носа любовника. – Это… сделала я?

– Ты взмахнула руками, когда падала… Я хотел тебя поймать, подхватить, а ты…

– Ах бедный! – Субира произнесла это так нежно, что Абидеми поежился, вспомнил, сколько раз она говорила эти слова мужчинам до него. Даже встречаясь с ним говорила. И будет говорить – в этом он не сомневался. Говорить здоровым, обыкновенным. Не лысым, не хромым, не абсорберам. Но сейчас она не знает, что он абсорбер. Уже не знает. Но ее неприязнь…

Она стала его частью. Он пропитался этой неприязнью. Как пропитался чувствами Субиры – нежными, теплыми, которые она испытывает к нему. Испытывает ко многим, но это некритично. Он может смириться с другими, но не может принять, что она не знает его. Она видит лишь его тело, его оболочку, слышит его слова, но никогда не примет его таким, какой он есть на самом деле. И теперь эта неприязнь живет и в нем. Теперь какая-то часть его сознания тоже не сможет принимать себя.

– Вот, возьми мой платок, – заботливо сказала Субира.

Только сейчас Абидеми заметил, что его платок насквозь пропитался кровью. И нужно обязательно что-то сказать. Успокоить, обмануть, внушить поддельные воспоминания взамен украденных. Но слов нет.

– С тобой все в порядке? – осторожно спросила Субира, подходя к Абидеми. – Я… Я напугала тебя? Извини. Наверное, виной всему солнце. Я была слишком долго на улице. А ты ведь знаешь, каким стало солнце после того, что сделали наши ученые с небом… Это не болезнь, – последнее она сказала дрогнувшим голосом, и Абидеми почувствовал, что ее неприязнь относится не только к порокам и недостаткам других, но и к себе. Если она больна, то ей придется презирать себя так же, как будет презирать себя Абидеми, забрав часть ее мыслей. Презирать за то, что он мутант, абсорбер. – Это не болезнь, – сказала Субира, заметив, что Абидеми пытается не встречаться с ней взглядом. – Это просто слабость. Просто случайность…

– Давай поговорим об этом завтра… – выдавил из себя Абидеми.

Субира вздрогнула, напряглась, но возражать не стала, лишь попросила вызвать ей такси, словно все поняла – неприязнь ее любовника к этому случайному припадку.

Когда приехало такси, Субира покинула вечеринку через черный ход. Собравшиеся увидели лишь ее спину. Абидеми не двигался – стоял в оцепенении в пустой комнате и не чувствовал, перестала кровь течь из его носа или нет.

– Все в порядке? – спросил Феликс, заглянув в комнату.

Абидеми обернулся, долго смотрел в глаза режиссеру, затем качнул головой.

– У тебя не получилось стереть воспоминания?

– Получилось.

– Что тогда?

– Она ненавидит меня.

– Я думал, ты забрал у нее эти воспоминания.

– Она ненавидит всех, кто имеет какие-то отклонения… – на глазах абсорбера заблестели слезы.

Феликс вздрогнул, увидев это. Он и не думал, что Абидеми может плакать.

– Зачем ты сказал мне забрать у нее эти воспоминания? Так она бы просто презирала меня, а теперь себя презираю я. Она снова любит меня, а я знаю, чем все это закончится… – Абидеми понимал, что сейчас в нем кипят чужие мысли и воспоминания, которые он забрал у Субиры, но они были сильнее него. Сильнее всего мира. Потому что невозможно было убедить себя, что они не принадлежат ему. Это его жизнь. Это его настоящая жизнь. – Ты все испортил, – сказал неожиданно жестко Абидеми, глядя Феликсу в глаза. Сказал то, что сказала бы сейчас Субира. – Ты убил нас. Просто убил.

Абсорбер шагнул вперед, словно собирался наброситься на Феликса, но затем в последний момент свернул, обогнув оцепеневшего режиссера, хлопнул входной дверью. Феликс стоял неподвижно пару минут, затем ушел в свободную комнату.

– Что-то не так, – сказала Джуд.

– Думаешь, Абидеми следом за Субирой стер память Феликсу?

– Я серьезно! – Джуд наградила Келлера гневным взглядом. – Ты ведь знаешь, какие советы умеет давать Феликс.

– Я никогда не слушал его советов.

– Я тоже не слушала, но видела, что происходит, когда слушали другие. – Она взяла Келлера за руку и потянула за собой, к Феликсу. – Ты ведь знаешь, для него вся жизнь – это очередной фильм, который рано или поздно закончится. – Она открыла дверь в тихую, погруженную в полумрак комнату.

Феликс обернулся. На какое-то мгновение он позволил себе надежду, что вернулся Абидеми. В конце концов, знать то, что о тебе думает твоя возлюбленная, не так уж и плохо.

– А, это вы, – кисло протянул Феликс, увидев Келлера и Джуд.

– С тобой все в порядке? – спросила Джуд, увидела, как Феликс пожал плечами, и тихо, неразборчиво выругалась. – Что сказал Абидеми?

– Послал нас всех к черту.

– И ты переживаешь, что не сможешь без него закончить фильм?

– К черту фильм! – Феликс налил себе выпить, расплескав большую часть по столу, схватил стакан, но пить не стал, уставившись на дно стакана. – О каком фильме вообще можно говорить, если я не могу дать элементарный совет.

– Давать совет абсорберу не так просто…

– Хватит! – он обернулся, уставился на Джуд, словно собирался послать ее к черту, затем упал на диван, расплескав остатки выпивки из своего стакана, откинулся на спинку, запрокинул голову, уставившись в потолок. – Мы закрываем фильм. Вам заплатят, но фильма не будет. К черту.

– Причем тут абсорбер и фильм? – спросила Джуд, чувствуя, как последняя надежда стать известной актрисой тает под лучами депрессивного солнца взбалмошного режиссера. – Осталось ведь совсем немного.

– Критики разорвут этот фильм на части.

– Мне казалось, ты говорил, что это будет шедевр.

– Мне казалось, что если Абидеми расскажет о том, кто он, своей любовнице, то все закончится хорошо. Чем не финальная сцена фильма? Потом мне казалось, что все будет хорошо, если он сотрет ей воспоминания и все продолжится, как и было. Тоже неплохо для фильма. Но он увидел все, что она о нем думает, и решил послать все к черту. Вот так. Я облажался, – он улыбнулся, продолжая подпирать взглядом потолок. – Как думаешь, Келлер, какую музыку сейчас лучше сыграть?

– Тишина подойдет? – Келлер крякнул, не ожидая, что Джуд ткнет его кулаком в бок.

– Какого черта ты делаешь? – спросила она одними губами.

– Он все правильно делает, – сказал Феликс и уставился на дно своего пустого стакана. – Думаю, нужно еще выпить.

– Может, лучше свернем одну из моих самокруток? – предложил Келлер.

– У тебя есть твое знаменитое «Северное сияние»?

– Как в старые добрые времена, – Келлер вытащил из кармана спичечный коробок и бросил его другу.

Феликс не попытался поймать его. Коробок ударился ему в грудь, упал на диван. Феликс уставился на него, словно не понимал, что это и откуда взялось.

– Думаешь, сможешь подкупить меня этим? – тихо спросил он. – Думаешь, если я накурюсь, то решу продолжить съемки?

– Да мне вообще плевать, продолжишь ты съемки или нет. Ты ведь сам сказал, что мы все получим обещанные деньги вне зависимости от того, выйдет фильм или нет.

– Верно, получите… – Феликс взял спичечный коробок, сунул в нагрудный карман и поднялся на ноги. – А вы оба… – он уставился на Джуд и Келлера так, словно только что увидел. – Вы что, снова вместе? Как в тот день на озере? – И не дожидаясь ответа: – Дурацкий день. Просто катастрофа. – Феликс прошел мимо своих друзей, стараясь не встречаться с ними взглядом. – Если вернутся Субира или Абидеми, то я на балконе, пытаюсь убить себя самосадом друга детства, – сказал он, не оборачиваясь, и вышел, громко, надрывно смеясь.

– Черт! – сокрушенно сказала Джуд.

– Думаю, если ты хочешь, чтобы завтра съемки возобновились, то должна пойти к нему, – сказал Келлер, глядя на закрывшуюся за Феликсом дверь.

– Пойдем вместе.

– Я всего лишь его друг.

– Черт!

– Он действительно может закрыть проект. Ты же знаешь его. Так что если тебе важно закончить фильм, то иди. Только не говори, что тебе жаль и все такое… Он все это ненавидит.

– Да знаю я! – Джуд тяжело вздохнула, заглядывая Келлеру в глаза, словно там была написана подсказка слов, которые ей нужно было произнести согласно сценарию. – Знаю…

19

Ожидание. Сначала Субира ждала, что Абидеми придет к ней в кафе, потом надеялась на звонок, уверяла себя, что у него могут быть проблемы в семье, на работе, он может быть просто занят, но…

«Но неужели так трудно позвонить?» – начала она злиться на третью неделю после вечеринки, когда ее любовник повел себя так странно, что она не могла избавиться от чувства – что-то не так, что-то случилось. Конечно, он мог испугаться ее припадка, но ведь у нее никогда не было припадков прежде. Если, правда, в ее организме что-то не сломалось. Именно эта мысль заставила ее обратиться в больницу. Седовласый врач выслушал ее историю и назначил полное обследование, не выявившее ничего, что могло бы спровоцировать припадок, о котором говорит Абидеми. Доктор Ворхов поднял историю болезни ее родителей, связавшись с городом в бывшей Океании, откуда приехала Субира, – ничего.

– Но с людьми не случаются припадки просто так, верно? – сказала Субира.

– Верно, – согласился врач, задумчиво кусая седой вислый ус.

«Значит, либо я больна и вы не можете это установить, либо меня разыграли», – подумала Субира. В первое верилось с трудом, а вот второе… «Да, определенно, здесь что-то не так. Человек не может просто так отключиться, потерять час своей жизни», – решила она. Эти мысли помогли ей успокоиться – она здорова, но как только Субира решила так, то волнение вернулось с новой силой. Если это розыгрыш, то это плохой розыгрыш. Злая шутка. А возможно, и что-то похуже.

Субира покинула больницу, намеренная во что бы то ни стало выяснить, что случилось на вечеринке. Снова и снова она вспоминала друзей Абидеми. Кто же из них? Кто же из них? А может быть, это был сам Абидеми? Ведь вся эта вечеринка, все эти его знакомые… Она всегда чувствовала, что с ними что-то не так. Неясно что, но что-то во всем этом шоу было ненастоящего, словно смотришь фильм, где актеры не очень стараются, и не чувствуешь, что все происходит на самом деле.

Если бы Субира знала, где живет Абидеми, то отправилась бы к нему, но, когда они встречались, он всегда снимал номера в гостинице. Лишь ближе к концу у него появилась мысль арендовать квартиру недалеко от работы Субиры, чтобы они могли съехаться. Значит, он не хотел ее бросать, пока что-то не случилось на той вечеринке. Да, теперь Субира отчетливо помнила его волнение. Он что-то хотел рассказать ей. Она почему-то думала, что он предложит наконец-то съехаться, но он не предложил. Значит, что-то его остановило. И это не ее припадок, потому что припадка не было. Было что-то другое.

Три долгих дня Субира думала об этом, смотрела на телефон и все еще ждала звонка от Абидеми, способного все объяснить. Но звонка не было. Ни звонка, ни Абидеми. А это значило, что все ее опасения не были напрасны. Ее разыграли. А если учесть, что любовник бросил ее, сбежал, то еще и попользовались. Субира вызвала такси и долго кружила по району, где проходила злополучная вечеринка, – других адресов она не знала.

– Вот здесь, здесь! Все! Стойте! – заорала она водителю.

Такси остановилось, выплюнуло ее на тротуар. Субира не двигалась, стояла и смотрела, как уезжает желтый кэб, – здание, где проходила вечеринка, находилось за ее спиной, и никуда оно уже не денется.

Теперь успокоиться, собраться.

Субира вошла в прохладный, несмотря на палящее солнце на улице, холл. Дежурный за стойкой кивнул ей – узнал. Субира вздрогнула, словно была шпионом, подошла к лифту, заставляя себя не оглядываться. Руки у нее дрожали. «Дзинь», – открылись двери лифта. Субира вошла в него, выбрала девятый этаж. Моторы загудели. Никого. Она одна. Подъем резвый, стремительный. «Дзинь», – открылись двери. Субира выглянула в коридор. Нет, она не была здесь. Значит, ей нужен другой этаж. «Может быть, девятнадцатый?» И снова – «дзинь». И снова резвый подъем. «Девятка точно была. Точно». Лифт остановился. Звякнул колокольчик. Двери открылись. «Да. Девятнадцатый». Субира стояла в лифте, пока двери не начали закрываться, и только тогда выскользнула в коридор. Загудели моторы. Лифт сорвался – она буквально видела его падение.

Закрыть глаза. Какая квартира?

Субира осторожно шагнула вперед. У нее всегда была плохая память. Когда она была ребенком, отец говорил, что если не развивать память, то придется работать официанткой. Что ж, отец оказался прав. Субира вздрогнула, услышав гневные голоса. Вернее, один голос – знакомый, вот только бы вспомнить, кому из друзей Абидеми он принадлежит. Да и друзей ли? Ведь Абидеми не был богачом, а этот дом… Бедняки не живут в таких домах. Здесь все пахнет деньгами. Но голос за дверью кажется знакомым. Голос странного Феликса Денсмора. Субира подошла ближе.

– К черту фильм! – донеслось до нее.

Затем тишина. Нет, не тишина. Кто-то тихо говорит. Кто-то другой. Воображение заработало, показав Субире ее любовника. Он стоит напротив Феликса и размеренно объясняет ему что-то… О чем это? О фильме? О каком, к черту, фильме?

– Я сказал, проект закрыт! – снова услышала она голос Феликса.

«Какой проект? Что вообще здесь происходит?» – думала Субира.

– Нет, черт возьми, облажался не только абсорбер. Облажались мы все. Вся эта вечеринка… Весь этот фильм… Это жизнь, Безим. Настоящая жизнь. Понимаешь?

Субира чувствовала, как замирает в груди сердце, которое, казалось, поняло, что случилось нечто плохое, раньше, чем понял мозг.

– Да плевать я хотел на то, сколько ты денег вложил в этот проект! – теперь Феликс почти кричал. – Я посоветовал Абидеми во всем признаться этой девке. Потом, когда она возненавидела его, посоветовал стереть ее воспоминания об этом разговоре… И теперь он ненавидит меня. Все ненавидят. И фильм мой будут ненавидеть…

Он еще что-то говорил, но Субира уже не слушала. Голова кружилась, ноги стали ватными. Мир вздрогнул и замер. Время остановилось. Или же это остановилось ее сердце? Дышать! Дышать! Дышать!

– Сукин сын! – прошипела Субира, скрипя зубами.

Отвращение и гнев желчью поднялись по пищеводу, заполнили рот. Ей хотелось ворваться в квартиру Феликса. Хотелось наброситься на него. Но еще больше ей хотелось раздавить Абидеми. Этого никчемного, отвратительного мутанта, который спал с ней в одной кровати, ел за одним столом. Он не только воспользовался ее доверчивостью, но и посмел забрать часть ее воспоминаний.

Субира почувствовала, как мир уходит из-под ног. Что этот ублюдок вытащил из ее головы? Как много она забыла навсегда, утратила? Часы? Дни? Годы? Теперь Субира задыхалась. Бежать. Бежать прочь из дома. На улицу. Под холодное небо, под палящие лучи беспощадного солнца. А потом… она заставит его страдать. Его и всех его друзей. И неважно, сколько у них денег, – закон един для всех. И то, что они сделали с ней… Это хуже, чем изнасилование. Это… Это… Они забрали у нее часть жизни! И сейчас Субире казалось, что это было как минимум несколько лет. Она чувствовала себя нищей, никчемной. Унижение и стыд – все смешивалось. И единственным, что способно успокоить, было наказание виновных за совершенное – тюрьма, куда отправится вся эта чертова свора насильников и извращенцев. И плевать, что они не тронули ее. Их шутка искалечила разум. Навсегда. Навечно.

Субира услышала крик Феликса за спиной, но ей было плевать. Кричать они будут после, когда их отправят в тюрьму.

20

И Феликс кричал. Но кричал не от страха перед тюрьмой, а от растерянности. Добродушный Безим Фрашери, питавший к нему, казалось, такие теплые чувства, помогший встретиться с Мишель Ренни, доставший деньги для съемок… Безим Фрашери, который, как думал Феликс, будет любить его и помогать до конца своих дней, стоял сейчас перед ним и угрожал сломать ему ноги, если он не согласится продолжить фильм. Сломать не лично. Для этих целей он привел Владислава Гржимека – работника сыскного агентства, который, по идее, должен был работать на Феликса, но сейчас, глядя в глаза этого здоровяка, Феликс не сомневался, что он сломает ему ноги, если только Безим Фрашери велит ему сделать это. И этот агент, этот добродушный поляк с ухоженными руками убеждал Феликса лучше, чем сотни слов Безима Фрашери. Даже лучше, чем «Северное сияние» Йоны Келлера и проведенная с Джуд ночь.

– Вот только не нужно давить на меня! – сказал Феликс Безиму Фрашери, стараясь одновременно смотреть и на Безима, и на Владислава Гржимека. – Хочешь, чтобы у фильма вышел скомканный финал? Это самое сложное. Ты понимаешь? Нужно проникнуться моментом. Нужно видеть это и заставить видеть это актеров.

– Хочешь, чтобы Гржимек поговорил и с ними? – предложил ему Фрашери не то в шутку, не то всерьез.

– Нет, – спешно сказал Феликс. – Не нужно с ними говорить. Ему не нужно. Я сам… поговорю.

– Это значит, что фильм продолжится?

– Я же сказал, не надо на меня давить, – скривился Феликс, пытаясь сохранить остатки гордости.

Он смотрел Фрашери в глаза, но все его мысли были сосредоточены на спичечном коробке Йоны Келлера, в котором осталось еще немного «Северного сияния». Дождаться, когда старый гомосексуалист и громила из замерзшей Польши уйдут, свернуть самокрутку и забыться – вот чего сейчас хотел Феликс больше всего. Ну, может быть, еще позвонить Джуд и попросить прийти. Хотя после того, как агент сыскного бюро и Безим Фрашери втоптали в грязь его гордость и остатки достоинства, общения с женщиной, наверное, лучше избежать. «Но ведь она не только женщина, она мой друг», – сказал себе Феликс, когда Фрашери и Гржимек ушли.

– Решил все-таки возобновить съемки? – кисло спросила Джуд. – Потому что если нет и надеешься еще на одну ночь…

– Конечно, решил. Не могу же я отказать тебе, особенно после того, что было, – соврал Феликс, но рассказал об угрозах Безима Фрашери почти сразу.

– Ты думаешь, тот здоровяк действительно мог сломать тебе ноги? – спросила она.

– Не сомневайся. – Феликс неуклюже забил «Северное сияние» в выпотрошенную сигарету.

– И ты действительно решил продолжить съемки? – Джуд наблюдала за ним, невольно сравнивая его неуклюжие пальцы с ловкими и тонкими пальцами Келлера. – Какое окончание ты придумал?

– Не знаю.

– Старое, я так понимаю, уже неактуально?

– Я же сказал, что не знаю! – он прикурил, затянулся, выпустил дым к потолку. – И не надо на меня давить. Иначе ничего не выйдет.

– Иногда на тебя нужно давить. – Джуд взяла у него самокрутку, но лишь повертела ее в руках и вернула Феликсу.

– Не хочешь курить?

– Хочу остаться трезвой.

– Ради чего? – Феликс увидел, как Джуд пожала плечами, и рассмеялся.

– Что я сделала?

– Ничего, просто иногда ты чертовски сильно напоминаешь мне Келлера.

– А ты напоминаешь мне Безима Фрашери, и что?

– Я напоминаю тебе Безима Фрашери?

– Тебя это задевает?

– Я не знаю. – Феликс задумался на мгновение, но «Северное сияние» уже сделало свое дело, и вместо серьезного ответа Феликс снова рассмеялся.

– Идиот, – процедила сквозь зубы Джуд.

– Что ты сказала? – продолжая смеяться, со слезами на глазах спросил Феликс.

– Я говорю, нужно позвонить всем и сказать, чтобы собирались для съемок.

– К черту съемки!

– Хочешь, чтобы тебе сломали ноги?

– Сломали ноги? – Феликс все еще смеялся, но в глазах появился здравый смысл. – Черт с ним, собирай всех. А то разбежитесь, как тараканы. Мы все разбежимся, как тараканы!

Он еще продолжал нести какой-то бред, но Джуд уже звонила друзьям. Они собрались ближе к вечеру. Не все, но основной костяк сидел на диване, и Джуд ждала, когда Феликс перестанет капризничать и начнет думать о фильме.

– Как режиссер он, конечно, неплох, но как мужик полный ноль, – сказала Мэри Свон так, чтобы Феликс не смог услышать.

Джуд подумала о бывшем муже Мэри, который сейчас сидел в подводной тюрьме за убийство, но решила промолчать. Она смотрела на друзей и была рада, что Келлер не пришел. Сейчас ей меньше всего хотелось его видеть. Пусть будет только работа. И будь она проклята, если не удастся сейчас заставить Феликса собраться и выдать пару своих гениальных идей. Или не гениальных, но ему лучше не говорить об этом. Пусть считает себя кем угодно, лишь бы фильм закончил, – хотя в гениальности Феликса Джуд в действительности не сомневалась, лишь вредничала и злилась за последние дни. Особенно когда слышала этот истеричный смех Феликса или колкие нападки на отсутствующего Келлера и его «Северное сияние», способное сейчас взбодрить всех.

– Короче, так, – сказала Джуд, отведя Феликса в сторону. – Либо ты сейчас же берешь себя в руки и начинаешь работать, либо я рассказываю всем, что произошло между тобой и Безимом Фрашери.

– Не забудь заодно рассказать о том, что произошло между нами.

– Все и так знают.

– И это, как я посмотрю, не дает тебе покоя.

– Мне не дает покоя лишь чертов фильм, который ты никак не можешь закончить. – Джуд выдержала пристальный взгляд Феликса. Вернее, взгляд, оставшийся пристальным лишь первые несколько секунд, дальше «Северное сияние» Келлера нарисовало на лице Феликса очередную улыбку идиота. Смех подкатил к горлу. Он попытался его сдержать. Одна секунда, другая…

– Прости, ничего не могу с собой поделать, – сказал Феликс, хихикая в кулак.

– Как же я ненавижу, когда ты такой, – сказала Джуд, заставив Феликса подавиться смехом.

Она бы наговорила ему много лишнего, если бы в дверь не загрохотали с такой силой, что все собравшиеся в квартире режиссера замерли, стихли, бросая по сторонам испуганные взгляды. Даже Феликс перестал смеяться.

– Иди открывай, – шикнула на него Джуд.

– Ты думаешь? – бледнея на глазах, спросил он. – Вдруг это полиция? Только они так долбятся. А я под кайфом… – он вздрогнул, услышав новый стук. – Что делать-то? – уставился он на Джуд.

Она выругалась и пошла открывать.

21

В центральном участке по контролю над деятельностью абсорберов было тихо и до тошноты сильно пахло бетоном. Допрос арестованных продолжался уже больше двух часов. Джуд Левенталь и Мэри Свон сидели бок о бок, бросая время от времени настороженный взгляд на дверь в кабинет, где проходил допрос. «Офицер Пирошка Когут», – гласила прикрепленная к белой двери синяя табличка.

– Что за дурацкое имя? – прошептала Мэри.

Джуд хотела сказать, что это, скорее всего, венгерское имя – после того, как ученые пустили мир под откос, заморозив половину Земли, а вторую превратив в парник, где дожди идут так часто, что с ума сойти можно, всё смешалось, все смешались, здесь, на территориях, где еще продолжалась жизнь. Но Джуд промолчала, потому что увидела Абидеми Бэрнара. Его вели по коридору. На руках наручники. В больших глазах страх. Впервые Джуд видела страх в глазах абсорбера. Он запнулся на мгновение, заглянул ей прямо в глаза, словно хотел что-то сказать. Офицер, конвоировавший Абидеми, толкнул его в спину, заставляя идти дальше. В конце коридора, возле двери, за которой проводили перекрестный допрос Феликса Денсмора и Субиры Боне, офицер велел Абидеми остановиться. Они стояли напротив кабинета пару минут, затем дверь открылась.

В коридор вышел Феликс Денсмор – Джуд видела, как он вздрогнул, и видела, что он старается не встречаться с Абидеми взглядом; следом за ним вышла Субира Боне – несколько долгих секунд она смотрела Абидеми в глаза, затем плюнула ему в лицо.

– Скотина! – выкрикнула она. И это не было истерикой. Это было презрение – чистое, неразбавленное, холодное, словно лед.

Офицер, конвоирующий Абидеми, толкнул его в спину, заставляя войти в кабинет. Второй офицер проводил Субиру к выходу. Коридор снова опустел. Все стихло. Остались лишь Мэри, Джуд и Феликс.

– Это ты его сдал? – спросила Джуд Феликса.

Он растерянно обернулся, уставился на нее, хлопая глазами.

– Я говорю, никто из нас кроме тебя не знал адрес Абидеми. Настоящий адрес. Только ты.

– Я не признался, что знаю, – качнул головой Феликс.

– Если не ты выдал Абидеми, тогда кто?

– Может быть, Безим Фрашери?

– Безим Фрашери? Брось! Ты теперь его во всех своих неудачах обвинять собираешься?

– Нет, но он тоже знал.

– Откуда?

– Агент сыскного бюро, который обещал мне сломать ноги, помнишь? Он работает на Безима Фрашери и знает об Абидеми все, что и я. Может, даже больше.

– Из-за нас Абидеми попадет в тюрьму.

– Он попадет в тюрьму, потому что абсорбер.

– Но стереть память Субире посоветовал ему ты.

– Если ты посоветуешь мне выехать на тротуар и давить столпившихся там людей, это же не значит, что я это сделаю.

– Так ты больше не убиваешься по поводу своих неудачных советов?

– Я знаю, каким будет финал нашего фильма.

– О! Ты теперь решил подумать о нашем фильме?

– Мэри? – обратился к ней Феликс, игнорируя колкость Джуд. – Когда ты в последний раз видела своего мужа?

– Ты хочешь снимать о моем муже?

– Нет, я хочу снимать о жизни, – Феликс широко улыбнулся. – Как думаешь, мы сможем встретиться с Янушем Гаевски, не прося об одолжении Безима Фрашери?

– Думаю, да.

– Черт! – не выдержала Джуд, поднялась на ноги, отошла в сторону, не желая больше находиться рядом с друзьями, словно недавняя меланхолия Феликса передалась теперь и ей.

Где-то в этом длинном коридоре с зелеными стенами открылась еще одна белая дверь. Очередной допрос был закончен. Из кабинета вышел Йона Келлер. Офицер, проводивший допрос, выглянул в коридор и сказал собравшимся, что они могут быть свободны. Новость оживила Феликса и Мэри. Джуд слышала их голоса, слышала, как они уходят, зовут ее, но не обернулась – стояла и смотрела на Келлера. Усталый и невыспавшийся, с мешками под глазами и щетиной, сейчас он казался ей самым настоящим из всего, что было вокруг.

– Все в порядке? – спросил Келлер.

Джуд пожала плечами, увидела, что он достал пачку сигарет, и протянула руку, прося одну. Чиркнула зажигалка.

– Чертов Феликс сказал, что знает, каким будет финал фильма, – сказала Джуд, выпустив к полку струю синего дыма.

– Я думал, ты этого хотела, – сказал Келлер.

– Да, но… – Джуд затянулась сигаретой, хотела что-то сказать, сказать так много, но… но можно было только грязно выругаться. Да. Только выругаться. И никак иначе.

Их продержали в участке всю ночь, словно преступников. И, возможно, продержали бы еще дольше, если бы Безим Фрашери не сдал им Абидеми. А Феликс… Феликсу плевать. Он думает лишь о своем чертовом фильме.

Джуд заглянула Келлеру в глаза, уверенная в том, что он все понимает. Всегда понимает. По крайней мере, с ней. Когда они рядом. Этот настоящий до боли в глазах Келлер.

– Было бы неплохо выпить двойной кофе, – сказала Джуд. – Как тебе предложение пойти куда-нибудь?

– Алекс Донов сказал, что недалеко от участка есть кафе, которое работает круглые сутки. Думаю, сейчас он там.

– Алекс Донов не самая плохая компания, – пожала плечами Джуд. – Далеко это кафе? Я не против немного пройтись пешком.

– В кабинете, где меня допрашивали, было открыто окно. Кажется, на улице снова идет дождь.

– Тогда давай вызовем такси, – пожала плечами Джуд. – Как думаешь, они останавливаются возле участка или же объезжают это место за пару кварталов?

– Не знаю, – устало пожал плечами Келлер. – Но сейчас я лучше промокну до нитки, чем останусь здесь еще на пару минут.

– Я тоже. – Джуд протянула ему руку и потащила его к выходу.

22

Подводная тюрьма «153-А». Феликс Денсмор и Мэри Свон. Батискаф, доставивший их на океанское дно. Бывший боксер Януш Гаевски, который ждет их, согласившись на свидание потому, что Мэри пообещала ему показать фотографии и видео их дочери. Мэри, меньше всего желавшая плыть сюда, но мечтавшая закончить фильм Феликса Денсмора, который мог сделать ее известной – в прессе уже начали появляться благосклонные отзывы, позволявшие надеяться, что критики удостоят вниманием картину и актеров.

Батискаф неловко заполз в шлюз. Насосы стравили воду. Мэри и Феликс вышли из батискафа. Пахло солью и ржавчиной, смертью и бесконечностью.

– В реальности это место выглядит совсем не так, как о нем рассказывают, – сказал Феликс, подготовившийся к этой поездке, прочитав десяток статей о подводных тюрьмах и посмотрев несколько документальных фильмов. – Все совсем не так, – сказал он, когда охрана вела их по длинному, проржавевшему до основания коридору.

Януш Гаевски ждал их в комнате для свиданий, почти никогда не видевшей посетителей – мало кто спешил попасть сюда, проще было переслать документы на развод или наследство и получить подпись, устроив видеоконференцию. Мэри тоже уговаривала Феликса ограничиться видеоконференцией, но Феликс заявил, что ему нужен зрительный контакт.

– Глаза в глаза, понимаешь? – сказал он. – Чувствовать его запах. Слышать, как он дышит. Может быть, прикоснуться к нему. Иначе ничего не выйдет.

– Чего только не сделаешь ради фильма, – вздохнула Мэри, думая о ночи, которую провела с Феликсом Джуд, когда у того была депрессия. «Вечная депрессия», – отметила Мэри.

Ночь перед поездкой в тюрьму она провела с Алексом. Близости не было. Они просто гуляли по ночному городу и болтали, вспоминая прошлое. Даже когда у них был роман, разговоры никогда не были такими долгими.

– Знаешь, – сказала Мэри, когда рассвет прорезал хмурое, обещавшее дождь небо, – было бы неплохо, если во время Переселения мы оказались бы на одном корабле.

– Да. Я тоже так думаю, – согласился Алекс, словно в их отношениях действительно что-то изменилось. Вот только что?

Мэри не знала, относится он к ней как бывшей любовнице или как к бывшему другу. Не знала, как и сама относится к нему. У нее мелькнула мысль, что было бы неплохо поцеловать его и проверить, какими будут чувства, но Феликс запретил им любую близость, объясняя, что это нарушит связь их героев, сломает фильм. А фильм сейчас был главным.

По дороге к побережью, пользуясь тем, что машина была достаточно комфортной, а за рулем сидел Феликс, Мэри спала. Ей снился фильм, где она играла саму себя, а у Алекса был двойник, и режиссер, которым был, конечно же, Феликс, ругался на чем свет стоит, потому что не мог отличить оригинального Алекса от его двойника.

– Расскажи мне, что тебе снилось, – попросил Феликс, когда они забрались в тесный, пропахший морской солью батискаф. – Ты так мило улыбалась во сне, что я едва не влюбился.

– Мне снился фильм, – сказала Мэри, решив не вдаваться в подробности.

– Наш фильм? – спросил Феликс.

– Наш.

– Значит, это был хороший сон, – кивнул Феликс и уставился за окно батискафа, показывая, что другие подробности ему неинтересны.

Мэри это устроило. Вот если бы еще избежать встречи с бывшим мужем! Она понимала, что это непременно случится, но продолжала надеяться вплоть до момента, пока не вошла в комнату для свиданий, где ее ждал Януш Гаевски. «Не меня, нет, – сказала себе Мэри, пытаясь успокоиться. – Он ждет видео и фотографии своей дочери».

– А это еще кто такой, черт возьми? – хрипло спросил бывший боксер, уставившись на Феликса, затем медленно перевел взгляд на жену. – Только не говори, что этот манекен заменяет моей дочери отца.

– Этот манекен снимает фильм со мной в главной роли, благодаря чему я могу платить налоги и содержать дом, чтобы твоей дочери было где жить, – сказала Мэри, заставляя себя не злиться, не паниковать.

– Так значит, ты режиссер? – бывший чемпион снова уставился на Феликса, дождался, когда тот кивнет. – И какого черта режиссер приперся сюда?

– Он хочет услышать твою историю, – сказала за Феликса Мэри. – Хочет проникнуться духом этого места.

– Это правда? – спросил Януш Гаевски, продолжая сверлить Феликса взглядом.

– Ну да, – смутился Феликс. – А еще мы принесли фотографии твоей дочери и… – Феликс запнулся, увидев, как вздулись мышцы на руках боксера, спешно покосился на наручники, которыми был прикован боксер к железному столу.

– Просто сделай то, о чем мы тебя просим, – тихо сказала Мэри мужу.

– Почему?

– Потому что только так я покажу тебе фотографии твоей дочери и, может быть, разрешу один сеанс видеосвязи. – Мэри помолчала и добавила, что девочка еще помнит его.

Феликс видел – пальцы бывшего чемпиона сжались в кулак, костяшки побелили. Но взгляд остался твердым, прямым. Ни истерики, ни паники – полный контроль над эмоциями. Феликс представил ринг, зрительный зал и последний раунд чемпионского боя. Три минуты до победы. Три минуты до поражения. Всего лишь три минуты. Ни прошлого, ни будущего. Толпа ревет, почувствовав кровь, но для боксеров все звуки стихли. Лишь гонг, сигнализирующий о начале конца. Три минуты. Всего лишь три…

23

Сны. Скомканные, рваные. Это не отдых для разума и тела, это всплески прошлого, россыпи чужих историй. После визита в подводную тюрьму «153-А» Феликс видел много подобных снов. Снов о боксерских поединках; супружеской постели семьи Гаевски; их дочери, с которой Мэри обещала мужу устроить видеосвязь, когда они были в подводной тюрьме, но так и не сдержала слова. Дочь бывшего чемпиона; девушка по имени Черити, бывшая мужчиной; поцелуи боксера и Черити; его кулак, который разбивает ее лицо – бьет снова и снова, пока не ломаются кости на его пальцах, на лице Черити; судебный процесс; подводная тюрьма – океан окружает бывшего чемпиона, сжимает его со всех сторон, и выхода нет… И все эти лохмотья снов сплетены между собой, словно Феликс сразу в каждом из них и в то же время нигде. Остается лишь просыпаться утром и идти на съемочную площадку с чувством, что не спал всю ночь. Орать на актеров, умолять актеров, любить актеров и ненавидеть актеров…

Если бы можно было показать им свои сны! Если бы показать им хоть толику того, что приходит долгими бессонными ночами, сплетенными из рваных кошмаров. И нервы напряжены до предела. И так пока не закончатся съемки. Потом ждать премьеры, нервничать, сгрызать до мяса ногти, просить у Келлера «Северное сияние» – все больше и больше. И уже в зале, слыша, как стихает шепот зрителей, когда начинается фильм, вдруг успокоиться – все, больше от него ничего не зависит. Вот критики, вот друзья, вот актеры.

Феликс закрыл глаза и откинулся на спинку своего кресла. Мишель Ренни, сидевшая недалеко от Феликса, услышала его тихий храп и, тронув Келлера за руку, показала на друга.

– Думаю, он просмотрел этот фильм уже тысячи раз, прежде чем создал конечный вариант, – сказал Келлер. – Так что, поверь, он знает его наизусть. Пусть спит.

Мишель кивнула, но храп Феликса вначале раздражал. Потом фильм захватил. Странный фильм, но в нем что-то было. Что-то… «Настоящее», – вдруг поняла Мишель, недоверчиво разглядывая всплески сюрреалистических образов на экране и понимая, что Феликс смог запихнуть в калейдоскоп фантазий нечто реальное, простое, почти примитивное – чувства, эмоции, взгляды…

Келлер и Джуд закурили, но Мишель не заметила этого. Ее поглотил фильм, распавшийся на отдельные сцены, сила которых нарастала, словно снежный ком. По крайней мере, так казалось Мишель. На середине фильма она уже не сомневалась в гениальности Феликса Денсмора и актеров, подобранных им на главные роли, даже в гениальности музыканта, создавшего для фильма все эти странные, такие же сюрреалистичные, как и большинство сцен, мелодии. И храп Феликса уже не казался таким неуместным – это было частью гротескного мира, созданного на экране.

Ближе к концу фильма Мишель была вся там – внутри этих россыпей слов и эмоций. Они захватывали, возбуждали, заставляли вздрагивать, улыбаться и плакать. Особенно плакать. Мишель не поняла, как на глазах навернулись слезы, когда ближе к концу увидела сцену, где абсорбер в подводной тюрьме разговаривает со своей женой, подавшей на развод, умоляя ее разрешить ему видеосвязь с дочерью. Мишель знала, что в фильме будет эта сцена, которую Феликс украл у жизни, когда посещал с Мэри Свон бывшего боксера Януша Гаевски в подводной тюрьме – ей рассказывал об этом Келлер. Но фильм заставил ее забыть об этом. Лишь после, когда на экране появились титры, Мишель вспомнила о бывшем чемпионе, все еще любящем дочь. Конечно, где-то здесь был и настоящий абсорбер – Абидеми Бэрнар, суд которого затягивался, но неизбежно вел в подводную тюрьму. И у Абидеми тоже были дети. Но Мишель почему-то думала только о бывшем боксере. Особенно думала о несдержанном обещании Мэри Свон устроить ему видеосвязь с дочерью. Словно у них впереди еще целая жизнь!

– Ты должен поговорить с ней, – шепнула Мишель Келлеру.

– С кем? – растерялся он.

– С Мэри Свон. Она ведь твоя подруга.

– И что?

– Убеди ее разрешить бывшему мужу последний раз встретиться с дочерью.

– В последний? – переспросил Келлер, не замечая, что побелел – тело отреагировало раньше, чем мысли. – Что значит, в последний?

Мишель помрачнела и, закусив губу, опустила голову. Келлер долго смотрел на нее, ожидая ответа, но ответа не было.

– Мне нужно идти, – сказала Мишель, поднялась на ноги и стала пробираться к выходу из кинотеатра, отказываясь тем самым от устроенной Феликсом вечеринки, которая должна была состояться после премьеры.

– Что это с ней? – спросила Келлера Джуд, наблюдая, как Мишель уплывает от них, смешиваясь с людским потоком.

– Думаю, скоро начнется Великое переселение, – тихо сказал Келлер.

– Что начнется? – Джуд расслышала его, но все равно решила переспросить, чувствуя, как мир сжимается, а кровь отливает от лица. – Но я думала… Говорили же… Я считала, у нас есть еще пара лет на этой земле, – наконец сказала она, не зная, что именно подразумевает под словом «у нас». У нее и Келлера? У всего человечества?

Где-то далеко, совершенно в другом мире суеты, следовавшей за премьерой фильма, проснулся Феликс Денсмор. Джуд слышала его голос и как его поздравляют знакомые критики. Кажется, кто-то поздравлял и ее, но она сейчас не могла думать об этом. Главным было держаться рядом с Келлером – идти за руку с тем, кто так же взволнован. Джуд попыталась в действительности найти руку Келлера, но толпа разделила их, подхватила и, казалось, ликуя, понесла на руках к выходу в конференц-зал. Джуд не сопротивлялась. Никто не сопротивлялся.

На конференции Феликс держался так, словно снял не свой первый фильм-шедевр, а как минимум пятый. Казалось, он все это уже видел – овации, восхищение. «Неужели не найдется таких, кто станет критиковать фильм?» – подумала Джуд, пытаясь отыскать в толпе недовольные лица. «Они просто обязаны быть. Ничего личного. Просто работа. Кто-то хвалит, кто-то ругает…» Джуд улыбнулась, когда после бесконечных восхищений появился первый вопрос с подвохом. За ним последовал еще один. И еще. Феликс встретил их с уверенностью и без сомнений, без замешательств. Но начало было положено. «Это хорошо, – думала Джуд. – Очень хорошо. Это напоминает жизнь».

По дороге на вечеринку окрыленный успехом Феликс уже начал говорить о второй части своего фильма, вспоровшего брюхо застоявшегося кинематографа. И никто сейчас не сомневался, что ему это под силу. Он был кладезем идей, сгустком гениальности.

– Или же пошлем абсорбера к черту и снимем фильм о боксере! – говорил Феликс, бросая многозначительный взгляд на Мэри Свон. – Жизнь, помните? Нам нужна жизнь, реальность… Но!

Он выдержал театральную паузу. Губы его округлились. Взгляд стал туманным. Было непонятно, то ли в нем пропадает талант актера, то ли гениальный режиссер готовится к очередному эпилептическому припадку, воспаляя воображение, заставляя работать.

– Боксер и Черити. – Феликс снова уставился на Мэри Свон, буквально сиявшую в лучах славы. – Ту девушку, которая была мальчиком, ведь звали Черити, верно? – он увидел, как Мэри кивнула. – Прости, но нам придется послать любовницу твоего мужа к черту! – Феликс рассмеялся, и Мэри Свон рассмеялась вместе с ним. – Усложним боксеру задачу разобраться с реальностью. Превратим его любовницу в ваха. Представьте мир, где эти твари могут принять наш облик? А? Как вам? Конечно, многое еще придется додумать и доработать, но база, считайте, уже есть…

Сейчас, казалось, люди вокруг Феликса готовы были принять любой бред, любое безумие, сказанное им. Сейчас он был богом. Особенно для актеров. Он подарил им долгожданную славу. Келлер вспомнил просьбу Мишель Ренни поговорить с Мэри, попросить ее разрешить бывшему мужу в последний раз увидеться с дочерью. Мужу, которого Феликс сейчас превращает в шута. Превращает в карнавал весь мир. И люди вокруг смеются и хлопают в ладоши. Крошечные звезды, вспыхнувшие слишком ярко. И благодарности их нет конца. Предложи Феликс им сейчас скинуть одежду и заняться любовью прямо в этом необъятном лимузине, никто, наверное, не сказал бы нет. Он их бог. Он их гуру.

Он высмеивает бывшего боксера, мечтающего просто увидеть свою дочь, поговорить с ней, и все одобряют его. Даже Мэри, гордящаяся тем, что обманула мужа, пообещав в обмен за историю о Черити, поведанную им Феликсу, устроить видеосвязь с дочерью – Феликс убедил ее, что этим нужно гордиться. Этот улыбчивый Феликс. Он смотрит на всех свысока, разбрызгивает шампанское и продолжает ликовать, воображая, что успех его второго фильма будет больше, чем первого. И плевать ему на то, что Абидеми в тюрьме. Плевать на любовь боксера к своей дочери. Он говорит, что снимает жизнь, но ничего не знает о жизни, не любит жизнь, не принимает жизнь, ее чувства, ее мгновения, ее простоту…

– Ну, что скажешь, Йона? – спросил Феликс, повернувшись к Келлеру. – Хватит у тебя твоего «Северного сияния», чтобы мы сделали еще один шедевр?

– Скажу, что ты придурок, Феликс, – вывалил свои мысли и чувства Келлер, представляя, как по коридору кинотеатра, проталкиваясь сквозь толпу, уходит Мишель Ренни. Он не знал, почему думает о ней, чувствуя, как Джуд сжимает его руку. Думает, не видя лица Мишель. Лица нет. Он не может вспомнить его. Она – это просто спина человека, который уходит из кинотеатра, а на экране ползет список актеров, играет ставшая знаменитой мелодия саундрека, написанная Келлером для фильма. – Ты просто придурок, Феликс, – повторил Келлер. – Мы все просто придурки.

На мгновение все стихли, затем неожиданно громыхнул смех Феликса. И все тоже стали смеяться. Даже Келлер.

24

Успех фильма Феликса Денсмора вызывал интерес и к реальным людям, чьи судьбы легли в основу сюжета. Репортеров было так много, что Субира Боне всерьез начинала подумывать о том, чтобы сменить не только место работы, но и город, где живет, – сбежать, затеряться, убраться подальше от этого позора. Особо унизительной для Субиры оказалась встреча с женой Абидеми, которая пришла к ней на работу и спрашивала, в то время как журналисты делали записи и щелкали фотоаппаратами, каково это – уничтожить семью?

– Он стер мне память, – сказала Субира.

– Он хотел бросить тебя! – закричала Нкиру Бэрнар. – Он не знал, как избавиться от тебя! Ты не оставляла его в покое. Это ты вынудила его стереть тебе память! Ты! Ты!

И даже газеты встали на сторону убитой горем преданной жены, готовой простить мужу все на свете. Потом было телевизионное шоу, где под охраной присутствовал арестованный Абидеми Бэрнар и его семья. Дети плакали и обнимали отца, и, казалось, весь зал в студии и все зрители перед экранами сейчас заплачут вместе с ними. После этого – шоу, куда Субира отказалась прийти, но режиссеры смогли достать записи показаний, которые она давала, причем выбрав те, где на ее лице было больше всего ненависти, презрения. Субиру стали узнавать на улице.

– Ты чудовище! – сказала однажды пожилая женщина.

Это был первый и последний раз, когда Субира попыталась что-то объяснить постороннему человеку – после лишь уходила. Но уходить приходилось все чаще. Мать – и та позвонила ей и велела прекратить этот позор.

– Но ведь он почти что изнасиловал меня! – застонала в бессилии Субира. – Все они. Я считала их друзьями, а они… Они снимали фильм…

– Какой к черту фильм? – спросила мать. – О каком, мать твою, фильме ты вообще говоришь?! – заорала она в трубку. – Ты хоть понимаешь, что сейчас каждый второй житель этой гребанной планеты ненавидит тебя? – голос ее сорвался, но Субира уже не заметила этого. Упав на колени, она тихо плакала, зажимая руками рот, чтобы мать не услышала этого, чтобы никто не услышал этого.

Она ушла с работы, съехала с квартиры, спряталась в дешевом отеле, тратя накопленные деньги и боясь выходить на улицу, заказывая еду в номер. Не включать телевизор, не читать газет, не встречаться с людьми, не жить, не дышать…

Безим Фрашери появился на пороге номера убогого отеля, где жила Субира, когда она в серьез начинала думать о том, что жизнь уже никогда не станет прежней, что все закончится очень скоро. Закончится для нее. Мир продолжит свой бег. Суд закончится. И если Абидеми отправят в тюрьму, то толпа никогда не простит ей этого. Конечно, пройдет лет пять и все забудется, но как прожить эти пять лет? Как вообще жить после того, как закончится суд? Как спать, когда видишь кошмары, как безумная толпа врывается в твой дом и разрывает тебя на части?

– Что вам нужно? – устало спросила Субира, открыв Безиму Фрашери дверь. Нет, она бы никогда не впустила его, но он представился курьером из забегаловки, где Субира заказывала еду. Когда она открыла ему, то в руках Фрашери действительно держал пакет с едой, полученный от курьера. Но костюм его буквально пах миром, которому не было места в этом отеле-клоповнике. – Кто вы? – спросила Субира.

Фрашери представился, сказал, что финансировал фильм, в основе которого лежит история ее любовника. Субира попыталась захлопнуть дверь. Безим Фрашери предусмотрительно шагнул назад, чтобы дверь не ударила ему по лицу.

– Я не хотел напугать вас, – сказал он примирительно, зная, что Субира слышит его, потому что двери в этом клоповнике были чуть толще картона.

– Пошел к черту! – крикнула Субира.

– Вы собираетесь скрываться от мира вечно?

– Суд закончится, и все забудется.

– Не забудется. Я обещаю, что не забудется. Благодаря вам Абидеми Бэрнар стал мучеником. Благодаря вам мой фильм ассоциируется у людей с ним. Поэтому мы не можем бросить его. Понимаете?

– Мне плевать!

– Наши адвокаты могут выдвинуть встречное обвинение. Никто не сможет подтвердить, что вы сами не просили Абидеми стереть вам воспоминания. У вас не было денег, и он пожалел вас. А вы воспользовались его добротой и решили заработать денег на судебном процессе.

– Это неправда!

– Вас ненавидит весь мир. Как думаете, на чьей стороне будут присяжные?

– Убирайтесь к черту! – заверещала Субира, срывая голос.

– Хорошо. – Безим Фрашери поставил на пол пакеты с едой. – Я оставляю на пороге ваш ужин и свою визитную карточку. Если передумаете, то позвоните…

Субира не позвонила, даже когда ей пришла повестка в суд – встречное обвинение, обещанное Фрашери, а вечером, под окнами отеля, где она жила, собралась толпа возмущенных людей, обвинявших ее во всех смертных грехах. Ближе к утру Субира переехала в другой отель, но ее нашли и там. Она не знала, было это частью обещанного давления адвокатов Фрашери – они могли следить за ней и сообщать людям о каждом новом убежище – или просто случайность, но это было уже и неважно. Все уже было неважно. Жизнь сломалась, закончилась. Субира жила только для того, чтобы дотянуть до суда, когда насильника ее разума отправят в тюрьму – все остальное не имело значения.

Но настоящего суда так и не состоялось. Лишь какая-то пародия, где Субира была представлена Иудой. За ней не послали машину, заставив добираться в центр города на общественном транспорте, где каждый, казалось, знал ее в лицо. Только возле здания суда полиция окружила Субиру, защищая от гудящей негодованием толпы. Она не смотрела им в глаза – шла опустив голову, не думая о том, что будет после суда, не строя планов, словно уже была мертва, словно Абидеми забрал у нее не два часа воспоминаний, а всю жизнь, оставив лишь гнев и желчь мести.

Судья, облаченный в черную мантию, был мрачен и долго призывал всех к спокойствию. Через ряд от Субиры сидели жена Абидеми и его дети. В качестве свидетелей защитой были вызваны Джуд Левенталь, Феликс Денсмор и Йона Келлер. Субира слушала их показания и не могла уличить во лжи – вопросы строились так, что она действительно выглядела чудовищем, которому помог абсорбер, а она решила заработать на его имени денег. Никто ничего не знал, никто ничего не видел. Были только Абидеми Бэрнар и Субира Боне. Лицом к лицу. Ее показания против его. Да еще слова Феликса Денсмора, поклявшегося на Библии, что Субира сама призналась ему, что хочет забыть о разговоре с Абидеми. О разговоре, которого никто не слышал, кроме Абидеми, но большинство заявили, что абсорбер просто хотел рассказать любовнице о своей семье. После все видели, как Феликс успокаивает Субиру… И самым страшным для Субиры было то, что она и сама не знала, что произошло на той вечеринке в действительности.

– Они врут! – могла лишь кричать она, вызывая негодование судьи и обещание вывести ее из зала. – Они все врут! Врут! Врут! Я не могла сама попросить этого мутанта стереть мне воспоминания.

Услышав слово «мутант» собравшиеся люди загудели.

– Ну все, хватит с меня этого балагана, – потерял терпение судья.

Присяжные совещались меньше часа. Абидеми признали виновным в незаконном оказании услуг абсорбера и лишили пожизненно лицензии. Остальные обвинения с него были сняты. Его освободили, и под вспышки фоторепортеров он покинул здание суда вместе с женой и детьми.

– Я же говорил, что все будет хорошо, – сказал Феликс Денсмор, окидывая многозначительным взглядом Йону Келлера и Джуд Левенталь. – Жизнь – она ведь как качели – как бы сильно ты их ни толкнул, они все равно остановятся где-то посередине.

25

Слухи. Мрачные и пессимистичные. Они начали появляться, когда объединенное правительство Земли объявило о начале Великого переселения. Обещанные два десятка лет на подготовку сократились до восьми. Председатель правительства выступил по всем эфирным каналам и сообщил, что неверные сроки были названы специально, чтобы не создавать беспокойство и смуту, которые социологи прогнозировали в последние годы подготовки к переселению. Конечно, в словах этих была логика, но как только первый корабль с переселенцами покинул орбиту Земли, тут же пошли слухи о том, что никакого Переселения в действительности не существует, как не существует и пригодной для жизни планеты, а Переселение – это лишь хитрость правительства, чтобы решить проблему перенаселения. Но слухи эти ходили в основном в кругах тех, кто должен был остаться. Переселенцы верили в обратное.

– Скажи мне, что все это – просто разыгравшаяся фантазия напуганных людей, – попросил Келлер Мишель Ренни.

– Все это – просто разыгравшиеся фантазии напуганных людей, – сказала она.

Келлер долго смотрел ей в глаза, но взгляд ее был прямым и твердым. Она либо была хорошим лжецом, либо все эти страхи и слухи действительно были паникой и чувством тревоги, о которых говорили социологи.

– А подводные тюрьмы? – вспомнил Келлер мужа Мэри Свон. – Что будет с ними?

– Они останутся.

– И их не затопят?

– Нет.

– Но ведь там много заключенных. Что будет, когда они выйдут на свободу? Что будет с теми, кто останется на Земле? Как им справиться с преступностью?

– Ты что-нибудь слышал о проекте «Моисей»?

– Только слухи.

– И о чем говорят твои слухи?

– Правительство людей заключило договор не то с вахами, не то с атараксиками, которые взялись поддержать контроль в подводных тюрьмах после того, как начнется Великое переселение.

– И что думаешь об этом ты сам?

– Думаю, что вахам нет дела до подводных тюрем, а вот атараксики с удовольствием устроили бы там свой очередной эксперимент, как это уже происходит на Земле с городами, накрытыми колпаками времени… – Келлер замолчал, увидев мелькнувшую улыбку на губах Мишель. – Я неправ?

– Как и большинство слухов, – теперь уже Мишель не стала прятать улыбку. – В действительности вахи взялись построить несколько крупных подводных городов, куда можно будет переселить отбывших положенный срок заключенных. У них будет свое общество, свой мир. Когда последний преступник покинет подводную тюрьму, над новыми подводными городами будет установлен купол времени. Атараксики проследят, чтобы у заключенных сменилось не менее пяти-семи поколений. Затем купола будут сняты и люди смогут вернуться на поверхность.

– А что будет с опустевшими тюрьмами? Их затопят, верно?

– Думаю, к тому времени они уже и сами дадут течь, став непригодными для использования.

– Выходит, слухи отчасти верны?

– Я рассказала тебе все как есть, а ты по-прежнему не доверяешь мне, ища подвох? – Мишель пытливо заглядывала ему в глаза. – Или же ты просто ищешь причины убедить себя не оставаться? Если так, то почему бы тебе не прислушаться к тому, что говорят о Переселении? Там, кажется, слухов еще больше.

– Я не там. Я здесь.

– А мне кажется, что ты все еще там. С Феликсом, Джуд… Но прошу тебя, поверь мне – нет никакого заговора. Только факт. Кто-то останется здесь, кто-то начнет новую жизнь на планете, найденной для нас атараксиками. И это самое страшное из того, что сейчас происходит.

26

День был жарким и душным, впрочем, как и остальные дни вечного лета на этой усталой, измученной людьми планете. Построенные по технологии вахов лифты поднимали тяжелые кабины с грузами и людьми на орбиту Земли, где их ждали громадные корабли, которые должны были унести их к новой жизни, перечеркнув все, что было прежде. Джуд не знала, почему приходит в эти «звездные гавани», как их прозвали люди, – стоит и смотрит, как нагруженные лифты, скользя по сверхпрочным нитям, поднимаются в небо, скрываясь за кучевыми облаками молочного цвета, обещавшими дождь. Вечный дождь.

– Все еще думаешь о Келлере? – спросил Феликс Денсмор Джуд, когда до дня их отлета оставалось чуть меньше месяца.

– Я думаю обо всем, что придется оставить здесь, – честно сказала она, прикуривая очередную сигарету.

Последнее время она вообще очень много курила. Особенно когда была здесь, в этой «звездной гавани», наблюдая за покидавшими Землю людьми и чувствуя, как с каждым новым лифтом, поднявшимся на орбиту, приближается ее очередь стать следующей в этом длинном списке. Нет, ее не страшили слухи о том, что корабли летят в никуда и так правительство решает проблему перенаселения, – Джуд не верила в заговоры. Просто покидать дом, город, планету, где прожила всю свою жизнь, было как-то… Как-то… Больно, что ли? Словно готовиться к ампутации, понимая, что это неизбежно, но не желая терять свою конечность.

– Если все дело в Келлере, то Абидеми Бэрнар еще на планете. Думаю, он не откажется стереть тебе пару ненужных воспоминаний, – осторожно, но настойчиво предложил Феликс Денсмор.

– Да пошел ты к черту со своим Келлером! – вспылила Джуд, но тут же сникла и тихо сказала, что не хочет ничего забывать. – Ничего, понимаешь? Ни Келлера, ни кого-либо другого, – она повернулась, заглядывая Феликсу в глаза. – Даже тебя. Пусть все будет как есть.

– Даже меня? – Феликс помрачнел.

Джуд знала, что обидела его, но сейчас она хотела этого – пусть он уйдет, пусть оставит ее в покое. Ведь, в конечном счете, она все равно останется с ним, все равно улетит отсюда. А Келлер… Этот чертов Келлер… Его нет рядом… Она не знает, где он сейчас… Джуд криво ухмыльнулась. Нет. Она знает, где он – там же, где и Мишель Ренни. Забавно, как поворачивается жизнь. Вот он никому ненужный сын садовника, выучившийся музыке благодаря дружбе с Феликсом, а вот он уже один из элиты, которая останется на этой планете, получив в наследство целую культуру, эпоху, мир. Как много здесь еще будет музыкантов кроме него? Учитывая, что фильм Феликса Денсмора, где Келлер выступал композитором, имел ошеломляющий успех, конкурентов у Келлера на звание лучшего музыканта планеты, после того как закончится Великое переселение, будет немного. Да и женщина, с которой он живет, Мишель Ренни, не станет последним человеком планеты. Политик и ученый, она и сейчас занимает высокий пост, а после… После как минимум войдет в состав нового правительства. «Куда уж жалкой актрисе, как я, гнаться за ней?» – хмуро подумала Джуд, но тут же заставила себя улыбнуться. Улыбнуться просто так, потому что иногда, если не улыбаться, можно запросто вместо этого расплакаться.

Теперь закурить еще одну сигарету и смотреть в хмурое, дождливое небо, брюхо которого вспарывают уходящие на орбиту кабины лифтов. И шло бы все остальное к черту.

27

Мэри Свон не знала, как Келлеру удалось добиться разрешения, чтобы ее несовершеннолетняя дочь посетила подводную тюрьму и встретилась с отцом. Не знала она, и как ему удалось убедить ее разрешить эту встречу. «Наверное, – думала Мэри Свон, – в первом случае уладить юридические детали ему помогла Мишель Ренни, а во втором… Во втором, наверное, я сама где-то в глубине души считала, что отец имеет право в последний раз увидеть своего ребенка. Тем более что бывший чемпион по боксу никогда не был плохим отцом. Скорее наоборот. Возможно, плохим мужем, но не отцом… Нет». Именно так Мэри и сказала Алексу Донову, настроенному категорически против этой встречи. Он не ревновал – иногда Мэри вообще казалось, что актеры не способны на ревность; испытывать чувство собственности – да, но не ревность – Алекс лишь заботился о своем ребенке, которого Мэри носила сейчас под сердцем. И это не было случайностью, как в ситуации с беременностью от Януша Гаевски. Мэри и Алекс просто решили, что так будет лучше. Сейчас они так же сидели и обсуждали предстоящую встречу дочери Мэри с отцом: спокойно, трезво.

– Но и отправить одну ее я не могу, – сказала Мэри.

– Я могу отвести ее, – сказал Алекс.

– Ты? – Мэри сдержала ухмылку, затем решительно качнула головой. – Боюсь, мой бывший расценит это как пощечину, – она снова качнула головой. – Нет. Только не ты.

– Тогда пусть это будет Келлер, – предложил Алекс. – Твоя дочь знает его, он наш друг, к тому же именно Келлер уговорил тебя на это…

Мэри долго молчала, пытаясь рассмотреть другие варианты, но других вариантов не было. Если только попросить Феликса, с которым Януш Гаевски был уже знаком, но Феликс, скорее всего, пошлет их к черту, да и Януш, мягко говоря, невзлюбил его с первого взгляда. Так что оставался только Келлер.

Они позвонили ему спустя час. Он согласился сразу, даже не дослушав все «за» и «против», которые пыталась озвучить ему Мэри. Этот странный, совершенно непонятный Келлер.

На следующее утро, в доках, наблюдая, как он и дочь забираются в батискаф, Мэри думала, что когда-нибудь обязательно спросит Джуд Левенталь, что она нашла особенного в этом третьесортном музыканте. Мэри подумала, что было бы неплохо позвонить ей и сказать, что он сейчас здесь, рядом. Может быть, пригласить ее в гости и посмотреть на них с Келлером со стороны. В конце концов, ведь это, может быть, их последняя встреча – Джуд улетает, Келлер остается. Все. Финиш. Дорога закончилась, теперь у каждого свой путь.

– Не думаю, что это хорошая идея, – сказал Алекс.

– Почему? – спросила Мэри, глядя на водную гладь, где еще пару минут назад поплавком возвышался батискаф.

– Пусть разбираются сами, – Алекс обнял Мэри за плечи.

До дня отбытия с планеты оставалось чуть меньше недели, и Мэри думала о том, какие вещи следует взять с собой на гигантский корабль, который, судя по фильмам, был больше похож на оживленный город. Не хватало лишь машин. В остальном это был идеальный мир. Но фильмы врут – кому как не актеру знать об этом?! Атараксики обещали, что генератор времени превратит перелет через половину Галактики в десяток лет, и Мэри безрадостно представляла, как проходит детство ее детей на борту корабля. Серое, безрадостно детство.

– Думаю, за это время мы успеем снять пару фильмов, – заверил ее Феликс в день Великого переселения, но Мэри не особенно верила ему. Не он ли обещал им звездную карьеру, когда они еще учились вместе? Не он ли вынашивал так много замыслов, чтобы потом забыть о них, назвать неудачными.

– Но тем не менее именно он прославил нас, – напомнил Алекс, когда гигантский лифт поднимал их на орбиту Земли.

– Боюсь, вся наша слава осталась внизу, в прошлом, – сказала Мэри, безрадостно наблюдая, как лифт приближается к застывшему в ожидании кораблю-городу.

Десять лет. Им придется ждать десять лет, чтобы снова вступить на землю, подставить лицо лучам солнца, почувствовать свежий ветер, увидеть голубое небо… Мэри расплакалась и, когда Джуд обняла ее, уткнулась ей в плечо, не заметив, кто ее обнимает – все было неважно. И будущее замерло, словно марево в жаркий день на уходящей за горизонт дороге, оставшейся на Земле, в прошлом. Закат, рассвет, дожди, ветра…

Мэри удалось успокоиться лишь три дня спустя, когда ведущий новостного канала объявил, что их корабль покинул Солнечную систему. Боль потери не стихла, нет, лишь появилось чувство безысходности, необратимости, неизбежности. Теперь можно было либо принять жизнь и идти дальше, либо вечно скорбеть о былом.

Конец

май 2013

Content

Виталий Вавикин
Мир, где приносят в жертву планеты

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27