Виталий Вавикин

Две жизни для одной мечты

В оформлении обложки использованы рисунки Елены Вавикиной

© Вавикин В.Н., 2014

© ООО «Литературный Совет», 2014

* * *

Это была гражданская война во мне: я сам был убийцей и убитым.

К. Г. Юнг «Красная книга»

Когда вы думаете, что вы наконец поймали дьявола, оказывается, что он сидит в вашем собственном кресле.

Дени де Ружмон

Глава первая

Есть одна древняя легенда о демоне перекрестков. Говорят, если заключить с ним сделку, то в обмен на душу он исполнит одно желание. Самое сокровенное, самое дорогое. Такой вот обмен – одна душа за одну мечту. Такой вот выбор… Выбор, перед которым оказался Дуган Белфорд. Был, правда, еще один вариант, но он решил, что пустить себе пулю в лоб никогда не поздно. Поэтому он отправился на старый перекресток недалеко от города Пирр, округа Хьюз, в штате Южная Дакота.

Ни на что не надеясь, ничего не ожидая, он опустил в землю прядь своих волос и, закурив сигарету, стал ждать. Закончилась одна сигарета, вторая, третья… Ничего не происходило, и Белфорд хотел уже рассмеяться и уйти, когда наконец-то появился демон… Так, по крайней мере, Белфорду показалось в ту ночь. Утром же от воспоминаний остались лишь осколки да тяжелое похмелье…

Машина отца стояла на обочине. Двигатель работал. Датчик топлива приближался к нулю. Перекресток, казавшийся ночью вратами в ад, в лучах восходящего солнца стал просто пыльным перекрестием двух песчаных дорог. Застывшее невдалеке озеро Хипл выглядело монолитным и неподвижным из-за отсутствия ветра. Слышался грохот приближающегося поезда. Тяжелый состав выползал из города, набирая скорость. Белфорд развернулся. Шлагбаума на переезде через железную дорогу не было, лишь мигали красные фонари, предупреждая о приближении поезда. Белфорд вдавил педаль газа в пол. Старый двигатель пикапа заревел, выбросил облако сизого дыма. Подвеска громыхнула. Машинист дал предупредительный сигнал. Стальная громада железнодорожного состава осталась позади.

Белфорд выехал на ведущую в город магистраль. С левой стороны мелькала голубая даль Миссури и горы за ней. «Главное – дотянуть до дома», – подумал Белфорд, услышав, как недовольно кашлянул двигатель пикапа.

Недалеко от казино «Золотой остров» он свернул с магистрали. Старые дома с чистыми, недавно выкрашенными стенами выстроились вдоль узкой дороги, огибавшей ровным овалом внутреннюю часть квартала. Гаража не было, лишь подъездная дорога да пара ржавых пикапов на заднем дворе, который приходилось делить с другими соседями.

В пристроенном к дому сарае Белфорд нашел канистру бензина, заправил пустой бензобак. Отец завтракал на кухне. Высокий, крупный, с копной черных сальных волос и недельной щетиной. Дуган бросил ключи от пикапа в прибитую возле двери старую рукавицу. Края рукавицы давно растрепались, рисунок, вышитый матерью Дугана два десятка лет назад, потускнел, покрылся грязью. Дуган миновал кухню. Отец не поднял головы. Лестница на второй этаж скрипнула. В дальнем конце коридора послышался старческий кашель. Дуган остановился, бросил настороженный взгляд в сторону комнаты матери своего отца. Старуха снова кашлянула, позвала его по имени.

– Дуган, это ты? – спросила она. – Я слышу твои шаги.

– Ни хрена ты не слышишь, – проворчал Дуган, однако все равно зашел в пропахшую нафталином и лекарствами комнату.

Старуха лежала в кровати, бешено вращая выпученными глазами. Ее кровать была настолько большой, что старуха казалась в ней совсем крохотной и сморщенной. Кровать, с которой она никогда не вставала.

– Дуган! – расплылась в улыбке старуха. Дуган улыбнулся в ответ, стараясь не смотреть на ее желтые, редкие зубы. – Был у женщины? – спросила старуха. Дуган замялся, пожал плечами, затем решил, что будет лучше кивнуть. – И когда свадьба?

– Свадьба?

– Тебе уже тридцать. Я хочу увидеть правнуков, Дуган, – старуха снова улыбнулась. Дуган кивнул, не особенно задумываясь, как это будет истолковано. – В следующий раз можешь привести свою женщину сюда, – сказала старуха. Дуган снова кивнул, улыбнулся на прощание, оставил старуху наедине с ее миром пролежней и пузырьков с лекарством.

Он заперся в своей комнате, лег на кровать, выкурил сигарету, разглядывая картину, купленную день назад на уличной распродаже в районе начальной школы имени Вашингтона. Картина была яркая, красочная до неприличия.

Дуган увидел ее из машины. Она стояла на зеленом газоне возле стола, у которого толпились несколько располневших домохозяек в легких ситцевых платьях, открывавших колени. Будь их подолы чуть ниже, и Дуган проехал бы мимо, не заметив картины, но он заметил, свернул к обочине, остановился. Девушка, отвечавшая за распродажу, была молода и щедро дарила улыбки всем потенциальным покупателям. На вид ей было чуть больше двадцати. Прямые черные волосы до плеч, светло-карие глаза, джинсовые шорты, футболка.

– Микела? – позвал ее Дуган, прочитав имя на пристегнутом к футболке бейдже.

– Хотите что-то купить? – спросила девушка, добродушно улыбаясь. Зубы у нее были ровные, белые. Верхняя губа поднималась, обнажая краешки розовых десен.

Дуган машинально улыбнулся в ответ, показал на картину.

– Могу я посмотреть?

– Посмотреть? – девушка нахмурилась, опустила глаза, увидела картину. – Ах, вы об этом… – она хитро прищурилась, огляделась, взяла картину, стараясь держать так, чтобы никто не мог ее видеть, кроме нее. – Всегда знала, что старик Пирсон был ненормальный, – сказала Микела, разглядывая картину.

Рисунок не нравился ей. Но он был живым, чувственным, словно это была не картина, а застывшее на холсте воспоминание старого, выжившего из ума художника.

Сигаретный дым витал в наполненном людьми зале. Воображение воспалялось, и начинало казаться, что если сделать вдох поглубже, то можно почувствовать запах этого сизого дыма. Лица людей были сделаны небрежно, но в них определенно была жизнь. Тысячи глаз горели азартом. Тысячи взглядов, устремленные к рингу, на котором замерли в танце боли два залитых кровью боксера.

– Это что, какой-то знаменитый поединок или же просто насилие ради насилия? – спросила Микела. Дуган пожал плечами. – Так ты не знаешь, почему она тебе понравилась? – девушка развернула картину так, чтобы Дуган мог ее видеть. Дуган молча показал на часть картины в стороне от центра ринга. – О… – растерянно хлопнула глазами Микела, увидев двух целующихся женщин.

На вид им было не меньше тридцати. Светлые волосы взбиты в сливочный пудинг. Фигуры стройные. Кожа бледная. На щеке одной из женщин застыли несколько капель крови.

Микела вздрогнула, чувствуя, как центр картины смещается к этой странной однополой паре. Поцелуй стал страстным, словно его не только видели глаза, но и чувствовали губы. И эти капли крови на бледной женской щеке! Микела снова вздрогнула, неосознанно облизнулось, прикоснулась к щеке, пытаясь избавиться от ощущения, что на ее лице тоже есть несколько капель крови, которые медленно скатываются, вызывая зуд.

– И ты… – Микела снова облизнула губы, бросила короткий взгляд на Дугана, на картину, снова на Дугана. – И ты заметил этих странных женщин из машины? – Дуган кивнул. – Ух ты! – Микела недоверчиво прищурилась, снова посмотрела на картину. – Врешь! Никто не сможет разглядеть такие детали с дороги! Тем более из машины.

– Я не люблю бокс, – пожал плечами Дуган.

– Вот как… – Микела снова уставилась на однополую женскую пару. – Но поцелуй этот тебе, значит, понравился?

– В нем что-то есть.

– Что-то есть, значит? – Микела прищурилась, меряя Дугана внимательным взглядом. – Не проще купить какой-нибудь мужской журнал? Уверена, там можно найти картинки и погорячее.

– Это другое.

– Другое?

– Ты не согласна?

– Не знаю. – Микела снова окинула картину серьезным взглядом. – Может быть, здесь действительно что-то есть… – Неожиданно ее осенило: – Ты художник?

– Я? – Дуган улыбнулся, качнул головой.

– Тогда на кой черт тебе эта картина? – скривилась Микела.

– Разве она не продается?

– Продается, но… – Микела огляделась. – Может быть, лучше ты выберешь себе что-то другое? – она положила картину на стол, взяла запакованный набор стаканов. – Как тебе это? Ты пьешь виски? Уверена, что пьешь… – Микела замолчала, увидев, что Дуган не слушает ее. Он взял картину и снова разглядывал ее. – Восемьдесят баксов, – сдалась Микела. Дуган отсчитал деньги. – И все? И больше ничего не купишь?

– А есть еще что-то? – он прочитал имя художника в нижнем углу картины. – Этот Хатч Пирс еще что-то рисовал?

– Сомневаюсь, но если тебе не жалко денег на эту мазню, то, возможно, ты захочешь купить что-нибудь из моих рисунков?

– Так ты тоже рисуешь?

– А не похоже?

– Ну, если вспомнить, как ты злилась на эту картину…

– Я не злилась.

– Как скажешь. – Дуган пошел к своей машине.

– Есть еще дневник старика Пирса! – крикнула ему вдогонку Микела. Дуган вернулся. – Сомневаюсь, что кто-то захочет платить деньги за бред старого маразматика, но вот кожаная обложка стоит, пожалуй, пару баксов, – сказала Микела, роясь в расставленных коробках. – Вот, – она протянула Дугану старый дневник. – Листы можно заменить на новые. Слышала, что есть люди, которым нравятся старые вещи.

– Это не старая вещь.

– Десять баксов – и она твоя.

– Пять.

– По рукам. – Микела получила деньги и весело улыбнулась. – Не думай только, что заключил удачную сделку. Это старье все равно никто бы не купил, так что… – она замолчала, увидев спину Дугана.

Он вернулся домой, надеясь, что не застанет отца и сможет пронести купленную картину незамеченной. Отец сидел за столом, но на картину даже не взглянул. Дуган повесил картину на стену в своей комнате, открыл новую пачку сигарет. Какое-то время он просто лежал на кровати и смотрел на картину, не вспоминая о купленном дневнике Пирса. Боксерский поединок середины прошлого века не интересовал его. Не особенно его интересовали и слившиеся в поцелуе девушки в первом ряду зрителей. Что-то особенное было в картине в целом. Возможно, выбор краски, особенность художника – неважно. Главное, что она успокаивала. Как ветер за окном в бессонную ночь, как алые нити заката, рассекающие затянутое кудрявыми облаками небо.

Дуган затушил сигарету и закрыл глаза. Запах в комнате напоминал о картине: дым, старость. Дуган попытался оживить в памяти детали купленной картины. Толпа загудела. Взгляд устремился к воображаемому первому ряду, к однополой паре. Сливочные волосы, алые капли крови на бледной щеке. Черный кожаный дневник в руке. Дуган открыл глаза, поднялся с кровати и подошел к картине. Ошибки не было. Одна из целующихся женщин действительно держала дневник, который Дуган купил вместе с картиной.

Дуган закурил еще одну сигарету, продолжая изучать картину. «Может быть, Микела права и старый художник действительно спятил?» – подумал он, однако спустя пару минут открыл дневник Пирса. Почерк был мелким, буквы прыгали, менялись местами, словно в голове у того, кто это писал, был беспорядок. Мысли путались, предложения превращались в набор слов. Дуган выкурил пару сигарет, услышал шаги отца, отложил дневник. Дверь открылась без стука.

– К тебе пришли, – сказал отец, не взглянув в сторону сына.

– Пришли? Кто?

– Выйди и посмотри.

– Ладно, – сказал Дуган, но уже пустому дверному проему.

Где-то далеко послышался скрипучий старческий голос. Хлопнула дверь. Дуган выглянул в коридор, убедился, что отец ушел к своей матери, и спустился вниз.

Микела стояла на старом крыльце, неловко переминаясь с ноги на ногу.

– Вот, – она протянула Дугану старую газету. – Нашла в одной из коробок и подумала, что раз уж ты купил картину, то это тебя тоже заинтересует.

– Вот как? – Дуган взял газету. На первой странице было черно-белое фото ринга и пары боксеров на нем.

– Кажется, это то же самое, что и на твоей картине, – сказала Микела.

– Кажется, – Дуган прищурился, пытаясь разглядеть за зернистостью очертания однополой женской пары в первом ряду.

– Ничего не выйдет, – сказала Микела. – Я тоже пыталась разглядеть. Там есть девушки и поцелуй, только если очень сильно захотеть это увидеть.

– Да. – Дуган, поднял глаза на Микелу. – Как ты узнала, где я живу?

– Это маленький город.

– Понятно. – Он бросил короткий взгляд на газету. – И сколько я тебе должен теперь?

– Сколько не жалко, – Микела улыбнулась. – Или можешь просто пригласить меня куда-нибудь. На Вест Су есть пара неплохих мест.

– Пара казино.

– Я вообще-то настраивалась на «Бургер Кинг», но если ты приглашаешь в «Кено»… – Микела попыталась улыбнуться, затем примирительно подняла руки. – Если честно, то я надеялась, что ты поможешь мне завтра прибраться в доме того старика. Я обещала родственникам Пирса, что приведу там все в порядок, но…

– Но денег, которые удалось выручить от уличной распродажи, оказалась не так много, чтобы появилось желание сдержать слово?

– Отчасти.

– Понятно.

– Так ты поможешь? Старик, кажется, заинтересовал тебя. Обещаю, что сможешь забрать бесплатно любую другую картину, которую найдешь в его доме во время уборки.

– Сомневаюсь, что смогу там что-то найти.

– Это значит «нет»? – Микела пытливо поджала губы. – Ладно. Но попробовать-то стоило. – Она улыбнулась, спустилась с крыльца, оглянулась. – Не передумал?

– Нет, но если ты пришла пешком, то могу подвезти до дома.

– Подвезти? – Микела задумалась, затем осторожно кивнула. – Пожалуй, было бы неплохо. Хоть что-то получу за эту дурацкую газету.

– Так я иду за ключами?

– Да, – Микела заставила себя улыбнуться, дождалась, когда вернется Дуган, забралась в крохотную «Хонду» с помятым багажником. Двигатель кашлянул несколько раз, но так и не заработал. – Что ж, кажется, от судьбы не убежишь. Придется идти пешком, – сказала Микела, выбираясь из машины.

– Возьму пикап отца, – пообещал Дуган.

Они отъехали от дома, слушая рокот старого двигателя и громыхание в багажнике рабочих инструментов отца Дугана.

– Когда был ребенком, не боялся, что живешь рядом с кладбищем? – спросила Микела, решив завязать разговор.

– Я и сейчас иногда боюсь, – Дуган сдержанно улыбнулся. – Жалко только, что уже не так, как в детстве.

– Никогда бы не стала жить на краю кладбища.

– Ну, не совсем на краю…

– Все равно не стала бы, особенно ребенком.

– Сомневаюсь, что у меня в детстве был выбор, где жить.

– А сейчас?

– Сейчас мне нравится жить здесь.

– Врешь!

– Почему нет?! Кажется, ты говорила, что пишешь картины. Чем тебе не вдохновение?

– Кладбище?! – Микела презрительно скривилась, фыркнула. – Ты что, извращенец?

– Ну, я же купил ту картину…

– Это другое.

– Так значит, картина тебе тоже понравилась?

– Нет, но это искусство. Если мы что-то не понимаем, то не значит, что это плохо.

– Или мы просто не доросли до этого.

– Это тебе отец сказал?

– Причем тут отец?!

– Притом, что ты не выглядишь особенно умным и зрелым, а вот твой отец…

– Это Ницше говорил.

– Вот как… – Микела бросила короткий взгляд в сторону Дугана. – Обиделся? Зря. Я тут ни при чем. Одна из женщин, которые были на распродаже сегодня, узнала тебя и все уши мне прожужжала о том, какой хороший у тебя отец и какой никчемный у него сын… – Микела попыталась замолчать, сдерживая улыбку. – А к черту! Ты правда работаешь в библиотеке на Гавернорс-драйв?

– Всего три дня в неделю.

– А твой отец на дамбе?

– И что?

– Да нет. Ничего… – Микела заставила себя не улыбаться. – Отвезешь меня к дамбе?

– Это еще зачем?!

– Хочу закончить картину.

– Скоро вечер.

– Мне это и нужно. Хочу увидеть дамбу на закате.

– А представить ты себе это не можешь?

– Это другое.

– Вот как?

– Тебе не понять, – Микела прищурилась. – И не бойся. Тебе не придется сидеть в одиночестве. Обещаю, что потрачу на картину не больше часа. Дальше попробуем устроить свидание на природе.

– С фруктами и бутылкой вина?

– Лучше с парой хот-догов и пивом.

– Хорошо.

– Хорошо?! – Микела недоверчиво покосилась на Дугана, хлопнула в ладоши. – Здорово! – она расплылась в довольной улыбке. – Только заедем сначала ко мне.

– Ты живешь на той же улице, где была сегодня распродажа?

– Прямо напротив дома старика Пирса.

– С родителями?

– Одна.

– Хорошо, – Дуган нахмурился и кивнул для верности.

Они проехали мимо баптисткой церкви, свернули на Ван-Бюрен-авеню, оставили за спиной бакалейную лавку на перекрестке с Эрскин-стрит, остановились у сутулого одноэтажного дома.

– Если хочешь, то я могу заехать куда-нибудь и купить пиво и хот-доги, – предложил Дуган.

– У меня все есть, – заверила его Микела, вышла из машины. – Пойдешь со мной или будешь ждать здесь?

– Здесь, – буркнул Дуган, однако, когда Микела вошла в свой дом, вышел из машины, пересек дорогу, остановившись возле дома старика Пирса.

От устроенной днем распродажи не осталось и следа. Дуган достал газету, которую дала ему Микела. Черно-белая фотография боксерского поединка расцвела, утратила зернистость, став картиной старого художника, теперь висевшей в комнате Дугана. Он выбил из пачки сигарету, закурил, сунул газету обратно в карман, однако картина Пирса осталась перед глазами. Память словно дополняла ее, добавляла жизни. Теперь кроме однополой пары в первом ряду появился мужчина в черном костюме, наблюдавший за ними. Он находился в третьем ряду. Высокий, худощавый. Он стоял на ногах, словно пытался получше рассмотреть боксеров на ринге, но на самом деле его взгляд был устремлен к слившимся в поцелуе женщинам.

– Заждался? – услышал Дуган голос Микелы, повернулся к ней, посмотрел на истлевшую наполовину сигарету в своей руке, качнул головой. – Я знаю, что не заждался! – расплылась в улыбке Микела. – Я все делаю очень быстро! Всегда! – они сели в старый пикап.

– Ты училась в школе Вашингтона? – спросил Дуган, когда они, выбираясь за город, проехали мимо школы святого Джозефа.

– Да. А ты?

– Я тоже.

– Я тебя не помню.

– Конечно, не помнишь. Я ведь старше тебя.

– Всего лишь на год, – Микела снова широко улыбнулась. – И я, кстати, тоже тебя не помню.

– Вот и отлично, – Дуган помрачнел. – Не люблю вспоминать школу.

– Почему? Не очень ладил с одноклассниками?

– Нет. Тогда была жива мать…

– Понятно… – Микела задумалась. – Словно другая жизнь?

– Да.

– Понятно.

– У тебя тоже кто-то умер?

– Не у меня, но я знала в школе одну девочку…

– Это другое.

– Откуда ты знаешь?

– А ты откуда знаешь? – Дуган нахмурился сильнее. – Да и неважно это сейчас уже.

– Выглядишь так, словно важно.

– Любишь копаться в жизни других?

– А ты нет? Судя по тому, какую картину ты сегодня купил…

Микела отвернулась, глядя за окно. Город остался позади. Они выехали на шоссе 1804.

– Ты знаешь, куда ехать? – спросила Микела, вспомнила, что отец Дугана работает на дамбе, извинилась. – Отец, наверное, часто брал тебя на работу, когда ты был маленьким?

– Я не помню.

– Быть такого не может! – Микела уставилась на Дугана, требуя ответа, но он настырно молчал. – Ладно. Давай тогда вернемся к картине. Как думаешь, почему Пирс нарисовал ее?

– Не знаю, может, он был на этом боксерском матче? Хотел запечатлеть что-то из своего прошлого?

– Это старая картина.

– Там нет даты.

– Я рисую маслом. Так что, поверь, этой картине уже не один десяток лет.

– Ладно. Значит, Пирс побывал на матче и запечатлел то, что ему запомнилось.

– Целующихся девушек?

– Может быть.

– А может, он просто увидел фотографию в газете и решил сделать рисунок?

– Вряд ли. Слишком большая детализация.

– У художников хорошее воображение.

– Так значит, картина тебе все-таки понравилась?

– Она запоминается. Не только поцелуй или что-то еще, а вся… Понимаешь?

– Думаю, да.

– Но тема явно нездоровая. – Микела выждала минуту, поняла, что ответа не будет. – Нет, это, конечно, не порно, но…

– Отдает одержимостью.

– Именно! – Микела наградила Дугана удивленным взглядом. – А ты не так глуп, как я думала.

Дуган пропустил похвалу мимо ушей.

– Я полистал дневник старика, – сказал он, продолжая следить за дорогой. – Думаю, у него действительно с головой было не все в порядке.

– А я что говорила!

– Вот только не пойму… Разве он был известным?

– В свое время, – Микела прищурилась. – Помнишь серию комиксов о трех супергероях, спасающих мир?

– Какую именно? Боюсь, их было так много, что… Черт, да я никогда и не увлекался комиксами.

– Не нравилось?

– Отец не разреш… Я не очень понимал их, так что… Значит, старик Пирс создал успешную серию комиксов?

– Именно.

– А картины?

– С картинами у него не клеилось. Сомневаюсь, что кто-то знал, что он вообще рисует что-то кроме комиксов.

– Он писал в дневнике, что заключил с демоном сделку, чтобы получить славу.

– С кем?!

– С демоном, – Дуган попытался сдержать улыбку, но не смог. – Он написал о демоне перекрестков, который в обмен на душу сделал его знаменитым.

– Может быть, это был сюжет какого-нибудь нового комикса?

– Может быть, – охотно согласился Дуган.

Какое-то время они молчали.

– А этот дневник… – осторожно спросила Микела. – Ты взял его с собой?

– Хочешь почитать?

– Ну, я ведь тоже художник.

– Только не говори, что тоже отправишься продавать свою душу!

– О нет! Боюсь, у меня такой даже нет.

– Да. У меня тоже.

– Буду тупо рисовать дамбу в лучах заката.

– Буду тупо смотреть, как ты рисуешь. – Дуган снизил скорость, свернул с 1804 на 204 шоссе и почти сразу на дорогу к дамбе.

– Твой отец сегодня не работает? – спросила Микела, когда они остановились. – Было бы здорово, если бы он устроил нам экскурсию… Не думаю, что это для него какая-то сложность, а мне была бы пища для ума.

– Может, и не сложность, но я бы не стал просить его. – Дуган помог ей достать из багажника мольберт.

– Понимаю. Я тоже не особенно лажу с матерью.

– А отец?

– Нет. С отцом все в порядке.

– Но живешь ты не с ними.

– Мне же не пятнадцать! – Микела бросила на Дугана смущенный взгляд, извинилась. – Пиво в багажнике.

– Организованная, – безрадостно похвалил Дуган, достал переносной холодильник, открыл крышку, присвистнул. – Ого! Ты что, собиралась пить всю ночь?

– А вдруг? – Микела встретилась с ним взглядом, подмигнула, установила мольберт, снова подмигнула и забыла, что рядом кто-то есть, кроме картины.

Дуган закурил, выпил пару бутылок пива, безуспешно попытался заговорить с Микелой, достал дневник Пирса, бездумно полистал, пробегая глазами по неровным строчкам, развернул старую газету.

– Прикури мне сигарету, – попросила Микела.

– Сама не можешь?

– У меня руки грязные. И не злись. Я почти закончила. – Она повернулась, обхватила губами протянутую Дуганом дымящуюся сигарету, затянулась, выпустила дым через нос. – Посмотри, какой закат. Как раз то, что я хотела. Когда еще у меня будет такой шанс? – Микела указала испачканной в краске рукой на небо. Дуган послушно поднял голову, скосил глаза на картину. – Похоже? – спросила Микела.

– Не знаю.

– Посмотри получше.

– Ты же еще не закончила.

– И что?!

– Не знаю… Мне не нравится показывать незаконченные работы.

– Незаконченные работы? – Микела нахмурилась. – Только не говори, что тоже увлекаешься живописью.

– Нет. Не увлекаюсь.

– Тогда чем?

– Кажется, ты хотела дорисовать свою картину.

– Успеется.

– Вот как?

– Да. С тобой как-то интересней стало. Давай признавайся, о каких незаконченных работах ты говорил? – она вытерла руки, собрала кисти и краски. – Отнесешь мольберт в машину?

– Это я могу.

– И не думай! Мы еще не закончили говорить о твоих увлечениях.

– Не о чем говорить.

– Не о чем говорить было пару минут назад, а сейчас как раз наоборот. – Микела достала две бутылки пива, протянула одну Дугану. – Так кто ты, если не художник? Второй Хемингуэй?

– Хотелось бы.

– Значит, Хемингуэй!

– Скорее, Толкиен.

– Толкиен? – Микела задумалась, вспоминая знакомое имя, рассмеялась. – Вот, значит, как! – она попыталась успокоиться. – Извини.

– Ничего.

– Да нет, – она снова начала смеяться, резко замолчала, стала серьезной. – А твой отец знает или же я первая?

– Да у меня вообще-то пара книжек вышла.

– Вот как? – она нахмурилась. – Но судя по тому, как кисло ты об этом говоришь, успеха тебе это не принесло. Верно?

– Думаешь, я стал бы жить с отцом и его матерью?

– А вот это уже ненормально. Ненавидеть тех, с кем живешь, это… Это, мягко сказать, странно… Тебе не кажется?

– Может быть.

– Почему же тогда не съедешь?

– Я работаю.

– В библиотеке?!

– Над книгой… Над парой книг. Если удастся продать серию, то… – Дуган выбросил истлевшую сигарету, закурил новую.

– Но ты не веришь.

– Не верил бы – не делал.

– Не веришь, – протянула Микела, о чем-то задумалась. – Знаешь, а фэнтези не так уж и плохо. По крайней мере, это лучше, чем восставшие из могил мертвецы, которых ты можешь видеть из своего дома, или же продажа души демону, о которой писал старик Пирс. Сейчас мало по-настоящему детских книжек. Добрых и безобидных. Понимаешь, о чем я?

– Надеюсь.

– И твой отец зря ездит по городу и мешает тебя с дерьмом. У каждого своя жизнь. К тому же весь город не может работать на дамбе, – Микела снова прищурилась, стала задумчивой. – Слушай, а это правда, что после смерти твоей матери у него больше не было ни одной женщины?

– Я не знаю, – прошипел сквозь зубы Дуган.

– Да ладно тебе.

– Я сказал, не знаю! – Дуган выбросил недокуренную сигарету, подошел к пикапу.

– Что ты делаешь? Хочешь уехать?

– Хочу найти выпить. Отец всегда возит с собой что-нибудь покрепче пива. – Он достал из бардачка початую бутылку водки. – Тебе налить?

– Не знала, что твой отец пьет.

– Каждый день.

– Со смерти матери?

– Всегда. – Дуган поморщился, выпил, достал сигарету, налил себе еще, снова выпил.

– Какого черта ты делаешь? – строго спросила Микела. – Ты не думал о том, что нам еще назад ехать?

– Я не напьюсь. По крайней мере, не сейчас.

– Надеюсь, – Микела покосилась на бутылку водки, потянулась к стакану.

– Я налью, – засуетился Дуган. Микела ударила его по руке. – Я сама.

– Ладно. – Он дождался, когда она выпьет, протянул ей прикуренную сигарету.

– Ну и в чем твоя проблема? – спросила Микела.

– Нет проблемы, – Дуган растерянно улыбнулся.

– У всех есть проблемы. Вся наша жизнь состоит из проблем.

– Возможно.

– И?

– Что и?

– Почему ты ненавидишь отца?

– С чего ты взяла, что я ненавижу отца?

– А разве нет? Что он сделал? В чем ты его обвиняешь? В смерти матери? В своих неудачах?

– Не хочу сейчас об этом.

– А может быть, все дело в том, что вы с ним совершенно не похожи? По крайней мере, внешне.

– Я похож на мать.

– У тебя была красивая мать.

– Это комплимент?

– Если только твоему отцу. В смысле, у него хороший вкус и…

– Твою мать! – Дуган поднялся на ноги, снова сел на траву, налил себе выпить.

Микела щурилась, наблюдая за ним. Дуган повернулся к ней спиной, докурил сигарету, достал новую. Микела выждала пару минут, поднялась на ноги, начала собираться.

– Хорошая идея, – похвалил Дуган.

Микела пожала плечами, села в машину.

В город они ехали молча.

– Если надумаешь завтра помочь убраться в доме Пирса, то буду рада тебя видеть, – сказала Микела, когда Дуган остановился возле ее дома.

Он не ответил. Слова прозвучали где-то далеко. Прошлое снова наваливалось на плечи, прижимало к земле. Дуган ехал по вечерним улицам. Урчал двигатель пикапа. Шумела дорога. Остановившись на перекрестке, он включил фары, свернул на Велс-авеню, но вместо того, чтобы отправиться домой, поехал дальше вдоль железной дороги к озеру Хипл.

В голове шумело от выпитого, но еще больше шумели воспоминания. Останавливаться не хотелось, но еще меньше хотелось куда-то ехать. Мысли путались. Дуган свернул с дороги, остановился.

Ветра не было, и в сумерках поверхность озера выглядела нерушимым монолитом. Дуган открыл новую пачку сигарет, закурил. На мгновение ему показалось, что воды озера колыхнулись, но это были слезы, наполнившие глаза. Две ровные струйки сбежали по щекам. Дуган выругался, но даже не услышал своего голоса. Он был далеко. В прошлом.

Перед глазами плыли последние школьные дни. Дуган чувствовал надежды, чувствовал запах свободы и чувствовал страх: липкий, холодный. Страх перед неизвестностью, лежащей впереди, страх перед мерзким, пропахшим потом прошлым. Страх, что прошлое навалится на плечи, не выпустит из этой темной комнаты, где нельзя открывать глаза. И голос отца. Его дыхание. Не смотреть. Не думать…

Старая, седовласая, как серебристый месяц, учительница литературы смотрит на Дугана и говорит, что он вырастет достойным сыном достойного отца. Дуган не слушает ее. Главное – дотянуть до выпускного, добежать до колледжа в соседнем штате. Стать все равно кем, лишь бы подальше от родного города. Прочь. Как можно дальше. Ползком от детства, закончившегося смертью матери. Ничего другого нет. И дело не в любви ребенка к родителю. Память изворачивается, выскальзывает из объятий. И так не хочется вспоминать! Вспоминать, чтобы оправдать желание. Единственное желание, которое приходится сдерживать каждый день, убеждать себя отсрочить его исполнение. Идти в старый сарай, доставать курносый кольт отца, который он давно считал потерянным.

– Ты прости его, – говорит парализованная старуха.

– Тогда я буду ненавидеть себя, – говорит Дуган.

– Твой отец делает все, что может, – говорит старуха. – Мой сын делает все, что может.

Дуган смотрит в старые глаза и качает головой. Она ничего не знает. Никогда не знала. А если и знала, то заставила себя забыть. Как и он забыл, стер из памяти. Остались лишь чувства. И нервный срыв в пятнадцать, после которого он провел в больнице больше месяца и еще около года ходил к психологу, убедившего его, что виной всему подавленная обида на отца за то, что он не смог спасти его мать. Но дело не в этом. Он знает, что не в этом. И знает старуха, но не может заставить себя поверить. А в голове звучат слова старой учительницы литературы: «Ты достойный сын достойного отца». И так сильно хочется убить себя…

– Ты никуда не поедешь, – говорит отец, когда Дуган возвращается с выпускного.

«Поеду», – хочет сказать Дуган, но не может даже дышать. Он сломлен для борьбы, для протестов, для жизни. Сломлен уже давно.

Золотистые локоны прилипают ко вспотевшему лбу.

– Ты так сильно похож на свою мать, – шепчет отец, гладя его по голове. Он пьян, и глаза его блестят безумием. – Так сильно похож на мать.

Дугану одиннадцать, и он думает, что отец сейчас убьет его, себя, свою парализованную мать…

– Мы все отправимся на небо, – шепчет он, продолжая гладить сына по голове. Шепотом произносит имя усопшей жены.

Дуган слышит, как в своей комнате кашляет парализованная старуха. Матери нет почти год.

– Разве мы не должны постепенно забывать ее? – осторожно спрашивает Дуган отца.

– Я никогда не забуду ее, – шепчет пьяный отец, продолжая гладить его по голове. – Я никогда не забуду тебя.

Он прижимает сына к груди. Дуган слышит, как отец плачет, чувствует его губы на своей голове. Грубые пальцы отца путаются в длинных вьющихся волосах сына. Дугану страшно, и он начинает плакать вместе с отцом.

– Ты всегда будешь со мной, – шепчет отец, целуя его в щеки, в губы.

Дуган пытается сопротивляться, но страх сковывает тело. Отец убьет его. Перед глазами мелькает черная пасть могилы, в которую опустили гроб с телом матери, но теперь гроб намного меньше. Гроб, в котором лежит Дуган. Страх усиливается. Теперь сопротивляется лишь сознание. Тело уже сдалось, обмякло. И долгая ночь кажется бесконечной. Темная ночь, в память о которой остается лишь звездное небо и серебристый диск луны. Ночь, о которой Дуган боится вспоминать. Бросает на отца короткие взгляды, но отец смотрит на него, словно ни о чем не помнит.

«А может быть, и не было ничего?» – думает Дуган.

Они почти никогда не разговаривали с отцом: ни до смерти матери, ни после.

– Подойди, – просит отец пару месяцев спустя. Он снова пьян, и глаза его горят безумием. – Давай, – он хлопает себя по коленям, предлагая Дугану сесть.

Дуган не двигается. Страх снова парализует его, но память возвращается… Возвращается и умирает. Снова и снова. Раз за разом. И старый, пахнущий оружейным маслом кольт отца уже не пугает, как раньше. Наоборот. Он обещает свободу. Как те рассказы, которые сочиняет Дуган, прячась от своих воспоминаний. Но рассказы не могут спасти, не могут заступиться. Лишь кольт: черный, курносый. Такой огромный в детской руке. Но страх слишком силен. Страх, шепчущий, что проще забыть, чем сбежать или ослушаться. Это тело навсегда принадлежит этому дому.

А старая учительница литературы обещает, что он станет достойным сыном достойного отца. И так сильно хочется пристрелить ее. Пристрелить за пару дней до выпускного. Но она ни при чем. Она ничего не знает. Никто ничего не знает. И хочется ненавидеть их за это. Ненавидеть весь мир. Ненавидеть себя. Но проще забыть и не вспоминать. Создать могилу и опустить в нее свое прошлое, а сверху водрузить памятник с надеждой, что когда-нибудь удастся уехать так далеко, что не нужно будет возвращаться и ухаживать за этой могилой.

Но прошлое иногда выбирается, эксгумируется. Особенно когда тяжелый памятник надежд заваливается на бок. И с каждым новым разом эксгумация становится все более и более болезненной. И Дуган уже не знает, кто окажется на дне могилы в этот раз: его прошлое или же он сам.

Глава вторая

Поверхность озера Хипл снова вздрогнула. По щекам скатились две струйки слез. Дуган затянулся, понял, что сигарета давно истлела, выбросил ее за окно, закурил новую, допил оставшуюся в бутылке водку, попытался вспомнить, где лежит в сарае старый кольт. Вместо оружия перед глазами появился кожаный дневник старика Пирса.

– Сделка с демоном, значит? – проворчал Дуган, выбираясь из пикапа.

От выпитого мир кружился, норовя уйти из-под ног. Идея продать душу казалась если не хорошей, то забавной уж точно. Перекресток дорог был прямо за пикапом, нож, чтобы отрезать прядь волос, в бардачке. Алкоголь превращал мир в нечто нереальное и пластичное, словно глина, к которой нужно лишь приложить умелые руки, чтобы получился шедевр.

– И никакого оружия! – пробубнил Дуган. – По крайней мере, не сегодня. – Он достал из багажника лопату. – Интересно, как глубоко нужно копать?

Дуган выкопал едва заметную яму, бросил в нее прядь своих волос, затоптал холмик ногами, закурил, огляделся. Ничего. Никого. Он выругался, вспомнил об оставшемся пиве. Связь с миром окончательно нарушилась. Дуган вернулся на перекресток, удивляясь, как еще умудряется стоять на ногах. Звезды и серебристый месяц вращались в безумном хороводе. Черные дороги, уходящие от перекрестка, казались бесконечными. Дуган замер, увидев блеклый силуэт. Женщина. Блондинка из шестидесятых с прической, похожей на свежий сливочный пудинг. Она приближалась, рассекая полумрак, словно светилась изнутри.

– Ого! – Дуган сунул в рот сигарету, безрезультатно пытаясь прикурить.

– Держи, – голос у женщины был низким, но приятным.

Вспыхнула зажигалка у нее в руке. Желтое пламя облизало сигарету Дугана. Он затянулся, выпустил через нос дым, пригляделся.

– Дерьмо! – буркнул он, не понимая, как женщина может светиться изнутри.

– Я не нравлюсь тебе? – спросила она.

– Не нравишься? Нет. Просто я в таком состоянии, а ты такая светлая…

– Словно маяк, к которому хочется плыть?

– Да. Верно. Словно маяк. – Дуган снова затянулся. – Дать тебе сигарету или пиво? У меня, кажется, в машине осталось…

– Боюсь, я здесь не для этого, – женщина снова улыбнулась.

– Вот как… – Дуган снова попытался присмотреться к ней. – Постой. Мне кажется, я тебя знаю… Ты… – он огляделся, словно ожидая розыгрыша. – Ты девушка с картины того старика. Верно?

– Ты позвал меня, чтобы говорить о картинах? – спросила женщина, и на мгновение Дугану показалось, что на ее щеке появилась красная полоска крови, которую он видел на картине. Он тряхнул головой, пытаясь собраться с мыслями.

– Так это о тебе писал старик Пирс в своем дневнике? – осенило Дугана.

– Пирс? – женщина склонила на бок голову, словно пытаясь вспомнить.

– Я покажу! – оживился Дуган, устремляясь к пикапу отца. Дневник в кожаной обложке лежал на пассажирском сиденье. – Вот, – Дуган обернулся, держа его в руке. – Посмотри.

– Не думаю, что ты позвал меня для этого. – Женщина забрала у него дневник и бросила обратно в пикап. – Чего ты хочешь?

– Я? Ну…

– Не торопись. – Женщина взяла у него сигарету, затянулась. – У нас впереди целая ночь.

– Вот как? – Дуган в очередной раз огляделся. – И какой будет плата?

– Плата? – на ярко-красных губах появилась улыбка. – Да сущий пустяк, особенно для человека, который собирается пустить себе пулю в лоб! – женщина прищурилась, вглядываясь Дугану в глаза. – Ведь так? Я угадала? – Дуган молчал. – И дело не в отсутствии спроса на твои книги. Да. Возможно…

– Ну хватит! – крикнул Дуган. – Я согласен.

– Что? Так сразу?

– Да. Говори, что нужно делать.

– Да ничего не нужно делать. Ты же не дом продаешь. Просто живи и наслаждайся подарками судьбы.

– Десять лет?

– Именно.

– А что потом?

– Потом я заберу твою душу, и наша сделка закончится. Ты снова станешь тем, кто ты сейчас. И ради бога, не переживай о своем бессмертии. Наша сделка не затрагивает ничего подобного.

– Тогда зачем тебе моя душа?

– Затем, что она у тебя есть. Считай, что это дар, которым можно воспользоваться, как ты сейчас, или просто спустить в унитаз. – Женщина снова забрала у него дотлевающую сигарету, затянулась, попыталась вернуть.

– Оставь себе, – отмахнулся Дуган, закуривая новую.

– Хорошо, – женщина широко улыбнулась.

– Да, – Дуган улыбнулся в ответ. – Могу угостить пивом. Кажется, в машине кое-что еще осталось… – он забрался в кабину, отыскал бутылку пива. – Вот… – Дуган растерянно огляделся. Перекресток снова был пуст. Или же был пуст всегда, а все эти видения всего лишь алкогольное отравление? – А плевать! – Дуган открыл бутылку пива, сделал пару глотков, сел за руль, включил зажигание, понимая, что ехать все равно не сможет. – На все плевать! – проворчал он, откидываясь на спинку жесткого сиденья.

Снов не было. Лишь какие-то разрозненные мазки кисти по разноцветному холсту. Иногда эту кисть держала рука Микелы, иногда старика Пирса. В последнем Дуган не сомневался, потому что старик рисовал боксерский матч, зал, наполненный людьми, поцелуй блондинок. Детальность поражала и начинала сводить с ума. Дугану казалось, что он не только видит эту картину, но и сам присутствует там. Нужно лишь присмотреться, и он отыщет себя в толпе – где-то там, в самом центре, затерянного среди возбужденных мужчин и женщин. Дуган вздрогнул, почувствовав, как глаз цепляется за знакомые черты. Его черты – Дугана Белфорда. Человек на картине был чуть старше, одет по моде шестидесятых, пострижен и причесан, но сомнений не было – это был он. Дуган снова вздрогнул, проснулся.

– Нет. Не может быть, – пробормотал он, все еще не избавившись от обрывков сна. – Так не бывает, – решительно заявил он себе, однако, вернувшись домой, так и не смог избавиться от желания снова изучить картину. Только теперь не ту картину, что снилась ему, а ту, что висела на стене в его комнате.

Он лег на кровать и долго убеждал себя, что у него похмелье и лучше будет немного поспать. Убеждал, изучая картину с кровати. Лица в толпе были слишком крохотными, чтобы видеть их с такого расстояния, поэтому при желании можно было различить знакомые черты чуть ли не в каждом светловолосом посетителе, пришедшем на матч.

– Да ну к черту!

Дуган поднялся на ноги и подошел к картине. В нос ударил запах краски. В глазах зарябило от множества лиц. Но никого похожего. Даже близко. Дуган выругался, вернулся в кровать, попытался заснуть, услышал, как хлопнул входной дверью отец, уезжая на работу, снова выругался.

В памяти медленно воскресала проведенная возле озера ночь. Перекресток дорог, дневник Пирса, женщина с прической, похожей на сливочный пудинг… Взгляд невольно потянулся к картине. Теперь Дугану начало казаться, что женщина на рисунке смотрит прямо на него, зная их тайну. Тайну этой ночи. Дуган вспомнил вкус помады, оставшийся на фильтре сигареты той женщины, задумался, снова устремляя взгляд к картине. Из минувшей ночи эхом пришел запах женщины, которую он видел. Женщины с картины. Запах ее волос, ее дыхания, ее духов. Дуган повернулся на бок, пытаясь уснуть.

«Я все еще пьян», – подумал он, закрывая глаза, но мысли были чистыми и ясными. Они плыли и плыли, и на сон не было и намека. Дуган вспомнил о сломавшейся машине, принял душ, переоделся, вышел на улицу, надеясь, что удастся оживить «Хонду».

Соседские дети выбежали на улицу и, пользуясь безветренной погодой, начали играть в бадминтон. Дуган поднял капот, проверил аккумулятор, закурил сигарету. Соседские дети весело рассмеялись. Где-то залаяла собака. Почтальон бросил в ящик соседского дома пару газет, направился, не поднимая головы, к дому Дугана. Скрипнула крышка старого почтового ящика. Дуган поднялся на ноги. Под свежим выпуском «Кэпитал Джорнал» лежало письмо от издательства в Су-Фолсе. В конверте был чек на 1000 долларов на имя Дугана Генри Белфорда и сухое предложение к сотрудничеству в будущем.

Дуган спрятал чек в карман, выбросил письмо в корзину для мусора и нервно закурил сигарету. Деньги он получал и раньше, да и книги его уже выходили ограниченным тиражом, но вот душу он прежде не продавал. Перед глазами появился четкий образ белокурой женщины, похожей на кинозвезду шестидесятых годов прошлого века. Образ, который Дуган считал плодом своего воображения. Но этот образ оживал, заставлял сердце биться сильнее.

Дуган недоверчиво огляделся. «И почему письмо должно было прийти именно сегодня?!» – гневно подумал он, пытаясь заставить себя успокоиться, а ноги уже несли его прочь от дома, к озеру Хипл, туда, где он провел прошлую ночь. Мимо проезжали машины, но Дуган не замечал их. Не заметил он и поезда, прогрохотавшего совсем рядом. Все это были мелочи, незначительные детали, за которые не цеплялся взгляд.

Дуган побежал, не сразу поняв, что бежит. Сердце бешено колотилось в груди, требуя движения. Где-то далеко, в голове, зазвучал голос женщины, которую он видел ночью. «Выдуманной женщины», – сказал себе Дуган. Об удаче и прочих благах, что несла ему заключенная ночью сделка, он не думал. Сейчас больше волновал факт самой сделки. Ведь если это правда, если…

Он остановился, увидев оставшиеся на пыльной дороге следы колес пикапа, на котором он приезжал сюда ночью. По железной дороге снова прошел поезд. Дуган вздрогнул, обернулся, проводил состав растерянным взглядом, подошел к месту, где стоял вчера пикап, опустил голову, увидел окурок со следами красной помады, выругался, огляделся.

«Женщина. Женщина с картины. Она была здесь. Была. Была».

Дуган поднял окурок. Запах оживил воспоминания, практически материализовал их. Сумрак затянул мир. Где-то далеко заиграло включившееся в пикапе радио. Дуган почувствовал запах бензина и тонкий аромат духов женщины с картины. Темнота сгустилась. Где-то далеко зазвучали голоса. Мужской и женский. Дуган прислушался, вздрогнул, тряхнул головой. Голоса ушли. Но на их месте тут же появился далекий гул. Дуган не сразу понял, что это громыхает пассажирский поезд. Сигарета истлела и обожгла пальцы. Боль прогнала оцепенение.

«Такими темпами и свихнуться недолго», – подумал Дуган, но мысль показалась какой-то далекой и не имеющей права на жизнь.

Он выбил из пачки сигарету и неспеша поплелся на Ван-Бюрен-авеню, к дому старика Пирса.

– Не думала, что ты придешь, – сказала Микела, открыв ему дверь.

– Да я и сам не думал, – пробубнил Дуган.

– Что-то случилось?

– Не знаю. – Он достал сигарету, предложил Микеле. Она не отказалась.

Они сели на крыльце, закурили.

– Вчера я ездил к озеру Хипл, – тихо сказал Дуган, глядя себе под ноги, где по старым ступеням ползали муравьи. – Там был старый перекресток… Я был пьян… В общем, я вспомнил о дневнике старика Пирса, как он продал свою душу в обмен на славу, и… – Дуган замолчал, буквально чувствуя, как Микела силится сдержать смех.

– И как выглядел демон? – спросила она неестественно серьезно.

– Как женщина с картины Пирса, – сказал Дуган, кисло улыбаясь.

– Та женщина, что целует другую женщину?

– Да.

– Да, – Микела шумно выдохнула. – Думаю, ты был очень пьян вчера.

– Очень.

– Тогда не страшно.

– Я тоже так думал. – Дуган стряхнул с ботинка наглого муравья. – Но потом пришло письмо из Су-Фолса и чек на 1000 долларов.

– Из издательства?

– Да.

– Мне казалось, ты говорил, что уже печатался.

– Это хорошее издательство. К тому же странно, что письмо пришло в это утро, после того, как я…

– Думаю, это случайность.

– Я тоже так подумал. – Дуган наступил на кучку муравьев. Никого раздавить не удалось. Муравьи разбежались, спрятались, снова начали выползать из трещин.

– Есть что-то еще? – спросила Микела, неосознанно тоже начав охоту на муравьев.

– Я ходил утром к озеру. Нашел сигарету, которую курила женщина с картины.

– Так демон еще и курил? – не то серьезно, не то забавляясь спросила Микела.

– Сомневаюсь, что это был демон, – сказал Дуган монотонно.

– И что ты думаешь?

– Не знаю. – Он повернулся к Микеле. – Может быть, ты разрешишь мне войти в дом Пирса и оглядеться?

– Я разрешу тебе помочь мне прибраться в доме Пирса.

– Хорошо. – Дуган отшвырнул сигарету.

Дверь в дом была не заперта. Дуган знал это, но ждал, когда Микела докурит и войдет первой.

– Дамы вперед, да? – пошутила она. Ее сигарета была уже выброшена, но изо рта с дыханием все еще выходили остатки синего дыма. – И не бойся. В доме нет ни монстров, ни демонов.

– Я и не боюсь. – Дуган переступил порог.

Старые доски скрипнули, в нос ударил запах сырости. Еще один шаг – ноги утонули в мягком ковре.

– Если хочешь посмотреть кабинет Пирса, то это прямо по коридору, последняя дверь, – сказала Микела, увидела сомнение на лице Дугана, улыбнулась. – И не думай, здесь все равно красть нечего. Иди. А я пока открою все окна, а то чувство такое, что я нахожусь в старом склепе, а не в жилом доме.

– Да, – Дуган кивнул, бросая недоверчивый взгляд на зашторенные окна. – Действительно как в склепе.

– Да иди же! – рассмеялась Микела, толкая его в сторону коридора. Дуган снова кивнул.

В узком коридоре он почувствовал себя неуютно. Темные обои, темные двери. Дуган остановился возле двери в кабинет Пирса. Дверная ручка со скрежетом повернулась, но дверь не открылась.

– Толкни ее! – крикнула Микела откуда-то из глубины дома. Дуган подчинился.

Дверь скрипнула, открылась. Дуган замер, привыкая к темноте, попытался осторожно нашарить на стене выключатель. Вспыхнул свет. Тысячи сделанных карандашом и расклеенных на стенах рисунков ожили, вызвав головокружение. Окон в комнате не было. В центре стоял огромный стол, заваленный рисунками. Рисунки на стенах, рисунки на столе, на полу. Дуган осторожно поднял голову. Да, рисунки были даже на потолке. Десятки тысяч персонажей из забытых мультфильмов и комиксов. Везде. Повсюду. Словно хозяин кабинета хотел всецело посвятить себя работе в этом кабинете, исключив любой намек на реальность.

– Пахнет безумием, правда? – спросила Микела, заглядывая в комнату через плечо Дугана.

– Не то слово.

– Хочешь стать таким же?

– Сомневаюсь.

– Тогда выбрось из головы демонов и женщин из газетных вырезок. – Микела ткнула его в плечо. – Можешь начать убираться с этой комнаты.

– Хочешь сказать, что это все нужно выбросить? – Дуган растерянно смотрел на мультяшных персонажей. – Но ведь это же…

– Рисунки?

– Да. Кто-то работал над этим. Старался.

– Можешь взять их себе. – Микела снова ткнула его кулаком в плечо. – Хотя, думаю, это будет выглядеть так же ненормально, как рассказ о том, как ты продал душу.

– Я был пьян.

– Именно!

– И картинки эти мне не нужны.

– Вот и отлично. Сорви тогда их со стен… – Микела заглянула в комнату. – Со стен и потолка… Черт, кажется, старик действительно спятил на старости лет. – Она качнула головой, заставляя себя не думать об этом. – В общем, на заднем дворе есть мусорный ящик, можешь отнести все туда.

– Если раньше не сойду с ума, – проворчал Дуган, заходя в комнату.

Какое-то время он ничего не делал. Просто стоял и оглядывался, пытаясь привыкнуть к обстановке. Безумие окружало его. Безумие, поселившееся в этой комнате. У него было лицо – тысячи забавных зверьков и героев комиксов. У него был запах – запах бумаги, карандашей, красок, пыли. У него даже был голос – гнетущий шум тишины.

Дуган осторожно вытянул руку, сорвал со стены один из рисунков. Зашуршала бумага. На мгновение Дугану показалось, что недовольно зашептали все остальные рисунки в этой комнате, протестуя против вторжения незнакомца. Дуган замер, не особенно понимая, чего ждет. Может быть, сейчас все эти мохнатые зверьки и злодеи спрыгнут со страниц и накинутся на бесцеремонного захватчика? Дуган натянуто рассмеялся, сорвал со стены еще один рисунок, скомкал, бросил себе под ноги, потянулся к следующему рисунку, замер. Созданная карандашом белокурая женщина смотрела на него с пожелтевшего от времени альбомного листа.

«Наверное, старик Пирс просто был когда-то влюблен в эту женщину», – подумал Дуган, но картинку со стены сорвать так и не решился. Вместо этого он уничтожил листок с неестественно жирной белкой с выпученными глазами. Сорвал еще несколько рисунков, снова замер, увидев знакомое лицо. Женщина из шестидесятых смотрела на него застывшими на бумаге глазами. Дуган отвернулся, подошел к другой стене. Рисунки с мультяшными героями полетели на пол, освобождая скрытые под ними рисунки женщины с прической, похожей на свежий сливочный пудинг. Эти рисунки покрывали все стены. И неважно, как много поверх находилось других рисунков, рано или поздно Дуган добирался до одного-единственного – женщина из прошлого старика Пирса. Она была повсюду. Почти один и тот же рисунок. На белом листе. Без фона. Дуган забрался на стол, сорвал с потолка ненужные рисунки, спрыгнул в груду бумаги на полу, позвал Микелу.

– Ого! – сказала она, уставившись на груду смятых листов на полу, вошла в комнату, увидела покрывавшие стены рисунки светловолосой женщины. – Ого! Да старик был еще больше сумасшедшим, чем я думала!

– И еще на потолке, – сказал Дуган.

– На потолке? – Микела растерянно запрокинула голову.

Дуган последовал ее примеру. Кровь загудела в висках, голова закружилась. Дуган пошатнулся. Комната начала вращаться. Быстрее и быстрее. Рисунки на стенах ожили, словно кто-то включил проектор и теперь творение мультипликатора обрело на экране жизнь. Белый фон, женщина из шестидесятых. Ярко-красные губы растягиваются в улыбке.

– Эй! – Микела тронула Дугана за руку. – Ты в порядке?

– Она улыбается, – сказал он, борясь с головокружением. – Эта девушка. Как в мультипликации…

– Вот как? – Микела неуверенно огляделась. – Ну, может, и так… Но… – на мгновение ей показалось, что женщина действительно оживает и начинает улыбаться. – Так и правда свихнуться можно, – проворчала она, сорвала со стены рисунок, смяла, бросила на пол, выждала несколько секунд, сорвала еще один рисунок, на этот раз смелее. – Давай же! Помоги мне! – прикрикнула она на Дугана.

Стены засверкали зеленой наготой, сжались, съежились, словно пытаясь стыдливо прикрыться.

– Сейчас принесу пакеты, – сказала Микела.

Они вынесли кипы рисунков из дома.

– Не туда! – крикнула Микела, когда Дуган собрался выбросить пакеты в контейнер для мусора.

Она подошла к старой жаровне, которой явно не пользовались пару десятков лет, бросила в нее пакеты.

– Хочешь их сжечь? – безразлично, находясь в какой-то прострации, спросил Дуган.

– Не хочу спать, зная, что на заднем дворе соседского дома лежат несколько кип безумия.

Микела достала зажигалку. Огонь разгорался нехотя, затем неожиданно вспыхнул, устремился к небу. На мгновение Микеле показалось, что в языках пламени она видит лицо светловолосой женщины. Той самой женщины, портреты которой она сжигала сейчас в старой жаровне.

– Ты видел? – спросила Микела Дугана.

– Видел что?

– Не знаю. Мне показалось… – она замялась, отвернулась, попыталась вспомнить картину, которую продала Дугану, и не смогла.

«А фотография в газете?» – Микела до боли закусила губу. В голове мелькнула мысль, что если сейчас еще раз взглянуть на фотографию, то она сможет точно указать на женщину, портреты которой только что предала огню.

– Ты ведь не выкинул газету, которую я принесла вчера тебе? – спросила Микела.

– Выкинул? Нет. – Дуган наградил ее растерянным взглядом. – А зачем тебе? Тоже хочешь сжечь?

– Нет. Хочу посмотреть. Уверена, что сейчас мы сможем разглядеть эту чертову блондинку на фотографии.

– Тебе мало было картинок?

– Хочу знать, что это не плод воображения старика. Хочу знать, что она реальна. Такое иногда бывает. Роковая женщина. Мужчина видит ее, и образ этой женщины преследует его всю жизнь. Особенно если это художник. Тогда все понятно. Отсюда и эта проникновенность, эти чувства, но если это просто фантазия…

– Ты тоже что-то почувствовала? – перебил ее Дуган. Микела замолчала, затем осторожно кивнула.

– Не знаю, что это, но лицо этой женщины… Оно… Оно как солнечный ожог. Понимаешь? Ты закрываешь глаза и все равно видишь какое-то пятно.

– Лицо.

– Неважно. Так ты не выкинул газету?

– Нет. Но как же уборка?

– Успеем. – Микела взяла его за руку и потянула прочь. Пламя в жаровне подобралось к новой кипе рисунков и снова вспыхнуло, устремляясь к небу.

– Не думаю, что идти ко мне – хорошая идея, – заупрямился Дуган. – Сегодня отец вернется рано с работы, да и рядом с моей комнатой комната его матери…

– Мы же за газетой идем, а не любовью заниматься, – Микела натянуто рассмеялась. – К тому же мне хочется еще раз посмотреть на картину. Такое чувство, что я вчера не заметила на ней чего-то важного…

– Все равно как-то нехорошо…

– Ты что, меня стесняешься?

– Скорее себя.

– Зря. Ты симпатичный и хорошо сложен. Не думай, что это комплимент, просто я художник, а художники всегда замечают подобные вещи. – Микела замолчала, нахмурилась. – Слушай, а в эту ночь… У озера… Ты можешь точно рассказать, что было?

– Зачем?

– Просто интересно стало. Я понимаю, что ты был пьян, но все-таки…

– Хочешь еще раз посмеяться надо мной?

– Я разве смеялась над тобой? Я просто не верила тебе. Это другое.

– Вот как?

– Да. Знаешь, иногда людям удается в искусстве нечто настолько тонкое, что это очаровывает, завораживает, проникает так глубоко, что, кажется, становится частью тебя. Как музыка или стихи. Книги или картины. Разве с тобой никогда не было ничего подобного? Не было песни, мелодию которой ты не можешь забыть, стихотворения, которое трогает тебя так сильно, что мир уходит из-под ног, книги, которая, кажется, способна перевернуть мир с ног на голову?

– Думаешь, старик Пирс нарисовал нечто такое, что может сводить людей с ума?

– Ну, не обязательно с ума. Может быть, его картина или образ той женщины действуют каким-то образом на наши чувства, заставляя переживать и испытывать то же, что испытывал старик, когда создавал эту картину?

– Думаешь, сможешь нарисовать нечто подобное?

– Нарисовать? – Микела улыбнулась, удивившись, как подобная мысль не пришла ей раньше в голову. Или же пришла? – Может быть. Разве это плохо?

– Нет.

– Тем более что я рисую в основном пейзажи. Солнце, закаты, рассветы. Это добрые картины. Что если мне удастся заставить людей переживать те же чувства, которые переживала я, создавая свои картины? Радость, счастье, трепет перед красотой природы…

Микела прикрыла глаза, предаваясь мечтам. Фантазия подхватила ее и понесла куда-то прочь, навстречу ветру и белым кучевым облакам, густым-густым, словно взбитые сливки, словно свежий сливочный пудинг, так сильно напоминавший прическу женщины, которую рисовал старик Пирс. Женщины, снова улыбавшейся со стен кабинета безумца Микеле. Доверчиво и лукаво. Застенчиво и порочно.

– И еще я хочу почитать дневник старика Пирса, – сказала Микела, когда они подошли к дому Дугана.

Пикап его отца стоял на подъездной дорожке. Дуган выругался сквозь зубы, поднялся на крыльцо. Дверь была не заперта. В гостиной никого не было.

– Твоя комната наверху? – поторопила Дугана Микела.

Они поднялись по скрипучей лестнице.

– Дуган! – раздался надтреснутый старческий голос в конце коридора. – Дуган, это ты?

– Я не один, – крикнул он, стараясь не смотреть на Микелу.

Старуха замолчала, словно ничего и не говорила. Дуган жестом указал Микеле на дверь в свою комнату. Она вошла, огляделась, увидела картину на стене. Слившаяся в поцелуе однополая женская пара в первом ряду невольно бросилась в глаза.

– Кажется, я начинаю понимать, как ты вчера заметил ее, – сказала Микела, подходя ближе к картине. – Это действительно бросается в глаза. – Она наклонила на бок голову, пытаясь разглядеть лицо второй девушки. – Очень странно.

Микела тряхнула головой, пытаясь избавиться от заблуждения, что можно найти определенный угол и удастся увидеть недоступное лицо. Воображение нарисовало еще один кабинет старика Пирса, стены которого покрывают рисунки второй женщины. Но если первая улыбалась им с этих рисунков, то вторая обязательно должна повернуться и показать лицо.

– Кажется, ты должен был дать мне газету, – напомнила Микела, не отрывая взгляда от картины.

Голос Дугана прозвучал где-то далеко – она не различила слов. Он подошел, вложил газету ей в руку. Микела опустила глаза. На мгновение ей показалось, что фотография в газете изменилась, стала той, которую только что видела она в своем воображении. Микела подошла к окну, снова посмотрела на газету, надеясь, что естественное освещение сможет развеять наваждение.

– Ты никогда не заправляешь кровать? – спросила она, но так и не поняла, что ответил Дуган, да и ответил ли вообще.

Фотография в газете действительно изменилась, стала более четкой. Теперь Микела могла различать лица людей. Первый ряд, второй, третий. Она вспомнила, зачем хотела посмотреть эту газету, но теперь это стало малозначимым, отошло на второй план. Да и не было больше однополой женской пары. Лица толпы различались достаточно четко, но Микела не видела белокурой женщины. Ни одной. Ни той, чье лицо она знала, ни той, что отвернулась от художника на картине. Микела обернулась, бросая взгляд на картину. Женщин не было и там. Она тряхнула головой. Нет. Ничего не изменилось.

«Но ведь так не бывает! Картина не может менять себя!»

Микела разглядела на картине белокурую пару, но уже во втором ряду.

«Нет!»

Она недоверчиво посмотрела на фотографию. Белокурая пара шла к выходу. На картину. На газету. На картину. На газету. Рисунок оживал, двигался, словно мультипликационный герой под рукой художника. Микела повернулась к окну. Картина отражалась на грязном стекле.

– Мне нужен дневник старика, – сказала Микела.

– Прямо перед тобой.

– Передо мной? – она опустила глаза к столу, бросила на кровать газету, взяла дневник. Старая кожа была шершавой и маслянистой.

– Только там все равно ничего не понятно.

– Вот как? – Микела открыла первую страницу. Предложения рассыпались на словосочетания. Она попыталась уловить смысл. Словосочетания рассыпались на слова, а слова разбежались буквами. – Вот черт!

– А я что говорил?! – Микела услышала усмешку, вернее, почувствовала, как улыбается Дуган.

– Но ведь что-то здесь есть.

– Немного. В основном то, что я тебе уже рассказал.

– Как старик продал свою душу?

– Да.

– Понятно.

Микела перевернула страницу, потревожив притихшие буквы. Они снова ожили, забегали по странице, собираясь в слова. Волнение заполнило грудь. Микела задержала дыхание, боясь спугнуть подбирающиеся друг к другу случайные слова. Нет, не случайные. Все было просто и понятно. Словосочетания, приложения. Взгляд зацепился за знак точка с запятой.

– Эй! – позвал Дуган.

– Я читаю! – отмахнулась от него Микела, снова перевернула страницу.

– Ладно. – Дуган закурил. – Ты будешь?

– Нет.

– А пиво?

– Нет. – Микела хотела бросить на него гневный взгляд, но не смогла отвести глаза от пожелтевших страниц.

Время замерло. Картина на стене. Картина отражается в окне. Фотография в газете. Газета на кровати. Дневник в руках. Ничего другого нет.

– Ну хватит! – Дуган захлопнул дневник, не забирая его из рук Микелы.

– Какого черта?! – крикнула она, но тут же сникла, отвернулась.

– На вот. Покури, – Дуган протянул ей свою недокуренную сигарету. Она послушно обхватила фильтр губами, затянулась, растерянно оглядываясь, словно впервые оказавшись в этой незнакомой комнате. – Еще? – предложил Дуган.

Она не ответила. Подушечки пальцев заскользили по влажной, шероховатой кожаной обложке дневника. Закрытые страницы были такими ясными, как будто их содержимое отпечаталось на глазах. Вот только прочитать и понять смысл Микела никак не могла. Пыталась снова и снова и снова и снова терпела фиаско. И чем больше сил было приложено для того, чтобы вспомнить, тем сильнее была жажда узнать, сильнее становился зуд, которой не позволял думать ни о чем другом.

«Всего один взгляд», – сказала себе Микела, раскрыла дневник старика Пирса. Буквы вздрогнули и разбежались кто куда, утратив свою содержательную стройность.

– Нет! – Микела нервно перевернула несколько страниц. – Что ты наделал?! – накинулась она на Дугана. – Ты все испортил!

– Что я испортил?

– Все! – Микела беспомощно всплеснула руками, бросила дневник на кровать, обхватила голову, пытаясь собраться с мыслями, которые разбегались так же, как буквы на желтых страницах. – Нужно открыть окно, – решила Микела.

Свежий воздух наполнил комнату.

– Успокоилась? – осторожно спросил Дуган.

– Кажется. – Микела бросила на него стыдливый взгляд. – Извини. Сама не знаю, что на меня нашло.

– Ничего. Вчера, думаю, я выглядел так же, когда хотел купить у тебя картину Пирса. Наверное, ты права, и все дело в психологическом фоне, который создал старик.

– Да. Наверное. – Микела облизнула сухие губы и заставила себя улыбнуться. – Давай выйдем на улицу.

– Давай. А то у этого дома психологический фон тоже неважный.

– Ты шутишь, да?

– Ничуть. – Дуган вышел в коридор, надеясь, что старуха не станет звать его. В дальней комнате раздался сухой кашель.

– Ей не нужна помощь? – спросила Микела.

– Ей нужно внимание, – натянуто улыбнулся Дуган.

Они спустились по скрипучей лестнице, вышли на улицу. Генри Белфорд стоял на крыльце, монотонно потягивая сигарету.

– Ты не сможешь взять у отца пикап? – спросила Микела. Дуган замялся, бросил взгляд на затылок отца.

– Я починил его «Хонду», – сказал не поворачиваясь отец.

– Спасибо, – машинально сказала Микела. Дуган спустился с крыльца. Микела пошла за ним, заставив себя не смотреть на лоснящуюся от пота шею его отца. – Вы всегда так с ним? – спросила она Дугана, когда они отъехали от дома.

– Как?

– Как враги, которых заставили быть друзьями.

– Не понимаю, о чем ты.

– Ладно. Тогда скажи сам, как ты это себе представляешь.

– Нечего говорить. Нечего представлять.

– Почему же тогда не переедешь?

– Не знаю.

– Боишься?

– Что? С чего ты взяла… – Дуган замялся, кровь отхлынула от лица.

– Боишься, – протянула Микела. – Вижу, что боишься. Вот только не пойму чего… Или кого…

Дуган лихо свернул на Ван-Бюрен-авеню. Скрипнула резина, едва не отправив «Хонду» в занос.

– Не гони так, – попросила Микела.

– А ты не копайся в моей голове, – процедил сквозь зубы Дуган.

Они проехали мимо бакалейной лавки на перекрестке, остановились возле дома Пирса.

– Я обидела тебя? – спросила Микела.

– Нет.

– Но и помогать убираться ты мне не будешь?

– Нет.

– Ладно. – Микела вышла из машины. – Увидимся еще, – сказала она на прощание. Дуган не ответил.

«Я правда не хотела тебя обидеть!» – собиралась сказать Микела, но Дуган уже уехал. Остался лишь дом старика Пирса. Дом безумца. Старый пыльный дом, который скоро, возможно, наполнится детскими голосами и расцветет свежими красками, преобразится, перестанет прятаться за разросшимися деревьями и выйдет из вечной тени на солнце.

«Нужно только прибраться, чтобы новые хозяева не испугались и купили его», – напомнила себе Микела, убеждая себя вернуться к работе. Но вернуться не получилось.

Сначала ей не давал покоя кабинет старика Пирса, затем старая жаровня, в которой могли остаться странные рисунки женщины из прошлого. Она проверила кабинет, проверила жаровню, убедилась, что рисунков больше не осталось, вернулась в дом, попыталась снова взяться за уборку, остановилась.

«А что если старик спрятал эти рисунки где-то еще?» – пронеслась в голове беспокойная мысль. Микела огляделась, отодвинула старый комод. Ничего. «Где же тайник?» – нервно подумала она, открыла все двери, заглянула в каждую комнату, каждый шкаф. «А что если весь этот дом и есть тайник?» – Микела закусила губу, снова огляделась, ведомая новой идеей. «Нужно обязательно это проверить».

Старые обои затрещали, отрываясь от стен. Обнажились черные доски.

«Нет. Старик не сможет обмануть меня! – думала Микела, продолжая срывать обои. – Я найду его тайник, найду безумие и избавлю от него новых жильцов, избавлю этот дом, вернув ему потерянную молодость, детство. У него начнется новая жизнь. Без старика. Без его сумасшедших рисунков».

Микела добралась до спальни, перешла в гостиную, затем на кухню. Старый кафель в ванной отказывался отрываться от стен, и ей пришлось принести из сарая ржавый молоток и разбить его. Ничего. Нигде. Ни одного рисунка.

Тяжело дыша, Микела вернулась в гостиную. Куски оторванных от стен обоев путались под ногами, хрустела битая посуда. «Как же так?» – Микела остановилась, увидев вставленную в рамку выцветшую фотографию светловолосой женщины из прошлого. Фотография стояла на старом пузатом телевизоре, серый экран которого словно смеялся над Микелой, над ее неудачами, над ее бесплодными поисками.

– Черт! – Микела почувствовала, что начинает кружиться голова, вышла на улицу, запрокинула голову, недоверчиво вглядываясь в вечернее небо. День прошел, прогорел, оставив угли.

Микела села на крыльцо, только сейчас почувствовав, как сильно болит все тело. Под сломанными ногтями засыхала кровь. На руках сверкали десятки царапин и порезов. Футболка была мокрой от пота. Микела выудила из заднего кармана джинсов измятую пачку сигарет, закурила. В голове звенела пустота. Казалось, что устало не только тело, но и мысли. Больно было поднимать руку, чтобы затягиваться сигаретой. Больно было думать. Микела заставила себя подняться на ноги, пересекала улицу.

Дверь своего дома показалась чужой и недружелюбной. Микела вставила в замочную скважину ключ, не особенно надеясь, что дверь откроется. Но дверь открылась. Микела бросила ключи на тумбочку у входа, прошла в ванную. Вода набиралась неестественно долго. Теплая, прозрачная. Ее журчание успокаивало. Микела взбила пушистую пену и, не снимая одежды, забралась в ванну. Все чувства притупились. Горячая вода неспешно подбиралась к телу, просачиваясь сквозь одежду. Микела закрыла глаза.

В темноте проступила картинка оставшегося по другую сторону улицы дома Пирса. Фотография светловолосой женщины на пузатом телевизоре, который растягивался в издевательской улыбке. Или же добродушной, доверчивой? Микела присмотрелась. Улыбка телевизора стала шире. Фотография в рамке, стоявшая на нем, вздрогнула. Микела услышала механический щелчок затвора старого фотоаппарата. Сверкнула вспышка. Женщина на фотографии перестала улыбаться, шагнула вперед. Фотография задрожала. Микела увидела женскую руку фотографа. На фотографии появился стол. Кто-то положил на него фотоаппарат. На ожившей фотографии были видны две женщины – от пояса до груди. Они стояли, прижавшись друг к другу, и Микела слышала, как шуршит тяжелая ткань их платьев. Где-то далеко раздался стук в дверь. Женщины замерли. Стук повторился. Стук из другого мира. Мира Микелы.

Она открыла глаза, растерянно пытаясь понять, где находится, выругалась, выбралась из остывшей ванны, пошла открывать.

– Извини меня, – сказал Дуган. – Я вел себя как идиот.

– Ладно. Прощаю. – Микела шмыгнула носом, продолжая находиться под впечатлением недавнего сна.

– Ладно. – Дуган окинул ее рассеянным взглядом. – А с тобой что случилось?

– Принимала ванну.

– В одежде?

– Выходит, что в одежде, – сказала Микела.

– Но…

– Не спрашивай.

– Ладно. – Дуган обернулся, бросив взгляд на дом старика Пирса. – Ты забыла закрыть там дверь.

– Ты заходил в дом?

– Нет.

– Значит, должен зайти.

– Сейчас?

– Почему бы и нет?

– Ладно. – Дуган спустился с крыльца, увидел, что Микела выходит из дома. – Хочешь пойти со мной?

– Почему бы и нет?

– Может быть, сначала переоденешься?

– Может… – Микела остановилась, подумала пару секунд, глядя прямо перед собой, вернулась в дом. Дуган закурил.

Микела вышла через пару минут. На ней были надеты разодранные на коленях джинсы и доходившая до колен кофта, которая настырно спадала с правого плеча, почти обнажая грудь.

– Быстро ты! – похвалил Дуган. Микела кивнула, попросила сигарету.

– А то мои намокли, – сказала она монотонно. Дуган протянул ей пачку. – И зажигалку. – Микела закурила. Дом Пирса ждал. Ждал ее. Ждал Дугана.

Они пересекли улицу, поднялись на крыльцо. Дуган открыл дверь. Поздний вечер скрасил погром.

– Включи свет, – сказала Микела, докуривая на крыльце.

Щелкнул выключатель.

– Кто это сделал? – спросил Дуган не то растерянно, не то безразлично.

– Я.

– Зачем?

– Искала рисунки той женщины, которая была на стенах в кабинете Пирса.

– Нашла?

– Только фотографию. – Микела вытянула руку, не особенно заботясь о том, что Дуган не видит ее. – Вон там. На телевизоре. Посмотри.

– Ладно. – Дуган прошел в гостиную, взял старую фотографию в рамке, вернулся на крыльцо. – Что теперь?

– Я не знаю. – Микела протянула руку, но когда Дуган передал ей фотографию, не стала сжимать пальцы. Звякнуло разбившееся стекло, треснула старая рамка. – Извини.

– За что?

– Не знаю. – Она нервно затянулась, выдохнула дым.

– Что собираешься делать?

– С чем?

– С домом.

– Ты скажи.

– Я не знаю.

– Я тоже. – Микела встретилась с ним взглядом. – Ты поможешь мне?

– А должен?

– Думаю, да.

– Почему?

– Потому что ты показал мне ту картину.

– Ты смотрела на нее и без меня.

– Не так. – Микела опустила глаза к фотографии у ног. – Думаешь, Пирс сошел с ума из-за этой женщины?

– Пирс – нет, а вот ты, кажется, да.

– Что это значит?

– Просто пытался пошутить.

– У тебя не получилось.

– Я уже понял. – Дуган заглянул в дом. – Надеюсь, ты распотрошила только гостиную?

– Не надейся.

– Понятно, – он попытался улыбнуться. – Досталось только обоям или есть что-то еще?

– Плитка в ванной.

– Это уже хуже.

– Так ты все-таки поможешь?

– А у меня есть выбор?

– Конечно, есть.

– Это снова была шутка.

– Понятно. – Микела поджала губы, шмыгнула носом и неожиданно расплакалась.

– Оставить тебя одну? – предложил Дуган. Она кивнула. – Ладно. Пойду посмотрю дом старика.

– И фотографию забери! – Микела пнула рамку у своих ног. Снова звякнуло разбитое стекло.

Микела села на крыльцо, обхватив голову руками, пытаясь успокоиться. В вечерней тишине было слышно, как по дому Пирса ходит Дуган. Входная дверь осталась открытой, и сквозняк донес до Микелы запах сигаретного дыма. Она заставила себя подняться, вошла в дом. Фотография в разбитой рамке снова стояла на телевизоре. Микела нашла Дугана, взяла у него сигарету.

– У меня есть полторы тысячи. Как думаешь, этого хватит, чтобы все тут исправить? – спросила она, неловко прикуривая чужой зажигалкой.

– Ну, если я завтра вдобавок к этому обналичу свой чек из издательства, то, пожалуй, хватит.

– Ты обналичишь ради меня чек?

– Почему бы и нет? Ты же сама сказала, что во всем только моя вина.

– Снова шутишь?

– Нет. – Дуган увидел, как начала хмуриться Микела, и едва заметно улыбнулся.

«Ты странный, – подумала она, оглядываясь. – Очень странный. Не знаю даже, кто больше меня сводит с ума: ты или та странная женщина из прошлого старика Пирса».

– Что-то не так? – спросил Дуган. Микела спешно качнула головой.

– Нет. Все в порядке. Я просто немного удивилась. Вот и все. – Она жадно затянулась сигаретой, выпустила дым, глядя себе под ноги. – Не хочешь пойти ко мне и чего-нибудь выпить? – Микела заставила себя поднять голову и встретиться с ним взглядом. – И не бойся, у меня в доме нет ни парализованных старух, ни прочих родственников. – Ее губы дрогнули, но улыбки так и не получилось.

– Не думаю, что тебе сейчас это нужно.

– Говори за себя. Ты хочешь пойти ко мне или нет?

– Да.

– Тогда пошли.

Микела взяла его за руку и вывела на улицу.

– Можешь пока посмотреть мои картины, – сказала она, когда они оказались у нее дома. На кухне загремела посуда.

– Ты что, собралась готовить полноценный ужин? – крикнул Дуган.

– А ты снова хочешь ограничиться хот-догами?

– Если с пивом, то да. – Он улыбнулся, услышав безобидную брань, огляделся.

Гостиная была просторной и светлой. Дешевая мебель медовых цветов. Потускневший ковер протерт у дивана и кресла. Телевизор старый, с рогатой антенной. Лиловый бюстгальтер на кресле. Под смятым пледом толстая черная кошка. Дуган посмотрел на приоткрытую в мастерскую дверь. «Что за картины рисует эта чокнутая девка?» Дверь скрипнула, когда он попытался открыть ее. Дуган замер, обернулся.

– Я же сказала, что можешь посмотреть! – крикнула Микела, словно могла видеть сквозь стены.

– Ладно. – Дуган нашарил на стене выключатель.

Загудели лампы дневного света, обнажая десятки радужных пейзажей. Бензоколонки на фоне кукурузных полей. Опоры высоковольтных линий на фоне чистого голубого неба. Ростки деревьев, пробившиеся свозь толщу асфальта. Отражения мостов на водной глади… Дуган подошел к мольберту. Незаконченный рисунок дамбы в лучах заката был знаком и оживлял воспоминания.

– Нравится? – спросила Микела. Дуган вздрогнул.

– Не слышал, как ты вошла.

– Я поняла. – Она подошла к мольберту с картиной дамбы. – Если бы не ты, то я могла дорисовать ее вчера.

– Дорисуй по памяти.

– Будет нечестно.

– Почему?

– Просто нечестно и все. – Микела улыбнулась, поманила его за собой. – Пойдем. Сейчас все остынет.

– Ничего. Я не расстроюсь.

– Зато я расстроюсь. – Она вышла в гостиную. Загудел телевизор. – Не возражаешь? – спросила Микела, переключая каналы.

– Нет. У нас же не свидание.

– А ты хотел, чтобы это было свидание?

– Может быть.

– Я, может быть, тоже. – Она взяла тарелку с наспех пожаренным мясом, поджала под себя ноги, укрылась пледом, прогнав черного кота, и уставилась на экран телевизора. – Ты не смотришь этот сериал?

– Нет.

– А мне нравится, – Микела улыбнулась, бросив на Дугана быстрый взгляд. – Ничего, если я буду смотреть и разговаривать?

– Мы можем просто поесть.

– Не можешь делать сразу два дела?

– Что?

– У меня был один знакомый, так он даже когда курил, молчал как рыба, я уж не говорю о еде. Ты такой же?

– Нет.

– А девушка у тебя есть?

– Я думал, ты хочешь посмотреть фильм.

– И что? Думаешь, я не смогу смотреть и разговаривать одновременно?

– И есть.

– И есть. – Микела бросила на него еще один беглый взгляд. – Не откроешь мне пиво?

– Конечно.

– Кстати, здесь можно курить. – Она поставила бутылку пива между складок пледа. – Ты почему не ешь?

– Да как-то не успел еще. – Дуган взял вилку, склонился над тарелкой. – Вкусно.

– Я знаю, – Микела улыбнулась, взяла свою бутылку пива, едва не кувырнув ее. – А мои картины? Что скажешь о них?

– Странные.

– Странные?!

– Почему у тебя природа всегда пересекается с урбанизацией, словно это война?

– Природа с урбанизацией? – Микела растерянно хмыкнула. – Не знаю. Никогда не думала об этом как о войне. Скорее союз. Продолжения друг друга. Дополнение. Дружба. Умиротворенность, – она нахмурилась. – Но не война. Разве дамба на фоне заката похожа на войну? Да, она стоит на реке, но… – сериал перестал интересовать. Микела забыла о телевизоре, повернулась к Дугану. – Я не хочу, чтобы это была война. Война – это плохо.

– Согласен.

– Но все равно считаешь, что на моих картинах война?

– Это не значит, что они плохие.

– Да, но это значит, что я рисую совсем не то, что хочу рисовать.

– Может быть, дело во мне?

– Ты так думаешь? – Микела дождалась, когда Дуган кивнет, вернулась к прерванному ужину. – И что именно не так?

– Не знаю. Все люди разные…

– Это все из-за твоего отца, да? – резко спросила она, решив сменить тему разговора.

– Что?

– Он бил тебя в детстве или что? – Микела нахмурилась, ожидая ответа. – Почему ты молчишь?

– Я думал, ты поняла, что я не хочу разговаривать об этом.

– А я думала, ты извинился и сказал, что вел себя как идиот.

– Ты тоже была хороша.

– Сейчас или тогда?

– И сейчас, и тогда.

– Почему?

– Потому что я не хочу, чтобы кто-то копался у меня в голове! – Дуган откинулся на спинку дивана, закурил. Микела выдержала паузу, дав ему возможность успокоиться.

– Извини. Иногда я себя веду как полная дура.

– Да.

– Хочешь, поговорим о чем-нибудь другом?

– О чем?

– Можно о твоих книгах.

– Я не люблю говорить о своих книгах.

– Потому что их не покупают? Считаешь себя неудачником? Это не так. Я надеюсь, что не так. Тем более ты сам сказал, что несколько твоих рассказов уже напечатали.

– А еще я продал вчера ради этого свою душу, – Дуган кисло улыбнулся и поднялся на ноги.

– Куда ты?

– Пойду домой, спать.

– Завтра приедешь?

– Да. Утром.

– Хорошо.

– Спасибо за ужин.

– Не за что. – Микела поднялась, чтобы проводить его до выхода, вернулась к телевизору.

Сериал закончился, аппетит пропал. Она допила свое пиво, достала сигарету из оставленной Дуганом пачки, закурила. Рекламный блок начал казаться бесконечным, и Микела выключила телевизор. Темные окна, тишина, кот – и тот куда-то убежал. «Да что не так с этим парнем?! – гневно подумала Микела, вспоминая закончившийся раньше времени ужин. – То он предлагает мне свою помощь и деньги, то критикует мои картины и психует, стоит только заикнуться о его отце…»

Микела прошла в мастерскую, включила свет. «И что, черт возьми, не так с моими картинами?» Она прищурилась, пытаясь посмотреть на дамбу в лучах заката под другим углом. Ничего. Никакой войны и противостояния.

– Может, мне для этого нужно на голову встать?! – гневно сказала она вслух.

«Или же это у Дугана все перевернуто с ног на голову?» – тут же пришла новая мысль. Микела затушила сигарету и взялась за кисть.

– Хотя дорисовать картину здесь – это была неплохая идея, – призналась она, начиная разводить краску.

Воображение ожило, потянулось прочь от дома, к Миссури, скрытой опустившимися сумерками, и дальше, вверх по течению, к дамбе. Сквозь мрак. Сквозь время. Навстречу закату. В прошлое. В теплый вечерний день. Где не было ничего, кроме желанного пейзажа. И ничто, даже время, не имело власти над тем местом, жившим в воспоминаниях.

Микела осторожно нанесла на холст робкий мазок, затем еще один и еще. Окружавшая тишина пьянила и умиротворяла. «Гармония, Дуган, – подумала Микела. – Я рисую гармонию человека и природы. Жизни и смерти. Будущего и прошлого. Света и тьмы… Гармонию, называющуюся жизнью». Она обернулась, не сомневаясь, что увидит позади Дугана Белфорда и старый пикап его отца, о котором Дуган наотрез отказывается разговаривать.

– В чем же твоя проблема, мальчик? – тихо спросила Микела.

Воображаемый Дуган выбил из пачки сигарету и закурил, притворяясь, что не слышит ее.

– Ты боишься или же ненавидишь? Обвиняешь или испытываешь вину перед ним?

– Просто продолжай рисовать, – сказал воображаемый Дуган. – Продолжай, пока можешь помнить, пока можешь держать это в себе.

– И никакого гнева? – спросила Микела. – Никакой истерики?

– Зачем? Мне нравится твоя картина.

– Картина? – Микела недоверчиво повернулась к мольберту.

Закат и дамба на холсте оживали, искрились сочностью красок и необъятностью жизни. Воды Миссури не были больше монолитом. У них было движение, была своя цель, предназначение. Предназначение появилось у каждой детали на холсте, какой бы крохотной и незначительной она ни была.

– Посмотри, Дуган! – позвала Микела, не веря своим глазам. – Вот что я всегда хотела нарисовать. Это… Это… – слова запутались, потеряв смысл.

Это не было уже картиной. Не было даже частицей ожившего мира, планетой, Вселенной. Это было уже нечто большее. Звезда всех звезд. Жизнь всей жизней. Микела зажмурилась, боясь, что если продолжит смотреть, то лишится рассудка. Что-то теплое и пушистое коснулось ее ног.

– Кыш! – сказала Микела, смутно вспоминая, что находится в мастерской своего дома. Черная кошка мяукнула и встала на задние лапы. – Пошла прочь! Тебе нельзя находиться здесь! – закричала на нее Микела, одновременно ругая себя, что забыла закрыть дверь. – Я сказала, кыш!

Она вышла в гостиную, достала еще бутылку пива, закурила сигарету. Сердце то начинало бешено биться в груди, то замирало, почти останавливаясь. Оставшаяся в мастерской картина звала, притягивала. «Проверь. Посмотри. Это же твой рисунок. Твое творение!» Микела жадно затянулась сигаретой, с трудом унимая дрожь.

«Господи, неужели я действительно сделала нечто подобное?»

Она встала на ноги, села, снова встала и снова села.

«А что если это был мираж? Видение? Что если в мастерской меня ждет всего лишь незаконченный холст, на котором люди видят войну и противостояние, а не гармонию и умиротворение?»

Микела выкурила сигарету в надежде успокоиться.

«Что толку гадать?! От ожидания полотно не изменится. Нужно войти и посмотреть. Войти и узнать. Войти и…»

Она распахнула дверь и подошла к мольберту. Белокурая женщина из шестидесятых годов. Женщина, которая очаровала и свела с ума Хатча Пирса. Сейчас она была здесь. На холсте. Поверх пейзажа купающейся в лучах заката дамбы.

– Нет. Только не ты. Не здесь! – зашептала Микела, ища жидкость для смывки краски. – Ты не смеешь! Не можешь!

Рисунок расплылся, закапал на пол радугой цветов.

– Это мой шедевр! – Микела надеялась увидеть за смываемым слоем картину, которую видела прежде. Картину жизни, бытия, вечности. – Ты не можешь забрать это у меня! – шипела она изображению исчезающей белокурой женщины. – Не можешь забрать у мира, у человечества! – сердце замерло. Микела увидела прежний рисунок. Тень рисунка. Мгновение былого шедевра. – Ты сука! – закричала она на мелькнувший в последний раз женский лик, на котором появилась улыбка. В последнем Микела могла поклясться. Но что это значило теперь? Когда шедевр превратился в лужу смешавшихся под мольбертом красок. Когда от былого очарования остался лишь корявый набросок на сером хосте.

Микела развернулась и молча поплелась прочь, в гостиную. Туда, где есть сигареты и пиво. Туда, где есть средство заглушить боль, которую на самом деле заглушить невозможно. Микела тихо всхлипнула, повалилась на диван и, забравшись под плед с головой, закрыла глаза. Ей не снилось снов, а если и снились, то она их не запомнила. Ночь показалась долгой и спокойной, а утро теплым и желанным.

– Как ты вошел? – спросила Микела, увидев Дугана.

– Дверь была открыта. Я постучал, никто не ответил… – он подошел к дивану, протянул ей пластиковый стакан кофе. – Вот. Купил по дороге.

– Выброси, – скривилась Микела. – Я сейчас сварю нормальный кофе.

– Могла сказать спасибо за старания. – Дуган достал сигарету. – Не возражаешь, если я закурю?

– Я же вчера еще сказала, что нет, – она неловко, но весьма честно улыбнулась. – И спасибо за кофе. – Микела прошла на кухню, стараясь не смотреть в сторону мастерской. – Чем вчера занимался?

– Спал.

– А я рисовала. – Она нахмурилась, включая кофеварку. – Кажется, рисовала. Или же мне это просто приснилось… Не помню… – на кухню из гостиной добрался запах сигаретного дыма. – Я думала, ты подождешь, пока я сварю кофе, – крикнула Микела.

– Я много курю.

– Понятно. – Она снова вспомнила мастерскую, мольберт, серый холст на нем. – Можно попросить тебя об одолжении?

– Конечно.

– Ты можешь зайти в мастерскую и посмотреть мой рисунок?

– Ты закончила дамбу?

– Просто зайди и посмотри!

– Ладно.

– Я жду. – Микела прислушалась. Скрипнула дверь в мастерскую. – Ну, что там? – Без ответа. – Дуган? – Тишина. Сердце замерло, ударило, гулко отдавшись в ушах, и снова замерло. – Дуган, что там?

Тишина сгустилась, навалилась на плечи. Кофеварка щелкнула, выключилась. Микела вздрогнула: запоздало, заторможенно.

– Дуган? – она сама не поняла, как две чашки горячего кофе оказались у нее в руках. Гостиная. Поставить чашки на стол. Дверь в мастерскую. – Дуган? – он обернулся. Мольберт был прямо за ним. – Почему ты молчишь?

– Смотрю, – он глуповато пожал плечами, кивнул в сторону картины. Микела успела разглядеть небольшую часть серого полотна с размытым рисунком. – Ты это сделала из-за меня?

– Что?

– Потому что я не понял смысла твоих картин?

– Не знаю. – Микела подошла ближе. Картина дамбы была почти уничтожена. От прежнего буйства красок остались лишь контуры, силуэты. – А мне нравится, – неожиданно решила Микела. – Определенно нравится. – Она огляделась. Все другие картины показались блеклыми, бездушными. – Будет повод сделать что-то получше.

– Тебе виднее.

– Да. – Микела взяла Дугана за руку. – Пойдем. Кофе сейчас остынет.

Они выкурили по сигарете и отправились в дом старика Пирса. Уборка заняла почти половину дня. Вторую половину пришлось потратить на подготовку к ремонту и покупку материалов и инструментов.

– А мне кажется, получится даже лучше, чем было, – сказала Микела поздним вечером, когда они поклеили гостиную обоями апельсинового цвета.

– Что хуже не будет – это точно. – Дуган докурил сигарету, поднялся на ноги.

– Уверен, что не хочешь поужинать со мной?

– Вторая попытка?

– Почему вторая?

– Вчера у нас не очень вышло.

– Обещаю, что об отце спрашивать не буду.

– Вот поэтому и не хочу. – Дуган попрощался и вышел на улицу. Микела не стала настаивать.

Загудела отъехавшая «Хонда». Тишина. Микела закрыла дом Пирса. Улица была пустынна, укрыта поздним вечером и хмурым небом, капризничавшим весь день, но так и не соизволившим пролиться дождем. Микела выкурила сигарету, не спеша возвращаться домой. Воспоминания, которые она игнорировала весь день, снова оживали, принося волнение и нетерпеливую истому. Мастерская, мольберт, серый холст, размытый рисунок.

Микела приготовила себе ужин, посмотрела начинавший надоедать сериал, выпила бутылку пива, помыла посуду и только после этого вошла в мастерскую. Свет вспыхнул. Загудели лампы. Микела подошла к мольберту, нахмурилась. Воспоминания и предвкушение оказались более волнительными, чем конечная цель. Картина не оживляла фантазию, не рождала откровения. Картина была мертва, холодна, бездушна, но… Но другие картины были еще хуже. Микела огляделась, недовольно фыркнула, выключила в мастерской свет, вернулась в гостиную.

«Может быть, это все из-за Дугана? – подумала Микела. – Ему не понравились мои картины, поэтому я начала сомневаться в них сама?» Она закурила. «А что если он прав? И кого спасут и умиротворят мои картины, если они не могут помочь даже одному человеку?!» Микела нервно прошлась по гостиной. «И в чем его проблема? В отце, который так и не нашел себе женщины после смерти матери?» Микела закурила еще одну сигарету. Ответ, казалось, вертится где-то рядом, но все время ускользает, словно собственный хвост от глупого котенка.

Микела вернулась в мастерскую, но свет включать не стала, прижалась спиной к стене, закрыла глаза. Запах краски успокаивал, но запах угасал: медленно, почти незаметно. Микела подумала, что все дело в воображении, которое играет последние дни с ней злые шутки. «Это просто нервы. Просто…» – Микела вздрогнула, услышав далекий голос.

– Кто здесь? – спросила она, вглядываясь в темноту перед собой, отыскала выключатель.

Вспыхнул свет. Голос стих. Микела обошла мастерскую, стараясь не смотреть на свои картины.

«Точно нервы», – решила она, останавливаясь возле мольберта и снова думая о том, чтобы попытаться восстановить прежний пейзаж. Она взялась за кисть, постаяла несколько минут, вглядываясь в размытую картину.

– Не сегодня, – решила Микела, выключила свет, собираясь выйти из мастерской.

– Не надо! – тихо и сломленно сказал где-то мальчик. Микела обернулась. Лампы под потолком остывали. Холст на мольберте призрачно люминесцировал. – Пожалуйста! – голос, казалось, исходил прямо из размытой картины.

Микела подошла. Рисунок оживал, менялся. Краски расползались под мутной пеленой, собирались в образы.

– Что за… – Микела увидела незнакомую комнату, отца Дугана, мальчика. – Дуган! – узнала она, растерянно улыбнулась.

Пелена сгустилась, заставляя Микелу податься вперед. Тошнота и страх сдавили горло. Кровь загудела в ушах. К тихим детским всхлипам добавилось мужское сопение. Пелена спала с картины. Микела отпрянула назад. Голова шла кругом. Казалось, что призрачная люминесценция исходит не только от мольберта, но и от всех других картин, на которых будет изображено одно и то же.

– Господи! – Микела попятилась, уперлась спиной в дверь, нашарила рукой выключатель на стене.

Лампы загудели, перекрыв звуки голосов из картины. Привыкшие к темноте глаза закрылись.

«Нужно позвонить ему, – подумала Микела. – Сказать, что я все знаю теперь. Что я все понимаю. Что он может прийти и… – она закусила до крови губу, но так и не смогла придумать, что сказать ребенку, который вырос, но сохранил детские шрамы. – Нет таких слов».

Усталость навалилась на плечи. Микела вышла из мастерской, рухнула на диван, едва не раздавив черного кота, успевшего выскользнуть из-под пледа лишь в последний момент.

Глава третья

– Встала не с той ноги? – спросил утром Дуган.

– Что? – растерялась Микела, заставила себя улыбнуться. – Нет. Просто плохо спалось, а так… – она снова поняла, что не может найти нужных слов, которые смогут излечить детские шрамы.

Микела встретилась взглядом с Дуганом, спешно отвернулась. Все как-то вдруг потеряло смысл. Все, кроме Дугана. Микела пыталась отвлечься, занять себя работой в доме Пирса, но все эти попытки рушились, осыпались, стоило только оказаться рядом с Дуганом, услышать его голос.

«Но что я могу?!» – спрашивала себя снова и снова Микела. К середине дня она почувствовала, что ответ есть, просто нужно не сдаваться и искать, вечером этот ответ был уже где-то рядом. На старом пузатом телевизоре. В разбитой рамке. Микела старалась не смотреть на фотографию женщины, которая давно начала казаться знакомой.

«Вернуться домой, в мастерскую, к незаконченной картине, способной оживить все угасшие надежды, нужно лишь восстановить то, что там уже было».

Микела попрощалась с Дуганом, отказалась от ужина, провела перед мольбертом почти всю ночь, но так и не смогла даже близко подобраться к желаемой цели. Все плоское, невзрачное. Сейчас, прежде, всегда. Каждая картина – не более чем бездушный пейзаж. Никаких чувств. А нужен взрыв, жизнь, откровение.

«Дневник старика! – пришла в голову очередная безумная мысль. – Перекресток, демон…»

Микела задумалась, окинула взглядом незаконченную картину. Скольких людей смогут спасти ее рисунки? Ведь кроме Дугана есть и другие, кому нужна помощь. Микела с трудом смогла заснуть.

– Мне нужен дневник старика, – сказала она утром Дугану. Он пообещал, что привезет его на следующий день. – Сегодня! – потребовала Микела.

Они поругались. Дуган ушел. Его слова звучали где-то далеко, словно эхо в горах, и Микела с трудом могла разобрать их. До позднего вечера она находилась в доме Пирса, пытаясь закончить ремонт. Без обеда. Без отдыха. Сумерки спустились на город. Микела вернулась к себе, выпила пару бутылок пива, ожидая полуночи. Дорога к озеру Хипл заняла почти час.

«Даже если это безумие, то все равно, лучше так, чем бездействие», – решила Микела.

Ночь спрятала старый перекресток от глаз. Микела остановилась, замерла. Тучи на небе расступились, обнажив толстеющий полумесяц. Серебристый свет разогнал полумрак.

– Я сделаю это, – решительно сказала себе Микела. – Я смогу.

Она достала из кармана складной нож, расковыряла землю в центре перекрестка, бросила в нее прядь своих волос.

«Что еще? – подумала она, вспоминая рассказ Дугана. – Кровь? Слезы? Что я должна делать теперь? Ждать?» Микела огляделась по сторонам. Тучи снова скрыли месяц. Темнота скрыла перекресток. «Сейчас начнется», – подумала Микела, задержала дыхание. Легкие вспыхнули огнем, но демон не появился. «Может, я просто сделала что-то не так?» – пришла в голову мысль. Толстеющий месяц снова вынырнул из-за туч, снова скрылся. Микела закурила.

– Чем я хуже Дугана? – тихо спросила она ночь. – Чем я хуже Дугана? – спросила она фотографию светловолосой женщины, вернувшись в дом старика Пирса. – И чем я хуже самого Пирса? – она выждала пару минут, ожидая ответа.

Тишина наваливалась на плечи, давила. Пахло краской, недавно поклеенными обоями. Лампа под потолком моргнула несколько раз, вспыхнула слишком ярко, потухла. В темноте были видны лишь незашторенные окна, за которыми начинался рассвет, да белые волосы женщины на фотографии.

– Я спятила, да? – спросила Микела. – Окончательно свихнулась?

На мгновение ей показалось, что все это сон. Все последние дни – сон. Дворовая распродажа, картина, Дуган Белфорд, дневник Пирса, газета, поездка к дамбе… Голова закружилась. Микела закрыла глаза, надеясь, что сейчас проснется и поймет, что ничего этого не было. Она будет лежать в своей кровати, вокруг будет прежний мир, а в голове прежние мысли. Микела замерла, прислушалась – тишина; открыла правый глаз – гостиная старика Пирса; выругалась, спешно вышла на улицу.

Раннее утро. Дорога пустынна. Сигареты кончились. Стук каблуков по асфальту. Входная дверь. Звон ключей. Кухня. Новая пачка. Синий дым. Микела бросила мимолетный взгляд в сторону мастерской.

«Нет. Не сегодня. Не сейчас. Шло бы все к черту!»

Она хотела сесть на диван, докурить, уснуть, но вместо этого прошла в мастерскую, включила свет. Мольберт. Серый холст. Дамба. Закат. Картины вдоль стен. Мысли в голове: «Все это бесполезно, не нужно. Никому. Никогда».

Микела собрала все картины, что у нее были, вынесла на задний двор и подожгла. Языки пламени ожили, окрепли, потянулись к небу, будя соседей.

Спустя четверть часа приехали пожарные. Микела извинилась перед ними, затем перед соседями. Щеки горели так сильно, что ей еще долго казалось, будто бы она стоит возле устроенного костра. Картины горят, шипят, корчатся. Мастерская умерла. Весь дом умер. Микела расплакалась. Пустота заполнила мир. Надежды сгорели. Мечты сгорели. И ничего нового. Ничего взамен.

Микела выпила стакан бурбона, успокоилась, глянула в окно на оставшееся от сожженных картин пепелище и снова расплакалась.

«Я нарисую еще! Нарисую больше!» – попыталась она успокоить себя, вспомнила ожившую картину, которую видела во сне, и поняла, что не сможет уже никогда вернуться к тому, что делала прежде. Все изменилось. В ней. В ее голове. В ее восприятии мира.

«Ни одной достойной картины! Ни одной подобающей мысли. Все плоское, поверхностное».

Перед глазами снова поплыли картинки из прошлого: Дуган в мастерской, мольберт, холст. Теперь уже все это в прошлом. Даже сама Микела в прошлом. Та Микела, которая тогда стояла рядом с Дуганом и не понимала, почему он не видит умиротворения и покоя в ее картинах… Теперь новая Микела понимала почему. «Не видит, потому что ничего этого в картинах нет. В моих старых картинах. Ни глубины, ни умиротворения, ни покоя, ни безмятежности. Они не возбуждают, не живут, не очаровывают. Никчемные, тупые пейзажи!»

Микеле захотелось сжечь не только картины, но и мастерскую, дом, весь город, а затем бежать так далеко, как только можно, пока вокруг не появится что-то новое, живое, свежее, с запахом надежды и шелестом желания. Но что будет потом? Снова никчемные пейзажи?

«Нет, если что-то и жечь следом за картинами, то саму себя», – мысль напугала и успокоила Микелу. Мысль, от которой пахло горелой плотью и болью.

Микела выпила еще стакан бурбона.

«Насколько сильно алкоголь сможет притупить боль? А если не сможет?»

В ушах зазвенели свои крики. Микела закурила, подставила ладонь под желтый язычок зажигалки. Пламя облизало кожу. Секунда, вторая. Боль полоснула сознание, вцепилась в самый мозг. Микела замахала рукой, прогоняя боль. Ожога не было, лишь небольшое красное пятно.

«Нет. Гореть, наверное, очень больно», – решила Микела, бросила короткий взгляд в сторону своей мертвой мастерской, в которой никогда больше не будет жизни. Да и не было никогда. Все – обман, вымысел, желание верить, надежда, но не истина. Словно пианино без музыканта. Можно смотреть на него сколько угодно и ждать от него музыки, но оно будет молчать, пока кто-то не сыграет на нем. «Так и мои картины. Всего лишь пианино без пианиста. Сцена без актеров».

Микела затушила сигарету, закурила новую. Алкоголь отказывался пьянить. Утро скреблось в окна. Гудели машины. Просыпалась жизнь.

«Закрыть жалюзи! Закрыть двери! Катиться в ад, оставляя мир! Катиться в бездну!»

Микела закрыла глаза.

«Кажется, Дуган говорил, что у него есть пистолет?»

Она попыталась вспомнить Дугана, когда он был ребенком. Дугана не в комнате отца, а в школе. Ведь они были почти одногодками. Проходили где-то рядом, может быть, сталкивались, ругались. Но вместо Дугана Микела вспомнила женщину с фотографии на пузатом телевизоре в доме Пирса. Женщину с картины. Женщину, которая была так же реальна, как и соседи, вызвавшие сегодня пожарных.

Микела попыталась представить ее старой, но не смогла. «Но почему? Это же несложно. Лицо человека для художника – как уравнение с неизвестным для математика. Это же просто! Просто!»

Сознание понеслось к озеру Хипл.

«Нет! К черту!» Микела открыла глаза. Начинался вечер. Кошка сидела на столе, наблюдая за ней безразличными желтыми глазами. Микела разогрела кофе, закурила. Вернулась пустота. Не внутренняя пустота, а внешняя. Пустота мастерской, где не осталось ни одной картины.

– Это был просто нервный срыв, – тихо сказала себе Микела. – Нужно успокоиться, а затем снова взяться за работу. Ничего страшного не случилось. Два десятка картин – это еще не вся жизнь. Я смогу. Смогу даже лучше, чем прежде.

Микела отыскала чистый листок бумаги и карандаш. Черные линии легли на белую поверхность. Рука дрогнула, остановилась. Пальцы сжались. Зашуршала бумага.

– К черту! – Микела выбросила смятый лист, достала новый. – Это просто рисунок.

Она попыталась сделать набросок своего кота. Один штрих, другой, третий. Все казалось таким простым, таким безразличным, монотонным. Последнее подействовало как холодный душ. Микела замерла. Не успевший родиться кот замер на белом листе.

– Это ничего не значит. – Микела нанесла еще несколько линий, затем еще и еще. Нарисованный кот ожил, получил объем, свой собственный мир, ограниченный картинкой, свою жизнь. – Вот и все, – Микела показала своему настоящему коту его портрет. – Нравится? – кот растерянно моргнул желтыми глазами. – Да. Вот такое рисовать я умею, – безрадостно рассмеялась Микела. – Очень хорошо умею! – она заставила себя подняться и попыталась отыскать визитку Стюарта Даннера. – Ты все еще хочешь взять меня в свое агентство? – спросила она, дозвонившись до управляющего. Положительный ответ заставил ее улыбнуться. – Тогда я начну со следующей недели, – пообещала Микела.

Мысли снова невольно поплыли к старому перекрестку возле озера Хипл. «Обманщик. Дуган просто обманщик!» – решила Микела, но все-таки, когда приехали родственники старика Пирса продавать дом, показала им фотографию светловолосой женщины и спросила, не знают ли они ее.

Бентон Пирс – сын Хатча Пирса, который не видел отца последние десять лет, – взял фотографию и долго разглядывал ее.

– Прости. Если это важно, то можно спросить мою мать… – он замялся. – Может быть, это кто-то из родственников… Не знаю. Я не очень часто встречался с отцом, так что… – Бентон Пирс покраснел, спешно попытался сменить тему разговора. – Но вот ремонт ты здесь сделала зря, Микела. Сомневаюсь, что дворовая распродажа может окупить работу… – он достал чековую книжку и замер в ожидании. – Скажи, сколько мне написать? – поторопил Бентон.

– Ах! – спохватилась Микела, назвала реальную сумму, увидела, как Бентон покраснел больше, чем прежде, и соврала. – Шутка. Всего тысяча.

– Ну, тысячу, пожалуй, можно, – выдохнул Бентон, однако еще несколько раз за вечер упрекнул Микелу за чрезмерную трату денег.

– Вы, мужчины, иногда бываете такими странными, – призналась она, планируя, как вернет Дугану долг.

– Странными? – переспросил Бентон, попытался отпустить пару неудачных шуток, предложил поужинать вместе.

– Мне двадцать девять, – сказала Микела.

– А мне еще нет пятидесяти, – Бентон улыбнулся, опуская глаза к карману Микелы, где лежал его чек.

– Мне нужно завтра на работу, – соврала Микела. – К тому же, боюсь, со мной у вас совершенно не получится сэкономить.

– Что, прости? – растерялся Бентон. Микела рассмеялась и начала прощаться.

Спустя час она обналичила чек, спустя еще сорок минут встретилась с Дуганом. Он вышел к ней сам, услышав стук в дверь, и Микела решила, что он видел ее в окно.

– Вот, – она протянула ему деньги. – Это твои. – Дуган кивнул, но брать не стал. – Приехал сын Пирса, и ему так понравился ремонт, что он возместил мне все убытки, – соврала Микела. – Так что бери, – деньги уплыли из рук так же быстро, как и пришли. – Ну вот и отлично, – Микела помялась на крыльце.

– Не жалеешь, что поругались? – спросил Дуган.

– Нет, – не задумываясь сказала Микела. – С тобой слишком сложно.

– С тобой тоже непросто.

– Но я, по крайней мере, не вру.

– Я тебе тоже никогда не врал.

– А как же твоя история о демоне перекрестков?

– А что с ней не так?

– Все! – Микела начала злиться, но заставила себя улыбнуться. – Я была там. Сделала все так же, как ты рассказал. И знаешь, что случилось?

– Ничего?

– Именно! – она нахмурилась. – Так, значит, ты признаешь, что соврал?

– Я был пьян. Я же никогда не говорил тебе, что верю в это.

– Не веришь? А как же чек от издательства?

– Случайность.

– Знаешь, что я думаю? Ты либо сам ненормальный, либо считаешь ненормальной меня! Не понимаю, зачем тебе только это было нужно! Да я чуть с ума из-за тебя не сошла! Сожгла все картины…

– Ты сожгла картины? Зачем?

– Ради тебя!

– Я-то тут причем?

– Ты? – Микела огляделась, подбирая слова, увидела пикап отца Дугана, вытянула руку, указывая на машину. – Вот причем.

– Что это значит?

– Я знаю, что он делал с тобой, – Микела понизила голос. Дуган побледнел. – И теперь я тебя понимаю. А тогда… Тогда мне казалось, что я могу тебя спасти. Не знаю, может быть, я тоже была пьяна… Да, наверное, я и была пьяна, но… Клянусь, мне казалось, что мои картины могут исцелить твои детские шрамы, спасти тебя от твоего прошлого. И не только тебя. Многих. Но картины должны быть иными, не теми, что прежде. Поэтому я и пошла к озеру. Надеялась, что, продав душу, смогу впервые в жизни создать что-то стоящее… – Микела нервно рассмеялась. – Господи, я, наверное, действительно сошла с ума, если говорю тебе все это! – она развернулась и пошла прочь. За спиной хлопнула дверь.

Дуган поднялся в свою комнату. Мать отца о чем-то спросила его, но он не придал этому значения, сел за стол. Работа из библиотеки (стопка старых газет и журналов), которую он взял домой, полетела на пол. Один из журналов раскрылся. Вырванные листы взвились под потолок, зашуршали. Тюбик клея для ремонта старых журналов упал на бок, и теперь густая жижа медленно вытекала на стол. Дуган закурил, стараясь ни о чем не думать. Внизу зашелся сухим кашлем отец. Перед глазами вспыхнула картина старого сарая. Железная коробка лежит между черных досок. В коробке – завернутый в промасленную тряпку курносый кольт, который с каждым годом становился все меньше и меньше, а рука, которой Дуган держал его, все больше и больше, пока однажды Дуган не заставил себя забыть и о нем.

– Нужно выпить, – тихо сказал он себе, стараясь выбросить из головы разговор с Микелой. – Выпить как можно больше и как можно быстрее.

Он сбежал по лестнице, надеясь, что отец не решит его ни о чем спрашивать, не встанет у него на пути. «Хонда» заурчала, понесла его прочь.

– Дерьмо! Дерьмо! Дерьмо! – Дуган ударил что есть силы в центр руля. Жалобно загудел клаксон, протяжно, непрерывно.

Какое-то время Дуган ехал, стараясь не обращать на это внимания, затем выругался, свернул к обочине, снова несколько раз ударил в центр руля, но клаксон стих, только когда Дуган отключил аккумулятор. Тишина. Дуган попытался добраться до проводов клаксона, чтобы оторвать их, снова выругался, захлопнул капот и пошел прочь. Шагов через десять он остановился, вернулся, закрыл машину, снова выругался, попытался вспомнить, куда ехал и зачем. В голову ничего не приходило, кроме пива, а лучше – водки. Щеки то вспыхивали, наливаясь румянцем, то бледнели. Перед глазами маячили черные точки. Все вокруг выглядело нереальным, незнакомым, словно чужой город, чужая жизнь, в которой есть старый сарай и спрятанная там железная коробка.

Дуган зашел в первый попавшийся бар, заказал водки, выпил, заказал еще. Видения не развеялись, наоборот, они обрели плоть, стали более важными, чем все остальное.

– Что-то не так? – спросил бармен.

– Твоя водка не пьянит, – буркнул Дуган. Бармен смерил его внимательным взглядом и неожиданно рассмеялся. Дуган побледнел. На мгновение ему показалось, что бармен знает его тайну. Он огляделся. Весь мир знает. А главное, знает он сам. Знает и не может забыть. – Черт!

– Эй! – растерялся бармен.

– Просто заткнись и дай мне еще выпить, – процедил сквозь зубы Дуган.

– Неудачный день?

– Вся эта гребаная жизнь – одна сплошная неудача. – Дуган выпил, ударил стаканом о барную стойку. – Оставь бутылку, я сам буду себе наливать, – попросил он, доставая сигарету.

– Как скажешь.

– Да. – Дуган выпустил через нос облако синего дыма, прищурился, посмотрел на бармена, пытаясь понять, знает его или нет. – Мы знакомы?

– Сомневаюсь.

– Тогда хорошо, – Дуган криво улыбнулся. – Ненавижу знакомые лица. Иногда с ними невозможно разговаривать. Ты все знаешь о них, а они все знают о тебе, и это дерьмово.

– Я всего лишь бармен.

– Да. – Дуган снова затянулся. – Выпьешь со мной?

– Не могу.

– На работе?

– Как видишь.

– Понятно, – Дуган налил в пустой стакан водки, но пить не стал.

– Девушка или работа? – осторожно спросил бармен.

– Что?

– Ну, когда я пью и выгляжу так, как сейчас ты, то дело в девушке или работе.

– Значит, у меня не все так плохо, – Дуган криво ухмыльнулся, выпил.

Бармен промолчал. Весь мир промолчал. Дуган тряхнул головой. Тишина. Сарай, железная коробка, кольт. Где-то размеренно тикают часы. Секундная стрелка ползет по циферблату. Синий дым поднимается к потолку. Мир сжимается, сдавливает, сводит с ума.

– Кажется, меня сейчас вырвет, – сказал Дуган.

– Туалет прямо и направо, – предупредил бармен.

Дуган кивнул, но вместо этого поплелся к выходу.

– Если собираешься уйти, то не забудь заплатить! – крикнул бармен.

– Заплатить? – Дуган остановился, вернулся к стойке. – Извини. Вылетело из головы. – Он расплатился.

– Ты на машине? – спросил бармен.

– Был.

– Может, тогда выпьешь кофе, прежде чем сядешь за руль?

– Не сяду, – пообещал Дуган.

Он вышел на улицу, огляделся. Через дорогу зазывно мигала большая неоновая вывеска казино «Золотой томагавк». «Почему бы и нет?» – подумал Дуган.

– Во что собираетесь играть? – спросила девушка в кассе, меняя деньги на фишки.

– Играть? Не знаю. Я никогда не был здесь.

– Не были в нашем казино или не были в казино вообще?

– Нигде не был.

– Тогда советую начать с игровых автоматов.

– Ладно, пусть будут автоматы, – согласился Дуган.

Проиграв бездумно пару сотен, он устал и потерял интерес. Шум и мигание автоматов начинали раздражать, злить.

– Боюсь, все эти однорукие прелюбодеи не для меня, – извинился Дуган перед девушкой в кассе, обменивая оставшиеся фишки обратно на деньги.

Она безразлично улыбнулась: профессионально, фальшиво.

– Может быть, в другой раз?

– Да, может быть. – Дуган вышел на улицу.

Поздний вечер укрыл город сумерками. Голова немного протрезвела. Бар на другой стороне был открыт, но Дуган не собирался возвращаться. «Если и пить, то там, где тебя никто не знает, а в том баре уже есть один знакомый», – Думал он, проходя мимо бара. Где-то далеко в голове мелькнула мысль зайти к Микеле. «Она ведь откуда-то все знает».

– А потом в сарай за кольтом и вышибить себе мозги, – ответил вслух Дуган самому себе, но мысли о Микеле остались.

«Не такая уж она и чокнутая, – подумал Дуган. – По крайней мере, не больше, чем я».

Он вспомнил старый перекресток возле озера Хипл.

«И я ее не обманывал». Желание зайти и извиниться усилилось.

Дуган свернул на Ван-Бюрен-стрит, шел минут десять, планируя предстоящий разговор, остановился, понял, что заблудился и улица, по которой он идет, вовсе не та улица, что ему нужна. Где-то недалеко застучали колеса тяжелого железнодорожного состава. Дуган прислушался, пошел на этот звук. Блеснули воды озера Хипл.

«Ты обманул меня!» – прозвучал в памяти голос Микелы.

– Никого я не обманывал, – пробормотал Дуган, направляясь к озеру. – Я и сам не верю. Не верю в демонов, не верю в легенду о перекрестках.

Он постарался вспомнить, где именно закопал прядь своих волос. «Заберу их и покажу Микеле. Скажу, что мне плевать на все эти легенды. Все это ерунда. И не стоит ради этого сжигать свои картины. – Дуган задумался. – Или же стоит? И не только картины. Рукописи тоже горят хорошо. Возможно, лучше, чем картины. Почему бы и нет?» Он попытался представить костер из своих рукописей, но вместо этого перед глазами снова появился старый сарай и тайник с кольтом.

– Тоже идея неплохая, – заворчал Дуган, переходя шоссе. – Правда, очень старая и надоевшая до тошноты, но неплохая.

Он вспомнил книги, которые читал, когда мать была жива. После (до того, как ему исполнилось пятнадцать) он пытался их перечитать, надеясь оживить очарования детских лет. Ничего не вышло. Книги утратили сочность и содержательность. «Или же это я сам перестал видеть в жизни сочность и содержательность? – Дуган остановился, отвернулся от ветра, закурил. – Кажется, кто-то говорил, что детство – это королевство, в котором никто не умирает. Если так, то, значит, в моем королевстве что-то прогнило, сломалось. Или же я сам сломался».

Дуган снова вспомнил тайник в сарае. Сколько лет он уже существует? Сколько лет поражает мозг своим тленом, своей жаждой смерти? «И что в итоге? Когда во мне было больше всего смелости и решимости? Когда я готов был нажать на курок? В пятнадцать? В день своего нервного срыва, когда большинство врачей считали, что я навсегда могу остаться в желтом доме? Или же раньше? Да. Пожалуй, раньше. С самого первого раза. Тогда у меня была злость и решимость, но не было кольта. Теперь у меня есть кольт, но нет злости. И желание убить давно стало желанием умереть». Дуган остановился на перекрестке.

– Теперь бы вспомнить, где я копал, – он огляделся.

Ветер оживлял озеро, нарушал его монолитную гладь, которая была в день, когда Дуган приехал сюда на пикапе отца. Последнее снова отправило мысли к тайнику в сарае. Тошнота подступила к горлу. «Если бы можно было просто взять и уехать отсюда: сбежать из дома, сбежать из города, сбежать из штата… Но как сбежать от своего прошлого? Как сбежать от своей собственной тени, которая всегда идет по пятам?!»

Дуган вздрогнул, услышав голос отца. Голос звучал в голове, в воспоминаниях. И его прикосновения. Руки, пальцы. Где-то далеко зазвучал голос матери отца. Она звала Дугана. Звала из прошлого и пыталась оправдать отца, убедить простить его, обещая, что обязательно поговорит с ним. Обещая ребенку. Обманывая ребенка. Дугана вырвало. Он выронил сигарету. Она зашипела, потухла.

– Твою мать! – Дуган вытер рот рукавом, достал новую сигарету. Ветер усилился, не позволив ему прикурить. Озеро ожило, задрожало. Где-то далеко сверкнули автомобильные фары. Машина свернула с шоссе и теперь неспешно ползла к озеру. – Вот черт! – Дуган затравленно огляделся, пытаясь отыскать место, где можно спрятаться.

«Что сказать? Как объяснить, что я сейчас делаю здесь? Не говорить же о чертовом демоне перекрестков! Может быть, просто убежать? Но куда?»

Машина медленно переползла через железнодорожный переезд. Дуган нырнул в кустистые заросли у самой кромки озера, оцарапал щеку, выругался. Казавшийся бесконечно длинным седан выехал на перекресток, остановился. Фары осветили неспокойное озеро. Белый свет заколыхался на рождаемых ветром волнах. Рафферти Маллиган вышел из машины, огляделся, достал из багажника завернутое в одеяло тело Рози Арбогаст и, взвалив его на плечо, потащил к озеру. Дуган услышал всплеск воды, выругался, спешно затушил сигарету. Маллиган вернулся к машине, бросил одеяло обратно в багажник, снова огляделся. Дуган не двигался, не дышал. Двигатель седана зарычал, разворачивая тяжелую машину. Яркий свет фар в последний раз скользнул по неспокойным водам озера. Седан выехал на шоссе, свернул в направлении города.

Дуган выбрался из своего убежища. Женское платье и туфли валялись на берегу. На черной поверхности озера, словно поплавок, плавала женщина лицом вниз. Несколько минут Дуган не двигался. Просто стоял и завороженно смотрел, как мелкие кудрявые волны подхватывают длинные волосы девушки, оживляют их, заставляя извиваться. Затем шагнул в воду. Тело девушки было холодным. Дуган вытащил его на берег. Мертвые, широко открытые глаза смотрели в ночное небо. И снова Дуган замер. Минута, другая. Голова девушки на коленях. Руки раскинуты. Раздувшийся месяц серебрит худое тело, нагота которого совершенно не замечается, не осознается. Мерцают блесками застывшие капли воды.

Дуган заставил себя подняться. Приказал себе. Ватные ноги понесли его к шоссе. Где-то далеко загудел железнодорожный состав. Дуган остановился, обернулся. Девушка лежала на берегу. Неестественно бледная, посреди царства теней и ночи. Железнодорожный состав приблизился к переезду. Увидев Дугана, машинист дал предупредительный гудок. Прицепившийся за составом ветер окутал Дугана запахами мазута, удобрений в вагонах и поднятой пыли. Дуган не двигался. Состав начинал казаться бесконечным. С грохотом проносились вагоны. Один за другим. Один за другим. Словно поезд этот тянул за собой весь мир…

Глава четвертая

Дуган качнулся, испугавшись пустоты, которая разверзлась за последним вагоном. Состав прошел, лишь ощущалось, как вздрагивает земля, да слышался стук колес. Стальные рельсы блестели в темноте подобно невидимой границе. Дуган заставил себя перейти через них, добрался до шоссе, махнул рукой случайной машине. Пикап проехал мимо, остановился, сдал назад. Дуган подумал, что сейчас увидит за рулем отца.

– Что случилось, сынок? – спросил седой старик с зубным протезом, слепящим глаза своей белизной.

– Там девушка, – Дуган указал рукой в сторону озера.

– Девушка? – старик нахмурился. – Ей нужна помощь?

– Я не знаю.

– Что значит, ты не знаешь?!

– Я видел, как мужчина привез ее туда и выбросил в озеро.

– Надеюсь, она жива?

– Думаю, нет. – Дуган услышал, как старик выругался. – Надо, наверное, вызвать полицию, чтобы ее забрали, а то вдруг придут койоты или дети на рыбалку…

– Да. Не очень хорошо получится, – старик снова нахмурился, окинул Дугана подозрительным взглядом. – А ты уверен, что видел именно то, что видел?

– Думаю, да.

– Думаешь?

– Я доставал ее из воды, держал ее голову на своих коленях, смотрел в ее мертвые глаза… – Дуган замолчал, выдержал взгляд старика, заставив того смутиться.

– Ладно, – старик жестом велел ему садиться. – Поехали посмотрим, что ты там нашел.

– Нужно позвонить в полицию, – сказал Дуган.

– Позвоним, – уклончиво пообещал старик, не особенно веря в услышанную историю.

Пикап покинул шоссе, поднял пыль ведущей к озеру дороги. Желтый свет запрыгал перед машиной.

– Вы не верите мне? – обиженно спросил Дуган старика и тут же почувствовал, что и сам не верит себе. Старик не ответил.

Они перебрались через железную дорогу. Свет фар потянулся к черным водам озера Хипл, выхватил из темноты перекресток, бледное женское тело на берегу.

– Господи Иисусе! – пробормотал старик, бросая на Дугана растерянный взгляд. – Она… Она действительно мертва?

– Думаю, да.

– Господи Иисусе! – он схватился за ручку. Старая дверь открылась не сразу.

Дуган остался в машине. Двигатель продолжал работать. Приборная панель светилась ядовито-зеленым цветом. С зеркала заднего вида свисал на цепочке брелок с фотографией какой-то женщины. Брелок раскачивался, и Дугану никак не удавалось разглядеть лицо этой женщины. Светлые волосы, прическа, какую носили в шестидесятых, открытое платье. Он протянул руку и остановил брелок. Женщина за мутным стеклом брелока улыбнулась. Знакомая женщина с картины старика Пирса. Дуган вздрогнул, отпрянул назад. В глаза ударил яркий свет фонаря…

– Могу я узнать ваше имя, сэр? – спросил Дугана прибывший на вызов офицер Роберт Филбрик.

– Белфорд, – Дуган прищурился. – Дуган Белфорд.

– Это вы нашли тело той женщины на берегу?

– Да.

– Вы знакомы с ней?

– Нет.

– Вы пьяны, употребляли наркотики?

– Нет. Я, должно быть, просто заснул… Случайно… – Дуган начал открывать дверь.

– Оставайтесь, пожалуйста, в машине, – велел ему офицер.

– Ладно. – Дуган бросил короткий взгляд на свисавший с зеркала брелок. За мутным стеклом ничего не было.

В темноте сверкнули мигалки подъехавшей машины коронеров. Двигатель пикапа продолжал работать. Фары разгоняли ночь. Дуган видел, как офицер разговаривает с хозяином пикапа, видел, как санитары укладывают на носилки тело девушки, которую он достал из озера.

– Могу я теперь пойти домой? – спросил Дуган офицера, когда тот снова подошел к нему.

– Боюсь, что нет, сэр, – отчеканил офицер, сообщив, что придется отправиться в участок и дать подробные показания.

– Ладно. – Дуган снова начал открывать дверь. – Могу я теперь выйти и покурить?

Офицер кивнул, отошел в сторону. Дуган достал сигарету. Машина коронеров неуклюже разворачивалась, уезжала. Офицер Филбрик прощался с хозяином пикапа. Старик забрался в свою старую машину, бросил на Дугана подозрительный взгляд. Дуган кивнул ему на прощание. Старик не ответил. Приехала еще одна патрульная машина. Толстый чернокожий офицер перекинулся парой слов с офицером Филбриком, наградил Дугана подозрительным взглядом.

– Вы закончили? – спросил офицер Филбрик, подходя к Дугану и опуская глаза к сигарете в его руке. Дуган кивнул. – Хорошо, – офицер указал на свою машину. – Тогда, думаю, нам пора.

– Я что, арестован? – спросил Дуган, не желая садиться на заднее сиденье патрульной машины.

– Нет.

– А спереди сесть нельзя?

– Нет. – Офицер встретился с ним взглядом и как бы невзначай положил руку на рукоять торчавшего из кобуры пистолета.

– Ладно, – сдался Дуган.

В участке его отвели в серую, грязную комнату, где не было ничего, кроме стола и двух стульев. Четверть часа ожидания разродились сонным детективом.

– Меня зовут Малкольм Тэш, и мы здесь для того, чтобы уточнить пару нюансов, – сказал он, проходя в комнату для допросов и пытаясь скрыть зевок. На стол детектив поставил два пластиковых стакана кофе. Один оставил себе, другой подвинул к Дугану. – Это за мой счет.

Дуган кивнул.

– Курите? – спросил детектив Тэш, отпивая кофе из своего стакана. Дуган снова кивнул.

Комната заполнилась синим дымом. Детектив Тэш открыл папку с отчетом офицера Филбрика. На сделанных в темноте фотографиях тело мертвой девушки выглядело неестественным, неуместным, словно неудачная подделка.

– Можно спросить? – осторожно начал детектив. – Что вы делали возле озера в такой час?

– Что я делал? – Дуган вспомнил перекресток и демона, глуповато улыбнулся. – Хороший вопрос.

Детектив Тэш терпеливо уставился на него, ожидая ответа. Дуган затянулся сигаретой, отпил из стакана кофе, снова затянулся, снова отпил. «Нет. Говорить о демоне нельзя, – решил он. – Определенно нельзя. Так меня точно сразу сочтут ненормальным».

– Мистер Белфорд? – дружелюбно поторопил его детектив. – Дуган? Могу я называть вас Дуган? – он дождался, когда Дуган кивнет. – Ты помнишь, как оказался возле озера, Дуган? – взгляд его стал напоминать взгляд доктора, который смотрит на неизлечимо больного человека.

– Конечно, я помню, как и почему оказался там! – поспешил с ответом Дуган.

– И почему?

– Потому что… – Дуган нервно пытался придумать что-нибудь пристойное, но не мог. – Потому что… – он закусил губу, отвернулся.

Начинающий лысеть детектив подался вперед. Кожа его была сальная, с россыпью черных точек на лбу и вокруг носа, которые предательски подчеркивал свет неоновой лампы.

– Мистер Белфорд? – снова перешел он на официальный тон.

– Я писатель, – сдался Дуган. – Можете проверить, у меня издана пара книг, правда, не очень удачных… Совсем неудачных, если честно, но…

– И что? – поторопил детектив Тэш, и голос его стал менее терпеливым.

– Я начал новую книгу, и мне нужно было проникнуться сюжетной линией, – соврал Дуган.

– Понятно… – протянул детектив. – Скажите, мистер Белфорд, а в этой вашей сюжетной линии не было, случайно, утопленной девушки?

– Нет, – Дуган попытался сдержать улыбку, но не смог. – Я вообще не пишу про убийства.

– Вот как… – детектив разочарованно отпрянул назад, затянулся сигаретой, задумчиво наблюдая, как разгорается красный уголь. – А о чем же вы тогда пишете, если не секрет?

– Купите мою книжку и почитайте.

– Может быть, и куплю, – пообещал детектив.

– А лучше подарите ее своему ребенку. Для них, собственно, я и пишу.

– У меня нет детей. – Детектив снова задумчиво затянулся сигаретой. Лампа под потолком загудела, моргнула. – Вы уверены, что не знакомы с женщиной, которую нашли? – снова став осторожным, спросил детектив.

– Уверен, что это не мой сосед и не моя знакомая.

– А коллеги по работе?

– И не коллега по работе.

– Может, девушка из закусочной, где вы обедаете? Или из видеопроката? Вы ведь пользуетесь видеопрокатом, мистер Белфорд?

– Все возможно, – Дуган сдержанно всплеснул руками. – У нас маленький город. Возьмите фотографию и посмотрите. Может быть, вы сами знаете эту девушку. Может быть, это ваша соседка.

– Может быть… – протянул детектив, поднимаясь. – Не возражаете, если мы спустимся в морг и вместе посмотрим на эту девушку?

– Зачем?

– Вдруг что-нибудь вспомним… – он примирительно улыбнулся. – Вы, конечно, можете отказаться, мистер Белфорд, но…

– Я согласен, – решительно сказал Дуган. Детектив Тэш снова улыбнулся.

Они вышли из комнаты для допросов, спустились в морг. Лампа над столом, на котором лежало тело девушки, предательски заморгала, потухла, загудела, снова вспыхнула.

– Да что сегодня не так с освещением? – растерянно спросил детектив Тэш. – Вы не боитесь темноты, мистер Белфорд?

– Если я пишу детские книжки, это не значит, что у меня интеллект ребенка, – начал злиться Дуган.

– Хорошо, – похвалил детектив Тэш. – Очень хорошо. – Он осторожно подтолкнул Дугана к столу с трупом. – А теперь посмотрите на эту девушку, мистер Белфорд.

– Я сам могу подойти! – огрызнулся Дуган.

– Конечно, можете, – согласился детектив.

Дуган подошел к столу. Кожа девушки, которая запомнилась ему бледной, почти серебристой, сейчас обрела синий оттенок. Кто-то закрыл ей глаза. Волосы были все еще мокрыми. Длинные, прямые, рыжие.

– Думаю, я ее знаю, – тихо сказал Дуган.

– Что, мистер Белфорд?

– Думаю, я ее знаю!

– Ну наконец-то! – просиял детектив Тэш. – В чем еще хотите признаться?

– Я видел ее сегодня в казино «Золотой томагавк».

– Так…

– Она работала в кассе. Я купил у нее фишек на тысячу.

– Хорошо, мистер Белфорд. Что дальше?

– Спустил сотню на автоматах, сдал фишки и ушел.

– А потом…

– Потом пошел домой.

– У вас нет машины?

– Есть, но она сломалась.

– До того, как вы вошли в казино, или после?

– До.

– Хорошо. Вы вышли из казино, отправились домой, но вместо этого…

– Вместо этого пошел к озеру Хипл.

– С девушкой из казино?

– Один. – Дуган отвернулся от мертвеца, наградив Тэша гневным взглядом.

– Сколько ей было лет? – спросил детектив, повышая голос.

– Я не знаю.

– Почему она была раздета?

– Я не знаю.

– Как ее звали?

– НЕ ЗНАЮ! – Дуган достал пачку сигарет.

– Здесь не курят, мистер Белфорд, – предупредил его Тэш.

– Я так и подумал.

– Подумайте лучше о родителях этой девушки, – на лице детектива появилось болезненное выражение. – Мистер Белфорд, сделайте одолжение, попытайтесь вспомнить, как ее зовут. Пусть родственники заберут ее тело.

– Почему бы вам не отправиться в казино «Золотой томагавк» и не узнать ее имя там?

– Почему бы нам не узнать это имя от вас?

– Потому что я его не знаю, черт возьми! – Дуган сунул пачку сигарет обратно в карман, пошел к выходу.

– Куда вы, мистер Белфорд.

– На улицу.

– Боюсь, я не могу позволить вам уйти, мистер Белфорд.

– Вот как? – Дуган остановился, обернулся. На линии взгляда оказался и детектив, и труп девушки на столе, действовавший как магнит.

– Вам придется остаться в участке какое-то время, – примирительно сказал Тэш. – По крайней мере, пока не приедет наш художник, чтобы вы могли с ним сделать портрет человека, которого видели в эту ночь.

– Ладно, – Дуган отвернулся, чтобы больше не смотреть на труп девушки. – Тогда отведите меня хотя бы туда, где я смогу курить.

– Вот это мы, пожалуй, можем, – согласился детектив.

Они вернулись в кабинет для допросов. Утро начиналось неспешно, вяло скреблось в темные окна. Хмурое, серое, сонное утро.

– Почему бы вам не отправиться в казино? – спросил Дуган, устав от монотонных вопросов детектива.

– В казино? – Тэш посмотрел на часы, кивнул. – Может быть, и отправлюсь, мистер Белфорд, – он снова кивнул и вернулся к своим записям.

Дуган выкурил еще одну сигарету.

– Можно мне еще одно кофе? – спросил он.

– Кофе? – Тэш поднял на него глаза, вернулся к своим записям. – На выходе есть автомат, мистер Белфорд.

– Понятно, – Дуган шагнул к выходу.

– Вам нужна мелочь? – предложил Тэш. Дуган отказался.

Тэш отложил записи, засек время. 8.36… 8.37… 8.38… Он услышал шаги и спешно взялся за шариковую ручку. Дуган вошел в кабинет, поставил на стол два стакана кофе.

– Кажется, один я был вам должен? – спросил он.

– Что? – притворно растерялся Тэш, увидел пластиковый стакан, улыбнулся, отложил записи, выкурил сигарету, выпил кофе, в очередной раз посмотрел на часы.

– Пора в казино?

– Пожалуй, да… – Тэш поднялся. – Мистер Белфорд, не хотите поехать со мной?

– С вами?

– Ну да. Вы же были вчера там. Может быть, увидите что-то необычное, узнаете кого-нибудь, или кто-нибудь узнает вас. Художник все равно не приедет в участок раньше десяти, так что… – Тэш замолчал, увидев Джозефа Соузи.

Штатный художник поднялся по лестнице и остановился, борясь с одышкой.

– Мне сказали, я тебе нужен? – спросил он детектива.

– Не мне, – кисло улыбнулся Тэш, представил Дугана.

Соузи кивнул, отвел Дугана в свой кабинет, где рабочего пространства было так мало, что Дуган буквально почувствовал, как сжимаются вокруг него стены.

– Клаустрофобия не мучает? – спросил он толстяка.

Соузи тряхнул головой, взгромоздился на стул, достал чистый альбомный лист, карандаш, выглядевший в толстых пальцах крохотным, игрушечным. Дуган чувствовал запах приторного антиперспиранта, который исходил от Соузи, смешивался с запахом бумаги и пыли, начиная вызывать тошноту. Голос у художника был низким, свистящим, словно он только что пробежал марафон. Соузи задавал вопрос, терпеливо слушал ответ, затем пыхтел что-то себе под нос, выводя на белом листе прерывистые линии черным карандашом. «Интересно, могла бы Микела делать нечто подобное?» – думал Дуган, наблюдая за его работой. Набор линий медленно начинал складываться в лицо, оживал, распускался.

– Нос, кажется, был прямее, – поправил Дуган. Соузи кивнул. Ластик заскользил по бумаге. – И губы более полные, чувственные. – И снова кивок.

Рисунок менялся, становился другим. Дыхание толстяка стихло. Воздух сгустился, абстрагировался от приторного запаха, оставив тонкий, едва ощутимый цветочный аромат. Черные линии на белом листе рассыпались. Дуган вздрогнул, подался вперед.

– Что-то не так? – спросил Джозеф Соузи. Он не ответил, посмотрел на застывший на бумаге рисунок женщины с картины старика Пирса. – Может быть, сделать брови чуть ниже? – предложил Соузи.

– Ниже? – Дуган наградил художника растерянным взглядом.

– Ты же говорил, что хорошо запомнил его.

– Да. Мужчину.

– Конечно, мужчину! – Соузи возмущенно указал на получившийся рисунок. – Или, по-твоему, такое лицо может принадлежать женщине?! – он по-детски прыснул со смеха. – А?

– Я не знаю, – признался Дуган, видя на рисунке женщину. – Может быть… Может быть, мне сходить покурить и собраться с мыслями?

– Кури здесь! – сказал Соузи, перевернул листок рисунком вниз, прихлопнул его толстой ладонью. – Вот. Так сможешь немного отвлечься.

Он достал пепельницу, занимавшую чуть ли не четверть крохотного рабочего стола, закурил. Дуган закурил следом за ним. Белый лист, на котором лежала ладонь толстяка, притягивал взгляд.

– Можно я еще раз посмотрю? – спросил Дуган.

– Докури сначала! – отрезал Соузи и начал рассказывать, как и сколько раз пытался бросить курить. Дуган не слушал, не отвечал.

«Я схожу с ума. Схожу с ума!» – говорил он себе.

Толстяк докурил, дождался, когда докурит Дуган, неспешно перевернул альбомный лист. Мгновение затянулась. Дуган почувствовал, что вспотел.

– Мужик! – выдохнул он, увидев на рисунке лицо ночного незнакомца. Капли пота скатились по лбу, попали в глаза.

– Не решил, что нужно подправить? – спросил Соузи.

Дуган притворился, что думает, поджал губы, осторожно качнул головой. Толстяк тяжело вздохнул, пожал плечами, поднялся на ноги, заполнив собой почти все свободное пространство в каморке, чтобы проводить Дугана до выхода.

На улице было свежо и необъятно просторно. Серые облака плыли по небу, не обещая дождь, но пряча землю от солнца.

– Дуган? Дуган, это ты? – закричала из своей комнаты старуха, когда он вернулся домой.

– Да, это я.

– Подойди ко мне, Дуган. Мне нужно с тобой поговорить.

– Я устал и хочу спать. – Он вошел в свою комнату, громко хлопнув за собой дверью, чтобы старуха поняла, что его нет в коридоре, и перестала с ним разговаривать.

Кровать показалась непривычно мягкой. Дуган закрыл глаза, убеждая себя, что нужно принять душ и перекусить. Уже во сне он ходил по старому дому, удивляясь, почему не хочет спать. Старуха чудесным образом исцелилась и теперь стояла у плиты. На черной сковородке жарились яйца. В кофеварке бурлило кофе. Дуган выглянул в окно. Пикап отца стоял возле дома, но самого отца нигде не было видно.

– Он сейчас придет, и позавтракаете вместе, – сказала старуха.

Дуган услышал тяжелые, шаркающие шаги отца в глубине дома, сказал, что неголоден, выбежал на улицу под неодобрительные возгласы старухи.

Солнце ослепило глаза, спряталось за облака, снова ослепило и снова спряталось. Дуган хотел закурить, но не нашел в карманах сигарет.

Женщина с картины старика Пирса (Картины, которая сейчас представлялась Дугану чем-то призрачным, словно сон во сне). Она стояла на крыльце соседнего дома с сигаретой в руках и приветливо кивала Дугану.

– У вас не будет сигареты? – спросил он.

Женщина кивнула. Он поднялся, взял предложенную сигарету, прикурил. Женщина продолжала улыбаться.

– Спасибо, – Дуган попытался улыбнуться в ответ. Женщина кивнула.

Мимо проехала машина. Дуган не успел рассмотреть водителя, но ему показалось, что это была та же женщина, что дала ему сигарету. Навстречу ему по тротуару шла еще одна женщина, идентичная той, что была на картине старика Пирса. Дуган обернулся, проводил ее взглядом. Такая же женщина вышла из магазина. Десятки похожих с ней как две капли воды женщин остались в магазине. Вся улица стала одноликой – женщина с картины старика Пирса. Дуган побежал, но это лицо было повсюду. Оно подчинило себе весь город, а может быть, и весь мир.

Дуган увидел дом Микелы Хостингс, остановился. Усталости не было. Лишь сердце как-то тревожно то замирало, то начинало сильнее биться в груди. Дверь открылась. Микела вышла на крыльцо. Ее ядовито-черные волосы обожгли взгляд, привыкший к блондинистому миру.

– Так и будешь стоять или зайдешь? – спросила Микела, отступая в призрачную темноту своего дома.

Дуган сделал шаг вперед, еще один, взбежал на крыльцо. Дверь начала закрываться. Он проскользнул в дом в последний момент. За спиной хлопнула дверь. Тишина. Глаза привыкли к темноте.

– Налить тебе выпить? – спросила Микела. Дуган кивнул.

Снова тишина. Кто-то постучал в дверь. Дуган обернулся, вскочил на ноги, не понимая, что проснулся, огляделся по сторонам. Стук повторился. Стук в странном сне. Или же нет? Дуган прислушался.

– Мистер Белфорд! – раздался на улице голос детектива Тэша.

– Уже иду! – крикнул Дуган, проверил, остались ли сигареты, вышел на улицу.

Детектив стоял на крыльце, неловко переминаясь с ноги на ногу. В губах у него была зажата сигарета. Черные очки скрывали глаза. В руках засаленная папка.

– Что-то случилось? – спросил Дуган, прикуривая.

Вместо ответа Тэш засуетился, открыл папку, позволив Дугану заметить мелькнувший рисунок, который они сделали утром с Джозефом Соузи.

– Вот, – детектив протянул Дугану фотографию мужчины в профиль из полицейского архива. – Это случаем не тот незнакомец, которого ты видел ночью?

– Может быть, – Дуган взял у него фотографию. – Только здесь он моложе.

– Моложе… – Тэш выудил из папки рисунок Соузи, вытянул его в руке, пытаясь сравнить с фотографией. – Ни за что не уловил бы сходство, если бы утром не встретился с этим человеком.

– Утром? – Дуган перевернул фотографию, но на задней части не было ничего написано.

– Это Рафферти Маллиган, – помог ему детектив Тэш. – Хозяин «Золотого томагавка» и еще нескольких казино в Неваде и Европе. Я встретился с ним утром, когда поехал проверить, работала ли найденная тобой девушка в «Томагавке». Если бы не эта встреча, то ни за что не узнал бы его на этом чертовом наброске! – он энергично взмахнул рукой с рисунком Соузи. Жалобно зашуршала бумага.

– А девушка? – осторожно спросил Дуган.

– Маллиган опознал ее. – Тэш убрал фотографии и рисунок в папку. Руки его тряслись. – Он сказал, что ее звали Рози Арбогаст, она работала в «Томагавке» чуть больше месяца и задолжала казино почти двадцать тысяч… – детектив замолчал, затянулся давно истлевшей сигаретой, достал новую, попросил у Дугана зажигалку, прикурил. – Маллиган не знает о тебе. Все еще выдвигает версию, что Рози могла сама лишить себя жизни. Долги, несчастная любовь, случайность… – Тэш посмотрел на Дугана поверх своих очков. – Ты не хочешь изменить свои показания?

– Нет.

– Хорошо. Потому что кроме тебя у нас есть только химический анализ извлеченной из ее легких водопроводной воды, который говорит лишь о том, что эта девушка утонула где угодно, но только не в озере Хипл.

– Хотите, чтобы я опознал его?

– Ты уже опознал его. По фотографии. Я пришел спросить, готов ли ты выступить в суде?

– У меня есть выбор?

– Есть.

– Допустим, я соглашусь, что тогда?

– Тогда сегодня мы арестуем Маллигана, а завтра утром тебе придется прийти и опознать его официально.

– Завтра я работаю.

– Мы сделаем тебе вызов, – пообещал Тэш, огляделся, подметил, что не видит машины Дугана, и предложил заехать за ним утром.

– Если не сложно, – смутился Дуган.

Но утром вместо Тэша к его дому подъехал агент ФБР Дэррил Силберман.

– А где Тэш? – спросил Дуган.

Силберман не ответил. Он вообще мало разговаривал. Среднего роста. Волосы ни светлые, ни темные. Среднего телосложения. Дуган вспомнил Джозефа Соузи и подумал, что никогда не смог бы описать агента Силбермана. «Да если бы Соузи сам видел этого типа, то, возможно, не смог бы нарисовать его!» – решил он, бросая на агента косые взгляды.

– Что-то не так? – спросил Силберман, продолжая следить за дорогой. Дуган качнул головой. – Хорошо, – сказал монотонно агент.

Остальную часть дороги они молчали. Молчал Силберман и на опознании, стоял чуть в стороне, и Дуган буквально чувствовал на себе взгляд агента, как чувствовали, наверное, выстроившиеся для опознания в комнате за стеклом люди его, Дугана, взгляд. Раф Маллиган стоял в центре. Глаза его были опущены. На щеках – едва заметная щетина. Руки сжаты в кулаки. Дуган выждал несколько секунд и указал на него.

– Вы уверены, мистер Белфорд? – спросил его кто-то за спиной.

– Уверен, – сказал Дуган и снова указал на Рафа Маллигана.

За спиной зашуршала бумага. Дуган обернулся, неосознанно надеясь увидеть детектива Тэша, но собравшиеся люди были ему незнакомы.

– А где детектив, который вел это дело прежде? – спросил Дуган чуть позже агента Силбермана.

Они сидели в уже знакомой Дугану комнате для допросов, которую выделили агенту под кабинет.

– Теперь это дело веду я, – сказал Силберман. Дуган кивнул, достал сигарету. – Суд будет проходить в этом городе, мистер Белфорд. Вы желаете на время слушанья оставаться под охраной или вернетесь домой?

– Что значит «оставаться под охраной»? – опешил Дуган, забыв прикурить.

– Это стандартная процедура. Мы предлагаем защиту всем важным свидетелям.

– Понятно. – Дуган поднялся из-за стола. – Значит, я могу уйти?

– Можете. – Агент смерил его внимательным взглядом, положил на стол заполненную бумагу. – Вам нужно лишь поставить здесь свою подпись.

– Что это?

– Обязательство о неразглашении всего, что касается дела Рафа Маллигана. Это относится ко всему, что вы знаете или можете узнать в течение процесса. В том числе вам запрещено общаться с прессой. Заявление от вашего имени уже составлено и отправлено в газеты и журналы. С его содержанием вы можете ознакомиться сейчас, если желаете.

– Куплю местную газету, – сказал Дуган, ставя подпись.

Покинув участок, он отправился в ближайшую мастерскую и уже вместе с механиком поехал за своей машиной. Ремонт клаксона занял менее пятнадцати минут, но Дуган заплатил как за час работы, плюс выезд на место.

– Слушай! – оживился механик, пряча деньги. – А ты случаем не тот парень, благодаря которому посадят того сукина сына – владельца десятка казино?

– Так газета, значит, уже вышла? – спросил Дуган, невольно начиная смущаться заинтересованного взгляда механика.

– А я сразу узнал тебя! – говорил он. – Подумал, правда, сначала, что обознался, но потом, когда мы приехали на Сиу-авеню, к твоей машине, и я увидел тебя на фоне казино… – он вытянул губы, словно собираясь послать кому-то воздушный поцелуй. – Думаю, точно, это тот самый писатель. – Он задумался, помрачнел. – Никогда бы не подумал, что в нашем городе живет знаменитость.

– Я не знаменитость, – смутился Дуган.

– Все вы так говорите! – закряхтел механик, забираясь в свою машину.

Дуган проводил его взглядом, закурил, огляделся, пытаясь отыскать место, где можно купить местную газету. В витрине соседнего магазина стоял десяток глянцевых журналов. Дуган прищурился, пытаясь разглядеть, не продаются ли там газеты, вздрогнул, вернулся взглядом к журналам, увидел свою фотографию на обложке одного из них, снова вздрогнул. Он не был в центре, скромно сутулясь за спиной выглядевшего огромным Рафа Маллигана. Дуган подошел ближе, прочитал заголовок, вернулся к машине, сел за руль, снова устремил взгляд к журналу.

«Детский писатель помог арестовать человека, за которым охотились все спецслужбы страны», – буквы расплывались, но сам заголовок врезался в память.

– Ты видел, что о тебе пишут? – спросила престарелая Конни Флеминг, когда он во второй половине дня появился в библиотеке.

Дуган попытался вернуться к объяснению своего опоздания, но миссис Флеминг лишь взмахнула рукой, заверив его, что ради правды он может пропустить столько рабочих часов, сколько того потребует закон.

– Хорошо, что так, – проворчал Дуган, направляясь к своему столу. Миссис Флеминг принесла ему стопку газет.

– Хочешь сам подшить их к архиву или это сделать мне? – спросила она, любовно разглаживая газеты.

– Там обо мне пишут, да? – с болезненной гримасой спросил Дуган.

– О нашем сотруднике! – гордо объявила миссис Флеминг. Ее голос эхом прокатился по тихим помещениям библиотеки. Дуган с трудом сдержался, чтобы не выругаться. В голове мелькнула мысль, что было бы неплохо вечером выпить.

Когда рабочий день закончился, Дуган специально задержался в библиотеке так долго, как только смог. Когда он вышел на улицу, уже был вечер. Дорогу до дома он выбрал ту, что проходила по Ван-Бюрен-авеню, мимо дома Микелы Хостингс. Дуган снизил скорость, надеясь, что в голову придет какая-нибудь идея, чтобы зайти, но черные недружелюбные окна дома Микелы убили всякую надежду. «Значит, напьюсь дома», – решил Дуган, вспомнив, что у отца в этот день ночная смена на дамбе.

– Мне никто не принес сегодня почту! – закричала бабка из своей комнаты, едва он успел подняться по лестнице.

– Одну минуту! – попросил Дуган, принес из почтового ящика скопившиеся газеты, решив прежде отобрать и выбросить те, где говорилось о нем.

В результате осталась только одна газета из Су-Фоллса, да и в той не забыли рассказать об аресте Маллигана, но вот только фамилию свидетеля предпочли скрыть, пожелав ему счастливо дожить до следующего утра.

– До следующего утра? – проворчал Дуган, и опасение это не показалось ему вдруг таким абсурдным. Он взял газету и снова перечитал статью.

– Кто-то обещал принести газеты! – заорала наверху парализованная старуха.

Дуган остановился на строчке, где читателям предлагали задуматься, дойдет ли дело Маллигана до суда и доживет ли тайный свидетель до дня, когда нужно будет давать показания. Далее перечислялись прежние обвинения, выдвинутые против Маллигана.

«И стоит ли вообще задаваться вопросом, чем закончится та нелепица, что произошла с миллионером на этот раз?» – спрашивал журналист, который (последнее Дуган проверил) не стал подписываться под статьей, оставив режущие глаз три жирных креста, сочтя всю статью не то шуткой, не то набором колких остроумий.

– Придурок! – процедил сквозь зубы Дуган, поднимаясь по лестнице на второй этаж.

– Почему только одна? – заскрипела старуха, забирая газету.

– Остальные украли, – соврал Дуган, собираясь уйти.

– Как это украли? – старуха нахмурилась, заводила носом, принюхиваясь. – Ты что, курил?

– Я уже четырнадцать лет как курю.

– А я уже двадцать лет как лежу в этой кровати! – сморщенные, худые руки потянулись к Дугану, беззубый рот растянулся в улыбке. – Ладно. Давай помоги повернуться на другой бок. – Она обхватила Дугана за шею. – И поменяй это чертово одеяло! От моего уже воняет.

– Отец поменяет, – проворчал Дуган, стараясь не обращать внимания на пролежни и наготу.

Когда он вышел из комнаты, ему казалось, что запах мазей и мочи цепляется за него. Не помог даже душ, потому что запах прицепился к одежде. На футболке красовалось большое жирное пятно в том месте, где прижималась старуха. На джинсах остался масляный след ее руки.

– Ну и черт с ним! – сказал Дуган, бросив одежду в давно переполненную корзину с грязным бельем. Он не помнил, чтобы эта корзина стояла здесь, когда жила мать, но вот отец уверял, что так оно и было. Старая, давно созревшая для мусорного контейнера корзина, которую помнила и парализованная старуха наверху. Старуха, двадцать лет не выходившая из своей комнаты.

Дуган выругался, вернулся в свою комнату. Из чистой одежды был только ни разу не надетый спортивный костюм, все еще пахший чем-то новым. Порыв ветра ворвался в открытое окно, колыхнув шторы. Где-то внизу хлопнули ставни. Дуган выключил в своей комнате свет, выглянул в окно, прислушался. Никого. Дом пуст, если не считать парализованной старухи. На мгновение Дугану показалось, что он различил какой-то силуэт, пересекающий задний двор, напряг до боли зрение. Снова подул ветер, запутался в кронах деревьев. Снова хлопнули ставни. Дуган вспомнил прочитанную статью, вспомнил тайник в сарае, старый курносый кольт. Идея забрать оружие показалась ему весьма уместной.

Он покинул свою комнату, надеясь, что старуха не услышит его, спустился по лестнице, вышел на улицу, добрался до сарая, остановился, вернулся в дом, взял ключи от машины, сорвался с места, проехав по газону, выдирая колесами куски дерна, промчался по Сиу-авеню до моста через Миссури, остановился, выключил двигатель, закурил, наблюдая, как по руслу реки медленно ползут черные воды.

Висевший на зеркале заднего вида брелок блеснул, привлекая внимание. Старый, вытертый кусок пластмассы на железной цепочке и фотография женщины с картины Пирса. Дуган растерянно подался вперед. Брелок был знаком ему – тот самый брелок, который он видел в пикапе старика возле озера Хипл. В памяти всплыл образ офицера Филбрика, затем бледное тело Рози Арбогаст на берегу и после, в морге, куда Дугана отвел детектив Тэш. Старая фотография на брелоке прояснилась. Светловолосая женщина с прической «сливочный пудинг» улыбнулась, закружилась в танце по заполненному людьми залу. Дуган зажмурился, осторожно открыл глаза. Ничего не изменилось.

– У меня был просто тяжелый день, – сказал он себе, стараясь не смотреть на брелок.

«Брелок, который я украл из пикапа старика».

Дуган открыл окно, надеясь, что ночной воздух сможет помочь успокоиться. Секундное замешательство – и дьявольский брелок полетел в окно следом за окурком сигареты, упал в придорожную пыль фотографией вниз.

– Так-то лучше, – проворчал Дуган, достал новую сигарету, собираясь прикурить, замер, прислушиваясь. Где-то в городе, разрезая ночную тишину, заревели сирены пожарных машин. Выброшенный Дуганом брелок блеснул в темноте. Раздался женский смех: тонкий, неприятный до отвращения.

– Это все у меня в голове, – зашептал Дуган. – Все у меня в голове.

Он закрыл глаза и откинулся на спинку сиденья. Рев пожарных машин стал громче. Ему снилось, что горит весь город, огонь подбирается к реке, шипит, касаясь воды своими языками. Миссури пенится, бурлит. Напуганные рыбы выбрасываются на берег, в огонь. Рушатся дома, кричат люди, плачут дети, лают собаки. И где-то среди всего этого безумия снуют пожарные команды в желтых огнеупорных костюмах.

Дуган попытался отыскать взглядом свой дом, но не смог. Лишь подобрался к окруженному пламенем кладбищу, которое отказывался пожирать огонь, либо брезгуя, либо выказывая свое уважение перед более прожорливым коллегой. И где-то далеко снова начал раздаваться женский смех. Смех внутри беснующегося огня. Задорный, громкий смех. Дуган напряг зрение, пытаясь рассмотреть порхавшую среди пожарища женщину. Языки пламени лизали ее тело, не причиняя вреда. Наоборот, они, казалось, питают ее, придают сил для смеха и танцев…

Дуган проснулся, слыша в голове этот звонкий смех. Начинался рассвет. Дуган закурил, вышел из машины. В воздухе пахло пожаром, но он решил, что это не более чем прицепившиеся к сознанию обрывки сна. Старый брелок, который, как ему казалось, он выбросил, снова висел на зеркале. «Значит, сон был длиннее, чем я думал», – решил Дуган.

Утренняя прохлада вызвала озноб, заставила вернуться в машину. Дуган включил зажигание, развернулся. Двигатель заревел, неся его домой. Машин почти не было. Город спал. Дуган вздрогнул, увидев встречную пожарную машину. Затем еще одну, и за ней уже машину скорой помощи. Он снизил скорость, свернул на Гарфилд-авеню и дальше, к своему дому на Ирвин-стрит. В груди появилось что-то холодное. Оно росло, увеличивалось в размерах, начинало заполнять живот. Запах гари усилился. Дуган увидел поднимающийся к небу белый дым, затем увидел свой дом. Вернее, то, что осталось от дома – черный обуглившийся скелет выброшенного на берег левиафана. «Шевроле» агента Силбермана стояло рядом с пикапом отца на подъездной дорожке соседнего дома. Дуган свернул к обочине, вышел из машины.

– В доме была старуха?.. – спросил он одного из пожарных. Пожарный посмотрел на него, кажется, узнал, хотя Дуган понятия не имел, кто это, покачал головой. – Спасибо, – сказал Дуган, увидел агента Силбермана, закурил. Говорить не хотелось, слушать не хотелось.

– Я понимаю ваше горе, мистер Белфорд, но… – начал было агент.

– Горе? – оборвал его Дуган. – Да я сам не знаю, что я сейчас чувствую, – он впился взглядом в пикап отца. – Давно он приехал?

– Как только узнал.

– Плохо.

– Что, простите?

– Ничего, – Дуган отвернулся, разглядывая агонизирующий дом.

То тут, то там срывались, падая, дымящиеся обугленные доски. Лестница сохранилась, поднимаясь на рухнувший второй этаж. Сохранилось и крыльцо. Дуган почему-то подумал, что, когда запах выветрится, можно будет подойти к входной двери и представить, что ничего не случилось… Агент Силберман что-то осторожно говорил за спиной, но Дуган улавливал лишь обрывки фраз.

– Так вы согласны, мистер Белфорд? – спросил Силберман.

– С чем? – растерялся Дуган, словно только сейчас вернулся в реальность.

– Думаю, будет лучше, если мы возьмем вас под охрану и перевезем в отель.

– Так, значит, дом сожгли из-за меня?

– В отеле с вами ничего не случится.

– А он? – Дуган снова указал на пикап отца.

– Хотите, чтобы мы поселили в отель и его?

– Нет. Наоборот, не хочу, – Дуган смутился. – Да он и не согласится. Наверное… – Дуган вспомнил свой тайник в сарае, подошел к догорающему дому ближе.

– Мистер Белфорд… – агент догнал его, попытался взять под руку.

– Не трогай меня! – отмахнулся от него Дуган. Голос Силбермана снова стал далеким.

Дуган смотрел на оставшиеся от сарая угли и не знал, что жалеет больше: дом или свой тайник. Сигарета истлела и обожгла пальцы. Дуган выругался.

– Мистер Белфорд! – снова позвал агент. Все остальные его слова стихли, стали незнакомыми, словно он вдруг начал говорить на чужом языке.

«Латынь или греческий», – отрешенно подумал Дуган. Силберман шел следом. Дуган сел в свою машину. Агент остановился перед капотом.

– Мистер Белфорд…

Дуган сдал назад. На мгновение ему показалось, что Силберман попытается его остановить, задержать, но агент лишь стоял и смотрел. Брелок на зеркале заднего вида снова блеснул. Дуган заставил себя не смотреть. Не смотреть на брелок, на дом, на агента, на пикап отца. Холод в груди растаял. В голове зазвенела пустота. Дуган проскочил перекресток, еще один и еще. Загудел клаксон недовольного водителя. Дуган снизил скорость. Город просыпался. Дома оживали. Дуган проехал по Ван-Бюрен-авеню, пытаясь отыскать взглядом дом старика Пирса. Нет, не по Ван-Бюрен. Это вообще была какая-то незнакомая улица. Дуган выругался, попытался сориентироваться, добрался до библиотеки, дождался открытия.

Миссис Флеминг увидела его и, отвернувшись, заплакала: тихо, беззвучно, лишь вздрагивали ее худые старческие плечи. «Наверное, они когда-то были подругами с бабкой, – отрешенно подумал Дуган. – Или просто знали друг друга. Или просто ей хочется плакать».

Он вышел на улицу и выкурил пару сигарет. Утреннее небо было серым, неприветливым. От одежды пахло костром. Миссис Флеминг вышла и сказала, стараясь не смотреть ему в глаза, что сегодня он может отправиться домой и побыть со своим отцом.

– Я лучше останусь здесь, – сказал Дуган.

Новые газеты пришли с опозданием. Дуган подшивал их к архиву, стараясь не смотреть на заголовки. Делать перерыв на обед не хотелось, но миссис Флеминг заставила его выпить чашку чая и съесть пару ванильных баранок. К концу рабочего дня появился агент Силберман. Дуган видел его взятое на прокат «Шевроле», одиноко сутулящееся на стоянке. Миссис Флеминг неспешно прошла ко входной двери, чтобы вывесить табличку «закрыто». Силберман выждал десять минут, вышел из машины.

– Я выйду через задний ход, – сказал Дуган миссис Флеминг, выскользнул на улицу, прокрался к своей машине и раньше, чем агент Силберман успел выйти, уехал.

Какое-то время он бездумно кружил по городу, пытаясь отыскать улицу, которую утром перепутал с Ван-Бюрен-авеню, нашел, удивился, как смог обознаться, выкурил сигарету, разглядывая витрины, надеясь, что за одной из них будут выставлены журналы с его фотографией, но убеждая себя, что он все равно их не заметит, потому что ему плевать.

– Нужно выпить, – сказала женщина с фотографии на брелоке. Или же этот голос уже поселился у него в голове?

Дуган свернул к маркету на Сиу-авеню, взял пару бутылок вина, набор баранины для гриля, подошел к кассе, вернулся, добавил в корзину бутылку бурбона, расплатился, стараясь не смотреть на молодую кассиршу, которая узнала его и назойливо пыталась завязать разговор…

– Не ожидала увидеть тебя, – призналась Микела, увидев его на пороге своего дома. Дуган пожал плечами, протянул ей пакет с покупками.

– Надеюсь, у тебя есть гриль или жаровня?

– У меня есть стаканы, – сказала она, заглянув в пакет. – А жаровня есть в доме Пирса. Его сын уехал. Не думаю, что кто-то станет возражать, если мы воспользуемся ей.

– Наверно. – Дуган достал сигарету, закурил, продолжая стоять на крыльце.

– Не зайдешь?

– Я думал, мы пойдем в соседний дом.

– Мне надо собраться.

– Тогда я подожду здесь.

Дуган вышел на дорогу, пытаясь придумать, как лучше поставить свою машину, чтобы Силберман не смог его найти, но на ум так ничего и не пришло.

– Ну, с чего начнем? – спросила Микела, когда баранина зашипела на жаровне Пирса. – Вино или бурбон?

– Я начну с бурбона.

– Тогда я с вина, – она улыбнулась, достала новую пачку сигарет, бросила слюду на красные угли жаровни. Они выпили, помолчали, выпили еще. – Почему я? – тихо спросила Микела, прикуривая новую сигарету. – Почему ты приехал ко мне, а не… – она взмахнула рукой, пытаясь подчеркнуть этим множество вариантов.

– Понятия не имею, – признался Дуган, жадно потянул носом, принюхиваясь к сочным запахам жарящейся баранины.

– Голоден?

– Думал, что нет.

– А сейчас?

– Сейчас голоден.

– Хорошо, – Микела кивнула, полила вином мясо на жаровне. Вино попало на угли, зашипело. – Где собираешься остановиться?

– Не знаю.

– Можешь пожить пока у меня.

– Агент Силберман предлагал снять для меня номер в отеле.

– Потому что ты будешь давать показания?

– Да.

– А если ты откажешься?

– Дом все равно уже сгорел.

– Думаешь, это из-за тебя?

– Агент думает, что да.

– А отец?

– Я с ним не говорил. – Дуган демонстративно отвернулся.

– Хочешь, сменим тему? – предложила Микела.

– Было бы неплохо.

– Хорошо.

– Начинай.

– Ну… – Микела растерянно огляделась по сторонам.

– Налить тебе бурбона? – предложил Дуган.

– Сомневаюсь, что это поможет мне лучше думать.

– Мне помогает.

– Я вижу, – кисло подметила Микела, перевернула мясо на жаровне.

– Не жалеешь, что сожгла свои картины?

– Немного, – она задумалась, пожала плечами. – Зато никакого больше безумия, никаких видений.

– А я все еще кое-что вижу…

– Не начинай!

– Сегодня мне снился пожар. Горел весь город, а женщина с картины Пирса танцевала среди пожарища.

– И тоже горела?

– Нет. Огонь не трогал ее.

– А тебя?

– Не знаю… Я был как бы в стороне, выше всего этого.

– Как сегодня, когда горел твой дом? Кстати, как получилось так, что ты уцелел, а мать твоего отца нет? Ты что, не пытался ее спасти?

– Меня не было в доме.

– Вот как?

– Мне показалось, что я заметил какую-то тень, вышел на улицу… – Дуган замолчал, прикурил новую сигарету. – В сарае у меня есть тайник. Когда-то давно я стащил у отца кольт. Он был пьян и решил, что потерял его, а я планировал, как приду в один прекрасной день в его комнату и выстрелю ему в грудь. Именно в грудь. Мне снилось, как расползается кровавое пятно на его груди. Он задыхается, смотрит мне в глаза… – Дуган тихо выругался. – Можешь считать меня ненормальным, но это успокаивало.

– Ну, с учетом того, что между вами было… – Микела почувствовала острую необходимость выпить еще. – Так, значит, сегодня ночью ты вышел на улицу, чтобы взять кольт и защитить старуху?

– Старуху я тоже хотел пристрелить, – Дуган смутился. – В смысле, тогда хотел. Давно.

– Спасибо, что уточнил.

– Она знала обо всем. Сажала меня на свою кровать и говорила, говорила, говорила… – он снова выругался. Микела выругалась следом за ним.

– Значит, сегодня ночью ты просто уехал из дома? – спросила она, наливая себе еще вина. Дуган кивнул. – Я бы тоже уехала. Не знаю куда, но уехала.

– Я не знал, что старуха погибнет.

– Верю.

– Я думал, что никого возле дома нет. В противном случае я бы достал оружие или позвонил в полицию…

– Да не оправдывайся! Я же сказала, что верю. Если у тебя было оружие, а ты продолжал терпеть… Ведь это не закончилось, когда ты достал кольт?

– Нет.

– Вот видишь, если ты мог терпеть тогда, значит, ничего плохого не сделал бы и сейчас. А все эти мысли об убийстве… Думаю, это был твой способ успокоить гордость и перестать презирать себя за беспомощность. Ты знал, что ты можешь сделать, и этого тебе было достаточно.

– Ты неправа… – Дуган поднялся, проверил баранину. – Не обижайся, но то, что ты сейчас говоришь, так же поверхностно, как твои картины.

– Возможно. – Микела поджала губы, пытаясь сдержать обиду.

Какое-то время они молчали. Просто пили и смотрели, как жарится мясо. Затем Микела попросила рассказать об убийстве Рози Арбогаст.

– Я не могу, – сказал Дуган.

– Почему?

– Мне нельзя.

– Я никому не скажу.

– Верю.

– Тогда в чем проблема?

– Не понимаю, зачем тебе это?

– Может быть, я хочу заняться чем-то неповерхностным.

– Хочешь нарисовать труп?! – Дуган рассмеялся.

– Нет. Просто хочу понять, что ты чувствовал в тот момент.

– Мне было страшно.

– И все?

– Да.

– А почему ты оказался там в такое время?

– Хотел выкопать свои волосы и принести тебе, чтобы доказать, что не верю в демона и все, что с ним связано.

– Но ты же веришь.

– Я верю в то, что сегодня мой дом сгорел.

– А еще ты почти знаменитость.

– Это не то, что я просил.

– Как знать… – Микела протянула ему бутылку вина. – Хочешь? А то ты так налегаешь на бурбон, что я боюсь, отключишься раньше, чем будет готово наше мясо.

– По-моему, оно уже готово, – сказал Дуган, подходя к жаровне.

Они пробыли на улице до поздней ночи, после отправились к Микеле. Дверь в опустевшую мастерскую была закрыта, но Дуган буквально чувствовал исходившую оттуда пустоту.

– Тебе нужно снова начать рисовать, – сказал он, прогоняя с дивана черную кошку, чтобы сесть. Микела не ответила, притворилась, что не слышит. – Я сказал…

– Я знаю, знаю, знаю, – пропела Микела, прохаживаясь по комнате.

– И что ты об этом думаешь?

– Думаю, что ты выпил слишком много бурбона.

– Я давно успел протрезветь.

– И снова напиться. – Она рассмеялась, притворно споткнулась, упав на диван.

– Осторожней! – прикрикнул на нее Дуган.

– Сам осторожней! Это мой дом!

– А вино было моим!

– Тоже мне рыцарь! – Микела обняла его за шею и потянула к себе…

Глава пятая

Когда они проснулись, на улице стояло «Шевроле» агента Силбермана.

– Я так понимаю, кофе варить на троих? – спросила Микела. Дуган выглянул в окно, выругался. – Можешь уйти через черный ход.

– Без машины? – Дуган снова выругался, вышел на улицу. Позднее утро было таким же хмурым, как и за день до этого.

– Я заезжал к вам на работу, мистер Белфорд, – пресно начал Силберман, выходя из машины.

– Вот как? Надеюсь, миссис Флеминг напоила вас чаем? Потому что если нет, то я приглашаю вас зайти и выпить кофе.

– О чем вы вообще сейчас говорите, мистер Белфорд?

– О чем? – Дуган скорчил болезненную гримасу. – Понятия не имею! Хочу, наверное, просто спокойно позавтракать и немного подумать.

– Подумайте лучше об этом в отеле.

– Считаете, отель не может сгореть так же, как сгорел мой дом?

– По крайней мере, там не пострадают случайные люди. К тому же у вас будет постоянная охрана. – Силберман посмотрел на окна, за которыми стояла с чашкой кофе в руках Микела. – Не думаю, что вы хотите причинить вред этой девушке, мистер Белфорд.

– Сомневаюсь, что ей кто-то сможет причинить вред, – попытался пошутить Дуган, однако улыбнуться так и не смог.

– Вам дать время, чтобы попрощаться, или поедете сразу? – спросил Силберман.

– Сразу, – сказал Дуган, доставая ключи от своей машины и стараясь держаться так, чтобы не встретиться взглядом с Микелой.

Его поселили в гостинице «Норбек Хаус» на восточной Винока-стрит, недалеко от католической церкви. Сама гостиница была похожа на миниатюрный европейский особняк минувших столетий, а номера в ней обозначались не цифрами, а именами. Так, Дугану достался номер под именем «Гарольд», а приехавшему в подмогу Силберману агенту Доуну Бенсону номер под именем «Сэлма». Что касается самого Силбермана, то он остался в номере «Питер». Остальные комнаты – «Нелли» и «Руфь» – были пусты, и агент Силберман лично заверил Дугана, что никто посторонний не заселится в них, пока не закончится процесс.

– А что будет потом? – спросил Дуган.

Силберман не ответил, молча протянул ему пришедшую на прежний адрес корреспонденцию и вышел из номера. Одно из писем было от издательства, опубликовавшего ограниченным тиражом его последнюю книгу, у которой вместо обещанной твердой обложки, казалось, обложки не было вовсе. Дуган вскрыл конверт и долго читал условия заключенного между ним и издательством договора, делая это лишь потому, что больше нечем было заняться. От прочитанного в голове осталась каша, поэтому, когда руки дошли до письма от редакции, Дуган не сразу понял, что они хотят повторно опубликовать его книгу, радостно сообщая о рекламной компании, которую собираются устроить, делая упор на предстоящий судебный процесс, рассчитывая продать не менее ста тысяч экземпляров книги (на этот раз действительно в хорошей твердой обложке) и скромно напоминая в конце просмотреть пункты договора, согласно которым права на книгу всецело принадлежат им.

Дуган выкурил еще несколько сигарет, пытаясь переварить все, что только что прочитал, сдался, прошел в комнату под именем «Сэлма», так как Силберман куда-то ушел еще с утра, и протянул агенту Бенсону присланное письмо.

– Ты что-нибудь понимаешь в этом или нет? – спросил он.

– Считай, что ты стал знаменитостью на несколько дней, – сказал Бенсон, бегло пролистав бумаги.

– Понятно, – Дуган достал пачку сигарет, закурил, хотя курить совсем не хотелось.

– Но денег на этом ты не заработаешь, – предупредил его агент.

– Я почему-то так и подумал, – кисло улыбнулся Дуган, подошел к окну, отодвинул штору, выглянул на улицу. – Долго мне еще здесь сидеть?

– Боишься за работу? Не бойся. Работу за тобой сохранят. В том числе и жалование.

– Да я не о работе думаю. – Дуган открыл окно, выпустил в небо струю дыма. – Я думаю, что будет, когда суд закончится. – Он ждал ответа несколько минут, но ответа так и не последовало. – А что будет, когда Малиган выйдет? – и снова без ответа.

Дуган вернулся в свою комнату.

– Задумываетесь о том, чтобы отказаться? – спросил вечером агент Силберман. Дуган указал на кипу газет.

– Если верить им, то дела мои – хуже некуда. – Дуган закурил, ожидая ответа, но Силберман ушел, осторожно прикрыв за собой дверь. – Спасибо, что успокоил, – тихо сказал ему вслед Дуган.

Силберман отсутствовал несколько дней, а когда вернулся, то привез с собой из Вашингтона договор о продлении защиты свидетеля по окончании судебного процесса.

– Теперь ты согласишься давать показания? – спросил он Дугана.

– Да я и не собирался отказываться. – Дуган взял папку. – Что это?

– Твоя новая жизнь, после того, как закончится суд.

– Элиот Марш? – недоверчиво прочитал Дуган свое новое имя, осторожно перекладывая копии документов. – Я никогда не учился в Чикаго. Тем более на факультете литературы и философии.

– Ну ты же писатель.

– Да, но… – Дуган перевернул следующую страницу, увидел копию водительского удостоверения. – Пенсильвания? Никогда не был в Пенсильвании… – он прочитал название города, где на него была оформлена крохотная, судя по документам, квартира.

– Что-то не так? – спросил Силберман.

– Нет, просто… Почему Филадельфия?

– У тебя есть знакомые в этом городе? Родственники?

– Нет.

– Значит, Филадельфия подходит, – отрезал Силберман.

Он ушел, оставив Дугану папку с его новой жизнью.

– Сколько у меня есть времени, чтобы подумать? – крикнул ему вслед Дуган.

– Полагаю, будет лучше, если ты согласишься, – сказал Силберман, впервые не пожелав встречаться с ним взглядом. Дуган кивнул.

В эту ночь ему снился пожар. Только на этот раз горел не город Пирр. На этот раз горел он сам. И где-то среди его догоравших останков кружила в танце женщина из прошлого. Женщина с прической «сливочный пудинг». Женщина, партнером которой был он сам. По крайней мере, кто-то, похожий с ним как две капли воды. Дуган наблюдал за этой парой, а огонь от его останков уже начинал перебираться на городские постройки Пирра. Сначала загорелся его дом, затем ближайшие к дому казино, магазины, жилые дома, школа. Крики людей смешались с запахом горелой плоти, а танцующая пара уходила все дальше и дальше, в центр города. И огонь послушно шел за ними, полз по земле, пожирая дома, деревья, животных, людей.

– Хватит! – закричал Дуган. – Остановитесь!

Он увидел перед собой лицо светловолосой женщины, понимая, что он и есть тот мужчина, с которым она сейчас танцует. Ярко-красные губы женщины растянулись в улыбке. Стройность лежащих впереди, еще не тронутых огнем улиц нарушилась. Теперь это не был город Пирр. Теперь это была огромная зернистая фотография в старой газете. Фотография боксерского поединка. И фотография эта оживала. Дуган слышал рев толпы, видел, как начинают передвигаться по рингу боксеры. Еще несколько шагов, и фотография оказалась прямо перед ним. Женщина, с которой он танцевал, потянула его за собой, в черно-белый мир старой газеты, оставляя за своей спиной догорающие останки города. Рев толпы усилился. В нос ударили запахи женских духов, пота….

Женщина выпустила Дугана из объятий. Очередной точный удар боксеров на ринге заставил его обернуться. Где-то рядом сидел комментатор перед раритетным микрофоном. Брызги крови одного из боксеров описали дугу над головой комментатора. Какая-то женщина в первом ряду вскрикнула. Дуган обернулся. Несколько капель попали на белое платье. Две женщины рядом с ней слились в поцелуе. Один из фотографов у ринга обернулся и сделал фотографию безумной пары. Сработала вспышка старого фотоаппарата. Дуган зажмурился. Рев толпы стих.

Он проснулся, попытался вспомнить свое новое имя, не смог, открыл папку.

– Элиот Марш, – произнес он по слогам, пробуя на вкус свою новую жизнь. – Элиот Марш.

Дуган закурил, подошел к окну. Город не сгорел, не превратился в руины. Значит, не сгорит и он.

– Все будет хорошо, – тихо сказал себе Дуган…

Он покинул Пирр и Южную Дакоту спустя два месяца и восемнадцать дней. Судебный процесс, где он был главным свидетелем, закончился заключением сделки между прокурором и адвокатами Маллигана, согласно которой Маллиган признавался в совершении непреднамеренного убийства и получал десять лет без права на досрочное освобождение. Пресса в последний раз вцепилась когтями в историю разгневанного отца, который застал свою дочь в джакузи с другой женщиной, в результате чего не смог совладать с эмоциями. Ниже в газетах прилагалось интервью его дочери, Блэйн Маллиган, и ее признание в нетрадиционной ориентации и частых ссорах с отцом по этому поводу. О самом убийстве Рози Арбогаст она заявляла, что убежала сразу, как появился отец.

Пресса сокрушалась и смеялась над историей одновременно. Вместе с этим угас интерес и к главному свидетелю обвинения. Издательство из Су-Фолса прислало несколько писем с предложением перезаключить с ним контракт и рассмотреть его новые предложения, так как прежний тираж был полностью раскуплен, но, не получив ответа, забыло об этом новом, но продержавшемся так недолго авторе. В память об этом у Дугана осталась лишь книга в дорогой глянцевой обложке, от которой, правда, по совету Силбермана, пришлось избавиться, так как на обороте находилась его фотография. Дуган выбросил книгу на границе с Пенсильванией, посчитав это символическим жестом, который можно будет вспоминать в будущем, живя в Филадельфии, но впоследствии так ни разу и не вспомнил об этом. Да и рядом было много других мелочей, напоминавших ему о прошлой жизни: работа в общественной библиотеке Филадельфии, квартира в конце Мерцер-стрит, рядом с которой проходила железная дорога, бар «Бест Дели», находившийся недалеко от места, где он жил, и казино… Не было только кладбища, но без кладбища Дуган мог прожить, как, впрочем, мог прожить и без всех остальных напоминаний о доме.

Прошлое… Оно словно было и словно его не было одновременно. Поначалу Дуган пытался выдумать свою прежнюю жизнь – сделать ее такой, как ему всегда хотелось, но воображение странным образом отключалось и рисовало абстракции, не имеющие к нему никакого отношения. Это был не он. Уже не он. Поэтому Дуган решил оставить все как есть, упустив лишь некоторые подробности. Его мать умерла, когда он был ребенком, мать его отца погибла во время пожара. Отец живет где-то в Вайоминге, но они с ним не общаются. Да, штат Дуган все-таки решил изменить, выбрав Вайоминг лишь потому, что там жили какие-то родственники матери и он однажды был там. Правда, описания города остались прежними. Это был все тот же Пирр, но сменивший штат.

Как-то раз Дуган проговорился о кладбище рядом с домом. Он надеялся, что это может показаться забавным, но это воспоминание лишь потянуло за собой другие, более тяжелые и нежеланные. Он и девушка с соседней улицы по имени Айрис Дарнел сидели в баре «Бест Дели». Дуган не помнил, как завязалось их знакомство. Кажется, это было, когда он только поселился в Филадельфии. По крайней мере, в первые месяцы. Тогда все улицы казались одинаковыми, а люди – если не близнецами, то уж близкими родственниками точно. Дуган заводил знакомства и тут же забывал о них. Большой город нравился ему, но вот суета иногда раздражала. Да и к расспросам он поначалу был не особенно готов. Кто он? Откуда он? Почему он здесь? В те моменты разговор просто обрывался и повисал где-то высоко над землей, готовый в любой момент сорваться.

Айрис стала первой, с кем он решил стать относительно честным. «Почему бы и не попробовать?» – подумал тогда Дуган, подсаживаясь к девушке, с которой последние месяцы регулярно здоровался, но не помнил даже ее имени. К тому же у Айрис была подкупающая открытая улыбка. Вот этот день Дуган подсознательно и считал днем их знакомства, не желая признаваться Айрис, что не помнит, когда они действительно познакомились впервые. Хотя иногда Дугану начинало казаться, что она и сама не помнит этого.

– Так что там с кладбищем? – поторопила его Айрис, чувствуя, что пауза затягивается.

– Кладбище? – Дуган нахмурился, поднял голову. – Кладбища раньше не было.

– Что?

– В моих воспоминаниях. Верно?

– Кажется, – теперь нахмурилась Айрис.

– Мне не нравится вспоминать кладбище.

– Оно пугало тебя? Я имею в виду, когда ты был ребенком.

– Всех пугают кладбища.

– Меня не пугают и никогда не пугали.

– Это потому что у тебя никто не умирал, когда ты была ребенком.

– Умирали. Родители моего отца умерли довольно рано.

– Значит, ты не понимала значения смерти.

– Я видела, как их гробы опускают в землю. И я понимала, что никогда больше их не увижу. И еще мне было страшно, что когда-нибудь нечто подобное произойдет и со мной.

– Но ты не боялась кладбищ? – недоверчиво спросил Дуган.

– Мой отец всегда говорил, что бояться надо живых, а мертвые уже никого не тронут.

– Да. Мой отец говорил почти так же.

– Но ты все равно боялся? – Айрис увидела, как Дуган пожал плечами, и рассмеялась.

– Что тут смешного? – обиделся он.

– Признавайся! Тебя кто-то сильно напугал, когда ты был ребенком, или что-то еще?

– Или что-то еще… – безрадостно протянул Дуган.

– И?

– Что и?

– Кто это был? Друг с соседнего дома или из школы? Расскажи. Мне нравятся розыгрыши.

– А мне нет.

– Да ладно тебе! – Айрис попыталась взять его за руку.

– Отстань.

– Да что я сделала?!

– Ничего! – Дуган поднялся.

– Элиот! – крикнула ему вдогонку Айрис, но он не обернулся, не услышал ее голос, а если и услышал, то убедил себя, что зовут не его. Элиот. Разве это имя принадлежало ему? Нет. Его имя было Дуган. Дуган Генри Белфорд. И эта девушка в баре, с которой они провели не один вечер и не одну ночь вместе. Разве она нравилась ему? Нет. Девушка, которая ему нравилась, осталась в Пирре. Девушка, рисовавшая отвратительные картины.

Прошлое наступило на пятки, схватило за шею. Дуган сел на первый попавшийся автобус и ехал по бесконечным улицам до тех пор, пока не понял, что заблудился. Заблудился в чужом городе. Забыл то, что никогда не знал. Не узнает чужаков. Не узнан незнакомцами. Все чужое.

Дуган сошел на остановке, спросил у прохожего, где можно найти в этом районе бар, чтобы выпить. Прохожий пожал плечами. Дуган спросил следующего… На втором десятке случайных лиц ему повезло. Мужчина с пышными рыжими усами махнул рукой, указывая на неприметную дверь.

– Только открылись или уже закрываются? – попытался пошутить Дуган, но прохожий с рыжими усами исчез – поток людей подхватил его, унес куда-то.

Дуган вошел в бар, сел за стойку, заказал двойной бурбон, выпил, закурил, заказал еще. Реальность начала напоминать сон, когда кажется, что ты уже был здесь, видел все это, но вспомнить не можешь.

– Неудачный день? – спросил бармен. Дуган пожал плечами. – Хочешь, чтобы я выпил с тобой? – предложил бармен.

– За мой счет?

– Ну конечно!

– Нет. – Дуган выпил, расплатился, оставил бар.

Какое-то время он бездумно шел по улице, которая извивалась, как пойманная за хвост змея.

– Эй, парень! – позвал его седой чернокожий таксист, сворачивая к обочине. – Заблудился? Подвезти?

– Мерцер-стрит, – буркнул Дуган, садясь в машину.

Таксист обернулся, смерил его внимательным взглядом. Старческое дружелюбие сменилось недоверием. Дуган вытащил из кармана бумажник, показал пару двадцаток.

– Ты хоть представляешь, где сейчас находишься? – спросил таксист. Дуган добавил еще несколько двадцаток.

– Теперь хватит?

– А может, ты лучше на автобусе поедешь? – дружелюбно предложил старик. – Так дешевле, да и маршрут несложный. Я объясню…

Дуган вышел из машины, огляделся, пытаясь отыскать автобусную остановку. Старое такси заревело, уехало. Город снова стал чужим, огромным, непостижимым.

На остановке толстая женщина с тремя неподъемными сумками попросила Дугана помочь ей забраться в автобус, почувствовала запах алкоголя, извинилась, спешно отошла в сторону. Невысокий мужчина долго слушал ее, затем, так ничего и не сказав, забрался в автобус, оставив женщину причитать на остановке. Дуган видел из окна, как она ругается. Автобус загудел, пополз по улицам прочь. Настроение улучшилось, когда удалось добраться до знакомого района. «Не такой уж это и чужой город», – подумал Дуган, возвращаясь домой.

Кровать пахла духами Айрис. Этот запах нравился Дугану, но вспоминать саму девушку, а тем более звонить ей и снова встречаться, желания не было. Он приготовил себе ужин и попытался вспомнить, как пахла Микела. В какой-то момент ему показалось, что он почти вспомнил ее телефонный номер. Нужно лишь не напутать с последовательностью цифр, а в остальном… Все как-то рассыпалось вдруг на отдельные цифры. Дуган закурил.

«Да и не стал бы я все равно ей звонить», – подумал он, стараясь выбросить из памяти воспоминания. Перед глазами появился обуглившийся остов дома, где он провел все свое детство. Дуган увидел свою комнату. Картину старика Перса на стене. Комната вспыхнула. Обои на стенах задымились, съежились. Огонь подобрался к холсту. Послышался старческий крик из дальней по коридору комнаты. Дуган тряхнул головой, заставляя себя не думать, не вспоминать.

– Меня там не было! Не было! Не было! – шептал он, открывая окно. Звук поезда ворвался в комнату вместе с вечерней прохладой. Звук из прошлого. Звук из настоящего.

Кто-то постучал в дверь. Старуха из соседней квартиры принесла письмо, которое ей передали по ошибке. Дуган взял письмо, закрыл дверь. «Может быть, это от Микелы?» – мелькнула в голове мысль. Он посмотрел на конверт. Обратного адреса не было. «Либо чья-то шутка, либо ошибка», – решил Дуган, выбросив письмо в мусорное ведро, как и все предыдущие письма. Поначалу он открывал их, но внутри были либо рекламные акции, либо глупые финансовые пирамиды, которые присылали, судя по количеству ошибок в тексте, не то дети, не то просто не совсем умные люди.

За окном прошел еще один поезд. Сгорела еще одна сигарета. Стемнело. Дуган позвонил Айрис и извинился, что ушел не попрощавшись. Она сказала, что не обиделась.

– Может быть, тогда придешь? – предложил он.

– Сейчас?! – опешила она.

– Почему бы и нет? – Дуган огляделся, решив, что не помешает убраться перед встречей.

– Не думаю, что это хорошая идея, – сказала Айрис.

– Только не говори, что легла спать.

– Нет, но… – она замялась. Дуган выдержал паузу, но так и не получил ответа.

– Ладно. Тогда увидимся завтра… Ну или когда-нибудь… Увидимся, – сказал он и повесил трубку.

Разочарования не было, как не было и радости, когда полчаса спустя пришла Айрис. Всего лишь еще один день в чужом городе, который когда-нибудь должен стать его городом.

– Никогда бы не подумала, что ты из Вайоминга! – сказала ему как-то коллега по работе.

Ее звали Бетани Нунбел. Ей было за сорок. Она всегда носила костюмы мужского типа. Рассказывала о своих детях так, словно это были приближенные королевского двора в какой-нибудь европейской стране. Ненавидела бывшего мужа. И никому не нравилась.

– Что плохого в Вайоминге? – спросил Дуган.

– Просто ты такой… – Бетани всплеснула руками, пытаясь подобраться слова. – Такой…

– Я еще и в библиотеке работаю, – монотонно подметил Дуган, не собираясь продолжать разговор.

– Именно! – щелкнула пальцами Бетани.

– Именно! – так же щелкнул пальцами Дуган.

Их взгляды встретились. Повисла неловкая пауза. Для Дугана, по крайней мере, пауза казалась неловкой.

Вечером он купил газету и потратил несколько часов на поиски новой работы. И на следующий день. И на следующую неделю. На следующий месяц…

– У тебя же хорошее образование! – сказала Айрис, забирая у Дугана очередную бутылку пива. – Да и в библиотеке работать тоже неплохо. По крайней мере, зарплата неплохая.

– Да, – согласился с ней Дуган, думая о том, что если бы его диплом был настоящим, то проблем со сменой работы не было бы вообще. – Лучше бы я окончил какой-нибудь технологический институт.

– Ты можешь устроиться преподавать или… – Айрис пожала плечами, посмотрела на часы и отправилась чистить зубы.

«Скоро она предложит мне съехаться», – подумал Дуган, однако не прошло и месяца, как сделал это сам. Айрис согласилась. Вместе с ней и ее гардеробом в квартиру Дугана переехала ее библиотека, заняв чуть ли не половину гостиной.

– Не знал, что ты много читаешь, – сказал Дуган. Айрис смутилась, продолжила расставлять книги, но всем своим видом старалась показать, что смущается и не хочет разговаривать об этом. – Это из-за того, что у меня диплом по литературе?

– И философии, – многозначительно добавила Айрис.

– Открою тебе секрет – я был плохим студентом, – сказал Дуган. Айрис восприняла это за шутку. Причем шутка, по ее мнению, была крайне скверной.

– Ты умный, Дуган, и не нужно стесняться этого. Если бы я только могла прочитать хотя бы половину тех книг, которые ты знаешь… – она любовно протерла запылившуюся книгу Пруста и поставила ее рядом с Кафкой и Набоковым. Был здесь и Джойс, Сэлинджер, Гессе, Джером, Ницше, Шницлер, Манны, Шопенгауэр, Достоевский, Шиллер, Гете…

– А мне в детстве нравился Роберт Говард, – признался Дуган. Айрис наградила его строгим взглядом и неожиданно рассмеялась. – Потом Хайнлайн, Гаррисон… – смех стал громче. – Дик, Кунц, Лаймон… – Дуган терпеливо проглотил вставшую поперек горла слюну. – Марио Пьюзо… – уже совсем тихо добавил он.

– Только не «Крестный отец»! – оживилась Айрис.

– Что-то из раннего?

– Лучше что-то о Борджиа, хотя раннее тоже неплохо.

– Ну, хоть что-то… – кисло улыбнулся Дуган. Айрис снова рассмеялась, сочтя это шуткой.

– У меня… – он прервался, едва не назвав настоящий город, где жил прежде. – У меня в Вайоминге была одна знакомая, так она не признавала ничего, кроме добрых, написанных для детей книг и картин, от которых мозги не заворачиваются в узлы.

– Ей не нравился кубизм?

– Ей не нравилось все, что пахнет безумием.

– В общем, все, что она не понимала.

– Возможно.

– Ну а тебе?

– Не знаю. Мне она нравилась. С ней было просто.

– Я говорю не о той девушке. Я говорю, как относишься к картинам и книгам ты сам?

– Люблю ясность. – Дуган вздрогнул, снова услышав смех Айрис. – Что сейчас?

– Сейчас? – Айрис попыталась успокоиться. – Нет, ясность – это, конечно, хорошо, но каков был твой путь до этой ясности! Хайнлайн, Гаррисон…

– Ты думаешь, Пруст лучше? – не выдержал Дуган. – Вся эта обнаженность чувств, которую вы находите в его книгах… Да это просто сопли гомосексуалиста – и все!

– Возможно, – Айрис перестала смеяться, нахмурилась.

– Если честно, – продолжил Дуган, – то мне кажется, что Хемингуэй был прав, когда говорил, что в его рассказе «Старик и море» есть просто старый рыбак, лодка и пара акул, а все остальное, вся глубина и прочее… Это просто выдумка тех, кто читает.

– Возможно, – снова согласилась Айрис.

– Извини, если обидел.

– Нет. Не обидел. Просто я поняла, почему ты не хочешь работать в библиотеке.

– Вот как?

– Да. Все это… – она обвела рукой, указывая на свои книги. – Думаю, это все не твое. Несмотря на образование, что ты получил, – НЕ ТВОЕ.

– Да я и не читал многое из того, что у тебя есть здесь, – признался Дуган, чувствуя за собой вину. – А то, что читал, так и не понял.

– Не оправдывайся.

– Я и не оправдываюсь… – неожиданно ему захотелось во всем признаться, все рассказать. Ну если не все, то большую часть. По крайней мере, как получилось, что он оказался в Филадельфии и откуда у него этот ненужный диплом по литературе.

– Хочешь, пойдем куда-нибудь? – предложила Айрис.

«Нет. Рассказывать нельзя», – решил Дуган, понимая, что за одним придется рассказать и другое, а там недалеко и до детства… Он вздрогнул. Выпитое пиво подступило к горлу как-то внезапно. Его стошнило прямо на книги Айрис.

– Извини. – Он зажал рукой рот и побежал в ванную…

После, когда книги покрылись пылью, залежались на новых полках, он попытался отыскать те, которые Айрис пришлось отмывать. Ничего. Никаких следов. Либо она их выкинула, либо они не пострадали. Дуган представил, как Айрис стоит перед раковиной и замывает томик Синклера Льюиса. Сможет ли она когда-нибудь забыть это? А что если об этом ей будут напоминать вообще все книги? Она живет с ним под одной крышей, спит в одной кровати. И все время видит момент, как его тошнит на ее библиотеку.

Несколько месяцев Дуган пытался поговорить с ней об этом, затем просто краснел, проходя мимо расставленных на полках книг, когда Айрис была где-то рядом, и наконец просто забыл об этом, убедил себя, что Айрис не придала этому эпизоду значения. И так было до тех пор, пока Айрис не вырвало в его первой в этой новой жизни машине. В какой-то момент Дугану показалось, что она сделал это нарочно, в отместку.

– Я просто беременна, – сказала Айрис таким будничным и монотонным голосом, что Дугана чуть не стошнило самого.

Они поженились спустя четыре месяца. Последний месяц перед родами Айрис провела в больнице, и Дуган, сам не зная зачем, решил, что просто обязан доказать ей, что разбирается в литературе намного лучше, чем она решила за все то время, что они прожили вместе. Сначала он хотел просто написать пару сказок, распечатать их на принтере и подарить Айрис, чтобы она могла читать их ребенку, когда тот подрастет.

– Напиши лучше что-нибудь для меня, – попросила его Айрис.

– Для тебя? – растерялся Дуган, не понимая, то ли это издевка, то ли действительный интерес. – Ничего не обещаю, – сказал Дуган, глядя на тонкий самодельный сборник сказок, бесхозно лежащий на прикроватной больничной тумбе.

Он вернулся домой, пытаясь вспомнить всех авторов, которые нравились бы Айрис и не вызывали непонимания в нем. Кроме раннего Пьюзо и «Дженни Герхард» Теодора Драйзера в голову ничего не приходило. Причем насчет последнего Дуган не был уверен, потому как даже не помнил, где и когда читал этот рассказ, знал лишь, что ничего плохого о нем не может сказать. Может быть, о «Дженни Герхард» ему рассказывала какая-нибудь девушка, к которой он питал некие чувства, или учитель в школе, имевший некий авторитет. Детали как-то затерлись, поэтому оставался лишь Пьюзо.

Дуган поужинал, вымыл посуду и сел за работу. За два часа с трудом родились несколько строчек, да и те пришлось удалить, оставив на экране компьютера белый лист.

– И чем плохи сказки?! – злился Дуган.

В памяти всплыл образ Микелы Хостингс, которая разозлилась на него за то, что он не похвалил ее картины. «Да, действительно, чем были плохи ее пейзажи?!» – спросил себя Дуган, невольно оживляя детали их знакомства. Воспоминания навеяли скуку, заставили отправиться в «Бест Дели». Дуган не хотел общаться. Просто сидел и пил бурбон, куря сигарету за сигаретой. Вернувшись домой, он снова сел за работу. Появился первый жизнеспособный десяток строк, затем страница, глава…

– Вот это уже лучше, – улыбнулась Айрис, прочитав распечатанный текст.

– Рад, что ты довольна, – проворчал Дуган.

– О чем будешь дальше писать, есть идеи?

– Дальше писать?! Да я это еле потянул…

– Не прибедняйся. У тебя глаза горят. Я же вижу… – Айрис улыбнулась, самозабвенно процитировала на память несколько строк Бодлера. Дуган не запомнил их, не попытался признаться, что терпеть не может этого поэта, не понимает его, не ценит.

Он не думал, что возьмется за продолжение, но вторая глава родилась, не прошло и недели. Все как-то ожило, завертелось. Женщина со светлыми волосами, старый художник, горящий город, танец среди пылающих домов, утопленница, любившая дочь своего убийцы, внучка старого художника, которая приехала, чтобы продать дом деда, и устроила дворовую распродажу…

Главы завертелись, замелькали как календарные дни. Слишком много сигарет. Слишком много бурбона. Но… Дуган поймал себя на том, что книга получается немного похожей на книгу Льюиса «Эроусмит». Может быть, виной всему было то, что в книге финалом были роды любимой девушки главного героя, может быть, Дуган убедил себя, что именно на эту книгу его когда-то стошнило. Утешало лишь, что база раннего Пьюзо осталась. Дугану, по крайней мере, казалось, что осталась.

Между рождением седьмой и восьмой глав на свет появилась малышка Дьюс. Имя девочке дала Айрис, не пожелав ничего слушать о возражениях Дугана. У девочки были светлые волосы отца и темные, как ночь, глаза матери. Дьюс Кимберли Марш. Дьюс Кимберли Белфорд – как оговорился однажды Дуган. Ошибка показалась ему пустяковой, но Айрис запомнила и долго выпытывала у него, кем была та девушка, которую он представил матерью своего ребенка. Эта небольшая ссора трансформировалась в очередную главу. Айрис прочитала и клятвенно пообещала, что больше никогда не вернется к этому разговору, если, конечно, он снова не назовет их ребенка другим именем.

На первый день рождения дочери она получила ответ из издательства в Нью-Йорке, куда втайне от Дугана посылала копию его незаконченной рукописи. Спустя месяц в журнале появились первые несколько глав. Пресса оказалась настолько положительной, что издательство было готово выпустить книгу в незаконченном варианте. Дуган узнал об этом лишь два года спустя, за месяц до выхода полной версии.

– Зато сможем купить новую квартиру, – сказала Айрис, решив, что деньги смогут заставить его понять, что происходит. – Разве Дьюс не нужна комната побольше и задний двор?

– Задний двор?

– Можно будет сделать качели и жаровню для барбекю.

– Барбекю – это хорошо.

– Вот видишь! – Айрис рассмеялась и сказала, что будет лучше, если он выпьет.

Дьюс увидела, что мать смеется, и засмеялась вместе с ней. Дуган тоже рассмеялся – машинально, механически.

– К тому же теперь можно будет завести второго ребенка, – сказала Айрис, наливая для Дугана бурбон, решив, что сам он сейчас мало на что годен. – Ты ведь хочешь второго ребенка? Сейчас или на следующий год.

– Наверное.

– Вот видишь! – она снова засмеялась, спросила Дьюс, хочет ли она сестру.

– Конечно, она хочет сестру, – растерянно сказал Дуган, забирая у Айрис стакан с бурбоном…

Но сестры не получилось. Ни сестры, ни брата. Ни сейчас, ни через несколько лет. Зато книга жила, крепла. Выдержала два переиздания и готовилась к третьему.

Глава шестая

– Мистер Марш! – позвал Дугана Кен Хэффли, прежде чем Дуган успел скрыться за дверьми библиотеки, где продолжал работать.

Дуган обернулся. Хэффли стоял за его спиной. На его лице светилась широкая улыбка. В руках он держал две книги. Одна из них принадлежала автору Элиоту Маршу, другая Дугану Белфорду.

– Или, может быть, лучше назвать вас мистер Белфорд? – улыбка Хэффли стала колкой, почти издевательской.

Он уже слышал приближающиеся звуки славы, чувствовал запах ее денег, целовал десяток готовых упасть в его объятия женщин. Он заготовил специальную речь для этого момента истины, который станет поворотным во всей его жизни. «Нужно лишь заглянуть в глаза этого человека, – думал Хэффли. – Заглянуть, и тогда все будет сразу понятно». Он не знал почему, но тень сомнения оставалась. Слабая, призрачная, но все-таки тень. Для этого и нужна была заученная наизусть речь, но Дуган ушел. Хэффли не сразу понял, что остался один. Мимо шли люди, шумел город, но его золотой билет скрылся за дверьми библиотеки. «Ничего! – заскрипел зубами Хэффли. – Еще посмотрим, кто кого!» Его худое лицо, покрытое подростковыми прыщами, покраснело, глаза налились кровью.

– Еще посмотрим! – пообещал он в пустоту…

– Что-то случилось? – спросила вечером Дугана Айрис. – На тебе лица нет. Поругался с кем-то на работе? Если да, то не бери в голову. Можешь вообще уволиться и сесть за вторую книгу. Думаю, сейчас все только и ждут этого. Да и пора бы уже…

– Плевать я хотел на вторую книгу. – Дуган закурил, сделал себе выпить.

– Что тогда?

– Не знаю, – он выглянул в окно. Дьюс на качелях взлетала, как ей казалось, к самому небу. – Может быть, нам переехать?

– Переехать? – Айрис нахмурилась, пытаясь понять ход мыслей своего мужа. – Если хочешь, можем отправиться куда-нибудь отдохнуть. Я бы не отказалась от Гавайев, да и Дьюс, думаю, тоже.

– Я имею в виду переехать совсем.

– Из Филадельфии?

– Да. А лучше из Пенсильвании.

– Почему?

– Думаю, так будет лучше.

– Лучше для кого? Для меня? Для Дьюс? Для тебя?

– Для всех.

– Если ты не можешь писать здесь, то…

– Дело не в книге.

– Тогда в чем? Почему мы должны бежать?

– Мы не бежим. Мы просто переезжаем.

– Как ты когда-то переехал из Вайоминга?

– Из Южной Дакоты.

– Причем тут Дакота?

– Ни при чем, – Дуган нервно рассмеялся. Айрис прищурилась, заглянула ему в глаза.

– Что происходит, Элиот? – она не получила ответа, разозлилась. – Что, черт возьми, происходит?! – ее голос вылетел из окна, добрался до Дьюс. Девочка замерла, прислушалась. – Это женщина, да?

– Что?

– Ты завел роман? Вот, значит, в чем дело! А переехать ты хочешь случаем не в Калифорнию? Сколько ей лет? Я ее знаю? Видела?

– У меня никого нет. – Дуган отвернулся, выпил, налил себе еще.

– Тогда зачем уезжать, Элиот?! – всплеснула руками Айрис.

«Потому что я не Элиот», – хотел сказать Дуган, но не сказал, не смог сказать. Даже когда в местных газетах вышла статья Кена Хэффли, разоблачавшая Элиота Марша, которую Дуган отказался комментировать. Даже тогда он не пожелал ни о чем рассказывать. Если прошлое и догонит его, то он ни за что не станет помогать ему в этом.

Дуган перестал покупать газеты и смотреть новости, опасаясь, что с бумаги открытие Хэффли переберется и на экраны, но все затихло раньше, чем Дуган устал бояться и ждать недоброго. Он не знал причин. То ли Хэффли взялся за кого-то другого, то ли газеты получили указания от ФБР игнорировать Хэффли, то ли просто интерес к автору бестселлера был намного меньше, чем к самой книге. Угасающий интерес. Да и новинок в этот год вышло достаточно много, чтобы возвращаться к тому, что держалось на литературном рынке уже пять лет. В последнее Дугану хотелось верить больше всего, особенно если учитывать, что спрос на его книгу действительно упал так сильно, что третье переиздание было сначала отложено, а затем и вовсе отменено. Больше всего по этому поводу расстраивалась Айрис. К разговору о переезде Дуган больше не возвращался, а она не возвращалась к своим обвинениям. Время снова потекло медленно и неторопливо.

Пластиковые детские качели для Дьюс пришлось заменить на железные. Девочка выросла как-то внезапно – из «совсем ребенка» превратилась в «еще ребенка», – и перемена эта произошла, казалось, всего за одну ночь. Вчера она еще только начала говорить, а сегодня уже идет в начальную школу. И жизнь кажется нерушимым монолитом, фундамент которого составляют десятки предыдущих поколений… Но даже монолит может дать трещину.

Письмо. Дуган получил его на девятом году жизни в Филадельфии. Белый конверт. Обратного адреса нет. Внутри ничего, кроме фотографии – старый сгоревший дом в Южной Дакоте, недалеко от кладбища. Дом Дугана, который так и не восстановили. Дуган не был уверен, но воображение рисовало ему, как Рафферти Маллиган запечатывает это письмо. Вокруг стены и решетки. Дуган плохо помнил его лицо, но вот руки почему-то отпечатались в памяти. Кулаки большие, пальцы толстые, с расплющенными подушечками чернорабочего, черные волосы на фалангах, несколько вздувшихся вен, несколько шрамов. И вот эти руки вкладывают в конверт фотографию, которую Маллиган хранил долгие годы. Фотографию, питавшую его силой, надеждой выйти и свести счеты с тем, кто вычеркнул из его жизни десять лет.

Дуган вздрогнул, тряхнул головой, выкурил несколько сигарет, выпил. «Письмо нужно сжечь», – решил он, и уже когда огонь охватил бумагу, засомневался, что оно вообще пришло из тюрьмы. Память оживила молодого Кена Хэффли. «Что случилось с этим мальчиком? Не таит ли он зла? Ведь мечты его не сбылись». Дуган взвесил все за и против и решил, что Маллиган вряд ли стал бы посылать письмо. Если бы он хотел отомстить и знал, где искать своего обидчика, то зачем ему предупреждать будущую жертву. Ведь так он может стать снова главным подозреваемым. «Если только он не надеется, что я сбегу и ему придется признаться себе, что он снова не знает, где искать меня. Ведь если со мной что-то случится, то он в любом случае будет главным подозреваемым. Может быть, он боится нового срока, но не может признаться себе в этом. Поэтому и послал письмо». Дуган задумался и пришел к выводу, что Маллиган может и не лично наказать его. Что если уже сейчас кто-то идет к его дому, чтобы привести в исполнение приговор?

Дуган выглянул в окно, позвонил Айрис. «Придушить бы Хэффли, чтобы не лез не в свое дело», – подумал Дуган, и в какой-то момент идея не показалась ему настолько безумной. Воображение, словно издеваясь, нарисовало картину, как не Маллиган, а Хэффли посылает письмо без обратного адреса. «Почему бы и нет?» – решил Дуган, попытался узнать все что можно о бывшем студенте, но ничего, кроме старой статьи об Элиоте Марше, не было.

На следующий день в библиотеке Дуган поднял архив, отыскав газету с этой статьей. Пробежался глазами по тексту, стараясь не смотреть на свою фотографию. Меланхолия нахлынула, захлестнула с головой, смыла с берега в пучину паники. «Маллиган найдет и убьет меня, Айрис, Дьюс. Убьет, если мы не сбежим, не спрячемся». Дуган представил, как, сидя на диване в гостиной своего дома, пытается рассказать жене, как оказался в Филадельфии. «Она не поверит мне. А если поверит, то возненавидит. Если и был шанс во всем признаться, то я упустил его в ту ночь, когда она решила, что будет неплохо съехаться. Тогда она могла уйти, могла все изменить, а сейчас все слишком завязло. Сейчас она сможет лишь возненавидеть меня. Я подставил под удар ее. Я подставил под удар Дьюс. И теперь мне не будет все равно, когда сгорит мой дом, как это было в Дакоте. Теперь все иначе».

Дуган продолжал нагнетать панику, бездумно перекладывая газеты. Жизнь в Дакоте оживала, возвращалась. Дуган вспомнил старый перекресток возле озера Хипл. «Об этом тоже рассказать Айрис?» – спросил он себя и нервно рассмеялся. «Хотя с этого, возможно, все и началось. И неважно, была та женщина реальна или нет. Без перекрестка я бы никогда не увидел Маллигана, не оказался бы в Филадельфии».

Пойманные за хвост воспоминания предательски вывернулись, впились в руку мучителя, впрыскивая под кожу яд, отправляя еще дальше в прошлое.

Дуган вышел в отведенное для курения помещение.

Прошлое шло по пятам, хватало за пятки голодным койотом. Прошлое, никуда, по сути, и не уходившее, просто Дуган перенес его на страницы своей книги, спрятал за ложными именами и бутафорными стенами придуманных домов, которые в большинстве своем были срисованными с тех, что окружали его все детство. Старик Пирс, Микела, дворовая распродажа. Картина вспыхнула перед глазами, затем газета. Газета из Филадельфии. Фотография светловолосой женщины, перекресток, ночь… Все спуталось, развалилось на части. Реальность и вымысел переплелись между собой.

«Нет. Газета определенно была. Газета шестидесятых».

Дуган докурил и отправился в архив. Он не помнил названия газеты, не помнил точной даты. Но он знал, что должен найти ее, обязан найти. «Может быть, Микела смогла запомнить название?» – подумал Дуган, начиная собирать в голове смытые временем цифры телефонного номера. Кто-то зашел в помещение архива, о чем-то спросил. Дуган наугад сказал, что занят. Безликий коллега ушел. Лампа под потолком загудела, моргнула несколько раз, погасла. Следом за ней загудели остальные лампы, освещавшие проходы архива. Перед глазами мелькнула знакомая газета. Свет погас. Дуган выругался, отыскал зажигалку. В тишине раздался женский смех. Знакомый смех. Дуган уже слышал его прежде. Слышал в своих снах, когда видел, как горит его родной город, а женщина со светлыми волосами танцует между домов. Огонь зажигалки вспыхнул.

– Стивен Огли и Нэйл Бойлан, – прочитал Дуган фамилии боксеров.

Черно-белая фотография в газете вздрогнула, начала обретать цвета. Боксеры на ринге продолжили танец боли, заревела собравшаяся публика. Две девушки в первом ряду прервали поцелуй.

– Врежь ему, Бойлан! – закричали они в один голос.

Зажигалка нагрелась, обожгла руку, упала на газеты. Огонь вспыхнул как-то внезапно, прожорливо. Пополз по газетным листам, перекинулся на стеллажи, оконные шторы. Затрещали старые доски, закорчилась бумага. Дуган услышал женский смех. Женщина со светлыми волосами кружилась в танце между стеллажей. Огонь не трогал ее, но огонь подбирался к Дугану. Пламя охватило библиотеку. Жар обжигал щеки. Глаза слезились от дыма. Дуган зашелся кашлем, проснулся, не понимая, что происходит. Вскочил из-за стола, огляделся. Ни огня, ни дыма. Лампы продолжают светить. На столе открытая газета с черно-белой фотографией. На фотографии боксер-средневес Нэйл Бойлан и светловолосая женщина. Дуган отыскал ее имя. Мэдхен Уорд. Крупные капли скатились по лбу, попали в глаза. Недавний сон оживил в памяти удушливый запах дыма.

Дуган вырвал из газеты страницу с фотографией женщины и боксера и спешно покинул архив. Рабочий день закончился. На улице было ветрено, и ему долго не удавалось прикурить.

– Кажется, у тебя что-то из кармана выпало, – сказала Бетани Нунбел, проходя мимо, увидела вырванную из газеты страницу. – Надеюсь, это не из архива?

– Как раз из архива, – признался Дуган, спешно поднимая обрывок газеты. Бетани нахмурилась, сочла, что это шутка, и вяло рассмеялась.

– Хорошая попытка, Марш! – сказала она с мечтательностью старой девы.

– Кстати, я говорил тебе, что мое второе имя – Дуган?

– Очень хорошая попытка! – расплылась в широкой улыбке Бетани и, виляя бедрами, пошла прочь. Дуган проводил ее взглядом, снова попытался прикурить.

Позже, в интернет-кафе, названия которого он не знал и в котором никогда прежде не был, Дуган попытался найти в поисковике женщину по имени Мэдхен Уорд. Ссылка была всего одна, и та приводила к той самой статье, что лежала у него в кармане, вырванная из старой газеты. Меланхоличный журналист вяло рассказывал о пожертвовании боксером Нэйлом Бойланом полученных за бой денег в фонд детского дома на окраине Пенсильвании. Здесь же безрадостно сообщалась и фамилия женщины, которую Бойлан называл чуть ли не главным творцом своей минувшей победы. Читая об этом, Дуган выпил пару чашек кофе и выкурил несколько сигарет, затем попытался выяснить дальнейшую судьбу Нэйла Бойлана. На момент поединка ему было тридцать два года, после сведения о нем терялись на пятьдесят лет и имя боксера всплывало лишь в связи с открытием нового дома для престарелых в обанкротившейся столице штата.

С трудом дождавшись выходных, Дуган покинул Филадельфию. На дорогу до Гаррисберга у него ушло чуть меньше трех часов, плюс около часа он потратил на поиски дома престарелых, отстроенного на берегу реки Соскуэханна, в очередной раз убедившись, что города с населением свыше пары десятков тысяч человек ему противопоказаны.

– Вы его сын? – спросила Дугана начинающая седеть медсестра, которая, казалось, специально отказывается от косметики, чтобы подчеркнуть свой возраст.

– Сын? – удивился Дуган. – Боюсь, что нет.

– Он всем рассказывает о сыне. – Медсестра отвела его на открытую террасу. – У нас даже спор появился по этому поводу – есть или нет.

– Вы, я так понимаю, поставили на то, что есть? – предположил Дуган, не забыв улыбнуться.

– Именно, – женщина послала улыбку в ответ, указала на разбитого болезнью Паркинсона старика в инвалидном кресле. – Откуда вы его знаете? – спросила она Дугана, увидев вырванную из газеты фотографию молодого Бойлана и Мэдхен Уорд.

– Я не знал его, – признался Дуган, указывая на светловолосую женщину на фотографии. – Но я знал ее.

– Вот как… – медсестра внимательно посмотрела на фотографию. – А в молодости он был красавцем! – она тяжело вздохнула, оставила Дугана в окружении стариков.

Он подошел к Бойлану. Бывший боксер долго смотрел на него, тряся головой. Дуган показал ему фотографию.

– Ты помнишь эту женщину? – спросил он, не особенно надеясь на ответ. – Кто она?

– Она ушла, – сказал Бойлан, и голова его затряслась сильнее. – Ушла.

– В смысле умерла или просто ушла?

– Ушла! – закивал старик, протянул трясущуюся руку, чтобы взять фотографию. – Но… иногда она навещает меня. До сих пор навещает.

– Что значит, навещает? – Дуган отошел назад, чтобы старик не смог забрать у него фотографию. – Она живет где-то поблизости?

Воображение нарисовало старую, сморщенную от прожитых лет старуху с седыми жидкими волосами и желтыми, как у ведьмы, зубами. Дуган тряхнул головой, чтобы избавиться от уродливого образа. Этого мгновения хватило Бойлану, чтобы выхватить обрывок газеты. На это короткое мгновение его движения снова стали скоординированными и точными, разящими, словно время перенесло его на пять десятков лет назад.

– Мэдхен, – промурлыкал старик, близоруко разглядывая фотографию.

– Отдай! – потребовал Дуган. Старик затряс седой головой. – У меня нет копии.

– А у меня есть только эта фотографии, – Бойлан прижал кусок газеты к груди, не позволяя Дугану выхватить его. – Не смей!

– Все в порядке, мистер Бойлан? – спросила старика начинающая седеть медсестра, выходя на веранду.

– Мэдхен! – промурлыкал он, показывая клочок газеты.

– Он выхватил это у меня из рук, – попытался объяснить Дуган.

– Мэдхен! – крикнул старик, показывая фотографию остальным старикам на веранде.

– Думаю, будет лучше, если вы уйдете, – сказала медсестра Дугану.

Старики оживились, загудели. Надломленные, сухие голоса тех, чей мир сжался до размеров этого здания. Дугану казалось, что он слышит их даже после того, как вышел на улицу. Дьявольская какофония голосов, среди которых нечетко угадывался далекий женский смех. Смех Мэдхен Уорд – женщины, так часто приходившей в объятых пламенем видениях. «Может быть, она действительно живет в этом городе?» – подумал Дуган, снова представляя уродливую старуху. «Нужно найти ее. Увидеть. Понять, что это не мираж».

Он закурил, дождался первого прохожего, спросил, как проехать к ближайшей гостинице. Улыбчивая девушка с коляской для близнецов махнула рукой, указывая на ползущую вдоль реки улицу.

– Езжайте, не сворачивая, по Южной Фронт-стрит. Сразу за мостом увидите гостиницу «Риверфронт», – она еще раз улыбнулась.

Дугану запомнились ее крепкие белые зубы и большие солнцезащитные очки. И еще запах. Едва уловимый. Он исходил от детей в коляске и напоминал Дугану о Дьюс в первый год ее жизни. Где-то там, рядом, была и Айрис. «Позвоню им из гостиницы», – решил Дуган.

Он остановился в одноместном номере с огромной для одного человека кроватью. Из окна был виден внутренний двор и сверкавший голубизной бассейн. Пара ребятишек играла у кромки воды. Дуган снял трубку, набрал по памяти номер дома в Филадельфии. Ответил незнакомый женский голос.

– Ты кто? – растерялся Дуган.

– А ты кто?

– Элиот Марш.

– Микела Хостингс… – женщина на другом конце провода продолжала еще что-то говорить, но Дуган уже повесил трубку, выкурил сигарету, набрал еще раз номер дома в Филадельфии. На этот раз ответила Айрис.

Он закурил, попытался во время разговора вспомнить номер Микелы, но память снова включила защитную блокировку. «Или же это была просто механика, заученная пальцами последовательность движений?» – подумал Дуган, вспоминая раскладку компьютерной клавиатуры, которую наизусть знали пальцы, но быстро и отчетливо представить, где находится тот или иной знак, было крайне сложно. «Может быть, здесь то же самое?» – не столько спросил себя, сколько попытался убедить Дуган.

Он выкурил еще пару сигарет, стараясь не думать о Дакоте и покинутом городе. Перед глазами плыли картины: Ван-Бюрен-авеню, дом старика Пирса, дом Микелы. «А ведь она все еще там живет», – подумал Дуган, стараясь задержаться на последнем воспоминании, но перед глазами уже появились руины дома, где прошло детство. Дома, из окна которого можно было видеть кладбище. Следующим воспоминанием стало письмо с фотографией этого дома. Затем библиотека Филадельфии, архив, приснившийся пожар, визит к Бойлану, улыбчивая девушка с коляской для близнецов, бассейн во дворе гостиницы…

– Нет, к черту! – Дуган заставил себя подняться с кровати.

Оставшуюся часть дня он потратил на поиски Мэдхен Уорд. В телефонной книге, которую он листал за барной стойкой в гостинице, было семьдесят три человека по фамилии Уорд, но ни у одного из них не было имени Мэдхен. «Она, наверное, вышла замуж и сменила фамилию», – решил Дуган и до позднего вечера обзванивал всех женщин в телефонной книге с именем Мэдхен.

– Не знаю, кого ты ищешь, но думаю, на сегодня тебе лучше остановиться, – сказал бармен, показывая на часы, стрелки которых медленно подползали к полуночи.

Дуган согласился, решив, что завтра снова отправится к Бойлану и попробует узнать у него новую фамилию Мэдхен Уорд или где ее можно найти. Он вышел на улицу, закурил. Свежий ночной воздух прогонял опьянение, и Дуган думал, что обязательно воспользуется мини-баром, как только окажется в своем номере.

Он затянулся сигаретой, замер, услышав всплеск воды в бассейне, затем еще один и еще. Дуган подошел ближе. Освещение бассейна было включено. Женщина в красном купальнике неспешно плыла прочь от него.

– Зачем ты ищешь меня? – спросила она, добралась до противоположного конца бассейна, развернулась, поплыла назад. Дуган молчал. – Что ты хочешь узнать? – женщина остановилась, смахнула с лица прядь мокрых светлых волос. Ее ноги извивались под водой, позволяя держаться на поверхности.

– Мэдхен? – недоверчиво спросил Дуган, решив, что сходит с ума. – Мэдхен Уорд? – вместо ответа женщина рассмеялась. – Извините.

Дуган тряхнул головой и поплелся прочь. Послышался новый всплеск воды, снова смех. Дуган остановился, вернулся к бассейну.

– Если ты не Мэдхен Уорд, тогда кто? – спросил он женщину.

– Разве я сказала, что это не мое имя? – она протянула руки, чтобы он помог ей выбраться из бассейна.

– Ты не похожа на нее. – Дуган удивился легкому весу женщины. Вода расступилась, выпуская из своих объятий ее тело.

– Разве минуту назад ты думал не иначе? – спросила женщина. Она была выше среднего роста. Копна черных густых волос доставала до пояса.

– Минуту назад я думал, что ты блондинка.

– Вот как? – женщина улыбнулась. – Минуту назад я думала, что ты мой бывший парень, – на ее лице появилась безрадостная улыбка. – Меня зовут Хэйден Краувел.

– Дуган Белфорд.

– Рада познакомится, Дуган Белфорд, – она протянула ему руку. Капельки воды стекали по ее телу. – Ну что, пойдем в бар, чтобы отметить знакомство, или у тебя другие планы?

– Нет планов. – Дуган окинул ее внимательным взглядом.

– Ну тогда пошли?

– Твое платье.

– Что?

– Ты собираешься идти в бар в купальнике?

– Ах! – Хэйден рассмеялась. – Платье! Ну конечно… Оно… – она огляделась, указала на один пустой шезлонг, на другой, всплеснула руками. – Где же оно, черт возьми?! – она качнулась, упала Дугану в объятия, рассмеялась.

– Сколько ты сегодня выпила? – спросил он.

– Немного. – Хэйден обняла его за шею. – А ты?

– Немного.

– Отлично! Выходит, у нас впереди целая ночь! – она снова рассмеялась. – Ты готов повеселиться?

– Да, но на тебе нет платья.

– Думаю, я могу это исправить. – Хэйден заглянула Дугану в глаза. – Но скажи, ты действительно хочешь, чтобы я оделась?

– Не очень, но боюсь, что так тебя не пустят в бар.

– Тогда дай мне пять минут. – Она выскользнула из его объятий, оставив в память о себе едва уловимый запах земляники.

Дуган закурил новую сигарету, не особенно надеясь, что Хэйден вернется. «Сколько ей лет? – думал он, направляясь к шезлонгам, чтобы сесть. – Двадцать? Двадцать пять? По лицу – так под тридцать, а поведение как у несовершеннолетней девчонки». В какой-то момент ему начало казаться, что это всего лишь сон, который сейчас закончится, и он проснется в своей кровати. «Не хватает только пожара», – подумал он, поднял брошенное на шезлонг платье. В нос ударил резкий земляничный запах. Раздался знакомый смех Мэдхен Уорд, танцующей среди горящих зданий. Наваждение длилось всего мгновение, затем Дуган понял, что это смеется Хэйден Краувел, которая спускалась по лестнице во двор гостиницы.

– Он все-таки бросил меня, – сказала она, подходя ближе. – Собрал вещи и сбежал.

– Выглядишь расстроенной, – подметил Дуган, не обращая внимания на фальшивую веселость Хэйден.

– Конечно, я расстроена! – всплеснула она руками, но глупая улыбка все равно осталась. – У меня нет денег, нет одежды, за номер оплачено до утра… Что мне теперь, черт возьми, делать?

– Ну, с одеждой, думаю, я смогу помочь… – Дуган протянул ей найденное платье. – Твое?

– Где ты его нашел?

– Здесь.

– Ух ты! Кажется, я действительно выпила сегодня слишком много! – Хэйден ловко натянула платье поверх купальника.

– Туфли под шезлонгом.

– Ты просто спас меня! – скривилась она не то в шутку, не то с каким-то обреченным оптимизмом.

– Все еще хочешь пойти в бар?

– А у меня есть выбор?! – Хэйден в очередной раз рассмеялась.

– Я не знаю, – признался Дуган.

– Что не знаешь?

– Не знаю, есть у тебя выбор или нет.

– Хочешь послушать историю моей жизни?

– Хочу выпить для начала.

– Я буду «Маргариту», – она мечтательно прикрыла глаза. – Две, а лучше три… И чтобы никаких кокосов и ананасов! – добавила Хэйден уже бармену. – Мне нужна классика. – Она повернулась к Дугану, наградив его многозначительным взглядом. – Сегодня нужна.

– Как скажешь. – Он отсалютовал ей стаканом с бурбоном.

– Именно! – Хэйден сложила губы бантиком и произнесла по слогам слово «классика». Но классики не получилось.

После третьей «Маргариты» она пожелала попробовать отдельно сначала апельсиновый ликер, который бармен добавлял в коктейль, затем текилу.

– И ты будешь пить со мной! – велела она Дугану. Он не стал возражать.

Они оставались в баре до закрытия, затем около часа провели на шезлонгах во дворе отеля, где Хэйден порывалась несколько раз снова забраться в бассейн. Проснулись они ближе к обеду. Кондиционер работал исправно. Шторы были закрыты. Хэйден поднялась с кровати и, не говоря ни слова, начала одеваться. Дуган закурил.

– Сколько тебе лет? – спросил он, не особенно желая знать ответ.

– Не скажу, – буркнула не оборачиваясь Хэйден. Ее нагота скрылась под платьем. Она надела одну туфлю, начала искать другую.

– Куда ты теперь?

– Не знаю.

– Можешь остаться здесь.

– Зачем?

– С тобой весело.

– Ты ничего не знаешь обо мне.

– Поэтому и весело, – Дуган дружелюбно улыбнулся.

– Если я останусь, ты отвезешь меня в Филадельфию?

– Что?

– Вчера ты сказал, что приехал из Филадельфии.

– Так ты, значит, едешь в Филадельфию?

– Мне все равно куда ехать. – Хэйден наконец-то нашла потерянную туфлю, обулась. – И не спрашивай, откуда я.

– Не буду, – пообещал Дуган. Хэйден смерила его внимательным взглядом, оценивая серьезность его обещаний. Дуган не отвернулся.

– Ладно, – вздохнула Хэйден. – Раз так, то пойдем в бар.

– Думаю, сначала будет лучше сходить в магазин и купить тебе нижнее белье. – Дуган увидел, как в ее глазах вспыхнул гнев, и примирительно улыбнулся. – Ты не знаешь, где в этом городе есть нечто подобное?

– Не знаю… Но можно спросить… – Хэйден почему-то покраснела и спешно отвернулась.

Глава седьмая

Поход по магазинам занял всю оставшуюся часть дня. Выбор нижнего белья медленно перетек в покупку нового платья, к которому потребовались другие туфли и еще один комплект нижнего белья. Вечером в баре они разговаривали о Филадельфии и планировали предстоящую поездку. В результате планирования было решено на следующий день снова отправиться по магазинам и купить более удобную для путешествий одежду.

– Признайся, ты ведь просто не хочешь никуда уезжать! – подметила Хэйден, прищурилась и тут же спросила, не выдумал ли он все, что рассказал о Филадельфии.

– Нет, не выдумал. И да, не хочу уезжать.

– А как же твоя работа? – Хэйден оживилась, решив, что уличила его во лжи. Дуган закурил, пожал плечами, попросил бармена налить еще выпить.

– Тебе взять что-нибудь? – спросил Дуган Хэйден.

– Ты же знаешь.

– Да… – он взял для нее «Маргариту». Какое-то время они пили молча.

– Я тебя обидела? – спросила, наконец, Хэйден.

– Нет.

– Тогда почему молчишь?

– Думаю.

– О чем?

– Хочу понять, чем ты собираешься заняться в Филадельфии.

– Не пытайся. Я сама не знаю, – Хэйден натянуто рассмеялась, заказала еще одну «Маргариту», затем еще одну и еще. Смех ее стал громче, речь более развязной, шутки все более и более пошлыми.

Ближе к полуночи Дуган отвел ее в их номер и уложил спать, не особенно надеясь, что она успеет протрезветь к утру, когда им нужно будет уезжать. Но она протрезвела, попросила дать ей минуту, умылась и всю дорогу до Филадельфии развлекала его своими бесконечными шутками, которые как всегда были весьма пикантными, но теперь уже не перешагивали за грань дозволенного.

«Все это сон, – говорил себе Дуган. – Сон, который закончится, как только я приеду в Филадельфию. Как только мы приедем в Филадельфию. Я и Хэйден». Он представил себе этот момент: как высадит Хэйден, отправится на работу, затем вернется в свой дом к Айрис и Дьюс.

– Тебе нужно будет где-нибудь остановиться в Филадельфии, – сказал Дуган. – Неважно, чем ты собираешься заняться, но тебе нужно где-то жить.

– Хочешь что-то предложить?

– Хочу снять для тебя номер в отеле.

– Ты и так уже многое сделал для меня.

– Потом вернешь, если будет желание.

– Ненавижу долги.

– Тогда не возвращай! – Дуган раздраженно отвернулся, устремляя взгляд на дорогу…

В Филадельфии он постарался не сворачивать со знакомой дороги, выбрав отель, расположенный подальше от окраины. Расплатился он кредиткой, вышел на улицу, закурил, не особенно желая прощаться, но стараясь держать данное Хэйден обещание, что здесь они расстанутся. Хэйден забрала из машины сумку с новой одеждой, отпустила пару шуток и неожиданно, когда сигарета почти истлела и нужно было уже расходиться, как-то ненавязчиво предложила встретиться на следующие выходные.

– Может быть, ты сможешь мне что-нибудь посоветовать или же… – она всплеснула руками, извинилась, сказала, что это была плохая идея.

– Нет. Все нормально, – поспешил успокоить ее Дуган. – Я приеду.

– Правда? – на лице Хэйден мелькнули сомнения, и Дуган решил, что спустя неделю ее здесь уже не будет.

«Она сбежит. Из отеля, района, города, штата», – говорил он себе всю неделю, чувствуя, как медленно тянется время. Память отступала, сдавала позиции. В субботу, по дороге в отель, где осталась Хэйден, он уже с трудом мог вспомнить ее голос, ее лицо. Даже шутки перестали казаться смешными, покрывшись пылью времени. «Вот и пробуждение, – подумал Дуган. – Жизнь в Гаррисберге была сном, прошедшая в ожидании встречи неделя – утренней дремотой, и вот теперь – пробуждение». Он постучал в дверь и почти сразу, не дожидаясь ответа, пошел прочь.

– Эй! – окликнула его Хэйден.

– Я думал, что тебя уже здесь нет, – признался Дуган.

– Почему?

– Потому что ты чокнутая, – он дружелюбно улыбнулся, разглядывая Хэйден так, словно они только что познакомились.

– Зайдешь? – предложила она. Дуган пожал плечами. – Тогда стой здесь, я сейчас оденусь и выйду сама. – Дверь закрылась.

Дуган покинул отель, закурил. День только начинался, светило солнце. Толстая женщина остановила машину рядом с машиной Дугана, поздоровалась, спросила о здоровье какой-то миссис Стэктон.

– Вы, наверное, меня с кем-то спутали, – сказал Дуган.

Она спросила его имя, извинилась. Сигарета истлела. Дуган закурил новую. Из отеля вышла Хэйден, огляделась.

– Я думала, ты ушел, – сказала она, подходя к Дугану.

– Почему?

– Потому что ты чокнутый! – она дружелюбно рассмеялась, спросила о его дочери.

– Ее зовут Дьюс, – напомнил ей Дуган. – Дьюс Кимберли Марш.

– Понятно… – Хэйден прищурилась. – Дьюс Кимберли Марш… А ты, значит, Дуган Белфорд. Тебе не кажется это странным? – она увидела, как Дуган беззаботно пожал плечами, и снова рассмеялась. – Я же говорю – ты чокнутый!

– Долгая история.

– Конечно! – они замолчали, разглядывая друг друга, словно не виделись много лет.

– Нашла работу? – спросил Дуган, заполняя затянувшуюся паузу. Хэйден качнула головой.

– Здесь поблизости есть массажный кабинет, церковь, парикмахерская, пара закусочных и отель, в котором ты меня поселил, – сказала она. – Я побывала везде, но пока еще ничего не решила. К тому же ты обещал показать мне город, так что… – она снова замолчала.

– Может быть, начнем с «Марагариты» и бурбона? – осторожно предложил Дуган.

– Хочешь начать пить еще до полудня?

– Тебе не нравится «Маргарита»?

– Нравится.

– Тогда в чем проблема?

– В тебе. Ты ведь не город приехал мне показывать. Верно?

– Я не знаю.

– Не знаешь?! – на щеках Хэйден вспыхнул румянец. – Ладно, давай тогда выпьем. Но только один бурбон и одна «Маргарита».

– Два бурбона, – сказал Дуган и примирительно улыбнулся. Какое-то время они колесили по городу, пока не оказались на Норт-Броад-стрит возле старого здания «Блю горизонт».

– Я знаю это место! – оживилась Хэйден. – Здесь раньше проводились боксерские поединки. Верно?

– Верно. – Дуган вышел из машины, закурил. – Сейчас оно закрыто, но город выделил деньги на реставрацию, так что…

– Хочешь, чтобы я устроилась на работу строителем? – пошутила Хэйден.

– Нет, – рассмеялся Дуган. – Просто у меня когда-то давно была картина с боксерским поединком, проходившим в этом здании.

Они оставили машину у дороги, прошли в расположенный в здании по соседству бар «Доулин Пэлис». Свет был приглушен. На сцене выступал полный чернокожий любитель, пытаясь развеселить немногочисленную публику.

– И часто ты бываешь здесь? – спросила Хэйден, когда они сели за свободный столик.

– Иногда, – Дуган заказал выпить.

– А картина?

– Какая картина?

– Та, о которой ты рассказывал, когда мы шли сюда. Ее подарила тебе девушка?

– Нет. Я купил ее.

– У девушки?

– Да, но…

– Значит, это одно и то же.

– Нет, потому что эту картину нарисовал старик, а не та девушка.

– Как ее звали?

– Микела.

– Она тебе нравилась?

– Она была странной.

– Ты тоже странный.

– И ты…

– Поэтому, наверное, ты и привез меня в этот город… – Хэйден выдержала паузу, дождалась, когда официант уйдет, взяла бокал «Маргариты». – А твоя жена? – спросила она Дугана, дав ему возможность выпить.

– А что жена? – он закурил, улыбнувшись шутке выступавшего на сцене любителя.

– Ты ее когда-нибудь приводил сюда?

– Сомневаюсь, что ей здесь понравится.

– Сомневаюсь, что ты даже пытался.

– Верно. Не пытался. Некоторые вещи и так понятны.

– Но меня ты сюда привел.

– Ты другая.

– С первого взгляда?

– Возможно.

– А девушка, у которой ты купил картину? Она тоже была другой с первого взгляда?

– Не помню.

– Помнишь. – Хэйден слизнула с края бокала ободок соли и лимонного сока. – И можешь не отвечать, я знаю ответ. Так же, как знаю, как это было у тебя с женой.

– У меня хорошая жена.

– Согласна.

– Лучше меня.

– С какой-то стороны.

– Со всех! – Дуган раздраженно поморщился, подозвал официанта и заказал еще выпить. – Только пусть на этот раз бурбон будет двойным, – сказал он официанту. Хэйден выждала пару минут, извинилась.

– Не нужно было мне пытаться стать твоим другом, – сказала она. – Мы просто любовники, поэтому…

– Не начинай, – оборвал ее Дуган.

– Извини.

– И хватит извиняться! Ты ничего такого не сделала.

– Извини…

– Черт! – Дуган заставил себя замолчать, не желая привлекать внимание.

– Может быть, вернемся в отель? – осторожно предложила Хэйден. Дуган встретился с ней взглядом, качнул головой. – Хочешь, чтобы я ушла?

– Почему?

– Все рано или поздно этого хотят, – она натянуто улыбнулась, допила «Маргариту», поднялась из-за стола. Дуган остановил ее, взяв за руку. – Не надо меня жалеть!

– Я не жалею. – Он уговорил ее сесть обратно за стол и выпить еще пару коктейлей.

– Не любишь, когда люди копаются в твоей жизни? – спросила Хэйден.

– Не очень.

– Тогда я не буду.

– Хорошо.

– Можешь притвориться теперь кем хочешь.

– Что это значит?

– Твое имя…

– Ты видела мои документы?

– Еще в Гаррисберге.

– Понятно…

– Снова злишься?

– Немного.

– Почему?

– А что бы сделала на моем месте ты?

– Если бы я хотела избавиться от тебя, то не стала бы снимать для тебя номер в отеле.

– Тебе нужно было где-то жить здесь.

– И не стала бы возвращаться.

– Кто-то должен показать тебе город.

– Вот, значит, как?! – Хэйден впилась в него ставшим неожиданно колким взглядом. – Ты действительно вернулся только ради того, чтобы показать мне город?

– Я? – Дуган попытался выдержать ее взгляд, продержался пару секунд и примирительно улыбнулся. – Нет.

– Хорошо. – В глазах девушки сверкнул огонь. – А то я не знала, что и думать… – она на мгновение стала серьезной, затем беззаботно рассмеялась. Комик на сцене принял смех на свой адрес и повторил предыдущую шутку.

В эту ночь Дуган остался в номере Хэйден, позвонил во второй половине дня Айрис и сказал, что должен снова отправиться в Гаррисберг. Она пожелала ему удачного пути и предложила позвать к телефону Дьюс. Услышав голос девочки, Хэйден предусмотрительно отошла, чтобы не слышать разговор.

– Последнее было лишним, – сказал Дуган, повесив трубку. Хэйден пожала плечами, отвернулась. – По крайней мере, для меня это было неважно.

– Может быть, это было важно для меня, – сказала, не поворачиваясь, Хэйден. Дуган нахмурился, разглядывая ее затылок, выждал минуту.

– Ладно. Давай сделаем так, – сказал он, доставая сигарету, – я пройдусь немного, а ты, когда успокоишься, найдешь меня, и мы не станем больше возвращаться к этому разговору. – Не дожидаясь ответа, Дуган пошел прочь.

Несмотря на субботний день, людей в парке «Фэйрмонт» было не так много, чтобы потеряться. Стоянка у музея искусств была почти пуста. Десятка два человек находились у фонтанов и памятника у входа в музей. Какая-то пара с испанским акцентом подошла к Дугану и попросила сфотографировать их на фоне музея. Пока Дуган пытался разобраться в чужом фотоаппарате, мимо с дикими воплями пробежал измазанный мороженым мальчишка лет пяти. Следом за ним бежала, извиняясь, крупная девочка.

– Ну, если хочешь, можешь теперь вымазать мороженым меня! – кричала она мальчику.

Дуган проводил их взглядом, сделал пару фотографий молодой пары, вернул им фотоаппарат, притворяясь, что не видит идущую к нему Хэйден.

– Не возражаешь? – спросила она, беря его под руку. Пара, которую он фотографировал, оживилась, предложила сделать теперь пару фотографий их фотоаппаратом.

– О нет! Мы не туристы! – отмахнулась от них Хэйден, заговорщически указала на Дугана. – Он, по крайней мере, не турист… Да и фотоаппарата у нас нет… И мы, как бы это сказать, не совсем чтобы пара… – она смущенно улыбнулась, увидела бегущего назад мальчишку с измазанным мороженым лицом и громко рассмеялась. – Правда забавно? – спросила она Дугана.

Он промолчал, доставая еще одну сигарету.

– Я что, снова сделала что-то не так? – спросила уже в музее Хэйден. Он покачал головой. – Я тебе не верю! – Она гневно поджала губы, огляделась. – Это все из-за той пары, да? Тебе не понравилась, что я им сказала? Хочешь, я вернусь, найду их и… – Хэйден замолчала, нахмурилась, бросая на Дугана короткие взгляды. – Думаю, нам нужно выпить, – пришла она к выводу через пару минут, увидела вспыхнувший на лице Дугана интерес и потянула его к выходу из музея. – Не упрямься, – защебетала она. – Немного бурбона для тебя, пара бокалов «Маргариты» для меня, и все станет снова хорошо.

Дуган увидел пару туристов, которые просили его сфотографировать их, и согласился, что бурбон действительно может помочь. Но бурбон не помог. Не помогли и поездки к «Индепенденс-Холл» и на алею Елфреса.

– Все это тебе не очень нравится, верно? – спросила Дугана Хэйден, когда они почти добрались до Уномэйкерс в центре города. – Дело во мне или же ты просто не любишь родной город?

– Это не мой родной город.

– Вот как…

– Только не спрашивай, откуда я.

– Почему?

– Ты же не говоришь мне, откуда приехала. Почему я должен…

– Я из Нью-Мексико.

– Что?

– Город называется Кловис. Маленький и скучный. На окраине есть животноводческая ферма. Там меня и нашел Келли Стэнтон.

– Это парень, с которым ты приехала в Гаррисберг?

– Да.

– Понятно.

– Теперь ты.

– Что я?

– Твой черед рассказывать, как ты оказался в Филадельфии.

– Нет.

– Почему? Что может быть хуже Кловиса и животноводческой фермы? – Хэйден увидела, как помрачнел Дуган, попыталась развеселить его грязной шуткой о доении коров, снова предложила выпить, затем вернуться в отель.

На Док-стрит ей начало казаться, что Дуган сейчас попрощается с ней и уедет. Он и сам не знал, хочет остаться или нет. Не знал, когда ставил машину на парковку, не знал, когда поднимался в номер Хэйден, не знал, заказывая в номер бурбон для себя и текилу для нее. Не знал, когда лежал в кровати, слышал, как рядом сопит во сне Хэйден, и чувствовал, как начинает засыпать сам.

Ему приснился воскресный вечер. Он стоял возле здания «Блю горизонт», впереди у которого были еще несколько десятков славных лет, прежде чем оно придет в упадок. Вокруг ходило много людей, которые, казалось, сошли с экрана ретрофильма. Хотя, возможно, это и был ретрофильм. И Дуган стал его частью. Одежда, цвета, запахи. Толпа подхватила его и понесла в зал, где атмосфера была уже накалена предыдущими боями. Но все ждали лишь одного – последнего чемпионского боя между Стивеном Огли и Нэйлом Бойлан.

Дуган видел ринг, видел обращенное в шоу представление боксеров. Интерес взял верх, и он начал осторожно пробираться вперед. Толпа загудела, начался бой. Боксеры закружились по рингу в танце боли. Дуган пробрался к первому ряду, замер, увидев однополую женскую пару. Их поцелуй не выходил за рамки царившей вокруг атмосферы безумия, а скорее дополнял ее. Бой потерял значение. Казалось, даже рев толпы стих. Брызги крови одного из боксеров попали на щеку Мэдхен Уорд. Она вздрогнула. Поцелуй прервался.

– Врежь ему, Бойлан! – закричала Мэдхен Уорд. Девушка, которую она целовала, повернулась к Дугану лицом.

– Хэйден? – растерялся он, пытаясь подойти ближе.

Толпа ожила, вернулся гул. Люди окружили Дугана, понесли куда-то прочь…

Он проснулся, закурил, включил свет.

– Что-то случилось? – сонно спросила Хэйден. – Уже утро?

– Ты никогда не была блондинкой? – спросил Дуган, разглядывая ее лицо.

– Хочешь, чтобы я покрасила волосы? – она зевнула и полезла к нему целоваться.

В ушах заревела возбужденная толпа.

– Хочу еще выпить. – Дуган поднялся с кровати, налил себе бурбона, выпил, открыл окно, сделал себе еще выпить, выкурил несколько сигарет, бездумно разглядывая ночную улицу и прислушиваясь к звукам страдающего вечной бессонницей города.

Хэйден заснула и начала тихо посапывать. Дуган вернулся в кровать, проворочался около часа, понял, что не сможет заснуть, оделся, вышел на улицу, собираясь поехать домой, вспомнил, как сказал Айрис, что поедет в Гаррисберг, вернулся к Хэйден, выпил еще бурбона, заснул.

Толпа шестидесятых подхватила его, вынесла на улицу. «Блю горизонт» остался за спиной, но людской поток не поредел. Наоборот, он стал более густым, более целостным. Дуган пытался сопротивляться, но не мог. Он словно попал в бурную реку, бороться с которой не имеет смысла. Можно только подчиниться и ждать, куда вынесет течение. Течение его сна. Причем в том, что спит, Дуган не сомневался.

Филадельфия, по улицам которой его несла людская река, была призрачной и нереальной, словно картина, при создании которой кто-то сэкономил на ярких красках. Все было серым и невзрачным. Даже небо. И что самое странное, зная, что спит, Дуган не понимал, что может проснуться. Он стал полноценной частью этого сна. Не главным действующим лицом, без которого невозможно дальнейшее действо, а именно частью, элементом огромной картины. Можно покинуть холст, но никто этого не заметит, потому что твое место тут же займет кто-то другой. Пустоты не будет. Как в жизни. Как в реальности, превратившейся в сон, который, оставаясь сном, каким-то образом обрел силу реальности….

Река людей вынесла Дугана на Док-стрит, оставила возле входа в отель «Шератон». Он увидел свою машину. Только не ту, что была у него прежде, а серый неприметный «Форд» пятьдесят седьмого года выпуска. Что самое странное, Дуган знал не только год выпуска машины, но и много других мелочей: вмятину от вылетевшего из-под колеса встречной машины камня на левом крыле, когда он ездил за город, несколько сигаретных прожогов в салоне, запах машины, плохой обзор, когда сдаешь назад, след от мороженого на заднем сиденье, который оставила Дьюс, когда они ездили… «Куда же мы ездили?» – попытался он вспомнить, но так и не смог. Череда прожитых лет сохранила сотни крохотных воспоминаний, но затерла десяток более громоздких. «Да это и неважно», – решил Дуган, проходя в отель.

Сон изменил даты на календаре, но сохранил некоторые фрагменты реальности. Дуган помнил номер, где осталась Хэйден, помнил саму Хэйден. Вспоминал Айрис и Дьюс. Чувствовал вину перед Дьюс за свою неверность и совершенно не стыдился того, что изменяет Айрис. Всю дорогу до номера дочь и Айрис стояли у него перед глазами, будоража сознание одеждой шестидесятых, запахами шестидесятых, газетами шестидесятых, выпуском новостей на экранах пузатых телевизоров.

По коридору навстречу Дугану прошла женщина в больших солнцезащитных очках. От нее пахло лавандой и лаком для волос. Широкополая шляпа на голове была украшена искусственными цветами. Красная юбка чуть ниже колен плотно обтягивала тяжелые бедра. Дуган обернулся, провожая ее взглядом. Где-то впереди хлопнула входная дверь. Воспоминания вернулись к Хэйден, к номеру в отеле в пшеничных тонах, к спальне, отделенной от гостиной стеной без двери, к большому окну от пола. К Хэйден, которую Дуган видел в «Блю горизонт» на боксерском матче в объятиях Мэдхен Уорд. Хэйден, волосы которой были белыми, как первый снег. «Она, наверное, еще не успела вернуться», – подумал он, смутно пытаясь воссоздать образ Хэйден из будущего, из той части забытой жизни, где они познакомились в отеле «Риверфронт» города Гаррисберг. Хэйден с волосами воронова крыла, но сейчас это воспоминание показалось Дугану не более чем сном. Сейчас та Хэйден, которая встречала его на пороге, была намного реальней той, что осталась где-то далеко-далеко в будущем.

– Ты никогда не была брюнеткой? – спросил Дуган, проходя в номер.

– Когда-то… – уклончиво сказала Хэйден.

На ней был надет короткий, почти воздушный халат. Светлые волосы взбиты в прическу «сливочный пудинг».

– Я так и подумал, что была, – Дуган снял пиджак, который пах потом, жарким летом и общественным транспортом.

Хэйден прикурила ему сигарету. Красная помада осталась на фильтре.

– Хочешь принять душ? – спросила она.

– Может быть, – сказал Дуган.

– Тогда чего ты ждешь? – Хэйден повела бедрами, позволяя халату распахнуться на мгновение. Ее нагота коснулась глаз Дугана. Он уловил запах свежести, вечернюю прохладу. Протянул руку, словно ребенок. – Душ, – напомнила Хэйден, делая шаг назад.

Дуган затушил сигарету.

– Я буду в кровати, – сказала Хэйден.

Дуган услышал, как шуршит халат, падая на пол, но заставил себя не оборачиваться. Кровь прилила к голове. Он раздевался в ванной, слушая нарастающий гул в ушах. Холодная вода помогла, но стоило выйти из-под душа, как гул вернулся. Он не был возбужден. Он был… очарован моментом, очарован воспоминанием боксерского матча, очарован толпой, которая принесла его сюда…

– Хэйден? – позвал Дуган, выйдя в гостиную.

За окнами начался вечер. Сумерки ползали по номеру, прятались в дальних от окна углах. Пахло земляникой.

– Хэйден, ты спишь? – ему никто не ответил, лишь зашуршало в спальне одеяло. – Хэйден?

Дуган осторожно сделал шаг вперед, остановился, увидев брошенный на пол халат, снова шагнул вперед, увидел кровать, желтое стеганое одеяло под цвет стен, контуры человеческого тела под ним. Чарующие контуры. Кровь снова подступила к голове. Гул в ушах усилился.

– Хэйден? – шепотом позвал Дуган. Девушка под одеялом пошевелилась. Он мог поклясться, что видел это. – Хочешь поиграть, да?

Дуган взялся за край одеяла. Запах земляники усилился. Он возбуждал, пьянил, очаровывал… Но было и что-то еще. Еще один запах. Далекий, едва уловимый. Запах чего-то металлического, недоброго, зловещего. Дуган постарался его игнорировать, не замечать. «В конце концов, это может быть запах самого номера или доносящийсяс улицы, из коридора».

Дуган потянул одеяло на себя. Его край сполз с подушек, обнажив женскую голову, которую тут же спрятали тени, превратив в едва различимый силуэт. Запах железа стал более резким. Теперь за ним почти не различался манящий запах земляники, а вместе с ним и возбуждение, опьянение, очарование. Осталось лишь чувство чего-то недоброго да гул в ушах.

– Что, черт возьми, происходит? – проворчал Дуган.

Одеяло сползло ниже. Тени сгустились. Сердце замерло. Хэйден не двигалась. Да и Хэйден ли? Дуган не видел ее лица, не видел обнажавшегося тела. Шея, грудь, живот… Запах железа наполнил всю комнату, стал тошнотворным. Одеяло стало липким и мокрым.

– Что за… – Дуган сбросил одеяло на пол, протянул руку, чтобы прикоснуться к Хэйден, но так и не смог пересилить свой страх, который заставил его попятиться, найти не стене выключатель.

Вспыхнул желтый свет, ослепив глаза. Пшеничные стены, пшеничное одеяло, пшеничные простыни… Дуган замер. Запах железа… Так пахнет свежая кровь… Он заставил себя открыть глаза. Кровь на пшеничных стенах, кровь на пшеничном одеяле, на пшеничных простынях…

– Хэйден! – хотел выкрикнуть Дуган, но из горла вырвался не то хрип, не то стон.

Девушка лежала на кровати. Девушка без кожи. Дуган видел ее сухожилия, мышцы, вены… Голова пошла кругом. Он попытался отвернуться, закрыть глаза – да все что угодно, лишь бы не видеть этого. Гул в ушах стал таким громким, что Дугану начало казаться, еще немного, и он оглохнет.

– Дышать! – Дуган бросился к окну.

Ночная прохлада ворвалась в номер. Внизу, на улице, ехали машины, по тротуару шли люди. Даже темнота за окном не казалась такой плотной, как здесь, в номере. «Нужно позвонить! Нужно кому-то сказать! Нужно…»

Дуган услышал свое имя, тряхнул головой, решив, что это ему показалось.

– Дуган? – донеслось из спальни. Голос был знаком. Голос Хэйден.

Дуган заставил себя отойти от окна, подошел на нетвердых ногах к кровати. Желтый свет стал менее ярким. Он уже не слепил глаза, лишь позволял видеть детали, способные свести с ума.

– Прикоснись ко мне, – попросила Хэйден.

Дуган не услышал ее, вернее, услышал, но не признался себе в этом. Где-то далеко, словно в другом мире, хлопнула входная дверь. Дуган хотел резко обернуться, но вместо этого движение было медленным, неуклюжим. В гостиной стояла женщина в широкополой шляпе и больших солнцезащитных очках, которую он видел в коридоре. Видел час назад? День? Неделю? Монументальность времени перестала казаться неоспоримой. Как и запахи в номере. Земляника, кровь, лаванда.

– Что вы здесь делаете? – спросил Дуган женщину.

– Вы кричали, – сказала она. Голос у нее был низкий.

– Я не… – Дуган замолчал, отчетливо услышав свой собственный крик, эхом добравшийся до него из недавнего прошлого.

Женщина пересекла гостиную, заглянула в спальню. Дуган отвернулся, ожидая услышать, что она либо закричит, либо потеряет сознание.

– Это сделали вы? – спросила женщина.

– Что?

– Ее кожа… – она указала на кровавую бесформенную груду на краю кровати.

– Нет.

– Хорошо. – Женщина отвернулась, прошла к телефону.

– Что вы делаете? – спросил Дуган.

– Хочу вызвать неотложку. – Она повернулась к нему спиной, сняла шляпу, украшенную цветами, чтобы прижать к уху телефонную трубку. Светлые волосы рассыпались по плечам.

– Мэдхен? – растерянно спросил Дуган. Женщина обернулась. Солнцезащитные очки скрывали большую часть ее лица, но сомнений не было. – Мэдхен Уорд! – выдохнул Дуган, чувствуя, как в ушах снова появляется гул. Женщина не ответила, потому что за мгновение до этого начала отвечать оператору. Дуган снова увидел ее спину.

– Она еще жива, – сказала Мэдхен не то ему, не то оператору, а может, и обоим сразу.

«Жива? – растерялся Дуган. – Жива! – он не понимал, но ноги уже несли его в спальню. – Жива. Жива. Жива…»

Взгляд отрешенно уперся в снятую кожу. Был ли на ней хоть один порез? Пшеничная простыня окрасилась в бурый цвет. Хэйден не двигалась. Лишь едва заметно вздымалась ее обнаженная грудь. Обнаженная до такой степени, что голова начинала кружиться, – без одежды, без кожи. Чужая, незнакомая плоть в режущей глаз доступности. Знакомыми были только глаза. Никогда прежде Дуган не пытался запомнить их, но сейчас не сомневался, что хозяйка этих голубых глаз на сгустке боли – Хэйден, с которой он планировал провести эту бесконечную ночь. Дуган вздрогнул, почувствовав прикосновение к своему плечу.

– Они скоро приедут, – сказала Мэдхен, на которой все еще были надеты большие солнцезащитные очки. Дуган отвернулся.

– Я видел вас в «Блю горизонт» вместе. Тебя и Хэйден. Почему? – спросил он ее.

– Ты тоже там был.

– Это другое.

– Почему?

– Потому что я оказался там случайно. Я не хотел туда идти.

– Но тем не менее ты оказался там. Рядом с нами. В первом ряду. – Она шагнула вперед, к кровати, осторожно протянула руку, собираясь прикоснуться к Хэйден.

– Какого черта ты делаешь?! – растерялся Дуган.

– Не бойся. – Пальцы Мэдхен с длинными красными ногтями заскользили по обнаженной плоти. – Ей небольно. Не так больно, как ты можешь подумать. Видишь? – она взглядом указала на глаза Хэйден.

– УБЕРИ ОТ НЕЕ СВОИ РУКИ! – процедил сквозь зубы Дуган, не в силах перестать смотреть на окрашивающиеся в алый цвет пальцы Мэдхен Уорд.

– Присоединяйся, – неожиданно сказала она. – Ты же хочешь этого. Она не будет против… – Мэдхен обернулась, встретившись взглядом с Дуганом. – Это просто. – Она взяла его за руку. Кровь прилила к голове, в ушах загудело. – Я помогу тебе.

Дуган чувствовал кровь Хэйден на своих руках. Кровь, в которой были испачканы руки Мэдхен. Теплые руки.

– Посмотри на нее. Она хочет этого. Она просит тебя об этом. Ты же слышал…

– Отойди от меня! – Дуган спешно шагнул назад, уперся спиной в стену.

– Прикоснись ко мне, – попросила его Хэйден.

– Прикоснись к ней! – сказала Мэдхен.

Дуган почувствовал, как крупные капли пота скатываются по лбу. Реальность начала разваливаться, сбиваться в кучу несвязными образами, запахами, чувствами.

– Прикоснись к нам! – попросили в один голос Хэйден и Мэдхен Уорд, но голоса их прозвучали где-то далеко.

– Вы спятили, – прошептал Дуган. – Я спятил, если слышу все это…

Он попытался вспомнить, где находится выход, и наугад поплелся к двери.

На улице был поздний вечер. Дуган добрался до своей машины в шестидесятых годах. Годах, когда его еще не было на свете, но тем не менее он был. Был здесь и сейчас. Как и «Форд» у обочины, сменивший его машину в будущем для этого времени, но в настоящем для него, застрявшего в прошлом. «Может быть, здесь есть Айрис и Дьюс? – подумал Дуган. – Есть так же, как есть этот проклятый «Форд». Не такой, как машина, оставшаяся в будущем, но с целым багажником не менее реальных воспоминаний».

Он забрался в машину и дал по газам. Управление показалось ему слишком плавным и до отчаяния сложным. «Форд» вилял по дороге, и Дуган чувствовал, что ничего не может сделать. Даже когда он держал руль ровно, машину все равно продолжало швырять из стороны в сторону. Улицы изогнулись, словно желая поддержать неуправляемость машины. Дуган смотрел по сторонам и не мог понять, в какой части города находится. Все было чужим, незнакомым: дома, дороги, безликие прохожие, магазины без названия. Каждая вывеска выглядела подобно насмешке. «Отель». «Бар». «Магазин». То же самое происходило и с названиями улиц. На каждом указателе было лишь слово «улица» или «авеню». Проезжающие машины утратили отличительные черты, стали похожими друг на друга, как и безликие прохожие.

Дуган нервно схватился за зеркало заднего вида, повернув его так, чтобы можно было видеть свое лицо. Свое лицо без лица. Лицо очередного прохожего, не принадлежавшее ему или которому больше не принадлежал он.

Дорога под колесами резко свернула в сторону. Дуган нажал на тормоза, но машина продолжила ехать вперед. Он крутанул руль, надеясь, что еще удастся вписаться в поворот, но колеса не повернулись. Машина без названия и отличительных от других машин черт съехала с дороги и покатилась по газону между уходящих к небу небоскребов к железобетонной стене впереди…

Глава восьмая

В момент удара Дуган проснулся. Было позднее утро. Он лежал в кровати поверх одеяла. Тело было покрыто мелким холодным потом. Сердце билось сильно, руки дрожали. Хэйден лежала рядом, укрытая одеялом пшеничного цвета. Черные волосы рассыпаны на подушке. Глаза закрыты. Дуган тронул ее за плечо, словно не веря, что это не иллюзия. Хэйден улыбнулась во сне. Дуган позвал ее по имени. Она открыла глаза, спросила, который час.

– Я не знаю, – сказал Дуган.

– Тогда закрой глаза и спи, – сказала Хэйден, подалась вперед, пытаясь поцеловать его. Прикосновение ее губ заставило Дугана вздрогнуть. Хэйден не заметила, повернулась на бок, спиной к Дугану, прижалась к нему ягодицами. – Если будет желание заняться утренним сексом, то я не против, – пробормотала она засыпая. – И не думай обо мне. Просто сделай то, что хочешь сделать…

Она еще что-то говорила, но было это уже сквозь сон. Дуган подвинулся на край кровати. Руки дрожали, и ему не сразу удалось прикурить. Едкий дым заполнил комнату. Дуган подумал, что было бы неплохо выпить чашку кофе, затем вспомнил об оставшемся бурбоне, но когда отыскал взглядом бутылку, оказалось, что она пуста. «Сколько же я выпил вчера перед тем, как уснуть?» – пронеслось у него в голове. Хэйден зашевелилась во сне, повернулась на другой бок, обняла Дугана. Воспоминания ожили. Худая рука на его груди показалась холодной и влажной. Нет, не рука мертвеца, с которого сняли кожу, но нечто подобное. «Да и кто говорит о мертвеце?! – нервно подумал Дуган, вспоминая недавний сон. – Та девушка была жива, смотрела на меня, разговаривала со мной». По телу прокатилась судорога отвращения. Дуган спешно поднялся с кровати, разбудив Хэйден.

– Куда ты? – спросила она не открывая глаз.

– Пойду приму душ, – соврал он, дождался, когда дыхание Хэйден снова станет ровным и глубоким, оделся.

На улице было солнечно и душно. Дуган подошел к своей машине, открыл дверь, замер. Снова вспомнился сон, где он едет домой на старом «Форде», у которого отказывает управление. «Может быть, поехать на автобусе? Или поймать такси? – подумал Дуган, затем представил, как будет объяснять Айрис, почему вернулся не на своей машине. – К тому же вернулся раньше, чем обещал».

Он закурил, выбросил пустую пачку, заставил себя сесть в машину. О том, чтобы вернуться к Хэйден, не могло быть и речи – стоило представить оставленный номер, и в голове начинался хаос, несмотря на то, что воспоминания о минувшем сне почти стерлись, сгорели в лучах жаркого солнца. Зажав в зубах сигарету, Дуган осторожно включил зажигание. Двигатель заурчал, сдвинул тяжелую машину с места. «Хорошо, что закончился бурбон», – подумал Дуган, радуясь, что не придется объяснять Айрис, почему от него пахнет спиртным, но увидев первый попавшийся на дороге бар в соседнем от отеля квартале, свернул на обочину и заказал двойной виски.

– Долгая ночь? – спросила девушка-бармен, так как других посетителей в баре все равно не было. Дуган кивнул, выпил, полез в карман за сигаретами, вспомнил, что выкурил на стоянке последнюю. – Это за счет заведения, – сказала бармен, положив на стойку пачку «Кэмела». Дуган снова кивнул, закурил, заказал еще выпить. – Выглядите неважно, – подметила девушка, дождалась, когда Дуган встретится с ней взглядом. – И кто виновник? – спросила она, сама не особенно понимая, пытается пошутить или просто задает вопрос. – Мужчина или женщина?

– Что? – растерялся Дуган.

– Я говорю… – девушка смутилась, замолчала, спешно отводя глаза.

– Ты только что сказала…

– Простите. Это была шутка.

– Чертовски неудачная шутка! – подметил Дуган, бросил на стойку деньги за сигареты и выпивку, допил оставшееся в стакане виски, вышел на улицу.

По дороге домой он почувствовал легкое опьянение. Не такое сильное, чтобы было невозможно вести машину, но достаточное, чтобы успокоиться и собраться с мыслями. Минувший сон окончательно стерся из памяти. Дуган знал, что если попытаться его вспомнить, то детали вернутся, но не хотел этого. Не хотел вспоминать ночь, не хотел вспоминать номер в отеле с пшеничными стенами и простынями того же цвета, не хотел вспоминать Хэйден.

На зеркале заднего вида блеснул старый брелок с фотографией женщины. Тот самый брелок, который он украл много лет назад из машины старика возле озера Хипл. Дуган не мог разглядеть лица женщины за вытертым защитным стеклом, но знал, что это Мэдхен Уорд. Не сомневался, не надеялся на ошибку. Он не удивился этому, лишь задал себе вопрос: «Как, черт возьми, этот брелок снова оказался у меня?» В голове зашумело не то от нахлынувших воспоминаний, не то от выпитого. Где-то далеко зазвенел смех Мэдхен Уорд, звенящий среди горящих зданий Пирра. И голос из недавнего сна:

– Прикоснись к нам!

– Твою мать!

Дуган свернул к обочине, сорвал с зеркала брелок, выбросил в окно, прислушался. Смех и голоса стихли, лишь было слышно, как по дороге проезжают машины. Дуган закурил, выждал пару минут. Ничего. Он попытался отыскать взглядом старый брелок, который выбросил на дорогу, но машины, похоже, давно перемололи его колесами.

– Вот так-то лучше, – проворчал Дуган, включая передачу.

– Что случилось? – спросила дома Айрис. – На тебе лица нет.

– По-моему, все нормально, – сказал Дуган и поспешил налить себе выпить.

– Я думала, ты вернешься не раньше понедельника.

– Я справился быстрее, чем планировал.

– Справился с чем?

– Со всем… – Дуган пожал плечами, отвернулся.

Какое-то время Айрис сверлила взглядом его затылок.

– Это новая книга, да? – неожиданно спросила она, подбросив идею неплохого оправдания. – Ты над чем-то работаешь?

– Возможно.

– И над чем, если не секрет?

– Пока это просто наброски.

– И все же? – Айрис словно почувствовала обман. – Не поверю, что у тебя нет идеи или хотя бы пары персонажей и места действия.

– Филадельфия, – буркнул Дуган первое, что пришло в голову.

– Филадельфия? – Айрис нахмурилась, затем неожиданно просияла. – Так это же здорово! Наконец-то я вижу, что ты начинаешь считать этот город своим.

– Нет.

– Что нет?

– Нет, в смысле… – Дуган замялся. Ему не хотелось обижать Айрис, но еще меньше ему хотелось говорить, что этот чужой город стал ему родным. – Не думаю, что это будет книга о Филадельфии, – сказал он, уже жалея, что вообще стал врать о том, что пишет книгу.

– Но ты же сказал, что действие будет происходить в этом городе?

– Не совсем.

– Что значит «не совсем»?

– Ну… – он закурил, чтобы скрыть нараставшее раздражение.

– Так ты начал книгу или нет?

– Почти.

– То есть у тебя нет ни идеи, ни героев… Только город, где мы живем, но о котором ты тоже не хочешь писать?

– Это будет рассказ о «Блю горизонт», – спешно сказал Дуган, понимая, что если сейчас же не придумает хоть что-то, то Айрис забудет о книге и начнет плодить совершенно другие теории и догадки. – Это старое здание на Норт-Броуд-стрит, там проводились боксерские бои и…

– Я знаю, где это и что это, – прервала его Айрис, нахмурилась. – И что ты собираешься написать? Его ведь не сегодня-завтра снесут.

– Во-первых, не снесут, а восстановят, а во-вторых… – Дуган выпил. – Во-вторых, я не собираюсь писать о том, что с ним происходит сейчас, по крайней мере, не в начале книги. Я хочу… – недавний сон ожил в воспоминаниях. – Я хочу написать о том, каким это здание было раньше. О боях, проводившихся в нем, о людях, приходивших посмотреть на эти бои… – он замолчал, налил себе еще выпить, закурил новую сигарету. Айрис недоверчиво наблюдала за ним, продолжая хмуриться. – Я хочу показать смену эпох на примере одного здания, – добавил Дуган, заставляя себя не думать о том, что было во сне, когда толпа вынесла его из «Блю горизонт», не вспоминать Хэйден Краувел, Мэдхен Уорд…

– А говоришь, нет идеи, – донесся до него откуда-то издалека голос Айрис.

Он кивнул. Она снова что-то сказала. Он снова кивнул, но на этот раз наугад, сказал, что устал, что хочет спать, прошел в спальню, разделся, надеясь, что душ и чистая одежда помогут избавиться от призраков прошлой ночи, открыл окно, выкурил пару сигарет, лег на кровать, забылся тихим, спокойным сном, когда вокруг только темнота и кажется, что глаза закрылись лишь на мгновение, но когда открываешь их, то видишь, что наступил вечер, а голова трезвая и легкая.

Дуган умылся, поужинал с Дьюс и Айрис, стараясь не обращать внимания на пару чрезмерно шумных подружек дочери, вышел на крыльцо, потому что в гостиной мини-бар не просто манил к себе, а притягивал, словно магнит.

– Может быть, лучше делать записи? – спросила Айрис, выходя следом за ним на улицу. – В голове ведь сложно все удержать.

– Я удержу, – снова соврал Дуган, хотя нужных мыслей в голове было так мало, что их действительно удавалось удерживать в памяти без особых проблем. Мыслей, от которых он бежал, прятался за недоверчивыми глазами Айрис, притворялся, что не слышит их за смехом Дьюс и ее подружек. Но мысли были. Тяжелые мысли, которые, казалось, не принадлежали ему, а просто прицепились, как репей к собачьему хвосту, и теперь он мог либо лаять и вертеться на месте, либо притвориться, что не замечает их.

– Тебе нужна какая-нибудь помощь от меня? – спросила Айрис.

– От тебя? – растерялся Дуган.

– Ну, я все-таки прожила в этом городе всю жизнь и знаю намного больше тебя…

– Ах, ты об этом… – он закурил, снова подумал о мини-баре в гостиной.

Где-то рядом зашептались тяжелые мысли. Дуган притворился, что не замечает. Не замечает за ужином, не замечает стоя на крыльце своего пригородного дома, не замечает в ванной за пару минут до сна, но… Но как только голова коснулась подушки, шепот, который удавалось игнорировать прежде, сменился на дьявольскую какофонию. Это не были четкие воспоминания. Это не были даже мысли, плывущие в голове монолитом тревог и печалей. Нет. Это были клочья, обрывки, страницы многотомных романов, вырезанные кадры тысяч старинных кинофильмов, фрагменты песен… Они лились перед глазами, словно бурная река, не позволяя сосредоточиться на чем-то определенном, но и не позволяя перестать замечать себя. На них можно было не только смотреть, но и, возможно, идти за ними, вдоль берега этой реки, который обрел плоть и физические законы, порос травой.

Дуган не знал, как долго он так шел. Не знал, будет ли конец у этого пути. Не спрашивал себя ни о том, куда он идет, ни о том, зачем идет. Но сон этот имел свои правила, которые вывели его к озеру Хипл. Где-то за спиной прогромыхал товарный поезд, по шоссе проехала пара редких для позднего времени суток машин. Подул теплый ветер. Поверхность озера вздрогнула, ожила на мгновение и снова затихла. Лишь река памяти в непосредственной близости от озера продолжала ползти вниз по течению, неся на своих плечах неподъемный груз воспоминаний. Но река не имела больше над Дуганом власти. Он повернулся к ней спиной. Родной город засыпал. Город, который он любил и ненавидел одновременно.

– Дуган! – донесся до него далекий женский голос, и на мгновение ему показалось, что видневшиеся вдалеке дома сейчас вспыхнут желтым пламенем и между ними снова закружится в своем безумном танце Мэдхен Уорд. – Дуган!

– Нет! – он открыл глаза, понимая, что лежит в своей кровати. Ночь скрыла детали, но он знал, что рядом спит Айрис, узнавал запахи постельного белья, очертания спальни.

– Дуган! – голос долетел до него откуда-то из гостиной, заставив вздрогнуть. Он замер, надеясь, что не разбудил Айрис. – Дуган, прикоснись к нам! – слова врезались в сознание острыми иглами, причинили боль. Дуган осторожно поднялся с кровати, покинул спальню, прикрыв за собой дверь. – Чего ты ждешь? – спросила Мэдхен Уорд.

В гостиной вспыхнул приглушенный свет. «Или он уже горел там?» Дуган попытался вспомнить, но так и не смог, выждал пару минут, прислушиваясь. Ничего.

– Я просто иду туда, чтобы выпить, – сказал он себе, пытаясь представить мини-бар, который еще вечером казался таким привлекательным. – Выпить и выкурить пару сигарет.

Дуган осторожно заглянул в гостиную. Мягкий свет лился из смежной кухни. Хэйден Краувел лежала на столе. Без одежды, без кожи. Мэдхен Уорд стояла рядом, лаская ее своими руками. Кровь капала со стола на пол. Темная, густая. Блестели осколки разбитой тарелки, которую сбросили со стола. Зеленые яблоки раскатились по кухне.

– Подойди к нам. Не бойся, – позвала Дугана Мэдхен Уорд. – Я знаю, что ты хочешь этого.

– Нет.

– Я вижу это в твоих глазах.

– Ты ошибаешься. – Он попытался сделать шаг назад, но не смог. Тело онемело и отказывалось подчиняться. – Я сплю, – понял Дуган. – Это всего лишь сон.

– Тогда почему бы тебе не проснуться? – предложила Мэдхен. – Если, конечно, ты хочешь просыпаться. – Ее руки на теле Хэйден задвигались. – Ведь если это сон, то ты можешь ни о чем не бояться. Просто сделай то, что хочешь сделать.

– Я проснусь, – заверил ее Дуган, зажмурился, пытаясь убедить себя, что когда откроет глаза, увидит спальню и раннее утро за окном. – Я проснусь, – заверил Дуган уже самого себя, вздрогнул, почувствовав, как руки прикоснулись к чему-то теплому и липкому, спешно открыл глаза.

Он стоял перед столом, на котором лежала Хэйден Краувел. Его руки ласкали ее грудь. Вернее, то, что осталось от ее груди.

– Нравится? – спросила Мэдхен Уорд. Ее руки легли поверх его рук. – Не бойся. Просто получай удовольствие.

– И не думай обо мне. Просто сделай то, что хочешь сделать, – тихо, почти беззвучно прошептала Хэйден.

Дуган снова зажмурился, чувствуя, как желудок начинает сжиматься.

– Ему нравится, – сказала Мэдхен Уорд.

– Меня сейчас стошнит! – процедил он сквозь зубы.

– Вот как? – на мгновение ему показалось, что сон уходит. – Может быть, тогда это? – спросила Мэдхен.

Ощущения сменились. Теперь в руке было что-то холодное и тяжелое. Что-то знакомое, волнительное. Дуган открыл глаза.

– Теперь лучше? – Мэдхен указала ему взглядом на курносый кольт в его руке. – Это нравится тебе больше? – она запрокинула голову, вглядываясь в освещенные окна второго этажа дома, где Дуган провел свое детство. – Давай же, зайди в дверь, – сказала Мэдхен. – Разве не об этом ты мечтал всю жизнь? Сделай то, за что никогда не последует наказания…

Она выдержала паузу, но Дуган не собирался отвечать.

– Трусишка! – рассмеялась Мэдхен.

Дом вспыхнул, обдав Дугана жаром. Он не мог двигаться, не мог отойти. Пламя подбиралось к нему. Одежда дымилась, на коже вздулись пузыри. Кольт, который он держал в руке, накалился. Дуган попытался выбросить его, но не смог. Оружие стало его частью. Вздувшиеся на коже волдыри начали лопаться. Боль резала сознание, перемалывала его. Пламя лизнуло глаза, и мир погрузился во мрак. Дуган попытался закричать, вскочил на кровати, скидывая мокрую от пота простыню, замер, увидев спальню, окно, за которым начиналось утро.

– Плохой сон? – спросила Айрис.

– Не помню, – соврал Дуган. Айрис улыбнулась, скользнула рукой по его животу, вниз, снова улыбнулась, повернулась на бок, прижавшись к нему ягодицами.

– Скажи, что тебе снилась я, и обещаю, что подумаю насчет утреннего секса.

– Слава богу, не ты.

– Что? – Айрис зевнула, решив, что расслышала что-то неправильно. Сон уже снова подбирался к ней, заползал под одеяло. – Только не обижайся, если я засну. Просто сделай то, что должен сделать, – и все.

– Что? – растерялся Дуган. – Что ты сейчас сказала? – он ждал ответа несколько минут, затем понял, что Айрис крепко спит, поднялся с кровати, долго пытался найти сигареты в спальне, чтобы не выходить в гостиную, затем сдался, прикрыл за собой дверь, оставив Айрис, убедился, что кухня пуста, и только после этого закурил, стараясь не думать о мини-баре и бутылке борбона.

Он просидел так около получаса, затем задремал.

– Обиделся за то, что я уснула? – спросила за завтраком Айрис.

Дуган долго пытался понять, что она имеет в виду, качнул головой. В гостиной стоял мини-бар, в кармане лежала пачка сигарет.

– Пожалуй, я откажусь сегодня от завтрака, – сказал Дуган, вставая из-за стола.

Он приехал на работу на час раньше. Библиотека была закрыта.

– Решили начать новую жизнь, мистер Марш? – спросила Бетани Нунбел.

Дуган поздоровался, не желая отвечать на колкость старой девы. «Вот если бы еще можно было выпить!» – подумал он, вспомнил атмосферу в библиотеке и решил отложить поход за бурбоном до вечера.

«Ну или до обеда», – подумал Дуган, но уже на следующий день.

Спал он в эту ночь плохо, если спал вообще. Просто лежал с закрытыми глазами, а река воспоминаний медленно текла куда-то, не забирая его с собой. Мысли в голове путались, цеплялись за обрывки фраз, видений, чувств. И ночь казалась бесконечной. Ночь без снов…

На третий день своего бодрствования Дуган начал пить уже с утра – немного вместо завтрака, пока не видит Айрис, немного за обедом в баре, немного после работы, немного перед долгой, тягучей ночью, начинавшей странным образом становиться короче.

Дуган не запоминал, что ему снится, да и не верил, что подобное можно назвать полноценным сном, но это было лучше, чем бесконечное бодрствование. Алкоголь помогал, спасал, оберегал. «От чего?» – задумывался иногда Дуган, но ответ, который вертелся постоянно где-то рядом, настырно ускользал от него. «Ведь все это были сны, – говорил он себе. – Просто сны…. Иначе я схожу с ума». В опровержение последнего Дуган хотел на выходных снова отправиться в отель «Шератон» и встретиться с Хэйден, убедиться, что она жива, что Хэйден в реальности и Хэйден во сне – это две совершенно разные женщины. Он начал планировать, что сказать Айрис, как оправдать свое очередное отсутствие на выходных, но в пятницу вечером передумал.

«А что если Хэйден уже уехала?» Дуган представил пустой номер и как разыграется из-за этого воображение. «Или она еще там?» Воображение нарисовало ему еще одну ночь, которую придется провести в постели с этой девушкой. «Можно будет, в конце концов, снять еще один номер», – попробовал он найти компромисс, бросил короткий взгляд на Айрис и решил, что самым разумным будет остаться дома. «Тем более здесь всегда есть хороший мини-бар», – попытался убедить себя Дуган. С трудом дождался субботнего утра, взял с собой бутылку бурбона и заперся в пыльном кабинете под предлогом работы.

На следующий день он проделал то же самое, а в понедельник взял бутылку бурбона с собой в библиотеку, убеждая себя, что растянет ее на всю неделю, но бурбон закончился уже в среду утром. Весь день Дуган говорил себе, что не станет пить на работе всю оставшуюся неделю. «Только вечером», – продолжал он заниматься самообманом, покупая в магазине несколько бутылок бурбона, одну из которых осознанно оставил в машине, чтобы можно было взять с собой на работу.

Наступившие выходные Дуган снова провел в своем кабинете, стараясь не обращать внимания на ворчание Айрис, которая, словно чувствуя обман, начала настырно просить дать почитать наброски его новой книги.

– Позже, – отмахнулся Дуган, однако уже в понедельник на работе попытался нацарапать пару страниц.

Идей не было, поэтому он просто решил описать бой между Стивеном Огли и Нэйлом Бойланом. Рассказать то, что запомнил из газетной статьи и своего сна. Шестерни воспоминаний заскрипели, сдвинулись с места. Дуган написал несколько страниц, остановился, пытаясь понять, достаточно ли этого будет для Айрис, убрал бумаги в стол, выпил, выкурил пару сигарет, снова вернулся к записям, наорал на Бетани Нунен, когда она вошла к нему без стука, дождался следующего дня, планируя извиниться, но вместо этого снова вернулся к записям.

Ожившие воспоминания угасли лишь к концу недели. Осталось только эхо. Шестерни замерли. Для верности Дуган отправился в архив и сделал несколько ксерокопий газет, в которых рассказывалось о «Блю горизонт». «Теперь хватит на пару месяцев», – думал он, убирая бумаги в папку. В голове мелькнула мысль о том, чтобы съездить еще раз в Гаррисберг и снова встретиться с Бойланом. «Можно будет взять с собой Айрис, чтобы она окончательно поверила, что я там уже был и действительно работал над книгой», – решил Дуган, но Айрис отказалась. Пробежала глазами в пятницу вечером записи Дугана, дождалась, когда он вернется из бара, где методично накачивал себя алкоголем весь вечер, и закатила тихий скандал, без криков, чтобы не привлекать внимания Дьюс.

– Это что такое? – спросила она, указывая на папку с записями Дугана, к которой даже прикасаться не хотелось. – Это что… такая шутка?

– О чем ты? – Дуган почувствовал, как трезвеет.

– Поцелуй во время бокса? Девушка без кожи? – вспылила Айрис. – Ты этим занимался последние недели? – она замолчала, требуя ответа, но Дуган лишь взял папку с бумагами, бегло просмотрел свои записи, нахмурился.

– Если честно, то о девушке без кожи, я не помню, как писал, – признался растерянно Дуган.

– Наверное, был слишком пьян! – скривилась Айрис. – Хотя если честно, то я не верю, что ты вообще это писал. Это же… – она беспомощно всплеснула руками. – Это… это…

– Не ранний Пьюзо? – помог ей Дуган. Щеки Айрис вспыхнули, словно она только что получила пощечину. – Не бабочки Набокова или не Пруст в своей громоздкой обнаженности чувств? – монотонно продолжил Дуган. – Если честно, до встречи с тобой я вообще писал детские сказки.

Он замолчал, не понимая, злится или просто чувствует усталость. Айрис мерила его гневным взглядом, пытаясь убедить себя, что он просто пьян и не особенно понимает, что говорит.

– Завтра я поеду в Гаррисберг, – сказал Дуган, сам не особенно понимая зачем. – Ты можешь поехать со мной.

– Нет.

– Я бы хотел, чтобы ты поехала со мной.

– Я сказала «нет». – Айрис выдержала его взгляд, заставив смутиться.

– Тогда я поеду один.

Дуган взял папку с бумагами и пошел в свой кабинет, решив, что вернуться к мини-бару за бурбоном сможет после того, как Айрис отправится спать. В голове звенела пустота, которая нравилась Дугану. Дождавшись полуночи, он вышел на задний двор и сжег все свои записи, сделанные за последнюю неделю. Бурбон и сигареты помогли скоротать время, пока неспешно горели белые листы. Алкоголь успокаивал, и единственной проблемой казалась запланированная на утро поездка в Гаррисберг. Поездка, в которой теперь не было смысла. «Может быть, отправиться в «Шератон» к Хэйден?» – подумал Дуган, но тут же отказался от этой затеи. Налетевший порыв ветра подхватил пару горящих листов, швырнул в небо.

«В конце концов, можно просто остаться здесь», – решил Дуган, но уже утром, еще до того, как проснулась Айрис, собрал свои вещи и покинул город.

Добравшись до Гаррисберга, он остановился в гостинице «Риверфронт», пообедал, отказавшись от выпивки, и только ближе к вечеру отправился на встречу с Нейлом Бойланом. Начинавшая стареть медсестра, на которой по-прежнему не было ни грамма косметики, узнала его и как-то слишком эмоционально для работника дома престарелых сказала, что Бойлан умер два дня назад.

– Похороны назначены на завтра. Так что, если будет желание, можете прийти, – сказала она перед тем, как Дуган ушел.

– Возможно, – уклончиво пообещал он, совершенно не собираясь приходить, но уже вечером начал узнавать, где находится кладбище, решив, что если его отправят в незнакомую часть города, то он точно никуда не поедет.

К несчастью, кладбище находилось недалеко от гостиницы, где Дуган остановился. Ему не пришлось его долго искать, словно все дороги города вели к этому месту. Остановившись недалеко от парикмахерской, Дуган вышел из машины. Выстроившиеся вдоль Либерти-стрит дома напоминали о Дакоте и родном городе – кладбище подбиралось к ним, подползало, подкрадывалось. «Зачем я вообще пришел сюда?» – спросил себя Дуган, дойдя до расположенного на территории кладбища коттеджа смотрителя. Впереди уже виднелись каменные кресты и монументальные памятники. Дуган закурил, помялся несколько минут с ноги на ногу, наблюдая за высоким стариком, подстригавшим разросшиеся вокруг коттеджа кусты, спросил о предстоящих похоронах Нейла Бойлана.

– А вы знали, что он был боксером? – оживился старик. Дуган кивнул. – У него был чемпионский пояс!

– Я знаю… – Дуган обернулся, не желая терять из вида оставшийся за чертой кладбища город. – Завтра будет много народа?

– Много?! – старик грустно рассмеялся. – В лучшем случае пара стариков из приюта да миссис Линехан.

– Миссис Линехан? – Дуган вспомнил, как Бойлан забрал у него фотографию Мэдхен Уорд. – Вы не знаете ее имя?

– Я знаю только, что она организовала похороны, – старик расплылся в улыбке, демонстрируя еще достаточно крепкие зубы. – Очень милая женщина.

– Вот как… – Дуган закурил еще одну сигарету. – Сколько ей лет?

– Ну что вы, молодой человек! – упрекнул его старик, качая головой.

– Ладно. Тогда я приду завтра, – пообещал Дуган.

До поздней ночи он просидел в баре, волнуясь лишь о том, чтобы не выпить слишком много. Улыбчивый бармен узнал его и спросил о Хэйден.

– Она в Филадельфии, – сказал Дуган. Бармен помрачнел. – Хотя сейчас, возможно, уже где-то в другом месте, – добавил Дуган и взял еще выпить.

Номер, где его поселили, как две капли воды был похож с тем номером, где они прежде жили с Хэйден, и Дугану казалось, что стоит ему туда вернуться, и оживут воспоминания о том, что было в Филадельфии. Воспоминания о снах, чувствах, страхах. «Они дождутся ночи и придут в кошмарах», – решил Дуган, но он ошибся.

Ему не приснилась ни Хэйден Краувел, ни Мэдхен Уорд. В своем сне он находился на кладбище города Гаррисберг. Рядом с ним стояли высокий седовласый смотритель и пара стариков из приюта, где жил Бойлан. Под ногами была могила. Ее черная голодная пасть скалилась непроглядной тьмой. Дуган пытался разглядеть, что находится на дне могилы, но не мог. Квартет молчаливых рабочих из похоронного агентства принес гроб, открыл крышку, чтобы собравшиеся могли проститься с усопшим. Дуган подался вперед, но ничего не увидел. Гроб был пуст. Больше. У него отсутствовало дно, а за открытой крышкой виднелась густая, прожорливая тьма. Старик-смотритель, рабочие, старики из приюта столпились возле гроба, заглядывая в темноту.

– Кажется, там кто-то есть, – сказал один из них.

– Действительно есть, – подхватил другой.

Дуган наклонился над гробом. Темнота очаровывала, манила к себе. Густая, прожорливая темнота, которая переливалась, дрожала, жила своей собственной жизнью. Дуган вздрогнул, увидев нечеткий силуэт на дне могилы.

– Вы видели? – спросил он, не в силах оторвать взгляд от темноты. Никто не ответил. Дуган почувствовал, как сжимается мир, сдавливает его. Тьма уже была не только внизу. Она окружала его, проглатывала. Дуган запрокинул голову, увидев над собой крышку гроба. Он был на дне могилы. Где-то рядом мелькнул неразличимый силуэт.

– Вытащите меня! – крикнул Дуган собравшимся людям.

Вместо ответа старик-смотритель захлопнул крышку гроба. Нервный, неспокойный сон кончился.

Дуган нащупал пачку сигарет, закурил. Утро только начиналось, но Дуган больше не смог заснуть. В груди разрасталась густая пустота. Дуган дождался, когда откроется бар, позавтракал, отказавшись от выпивки, отправился на кладбище.

Обещанных смотрителем стариков из приюта не было. Лишь сам смотритель, пара рабочих из похоронного агентства да седая, сгорбленная старуха в черном платье и черной маленькой шляпе. Дуган не стал подходить, наблюдая за ними, оставаясь у коттеджа смотрителя. Гроб опустили в землю. Старуха и смотритель пошли прочь. Они двигались неспешно, словно плыли в густой массе. Дуган не считал, но ему показалось, что он успел выкурить как минимум три сигареты, прежде чем они поравнялись с ним.

– Почему же вы не подошли? – спросил смотритель, однако укора в его голосе не было. Дуган извинился, обратился к старухе, спросил ее имя.

– Миссис Линехан, – сказала она на удивление твердым голосом. – Миссис Мэдхен Линехан.

– Та самая Мэдхен? – Дуган попытался изобразить удивление, но не смог. Где-то в глубине души он давно знал это. – Та самая Мэдхен, которая когда-то давно было девушкой Нейла Бойлана?

– Только не миссис Мэдхен Линехан, – уточнила старуха, не зная, как реагировать на эту встречу.

– Уорд? – помог ей Дуган. – Ваше имя тогда было Мэдхен Уорд, – он улыбнулся, не пытаясь скрыть, что уже знает, каким будет ответ, бросил короткий взгляд на недовольного смотрителя. – Я приезжал месяц назад к Бойлану.

– Вот как? – женщина насторожилась.

Дуган примирительно улыбнулся, спешно пересказал идею своей несуществующей книги, которую когда-то поведал Айрис, увидел, что старуха начинает терять к нему интерес, и спешно сменил тему, подойдя к моменту, когда Бойлан забрал у него фотографию Мэдхен Уорд. Старуха выслушала его, промокнула платком глаза.

– Если честно, то я думала, что он мало что помнит из прошлого, не узнает меня… – сказала она, снова промокнула платком глаза.

– Могу я задать вопрос? – осторожно спросил Дуган, получил согласие. – Вы знали художника по имени Хатч Пирс?

– Художника? – старуха несколько раз повторила услышанное имя, извинилась, пожала плечами. – Может быть, если вы напомните, где мы могли с ним встречаться…

– Я знаю лишь, что он написал ваш портрет.

– Портрет? – старуха в очередной раз промокнула платком глаза, но на этот раз слезы были вызваны не горечью потери близкого человека, а нахлынувшими воспоминаниями. – Так много всего унеслось прочь! – прошептала она дрогнувшим голосом.

– Пирс нарисовал вас в первых рядах во время боксерского матча Бойлана и… – Дуган качнул головой, заставляя себя остановиться и не рассказывать дальше. – Вы были очень красивой, – закончил он.

– И немного чокнутой, – сказала старуха, и на губах ее появилась улыбка.

– Так вы все-таки видели картину? – спросил Дуган, чувствуя к старухе какую-то непонятную симпатию.

– Ну… – протянула она, – скажем так, молодой человек, в свое время меня рисовали многие.

– Понятно, – Дуган широко улыбнулся, решив, что смысла продолжать расспросы нет. Он и так узнал все, что хотел. «Да наверно, и знал это всегда!»

Дуган попрощался и вернулся в отель. В баре он заказал себе выпить, выкурил несколько сигарет, но так и не притронулся к стакану с бурбоном. Решив, что оставаться в чужом городе больше не имеет смысла, он расплатился за номер и отправился в Филадельфию – в город, казавшийся ему таким же чужим, как и Гаррисберг. «Но там, по крайней мере, у меня есть Айрис с кипой пропахшей пылью и плесенью литературы, а что у меня есть здесь, кроме согнувшейся под тяжестью лет Мэдхен Уорд, которая плачет каждый раз, как только напоминаешь ей о молодости?!» – думал Дуган, настырно не замечая мелькавшее воспоминание о родном городе в Дакоте. Тихом, спокойном городе на берегу Миссури.

Он попытался снова вспомнить номер Микелы Хостингс, но так и не смог. «Да я бы все равно не стал звонить», – сказал он себе.

Река воспоминаний принесла картину оставленного в баре Гаррисберга стакане бурбона, затем образ Мэдхен Уорд – молодой, сочной, полной сил и желаний. Той самой Мэдхен, что приходила во снах. И тут же образ согнувшейся под тяжестью лет старухи. «Нет, определенно нужно было выпить», – подумал Дуган, чувствуя, как в грудь возвращается прежняя пустота. Мысли снова помчались в Гаррисберг, но уже не на кладбище, где он встретил Мэдхен Уорд – настоящую Мэдхен Уорд, а не рожденную воображением фантазию, – нет, теперь он видел Хэйден, видел тот день, когда они только познакомились. И Хэйден была такой же настоящей, как и старуха Мэдхен. Хэйден, которая была совершенно не похожа на ту Хэйден, которую Дуган видел в своих снах – без кожи, молящую его прикоснуться к ней. Нет. Эта Хэйден была жива. Она смеялась, отпускала непристойные шутки и занималась любовью так, словно каждый раз для нее был последним…

«И еще она напоминала Микелу, – подумал Дуган. – Только без кисти и красок… И еще без этой безумной одержимости рисовать пейзажи, которые должны перевернуть мир».

Он попытался вспомнить их последнюю ночь. Ночь с Хэйден и ночь с Микелой. Детали показались ему до боли схожими. Словно и не было между этими событиями десяти лет. Словно две этих девушки были одним лицом.

«Нужно будет заехать и узнать, как у нее дела, – решил Дуган, настырно прогоняя образы из своих ночных кошмаров. – Все это либо безумие, либо просто разыгравшееся воображение, – говорил он себе, настырно оживляя перед глазами образ старухи, в которую превратилась некогда молодая и желанная Мэдхен Уорд. – И я не боюсь. Не верю в них. Они не имеют надо мной власти».

Река времени принесла видение пожара. Пирр горел, а женщина с прической, похожей на сливочный пудинг, кружилась между охваченных огнем зданий. Дуган увидел знакомую улицу и родной дом, к которому подбирались голодные языки пламени. Память потянула его ко входной двери. Он остановился.

Остановился в своем видении. Остановился в реальности, свернув с дороги на стоянку возле бара в каком-то крохотном городе.

Бурбона не было, и Дуган взял двойную водку со льдом. Алкоголь помог успокоиться, но воображение замерло на картинке оставленного в Пирре родного дома, к которому подбирался огонь, и где-то далеко, эхом, звенел смех Мэдхен Уорд. «Я не боюсь, – сказал себе Дуган. – Больше. Я в это не верю. Ни во что не верю». Кубики льда в стакане звякнули, ударились о зубы.

– Повторить заказ? – предусмотрительно предложил бармен. Дуган кивнул.

Картинка в воображении стала более четкой. Он уже чувствовал запахи дома, где провел все свое детство, слышал звук жарящегося на сковородке мяса и… Дуган вздрогнул, услышав детский плач: тихий, сдавленный, напуганный. Он обернулся. Обернулся в реальности. Мальчик лет одиннадцати с копной черных прямых волос вошел в бар, увидел убиравшую со столов официантку и, вытянув перед собой порезанную руку, с которой капала кровь, пошел к ней, продолжая всхлипывать.

– Ваша водка, – сказал Дугану бармен.

Официантка отвела мальчика в служебное помещение. Они прошли рядом с Дуганом, но он так и не смог разглядеть их лиц. Особенно лицо женщины. Оно стерлось, смазалось, стало безликим, как когда-то лицо матери.

– С вами все в порядке? – спросил бармен. Дуган кивнул, закурил, неспешно потягивая новую порцию водки.

– Кто эта женщина? – спросил он бармена, словно это могло оказаться всего лишь очередным сном или видением.

– Какая женщина?

– Официантка с мальчиком. Они прошли только что здесь.

– А, Фрида! – оживился бармен. Он еще что-то говорил, но Дуган его уже не слушал.

Видение рухнуло, развеялось. Обрело имя и свою маленькую жизнь, обросло подробностями, подчинилось законам реальности… Как и в случае Мэдхен Уорд. Она притягивала и воспаляла воображение только до тех пор, пока у нее не было имени, а потом стала просто старухой.

Дуган допил водку одним глотком, расплатился, покинул бар. «Со всеми этими видениями нужно покончить», – думал он, приближаясь к Филадельфии.

Отель «Шератон» на Док-стрит встретил его настораживающей тишиной. Возле номера Хэйден Дуган остановился и несколько долгих секунд не решался постучать. «А что если она уехала? Что если номер пуст или в нем живет кто-то другой? Что тогда? Видение девушки со снятой кожей останется навсегда со мной?»

Дуган услышал, как открывается дверь, и спешно отошел в сторону. Из номера выглянула Хэйден. Волосы у нее были растрепаны, на плечах накинут халат, под которым мелькала нагота. Она увидела Дугана, испуганно хлопнула глазами. Дуган подумал, что, возможно, она не одна, но не почувствовал ни ревности, ни обиды. «Главное – развеять видения, главное – запечатлеть реальность такой, какая она есть на самом деле».

– Привет, – тихо сказала Хэйден.

– Привет.

– Я думала, ты никогда не придешь. – Она начала нервно покусывать губы.

– Так и должно было быть, – сказал Дуган.

Хэйден открыла широко входную дверь, предлагая ему войти. Дуган осторожно сделал шаг вперед, ожидая увидеть в номере кого-то еще.

– Ты одна?

– Да. – Хэйден неожиданно покраснела. – А почему ты решил, что…

– Я ничего не решал. – Дуган подошел к окну, стараясь не смотреть на смежную с гостиной спальню без двери, но в последний момент все-таки бросил на кровать косой взгляд. – У тебя есть выпить?

– Если ты платишь за мини-бар, – Хэйден неловко улыбнулась, увидела, как Дуган кивнул, снова улыбнулась.

Он открыл окно, закурил, спросил, чтобы не молчать, нашла ли она работу.

– В закусочной, – оживилась Хэйден. – Здесь рядом…

– Я знаю… – Дуган взял у нее стакан с бурбоном, снова отвернулся к окну.

Все как-то изменилось, словно девушка, которую он знал, стала вдруг совершенно другой. «Или же это снова просто мое воображение?»

– Злишься на меня? – спросила Хэйден.

– За что? – спросил Дуган, продолжая смотреть за окно.

– Ну… – она замялась.

Пауза затянулась.

– Вчера я ездил в Гаррисберг, – сказал Дуган, чтобы нарушить тишину. – Нэйл Бойлан умер. Его похоронили сегодня утром.

– Это боксер?

– Да.

– Понятно. – Хэйден выглянула из-за его плеча, увидела пустой стакан. – Налить тебе еще выпить?

– Пожалуй. – Дуган воткнул истлевшую сигарету в пустую пепельницу на подоконнике, закурил новую. Хэйден принесла ему бурбон. – А ты не будешь? – спросил Дуган.

– Здесь нет текилы.

– Возьми тогда какой-нибудь ликер.

– Может быть, лучше спустимся в бар и ты угостишь меня «Маргаритой»?

– Не хочу в бар.

– Что тогда? – Хэйден сбросила с плеч халат.

Дуган услышал, как он зашуршал, упал на пол. Воображение снова включилось, нарисовало девушку без кожи. Ему показалось, что земляничный аромат сменился металлическим запахом крови.

– Хочешь докурить? – спросила Хэйден.

– Да.

– Тогда я буду в спальне. – Она неспешно подняла с пола халат. – И пожалуйста, приходи быстрее, иначе я сделаю это одна. Ты и так заставил меня слишком долго ждать, – голос ее удалился.

Дуган не двигался. Воспоминания возвращались медленно. Пшеничные стены, пшеничное одеяло. Сон выглядел таким четким и ясным, что Дугану начало казаться, загляни сейчас в спальню, и он увидит там не Хэйден, а ту самую девушку без кожи. «Или же они – это одно и то же лицо?»

Дуган допил бурбон, затушил сигарету. Входная дверь была так близко. Нужно сделать лишь пару шагов, выйти в коридор и бежать от своих страхов, своих снов… Дуган осторожно заглянул в спальню. Хэйден увидела его, улыбнулась, поманила к себе. «Всего лишь девушка», – попытался убедить себя Дуган, подходя к кровати. Все чувства, казалось, обострились.

– Прикоснись ко мне, – попросила Хэйден. Он замер. – Не бойся, – на лице девушки появилась неуместная робкая улыбка. Дуган заставил себя наклониться к ней и поцеловал в губы. Воспоминания закрутились, загремели в голове. – Не бойся.

– Я и не боюсь, – сказал Дуган, ложась на кровать рядом с Хэйден.

Мысли в голове путались, но он старался не обращать на это внимания. Все было здесь и сейчас: Хэйден, ее улыбка, ее тело, ее поцелуи. А все остальное было где-то далеко: девушка без кожи, кровь, страх, опустошенность. Но все это каким-то образом умудрялось смешиваться, сливаться, словно одно было берегом, а другое морскими волнами. И волны накатывались на берег, слизывали крупицы песка и оставляли свою влагу, отступая обратно в море: далекое, безбрежное.

– Ты такой странный, – прошептала Хэйден.

– Странный в смысле чокнутый?

– Странный в смысле просто странный, – она улыбнулась. – А чокнутая – это, пожалуй, я.

– Ты многого обо мне не знаешь.

– И не хочу знать. Меня все устраивает и так.

– Может быть, это меня не устраивает?

– Раньше ты не жаловался. – Хэйден прижала его к себе, выждала пару минут. – Сделать тебе выпить?

– Пожалуй. – Дуган перекатился на спину, дождался, когда Хэйден выйдет из спальни, начал одеваться.

– Куда ты? – спросила она, принеся ему стакан бурбона.

– Домой, наверное, – сказал Дуган, забирая у нее стакан.

– Не уходи.

– Почему?

– У нас сейчас все хорошо и… – Хэйден прикурила ему сигарету. – Вот, возьми. – Она отошла к окну, нервно теребя край халата.

– Что случилось? – растерянно спросил Дуган.

– Я видела Айрис, – сказала Хэйден не глядя на него.

– Что? В смысле – где? Она пришла сюда?

– В твоем доме.

– В моем доме? Так значит, это ты пришла к ней?

– А что мне еще было делать?! – вспылила Хэйден. – Ты привез меня в этот город и бросил. Ты назвал мне вымышленное имя! Да я даже не знала, кто откроет мне дверь! – она повернулась, сверля его гневным взглядом. – Дуган! Или, может, лучше Элиот? Черт! Да я просто обязана была знать, что еще фальшивого в тебе! Бежать из Филадельфии в тот же день, как оказалась здесь, или же попытаться доверять тебе… К тому же ты мне понравился… – Хэйден беспомощно всплеснула руками. Дуган поднялся. – Не уходи!

– Мне нужно подумать. – Дуган осторожно прикрыл за собой входную дверь, вышел на улицу.

В голове звенела пустота, и ему не сразу удалось вспомнить, где он оставил свою машину. Вечерние улицы показались чужими и незнакомыми. Несколько часов Дуган потратил на безрезультатные поиски дороги домой, затем окончательно заблудился, сдался, остановился у первого попавшегося на глаза бара, заказал двойную порцию бурбона, затем еще одну и еще, вернулся в машину за полночь, заснул.

Ему снова приснился Пирр, родной дом, который давно сгорел, холодный курносый кольт. Он стоял на заднем дворе, сжимая в руке оружие. В окнах горел свет. Весь дом, казалось, светится изнутри. Дуган слышал голос Айрис, слышал смех Дьюс и… Он слышал себя. Вернее, не слышал, а уже находился в доме. Без оружия. Без щемящего чувства пустоты и обреченности. Он был счастлив, беспечен. А затем на пороге появился незнакомец, и все прежние чувства вернулись. Раф Малиган стоял в гостиной, и курносый кольт в его руке был нацелен Дугану в грудь. И не было больше ни голоса Айрис, ни смеха Дьюс…

Глава девятая

Дуган проснулся, чувствуя, что, несмотря на прошлую ночь, абсолютно трезв. Так, по крайней мере, ему казалось по дороге на работу.

– Ну и вид, мистер Марш! – покачала головой старая дева Бетани Нунбел. Дуган не ответил, умылся в отведенном для персонала туалете, дождался обеденного перерыва и окончательно привел себя в чувства двойной порцией бурбона…

– Не думала, что ты вернешься, – сказала вечером Хэйден.

– Ну кто-то же должен платить за этот номер, – безрадостно попытался пошутить Дуган. Хэйден так же безрадостно улыбнулась и пошутила о том, что успела уже познакомиться с управляющим.

– В этом отеле управляющий – женщина.

– Вот как? – Хэйден нахмурилась. – Думаешь, для нее секс с красивой чокнутой девушкой будет неприемлем?

– Я не знаю. – Дуган прошел в номер, сел на кровать. – Я, если честно, даже не знаю, кто в этом отеле управляющий.

– Я тоже. – Хэйден предложила ему бурбон. – Если, конечно, ты все еще платишь за мини-бар, – уточнила она. Дуган не понял, шутка это или нет, поэтому сказал, что платит. – Домой заезжал? – спросила Хэйден.

– Нет. – Дуган закурил.

– Почему?

– Думаю, так будет лучше.

– Лучше для кого?

– Для всех.

– Понятно, – протянула Хэйден, заглянула ему в глаза. – Злишься на меня?

– Нет.

– Не верю.

– Ты здесь почти ни при чем.

– Значит, есть кто-то еще?

– Возможно.

– Женщина?

– Нет.

– Значит, я могу не волноваться?

– Не знаю.

– Как это «не знаю»?

– Просто не знаю – и все. – Дуган повалился на спину, стараясь не вспоминать прошлое, которое снова начало наступать на пятки.

– Хочешь, пойдем куда-нибудь и напьемся? – предложила Хэйден.

– Не хочу никуда ходить.

– Тогда давай напьемся в номере. Здесь довольно большая ванна, так что…

– А давай сразу перейдем к выпивке.

– Нет. Сначала ты примешь ванну и переоденешься, а то выглядишь так, словно спал прошлую ночь в машине.

– Так и было. – Дуган поднялся, чтобы стряхнуть пепел. – К тому же мне не во что переодеваться.

– Так пойдем купим. Уверена, еще не так поздно. Здесь недалеко есть пара магазинов. – Она взяла его за руку, заставляя подняться. – Давай, поднимайся! Смотреть тошно, как ты лежишь тут и жалеешь себя!

– Я не жалею себя.

– Значит, у нас все хорошо? – став неожиданно серьезной, спросила Хэйден. Дуган встретился с ней взглядом и предложил сходить сначала в магазин за костюмом, а затем куда-нибудь выпить. – Вот это уже по мне! – рассмеялась Хэйден.

В этот день они вернулись в номер далеко за полночь. И на следующий день. И два дня спустя. Выходные они провели в Нью-Йорке, а всю последующую за ними неделю практически не выходили из своего номера. В пятницу Дугану снова приснился Раф Маллиган, и он решил, что просто обязан отправиться на выходных домой и рассказать Айрис, почему оказался в Филадельфии и что будет лучше, если она возьмет Дьюс и куда-нибудь уедет.

– Пообещай, что вернешься, – попросила Хэйден. Дуган не ответил.

Субботнее утро было солнечным, и по дороге он старался ни о чем не думать, не вспоминать, не планировать. «Я просто расскажу Айрис о Маллигане, а остальное пусть она решает сама», – говорил себе Дуган, но когда он наконец-то добрался до дома, то оказалось, что рассказывать историю половины своей жизни некому. Дуган не знал, когда именно уехала Айрис, но дом выглядел так, словно его покинули уже очень давно.

«Пожалуй, так лучше», – решил он, бродя по холодным, безжизненным комнатам. На первый взгляд казалось, что ничего не изменилось – все та же мебель, все те же стены, лужайки за окном, даже тот же мини-бар, но… Дуган налил себе выпить, закурил. Тишина. Ни одного звука. Не проходит мимо Айрис, не смеется с подругами Дьюс. Он поднялся и заставил себя проверить почту. Соседская собака за небольшим забором, отделившим два дома, узнала его и завиляла хвостом.

– Давно вас не было, мистер Марш! – прокричал ему рыжеволосый мальчишка, гладя собаку.

Дуган попытался вспомнить его имя, но так и не смог. Да и знал ли он его имя? Вернувшись в дом, Дуган бросил ненужные конверты на стол, налил себе еще выпить, повалился на диван, неловко пытаясь прикурить сигарету бумажными спичками. «Может быть, позвонить Хэйден?» – подумал Дуган, представил, как она ходит по комнатам, смеется, спит на кровати, где недавно спала другая женщина, готовит на кухне, у которой не так давно была другая хозяйка.

– Нет уж! К черту! – Дуган выпил, снова налил и снова выпил.

На мгновение ему показалось, что в кипе ненужной корреспонденции он увидел конверт без обратного адреса – такой же, как ему прислали недавно с фотографией его сгоревшего дома.

– А какая теперь разница? Айрис и Дьюс все равно здесь нет, а я… Мне плевать!

Дуган прикурил очередную сигарету, стараясь не думать о конверте, но любопытство взяло верх. Он перебрал все конверты, но нужного так и не нашел. «Значит, показалось», – решил Дуган, откинулся на спинку дивана, закрыл глаза.

Воображение нарисовало пару неосторожных шагов в повисшей тишине опустевшего дома. Дуган огляделся. Ничего, никого. Он снова закрыл глаза. Шорох за спиной повторился. «Может быть, это Айрис? – мелькнула в голове далекая мысль. – Или Дьюс сбежала от матери и пришла ко мне?» Дуган прислушался, затаил дыхание. Все замерло. Казалось, что остановилось даже время.

– Я просто, черт возьми, пьян! – проворчал Дуган, затягиваясь сигаретой, которая давно истлела до фильтра. – Чертовски пьян!

– И чертовски напуган, – услышал он издевательский женский голос. Хэйден подошла к нему и обняла за плечи.

– Ты знала, что Айрис здесь нет? – спросил Дуган, не поднимаясь с дивана.

– Да.

– Давно?

– Да.

– Поэтому ты отпустила меня сюда одного?

– Да. – Она протянула ему белый конверт без обратного адреса.

– Что это?

– Лежал у входа, должно быть, ты выронил, когда нес письма в дом, – Хэйден беззаботно пожала плечами.

Дуган забрал конверт, вскрыл. Внутри была местная газета Пирра. Тонкая, скучная, на дешевой бумаге. Дуган просмотрел ее дважды и только с третьей попытки нашел заметку о скоропостижной смерти Генри Белфорда.

– Что там? – спросила Хэйден.

– Ничего интересного, – сказал Дуган.

– Точно?

– Абсолютно. – Он убрал газету обратно в конверт, бросил на стол. – Нужно будет выбросить весь этот мусор.

– Как скажешь. – Хэйден прикурила ему сигарету, встала на колени, чтобы не смотреть на него сверху вниз, положила руки ему на бедра. – Надеюсь, ты не возражаешь, что я пришла?

– Нет, – Дуган тряхнул головой, заставляя себя не думать больше о пришедшем письме. – Тебе нравится дом?

– Его выбирала Айрис или ты?

– Не помню.

– Тогда нравится. – Хэйден поднялась. – Не против, если я осмотрюсь здесь?

– Нет.

– Хорошо. – Она подошла к мини-бару. – Как думаешь, в этом доме найдутся ингредиенты для «Маргариты»?

– Попробуй поискать.

– Обязательно. – Хэйден выудила из бара бутылку апельсинового ликера и початую бутылку текилы. – Забавно, – сказала она, показывая Дугану бутылку текилы. – Айрис наливала мне из нее, когда я приходила сюда в прошлый раз. – Она увидела, как Дуган кивнул, кивнула в ответ, прошла на кухню и уже оттуда крикнула, что им нужно будет съездить за продуктами.

– Позже, – сказал Дуган, снова закрывая глаза.

– Конечно. – Зазвенел кусковой лед, который Хэйден колола для текилы. – Дуган?

– Да?

– Можно я теперь буду называть тебя настоящим именем? – спросила она. – Не знаю, в чем заключалась твоя шутка, но Элиот Марш мне нравится больше, чем Дуган Белфорд.

– Почему?

– Не знаю. Просто первое как-то добрее звучит, а последнее похоже на имя какого-нибудь психопата… – Хэйден нахмурилась, сделала глоток текилы. – На кой черт ты вообще придумал этого Дугана Белфорда?

– Я не придумывал.

– Ну да… конечно!

– Я правда… – Дуган замолчал, взял со стола недопитый стакан бурбона. – Кажется, ты хотела посмотреть дом?

– Хотела… – согласилась Хэйден.

Когда она вышла из гостиной, в доме снова воцарилась тишина. Не слышно было ни шагов Хэйден, ни того, как она открывает двери, гремит выдвижными шкафами… «Да, вот так уже гораздо лучше», – подумал Дуган, и кто-то издалека ответил ему. Кто-то знакомый. Кто-то из прошлого. Дуган открыл глаза, чтобы попытаться разглядеть его сквозь пелену лет, но увидел лишь далекие звезды, которые отражались в застывших, подобно каменному монолиту, водах озера Хипл. Дуган не ощущал своего тела, но время словно расступилось перед ним, позволив заглянуть в то, что казалось уже утраченным навсегда, забытым, стертым из памяти моментом проведенной на старом перекрестке ночи.

«А ведь десять лет с того дня действительно должны были уже пройти», – подумал Дуган, но так и не смог вспомнить точного числа. В каком году? А какой год сейчас? Все спуталось, смешалось. Лишь старый пикап отца продолжал работать, напоминая, что сейчас все относительно, все абстрактно. Дуган увидел себя – еще молодого, очарованного картиной и девушкой, продавшей ему эту картину. Увидел пластиковый пакет, найденный молодым Дуганом в бардачке пикапа, увидел прядь своих светлых волос, в которых уже тогда было слишком много седых, увидел небольшое углубление посреди песчаного перекрестка. Все казалось таким реальным, таким живым: запахи, звуки.

– Думаешь, тогда он хотел прожить последующие десять лет так, как прожил их ты? – спросила Дугана Мэдхен Уорд.

– Я не знаю, – честно сказал Дуган, понимая, что молодой Дуган все равно не может слышать их.

– Ну, а ты? Элиот Марш. Скажи, ты рад, что прожил последние десять лет именно так?

– Я не Элиот Марш.

– Так, значит, ты все еще Дуган? Дуган Белфорд? Тот самый парень, который стоит на перекрестке и пытается решить, что ему делать дальше?

– Я уже не знаю, кто я, – признался Дуган. – Не знаю, кто ты. – Он повернулся, наградив Мэдхен Уорд усталым взглядом. – Я видел тебя старухой, но сейчас ты снова молода и красива…

– Я никогда не была старухой. Я всего лишь девушка с картины, которую ты купил на дворовой распродаже.

– Выходит, то, что я нашел тебя… там, в Гаррисберге, это ничего не значит, да?

– Смотря для кого.

– Как это?

– Ну, скажем так, в Гаррисберге меня нашел не ты, а Элиот Марш. Что касается тебя, то наша встреча состоялась намного раньше.

– Встреча, которой никогда не было, – усмехнулся Дуган, наблюдая, как молодой Дуган стоит на перекрестке и ждет, когда появится обещанный демон.

– Неважно, была она или нет. Главное, что в это верил ты.

– Микела тоже верила. И художник Пирс…

– Значит, вам это было нужно. Тогда было нужно… – она улыбнулась и пошла прочь, в прошлое, к старому перекрестку возле озера Хипл, где ее ждали, где она была нужна…

Дуган открыл глаза, понимая, что проснулся. За окнами начиналась ночь, свет не горел. Дуган поднялся на ноги, закурил, сделал себе выпить, заглянул на кухню. Расколотый лед растаял, оставив на столе две большие лужи. Рядом стояли две бутылки: початая текилы и нераспечатанная апельсинового ликера.

– Хэйден? – негромко позвал Дуган. Никто не ответил.

Он прошел в спальню, в свой кабинет, в детскую, в комнату для гостей, вернулся в гостиную, сел на диван. Дом был пуст… Или же это он сам хотел видеть этот большой, оставшийся навсегда чужим дом пустым.

Дуган взял сигареты, стакан, бутылку текилы, так как бурбон закончился, и вышел на веранду. Ночь обещала быть теплой и звездной. «И когда это я полюбил текилу?» – подумал Дуган, делая пару осторожных глотков. Соседский пес узнал его и негромко тявкнул в знак приветствия. Пес, клички которого он не знал. Как не знал и его хозяев, не знал всех соседей на этой длинной, изогнувшейся улице. Дуган закурил, пытаясь вспомнить хоть что-то из того, что он успел полюбить в этом громоздком городе. Соседский пес снова тихо тявкнул.

Хлопнула входная дверь. Хэйден вошла в дом, позвала Дугана по имени, которое никогда не принадлежало ему – Элиот.

– Я взяла готовый ужин, молоко, яйца и немного фруктов на завтрак, – сказала она, распаковывая пакеты. – На остальное у меня не хватило, но, думаю, завтра мы сможем сходить с тобой вместе, и я куплю все, что нужно. – Она повернулась, дождалась, когда он кивнет, и широко улыбнулась. – Я еще купила лимон, так что смогу сделать себе «Маргариту» прямо здесь.

– А у меня бурбон кончился, – сказал отрешенно Дуган.

– Совсем? В смысле – ничего другого не осталось?

– Думаю, я смогу пить текилу.

– Вот и хорошо!

– Да.

Дуган вышел в гостиную. Дом, кажется, начинал оживать. Но оживать медленно и фальшиво, словно безнадежно больной, родственники которого знают, что улучшение временное и скоро наступит смерть.

– Скучаешь по дочери? – спросила за ужином Хэйден. Дуган нахмурился, пожал плечами. – Значит, дело в Айрис? На тебе лица нет. В чем дело? Скучаешь по ней?

– Нет.

– Докажи.

– Что?

– У нас с тобой были две самые замечательные недели, которые можно представить, но стоило тебе вернуться в этот дом, как ты даже смотреть на меня не хочешь. Снова вспомнил бывшую?

– Нет.

– Тогда пойдем в спальню и займемся любовью.

– Сейчас?

– Почему нет?

– Ладно, – Дуган поднялся из-за стола. – Ты пока иди, прими душ, я уберу посуду.

– Я сама могу убрать со стола.

– Завтра.

– Ладно, но запомни, мне не нравится, когда это делают мужчины. Это жалко и унизительно.

– Хорошо.

– И если прежде ты это делал…

– Душ, – напомнил ей Дуган, поцеловав в губы.

Она еще что-то сказала, но он уже не придал этому значения, дождался, когда останется один, взял ключи от машины, бумажник, пачку сигарет и вышел на улицу. Дом за спиной снова умер. Мрачный, неуклюжий дом. И неважно, сколько жизней он проглотит, для кого-то ему суждено навсегда остаться чужим.

Дуган открыл свою машину, сел за руль и включил зажигание. Менее двух дней ему потребовалось, чтобы добраться до родного города, сделав по дороге всего одну остановку на границе штатов Иллинойс и Айова.

Управляющий мотеля «Баджет» смерил его внимательным взглядом и долго объяснял, как быстрее добраться до ближайшего казино и какое из них лучше посетить. Дуган молча выслушал его, заплатил за день вперед, взял ключи, закрылся в своем крохотном номере. Виски, купленное по дороге, было отвратительным на вкус и пахло мазутом. Одежда запылилась и пахла потом. Горячей воды в душе не было, но Дуган все-таки заставил себя помыться, так же, как заставил себя после выпить пару стаканов отвратительного виски. Прежними остались лишь сигареты, но и они скоро должны были закончиться. Дуган выкурил одну из них, лег на кровать и, закрыв глаза, попытался заснуть. Ему снилась Миссури, снились казино родного города, снилась библиотека, где он работал, баптистская церковь, мимо которой он так часто проезжал, начальная школа имени Вашингтона, снилась улица, где стоял дом Микелы Хостингс…

– Все, кроме твоего собственного дома, – услышал Дуган знакомый голос Мэдхен Уорд. – Скажи мне, чего ты боишься больше: кладбища, которое всегда было видно из окон твоей комнаты, или же воспоминаний, которые всегда смотрели на тебя из окон твоего дома?

– Я уже не боюсь.

– Правда?

Мир изменился, сдвинулся. Они стояли возле озера Хипл. Была ночь. Ночь сделки. И молодой Дуган был пьян. Он стоял на перекрестке и ждал спасения. Ветра не было. Поверхность озера казалась многовековым нерушимым монолитом.

– Хочешь поговорить с ним? – предложила Мэдхен Уорд.

– Почему я?

– Потому что ему нужно сейчас с кем-то поговорить.

– Боюсь, мне нечего ему сказать.

– Тогда мы можем оставить его в одиночестве. В эту ночь. На этом перекрестке.

– Или к нему можешь подойти ты.

– Ты правда этого хочешь?

– Почему бы и нет? Всем в этом мире нужен маяк, к которому можно плыть, когда вокруг ничего нет, кроме темноты и отчаяния.

Дуган обернулся и посмотрел на картину старика Пирса. Мэдхен Уорд смотрела на него, ожидая, когда в нее вдохнут жизнь, позволят сойти с холста и отправят в прошлое… или же в настоящее…

– И сделай одолжение, прибавь себе немного роста, – сказал Дуган. – А то в жизни ты едва достаешь мне до локтя, – последнее он произнес уже вслух, проснувшись.

Утро только начиналось, и в комнате было темно. Он отыскал сигареты, закурил. Полумрак успокаивал. Мысли в голове текли ровно, неспешно, словно воды Миссури. Дуган оделся, вышел на улицу. Управляющий спал и не заметил его. В лучах рассвета здание мотеля выглядело еще более убогим, чем днем. Дуган забрал со стоянки свою машину. Заросли скрывали дома за мотелем, и можно было представить за ними все что угодно: бесконечный пустырь, руины, оставшиеся от пожарищ, современный мегаполис, кладбище…

«Ну, хотя бы рядом нет железной дороги», – подумал Дуган, покидая город, штат.

Шоссе вывело к мосту через Миссури. Река, рядом с которой он вырос, приветствовала его снизу тысячью солнечных бликов, впрочем, как и всех других водителей, проезжавших через этот мост.

Затем был округ Хьюз и дорога к родному городу, еще один мост через Миссури, Сиу-авеню, пара знакомых казино, компания по продаже автомобилей, банк, Велс-авеню и баптистская церковь, которую и не заметишь, проезжая мимо, если не знать, куда смотреть, жилые районы, Гарфилд-авеню, казино «Золотой остров», парикмахерский салон, поворот на Ирвинг-авеню и дом детства, купленный и отстроенный заново после пожара совершенно чужими людьми.

Дуган общался с ними около получаса, узнав ровно столько, сколько хотел узнать, затем отправился на кладбище.

Ближе к центру, среди разросшихся деревьев, он нашел могилу своего отца, прочитал надгробную надпись, выкурил пару сигарет, стараясь не обращать внимания на сгущающиеся сумерки, допил оставшееся виски с запахом мазута и отправился к озеру Хипл. Если бы не новая машина, то в какой-то момент Дуган поверил бы, что все повторяется и он вернулся на десять лет назад – таким знакомым и привычным здесь все было.

Прогремел товарный поезд, заставив Дугана ждать на переезде. Его звук еще долго отдавался где-то вдали. Дуган выждал пару минут, включил передачу. Машина лениво переползла через рельсы. Колеса подняли пыль. На мгновение Дугану показалось, что он ничего не найдет здесь, что это вообще другое место, а он просто окончательно сошел с ума или же снова спит… Но нет, прямо впереди было озеро Хипл, отражавшее на своей водной глади ночное небо, прямо под колесами был старый перекресток.

Дуган вышел из машины. Все казалось до боли знакомым, даже воздух. Достав из багажника купленную еще в предыдущем штате лопату, он неспешно начал копать. Память усмехнулась пару раз, но на третий указала точное место. Он отряхнул с пакета грязь, убрал его в карман. Где-то на небе упала звезда, хотя это могло ему и показаться. Подул несильный ветер, заставив поверхность озера вздрогнуть. По воде пробежала слабая рябь, искажая отражавшийся рисунок звездного неба. Дуган дождался, когда поверхность озера успокоится, вернулся в машину.

По железной дороге снова прошел состав, заставив его ждать, чтобы выбраться на шоссе. Озеро Хипл осталось позади – там, где оно было, есть и где оно будет, несмотря ни на что. Дуган не спешил, ехал медленно, боясь, что пропустит поворот на Ван-Бюрен-авеню, боясь, что забудет его, забудет, где была бакалейная лавка, где был дом художника Пирса… Но он не забыл. Он словно жил здесь всю свою жизнь. Да так, черт возьми, оно и было! И эти десять лет в Филадельфии – они не значат ровным счетом ничего. Он всегда был в этом городе. Был своими мыслями, своими чувствами. Оставалось лишь дождаться момента, когда можно будет вернуться. Когда любовь сможет стать полноценной, не разбавленной детскими страхами и ненавистью. Когда можно будет принять себя всего, всю свою жизнь. Принять и простить.

Теперь он чувствовал, что прощение получено, по крайней мере, надеялся на это.

Дуган вышел из машины, закурил. Свет в доме Микелы горел, но он не знал, кто встретит его на пороге. Единственное, в чем он был уверен, – она по-прежнему живет здесь, а это главное. Потому что он должен кое-что сделать для нее. Что-то глупое, но оттого не менее важное.

Дуган поднялся на крыльцо и постучал в дверь. Микела открыла с задержкой в пару минут. От нее пахло пивом, сигаретами и художественной краской. Она окинула незваного гостя внимательным взглядом, нахмурилась.

– Вот, – Дуган протянул ей пакет. – Я должен был отдать его еще десять лет назад. Это прядь волос, которую я закопал тогда на перекрестке. Не знаю, актуально это сейчас или нет, но… Я хотел это сделать тогда. Хотел сказать, что все это просто чушь. Все это у нас в голове.

– Я знаю.

– Знаешь?

– Я начала рисовать сразу, как только закончился процесс Маллигана и ты исчез.

– Надеюсь, не пейзажи?

– Нет. От пейзажей ты отучил меня раз и навсегда, – она замялась, пытаясь разглядеть, есть кто еще в машине Дугана или нет. – Так что… Не хочешь зайти и посмотреть на мои новые картины?

– Не боишься, что я снова скажу что-то не то?

– Думаю, на этот раз не скажешь. Элиот Марш.

– Не называй меня так. Дурацкое имя.

– Это уж точно! – Микела натянуто улыбнулась. – Так как насчет моего предложения?

– Не знаю, – честно сказал Дуган, отщелкнув сгоревшую сигарету. – Виски, которое я вез, во-первых, пахло мазутом, а во-вторых, я его все выпил по дороге и на кладбище, да и сигареты у меня кончились, а ты ведь знаешь, как я много курю…

– Ну, виски есть у меня.

– А сигареты?

– И сигареты, – Микела снисходительно улыбнулась и шире открыла входную дверь, приглашая Дугана. – И перестань вести себя как мальчишка!

– Извини. – Он переступил порог. – Просто в последний раз, когда мы с тобой виделись, все было таким… – он замер, растерянно оглядываясь. – Ты все изменила здесь! – выдохнул он с упреком.

На мгновение ему показалось, что если он сейчас выйдет на улицу, то обнаружится, что и дом стал совершенно другим, а возможно, и улица, да весь город!

– Дуган, с тобой все в порядке?

– Я не знаю. Кажется, мне надо сесть. Голова идет кругом.

– Сделать тебе выпить?

– Пожалуй. – Дуган дождался, когда Микела уйдет, отыскал взглядом дверь в мастерскую, вернее, дверь в комнату, которая раньше была мастерской. Что за ней сейчас, Дуган не знал.

Он поднялся, подошел к двери. Замок щелкнул. В глаза ударил яркий свет. Застекленная терраса была практически забита диковинными цветами и растениями, большинство из которых Дуган никогда не видел прежде даже на картинках.

– Нравится? – спросила Микела, вкладывая в его руку стакан бурбона.

– Так ты этим теперь занимаешься?

– Ты не поверишь, сколько люди готовы выложить за подобные живые композиции. Представляешь букет, который можно подарить, а он будет жить еще не один год, расти, распускаться… Если честно, то иногда над композициями работать еще сложнее, чем над картинами.

Микела отвела его к стене, где были выставлены готовые к продаже композиции – крохотные, нежные, трепещущие, словно живые существа растительного мира, чьи лепестки вдруг превратились в листья бабочек, а крохотные белые бутоны стали глазами.

– Над последним я работала больше двух месяцев, – сказала Микела не без гордости. Дуган повернулся к ней, но так и не нашелся, что сказать. – Выпей, – посоветовала Микела.

– Да, пожалуй, – согласился он, огляделся, но так и не увидел выход.

– Пойдем, – Микела взяла его под руку, вывела в гостиную. Он молчал. Она прикурила ему сигарету. – Лучше пейзажей?

– Намного.

– А что у тебя?

– Не знаю…

– Слишком много перемен?

– Пожалуй. Снаружи все вроде бы как и обычно, но внутри…

– Думаю, это неизбежность. Меняются дома. Меняются люди. И даже если снаружи кажется, что все как и раньше, то внутри, возможно, давно все совершенно иначе.

– У тебя внутри тоже все иначе?

– Я не знаю. А у тебя?

– Не хочу думать об этом.

– Я, если честно, тоже… – она забрала у него сигарету, затянулась и выпустила к потолку струю синего дыма.

октябрь 2011 года

Content

Виталий Вавикин
Две жизни для одной мечты

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая