Виталий Вавикин

Дети ночных цветов. Том 2

© Вавикин В.Н., 2014

© ООО «Литературный Совет», 2014

* * *

Глава девятая

Рипли и Гермина переглянулись и посмотрели на подошедшего к ним мальчишку.

– Как тебя зовут? – спросила Гермина.

– Меня? – мальчишка вздрогнул, встретился с ее зеленоглазым взглядом и вздрогнул еще раз.

– Я Гермина, это Рипли, а ты?

– Я? – он испуганно хлопнул глазами. – Т… Т… Томас. Томас Мороу.

– Разве тебе не пора домой, Томас Мороу? – Гермина наклонилась к нему. – У тебя ведь есть родители? – он закивал. – Разве они разрешают тебе гулять так поздно?

– Разрешают! – Томас энергично закивал.

– Вот как? – прищурилась Гермина. – И почему я тебе не верю, Томас? – она впилась в него зеленым взглядом.

Мальчик смутился, покраснел, крутанулся на месте и побежал прочь. Гермина рассмеялась, придав ему своим смехом скорости. Он распахнул дверь, вбегая в свой номер, споткнулся о порог и растянулся на середине комнаты, содрав о старый ковер кожу на локтях и коленях, но не почувствовал боли. Только азарт и дурное предчувствие.

Во-первых, девушка с зелеными глазами не понравилась ему, во-вторых, ему показалось, что она знает, что он загнал утром ее кошку на крышу отеля, откуда та потом долго не могла спуститься. Кошка, кстати, тоже ему не нравилась. Черная, гибкая, с такими же зелеными глазами, как у хозяйки. Нет, крыша – это меньшее зло из тех, которые поджидают ее в этом отеле.

Томас вспомнил, что дверь открыта, и спешно вскочил на ноги. Чокнутой парочки уже не было на улице, но воображение нарисовало ему, что они спрятались и теперь следят за ним, а не за тем странным мужчиной в номере, где всегда задернуты шторы. Может быть, они даже стоят по обеим сторонам двери и ждут, когда он выйдет на улицу, чтобы схватить его.

Томас остановился. «Но ведь дверь-то я все равно должен закрыть. К тому же если они хотят поймать меня, то почему не могут войти сюда? Разве они не знают, что Гвен нет дома? Конечно, знают. Значит, никого за дверью нет».

Томас согласно закивал, но страх не прошел. Он заставил его спешно захлопнуть дверь и отскочить в сторону. Ничего. Никого. Томас подбоченился, увидел, что окно открыто, и побежал, спотыкаясь, исправлять эту оплошность. Убедившись, что задвижка надежна, он отодвинул занавеску и выглянул на улицу. Странная парочка расходилась по своим номерам. «Имена у них тоже странные! – Решил Томас. – Особенно у женщины». Он нахмурился, отошел от окна, размышляя о том, что может означать ее имя. «Нужно будет спросить об этом Гвен, – решил Томас, включая телевизор. – Обязательно дождаться и спросить».

Он забрался на диван и долго переключал однообразные каналы, с грустью вспоминая предыдущий отель, где они жили. Там кабельное телевидение входило в стоимость номера. Томас попытался вспомнить, где это было, но не смог. В последний год они с сестрой сменили столько отелей, что голова начинала идти кругом. Он не успевал завести друзей, не успевал запомнить названия отелей. Штаты – и те мелькали перед глазами, словно он мчался через всю страну на скором поезде: Луизиана, Техас, Нью-Мехико, Аризона и вот теперь Невада.

Томас не знал, нравится ему здесь или нет, но надеялся, что больше не придется никуда уезжать. Надеялся последнюю пару недель, когда Гвен вдруг пообещала, что, возможно, устроит его в школу. Томас не хотел идти в школу, но школа ассоциировалась с чем-то постоянным и долговременным, поэтому он решил, что больше они никуда не уедут.

Поначалу это не особенно обрадовало его. Случись это год назад, то никаких проблем – он был само благоразумие и спокойствие, но сейчас все было не так. Отели менялись, менялись люди, рядом с которыми приходится жить. Томас не помнил, когда это случилось, но как-то раз, проснувшись утром, он вышел на улицу и понял, что не обязан никому нравиться. Он все равно уедет. День, неделя, месяц – неважно. Даже если сестра найдет работу, то однажды настанет день и ему снова велят собирать вещи и привыкать ко всему новому. С тех пор Томас стал самым несносным и самым вредным ребенком на земле. Это было его идеей фикс – испортить жизнь всем, кто его окружает. Сестра – и та в какой-то момент начала испытывать на себе этот протест против постоянных переездов. Но злиться на сестру Томас долго не мог, поэтому быстро решил, что будет портить жизнь всем, кроме нее. К тому же она все равно редко бывает дома. Да и где их дом?!

Так что, приехав в отель Палермо, Томас решил, что и здесь они не задержатся надолго, и принялся за свое с удвоенной силой. Но потом Гвен пришла как-то ночью и сказала, что, скорее всего, они останутся и он пойдет в школу. Так что ему спешно пришлось налаживать со всеми отношения. Поэтому он и подошел сегодня к этой чокнутой парочке. Следил за ними, портил им жизнь, мучил их кошку, а сегодня проснулся и решил, что нужно как-то собраться с духом и попросить у них прощения. Хотя бы за кошку. Он планировал это все утро и весь день, убеждал себя, что это несложно, что нужно лишь начать, но когда осмелился подойти, когда заглянул им в глаза…

Томас поежился, соскочил с дивана и побежал проверять, закрыта ли дверь. Черная дверь. Томас вздрогнул, отдернул руку, словно дверная ручка была докрасна раскалена, попятился назад. «Что это? Это сон? Я сплю?» Он огляделся. Нет, кажется, это был не сон. Во сне все было черным. Во сне он не чувствовал своего тела, не слышал звуков. А здесь все было иначе. Даже телевизор работал, выдавая давно охрипшими динамиками крики какой-то девушки. «Значит, не сплю». Томас начал дышать. «Значит, это не сон».

Он вернулся на диван, но фильм ужасов, который он смотрел, перестал казаться страшным. Можно было попробовать выключить свет, но Томас боялся, что так он точно заснет и не дождется Гвен. Девушка на экране снова закричала. Выбравшееся из морской бездны чудовище протянуло через окно к ней свои щупальца. Томас устало зевнул. «Нет, бесплатное кабельное телевидение – это, несомненно, плюс, – решил он не без грусти. – Но если можно остаться и больше никуда не переезжать, то я готов жить и без кабельного телевидения». Девушка на экране закричала, зазвенели разбившиеся окна.

Томас зевнул, положил голову на спинку дивана. Веки стали тяжелыми. «Я не засну, – попытался он убедить себя. – Я просто так полежу, пока не придет Гвен или пока голова не станет снова легкой, как это бывает утром». Томас закрыл глаза, почувствовал, что засыпает, вскочил на диване, затряс головой, старательно вглядываясь в экран, просидел так пару минут и снова начал клониться набок.

Когда Гвен наконец-то пришла, он уже крепко спал. Электронные часы показывали половину двенадцатого. По телевизору транслировали документальный фильм о безумных мотоциклистах, которые сначала прыгали на мотоциклах через дюны и скалы, а затем наперебой хвастались друг перед другом, у кого из них больше всего переломов и шрамов.

Гвен осторожно села на диван, чтобы не разбудить брата, и какое-то время бездумно смотрела на экран, слушая рев мотоциклов и смех безумных гонщиков, затем подумала: «На кой черт я это смотрю?» – и выключила телевизор.

– Я все-таки дождался тебя, – сонно сказал Томас, открывая слипающиеся глаза.

– Спи, – бросила ему Гвен, укрывая одеялом.

– Не могу, – Томас зевнул и начал рассказывать о своем сне. – Ты ведь знаешь, что я боюсь его.

– Знаю, – Гвен потрепала его за волосы. – Но теперь я здесь, так что спи.

– А ты разбудишь меня, если увидишь, что мне страшно?

– Конечно, разбужу, – заверила она, хотя с трудом представляла, как сможет понять, что он боится во сне.

«Главное, что Томас верит в это», – подумала она, однако сомнения и тревоги все равно остались. «Ему всего шесть. Что могло его так напугать? Какой-нибудь фильм? Но разве фильмы пугают пустотой и тишиной? А эта темнота? А дверь?»

Томас заснул, но Гвен еще долго смотрела на него, словно действительно пыталась понять, что ему снится. «А что если с ним начнет происходить то же, что и с матерью?» Она попыталась прогнать эти мысли, но у нее ничего не вышло. Аппетит пропал. По дороге в отель Гвен только и могла думать, что об ужине, но теперь ей нужно было скорее пиво или таблетка успокоительного. Воспоминания, дурные предчувствия. Иногда ей даже начинало казаться, что болезнь матери может передаться не только Томасу, но и ей самой. Что они будут делать тогда? Гвен сделала себе бутерброд, заставила себя поесть и легла спать.

Утром, она не стала будить Томаса, зашла в кафе и договорилась с Осторе, что если ее брат не придет к девяти часам завтракать, то нужно будет кого-нибудь послать к нему и напомнить о еде. Автобус до Честона опоздал на пятнадцать минут, и Гвен всю дорогу нервничала, что не успеет вовремя на работу. Парфюмерный отдел, в который ей удалось устроиться, был лучшим, что подворачивалось за последний год, и терять это место крайне не хотелось, особенно если учитывать, что здесь наконец-то удалось завести друзей. Гвен, по крайней мере, надеялась, что удалось.

Одну из них звали Мэдди Ламберт, она была почти одного возраста с Гвен и работала в соседнем отделе, другого звали Кейн Вебер, он был старше Гвен почти вдвое, и именно ему она была обязана своей новой работой. Вебер, кстати, и предложил ей помочь устроить Томаса в школу. Предложение это было сделано крайне осторожно, ненавязчиво, но все равно вызвало у Гвен недоверие, заставив Вебера выдать место своей работы.

– Отдел социальной защиты? – она нервно облизнула губы. Страх вспыхнул с такой силой, что у нее онемели ноги. – Я думала, что вы… Думала, что… – Гвен хотела встать, но не могла.

– Не бойся, – попытался успокоить ее Вебер. – Я не причиню тебе вреда.

– Вот как? – Гвен нервно поджала губы, ругая себя за чрезмерную доверчивость. «Я рассказала ему все! Все, черт возьми!» – О чем я только думала?!

– Тебе нужно было выговориться.

– К черту! – Гвен снова попыталась подняться.

Бежать! Снова бежать! Бежать из Аризоны, бежать из Техаса, бежать из Луизианы! Особенно из Луизианы, потому что какой бы мрачной ни была жизнь Гвен в родном городе, но она любила ее. Любила свой дом, свою работу, Томаса. Особенно Томаса.

Мальчик появился, когда мать уже была больна, и Гвен больше всего боялась, что это как-то повлияет на него, передастся ему. Она даже призналась в этом одному из школьных учителей, который всегда хорошо относился к ней. Он выслушал ее и убедил, что мать ее вовсе не безумна.

– Просто она иногда слишком буквально воспринимает некоторые законы Божьи, – так он сказал тогда.

«Слишком буквально», – вспомнила эти слова Гвен спустя четыре года, когда мать окончательно спятила и пустила себе пулю в лоб, решив, что у нее в голове поселился демон. «Слишком буквально».

Гвен вернулась с работы, увидела мать в кресле-качалке на крыльце дома, и первым, о чем подумала, был Томас. Видел ли он? Слышал ли? Пострадал? Гвен нашла его в своей комнате, укрыла одеялом, стараясь не разбудить, спустилась вниз и позвонила шерифу.

– А ты уверена, что мать мертва? – спросил он не то недоверчиво, не то как-то устало.

– Уверена ли я? – Гвен вышла на крыльцо, насколько это позволил телефонный провод. – У нее мозги видно, шериф. Или вы хотите, чтобы я ей пульс проверила для верности? – она прислушалась, но шериф не ответил. – Алло? – Гвен растерянно посмотрела на трубку. Не было ни гудков, ни ответа.

Где-то далеко скулила соседская собака. Жирная муха ползала по окровавленному затылку… Не матери, нет. Гвен давно перестала считать эту женщину матерью. Ее мать осталась в светлом прошлом, которое хочется вспоминать снова и снова, а эта растолстевшая, свихнувшаяся на вере женщина была кем угодно, но только не матерью.

Доктор Лерой, приезжавший два года назад лечить Томаса, выслушал его мать, выслушал ее жалобы и размышления о природе болезни сына, встретился на следующий день с Гвен и передал ей пару брошюр о больных шизофренией.

– Я не утверждаю, что твоя мать серьезно больна… – вкрадчиво сказал он, не зная, как отреагирует Гвен. – Но будь осторожна, приглядывай за ней… А лучше за Томасом. – Он заглянул Гвен в глаза и улыбнулся. – Это не так страшно, но лучше быть начеку. – Он снова улыбнулся, увидев, что Гвен все поняла.

Брошюры, которые он дал ей, она прочитала по несколько раз, но мало что поняла. Конечно, описанные там симптомы можно было при желании заметить у матери, но это если только очень сильно этого хотеть. Была среди этих брошюр и та, что рассказывала о шизофрении у детей.

Гвен наблюдала за братом почти год, но не заметила ни одного симптома, тогда как у матери они начинали проявляться достаточно явно. Она то целыми сутками стояла на коленях, бормоча что-то бессвязное себе под нос, то обвиняла Гвен во всех смертных грехах, которые только может совершить девушка-подросток. Она хотела заставить ее ходить в церковь, хотела заставить Томаса часами молиться, стоя рядом с ней на коленях. Она восприняла ветрянку сына за наказание Господа, посланное ему за… Причин было много, но Гвен не нашла смысла ни в одной из них.

Гвен не обвиняла церковь в болезни матери. Она знала людей, которые ходили туда довольно часто, и ничего с ними страшного не происходило. Церковная истерия не была диагнозом. Это был один из симптомов. Как и ненависть к Гвен. Она понимала это, поэтому старалась не обижаться. Ее ненавидела не мать. Ее ненавидела болезнь, а мать… Мать осталась в прошлом. В хорошем светлом прошлом. Лишь страх за Томаса становился с каждым днем все сильнее.

Он рос, и вместе с ним росла болезнь матери. Ближе к концу, в самые тяжелые дни, она даже не понимала, что это ее сын, звала Гвен и спрашивала, кто этот смышленый черноволосый мальчик, затем смотрела на свою дочь, замечала сходство и обвиняла ее в том, что она втайне от матери родила ребенка. Наутро она уже ничего не помнила, и Гвен надеялась, что Томас тоже ничего не запоминал. Пусть для него все это будет просто дурной сон. Просто ночной кошмар. А потом мать просыпалась утром, приводила себя в порядок, и все было как раньше – в светлом прошлом. Недолго, но было.

В эти дни она ходила в церковь, по магазинам, навещала старых знакомых, брала с собой Томаса и обижалась на Гвен за то, что та не хочет идти с ними. Гвен надеялась, что Томас запомнит именно это. Но он взрослел, а моменты затишья становились все более и более редкими. Однако грань всегда оставалась. Грань, переступить через которую можно было лишь однажды.

Стоя на веранде дома, держа в руке телефонную трубку и глядя на окровавленный затылок матери, Гвен впервые за долгие годы молилась, благодаря Всевышнего за то, что мать переступила эту грань именно так. Сколько лет она прятала оружие? Сколько лет планировала это? И кто знает, сложись все чуть иначе, кто мог бы стать жертвой? Почтальон, случайный сосед, прихожане в церкви, Гвен, Томас…

«Нет. Пусть лучше уж так». Гвен почувствовала, что у нее начинает кружиться голова и спешно отвернулась. Телефонная трубка выпала из ее рук. «А Томас? Видел ли он мать в таком виде?» Гвен прошла в комнату брата и оставалась рядом с ним, пока не приехал шериф. «Я уже видела все, что должна была видеть, может, и больше», – думала Гвен, наблюдая, как спит Томас.

Она услышала голос шерифа, вышла из комнаты. За окном загудела уезжающая машина с телом матери. Шериф задал пару вопросов. Гвен отвечала не задумываясь.

Нет, она не знала, что у матери есть оружие. Нет, она не слышала от матери разговоров о самоубийстве. Нет, ее не было дома, когда это случилось. Да, Томас был здесь. Да, с ним все в порядке. Нет, она не хочет, чтобы шериф спрашивал его о том, что здесь случилось. Почему? Потому что ему только шесть лет, черт возьми!

Гвен вышла на кухню и сделала себе кофе. Из окна было видно, как уезжает шериф. Из окна была видна часть веранды, где стоит кресло-качалка, в котором застрелилась ее мать. Неожиданно Гвен показалось, что она все еще там. Мысль была дикой, но достаточно яркой, чтобы потерять самоконтроль. «А что если Томас проснется, выйдет на веранду и увидит… Там никого нет, черт возьми!»

Гвен отпила кофе, обожгла губы, поморщилась. Перед глазами не было ничего, кроме картины, которую она увидела, вернувшись с работы. «Все уже не так. Ее уже забрали!» Гвен выглянула в окно, пытаясь разглядеть кресло-качалку. Ничего. Она вышла из дома. Ничего. Почти ничего, если не считать лужицы крови под креслом-качалкой. Словно сон. Сон, от которого уже никогда не сможешь проснуться. «Нужно убрать здесь все, пока не проснулся Томас».

Гвен принесла швабру и ведро с водой, отодвинула кресло-качалку в сторону. Скопившаяся под ним кровь была густой, как деготь. Гвен несколько раз меняла воду в ведре, но избавиться от пятна полностью так и не удалось – кровь пропитала старые доски. «Я это закрашу, – решила Гвен. – Куплю краску и…» Она подняла глаза, увидела застывшие на стене ошметки мозга. Свежие, со вкраплением белых крошек костей расколовшегося при выстреле черепа. «Ничего. Так даже лучше. Хороший повод, чтобы перекрасить весь дом или хотя бы веранду. Почему бы и нет?»

Гвен почувствовала, что у нее начинает кружиться голова. Выпитый кофе подступил к горлу. Она закрыла глаза, заставила себя успокоиться, вытерла стену, подвинула кресло-качалку так, чтобы пятно под ним не бросалось в глаза, отошла в сторону, желая убедиться, что все чисто. Кресло качнулось. Гвен нахмурилась. «Ветер. Это всего лишь ветер». Она вернулась в дом, проверила, спит ли Томас, долго сидела в его комнате, стараясь ни о чем не думать, затем переоделась, легла в кровать, пытаясь заснуть.

Воображение вернуло ее на пару часов назад. Веранда, кресло-качалка, мать, кровь капает на старые доски, кусочки мозга медленно сползают по стене. Гвен вскочила с кровати и включила свет. Тело вспотело и дрожало. «Я заснула? Я просто заснула!» Гвен закрыла глаза. Темнота. Тишина. «Сон. Это всего лишь сон». Она проверила Томаса и снова легла, но на этот раз свет выключать не стала.

На следующий день она долго думала о том, что будет лучше: взять Томаса с собой на работу или остаться здесь, дома, с ним. Ни один из вариантов особенно не подходил. С одной стороны был душный бар, с другой… С другой дом, где мать днем ранее покончила с собой… Воображение включалось и работало, работало, работало… Можно было, конечно, отпроситься с работы и поехать куда-нибудь с Томасом, но Гвен чувствовала, что из этого точно не выйдет ничего хорошего. Веселиться сейчас она не могла, а просто так слоняться без дела – проще было бы остаться дома. Единственной надеждой стала подруга.

Ее дети были почти одного с Томасом возраста, они дружили, и Лорель, по мнению Гвен, была одной из самых лучших матерей в мире. К тому же она нравилась Томасу, а Томас нравился ей. Гвен позвонила подруге и договорилась оставить у нее брата. Бар закрывался далеко за полночь, и она планировала вечером отпроситься, но Лорель убедила ее, что если Томас останется у нее на ночь, то совершенно никого не стеснит.

– Да и тебе, наверное, нужно немного побыть одной, – сказала Лорель. – Ну или отвлечься. – Она многозначительно посмотрела на Гвен и начала рассказывать, как не могла найти себе места, когда ушел первый муж. – Вот только с моими детьми тогда посидеть было некому, а с твоим есть.

– С моим? – Гвен задумалась, пытаясь понять, нравится ей это сравнение или нет.

Представляла ли она когда-нибудь Томаса своим сыном? Возможно. Особенно после того, как мать сама временами начинала считать так. Может быть, с физической точки зрения это и представлялось Гвен с трудом, но психологически – она иногда рассматривала такую возможность. Особенно в последние годы, когда состояние матери стало резко ухудшаться. Да и Томас, Гвен почти была уверена в этом, неосознанно считал ее больше чем сестрой.

– Если хочешь, то можешь сегодня напиться, – посоветовала Лорель, хитро подмигивая. – Иногда это помогает.

– Возможно, – согласилась Гвен, но про себя подумала, что потерять мужа и потерять мать – это не одно и то же. Правда, какое из двух зол протекает болезненнее, она так и не смогла понять.

«Наверное, все дело в том, каким был муж и какой была мать. И сколько времени люди прожили вместе. Как прожили. Какие между ними были отношения. Сколько накопилось обид». Гвен поймала себя на мысли, что не испытывает к матери ничего, кроме благодарности – она ведь могла взять оружие и натворить столько бед, что голова пошла бы кругом, а так тихо и спокойно… К тому же она могла убить Томаса, но не убила. Неизвестно, как бы все обернулось, если он не смог заснуть и спустился вниз, когда мать пыталась избавиться от демона в своей голове! «И как я только не смогла заметить этого?!»

Гвен ехала на работу и не могла перестать обвинять себя в том, что упустила из вида произошедшее у матери ухудшение. «А если бы заметила? Что тогда? Что я могла сделать? Вызвать врачей? Но ведь ее уже осматривали врачи. Никто не может запереть человека в психушку, если он не причиняет никому вреда. Он должен жить дома, с семьей. Жить, пока ему однажды не придет в голову, что настало время положить конец этой жизни».

Гвен вспомнила совет подруги и решила, что напиться – это не так бессмысленно, как ей казалось вначале. Она отработала свою смену до конца, настойчиво строя планы, чем займется, когда будет свободна, но выйдя из кафе, решила, что отправится к Лорель, заберет Томаса и поедет домой. Напиться можно и дома. К тому же и напиваться-то не обязательно – чуть взбодриться, чтобы не мерещилась всякая ерунда.

Гвен остановилась у дома подруги, увидела, что свет не горит, и решила, что Томас уже спит. «И о чем я только думала? – возмутилась она, отчитывая себя за то, что не учла, который сейчас час. – Похоже, действительно остается только напиться». Гвен долго сидела в машине, бездумно наблюдая за тем, как ветер треплет вывешенное на веревке детское белье. «Нужно ехать домой», – твердила она себе, но желания снова оказаться там, где, казалось, до сих пор витает дух матери, не было, к тому же если учесть, что в доме этом ей придется быть одной. «Но и не здесь же стоять».

Гвен заставила себя включить зажигание. «Фиеста» недовольно заурчала и повезла ее домой. Темнота пугала, но воображение молчало. Молчало до тех пор, пока Гвен не оказалась на крыльце своего дома. Мрак скрыл кресло-качалку, нарисовав на его месте черный силуэт. И ветер. Ветер оживил этот мираж. «Что бы сейчас сказала мать, если бы была жива? Почему я не привезла Томаса? Или почему осмелилась прийти сама? А может, даже не заметила бы меня, приняв за очередного демона, которые вертятся возле нее, пытаясь забраться в голову? В ее больную голову».

Гвен вошла в дом и включила везде свет. Страхи развеялись, оставив щемящее чувство пустоты. Есть не хотелось, спать тоже. Гвен включила телевизор и заснула на диване, убаюканная голосами героев ночного фильма. Ей приснилось что-то из детства, что-то из того светлого времени, о котором чем взрослее становишься, тем больше хочется вспоминать.

Когда Гвен проснулась, она не помнила своего сновидения, но продолжала улыбаться. Утро скреблось в окна яркими лучами. Гвен закрыла глаза, не желая просыпаться, но и не собираясь засыпать снова. Разум находился в пограничном состоянии – не воспринимая реальность, но и не отказываясь от нее, и ей хотелось продлить это как можно дольше. Голова была легкой и свободной от тяжелых мыслей, но где-то в глубине Гвен знала, что стоит ей окончательно проснуться – и легкость будет немедленно заполнена чем-то крайне тяжелым. Поэтому она просто лежала на диване не открывая глаз и медленно продолжала просыпаться. Не хватало только криков Томаса, к которым она успела привыкнуть за последние годы. Следом за воспоминанием о брате в памяти появились звуки шагов матери. Она проходит мимо нее, что-то ворчит себе под нос.

Гвен улыбнулась, вспоминая себя маленькой девочкой. Затем девочка повзрослела. Шаги матери стали более тяжелыми. Ее бормотание – более бессвязным. Улыбка на губах Гвен поблекла, смазалась. Голос матери зазвучал в ушах, выплевывая оскорбления. Гвен перестала улыбаться, поджала губы, заставляя себя молчать. Голос матери стих. Где-то далеко хлопнула входная дверь.

«Все, хватит, надо просыпаться!» Гвен беспокойно заворочалась, чувствуя приближение чего-то недоброго. Наступила абсолютная тишина. «Все, хватит! Хватит! Хватит!» Гвен отчаянно пыталась заставить глаза открыться. Тишина зазвенела в ушах, достигая апогея. «Черт!» Гвен зажмурилась, ожидая услышать выстрел, но выстрела не было. Ничего не было.

Она осторожно подняла голову, огляделась. Диван, гостиная, за окнами утро. Большой дом пуст. Уже пуст. Гвен поднялась на ноги, умылась, сварила себе кофе и вышла на крыльцо. Кресло-качалка, в котором умерла мать, неподвижно стояло недалеко от входа. «Нужно было вчера напиться», – хмуро подумала Гвен, отвернулась, вглядываясь в разросшийся кустарник, окруживший дом, сделала несколько глотков кофе. Она вспомнила утренний сон и непроизвольно поморщилась. Хватит с нее спать в этом доме одной! Нужно забрать Томаса, нужно…

Она вздрогнула, резко обернулась. Кресло матери медленно раскачивалось. «Но ведь ветра нет!» – Гвен могла поклясться в этом. Она закрыла глаза, тряхнула головой. Кресло замерло, застыло. «Показалось?» Гвен демонстративно отвернулась, словно ребенок, который притворяется, что не смотрит. Кресло снова качнулось. Сердце тревожно замерло.

«Опять показалось?»

Гвен посмотрела на кресло – неподвижно. Она снова притворилась, что не следит за ним, сделала несколько жадных глотков кофе. Кресло снова качнулось. Гвен не почувствовала дуновения ветра, но заметила, как трепетали листья кустарника. «Вот и вся фантастика», – безрадостно подумала она, но за креслом следить не перестала…

Позже в машине, по дороге к Лорель, Гвен рассмеялась над своими страхами, но ночью они вернулись с новой силой. В какой-то момент она даже всерьез задумывалась над тем, чтобы лечь в комнате брата, решив, что виной всему ее одиночество. Она ходила по дому и думала, думала, думала. Одной из пришедших в голову мыслей была догадка, что Томас знает о смерти матери. Может быть, видел, может быть, слышал выстрел, вообразив все остальное. Гвен не была уверена, что он действительно спал, когда она заходила к нему. Он мог притворяться, мог вообразить все остальные детали на основе фильмов, комиксов, мультфильмов. «Он ведь даже ни разу не спросил меня о матери!»

Гвен заглядывала в детскую, долго смотрела на Томаса, убеждалась, что он действительно спит, и уходила снова бродить по дому. Пару раз, особенно когда время перевалило за полночь, видение раскачивающегося кресла-качалки на крыльце становилось таким сильным, что Гвен едва смогла сдержать себя утром, чтобы не сжечь его. «Но тогда я буду как мать. Ничуть не лучше». Она смотрела на кресло до тех пор, пока Томас не вышел на улицу и не потянул ее обратно в дом завтракать. Ближе к обеду пришли две старых подруги матери и сказали, что церковь и прихожане хотят лично организовать похороны. Гвен не возражала, единственным ее недовольством было то, что женщины обсуждают это слишком громко и брат может услышать их.

– Разве Томас не знает? – спросила одна из женщин.

– Но ведь это была его мать! – возмутилась другая. Гвен пожала плечами, стараясь быстрее закончить этот разговор, но когда старые подруги матери стали настаивать, чтобы она привела к ним Томаса, разозлилась, едва не выставив их из дома силой.

– Она выстрелила себе в голову! – не столько сказала, сколько прошипела Гвен. – Ее кровью пропиталась доски на крыльце, и их теперь невозможно отмыть, ее мозги я едва смогла оттереть со стены. Никто не знает, где она нашла оружие! Никто не знает, сколько времени она его хранила, как планировала его применить, когда. Вы не думали, что она могла прийти на службу и вышибить мозги, например, вам? Или мне, когда я вернусь с работы слишком поздно? Или Томасу? – она раскраснелась и тяжело дышала.

Женщины переглянулись, посоветовали ей успокоиться, что-то пробормотали о путях Господних и ушли, задержавшись на пару минут на крыльце, чтобы посмотреть на кресло-качалку и что-то обсудить. Гвен попыталась отыскать брата. Он был в своей комнате, стоял у окна и смотрел на пустой двор.

– Почему ты кричала на этих женщин? – спросил Томас.

– Кричала? – Гвен проследила за его взглядом. – Ты что… подслушивал нас?

– Они ведь были подругами моей матери?

– Почему… Почему были? – Гвен поежилась, чувствуя недоброе.

«Томас знает. Все знает. Может, даже видел мать после совершенного самоубийства, или же подслушал, как я разговаривала с шерифом, или… Или догадался сам». В последнее верилось меньше всего, но сейчас Гвен была готова к чему угодно.

– И почему ты сказал, что они были подругами только твоей матери? Она ведь была и моей матерью тоже.

– Это другое, – сказал Томас, и больше Гвен не удалось вытянуть из него ни одного слова.

Он врал, уходил от темы, вспоминал вдруг забытые игры, рассказывал о детях Лорель, с которыми провел вчерашний день, снова врал, просил что-то купить ему. В какой-то момент Гвен решила, что он действительно ничего не знает – просто детские слова, недостойные того, чтобы уделять им много внимания. «А может, он просто не может понять этого, – с надеждой подумала она. – Догадывается, но не может сложить наблюдения воедино. К тому же он уже привык, что мать подолгу не замечает его, словно его и нет. Может быть, даже если я возьму его завтра на похороны, то он ничего не поймет». Гвен начала досадовать, что накричала на приходивших подруг матери, и отчитала себя за несдержанность, но уже вечером снова позвонила Лорель и договорилась оставить у нее Томаса на следующий день.

На похоронах она почти не разговаривала, радуясь тому, что люди считают ее подавленной случившимся, чтобы общаться. Несколько раз ее попытались отчитать за то, что она не привела с собой брата, но сначала за нее вступился доктор Лерой, а затем шериф. Он появился на кладбище и, судя по всему, пришел не проститься с покойной, а поговорить с Гвен. Дождавшись удобного момента, он отвел ее в сторону и бегло расспросил о том, как себя чувствует Томас, пообещав, что пришлет к ней социального работника в ближайшие дни.

– Социального работника? – растерялась Гвен. – Зачем социального работника?

– Ты еще ребенок, а Томасу нужен уход и… – шериф замолчал, увидев, как вспыхнули щеки Гвен. – Ты просто не понимаешь, как сложно будет…

– Я работаю, и я не ребенок. К тому же… – Гвен постаралась успокоиться. – К тому же последние два года мать практически не заботилась о нем. Это делала я, шериф. Понимаете? И я могу позаботиться о нем сейчас. – Она замолчала, не зная, что сказать еще.

Шериф нахмурился, тяжело вздохнул, положил ей тяжелую руку на плечо, снова вздохнул и снова заговорил о социальном работнике, только на этот раз сделал это издалека, объясняя Гвен, что вырастить Томаса ей не по силам, что это большая ответственность.

– А то, что до этого его растила больная шизофренией женщина, нормально?! – вспылила Гвен, выслушала новую историю своей несостоятельности и едва сдержалась, чтобы не послать шерифа к черту. «Забрать Томаса? Как бы не так!»

– Может, никто и не хочет забирать его у тебя, – попыталась успокоить ее вечером Лорель. – К тому же это ведь будет социальный работник, а не пристав, которому поручено забрать у тебя брата. Дом у тебя есть, работа тоже. Поговорите, скажешь, что не отдашь Томаса, может, даже получишь какую-нибудь помощь.

– Да не нужна мне никакая помощь! – отмахнулась Гвен, но слова подруги немного успокоили ее. «Может быть, действительно все эти страхи не имеют основания? – думала она. – Не становиться же мне такой, как мать, подозревая всех и во всем?!» Сравнение помогло сильнее слов подруги. «И то правда, это ведь просто социальный работник».

Несколько дней ей удавалось думать именно так, затем она стала забывать о предстоящем визите. «Может быть, шериф передумал? Может быть, у них есть более важные дела, чем навещать тех, кто может справиться и без них? А может, они просто решили забыть обо мне?» В последнее хотелось верить больше всего, но надежды не оправдались.

Прошло чуть больше недели после похорон матери. Гвен и Томас убирались во дворе. Синий седан, лучшие годы которого остались уже далеко позади, остановился у их дома. Гладко выбритый мужчина лет сорока вышел из машины. На нем был надет серый костюм. Черные ботинки запылились. В руках потертая кожаная сумка. Русые волосы коротко пострижены. Гвен не сразу поняла, кто он, и долго не обращала на него внимания, а он просто стоял и смотрел на нее и Томаса. Пять минут, десять…

– Мисс Мороу? – позвал он охрипшим голосом, достал платок и высморкался. – Меня зовут Рон Адамс. Шериф просил заехать к вам и…

– У нас все хорошо! – выпалила, не задумываясь, Гвен. – Нам не нужна помощь, и у нас нет никаких жалоб или пожеланий. – Она уставилась на Адамса, но он молчал, переводя взгляд с нее на Томаса и обратно.

– Не возражаете, если я поговорю с мальчиком? Томас? – он открыл свою папку. – Его ведь так зовут, да?

– Да, но зачем….

– Томас! – Адамс дружелюбно помахал рукой. – Не бойся. Подойди ко мне. – Он опустился на корточки, чтобы быть с мальчиком примерно одного роста. Гвен наблюдала за ним, пытаясь заставить себя не нервничать. – Чем занимаешься, Томас? – спросил ее брата Адамс. Томас насупился, опустил голову. – Не бойся. Я хочу быть твоим другом, – Адамс посмотрел на Гвен. – Ведь так, мисс Мороу?

– Да, – нехотя согласилась она. – Скажи ему, Томас, что мы делали?

– Вы ведь убирали двор? – помог ему Адамс. Томас кивнул. – Отлично. А ты? Что именно делал ты? Подметал, собирал мусор или… – Адамс не договорил, потому что Томас резко развернулся и побежал прочь. – Что это с ним? – спросил он Гвен. Она растерянно пожала плечами.

– Не знаю. Обычно он ведет себя немного лучше, но это… Это ведь мальчишка. – Она улыбнулась, надеясь смягчить этим Адамса. Адамс задумался на мгновение, затем осторожно кивнул.

– Очень необщительный мальчик. Он всегда был таким или стал после смерти матери?

– Что? Нет. Он нормальный. Просто… Просто я даже не знаю, что на него нашло.

– А при матери он вел себя так же? Не поймите меня неправильно, но для ребенка в таком возрасте важен авторитет, а вы просто его сестра. Возможно, он просто выражает свое нежелание подчиняться вам и ждет, когда вернется мать? Родители, как правило, имеют влияние на детей. Особенно в таком возрасте, поэтому…

– У его матери была шизофрения, мистер Адамс, – оборвала его Гвен, отчаянно пытаясь выглядеть приветливо. – Его растила я. И я для него авторитет.

– Вот как, – Адамс что-то хмыкнул себе под нос. – Тогда докажите мне это.

– Что? – растерялась Гвен.

– Прикажите ему вернуться и поговорить со мной.

– Приказать? А вы не думали, что просто не понравились ему, может быть, даже напугали его?

– Я?! – Адамс натянуто рассмеялся. – Не говорите ерунды, мисс Мороу. У меня трое детей. Дети любят меня.

– Это ваши дети вас любят, мистер Адамс. Вы их отец. А для Томаса вы – незнакомец, которого он видит впервые. Не забывайте к тому же, что он рос без отца и любой мужчина для него всегда чужак.

– Просто прикажите ему вернуться и поговорить со мной.

– Нет, – Гвен попыталась отыскать взглядом Томаса, но не смогла. – У него недавно умерла мать. Я не знаю, видел он это или нет. И если вы думаете, что я буду заставлять его разговаривать с человеком, который ему неприятен или которого он боится, то вы сильно ошибаетесь.

– Дети не боятся меня, – продолжая улыбаться, почти прошипел Адамс.

– Почему? – Гвен пожала плечами. – Мне, например, когда я была маленькой, вы бы не понравились, может быть, я бы даже испугалась вас.

– Мы говорим не о вас, мисс Мороу.

– Верно. О Томасе. Но если он… – она замолчала, увидев, как брат идет, катя перед собой велосипед. Он остановился перед Адамсом, показал на спустившее колесо и протянул ему ключ.

– Почини!

– Починить? – Адамс снова присел на корточки. – Боюсь, при помощи ключа это не починить. Разве тебе не говорили об этом? – он увидел, как Томас покачал головой, и снисходительно улыбнулся. – Видите, мисс Мороу, ваш брат совершенно не боится меня. Уверен, если вы оставите нас наедине на пару минут, то мы подружимся. Что скажешь, Томас? Хочешь поговорить со мной?

– Лучше почини.

– Починю, но для этого потребуется заменить колесо. У тебя есть новое колесо?

– А ее друг мог починить так, – сказал Томас, указывая на Гвен.

– Друг? – улыбка Адамса стала шире. – Значит, у твоей сестры много друзей?

– Я не знаю. – Томас нахмурился, опустил голову, не сводя глаз с колеса.

– А друзья твоей сестры… Они часто бывают здесь?

– Не знаю. Так ты не починишь мне колесо?

– Они не мешают тебе? Не шумят, когда ты спишь или…

– Ну хватит! – вспылила Гвен, окончательно потеряв терпение. – Чего вы добиваетесь, мистер Адамс?! Хотите услышать, что я не уделяю брату достаточно внимания? Это не так. Хотите узнать, как часто я меняю своих друзей? Томас не знает этого. Хотите заставить его сказать, мешаем мы ему спать или нет? Он не скажет вам, потому что кроме меня в этом доме вечером больше никого не бывает. Что еще, мистер Адамс?

– Еще? – он нахмурился, не придав предыдущим словам никакого значения. – Вы сказали, что ваша мать была больна. Как думаете, это не могло передаться Томасу?

– Томасу? – Гвен нервно шмыгнула носом. – Нет. Могло, но не передалось. Я наблюдала за ним, читала об этом литературу и…

– А вам?

– Что?

– Вам это могло передаться? Вы никогда не замечали за собой необъяснимого беспокойства, тревоги, подозрительности к незнакомым людям? – он смотрел на Гвен, ожидая ответа, а губы его продолжали улыбаться. – Подумайте об этом, мисс Мороу. Потому что если ваша мать действительно была серьезно больна, то не мне вам говорить, как это может быть опасно. – Он многозначительно посмотрел на Томаса. – Особенно для ребенка, который вынужден жить с больным человеком.

– Я не больна! – прошипела Гвен, начиная злиться на Томаса за то, что он крутится возле них со своим велосипедом.

– Не нужно злиться, мисс Мороу, – тут же подметил Адамс. – Это всего лишь моя работа. – Он устремил свой взгляд к дому. – Не возражаете, если мы посмотрим комнату Томаса?

– Нет, но где, если честно, вы были предыдущие шесть лет?

– Предыдущие шесть лет ваша мать была жива, – Адамс снисходительно улыбнулся и жестом предложил Гвен идти вперед. На крыльце он остановился, посмотрел на кресло-качалку. – Говорят, ваша мать сделала это здесь?

– Да. Говорят… – Гвен открыла входную дверь, крикнула Томасу, чтобы он не уходил далеко от дома. – Кажется, вы хотели посмотреть комнату брата?

– Хотел. – Адамс не двигался, просто стоял и смотрел на кресло. – Могу я спросить вас, мисс Мороу, что вы почувствовали, когда нашли свою мать? Судя по тому, что вы мне сказали сегодня, у вас не было к ней теплых чувств.

– Она была больна, мистер Адамс. Что вы хотите услышать? Желала ли я ей смерти? Хотела ли, чтобы умерла моя мать? – Гвен встретилась с ним взглядом и сказала «нет». – А теперь, если вы не против, давайте посмотрим комнату Томаса.

– За этим я и здесь, – Адамс снова улыбнулся.

Эта улыбка уже начинала бесить Гвен. Она хотела верить ему, хотела верить в честность и мудрость этого человека, но не могла. Все в нем было каким-то фальшивым. Может, лишь ботинки, пыльные и грязные, были более-менее правдивы. Все остальное – фарс, фальшивка. Гвен вошла в комнату брата, открыла окно, выгоняя застоявшийся воздух.

– Согласна, придется сделать скоро ремонт, но… – она всплеснула руками. Адамс снова улыбнулся, кивнул, однако Гвен так и не смогла понять, согласен он с ней или это еще одна фальшивка.

– Скажите, мисс Мороу, а эту комнату для Томаса выбирали вы или ваша мать?

– Эту комнату? – она насторожилась, ожидая подвоха. – Не помню. Кажется, вместе. Не знаю. Какое сейчас это имеет значение?

– Ну, вы говорили, что ваша мать была больна, а комната выбрана удачно, к тому же когда мальчик только родился, осмелюсь предположить, что здесь было уютно. – Адамс долго смотрел на Гвен, ожидая ответа, но она настырно решила молчать. – А ваша комната, мисс Мороу? Мы можем посмотреть ее?

– Это еще зачем?

– Я социальный работник, мисс Мороу. В мои обязанности входит смотреть, анализировать, делать выводы.

– Да? И какой вывод вы хотите сделать, осмотрев мою комнату?

– Пока никакой, но надеюсь, что в итоге он окажется верным, – Адамс породил еще одну улыбку. Гвен отвернулась, скрывая гримасу отвращения.

– Пойдемте.

Она отвела его в свою комнату, решив, что не станет ничего объяснять, не станет оправдываться. Кровать не убрана – плевать, это ее дело. Косметика разбросана по столу, вещи на спинках стульев – и что, разве это не принадлежит ей?

– Давно здесь делали ремонт? – спросил Адамс, осматриваясь и совершенно не замечая беспорядок.

– Не помню, а что?

– Судя по моим наблюдениям, лет семь назад, возможно, даже больше. – Он дождался, когда Гвен согласно кивнет. – Не ошибусь ли я, если скажу, что после рождения Томаса у вас никогда не делали ремонт?

– Выходит, что так, – Гвен растерянно пожала плечами.

– А ваша мать? В ее комнате такой же беспорядок? – Адамс увидел, как напряглась Гвен. – Или же нет? – он подумал, что, возможно, эта девчонка могла занять комнату матери, как только та умерла. Почему бы и нет? Вот и объяснение этого беспорядка. – Мы можем посмотреть комнату вашей матери, мисс Мороу?

– Комнату матери? – она пожала плечами, вышла в коридор. – Там в основном иконы и… Я не заходила туда с того дня, когда… – Гвен замолчала, открыла дверь и пропустила Адамса вперед. – Не возражаете, если я не буду заходить? – спросила она.

Адамс не ответил, переступил порог, огляделся. Комната была просторной, но крайне мрачной. Тяжелые шторы скрывали окна. Лики святых застыли на стенах. От их укоризненного взгляда, казалось, невозможно укрыться. Большая кровать стояла посреди комнаты, разделяя окно и входную дверь. Постельное белье на ней было чистым, но крайне дешевым. Старый бельевой шкаф неуклюже сутулился напротив кровати. Адамс подошел к нему, заглянул внутрь.

– Когда ваша мать в последний раз покупала себе что-нибудь из одежды? – спросил он Гвен.

– Из одежды? – она попыталась вспомнить, но не смогла. – Не помню, а что?

– Из того, что я вижу, она, судя по всему, была у вас аскетом. Вы никогда не ссорились с ней по этому поводу? Она никогда не пыталась запретить вам покупать новую одежду, косметику? Никогда не хотела, чтобы вы одевались чуть скромнее, проводили больше времени дома?

– Не понимаю, к чему вы клоните.

– Вы часто с ней ссорились?

– Ссорились? – Гвен вдруг захотелось захлопнуть дверь и оставить Адамса навсегда в этой больше похожей на камеру в тюрьме, чем на спальню, комнате. – Причем тут это?

– Просто пытаюсь понять. – Он жестом предложил ей войти. – Скажите, мисс Мороу, что вы чувствуете, находясь здесь?

– Ничего. – Гвен с трудом сдерживала желание подойти к окну и раскрыть шторы.

– А сейчас? – Адамс закрыл входную дверь.

Гвен резко обернулась.

– Какого черта вы делаете?! – на мгновение ей показалось, что в комнате не хватает воздуха. Адамс не двигался, просто стоял, наблюдая за ее реакцией. – Откройте, пожалуйста, дверь, – тихо попросила его Гвен.

– Вам страшно?

– Нет.

– Вы выглядите напуганной, мисс Мороу. Когда вы в последний раз заходили сюда? Месяц назад? Год назад? Пару лет?

– Не помню.

– Вы говорили, что мать ваша была больна. Как долго это продолжалось? Она причиняла вам боль? Заставляла вас стыдиться себя? Что вы почувствовали, когда она умерла? А Томас? В нем вы не видите продолжение своей матери? Не думаете о том, что можете наконец-то отплатить ей за весь тот вред, что она причинила вам? – Адамс выдержал небольшую паузу. – Мисс Мороу?

– Убирайтесь, – процедила сквозь зубы Гвен.

– Это просто стандартная процедура. Просто вопросы, которые я должен задать.

– Я сказала, убирайтесь! – Гвен шагнула к нему, заставив машинально попятиться.

– Вы же сами сказали, что ваша мать была больна. Разве я не должен проверить вас, чтобы понять, способны ли вы заниматься воспитанием своего младшего брата?

– Способна. Еще как способна. Довольны? А теперь убирайтесь. Дверь прямо за вашей спиной, мистер Адамс. – Она сделала еще один шаг к нему, надеясь, что он снова попятится, но он лишь слабо улыбнулся.

– Успокойтесь, мисс Мороу, – охрипший голос Адамса стал на удивление мягким. – За десять лет работы я общался с сотнями людей в подобных ситуациях, и поверь мне, я уже видел все.

– Я люблю Томаса, мистер Адамс, – тихо сказала Гвен, однако злость в ее голосе продолжала звучать. – Я смогу позаботиться о нем, и я никогда не причиню ему вреда. И можете не сомневаться – Томас любит меня и хочет остаться со мной.

– Ничуть не сомневаюсь, что это так, мисс Мороу, – снисходительно улыбнулся Адамс. – Дети в его возрасте, как правило, привязаны к своим родителям или родственникам вне зависимости о того, хорошо им с ними или нет. – Он вышел из комнаты. – Сколько вам лет, мисс Мороу? Восемнадцать?

– Девятнадцать. – Гвен шла следом за ним к выходу.

– Девятнадцать… – голос Адамса снова стал неприветливо сиплым. – Это сложный возраст, мисс Мороу. Поверьте мне, я знаю это по опыту. Девушка, собирающаяся стать матерью в восемнадцать лет, даже не представляет, с какими трудностями ей придется столкнуться.

– В девятнадцать, – поправила его Гвен, но он не обратил на это внимания.

– А в вашем случае, мисс Мороу, ситуация осложнена тем, что Томас достаточно взрослый мальчик. Я понимаю, вы скажете, что растили его с детства, что знаете о нем абсолютно все, но задайтесь вопросом: сможет ли он с вами получить достойное образование, сможете ли вы отправить его в школу, заботиться о нем? Это ведь требует больших затрат, мисс Мороу. Затрат времени, денег, усилий…

Они вышли на улицу. Томас возился во дворе, пытаясь открутить велосипедное колесо.

– К тому же мальчику в этом возрасте нужен отец, мисс Мороу. Как думаете, вы сможете заменить ему не только мать, но и отца? – Адамс обернулся и посмотрел на Гвен, терпеливо ожидая ответа. Она молчала до тех пор, пока не поняла, что он не уйдет, не получив ответа. – Думаю, вы и сами все понимаете, мисс Мороу, – опередил ее Адамс, спустился с крыльца и, не оборачиваясь, пошел к своей машине.

«Что, черт возьми, я должна понять?!» – подумала Гвен, спустилась с крыльца, намереваясь догнать Адамса, но остановилась, решив, что это ничего не изменит. Он уехал, оставив в память о себе сомнения и тревоги. «И что теперь? Что я должна делать? Ждать?» Гвен взяла Томаса и поехала к Лорель. Они просидели с подругой до вечера, но так ничего и не решили.

– Может быть, он больше не приедет? – предположила Лорель. – Жаль, что у нас нет общих знакомых с этим мистером Адамсом.

– Да. Жаль, – Гвен задумчиво наблюдала за братом. Он бегал с детьми Лорель по двору, неуклюже запуская фрисби. – Знаешь, в какой-то момент мне показалось, что еще немного, и Адамс обвинит в меня в том, что я такая же чокнутая, как мать. – Она посмотрела на подругу, но та предпочла промолчать. – Но ведь это же не так? – Гвен снова начала наблюдать за Томасом, но вопрос засел в голове, не давая покоя. – Может быть, мне встретиться с доктором Лероем и попросить проверить меня? Ну, чтобы знать наверняка.

– Ты не сумасшедшая, – заверила ее Лорель.

– Откуда ты знаешь?

– Просто знаю и все.

– Как бывшие подруги моей матери? Они ведь даже на похоронах не верили, что мать была действительно больна!

– Может, она и не была больна? Я имею в виду, так, как ты думаешь, больна. Не все же люди, сводящие счеты с жизнью, больны шизофренией. У некоторых просто что-то не сложилось в жизни, у других какие-то непреодолимые сложности. Помнишь доктора Кларксона, который лечил нас, когда мы были детьми? Он ведь тоже убил себя, но у него не было шизофрении.

– Кажется, он чем-то болел?

– Вот видишь?!

– Но мать-то моя ничем не болела! Сомневаюсь даже, что она хотела убивать себя. Скорее всего, ее целью было пристрелить того демона, который поселился у нее в голове! – Гвен тяжело вздохнула, призналась, что боялась обнаружить нечто подобное у Томаса. – Доктор Лерой наблюдал за ним, но ничего не заметил.

– Вот видишь! – оживилась Лорель. – Если бы у тебя были какие-то признаки, думаешь, доктор Лерой не заметил бы этого?! – она тронула Гвен за плечо.

Гвен кивнула, но сделала это лишь потому, что не хотела больше продолжать эту тему.

Вернувшись домой, она долго убеждала себя прибраться в комнате матери, убеждала, что это ничего не значит для нее. «А лучше даже не прибраться, а выбросить все эти жуткие, мрачные вещи!» – она поймала себя на мысли, что боится не столько безумной матери, сколько ее комнаты. Даже сейчас, когда хозяйка ушла в мир иной, комната продолжала жить, продолжала плодить страхи.

Гвен заставила себя войти в нее. Вечер только начинал сгущаться за окном, но тяжелые шторы, сквозь которые он не мог проникнуть, уже превращали его в ночь. «Начнем хотя бы с этого», – решила Гвен, подошла к окну, раздвинула шторы, огляделась. Теперь проблема в другом – стены, иконы, мебель. Они поглощали свет своей мрачностью и печалью, они словно отбирали жизнь у всего, что приходило сюда: будь то солнечный свет или человек – неважно. И еще запах. Пыль, старость, застоявшийся воздух. Гвен почему-то всегда казалось, что именно так должно пахнуть в склепе или в музее, где вместо мумий выставлены забальзамированные тела.

«От этого избавиться не так сложно», – она попыталась открыть окно, не смогла. Старые задвижки заржавели и отказывались подчиняться. «Ладно», – Гвен вышла из комнаты, отыскала молоток. «Кто теперь здесь главный?» Она пыталась шутить, но чем темнее становилось за окнами, тем сильнее становился ее страх. Можно было, конечно, включить свет, но Гвен принципиально не хотела этого делать. «Я не боюсь. Не боюсь ни этой комнаты, ни той, кто в ней жила».

Гвен наконец удалось открыть окно, впуская в комнату свежий воздух. Она знала, что это не так, но на мгновение ей показалось, что она слышит, как тяжело вздохнули старые стены. Свежий воздух смешался с застоявшимся и начал стремительно вытеснять его, выдавливать из комнаты.

«Теперь пыль».

Гвен принесла тряпку и до начала сумерек протирала мебель, иконы, пол.

«Теперь все-таки придется включить свет».

Гвен сделала это неспешно, доказывая себе, что не боится темноты. Темноты здесь. Темноты, способной оживить любую тень, любой предмет, на который днем не обратишь даже внимания.

«Я не боюсь. Не боюсь».

Выключатель щелкнул, лампочка под потолком моргнула и снова погасла. «Вот, значит, как». Гвен почувствовала это делом принципа – если она сейчас сдастся, отступит, то уже никогда не сможет прийти сюда снова, никогда не заставит себя признать, что это комната, в которой никто не живет. Нет, это будет комната матери, комната, в которую лучше никогда не заглядывать. «Я найду лампочку. Найду и поменяю».

Гвен потратила на поиски около получаса. «Ладно, в конце концов, лампочку можно вывернуть откуда-нибудь». Она включила все светильники, что были в доме, и выбрала самый яркий, затем дождалась, когда лампочка в нем остынет, и вывернула ее.

«Вот так-то!» Гвен принесла из гаража стремянку, вернулась в комнату матери. Тьма сгустилась, стала почти осязаемой. «Я не боюсь, – сказала она себе, устанавливая лестницу. – Ну, если только чуть-чуть». Фонарик вспыхнул, выхватывая из темноты лики святых. «Это нужно будет тоже вынести отсюда», – подумала Гвен, откручивая старый, покрытый толстым слоем пыли плафон. Лестница шатнулась под ногами. Гвен взмахнула руками, пытаясь удержать равновесие, выронила плафон. Звякнуло разбившееся стекло. Томас проснулся и позвал ее по имени.

– Уже иду! – пообещала ему Гвен, спустилась с лестницы и проверила, работает ли новая лампочка.

Желтый свет вспыхнул, ослепив на мгновение глаза. «Уже другое дело». Она оставила свет включенным, вышла в коридор. Дверь в комнату Томаса была открыта, но он уже снова спал. Или притворялся? Гвен решила не разоблачать этот обман, прикрыла дверь в его комнату и достала с чердака старые коробки, намереваясь собрать вещи матери.

«Спать все равно не хочется, так что…» Она обошла весь дом, избавляясь от вещей и связанных с ними воспоминаний. Странно, но в итоге она с трудом смогла заполнить лишь небольшую коробку – ей всегда казалось, что вещи матери занимают как минимум половину пространства в доме. Раньше они были везде, а сейчас… Всего-то пара статуэток да ничего не значащие мелочи. На кухне Гвен остановилась и долго не могла решить, от чего стоит избавиться, а от чего нет.

Конечно, мать готовила здесь еду, пользовалась посудой, но разве Гвен не делала здесь того же, особенно последние годы? Разве эти вещи не принадлежат ей так же, как и матери? Может быть, даже чуть больше. «Вот, например, эти тарелки. Разве это не я их покупала? Я. А стаканы, а вилки?» Гвен улыбнулась, увидев несуразную желтую чашку для завтрака, которую у нее выпросил Томас, когда она покупала скатерть на стол и имела глупость взять его с собой в магазин. «Нет. Эти вещи принадлежат так же и нам с братом, как и матери, – решила она, увидела старую блинницу и тут же поправила себя. – Почти все».

Некоторые вещи все-таки продолжали принадлежать матери, несмотря на все попытки сделать их общими. Сколько раз Гвен пыталась воспользоваться этой блинницей, чтобы приготовить Томасу и себе завтрак? А сколько раз мать закатывала скандал, как только замечала это? Гвен не помнила, в чем именно была причина подобного запрета. Кажется, мать вбила себе в голову, что Гвен там что-то сломала или что-то еще – неважно, главным было, что эта вещь принадлежала ей. Гвен поколебалась и убрала блинницу в коробку, уверенная, что со временем обязательно всплывет что-нибудь еще. «В конце концов, здесь у матери была целая жизнь».

Она отнесла коробку на чердак, прошлась для верности еще раз по дому, заглянула к Томасу убедиться, что он спит, и остановилась возле закрытой двери в комнату матери. «Может, лучше будет пойти спать? – мелькнула у нее в голове трусливая мысль. – Почему нельзя отложить все на завтра? Какая разница в том, когда я наведу там порядок? Можно же просто выбрать какой-нибудь свободный день и заняться этой комнатой с самого утра».

Гвен почти убедила себя, почти отошла от двери. «Только выключу свет – и уйду». Она вошла в комнату, поднесла руку к выключателю, увидела осколки разбившегося плафона, остановилась. «А что если Томас забежит завтра сюда и порежется?» Гвен принесла веник, совок, убрала стекла. «Вот видишь, совсем не страшно». Она улыбнулась, огляделась по сторонам, пытаясь решить, с чего начать ликвидацию этой комнаты. «Иконы. Эти черные, мрачные иконы». Подошла к одной из них, протянула руку, пытаясь снять, встретилась с укорительным взглядом святого, отошла в сторону. «Ладно. Иконы оставлю напоследок. Они, в конце концов, ни в чем не виноваты».

Гвен открыла старый шкаф, морщась от едкого запаха нафталина. «А я и не знала, что у матери было столько одежды», – подумала она, пытаясь вспомнить, когда видела в последний раз, чтобы мать надевала это. «Может быть, когда я была маленькой?» Гвен тяжело вздохнула, пытаясь прогнать нахлынувшие воспоминания.

Она закрыла шкаф, надеясь, что если не будет видеть все эти платья и костюмы, то не будет и воспоминаний, отошла назад, огляделась. «Но если не одежда, тогда что?» Взгляд скользнул по тумбам и столам. «Может быть, убрать сначала статуэтки и шкатулки?» Гвен простояла в комнате больше часа, но так и не смогла определиться. Она уже хотела сдаться, хотела уйти, признав свое поражение. «Может быть, лучше будет попросить Лорель убраться здесь? – ее взгляд растерянно скользил по комнате. – Надеюсь, у нее не будет проблем с тем, чтобы определиться, с чего начать. Все равно в итоге придется уносить все». Гвен тяжело вздохнула. «Но ведь это же просто вещи!»

Она заставила себя подойти к кровати. «Здесь уже никого нет. Это просто грязное белье». Гвен сдернула одеяло, бросила его на пол, затем простынь, подушки. «Просто грязное белье». Она запихнула его в коробку и заклеила скотчем. «Кажется, Лорель говорила, что знает телефон организации, в которую можно отдать старые вещи?» – подумала Гвен, и идея пришлась ей по душе. «Почему бы и нет? Зачем мне хранить то, чем я никогда не собираюсь воспользоваться?!Что будет в этой комнате через месяц? Через год? Почему следом за вещами матери не избавиться и от ее мебели? Разве мне нравится этот стол? Нет. А шкаф? Тоже нет». Она потрогала кровать рукой, пытаясь решить, нравится она ей или нет. «На ощупь неплохо». Гвен осторожно села. «Кажется, мягкая и удобная. Лучше, чем моя. Уж больше моей кровати – это точно. Вот только смогу ли я на ней спать?» Гвен осторожно легла, сначала продолжая держать ноги на полу, затем попыталась устроиться так, как ей будет удобно, закрыла глаза. Продолжая размышлять, она не заметила, что заснула.

Снов не было, лишь какая-то беспокойная пульсирующая темнота да детский далекий крик ближе к утру. Гвен не сразу поняла, что это кричит ее брат.

Он проснулся, позвал ее, не получил ответа и пошел в ее комнату. Сестры не было. Томас огляделся, решил, что она может быть на кухне, готовит ему завтрак. Проходя мимо комнаты матери, он остановился, увидев незакрытую дверь. Ноги сами заставили его повернуться и заглянуть в комнату.

Утро было хмурым, и пробивавшийся сквозь окна свет усиливал воображение, рисуя неясные очертания мебели, икон на стенах, кровати, женщины, лежащей на ней. Крик поднялся откуда-то из желудка. Рот Томаса открылся. Страх подчинил тело, сковал онемением. Легкие вспыхнули огнем. Томас сделал глубокий вдох и снова закричал, пытаясь заставить себя развернуться и побежать прочь, к сестре, на улицу, подальше от этой комнаты, кровати.

– Томас? – женщина на кровати открыла глаза и повернулась к нему.

Томас с силой захлопнул дверь, чувствуя, как шевелятся волосы на голове. Ему хотелось заплакать, но он не мог. «Бежать! Бежать! Бежать как можно дальше отсюда!» Томас спрятался под кухонный стол, прислушался. Дверь в комнату матери открылась. Чьи-то шаги приближались к нему.

– Томас? Томас, где ты? Я тебя напугала? Прости меня? – Гвен осторожно заглянула под стол. Брат зажмурился, обхватил голову руками. – Томас? – она тронула его за плечо.

Он вздрогнул, выскочил из-под стола, споткнулся о стул, упал и неожиданно разревелся. Гвен попыталась его успокоить, но он не слушал ее, вырывался из объятий и, вырвавшись, тут же останавливался и начинал реветь еще громче, понимая, что бежать некуда.

– Ну что ты? Что ты? Это же я, – Гвен попыталась привлечь его внимание, не прикасаясь к нему. Томас затряс головой, старательно отворачиваясь. – Тебя что-то напугало? Ты что-то увидел? – она замолчала, болезненно поджав губы. Комната матери, кровать матери, крик Томаса. – Это была я, Томас! На той кровати. Я! – Гвен снова попыталась прикоснуться к нему. – Я убиралась в комнате матери и заснула…

Томас вздрогнул, почувствовав ее прикосновение, замер, пытаясь решить: вырываться ему или нет.

– Здесь никого кроме нас нет. Слышишь? – Гвен видела, как слезы текут из его глаз, видела, как он тяжело дышит, жадно хватая ртом воздух, слышала его всхлипы, но истерика, кажется, проходила. – Это я, Томас. Я, – Гвен обняла его за плечи, осторожно попыталась прижать к себе. Он заупрямился. – Посмотри на меня! – велела Гвен. Томас решительно замотал головой. – Я сказала, посмотри… – Она оборвалась на полуслове, услышав стук в дверь. Томас вздрогнул, отскочил в сторону. – Нет! Нет! Нет! – Гвен молитвенно сложила на груди руки. – Не бойся. Это просто дверь. Кто-то пришел к нам. Понимаешь? Кто-то стоит на крыльце.

– На крыльце? – всхлипывая, переспросил Томас.

– Да. Мне нужно открыть дверь, – Гвен попыталась улыбнуться. – Ты подождешь меня? Хорошо? – Она поднялась на ноги, дождалась, когда Томас кивнет, и пошла открывать.

– Мисс Мороу, – Рон Адамс приветственно склонил голову, застыл на пороге, пытаясь заглянуть в комнату. – Я слышал плачь. Что-то случилось?

– Нет. То есть да… Томасу приснился сон… Вернее, не сон… – Гвен тяжело вздохнула, провела рукой по коротким волосам на голове, снова вздохнула, шагнула было вперед, чтобы поговорить с Адамсом на улице, вспомнила о Томасе, подумала, что сейчас не самое лучшее время оставлять его одного, хотела уже пригласить Адамса в дом, остановилась, посмотрела на него недоверчиво, понимая, что сейчас он снова будет искать и вынюхивать то, чего здесь никогда не было и не будет, но он бы хотел увидеть…

– Что-то не так?

– Не так? – Гвен заглянула в комнату, пытаясь разглядеть, плачет Томас или уже успокоился.

– Вы ударили брата? – напрямую спросил Адамс.

– Что? Нет, конечно!

– Значит, он упал? Вы спали и не могли видеть, как это случилось….

– Нет! – прервала его Гвен. – Он просто… Он испугался.

– Испугался? – на лице Адамса появилось недоверие. – И что же это было? Крыса, кошка или какое-то другое животное?

– Не крыса и не животное, – Гвен помялась несколько секунд. – Боюсь, это была я. Только не делайте такое лицо! Это было случайно. Вчера вечером я собиралась убраться в комнате матери, легла на кровать и случайно заснула. Томас увидел меня там утром и, должно быть, решил, что это его мать.

– Решил, что это мать? Так он знает, что случилось?

– Я думала, что нет, но после того, что случилось сейчас, думаю, он видел намного больше, чем я хотела бы.

– То есть вы полагаете, что он видел, как его мать покончила с собой? – Адамс заметил, как Гвен согласно кивнула, и задумчиво поджал губы. – А вы не пытались показать его доктору? Не пытались поговорить с ним об этом? Для мальчика в его возрасте подобное может стать ключевым моментом в становлении будущей личности. Представляете, как сложно ему будет самому разобраться в том, что он видел?

– Я не знала, что он видел. – Гвен помолчала и добавила: – Не знаю и сейчас. Может быть, он что-то слышал. Может быть, что-то понял. Может быть, убедил себя, что матери больше не будет в этом доме, но… Не думаю, что он видел мать на крыльце, после того как… Ну, вы понимаете меня…

– Не совсем, – признался Адамс. Он вошел в дом, постоял немного, давая возможность Томасу рассмотреть себя, и прошел к дивану, не обращая на мальчика внимания. Гвен помялась рядом с ним, предложила чашку кофе. Адамс согласился.

– Я тоже буду кофе, – сказал Томас. Гвен приготовила ему завтрак, позвала на кухню, усадила за стол и отнесла кофе Адамсу.

– Могу я задать вам вопрос, мисс Мороу. – Он похлопал рукой по дивану рядом с собой, предлагая ей сесть. – В чем действительная причина того, что вы решили провести ночь в комнате матери? Вам что-то хотелось доказать? Себе? Ей? Или вы просто пытаетесь представить себя на ее месте? Делать, что делала она, спать там, где спала она?

– Говорю вам, это просто была случайность! – вспылила Гвен, поджала губы, посмотрела на Томаса, надеясь, что он ничего не услышал. – Я просто немного устала вчера, вот и все.

– И не пошли в свою комнату, предпочтя кровать матери?

– Нет. – Гвен снова покосилась на брата. – Я просто пыталась определиться с тем, что оставить в комнате матери, а что выбросить.

– И поэтому вы легли на кровать? Хотели взглянуть на вещи глазами матери?

– Господи, нет! Я хотела понять, нравится мне эта кровать или нет, удобно ли мне на ней.

– И что, поняли? – Адамс снова начал снисходительно улыбаться, но эта мимика уже не могла обмануть Гвен. Она знала, что это маска. Он – хищник. Он здесь, чтобы забрать у нее брата.

– Простите, мистер Адамс, но могу я узнать, зачем вы пришли? – Гвен снова покосилась на Томаса. Он завтракал, словно и не было истерики пятнадцатью минутами ранее. Адамс проследил за ее взглядом, открыл кожаную папку, заглянул в нее, но ничего доставать не стал.

– Видите ли, мисс Мороу…. – он кашлянул, пытаясь избавиться от хрипоты в голосе. – Вчера вечером я все обдумал и принял решение, что Томасу, возможно, с вами будет действительно лучше, чем там, куда можем его определить мы, но сегодня утром… – Адамс замолчал, и Гвен поняла, что он не собирается продолжать.

– А что было сегодня утром? Вы слышали, как плачет Томас? Что ж, думаю, не мне вам говорить, но дети часто плачут, и это совершенно ни о чем не говорит. Они падают, капризничают, видят дурные сны…

– Я говорю не о вашем брате, мисс Мороу. – Он снова выдержал паузу, надеясь, что Гвен сама сможет понять то, что он сейчас скажет, но она не понимала. – Боюсь, сейчас дело в вас.

– Во мне? – Гвен растерянно тряхнула головой. – Причем здесь я?

– Простите, мисс Мороу, но я должен быть уверен в тех, с кем предстоит остаться Томасу. Я понимаю, он ваш брат, но с учетом того, чем была больна ваша мать…

– Да вы даже не знали о ее болезни, пока я не сказала вам! – вспылила Гвен.

– Я не доктор, мисс Мороу, – сказал Адамс примирительно. – Но поверьте, все, чего я хочу, – это чтобы мальчик был в порядке, чтобы ему ничего не угрожало. Вы понимаете меня?

– Пытаюсь. – Гвен тяжело дышала, с трудом сдерживая кипящий в груди гнев. Адамс выдержал еще одну паузу, отыскал в своей папке визитку и передал Гвен. – Что это? – она прочитала имя доктора. – Я что, должна показать ему Томаса? Не понимаю, почему это не может быть доктор Лерой? Мой брат уже привык к нему, к тому же…

– Это не для Томаса, мисс Мороу. Это для вас.

– Для меня?! – она растерялась. – Но зачем мне… – в груди снова появился гнев. – Думаете, я такая же ненормальная, как моя мать?! – Гвен почувствовала, что начинает краснеть.

– Вы хотите, чтобы Томас остался с вами? – спросил Адамс, охлаждая этим вопросом весь кипевший в ней гнев.

– Хочу, но я не понимаю, зачем мне…

– Просто запишитесь на прием. И если доктор Макнери скажет мне, что вы здоровы, то я с радостью передам вам право воспитывать вашего брата.

– Но…

– Сделайте это, мисс Мороу. – Адамс поднялся на ноги. – Я позвоню ему и договорюсь, что вы придете завтра с утра. Скажем, к десяти? Подойдет?

– Я завтра работаю, – Гвен попыталась проглотить скопившуюся во рту слюну, но не смогла. – Если речь шла о моем докторе, то думаю…

– Вы не поняли меня, мисс Мороу? – Адамс открыл входную дверь, обернулся. – Мне не нужно мнение вашего доктора. Мне нужно слышать то, что скажет о вас доктор Макнери. А что касается вашей работы, то… – он пожал плечами. – Вы же собираетесь растить ребенка, мисс Мороу, так что привыкайте к компромиссам.

Он кивнул на прощание и ушел. Какое-то время Гвен стояла, бездумно глядя на закрывшуюся за ним дверь, затем вернулась на кухню и предложила Томасу добавки. Он отказался и спросил, не обижается ли она на него за то, что он разревелся утром.

– Обижаюсь? – Гвен фальшиво изобразила удивление, но решила, что для ребенка сойдет и такое. – Нет. Что ты? Почему я должна на тебя обижаться?

– Не знаю, – Томас пожал плечами, вспомнил недавний визит Рона Адамса. – Мне показалось, что он обвинял тебя в том, что я плачу.

– Нет. Он просто беспокоится за тебя.

– Беспокоится за меня? – Томас на мгновение задумался, затем решительно покачал головой. – Я так не думаю. – Он спрыгнул со стула и спросил разрешения поиграть во дворе. «Нужно обязательно починить ему велосипед», – подумала Гвен, стараясь не вспоминать необходимость предстоящего визита к психотерапевту, но мысли настырно продолжали крутиться в голове, не давая покоя.

– Не думай об этом! – сказала Лорель, когда Гвен заехала к ней после обеда. – Отпросишься с работы, заедешь к этому доктору Макнери и уже через неделю забудешь обо всем.

– А если нет? Если этот Макнери напишет обо мне что-то такое, что заставит Адамса решить, что Томасу не следует жить со мной?

– Как это напишет? – опешила Лорель.

– Ну, не знаю… – Гвен поджала губы, не желая рассказывать о том, как напугала Томаса, но чувствуя, что если не расскажет, то не сможет уснуть в эту ночь. – Мне кажется… – она огляделась, желая убедиться, что никто не может их подслушать. – Я думаю, есть небольшая возможность того, что Макнери напишет обо мне не совсем то, что нужно мне.

– Как это – не совсем то? – Лорель нахмурилась. – То есть ты хочешь сказать, что считаешь… считаешь… – она растерянно улыбнулась, – Гвен, ты что? О чем мы вообще сейчас говорим?!

– Сегодня ночью я спала в комнате матери.

– И что?

– На ее кровати.

– Все равно не понимаю, причем тут это.

– А если бы твоя мать умерла, ты бы стала спать на ее кровати?

– Нет, но…

– К тому же я напугала Томаса. – Гвен сбивчиво рассказала, что случилось утром. – Думаю, мистер Адамс считает меня такой же ненормальной, как и моя мать на ранних стадиях, – закончила она.

– А ты? Что считаешь ты? – спросила Лорель после небольшой паузы. Они сидели на крыльце и смотрели, как играют во дворе дети, слушали их звонкие голоса. – Думаешь, он прав?

– Не знаю. – Гвен отыскала взглядом Томаса. – Может быть, отчасти. Весь день я спрашивала себя, какой черт меня дернул остаться на ночь в комнате матери, но так и не смогла придумать ни одного более-менее нормального объяснения. Что самое забавное, чем чаще я об этом думаю, тем больше мне кажется, что Адамс прав.

– Но… но… но ведь это глупо! – сказала Лорель, сбитая с толку. – Я ведь уже столько лет знаю тебя! Если бы с тобой что-то было не так, то, поверь, я бы не стала ничего скрывать.

– Верю, – Гвен безразлично пожала плечами, напомнила Лорель о подругах своей матери, которые до сих пор отказывались верить, что та была больна. – К тому же шизофрения может быть наследственной, а я не знаю, когда она проявилась у матери впервые, не знаю, болел ли кто-нибудь этим в нашей семье раньше.

– Тебя послушать, так по тебе уже плачет сумасшедший дом.

– Не обязательно сумасшедший дом. Сейчас речь идет всего лишь о воспитании ребенка. Никто не позволит мне этого делать, если будет хоть один шанс, что у меня в голове что-то не так.

– Как же тогда твоя мать растила Томаса?

– В том и дело, что мать. Никто не станет отбирать ребенка у матери, без крайне веской причины. А я всего лишь сестра. Понимаешь? К тому же мне кажется, Адамс невзлюбил меня с самого начала и все, что он делает, направлено лишь на то, чтобы забрать у меня Томаса.

– Вот это уже безумие! – оживилась Лорель. – Ты хоть понимаешь, что говоришь?

– Понимаю. – Гвен почувствовала, что начинает злиться на подругу. – Если бы он хотел оставить брата со мной, то искал бы не только минусы во мне, моем доме и моей жизни, а хоть изредка смотрел и на плюсы, а он… – она достала визитку, которую дал ей Адамс. – Как думаешь, почему он посылает меня именно к этому доктору? Чем плох наш доктор Лерой? Зачем мне куда-то ехать, отпрашиваться с работы, встречаться с незнакомым человеком, который должен решить, здорова я или нет, лишь бегло взглянув на меня? Нет, Лорель, думаю, здесь что-то не так. Думаю, этот Адамс уже оформляет документы, чтобы забрать у меня Томаса.

– Это уже перебор! Ты ведь еще не была у этого Макнери. Может быть, он ничего и не найдет в тебе?

– А если найдет? – в голове Гвен мелькнула еще одна мысль. – Что если они уже обо всем договорились? Это ведь так просто. Ему не нужно обвинять меня в безумии, достаточно лишь поставить под вопрос мой здравый рассудок. – Она посмотрела на подругу, но та настырно покачала головой.

– Прости, Гвен, но я просто не могу в это поверить.

– Почему нет? Разве мало людей хотят усыновить нормального, здорового ребенка?! Может быть, у Адамса уже есть кто-то на примете. – Гвен замолчала, но Лорель не собиралась поддерживать этот разговор. – А может, я действительно просто спятила, – шумно выдохнула Гвен…

Вернувшись домой, она приготовила ужин и безрезультатно попыталась починить брату велосипед.

– Кажется, ты сломала его еще больше, – сказал он, глядя на открученное колесо.

– Да. – Гвен заставила себя не злиться. – Завтра я позову кого-нибудь, чтобы это исправить. Обещаю.

– Джастина? – спросил Томас, и Гвен заметила вспыхнувший интерес в его глазах. – Мне нравится Джастин. Джастин умеет чинить велосипеды.

– Да. Умеет, – Гвен тяжело вздохнула, вымученно улыбаясь. – Только после того, как мать выгнала его отсюда в прошлый раз, не думаю, что он согласится снова прийти.

– Но ведь он же большой! – возмутился Томас. – Я думал, большие никого не боятся!

– У-у-у! Боюсь, ты очень сильно ошибался! – рассмеялась Гвен. Томас нахмурился.

– Тогда скажи ему, что здесь теперь только мы с тобой.

– Что?

– Джастин. Он ведь не боится тебя?

– Нет, но…

– Если хочешь, то я сам ему позвоню. В прошлый раз он сказал, что я могу это сделать. – Томас требовательно смотрел на сестру, ожидая ответа.

– Нет, – она тряхнула головой. – Не надо. Я сама.

Гвен попыталась вспомнить себя в шесть лет. «Как бы я тогда отреагировала, если бы узнала, что умерла мать?» Она посмотрела на Томаса. «Он не может знать и вести себя так, словно ничего не случилось. Будь я на его месте, то, наверное, сошла бы с ума от горя и отчаяния. Я бы испугалась. Я бы…»

Гвен вдруг поняла, что сейчас все совсем не так, как в те дни, когда она была в возрасте Томаса. Рядом с Томасом оказались другие люди и другая мать. Когда она была ребенком, у нее не было сестры, которая любила бы ее больше всего на свете, а у ее матери не было болезни, превращавшей ее в совершенно другого человека. «Нет. Томас не бесчувственный и не сильный. Он просто ребенок, который любит тех, кто любит его, кто заботится о нем, играет с ним. А кто в последние годы был рядом, когда он болел? Когда он грустил, когда был счастлив? Я. Только я».

Гвен помрачнела. Она старалась не представлять, какой могла быть жизнь Томаса, если бы мать не заболела, но воображение включилось, и ничто не могло заставить его остановиться. Мысли плыли и плыли. Даже когда Гвен с братом вернулась в дом, она не перестала видеть картины альтернативной жизни.

Странно, но помимо Томаса в этих видениях находилось место и ей самой. Другая жизнь, другие друзья, другая работа, другие мысли, другие проблемы. Эти видения преследовали ее весь вечер: за разговором с Томасом, перед телевизором, в комнате брата, когда она читала, дожидаясь, пока он заснет, даже в своей кровати. Особенно в кровати. Гвен лежала с закрытыми глазами, но вместо снов видела жизнь, которой могла бы жить.

Картины были реальными, сочными, отчего в какие-то моменты ей начинало казаться, что наконец-то удалось заснуть. Она лежала осторожно, боялась дышать, надеясь, что еще мгновение – и мир грез поглотит ее окончательно, но… Но ничего не происходило. Гвен открывала глаза и вместо ожидаемых сновидений видела свою комнату.

«Так я не засну. Никогда не засну», – решила она, поднялась с кровати и вышла на улицу, надеясь, что свежий воздух успокоит возбужденные нервы и нагонит сон. Она простояла на крыльце четверть часа, стараясь ни о чем не думать, решила, что можно вернуться в кровать, вошла в дом. Назойливые мысли вернулись. Гвен вышла на улицу. Тишина и темнота. Лишь шорохи летней ночи да блики звезд. Вернулась в дом. Гам. Голова раскалывается, будто сам воздух сводит ее здесь с ума. Гвен села на крыльцо, прижалась плечом к перилам и закрыла глаза.

Теплый ветер тронул старое кресло-качалку. Оно качнулась почти бесшумно, но Гвен услышала. Страх пришел как-то неестественно медленно, поднялся снизу живота, заполнил все конечности. Гвен зажмурилась, стараясь не обращать ни на что внимания. Снова подул ветер. На этот раз она не услышала, что кресло качнулось, но знала, что это так. Кресло, в котором умерла мать: старое, плетеное, в нем, возможно, качалась еще ее бабушка и бабушка ее бабушки. Кресло, хранящее в себе столько историй, сколько ей не пережить за всю свою жизнь. Кресло, которое еще пахнет кровью матери, вышибившей себе мозги, после того как окончательно спятила.

– Нет, – Гвен заставила себя открыть глаза. – Я не такая. Слышишь? – она поднялась, подошла к креслу. – Я не больна. Не могу быть больной.

Снова подул ветер, но на этот раз Гвен почти не почувствовала этого, лишь увидела, как качнулось кресло. Волосы на теле зашевелились.

– Я не боюсь, – прошептала Гвен, заставляя себя дышать. – Не боюсь, слышишь? – она заставила себя прикоснуться к креслу и остановить его. Пальцы ощутили шероховатость старой древесины. Истории, жизни, десятки прожитых лет – сейчас все это было здесь, под ее руками. – Нет. Это просто кресло. Старое, никому не нужное кресло. – Гвен судорожно проглотила вставшую поперек горла слюну. – Я не боюсь тебя, – сказала она не то креслу, не то образу матери, ассоциировавшемуся с этим креслом. – Не боюсь, – Гвен закрыла глаза, словно снова стала ребенком, который до слез боится темноты.

Ребенок в черной комнате. Можно включить свет, но тогда тьма уйдет и он не сможет доказать себе, что не боится. Остается стоять и ждать. Закрыть глаза и прислушиваться. Вдруг в этой зловещей тишине раздадутся шаги? Шаги твоего страха, который осторожно пятится назад, отступает.

– Я не боюсь. Не боюсь. – Гвен почувствовала, как дрожь утихает. – Это просто кресло. Просто кресло. – Она открыла глаза, огляделась.

Страх отступал, но все еще был поблизости, прятался в темноте ближайшего кустарника, чтобы вернуться, как только ему дадут на это шанс.

– Нет, – Гвен поморщилась от осознания того, что собирается сделать, но чувствовала, что просто обязана так поступить. Иначе страх вернется. Она повернулась спиной к креслу, взялась за ручки и осторожно села. – И ничего. Совсем ничего. – Гвен вспомнила мать, которая сидела здесь, а кровь, вытекая из ее затылка, извиваясь, скатывалась по плетеной спинке на пол. – Все это лишь воспоминания. Лишь воспоминания. – Гвен заставила себя откинуться на спинку кресла и закрыть глаза.

«Вот так. И кто теперь скажет, что я спятила?! Кто теперь скажет, что я боюсь каких-то предрассудков?!» Она попыталась устроиться поудобнее. «Я не такая, как мать. Совсем не такая». Гвен снова почувствовала, что начинает дрожать. «Холод. Это просто холод», – сказала она себе, но воображение тут же опровергло это. Воспоминания мелькнули перед глазами яркой вспышкой. Стул, мать, кровь на старых досках, кусочки мозга на стене, жужжание жирной мухи. Гвен зажмурилась, пытаясь прогнать это видение, но не смогла. Лишь наглая муха подлетела чуть ближе. Жужжание усилилось, но теперь Гвен казалось, что она слышит что-то еще – чей-то голос.

«Адамс! Рон Адамс!»

Он что-то говорил ей, что-то о брате, о ее здоровье, о докторе Макнери, но Гвен не могла понять, что именно он хочет ей сказать. Да и ей ли? В какой-то момент ей начало казаться, что это просто его мысли, что она каким-то образом смогла услышать их. «Жалко, что здесь нет Лорель», – успела подумать Гвен, прежде чем поняла, что слышит вовсе не мысли Адамса.

Он стоял возле забора ее дома и что-то тихо говорил доктору Макнери. Самого доктора Гвен не видела, но знала, что это он – белый халат, редкий блеск лунного света, отраженного от стетоскопа.

«Видят ли они меня? – подумала она, стараясь дышать как можно тише. – Наверное, нет, иначе они не стали бы вообще разговаривать здесь». Гвен почувствовала легкое дуновение ветра. На какое-то мгновение голос Адамса стал четким. «Он хочет забрать у меня брата!» – Гвен поняла этот сговор с такой ясностью, что у нее заболел живот. Страхи и тревоги вернулись. «Но так ведь нечестно! Нечестно! Нечестно!» Она услышала, как к голосам доктора Монтгомери и Адамса добавился еще один – далекий, детский, едва различимый. «Томас! – поняла Гвен. – Томас зовет меня!» Она открыла глаза, не сразу осознав, что проснулась.

Ночь кончилась. Хмурое утро настырно распускалось на затянутом тучами небе. Томас стоял на крыльце и очень тихо, почти шепотом, просил Гвен проснуться. На мгновение ей показалось, что сейчас у него снова случится истерика. Она хотела позвать его, успокоить, но боялась, что сделает только хуже. О чем он сейчас думает? Что происходит у него в голове?

– К тебе там пришли, Гвен, – тихо прошептал он, указывая рукой на Рона Адамса. Гвен не поняла, о чем он говорит, лишь смогла по его бледным, дрожащим губам разобрать некоторые слова.

– Что? Что ты говоришь? – так же очень тихо спросила она брата. – Прости, Томас, но я не понимаю тебя. – Ей казалось, что если сейчас удастся наладить разговор, то, возможно, получится избежать истерики. – Ты хочешь меня куда-то позвать? – она увидела, как брат кивнул, проследила за его взглядом, увидела Адамса.

Он встретился с ней взглядом и кивнул в знак приветствия. Гвен вздрогнула, спешно попыталась подняться. Тело затекло, ноги онемели.

– Давно он здесь? – спросила она брата. Томас качнул головой и для верности пожал плечами.

– Ладно. – Немота проходила, принося боль. – Эй, ты как? – Гвен подмигнула брату. – Все в порядке? – он не ответил. – Тебя кто-то напугал? – Томас осторожно покачал головой. – Значит, все нормально? – она тронула его за плечо. Брат напрягся, но затем все-таки кивнул.

Гвен бросила короткий взгляд на Адамса, желая убедиться, что он видел это.

– Пойдем, поговорим с мистером Адамсом? – предложила она Томасу. Он посмотрел на Адамса, на нее, решительно покачал головой и для верности попятился к двери в дом.

– Ну как знаешь. – Гвен улыбнулась ему, спустилась с крыльца, пытаясь изобразить на лице радушие и беспечность. – Давно вы здесь, мистер Адамс?

– Давно ли я здесь? – переспросил он сквозь зубы, переводя взгляд с нее на кресло-качалку и обратно. – Мисс Мороу… Вы что… Вы спали в этом…

– Кресле? – помогла ему Гвен.

Если бы когда-нибудь в мире устроили чемпионат «абсолютной гримасы отвращения», то, несомненно, сейчас перед ней был будущий победитель. «Пожалуй, он уже видит меня в сумасшедшем доме», – подумала безрадостно Гвен, отчаянно пытаясь придумать какое-нибудь оправдание, почему провела ночь в кресле, где ее мать пару дней назад покончила с собой, но кроме правды в голову совершенно ничего не шло.

– Что?! Вам не спалось, поэтому вы вышли на улицу и решили провести ночь в этом кресле?! – растерянно переспросил Адамс, выслушав ее рассказ.

– Не то чтобы решила… – замялась Гвен. – Там был еще ветер, который качал кресло. Я испугалась, хотела доказать себе, что это глупые суеверия, поэтому села в кресло, закрыла глаза и случайно заснула.

– Случайно заснули? – гримаса отвращения вернулась на лицо Адамса.

– Я понимаю, как это глупо звучит, но поверьте мне…

– Нет, мисс Мороу, – оборвал ее Адамс. – Это звучит не глупо. Это звучит так, как если бы вы действительно были больны.

– А вы, я смотрю, только на это и надеетесь! – не сдержалась Гвен. – Не понимаю, что такого, если человек просто вышел ночью на улицу и решил лечь спать на открытом воздухе?

– Вы спали в кресле, где умерла ваша мать! – Адамс бросил в сторону Томаса растерянный взгляд, боясь, что мальчик мог услышать его.

– Томас? – позвала брата Гвен. Он стоял возле двери в дом и растерянно переводил взгляд с сестры на незнакомца, смущенный внезапным вниманием к себе. – Томас, ты в порядке? Ты… – Гвен не нашлась, что сказать, но брат помог ей, решительно покачав головой. – Тогда я хочу, чтобы ты шел в дом и ждал меня за столом. Я сейчас приду и накормлю тебя завтраком. – Она дождалась, когда за ним закроется дверь. – Вы понимаете, что могли только что сделать? – прошипела она на Адамса. – Понимаете, какую боль могли причинить этому мальчику?

– Не сгущайте краски, мисс Мороу, – посоветовал Адамс. Уголки его тонких губ были опущены. Он выдержал ее гневный взгляд, посмотрел на часы, напомнил о предстоящем визите к доктору. – Так что если вы действительно собираетесь накормить своего брата, то советую поторопиться, – закончил он.

Гвен почувствовала острую необходимость сказать, что никуда не поедет, что ей плевать, как на доктора Макнери, так и на самого мистера Адамса, но вместо этого пообещала, что выйдет через двадцать минут.

Она ушла в дом, оставив Адамса стоять в опустевшем дворе. Он не двигался. Просто стоял заложив руки за спину и рассматривал дом. «Почему он не идет в свою машину? – вертелся в голове Гвен безответный вопрос. – Что он продолжает вынюхивать здесь? Какие еще мои скелеты собирается вытащить на свет?!»

Продолжая наблюдать за Адамсом через окно, она на автомате разогрела брату молоко, засыпала в него хлопья готового завтрака, поставила тарелку на стол и пошла переодеваться. «Интересно, что надевают, когда идут на встречу с мозгоправом? – думала она, не в силах выбрать подходящий костюм. – А если результаты уже заранее предрешены?» Последним Гвен хотела пошутить, вспоминая свой сон, и поднять себе настроение, но вместо этого мысль крепко засела в голове и не покидала весь день. Подозрение то усиливалось, то ослабевало.

Гвен злилась, что не может избавиться от этого чувства. Началось это в ее комнате, затем на улице, когда встал выбор, на какой машине ехать к доктору Макнери: можно было взять свою, а можно было поехать с Адамсом. Гвен долго убеждала себя, что ничего страшного в том, чтобы ехать на машине Адамса, нет, но в итоге все-таки решила взять свою старенькую «Фиесту». «Ведь если прием у доктора пройдет не так, как хотел Адамс, то кто сказал, что он повезет нас обратно?» – решила она, отправляя Томаса в дом за ключами от их машины.

По дороге на прием она почти не разговаривала. Адамс ехал впереди, и его присутствие действовало Гвен на нервы, заставляя всерьез задумываться о том, чтобы развернуться и поехать назад, домой. Единственным, что останавливало, было понимание того, что этим бегством она все равно ничего не сможет решить, к тому же в голове всегда звучал голос Лорель, которая настырно убеждала ее, что ничего страшного не случится, совсем ничего. На какое-то время это помогло, но уже в приемной доктора Макнери Гвен снова занервничала. Причиной был Томас. Она вдруг поняла, что войдет в кабинет, а он останется в приемной, с Адамсом. Ей снова захотелось сбежать, снова захотелось закрыться в своем доме и никого не впускать.

– Миссис Мороу? – позвал Адамс, указывая на дверь. – Думаю, вам пора.

– Да, – Гвен помялась, глядя на Томаса. – С тобой ведь ничего не случится? – спросила она. Он покачал головой, беззаботно болтая ногами.

– Не волнуйтесь. Я присмотрю за вашим братом. – Адамс взял со стола глянцевый журнал с машиной на обложке и подсел к Томасу.

Гвен поморщилась, заставляя себя молчать. «Сделайте одолжение, мистер Адамс, не разговаривайте с моим братом – вот что нужно было сказать», – решила она, когда уже вошла в кабинет доктора Макнери, вспомнила, зачем ее привели сюда, и приказала себе выглядеть самым здоровым на свете человеком.

«Самым здоровым, – сказала она себе, вышла на центр кабинета и растерянно огляделась. – И почему я решила, что доктор должен обязательно сидеть за столом?!» – отчитала себя Гвен, увидев Макнери в кресле у противоположной от окна стены. Он сидел, закинув ноги на журнальный столик и скрестив пальцы рук, пытаясь обнять свой небольшой округлый живот. На вид ему было чуть больше пятидесяти. Темные вьющиеся волосы схвачены сединой. Лицо худое, отчего небольшое брюшко начинало выглядеть как-то комично. Глаза темные, пытливые. Гвен поежилась, признавая, что взгляд этого человека совершенно не нравится ей.

– Вас что-то беспокоит, мисс Мороу? – спросил он. Голос его оказался на удивление приятным, располагающим к беседе.

– Я… – Гвен растерянно поджала губы. – Простите, а разве вы не должны сидеть за столом?

– Почему? – пальцы доктора, сложенные на животе, вздрогнули, невольно привлекая к себе внимание.

– Что почему? – Гвен глуповато улыбнулась. – Почему вы должны сидеть за столом или почему я решила, что так должно быть?

– А вы как думаете?

– Я? – Гвен попыталась изобразить усталость, пожала плечами. – Если честно, то я пришла сюда не как пациент, доктор Макнери, мне нужно…

– Эл, – оборвал он на полуслове.

– Что?

– Называйте меня Эл. Не доктор Макнери.

– Эл? – Гвен задумалась. – А почему я не могу называть вас доктор Макнери?

– Потому что вы здесь не как пациент, или же я не прав?

– Нет. Правы. – Гвен смерила доктора долгим взглядом, пытаясь понять, говорит он серьезно или ведет свою игру.

– Все еще хотите, чтобы я сел за стол, или же вас устроит неформальная обстановка? – доктор дождался, когда Гвен согласится с последним и указал на черную кушетку. – Простите, что так, но у меня в кабинете есть лишь кресло, на котором я сижу, стул за столом и эта кушетка. Если хотите, то можете сесть за стол, правда, тогда нам будет не очень удобно общаться.

– Ничего страшного. Могу посидеть и на кушетке, – сказала Гвен, увидела, как дрогнули сплетенные пальцы доктора, и подумала, что, наверное, согласилась слишком быстро. «Хотя что это меняет? За стол я бы все равно не села».

– Мисс Мороу… – начал было доктор Монтгомери, но Гвен прервала его, попросив называть ее по имени.

– Раз уж вы Эл, то почему я должна быть мисс?

– Справедливо, – согласился он, о чем-то на мгновение задумался, словно пытаясь вспомнить, о чем говорил. – У вас ведь недавно умерла мать? Покончила с собой, кажется? – он дождался, когда Гвен кивнет. – Что вы почувствовали, когда это случилось?

– Что я почувствовала? – Гвен напряглась, не ожидая, что разговор так быстро поменяет мирное течение обмена любезностями. – Я не знаю.

– Значит, я могу считать, что вы ничего не почувствовали?

– Нет. Не можете. – Гвен почему-то испугалась.

«Разве может взрослая дочь ничего не чувствовать, когда умирает ее мать? Конечно же, нет! Если только…»

Гвен сбивчиво попыталась рассказать о болезни матери, невольно сгущая краски. «А если он только этого и ждет?» – пронеслось у нее в голове, заставляя оборваться на полуслове.

– Почему вы замолчали? – спросил доктор Макнери. Гвен отвернулась и пожала плечами. – Вам неприятно вспоминать женщину, в которую болезнь превратила вашу мать?

– А если бы это случилось с вашей матерью? Что бы вы предпочли запомнить: то, что есть сейчас, или то, что было когда-то давно, в детстве?

– А ваш брат? Как выдумаете, что запомнит он?

– Не понимаю, причем тут Томас, – насторожилась Гвен. – По-моему, мы говорим сейчас только обо мне.

– Разве ваша мать не была и его матерью?

– Была, но… – Гвен заставила себя замолчать, чувствуя подвох.

– Могу я узнать, как Томас перенес смерть матери?

– Я правда не понимаю, почему мы сейчас должны говорить о моем брате, – осторожно сказала Гвен.

– Мы говорим о вас, – возразил ей доктор.

– Не очень заметно, – она глуповато улыбнулась.

– Разве брат сейчас не часть вашей жизни? Большая часть вашей жизни. Нет?

– Да, но я все равно не понимаю…

– Мать тоже была частью вашей жизни. Она умерла, а вы слишком заняты сейчас своим братом, чтобы понять, что самого близкого для вас человека больше нет.

– Томас был для меня самым близким человеком, а я для него.

– Разве Томас не любил свою мать?

– А вы думаете, можно любить свихнувшегося человека?

– Боюсь, моя практика подсказывает, что дети в этом возрасте способны любить любого родителя.

– Дети в этом возрасте любят тех, кто любит их. Так что, боюсь, ваша практика подсказывает вам неверно. – Гвен выдержала взгляд доктора и только потом отвернулась. Он молчал, продолжая наблюдать за ней. Молчал минуту, другую. – Что-то не так? – не выдержала Гвен, бросая на него короткий взгляд.

– Почему вы так решили? – его скрещенные на животе пальцы в очередной раз вздрогнули, привлекая к себе внимание.

– Вы ничего не говорите, ни о чем не спрашиваете меня…

– Вас это смущает?

– Меня?! – оживилась Гвен, сникла, задумалась, осторожно кивнула. – Немного.

– Почему?

– Не знаю. Я ведь на приеме у вас, а не вы у меня.

– Хорошо. И о чем бы вы меня спрашивали? – на лице доктора Макнери появилась едва заметная дружеская улыбка. – Я имею в виду, если бы вы были доктором, а я пациентом?

– Не знаю, – Гвен растерянно пожала плечами, – спросила бы, женаты ли вы, – она посмотрела на пальцы доктора, увидела обручальное кольцо. – Тогда сколько у вас детей? – теперь Гвен посмотрела на стол, где стояла рамка с фотографией.

– Можете посмотреть, – сказал доктор.

Гвен помялась, но затем решила, что отступать уже все равно поздно. Она подошла к столу, взяла фотографию. Два золотовласых мальчика смотрели в камеру чистыми, как небо, глазами.

– Близнецы?! – Гвен повернулась к доктору, невольно улыбаясь.

– Очаровательные, правда? – спросил он, заставив Гвен согласно закивать.

– Вы, должно быть, до безумия любите их, – сказала она, осторожно ставя рамку на стол.

Доктор улыбнулся и покачал головой. Гвен нахмурилась, но продолжила улыбаться, решив, что просто что-то неверно поняла.

– Нет. Вы правы, – сказал доктор, читая ее мысли. – Я не люблю их. Я даже не знаю их имен, – он смотрел на Гвен, изучая ее реакцию. – Это не мои дети. Я даже не знаю, настоящая ли это фотография.

– Но… – Гвен растерянно посмотрела на рамку, которую поставила на стол.

– Я ничего не говорил вам, Гвен. Вы увидели только кольцо, а все остальное додумали сами, решив, если я женат, значит, у меня должны быть дети. – Он выдержал небольшую паузу. – Вы допустили ошибку здесь. Подумайте о своем брате, о том, что вы говорили о его отношении к своей матери. Нет ли ошибки и там? А то, что вы говорили о болезни матери? Нет ни одного документального подтверждения, что у нее была шизофрения, – доктор Макнери сел за стол. – Мисс Мороу, Гвен, могу я спросить вас напрямую? – он посмотрел на нее долгим, пытливым взглядом. Она не дала согласия, но и возражать не стала. – Мистер Адамс рассказал мне, что вы ночевали в комнате матери, на ее кровати.

– Это была случайность, – тихо сказала Гвен, но Макнери продолжил, словно и не слышал ее.

– Сегодня мистер Адамс позвонил мне и сказал, что вы провели ночь на крыльце, в кресле, где ваша мать покончила с собой. Не хотите объяснить, почему?

– Нет, – Гвен перестала смотреть на доктора, уставившись за окно. Родившиеся утром подозрения вернулись.

«Они не хотят проверить мою голову. Они хотят определить меня в сумасшедший дом», – решила она.

– Мисс Мороу?

– Что, Эл? – Гвен наградила Макнери усталым взглядом.

– Я вас обидел?

– Нет.

– Тогда почему вы…

– Потому что в этом нет смысла, – она с трудом смогла удержаться, чтобы не схватить со стола фальшивую рамку с фотографией мальчиков-близнецов и не швырнуть куда-нибудь. – Вы ведь уже все решили, верно? – ей в глаза бросились белые листы на столе. – Сделали уже все необходимые записи?

– Не понимаю, зачем нам это надо? – Макнери выдержал взгляд Гвен, но совершенно не убедил ее. – Мисс Мороу? Вы можете объяснить свои обвинения?

– Зачем?

– Затем, что это ненормально. Вы пришли сюда, чтобы мистер Адамс мог убедиться в вашей способности растить брата в одиночку, а вместо этого я слышу непонятные обвинения в каком-то несуществующем сговоре.

– Так уж и несуществующем! – Гвен искривила губы в улыбке-оскале. – А как же Томас? Думаете, я не понимаю, что все, что вы делаете, имеет целью лишь одно – забрать у меня брата?

– Это не так.

– Тогда напишите то, что убедит Адамса в моем здоровье, и забудем об этом.

– Я не могу.

– Значит, я права, и вы уже заранее все решили. Вы и мистер Адамс.

– Нет. – Доктор Макнери поднялся. Гвен предусмотрительно попятилась к двери. – Пожалуйста, успокойтесь, мисс Мороу.

– Что вы задумали?

– Ничего.

– Тогда сядьте за стол.

– Если вам так будет спокойнее, – доктор подчинился. – Но я хочу, чтобы вы поняли – ни я, ни мистер Адамс не желаем вам вреда.

– Конечно, вам нужен мой брат.

– И брат ваш нам не нужен. Я просто психолог, а мистер Адамс – социальный работник. Поверьте, даже если у вас действительно имеется какое-нибудь психическое расстройство, то никто не заберет у вас Томаса. Вам выпишут лекарство, назначат дни, когда нужно приходить на прием, и все. Никто даже не осудит вас – мы понимаем, смерть матери, смерть любимого человека всегда крайне болезненна и сложна для примирения.

– Ну я же говорю, что вы уже все решили! – Гвен шагнула вперед. – Почему я не могу лечиться у своего врача? Чем плох доктор Лерой? Не такой импозантный, как вы? Согласна, зато он никогда не станет разыгрывать меня фальшивой фотографией несуществующих близнецов!

– Это просто часть терапии…

– Ах, значит, вот как вы собираетесь меня лечить?! Простите, но так вы быстрее сведете меня с ума, чем вылечите! Хотя этого, думаю, вы и добиваетесь! – Гвен замолчала, тяжело переводя дыхание. Доктор Макнери устало покачивал головой. – Что, уже придумали для меня диагноз?

– Нет, мисс Мороу. Пока нет, – он говорил так тихо, словно хотел проверить ее слух.

– Значит, я могу идти? – Гвен впилась в него усталым взглядом. Доктор Макнери не ответил. – Значит, могу.

Она развернулась, сделала несколько неуверенных шагов к двери, услышала голос доктора, остановилась.

– Как сильно вы ненавидели свою мать, мисс Мороу? – спросил он. Гвен решила, что отвечать нет смысла, сделала еще пару шагов к выходу. – Как сильно ваш брат любил вашу мать?

– Думаю, я уже ответила на все ваши вопросы, доктор, – сказала Гвен, берясь за ручку. – Теперь написать заключение вам не составит труда.

Она вышла в приемную. Томас сидел рядом с Адамсом, разглядывая фотографии автомобилей.

– Иди сюда, мы уходим! – сказала Гвен брату, чувствуя, как в ней снова начинает закипать злость.

Адамс поднялся. Доктор Макнери вышел из кабинета.

– Думаю, вам есть о чем поговорить, – сказала им Гвен, взяла брата за руку, вышла на улицу.

«Фиеста» завелась с третьего раза, заставив немного взволноваться. Гвен почему-то начало казаться, что если она останется здесь еще хоть на пять минут, то точно сойдет с ума. Нервозность стала такой сильной, что едва не переросла в панику. Лишь проехав пару перекрестков, Гвен удалось успокоиться. Она обернулась к Томасу и спросила, не возражает ли он, если она оставит его на день у своей подруги, а сама поедет на работу. Томас покачал головой и начал строить планы, чем займется, когда встретится с сыновьями Лорель. Гвен слушала его вполуха, машинально отвечая на детские вопросы. В голове звенела пустота, хотя руки еще едва заметно дрожали.

– Ну, как все прошло? – спросила Лорель, предварительно одобрив ее костюм и отправив Томаса на задний двор, где уже играли дети.

– Не знаю. По-моему, плохо, – призналась Гвен, задумалась на мгновение и решительно кивнула. – Определенно плохо. – Она монотонно попыталась пересказать то, что происходило в кабинете доктора Макнери. Подробности предательски стерлись. Осталась лишь сцена с фотографией. – Он обманул меня, представляешь? – попыталась возмутиться Гвен, но так и не смогла. – Разыграл, как ребенка. – Она потратила пару минут на описание мальчиков-близнецов, затем попыталась вспомнить, как ушла из кабинета. Рассказ стал окончательно сбивчивым, больше напоминавшим дурной сон, когда запоминаются какие-то мельчайшие детали, а суть ускользает, оставляя эмоции.

– Не надо было только так спешно уезжать, – подметила Лорель.

– Может, и да, – Гвен пожала плечами. – А может, и нет.

Она вспомнила, что опаздывает на работу, пообещала Лорель, что они поговорят еще вечером, и спешно забралась в свою старую «Фиесту».

Голова то раскалывалась от множества тревожных мыслей, то просто звенела пустотой. «Я что, действительно похожа на человека, которому необходимо лечение у психолога?!» – спрашивала себя Гвен. Спрашивала по дороге на работу, спрашивала, обслуживая посетителей в баре, спрашивала снова и снова, пока эта мысль не окрепла настолько, что Гвен спросила об этом первого встречного человека.

Незнакомый мужчина за столиком удивленно поднял на нее глаза.

– А, ладно, забудьте! – отмахнулась она, словно от назойливой мухи.

Он пожал плечами и продолжил свой ужин. Гвен отошла в сторону, но еще долго наблюдала за незнакомцем, не особенно отдавая себе отчет в том, что делает. Лишь когда он ушел, она поняла, что он сделал это, устав от нездорового внимания с ее стороны, а не потому, что уже поужинал.

Гвен вышла на улицу, решив, что нужно извиниться, сказать, что у нее просто был безумный день, но незнакомец уже уехал, да и свежий воздух отрезвил, вернув здравый рассудок. «И это после одного визита к мозгоправу! – критично покачала головой Гвен. – Представляю, что будет, если я соглашусь принимать препараты и по несколько раз в неделю ходить на прием!» – попыталась она пошутить, надеясь, что удастся рассмешить себя, но вместо этого лишь еще сильнее испортила себе настроение. «Может, я и правда веду себя немного странно в последнее время?» – появилась в голове новая мысль. Нет, сама Гвен не верила в это, но сейчас ее мнение значило намного меньше, чем мнения Адамса и Макнери. Она зависела от них, зависела от их прихоти, от их решения.

С трудом дождавшись окончания своей смены, Гвен отправилась к доктору Лерою, надеясь, что он сможет помочь ей понять, а возможно, даже научит, что нужно говорить на приеме у Макнери и как себя вести. Она пришла в тот самый момент, когда доктор закрывал дверь в свой кабинет.

– Всего пять минут, – Гвен в мольбе сложила на груди руки. Доктор Лерой мягко улыбнулся и, тяжело вздохнув, предложил войти в кабинет.

– Что-то случилось? – спросил доктор, садясь за свой старый стол. – Что-то с Томасом?

– Нет. – Гвен замялась на мгновение. – Со мной. – Она выдержала еще одну паузу, собираясь с духом, и сжато, стараясь не сбиваться на детали, рассказала об Адамсе и визите к доктору Макнери.

– Значит, ты думаешь, что они хотят забрать у тебя Томаса? – спросил доктор Лерой, когда понял, что Гвен закончила свой рассказ. Она встретилась с ним взглядом и осторожно кивнула. – И ты хочешь, чтобы я научил тебя, как правильно себя вести при визите к доктору Макнери? – Гвен снова кивнула. Доктор задумался. Безуспешно попытался убедить Гвен в профессиональной честности доктора Макнери, выслушал десяток деталей, которые убеждали в обратном, тяжело вздохнул.

– Скажите честно, доктор. – Гвен неожиданно впилась в него взглядом. – Вы тоже считаете меня ненормальной? Тоже считаете, что болезнь матери могла передаться мне?

– Почему ты так решила? – растерялся доктор Лерой.

– Вы так на меня смотрели… К тому же этот вздох, словно я ваш пациент и вам нужно убедить меня, что ни один сумасшедший не считает себя сумасшедшим.

– Нет, Гвен. Нет, – заверил ее доктор Лерой. – Поверь, ты не больна, по крайней мере, не тем, чем была больна твоя мать, но… – он помолчал, подбирая слова. – Скажем так, думаю, ты немного обеспокоена всем тем, что сейчас происходит вокруг тебя. Мать умерла, брата могут забрать. Ты хорошо спишь последние дни? Не чувствуешь головных болей, усталости, раздражительности, навязчивых идей? – доктор помолчал, но Гвен не собиралась отвечать. – Не думаю, что есть повод для паники, но пара дней отдыха и немного успокоительного, пожалуй, не повредят.

– Так и вы туда же?! – растерялась Гвен. Доктор перестал улыбаться, осторожно попытался объяснить ей, что последние дни она уделяет слишком много внимания мелочам, которых нормальный человек не заметит. – Отлично! – начала злиться Гвен. – У меня нет шизофрении, но я начинаю страдать паранойей?! – ей захотелось рассмеяться доктору в лицо, но она не смогла. Здесь, в кабинете Лероя, все было совершенно не так, как у Макнери, – никакого пафоса, только работа. Да и самого доктора Лероя Гвен знала достаточно долго, чтобы не доверять ему. «Но тем не менее сейчас я делаю именно это», – призналась себе она. – Может быть, я действительно немного перенервничала? – осторожно сказала Гвен, надеясь, что еще не успела обидеть доктора своим недоверием.

Он мягко улыбнулся, задал еще пару вопросов, выписал рецепт и пообещал, что все пройдет в ближайшие дни.

Гвен поблагодарила его и отправилась к Лорель, чтобы забрать Томаса. По дороге она снова и снова прокручивала в голове слова доктора, убеждая себя, что ничего страшного действительно не происходит. На какое-то время ей удалось в это поверить.

«Никто не забирает у меня Томаса, никто не хочет запереть меня в сумасшедший дом. Это просто нервы. Просто усталость». Она остановилась у дома Лорель, вышла из машины. «А если доктор Лерой неправ? Или, наоборот, прав – мне нужно отоспаться, отдохнуть и успокоиться, но как объяснить это Адамсу? Если Лерой поставил мне диагноз, то страшно представить, что напишет в своем отчете Макнери».

Гвен достала из пакета купленные таблетки и выпила одну из них. Постояла немного, ничего не почувствовала, приняла еще одну, подождала. Снова ничего. Гвен разочарованно вздохнула, убрала таблетки и закрыла машину. В доме Лорель она ощутила сонливость, но не обратила на это внимания. Гвен хотела поговорить с подругой, рассказать подробно, как прошел визит к доктору Лерою, но Лорель была слишком занята ужином и попытками перекричать заливающуюся лаем соседскую собаку.

– Думаю, мы лучше поедем домой, – сказала Гвен, отказываясь от ужина. Голова заполнилась звуками и начала болеть.

Гвен шла к «Фиесте», чувствуя, как пульсируют виски. Казалось, что звуки заставили голову распухнуть, надуться, и сейчас она вот-вот лопнет.

– Тебе не понравилась собака? – спросил Томас, забираясь на заднее сиденье.

– Она меня чуть с ума не свела, – призналась Гвен, чувствуя, как у нее начинает заплетаться язык. Она включила зажигание, проехала до конца улицы, остановилась на перекрестке, пытаясь понять, свободна дорога или нет.

– Почему ты не едешь? – спросил Томас.

Кто-то подъехал сзади и нетерпеливо нажал на клаксон. Гвен вдавила акселератор в пол. Откуда-то сбоку послышался писк тормозов. Голубой пикап с большими хромированными зеркалами вильнул по дороге, избегая столкновения, выскочил на тротуар и снес забор частного дома. Гвен не знала, что случилось, но хромированные зеркала ей понравились. Она проехала перекресток, поняла, что не видит дорогу, и, свернув к обочине, остановилась.

Томас что-то говорил на заднем сиденье, но Гвен не слышала его. Откинувшись на спинку, она закрыла глаза, машинально продолжая нажимать на педаль тормоза. Мир погрузился в нездоровую темноту и тишину. Гвен пыталась очнуться, но не могла, пыталась сказать Томасу, чтобы он оставался в машине и никуда не выходил, и понимала, что не может сделать и этого. Тело застыло, стало чужим. Гвен попыталась сопротивляться этому состоянию, но эти попытки отняли последние силы.

Мужчина из голубого пикапа подошел к «Фиесте» и заглянул в салон.

– Эй, ты в порядке? – он тронул Гвен за плечо, она не отреагировала. Томас сжался на заднем сиденье. – Не бойся. – Мужчина открыл ему дверь, предлагая выйти. Томас покачал головой. – Ты не ушибся? Ничего не болит? – мужчина увидел, как Томас снова покачал головой, и спросил, как зовут его мать. Томас сильнее вжался в кресло.

Оставив заднюю дверь «Фиесты» открытой, мужчина отошел в сторону. Толстая женщина, забор которой он снес пикапом, вышла из дома и теперь не то гневно, не то просто растерянно оглядывалась. Мужчина снова подошел к Гвен. Она вспотела. По лицу бежали крупные ручейки пота. Бледные губы двигались, не рождая слов. Мужчина принюхался, решив сначала, что она пьяна. Запаха не было. Он хотел заглянуть в ее сумочку, думая, что там можно будет найти ответ ее состояния, но решил воздержаться. Толстая женщина дошла до тротуара и теперь разговаривала с прохожими, которые в один голос называли водителя пикапа невиновным.

– Ты точно в порядке? – решил еще раз спросить Томаса мужчина. – Будешь сидеть тут?

– Барбара, – сказал ему Томас. Мужчина растерянно хлопнул глазами, словно уже решил для себя, что этот ребенок никогда не заговорит с ним. – Мою мать звали Барбара. А это моя сестра Гвен.

– А-а… Гвен, значит… – мужчина отошел от машины, решив, что сейчас самым лучшим будет держаться в стороне.

Он подошел к женщине, чей забор снес пикапом, и пообещал, что все исправит, вне зависимости от того, кто будет признан виновным. Женщина спросила его о водителе «Фиесты», но он лишь махнул рукой и начал изучать содранную краску на своей машине. Женщина подошла к Фиесте, попыталась заговорить с Томасом, затем с Гвен, не получила ответа и, тоже махнув рукой, вернулась к своему забору.

Когда приехал шериф, хозяин пикапа и хозяйка забора сидели у нее дома за чашкой чая, обсуждая, когда им будет удобно встретиться и начать ремонт. Гвен медленно приходила в себя. Шериф открыл ей дверку и помог выйти. Правая нога, которой Гвен нажимала на тормоз, онемела так сильно, что еще долго отказывалась подчиняться. Шериф обнял Гвен за талию, предложил отвезти ее в больницу.

– Зачем в больницу? – растерялась она, с трудом сдерживаясь, чтобы не закрыть глаза и не поспать еще немного. Шериф объяснил, что случилось. – Никто не пострадал? – услышанное, казалось, немного отрезвило Гвен, привело ее в чувства.

– Только забор. – Шериф улыбнулся, попросил ее объяснить, что случилось. – Водитель пикапа решил, что ты приняла какие-то наркотики. – Он увидел, как Гвен решительно покачала головой, и облегченно выдохнул. – Ладно. Думаю, ты не врешь, но что тогда?

– Тогда? – Гвен задумалась на мгновение, вспомнила о визите к доктору Лерою, о таблетках, которые он выписал. – Я думала, это поможет мне успокоиться, но кажется… кажется… кажется, я едва не уснула за рулем. – Она бросила заботливый взгляд в сторону Томаса.

– Да. Едва не заснула, – хмуро согласился шериф.

Он связался с доктором Лероем и долго расспрашивал его о таблетках, которые были выписаны Гвен, затем усадил Гвен и Томаса в машину и отвез их домой. Томас выпросил разрешения сесть на переднее сиденье, и шериф позволил ему несколько раз включить сирену. Гвен снова спала, спала так крепко, что шерифу не удалось разбудить ее, когда они добрались до ее дома.

– Я знаю, где ключ! – крикнул Томас и побежал открывать дверь.

Шериф помялся возле своей машины, поднял Гвен на руки и отнес в ее комнату. Она не проснулась. Он осмотрелся, желая убедиться, что прописанное доктором Лероем снотворное – это единственное, что принимает сейчас Гвен, затем вышел из дома. Томас вертелся возле его машины. Шериф усадил его за руль, расспросил о Гвен, особенно о последних днях ее жизни. Томас отвечал быстро, почти не задумываясь.

– Когда я вырасту, то стану полицейским, – пообещал он. Шериф согласился с ним, сказал, что Гвен, скорее всего, будет спать до утра.

– Как думаешь, если я оставлю тебя здесь за главного, ты справишься?

– За главного? – слово понравилось Томасу. – Думаю, я смогу быть главным.

– Утром я позвоню твоей сестре и проверю, – пригрозил ему шериф, надеясь, что детский ум не исказит понятие «быть главным». – Сможешь приготовить себе ужин? – Томас кивнул. – А спать сам ляжешь?

– Не позднее десяти.

– Девяти!

– Но Гвен всегда разрешает мне ложиться в десять!

– Гвен сейчас спит, а главным сделал тебя я. Так что будешь слушаться меня. Ты понял? – Томас нехотя кивнул. – Так во сколько ты ляжешь спать?

– В девять, сэр, – нехотя протянул Томас.

Шериф сел в машину, включил зажигание. Томас стоял во дворе до тех пор, пока патрульная машина не скрылась из вида, затем развернулся и со всех ног побежал домой. В голове крутились сотни маленьких, глупых, но от того не менее важных идей. Томас начал с того, что воплотил в жизнь мечту последних недель – забраться на чердак. Он не особенно помнил, почему ему этого хотелось так сильно: может быть, он видел фильм о доме с приведениями, которые жили на чердаке, может быть, в каком-то мультфильме один из главных героев нашел в старом сундуке карту и отправился в путешествие, а может, это был рассказ одного из сыновей Лорель, о том, что на чердаке старого дома можно найти много семейных скелетов. Томас не знал, что значит выражение «скелет в шкафу», поэтому представлял, что, забравшись на чердак, сможет найти останки своего деда или прадеда. Он даже представлял, как заберет с собой череп и будет потом пугать друзей. В общем, планируя эту шалость, он, кажется, думал и о приведениях, и о картах с сокровищами, и о скелетах – просто в голове все перемешалось, оставив ясным лишь одно желание – забраться на чердак.

Томас заглянул к сестре и убедился, что она спит. Теперь оставалось главное – найти ключ от двери на чердак. Томас поежился, чувствуя, как по спине побежали мурашки, но отступать все равно не собирался. Он подошел к комнате матери, приоткрыл дверь и заглянул внутрь. Никого. Томас знал, что так и должно быть, но что-то шептало ему на ухо, что в комнате все равно опасно. Там находится кто-то незримый, но способный причинить вред, кто-то, кто охраняет ключ от чердака.

Томас проскользнул в комнату, остановился, прижавшись спиной к двери, отдышался. Перед ним была бездна, пропасть. Он смотрел на красный ковер с черными узорами и представлял себя героем, которому нужно прокрасться вдоль стен, рискуя жизнью, и отыскать ключ. Томас огляделся, пытаясь решить, куда ему нужно двигаться. Старый стол, старый шкаф, комод, тумба у кровати. Томас решил, что мать, скорее всего, прятала ключ как можно ближе к себе. Может быть, даже носила на шее. Он вжался спиной в дверь и энергично затряс головой. Нет, последнего не может быть. Скорее всего, ключ в какой-нибудь шкатулке.

Томас начал осторожно продвигаться вдоль стены к кровати. Воображение воспалялось, рисуя далеко внизу, там, где был ковер, бурлящую лаву. Иногда ее брызги поднимались так высоко, что ему приходилось уклоняться от них. «Главное – не упасть. Главное – добраться до кровати».

Молчаливые иконы на стенах ожили, превратившись в смертельно опасных стражников. Томас затаился, пытаясь рассчитать расстояние от места, где стоит, до кровати, до спасительного убежища, где ни один стражник не сможет его увидеть. «Всего один прыжок. Всего один…» Томас посмотрел вниз, в бездну. «Только бы не ошибиться». Он прыгнул, ухватился рукой за край кровати, представляя, как висит над бездонной пропастью. Еще чуть-чуть, еще мгновение – и стражники увидят его.

Томас запрыгнул на кровать с ногами, отдышался. Заветная шкатулка была уже близко. Нужно было лишь перебраться на другую сторону кровати, протянуть руку и… Рисунки на матраце кровати внезапно ожили, став змеями. Они увидели Томаса, зашипели, показывая наполненные ядом зубы. Томас сжался, боясь пошевелиться. Стражников он обманул, спрятавшись на кровати, но как теперь обмануть змей? Томас попробовал двинуться вперед. Змеи зашипели, но не набросились на него. Он затаил дыхание, продвинулся еще немного вперед, затаился. Одна из змей проползла рядом с его рукой, коснулась холодной чешуей. Томас вздрогнул. Змеи насторожились. Он затаился, перестал даже дышать. Снова продвинулся вперед, вытянул руку и открыл шкатулку. Пусто. «Где же ключ?»

Томас растерянно оглядывался по сторонам, не понимая, что происходит. Стражники стали иконами, жерло вулкана – ковром, змеи – просто рисунками. Закрыв шкатулку, Томас спрыгнул на пол, открыл один ящик, другой, третий. Увидев связку ключей, он сначала не обратил на нее внимания, решив, что ключ от чердака просто не может храниться в общей связке, затем задумался, осторожно вынул связку с ключами, просмотрел каждый из них, пытаясь определить, какую дверь какой из них открывает. Несколько ключей оказались лишними. Гараж? Сарай со старыми инструментами? Чердак?

Томас вздрогнул, резко крутанулся на месте и прыгнул на кровать, чтобы избежать стрел вновь оживших стражников на стенах. Змеи на кровати зашипели, но ему удалось ловко увернуться от их зубов. Лава из бездны обожгла ему плечо. Томас вскрикнул, спрыгнул с кровати, прижался к стене и начал пробираться к выходу. Лава начала подниматься. Томас выскочил из комнаты, захлопнул дверь и прижался к ней спиной, представляя, как сдерживает невидимых монстров, бросившихся за ним вдогонку.

Связка ключей приятно звякнула в руках. Томас шагнул к лестнице на чердак, услышал, как жалобно заурчал живот, сбегал на кухню, налил себе стакан молока и сделал сандвич с ветчиной. Голод прошел, но теперь появилась другая проблема – сумерки.

Томас смотрел, как за окном сгущается вечер, и нервно перебирал в руках связку ключей. «Если бы можно было дождаться утра!» Он вспомнил, что говорил шериф о сестре – она проснется утром, соскочил со стула и побежал на улицу. Вне дома было достаточно светло, но как только Томас вошел в гараж, то тьма снова начала наступать на пятки. Спешно, роняя инструменты и пустые канистры, Томас отыскал фонарик, попробовал включить его и радостно закричал, увидев белый луч света, разрезавший мрак. Теперь он не боялся даже ночи. Почти не боялся.

Вернувшись в дом, Томас убедился, что сестра спит, и поднялся к двери на чердак. Связка ключей была увесистой, и после нескольких неудачных попыток подобрать нужный ключ он забеспокоился, что придется возвращаться в комнату матери и продолжать поиски. Нет, он не боялся ни стражников, ни змей, ни лавы, просто это были уже прожитые приключения, сейчас весь интерес был сосредоточен на двери, ведущей на чердак. Открыть, изучить, найти!

Томас попробовал еще один ключ. Замок щелкнул. Дверь скрипнула и начала открываться. Сердце замерло. Сейчас…. Сейчас случится что-то! Томас почувствовал запах старости. Воображение заработало так быстро, что он не успел сообразить, что ему представляется. Да и нужно ли ему было это? Все страхи и приключения были прямо здесь – в темноте, за дверью.

Томас бросил связку ключей на лестницу и включил фонарик. Густая темнота нехотя расступилась, но разверзшийся коридор казался слишком узким, чтобы осмелиться войти в него. Томас вспомнил сыновей Лорель. Вот если бы они были сейчас рядом, то ему было бы совсем не страшно, а так… Томас поежился. В голове прозвучал голос старшего сына Лорель: «На чердаках водятся пауки. Их никто не трогает, поэтому они иногда вырастают очень большими». Томас пожалел, что не спросил тогда, что значит «очень большими». Такими же, как люди? Больше? Он представил громадного паука, который крадется к нему из темноты, и едва удержался, чтобы не захлопнуть дверь.

«Таких пауков не бывает». Томас посветил налево, направо, вверх, снова по центру – ничего, ни пауков, ни монстров, ни призраков. Только большой, таинственный мир, который ждет, чтобы его исследовали. Нужно лишь перешагнуть через порог, лишь войти в эту густую, словно живое существо, тьму.

Томас зажмурился и осторожно сделал шаг вперед. Сейчас огромный паук схватит его. Обязательно схватит! Перед глазами вспыхнуло далекое воспоминание. Муха жужжит, запутавшись в паутине. К ней медленно подбирается паук, кусает ее. Жужжание прекращается. Томас не помнил, где это видел. Может быть, в гараже, может, на окне одной из комнат в доме, где никто не живет и очень редко прибираются. На мгновение ему показалось, что он слышит мягкую поступь подкрадывающегося к нему паука. Крик застрял в горле. Томас зажал руками рот, боясь, что его услышат. «Но ведь сестра спит», – вспомнил он, затем в памяти всплыли фрагменты разговора с шерифом. Разве мальчик, которому позволили посидеть за рулем патрульной машины, может бояться пауков? Он вспомнил, как включал полицейскую сирену, и окончательно уверился в невозможности своих страхов.

Нужно оглядеться. Нужно доказать, что здесь нечего бояться.

Томас открыл глаза, готовый в любой момент отпрыгнуть назад и захлопнуть дверь. Ничего. Он один. Один на один с темнотой, которую можно разрезать белым лучом фонаря. Томас махнул несколько раз фонарем, представляя, как разрубает зловещую тьму.

– Я не боюсь! Не боюсь! Вот тебе! – он увлекся этим импровизированным боем, сделал несколько шагов вперед, остановился, затих, настороженно огляделся. Ни пауков, ни монстров. Луч фонаря выхватил из темноты старый сундук рядом с большим, несуразным шкафом. Томас вспомнил о картах и сокровищах. Но неужели приключения могут лежать вот так и ждать, когда их возьмут? Конечно, нет. Томас огляделся, вспомнив о гигантских пауках. А как же привидения, скелеты? Он поежился, вспомнил, как заходил в комнату матери, чтобы достать ключ от чердака, и немного приободрился, взмахнул фонарем, описывая возле себя круг, убедился, что никто не подкрадывается к нему, подошел к сундуку и открыл крышку.

В нос ударил резкий запах плесени и пыли. Томас отпрянул назад, отдышался, представляя, что только что едва не погиб от какого-то газа, созданного, чтобы охранять тайны, снова заглянул в сундук и разочарованно вздохнул, увидев груду старых игрушек. «Чьи они? Откуда? У меня никогда таких не было». Он достал деревянную куклу, попытался поставить на ноги. Кукла упала. Томас поднял ее за ногу, бросил обратно в сундук. «Наверное, они принадлежали какой-нибудь девчонке», – решил Томас.

Он поднялся, убеждая себя, что кроме сундука здесь есть и более интересные вещи. Нужно лучше смотреть. Томас открыл старый шкаф, испугался, увидев черный кожаный плащ, отпрыгнул назад, притворился, что споткнулся и едва не упал в приготовленную для него ловушку, снова подошел к шкафу, заглянул внутрь, задерживая дыхание, чтобы не чувствовать запах нафталина. Ничего интересного. «Ладно. Дом ведь большой и старый, значит, и чердак должен быть большим и хранить много старых вещей», – решил Томас, сделал несколько шагов вперед, увидел свое отражение в большом зеркале, вскрикнул, хотел развернуться и побежать прочь, но ноги онемели, отказываясь подчиняться. Даже повторный крик получился не криком, а каким-то жалостливым писком. Томас сжался. Сердце билось так сильно, что едва не выпрыгивало из груди. Волосы на голове начали шевелиться.

«Пожалуйста, не трогай меня», – хотел сказать Томас, но не мог. Фонарь светил под ноги, Томас не мог даже разобрать, кого увидел: мужчину или женщину, ребенка или взрослого, но он знал, что этот незнакомец напротив не плод воображения. Может быть, призрак, может быть, кто-то, кого заперла на чердаке мать много лет назад и он жил здесь все эти годы. Ответов не было, да Томас и не хотел их искать. Единственное, о чем он мечтал, – убраться отсюда как можно быстрее.

Осторожно, боясь даже дышать, Томас сделал шаг назад, увидел, что незнакомец тоже начал двигаться, и бросился со всех ног к выходу, споткнулся обо что-то, упал, вскочил на ноги, прыгнул вперед, туда, где, по его представлению, должна быть дверь, споткнулся о порог и покатился по лестнице. Мир закрутился перед глазами. Тело вспыхнуло болью. Томас услышал, как звякнул разбившийся фонарик, который он держал в правой руке, почувствовал, что ударился головой, вскрикнул, растянулся на полу, не веря, что лестница кончилась.

Он лежал на спине, вглядываясь в дверь на чердак. Все было мутным, смазанным. В голове что-то гудело. «Гвен убьет меня за разбитый фонарик!» – подумал Томас, вспомнил о незнакомце, которого встретил на чердаке, и на четвереньках пополз закрывать дверь.

Страх придавал сил, но боль была нестерпимой. Где-то на середине лестницы Томас расплакался, решив, что двигается слишком медленно и незнакомец успеет выбраться с чердака. Он не знал, что сделает незнакомец, если ему все-таки удастся освободиться, но твердо верил, что обязан во что бы то ни стало помешать ему. Собрав все оставшиеся силы и стараясь не обращать внимания на боль и головокружение, Томас добрался до двери и захлопнул ее. Связка ключей звякнула. Томас неуклюже протянул вверх руку, пытаясь закрыть замок. Попытки с третьей у него это получилось.

Он повалился на спину, пытаясь отдышаться. Головокружение и боли во всем теле не прошли, но страхи, кажется, немного отступили. Томас попробовал осторожно подняться. Лестница расплывалась и раздваивалась. «Так я опять упаду», – подумал он, опустился на четвереньки, спустился вниз и только потом поднялся на ноги, чтобы дойти до своей комнаты.

Он лег, не раздеваясь, в свою кровать и закрыл глаза. Сон подкрался к нему почти сразу, несмотря на тошноту и головокружение. Рваный, беспокойный сон. Томас видел, как он поднимается на чердак, затем просыпался. Видел, как за ним закрывается дверь, оставляя его в темноте, и снова просыпался. Делал шаг вперед, встречался с незнакомцем, кричал, просыпался… Лишь под утро ему удалось крепко заснуть. Темнота окутала его, отправив в сладкий мир грез. Томас забыл все, что с ним случилось ночью. Не было ни боли, ни тошноты. Он играл с сыновьями Лорель, а их мать и его сестра сидели на веранде и наблюдали за ними. Иногда Томас слышал голос Гвен. Она звала его, но он не хотел прерывать игру.

– Томас, ты спишь?

– Я играю! – вопрос сестры показался ему странным и очень смешным.

– Томас? – Гвен постояла несколько секунд в дверях, разглядывая лицо спящего брата, убедилась, что он действительно спит, и пошла на кухню.

Крепкий кофе прогнал остатки сна, но в голове все равно остался туман. Вот она уходит от доктора Лероя, вот встречается с подругой, вот они с Томасом садятся в «Фиесту»… Дальше все заволакивал туман. И еще это чувство чего-то недоброго!

Гвен выпила две чашки кофе, но вспомнить, что было вечером, как добралась от Лорель до своего дома, так и не смогла. Зато события утра и дня восстановились с кристальной ясностью. Рон Адамс, увидевший ее спящей в кресле, где мать недавно покончила с собой. Доктор Макнери, у которого, кажется, уже имеется для нее диагноз и направление в сумасшедший дом. Рабочий день. Посетители бара. Разговор с доктором Лероем, сказавшим, что она немного не в себе. Таблетки, выписанные Лероем. Гвен оживилась. «Ну конечно! Таблетки!» Она отыскала сумочку, достала пузырек с таблетками, прочитала инструкцию.

«Господи, надеюсь, я никого не задавила?!» Гвен выбежала на улицу, желая проверить машину. Если на ней есть вмятины и царапины, значит, у нее могут быть неприятности, а если нет… Она растерянно огляделась, проверила гараж, решив, что, может быть, под действием таблеток поставила туда машину, хотя никогда прежде этого не делала. Да и не было там места. Но кто знает, что могло прийти в голову?! Но «Фиесты» не было и в гараже. Гвен вышла на дорогу, решив, что могла оставить машину там, – безуспешно. Вернувшись в дом, Гвен позвонила Лорель, надеясь, что хоть она сможет пролить свет на происходящее.

– Ты потеряла машину?! – опешила подруга. – Как такое возможно?! Я думала, ты поехала от меня сразу домой!

– Да. Я тоже так думала.

Гвен решила разбудить Томаса и спросить его, что вчера произошло. Она вошла в комнату брата, надеясь, что он проснулся. Шторы были раскрыты, лучи солнца скользили по лицу Томаса, заставляя его закрываться рукой.

– Эй, – Гвен подошла к нему. – Пора просыпаться.

Она подумала, что было бы неплохо приготовить сначала завтрак, но затем вспомнила о выпавшем из памяти вечере и тронула брата за плечо.

– Томас? – одеяло сползло с его плеч.

Гвен нахмурилась, отметив, что он лег спать в одежде, затем заметила запекшуюся на голове кровь, распухшую левую руку, которую Томас высвободил из-под одеяла. Мысли в голове спутались. Что же с ними вчера произошло? Что она сделала после того, как приняла таблетку, которую дал доктор Лерой? Куда-то увезла брата? Где он разбил голову и повредил руку? Гвен осторожно дотронулась до его распухшей кисти.

Томас застонал, попытался повернуться на другой бок, проснулся и растерянно уставился на сестру. Сначала у него в голове не было ничего, кроме сна, затем медленно проявилась реальность. Он обрадовался, хотел обнять Гвен, протянул к ней руки, почувствовал острою боль, застонал, зажмурился, вспомнил, как пробрался в комнату матери, нашел ключи, открыл дверь на чердак, встретился с призраком, упал с лестницы, пришел в свою комнату и…

– Ключи… – застонал Томас, окончательно ставя Гвен в тупик.

– Что ключи? – нахмурилась она, убеждая себя, что не сошла с ума.

– Я забыл их положить на место и ты меня вычислила? – Томас огляделся, пытаясь вспомнить, куда положил связку ключей. Перед глазами появилась четкая картина: дверь на чердак, ручка, ключ в замочной скважине…. – Прости, что я вчера ходил на чердак. – Томас сжался, ожидая, что сейчас последует скандал. – Я не хотел. Правда. Но… Но мне было так интересно… – он снова вспомнил монстра, от которого едва смог сбежать прошлой ночью, сбивчиво попытался рассказать о нем. Гвен слушала молча, окончательно перестав понимать, что происходит. Монстр на чердаке, стражники-иконы в комнате матери, змеи на кровати. – Ты ведь не сердишься на меня? – заискивающе спросил Томас. Гвен растерянно качнула головой. – А еще я разбил фонарик.

– Фонарик? – Гвен недоуменно хлопнула глазами. Если бы не синяки и распухшая рука брата, то она давно бы решила, что ему все это приснилось, а так…

– Наш старый фонарик, – напомнил брат, решив, что если и стоит признаваться, то во всем, чтобы потом не было еще хуже. – Он был такой хороший, а я его разбил. Но я не хотел. Я просто упал, когда убегал с чердака.

– Упал, когда убегал с чердака? – Гвен снова посмотрела на его синяки, на опухшую руку. – Так вот почему у тебя ссадины на голове и синяки по всему телу? – Томас кивнул. – А я что делала в это время?

– Ты? – Томас напрягся, о чем-то подумал с минуту, затем решительно кивнул. – Ты спала.

– Спала?

– Да. Я зашел к тебе, даже позвал тебя по имени, чтобы убедиться, что ты спишь, и только потом полез на чердак. Шериф, конечно, говорил, что ты будешь спать всю ночь, но я сначала хотел убедиться, что…

– Шериф был у нас в доме?

– Он привез нас.

– Ага, – Гвен задумалась на мгновение, надеясь, что вот сейчас все встанет на свои места, появятся и ответы, и… – А почему он привез нас домой? – она уже чуть ли не с мольбой смотрела на брата.

– Потому что мы оставили нашу машину недалеко от дома Лорель.

– Оставили машину и поехали домой с шерифом? – в груди Гвен что-то неприятно екнуло. – Наверное, что-то случилось, раз шериф решил отвезти нас… – она увидела, как Томас энергично замотал головой. – Нет?

– Нет! Ты просто уснула за рулем! – Томас сказал это таким беззаботным тоном, что Гвен не сразу поняла опасность случившегося. – Мы проехали через перекресток, чуть не врезались в голубой пикап, он раздавил кому-то забор, а мы остановились чуть дальше на обочине.

– На обочине, значит… – протянула Гвен. Томас закивал, выдержал паузу, желая убедиться, что расспросов больше не будет.

– Так ты не злишься на меня?

– Злюсь? На тебя? – Гвен качнула головой. – Скорее на себя.

– Хорошо! – Томас радостно улыбнулся, сбросил одеяло, собираясь подняться, вскрикнул, прижал к груди левую руку и испуганно уставился на сестру.

– Больно?

– Угу, – он зажмурился, надеясь, что сейчас все пройдет.

– Дай посмотрю, – Гвен прикоснулась к его руке.

– Не надо! – крикнул Томас, соскочил с кровати, чувствуя, как закружилась голова. – Все пройдет. Правда. Все… – мир завертелся в диком хороводе. Томас попытался удержаться на ногах, но не смог.

Гвен видела, как он падает. Все казалось таким медленным, вот только исправить это было невозможно, словно все происходит во сне, где, как ни пытайся, тело не подчинится – можно только смотреть.

– Господи! – Гвен подбежала к упавшему брату, подняла его на руки, снова уложила в кровать.

Он тихо что-то пробормотал, но она не разобрала слов. В голове вспыхнула паника. «Что он сделал, пока я спала? Что-то съел? Что-то выпил? Просто ударился головой?» Мир погрузился в туманную дымку.

Гвен позвонила доктору Лерою и долго не могла внятно объяснить, что конкретно случилось с Томасом. Потом долго металась от окна к кровати брата, дожидаясь неотложки. Дорогу в больницу Гвен вообще не запомнила. Сознание вернулось лишь в палате, куда положили Томаса. Он пришел в себя и жаловался только на тошноту да ноющую боль в левой руке, на которую наложили гипс. Гвен долго сидела рядом с ним, не веря, что все обошлось, и даже немного злилась на брата за то, что он так сильно напугал ее. Доктор Лерой сказал, что перелом не серьезный, а тошнота появилась из-за удара головой.

– Пара дней – и снова начнет бегать, как и раньше, – его оптимизм передался и Гвен.

Она согласилась оставить Томаса на весь день в больнице, а сама отправилась на работу, уверенная, что самое страшное позади. В обеденный перерыв Гвен позвонила шерифу, поблагодарив, что вчера отвез их с братом домой, извинилась за свое поведение и осторожно спросила, где находится ее машина. Повесив трубку, она подумала, что было бы неплохо еще позвонить в больницу и спросить, как дела у брата, но передумала. В конце концов, она приедет к нему вечером и заберет домой.

Доработав свою смену, Гвен отправилась к дому Лорель, отыскала свою машину, помялась немного, но все-таки решилась зайти в дом, забор которого снес по ее вине пикап, чтобы извиниться. Ей открыла толстая женщина. Ее гневный, недовольный чем-то взгляд напугал Гвен, но она все-таки решилась представиться и начала извиняться за вчерашний инцидент. Женщина перестала хмуриться, просветлела.

– Так это, значит, твоя машина? – она указала рукой на «Фиесту». Гвен кивнула, снова попыталась оправдаться. Женщина оборвала ее на полуслове и неожиданно поблагодарила. – Сейчас так сложно найти новых друзей, а хозяин пикапа оказался таким хорошим человеком… – она загадочно подмигнула Гвен. – Ну, ты понимаешь меня?

– Да, – кивнула Гвен. – Думаю, да. – Она попрощалась, открыла свою машину, села за руль, но еще долго не заводила двигатель, пытаясь собраться с мыслями.

«А если бы пикап вчера не отвернул?» – снова и снова проносился в голове вопрос. Гвен подумала, что хорошо было бы не пользоваться машиной пару дней, отвлечься, забыться, но как это сделать, к тому же… «А если бы Томас вчера, упав с лестницы, сломал не руку, а шею?» – пришла в голову новая мысль. Гвен вздрогнула. На мгновение ей удалось представить, что это не просто страх, а реальность. Сердце замерло, дыхание перехватило. «А что делала я в это время? Спала? Просто спала?»

Гвен включила зажигание, с трудом сдерживая дрожь. «Фиеста» лихо сорвалась с места, выбросив синее облако дыма. «И не гони!» – велела себе Гвен. Она заставила себя снизить скорость, убеждая, что сейчас уже с братом ничего не случится. «Он в больнице, под присмотром. Надо было волноваться вчера, когда он забрался на чердак, а не спать». Гвен нетерпеливо притормозила на перекрестке, плавно нажала на акселератор. «Так я до ночи буду ехать до больницы! – гневно подумала она. – К тому же глупо, однажды получив ожог, приготовляя пищу, избегать заходить на кухню всю оставшуюся жизнь. В мире много случайностей и несчастных случаев. В мире много вещей, которые просто невозможно проконтролировать».

Гвен прибавила скорость, заставляя себя ни о чем не думать и сосредоточиться на дороге. «Забрать Томаса, вернуться домой и отдохнуть», – это было все, чего хотела она.

Припарковав «Фиесту», Гвен поднялась в палату брата. Он сидел на кровати, недовольно глядя за окно.

– Эй, – позвала Гвен. Он растерянно обернулся, просветлел, сказал, что ждал ее, но не видел, как она приехала.

– Ты что, пришла пешком?

– Нет. Просто, наверное, твои окна выходят на другую дорогу, – Гвен постаралась улыбнуться ему. Он улыбнулся в ответ.

– Мы поедем домой?

– А ты не хочешь?

– Конечно, хочу! – Томас осторожно спрыгнул с кровати. – Доктор Лерой сказал, что голова может кружиться еще пару дней, так что… – он помялся, но решил все-таки рассказать. – Так что я уже упал сегодня два раза. Небольно. Но…

– Я возьму тебя за руку, – пообещала Гвен. Томас радостно закивал.

– А еще доктор Лерой хотел, чтобы ты зашла к нему, когда вернешься с работы, – без особого энтузиазма вспомнил он, понимая, что это отложит его возвращение домой. – Это ведь не займет много времени?

– Нет, – пообещала Гвен, надеясь, что не услышит ничего об осложнениях травм, полученных братом. Она постучалась и, не дожидаясь разрешения, вошла в кабинет доктора. Он оторвался от чтения, поднял на нее глаза.

– А я уж боялся, что ты не придешь, – голос его не понравился Гвен.

– Что-то случилось? С Томасом?

– Случилось… Но не с Томасом. – Доктор выдержал небольшую паузу. – Сегодня днем ко мне приходил мистер Адамс.

– Мистер Адамс? – Гвен нервно прикусила губу. – Из-за Томаса? – она увидела, как доктор кивнул, и шумно выдохнула.

– Он спрашивал меня о его сломанной руке, спрашивал о сотрясении мозга, спрашивал, где в это время была его сестра, и спрашивал, не знаю ли я причин аварии, в которую вчера попала ты с братом. – Доктор снова немного помолчал. – Я рассказал ему о таблетках, прописанных тебе, рассказал о том, что ты приходила ко мне. – Он встретился с Гвен взглядом. – Я не мог врать.

– Понятно, – она отрешенно кивнула, продолжая кусать губы. Во рту появился металлический привкус. – И что теперь будет? Что вам сказал мистер Адамс?

– Мне он ничего не сказал, – доктор Лерой устало покачал головой. – Но судя по тем документам, которые он собирает, по его настрою…

– Он хочет забрать у меня Томаса?

– Возможно, – доктор опустил глаза, словно это не Рон Адамс, а он сам хотел забрать у Гвен брата. – Ты не думай, что все уже решено. В действительности это не так просто сделать и…

– Но можно?

– Можно, – согласился доктор.

Он еще что-то говорил, но Гвен уже не слушала его. Лишь монотонно спросила, может ли забрать сегодня Томаса, получила разрешение и попрощалась с доктором.

По дороге домой она молчала, позволяя брату выговориться. Он рассказывал о том, как ему накладывали гипс, как испугался, что придется остаться в больнице навсегда, как вчера пробрался на чердак и обвинял во всем незнакомца, который прячется там.

– Если бы не он, то я бы не упал! – настырно сказал Томас, чувствуя, что сестра совершенно не верит ему.

Он приставал к ней с этим так долго, что, приехав домой, Гвен потянула его на чердак, чтобы доказать, что там никого нет. Она не знала, зачем это делает, наверное, просто была зла на него за то, что он не послушался шерифа вчера и не лег вовремя спать. В таком случае ничего бы не случилось, а так… Так все плохо. Очень плохо. И невозможно не думать об этом.

– Ты делаешь мне больно, Гвен! – захныкал Томас, пытаясь высвободить руку. Страх снова оказаться на чердаке заполнил разум. – Я не хочу! Не надо! Ну пожалуйста! – Томас увидел, как сестра повернула оставленный им в замке ключ, открыла дверь. – Гвен! Он же нападет на нас! Он…

– Там никого нет! – она переступила порог и потянула за собой брата. – Где твой незнакомец? Показывай! – Томас молчал, опустив голову. – Я сказала, показывай! – прикрикнула Гвен. Он вздрогнул, медленно вытянул загипсованную руку, указывая вперед. – Вот здесь? – Гвен снова потянула его за собой. – Вот это ты видел? – она остановилась у большого пыльного зеркала в старой, изъеденной временем рамке, на мутной глади которого нечетко отображались она и Томас. – Вот это твой незнакомец? Посмотри! – она сильнее сжала правую руку брата, заставляя его подчиниться.

Томас поднял голову, вздрогнул, присмотрелся, не веря, что испугался всего лишь зеркала, и неожиданно, даже для себя, разревелся. Гвен растерялась, попыталась накричать на него, объяснить, что это зеркало, но он сильнее начал реветь.

– Да что же это такое?! – она опустилась перед ним на колени, взяла за плечи и несильно встряхнула. – Успокойся! Слышишь?

Томас настырно затряс головой. Гвен обняла его, прижала к себе. Плач стих, но она чувствовала, как он дрожит, слышала его всхлипы.

– Я думал, что он разлучит нас! Этот монстр. Думал, больше никогда тебя не увижу. – Томас обнял сестру за шею. – Ты ведь не дашь ему это сделать? – он отпрянул назад. – Не дашь? – Гвен покачала головой. Томас выглянул из-за ее плеча, снова посмотрел на зеркало. – А все-таки оно страшное. Даже сейчас. Скажи? Я же не мог испугаться какого-то зеркала!

– Не знаю. – Гвен обернулась, стараясь подыграть ему. – Сейчас вечер и еще светло, а вчера было темно и…

– Вот ты бы могла испугаться?

– Ночью? Думаю, могла бы.

– Значит, я тоже мог, – обрадовался Томас. – Если я кому-нибудь расскажу об этом и надо мной будут смеяться, потому что я испугался зеркала, можно я скажу, что ты тоже его боишься?

– А может, лучше ты никому вообще не будешь об этом рассказывать? – предложила Гвен.

– Совсем никому? – Томас подозрительно нахмурился. – Но ведь ты уже знаешь об этом. Думаешь, так будет честно? Вот если бы ты тоже не знала, то я бы, может, и смог никому не рассказывать, а так…

– А ты представь, что я тоже не знаю, – предложила Гвен.

Они покинули чердак. Томас настоял, чтобы она закрыла за ними дверь.

– Я думала, ты больше не боишься. – Гвен показала ему связку ключей и сказала, что отныне они будут храниться у нее.

– Всю жизнь? – насторожился Томас. – А если я вырасту и мне нужно будет что-то отнести на чердак? – он вдруг беспокойно заглянул сестре в глаза. – Мы ведь будем жить вместе? Да?

– Конечно! С чего ты взял, что… – Гвен увидела, как насупился брат. – К тебе заходил сегодня мистер Адамс? – Томас кивнул. – И что он тебе сказал? – без ответа. – Поэтому ты боишься меня потерять?

– Прости, я не хотел вчера падать с чердака и ломать руку, – Томас шмыгнул носом, и Гвен подумала, что он сейчас снова разревется. – То, что сказал мне мистер Адамс, это ведь неправда? Меня не заберут у тебя? Я сказал ему, что хочу жить с тобой. Сказал, что люблю тебя больше всех. – По его щекам скатилась пара слезинок. – Только мне кажется, он не поверил мне.

– Нет, – прошептала Гвен. – Никто тебя никуда не заберет. – Она огляделась, словно боялась, что за ними сейчас наблюдают. – Обещаю. – Ей пришлось выдержать пытливый взгляд брата.

– Я тебе верю, – деловито заявил он, вытер слезы со щек и сказал, что пошел в свою комнату переодеваться. – А то после больницы от меня плохо пахнет.

– Да. – Гвен проводила его взглядом. Мысли в голове разбежались, оставив пустоту.

«Значит, доктор Лерой не соврал. Значит, Адамс все-таки хочет забрать Томаса». Не то чтобы она не думала об этом, нет. Все-таки доктор Лерой достаточно ясно сказал, что есть возможность потерять брата, но вот ощутила она это впервые. «Но что я могу?» Гвен вышла на кухню и начала готовить ужин, не особенно понимая, что делает. Движения были механическими, в голове звенела пустота. «Что сделать, чтобы Томас остался со мной? Как убедить Адамса, что я буду хорошей матерью для своего брата? И почему какой-то совершенно незнакомый человек имеет право решать такие серьезные вопросы?!» Последнее вызывало особое негодование. Если бы на месте Адамса был хотя бы доктор Лерой, а так… Гвен увидела, что Томас вошел на кухню, усадила его за стол.

– А ты есть не будешь? – заботливо спросил он, видя, что на столе только одна тарелка и одна чашка. Гвен качнула головой, соврала, что поела на работе. – Хочешь о чем-то подумать?

– Что? – растерялась Гвен.

– Когда я о чем-то думаю, то никогда не могу есть, – Томас нахмурился. – Забываю, наверное.

– Забываешь? – Гвен натянуто и сдержанно, но все-таки рассмеялась. – Никогда не замечала за тобой такое.

– Ты тоже раньше никогда не отказывалась от ужина, – Томас впился в нее взглядом.

– Хорошо! – сдалась Гвен, сделала ужин и себе и села за стол вместе с братом.

Позже, уложив Томаса спать, она вышла на улицу и долго вглядывалась вдаль, надеясь, что решение проблемы найдется само. «Смогу ли я отдать Томаса? – спрашивала себя Гвен. – Нет. Смогут ли его у меня забрать? – ответ завис в воздухе, заставляя ее изменить вопрос. – Что нужно Адамсу, чтобы забрать у меня брата? Мой просчет? Доказательство моей несостоятельности? Жалобы Томаса? Мнение врачей? Да. Да. Да. Но главное – решение суда. Детей просто так не отбирают. Я не посторонний для Томаса человек. Я его сестра. Для этого Адамсу понадобится нечто более важное, чем просто желание забрать ребенка».

Гвен вернулась на кухню, сделала себе кофе. «Но как далеко пойдет Адамс в своей одержимости? Как много он готов сделать?» – Гвен поняла, что у нее нет сомнений, что этот человек готов испортить жизнь кому угодно, особенно если ему кто-то не понравился. «А я ему не понравилась. Очень сильно не понравилась». Гвен снова задумалась, пытаясь найти ответ, что ей теперь делать, но ответ у нее уже был. Был весь вечер. Только раньше она не решалась признаться в этом решении.

«Я увезу Томаса из этого города, а лучше из этого штата. Никто еще не забрал его у меня, так что фактически я не нарушу закон», – последнее показалось Гвен особенно важным. Она попыталась сосчитать, сколько сможет собрать денег, чтобы хватило на первое время. «А куда ехать? В Техас? Кажется, там все еще живет тетка. Может быть, она не будет против, если мы поживем у нее какое-то время?» Гвен подумала, что было бы неплохо сначала позвонить и обо всем договориться, но потом решила, что лучше этого не делать – отказать лицом к лицу намного сложнее, чем по телефону.

Стараясь не шуметь, она собрала вещи и отнесла в машину. Оставался только чемодан Томаса, но его собрать она планировала в последнюю очередь – утром, когда он проснется. Вернувшись на кухню, Гвен еще раз прокрутила в голове список всего, что взяла. Конечно, для того, чтобы начать новую жизнь, не хватит, но на первое время, пока она не найдет работу, вполне сойдет. Главное, чтобы не подвела машина и…

Гвен вдруг подумала, что Адамс может оказаться куда более решительным. Что если он уже сегодня начал действовать? Что если завтра с утра он сможет раздобыть какое-нибудь постановление или запрет, согласно которому она не сможет покидать город? Гвен занервничала. Знал ли Адамс, что доктор Лерой разрешит ей забрать Томаса домой? Она потратила добрую четверть часа, ища ответ, и пришла к выводу, что не знал. «Иначе зачем ему говорить Томасу, что скоро его разлучат с сестрой? Разве только для того, чтобы заставить его страдать? Или меня?» Гвен снова задумалась, представила Рона Адамса и попыталась решить, способен ли он на то, что она ему присваивала, или нет? «Скорее всего, нет. Наверное, он просто не знал, что я заберу Томаса домой, и пытался подготовить его к неизбежности расставания. Но зачем?!»

Гвен захотелось встретиться с этим нежданным мучителем и высказать ему все, что накопилось. Какое право он имеет лезть в ее жизнь, рушить то, что строилось так долго?! «Нужно было сделать это раньше, а не ждать, когда это станет невозможным, – подумала Гвен, и тут же в ее голове мелькнула новая мысль – Нужно уезжать сейчас. Нельзя ждать до утра. Что если Адамс приедет, увидит, что вещи их собраны, и поймет, что я задумала? Разве он не попытается остановить меня? Конечно, попытается. А я? Разве мне удастся тогда сбежать из города? Нет. Значит, бежать нужно прямо сейчас. Так у меня будет время. Даже если Адамс приедет утром, то ничего не сможет сделать. К тому же ему потребуется какое-то время, чтобы понять, что происходит, а мы к тому моменту будем очень далеко отсюда».

Гвен достала старый термос и наполнила его горячим кофе. Впереди был долгий путь, а она не собиралась останавливаться. «Если бы только решить это заранее, то можно было бы не ходить на работу и отоспаться, – с досадой подумала она, затем вспомнила, что до этого проспала почти тринадцать часов, и решила, что этого запаса должно ей хватить надолго. – Только бы все получилось». Гвен собрала сумку с едой, еще раз все проверила. Теперь оставалась только комната брата и собственно сам брат, ради которого она и пускалась во все эти тяжкие.

Томас открыл глаза и сонно спросил, что происходит. Гвен велела ему продолжать спать, собрала его вещи, отнесла их в машину, вернулась в комнату брата, села на край его кровати, пытаясь собраться с мыслями.

– Тебе приснился плохой сон? – спросил Томас, снова проснувшись, словно почувствовал на себе тяжелый взгляд сестры. – Если хочешь, то можешь лечь со мной. Только у меня маленькая кровать. – Он закрыл глаза. – Хотя думаю, ты уже слишком большая, чтобы бояться.

– Правда? – отрешенно спросила Гвен. Он устало кивнул. – Думаешь, что я уже большая? – она увидела, как брат улыбнулся. Именно это почему-то придало решимости. – Только не спи, – попросила Гвен, усадила его на кровати и помогла ему одеться.

– Что-то случилось? Мы куда-то едем? – Томас начал зевать, но настырно пытался не заснуть. – Гвен? – он увидел чемоданы.

– Все в порядке, – поспешила она успокоить его. – Помнишь тетушку Мэдди?

– Тетушку Мэдди? – Томас отчаянно пытался не уснуть.

– Да. Она живет в соседнем штате. Я показывала тебе ее фотографии.

– Это та, у которой есть лошадь?

– Много лошадей! – ухватилась за эту мысль Гвен, надеясь, что так сможет успокоить брата.

– Лошади – это хорошо, – протянул он заинтересованно. – Мне ведь дадут покататься?

– Конечно, дадут. – Гвен подняла его на ноги, отвела к машине и уложила на заднее сиденье.

Томас попытался заупрямиться, что будет смотреть, как они уезжают из города, но заснул раньше, чем Гвен успела отъехать от их дома.

Что-то щемящее и тоскливое заполнило грудь. Гвен выключила зажигание, вышла из машины, еще раз проверила, закрыты ли все двери и окна, увидела, что в одной из комнат не выключен свет, исправила эту оплошность и убедила себя, что возвращалась именно поэтому, однако, когда села в машину, снова испытала беспокойство и тоску.

– Мы уже далеко уехали? – спросил Томас, разбуженный хлопнувшей дверкой.

– Еще нет. – Гвен включила передачу и наконец-то отъехала от дома.

– Разбудишь меня, когда уедем из города?

– Конечно. – Она заставила себя не думать об оставшемся позади доме.

«Если все уладится, то можно будет вернуться сюда, но до тех пор лучше жить в другом штате без дома, чем здесь в доме, но без брата», – решила она и смелее нажала на акселератор.

Глава десятая

Ночь только начиналась, и впереди был долгий путь. Страхи и тревоги, усилившиеся, как только Гвен покинула родной город, медленно начинали отходить на второй план, как старая болячка, которая неизбежно должна будет отпасть. «Нужно лишь время. Нужно лишь набраться терпения», – твердила себе Гвен, стараясь сосредоточенно следить за дорогой.

Фары старой «Фиесты» разрезали ночь, вспарывали ее брюхо. Иногда в сознании Гвен вспыхивали образы, события, лица. Она видела доктора Лероя, Рона Адамса, Лорель, Макнери, шерифа, мать. Воспоминания как-то предательски сгустились, подобно тьме за окнами машины. Даже ночь стала представляться пережитком прошлого, его союзником, который будет так долго цепляться за беглецов, как только сможет.

В какой-то момент в голове Гвен даже мелькнула мысль, что она не сможет увидеть утро, пока не повернет назад. Будущее есть только в Луизиане и нигде больше. Но будущее без брата, а значит, нужно прогнать страхи и ехать вперед. И неважно, начнется утро или нет. Гвен увеличила скорость, начиная привыкать к ночной поездке. Томас проснулся, попытался что-то спросить заплетающимся языком, решил, что все еще видит какой-то сон, и снова заснул. Гвен настроила зеркало заднего вида так, чтобы видеть брата, подумала, что было бы неплохо укрыть его одеялом, но решила не останавливаться.

Если бы было возможным, то она вообще без остановок предпочла бы добраться до фермы Мэдди Мартинес и только там уже отоспаться и отдохнуть. Если, конечно, ей позволят там остаться и если, конечно, она сможет найти туда дорогу. В последнем Гвен была почти уверена, но вот насчет первого возникали некоторые сомнения.

Остановившись утром на заправке, она купила пару бутербродов для Томаса, чтобы мог перекусить, когда проснется, увидела карту Техаса и без раздумий купила и ее. Округ Хилл находился не так уж и близко, как ей казалось вначале, а крохотный город Эбботт, на который нужно было ориентироваться при поездке, вообще удалось найти с трудом. Но вместо сомнений Гвен испытала небольшое облегчение, решив, что чем дальше уберется от Луизианы, тем больше шансов, что ее никогда не смогут найти и забрать брата.

Она включила зажигание и покинула заправку, уверенная, что делает все правильно. Сомнения отступили. Почти отступили. «Если бы только еще удалось найти работу в Техасе!» Гвен задумчиво поджала губы, пытаясь вспомнить, думала ли она когда-нибудь, что жизнь повернется именно так? Планировала ли покинуть Луизиану? А Томас? Могла ли она представить, что его судьба так сильно будет зависеть от нее?

Гвен увидела, что брат заворочался на заднем сиденье, и сбросила скорость, сворачивая к обочине, надеясь, что успеет остановиться и пересесть к нему раньше, чем он проснется. Кто знает, вспомнит ли он, как они уехали из дома? А если нет, то какой будет его реакция? Гвен вспомнила, как сама была ребенком и пугалась, просыпаясь в чужих местах. А здесь у Томаса нет даже кровати. Он в машине, в совершенно незнакомой местности. Гвен вздрогнула, услышав голос брата. Он спрашивал ее, может ли она остановиться, чтобы он сходил в туалет.

– И еще позавтракать и умыться, – сказала Гвен, радуясь, что он все-таки не испугался.

«Может быть, все дело в том, что я была девочкой, а он мальчишка?» – думала она, доставая из багажника бутыль с водой, чтобы Томас после завтрака смог умыться.

День только начинался, но Гвен уже чувствовала последствия бессонной ночи. «А на что я надеялась? Думала, что удастся доехать до Эбботта и ни разу не лечь спать?» Гвен дождалась, когда Томас закончит завтракать, убедив себя, что, как только они снова поедут, сон пройдет. Но она ошиблась.

Ближе к полудню ей пришлось еще раз остановиться и допить оставшийся кофе. Глаза начали слезиться, солнце вдруг стало слишком ярким. И жара! Гвен вспотела так сильно, что, казалось, даже сиденья промокли насквозь. Томас что-то говорил, и от его голоса начинала болеть голова. С одной стороны, он помогал не заснуть, а с другой, она с трудом сдерживалась, чтобы не накричать на него и не заставить молчать.

«Нужно найти отель и остановиться», – решила Гвен, понимая, что если скоро не сделает этого, то придется спать прямо в машине. Вот только чем в это время будет заниматься Томас? Вряд ли удастся убедить шестигодовалого мальчишку сидеть в машине и ждать, когда проснется сестра. Он выберется на дорогу, его могут задавить, он может уйти куда-нибудь и заблудиться…

Гвен увидела вывеску отеля и поблагодарила Всевышнего, что не дал сойти с ума. Мысли в голове путались, все начинало казаться каким-то смазанным, нереальным, словно сон наяву. Гвен заплатила за двухместный номер, не став возражать, когда управляющий назвал Томаса ее сыном. «Так даже лучше. Не будет лишних вопросов. Мать с сыном куда понятнее, чем сестра с братом».

Гвен закрылась в номере, включила Томасу телевизор и повалилась на кровать, заснув, казалось, раньше, чем голова коснулась подушки. Ей приснилось, как они с братом едут в Эбботт. Была ночь. Фары светили так плохо, что с трудом удавалось разглядеть дорогу. Томас сидел рядом. На коленях у него лежала карта. Он вел пальцем по бумаге, показывая дорогу, по которой они сейчас едут. Гвен похвалила его и включила радио. Где-то сбоку мелькнули фары. Машина вынырнула с обочины, пристроилась сзади. Гвен увидела яркие вспышки полицейской мигалки, услышала сирену.

– Думаю, нужно остановиться, – сказал Томас.

Гвен послушно свернула на обочину. Полицейский в ковбойской шляпе подошел к машине. Она опустила боковое стекло, протянула ему документы. Он изучал их несколько минут, подсвечивая своим фонарем, затем вернул, заглянул в машину, увидел Томаса.

– Это ваш сын? – спросил он Гвен.

Она замялась, хотела сначала согласиться, но потом решила, что врать все равно нет смысла.

– Могу я посмотреть его документы? – полицейский терпеливо протянул руку.

– Это мой брат, – сказала Гвен.

Он кивнул, но руку не убрал. Гвен достала с заднего сиденья свою сумку, нашла документы Томаса.

– Оставайтесь в машине, – велел служитель закона.

Он ушел в свою машину. Гвен слышала, как он связывается с кем-то по рации. Голоса были неестественно четкими. Они говорили о Томасе, они говори о ней. Гвен положила руку на ключи в замке зажигания.

– Что ты делаешь? – спросил Томас. – Он ведь просил нас никуда не уезжать.

– Я знаю. – Гвен завела мотор, дождалась, когда полицейский выйдет из своей машины, подойдет к ней, и вдавила акселератор в пол.

«Фиеста» лихо рванула с места.

– Гвен?! – растерянно закричал Томас.

– Так надо. – Гвен обернулась, но ничего не увидела. – У нас получится. Мы успеем. – Она до крови закусила губу, упрекая себя, что поехала ночью. – Днем никто бы не стал меня останавливать. – Гвен почувствовала, что прокусила губу, нервно посмотрела в зеркало заднего вида.

Темнота разверзлась. Яркие фары разрезали ночь, вынырнули из мрака, оглушая все вокруг пронзительным воем сирены.

– Гвен, мы должны остановиться! – закричал Томас.

– Нет.

Она вильнула на дороге, не позволяя себя обогнать.

– Гвен!

Откуда-то издалека долетели звуки выстрелов. Заднее стекло «Фиесты» мгновенно осыпалось. Томас вскрикнул и закрыл голову руками. Фары погасли. Все вокруг погрузилась во мрак. Остался только звук сирены и красно-синие вспышки. Гвен зажмурилась, не понимая, что происходит. Сон кончился. Она поняла это, почувствовав, что лежит на кровати.

Томас сидел рядом и смотрел телевизор, по которому шел какой-то боевик. Пара полицейских автомобилей преследовала каких-то нарушителей. Они неслись по шоссе, сталкивая с дороги мирных граждан. Машины разбивались, переворачивались. Кричали люди, визжали тормоза.

– Господи, Томас! – Гвен поднялась на кровати, вытерла вспотевшее лицо.

– Мне убавить звук? – спросил брат, не отрываясь от экрана.

– Нет. – Гвен взяла со стола бутылку минералки. – Есть хочешь?

– Немного.

– Сейчас позвоню управляющему и узнаю, где здесь можно поесть.

– А потом поедем? – Томас бросил на нее короткий взгляд. – Мне хочется досмотреть фильм.

– Досмотришь. – Гвен вспомнила сон. – Ночью мы больше никуда не поедем.

– Значит, спать буду на кровати? – Томас хотел сказать что-то еще, но действия фильма сбили с мысли, и он радостно вскрикнул, увидев очередную аварию. Гвен потрепала его за волосы. – Дай посмотреть! – заныл он, напоминая ей, что она хотела куда-то позвонить.

Заказав пиццу и пару стаканов колы, Гвен вышла на улицу. Сон кончился, но какая-то тяжесть, принесенная им, осталась. Смелость и решительность, которые она чувствовала утром, отступили под натиском здравого смысла. «Что если Адамс скажет шерифу, что она нездорова? Что если они назовут ее опасной для Томаса? Что тогда? Сколько людей будет брошено на ее поиски?» Гвен закрыла глаза и постаралась выкинуть из головы все эти мысли. Остался только сон. Но ведь сны не сбываются, в крайнем случае их можно увидеть и предотвратить то, что должно случиться.

«Ведь если мы с Томасом не будем передвигаться ночью, то никто нас и не остановит», – решила Гвен, затем подумала о том, что будет неплохо нанести побольше косметики, чтобы выглядеть на пару лет старше, и, если их остановят, говорить, что Томас ее сын. А кто станет проверять документы ребенка, который путешествует с матерью?! Верно. Никто. Только бы сам Томас не выдал их, сказав лишнее. Гвен подумала, что нужно будет поговорить с ним об этом, попробовать объяснить ему, зачем и почему он должен при людях притворяться, что она его мать.

«Но вот как он отнесется к этому?» – Гвен весь вечер пыталась убедить себя, что брат все поймет, но заговорить с ним об этом так и не решилась. Перед глазами почему-то витал образ доктора Макнери, который снова и снова спрашивал ее о том, почему она провела ночь в комнате матери, почему день спустя вышла на крыльцо и легла спать в кресло, где мать покончила с собой, и, наконец, почему, сбежав с братом, заставила его называть себя своей матерью. «Да уж, полный набор шизофреника», – согласилась Гвен, однако тут же возразила, что каждый ее поступок можно оправдать, объяснить и понять.

Она закрыла глаза и попыталась заснуть, пролежала, притворяясь, что засыпает, около часа и встала с кровати. «Сон не придет, – решила Гвен. – Сам не придет». Она представила, что завтра придется снова ехать, борясь со сном, и разозлилась сама на себя за то, что не может лечь и заснуть. Таблетки, которые выписал доктор Лерой, лежали в сумочке, но Гвен принципиально не хотела принимать их, словно стоит ей уступить, и не только доктор Лерой, но и доктор Макнери, почти поставивший ей неутешительный диагноз, окажутся правы. «Но ведь спать-то надо».

Гвен приняла одну таблетку, легла в кровать и снова закрыла глаза. «Даже так не помогает», – сердито подумала она, возмущаясь, что прежде чуть не попала из-за этих таблеток в аварию. Она подождала еще пару минут. Ничего. «Лучше будет выйти на улицу и подышать воздухом», – Гвен подняла голову, недоверчиво глядя за окно, где искрилось позднее утро. Томас сидел за столом, доедая остатки пиццы. Он увидел, что сестра проснулась, помахал ей рукой и спросил, можно ли допить оставшуюся в ее стакане колу.

– Конечно, можно. – Гвен поднялась с кровати. Тело затекло, в голове витали туманные обрывки незапомнившихся снов, но в целом она чувствовала себя отдохнувшей.

«Главное – не паниковать и не делать глупостей», – решила Гвен. Она вышла на улицу, достала из машины карту Техаса и попыталась найти кратчайший маршрут до Эбботта, надеясь, что так сможет добраться туда до сумерек. Вернувшись в номер, Гвен умылась и собрала вещи. Томас включил телевизор и начал смотреть какой-то фильм, отказываясь уезжать, пока фильм не закончится.

– Хочешь провести еще одну ночь в отеле? – разозлилась Гвен за его недогадливость.

– А там тоже будет телевизор и много каналов?

– Телевизор? – Гвен растерянно хлопнула глазами, подавила в себе желание накричать на брата. – Знаешь что… – она подумала, что сейчас самым лучшим будет соврать. – Я не знаю, сколько каналов будет в следующем отеле, но то, что их много у тети Мэдди, – это точно. – Гвен выдержала пристальный взгляд брата.

Решив, что она не врет, он тяжело вздохнул, выключил телевизор и начал собираться. Они оставили отель в начале десятого. Около получаса Томас дулся, что не досмотрел фильм, – сидел на заднем сиденье, сложив на груди руки, и задумчиво смотрел за окно. Затем, поняв, что так ничего не добьется, начал капризничать и проситься в туалет каждые пятнадцать минут, а когда Гвен попыталась игнорировать его, стал тихо всхлипывать и что-то бормотать себе под нос.

– А что если я скажу тебе, что дам порулить, как только мы приедем к тете Мэдди? – предложила Гвен, надеясь, что это сможет успокоить брата.

– Порулить? – недоверчиво переспросил он. – Я ведь не достану до педалей.

– И что?! – Гвен облегченно выдохнула, чувствуя, что попала в цель. – Я посажу тебя на колени и сама буду нажимать на педали, а ты будешь только рулить.

– И ты не будешь держать руль, контролируя меня?

– Нет.

– А если я попрошу тебя прибавить скорость, ты прибавишь?

– Если только в пределах разумного, – рассмеялась Гвен. Томас остался серьезным, однако уже не помнил, что обижается.

– А на тормоз резко нажмешь? – спросил он, вспоминая фильм, который смотрел в отеле. – Чтобы нас занесло и развернуло на дороге, как это делают полицейские.

– Вот на это даже и не надейся. – Гвен поймала себя на мысли, что хочет соврать и пообещать все что угодно, лишь бы брат успокоился и не отвлекал ее, но зная его богатую фантазию, решила, что лучше этого не делать, сразу расставив точки над «i». Да и после, когда они доберутся до Эбботта, от этого будет только лучше. Одно дело – посадить шестилетнего ребенка на колени и дать ему порулить, зная, что он не рассчитывает на большее, и совершенно другое – ублажать его воспаленное воображение обещаниями, что все мечты исполнятся, но не сегодня. «К тому же как отнесется к нам тетя Мэдди, если я привезу к ней заплаканного племянника?!»

Гвен увидела, что Томас разочарованно нахмурился, и попыталась объяснить ему, что не умеет делать полицейский разворот.

– Не умеешь? – недоверчиво спросил он.

– Ну да, – Гвен устало пожала плечами. – Я же девчонка, а девчонкам необязательно уметь делать полицейский разворот. Вот ты, когда вырастешь, то научишься, потому что ты мальчишка.

– Значит, девчонка… – протянул Томас. – Ладно, тогда я только порулю. – Он задумался ненадолго, пытаясь вспомнить значение времени. – Вот столько минут, – он показал сестре две руки с растопыренными пальцами, увидел, что она кивнула, и попросил ее объяснить, сколько это, решив, что здесь есть какая-та уловка с ее стороны или ошибка с его. Гвен посмотрела на часы и сказала, что не будет разговаривать с ним ровно столько, сколько он показал на пальцах. Затянувшаяся пауза показалась Томасу вечностью. – Ладно, пусть будет десять, – согласился он раньше, чем кончилось время, решив, что это очень много, но когда они добрались до Эбботта и сестра посадила его на колени, позволив управлять машиной, десять минут пролетели так быстро, что он отказался верить Гвен.

Она дала ему еще десять минут, объяснив, как это должно быть на часах, встроенных в панель «Фиесты». Томас кивнул, подождал недоверчиво, когда пройдет минута, желая убедиться, что все без обмана, снова кивнул, решив, что в первый раз просто увлекся, но когда время кончилось снова, помрачнел, обидевшись на часы за то, что они идут как-то неправильно.

– Никакого обмана, – сказала Гвен, извиняясь. Томас тяжело вздохнул, еще раз посмотрел на часы, словно надеясь, что они вдруг покажут другое время, и послушно пересел на заднее сиденье. – Когда тебе исполнится семь, то обещаю снова дать тебе порулить.

– Десять минут?

– Час. Или два. – Гвен подумала, что это, наверное, слишком смелое обещание, но сейчас главным было поднять брату настроение.

Она включила фары, надеясь, что до фермы Мэдди Мартинес им удастся добраться засветло. Гвен скосила глаза на карту, надеясь, что ничего не напутала с маршрутом. В конце концов, ферма находилась не так далеко от крохотного города, который они проехали, так что искать долго не придется. Оставалось спланировать предстоящий разговор. Что можно говорить тете Мэдди, что нет? О смерти матери сказать придется обязательно, наверное, лучше сказать о ее болезни, в доказательство можно будет привести, как и почему она покончила с собой.

Гвен вздрогнула, вспомнив оружие, из которого мать выстрелила себе в голову. Тогда Гвен не знала, где мать могла достать его, но сейчас, представляя тетю Мэдди, она почему-то не сомневалась, что оружие хранилось у матери с тех пор, как они в последний раз приезжали сюда. Томас тогда еще был слишком мал, чтобы помнить хоть что-то, но Гвен запомнила почти все. Особенно свою тетку. Если кто-то и мог дать матери оружие, то это была она.

Гвен поймала себя на мысли, что хочет начать разговор именно с этого. Если тетка будет считать себя виновной в смерти сестры, то обязательно согласится принять ее детей, разрешит им пожить у себя какое-то время. Гвен безрадостно вспомнила Эбботт и тяжело вздохнула.

«Вряд ли удастся найти там работу», – решила она, признаваясь себе, что, скорее всего, придется работать на ферме у тетки. «Главное – сразу исключить родственные узы. Пусть она относится ко мне как к нанятому работнику, требует столько же, сколько стала бы требовать с остальных, и платит столько же». Гвен тяжело вздохнула. «Нет, все-таки было бы лучше найти хоть какую-то работу в Эбботте. Все равно какую, лишь бы не работать на тетку на ее ферме». Гвен попыталась ответить себе, что больше ей не нравится: факт работы на тетку или факт работы на ферме. «Наверное, и то и другое», – безрадостно решила она, признаваясь, что, если верить последним воспоминаниям, то ее нелюбовь к тетке взаимна.

Крепкая, решительная, в клетчатой рубашке, заправленной в брюки, и с собранными в пучок волосами – она была… была… Гвен устало покачала головой, не в силах подобрать подходящее определение. «Наверное, мужественная или, вернее, мужеподобная», – подумала она осторожно, словно даже так могла обидеть эту женщину, которую обидеть, казалось, совершенно невозможно. У нее был муж, такой тихий, покладистый и неприметный, что Гвен не могла запомнить даже его имя. У нее был сын, который казался Гвен таким отвратительным, что она всегда старалась убедить себя, что совершенно не знает его.

Муж Мэдди был невысоким, худым и смуглым. Он постоянно носил широкополую шляпу, и Гвен почему-то помнила только эту шляпу, как если бы у него вовсе не было лица. Сын Мэдди был тоже худым, но Гвен почему-то запомнила его очень высоким. Она учитывала то, что когда они приезжали к тетке, то она, возможно, была намного ниже, чем сейчас, но все равно Кевин казался ей очень высоким и очень худым. Еще у него были черные, гнилые зубы, которые выглядели крайне гротескно рядом с большими ярко-голубыми глазами. Гвен помнила, как мать говорила, что у Кевина какое-то заболевание, но сути это все равно не меняло – он не нравился ей, потому что у него были черные зубы, а она не нравилась ему, потому что он знал, что не нравится ей. К тому же кроме зубов был еще отвратительный характер.

Гвен не знала почему, но Кевин напоминал ей одну подругу из Луизианы. Они дружили с ней в младших классах, но став более взрослыми, не могли общаться дольше пятнадцати минут. Гвен не особенно зацикливалась на этом, считая подругу взбалмошной и за что-то обиженной на все мужское население планеты. Но вот с Кевином появлялась проблема в том, что он не был ее подругой. Он даже не был девчонкой, однако Гвен не могла отделаться от ощущения, что относится к нему именно как к девчонке. Наверное, именно поэтому он и не нравился ей – подростку сложно воспринимать тех, кто не попадает под их рамки видения жизни.

«Сейчас все должно быть иначе», – Гвен, по крайней мере, надеялась, что так будет. Она выросла. Кевин вырос…

Однако стоило им встретиться, и все прежние антипатии вернулись с новой силой. К тому же был еще один фактор, который не учла Гвен – Томас. Ему не понравился Кевин, и он не собирался этого скрывать. Он даже несколько раз подходил к матери Кевина и честно признавался ей в своей антипатии. Мэдди улыбалась ему, что-то отвечала, стараясь общаться как с ребенком, но Гвен не сомневалась – ни одна мать не желает слушать гадостей о своем ребенке. Это казалось ей самым неудачным моментом их жизни на ферме Мэдди Мартинес, потому что Томас вначале понравился своей тетке.

Гвен помнила, как Мэдди относилась к ней, когда она была ребенком, – ничего хорошего сказать было нельзя, но с Томасом, казалось, все было иначе. Правда, Мэдди довольно часто называла его именем своего сына, но Гвен считала это не особенно важным. Главным был то, что мальчик нравился Мэдди, а каким именем она хочет его называть – ее личное дело. Какое-то время Гвен мирилась с тем, что приходится работать на ферме бок о бок с Кевином, ведущим себя так, словно эта ферма принадлежит ему, а Гвен – самый беспутный работник, которого он держит здесь только из жалости.

«Если Томасу хорошо, то и я могу потерпеть», – думала Гвен, тем более что ехать в Эбботт и искать работу казалось таким же безнадежным, как пытаться подружиться с Кевином. Но потом Томас показал характер и наотрез отказался молчать о своей антипатии к сыну хозяйки. Первые дни Мэдди пыталась отшутиться, сменить тему, но затем стала избегать Томаса. Несколько раз она подходила к Гвен, начинала отвлеченный разговор, а затем, как бы невзначай, спрашивала, как долго они с братом собираются пробыть здесь. Гвен отвечала расплывчато, надеясь, что со временем любовь Мэдди к Томасу вернется. Но все становилось только хуже.

Гвен пыталась убедить себя, что Мэдди просто злится на нее за то, что она не может найти себе работу в городе, и пару раз ездила в Эбботт. Она даже пыталась заговорить об этом с самой Мэдди, спрашивая, не сможет ли она помочь ей куда-нибудь устроиться. Вначале Мэдди лишь пожимала плечами, а под конец в открытую сказала, что не видит ни одной причины, чтобы искать работу.

– Ты что, собираешься остаться здесь навсегда? – спросила она Гвен. Гвен замялась, пожала плечами. – Не понимаю, – призналась Мэдди. – Разве в Луизиане у тебя не остался дом? Разве у тебя там не было работы, друзей? – она предупредительно подняла руку, обрывая Гвен на полуслове. – Я понимаю, смерть матери могла напугать тебя и Томаса, но это же не конец света. Конечно, для мальчика хорошо немного отвлечься, и ты правильно сделала, что приехала к нам. Но я думаю, что вам пора возвращаться, тем более что Томаса скоро нужно отправлять в школу.

– Я думала, что смогу отправить его в школу здесь, – призналась Гвен, услышала, как тяжело вздохнула Мэдди, и сильнее возненавидела ее сына за то, что он не понравился Томасу и спутал им все планы.

На мгновение Гвен показалось, что если она расскажет Мэдди о том, чем была больна ее сестра, как она покончила с собой, расскажет о том, как рос Томас, что ему приходилось видеть и слышать, то эта история разжалобит Мэдди и она даст ему второй шанс, простив за то, что он не смог полюбить ее сына. Но Гвен ошиблась.

– Так у Барбары была шизофрения? – недоверчиво спросила Мэдди, встретилась с Гвен взглядом и задумчиво покачала головой. – Очень странно слышать это. Не скажу, что я часто разговаривала с ней в последние годы, но… – она недоверчиво посмотрела на Гвен. – Думаю, ты знаешь, мы иногда созванивались с ней и… Гвен, она не казалась мне больной.

– Но тем не менее вышла на крыльцо и вышибла себе мозги. Причем из оружия, которое дали ей вы. – Гвен отвернулась, удивляясь своей наглости, но чувствуя, что была просто обязана сказать это. Мэдди не ответила, выдержала паузу и пообещала, что обязательно позвонит в Луизиану и спросит у подруг Барбары, говорит Гвен правду или нет. – Позвоните лучше доктору Лерую, – посоветовала Гвен. – Или шерифу, пусть опишет, в каком состоянии он нашел вашу сестру.

– Не понимаю, зачем мне слушать об этом, – поморщилась Мэдди, вышла из комнаты, вернулась. – И о тебе я тоже спрошу, – пообещала она. Гвен поджала губы, стараясь сдержаться и не наговорить лишнего, вернулась в свою комнату и начала собирать вещи.

– Мы что, уезжаем? – спросил вечером Томас, вернувшись с улицы.

Гвен тяжело вздохнула и пожала плечами. Томас долго смотрел на собранные чемоданы. – Мне здесь все равно не нравится.

– Правда? – растерянно спросила Гвен.

– Только лошади, – Томас шмыгнул носом. – Поедем домой?

– А ты хочешь?

– Не знаю, – Томас нахмурился, постоял задумчиво около минуты, затем осторожно покачал головой. – Наверное, нет.

– Значит, не поедем, – сказала Гвен. В голове звенела пустота, и думать совершенно не хотелось.

– Давай только останемся здесь на ночь, – предложил Томас. – А то мне не очень нравится спать в машине.

– Конечно, останемся, – заверила его Гвен, все еще не представляя, куда они завтра поедут.

Она дождалась, когда брат уснет, и долго сидела за картой, пытаясь решить, в какой город Техаса им отправиться, чтобы она смогла найти работу. Спрашивать совета у тети Мэдди или ее мужа не было желания, да и выглядело это как-то глупо, особенно если учесть состоявшийся вечером разговор. «А если Мэдди позвонит шерифу и узнает, что я сбежала из города? – подумала Гвен. – Нет, будет лучше, если в этом доме никто не будет знать, куда мы с братом поедем дальше. Пусть думают, что едем домой». Она пересчитала оставшиеся деньги, радуясь, что совершенно ничего не потратила за время проживания здесь. «Ну, хоть какой-то плюс».

Гвен представила, как утром уедет из этого дома, и почувствовала легкое волнение. Чувство и понравилось, и не понравилось ей одновременно. Одно она поняла наверняка – если будет хоть одна причина остаться, то она останется. Но причин не было. Да и утром решимость вытеснила все страхи и сомнения. Вернее, не вытеснила, а изменила их направленность. Так, например, страх перед неизвестностью уступил место страху остаться. С одной стороны, они с братом едут неизвестно куда и никто не знает, что их ждет, а с другой – Мэдди всегда может позвонить шерифу. Кто знает, ищут ее или нет, а если и нет, то не послужит ли звонок Мэдди сигналом к поискам? Да и остаться все равно здесь не получится. Можно лишь выждать пару дней, но зачем? Гвен решила, что если и уезжать, то уезжать сейчас.

Она отнесла чемоданы в свою машину, надеясь, что кто-нибудь заметит ее и не нужно будет ничего объяснять. Никто не заметил. Гвен вернулась за братом, помогла ему одеться. Он спросил, можно ли ему задержаться и позавтракать здесь.

– Не знаю, – честно сказала Гвен, представила Мэдди и решила, что из-за стола она их не выгонит.

Томас обрадовался, но когда они сели за стол, Гвен начала жалеть, что не уехала сразу утром. Мэдди молчала, бросая на Гвен косые взгляды, ее сын проделывал то же самое, только добавлял к этому нездоровые кривые улыбки.

– Мы уезжаем сразу после завтрака, – сказала Гвен, не желая больше выносить это молчание.

Мэдди наградила ее хмурым взглядом, но так ничего и не сказала. Кевин, казалось, немного растерялся, словно заготовил для гостей какую-то гадость и теперь сожалел, что не сможет претворить ее в жизнь. Гвен подождала немного, поняла, что никто не собирается ни о чем ее спрашивать, и продолжила завтрак. Аппетит не вернулся, но нервозность ушла.

Незадолго до отъезда, когда муж Мэдди повел Томаса попрощаться с лошадьми, Мэдди подошла к Гвен и спросила, есть ли у нее деньги на обратную дорогу.

– Ты все-таки дочь моей сестры, да и Томас еще совсем ребенок, – она замялась, протянула Гвен пару измятых, скомканных купюр. Гвен не считая убрала их в карман, бросила короткое «спасибо» и пошла к своей машине.

В какой-то момент у нее действительно возникло искушение вернуться в Луизиану и доверить судьбу брата доктору Макнери и Рону Адамсу, но она отказалась от этой идеи уже в Эбботте. «Вернуться я успею всегда, – решила Гвен. – Но вот если потеряю брата, то никогда не прощу себе этого».

Она выбрала наугад город в штате Техас подальше от границы с Луизианой. Выбор пал на Маратон. Гвен не хотела ехать в большие города, но выбранный ею город оказался настолько мал, что, проведя там день и признав тщетность попыток найти работу, она отправилась в расположенный неподалеку Альпайн. Там они провели с Томасом две недели и по совету девушки, с которой успела познакомиться Гвен, перебрались в штат Нью-Мексико, в город под названием Кловис. Он был больше, чем Альпайн, и к тому же Гвен радовала мысль, что они все дальше уезжают от Луизианы.

Она смогла устроиться на одну из животноводческих ферм, представившись матерью-одиночкой. Им с Томасом выделили небольшой служебный домик. Гвен завела новые знакомства, стараясь выбирать в друзья преимущественно семейные пары, чтобы Томасу не было скучно и он тоже мог завести себе друзей.

На четвертом месяце жизни в Кловисе Гвен познакомилась с Дженнифер Браст – невысокой коренной американкой с черными, как смоль, прямыми волосами. Она была немногим старше Гвен и выглядела крайне понятливой и заботливой. Их дружба длилось почти три недели, завершившись в начале четвертой интимной связью. Если бы в тот момент кто-то остановил все и спросил Гвен, что она делает, ответа бы не было. Не было его и утром, когда она, краснея, собрала вещи и выскользнула из квартиры Дженнифер. Отвращения не было, но Гвен была растеряна и смущена.

«Все вышло как-то спонтанно», – уверяла она себя, возвращаясь домой. Руки немного дрожали, но на губах то и дело появлялась невольная улыбка, как у ребенка, который сделал что-то запрещенное и теперь гордился собой, но со страхом ждал наказания. Гвен открыла дверь, успев подумать, что было бы неплохо принять душ, затем увидела Томаса. Он сидел на полу в гостиной, забившись в угол. Телевизор работал, но маличик, казалось, даже не слышит его. Гвен позвала брата по имени, боясь даже представить, что могло случиться за время ее отсутствия.

– Томас, ты в порядке? – она увидела, как он открыл глаза – заплаканные и заспанные одновременно, – увидел ее, вздрогнул, поджал губы, напрягся всем телом, сдерживаясь, чтобы не броситься ей на шею. – Что случилось? – спросила Гвен, оглядываясь. – Ты что-то сломал? Не бойся. Я не буду тебя ругать. Нет? Что тогда? Только не говори, что снова пытался разжечь на кухне костер, – попыталась пошутить она, но Томас не улыбнулся.

– Я думал, что ты умерла, – тихо сказал он. – Как мама. Я лежал в кровати и ждал, когда ты придешь, но ты не приходила. Мне было страшно. – Он, пошатываясь, поднялся. Ноги затекли и болели. – Я боялся за тебя.

– Я в порядке, – растерянно сказала Гвен, не зная, как себя вести.

– Я вижу, – Томас кивнул, попытался нахмуриться, сдерживая вставшие в глазах слезы. – Но ночью мне было очень страшно. Очень. – Он разревелся, и Гвен с трудом смогла его успокоить и уложить в кровать.

Чувство вины было таким сильным, что она едва не расплакалась сама, обвиняя себя в том, что случилось, но смогла сдержаться, понимая, что так сделает еще хуже. «Может быть, когда Томас заснет…» – уверяла себя Гвен, но в итоге сил на слезы не осталось. Только чувство вины. Сверлящее, зудящее где-то в груди.

Весь последующий день Гвен спрашивала себя, что она может сделать, как может все исправить, но единственное, что приходило в голову, – лучше просто обо всем забыть, вычеркнуть из памяти, как дурной сон. Она думала о Томасе и убеждала себя, что ему это удастся. «Он ребенок, он быстро сможет забыть эту ночь». О себе Гвен думала в последнюю очередь, но одно было ясно – у них с Дженнифер Браст не должно больше быть никаких отношений. И дело не в том, что они провели вместе ночь, – Гвен считала это нелепой случайностью, внезапной вспышкой гормонов.

Причина была в том, что если они продолжат общаться с Дженнифер, то она, Гвен, невольно будет вспоминать то, что было между ними, а вспоминая, будет вспоминать и о том, что случилось после с Томасом. А этого Гвен хотелось меньше всего. Сначала она хотела встретиться с Дженнифер и объяснить ей это, затем просто надеялась отделаться телефонным звонком, но в итоге решила, что не будет делать ничего. «К тому же, возможно, Дженнифер переживает из-за случившегося еще больше меня. Может быть, она сама больше не захочет общаться со мной», – убеждала себя Гвен, но она ошибалась.

Дженнифер не отступилась. У нее были свои взгляды на случившееся и свои планы на Гвен. Сначала она говорила, что та ночь ничего не значит и они могут оставаться подругами. Затем, выслушав объяснение Гвен, что она хочет прервать дружбу не из-за ночи, а из-за того, что случилось после с Томасом, начала злиться и говорить, что это просто ребенок, он забудет обо всем через пару дней и глупо из-за этого прерывать отношения.

– Разве тебе было плохо со мной? Разве тебе не понравилось?

– Понравилось? – Гвен встретилась с ней взглядом и осторожно покачала головой.

Они поругались, наговорили друг другу гадостей, разошлись. Гвен обдумала все это и решила, что правильно сделала, пожелав прервать эти отношения. К тому же лучше пусть будет ссора, чем продолжение дружбы. «Или что там вообразила себе эта чокнутая?» Гвен передернула плечами, в очередной раз упрекая себя за то, что оставила брата на всю ночь одного.

Последующие несколько дней она посвятила Томасу. Воспоминания начали стираться, и в Гвен зародилась надежда, что нечто подобное происходит и с Дженнифер. Но Гвен снова ошиблась. Больше недели она ничего не слышала о Дженнифер, затем получила от нее записку с предложением встретиться и еще раз обсудить их отношения.

– Нет никаких отношений, – пробормотала Гвен, разорвала записку и постаралась забыть об этом, однако спустя пару дней получила еще одну записку.

На этот раз в ней не было ничего нежного и поэтического, как в прежней. Дженнифер была зла, почти угрожала. Она требовала встречи, требовала возможности все объяснить.

Гвен не дочитала послание, скомкала, выбросила в урну. Она снова попыталась забыть обо всем, но получила третью записку раньше, чем смогла это сделать. Сначала Гвен хотела выбросить ее не читая, но затем решила, что должна знать, что творится в голове у Дженнифер, к чему нужно готовиться. В записке Дженнифер писала о Томасе. Гвен увидела имя брата, нахмурилась, прочитала дальше, бросила записку на стол, снова взяла, продолжила чтение. Сердце неприятно сжалось. Злость поднялась из желудка, сдавила горло.

«Какое право она имеет шантажировать меня братом?» – думала Гвен, читая обещание Дженнифер, что в случае очередного отказа она позвонит в Луизиану и расскажет шерифу о Гвен и о том, чем она занимается здесь…

«Вот стерва!» Гвен снова выбросила записку и снова взяла ее и продолжила чтение. «Что же творится в голове у этой ненормальной?!» – Гвен попыталась успокоиться, выпила стакан воды, умылась. На мгновение она задумалась о возможности встретиться с Дженнифер. «Но разве эта встреча ограничится ужином и выяснением отношений?» Гвен попыталась представить наилучший исход. Нет. Она знала, как, по мнению Дженнифер, должна будет закончиться эта встреча, вернее, где – там же, где закончилась последняя ночь их дружбы.

«А что потом?» Гвен налила себе еще стакан воды. Она пыталась убедить себя, что есть способ закончить все миром, но не могла. Выход был лишь один – снова бежать, уезжать, бросать все и искать другой город, других знакомых.

«И на этот раз виновата только я». Гвен вылила воду в раковину и пошла собирать вещи. Томас крутился возле нее и не понимал, что происходит.

– Мы уезжаем, – сказала Гвен, стараясь выглядеть безразличной.

– Уезжаем? – Томас остановился, нахмурился, пытаясь понять. – Надолго?

– Насовсем. – Гвен бросила на него короткий взгляд. Томас выглядел обескураженным. Казалось, он просто отказывается понимать то, что слышит. – Может, поможешь мне? – она протянула ему пустую сумку. – Вот, иди, собери свои игрушки.

– Я не хочу, – заупрямился Томас, качая головой.

– Нам все равно придется, – устало сказала Гвен.

– Почему?

– Потому что твоя сестра совершила небольшую глупость. Или большую. Неважно. Суть одна – мы уезжаем, и это не обсуждается.

– Но я не хочу! – топнул ногой Томас. – У меня здесь друзья, и мне здесь нравится!

– Иди собирай вещи! – прикрикнула на него Гвен, увидела, как он вздрогнул, и вздрогнула сама. – Извини, я не хотела на тебя кричать, – она примирительно протянула к нему руки. Он попятился назад, в глазах заблестели слезы. – Томас!

– Мы всегда уезжаем! Почему мы должны всегда уезжать?!

– Потому что так надо.

– Почему?

– Потому… – Гвен поджала губы, но слова уже рвались наружу. – Потому что я твоя сестра и тебя могут забрать у меня. Ты хочешь, чтобы тебя забрали? – она увидела, как он задумался, затем осторожно покачал головой. – Тогда собирайся. – К горлу подступил неприятный комок от того, что пришлось объяснять все это ребенку.

– А если я буду называть тебя своей мамой, тогда мы сможем остаться? – спросил Томас, продолжая хмуриться, чтобы спрятать скопившиеся в глазах слезы.

– Боюсь, что это уже не поможет, – сказала Гвен и тут же испугалась, что брат сейчас расплачется, но он лишь нахмурился сильнее, помолчал с минуту, что-то обдумывая, кивнул и молча пошел в свою комнату.

Гвен выждала несколько минут, заглянула к нему, увидела, что он спокойно собирает вещи, и недоверчиво следила за ним какое-то время. Он находился все время к ней спиной, и она не могла видеть, плачет он или нет.

– Томас?

– Да? – он обернулся. Глаза были сухими.

– Ничего, – качнула головой Гвен. – Просто хотела сказать, что можешь не торопиться, у нас есть время.

– Хорошо. – Он снова повернулся к ней спиной и продолжил собирать вещи.

После, уже в машине, Гвен спросила его, не хочет ли он узнать, куда они едут. Томас решительно покачал головой.

– А как же карта? Я думала, из нас получается неплохая пара, когда ты следишь за дорогой, а я управляю машиной.

– Ты все равно проверяешь то, что я говорю, – обиженно подметил Томас.

– Проверяю? – Гвен удивилась, что он смог это заметить, пообещала, что постарается больше так не делать, и попросила достать из бардачка карту Аризоны. – Ты ведь любишь путешествовать? – спросила она, увидела, что брат пожал плечами, и начала рассказывать о городе Финикс, надеясь заинтересовать его и этим помочь быстрее забыть оставшийся позади Кловис. Она даже честно следовала его указаниям, не заглядывая в карту, чтобы проверить его слова, и лишь вечером поняла, что он все время указывал неверную дорогу.

– Злишься на меня? – не без удовольствия спросил Томас. Гвен встретилась с ним взглядом и соврала, сказав «нет». – Ты должна злиться! – обиженно сказал он.

– Но я не злюсь, – Гвен улыбнулась ему. – Почему я должна злиться?

– Потому что я злюсь! – Томас вышел из машины, деловито огляделся по сторонам. – Плохой отель! – отметил он.

– Сам нас сюда привез, – Гвен снова улыбнулась. – Но если хочешь, то можем остаться в машине. Только, кажется, ты говорил, что тебе не нравится спать на заднем сиденье.

– Не нравится. – Томас недовольно покосился на «Фиесту». – Но если в отеле есть телевизор и много каналов, то я согласен провести там пару дней.

– Телевизор и много каналов? – Гвен задумалась, пожала плечами. – Пойдем спросим, – она указала брату на контору управляющего.

– Сама спросишь.

– Нет.

– Но я же еще ребенок!

– Вот как? – Гвен сдержанно улыбнулась. – Дети вечером должны играть в спокойные игры и готовиться ко сну, а не смотреть телевизор.

– Не все.

– Тогда иди и спроси, есть ли здесь телевизор и много каналов. – Она выдержала недолгую паузу, давая брату возможность все обдумать. Он то поджимал губы, пытаясь подобрать слова, чтобы возразить ей, то хмурился, начиная злиться, то искоса поглядывал на нее, надеясь, что сейчас она сдастся и признается, что пошутила и сделает все сама, но в итоге сдался сам.

– Только ты пойдешь со мной, – сказал он, продолжая хмуриться для вида.

– Конечно, пойду, – согласилась Гвен. – Кто-то же должен платить за все твои каналы. – Она увидела, как брат надулся, злясь на нее, и чуть не подавилась, сдерживая смех. Томас бросил на нее гневный взгляд.

– Я ведь когда-нибудь вырасту, – пообещал он, стараясь придать своим словам зловещий смысл.

Они вошли в контору управляющего. Гвен заплатила вперед за три дня, покосилась на брата. Он молчал, искоса поглядывая на толстого управляющего в грязной майке, но, почувствовав на себе взгляд сестры, спросил его о том, есть ли в номере, который они сняли, телевизор.

– Конечно, есть, – сказал управляющий и улыбнулся Гвен. Она машинально улыбнулась ему в ответ, радуясь, что он принял Томаса за ее сына.

– А каналов у вас много? – спросил Томас откуда-то снизу.

– Конечно, много, – управляющий снова улыбнулся.

Гвен взяла ключи, решив, что сейчас самое время уходить. Томас покраснел, сделал шаг вперед.

– А за то, что мы смотрим телевизор, нужно много платить?

– За те каналы, которые можно смотреть тебе, платить не много. – Управляющий бросил хитрый взгляд на Гвен и подмигнул ей. Томас не заметил этого, снова сделал шаг вперед, покраснел сильнее.

– Я хочу отказаться от телевизора, – сказал он управляющему.

– Хочешь отказаться?

– Да. – Томас бросил на Гвен горделивый взгляд. – Не хочу, чтобы мама платила за это, – Он вздрогнул, услышав смех управляющего, и машинально попятился.

– Всем бы таких детей! – сказал сквозь смех управляющий, снова подмигивая Гвен.

– И не говорите! – она протянула Томасу руку, но он отказался уходить, пока управляющий не заверил его, что за телевидение им платить не придется. – Ты что такое там устроил?! – зашипела на брата Гвен, когда они оказались на улице.

– Теперь ты не будешь тратить на меня деньги, – с обидой сказал Томас, но страх от предыдущего разговора с управляющим оставлял краску на его лице и рождал дрожь. – Ты же сама сказала…

– Замолчи! – одернула его Гвен, сбивчиво попыталась объяснить, что им не стоит лишний раз привлекать внимание.

– Но я ведь назвал тебя мамой. Разве этого недостаточно?

– Иногда нет, – она устало вздохнула. – И мне не жалко тратить на тебя деньги.

– Но ты сама сказала…

– Я просто хотела тебя позлить. – Гвен открыла дверь, вошла в номер, велела Томасу ждать ее. Он не послушал, пошел за ней следом к машине. – Я тебе что сказала? – снова начала злиться на него сестра. – Думаешь, я сама не смогу принести вещи из машины?

– Я помогу. – Томас старался смотреть вперед, чтобы не встречаться с ней взглядом.

– Я сказала, иди в номер!

– А я сказал, помогу. – В его глазах снова заблестели слезы, и Гвен решила, что сейчас лучше будет уступить. Она дала Томасу сумку с чистой одеждой и отправила обратно в номер.

– Можешь взять пару игрушек, если хочешь, – предложила она, но Томас отказался, понял, что сестра собирается уйти, оставив его одного, и растерянно спросил, может ли пойти с ней. – Нет, – отрезала Гвен, сама не зная, за что придумала для брата такое наказание. – Узнаю, как здесь можно заказать или купить еду, и сразу вернусь.

Она убедилась, что Томас остался в номере, и обошла отель, надеясь, что где-нибудь поблизости есть кафе. Кафе не было, но молодая – казалось, даже моложе Гвен – девушка, которая работала в отеле, сказала, что прямо по дороге, недалеко, есть хорошая закусочная. На поездку Гвен потратила почти час. Когда она вернулась с пакетом остывающей еды, Томас сидел на кровати и смотрел на выключенный телевизор.

– Ты ничего не докажешь мне, если даже не будешь включать его целый месяц, – предупредила Гвен.

Он не ответил, но не без ужаса подумал, что месяц – это слишком много. Может быть, день. Или неделя, на худой конец. Томас решил, что ограничится временем нахождения в этом отеле.

– Мы же не останемся здесь надолго? – тут же спросил он сестру.

– Если ты не собираешься больше обманывать меня с картой, то нет. – Она наградила его строгим взглядом. Томас улыбался. – Думаешь, это смешно? – Он кивнул, хитро прищурился. – Ладно. Сделаешь так еще раз, и будем спать на обочине в машине.

– Не будем. – Томас забрался на кровать и начал прыгать. – Ты боишься ехать ночью. Ты сама говорила. Боишься, что нас остановят и узнают, что я твой брат, а не сын.

– Я боюсь?! – разозлилась Гвен. – А ты не боишься?

– Нет.

– И не боишься, что тебя могут забрать и отправить в чужой дом, к незнакомым людям? – она не знала, правильно делает или нет, что говорит брату подобное, но что нужно как-то урезонить его – не сомневалась, а страх был сейчас единственным, что, казалось, может заставить его задуматься. – Мы ведь больше никогда с тобой не увидимся. Тебя отправят в Миннесоту или Мэн, а может, вообще в Канаду.

– Не хочу в Канаду! – скривился Томас, продолжая прыгать на кровати.

– А в Миннесоту, значит, хочешь?

– Может быть. – Он улыбнулся так широко и беззаботно, что Гвен пришлось выйти из номера, чтобы не дать брату внушительную затрещину.

«Вот, значит, как! Миннесота! – она сделала пару глубоких вдохов, пытаясь успокоиться. – Ладно. Ладно». В голове мелькнула мысль, что было бы неплохо проучить брата. «Но вот как только это сделать?» Гвен огляделась. Можно было поехать в бар, где она покупала еду на ужин, и провести там пару часов, но это выглядело глупым и крайне необдуманным. Хватит с нее спонтанных поступков!

Гвен услышала, как заурчал желудок, и пожалела, что не взяла с собой еду. «Можно было хотя бы посидеть и поесть», – подумала она, отыскав взглядом скамейку, и тут же спросила себя, почему не может вернуться в номер и взять одну из коробок с ужином, которые ей собрали в баре. «А после уйду и не вернусь, пока Томас не ляжет спать или пока не включит телевизор», – решила Гвен и вернулась в свой номер. Томас открыл все коробки с ужином, съел все, что показалось ему самым вкусным, а остальное свалил в одну коробку и перемешал. Гвен поджала губы, заставляя себя не выругаться. Нужно было что-то делать, чтобы успокоиться, и она взяла большой стакан колы – пусто, взяла другой – тоже пусто.

– Ты что, выпил оба?

– Ага! – Томас радостно похлопал себя по животу.

– А ты знал, что один из них был моим?

– Знал, – он снова похлопал себя по животу. Гвен сжала кулаки и спешно вышла на улицу.

«Это все потому, что мы слишком часто переезжаем», – попыталась она убедить себя, но злость не прошла. Гвен лишь смогла перенаправить ее – вспомнила Дженнифер, вспомнила доктора Макнери, Рона Адамса, подруг своей матери, Мэдди Мартинес, ее сына. Досталось даже доктору Лерою за то, что он прописал те злополучные таблетки, приняв которые она сначала чуть не попала в аварию, а после позволила Томасу забраться на чердак и сломать себе руку. «А Томас…. Томас снова станет нормальным, – сказала себе Гвен. – Вот доедем до Феникса, вот поймет, что мы больше никуда не будем бежать, и все станет как раньше. Нужно лишь дать ему шанс исправиться, нужно лишь набраться терпения». Но терпение кончилось намного раньше, чем они добрались до Феникса.

Уже утром Томас повторил полюбившийся трюк с завтраком, оставив Гвен без еды. Она сдержалась, но в обед, когда он снова попытался выбросить нечто подобное, прикрикнула на него так строго, что он пару часов оставался молчаливым, трусливо поглядывая на сестру. За ужином в кафе отеля, где они остановились на ночь, Томас притворился, что давно не обижается на Гвен, дождался, когда она отвернется, и высыпал ей в тарелку всю соль, что была на столе. Гвен поняла это слишком поздно. Томас зажал рукой рот, давясь от смеха. Гвен огляделась, решив, что если сейчас оттаскает брата за уши или даст затрещину, то привлечет слишком много внимания, особенно если учесть, что он, скорее всего, закатит такую истерику, что поднимет на ноги весь отель. Оставалось лишь притвориться, что ничего не случилось. Она отставила тарелку, дав себе обещание, что вернется в кафе после, когда уложит Томаса спать, допила кофе и подождала, когда брат закончит с ужином.

Он тянул так долго, как только мог, пока наконец не вывел окончательно Гвен из себя. Она увела его из кафе почти силой, не обращая внимание на жалобы, что он еще не закончил есть. Пара человек наградила ее холодными взглядами, но на этом все и закончилось.

– Будешь смотреть телевизор или снова собираешься что-то доказывать мне? – спросила она брата, когда они оказались в номере. Он нахмурился, о чем-то подумал около минуты и решительно покачал головой. – Тогда играй в игрушки. – Гвен снова показала ему на телевизор: – Станет скучно – включи.

– А ты? – растерянно спросил Томас, поняв, что она уходит.

– Я пойду поем. Ты же не дал мне это сделать, когда мы были в кафе, – Она вышла из номера, закрыв за собой дверь на ключ, надеясь, что подобное наказание заставит Томаса задуматься.

В кафе Гвен заказала плотный ужин, беря реванш за пропущенный завтрак и испорченный обед, растянула трапезу как можно дольше и в завершение заказала себе дополнительно клубничный коктейль, надеясь, что, когда вернется в номер, Томас будет уже спать, а с утра все станет на свои места. Она даже всерьез задумалась, чтобы завести с кем-нибудь знакомство и скоротать время, но каждый раз, как только начинало казаться, что тот или иной человек подходит на роль одноразового друга, в памяти всплывала Дженнифер Браст, из-за которой пришлось уехать из Кловиса, и как бы Гвен ни пыталась убедить себя, что сегодня она ищет просто приятного собеседника, побороть страх не удавалось.

В итоге она вернулась в свой номер, открыла дверь, включила свет, подсознательно радуясь, что сейчас разбудит Томаса, и растерянно уставилась на пустую кровать брата. В голове мелькнула мысль, что он, скорее всего, в ванной. «Но там не было света, когда я вошла». Она проверила на всякий случай, увидела открытое окно и окончательно убедилась, что Томаса в номере нет.

Вышла на улицу. «Вот маленький засранец!» – гневно подумала она, представляя, как он прячется где-нибудь поблизости, катаясь со смеха.

– Томас! Томас Джекоби Мороу! Немедленно вернись в номер, и обещаю, что забуду твою мерзкую выходку! – позвала его Гвен, поймала себя на мысли, что сейчас очень сильно похожа на свою мать, которая звала так же ее, когда она была маленькой, и растерянно тряхнула головой. – Томас, это не смешно! – она прислушалась, огляделась. – Томас! – тишина. – Томас, если ты здесь, то самое время выйти. – Гвен отметила, что уже достаточно темно, и почувствовала, как тревожно екнуло сердце. – Томас! – громко позвала она, не особенно заботясь, услышат ее другие жители отеля или нет. – Я не буду злиться, обещаю. – Гвен прислушалась, до боли в глазах вглядываясь в сумерки. Ничего. Никого. «Куда же он мог деться?»

Она обошла вокруг отеля, снова позвала брата. Пожилой мужчина, возвращавшийся в свой номер, спросил, что случилось. Гвен помялась, не решаясь, рассказывать или нет, но затем решила, что сейчас главное – найти Томаса. Мужчина выслушал ее, согласился, что это может быть очень серьезно, и позвал свою жену и детей, чтобы они помогли им с поисками. Конечно, Гвен не хотела огласки, но новость о том, что пропал какой-то мальчик, облетела весь отель. Люди подходили к ней, спрашивали о том, где она видела Томаса в последний раз. Кто-то предлагал вызвать шерифа, но Гвен глуповато отнекивалась, ссылаясь на то, что не стоит беспокоить шерифа из-за пустяка. Ведь это может оказаться всего лишь злая шутка Томаса. Она осознанно избегала говорить, что он ее брат, а называть его сыном как-то не поворачивался язык.

Поиски длились до тех пор, пока не наступила ночь. Пожилой мужчина подошел к Гвен и сказал, что, скорее всего, теперь точно придется вызывать шерифа. Гвен закрыла ладонями лицо, шумно выдохнула, пытаясь собраться с мыслями. «А что еще мне остается делать?» Она осторожно кивнула, развернулась и пошла в свой номер. Сердце бешено билось в груди. С одной стороны, нужно было найти Томаса, но с другой, шериф обязательно задаст пару неприятных вопросов, ответов на которые у нее не будет. Гвен закрыла дверь. Нужно было умыться – щеки горели, в голове стучала добрая сотня дятлов. Она прошла в ванную, не заметив, что Томас сидит на кровати, остановилась уже в дверях, растерянно обернулась, решив, что ей показалось. Томас смотрел на нее, хитро улыбаясь. Гвен похолодела, сама не понимая причину: то ли радость, что Томас нашелся, то ли гнев на него за эту выходку, то ли осознание того, что сейчас приведут шерифа и…

– Сиди здесь и не смей никуда уходить! – прошипела она Томасу, выскочила на улицу и побежала к пожилому мужчине, который обещал вызвать шерифа. Он выслушал Гвен, устало качая головой, спросил, часто ли сын Гвен проделывает подобные трюки, и посоветовал в следующий раз как следует выдрать его.

– А лучше начать прямо сегодня.

– Пожалуй, я именно так и сделаю, – пообещала Гвен, увидела, что Томас вышел следом за ней и подслушивает, о чем она говорит. – Точно надо выдрать, – всплеснула она руками. – Спасибо за совет.

Когда Гвен вернулась в свой номер, Томас заперся в ванной и не открывал до тех пор, пока она не заверила его, что ограничится только серьезным разговором.

– Ты же обещала! – заныл Томас, увидев тонкий ремень в руках сестры.

– Ты тоже мне много чего обещал. Забыл? – она поманила его к себе. Он покачал головой, попятился. – Я ведь не отстану, – предупредила Гвен.

– А если я пообещаю, что больше никогда-никогда не буду себя плохо вести? – попытался выторговать помилование Томас.

– Конечно, пообещаешь, – улыбнулась Гвен. – Обязательно пообещаешь, но после.

Она еще не решила, приведет свою угрозу в исполнение на самом деле или нет, но продолжала играть, притворяясь, что у нее нет сомнений в том, что она сейчас сделает. «В конце концов, это только пойдет ему на пользу», – сказала себе Гвен, пытаясь собраться с духом. Томас вжался в стену. Гвен смотрела на него, неосознанно нагнетая напряженный момент и усиливая страх. Управляющий отелем услышал о пропаже ребенка и решил лично зайти к матери и убедиться, что причин для беспокойства больше нет. Он постучал в дверь, заставив Томаса и Гвен вздрогнуть.

– Миссис Мороу? – позвал управляющий, спешно представляясь. – Прошу прощения за беспокойство, но я просто хотел убедиться, что у вас все в порядке и нет необходимости вызывать шерифа.

– Шерифа? – растерялась Гвен, бросила ремень на кровать и пошла открывать дверь. – Зачем шерифа? – она наградила управляющего рассерженным взглядом.

– У вас вроде пропал ребенок. – Он растерянно хлопнул глазами. – А это не шутки и…

– Этот ребенок? – оборвала его Гвен, открывая шире дверь, чтобы он мог увидеть Томаса.

– Я не пропадал. Я прятался здесь. Под кроватью, – сказал Томас, бросая недобрые взгляды на кровать, где лежал ремень.

– Под кроватью, значит… – задумчиво протянул управляющий. – Растите сына одна? – неожиданно спросил он Гвен. Она осторожно кивнула. – Это сложно. Особенно мальчика. Ему нужен отец. Любой отец. Понимаете, о чем я?

Гвен снова осторожно кивнула. Управляющий снова посмотрел на Томаса и перед тем как уйти погрозил ему пальцем. Гвен закрыла за ним дверь, чувствуя, как бешено бьется сердце.

– Ты перестанешь втягивать нас в неприятности или нет? – спросила она, поворачиваясь к Томасу.

Он молчал, не зная, что сказать. «Нет, все-таки придется выдрать его, – решила Гвен, и на этот раз не было уже ни сомнений, ни жалости. – Так действительно будет лучше для него». Она посмотрела на кровать, где оставила ремень, но ремня там уже не было.

– Положи на место, – велела Гвен Томасу. Он решительно покачал головой. – Положи на место, иначе хуже будет. Думаешь, я без ремня не смогу тебя наказать? – Томас пожал плечами, попятился. – Кроме того, у меня в сумке есть еще один ремень, – предупредила его Гвен. Он не ответил. – Не веришь? А зря. Им будет еще больнее. – Она шагнула к нему, заставляя вжаться в стену. – К тому же я могу просто отодрать тебя за уши. Выбирай. – Гвен заметила, как Томас бросил короткий взгляд на прикроватную тумбу.

«Не так уж сложно понимать детей», – сказала она себе, подошла к тумбе и достала из ящика спрятанный там братом ремень.

Весь следующий день они почти не разговаривали, но и выходок Томаса больше не было, если не считать его отказ следить за картой. Гвен наблюдала за ним, уверяя себя, что скоро обида пройдет и он вынесет из этого полезный урок. Несколько раз она пыталась заговорить с ним, но затем решила, что им обоим, наверное, будет лучше немного помолчать.

Вечером, остановившись в отеле недалеко от Феникса, Гвен взяла ужин в номер и сама включила телевизор, выбирая канал, где шел фильм, который мог бы понравиться брату. Какое-то время Томас старательно отворачивался от экрана, но затем интерес взял верх. Гвен протянула ему коробку с ужином, разрешив есть на кровати, и села рядом, когда брат увлекся фильмом. Обиды, казалось, забылись.

«Кажется, ремень действительно пошел на пользу», – подумала Гвен, однако уже в Фениксе Томас снова начал доказывать ей, что это не так. Гвен пришлось сменить шесть отелей и три места работы, причем в последнем отеле Томас едва не поджег их номер. Он ломал мебель, разрисовывал стены, как-то добрался до кабельного телевидения и, вернись Гвен с работы чуть позже, они лишились бы половины своих сбережений.

Добрый десяток раз Гвен бралась за ремень, но это помогало максимум на пару дней, затем все начиналось снова. Гвен нравился Феникс, нравились люди, с которыми она знакомилась на работе, нравились разнообразные соседи, нравились временные работы, нравилось, что никто особенно не обращает на них внимания, не задает слишком много вопросов, но вот Томас… Иногда ей начинало казаться, что он просто не может привыкнуть к жизни в большом городе. Брат напоминал ей дикого зверька, которого окружили люди, и он бросается на них не от злости, а от страха, только в случае с Томасом, вместо зубов и когтей зверя выступали хитроумные планы, направленные на то, чтобы испортить жизнь сестре и окружающим их людям.

«Но ведь он вел себя так же и до Феникса», – вспомнила Гвен и окончательно потерялась в догадках. Единственное, что приходило ей в голову, – Томас обижается на нее за то, что она слишком много времени проводит на работе. Пытаясь исправить это, она начала водить его в парки аттракционов, зоопарки, кинотеатры – куда угодно, лишь бы он снова стал тихим, спокойным ребенком, как и раньше.

«А разве был он когда-то тихим и спокойным?» – иногда спрашивала себя Гвен, вспоминала жизнь в Луизиане и не без грусти допускала мысль, что Томас, возможно, просто взрослеет, что ему нужно время, а ей – терпение. «Вот только кто сдастся первым?» – Гвен думала об этом крайне редко, стараясь не заострять внимание на этом вопросе. «Дети есть дети. А Томас, вдобавок ко всему, еще и мальчишка. Вот и все».

Какое-то время это помогало Гвен терпеть его выходки. Помогало до тех пор, пока Томас не обошел всех жильцов отеля и не рассказал душещипательную историю, как над ним издевается его мать. Под словом «мать» он имел в виду Гвен. Он даже показал сердобольным соседям синяки и ссадины, полученные во время своих игр, придумав такие истории, что когда Гвен услышала их, ей самой стало жалко брата, хотя она и знала, что это ложь. Собравшимися у ее квартиры были преимущественно женщины, но из множества возмущенных голосов Гвен слышала и пару мужских.

– Что, вы уже вызвали полицию? – спросила она их, награждая Томаса устало-печальным взглядом. Увидев, что она смотрит на него, он перестал хмуриться и непроизвольно улыбнулся, словно спрашивая, понравилась ли ей его шутка.

Разговор с соседями длился больше часа и закончился всеобщим порицанием Томаса за его шутку. Единственным, кто молчал, была сама Гвен. Томас искоса поглядывал на нее, но она притворялась, что не замечает его. Даже когда они остались дома наедине, Гвен не произнесла ни слова. Томас попытался принять эту игру в молчанку, но сдался уже утром, даже попытался извиниться, но Гвен притворилась, что не слышит его.

Она приготовила завтрак, поела сама, оставила еду для брата на столе и ушла на работу. Вечером она вернулась. Ничего не случилось. Томас сидел дома, выстраивая из мебели гараж для игрушечных машин. Гвен накормила его и ушла, решив, что сама поест в каком-нибудь кафе. Когда она вернулась, он уже спал. Она просмотрела телевизор до полуночи и тоже легла. Утром Томас попытался заговорить, не получил ответа, выждал пару минут, снова попытался заговорить. Когда Гвен вернулась с работы, он подошел к ней и попросил прощения. Она посмотрела на него и, кивнув, пошла на кухню, готовить ужин.

– Это значит, что все снова нормально? – спросил Томас.

– Не знаю, – сказала Гвен и услышала его радостный возглас.

– Я уж боялся, что мы никогда больше не будем разговаривать! – закричал брат. Его оживление насторожило Гвен, и она решила, что на вечер снова уйдет куда-нибудь.

Еще больше недели она продолжала держать брата на расстоянии, затем сдалась. «Вот теперь он все понял. Теперь от него больше не нужно ждать никаких выходок», – попыталась уверить себя Гвен, решив, что если хотя бы раз в месяц будет проводить подобные воспитательные работы, то сможет полностью избавить Томаса от его ставшего вдруг скверным характера.

Последовали два относительно спокойных месяца, если не считать мелких пакостей Томаса. Но в целом он ничего не ломал, не поджигал и не пугал людей, рассказывая им о том, как над ним издевается Гвен. Кстати, за эти мелкие пакости ему доставалось так же, как раньше за самые скверные проступки. Подобное положение дел казалось приемлемым для Гвен, да и для самого Томаса. Приемлемым до тех пор, пока однажды, воспользовавшись тем, что Гвен стояла в очереди в билетную кассу, он не подошел к остановившейся у обочины патрульной машине и, сделав самое жалостливое лицо, на какое только был способен, не проделал ту же фишку, что и чуть раньше с соседями.

– Твоя мать избивает тебя? – нахмурился офицер. Томас поджал губы и кивнул. – И где же она сейчас?

– Вот там! – Томас вытянул руку и показал на Гвен.

– Понятно, – протянул офицер, вышел из машины и взял Томаса за руку. – Ну, пойдем, поговорим с твоей матерью.

– Вы ее накажете?

– А ты разве не за этим подошел ко мне? – взгляд офицера показался Томасу до отвращения колючим, но отступать было поздно.

– За этим, – он решительно кивнул и крепче сжал офицеру руку.

Гвен заметила их слишком поздно, чтобы успеть собраться с мыслями.

– Простите, мисс… – обратился к ней офицер.

– Мороу, – машинально помогла ему Гвен, медленно начиная понимать, что происходит.

– Мисс Мороу, – офицер едва заметно кивнул, указал на Томаса. – Это ваш сын?

– Да. Что он натворил на этот раз? – Гвен пыталась заставить себя не кусать губы, но не могла.

– Натворил? – офицер смерил сначала ее внимательным взглядом, затем Томаса. – Боюсь, он утверждает обратное.

– Ах вот как… – Гвен почувствовала легкое головокружение. Немота расползлась по телу. Нужно было что-то сказать, что-то сделать, но силы вдруг оставили ее. – Значит… Значит… Простите, офицер, но это значит, что он сумел разыграть еще одного человека.

– Разыграть?

– Да. Последнее время совершенно не могу понять, что творится с этим ребенком. Он словно поставил себе цель испортить нам жизнь.

– А его отец?

– Отца нет.

– Очень жаль. Обычно в этом возрасте только авторитет отца и может угомонить их, – офицер неожиданно улыбнулся. – Уж поверьте, у меня таких трое.

– Трое? – Гвен растерянно хлопнула глазами. – Ух ты.

– Да, – офицер снова улыбнулся, наградил Томаса строгим взглядом. – Иногда с ними нужно просто правильно поговорить. – Он попросил Гвен назвать адрес, где они сейчас проживают, и пообещал прислать социального работника.

– Смешно вышло, правда? – спросил Томас, когда офицер сел в патрульную машину.

– Смешно? – Гвен поняла, что все еще держит в руках водительское удостоверение, которое показывала полицейскому. – Да. Очень смешно. – Она взяла Томаса за руку и повела к своей машине.

– А мы разве не пойдем в кино?

– Нет. – Гвен усадила брата на заднее сиденье, включила зажигание.

Мысли путались, голова начинала болеть. Томас молчал, лишь в отеле, когда увидел, что сестра собирает вещи, спросил, почему они должны снова уезжать. Гвен не ответила. Они вышли на улицу, погрузили чемоданы в багажник «Фиесты».

– Я не хочу уезжать, – сказал Томас.

Гвен вздрогнула, попыталась сдержаться, но не смогла. Томас слушал ее крики молча, лишь иногда вздрагивал и пугливо прикрывал глаза. Гвен высказала ему все, что накопилось за последние месяцы, не особенно задумываясь, как на это отреагирует брат. Наконец она шумно выдохнула, всплеснула руками и замолчала, тяжело переводя дыхание. Они стояли на тротуаре у «Фиесты», припаркованной между двумя внедорожниками внушительных размеров. Мимо ходили люди, на которых обращал внимание, казалось, только Томас. Для Гвен мир сейчас был сжат до размеров ее и брата.

– А все-таки здорово я разыграл того полицейского, – неожиданно сказал Томас и широко улыбнулся. На какое-то мгновение Гвен показалось, что она сошла с ума.

– Ты что, хочешь, чтобы тебя забрали у меня? – прошипела она. Томас улыбнулся шире и пожал плечами. Гвен не сдержалась и дала ему пощечину.

– Дура! – вскрикнул Томас, отскакивая назад, пытаясь сдержать навернувшиеся на глаза слезы и потирая раскрасневшуюся щеку.

– Садись в машину! – велела ему Гвен, снова срываясь на крик.

– Ненавижу тебя!

– Садись в машину, иначе я уеду без тебя!

– Ну и уезжай!

– Ну и отлично! – она выехала со стоянки, с трудом понимая, что делает, сделала круг по кварталу, пытаясь успокоиться, вернулась.

Томас стоял на том же месте, где Гвен оставила его, словно и не было получаса, разделившего два этих момента. Гвен вышла из машины и подошла к нему. Его левая щека покраснела и припухла. Гвен хотела извиниться, но не могла, просто стояла напротив брата и молчала.

– Я не хочу, чтобы ты уезжала, – сказала он наконец, не поднимая глаз. Гвен не ответила. – Если я извинюсь и пообещаю больше никогда не вредить тебе, ты останешься? – спросил Томас, увидел, как Гвен покачала головой, и сжался. – Совсем не останешься? – его голос дрогнул, глаза наполнились слезами.

– Я не могу остаться, – сказала ему Гвен. – Мы не можем остаться. – Она сбивчиво попыталась объяснить ему причины.

– А этот социальный работник, которого обещал прислать полицейский, – ты уверена, что он захочет забрать меня? – спросил Томас, не поднимая глаз. Гвен напомнила о том, что случилось в Луизиане.

– Ты помнишь мистера Адамса? – спросила она. Томас кивнул, нахмурился, надул губы, о чем-то сосредоточенно размышляя.

– Так значит, на этот раз нам приходится уезжать из-за меня?

– И не только на этот раз. – Гвен напомнила ему обо всех его последних хулиганствах. Томас ничего не сказал, лишь нахмурился сильнее. Какое-то время они молча стояли друг напротив друга, затем Гвен сказала, что им лучше будет сесть в машину. Томас кивнул. – Теперь возьми карту и выбери, куда мы поедем, – предложила Гвен.

– Лучше ты.

– Мне все равно. – Она выехала со стоянки. – К тому же мне нужно следить за дорогой.

– Тогда назови город.

– Да не знаю я!

– А штат? – Томас разложил на коленях карты. – У нас есть карта Техаса, Нью-Мексико, Аризоны и Невады.

– Пусть будет Невада, – решила Гвен. – Если начинать все заново, то пусть и штат будет новый.

– А ты была раньше в Неваде?

– Нет.

– Если смотреть на карту, то там почти ничего нет.

– Там есть Лас-Вегас и Гранд Каньон.

– Гранд Каньон? – Томас нахмурился. – Кажется, дома был один мальчик, который рассказывал мне, что был там с родителями.

– Хочешь, мы тоже туда съездим? – предложила Гвен.

– Не особенно.

– Почему?

– Мне не очень нравился мальчик, который рассказывал об этом.

– Причем тут мальчик!? – рассмеялась Гвен. – Ты же не с ним туда поедешь, а со мной. – она попыталась вспомнить все, что знает о Гранд Каньоне и Лас-Вегасе. – Когда я была маленькой, я хотела, чтобы меня свозили туда, – подытожила Гвен. – Сейчас ты ребенок, но когда вырастешь, будешь вспоминать это как самые светлые впечатления детства.

– Это будет еще не скоро, – тяжело вздохнул Томас. – Но если ты хочешь съездить туда, то я согласен.

– Обязательно съездим, – пообещала Гвен. – Заработаем денег и съездим. – Она посмотрела на брата и улыбнулась, заставляя себя верить, что с этого момента все будет иначе – лучше, а с мелкими шалостями и капризами она сможет справиться.

Гвен решила, что не станет спешить с выбором города, где они остановятся. Одно было ясно наверняка – никаких больше больших городов. Томас вырос в частном доме и привык к тишине и покою, да и она сама чувствовала себя в больших городах не очень уютно. «И никакой больше спешки!» – сказала себе Гвен.

Чуть за полдень она остановилась в кафе и за обедом просмотрела карту, убедилась, что все еще находится в Аризоне, и решила, что здесь они с Томасом точно не задержатся. Тем более Феникс, казалось, был где-то совсем рядом. «Но как далеко мы сможем уехать до вечера?» Гвен взвесила все за и против и пошла узнавать, сколько будет стоить снять номер на одну ночь.

– Так мы уедем завтра утром? – спросил Томас, оглядывая новое место жительства. Гвен кивнула. Он подбежал к кровати и проверил ее на прочность. – Значит, я могу прыгать на ней?

– Кажется, мы уже говорили об этом.

– Но ведь мы уедем утром, а за один вечер с кроватью ничего не случится. – Томас оживленно потряс кровать за спинку. – И она еще очень крепкая! Видишь?

– Вижу, но не думаю…

– Я же не вредничаю! – заныл Томас. – Мне просто хочется немного повеселиться, – он сложил на груди руки, вымаливая у сестры разрешения.

– Только ничего не сломай, – сдалась она.

Томас издал радостный вопль и запрыгнул на кровать, не снимая обуви. Гвен хотела сказать ему, чтобы он хотя бы разулся, но лишь устало махнула рукой и пошла принимать душ. Вечером за ужином она специально отошла от стола, решив проверить, испортит Томас еду или нет. Гвен встала так, чтобы можно было видеть брата и наблюдала за ним добрых десять минут, но он лишь крутился на стуле да ковырял вилкой ужин.

Утром они оставили отель, договорившись, что будут ехать до позднего вечера и проведут в отеле, где придется остановиться, несколько дней. Но отель совершенно не понравился Томасу, да и Гвен была вынуждена на этот раз согласиться с ним. Вначале ночи она даже пару раз подумывала о том, чтобы уйти в машину и переночевать там, но Томас спал крепко, и никакие звуки, доносившиеся из соседних номеров, не могли пробудить его. Чуть за полночь уснула и сама Гвен. Утром она собрала вещи, отнесла в машину, разбудила Томаса и сказала, что они уезжают, отказавшись даже завтракать в этом месте, надеясь, что дальше обязательно должно находиться приличное кафе. Томас не жаловался, но ближе к полудню держался за живот, который начал урчать от голода. Гвен свернула на обочину, изучила карту, но так и не смогла определить, где они сейчас находятся.

– Ничего, так даже веселее! – оживился Томас, увлекшись идеей, что они заблудились.

Гвен кивнула и убедила себя, что паниковать рано. Кажущаяся бесконечной дорога запетляла, огибая не то ферму, не то небольшую фабрику. Гвен снизила скорость, увидела съезд с главной дороги и проехала до закрытых сетчатых ворот. Они выбрались из «Фиесты» вместе с Томасом. На звук клаксона к ним вышел неприветливый охранник и сказал, что до ближайшего города чуть больше часа езды, бросил недобрый взгляд на старую «Фиесту» и уточнил, что на этой машине может получиться чуть дольше.

– Может, они здесь наркотики делают? – спросил Томас, когда они с сестрой снова выехали на шоссе. – Или оружие? – он увидел, как она снисходительно улыбнулась, и возмущенно добавил, что видел об этом по телевизору. – Знаешь, сколько подобных заводов? – эта идея так увлекла его, что он совершенно забыл о голоде.

Гвен отрешенно отвечала ему и задавала вопросы, уверяя себя, что бесконечно ехать все равно невозможно. «Даже если охранник соврал, то мы все равно должны куда-нибудь приехать», – успокаивала себя она, все чаще поглядывая на ползущий к нулю датчик уровня топлива. «Только этого нам и не хватало! Будем стоять у дороги и ждать, когда кто-нибудь проедет мимо и поможет нам!» Гвен подумала, что если все обойдется, то следующее место станет их домом.

«Хватит с нас всех этих поездок! Хватит неприятностей! Хватит…» Она растерянно уставилась на дорожный указатель. «Честон». Судя по числу жителей, это был город. Не большой, но самый настоящий город. Гвен с трудом сдержала радостный вопль, затем задумалась на мгновение, успокоилась.

– Так и должно было быть, – тихо сказала она себе под нос.

Томас оживился и совершенно забыл о фабрике, которую они видели по дороге. Теперь весь его интерес был устремлен к городу. Он вспомнил какой-то фильм, в котором главные герои оказались в городе-призраке, где не было ни одного живого существа, и теперь воображал, что с ними случится то же самое. Однако воображение его работало недолго. На первой же улице они увидели крикливую волну ребятишек на велосипедах.

– Так нечестно! – обиделся Томас, но как только Гвен свернула к первой попавшейся на глаза закусочной, оживился. – Возьми мне сразу и завтрак, и обед! – он выпрыгнул из машины и теперь шел, путаясь у сестры под ногами. – И два стаканы колы. Ладно? Ладно? – он приставал к Гвен до тех пор, пока она не согласилась. Они вошли в кафе. Свободных столов не было.

– Не возражаете? – спросила Гвен, подходя к столу, за которым сидел мужчина лет сорока.

Он поднял голову, отрываясь от обеда, смерил Гвен внимательным взглядом, увидел Томаса, улыбнулся и жестом предложил ему садиться.

– Можно я возьму? – спросил незнакомца Томас, указывая на оставленный на второе кусок пирога.

Гвен одернула его, пообещав, что закажет ему точно такой же пирог, если он хочет.

– Я сегодня еще ничего не ел, – сказал незнакомцу Томас, не сводя глаз с пирога.

– Ничего? – мужчина растерянно покосился на Гвен. Она попросила его подождать, позвала официантку, сделала заказ.

– Простите моего брата, но он сам порой не знает, насколько хорошо у него получается пугать людей, – Гвен осторожно улыбнулась незнакомцу. – Дело в том, что мы приехали из Аризоны, остановились вчера на ночь в отеле, который… – она покосилась на Томаса. – Не знаю даже, как назвать его при ребенке… В общем, уснуть там было крайне сложно. Сами понимаете, завтракать в местном баре я тоже не собиралась, надеялась, сделать это удастся чуть позже, но так уж вышло, что этот город оказался единственным местом, где мы смогли остановиться. – Гвен замолчала, снова покосилась на Томаса.

– Все так и было, – рассеянно кивнул он, вспомнил о фабрике, к которой они подъезжали, и начал увлеченно рассказывать незнакомцу свою теорию о наркотиках и оружии, но тут же замолчал, как только увидел, что официантка несет им поднос с едой.

– Дети, – сказала Гвен незнакомцу, решив не останавливать брата, когда он с жадностью набросился на свой обед-завтрак. – Порой с ними так сложно.

– Пусть ест, – мужчина снисходительно улыбнулся, протянул руку, представился.

– Кейн Вебер, – повторила Гвен, стараясь показать, что пытается запомнить имя, хотя сама была почти уверена, что уже через час они забудут друг друга. – Я Гвен. Гвен Мороу. – Она посмотрела на брата. – А это Томас.

– И что привело вас сюда из Аризоны?

– Из Луизианы! – сказал Томас, не отрываясь от обеда.

– Из Луизианы? – удивился Вебер, награждая Гвен вопросительным взглядом.

– Долгая история, – отмахнулась она.

– А сюда приехали к родственникам?

– Посмотреть Гранд Каньон! – снова подал голос Томас. – Только надо будет сначала денег заработать.

– Понятно. – Вебер бросил на Гвен очередной короткий взгляд. – Еще одна долгая история? – она кивнула. – Понятно, – протянул он, помолчал какое-то время, доедая свой обед, взялся за кофе. – Если вам нужна работа здесь, то думаю, смогу помочь.

Вебер встретил настороженный взгляд Гвен и мягко улыбнулся, объясняя, что муж его сестры владеет небольшим магазином и ему будет несложно посодействовать приему на работу молодой девушки.

– Не обещаю, что это будет ювелирный отдел, но полагаю, для парфюмерного вы вполне подойдете.

– Никогда не работала в магазине, – призналась Гвен.

– Это несложно, – заверил Вебер. – Вы уже выбрали, где остановиться?

– Мы пока еще только выбрали, что съесть на обед, – осторожно пошутила она. Вебер сдержанно улыбнулся, рассказал о ценах на жилые дома в черте города. – Не думаю, что в парфюмерном отделе я смогу заработать столько, – кисло подметила Гвен. Вебер задумался ненадолго, сделал несколько глотков кофе, признался, что дешевые отели в городе не очень подходят для того, чтобы растить в них ребенка. – Ну что ж… – вздохнула Гвен, разводя руками. Вебер нахмурился, затем неожиданно просветлел.

– За городом есть неплохой отель, – сказал он так, словно дело было решенным. – Один мой знакомый жил там какое-то время. Я навещал его. Место вполне приличное, к тому же недорогое. Правда, до города не очень близко, но для этого есть автобус, так что, если вы не боитесь трудностей, то… – Вебер замолчал, ожидая ответа.

– Я похожа на ту, кто боится трудностей? – спросила Гвен. Он покачал головой. – Вот только… – она поджала губы, пытаясь сдержать вопрос, но не смогла. – Вот только зачем вам это?

– Зачем?! – растерялся Вебер. – Вам что, никогда просто так никто не помогал?

– Не особо. – Гвен вспомнила доктора Лероя. – Если только в Луизиане, да и то это был старичок, который знал меня с детства, а вы… – она покосилась на Томаса. – Если вы думаете, что сможете извлечь какую-то личную выгоду из этого, то сразу хочу вас заверить – ничего не выйдет.

– А кто-то уже пытался?

– Нет, но…

– И я не буду, – заверил ее Вебер, мягко улыбаясь. – Видите ли… Я работаю с детьми, поэтому считайте, что я делаю это не ради вас, а ради Томаса. К тому же меня это совершенно ни к чему не обязывает.

– Работаете с детьми? – Гвен нахмурилась. – Вы учитель?

– Можно и так сказать, – уклончиво ответил он и тут же спросил, сколько Томасу лет.

– Шесть, а что?

– Да нет, ничего. Просто ваш брат выглядит весьма смышленым для своего возраста.

– Брат?

– Вы сами так сказали в начале разговора.

– Черт! – Гвен прикрыла глаза, ругая себя за этот просчет.

– Что-то не так?

– Нет. Просто… Просто так проще, – она тяжело вздохнула, сожалея, что, скорее всего, не удастся остаться в этом городе. Вебер подождал какое-то время, понял, что продолжения не будет, и спросил о матери Томаса. – Ее нет, – тихо сказала Гвен. Вебер кивнул.

– Давно?

– Почти год. У нее была болезнь и… – она нахмурилась и замолчала.

– Я понимаю, – сказал Вебер, достал из кармана визитку и положил на стол. На белой карточке было написано лишь его имя и телефон. – Мне сейчас пора, но если будет желание, то можете позвонить, и мы снова встретимся. – Он объяснил Гвен, как она сможет найти отель за городом, если решит остаться, допил свой кофе и, попрощавшись, ушел.

– Ну, что скажешь? – спросила Гвен Томаса. Он наелся и теперь сидел, развалившись на стуле, выпятив вздувшийся живот. – Поедем дальше или останемся здесь?

– Мне все равно, – устало сказал Томас. Гвен задумалась, вспоминая нового знакомого. – Можно было бы и остаться, – протянул брат, борясь с зевотой. – Ненадолго. Мы ведь нигде не останавливаемся надолго.

– Да. Нигде, – согласилась с ним Гвен, вспоминая, что говорил о загородном отеле Вебер. Чистые, просторные номера, хорошее кафе, а главное – приемлемая цена.

Она усадила Томаса в машину и поколесила немного по Честону, пытаясь понять, нравится ей этот город или нет. После Феникса все казалось каким-то крохотным, миниатюрным. Томас задремал и начал тихо посапывать на заднем сиденье. Гвен выехала за город.

До отеля «Палермо» оказалось чуть дольше, чем она себе представляла, но ожидания оправдались. Отель действительно был тихим и чистым. Что касается кафе, то оно оказалось даже лучше, чем говорил Вебер. Особенно приглянулись Томасу закуски и деликатесы, которые готовил на десерт крупный чернокожий повар.

Вечером Томас встал перед сестрой и деловито заявил, что никуда не уедет, пока не попробует все, что может приготовить повар. Гвен не стала возражать. Да ей и самой хотелось остаться. Не навсегда, конечно, но задержаться здесь казалось привлекательной возможностью. Она решила выждать пару дней и только потом позвонила Веберу, договорившись о встрече.

– Вы приедете с Томасом или одна? – спросил он.

– С Томасом, – сказала Гвен после небольшой паузы.

– Тогда будет лучше встретиться в детском парке, – сказал Вебер.

Гвен слушала объяснения, как туда проехать, а сама невольно вспоминала Дженнифер Браст, убеждая себя, что здесь не может выйти ничего похожего. «Он просто учитель. Он просто хочет помочь», – убеждала себя она, но сомнения оставались. «А что я потеряю, если сразу расставлю все по своим местам? – подумала Гвен. – Ведь если что, всегда можно будет собраться и уехать».

Она дождалась встречи с Вебером в парке, отправила Томаса гулять с другими детьми, но долго не могла решиться и высказать все, что планировала. Вместо этого она рассказала Веберу о болезни матери, и о том, что переживает, как бы шизофрения не передалась брату. Это произошло после того, как Вебер, наблюдая за Томасом, отметил, что у него очень богатая фантазия и он очень развит для своих лет.

– Я думаю, он видел мать после того, как она выстрелила себе в голову, – призналась Гвен.

– Ваша мать выстрелила себе в голову? – удивился Вебер.

– А вы думали, она умерла от старости?! – скривилась Гвен. Какое-то время они молчали, наблюдая, как Томас играет с другими детьми. Гвен, по крайней мере, наблюдала. – В Нью-Мексико мы жили с братом в одном городе… – сказала она, продолжая следить за Томасом. – Там была одна девушка. Дженнифер. Какое-то время мы были с ней просто подругами, а потом… – Гвен замялась.

– Думаю, я понимаю, – помог ей Вебер. Она кивнула, покраснела.

– Не подумайте, что мне нравятся девушки. Нет. Я всегда встречалась с парнями, но в тот вечер… В общем, это была ошибка. Только я поняла это, а Дженнифер нет, – Гвен тяжело вздохнула.

Вебер молчал. Она бросила на него короткий взгляд. На его лице не было ни отвращения, ни осуждения.

– Я не хотела продолжать эти отношения, но Дженнифер настаивала, – продолжила рассказ Гвен, считая, что раз уж сообщила первую его часть, то теперь просто обязана сообщить и вторую. Тем более что начало этой истории выставляло ее с крайне неприятной стороны, а окончание подтверждало, что люди могут признавать и исправлять ошибки. – Потом был Феникс в Аризоне. Не помню даже, сколько мне пришлось сменить там отелей и работ. – Она вздохнула и начала рассказывать о бесчисленных выходках брата.

– Может, ему просто не хотелось уезжать из Нью-Мексико? – предположил Вебер.

– Может быть, – согласилась Гвен, решив, что он, возможно, действительно неплохо разбирается в детях. – Но ведь назад все равно уже не вернуться. Я имею в виду Нью-Мексико.

– А Луизиана? У Томаса там было много друзей?

– Не особенно. Сами понимаете, мать, которая считает, что мир населяют демоны, мало куда отпускает своего ребенка.

– А вы? У вас было много друзей?

– У меня? – растерялась Гвен. – Наверное, да, но…

– Но вы думали о брате? – помог Вебер. Гвен согласилась. – Не хотите вернуться?

– Нет, – Гвен решительно покачала головой. – Хоть там и остался дом, но… – она тяжело вздохнула, долго смотрела на брата, чувствуя, что сейчас, наверное, выглядит со стороны крайне странно. Эта история – история последнего года, вряд ли можно было рассказать только ее часть. Гвен снова тяжело вздохнула, бросила короткий взгляд на Вебера. «Понимает ли он, что услышал неполный рассказ, или просто считает ее ненормальной, бросившей дом и скитающейся по стране со своим братом?»

– Есть что-то еще, да? – помог ей Вебер. – Что-то, почему вы не можете вернуться?

– Есть, – согласилась с ним Гвен. – После смерти матери появился один человек из отдела социальной защиты… Он уверял, что хочет помочь Томасу, но делал все, чтобы забрать его у меня. – Гвен выдержала паузу, собираясь с мыслями. – Он стал убеждать меня, что я, возможно, больна, как и мать. – Она раздраженно рассказала, как уснула, убираясь в комнате матери, и напугала утром брата, как Адамс увидел в этом проявление болезни и договорился о сеансе с психотерапевтом. Рассказала она и о том, как поссорилась с Макнери, встретилась с врачом, который лечил ее мать, и взяла у него пару успокоительных таблеток, как едва не попала в аварию после того, как приняла эти таблетки, и как Томас сломал себе руку, пока она спала. Дальше был страх потерять брата и бегство. Даже не бегство, а поездка в Техас к тетке, не пожелавшей приютить их.

Вебер слушал молча. Зачастую он смотрел на детей, игравших на площадке, иногда искоса поглядывал на Гвен. Она не замечала этого. Рассказ подчинил ее. Даже если потом придется сбежать так же, как в случае с Дженнифер Браст, – Гвен была готова к этому. Но было и что-то еще. Что-то, что заставляло ее верить этому человеку. «Он учитель. Просто учитель, который может помочь».

Гвен начала подумывать о том, чтобы задержаться здесь надолго, а возможно, и остаться. Причиной этому были слова Вебера, что поведение Томаса может быть продиктовано его нежеланием переезжать. «Детям нужны друзья. Детям нужна школа». О последнем Гвен начинала задумываться все чаще. На следующий день после встречи с Вебером в парке она встретилась с управляющим самого большого, как ей казалось, магазина в городе, и устроилась на работу в парфюмерный отдел. Бок о бок с ней в отделе нижнего белья работала Мэдди Ламберт, с которой Гвен подружилась почти сразу, а то, что они работали в одно время, лишь еще больше сблизило их.

Вначале Гвен ездила на работу на своей машине, но потом согласилась с Вебером и начала пользоваться автобусом. Вскоре она знала всех водителей в лицо и здоровалась с ними, когда садилась в автобус. С рабочим персоналом отеля тоже завязались дружеские отношения. С Вебером Гвен встречалась один-два раза в неделю. Обычно это были просто совместные обеды и разговоры о Томасе. Гвен жаловалась Веберу на капризы и хулиганства брата, а Вебер давал советы, как с этим бороться. Несколько раз он ненавязчиво заводил с ней разговор о том, чтобы устроить Томаса в школу. Сначала это были просто планы, в которых должно сойтись много обстоятельств: время, желание остаться, хорошая работа, чтобы можно было перебраться в город. Впрочем, насчет последнего Гвен переживала меньше всего, убеждая Вебера, что жить они могут и в отеле, тем более что Томасу там, кажется, нравится.

Но в итоге все эти разговоры заходили в тупик. Заходили до тех пор, пока Гвен не узнала, кем на самом деле работает Вебер. Единственным работником социальной службы, которого она знала прежде, был Рон Адамс, и этот тип не нравился ей на данный момент больше всех на свете. С Вебером все было иначе, он нравился ей, но место его работы… Гвен ушла из кафе и не встречалась с другом больше двух недель. Он дал ей время все обдумать, затем приехал в отель. Томас встретил его очередной шалостью, загнав соседскую черную кошку на крышу, откуда бедное животное не могло слезть самостоятельно.

– Томас! – прикрикнула на него Гвен.

– Она сама! Я просто хотел ее погладить! – прокричал он в свою защиту. Гвен покосилась на Вебера и, тяжело вздохнув, покачала головой.

– Вот так всегда!

– Загнать кошку на крышу – это не самое страшное из того, что придумывают дети в его возрасте, – примирительно сказал Вебер.

– Если бы его хулиганства ограничивались только кошкой. – Гвен обернулась, стараясь проследить за братом взглядом, чтобы знать, где он сейчас находится. – Иногда мне кажется, что скоро жители отеля соберутся вместе, устав от его пакостей, и устроят над ним самосуд.

– Серьезно? – улыбнулся Вебер.

– Нет, конечно! – фыркнула Гвен, решив на мгновение, что он не шутит. Они на какое-то время замолчали, глупо наблюдая за жалобно мяукавшей кошкой.

– Я думал, что вы снова сбежите, – признался Вебер. Гвен повернулась к нему, встретилась взглядом и пожала плечами.

– Хотите кофе? В местном кафе его неплохо варят.

– Почему бы и нет, – согласился Вебер.

Рыжеволосая официантка принесла им заказ. Гвен перебросилась с ней парой ничего не значащих фраз.

– Уже успели завести друзей? – подметил Вебер.

– Они хорошие люди, – сказала Гвен и нахмурилась. – Не все, конечно, но многие.

– Поэтому вы решили остаться?

– Впервые за время, как мы с братом покинули Луизиану, мне не хочется больше никуда уезжать.

– Это нормально.

– Нет.

– Почему?

– Потому что… – Гвен бросила на Вебера недоверчивый взгляд. – Ваш кофе остывает. – Томас за окном помахал ей рукой. Она помахала ему в ответ.

– Гвен…

– Я знаю. Брату скоро нужно идти в школу и все такое, но…

– Но вы боитесь?

– Да.

– Не нужно. – Вебер поднял чашку, осторожно отпил горячий кофе. – Может, сейчас и не лучший момент говорить об этом, но я боюсь, что если этого не сделаю, то завтра уже могу не застать вас здесь. – Он выдержал внимательный взгляд Гвен. – Я навел кое-какие справки по Луизиане…

– Черт! – она шумно выдохнула. – Так я и знала!

– Я сделал это анонимно, – поспешил успокоить ее Вебер. – Никто не знает о том, что я это сделал. Мне просто нужно было проверить ваш рассказ.

– И что? Проверили?

– Да.

– Довольны?

– Более чем. – Вебер снова отпил кофе, надеясь, что Гвен за это время немного успокоится. – Не знаю, что будет, если вы вернетесь в Луизиану, но пока вас с братом никто официально не разыскивает.

– Вот как? – резко спросила она, глядя за окно, где Томас разрисовал тротуар неизвестно откуда взявшимися у него цветными мелками.

– Я поговорил с директором школы в Честоне, объяснил ему ситуацию…

– Ситуацию? – оборвала его Гвен, нервно поморщившись. – Представляю, что он сказал! Сестра-истеричка, мать-шизофреник и шестилетний мальчик, которого где-то ждет другая семья!

– Я не говорил ему о болезни вашей матери и почему вы на самом деле уехали из родного города. Только то, что после смерти матери вам нужно было сменить обстановку, вы хотели развлечь брата, показать ему Большой Каньон и в силу обстоятельств задержались в нашем городе. – Вебер снова замолчал, давая Гвен возможность обдумать услышанное. Она молчала так долго, что рыжеволосая официантка несколько раз подходила к ним и доливала кофе. – Пожалуйста, пообещайте, что подумаете об этом, прежде чем решитесь снова бежать, – попросил Вебер, поднимаясь из-за стола. – Я заеду в конце недели и надеюсь, мы снова выпьем по чашке кофе и трезво обсудим все еще раз.

– Ну, кофе, думаю, вы сможете выпить здесь в любом случае, – заверила его Гвен, по-прежнему глядя за окно, где Томас продолжал разрисовывать тротуар. Вебер вышел из кафе и направился к ее брату. Томас поднял голову и помахал ему рукой.

– Что рисуешь? – спросил Вебер, пытаясь разобраться в детских каракулях.

– Дверь! – гордо заявил Томас.

– Дверь? – Вебер растерянно улыбнулся. – Почему дверь?

– Не знаю, – Томас пожал плечами, нахмурился. – Вам никогда не снилась дверь?

– Просто дверь?

– Просто дверь. – Томас шмыгнул носом.

– А что за ней?

– За ней? Не знаю, я никогда не открывал ее.

– А эта дверь не похожа на ту дверь, которая была в вашем доме в Луизиане?

– В Луизиане? – Томас подумал, затем осторожно покачал головой. – Я не помню уже, какой там была дверь.

– А здесь? Здесь где-нибудь есть такая дверь?

– Не знаю, – Томас дружелюбно улыбнулся. – Моей сестре тоже снится такая дверь.

– Вот как? – Вебер бросил короткий взгляд в сторону кафе, за окнами которого сидела Гвен, наблюдая за ними. – Это она научила тебя рисовать эту дверь?

– Нет, – решительно затряс головой Томас. – Она вообще не хочет, чтобы я рисовал здесь. – Он запрокинул голову, пытливо вглядываясь в глаза Вебера. – А правда, что вы можете сделать так, чтобы я мог ходить здесь в школу?

– А ты хочешь ходить в школу?

– Не знаю, я ведь никогда еще не ходил.

– Справедливо, – улыбнулся Вебер, бросил короткий взгляд на рисунки Томаса. – А эта дверь… Как ты думаешь, твоя сестра знает, что за ней?

– Думаю, нет, но мне кажется, ей тоже интересно узнать это.

– Интересно узнать?

– Если бы вам снилась эта дверь, вы бы тоже хотели узнать, что будет, когда она откроется.

– А что такого особенного в этой двери?

– Ничего, просто вокруг больше ничего нет. – Томас испуганно выпучил глаза. – Все такое черное, и даже дверь черная!

– Но у тебя дверь белая.

– Это потому что у меня нет черных мелков. – Томас обиделся, решив, что ему не верят. – Можете спросить у Гвен. Она подтвердит, что дверь черная!

– Обязательно спрошу, – пообещал Вебер.

Он ушел, оставив Томас одного. Мальчик проводил его взглядом и вернулся к своим рисункам. Вскоре ему это дело наскучило, и он отправился на поиски очередной кошки, которую можно будет загнать на крышу.

Вечером Гвен спросила, о чем с ним говорил мистер Вебер. Она сделала это так ненавязчиво, что Томас поначалу просто отмахнулся от нее, сказав, что не помнит.

– Ты рисовал на асфальте, – напомнила сестра.

– На асфальте? Это было до того, как я загнал противную черную кошку на крышу или после?

– После.

– После, – Томас нахмурился, пытаясь вспомнить. Гвен терпеливо ждала. – А! Он спрашивал меня, что я рисую.

– А что ты рисовал?

– Ты разве не видела?!

– Видела, но там сложно что-то разобрать.

– Ничего не сложно! – обиделся Томас. – Там дверь. Черная дверь, которая снится нам с тобой.

– Об этом ты рассказал мистеру Веберу?

– Да. Он, кстати, не поверил мне и обещал спросить у тебя. Ты ведь подтвердишь ему, что я не вру – дверь в наших снах черная, как деготь!

– Не знаю я никакой двери, – нахмурилась Гвен, заставив брата растерянно захлопать глазами. – Может, это тебе снилось, а я ничего не видела.

– Видела! – заупрямился он. – Я же помню. Ты сама первой рассказала мне об этом!

– А ты придумал, что и тебе снится эта дверь.

– Да не придумывал я! – Томас огляделся по сторонам, словно ища союзников у мебели или стен номера. – Мне это тоже снилось, и ты должна подтвердить мистеру Веберу, что я ему не врал!

– Не буду я ничего подтверждать! – Гвен передернула плечами.

– Будешь! – Томас что есть силы топнул ногой.

– Нет! – она выдержала его гневный взгляд. Он весь покраснел, крутанулся на месте и выбежал из номера, едва не сорвав дверь с петель. – Томас, вернись! – Гвен вышла следом за ним на улицу, но его уже нигде не было. – Что за ребенок!

Она обошла вокруг отеля, понимая, что если брат захочет, то сможет прятаться от нее вечно. Оставалось лишь ждать, когда ему это надоест, потому что он ждать совершенно не умел.

– Кого-то ждешь или просто пытаешься побыть в тишине? – спросила пожилая женщина, подсаживаясь рядом на скамейку.

– Здравствуйте, Ордилия, – устало улыбнулась Гвен.

– Снова Томас? – с сочувствием спросила она. Гвен кивнула. – А вот мне это уже не грозит, – Ордилия улыбнулась и устремила к горизонту свои выцветшие от прожитых лет глаза. – Знаешь, будь я на твоем месте… – начала было она, но Гвен оборвала ее на полуслове, заверив, что знает.

– И вас бы уже здесь не было.

– Точно, – грустно подметила Ордилия. – Я, наверное, достала здесь уже всех своей болтовней?

– Ну, почему…. – Гвен показалось, что она увидела Томаса, выглянувшего из-за края отеля.

– Значит, достала… – вздохнула Ордилия и кряхтя поднялась. – Пойду, пожалуй, выпью. Не хочешь составить мне компанию?

– Нет, спасибо.

– А вот я бы в твоем возрасте не отказалась. Выпить с бывшей звездой экрана – это… это… это, должно быть, весьма символично. Словно перехватить эстафету. Понимаешь?

– Понимаю, но боюсь, я совершенно не гожусь для экрана.

– Не говори ерунды! – отмахнулась Ордилия. – Для этого годятся все. Нужно лишь иметь достаточно желания и наглости… – она скривила морщинистое лицо. – Ну, еще, может быть, немного природной привлекательности, чтобы нравиться зрителю, и капельку таланта.

– Вот видите, – снова устало улыбнулась Гвен. – Боюсь, для меня это слишком большие требования.

– Вот как? – растерянно переспросила Ордилия. – Тогда можно выпить просто так. Как молодое и старое. Ты расскажешь мне о том, какая жизнь сейчас, а я расскажу тебе, какой она была раньше.

– Простите, но мне нужно найти Томаса.

– Томаса, – протянула Ордилия, награждая Гвен сочувственным взглядом. – Ох уж эти ошибки молодости! – вздохнула она, развернулась и пошла в свой номер.

– Если бы только ошибки, – тихо сказала Гвен, провожая ее взглядом.

– Точно не передумаешь? – прокричала Ордилия уже с крыльца.

– Спокойной ночи! – прокричала в ответ Гвен, снова устало улыбаясь.

Дверь за бывшей кинозвездой закрылось, но ее образ еще долго не оставлял Гвен. Состарившаяся знаменитость – если, конечно, верить ей на слово. Гвен пыталась представить ее молодой, с кучей поклонников, в большом доме, окруженной признанием и любовью, и не могла. Для нее эта женщина всегда оставалась соседкой по дешевому, но тем не менее чистому отелю. Соседкой, с которой они заселились здесь почти в один день. Гвен поймала себя на мысли, что считает Ордилию чуть ли не самой близкой подругой в отеле. «Может быть, действительно стоит как-нибудь посидеть с ней вечером и поговорить о забытых фильмах?»

Гвен увидела, как Томас снова выглянул из-за угла отеля, и снова притворилась, что не видит его. Иногда это помогало – он понимал, что его шалости не имеют результата, и переключался на что-то другое, но иногда упорно продолжал начатое, не обращая ни на что внимания. «Наверное, Вебер действительно прав, и ему просто нужен коллектив сверстников, – подумала Гвен. – Класс, который он будет считать своим. Свои друзья, учителя. Свои маленькие ошибки и удачи. Своя жизнь».

Она позвала брата и предложила пойти в кафе, пока оно еще не закрыто.

– Ты хочешь мороженого? Я куплю тебе с ванилью, – Гвен дружелюбно улыбнулась ему. – Не бойся, я не обману, и я не злюсь на тебя.

Она увидела, как брат недоверчиво вышел из-за угла.

– А как мне проверить? – спросил он, готовый в любой момент броситься наутек.

– Никак. – Гвен увидела, как он вздрогнул, и еще раз улыбнулась. – Тебе придется поверить мне на слово.

– Ты уже обманывала меня.

– А ты меня.

– Я извинялся.

– Я тоже, – она пошла в кафе. – Я закажу мороженое для тебя и кофе для себя, но если ты не придешь раньше, чем принесут заказ, то, обещаю, мороженое твое будет в моем животе.

Больше Гвен не оборачивалась. Томас пошел за ней следом, но остался на улице, наблюдая за сестрой сквозь окно. Убедившись, что мороженое действительно ждет его на столе, он вошел в кафе и осторожно сел за стол.

– Можно? – спросил Томас, показывая на чашку с мороженым.

– Конечно, можно. Это же для тебя и принесли. – Гвен дождалась, когда брат отправит первую порцию в рот. – Только мне нужно поговорить с тобой, Томас.

– Как со взрослым? – спросил он, услышал утвердительный ответ и замер на мгновение с ложкой у рта.

– Помнишь, о чем мы спорили перед тем, как ты убежал? – осторожно спросила Гвен. Томас кивнул. – Я хочу, чтобы ты сказал это сам.

– О снах, которые нам приснились, – он нахмурился, бросил на сестру недоверчивый взгляд. – Почему ты не хочешь подтвердить мистеру Веберу, что дверь в этих снах была черной?

– Потому что я не хочу, чтобы мистер Вебер вообще знал, что нам снились эти сны.

– Ага! – оживился Томас. – Значит, ты все-таки признаешь это!

– Да, но это должна быть наша тайна.

– Почему?

– Потому что будет лучше, если никто не узнает об этом.

– Почему?

– Потому что мистер Вебер может помочь устроить тебя в школу. – Гвен увидела, как брат неуверенно поджал губы. – Потому что так мы сможем остаться здесь.

– А как же Большой Каньон?

– Мы сможем съездить туда на каникулах. И много куда еще сможем съездить, только для этого нам нужно место, где мы будем постоянно жить.

– А домой вернуться нельзя?

– А ты хочешь?

– Не знаю. Я почти не помню, как там.

– Так почему бы нам не остаться здесь? Хотя бы на какое-то время.

– И для этого я должен соврать мистеру Веберу? – прищурился Томас.

– Не соврать, а просто забыть о том, что нам с тобой приснились одинаковые сны. Можешь просто сказать, что все это придумал.

– То есть соврать? – настырно повторил Томас.

– Ну хорошо, – сдалась Гвен. – Пусть будет соврать.

– Ага, – довольно кивнул Томас. – Я подумаю.

– Не подумаю, а мне нужен ответ сейчас, – начала терять терпение Гвен.

– Тогда купи мне еще одно мороженое.

– Горло заболит.

– Ты хочешь, чтобы я соврал, или нет? – спросил он, налегая на первую порцию мороженого. Гвен попыталась встретиться с ним взглядом, но не смогла. – Ты еще успеешь сделать заказ, пока кафе не закрыли, – поторопил брат.

«Ладно, от лишнего мороженого еще никто не умирал», – попыталась убедить себя она, вставая из-за стола. Злость на брата то усиливалась, то отступала. «Подумать только! Он торгуется со мной! Ему всего шесть, а он уже торгуется со мной! Что же будет года через четыре?!» Подобные мысли и веселили, и продолжали злить одновременно.

– Ну, если ты проговоришься! – предупредила Гвен брата.

Ночью она долго не могла заснуть, обдумывая детали сделанного Вебером предложения. Томас громко сопел, иногда что-то бормоча сквозь сон. Надеясь, что свежий воздух нагонит дремоту, Гвен накинула на плечи халат и вышла на улицу. Было тихо. На стоянке горел одинокий фонарь, освещая припаркованные машины.

– Тоже дурные сны? – услышала Гвен голос откуда-то сбоку, вздрогнула, обернулась.

Девушка с длинными черными волосами сидела на крыльце, прижавшись спиной к перилам, скрытая полумраком. Дверь в ее номер была открыта, но свет там не горел. Девушка была знакома Гвен. Они встречались в кафе и на стоянке, но было это, казалось, уже очень давно. Гвен думала, что эта девушка уже съехала, перебралась в другое место, но…

– Тебя давно не было видно, – призналась Гвен.

– Разве? – девушка вытянула руку. Черная кошка отделилась от темноты, подбежала к своей хозяйке, ткнулась носом в ее ладонь.

– Тебя нет в кафе, нет во дворе отеля… – Гвен замялась. – Прости, не помню твоего имени.

– А ты и не должна, – девушка бросила на нее короткий взгляд. Темные глаза сверкнули в лунном свете, черные волосы отлили синевой. – Мы ведь с тобой никогда не разговаривали.

– Но здоровались.

– Да. – Гвен не увидела, а скорее почувствовала, как девушка улыбнулась. – А еще твой брат всегда загоняет мою кошку на крышу и радуется, что она потом подолгу не может слезть оттуда.

– Иногда от него совершенно нет спасения.

– Он всего лишь ребенок.

– Да… – Гвен замялась, не зная, о чем говорить еще.

– Я – Гермина. Гермина Грэтхем, – неожиданно сказала девушка. – Только не спрашивай, что значит это имя. Я понятия не имею.

– Да я и не хотела, – пожала плечами Гвен, однако после услышанной просьбы невольно начала задумываться над этим.

– Ну а ты? – поторопила Гермина. – У тебя есть имя?

– Гвен. Гвен Мороу. А брат – Томас.

– Томас и Гвен, – задумчиво протянула девушка, пытаясь запомнить эти имена. – А ваша мать? Она…

– Умерла, – помогла Гвен. Гермина кивнула.

– Отца тоже нет, как я понимаю?

– Нет.

– Понятно. – Гермина помолчала какое-то время. – И давно?

– Отца давно, а матери около года. – Гвен почувствовала, что больше не хочет разговаривать об этом. – Ты, кажется, что-то говорила о своих снах?

– Разве? – Гермина устало рассмеялась.

– Поэтому ты никуда не выходишь?

– Может быть… – смех стих. В повисшей тишине было слышно, как мурлычет кошка. – Знаешь, а я ведь не одна, кому снятся дурные сны, – наконец задумчиво сказала Гермина. – Мой сосед тоже жалуется на кошмары. Сначала я думала, что он это делает, потому что надеется подкатить ко мне, но потом… Дверь! – она буквально выплюнула это слово, разорвав тишину, заставив Гвен вздрогнуть.

– Дверь? – переспросила Гвен, решив, что ослышалась.

– Да. Дверь. – Глаза Гермины снова сверкнули в лунном свете. – Я никогда не говорила Рипли о том, что мне снится, но он узнал. Не знаю, как, но, клянусь, узнал. – Снова пауза и тишина, в которой лишь мурлыкала кошка. – Но ведь такого не бывает! Людям не могут сниться одинаковые сны!

– Не могут, – согласилась Гвен, плотнее запахивая халат – ночь стала вдруг недружелюбной, стараясь загнать ее обратно в дом.

– Но тогда почему… – Гермина замолчала, попыталась рассмотреть лицо Гвен. – Тебе тоже это снится? Дверь? Черная дверь на черном фоне?

– Нет, – спешно ответила Гвен. Холод заполнил грудь, сердце замерло.

– Нет? – взгляд Гермины стал пристальным. Гвен буквально чувствовала его на своем лице. – Тогда почему же ты дрожишь?

– Я не дрожу. – Гвен поджала губы, признавая, что дрожит не только ее тело, но и голос. – Я просто… Просто…

– А твой брат? – перебила ее Гермина. – Ему тоже снится этот сон? Думаю, да. Думаю, всем в отеле снится нечто подобное. И не говори, что это не так. Я вижу страх в твоих глазах, Гвен Мороу.

– Ничего ты не видишь! – разозлилась Гвен на саму себя за то, что не может побороть дрожь. Гермина не ответила.

Какое-то время они молчали, меряя друг друга взглядами, затем отвернулись, вглядываясь в ночь. Гвен убедила себя, что дрожит, потому что замерзла. «Нужно лечь в кровать под одеяло, и все пройдет».

Она вернулась в свой номер, оставив Гермину одну. Томас тихо сопел, сбросив во сне одеяло на пол. Гвен укрыла его, легла в кровать. Сон пришел медленно, окутал черным покрывалом. Она даже не сразу смогла понять, что спит. Вес тела почти не ощущался. Ни звука, ни дуновения ветра вокруг. Лишь темнота. Густая, непроглядная ночь.

Гвен начало казаться, что сейчас она увидит, как сверкают в лунном свете черные глаза Гермины Грэтхем. Но мысли эти ушли, оставили ее, как, впрочем, и все остальные мысли. Ничего не осталось – абсолютная тишина и пустота, в которой парила Гвен, не чувствуя своего тела. Ей понравилось это. Мысли были, но они, казалось, приходили откуда-то извне. Текли темными водами неведомой реки, наполняя брошенный в нее сосуд. Гвен и была этим сосудом. Но потом зрение начало возвращаться.

Гвен начала различать оттенки ночи. Тьма расступалась, уступая место другой тьме – она выступала неясным образом. Если бы Гвен видела это впервые, то еще долго не смогла бы понять, что это, но эта картина была уже знакома ей – черная дверь, на черном фоне. В каждом подобном сне Гвен приближалась к ней, хотя, возможно, это сама дверь приближалась к Гвен, если учесть, что Гвен не управляла своим телом. Но как только дверь приближалась, замирала перед ней, Гвен чувствовала свою руку. Рука была тонкая и худая, как у ребенка, но Гвен знала, что эта рука принадлежит ей, просто в этом мире ночи все выглядит не так, как обычно.

Дальше из темноты выступала дверная ручка, и в голову начинала втекать из реки ночи мысль, что если взяться за эту ручку, то можно открыть дверь. «А что потом?» – эти мысли принадлежали уже самой Гвен. Искушение росло с каждым новым сном. Гвен протянула руку, сжала ручку в своей ладони. Сердце замерло. Гвен перестала дышать.

Дверь приоткрылась, образовав небольшую щель. Хлынувший оттуда свет разогнал ночь. Гвен увидела свое тело – свое прежнее тело, настоящее тело, к которому она успела привыкнуть за последние годы, а не то детское и худое, что было у нее прежде. Все это длилось лишь мгновение. Очаровательное мгновение, за которое Гвен успела полюбить этот льющийся из приоткрытой двери свет, пожелать узнать его источник. Желание стало таким сильным, что подчинило себе весь ее разум. Но дверь закрылась. Ручка выскользнула из ладони, и щель пропала. Мир снова погрузился в темноту. Ночь подчинила себе все.

Гвен застонала, беспомощно протянула руки к двери, надеясь, что сможет дотянуться до нее. Но ночь сгущалась, очертания смазывались. Гвен проснулась, чувствуя на лице не успевшие высохнуть слезы. Она тяжело дышала. Сердце сжималось, словно только что ей сообщили о смерти близкого человека.

Гвен сбросила одеяло на пол, несколько минут пролежала на кровати, пытаясь прийти в себя, повернула голову, посмотрела на Томаса. «Интересно, когда я пришла и увидела, что он тоже сбросил одеяло во сне, не снился ли ему этот же сон?» – подумала она, но тут же постаралась отбросить эту мысль. Тело вспотело. На губах ощущалась соль пролитых сквозь сон слез. Гвен посмотрела на часы, встала с кровати и вышла на улицу, надеясь, что ночная прохлада освежит тело и вернет сон.

– Ночной кошмар? – спросила Гермина, снова заставив вздрогнуть, как и пару часов назад.

– Господи! – Гвен нервно облизнула губы. – Ты что, так и не ложилась?

– Нет, – Гермина устало улыбнулась. – Снова приснилась дверь?

– Нет никакой двери, – отрезала Гвен дрогнувшим голосом.

– Есть. – Глаза Гермины сверкнули лунным блеском. – Вижу, что есть. – Она причмокнула, посылая воздушный поцелуй. – И что? Ты уже попыталась открыть ее?

– Что?

– Дверь. Ты видела, что за ней?

– Нет, а что там? – очарование вернулось, подчиняя себе Гвен. Она не хотела об этом спрашивать, но не могла сопротивляться вспыхнувшему желанию знать. – Ты видела?

– Нет, – Гермина медленно покачала головой. – Но я знаю, что нужно делать для того, чтобы попасть туда.

– И что? – Гвен затаила дыхание.

– Ждать.

– Ждать? – Гвен недовольно фыркнула. Гермина улыбнулась, положила руки себе на живот. – Не волнуйся, тебя это тоже ждет.

– Что ждет? – спросила Гвен, невольно наблюдая за неестественно бледными пальцами Гермины, которыми та гладила свой живот.

– Ребенок, – прожурчала она. – Твой ребенок.

– Ребенок? – Гвен снова недовольно фыркнула. Происходящее начинало напоминать еще один кошмар.

«Может быть, я все еще сплю?» Она бросила короткий взгляд на Гермину. «Если это сон, то я все понимаю, а если нет, то эта девушка спятила». Холод заставил ее поежиться. Холод из прошлого, пришедший картиной матери. «Да, кому как не мне разбираться в безумии?» – безрадостно попыталась поднять себе настроение Гвен, но не смогла. В голове вспыхнула мысль о соседе Гермины. «Как она его называла? Рипли? Да, кажется, Рипли». Гвен снова посмотрела на Гермину. Если бы сейчас эта странная девушка пропала или стала другим человеком, то она бы ничуть не удивилась – это же сон, но Гермина по-прежнему сидела на крыльце. Глаза ее вспыхивали в лунном свете, а длинные бледные пальцы гладили живот.

– А как же твой сосед? – спросила Гвен.

– Сосед?

– Рипли, кажется? Он что… Он тоже ждет ребенка? – смех так и рвался у нее из горла. – Интересно, как он это сделает. Или ты уже не помнишь, что говорила мне о том, как он видел те же сны, что и ты? Ту же дверь?

– Помню, – голос Гермины звучал неестественно спокойно, умиленно. – Только ему, чтобы войти, не нужно ждать.

– Вот как? – Гвен сдерживала смех.

– Ему нужно служить. Служить и оберегать.

– Дай догадаюсь! – прервала ее Гвен. – Он должен служить тебе и оберегать тебя.

– Не только меня. Всех, кто как я. И еще его, – Гермина вытянула руку, указывая на противоположную сторону отеля. Гвен прищурилась, вглядываясь в черную дверь.

– И кто там живет?

– Сходи и посмотри, – Гермина улыбнулась. – Если, конечно, не боишься.

– Зачем мне идти?! – возразила Гвен, но невольно пересекла двор, подошла к черной двери в чей-то номер. Ручка была знакома, но Гвен решила не задумываться об этом. «Это сон. Просто сон». Она шагнула вперед и открыла дверь.

Утро. Гвен зажмурилась, щурясь от ярких лучей солнца. Томас стоял у окна и, улыбаясь, наблюдал за ней.

– Я думал, ты никогда не проснешься, – сказал он.

– Не проснусь? – Гвен тревожно завертела головой, пытаясь отыскать часы. – Который час? Я что, проспала? – она увидела, как брат пожал плечами, и занервничала сильнее. – Где будильник? – Гвен вскочила с кровати. – Томас! Ты что, его спрятал?

– Не знаю.

– Что значит «не знаю»?! – она увидела улыбку на лице брата. – Хочешь, чтобы я опоздала на работу?! Хочешь снова переезжать?! – последние слова попали в цель. Томас перестал улыбаться. – Где будильник? – прикрикнула на него Гвен. Он вздрогнул, попятился, бросил короткий взгляд на свою кровать. – Томас!

– Только не ругайся.

– Значит, ты спрятал? – она увидела, как брат кивнул, и сокрушенно всплеснула руками. – Ну что с тобой делать?! – Гвен спешно начала одеваться.

Автобус уже уехал, и до Честона пришлось добираться на умирающей «Фиесте». Мэдди Ламберт открыла вместе со своим отделом отдел Гвен, в результате, когда Гвен пришла на работу, никто не заметил ее опоздания.

– Будешь должна, – подмигнула Мэдди.

Гвен улыбнулась и подумала, что это еще один плюс в пользу того, чтобы поддаться на уговоры Вебера. К тому же где у нее еще была работа лучше, чем здесь? И знакомые. И жилье. Да и Томас вроде угомонился и начал вести себя более-менее сносно, если не считать последней выходки. Гвен вспомнила случившееся утром и честно призналась себе, что понятия не имеет, что могло послужить причиной для этого.

«Скорее всего, Вебер снова прав, брату просто нужно общество одногодок, чтобы в их компании он мог выплескивать свой пыл». Гвен с трудом дождалась обеда, злясь на Томаса за то, что оставил ее без завтрака. Полный желудок располагал к дремоте, и она с трудом доработала остаток дня, планируя, как в эту ночь будет бороться с жарой, чтобы как следует выспаться.

«И будильник! Нужно будет что-то придумать с этим, чтобы Томас снова не устроил свой дурацкий розыгрыш», – Гвен перебрала в уме десяток вариантов, начиная с того, чтобы просто закрыть на это глаза, и заканчивая поркой, но так и не пришла к чему-то определенному. В итоге она решила, что проще будет купить новый будильник и прятать его под подушку, ставя сигнал на пятнадцать минут позже, чем главный будильник. Так Томас не будет знать о втором будильнике, но если он решит повторить свою выходку, то она не опоздает на работу.

Возвращаясь в отель, Гвен все-таки убедила себя, что поговорить с братом все равно нужно. Хотя бы просто объяснить ему, что такое работа и почему она так важна для них. Гвен оставила машину на стоянке и прямиком направилась в свой номер.

«И нужно будет обязательно лечь раньше спать», – сказала она себе, смутно припоминая, что, кроме жары, послужило поводом для бессонницы. «Определенно было что-то еще». Гвен остановилось. Дверь. Дверь в номер противоположного крыла отеля. В голове что-то щелкнуло, зазвенев тишиной. Шаги. Ноги сами понесли ее вперед. К звенящей тишине добавилось чувство пустоты. Мир растворился, оставив перед глазами лишь дверь в номер… В номер кого?

Гвен поднялась по деревянным ступеням на крыльцо. Стук каблуков эхом раздался в ушах. «Постучать. Нужно постучать». Гвен занесла руку, сжала пальцы в кулак. Стук вышел слишком робким. Она прислушалась. Ничего. Никого. Гвен постучала громче. Снова тишина. Она поняла, что не дышит, жадно заполнила легкие воздухом, огляделась. Двор отеля был пуст. Лишь за окном одного из номеров кто-то отпустил шторы и спешно отошел в сторону. Шторы продолжали вздрагивать, убеждая Гвен, что кто-то наблюдает за ней. Гермина? Нет. Ее номер не там. Тогда кто? Рипли?

«Кажется, эта чокнутая парочка начинает сводить с ума и меня», – безрадостно отметила она, направляясь в свой номер.

Томаса там не было, и Гвен решила, что он снова бегает в пустыне за отелем, пытаясь запустить подаренного Вебером воздушного змея. Сбросив одежду, она встала под холодный душ. Разгоряченное тело вздрогнуло. Гвен закрыла глаза, заставляя себя привыкнуть к холоду.

«Нужно остыть и успокоиться».

Четверть часа спустя она вышла на улицу. Раскаленное солнце по-прежнему согревало, но уже не сводило с ума своим пеклом. Томас действительно находился за отелем, только вместо попыток запустить змея пытался развести костер.

– Решил спалить отель? – накинулась на него Гвен.

– Хочу сжечь дурацкого змея! – проворчал Томас, продолжая возиться с приготовлением костра.

– Зачем же его сжигать?

– Потому что он не хочет летать у меня. Мистер Вебер сказал, что это просто, на инструкции показано, что это просто, а у меня не получается, – он шмыгнул носом. – Как думаешь, мистер Вебер сильно обидится, если я сожгу его подарок?

– Думаю, да.

– Тогда, может быть, ты поможешь мне его запустить?

– Боюсь, от меня будет еще меньше пользы, чем от тебя.

– Значит, только огонь, – безрадостно протянул Томас, тяжело вздохнул и достал из кармана коробок спичек.

– Боюсь даже спрашивать, откуда ты их взял.

– Вот и не спрашивай. – Томас поджег спичку, но она сразу потухла.

Он нахмурился, повторил попытку, но на этот раз прикрыл спичку рукой. Гвен молча наблюдала за ним. Спичка подожгла скомканную на земле бумагу, от бумаги загорелась сложенная поверх пластмасса от старых игрушек.

– Я хотел сходить за кафе и набрать со свалки пластиковых бутылок, но побоялся, что меня поймают, – сказал Томас, укрывая от ветра крохотный костер.

– За отелем есть свалка? – удивилась Гвен.

– Еще какая! – глаза Томаса вспыхнули азартом. – Если бы не запах, который невозможно выносить, то я бы с радостью полазил там! Представляешь, сколько всего можно найти?

– Или заразиться чем-нибудь, – безрадостно подметила Гвен.

– Заразиться? – Томас наградил ее недоверчивым взглядом.

– Да. Знаешь, на свалках есть много разных микробов. – Она понимала, что это не лучший способ запретить Томасу играть в подобных местах, но ничего другого сейчас не приходило в голову. – Эти микробы могут попасть в твой организм. Ты можешь начать испытывать из-за этого боль и даже умереть, – последнее вырвалось как-то само, но Томас уцепился за это слово.

– Умереть? Как мама? – он спросил это, не отрывая взгляда от разгорающегося костра, не получил ответа и удивленно посмотрел на сестру. – Гвен?

– Да?

– Я задал тебе вопрос.

– Я слышала. – Она нервно прикусила губу.

Ветер подхватил черный дым от разгоревшейся пластмассы и утащил высоко в небо. Неловкая пауза затянулась, начала действовать на нервы. Томас подбросил в костер еще пластмассы. Черной копоти стало больше.

– А этот змей… – начала было Гвен, надеясь, сменить тему разговора.

– Мы говорили о том, что я могу умереть, – напомнил Томас.

– Разве? – она снова замолчала, увидев, как брат решительно кивнул. – Я думаю… Я думаю, тебе еще рано разговаривать об этом.

– А когда будет можно?

– Позже.

– Когда я стану как ты?

– Может быть.

– Или когда я стану как мама? – он убедился, что костер не нужно оберегать от ветра, поднялся на ноги и пошел за брошенным невдалеке воздушным змеем.

Гвен растерянно наблюдала за ним, снова не зная, что сказать.

– Собираетесь поджечь отель? – услышала она далекий мужской голос.

Энди Ханниган, нанятый приглядывать за порядком на территории отеля охранник, неспешно приближался к ним, расшвыривая по сторонам попадавшиеся под ноги мелкие камни. На лице его была улыбка. Томас увидел его, спрятал змея за спину, остановившись перед костром.

– Что там у тебя? – спросил Ханниган.

– Воздушный змей, – сказал Томас и снова плотно сжал губы.

– И что ты собираешься сделать со своим воздушным змеем?

– Сжечь.

– Сжечь? – Ханниган наградил Гвен вопросительным взглядом.

– У него не получается его запустить, поэтому он и решил… – Гвен смутилась, увидев недоумение на лице охранника.

– Зачем же его сжигать?

– Ну… – Гвен замялась, не зная, что сказать.

– Чтобы больше мне не хотелось его запустить, – помог сестре Томас. – Я уже долго пытаюсь это сделать и не могу! – он замолчал, поджал губы и обиженно запыхтел.

– Не можешь? – Ханниган снова перевел взгляд на Гвен. – А сестра разве не может помочь тебе? – он обращался к Томасу, но в действительности спрашивал Гвен.

– Боюсь, бегать со змеем по пустыне – это слишком, даже для меня, – поморщилась Гвен.

– Вот как? – на лице Ханнигана снова появилась улыбка.

– Она просто девчонка, – подметил Томас, перестал прятать змея, надеясь привлечь этим внимание нового знакомого.

– Хочешь, чтобы я помог тебе его запустить? – спросил Ханниган.

– А вы можете? – Томас с надеждой запрокинул голову, вглядываясь ему в глаза.

– Нужно посмотреть. – Ханниган протянул руку. Томас передал ему воздушного змея. – Боюсь, ты немного неправильно собрал его, – подметил он.

– Я же говорил, что надо по-другому! – тут же упрекнул сестру Томас.

– Ничего. Это можно исправить, – пообещал Ханниган. – Давай ты пока затушишь свой костер, а я починю тебе воздушного змея.

– Вы правда это можете сделать?

– Ну конечно.

– Вот видишь! – заявил Томас, поворачиваясь к сестре. – А я его из-за тебя чуть не сжег!

– Из-за меня!? – сначала опешила, затем обиделась Гвен. – Да я тебе слова не сказала!

– Правильно. Не сказала. Потому что не знаешь, что сказать. А если бы ты была не сестрой, а братом, то знала бы.

– Но я ведь сестра, – снисходительно улыбнулась Гвен, бросая короткий взгляд в сторону Ханнигана, но он уже был увлечен ремонтом воздушного змея.

Томас следил за его руками. Делал он это недоверчиво, но Гвен была уверена, что если сейчас окликнуть брата, то он, скорее всего, не услышит. Она помялась возле них пару минут, затем, почувствовав себя лишней, отправилась в кафе.

– Мистер Ханниган, когда закончите здесь, отправьте Томаса в кафе поужинать, – попросила Гвен перед тем как уйти. Ханниган поднял голову, встретился с ней взглядом и пообещал, что именно так и поступит.

– Мой воздушный змей! – напомнил ему Томас, решив, что если его новый друг будет тратить время на разговоры, то ремонт никогда не закончится.

Гвен махнула брату рукой, но он притворился, что не видит этого, а спустя четверть часа, когда змей взвился в воздух, он даже забыл, что у него есть сестра.

– Он летит! Летит! – кричал Томас, не веря, что сам смог запустить его, однако радость очень скоро прошла, а затем это занятие и вовсе стало навевать скуку.

Томас вспомнил про кошку, которую загнал на крышу. «Вот если бы мой воздушный змей был намного больше, то можно было бы привязать к нему эту кошку и запустить ее так высоко, чтобы у нее глаза вылезли из орбит!» Идея настолько пришлась ему по душе, что он потратил около получаса, изучая конструкцию своего змея и думая, как можно ее увеличить. «Вот если бы у меня был брат, а не сестра!» – с досадой подумал он, решив, что сам никогда не сможет справиться с такой задачей. Настроение испортилось. Томас собрал воздушного змея и отнес его в свой номер. В животе заурчало. Он вспомнил, что еще не ужинал, обиделся на сестру, что она не позвала его с собой. «Или звала?»

Томас вышел на улицу, огляделся. Мысли снова устремились к врагу номер один – соседской черной кошке. Но враг прятался. Томас пнул ногой камень, загнав его под крыльцо, представляя, что если враг прячется и следит за ним, то этот камень попал врагу в лоб.

– Мало тебе! – проворчал Томас, представил кошку, корчащуюся от боли, и заставил себя не жалеть ее. – Сама виновата, не нужно было следить за мной.

Он заглянул под крыльцо, надеясь, что в действительности камень ни в кого не попал. Черная кошка выбежала из-под крыльца с противоположной стороны, подкралась к Томасу сзади и мяукнула. Он вздрогнул, испуганно вскочил на ноги, ударился головой о доски лестницы и побежал за кошкой, надеясь поймать ее. Жалости больше не было. Единственное, чего он хотел, – это снова загнать врага на крышу. Кошка зашипела, вывернулась каким-то чудом из его рук, вскарабкалась по столбу на балку и оттуда уставилась на Томаса.

– Полезай на крышу! – крикнул он, не веря, что враг провел его. До балки ему было не добраться, но вот кошка могла слезть оттуда. – Я сказал, полезай на крышу! – Томас поднял камень, бросил в кошку.

Камень пролетел так близко от мохнатой головы, что Томас зажмурился. Следующий бросок он сделал специально чуть в сторону, надеясь, что сможет напугать кошку, не попадая в нее. Камень ударился в балку, отскочил и едва не выбил стекло. Томас замер, услышал, как за спиной открылась дверь и со всех ног побежал прочь, решив, что в следующий раз расквитается со своим врагом за это поражение.

– Ты почему так запыхался? – спросила его в кафе сестра. – Снова гонял кошку?

– Нет! – Томас энергично затряс головой. – Хотя кошка там тоже была. Правда, на этот раз она меня перехитрила! – он выглянул в окно, убедился, что погони нет, и облегченно выдохнул.

– Удалось запустить воздушного змея? – спросила Гвен.

– Воздушного змея? – Томас не сразу понял, о чем идет разговор.

– Ну, того, что ты хотел сжечь, а мистер Ханниган сказал, что сможет его починить.

– Мистер Ханниган? – Томас замер: вот чей голос он слышал, когда кидал в кота.

– Значит, у вас ничего не получилось? – Гвен растерянно смотрела на брата, не понимая, что с ним происходит. – Томас, вы запустили змея или нет?

– Нет… – протянул он, тут же затряс головой. – То есть да! Только…

– Только что?

– Кажется… – он закусил губу. Сможет ли сестра защитить его, если мистер Ханниган захочет надрать ему уши?

«Наверное, нет, – решил он и снова тяжело вздохнул. – Мистер Ханниган сильнее, к тому же он мужчина, а моя сестра…». Он помрачнел, решив, что придется разбираться с этой проблемой самому.

– Томас? – позвала Гвен. – Ты снова что-то натворил?

– Я?! – он удивленно уставился на нее. – Нет!

– А что тогда ты недоговариваешь?

– Недоговариваю? – Томас нахмурился. – Я хочу показать тебе, как научился запускать воздушного змея!

– Вот как? – сестра мерила его недоверчивым взглядом.

– Правда! – Томас уставился на нее, решив во что бы то ни стало выдержать ее взгляд.

«Наверное, снова кошка!» – решила Гвен, притворяясь, что верит ему. Она заказала брату ужин и ждала, пока он закончит. Он попросил у нее мороженое на десерт, получил отказ и ел специально так медленно, как только мог.

– Если ты не поторопишься, то я уложу тебя спать на час раньше! – пообещала Гвен, надеясь, что это заставит его еще раз обдумать свою стратегию.

– А как же воздушный змей? Ты обещала посмотреть, как я запускаю его!

– Покажешь завтра.

– Нет! – заупрямился Томас, надеясь, что так сможет лечь спать позднее, чем обычно.

О встрече с кошкой и окрике мистера Ханнигана он не вспоминал. Не вспоминал до тех пор, пока не вышел из кафе на улицу. Вот здесь страх вернулся. «А что если он оттаскает за уши не только меня, но и сестру? – подумал Томас. – Она ведь попытается заступиться за меня, а он сильнее нее. Может быть, он даже сильнее всех в отеле. Или даже в мире?» Томас шел в свой номер, размышляя о последнем и убеждая себя, что это не так. Гвен заметила его нервозность, взяла за руку, заставляя остановиться.

– Эй, – она развернула брата к себе лицом. – Ты правда ничего не натворил?

– Нет, – он затряс головой, испуганно оглядываясь по сторонам.

– Тогда в чем дело?

– Ни в чем.

– Правда?

– Правда. – Томас вглядывался в окна отеля, надеясь, что мистер Ханниган занят сейчас чем-то другим и не заметит их. – Только давай уйдем отсюда. Пожалуйста. Так будет лучше для нас обоих. – Он убедил себя, что если сегодня удастся отсидеться, то завтра уже все забудется. – Давай просто… – на мгновение ему показалось, что он услышал, как где-то в отеле открылась входная дверь. Сердце екнуло, заставив вздрогнуть все тело.

– Томас? – голос Гвен стал строгим.

– Я… – он оглядывался по сторонам, пытаясь придумать, как убедить ее пойти в свой номер, не рассказывая правду. – Я просто… – его взгляд скользил по закрытым дверям. Все они были одинаковые, как братья. Все, кроме одной. Томас замер.

– Томас? – теперь поведение брата начало уже пугать Гвен.

– Дверь.

– Что?

– Там, – он вытянул руку, указывая перед собой. – Эта дверь снилась мне сегодня.

– Снилась? – Гвен нахмурилась. – Кажется, мы договорились с тобой, что больше не будем вспоминать об этом! Помнишь, что я обещала тебе сделать, если ты нарушишь свое обещ… – она оборвалась на полуслове, увидев дверь, на которую показывал Томас. – Откуда ты… Как… – сердце замерло в груди. Дыхание перехватило.

«Нет. Мы не можем видеть одинаковые сны. Так не бывает. Нет!» Ей вдруг захотелось как следует выдрать брата за эту шутку. «Иначе что это, если не шутка? Безумие? Коллективная шизофрения?» Если бы могла, то Гвен сейчас рассмеялась бы. Но все тело онемело, стало чужим. «Нет. Даже если болезнь матери передалась нам с братом, то происходящее сейчас не может быть результатом этого недуга».

Крупная капля пота скатилась по лбу и попала в глаз. Гвен вздрогнула. Немота отступила. На ее место пришло четкое осознание того, что за ними наблюдают. Прямо сейчас из окон номера Гермины или Рипли. А может быть, из обоих сразу. – Пойдем домой, Томас!

– Но, Гвен! – заупрямился он, пытаясь высвободить свою руку из ее ладони.

– Я сказала иди в дом, иначе я так выдеру тебя, что ты неделю сидеть не сможешь! Ты знаешь, я могу это сделать. – Она снова потянула его за руку, чувствуя, как сопротивление брата тает.

Страх сделал свое дело, но утром, когда Гвен уехала на работу, а брат остался один, любопытство снова взяло верх. Вот только Томас не мог понять: бояться ему своего нового интереса или радоваться? Все как-то спуталось. Словно с черной кошкой днем ранее – он хочет загнать ее на крышу, но не хочет причинять ей вред. Сейчас он тоже хотел пробраться к двери из своего сна, двери, ставшей вместо черной и безликой чем-то осязаемым, близким, но не знал, что ждет его там – за дверью.

К тому же был еще мистер Ханниган, о котором Томас, вопреки своим ожиданиям, не забыл за ночь. Ему даже начало казаться, что этот мистер Ханниган сидит сейчас в своем номере и следит за ним, ждет, когда он выйдет, чтобы поймать его. «И не пустить к двери», – последняя мысль была слабой и далекой, но она усиливалась так стремительно, что к полудню Томас уже не мог думать ни о чем другом, кроме этого.

Он пропустил завтрак, он знал, что скоро зазвенит будильник, который всегда оставляет Гвен, чтобы он не забыл сходить пообедать, но не знал, хватит ли у него сил перестать думать о двери из своего сна и о мистере Ханнигане, чтобы осмелиться выйти на улицу. Но каким сильным ни был бы страх, голод все-таки делал свое дело. Сначала Томас отошел от окна, обследовал весь номер в поисках пищи, нашел недоеденный пакет чипсов, который спрятал от Гвен пару недель назад, и съел их, пытаясь вспомнить, зачем прятал их от сестры. «Наверное, просто обиделся на нее».

Томас снова подошел к окну, уверяя себя, что больше не голоден. Но все эти убеждения рухнули, как только он услышал урчание своего пустого живота. «Нужно выйти. Нужно добраться до кафе». В голове Томаса появился план. Он прошел в ванную и попытался открыть окно. «Если выбраться с другой стороны, то мистер Ханниган не заметит меня, а значит, я смогу перехитрить его!»

Томас принес стул, прижал его спинкой к стене, попытался вскарабкаться на высокий подоконник. Стул качнулся, едва не сбросив Томаса на пол. Сердце екнуло. Левая рука заныла, напоминая о переломе, который он получил еще в Луизиане. Томасу начало казаться, что это самое большое приключение в его жизни – самое большое из тех, что были и, возможно, самое большое из тех, что будут. «Поэтому я должен выбраться. Должен перехитрить мистера Ханнигана». Но и падать, пытаясь забраться на высокое окно в ванной, Томас не хотел.

«Остается лишь одно – строить», – решил он, принес в ванную еще два стула, составил их вместе, водрузив на них сверху третий стул. Конструкция выглядела крайне ненадежной, поэтому Томас снял с кроватей матрацы и расстелил их на полу, надеясь, что они спасут его от переломов, если он упадет. «Главное – убрать все до того, как вернется Гвен». Томас вскарабкался на подоконник, свесил ноги и спрыгнул на землю. Побег удался.

Он огляделся и начал пробираться к кафе. Рыжеволосая официантка встретила его улыбкой и добродушным укором за то, что он не пришел завтракать.

– Заигрался, – соврал Томас, садясь за стол.

– Сам расскажешь об этом своей сестре или это сделать мне?

– А вообще не рассказывать нельзя?

– Если только ты пообещаешь, что больше никогда не пропустишь ни завтрак, ни обед.

– Обещаю! – Томас нетерпеливо посмотрел на поднос, который официантка держала в руках.

Закончив с обедом, он еще какое-то время посидел в кафе, пытаясь набраться сил. Назад через окно было уже не вернуться – Томас понял это, как только спрыгнул на землю. Окно было слишком высоко. Значит, оставалось одно – добежать до двери в свой номер. Но бежать придется так быстро, как он еще не бегал никогда. Томас представил себе мистера Ханнигана и попытался убедить себя, что при желании может бежать быстрее него. Самовнушение помогло частично, но он, по крайней мере, решился выйти из кафе, задержался немного на лестнице, считая, что Ханниган сможет заметить его, только если он вступит на землю, и пустился со всех ног к своему номеру.

Ему казалось, что он бежит быстрее ветра, быстрее пули! Он даже не бежал – он мчался, летел над землей. Вот только расстояние сокращалось катастрофически медленно. Томас успел упрекнуть себя за то, что съел слишком много и теперь может попасться из-за своей жадности. Но он не попался. Благополучно миновал двор, взлетел по крыльцу, дернул запертую изнутри дверь и замер, не понимая, почему она не открывается. Мир как бы сжался вокруг него, сделав его на мгновение своим центром, и все люди земли устремили на него свои взгляды.

– Нет! – Томас снова попытался открыть дверь.

Перед глазами четко мелькнула картина, как он сам утром закрывает за сестрой задвижки, защелкивает цепочку. Томас похолодел. «Все, сейчас выйдет мистер Ханниган! Или уже вышел?» Он резко обернулся, но во дворе никого не было. «Бежать! Бежать назад в кафе! Сидеть там, пока не придет Гвен, а потом… А что потом?» В голове Томаса мелькнуло смутное подозрение, что наказания ему сегодня все равно не избежать. Даже если это не сделает мистер Ханниган, так это сделает сестра, за то что он устроил беспорядок в их номере. «Но кого я боюсь больше?»

Томас осторожно спустился с крыльца, огляделся по сторонам и побежал обратно в кафе. «А если попросить у мистера Ханнигана прощения? Он же не Гвен, он не имеет права бить меня». Томас остановился, снова огляделся, увидел дверь, заинтересовавшую его днем ранее, и задумчиво хмыкнул. «А что если мистер Ханниган вообще не собирается наказывать меня? – появилась новая мысль. – Ведь если бы он хотел, то мог бы просто прийти к моей сестре еще вчера и рассказать ей о том, что я сделал». Томас постоял около минуты, размышляя о своей новой догадке. «К тому же я ведь не разбил стекло, значит, и наказывать меня не за что». Он покосился на дверь, борясь с искушением подойти и узнать, что за ней. «Нужно еще придумать, как попасть в номер, и убрать там все раньше, чем вернется Гвен», – попытался убедить себя Томас, но сдвинуться с места так и не смог. «А что если за этой дверью находится решение всех моих проблем? – подумал он, делая шаг вперед. – И не только решение – что если за этой дверью самое большое приключение в моей жизни?»

Томас поднялся на крыльцо, дернул за ручку, но дверь не открылась. Он даже не сразу поверил в это – во сне дверь открывалась, вот только он уже не помнил, что было за ней. Томас еще раз дернул ручку. Ничего не изменилось. Он недовольно хмыкнул, огляделся по сторонам. «Наверное, сейчас просто не самое удачное время, – решил Томас. – Нужно будет прийти в другой раз». Он заставил себя спуститься с крыльца – желание открыть дверь было таким сильным, что он мог бы стоять здесь и дергать ручку до позднего вечера, если бы не страх, что сестра накажет его за беспорядок в их номере. «Вот если бы удалось найти лестницу!» Томасу показалось, что он видел лестницу за кафе, рядом с сараем, где управляющий хранил какие-то старые вещи. «Нет. Я, наверное, что-то путаю», – решил он, однако решил пойти и проверить.

Лестница действительно находилась там, где он и думал. В сердце появилась надежда, что удастся избежать наказания. Томас начал строить планы, что после того, как он наведет в номере порядок, сестра будет просто обязана купить ему вечером мороженое. «А может, и два», – он закряхтел, опуская лестницу на землю, – она оказалась тяжелее, чем он планировал. О том, чтобы донести ее до отеля, нечего было и надеяться. Оставалось лишь тащить волоком. Томас тяжело вздохнул, взялся за концы лестницы и шатаясь пошел вперед. Лестница волочилась за ним, издавая скрежет и поднимая облака пыли. Томас вспотел, но настырно не желал останавливаться, понимая, что если сделает это, то вряд ли сможет потом продолжить.

Он добрался до отеля и, запрокинув голову, начал искать окно в свой номер, увидел первое открытое, остановился, приставил лестницу к стене и пробрался в номер. Спрыгнув с подоконника на пол, Томас остановился. «Стулья. Здесь должны быть стулья, которые я принес, чтобы выбраться на улицу!» Он нахмурился, пытаясь найти ответ. «Сестра пришла раньше и прибрала здесь все? Или же это просто другой номер?» Томас вздрогнул. Проверил зубные щетки. «Точно другой номер». Он попытался допрыгнуть до окна, но не смог. Оставалось лишь одно – пробраться через комнату к выходу.

«А может быть, это один из пустующих номеров?» – с надеждой подумал Томас. Он осторожно открыл дверь. Номер был двухместным – точно такой же, как тот, в котором они жили с Гвен. Одна кровать была пуста. На другой лежал огромный мужчина. Он едва помещался на кровати. Большие, словно два молота, руки лежали у него на груди. Лицо его было покрыто потом. Красный шрам на переносице воспален. На ногах его были надеты огромные пыльные ботинки, которые показались Томасу размером, подходящим только великану. На столе лежала газета. На газете крошки еды, бутылка минералки. Незнакомец крепко спал.

Томас долго прислушивался к его тяжелому дыханию, затем осторожно пересек комнату. Дверь была заперта, и ему пришлось долго провозиться с запорами. Все это время казалось, что сейчас незнакомец поднимется за его спиной и сломает ему шею. В последнем Томас даже не сомневался. Кто он для этого гиганта? Всего лишь цыпленок! В памяти почему-то всплыло выражение «свернуть шею, как цыпленку». Последний замок щелкнул как-то слишком громко. Томас затаился, затем вдруг понял, что дверь открыта, распахнул ее и выскользнул на крыльцо. Незнакомец не проснулся. Теперь Томас представлял себя комаром, которой пролетел мимо спящего человека.

Он добежал до двери в свой номер, забыл, что она закрыта, дернул пару раз за ручку, остановился, испуганно глядя на дверь в номер, откуда только что выбрался. Ничего. Ни криков, ни погони. «Гигант спит». Томас вспомнил о лестнице, постоял немного у своей двери, словно она могла открыться чудесным образом, и нехотя поплелся за отель. Снова захотелось есть. А главное – пить. Жажда стала такой сильной, что Томасу захотелось все бросить и пойти в кафе. Если бы не незнакомец-гигант, который пугал его сейчас больше всех на свете, то он, возможно, так и сделал бы, но нужно было убрать лестницу от чужого окна.

«Обязательно нужно убрать». Томас остановился, запрокинул голову, глядя на открытое окно, через которое недавно пробрался в чужой номер, прислушался. На мгновение ему показалось, что он слышит тяжелое дыхание незнакомца. «Он спит! А если спит, то все еще можно исправить!» Томас взялся за лестницу, пытаясь сдвинуть ее с места, закряхтел. «Ну пожалуйста!» Лестница показалась ему неподъемной, и он сначала чуть не расплакался от отчаяния – ведь спасение было так близко. «Дождаться сестру и признаться во всем». Томас шмыгнул носом. Нет, так сдаться он не мог. Нужно попробовать еще.

Со второго раза ему наконец-то удалось сдвинуть лестницу, повалить на бок. Она громыхнула, подняв облако пыли, окутавшей Томаса, осев на мокрой от пота коже. Он не обратил на это внимания. Прошел вперед, нашел открытое окно, под которым остались его следы после того, как он недавно выпрыгнул на улицу, и потащил лестницу дальше. «Только бы сестра задержалась на работе!» – с надеждой думал Томас, пробираясь в окно своего номера.

Ему потребовалось почти полчаса, чтобы убрать устроенный беспорядок. Самым сложным оказалось застелить кровати, и Томас проникся уважением к сестре, которая делала это так быстро и ловко каждое утро. Выйдя на улицу, он запер дверь, спрятал ключ в карман и снова со всех ног побежал за отель, чтобы убрать лестницу.

«Я успеваю! Успеваю!» Возбуждение придало сил. Томас оттащил лестницу к сараю, но повесить ее на место не смог. «Может быть, решат, что она упала из-за ветра?» – с надеждой подумал он, однако это его почти не заботило. Он шел по двору отеля, чувствуя себя самым счастливым человеком на всей земле. Черная кошка перебежала ему дорогу.

– Ах ты! – Томас погнался за ней, мечтая, как загонит своего заклятого врага на крышу, увидел Энди Ханнигана, остановился. – Так нечестно! – заныл Томас. – Только не сейчас!

– Не сейчас – что? – спросил Ханниган, подходя ближе. Еще можно было убежать, но Томас не чувствовал от страха своих ног.

– Я не специально, – тихо сказал он, надеясь, что удастся выпросить прощение. – Я просто хотел загнать кошу на крышу, поэтому бросил в нее камень. – Он помолчал, но Ханниган не собирался ничего говорить. – Обещаю, что больше так не буду, – сказал Томас, однако теперь самым страшным человеком ему казался незнакомец в номере, куда он случайно забрался. Этот гигант, пожалуй, мог бы победить Ханнигана одной рукой. Даже сразу нескольких Ханниганов. – Договорились? – Томас поднял голову, посмотрел на Ханнигана, увидел, как тот кивнул, и радостно заулыбался. – Я знал, что вы не злой, мистер Ханниган!

– Вот как?

– Конечно, вы же починили мне воздушного змея!

– А ты чуть не разбил окно.

– Ну, я же пообещал….

– Да ладно, – Ханниган вытянул руку и потрепал его за волосы. – Но в следующий раз придется оттаскать тебя за уши.

– Не надо за уши, – насторожился Томас, вспоминая, как больно это делала сестра, а если учесть, что Ханниган сильнее сестры, то кто знает, чем все это может закончиться. – У детей очень слабые уши. Их можно оторвать. Правда. С одним моим другом именно такое и случилось, – начал врать он, подчиняясь страху, увидел, как улыбается Ханниган, и тоже начал улыбаться. – Так вы пошутили?

– Конечно, пошутил.

– Хорошо! – Томас вытер рукавом лицо, смахивая крупные капли пота, снова увидел черную кошку, которая, словно чувствуя, что сейчас ее никто не тронет, медленно шла по двору отеля. Томас вспомнил свою идею сделать большого воздушного змея и запустить на нем кошку. – Мистер Ханниган! – он посмотрел на заново обретенного друга. – А как вы думаете, можно сделать воздушного змея в десять раз больше, чем у меня?

– В десять раз? – Ханниган нахмурился. – А ты знаешь, сколько это?

– Много.

– Значит, ты хочешь сделать просто большого змея?

– Да.

– А зачем, если не секрет? – Ханниган увидел сомнения на лице ребенка. – Не бойся. Мне ты можешь сказать, я же твой друг.

– А вы не скажете сестре?

– Нет, конечно.

– Это кошка.

– Что?

– Я хочу привязать к змею кошку и запустить ее высоко в небо!

– Кошку?!

– Вон ту! – показал Томас на скользнувшую под крыльцо черную тень. – Мы с ней враги!

– Так это ее ты хотел загнать на крышу камнями?

– Ее, – Томас горделиво кивнул, увидел упрек в глазах Ханнигана и спешно попытался сменить тему разговора. – А кто живет вон в том номере? – спросил он, показывая на первую попавшуюся на глаза дверь.

– Бернард и Донна Блейк.

– Кто?

– Два старика. Ты видел их в кафе.

– Это та старуха, которая раньше снималась в кино?

– Нет. Эту старуху зовут Ордилия Конклин и живет она вон там, – Ханниган указал на соседнюю дверь.

– Понятно, – протянул Томас, вглядываясь в другие двери. Страх снова отступил. На его место пришли интерес и любопытство. Томас вспомнил свой сон. Отыскал дверь, которую он так сильно хотел открыть. – А вон там кто живет? – спросил он, показывая на эту дверь.

– Там? – Ханниган строго посмотрел на него, пытаясь вычислить причину любопытства. Томас доверчиво хлопнул глазами. – Там живет наш водитель – Бадди Хоскинс, – сказал Ханниган, решив, что Томас совершенно ничем не отличается от пары ребятишек, что остались у него дома. Они тоже вечно задают много вопросов, тоже хулиганят и тоже запоминают лишь малую часть из того, что им говорят. – А зачем тебе? – все-таки решил спросить Ханниган.

– Просто так, – тряхнул головой Томас. Отыскал взглядом дверь в номер незнакомца-гиганта, указал на нее. – А там кто живет?

– Там? – Ханниган нахмурился. – Там никого.

– Вы уверены?

– Да.

– А мне кажется, что я видел, как оттуда кто-то выходит.

– Когда ты видел?

– Не помню, – Томас пожал плечами.

Ханниган помолчал, затем снова заверил его, что он, скорее всего, ошибся.

– Понятно, – озадаченно протянул Томас, не веря ни единому слову.

«От меня что-то определенно скрывают. Думают, что я ребенок, и скрывают».

Он попрощался с Ханниганом, вымылся, переоделся, снова вышел на улицу, сел на крыльцо и начал следить за дверью, где видел незнакомца-гиганта. За этим занятием его и нашла Гвен, вернувшись с работы. Они поужинали, посмотрели телевизор и легли спать. Томас дождался, когда сестра уснет, и осторожно выбрался на улицу. Дверь из сна перестала очаровывать. Теперь он хотел выяснить, кто такой гигант-незнакомец и почему Энди Ханниган скрывает его.

Томас огляделся, убедился, что во дворе отеля никого нет, и пробрался к окну в номер, где видел незнакомца. Шторы были задернуты, свет не горел, но Томас мог поклясться, что слышит шаги: редкие, словно кто-то огромный передвигается в номере с ловкостью кошки. Вспомнив о кошке, Томас огляделся, но его врага сейчас нигде не было. Он снова повернулся к окну и едва успел присесть, чтобы выглянувший незнакомец не смог заметить его. Снова послышались шаги. Тихо защелкали замки. Томас нырнул под крыльцо, в тот самый момент, когда незнакомец вышел на улицу.

Сердце бешено билось в груди. Хотелось выбраться из своего грязного, тесного убежища и побежать домой, к сестре, но Томас знал, что незнакомец поймает его в два шага. Поэтому оставалось только ждать. Ждать и бороться с воображением, рисовавшим не только кровожадного незнакомца-гиганта, но и пауков, змей, скорпионов, которые поджидали его под крыльцом.

Незнакомец тем временем пересек двор, скрылся в тени навеса, огляделся. Дыхание со свистом вырывалось из его сломанного носа. Хрящи срослись неправильно, и теперь дышать носом было крайне сложно. Кроме носа пострадали еще и шесть зубов. Железная коробка сделала свое дело. Железная коробка в руках соседа из Омахи. Но теперь этот сосед был здесь, в Неваде, в этом отеле, за черной дверью, которую практически невозможно разглядеть в ночной мгле.

Глава одиннадцатая

Джон Грэнни поднялся на крыльцо. Ожидание в последние дни начало казаться вечностью. Хватит с него. Сейчас он постучит, и когда Бадди откроет, взыщет с него все долги. Джон запустил руку в карман, сжал в ладони пробирку с ярко-желтым зельем. Оно пахло цветами и чем-то сладким. Запах был приятным, но Грэнни почему-то всегда начинал чувствовать, как к запаху цветов прибавляется металлический запах крови. Это воспоминание было далеким, но каждый раз слишком четким, чтобы не испытывать отвращения к запаху зелья. К тому же в этом воспоминании было и что-то еще – злость, обида, жажда мести. Там, в Омахе, лежа в кустах шиповника с разбитым лицом и захлебываясь своей кровью, Грэнни не думал, что судьба заведет его так далеко, но сейчас ему казалось, что подсознательно он был готов к этому…

Открыть глаза, увидеть небо. В голове дурман от выпитого и полученных ударов. Крови так много, что кажется, будто ему перерезали горло. Грэнни попытался подняться, не смог, тихо выругался, понял, что лишился нескольких зубов, и снова выругался.

– Чертов Бадди! – он сплюнул скопившуюся во рту кровь, повернулся на бок. Сломанный нос пульсировал, разбухал. – Что за… – Грэнни недоверчиво поднял голову, пытаясь уловить далекий, призрачный запах: сладкий, цветочный. Он прибавлялся к запаху крови, смешивался с ним.

Грэнни прищурился, пытаясь рассмотреть выброшенную Бадди пробирку с желтым зельем. Мир двоился, поэтому ему долго не удавалось отыскать источник запаха. Затем пальцы нащупали холодное стекло. Зелье сверкало и переливалось в лунном свете. Оно звало его, шептало ему на ухо, упрашивая принять себя.

– Что за чертовщина?! – Грэнни сам не понял, как откупорил пробирку.

Боль и головокружение стихли. Мысли стали чистыми и прозрачными, как родниковая вода. На мгновение ему показалось, что он чувствует горную свежесть. Мир перестал существовать. Рука сама начала подниматься, чтобы поднести пробирку ко рту. Грэнни закрыл глаза. В голове не осталось ничего, кроме желания принять искрящееся зелье. Лишь что-то далекое и до боли родное, пробившееся сквозь пелену лет и сотни запоев, – Майкл. Майкл Грэнни. Старший и единственный сын Джона Грэнни и его жены.

Воспоминание было далеким и неясным, но в нем была сила. Оно столько лет мучило своего хозяина, что сейчас подчинить себе его волю для него не составляло труда. Джон увидел себя молодого. Себя до проблем с желудком, печенью и обещания врачей, что если он не бросит пить, то очень скоро сыграет в ящик. Но как?! Как это сделать, если воспоминания настолько сильны, что они держат тебя крепче, чем голодный аллигатор свою жертву? Как сбежать от боли и отчаяния? Как перестать винить себя? Если единственный сын умирает в пятнадцать лет? И что говорит патологоанатом?

– Героиновая интоксикация.

Джон запомнил этот момент на всю жизнь, как запомнил лицо мужчины, делавшего вскрытие его сына. Он был не стар и не молод. Волосы не черные и не светлые. Рост средний. Все среднее. Вряд ли его собственная жена сможет назвать десять физических особенностей, которые отличают супруга от остальных. Но Джон мог. Это лицо отпечаталось, казалось, прямо на его глазах. И невозможно было нигде спрятаться от него.

– Героиновая интоксикация.

Джон смотрел на врача и не знал, что сказать, не мог ничего сказать. Сильный мужчина, который за всю свою жизнь не встретил ни одного, кто мог бы оказаться сильнее него, был отправлен в нокаут всего двумя словами.

– Но…. Но как такое возможно? – спросил он тогда врача.

– Всякое бывает, – развел тот руками.

«Но не с моим сыном!» – хотел сказать Грэнни, но не мог.

Мечтал ли он, что его сын построит успешную карьеру? Нет. Надеялся ли вырастить ребенка, которым сможет гордиться? Тоже нет. Он просто любил его, по-своему, возможно, немного грубо, немного неловко, но… Но в итоге был вынужден похоронить, потому что он в пятнадцать лет стал наркоманом и не рассчитал дозу.

«Есть ли в этом смысл?» – думал Грэнни, надираясь в баре, впервые за долгие годы. Да, он не был идеальным отцом для Майкла, но ведь и его отец не был в свое время образцом для подражания, тем не менее он вырос, нашел работу, создал семью. А Майкл? Что сделал он? Нет, Джон просто не мог обвинять своего сына в том, что он сделал. Виновными были кто угодно, только не Майкл.

Долгими вечерами Джон бродил по улицам, пытаясь отыскать друзей своего сына, но ничто не могло унять боль. Сначала он ненавидел тех, кто продавал Майклу наркотики, затем тех, кто научил его принимать их, и в конце концов его гнев устремился к самому себе – к человеку, который лучше всех знал Майкла, но не смог ничего заметить. Не смог или не захотел, не желая верить в то, что видели глаза, пока не стало слишком поздно. Сын ушел. Остались дочь и жена, но все это казалось слабым утешением. Ничего не могло стать, как раньше. Даже уговоры врачей, с которыми он жил по соседству, что если не хочет бросить пить ради себя, то пусть сделает это ради семьи.

– Семьи? Какой семьи? – спрашивал Джон и снова тонул в бутылке.

И сейчас, лежа во дворе Бадди Хоскинса, обливаясь кровью, он вспоминал своего сына и продолжал себя ненавидеть, пока не понял, что держит в руках то самое зелье, забравшее жизнь у Майкла. И неважно, что сын принимал в действительности. Главным было одно – сейчас у него в руках наркотик.

«Так вот, значит, как он подчиняет людей?» – думал Грэнни, продолжая вдыхать сладкий цветочный запах. Мир таял, разваливался на части, но вместе с тем росла и ненависть. Ненависть Джона, которая столько лет питалась его собственным телом, разрушая его. Но теперь эта ненависть нашла другой объект для своего обожания.

– Зелье! Чертово зелье! – Джон сжал пробирку в руке с такой силой, что стекло не выдержало, дало трещину, а затем лопнуло. Острые грани порезали Джону ладонь. В открытые раны попало зелье, зашипело, извиваясь змеей. – Бадди! – процедил сквозь зубы Грэнни.

Реальность то возвращалась, то снова оставляла его. Перед глазами была ночь, звездное небо, лицо врача, сказавшего, что сын его умер, лицо Бадди Хоскинса. Джон выбросил осколки пробирки на землю и, шатаясь, поднялся на ноги. Попавшее в кровь зелье и полученные раны снова швырнули его в пустоту, но он не собирался сдаваться. Добравшись до дома, он умылся и попытался заклеить рассечения пластырем. Жена проснулась, услышала шум воды и вошла в ванную.

– Ты что, снова подрался? – спросил она Джона. Он повернулся к ней, забыв о сломанном носе, и, глядя в глаза, попытался соврать, что все нормально. – Нормально?! – Норма всплеснула руками. – Да ты видел свой нос?!

– Нос? – Джон растерянно посмотрелся в зеркало. Да. Нос действительно выглядел кошмарно, да и остальные раны не переставали кровоточить. – Думаю, на этот раз придется ехать в больницу.

– Думаешь?! – Норма снова всплеснула руками.

«Неужели кто-то наконец-то смог надрать этому недотепе задницу?!» – пронеслось у нее в голове, однако злости в этих мыслях не было – скорее надежда, что это чему-то научит ее непутевого мужа. «Сколько еще можно шататься по барам и вливать в себя виски ведрами?!»

– Одевайся, – велела Норма. Джон покачал головой. – Не будь ребенком, это серьезно, это…

– Утром, – перебил он ее, выдерживая гневный женский взгляд. – Сейчас мне нужно поспать. Я все еще пьян.

– Пьян он! – буркнула Норма ему в спину, почувствовала сладкий запах цветов. – Постой! Это что? Духи? Джон!

– Да?

– Это что, женщина? Это все из-за женщины?

– Из-за женщины? – он разделся, откинул край одеяла. – Нет.

– Но…. – Норма снова принюхалась. Муж лег в кровать, закрыл глаза. Кровь скопилась в ранах, переполнила их, скатилась по щекам на подушку. – Джон! – она услышала его ровное, глубокое дыхание, легла рядом, но еще долго не могла уснуть.

«Драка, духи… Что дальше?!» – думала она, но не находила ответа. Можно было только ждать и надеяться, что утром все обойдется и Джон все объяснит. Хотя бы ради их дочери Бетти. Но надежды не оправдались.

Джон проснулся рано, оделся, еще раз умылся, сел в их старенькое «Шевроле» и поехал в больницу.

– Я сварила тебе кофе! – только и успела крикнуть ему с порога Норма, но он уже выезжал на дорогу.

В больнице ему наложили шесть швов. От визита к стоматологу Джон отказался – выбитые зубы могли и подождать. Сейчас главным было другое. Да и сейчас ли? Разве не об этом мечтал он всю свою жизнь? Джон вспомнил сладкий цветочный запах, вспомнил, как переливалось зелье в лунном свете. Пусть он не сможет вернуть сына из могилы, но, по крайней мере, оградит другие семьи от этой заразы.

Решение пришло еще вчера, когда Джон шел домой. Мир то возвращался, то тонул в темноте. Темнота была повсюду. Темнота и пустота, в которой не было ничего, кроме одного-единственного лица – лица Бадди Хоскинса. И Джон пытался дотянуться до него, пытался сжать его тонкую шею в своих руках-молотах. Пытался, но не мог.

Джон проехал мимо дома Бадди, стараясь не смотреть в его сторону – искушение остановиться и решить все при помощи силы было настолько велико, что он знал, стоит лишь увидеть Бадди, и ему будет не удержаться. Но он не мог. Вернее, мог, но чувствовал, что не должен. Хотя бы ради Бетти. Дома Джон переоделся, еще раз умыл лицо, тщательно избавляясь от запекшейся крови, и отправился в ближайший участок. Спустя час он и пара патрульных заехали в дом Бадди Хоскинса. Им никто не открыл. На работе Бадди тоже не было. Джон отыскал осколки пробирки, которую нашел вчера в кустах. Патрульные пообещали провести экспертизу и спросили, будет ли он обвинять соседа в нанесении тяжких телесных повреждений.

– Вы были у врача? – спросил начинающий седеть офицер.

– Конечно, был! – отмахнулся Джон, чувствуя раздражение и разочарование.

«Как же так? Я привожу этих кретинов в дом наркоторговца, а они говорят, что единственное, в чем можно его обвинить, – это то, что он как следует врезал мне?!» Джон достал бутылку виски и налил себе выпить.

– Не рано ли? – попыталась укорить его Норма, напоминая о вчерашнем дне. Джон не обратил на нее внимания. Прежняя жизнь перестала существовать – осталась лишь цель. Цель с лицом и именем – Бадди Хоскинс. Но цель сбежала.

– Что, совсем ничего нельзя сделать?! – зарычал он в трубку, узнав результаты экспертизы найденной им пробирки. – Но ведь он сбежал!

– Простите, мистер Грэнни, но боюсь, мы ничем не сможем…

– К черту! – Джон бросил трубку. – Этот тип виновен! Он убил моего сына, и кто знает, скольких еще убил и собирается убить!

Он бросил гневный взгляд на жену, которая пыталась убедить его не горячиться, вышел на улицу, хлопнув дверью. Дом Хоскинса был все так же пуст. Джон огляделся, убедился, что никто не наблюдает за ним, и навалился на дверь плечом. Дерево треснуло, уступая. Внутри было темно, душно и пахло пылью. Окна закрыты, грязная посуда в раковине, одежда разбросана на кровати. Джон обыскал весь дом, убедившись, что хозяин покидал его в спешке. «Что же его спугнуло? Я? Другие наркодельцы? Полиция? И куда он мог поехать? Где мог спрятаться?»

Не особенно надеясь на удачу, Джон отправился на почту, где работал Хоскинс. Кларк Мингер – начальник Хоскинса – сказал ему то же, что и патрульным.

– А девушка? – спросил Грэнни. – Я знаю, он не пользовался большим успехом у женщин, но одну я все-таки там видел. Среднего роста, черные волосы…

– Не нужно… – остановил его Мингер. – Я ее знаю, но они уже не встречаются. – Он не хотел называть ее имя и адрес, но вид Грэнни – габариты и уродливые, не успевшие затянуться шрамы на лице – убеждал лучше всяких слов. Все, на что хватило Мингера, – это дождаться, когда Грэнни уйдет, и позвонить Кларисс, предупредив о предстоящей встрече с «пещерным человеком».

– Мне нечего скрывать и нечего бояться, – бросила она своему любовнику перед тем, как повесить трубку.

Встретив Грэнни, она окинула его внимательным взглядом и решила, что будет лучше, если они поговорят на крыльце. Джон не возражал.

– Где может быть Бадди? – переспросила Кларисс, нахмурилась. – Кажется, в Неваде у него жил отец. Бадди недавно ездил к нему на похороны.

– Значит, он мог поехать туда?

– Откуда я знаю! – она еще раз окинула его внимательным взглядом. – Могу я спросить? Он что, кому-то денег должен?

– Нет, – Грэнни помрачнел. – Дело не в деньгах.

Он задал еще пару вопросов, но цель осталась одна – Невада, Милвилл.

Вернувшись домой, Грэнни собрал вещи.

– Что происходит? Куда ты собрался? – вертелась под ногами жена.

Он не отвечал. Она вспомнила цветочный запах духов, которыми пах ее супруг в прошлую ночь. Остальное дорисовало воображение.

– Это все из-за той бабы?! Ты уходишь к ней? Скажи мне! – Норма привела дочь, надеясь, что так будет проще подействовать на мужа, но он, казалось, и не замечал их. – Ну и проваливай! – решила пустить в ход свой последний козырь жена. – Только не надейся, что я приму тебя назад, когда твоя малолетняя красотка вышвырнет тебя на улицу! – она увидела, как Джон идет к выходу, и побежала за ним. – Нет, подожди! Я пошутила! Я не хочу, чтобы ты уходил! Джон! Джон!

Норма еще долго звала его, даже когда он сел в «Шевроле» и уехал, она продолжала тихо повторять его имя, словно оно могло преодолеть расстояние, долететь до него.

– Джон! Джон! Джон!

– К черту! – он снизил скорость и пересчитал скопленные деньги.

Что-то подсказывало, что было бы неплохо вернуться и оставить часть Норме и дочери, но кто знает, как далеко придется зайти, чтобы добраться до Хоскинса. Темнота снова начала возвращаться. Та самая темнота, которую он видел, когда шел домой в ту ночь, узнав, кто такой на самом деле Бадди Хоскинс.

«Наверное, у меня сотрясение мозга», – подумал Джон, надеясь, что несмотря на это сможет вести машину. «В конце концов, это всего лишь голова – не кости, сломав которые человек уже не сможет передвигаться. К тому же от головокружения еще никто не умирал. Подумаешь, черные пятна», – так думал он, а зелье, попавшее в его кровь, продолжало свое воздействие.

Иногда у Джона начинали появляться галлюцинации, иногда он был вынужден остановиться у обочины и переждать какое-то время, пока зрение не вернется к нему. Иногда ему начинало казаться, что он что-то видит в темноте. Какую-то дверь. В эти моменты он не сомневался, что видит именно ту дверь, за которой прячется Бадди Хоскинс. Он начал представлять, как откроет ее, дотянется до ручки, сожмет ее в ладони, медленно повернет, чтобы не спугнуть свою жертву, и…. Что касается того, что произойдет после, Джон не особенно был в этом уверен. Можно было представить сотни способов расправы, но в действительности могло все выйти совершенно иначе. Поэтому Джон старался заставить себя не думать об этом. Пусть будет только дверь и ненавистный ему человек за этой дверью.

Покидая Омаху, Грэнни купил себе подробную карту штатов. Милвилла на ней не было, но продавец заверил его, что когда он доберется до Невады, то сможет спокойно купить там карту этого штата, и вот на ней нужный ему город обязательно будет.

– Кроме того, он, наверное, очень маленький, раз его нет на моей карте, – сказал продавец. – Сколько в нем живет людей?

– Не знаю.

– Что? Даже примерно? – продавец увидел, как Грэнни покачал головой. – Значит, едете к кому-то в гости? Гм. Могли тогда попросить, чтобы они выслали вам карту или подробно объяснили, как доехать до них.

– Они меня не ждут.

– Вот как… – продавец шмыгнул носом и машинально попятился.

Незнакомец начинал пугать его. Особенно незажившие шрамы. Кто мог учинить с этим здоровяком такое? Продавец попытался представить, каким сильным должен быть человек, чтобы одолеть незнакомца. «А если это сумасшедший?» Он задержал дыхание. Джон расплатился за карту и ушел, но взгляд продавца еще долго преследовал его в дороге. «Так смотрят либо безумцы, либо на безумцев», – думал он, но к какому-то определенному выводу не пришел.

Ближе к вечеру ему пришлось остановиться на ночь – нужен был сон и нужен был отдых для машины. Он поужинал в кафе дешевого отеля и хотел остаться на ночь в машине, но узнав, насколько низкие там цены за номер, решил, что ночь в кровати будет лучше, чем ночь на переднем сиденье «Шевроле».

Он заснул почти сразу, не обращая внимания на грязь и крики соседей за стенами. Ему ничего не снилось – так он думал, паря в пустоте и мраке. Думал до тех пор, пока не увидел дверь. На мгновение ему показалось, что он уже добрался до Милвилла, отыскал Бадди Хоскинса и теперь стоит у дома, где тот прячется. Но мгновение прошло. К тому же он не мог дотянуться до дверной ручки, чтобы проверить это предположение. И тело – его тело, оно было каким-то странным, чужим, слабым. Это не нравилось Джону, заставляло его нервничать – за долгие годы взрослой жизни он забыл, что такое слабость. Забыл и сейчас не собирался вспоминать. Он хотел проснуться, хотел избавиться от этого ненавистного чувства, но не мог. Пустота вокруг подчиняла его разум, а темнота сковывала тело. Оставалось ждать, когда начнется утро.

Джон проснулся в поту и долго лежал, глядя в потолок, не в силах прийти в себя. «Все из-за того, что меня очень сильно ударили по голове», – удалось ему убедить себя.

Он вышел на улицу, в жару, под солнце. День только начинался. Впереди был долгий путь. Но внутри осталась часть чудовищного сна. Иногда, отвлекаясь от дороги, Джон спрашивал себя, когда пройдет это мерзкое чувство опустошенности – словно кто-то забрал у него что-то из жизни, но ничего не дал взамен. И еще темнота! Иногда Джону начинало казаться, что она преследует его, крадется по пятам за машиной, прячется на заднем сиденье, стучится в багажнике, прося, чтобы ее выпустили.

«Всему виной то желтое зелье! – пришел к выводу Грэнни. – Оно сводит меня с ума. Я вдыхал его запах, оно, возможно, попало мне в кровь…» Со временем он начал думать, что Бадди, возможно, что-то вколол ему, надеясь, что он не сможет ничего вспомнить утром. Еще один наркотик, который пульсирует в его венах, отравляет его мозг. Идея с наркотиком пришлась ему по душе. Она могла объяснить страх и слабость.

«Интересно, скольким еще людям Хоскинс делал инъекции подобным образом?» – появился в голове новый вопрос. Это усилило злость и заставило прибавить скорость. «Скоро. Очень скоро жажда мести будет утолена», – тешил себя мыслью Грэнни, а «Шевроле» кашляло и грелось все сильнее и сильнее. «Потерять машину я не могу», – решил Джон, сворачивая к обочине.

Он дал двигателю остыть и только потом продолжил путь, но уже более осторожно. «Ничего, если Бадди в Милвилле, то никуда ему уже не деться», – думал Грэнни, понимая, что куда более страшным будет, если Бадди в городе не окажется. Где тогда ему искать его? Возвращаться назад? Нет, он уже не сможет. Но куда ехать? Слепо колесить по стране, надеясь на чудо? Подобных тревожных мыслей становилось все больше и больше. Пока Милвилл был далеко, Грэнни удавалось их как-то контролировать, но потом они начали сводить его с ума.

Тревога, опустошенность, темнота, пришедшая из снов – слишком много для молчаливого гиганта, которому в школе все пророчили звездную карьеру форварда в хоккее или защитника-костолома в футболе, но он предпочел стать просто рабочим. Хотя и об этом он обычно не думал. Так, иногда в баре с друзьями за парой бутылок пива, обсуждая какую-нибудь игру – вот там да, Джон находил слова, чтобы высказать многое, но в остальном – жизнь шла своим чередом. Он вспоминал, думал, размышлял в дороге, чего обычно никогда не делал. Странно, но одиночество – это падальщик, который бродит всегда рядом и ждет, когда человек останется один. Вот тогда оно и приходит, заставляя обдумать многое, вспомнить многих.

Джон пытался убедить себя, что виной всему жара, сотрясение головного мозга, воспалившиеся от пота раны на лице, долгая дорога – да что угодно, только не он сам. Он не может вспоминать все это. Он никогда этого не делал – никогда не копался в своей жизни, так почему нужно заниматься этим теперь?

«Может быть, потому что я собираюсь убить человека?» – приходил откуда-то из глубины далекий, словно первый дождь за многие месяцы, вопрос. Он приносил смятение и головную боль. И он не собирался стихать – этот вопрос. Он лил и лил, орошая высушенную солнцем землю. Джон даже был вынужден сделать лишнюю остановку, выбрав самый дешевый мотель, чтобы напиться в местном баре.

Он проснулся утром с тяжелым похмельем и долго не мог понять, где находится. Казалось, что стоит закрыть глаза – и раздастся голос жены или дочери, зовущий его завтракать. Но голоса не было. Лишь пустота и головная боль. Джон поднялся с кровати, выпил пару таблеток аспирина и еще раз изучил карту Невады, пытаясь вычислить, когда приедет в Милвилл. Еще день назад он не сомневаясь сказал бы, что нет разницы когда, главное – найти Хоскинса, но сейчас все изменилось. Он сам изменился. Эта ночь во снах, пустота – все было таким осязаемым. Грэнни пытался убедить себя, что в его намерении нет ничего плохого, что он спасет этим десятки, а может, и сотни жизней, но часть сомнений всегда оставалась, чтобы неизбежно вернуться.

Джон заставил себя поесть, завести «Шевроле» и отправиться дальше. «А что будет, когда я загляну Хоскинсу в глаза?» – снова пришел откуда-то из глубины сознания вопрос. Грэнни тряхнул головой.

– Его вообще может там и не быть, – проворчал он недовольно и прибавил скорость, желая доказать себе, что он все еще хочет добраться до Милвилла.

Страхи и желания сталкивались в его голове, уничтожая друг друга. Он буквально чувствовал, как на их месте остается пустота: густая, липкая.

«Неужели это все было во мне, – думал Грэнни. – Неужели все эти мысли и сомнения принадлежат мне?» Он попытался отсеять ненужное, оставив лишь то, что действительно жило в нем долгие годы. В результате осталось не так много. Почти ничего, если не считать одного четкого образа – Майкл. Его сын. Вернее, не сын, а все, что осталось от его сына, когда он пришел в морг на опознание. «Вот ради кого я здесь, – сказал себе Грэнни. – Ради него и сотен таких, как он».

Он увидел впереди далекий город и снизил скорость. Какое-то время в сознании вертелась мысль, что он свернул где-то не там, но потом на обочине появился указатель с названием города и сомнения развеялись. Милвилл. Он наконец-то добрался.

Джон ехал по единственной улице города, внимательно оглядываясь по сторонам. Город был небольшим, и он почти не сомневался, что сможет найти здесь Бадди. Главное – не спешить. Джон остановился у бара и заказал выпить. «Теперь вопрос в том, собираюсь я вернуться домой или нет», – задумался он, попытался представить свою семью и не смог. Все стерлось, осталось где-то далеко в прошлом, словно пустота, которая снилась ему последние ночи, выжгла все чувства и воспоминания. «А разве они когда-то были там?» Грэнни выпил, заказал еще. Раньше виски помогало ему забыть, теперь он надеялся, что оно поможет ему вспомнить.

– Приехали издалека? – спросил бармен.

– Что? – Грэнни наградил его недобрым взглядом.

– Я просто спрашиваю… – бармен замялся, но любопытство взяло верх. – Я просто спрашиваю, откуда вы? Долго ехали?

– Да как сказать. – Грэнни огляделся по сторонам. – Сколько от вас до Калифорнии? – ложь как-то сама сорвалась с губ. «Значит, я все-таки хочу вернуться к семье», – решил Грэнни.

– Приехали к кому-то или проездом? – продолжил расспрашивать бармен, но уже смелее, чем до этого. – Если к кому-то, то спросите меня, я всех здесь знаю.

– Я проездом. Остановился передохнуть да немного выпить. В машине нет кондиционера, так что сам понимаешь… – Грэнни услышал, как открылась дверь, обернулся. Дряхлый старик махнул бармену рукой, прошел за столик у окна.

– У вас что здесь – всего одна улица? – осторожно начал Грэнни. – Должно быть, жителей едва наберется пара сотен.

– Зато все друг друга знаем! – оптимистично ответил бармен, извинился, что должен прервать разговор, налил вошедшему старику кувшин пива, вернулся.

– Надеюсь, это не единственный посетитель, который приходит сюда? – спросил Грэнни, кивая в сторону старика. Бармен рассмеялся. Грэнни заставил себя рассмеяться вместе с ним. – Я Тони, – представился он, протягивая бармену руку. – Тони Кисерлинг.

– Тони Кисерлинг из Калифорнии?

– Именно, – он снова заставил себя улыбнуться.

– А я Гано Лонхайс, – сказал бармен. Его рука утонула в огромной ладони Грэнни. – Случаем в футбол играть не пробовали?

– Нет, – соврал Грэнни, решив, что если не сделает этого, то не сможет увильнуть от нескончаемых разговоров еще одного болельщика.

– И хорошо! – неожиданно обрадовался бармен. – А то тут как-то раз приезжал один, так я два часа слушал, как он сделал свой единственный тачдаун в своем единственном матче за профессиональную команду.

– Понимаю. – Грэнни жестом попросил его повторить. – Выпьешь со мной?

– Выпить? А почему бы и нет?!

– Вот и отлично. – Грэнни бросил короткий взгляд в сторону старика, но тот, казалось, не замечал ничего, кроме своего кувшина пива и своей старости. Грэнни дождался, когда бармен выпьет, и предложил повторить.

– Мне еще работать! – смеясь предупредил бармен.

– А мне еще ехать. – Грэнни беззаботно пожал плечами, притворяясь, что ему плевать, с кем пить – будь это бармен или старик у окна, хотя в действительности это, наверное, так и было. Рассказать то, что ему нужно, мог кто угодно.

«И запомнить меня может кто угодно», – пронеслось у него в голове. Где-то глубоко в сознании вспыхнула слабая мысль, что можно все бросить и вернуться назад, к семье, но затем старый ожог на глазах – лицо сына в морге – сделал свое дело. «Пусть будет так, как должно быть», – решил Грэнни.

Он ушел из бара, зная достаточно, чтобы осуществить свой план. Бармен вышел его проводить, и ему пришлось ехать дальше по улице, вместо того, чтобы развернуться и отправиться к дому Хоскинса. Он увидел, как бармен машет ему рукой, и посигналил на прощание. «Так даже лучше. Пусть видит, что я уезжаю», – думал Грэнни, начиная планировать, как вернется сюда ночью.

Он выехал за город, чувствуя, как от выпитого начинает гудеть в голове. Или не от выпитого? Грэнни снизил скорость. Мир снова исчезал, таял, затягивался мглой. «Когда же это кончится?!» Он почувствовал, что съезжает на обочину, вдавил педаль тормоза в пол. «Шевроле» остановилось, Грэнни откинулся на спинку кресла и закрыл глаза, проваливаясь в пустоту и мрак. Ему показалось, что прошло не больше минуты, поэтому, когда сознание вернулось, то он не сразу понял, что наступила ночь.

– Какого… – Грэнни вышел из машины, недоверчиво оглядываясь.

На западе еще догорал закат, но вокруг уже господствовала тьма. На мгновение Грэнни засомневался – проснулся ли он или спит и видит сон? Алый закат, черное полотно дороги, пустыня, туман… Особенно туман. Он клубился над пустыней, извивался, словно живое существо, в центре которого то вспыхивало, то затухало неестественное зарево. Грэнни зажмурился, снова открыл глаза, надеясь, что видение развеется.

– Что за черт?! – он сел в машину, включил зажигание. Призрачное зарево замелькало в боковом стекле. – Да что же это такое?! – Грэнни увидел песчаную дорогу, ведущую в пустыню, снизил скорость, свернул с автострады.

Ощущение, что он продолжает спать, усилилось. «Шевроле» подпрыгивало на ухабах, оставляя за собой облака поднятой пыли. На какое-то время Грэнни потерял из вида привлекшее его внимание зарево, решил, что мираж наконец-то развеялся. «С ума сойти ото всего этого можно!» Он снизил скорость, остановился. Туман подкрался к машине, окутал ее. Яркий свет фар вырвал из молочной плоти два женских силуэта. Мать и дочь.

– Норма? Бетти? – Грэнни снова затряс головой. Женщины обернулись. Ошибки не было. Туман начал сгущаться. Мать и дочь взялись за руки. Никогда прежде Грэнни не видел их столь беззащитными и беспомощными, как сейчас. – Это сон. Всего лишь сон, – зашептал, словно молитву, Грэнни – молитву, в которую не верил. Фары выхватили из тумана еще один силуэт. – Хоскинс! – Грэнни попытался выйти из машины, но двери заклинило. Он нажал на клаксон, надеясь привлечь внимание жены, но машина, кажется, окончательно перестала подчиняться ему. Мысли спутались.

«Сначала он забрал у меня сына, а теперь хочет забрать и дочь!» – Грэнни ударил кулаком в боковое стекло, надеясь разбить его и так выбраться из машины. Боль обожгла руку. В глазах потемнело. Где-то далеко зазвенели осыпавшиеся осколки. Сон кончился. Грэнни замер, растерянно уставившись на окровавленный кулак. Не было ни пустыни, ни тумана. «Шевроле» по-прежнему стояло у обочины. Грэнни недоверчиво взялся за ручку. Дверь открылась.

Он вышел из машины, пытаясь убедить себя, что виной всему жара и виски. Кровь из разбитой руки капала на остывающей асфальт. Боль начинала медленно подниматься к плечу. Осколки стекол ветрового стекла поблескивали в лучах заходящего солнца. Грэнни до боли в глазах вгляделся в пустынную даль, где во сне видел странное зарево. «Да. Вот теперь я не сплю», – решил он, так ничего и не увидев, дождался, когда стемнеет, и вернулся в город.

Приютившийся на окраине дом с водонапорной башней на заднем фоне был погружен во тьму, если не считать бледного света большой белой луны, зависшей в небе. Ни в одном из окон дома не горел свет. «Может быть, Бадди спит?» – подумал Грэнни. Он оставил машину чуть дальше и теперь осторожно подходил к крыльцу. Старые ступени жалобно скрипнули под его весом. Никогда прежде он еще не стучался в дверь, намереваясь свернуть хозяину шею.

«А если в доме есть кто-то еще, кроме этого недоноска?»

Грэнни остановился, попробовал открыть дверь, надеясь, что она не заперта. Заперта. Он постучал, выждал около минуты, убедился, что никто не идет открывать, и постучал настойчивее. Снова тишина. Грэнни обошел дом и проверил черный ход. Дверь открылась, но дом оказался пуст.

Грэнни снова вышел на улицу, зная, что уже точно не отступится – лаборатория, которую он нашел на чердаке дома, убеждала его в правильности сделанных выводов. «Вот только куда, черт возьми, делся Хоскинс?!» Грэнни огляделся, увидел собравшихся у водонапорной башни людей и прямиком направился к ним. Но Бадди там не было.

– А где он, вы не знаете? – спросил Грэнни. Мужчины не ответили, лишь плотнее сжали живой круг, будто водонапорная башня была самым ценным для них в жизни. – Эй, вы что, все тут под кайфом? – Грэнни толкнул одного из них в плечо. Мужчина пошатнулся, шагнул назад, чтобы удержать равновесие, но тут же снова занял свое место. – Да что за… – Грэнни запнулся, увидев его глаза – стеклянные, неживые, словно у манекена, который вдруг ожил и стал считать себя человеком.

«Точно под кайфом», – решил Грэнни.

– Мне нужен Бадди Хоскинс! – зарычал он, сгребая ближайшего к нему мужчину в охапку. – Ты слышишь меня, чертов нарк? – Грэнни вывернул мужчине руки. – Говори, иначе я сломаю тебе ее. – Затрещали суставы. В тишине все это выглядело как-то слишком чудовищно. – Говори же! Гово… – Грэнни вздрогнул, почувствовав, как сломалась кость.

Мужчина упал на колени, посмотрел на свою руку, на Грэнни и закричал. Крик был таким неожиданным и таким громким, что Грэнни снова невольно вздрогнул. Мужчина со сломанной рукой поднялся на ноги, шагнул к своему обидчику. Остальные мужчины шагнули следом за ним.

– За что? – спросил он Грэнни, показывая сломанную руку.

– Я не… – Грэнни подавил в себе желание попятиться.

– За что? – снова повторил мужчина, сделал еще один шаг вперед.

Его здоровая рука опустилась, затем резко метнулась вперед. Удар оказался настолько сильным, что Грэнни упал на спину, испуганно глядя на своего обидчика. Перед глазами снова начало двоиться. «Человек ли это? А если человек, то что он принял, чтобы обрести такую силу?!» – думал Грэнни, кряхтя, поднимаясь на ноги.

– За что? – снова спросил его мужчина.

Его опухшая от удара рука вновь опустилась, готовясь к удару, но на этот раз Грэнни опередил его. Его кулак-молот описал дугу, ударив незнакомца в лицо. Хрустнули хрящи, из сломанного носа хлынула кровь. Мужчина пошатнулся, замер и тряпичной куклой упал на спину.

– За что? – услышал Грэнни его начинавший сводить с ума вопрос. Другие незнакомцы опустили головы, посмотрели на павшего.

– За что? – спросили они в один голос Грэнни, начиная приближаться к нему.

– Наркоманы чертовы! – проворчал он, оценивая свои шансы.

«Если учитывать силу их ударов, то в драке мне явно ничего не светит», – думал он, пятясь к дому.

– За что? За что? – твердили они, продолжая наступать на него. От этого вопроса у Грэнни начинали мурашки бегать по телу. – За что? За что?

Он увидел, как поднимается отправленный в нокаут нарк. Кровь по-прежнему текла из его сломанного носа, левая рука плетью висела вдоль тела, глаза стеклянные, отрешенные, и никаких эмоций на лице. Его здоровая рука вытянулась, указывая на Грэнни, из горла снова вырвалось пронзительное сопрано. Грэнни оглянулся, боясь, что крик разбудит соседей, привлечет ненужное внимание. Но опасения были запоздалыми.

Темные силуэты стягивались к дому Хоскинса, подступали к нему, прячась в тени. Второй крик лишь дал им команду выйти из своих укрытий. Грэнни почувствовал, как у него затряслись ноги. Он больше не думал, он подчинялся инстинктам. А инстинкт сейчас у него был один – самосохранение. Крутанувшись на месте, Грэнни выбрал место, где окружавших его людей было меньше всего, и побежал. Никто не бросился за ним, словно они знали, что бежать ему некуда. Они лишь шли за ним. Тихо. Спокойно.

Выбравшись на дорогу, Грэнни остановился, увидел далекие силуэту преследователей. «Здесь что, весь город такой?!» – пронеслась в голове нервная мысль, заставляя его снова бежать. «Главное – добраться до машины», – думал он, и это было его единственное желание в этот момент. Кто-то выглянул из окна. Кто-то вышел на крыльцо. Грэнни увидел «Шевроле», достал набегу ключи.

Мотор надрывно загудел, унося хозяина прочь. Грэнни не оглядывался. Его легкие горели огнем, сердце бешено билось в груди. «Шевроле» выскочило из города, оставляя позади шлейф синего дыма. Свежий ветер врывался в разбитое окно. Грэнни чувствовал, что продолжает дрожать, но мысли начинали трезветь, избавляясь от пьянящего страха.

Джон убедился, что за ним нет погони, и заставил себя снизить скорость. Он пытался найти объяснение того, что видел, но не мог. Ни одного ответа на десятки вопросов. Где-то далеко в пустыне сверкнуло зарево. Грэнни вздрогнул. «Что это? Снова сон?» Он повернулся, вглядываясь в даль. Зарево. Далекое призрачное зарево, которое снилось ему пару часов назад.

– Поехали туда, – услышал Грэнни женский голос с заднего сиденья, обернулся, встретился с томным взглядом стеклянных глаз.

«Шевроле» вильнуло по дороге, зацепило обочину, слетело с насыпи и, перевернувшись несколько раз, замерло…

Грэнни очнулся лишь утром. Тело онемело, и он какое-то время не мог понять, где находится, затем закряхтел, выбрался из машины. На заднем сиденье никого не было, но к дороге тянулся кровавый шлейф. «Значит, ушла», – решил Грэнни, вспоминая девушку со стеклянными глазами. Солнце начинало припекать. Голова закружилась, заставив пошатнуться.

Грэнни бросил короткий взгляд на искореженное «Шевроле», вспомнил зарево, которое видел за мгновение до аварии, вспомнил свой сон, увидел песчаную дорогу, уходящую в пустыню, и заковылял к ней. «Все это мне показалось, – говорил он себе. – Все это можно как-то объяснить».

Грэнни убедил себя, что всему виной наркотики. «Хоскинс мог меня чем-то опоить. И бармен из Милвилла мог оказаться с ним заодно. Отсюда и все эти видения». Оставалось убедиться, что в пустыне ничего нет. Ради этого Грэнни был готов идти хоть целый день, но дорога кончилась раньше, чем он успел устать, а еще чуть дальше Грэнни увидел клочья тумана, шипящие и извивающиеся под прямыми лучами яркого солнца. Он не знал, что это, но страха перед этим жалким зрелищем точно не было. Грэнни набрал полные легкие воздуха и громко рассмеялся. Смех прокатился, казалось, по всей пустыне.

– Кто-нибудь, помогите! – услышал Грэнни глухой женский голос, огляделся, никого не увидел, попытался убедить себя, что это ему показалось. – Эй, там есть кто-нибудь? – донеслось до него откуда-то из тумана.

– Не показалось, – недовольно проворчал Грэнни.

– Пожалуйста! – позвала девушка. Грэнни увидел колодец, из которого поднимался туман, недоверчиво подошел ближе, заглянул внутрь.

– Эй, ты там? – спросил он, вглядываясь в темноту. Девушка не ответила, и на какое-то мгновение Грэнни усомнился в реальности происходящего.

– Ты неместный? – услышал он запоздалый вопрос.

– Нет.

– Хорошо, – послышался приглушенный вздох. – Приехал на машине?

– Можно и так сказать.

– Значит, на машине, – девушка снова вздохнула. – Надеюсь, у тебя найдется веревка?

– Веревка? – Грэнни не особенно верил в реальность происходящего.

– Ты можешь меня отсюда вытащить как-то по-другому?! – вспылила девушка.

– По-другому? – Грэнни встал на колени, заглянул в колодец. – Наверное, нет.

– Тогда иди и принеси веревку! – велела ему девушка.

Грэнни поплелся обратно к своему «Шевроле». Чем дальше он уходил от тумана, девушки и колодца, тем менее реальным ему все это казалось. «Колодец слишком маленький, – думал Грэнни, – девушка слишком наглая, а туман слишком ненастоящий».

Он ударил ногой по багажнику «Шевроле», заставляя его открыться, достал веревку и, сам не зная зачем, пошел назад. Наверное, виной всему был женский голос, который звучал и звучал в ушах. Дойдя до колодца, Грэнни какое-то время тихо постоял рядом, прислушиваясь.

– Эй, ты еще там? – позвал он женщину.

– Могла бы уйти – давно ушла! – недовольно выплюнула она. Грэнни задумался, согласно кивнул и сбросил один конец веревки в колодец. – Все, тяни! – крикнула ему через минуту девушка.

Ее вес показался Грэнни слишком легким для взрослого человека. Он даже счел бы ее ребенком, если бы не слышал, как она разговаривает. «Да. Дети так не говорят». Грэнни увидел появившуюся из колодца голову с копной грязных волос соломенного цвета, затем лицо – такое же грязное и вдобавок осунувшееся. Девушка выглядела молодой, но… Но в ней было что-то такое… Грэнни покачал головой, не зная ответа. «Наверное, она просто кого-то мне напоминает», – решил он, встретился с ней взглядом и невольно вздрогнул. Что-то в глубинах памяти ожило, ударило в закрытые двери, пытаясь вырваться наружу. Грэнни протянул девушке руку, помогая выбраться.

– Ого! Да ты здоровяк! – сказала она, пытаясь улыбнуться. Сухие губы лопнули. Девушка поморщилась. – Хочу есть, пить и холодную ванну.

– Вода есть у меня в машине, – сказал Грэнни, сматывая веревку.

– Уже что-то! – кисло улыбнулась девушка. – А где твоя машина?

– У дороги.

– У дороги? – девушка снова огляделась. – Что-то я не пойму, в какую сторону мне идти?

– Туда, – Грэнни вытянул руку, указывая на восток.

– Понятно, – девушка улыбнулась, сделала пару шагов и, споткнувшись, едва не упала. – Слушай, здоровяк, может, подойдешь и дашь себя обнять, а то меня что-то ноги совсем не держат, – сказала она. Вместе они сделали несколько шагов, затем он решил, что будет проще взять ее на руки. – Кстати, меня зовут Трэйси Дуган, – шепнула ему на ухо девушка.

– Джон Грэнни, – буркнул он, стараясь не обращать внимания на попадавшие в глаза капли пота.

– Рада познакомиться, – устало сказала она и доверчиво положила голову ему на плечо. Воспоминания снова ударили в закрытые двери, но замки выдержали. – Знаешь, на случай, если у тебя появятся какие-то планы в отношении меня…

– Не появятся, – оборвал ее Грэнни.

– Хорошо. А то ты мне ведь в отцы годишься.

– Да. – Грэнни прикрыл глаза, сдаваясь нахлынувшим воспоминаниям.

Майкл. Эта девушка напоминала ему Майкла, его сына. Он споткнулся и едва не упал.

– Ладно, пусти меня, я могу сама идти! – оживилась Трэйси. Грэнни послушно поставил ее на землю. Она вздернула голову и резво зашагала вперед. – И какой дурак оставляет машину у самой дороги? Не понимаю, ты что, хотел пойти в пустыню, чтобы умереть или… – Трэйси увидела перевернутое «Шевроле» и замолчала.

Они подошли к машине. Грэнни забрался в салон, достал бутылку теплой минеральной воды. Трэйси выпила ее жадными глотками.

– Ну и что с тобой случилось? – спросила она, переводя дыхание. Грэнни не ответил. – Я задала вопрос, ты что, оглох?

– Просто не хочу рассказывать.

– Это еще почему?

– Я же не спрашиваю тебя, как ты оказалась в колодце.

– А ты спроси.

– Не думаю, что это мое дело.

– А в чем тогда твое дело? Зачем ты здесь? Хотел посмотреть на туман?

– Может быть.

– Вот видишь. Уже что-то. Мы тоже хотели посмотреть. Только не на туман, а на то, что создает этот туман.

– Вы?

– Да. Я и еще один парень. Он уговорил меня спуститься, а потом сбежал, потому что увидел жителей города со стеклянными глазами, которые ведут себя, словно зомби. – Трэйси допила остатки минералки. – Считаешь, что я спятила? Твое право. Только сделай одолжение, свали из города как можно быстрее! – она выбросила бутылку и выбралась на дорогу, дождалась, когда к ней присоединится Грэнни. – У тебя есть деньги?

– Немного.

– Если пойдешь прямо по дороге прочь от города, то рано или поздно доберешься до автострады и тебя кто-нибудь обязательно подберет. Не бойся, я проделывала это дважды и еще жива, как видишь.

– Я пойду в Милвилл.

– Не думаю, что это хорошая идея.

– Если хочешь, то можешь уйти сама.

– Пробовала уже. Ничего не вышло, – Трэйси криво усмехнулась. – Этот чертов город не отпускает меня. Хочешь, чтобы это случилось и с тобой?

– У меня там дела.

– Какие дела могут быть важнее жизни?! – она всплеснула руками, встретилась взглядом с Грэнни и опешила. – Ого. Кажется, у тебя там действительно что-то важное. Могу я узнать…

– Нет.

– Я могу помочь…

– Я сказал «нет»! – заорал на нее Грэнни. Трэйси вздрогнула, попятилась. – Извини.

– Ты псих что ли или как там это у вас называется?

– Нет, просто ты мне очень сильно напоминаешь моего сына.

– Ага. И ты что, так сильно ненавидишь своего сына, что орешь на него каждый день?

– Дело не в этом. Он умер, а ты просто напомнила мне его.

– Я? – Трэйси растерянно шмыгнула носом, нахмурилась. – Почему?

– Не знаю.

– А умер он от чего?

Грэнни не ответил, бросил последний взгляд на свою машину и пошел в сторону Милвилла. Трэйси засеменила следом.

– Не хочешь говорить? Понимаю. Я просидела в том чертовом колодце три дня и так обиделась на весь мир, что зареклась ни с кем не разговаривать, даже если выберусь. Но вот ты меня вытащил, и клятва сразу как-то забылась. Может, тебе и насчет сына так же надо? Ты только начни и увидишь, плотина сразу рухнет.

– Ему было пятнадцать и он был наркоманом! – бросил не оборачиваясь Грэнни.

– Пятнадцать? Ого! – какое-то время Трэйси шла молча. – Ты сказал, что я напомнила тебе его, но…. Но мне не пятнадцать, если ты не заметил.

– Это было восемь лет назад.

– Восемь? – она закатила глаза, считая. – Ну да. Тогда мне было около того. И что, ты теперь винишь себя за его смерть?

– С чего ты взяла?!

– Все родители винят. Никогда не признаются, но винят.

– И что с того?

– Ничего. Просто хотела как-то помочь. – Ей наконец-то удалось догнать его. – Слушай, там у твоей машины, когда я сказала о людях со стеклянными глазами. Ты ведь не удивился. Почему? Тоже их видел?

– Нет.

– Тогда от кого бежал и почему снова хочешь вернуться? – Трэйси выждала минуту, поняла, что ответа не будет. – Джон. Никто тебе не поможет в этом городе, кроме меня.

– Ты бы себе помогла, когда в колодце сидела!

– Это другое!

– А я думаю, нет. – Он ускорил шаг, стараясь уйти от нее вперед.

– Да ладно тебе! – Трэйси снова поравнялась с ним. – Ты ведь спас меня. Должна же я хоть как-то тебя отблагодарить.

– Если бы знал, какая ты, то оставил бы в колодце.

– Это жестоко!

– Переживешь.

– Ты и с сыном разговаривал так же? Теперь понятно, почему он выбрал наркотики вместо тебя. – Трэйси увидела, как Грэнни вздрогнул, остановился. – Что, набрался ума и решил все-таки не идти в город? Мудрое решение, – последнее она не успела договорить. Грэнни сгреб ее в охапку, едва не свернув шею.

– Скажешь еще раз что-нибудь о моем сыне, и, клянусь, я придушу тебя, – прошипел он ей на ухо. – Ты поняла? – его пальцы на горле Трэйси сжались, заставляя ее спешно кивнуть.

– Мог бы сразу сказать, что у тебя с головой не все в порядке! – прохрипела Трэйси, пытаясь отдышаться. Грэнни не ответил. – А как же разговоры о том, что я похожа на твоего сына и все такое? – она встретилась с ним взглядом и трусливо попятилась. – Да. Похоже, у тебя действительно серьезные проблемы.

– Думай лучше о себе.

– А что я? Я не пытаюсь придушить каждого, кто напомнит мне о прошлом.

– Но из колодца вытащил я тебя, а не наоборот.

– Я же не добровольно сидела в этом колодце!

– Кто тебя знает!

– По себе судишь? Не забывай, это у тебя проблемы с головой, а не у меня.

– Нет у меня проблем.

– А как же твое обещание свернуть мне шею?

– Сверну, если не заткнешься.

– А твоя машина? Кто еще был с тобой? Я видела следы. Кто это был? Ребенок? Женщина? – Трэйси увидела, как Грэнни поморщился. – Значит, женщина. И кто она?

– Я не знаю.

– Ты подобрал ее в городе?

– Типа того.

– И что она хотела?

– Мы не разговаривали.

– Вот как? – Трэйси окинула Грэнни внимательным взглядом. – Ты вообще знал, что она в машине? – он покачал головой. – Понятно. И после этого ты все еще хочешь вернуться в город?

– Да.

– Ради нее?

– Нет.

– Тогда… – Трэйси запнулась. – Я не знаю, какие у тебя дела в Милвилле, но послушай моего совета, забудь о них и держись подальше от этого города. – На мгновение ей показалось, что она почти убедила своего нового знакомого. Враждебность в его взгляде сменилась отчужденностью, напряжение оставило его поцарапанное лицо.

– Мне нужно идти, – тихо сказал он.

– Что? – Трэйси растерянно уставилась на его раскачивающуюся в такт шагам спину. – Не хочу тебя поправлять, но ты идешь не в ту сторону!

– Я иду в Милвилл.

– Чертов упрямец! – она догнала его и снова пошла рядом. – Ты хоть понимаешь, что происходит в этом городе? – Грэнни молчал. – Помнишь колодец, из которого ты меня вытащил? А зарево в пустыне? Ты видел зарево? Оно бывает ночью… Когда ты попал в аварию?

– Я видел зарево…

– Так вот это зарево создали люди. В колодце находится все необходимое для этого.

– Причем тут я?

– Притом, что отец моего друга специально создал это зарево, чтобы привлекать в город туристов. Так, по крайней мере, он сказал местному мэру. Хотя мы думаем, дело было в другом. Он ставил какой-то эксперимент, испытывал какое-то зелье… Не знаю, что это в действительности: наркотик или что-то еще более страшное, но оно… Оно что-то делает с людьми. Они меняются, становятся чужими, незнакомыми. Я слышала, как они приходят ночью в пустыню и бродят в тумане, твердя одну и ту же фразу… На краю города есть водонапорная башня. Думаю, так они накачивают нас этим зельем. Мы с Бадди хотели посмотреть, но нам помешал шериф, а когда мы вернулись после, то башню уже охраняли.

– Бадди? – оживился Грэнни, складывая в голове воедино все, что услышал. – Бадди Хоскинс?

– Да, – растерянно кивнула Трэйси. – Ты его знаешь?

– Это с ним ты спускалась в колодец?

– Да.

– И он тебя бросил в колодце.

– Все было немного не так… – попыталась заступиться за него Трэйси. – Там появились люди, и ему пришлось сбежать, чтобы его не поймали. – Она увидела, как Грэнни хмуро кивнул. – Уверена, он бы вернулся за мной, если бы мог. Он не такой, как его отец. Он хотел спасти город, хотел понять, что сделал его отец и как исправить это.

– И где же он сейчас?

– Не знаю. Может быть, его схватили местные жители или полиция. Он говорил, что натворил что-то в родном городе, поэтому сбежал оттуда. Хотя сомневаюсь, что он мог убить человека. Скорее всего, просто подрался с кем-то, вот и все.

– Он убил моего сына.

– Что?

– Не своими руками. Он продавал наркотики таким, как Майкл.

– Наркотики? – Трэйси затрясла головой. – Нет. Этого не может быть.

– Да я сам видел! – начал терять терпение Грэнни. – В ту ночь, когда этот подонок сбежал, мы встретились с ним. Я был пьян. Он ударил меня чем-то, а потом опоил своим зельем, надеясь, что я все забуду.

– Так это был ты?!

– Что?

– Он подумал, что убил тебя, и сбежал.

– Не знаю, что он наговорил тебе, но сбежал он, потому что торговал наркотиками. Я нашел одну пробирку с его зельем. Желтое, пахнет цветами. Думаю, этим же зельем он и меня опоил. Поверь, у меня до сих пор галлюцинации от этого.

– Ты говоришь об этом? – Трэйси достала из кармана пробирку. Глаза Грэнни вспыхнули. – Если об этом, то это зелье создал не Бадди, а его отец.

– Какая разница, кто его создал?! Пусть даже отец. Значит, сам Бадди его просто распространял.

– Да ничего он не распространял! – начала злиться Трэйси. – Тебе просто нужно было найти виновного в смерти сына, вот ты и вцепился в первого попавшегося.

– Тебя он в колодце бросил умирать тоже по доброте душевной?

– Откуда ты знаешь, что он бросил меня. Может быть, его убили, как и его отца?

– Его отца убили?

– Думаю, да, – Трэйси смутилась, как провинившийся школьник, которого вызвали к доске. – Видел бы ты, что осталось от его тела. Словно кто-то специально хотел замести следы. Мне кажется, жители города поняли, что стали частью какого-то чудовищного эксперимента, и устроили самосуд, надеясь, что после смерти Роберта Хоскинса все вернется на свои места, но…

– Но потом приехал его сын и все продолжилось?

– Оставь ты Бадди в покое! Дело не в нем, а в самих жителях города. Думаю, изменившись, они продолжили то, что начал Хоскинс-старший. Хотя сейчас я не совсем уверена, что он понимал, что делает. Скорее всего, им двигало просто любопытство. Может быть, он даже смог бы остановить это, если бы его не убили. Возможно, именно поэтому они послали Бадди поддельное письмо, надеясь, что он приедет и исправит все.

– Или доведет до конца начатое отцом, – подытожил Грэнни. Трэйси смерила его внимательным взглядом и осторожно кивнула.

– Такой вариант я не рассматривала, – призналась она.

– Не знаю, что здесь происходит на самом деле, но я видел водонапорную башню, о которой ты рассказывала, и людей, охраняющих ее. Не знаю, как ты здесь живешь, но они… Черт, я даже не знаю, как назвать их!

– Они не всегда такие. Не могу сказать с уверенностью, но примерно половину дня – это самые обыкновенные жители, как ты и я, но потом… в них словно что-то вселяется.

– Хочешь сказать, что ты тоже можешь превратиться в любой момент в одного из этих со стеклянными глазами?

– Я? – Трэйси задумалась, качнула головой. – Думаю, на всех это действует по-разному. В основном большинство людей становятся похожими на зомби. Другие, как шериф, могут разговаривать, действовать, словно они – это мы. А на кого-то это практически не действует. Но нас меньшинство. Может быть, я даже одна.

– Ты сказала «практически»… То есть это значит, что…

– Думаю, это происходит, когда я пытаюсь сбежать из города. Тварь во мне просыпается и делает все, чтобы мне это не удалось. Похоже, они могут вызывать галлюцинации или что-то в этом роде, потому что в последний раз, когда я попыталась сбежать, мне показалось, что я умираю от жажды в пустыне, где провела целый день, но потом выяснилось, что я сижу в машине и прошло что-то около часа. – Трэйси помялась, искоса поглядывая на Грэнни. – А то зелье, что ты нашел у дома Бадди…. Ты… Ты знаешь, что если принять его, то увидишь то же, что и все остальные, кто это делал?

– Не знаю. Я ничего не видел.

– А дверь? Дверь в темноте? – Трэйси облизнула потрескавшиеся губы. – Бадди думал, что эта дверь ведет в другой мир.

– Думаю, твой Бадди просто чем-то опоил тебя и внушил все это.

– Ты разве не видел людей со стеклянными глазами?!

– Видел, но это не другой мир.

– А те существа у дома Бадди в Омахе? Он говорил, что ты видел их!

– Я был пьян.

– Но видел! – оживилась Трэйси. – Что если… – она увидела впереди блеснувшую хромом машину шерифа и испуганно замерла, забыв все, о чем собиралась сказать. Грэнни тоже остановился.

Шериф медленно проехал мимо них, развернулся, подняв облако пыли, затормозил перед ними, преградив дорогу, вышел из машины.

– Снова хотела сбежать? – обратился он к Трэйси гнусавым голосом.

– Нет, мистер Спилмен.

– Хорошо. – Его колючий взгляд переключился на Грэнни. – Ну, а ты, здоровяк… Что делаешь здесь ты? Тебя раньше не было в городе.

– Он попал в аварию, – сказала Трэйси. – Можете посмотреть, его машина там, у поворота к зареву.

– Я задал вопрос! – требовательно уставился шериф на Грэнни, игнорируя ответ Трэйси. – Или у тебя языка нет, сынок?

– Есть, сэр. – Грэнни кивнул на Трэйси. – Но девчонка все уже сказала.

– Девчонка все уже сказала? За тебя? – шериф задумался и неожиданно рассмеялся: сухо, надтреснуто.

– Он уедет через пару часов, – пообещала Трэйси.

– Вот как? – лицо шерифа снова превратилось в камень. – А может, я не хочу, чтобы он уезжал. – Он демонстративно положил руку на рукоять старого кольта. – Кто-то в этот вечер хорошенько отделал одного из жителей и увез его подружку, здоровяк. Это случаем был не ты?

– Нет, сэр.

– Нет, сэр? – шериф снова громко и притворно рассмеялся. – А ну-ка, полезай в машину. Прокатимся немного.

– Спасибо, но мы лучше пройдемся, – снова влезла в разговор Трэйси.

– Я сказал – в машину! – шериф расстегнул кобуру. Грэнни встретился с ним взглядом – старые, выцветшие от прожитых лет холодные голубые глаза – и предусмотрительно поднял руки.

– Все в порядке, шериф. Я не собираюсь сопротивляться.

– Тем лучше для тебя, здоровяк. – Шериф закрыл за ним дверь, сел за руль.

– Может быть, захватите и девчонку? – предложил Грэнни.

Шериф не ответил. Он резво рванул с места, буквально влетел в город и лихо затормозил возле участка.

– Давай, сынок. Вылезай из машины, – велел он.

Грэнни не сопротивлялся. Шериф отвел его в старое здание участка, запер в клетке.

– Посидишь пока тут, а я схожу за пострадавшим.

Он ушел, оставив своего помощника наблюдать за Грэнни. Если не считать пары летавших под потолком мух, то в участке было неестественно тихо. Помощник шерифа неподвижно сидел на стуле, похожий на статую. Он был молод, но лицо его напоминало восковую маску – ничего живого. Какое-то время Грэнни пытался сидеть молча, затем позвал помощника шерифа и попросил стакан воды.

– Воды? – помощник шерифа поднялся, подошел к клетке, смерил пленника внимательным взглядом. – Хочешь пить?

– Я попал в аварию за городом.

– В аварию? – взгляд помощника стал колким, как и у шерифа. – Твои раны не выглядят новыми.

– Я не прошу тебя сделать мне перевязку. Всего лишь стакан воды. – Грэнни не стал отводить глаза. Помощник шерифа что-то хмыкнул себе под нос, отвернулся, взял пластиковый стакан и налил в него воды.

– Спасибо, – сказал Грэнни.

Помощник шерифа посмотрел на Грэнни, на стакан в своих руках, подошел к клетке и протянул стакан узнику. Грэнни кивнул, выпил воду. Помощник шерифа, не двигаясь, наблюдал за ним. Грэнни отвернулся, прошелся по клетке. Тишина начинала действовать на нервы.

– Со мной была девушка. Трэйси Дуган. Ты ее знаешь? – спросил Грэнни помощника шерифа.

– Трэйси Дуган? – монотонно переспросил помощник шерифа.

– Невысокая. Болтает без умолку. Говорит, что часто сбегала из города.

– Часто сбегала?

– Да. У нее еще… – Грэнни растерянно замолчал, увидев, как по щеке помощника шерифа ползает муха. Капельки пота покрывают его лоб, скатываются к переносице, попадают в глаза. – Эй, приятель… – Грэнни указал помощнику шерифа на щеку. – У тебя на лице… – он замолчал, увидев, как помощник шерифа повторил его движение.

Муха отлетела в сторону, покружила немного под потолком и вернулась на мокрую от пота щеку. Помощник шерифа не обратил на это внимания. Грэнни почувствовал, как по спине скатилась пара холодных капель пота. Тишина сгустилась, загудела в ушах. Казалось, даже воздух стал осязаем. Время замерло. Грэнни не знал, сколько они простояли с помощником шерифа друг против друга, разделенные решеткой. В реальность его вернула лишь хлопнувшая дверь.

На пороге появился шериф. Его помощник ожил, задвигался, напоминая куклу в руках невидимого кукловода. Шериф привел с собой мужчину с загипсованной рукой и распухшим носом и женщину с растрепанными черными волосами, на фоне которых ее лицо выглядело мертвецки бледным.

– Узнаешь? – спросил шериф мужчину, указывая на Грэнни.

Мужчина близоруко прищурился, подошел ближе и осторожно кивнул.

– Это он. Он сломал мне вчера руку и разбил лицо.

– Очень хорошо, – прогнусавил шериф. – Теперь ты, – сказал он женщине, дождался, когда она посмотрит на него, и кивнул в сторону Грэнни. – С ним ты вчера уехала из города? – он выждал пару минут, давая женщине возможность рассмотреть узника, но она лишь побледнела еще сильнее. – Я задал тебе вопрос!

– Я слышала, – голос ее дрогнул, глаза заблестели. Ручейки слез заструились по щекам. – Слышала! Слышала! Слышала! – закричала женщина, давясь рыданиями.

– Заткнись! – рявкнул на нее шериф, но от этого она лишь еще сильнее разревелась. – Да уведи же ты ее отсюда! – велел шериф своему помощнику. Тот взял женщину за локоть и потянул к выходу.

Грэнни заметил, что там, где она стояла, образовалась небольшая лужица крови. В дверях женщина пошатнулась и упала на колени. Платье прилипло к наспех зашитой глубокой ране на бедре, которая снова открылась и начала кровоточить. Помощник шерифа продолжил тянуть женщину за собой. Старые доски расцарапали ей колени. Она попыталась подняться, но не смогла. Входная дверь закрылась, отрезав оставшийся за женщиной кровавый шлейф.

– Ну что скажешь, Грэнни? – спросил шериф, нарушив воцарившуюся на мгновение тишину. – Был ты вчера у водонапорной башни или нет? – он выждал около минуты, но Грэнни так и не ответил. – Думаю, с тобой все понятно, – заявил шериф, жестом показал мужчине со сломанной рукой следовать за ним. Дверь закрылась. Грэнни остался один.

«И что теперь?» – растерянно спросил он себя, находясь в каком-то ступоре после увиденного. Муха под потолком круто спикировала вниз, села ему на руку, запуталась в волосах, зажужжала, пытаясь освободиться. Грэнни прихлопнул ее, вытер руку о пропахшую потом рубашку.

Он не знал, сколько времени оставался один – все словно остановилось, замерло. Остались лишь мухи под потолком и его собственное размеренное дыхание. Затем вернулся помощник шерифа. Прикрыл за собой дверь, подошел к клетке. Глаза его были стеклянные, как у манекена. Он вытянул вперед руку, перевернул ее ладонью вверх, разжал кулак. На ладони лежала пробирка с ярко-желтым зельем.

– Возьми, – велел помощник шерифа. Грэнни не двинулся с места. – Выпей это.

– Нет.

– Тебе все равно придется это сделать.

– Посмотрим. – Грэнни увидел, как рука помощника шерифа скользнула к револьверу на поясе. «Ну уж нет! Второй раз я не попадусь на этот фокус!» – И что ты будешь делать? Убьешь меня?

– Если так будет нужно, то да. – На его лице не дрогнул ни один мускул. – Пей.

– Нет, – Грэнни выпрямился. Снова хлопнула входная дверь.

– Что тут у нас? – спросил шериф, увидел пробирку на ладони своего помощника. – Понятно. – Он снял со стены связку ключей, подошел к клетке.

– Давай, старик, попробуй заставить меня, – процедил сквозь зубы Грэнни.

Шериф не ответил, взял пробирку с зельем у своего помощника, открыл клетку. Грэнни попятился, ожидая, что помощник шерифа сейчас достанет оружие, но тот не двигался.

– Значит, по-хорошему ты не хочешь? – резко спросил шериф.

Грэнни не ответил, лишь сжал кулак правой руки, не стараясь скрывать от немощного старика свои намерения.

– Оставь это, сынок, – прогнусавил шериф и шагнул вперед.

Грэнни размахнулся и ударил его в грудь. Он сделал это не сильно, опасаясь сломать старые кости шерифа, но в следующее мгновение получил от него удар такой силы, что, не удержавшись на ногах, повалился на пол. Сознание затуманилось. Шериф откупорил большим пальцем пробирку, наклонился к Грэнни, сжал его челюсть свободной рукой и влил в раскрывшийся рот желтое зелье. Грэнни зашелся кашлем, попытался подняться. На мгновение сознание прояснилось, но затем мир буквально ушел из-под ног, бросив его в темноту и пустоту, где была лишь далекая призрачная дверь, до которой он, как ни пытался, так и не мог дотянуться.

В какое-то мгновение Грэнни начало казаться, что для того, чтобы очнуться, он должен открыть эту проклятую дверь, но потом мысли снова спутались, зазвенев беспокойной тишиной. Осталось лишь одно-единственное желание – проснуться. Грэнни сосредоточил на этом все силы, пытаясь вернуть себе контроль над своим телом. Сначала ему удалось пошевелить рукой, затем приподнять голову. Когда он смог, наконец, открыть глаза, то за окном уже наступил вечер.

Помощник шерифа сидел на стуле, наблюдая за ним. Клетка была открыта. Мухи жужжали под потолком, но делали это уже как-то вяло, словно понимая, что день скоро закончится и им придется отправиться спать. Грэнни попытался подняться на ноги, но все, что ему удалось, – это сесть, прижавшись спиной к стене.

– Не знаю, что вы задумали, – прохрипел Грэнни, – но если думаете, что сможете подсадить меня на свою желтую заразу, то лучше сразу пристрелите. Потому что ничего у вас не выйдет. – Он попытался заглянуть в стеклянные глаза помощника шерифа, но тот смотрел куда-то сквозь него.

Грэнни выругался и снова попытался подняться.

– На твоем месте я бы этого не делал, – предупредил его помощник шерифа. Взгляд его стал осмысленным, на лице появились эмоции.

– Ого! Смотрите-ка! Манекен заговорил! – проворчал Грэнни, не оставляя попыток подняться.

– Если шериф увидит, что зелье не подействовало, то пристрелит тебя.

– Тебе-то какое дело?

– До тебя никакого, но… – помощник шерифа встал со стула. – С нами что-то происходит. Со всем этим городом… – его глаза на мгновение снова стали стеклянными, безжизненными.

– Ты тоже что ли принял то зелье, которое шериф влил мне в горло? – спросил Грэнни, оценивая разделявшее их расстояние.

Помощник шерифа не ответил. Лицо его побледнело, жизнь оставила его, снова превратив в манекена. Грэнни увидел, как рука помощника шерифа опустилась к кобуре. Черное дуло кольта уставилось в пустоту. Грэнни замер. Замерли даже мухи. Тишина снова зазвенела в ушах. Грэнни осторожно дышал, ожидая, что помощник шерифа может в любой момент нажать на курок, но тот не двигался. Просто стоял как мумия и смотрел на Грэнни стеклянными глазами.

Грэнни выждал какое-то время, попытался пошевелиться. Палец, лежавший на курке, напрягся. Грэнни снова замер. Ноги затекли и начали болеть. Тело снова вспотело. Где-то под потолком опять зажужжали мухи. Кто-то постучал в дверь. Помощник шерифа не обернулся, словно и не услышал стука. Дверь открылась. В помещение ворвался теплый воздух. Женщина лет сорока осторожно переступила порог, привыкая к полумраку.

– Эй, есть тут кто? – спросила она, увидела помощника шерифа, целящегося в задержанного, и тихо выругалась. – Билли Дикс! Немедленно опусти оружие и отойди от этого человека! – велела она помощнику шерифа неожиданно окрепшим голосом. Тот не двинулся, даже не подал вида, что слышит ее. – Как вы? – теперь вопрос предназначался Грэнни. – Он вас не ранил? Встать сможете? – женщина подошла ближе, заглянула ему в глаза. – Скажите хоть что-нибудь! – Грэнни указал ей взглядом на оружие в руках помощника шерифа. – Ах, это! – женщина запрокинула голову. – Билли Дикс! – снова позвала она помощника шерифа. Снова никакой реакции. – Видите? – спросила она Грэнни. – С ними иногда такое случается. Она уперлась указательным пальцем в зажатый в руке помощника шерифа кольт и небрежно отвела его в сторону. – Ну? Так и собираетесь стоять передо мной на коленях? – спросила женщина Грэнни.

Он морщась поднялся. Тело болело, голова закружилась. Женщина не без удовольствия окинула его внимательным взглядом.

– Гм! А ты даже лучше, чем говорила Трэйси.

– Трэйси? – Грэнни не мог заставить себя не смотреть на оружие в руках помощника шерифа. – Так это она вас сюда послала?

– Да, – женщина недовольно поморщилась, словно ее оторвали от более важных дел, но затем снова окинула Грэнни жадным взглядом и сдержанно улыбнулась. – Я Эмбер Бейтс, – сказала она и выдержала паузу, ожидая, что ее узнают, поняла, что этого не будет, и тяжело вздохнула. – Можете прибавить еще Монтгомери, если вам так будет проще. – Она снова выдержала паузу, поняла, что ее снова не узнают, и недоуменно закатила глаза. – Господи! Я жена мэра этого захолустного городка!

– Я из Омахи, – буркнул Грэнни. – Я никого здесь не знаю. – Он снова покосился на помощника шерифа. – И долго он так будет стоять?

– Иногда они так стоят целыми днями! – Эмбер нахмурилась. – А иногда нет, – взгляд ее снова вернулся к Грэнни. – Идти можете?

– Думаю, да.

– Тогда нужно уходить. – Она вывела его из участка и повела дворами в свой дом.

– И много здесь таких, как помощник шерифа? – спросил ее на ходу Грэнни.

– Почти все! – тяжело дыша сказала Эмбер. – Я, Трэйси, да еще, возможно, парочка в своем уме – вот и все. А остальные – либо как шериф, либо как его помощник.

– Это все из-за того желтого зелья? Не понимаю, как можно посадить на наркотики целый город?!

– Так ты думаешь, что это наркотики?

– Что же еще?! – Грэнни вспомнил, как шериф силой заставил его выпить зелье. – Хотя если учитывать, как к этому пытались приучить меня, то я не удивлен. – Он сбивчиво рассказал о том, что случилось в участке.

– И что? Ты совсем ничего не увидел?

– Нет. – Грэнни насторожился, чувствуя, что вопрос был с подвохом. – Только темноту да дверь. – Они подошли к двухэтажному белому дому с большой террасой на заднем дворе.

– И что? Ты ничего больше не видел за дверью?

– Нет.

– Странно… – Эмбер поднялась на веранду, жестом велела Грэнни сесть. – Не бойся. Здесь тебя искать не станут. – Она достала из холодильника бутылку виски. – Выпьешь? – Грэнни подозрительно покосился на бутылку в ее руках. – Да не бойся ты! – устало улыбнулась Эмбер. – Это просто виски. – Она налила два стакана, один взяла себе, другой оставила на столе. – Надумаешь выпить – возьмешь. Трэйси все равно может вернуться нескоро.

– Трэйси? – Грэнни помялся, но потом все-таки взял стакан.

– Я послала ее за машиной, чтобы ты мог убраться из города. – Эмбер допила свое виски, налила еще, посмотрела на Грэнни и протянула бутылку ему. – Или же ты хочешь остаться? – последние слова должны были стать грустной шуткой, но вместо этого Эмбер поняла, что попала в цель. – Ух ты! Так это правда? Ты действительно пришел сюда, чтобы отомстить за своего сына? Признаться честно, я сначала не поверила Трэйси, но сейчас… – она выудила из кармана пачку дамских сигарет и зажигалку. – Знаешь, что я тебе скажу? – начала она, когда сигарета задымилась у нее в руке. – Не знаю, как Бадди, но его отец точно не стал бы делать наркотики и тем более распространять их детям.

– Судя по этому городу, не скажешь.

– Это не он! – отмахнулась Эмбер. – Роберт был ученым, а не дельцом. Я была с ним с того дня, как мы зажгли это чертово зарево над пустыней! Никто тогда не знал, во что превратится эта затея. Мы лишь надеялись привлечь туристов, а потом… Потом мы стали замечать, как что-то происходит вокруг. Что-то странное. Люди менялись. Не все. Сначала это были шериф, бармен, пара домохозяек, мужья которых начали жаловаться, что с их женами что-то не так. Потом к ним стали добавляться остальные. Помощник шерифа, отец Трэйси, мой муж, продавцы в магазинах… Люди испугались. Они пришли за Робертом ночью. Но его смерть ничего не изменила. Люди продолжали меняться. Они бродили по городу, бормоча себе под нос бессвязные фразы. Было так жутко – видеть утром одного человека, а вечером совершенно другого. Некоторые пытались бежать. Я видела, как они уносятся прочь на своих машинах… Но потом все возвращались назад, будто какая-то сила держит нас всех здесь, не позволяет уехать. Какое-то время я пыталась притворяться, что стала такой, как они. Думаю, другие тоже так делали, а может, кто-то делает и до сих пор. Ведь не один из нас так и не изменился до конца. Даже шериф. Только сложно угадать, когда с тобой говорит он, а когда кто-то другой. Словно две совершенно разных личности в одном теле. И люди смирялись, учились жить по-новому, учились молчать. В какой-то момент я даже решила, что сошла с ума – таким идеальным это было притворство. Но потом в город вернулась Трэйси и начала задавать вопросы… – Эмбер улыбнулась, выдержала небольшую паузу. – Я хочу, чтобы ты увез ее из города, Джон. Увез так далеко, чтобы она не смогла вернуться. Можешь избить ее, связать, запихнуть в багажник… Неважно, как ты это сделаешь, главное сделай. Я не знаю, что держит нас здесь: наркотик или какая-то сила из другой вселенной, но если тебе удастся увезти из Милвилла Трэйси, то у меня будет шанс, надежда, что когда-нибудь отсюда смогу выбраться и я. – Она затушила сигарету, налила себе еще выпить, заглянула Грэнни в глаза. – Думаешь, что я сошла с ума? Прекрасно. Только увези из города Трэйси и дай мне знать, что у тебя все получилось. – Эмбер замолчала, услышав звук подъехавшей к дому машины. Это был большой старый пикап, который Трэйси взяла у отца. – Так мы договорились? – спросила Эмбер. Грэнни выдержал ее взгляд и покачал головой. – Хорошо. Я могу заплатить. Ты ведь не богач. Сколько ты хочешь?

– Нисколько.

– Нисколько?! Но зачем тебе оставаться в городе? Трэйси говорила, что ты ищешь сына Роберта, но его здесь нет. Он уехал. – Она замолчала, внимательно вглядываясь Грэнни в глаза. – И ты никогда не найдешь его… Если, конечно, не поможешь мне.

– Трэйси может уехать из города в любой момент.

– Сомневаюсь, что она снова согласится на это. Она верит, что в нее вселилось какое-то существо из другого мира, которое легко может убить ее или заставить страдать так сильно, как невозможно даже представить… – на губах Эмбер заиграла улыбка. – Но ты ведь не веришь в это, здоровяк. Для тебя виной всему наркотик. Поэтому что удержит тебя от того, чтобы спасти эту девочку? Или же ты предпочтешь, чтобы она осталась здесь? – Эмбер замолчала, услышав нетерпеливый вой клаксона. – Не хочу на тебя давить, но Трэйси не очень-то нравится местным жителям. Понимаешь, о чем я? Да и на сына Роберта у шерифа, кажется, есть какие-то планы. Он дал ему уехать из города, потом отвез в отель, где остановился Бадди, его машину, наполненную зельем. Не хочу делать никаких выводов, но судя по всему, они собрались устроить где-то еще один Милвилл, если не что-то похуже. – Ее снова прервал клаксон. – Решай, здоровяк, – поторопила она Грэнни. – Я говорю тебе, где Бадди, ты увозишь из города Трэйси.

– Как я узнаю, что ты не врешь? Откуда тебе знать, куда уехал этот слизняк?

– Я же все-таки жена мэра, – грустно улыбнулась Эмбер. – К тому же если я тебя обману, то ты просто не позвонишь мне и не расскажешь, выжила Трэйси или нет. – Она допила остатки виски в своем стакане.

«Трэйси выживет», – сказал себе Грэнни, хотя какая-то пустота в груди от последних слов Эмбер осталась.

– Так мы договорились? – спросила она перед тем, как спрятать Грэнни в багажнике пикапа, чтобы Трэйси вывезла его за город. Получила утвердительный ответ и сунула ему в руку клочок бумаги с адресом. – Надеюсь, ты умеешь держать слово?

Грэнни не ответил, укрылся старым одеялом и закрыл глаза, слушая, как урчит двигатель старого пикапа и шумит под колесами дорога. Трэйси довезла его до места, где он разбил «Шевроле», и вылезла из машины.

– Думаю, я побуду здесь пару часов, чтобы не привлекать внимания, а потом вернусь в город, – сказала она.

– Ты можешь поехать со мной, – предложил ей Грэнни. – Не знаю, что на самом деле происходит в этом городе, но не думаю, что там не стоит оставаться.

– Может, и не стоит, – согласилась Трэйси. – Да только мне отсюда не уехать.

– Из-за наркотиков?

– Думай как хочешь. – Она развернулась, собираясь уйти.

– Последний раз предлагаю, – предупредил Грэнни. – Поехали по-хорошему. Клянусь, я ничего тебе не сделаю. Просто увезу отсюда и все.

– Уезжай один! – не оборачиваясь сказала она.

– Трэйси!

– Да не могу я! – потеряла она терпение. – Думаешь, не уехала бы, если бы могла?! Давно бы уехала!

– То есть увозить тебя отсюда мне придется силой?

– Смерти моей хочешь? – тихо спросила Трэйси. Она обернулась, заглянула ему в глаза, стараясь понять серьезность его намерений, поняла, что он не врет, и побежала со всех ног прочь. Грэнни догнал ее в несколько шагов.

– Пусти меня! – завизжала Трэйси, пытаясь вырваться.

Борьба лишила ее рассудка. Она сыпала проклятиями, кусалась, царапалась, не переставая била его. Все это разворошило воспоминания. Еще одна плотина рухнула. Грэнни вспомнил своего сына, который вел себя почти так же, когда он пытался удержать его дома. Тогда он уступал этому безумному напору, сейчас же решил идти до конца.

– Ты еще спасибо мне скажешь, – процедил он сквозь зубы, связывая Трэйси.

Она продолжала кричать. Пару раз ей удалось попасть коленом ему между ног, но удары вышли смазанными, не возымев должного эффекта. Грэнни усадил ее на пассажирское сиденье, пристегнул ремнем безопасности, проверил, чтобы она не смогла выбраться, и только потом сел за руль.

Крики Трэйси стихли. Она еще пыталась уговорить Грэнни отпустить ее, но уже, похоже, и сама не особенно верила в это. Потом она замолчала. Ненадолго. Грэнни бросил на нее короткий взгляд. Лицо ее покрылось потом, дыхание стало неровным.

– Тебе жарко? Хочешь, я открою окно? – предложил Грэнни, но она не ответила.

Он отвернулся, сосредоточился на дороге и размеренном рокоте старого двигателя. Неожиданно Трэйси вскрикнула. Спина ее выгнулась, тело напряглось так сильно, что затрещали веревки, которыми были связаны руки.

– Трэйси?

– Мне больно! – выкрикнула она. Глаза ее закатились, в груди что-то забулькало, захрипело.

– Все будет хорошо, – постарался успокоить ее Грэнни, снижая скорость на случай, если придется спешно остановиться.

Трэйси вскрикнула, обмякла, снова изогнулась, на этот раз настолько сильно, что Грэнни забеспокоился, как бы она не сломала себе что-нибудь.

– Послушай меня, попробуй успокоиться. Это пройдет. – Он понял, что она не слышит его. – Это пройдет.

Грэнни снова сосредоточился на дороге. Вскоре крики Трэйси стихли. Она лишь тихо хрипела, сотрясаясь всем телом. Началась ночь. Грэнни включил фары. Стрелка датчика топлива приближалась к нулю, но Грэнни надеялся, что им удастся добраться до заправки прежде, чем бензин закончится. Он выбрал самый экономный скоростной режим и сосредоточил на этом все внимание.

Ночь сгустилась, сделалась непроницаемой, затем медленно начала таять, перетекая в рассвет. Грэнни увидел заправочную станцию и свернул на стоянку. Трэйси не двигалась. Грэнни проверил, дышит ли она, закрыл дверь, отошел от машины, заправил полный бак и спросил, далеко ли до города.

– На своей развалюхе за пару часов доберешься, – сказал ему работник, недовольный тем, что его разбудили.

Грэнни кивнул, выехал на дорогу. Молочная пелена рассвета окрасилась алым цветом. Тьма неохотно начинала выпускать мир из своих когтистых лап. Грэнни выключил фары. Вскоре показался Спангор – город, о котором ему сказали на заправке. Грэнни отыскал больницу, остановился. Трэйси почти не дышала. Глаза ее были закрыты. Грэнни взял ее на руки и отнес в больницу.

– Думаю, у нее ломка, – сказал он засуетившимся санитарам.

Они уложили Трэйси на каталку. Грэнни хотел пойти с ними, но ему велели ждать в приемной. Час спустя вышел седоволосый врач и сказал, что девушка умерла. Грэнни кивнул, но еще долго не мог понять, что случилось. Шериф, который приехал четверть часа спустя, задал Грэнни несколько вопросов, услышал лживую историю о случайной попутчице, и сказал, что свяжется с ним, если будет нужно. Это разрушило еще одну плотину – примерно так же все было, когда умер Майкл. Только на этот раз Грэнни знал, что нужно делать. Он достал клочок бумаги с адресом, где сможет найти Бадди Хоскинса, купил карту и вечером покинул Спангор.

Он добрался до Честона к утру, позавтракал в местном баре, выпил пару чашек кофе, чтобы прогнать сон, и совершенно отказался от выпивки.

Около полудня Грэнни был в отеле Палермо. Он остановился на стоянке и долго не выходил из машины, наблюдая за проходившими мимо людьми. Он не знал, остался Бадди в отеле или отправился дальше. К тому же оставался шанс того, что жена мэра обманула его, дав неверный адрес. Нагревшийся фургон пикапа превратился в печь, и Грэнни решил, что должен сейчас же выйти из машины. Вся его одежда взмокла от пота. Раны на лице чесались так сильно, что это начинало сводить с ума. Грэнни прошелся по двору отеля, заглянул на задний двор и только после этого отправился в кафе. Рыжеволосая официантка принесла ему стакан воды со льдом и спросила, что он будет заказывать.

– Что-нибудь поесть и что-нибудь выпить, – бросил он, даже не взглянув на нее. Она принесла ему кувшин пива и внушительный кусок мяса с подливой и зеленью.

– Я угадала? – спросила она, перед тем как уйти. – В смысле – вы хотели нечто подобное или же нет?

– Что? – Грэнни поднял на нее раскрасневшиеся от дефицита сна глаза.

– Неважно! – отмахнулась официантка. – Вы, должно быть, только и думаете о том, как сейчас поесть и лечь спать, а я тут пристаю к вам с дурацкими вопросами. Простите. Иногда я бываю такой ненаблюдательной!

– Нет, – успокоил ее Грэнни. – Все нормально. В смысле, еда – то что надо. – Он проводил ее взглядом. На мгновение она напомнила ему Трэйси, а следом за Трэйси Майкла.

Грэнни залпом выпил кувшин пива и задумчиво уставился на остывающее мясо. В пикапе осталась купленная в Спангоре бутылка виски, и он подумал, что было бы неплохо допить ее. Расплатившись за обед, Грэнни покинул кафе. Спиртное обожгло пищевод и согрело желудок. Грэнни откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза. Сон налетел на него, сбил с ног.

– Эй, мистер! – разбудил его управляющий отеля Грегори Палермо. – Эта стоянка предназначена для тех, кто посещает кафе или останавливается на ночь! Что если кто-то приедет, а ему не будет места?

– Что? – Грэнни растерянно огляделся. – Но ведь здесь… Здесь много свободных мест. К тому же я заходил в кафе.

– Спать можно и в номере отеля! – управляющий наградил его многозначительным взглядом. – У нас есть хорошие одноместные номера по приемлемой цене. Что скажете?

– О чем? – Грэнни вышел из машины, чтобы размять затекшие конечности.

– Ого! – оживился Палермо. – А вы настоящий гигант! Никогда не работали в охране? А то мне бы пригодился хороший работник. Вы здесь по делу или проездом?

– Проездом. – Грэнни достал из машины бутылку виски и сделал еще пару глотков. Палермо как-то завороженно проследил за тем, как двигается кадык Грэнни.

– Ну так что? Остановитесь на ночь? – он увидел, как Грэнни сделал еще пару глотков. – Не думаю, что в вашем состоянии стоит куда-нибудь ехать.

– В каком состоянии? – Грэнни закрыл бутылку, но убирать не стал, продолжая вертеть ее в руках.

– Сколько вы уже выпили?

– Не помню.

– Вот видите! Вам определенно нужно остаться здесь на ночь, – Палермо улыбнулся, пытаясь изобразить радушие и гостеприимство.

Грэнни посмотрел на початую бутылку виски и подумал, что сегодня обязательно собирается допить ее. Управляющий отвел его в свободный номер. Он еще что-то продолжал говорить, когда Грэнни закрыл перед его носом дверь. Допив оставшееся в бутылке виски, он повалился на кровать и, не снимая одежды, заснул. Сон не прерывался до самого утра. Мочевой пузырь переполнился, и когда Грэнни проснулся, то едва успел добежать до туалета. Открыв кран, он выпил стакан воды, вышел на улицу.

Бадди Хоскинс и управляющий стояли у противоположной стороны отеля, о чем-то оживленно разговаривая. Грэнни растерянно заморгал, не веря своим глазам. Он тряхнул головой, но видение не развеялось. Шагнув обратно в номер, Грэнни подошел к окну. Он наблюдал за Бадди почти четверть часа, жалея, что вчера прикончил всю бутылку виски. Нужно было подумать, но трезвая голова наотрез отказывалась это делать.

Грэнни дождался, когда Хоскинс и управляющий уйдут, выскользнул из своего номера, добрался до пикапа и поехал обратно в Честон. Жара сделала свое дело, и до города он добрался насквозь мокрым от пота. Выбрав первый попавшийся на глаза бар, Грэнни остановился, заказал два двойных виски и только после того, как выпил первое, начал думать о том, что ему теперь делать. Одно было ясно – он еще вернется в отель, чтобы закончить то, ради чего приехал в этот штат. Вопрос оставался в том, как и когда это сделать. Грэнни снова и снова прокручивал в голове события последних дней, надеясь, что ответ найдется, но ответ всегда ускользал.

«А что если Эмбер права и Хоскинс задумал устроить в этом отеле то же, что и в Милвилле?» Грэнни постарался отсеять домыслы, оставляя факты. Все упиралось в наркотики, в зелье. Он допил свое виски и заказал еще. В голове зашумело, но это был желанный шум.

Если бы Хоскинса не оказалось в отеле, то Грэнни готов был преследовать его, пока у него были силы и деньги, да он и думал вчера, что все окажется именно так, но сегодня… все изменилось.

«А что если в отеле кроме Хоскинса зелье распространяет кто-то еще?» – подумал Грэнни, убеждая себя, что одним вечером здесь ничего не решить.

Алкоголь окончательно одурманил голову, породив ряд галлюцинаций. Сначала Грэнни увидел своего сына, затем Трэйси. Эти два облика каким-то чудесным образом слились воедино, заставив его сильнее возненавидеть их общего убийцу. Его лицо, лицо Бадди Хоскинса, замаячило перед глазами Грэнни, сводя его с ума. Он попытался отмахнуться от него, попытался накричать. Бармен попросил его успокоиться.

– Что я должен сделать? – Грэнни смерил его внимательным взглядом. Ненавистное лицо появилась и тут. Он размахнулся и ударил бармена. Кто-то из посетителей попытался вмешаться. Грэнни увидел его лицо – лицо Майкла. И девушка за столиком – Трэйси.

– Простите, – пробубнил он и поплелся к выходу.

Машина шерифа подъехала в тот самый момент, когда Грэнни вышел на улицу. Он не сопротивлялся аресту…

– Не хотел сопротивляться, – так он сказал на следующий день судье.

Шериф Нэтти Стибингс и ее помощник Пайпер Коулд стояли рядом с ним, давая показания. Был здесь и бармен, которому Грэнни выбил два зуба. Но зубы не особенно беспокоили Грэнни. Куда больше его смущал пунцовый синяк под левым глазом шерифа Стибингс. Синяк, которым эта женщина была обязана ему. Голова все еще болела с похмелья, но эта боль нравилась Грэнни. Он получал от нее удовольствие, считая это меньшим наказанием за то, что ударил шерифа… Нет, не шерифа. Женщину. Возможно, именно поэтому Грэнни не стал возражать, когда судья вынес ему приговор, – это был еще один способ наказания, которое он мог наложить на себя.

Полтора месяца Грэнни провел в камере, каждое утро отправляясь на общественные работы и каждый вечер возвращаясь обратно в клетку. Единственным, чего ему не хватало, было виски. Он старался не думать о том, как и почему оказался в этом городе. Он нес наказание, и это было главным. Лишь иногда во снах приходили лица. Далекие, призрачные. Они парили в воздухе, не позволяя Грэнни забыть. Трэйси, Майкл, Бадди.

Вспоминая последнего, Грэнни просыпался и потом долго не мог заснуть, лежа на спине и вглядываясь в пустоту. Он ни о чем не думал. Просто лежал и смотрел, надеясь, что видение не вернется до тех пор, пока он не выйдет отсюда, пока не получит заслуженное наказание. Иногда в такие моменты Грэнни так и не засыпал до утра. Зато в следующую ночь сон становился желанным и сладким. Он погружал его в темноту и позволял скоротать время.

Несколько раз Грэнни намеревался поговорить с Нэтти Стибингс и извиниться за поставленный синяк, который совершенно не желал сходить, но в итоге решил отложить это до дня, когда его выпустят, чтобы извинения не выглядели как надежда получить снисхождение. Грэнни не планировал то, что скажет заранее. «Какая разница, каким будет извинение, – главное, чтобы было», – хмуро думал он, но когда настал день его освобождения, то слова действительно дались с трудом, и в какой-то момент Грэнни начал жалеть, что не подготовил речь заранее.

Шериф выслушала его с беспристрастным лицом и, сдержанно кивнув, ушла. Грэнни вышел на улицу, впервые за последние полтора месяца не чувствуя на себе взгляд охранника.

Выбрав тихий бар, он позавтракал и выпил бутылку пива. Алкоголь напомнил о былых временах, и Грэнни с трудом удержался, чтобы не заказать что-нибудь покрепче, прежде чем ехать в отель Палермо. От идеи добираться туда на пикапе он отказался, отдав предпочтение попутке. Несмотря на ранний вечер, на территории было тихо и немноголюдно. Грэнни долго стоял у дороги, наблюдая за этой маленькой жизнью. «Там ли все еще Бадди? И если нет, то куда он мог отправиться дальше и что оставил после себя здесь? Наркотики, зелье? Но кому?»

Грэнни увидел управляющего и невольно попятился, не желая попадать в поле его зрения. Он ушел с дороги, выбрав новый наблюдательный пункт. Снова захотелось выпить. Грэнни вытер рукавом вспотевшее лицо и начал ждать. Час спустя, когда начало темнеть, он наконец-то увидел Бадди Хоскинса. Хоскинс вышел из своего номера и направился в кафе, пробыл там около часа, вернулся в свой номер. Грэнни ждал. Просто стоял, прижавшись к стене, и ни о чем не думал.

Далеко за полночь Бадди снова вышел на улицу, постоял какое-то время на крыльце с двумя бутылками пива, затем пересек двор и постучался к соседу. Ему открыл мужчина. Грэнни не слышал, о чем они говорят. Попытался подойти поближе, но когда ему это удалось, то Бадди снова остался один.

Грэнни отступил к стоянке в пойманную в ловушку мглу, куда не мог проникнуть свет фонаря. Спрятался и Бадди. «Он что, увидел меня?» – подумал Грэнни, но затем решил, что Хоскинс, скорее всего, следит за своим соседом. Догадка подтвердилась. Сосед вышел из номера, прошел рядом с Грэнни, не заметив его, и свернул на дорогу. Следом за ним из своего убежища вышел и Бадди.

«И кто этот сосед? Подельник Бадди?» – думал Грэнни, борясь с искушением проследить за ним. «Что если он выведет на тайник, где они прячут зелье?» Грэнни услышал голос Хоскинса. Голос, обращенный к нему. Бадди принял его за постояльца. Или же нет? Грэнни увидел, как Бадди спешно идет к своему номеру. «А что если Бадди заметил меня?» Грэнни решил, что лучшим сейчас будет проследить за его подельником.

Он шел, держась от того на достаточном расстоянии. Достигнув мастерской с освещенной надписью «Ремонт у Хэмпа», сосед Бадди не стал заходить в нее, а, обогнув, заглянул в освещенное окно.

Хэмп Льюис возился с трансмиссией пятигодовалого седана, ремонт которой обещал закончить к завтрашнему утру. Работа не спорилась, и время от времени он сыпал проклятиями на ту или иную деталь.

Какое-то время сосед Бадди неподвижно наблюдал за ним, затем, выбрав удобный момент, проскользнул в незакрытую дверь. Грэнни услышал очередное проклятие Хэмпа Льюиса, затем секундная тишина и глухой удар, словно кто-то уронил перезрелую репу. Он подошел к окну. Механика ему было не видно, зато он видел соседа Бадди. Тот стоял посреди мастерской с забрызганными кровью руками, и кому принадлежит эта кровь, у Грэнни сомнений не было. Несколько минут сосед Бадди не двигался, глядя прямо перед собой, затем затащил бездыханное тело под седан и опустил подъемник. Грэнни услышал, как за шумом работы электродвигателя что-то лопнуло. Из-под машины заструилась ручейками кровь, начала собираться в лужу.

Грэнни неподвижно стоял возле окна, не обращая внимания, что сосед Бадди ушел, затем развернулся и поплелся пешком в Честон. Ближе к утру его подобрала попутка. Он остановился в отеле города, хотя проживание там было ему и не по карману. В голове звенела пустота, и ему пришлось снова вернуться к выпивке, чтобы можно было обдумать все спокойно, без суеты и ненужных эмоций.

Он лежал на кровати со стаканом виски и долго не мог понять, спит он или уже проснулся. Сознание балансировало где-то на грани. Смерть протянула ледяную руку, проникла в голову и сжала мозг, наполнив сознание пустотой. Смерть, которую Грэнни сам собирался принести в отель «Палермо», но вместо этого столкнулся с ней лицом к лицу в мастерской Хэмпа Льюиса.

Грэнни выпил еще, вышел на улицу. Оставшийся от Трэйси пикап долго не хотел заводиться, но в итоге уступил. Грэнни выехал за город. Когда он добрался до отеля «Палермо», то почти стемнело. Алкоголь притупил инстинкты. Грэнни оставил пикап на стоянке и долго стоял во дворе отеля, вглядываясь в залитые светом окна. Вчера он думал, что за одним из них живет убийца. Сегодня убийц стало как минимум двое.

«Но вчерашняя смерть так же на совести Хоскинса, как и на совести того, кто напрямую ответственен за смерть механика. – Грэнни сосредоточился на окнах в номер Бадди. – И Майкл, и Трэйси – все они умерли от рук одного человека. Не будь в этом мире Хоскинса, многие семьи не узнали бы, что такое горе и потеря».

Грэнни стиснул зубы, приняв решение избавить мир от паразита. Сомнений не было. В номере Хоскинса горел свет, но это не особенно волновало Грэнни. Он поднялся на крыльцо, проверил, закрыта ли дверь. Замок щелкнул, дверь послушно начала открываться, избавляя Грэнни от необходимости выбивать ее. В нос ударил едкий запах химикатов.

Бадди находился в спальне. Грэнни видел стол, на котором громоздились пробирки, колбы, трубки… Синее пламя газовой горелки приковало взгляд. Бадди держал ее в правой руке. Пальцы его левой руки были сжаты в кулак. Вытянутым оставался лишь мизинец. Грэнни видел только часть лица Бадди, но и этого было достаточно, чтобы понять, что Бадди боится. Боится так сильно, что не может произнести ни слова. Словно его собственная правая рука принадлежит тому, кто собирается причинить ему сейчас боль.

Грэнни замер. Замер и Бадди. Несколько секунд ничего не происходило, затем синее пламя горелки лизнуло вытянутый мизинец. Воздух наполнился запахом горелой плоти. Хоскинс задрожал, попытался закричать, но не смог. Грэнни растерянно хлопнул глазами. Мысли в голове спутались. Он протрезвел, но легче от этого не стало. «Неужели все дело в наркотиках?» – думал Грэнни, видя, как слезает ноготь с мизинца Хоскинса. На мгновение его теория пошатнулась, дала трещину. «А что если нет? Что если Трэйси была права? Что если Хоскинсом сейчас управляет кто-то другой? Какая-нибудь тварь, заставляющая его сжечь свой палец за провинность или неповиновение?»

Грэнни почувствовал, что его начинает тошнить – от горящего мизинца к потолку поднималась черная копоть. Он вышел из номера. От свежего ночного воздуха закружилась голова. Виски пульсировали так сильно, будто в голове проснулся вулкан. «Нужно выпить. Нужно определенно выпить». Грэнни добрался до пикапа, включил зажигание.

Он вернулся в Честон, купил бутылку скотча и заперся у себя в номере, надеясь, что утром воцарившийся в голове кавардак пройдет. Но утром лишь усилилось желание выпить еще.

Последующие три дня Грэнни провел в ближайшем к отелю баре. На четвертый день он снова отправился в отель «Палермо». Оставил пикап на стоянке у бара и долго наблюдал за кипевшей вокруг жизнью.

В конце недели в баре Честона он ввязался в драку, пытаясь успокоить расшумевшуюся компанию дорожных работников. Он вышвырнул их из бара, словно свору мальчишек, вернулся за свой столик и продолжил пить, не обращая внимания на сыпавшиеся благодарности других посетителей, которые только сейчас смогли расслабиться и вздохнуть спокойно. Спустя четверть часа за столик к Грэнни подсел управляющий бара и предложил ему работу. Он должен был следить за порядком и помогать барменам разгружать ежедневные поставки алкоголя и легких закусок.

Единственным недостатком была необходимость находиться на работе все время трезвым, но Грэнни решил, что сможет справиться с этим. У него был один выходной день, когда он садился в пикап и ехал в отель «Палермо». Но наблюдал он теперь не только за Хоскинсом. Он наблюдал за всеми, присматривался к ним. Иногда он останавливался на стоянке, иногда сворачивал с дороги, не доезжая до отеля, но под конец решил, что лучше всего будет добираться туда на автобусе или попутке.

Грэнни появлялся в отеле раз в неделю, и, возможно, именно благодаря этому, в глаза ему бросались те незначительные перемены, которые сложно заметить, если находиться в отеле каждый день. Люди менялись. Большинство людей. И виной всему был Хоскинс… или нечто, что управляет им, – Грэнни не особенно придавал значения этой разнице, считая, что итог в любом случае будет один. «Если не остановить Бадди Хоскинса, то отель превратится еще в один Милвилл», – решил Грэнни, возвращаясь к первоначальному плану. «К тому же, расправившись с Хоскинсом, я могу продолжить приглядывать за отелем».

Он дождался выходного дня, пробрался через окно с обратной стороны отеля в свободный номер и стал ждать, когда стемнеет. С собой у него по обыкновению была бутылка виски. Он не собирался спешить, решив, что если не выйдет исполнить задуманное на этой неделе, то можно будет дождаться следующей. Приняв изрядную порцию алкоголя, Грэнни заснул. Ему снилась дорога из Милвилла в Спангор. Он вел пикап. Трэйси сидела рядом. И голос в голове настырно твердил: «Поверни! Поверни назад!» Но Грэнни знал, что не повернет.

Когда он проснулся, то было уже темно. Тело вспотело, одежда прилипла к коже. Грэнни поднялся с кровати, выглянул из окна, убедился, что во дворе отеля никого нет, и вышел из номера. В руке у него был тонкий зазубренный нож, которым он обзавелся еще месяц назад, успокаивая очередного драчуна в баре. Отобрав нож, он сначала собирался его выбросить, но так вышло, что сначала забыл, а после решил, что будет лучше оставить себе. Вспоминая силу жителей Милвилла, Грэнни вынужден был признать, что его кулаки могут здесь не помочь. Он не рассматривал напрямую возможность пустить этот нож в ход, но сейчас, направляясь к номеру Бадди Хоскинса, не сомневался, что сделает это. Вопрос был лишь в том, как лучше войти в номер: сначала постучать, а когда Бадди выйдет, воткнуть нож ему в брюхо, или же выбить дверь и дальше действовать по обстоятельствам?

Грэнни поднялся на крыльцо, обернулся, желая убедиться, что никто не наблюдает за ним. Свет в окнах не горел, но дверь в один из номеров была открыта. На крыльце стоял мужчина. Ночь была темной, но Грэнни узнал его – Лаялс Рипли, подельник Бадди Хоскинса, человек, который уже забрал однажды жизнь у механика Хэмпа Льюиса. Грэнни спешно спрятал нож, замер, вглядываясь в сумеречный силуэт. Лаялс Рипли не двигался. Медленно потянулись минуты. «Это не случайный свидетель, – убеждал себя Грэнни. – Это хладнокровный убийца, который исполняет приказы Хоскинса». Он пересек двор. Рипли не двинулся с места. Грэнни поднялся на крыльцо, навис над ним.

– Знаешь, что я собираюсь сейчас сделать? – спросил он. Рипли не ответил. Грэнни достал свой нож. – Сейчас я отправлюсь к твоему хозяину и выпущу ему кишки. – Он заглянул Рипли в глаза. – Или же мне лучше начать с тебя? Думаешь, я не знаю, что ты сделал с механиком? Знаю. – Грэнни почувствовал, как вспотела у него рука, в которой он держал нож. – Ты что, глухой? – раздраженно спросил он Рипли, злясь на его молчание. Слова должны были заставить его вздрогнуть, но Рипли даже не моргнул.

Грэнни почувствовал, что в нем начинает зарождаться одно-единственное желание – выпить и забыться. «Может быть, утром все станет более простым и понятным?»

– Если тебе есть что сказать, то сейчас самое время, – сказал Грэнни Рипли, подождал минуту, не получил ответа и начал спускаться с крыльца.

Он не собирался идти к Бадди Хоскинсу, чувствуя, что момент упущен, но и другого ничего не придумал, поэтому просто шел вперед, неосознанно выбрав в качестве ориентира номер Хоскинса.

Рипли занервничал. Мысли в голове спутались. «Я не могу! Не могу позволить здоровяку сделать это!» Страх отступил, оставив желание защищать и подчиняться. Рипли сорвался с места и побежал к Грэнни, намереваясь остановить его раньше, чем он сможет добраться до Хоскинса. «Служить и защищать!» – о другом Рипли не думал. Грэнни услышал его шаги, развернулся. Рипли бежал на него, беззвучно открывая рот. Это напомнило Грэнни, как умирала Трэйси. «Наверное, так же умирал и мой сын», – решил он. Гнев поднялся откуда-то из глубины сознания, заполнив собой весь мир.

Удар, который Грэнни нанес Рипли, оказался настолько сильным, что Грэнни услышал, как хрустнула его сломавшаяся рука. Затем медленно пришла боль. Рипли всплеснул руками, упал, несколько раз судорожно вздрогнул, затих. Грэнни опустил руку, попытался разжать кулак, но не смог. Несколько минут он отрешенно смотрел на Рипли, затем наклонился, проверил пульс. В голове звенела пустота. «Свалка, – отрешенно подумал Грэнни. – За кафе есть свалка мусора». Он взвалил тело Рипли себе на плечо. Сломанная рука отдавалась пульсирующей болью, но он почти не замечал этого. Не замечал он и тех, кто наблюдал за ним сейчас. Один прятался под крыльцом – Томас Мороу. Другая стояла в темноте дверного проема номера Рипли – Гермина Грэтхем. Сердца бешено билось у обоих свидетелей. Мальчик боялся за свою жизнь. Девушка боялась за жизнь, которая развивалась в ней. Боялась потому, что один из защитников только что умер. Великан забрал его жизнь.

Глава двенадцатая

Гермина прижала руки к животу, нервно кусая губы. «Вернется ли убийца и за мной? – думала она, вспоминая его разговор с Рипли. – И если вернется, то где я смогу спрятаться?» Гермина отпрянула от окна. На мгновение ей показалось, что Грэнни возвращается. «Нужно защищаться! Нужно звать на помощь!» – она огляделась, пытаясь отыскать хоть что-нибудь, что сможет послужить оружием. Взгляд скользил по затянутой мглой комнате, ни за что не цепляясь. «Бежать! Скорее бежать отсюда! Запереться в своем номере и позвать на помощь!»

Гермина вспомнила Энди Ханнигана. «Может быть, охранник такой же слуга, как был Рипли?» – с надеждой подумала она, увидела телефон, сняла трубку, собираясь позвонить Ханнигану, замерла. Сквозь незакрытую дверь со стоянки доносился звук работающего двигателя. «Что это? Машина убийцы?» Сердце екнуло, почувствовав надежду. «А что если нет?» Гермина вспотела, снова неосознанно прижала к животу руки.

Думала ли она, приезжая в этот отель, что все обернется именно так?! Думала ли, что задержится здесь не на один месяц!? Гермина вздрогнула – на мгновение ей показалось, что она почувствовала, как пошевелился ребенок, которого она не ждала, но готова была защищать любой ценой. Ее ребенок. Ее и какой-то неведомой силы. О последней Гермина почти ничего не знала, лишь испытывала перед ней благоговейный трепет.

Иногда она пыталась вспомнить, как оказалась в этом отеле, где изменилась ее судьба. Пыталась и не могла. Прежняя жизнь казалась далекой и призрачной, будто принадлежала какому-то другому человеку, не ей. Да и несмотря на все старания, в голову приходили лишь слабые обрывки воспоминаний. Главное было не там – в прошлом. Главное было здесь – ребенок внутри нее. Ребенок, которого должен был защищать Рипли. Но Рипли умер.

«А что если убийца вернется, чтобы проверить его номер?» – с ужасом подумала она, выскользнула на улицу и на негнущихся ногах прокралась к себе. Она знала, что мальчишка, спрятавшийся под крыльцом на другой стороне отеля, наблюдает за ней, но сейчас это было не главным. «На его глазах убили человека! Неужели он обратит на меня внимание?» – решила Гермина. Оказавшись в своем номере, она захлопнула дверь и, прижавшись к ней спиной, перевела дыхание.

Час спустя Томас Мороу выбрался из-под крыльца и со всех ног бросился в свой номер. Гермина наблюдала за ним из окна. Ночь прятала от нее детали, но ей казалось, что она видит, как он дрожит. Однако на следующий день, когда Гермина встретила мальчика в кафе, он выглядел так, словно ночью ничего не случилось.

– Не возражаешь? – спросила она, подсаживаясь за его столик. Томас смерил ее внимательным взглядом, затем хитро прищурился и кивнул. Гермина сделала заказ. Томас продолжил завтракать. Рыжеволосая официантка принесла омлет и кофе с молоком. Гермина бросила на мальчика короткий взгляд и принялась за еду.

– Ты скоро родишь ребенка, ведь так? – спросил неожиданно Томас. Гермина вздрогнула, едва не подавилась.

– Откуда… – она заглянула ему в глаза. Взгляд был знаком ей – так же смотрел на нее Лаялс Рипли, когда она увидела его впервые.

Он появился на ее пороге, зная, что она ждет ребенка. И взгляд его был таким же, как сейчас у мальчика – забота и любопытство. Но тогда это был мужчина, не ребенок.

– Откуда ты знаешь? – тихо спросила Томаса Гермина, решив подстраховаться.

– Мне это приснилось. Сегодня ночью. – Он откинулся на спинку, взял стакан колы. – И не волнуйся. Я больше не буду загонять твою кошку на крышу, – беззаботно добавил Томас.

– Правда? – растерянно спросила Гермина. Он хитро прищурился и пожал плечами.

Больше они в это утро не разговаривали. Лишь ближе к вечеру, увидев из окна, как Томас играет на крыльце возле своего номера, Гермина вышла на улицу и подошла к нему. Он молча катал игрушечный внедорожник, заставляя его подпрыгивать и переворачиваться в воздухе, словно рядом с ним по-прежнему никого не было. Гермина наблюдала за ним пару минут, затем осторожно кашлянула.

– Извини, но я все равно загнал твою кошку на крышу, – сказал мальчик, не поднимая глаз.

– Ничего. – Гермина осторожно села на деревянные ступени рядом с ним. – Вчера ночью… Скажи…. Ты помнишь, что случилось? – она выдержала паузу, но Томас не ответил. – Мой друг… Рипли… Ты видел, как он… – Гермина пыталась, но не могла заставить себя разговаривать об этом с ребенком. – Черт! Извини. Наверное, я лучше пойду к себе.

– Не волнуйся, – донеслись до нее тихие слова. Она недоверчиво посмотрела на мальчика. Он по-прежнему катал по крыльцу машинку, не поднимая глаз.

– Ты что-то сказал? – растерянно переспросила Гермина, снова выдержала небольшую паузу. – Извини. Я, должно быть, просто перегрелась на солнце. – Она тряхнула головой, развернулась, собираясь уйти, но снова услышала голос Томаса.

– Теперь я буду заботиться о тебе, – все так же тихо и не поднимая глаз сказал он. – О тебе и еще о нем, – мальчик вытянул руку, указывая на дверь в номер Бадди Хоскинса.

Он говорил так уверенно! Так знакомо! На какое-то мгновение в голове Гермины мелькнула мысль, что душа Лаялса Рипли каким-то образом вселилась в этого ребенка, но она тут же прогнала эту догадку прочь. Вместо сомнений остался лишь страх. Такой же страх, как и в тот день, когда она впервые узнала Рипли. Казалось, что для него во всем мире не существует никого, кроме ее будущего ребенка и Бадди Хоскинса. Гермина не особенно понимала, что такого особенного в этом водителе, но подсознательно была согласна с Рипли: главное – ребенок и Хоскинс. Только вот в отличие от Рипли она еще чувствовала, что должна заботиться и о себе. Иногда ей даже начинало казаться, что он давно бы умер от голода, если бы она не носила ему еду. Он был словно… Слуга? Трутень? Раб? Гермина пыталась подобрать ему название, но так и не успела.

Она вернулась в свой номер, стараясь не оборачиваться и не смотреть на ребенка, который стал вдруг так сильно походить на Рипли. Закрыв дверь, Гермина выглянула в окно. Томас играл со своей машинкой, напоминая самого обыкновенного мальчика. «Но почему ребенок? – не то гневно, не то растерянно спросила она себя. – Разве он сможет защитить меня?»

В памяти всплыл образ Джона Грэнни, заставив содрогнуться. Гермина легла на кровать и закрыла глаза. Она не знала, есть ли еще в отеле такие же люди, как Рипли или как она. Раньше она старалась не думать об этом, потому что у нее была цель – рождение ребенка, и был защитник, но теперь, после того, как защитником стал беспомощный ребенок… Нет, теперь Гермина начинала верить, что здесь есть еще такие, как Рипли, и, возможно, такие, как она. Просто она не видит их. А может, и они не видят ее. Может быть, они все ждут какого-то момента, сигнала, после чего все либо закончится, либо перейдет на новый уровень.

«И почему-то в центре всего стоит этот водитель – Бадди Хоскинс», – подумала Гермина и снова не без страха вспомнила великана, которому в прошлую ночь хватило одного удара, чтобы убить Рипли. Смогут ли они справиться с ним, если объединят усилия? «Наверное, да, но что если многие ничего не знают об этом убийце?» Гермина дождалась вечера и отправилась в кафе. Она выбрала себе столик, откуда будет удобно наблюдать за посетителями, и заказала ужин. Рыжеволосая официантка принесла заказ. Гермина встретилась с ней взглядом, попыталась заговорить, надеясь, что сможет найти какую-нибудь деталь, по которой можно будет определить тех, кто похож на нее и Рипли.

«Нет. Ничего не выходит, – сокрушенно подумала Гермина, глядя, как девушка уходит. – Неужели только я и мальчишка?!»

Почти две последующих за этим недели она посвятила тому, что пыталась найти замену Томасу. Идея эта стала настолько сильной, что она забыла о смерти Рипли, расценив это как неизбежность. Каждый день Гермина слонялась по окрестностям отеля, вглядываясь в лица встречавшихся ей людей, и каждый вечер возвращалась в свой номер ни с чем. Иногда ей казалось, что все вокруг люди посвящены в ее тайну, только почему-то не хотят признаваться в этом. Иногда она начинала сомневаться в удачном завершении своих поисков. А иногда начинала злиться, что не случалось с ней прежде, когда Рипли был рядом. С ним все было ясно и понятно. А сейчас…

Несколько раз, особенно вечером, когда темнота сгущала не только тени за окном, но и страхи в душе, Гермина подумывала о том, чтобы зайти к Бадди Хоскинсу и спросить у него совета. Но утром страхи всегда отступали. Да и сам Хоскинс почему-то казался ей чем-то недосягаемым, словно человек из другого мира. Поэтому Гермина продолжала свои поиски.

Особенно усердными они становились, когда она замечала, что Томас наблюдает за ней. Обычно он держался на почтительном расстоянии, считая, что она не видит его, но она видела. Видела, и это подстегивало ее искать замену этому малышу с удвоенной силой. Однажды у нее даже появилась мысль отправиться в Честон, но что-то убедило ее, что вся жизнь сейчас сосредоточена вокруг отеля. Поэтому не оставалось ничего другого, кроме как тратить целые дни на поиски и возвращаться вечерами ни с чем. Возвращаться до тех пор, пока однажды Гермина не поняла, что поиски закончены.

Его звали Стэнли Донован. И в отличии от Рипли Гермина поняла, что готова впустить его не только в свой номер, чтобы он оберегал ее и будущего ребенка, но и в свою кровать. Желание было настолько странным – в последние месяцы у нее не было и мысли о чем-то подобно, что она растерялась вначале. Тем более что светловолосый пилигрим был чужаком в этом отеле, а Гермина давно привыкла считать отель центром своего мира. Разве та сила, ребенка которой она вынашивает, позволит этому незнакомцу стать ее защитником? Не говоря уже о чем-то большем!

Гермина вернулась в свой номер, сбросила одежду и приняла душ, надеясь, что холодная вода поможет успокоиться и собраться с мыслями. Но вместо успокоения пришло большее беспокойство. Оно разрасталось и к вечеру стало настолько сильным, что голова отказывалась воспринимать что-то другое, не относящееся к светловолосому перекати-поле. С одной стороны, он был самым обыкновенным, почти безликим человеком из толпы, но с другой… Если бы Гермина помнила свою прежнюю жизнь, то, возможно, ей было бы с чем сравнивать, но она не помнила, а здесь, в отеле, Стэнли Донован был самым желанным из всех знакомых.

Снова и снова Гермина прокручивала в голове их встречу, чувствуя, как усиливается волнительная истома. «Он всего лишь бродяга, – пыталась убедить себя она, представляя груды мусора на заднем дворе кафе, которые Донован должен убрать. – Он работает за еду и ночлег. – Но потом приходил другой вопрос: – А кем был Рипли? Кем был ее прежний защитник? – Ответа не было. Они никогда не разговаривали об этом. – Да мы вообще почти никогда не разговаривали!»

Ближе к вечеру Гермина поймала себя на мысли, что уже не помнит, как выглядел Рипли. Да и помнила ли?! «Вот пилигрима я не забуду. Пилигрим – это совсем другое». Она поднялась с кровати и начала переодеваться, надеясь, что Донован не будет работать до позднего вечера, хотя, если даже будет, то она готова его ждать. Стук в дверь заставил ее вздрогнуть. «А что если это ОН?» – Гермина засуетилась, ругая себя за медлительность. Стук повторился.

– Одну минуту! – крикнула Гермина. Женский голос по ту сторону двери назвал ее имя, представился. – Шериф Стибингс? – Гермина растерянно замерла посередине комнаты. – Никогда не думала, что шерифом может быть женщина, – озвучила она свои мысли.

– Мне прислать своего помощника? Тогда вы откроете дверь? – шериф Стибингс заглянула в окно, но шторы были задернуты слишком плотно, чтобы увидеть хоть что-то. – Мисс Грэтхем! – она снова постучала.

– Уже иду! – Гермина надел первое, что попало под руку, и открыла дверь.

Она представляла себе высокую, мускулистую женщину с мужским лицом, но вместо этого увидела привлекательную женщину среднего роста около сорока лет в больших солнцезащитных очках и с выгоревшими на солнце волосами, собранными в пучок на затылке. Единственным подтверждением ее слов о том, кто она, была форма и блестящий значок на груди.

– Гермина Грэтхем? – еще раз спросила шериф, меряя девушку внимательным взглядом поверх солнцезащитных очков.

– Да, а что…

– Я шериф Нэтти Стибингс. – Она шагнула вперед, заставляя Гермину отойти. – Не возражаете, если я войду?

– А что… Что случилось? – растерянно спросила Гермина. В голове все еще вертелись подробности встречи с Донованом, и думать ни о чем другом совершенно не хотелось.

– Случилось? – шериф обернулась. – А с чего вы решили, что случилось?

– Ну, вы шериф, а я… Я еще никогда не встречалась с шерифом без повода.

– И какой повод был прежде?

– Прежде?

– Вы сказали, что еще никогда не встречались с шерифом без повода.

– Я имела в виду, что вообще никогда не встречалась с шерифом. – Гермина начала чувствовать себя крайне неуютно. – До этого дня.

– А сегодня? – взгляд шерифа скользнул по разложенной на кровати одежде. – Вы собирались уезжать?

– Нет. – Гермина вздрогнула, машинально попятилась к двери.

«Почему эта женщина не может оставить меня в покое? Я ведь ничего не знаю!»

– Если вы не собирались уехать, тогда почему выложили на кровать всю эту одежду?

– Я… – Гермина замялась, но затем решила, что сейчас лучший способ избавиться от неприятностей, какими бы они ни были, это честно во всем признаться. – Я познакомилась с парнем и собиралась пригласить его куда-нибудь, только не могла решить, что надеть, поэтому… – она указала на разбросанную по кровати одежду.

– На свидание? – удивилась шериф, снова меряя ее внимательным и в то же время недоверчивым взглядом поверх больших солнцезащитных очков.

– Свидание – это когда два симпатичных друг другу человека проводят вместе свободное время и…

– Я знаю, что такое свидание! – оборвала ее шериф.

– Тогда почему вы спрашиваете? – искренне удивилась Гермина.

– Лаялс Кей Рипли, – отчеканила шериф Стибингс, заставив Гермину вздрогнуть. – Вы ведь знали его, не так ли?

– Да, но…

– Вы были любовниками?

– Нет. Ему нужен был друг, поэтому…

– Вы можете это доказать?

– Доказать? – Гермина озадаченно хлопнула глазами. – Как?!

– У него была девушка? Кто-нибудь, с кем бы он общался кроме вас?

– Я не знаю.

– Охранник в отеле сказал, что он почти не выходил из своего номера. Вам не кажется это странным?

– Он любил одиночество.

– Но с вами он дружил.

– Я тоже люблю одиночество.

– Поэтому собираетесь на свидание?

– Не понимаю, причем тут это?

– Когда вы в последний раз видели мистера Рипли?

– Примерно две недели назад.

– И вы не пытались искать его? Не пытались зайти к нему, узнать, что случилось?

– Обычно он сам заходил ко мне.

– Хорошо. Сейчас я задам вам еще один вопрос. Последний, – предупредила шериф. – Мисс Грэтхем, это вы убили Лаялса Кей Рипли?

– Что?!

– Отвечайте прямо: да или нет?

– Нет!

– Хорошо, – шериф вышла за дверь, обернулась. – Всего доброго, мисс Грэтхем. Если что-нибудь вспомните, то расскажите об этом мистеру Палермо. Он знает, как со мной связаться. – Она спустилась с крыльца, оставив дверь открытой.

Гермина, не двигаясь, смотрела ей в спину. Сердце то замирало, то начинало бешено биться в груди. На мгновение захотелось догнать шерифа и рассказать обо всем, что случилось в ту далекую ночь, описать убийцу Рипли, позвать мальчика, который тоже все это видел, и попросить его подтвердить.

«Ведь если я не расскажу об этом, то эта женщина будет подозревать меня! – Гермина почти побежала следом за ней. – А если расскажу, то убийца может вернуться и отомстить мне за это». Сердце забилось сильнее. В животе что-то кольнуло, желая напомнить Гермине о деликатном положении.

«Мне нужен защитник! – решила она, осторожно прикрывая дверь. – Мне нужен сильный мужчина, а не ребенок, который в лучшем случае сможет позвать на помощь, а в худшем испугается и убежит». Гермина посмотрела на разбросанную по кровати одежду. «Мне нужен Донован», – решила она, заставляя себя выбросить из головы все остальные проблемы и тревоги.

Дождавшись восьми вечера, Гермина вышла на улицу. Прежде чем зайти в кафе, она решила сначала убедиться, что Донован уже закончил работу.

– А, мисс Грэтхем! – оживился управляющий, увидев ее. Он маневрировал между мешков с мусором, путаясь в желтой ленте, которую оставила ему Нэтти Стибингс. – Вспомнили что-то важное и решили поделиться?

– Что?

– Шериф сказала, что велела вам обращаться ко мне, если вы что-то вспомните. – Он помрачнел и показал на ленту. – А еще она дала мне вот это и сказала, что нужно оградить место преступление как минимум до тех пор, пока не закончат вскрытие мистера Рипли.

– Так его нашли здесь? – Гермина вздрогнула, окинула внимательным взглядом груды мусора, пытаясь определить место, где лежал Рипли, но так и не смогла.

– Да. Здесь. Один перекати-поле, которого я нанял на работу, убирал мусор и под одним из пакетов нашел вашего друга.

– И где он теперь? Я имею в виду того работника? Стэнли Донован? Так, кажется, его имя? – она прищурилась, вглядываясь управляющему в глаза. Он нахмурился, долго крутил в руках катушку с желтой лентой, затем пожал плечами. – Не знаю. Я стольких нанимаю на временную работу! Разве упомнишь всех?!

– Но он ведь не ушел? – Гермина замерла.

– Нет! – Палермо неожиданно оживился, расцвел. – Он здесь. В отеле. И знаешь что? Ты подала мне хорошую идею. – Он бросил катушку с лентой на землю. – Пойду, пожалуй, заставлю его оградить это место! – не успела Гермина сказать и слова, как управляющий юркнул в дверь заднего хода, оставив ее одну.

Какое-то время она растерянно смотрела на закрытую дверь, размышляя о том, может последовать за ним или нет. Затем решила, что самым лучшим будет дождаться Донована здесь. «Вот если бы еще можно было найти предлог, почему я вернулась сюда!» – подумала Гермина, оглядываясь по сторонам, надеясь, что ее кошка вертится где-то поблизости. Но кошки не было. «Должно быть, этот чертов мальчишка снова загнал ее на крышу!» – разозлилась Гермина, в очередной раз убедившись, что нужно срочно менять защитника.

Она прождала среди груд мусора около четверти часа, но Донован так и не вышел. Вместо него появилась кошка.

– Джейд! Девочка! – Гермина подставила ей ладонь.

Кошка ткнулась в нее мокрым носом, замурлыкала, затем заметила выглянувшего из-за угла Томаса Мороу и побежала прочь. Томас снова спрятался. Ветер подхватил обрывок желтой ленты с надписью: место преступления. «Мне срочно нужен Донован!» – в очередной раз подумала Гермина.

– Снова ищешь свою кошку? – услышала она его голос за своей спиной, вздрогнула от неожиданности. Донован улыбнулся, поднял брошенную управляющим катушку с желтой лентой.

– Вообще-то я хотела поговорить с тобой, – осторожно сказала Гермина.

– О найденном мной парне? – он воткнул в землю лопату, которой днем разгребал мусор, приклеил к ней желтую ленту, потянул ее к углу кафе. – Рипли, кажется. Верно? Я слышал, вы с ним были очень близки.

– Мы были друзьями.

– Понятно.

– Просто друзьями.

– Я понял! – Донован закрепил ленту на углу кафе и потянул еще одну полосу.

– И я не хочу ничего слушать о том, как ты нашел Рипли и на кого он был похож!

– Понятно, – Донован бросил на Гермину косой взгляд и снова улыбнулся.

– Не вижу ничего смешного! – обиделась она.

– Ну как же… – улыбка Донована стала шире. – Ты и я. Здесь. Вдвоем. Думаю, местному шерифу пришлось бы по душе подобное наблюдение.

– Почему? – растерялась Гермина.

– Почему?! – Донован посмотрел на нее как на ребенка. – Шериф считает нас главными подозреваемыми! Ты – последняя, кто видел Рипли живым, а я – первый, кто увидел его мертвым. – Он замолчал, давая Гермине возможность обдумать услышанное.

– Да. Действительно получается как-то странно, – призналась она.

– Вот и я о том. – Донован бросил катушку с лентой на землю, подошел к Гермине, вглядываясь ей в глаза. – Кажется, я здесь застрял, а ты?

– Я?! – растерялась Гермина.

– Давно ты здесь? – спросил Донован, продолжая откровенно разглядывать ее.

– Наверное, да, – кивнула она, не зная, как реагировать.

– А уезжать когда собираешься?

– Нескоро.

– Нескоро, – Донован задумался. – Выходит, что ты тоже застряла здесь.

– Выходит, – Гермина улыбнулась. – Кажется, ты хотел со мной поужинать?

– И, кажется, ты мне отказала.

– Я передумала, – Гермина улыбнулась, но тут же резко обернулась, почувствовав на своей спине чей-то внимательный взгляд. – Томас!

– Вообще-то я Стэнли, – поправил ее Донован.

– Я знаю! – она вытянула руку, указывая на зеленый минивэн на стоянке. – Там мальчишка из соседнего номера.

– Мальчишка? – Донован прищурился, увидел Томаса. – По-моему, он слишком мал, чтобы быть твоим поклонником!

– Не смешно! Моя кошка на улицу боится выходить!

– Так он достает тебя или кошку?

– Сказала же, не смешно! – Гермина демонстративно повернулась к Томасу спиной. На глаза невольно попался залитый чем-то темным мешок с мусором. – Ты нашел Рипли там? – спросила она Донована, указывая рукой в центр мусорной кучи.

– Нет. Левее. – Донован убедился, что Гермина смотрит именно туда, куда он указал, и отошел в сторону, давая ей возможность все обдумать.

«Вот теперь мне не страшно», – решила она, повернулась к Доновану и напомнила об ужине.

– У тебя или у меня? – спросил он.

– Давай начнем с кафе, – предложила Гермина.

Донован на мгновение задумался, затем согласно кивнул.

За ужином она отказалась от выпивки и попросила его сделать то же самое. Донован смерил ее внимательным взглядом, но возражать не стал. Несколько раз Гермина ловила на себе недружелюбные взгляды рыжеволосой официантки. «Кажется, пилигрим нравится не только мне», – решила она. Затем в голове появилась новая мысль: «А что если эта Сэнди такая же, как я? Что если она тоже ищет для себя защитника?» Подобное положение дел заставило Гермину нервничать. Аппетит пропал. Единственным желанием стало побыстрее увести Донована из кафе, подальше от посторонних глаз. «По крайней мере, до тех пор, пока он не станет принадлежать мне», – решила Гермина. Она дождалась, когда он закончит с ужином, и предложила пойти к ней.

– К тебе? – Донован посмотрел на нее поверх чашки кофе.

– У тебя, думаю, номер еще совсем не обжит.

– Пожалуй, да. – Он поднялся из-за стола и вышел на улицу.

Гермина выждала пару минут и пошла следом за ним. Волнение уступило место сомнениям. «Донован так сильно отличается от Рипли. Тот был просто охранником, просто верным псом».

Она вышла на улицу, увидела Донована и подошла к нему, чувствуя, как в сознании разрастаются сомнения.

– И где твой номер? – спросил он. Гермина поманила его за собой, открывала дверь, думая о том, что скажет, когда они окажутся наедине.

– Проходи, – бросила Гермина не оборачиваясь. Донован переступил порог, прикрыл за собой дверь. Гермина повернулась к нему лицом, но так и не нашлась, что сказать. Донован встретился с ней взглядом и перестал улыбаться. «Вот сейчас он совсем не похож на Рипли, – подумала Гермина. – Совсем… Но разве это плохо?»

– Этот ребенок, – неожиданно спросил Донован, указывая на ее живот. – Его отец тот мертвец, которого я нашел на заднем дворе закусочной?

– Нет.

– Тогда чей?

– Тебе это важно?

– Мне не нужны неприятности. Если ты понимаешь, о чем я.

– Хорошо.

– Что хорошо?

– У тебя их не будет.

– И все же. Кто отец ребенка?

– Я не знаю. – Гермина увидела мелькнувшую на лице Донована улыбку. – Это не то, что ты думаешь! – поспешила оправдаться она. – Дело в отеле. – Теперь на лице Донована появилась недоумение.

«Если ему суждено занять место Рипли, то я смогу ему все рассказать, и он поймет», – сказала себе Гермина, вглядываясь Доновану в глаза.

– Здесь что-то происходит. Не знаю, что, но думаю, эта сила и есть отец моего ребенка. Рипли знал это и защищал меня. Его убили. Я видела это. И убийца еще на свободе. Он может вернуться. Поэтому мне нужен защитник. Я хочу, чтобы ты занял место Рипли. Скажи, тебе снятся странные сны? Потому что я думаю, что всем, кого отмечает сила в этом отеле, они снятся… – она замолчала, вглядываясь Доновану в глаза. Около минуты он молчал. По его лицу было невозможно понять, о чем он думает. – Но с тобой, полагаю, мы сможем стать ближе, чем с Рипли, – добавила Гермина, решив, что это качнет чашу весов в голове пилигрима в ее сторону.

– Знаешь, что мы сейчас сделаем? – осторожно сказал Донован. – Сейчас я выйду на улицу и забуду все, что ты мне здесь наговорила. Не знаю, действительно ты так думаешь или преследуешь какую-то цель, но это ненормально.

– Но это правда!

– Я ухожу. – Донован вышел, стараясь держаться как можно дольше к Гермине лицом.

– Уже вернулся, мистер любовник? – спросила Сэнди, увидев его в кафе. – Быстро вы!

– Ничего не было, – отмахнулся Донован.

– Да ладно тебе! – Сэнди подсела за его столик. Ее глаза горели нездоровым огнем не то ревности, не то обиды. – Расскажи, как все прошло. Я люблю послушать горячие истории.

– Говорю тебе, ничего не было! – он прокрутил в голове все, что услышал в номере Гермины. – Думаю, она чокнутая.

– Чокнутая – в смысле горячая штучка или чокнутая – это сдвинутая на всю голову?

– Чокнутая – в смысле, что ей нужна помощь. – Донован огляделся. – У вас в отеле останавливается много людей, есть дети… Думаю, она может причинить кому-то вред. Не знаю… Может быть, я неправ. Да я даже и хочу быть неправым, но…

– Можешь просто попросить меня дать тебе второй шанс, – перебила его Сэнди, хитро улыбаясь.

– Что? – растерялся Донован. – Думаешь, я выдумал все это, чтобы подкатить к тебе?

– А разве нет?

– А разве я похож на прыщавого подростка, которому может прийти такое в голову? – он встретился с ней взглядом. – Не веришь мне?

– Нет.

– Ладно. – Донован отвернулся, прикрыл глаза, пытаясь как можно точнее передать разговор с Герминой. – Все еще считаешь, что это нормально? – он увидел, как Сэнди пожала плечами.

– А что именно Гермина говорила о снах? – осторожно спросила она.

– Что?! – растерялся Донован, решив, что его сегодня просто хотят разыграть. – Только не говори, что и ты туда же!

– Нет! – Сэнди решительно тряхнула головой, затем поджала губы. – То есть да… Мне тоже кое-что снится…

– Еще скажи, что тоже беременна! – попытался пошутить Донован.

– Нет, – Сэнди улыбнулась. – Наверное, нет. Я как-то не думала об этом…

– Не думала об этом? Ты шутишь?

– Нет.

– Но у тебя-то отец ребенка не святой дух, как у Гермины?

– Нет. – Сэнди помялась и добавила: – Наверное.

Донован выругался и поднялся из-за стола.

– Куда ты?

– В свой номер.

– А как же убийство Рипли? Эта девушка сказала тебе, что видела, как это случилось. Ты не думаешь, что мы должны рассказать об этом шерифу?

– Чтобы меня вообще никогда не выпустили отсюда?

– Да причем тут ты?!

– Поступай как знаешь! – Донован помялся. – Ты не знаешь, кого здесь нужно убить, чтобы получить бутылку виски?

– Что?

– Ничего. Забудь. Просто день дурацкий. – Он ушел, оставив Сэнди одну. Какое-то время она продолжала сидеть за столиком, затем услышала недовольный окрик повара и заставила себя вернуться к работе.

– Как думаешь, – спросила Сэнди чуть позже повара, – если бы мне стало кое-что известно о том, кто убил Лаялса Рипли, то я должна была бы позвонить шерифу и рассказать?

– Конечно, – не задумываясь ответил чернокожий повар.

– А если бы человек, который рассказал мне об этом, не хотел, чтобы я говорила это шерифу?

– Почему?

– Ну, не знаю… – Сэнди замялась. – Бывают разные причины, наверное.

– Этот человек наш пилигрим, не так ли? – спросил повар. Она кивнула. – Тогда позвони шерифу.

– Ты думаешь?

– Я бы позвонил. – Он встретился с ней взглядом и улыбнулся. – Но проблема в том, что я не положил на него глаз.

– Я не…

– Все именно так! Хочешь доказать обратное? Позвони шерифу и расскажи то, что знаешь.

– Вот возьму и позвоню! – обиделась Сэнди.

– Тебе показать, где телефон? – поторопил ее повар.

Она недовольно фыркнула, отнесла еще один заказ, вспомнила шерифа Нэтти Стибингс и решила, что обязательно позвонит ей. «К тому же Гермина права. Что если убийца вернется и причинит еще кому-нибудь вред?» Сэнди вспомнила слова Донована о том, что угрозу может представлять и сама Гермина.

«Шериф умная и сможет во всем разобраться», – попыталась убедить себя она, однако сомнения вернулись сразу же после того, как она сделала звонок. «Веду себя как напуганный ребенок! – решила Сэнди, ругая себя за то, что выдала Донована. – Нужно будет извиниться». Она дождалась, когда закроется кафе, взяла у Осторе початую бутылку виски, пару стаканов, пакет со льдом и отправилась к Доновану.

– Кажется, ты хотел выпить? – спросила она, когда он открыл дверь.

– Ты позвонила шерифу? – спросил Донован.

– Да, – не сразу, но все-таки решила признаться Сэнди.

– Тогда заходи, – так же не сразу сказал Донован.

– Я захватила еще пару стаканов и немного льда.

– Лед – это хорошо. – Донован забрал у нее бутылку. – Надеюсь, лед в кубиках? А то сомневаюсь, что здесь найдется то, чем его можно расколоть.

– В кубиках.

– Хорошо. Хотя мне, если честно, раньше больше нравились острые грани.

– По тебе не скажешь, что ты любитель выпить.

– А по тебе не скажешь, что ты сумасшедшая.

– Значит, квиты. – Сэнди бросила в стаканы лед, дождалась, когда Донован нальет виски. – Шериф приедет завтра утром, – сказала она, внимательно вглядываясь ему в глаза. – Так что если тебе есть что скрывать, то…

– То – что? – Донован криво улыбнулся, выпил, снова улыбнулся.

– То сейчас самое время собрать вещи и уехать, – решилась Сэнди.

– Я останусь.

– Но я думала… – Сэнди растерянно тряхнула головой. – Разве ты не просил меня не звонить шерифу?

– Я обещал Гермине, что никому не расскажу о том, что она мне наговорила.

– Почему же рассказал мне?

– Потому что она чокнутая. А от чокнутых только и жди, что неприятностей.

– И все?

– И все. – Донован допил виски в своем стакане. Сэнди услышала, как лед звякнул о его зубы. – Выпьем еще? – предложил он, наливая себе и предлагая налить Сэнди.

– Хочешь напоить меня и затащить в постель?

– Почему бы и нет?

– Не думаю, что это хорошая идея, – сказала Сэнди, однако возражать против еще одной порции не стала. – Давай лучше посидим и немного поболтаем, если ты, конечно, не против.

– Я-то не против, но чем плох мой план?

– Поправь меня, если я неправа, но мне кажется, у тебя на эту ночь были совершенно другие планы.

– Не совсем.

– Меня в них точно не было.

– Ты есть в них сейчас.

– Извини. – Сэнди бросила в свой стакан еще пару кубиков льда. – Мы либо пьем и просто разговариваем, либо я ухожу. Выбирай.

– И о чем ты хочешь поговорить? – спросил Донован, поднимая на свет бутылку, чтобы посмотреть, сколько в ней еще осталось.

– Не волнуйся. Нам хватит, – заверила его Сэнди.

Она ушла от него в начале третьего. Мысли в голове путались. Ноги слушались с каким-то запозданием. «Главное – добраться до кровати», – твердила себе Сэнди. Глаза закрывались, и с каждым новым разом открывать их становилось все сложнее. Веки налились свинцом. «Главное – добраться до кровати. Главное…»

Мир на мгновение перестал существовать, а когда Сэнди удалось снова открыть глаза, то за окном было утро. Она заставила себя подняться на ноги, выпила пару таблеток аспирина, приняла душ.

Донована она встретила в кафе. Он сидел за дальним столиком с чашкой черного кофе и внушительным куском бекона.

– У тебя случаем нет брата близнеца? – попыталась пошутить Сэнди, садясь за его столик. Донован наградил ее удивленным взглядом. – Просто я вчера с кем-то, похожим на тебя, выпила на двоих бутылку виски, но вот ты выглядишь так, словно спал всю ночь, значит, это был кто-то другой. Давай, признавайся! Как ты это делаешь? Как борешься с похмельем? Потому что у меня сегодня смена начнется только вечером и мне нужно привести себя в порядок.

– Съешь побольше, – буркнул Донован.

– Съесть побольше?! – опешила Сэнди. – Нет уж. – Она прищурилась, разглядывая Донована. – Тебе правда не плохо?

– Нет, – он растерянно улыбнулся, стесняясь своего аппетита и здоровья. – Правда, спал я не очень хорошо. Если тебе от этого станет легче. Всю ночь снилась пустота и дверь.

– Пустота и дверь? Я что, рассказывала тебе вчера о своих снах? – Сэнди увидела, как Донован кивнул, и тихо выругалась. – Надо меньше пить.

– Да ладно. Было интересно послушать.

– Думаешь теперь, что я такая же ненормальная, как Гермина?

– Ничуть. – Донован посмотрел на свой недоеденный бекон, тяжело вздохнул, отставил тарелку и взялся за чашку с кофе.

– Что, тоже пропал аппетит? – злорадно улыбнулась Сэнди. Донован не ответил, лишь указал рукой за окно, где остановилась машина шерифа. Нэтти Стибингс вошла в кафе, огляделась, увидела Сэнди и Донована и прямиком направилась к ним.

– Бурная ночь? – резко спросила она Сэнди, бросила беглый взгляд на Донована.

– Скорее, бутылка виски, – неудачно попытался пошутить он.

– И что, могу я узнать, вы праздновали?

– Встречу. Знакомство, – Донован пожал плечами. – Простите, мэм, но наш мир, в отличие от вашего, не вращается вокруг найденного вчера мертвеца.

– Мертвеца, которого нашел вчера ты, – напомнила шериф Стибингс. Он согласно кивнул, спросил, установили ли они причину смерти.

– Ты разве не видел его лицо?

– Причина может быть другой.

– Нет.

– Хорошо. – Донован допил кофе, поставил пустую чашку на стол. – И что это было, если не секрет? Бейсбольная бита? Ножка стола? Гаечный ключ?

– Кулак.

– Кулак?! – Донован растерянно тряхнул головой.

«Такое удивление сложно подделать», – отметила Нэтти Стибингс.

– Удивлены? – спросила она его. – В Чикаго такого не видели?

– Чтобы кто-то убил человека ударом кулака? Нет, – Донован попытался изобразить, что ничуть не удивлен тем фактом, что шериф проверила, кто он и откуда.

– Так ты жил в Чикаго?! – оживилась Сэнди. Донован бросил на нее короткий взгляд и сдержанно кивнул. – А где ты работал?

– Он работал журналистом в одной из местных газет, – ответила за него шериф. Взгляд ее стал колким. – Вот только там никто не знает, куда вы делись, мистер Донован.

– Не вижу, в чем проблема, шериф! – Донован попытался встать.

– Куда-то собрался?

– Подальше отсюда!

– Не советую. Сэнди сказала, что ты знаешь, кто в этом отеле был свидетелем убийства, так что ты либо пойдешь со мной к этому человеку по доброй воле, либо мне придется надеть на тебя наручники.

– Прекрасно! – Донован стиснул зубы и пошел к выходу.

– Это значит, что ты хочешь по-плохому? – спросила шериф.

– Это значит, что мы идем к чокнутой девке, которая может помочь вам сделать то, что вы должны делать самостоятельно! – он вышел на улицу.

Шериф догнала его на полпути к отелю. Следом за ней семенила Сэнди.

– А ты куда? – попыталась остановить ее шериф, встретилась с щенячьим взглядом и махнула рукой. Донован обернулся, показал шерифу на дверь в номер Гермины. – И чего ты ждешь? – поторопила она его.

– Вы шериф.

– А вы друзья или даже больше.

– Ладно, – Донован сжал зубы, чтобы не наговорить лишнего, поднялся на крыльцо, постучал в дверь, прислушался, снова постучал. – Гермина! Гермина, это Стэнли Донован – тот парень, который назвал тебя сумасшедшей.

– Уходи! – донеслось из-за двери. Донован обернулся, вопросительно посмотрел на шерифа. Она жестом велела ему отойти, подошла к двери, расстегнула кобуру, положив руку на рукоять револьвера.

– Эй! – цыкнул на нее Донован. – Полегче с ней! Она все-таки ждет ребенка.

– От Рипли?

– От отеля. – Донован почувствовал, как Сэнди ткнула его маленьким кулачком под ребра. – Она сама так сказала.

– Гермина Грэтхем! – позвала шериф. – Это шериф Нэтти Стибингс. Мы встречались вчера с вами. Откройте дверь. Нам нужно поговорить.

– Я уже сказала вам, что ничего не знаю! – прокричала с другой стороны Гермина.

– Боюсь, что у меня есть свидетель, который заявляет, что вы видели убийцу отца вашего ребенка.

– Последнего я не говорил! – попытался возразить Донован, но шериф жестом велела ему замолчать.

– Мисс Грэтхем?

– Рипли не был отцом моего ребенка!

– Хорошо. Откройте дверь, и мы поговорим об этом. – Шериф выдержала паузу. Щелкнули замки. Дверь приоткрылась.

Гермина выглянула в образовавшуюся щель, щурясь от ярких солнечных лучей. Шериф отошла в сторону.

– Вы узнаете этого человека? – спросила она, указывая на Донована. Гермина кивнула. – Он утверждает, что вы сказали, что видели убийцу мистера Рипли.

– Он врет! – не задумываясь сказала Гермина, но удивления на ее лице не было.

– Мисс Грэтхем, – начала осторожно шериф Стибингс. – Я понимаю, что вы боитесь за свою жизнь и жизнь вашего нерожденного ребенка, но поверьте мне, убийца может вернуться. Он может причинить вред вам или вашим соседям, потому что вы видели его. И никто кроме меня сейчас не сможет защитить вас.

– Защитить? – на лице Гермины мелькнуло сомнение. – Вы действительно думаете, что можете защитить моего ребенка? – спросила она, прикладывая руки к животу.

– Как никто другой, – смело заявила шериф Стибингс.

– Убийца был очень высоким и очень сильным, – выпалила Гермина и замолчала.

– И это все? – растерялась шериф.

– Была ночь.

– А почему на улице оказался мистер Рипли?

– Рипли? – Гермина нервно прикусила губу. – Вы правда сможете защитить меня? Потому что раньше это делал Рипли, а теперь, когда его не стало… Мне очень страшно.

– Уверяю вас, с этого дня вы можете больше ничего не бояться, – как можно более уверенно сказала шериф. – Но мне нужны ответы, мисс Грэтхем. – Она дождалась, когда Гермина кивнет. – Мистер Рипли был у вас в номере в ту ночь?

– Да.

– Как он заметил высокого мужчину?

– Он стоял у окна.

– Высокий мужчина?

– Нет. Рипли.

– Хорошо. Он что-то услышал?

– Нет. Он просто наблюдал.

– Наблюдал за кем?

– За мистером Хоскинсом.

– Так… – протянула шериф, нахмурилась. – Мисс Грэтхем, а могу я узнать, почему мистер Рипли наблюдал за мистером Хоскинсом?

– Потому что он защищал его.

– Защищал от кого?

– Ото всех. Как и меня. Понимаете?

– Думаю, понимаю, – соврала шериф, все больше убеждаясь в том, что Донован был прав – дамочка действительно чокнутая. – Простите, мисс Грэтхем, а кто-нибудь может подтвердить то, что вы сказали? Например, этот водитель Бадди Хоскинс или кто-то еще. Подумайте как следует. Это очень важно для вашей безопасности.

– Для моей безопасности? – Гермина снова обхватила руками живот, нервно кусая губы. – Сомневаюсь, что Бадди Хоскинс сможет вам что-нибудь рассказать. Убийца не дошел до его номера. Но был еще один мальчик. Томас Мороу. Он живет вон там! – она вытянула руку, указывая на его номер.

– Мальчик? – недоверчиво скривилась шериф. – Вы же сказали, что Рипли убили ночью. Что ребенок мог делать ночью на улице? Или же он тоже, как и вы, смотрел из окна?

– Он прятался под крыльцом.

– Под крыльцом?! – шериф уже не сомневалась, что перед ней психически нездоровый человек. – Вы понимаете, как это звучит?

– Как?

– Боюсь, я не смогу помочь вам.

– Но ведь я рассказала вам правду! – запаниковала Гермина, выходя на крыльцо. – Я могу доказать! – она поманила за собой шерифа, направляясь к номеру Томаса Мороу, постучала в дверь, увидела на пороге мальчика. – Слава богу, ты здесь! – обрадовалась Гермина, попросила его выйти, напомнила о том, что случилось в ночь, когда убили Рипли, и попросила подтвердить.

– Нет, – покачал головой Томас. – Ничего этого не было.

– Но я же видела! – растерялась Гермина.

– Может быть, это был не я, а кто-то другой?

– Да нет же… – она замялась, почувствовав на своем плече руку шерифа, послушно уступила ей место.

– Простите, но я правда ничего не видел! – сказал Томас.

– Почему же тогда ты испугался, когда увидел нас? – спросила его шериф.

– Я гоняю кошку этой женщины. Подумал, что она вызвала полицию, чтобы они наказали меня.

– Вот как… – протянула шериф Стибингс, сочтя ответ убедительным.

– Но ведь ты видел! – заупрямилась за спиной Гермина. – Почему ты не хочешь рассказать? Этот здоровяк ударил Рипли в лицо всего один раз, и Рипли умер! Ты не мог забыть!

– Вы сказали, ударил один раз? – шериф обернулась, но вместо того, чтобы посмотреть на Гермину, наградила Донована вопросительным взглядом. Он пожал плечами, но затем все-таки посоветовал шерифу спросить Гермину, где прятался мальчик.

Все вместе они подошли к крыльцу, под которым Гермина видела Томаса. Томас не признался, что был здесь, даже когда они нашли его следы.

– Может быть, ты за кем-то подглядывал? – спросил его Донован. Томас настырно покачал головой.

– Кто живет здесь? – спросила шериф, указывая на номер, под крыльцом которого прятался Томас.

– По-моему, никто, – сказала Сэнди и для верности пожала плечами.

– Можешь принести ключ? – спросил ее Донован.

– Ключ? – Сэнди вопросительно посмотрела на шерифа, получила согласие, ушла к управляющему.

Томас дождался, когда она скроется из вида, развернулся и со всех ног побежал в свой номер. Шериф Стибингс и Донован проводили его безразличными взглядами.

– Мисс Грэтхем, надеюсь, вы не сбежите? – спросила шериф Гермину.

– Я?! Не понимаю, почему мне нужно бежать. Врет этот мальчишка, не я!

– И как вы думаете, что мы увидим в этом номере?

– Я не знаю, что мы увидим в этом номере, но я знаю то, что я видела в ночь, когда убили Рипли.

– А ты что скажешь? – спросила шериф Донована.

– Скажу, что мальчишка следит за нами из окна.

– Вот как? – шериф обернулась, стараясь незаметно проследить за его взглядом.

– Думаю, после смерти Рипли Томас считает себя моим защитником, – сказала Гермина.

– Вашим защитником? – растерялась шериф.

– Я не знаю, как это происходит, но мне кажется, что я не одна такая в этом отеле.

– Вы имеете в виду свою беременность?

– Я имею в виду все, что с нами происходит.

– Понятно, – протянула шериф, бросая на Донована короткий взгляд. Он смотрел куда-то в пустоту, думая о чем-то своем. Даже когда вернулась Сэнди и они вошли в номер, взгляд его остался отсутствующим. – Мистер Донован! – позвала его шериф. – Стэнли. Где ты?

– Здесь. – Он посмотрел на примятую кровать. – Сэнди, ты уверена, что здесь никто не жил?

– Уверена.

– Тогда как объяснить это? – спросила шериф, указывая на кровать и еду на столе.

– Думаю, он влез через окно, – сказал Донован. – В некоторых отелях в ванной комнате окна достаточно большие, чтобы сделать это, к тому же их очень часто забывают закрыть.

– Полагаю, спрашивать, откуда ты знаешь это, не стоит? – спросила шериф, проходя в ванную. Окно действительно было открыто, под ним оставленные Грэнни следы. – Мисс Грэтхем, я думаю, вы можете быть пока свободны, – сказала шериф Гермине, затем перевела взгляд на Сэнди и попросила позвать управляющего. – Ну и что ты думаешь обо всем этом? – спросила она Донована, когда они остались наедине. Он не ответил. – Мальчишка ведь что-то скрывает, так?

– Возможно, не только мальчишка.

– Он живет с сестрой. Думаешь, она…

– Я не знаю, с кем он живет.

– Ага… Значит… Сэнди?

– Не только Сэнди.

– Кто еще?

– Пока не знаю, но для одного отеля, на мой взгляд, слишком много странностей. Вам так не кажется, шериф?

– Возможно. – Она выдержала небольшую паузу. – Что тебе говорила Сэнди?

– Ничего особенного.

– Донован! – шериф встретилась с ним взглядом. – Я не враг.

– Думаю, с Сэнди происходит нечто подобное, что и с Герминой, – сказал он после небольшой паузы. – Она рассказывала мне о своих снах и… – взгляд его снова стал отсутствующим. – Вы знаете, что такое секты, шериф?

– Думаешь, здесь нечто подобное?

– Пока не знаю, но люди ведут себя странно. На вашем месте я бы проверил шофера, о котором говорила Гермина и… поговорил с местным охранником о всех, кто жил здесь в последнее время, – он указал на кровать. – Этот человек, возможно, когда-то останавливался в отеле.

– Сделаю, – пообещала шериф. Выдержала пузу и добавила: – Знаешь, если бы я не навела о тебе справки, то решила бы, что еще один бродяга просто хочет немного подольше задержаться на хорошем месте – вот и все.

– Отчасти так оно и есть, – признался Донован. Шериф кивнула.

Глава тринадцатая

Томас отошел от открытого окна в ванную комнату номера, где находились Донован и шериф, услышав все, что хотел. Мысли в голове то путались, то расставлялись по местам, становясь четкими и ясными. Одно Томас знал наверняка – его ждет приключение, в котором он должен спасти важного человека.

Томас побежал к сараю с инструментом и притащил лестницу. В прошлый раз, когда он нес ее, пытаясь забраться через окно в ванной в свой номер, лестница казалась ему очень тяжелой, сейчас же он почти не чувствовал ее веса. «Я стал сильнее! – думал Томас, едва не прыгая от восторга. – Сильнее и взрослее!» Следом за лестницей он принес лопату и начал копать яму в песке. За этим занятием его и застал Энди Ханниган. Он окрикнул Томаса, спросил, что он делает.

– Хочу похоронить своего воздушного змея, – соврал, не задумываясь, Томас.

– Не слишком ли большая яма для воздушного змея?

– Нет. – Томас даже не взглянул на охранника, продолжая копать. Несколько минут Ханниган наблюдал за ним, затем спрыгнул в образовавшуюся яму.

– Хватит.

– Отстань!

– Отдай мне лопату и иди играй в другом месте.

– Я не играю! – Томас бросил на Ханнигана гневный взгляд. – Помнишь, как ты помог мне запустить воздушного змея? – охранник кивнул. – Что если я скажу тебе, что мне нужна помощь сейчас?

– Помощь? – Ханниган нахмурился. – Какая помощь?

– Заберись туда и вынеси все, что стоит на столе, – Томас указал на окно в ванную Бадди Хоскинса.

– А что стоит там на столе? – спросил Ханниган.

– Ты знаешь.

– Нет.

– Тогда уходи! У меня мало времени. Нужно спасти Бадди, иначе шериф все узнает! – Томас снова взялся за лопату.

– Спасти Бадди? – спросил Ханниган, но не получил ответа.

Он простоял за спиной Томаса пару минут, затем выбрался из ямы, отряхнулся, посмотрел на окно и, подставив лестницу, пробрался в номер.

– Надеюсь, что хозяина нет, – проворчал Ханниган, с трудом понимая, что делает.

Он вышел из ванной, увидел стол, заставленный колбами, соединенными между собой трубками и змеевиками. В нос ударил резкий цветочный запах. Знакомый запах. Запах из снов. «Чем, черт возьми, здесь занимаются?!» – успел подумать Хоскинс, перед тем как сознание заполнила одна-единственная цель: «Томас прав. Нужно помочь Хоскинсу».

Около часа ушло у него, чтобы полностью очистить комнату, но когда шериф, узнав, что Бадди Хоскинс уехал в Честон за продуктами и вернется только к вечеру, убедила управляющего показать его номер, то внутри не осталось и намека на то, что здесь недавно была самая настоящая лаборатория. Остался только сладкий цветочный запах.

– Это освежитель воздуха? – спросила шериф управляющего.

– Должно быть, да, – проворчал он, оглядываясь по сторонам. – А что, собственно, вы собираетесь здесь найти?

– Пока не знаю, – шериф заглянула в шкаф, прошла в ванную.

– Простите, но я думаю, будет лучше, если вы дождетесь, когда вернется сам Бадди, – попытался выпроводить ее из номера Палермо.

– Вы чего-то боитесь?

– Нет, но… – он опустил голову. – Думаю, это нехорошо. Приезжайте вечером, шериф.

– Я приеду завтра утром, – сказала она, решив, что прежде чем начинать разговор с Хоскинсом, будет лучше навести о нем справки, как и в случае с Донованом. – Предупредите своего водителя, чтобы остался в отеле, мистер Палермо. – Шериф ушла, оставив управляющего одного.

Он вышел на улицу, осторожно прикрыв за собой дверь. До вечера Палермо занимался своими делами, стараясь не вспоминать наказ шерифа, но как только увидел, что Хоскинс вернулся в отель, то бросил все и стал ждать удобного момента, чтобы поговорить с ним.

– Шериф хочет меня видеть? – переспросил Бадди, хмыкнул что-то себе под нос и пошел к отелю. Палермо догнал его и, извиняясь, начал рассказывать, что шериф заставила показать ей его номер. – Показать мой номер? – Хоскинс замер, снова что-то хмыкнул себе под нос. – Но шериф там ничего не нашла! – с гордостью заявил Палермо. Он жестом показал Томасу Мороу, чтобы он подошел, потрепал его за волосы. – Этот парень спас тебя!

– Мы с Энди закопали все твои колбы за домом! – с гордостью заявил Томас. Бадди кивнул и, не говоря ни слова, пошел в свой номер.

Донован отошел от окна, надеясь, что остался незамеченным. Чуть позже он вышел на улицу, собираясь найти Сэнди и поговорить с ней. Но Сэнди не было ни в кафе, ни у себя в номере.

– У вас с ней роман что ли? – спросил повар, когда Донован зашел узнать у него, где можно найти Сэнди.

– А для тебя это проблема? – осторожно спросил Донован.

– Для меня? – повар задумался на мгновение, затем рассмеялся. – Она мой друг, пилигрим. Просто друг. Но причинять ей боль я не дам. Понимаешь, о чем я? – он дождался, когда Донован кивнет. – Вот и отлично! – повар широко улыбнулся, вернулся к работе. Донован выдержал паузу, затем напомнил, зачем пришел. – Сэнди? Сэнди сейчас у Камилы! – сказал Осторе, не отрываясь от работы. На плите что-то зашипело. – И я не думаю, что тебе стоит к ним ходить. Подожди немного. Мы собираемся зажарить пару сосисок и выпить пару бутылок пива, так что приходи в десять за отель. Сомневаюсь, что кто-то станет возражать.

– А что за повод?

– Да никакого повода. Ты что, никогда не отдыхал, пилигрим? – повар задумался и рассказал о неудачном падении Камилы. – Она чуть шею себе не свернула, так что считай, это и есть повод – ее чудесное спасение! – Осторе снова расплылся в широкой улыбке, желая продемонстрировать свои идеально белые зубы. Донован помялся пару минут и неловко предложил свою помощь. – Помощь?! – оживился повар, отчаянно пытаясь придумать, чем занять своего нового друга. – Видишь там грязные кастрюли?

– Хочешь, чтобы я их вымыл?

– А это для тебя проблема?

– Нет. Никаких проблем. – Донован снял рубашку и нацепил засаленный фартук. За работой он осторожно попытался расспросить Осторе о Сэнди и ее беременности.

– Сэнди беременна?! – растерянно воскликнул повар.

– Не то чтобы беременна, но судя по тому, что она мне вчера рассказала о себе… – попытался сгладить углы Донован.

– Да. Сэнди это может! – не без гордости заявил Осторе.

– А ее сны? – спросил Донован. – Она рассказывала тебе об этом?

– Сны? – повар напрягся. – Нет. Ничего такого… А что не так с ее снами?

– Да так… – Донован замялся.

– Продолжай, если начал! – потребовал Осторе.

– Если она не говорила тебе об этом, то, может, и не хотела?

– Как это не хотела?!

– Не знаю… Бывают разные причины… – Донован включил воду и начал ополаскивать кастрюли, не обращая внимания на недовольный взгляд повара.

– Слушай, пилигрим, я ведь могу и отменить свое предложение на вечернее барбекю!

– Да что за нездоровый интерес?! Ты никогда не думал, что сны могут быть чем-то личным?! Хочешь узнать, что снится Сэнди? Отлично! Вот вечером сам ее и спроси об этом! – начал злиться Донован.

– Вот и спрошу, – заверил его Осторе.

Вечером он сдержал свое слово и увел Сэнди почти на полчаса, оставив Донована наедине с Камилой Синдхарт. Донован не возражал. Девушка нравилась ему, к тому же она была весьма словоохотливой, если не считать моментов, когда Донован пытался узнать подробности ее травмы. Рана на голове превратилась в табу, при упоминании о котором Камила смолкала и отчаянно стремилась сменить тему разговора.

Подсознательно она понимала, что виной всему был Бадди Хоскинс. Он ударил ее потому, что она вошла без разрешения в его номер. Но что-то в голове заставляло Камилу не обижаться на него за это. К тому же было что-то еще. Что-то более важное. Что-то, о чем Камила вспоминала каждый раз, когда разговор заходил о Бадди. Вспоминала и невольно прикладывала к животу руку. Подобное поведение заставило Донована прийти к выводу, что виной ее травмы было не падение. По крайней мере, не случайное падение. Ее либо кто-то толкнул, либо кто-то ударил. Вот только в глазах ее не было гнева. Скорее, раболепное обожание и смирение. Именно об этом Донован и сказал на следующий день шерифу Стибингс.

– И еще мне кажется, что она беременна, – добавил он.

– Вот как?! – шериф задумчиво кивнула, открыла записную книжку, сделала пару записей.

– Ваше хобби? – спросил Донован, показывая на карандашные наброски на желтых листах. Шериф застеснялась. – Можно посмотреть? – он протянул руку, терпеливо дожидаясь ее решения.

– Иногда это помогает скоротать время, – отмахнулась она, но все-таки вложила в раскрытую ладонь Донована записную книжку. Он кивнул, просмотрел несколько рисунков.

– А маслом пишете? – спросил он задумчиво, но тут же очнулся. – Не подумайте, что я корчу из себя умника, просто моя бывшая девушка рисовала маслом, поэтому я поневоле кое-что знаю об этом.

– Черт! – шериф Стибингс улыбнулась. – Никогда не думала, но наверное, мой муж думает так же – знаток поневоле.

– Мне нравились картины моей девушки, – возразил Донован, перевернул очередную страницу, увидел черную дверь на черном фоне. – Что это?

– Ерунда! – отмахнулась Нэтти. – Так просто зарисовала свой недавний сон.

– Вам снилась дверь?

– Говорю – ерунда! – она забрала у Донована записную книжку.

– Похоже, сны Сэнди способны всех свести с ума, – натянуто улыбнулся он.

– Да, похоже, – согласилась Нэтти, но записную книжку все-таки убрала и постаралась сменить тему разговора. – Хочешь пойти со мной к Бадди Хоскинсу? – предложила она Доновану перед тем, как они расстались. Он задумался на мгновение, затем качнул головой.

– Пусть лучше они считают меня одним из них.

– Логично, – согласилась Нэтти. Она дождалась, когда Донован уйдет в свой номер, и только после этого вышла из своей машины.

Бадди ждал ее в кафе. Палермо послал Сэнди принести шерифу завтрак, велев не забыть упомянуть, что это за счет заведения. Впрочем, последнее шериф пропустила мимо ушей.

– Я бы еще заказал блинчики, – посоветовал Бадди Хоскинс, – они сегодня особенно удались Осторе.

– Блинчики? – Нэтти задумалась, растерянно заглядывая ему в тарелку. Блинчики действительно выглядели аппетитно. Шериф жадно втянула носом воздух. Сладкий, цветочный. – Это что, какой-то сироп? – спросила она. – Мне кажется, я уже где-то встречала этот запах… – догадка пришла медленно. – Ваш номер! – оживилась Нэтти. – Так пах освежитель воздуха!

– Мой освежитель?

– Мистер Палермо мне так сказал.

– Ну, если сказал… – Хоскинс замялся, опустил голову, небрежно отрезал вилкой кусок блина и отправил себе в рот.

Нэтти почувствовала, как ее рот наполнился слюной, как будто она не ела пару дней, но вот только ничего другого ей есть не хотелось. Лишь эти блинчики. Блинчики и кофе.

– Уже несу! – улыбнулась Сэнди, прочитав ее мысли.

Шериф подумала, что это, должно быть, крайне глупо выглядит со стороны – допрашивать подозреваемого за завтраком, хотела отказаться от заказа, но не смогла.

– Извините, но ничего не могу с собой поделать, – призналась она Хоскинсу, отправляя в рот внушительный кусок принесенного завтрака. Вкус действительно оказался божественным. – Такое чувство, что никогда прежде не ела ничего вкуснее!

– Наш повар – настоящий кудесник, – улыбнулся Хоскинс.

Нэтти кивнула, запила глотком кофе.

– И кофе тоже на уровне.

– И кофе, – Бадди улыбнулся, наблюдая, как она ест. – Так о чем вы хотели поговорить со мной, шериф?

– Поговорить?

– Или вы предпочитаете, чтобы мы сделали это после завтрака?

– Да. Наверное, после! – радостно закивала головой Нэтти, надеясь, что расправившись с блинчиками и кофе, сможет нормально поговорить, но и после завтрака разбежавшиеся мысли так и не смогли собраться воедино.

В голове, казалось, поселился кто-то чужой, начинающий вмешиваться в привычные размышления, как только Нэтти пыталась зацепиться хоть за одну мысль. Бадди сидел напротив и ждал, а она могла говорить лишь о блинчиках и кофе. «Может быть, это солнечный удар?» – с надеждой подумала Нэтти. Что-то или кто-то в голове ухватился за эту идею, убеждая отправиться домой.

«И нужно еще не забыть поблагодарить Хоскинса за совет в выборе завтрака», – напомнила себе Нэтти. Все остальное, о чем она собиралась спросить его, вылетело из головы.

Улыбаясь, она вышла из кафе, села в свою машину и поехала домой, предупредив помощника, что сегодня не выйдет на работу. Приняв холодный душ, Нэтти выпила пару таблеток аспирина и поднялась на чердак – большой дом начал навевать скуку своей пустотой.

– Женщине за сорок остаются лишь картины, – грустно сказала она, разглядывая незаконченный холст.

Нэтти взяла кисть, палитру и попыталась исправить кое-что из того, что ей не нравилось. Время замерло. Когда Нэтти коснулась холста, было позднее утро, а когда услышала телефонный звонок, был уже вечер. Звонил Джек, ее муж, и она долго проговорила с ним, прислушиваясь к его далекому голосу, но так и не спросила, когда он вернется, вспомнив об этом лишь после того, как он повесил трубку.

«Может быть, позвонить Тиффани в Иллинойс?» – подумала Нэтти, заранее зная, что не станет беспокоить дочь. «В конце концов, у меня есть мои картины». Она прошла на кухню, открыла холодильник, пытаясь решить, что сделать себе на ужин, но поняла, что не голодна, выпила еще две таблетки аспирина и вернулась на чердак.

Мысли в голове путались, но хаоса в них уже не было. «Главное – не потерять счет времени», – сказала себе Нэтти, пытаясь вспомнить, над чем работала последние часы, но так и не смогла. «У меня точно был солнечный удар», – сказала она себе, увидела картины и замерла, решив, что сошла с ума. «Что это? Сон? Безумие?» Десятки созданных за многие годы картин были закрашены черной краской, поверх которой была нарисована еще более черная дверь. Все картины были настолько похожи между собой, что Нэтти вначале не поверила, что могла нарисовать все это.

«Это шутка! Это чья-то глупая шутка!» – на мгновение она поверила, что черные рисунки – всего лишь ксерокопии, которыми кто-то закрыл ее настоящие картины, но надежда рухнула, стоило только подойти ближе. Черная краска была настоящей.

– Но я не могла все это сделать! – простонала Нэтти, вспоминая свои любимые картины, дарившие тепло воспоминаний. – Нет! – она попыталась смыть черную краску, но вместе с черной краской с холста стекало и то, что было на нем прежде. – Нет! Нет! Нет!

Нэтти поняла, что не осталось ни одной картины, которую бы она не попыталась спасти, упала на колени и тихо заплакала. Позже она свернулась калачиком и заснула.

Во сне Нэтти видела свои картины – черный фон и далекую черную дверь, словно утопленную где-то в этом черном фоне. Она даже не могла понять, спит или же просто грустит о том, что сделала. Несколько раз Нэтти пыталась открыть глаза, но удалось ей это лишь ближе к утру. Она поднялась и, не глядя на испорченные картины, покинула чердак. Тело было испачкано краской, и Нэтти долго стояла под горячим душем, снова и снова намыливая себя и наблюдая, как белая пена стекает по загорелой коже. Позже она приготовила завтрак и заставила себя поесть, оделась и отправилась к знакомому врачу в Честон.

Он потратил на осмотр больше двух часов, но так ничего и не нашел, осторожно спросив, в чем причина подобного обследования. Нэтти помялась, но затем все-таки решила рассказать.

– Может быть, у меня шизофрения или как там это у вас называется? – спросила она, настояв на дополнительном обследовании.

Но новые анализы и направления к другим врачам ничего не дали – она была здорова. Психотерапевт, к которому Нэтти записалась на прием, потратив почти две недели на ничего не давшие обследования, долго слушал ее, затем посоветовал завести собаку или любовника. Нэтти послала его к черту и на следующий день вышла на работу.

Около недели она уверяла себя, что все нормально. Вечный помощник шерифа Пайпер Коулд, которого Нэтти помнила еще с тех времен, когда шерифом был старик Кнульп, неспешно отчитался перед ней обо всем, что случилось. Нэтти выслушала его внимательно, исключив из отчета лишь то, что касалось отеля «Палермо». Она игнорировала эту тему так долго, как только могла, но затем была вынуждена признаться себе, что либо она поедет в этот отель, либо нужно будет снова отправляться на прием к психотерапевту.

Несколько дней Нэтти удавалось находить причины, чтобы отложить поездку, но день, когда причин не останется, приближался с катастрофической скоростью.

– Если хочешь, то я могу съездить с тобой, – предложил помощник Коулд.

– Со мной? – Нэтти задумалась на мгновение, затем качнула головой, хотя больше всего хотела согласиться. – Я сделаю это. Завтра утром. Заодно и позавтракаю там, – она с трудом смогла заснуть.

Что-то в отеле «Палермо» пугало ее. «Это неправильно. Я не сумасшедшая!» – говорила себе Нэтти, но утром, остановившись на стоянке у отеля, так и не смогла заставить себя выйти из машины. Если бы не управляющий, который, увидев ее машину, радушно выскочил из кафе навстречу, то Нэтти, скорее всего, развернулась бы и уехала подальше от этого места. «Нужно поздороваться. Нужно выйти из машины. Нужно заказать себе завтрак», – говорила себе Нэтти, надеясь, что внешне удается сохранять спокойствие.

– Принести вам блинчики? – добродушно предложил Палермо.

– Только не блинчики! – затрясла головой Нэтти, огляделась, увидела за соседним столиком мужчину. – Принесите то же, что и у него.

– Пирог? – управляющий нахмурился. – Пирог тоже отличный выбор! – он подозвал рыжеволосую официантку. Нэтти увидела ее вздувшийся под униформой живот и решила, что снова начинает терять связь с реальностью.

– Это же Сэнди, да? – спросила она управляющего.

– Сэнди О’Хара! – согласно закивал он. – Поражаюсь вашей памяти. – Нэтти пропустила похвалу мимо ушей. Черничный пирог показался слишком вкусным, чтобы быть правдой. И этот запах!

– Что вы добавляете сюда? – спросила она.

– Это все наш повар! – отмахнулся управляющий.

– Мне нужно с ним поговорить.

– Ох! Сомневаюсь, что он согласится поделиться своими рецептами!

– Я не шучу. – Нэтти прошла на кухню, увидела Гермину Грэтхем и растерянно уставилась на ее живот. «Как это? Так не бывает. Нет».

– Здравствуйте, шериф. – Гермина отставила тарелки, которые мыла. Нэтти покинула кухню, вернулась за стол к своему завтраку. Несколько минут она ничего не говорила, с трудом понимая, что происходит, затем осторожно спросила Палермо о Гермине.

– Вы взяли ее на работу?

– Почему бы и нет?! – управляющий расплылся в широкой улыбке. – В конце концов, мы все здесь одна большая семья!

– Семья? – Нэтти вспомнила Стэнли Донована.

«Кажется, он что-то говорил о секте или же нет?» Все мысли казались какими-то спутанными, словно кто-то пропустил их через фильтр, выбросив все, что было ему неугодно. Нэтти посмотрела на управляющего.

– А Стэнли Донован… Он… Он уехал?

– Уехал?! Ну что вы! Он здесь!

– Здесь?

– Говорю же: мы – одна семья! Хотите поговорить с ним? Уверен, он с радостью пообщается с вами.

– Не сейчас. – Нэтти поднялась на ноги, вышла на улицу. Все вокруг начинало казаться вымышленным, ненастоящим.

Управляющий вышел следом за ней.

– Уже уходите? – растерянно спросил он, пытаясь взять ее за руку.

– Не смей прикасаться ко мне! – рявкнула на него Нэтти.

Палермо вздрогнул, растерянно поднял руки, отступил. Нэтти смерила его гневным взглядом. «Нужно убираться отсюда!» – сказала она себе. По дороге к машине Нэтти увидела Камилу Синдхарт. Девушка кивнула ей, вошла в кафе. «На каком она месяце? На седьмом? На восьмом?»

Нэтти села в машину, выехала со стоянки, надеясь, что кавардак в голове успокоится, как только она окажется подальше от этого отеля. Но надежды не оправдались. Сладкий цветочный запах преследовал ее вплоть до дома.

– Да что же это такое?! – не выдержала Нэтти, обернулась, увидела на заднем сиденье обед из кафе Палермо и замерла, как если бы получила пощечину.

«Почему бы не отвезти это помощнику?» – ворвалась в сознание далекая мысль.

«Действительно. Почему бы и нет?! Он ведь так много работал, пока я искала у себя признаки шизофрении!»

Нэтти включила зажигание, добралась до участка и отнесла помощнику обед.

– А ты? – заботливо спросил он, принюхался, отметил специфический цветочный запах.

– Это тайна их местного повара, – Нэтти улыбнулась. – Нужно будет как-нибудь арестовать и заставить выдать все свои секреты.

– Присоединяйся. Здесь на двоих хватит, – предложил Пайпер Коулд. Нэтти качнула головой.

– Я сыта.

– Уверена?

– Нет, – она снова улыбнулась, с трудом понимая, что вообще происходит.

«Ты снова сходишь с ума», – сказала себе Нэтти. Мысли поплыли куда-то вдаль, в ту самую пустоту, которую она пыталась запечатлеть на картинах – черный фон, черная дверь. Нэтти подумала, что было бы неплохо отправиться домой и попробовать еще раз нарисовать эти видения.

«Но сначала нужно поесть», – решила она, садясь за стол. Помощник Коулд расплылся в радушной улыбке.

– Вот так-то лучше!

– Да, – согласилась с ним Нэтти, жадно принюхиваясь к цветочному запаху.

«Цветы и пустота. Цветы и пустота».

– Нужно будет заехать завтра к Палермо и поблагодарить повара, – сказала Нэтти. Коулд встретился с ней взглядом, пытаясь понять, шутит она или нет. – Я серьезно.

– Ладно, – он смущенно пожал плечами, нахмурился, но возражать не стал.

«Он считает, что я спятила!» – отметила Нэтти, но заострить внимание на этой мысли не смогла. Сейчас самым главным казалось другое – вернуться домой и попытаться еще раз зарисовать цветочную пустоту. Но картина не получалась.

Нэтти потратила несколько часов на бесплодные попытки, но и близко не подошла к тому, что хотела запечатлеть на холсте. Желание казалось таким простым, а цель такой досягаемой, что Нэтти расплакалась, не понимая, почему не может добиться этого. Слезы хлынули из глаз и текли, не останавливаясь, пока она не уснула. Дверь, которую Нэтти увидела во сне, показалась ей до боли знакомой. Где-то она уже видела ее.

– Бадди! Бадди Хоскинс! – радостно выкрикнула Нэтти, когда проснулась. – Это дверь в его номер! – сомнений не было. Нэтти вспомнила, как заходила с Палермо в номер, где жил Бадди, вспомнила сладкий цветочный запах. – Цветочная пустота! – прошептала она, чувствуя, что просто обязана еще раз побывать в этой комнате.

«А если с Бадди что-то случится? Если кто-то причинит ему вред, заставит оставить отель?» – сердце замерло. Страх, что вместе с Бадди уйдет и запах, заполнил сознание.

«Мне нужно побывать там еще раз», – решила Нэтти и спешно начала одеваться. Но за одним разом последовал второй, третий, четвертый…

Каждый день Нэтти заезжала на завтрак и ужин в кафе Палермо. Иногда она подолгу стояла во дворе отеля и смотрела на дверь в номер Бадди. Ничего другого ей не хотелось. Это и было ее вдохновение, которое заставляло возвращаться домой и рисовать, рисовать, рисовать… Черный фон. Черная дверь. Цветочная пустота.

Несколько раз Нэтти вскакивала посреди ночи и ехала в отель «Палермо», проверить, что у них ничего не случилось. Обычно ее встречал Энди Ханниган и убеждал отправиться домой или остаться в одном из свободных номеров.

– Ведь вы же теперь наша семья! – добавлял он, если Нэтти начинала считать, что причиняет им неудобства своим появлением.

На обед она, как правило, брала с собой на работу еду, которую специально для нее готовил Осторе. Для нее и ее помощника.

– Не понимаю, что тебя так тянет в этот отель? – недоумевал Коулд первую неделю, но затем и сам стал заезжать на завтрак и ужин в кафе Палермо.

От Бадди Хоскинса шериф Стибингс и ее помощник Коулд узнали имя убийцы Лаялса Рипли – Джон Грэнни. Описание его внешности, полученное от Гермины, было крайне расплывчатым, но сомнений у Бадди не было. Шериф Стибингс достала фотографию Джона Грэнни и держала ее в кармане до тех пор, пока убийца не был пойман.

– Рад, что эта проблема решена, – расплылся в довольной улыбке управляющий, когда шериф Стибингс рассказала, что поиски, наконец, завершились успехом.

Позже, когда Бадди Хоскинс покинет отель и действие зелья начнет ослабевать, это будет первым, что вспомнит шериф Стибингс.

Воспоминание придет ночью, во сне, вытеснив привычную черную мглу цветочной пустоты…

Ночь, пустыня, одна из историй, которые так часто рассказывал старый шериф Кнульп своим новичкам – пустыня, где проще всего избавиться от трупа. Вот только на этот раз шериф Стибингс и ее помощник Коулд были по ту сторону закона.

Арест Джона Грэнни вышел на редкость удачным – ни свидетелей, ни случайных прохожих. Сломанное ребро помощника, которое хрустнуло, как соломинка, под кулаком Грэнни, шериф Стибингс не принимала в расчет. У нее тоже были синяки за двадцать лет службы. В нее даже стреляли, и после хирург вытащил из ее плеча четыре крохотные дробинки, и Нэтти долго не могла убедить себя, что эти крупицы свинца могли причинить ей столько боли.

– Жить будешь? – спросила шериф своего помощника, увидела, что он согласно кивнул, и включила зажигание.

Они выехали за город, свернули с дороги.

– Вылезай, – велела шериф Стибингс задержанному. Помощник бросил на нее удивленный взгляд, увидел пустоту в ее глазах и согласно кивнул. – Я сказала, вылезай! – прикрикнула она на Джона Грэнни.

Он выбрался из машины. Помощник Коулд бросил ему лопату. Песок был теплым. Автомобильные фары рассекали тьму. Шериф дождалась, когда Грэнни повернется к ней спиной, и нажала на курок. Он вздрогнул и замер. «Я что, промахнулась?» – растерянно подумала она, но затем увидела черное пятно, расползающееся по спине Грэнни. Ноги его подогнулись. Он опустился на колени, снова замер на несколько секунд и повалился лицом вниз, на дно ямы.

Пайпер Коулд взялся за лопату, но его сломанное ребро заставило Нэтти сменить помощника. Она вспотела и устала, но чувствовала удовлетворение. Тогда чувствовала. Теперь же не было ничего кроме ужаса…

Нэтти проснулась посреди ночи и долго лежала покрытая потом, не в силах отдышаться. «Сон ли это?» – спрашивала она себя, но ответа не было. Лишь догадка. Жуткая догадка. «Нет. Не может быть», – Нэтти нашла в темноте телефон и позвонила помощнику. Он ответил почти сразу. Голос его был хриплым. Нэтти слышала, как он тяжело дышит.

– Я видела сон, – тихо сказала она, прислушалась. Пару минут Коулд не отвечал. Нэтти терпеливо ждала.

– Это был не сон, – тихо сказал он и повесил трубку. Нэтти кивнула и еще долго слушала гудки.

«Не сон. Это был не сон. Не сон. Не сон».

Она поднялась с кровати. Голова кружилась, но Нэтти не замечала этого, как не замечала тошноты. Сейчас главным было сбежать от ненависти и отвращения к самой себе. «Но как? Как? Как?» Нэтти знала, что ответ есть, но не могла решиться на это. «У меня все еще есть семья и люди, которых я люблю». Нэтти вздрогнула. «А когда я последний раз говорила с Джеком? А с Тиффани?» На мгновение ей показалось, что если сейчас заснуть, то появится еще один сон, где вместо Джона Грэнни она будет хоронить в пустыне свою семью.

– Нет! – Нэтти тряхнула головой. – Это не так! Этого не может быть! – она побежала к телефону, набрала трясущимися руками номер супруга, долго слушала гудки.

«Он мертв! Я убила его! Убила! Убила!»

Нэтти выбросила телефон, обхватила голову руками, хотела расплакаться, но вспомнила о дочери и позвонила ей. Ответом были снова гудки. Теперь слезы заполнили глаза, покатились по щекам.

«Они, наверное, спят, – говорила себе Нэтти, продолжая набирать номера дочери и мужа. – Сейчас ночь. Вот никто и не отвечает».

Телефон зазвонил, и она от неожиданности выронила его. Голос Тиффани был далеким.

– Мам? Мам, это ты? – она услышала рыдания Нэтти. – Мам, с тобой все в порядке?

– Да, – Нэтти заставила себя успокоиться. – Я просто… Мне приснился плохой сон, вот я и решила позвонить… С тобой все в порядке?

– Как и всегда. – В трубке раздался усталый зевок. – Прими снотворное и ложись спать.

– Да. – Нэтти прижала трубку к груди и закрыла глаза.

«Они живы! Живы!» Сердце бешено билось в груди. Хотелось разреветься и рассмеяться одновременно. «Все хорошо! Все…»

Нэтти вспомнила сон и снова помрачнела. «Нет. Не все хорошо», – сказала она себе, оделась, позвонила помощнику, собираясь предложить ему поехать в пустыню и найти место, где они похоронили Джона Грэнни, но Коулд не ответил. Нэтти выждала пару минут, повторила попытку. Снова гудки. Нэтти нахмурилась, вышла на улицу.

Дорога до дома Коулда показалась вечностью. Он сидел на крыльце. Ночь скрывала его наготу. Нэтти увидела револьвер. Осторожно подошла к помощнику. Он даже не взглянул на нее. Лишь его нервные вдохи стали короче и быстрее, будто жизнь уже уходит из него.

– Не надо, – тихо сказала ему Нэтти, не сводя глаз с револьвера. – Это были не мы, Коулд. Это… – она встретилась с ним взглядом и замолчала.

– Уходи, – велел он.

– Нет.

– Я сказал, уходи! – он вяло поднял оружие, целясь ей в грудь. Нэтти попятилась. – Уходи. – Коулд устало закрыл глаза.

– Не делай этого, – попросила его Нэтти. Он не ответил. Взвел курок, не открывая глаз. Нэтти замерла. – Думаю, нам нужно съездить в отель Палермо.

– Уходи.

– Думаю, в последние недели мы все были не в себе.

– Уходи.

– В отеле тоже люди, Коулд. Им нужна помощь. – Она нервно сглотнула, не в силах оторвать взгляд от черного револьвера напарника. – Мне нужно, чтобы ты оделся и поехал со мной, – сказала Нэтти как можно более твердо. – Это не обсуждается. У тебя есть пять минут, – она повернулась к нему спиной и пошла к своей машине.

Шаги гулко раздавались в ночной тишине. Когда громыхнул выстрел, Нэтти почти дошла до машины. Внутри словно что-то оборвалось. Нэтти обернулась. Коулд был жив. Он сидел на ступенях. Пуля улетела куда-то в небо.

– Теперь, может быть, наконец, оденешься? – спросила его Нэтти, надеясь, что голос не дрогнет. Коулд посмотрел на нее как-то растерянно, затем кивнул, поднялся на ноги. Нэтти отвернулась, села за руль. По дороге в отель они молчали. Свернув на стоянку, Нэтти остановилась.

– Знаешь, нас может здесь ждать все что угодно, – сказала она помощнику.

Они вышли из машины. Была вторая половина ночи. Стоянка почти пуста. Отель выглядел мертвым. Нэтти увидела свет в кафе. Дверь была открыта. Чернокожий повар плакал на кухне. Нэтти окрикнула его. Он поднял голову.

– Ничего больше нет. Ничего не осталось! – запричитал он, вскочил на ноги и начал показывать кастрюли и сковороды. – Я все вымыл. Чувствуете? Нет даже запаха. Ни зелья, ни запаха! – Осторе повел носом. – Или же нет? Вы чувствуете? – он упал на колени, распластался на полу, пытаясь достать из-под стола ложку. – Вот оно! – он вскочил на ноги, включил воду и начал тщательно мыть находку. – Я не виноват! – бормотал он. – Не виноват! Не виноват!

Нэтти заметила его руки. Моющее средство разъело кожу. «Сколько времени он уже убирается здесь?» – думала она, заставляя себя оторвать взгляд от рук повара, которые выглядели так, словно их только что сварили в кипятке. Кухня буквально блестела чистотой. Нэтти не сомневалась, что если включить свет в самом кафе, то там она увидит то же самое.

– Пойдем, – позвала она своего помощника почти шепотом.

Они вышли на улицу. Свежий воздух пьянил. Мысли снова начали путаться.

«Донован. Нам нужен Донован», – решила Нэтти, пытаясь вспомнить, в каком номере он остановился. Она посмотрела на Коулда и жестом велела ему следовать за ней. Царившая вокруг тишина создавала какой-то ореол таинственности, страха, предзнаменования чего-то недоброго. «Главное – не ошибиться», – думала Нэтти, подходя к номеру. Она поднялась на крыльцо, занесла руку, собираясь постучать, но вместо этого просто толкнула дверь, надеясь, что та будет открыта. Скрипнули петли. В нос ударил резкий цветочный запах. Нэтти спешно отпрянула назад, натолкнулась на помощника Коулда.

– Что там? – шепотом спросил он.

– Показалось. – Нэтти вошла в номер, огляделась.

Кровать была незаправлена, но Донована нигде не было. Коулд нашел выключатель. Вспыхнувший свет ослепил глаза.

– Выключи! – велела Нэтти, вышла на улицу, заглянула в следующий номер.

– Куда все, черт возьми, делись? – спросил Коулд.

Нэтти не ответила, зашла в следующий номер…

Донован услышал, как где-то далеко хлопнула дверь, прислушался. Мысли медленно возвращались. Его мысли. Он попробовал подняться, но не смог – он лежал в центре сплетенного конечностями клубка из человеческих тел.

– Эй! – тихо позвал он женщину впереди себя. Она не ответила. Где-то далеко снова хлопнула входная дверь. Донован попробовал высвободить руку. Все тело онемело, отказываясь подчиняться…

Нэтти заглянула еще в несколько пустых номеров, поднялась на крыльцо, остановилась у двери, за которой жил Бадди Хоскинс.

– Если в этом отеле и остался кто-то живой, то это здесь, – тихо сказала она своему помощнику. Он согласно кивнул и жестом показал ей, что войдет первым. – Нет, – Нэтти шагнула вперед, открыла дверь и замерла на пороге.

Сначала в полумраке она не смогла понять, что находится перед ней: чудовищная тварь, игра теней, разыгравшееся воображение? Затем тварь начала шевелиться. Нэтти вздрогнула, едва не нажав на курок. Дрожащей рукой она отыскала на стене выключатель. Запах пота и экскрементов настырно вгрызался в нос, вызывая тошноту.

– Что там? – нетерпеливо спросил Коулд, выглянул из-за плеча Нэтти и, выругавшись, замер.

Он не мог сосчитать, сколько всего человек лежало на полу, но в том, что здесь находятся все жители отеля, сомнений у него не было. Сердце вздрогнуло.

– Они что… Они… – Коулд увидел, как один из мужчин открыл глаза и облегченно выдохнул. – Они живы! – он отстранил Нэтти в сторону, прошел в комнату и начал осторожно распутывать этот комок человеческих тел.

Большинство из них находились без сознания. Некоторые бормотали что-то бессвязное.

– Кто-нибудь, вытащите меня отсюда! – попросил Донован.

Его голос заставил Коулда отбросить мысль о том, что все эти люди могут никогда не прийти в сознание. «С ними все будет в порядке!» – заявил он себе, помогая Доновану подняться. Нэтти обняла его и вывела на улицу. Его одежда была насквозь мокрой от пота. От исходившего от него запаха слезились глаза.

– Что, черт возьми, здесь произошло? – спросила Нэтти Стибингс. Донован не ответил. Он сел на ступени, жадно хватая ртом воздух. На пороге появился помощник Коулд и позвал Нэтти обратно в номер.

– Что это, черт возьми, значит? – спросил он, подведя ее к залитой кровью кровати. Около минуты Нэтти глупо смотрела на засохшие бурые пятна, затем, так и не ответив, снова вышла на улицу.

– Где дети, Стэнли? – спросила она Донована.

– Дети? – переспросил он, словно не мог окончательно проснуться.

– Твоя подруга – Сэнди. Ты помнишь Сэнди?

– Да.

– Она ведь родила, так? Где ее ребенок?

– Ребенок? – снова переспросил Донован.

Нэтти потеряла терпение и влепила ему пощечину. Он вздрогнул, взгляд его прояснился.

– Хоскинс. Хоскинс забрал его. Его и остальных детей. – Донован закрыл глаза, пытаясь вспомнить другие детали, но все было как в тумане.

– Говори, – велела ему Нэтти, понимая, в каком он сейчас состоянии. – Постарайся вспомнить все, что сможешь.

– Я… – Донован нахмурился, устало покачал головой. – Спроси лучше Сэнди. Она должна была что-то запомнить. Или Камилу. – Он закрыл глаза и тяжело вздохнул.

Глава четырнадцатая

Нэтти вызвала знакомого врача и попросила его сохранить посещение отеля в тайне. Джей Локвуд выслушал ее и честно признался, что совершенно не понимает причин подобной конфиденциальности.

– Но если ты говоришь, что это важно, то… – он развел руки в стороны и театрально склонил голову, надеясь развеселить Нэтти, но она лишь облегченно вздохнула и повела его в номер Бадди. Собравшиеся там люди уже начинали приходить в себя. – Сложная выдалась ночь? – спросил доктор Локвуд Нэтти, поднялся на крыльцо, вошел в пропахшую потом комнату и растерянно замер. – Какого… – он бросил на Нэтти нервный взгляд.

– Вы обещали оставить все это между нами, – напомнила она.

– Да, но… – он переминался с ноги на ногу, не решаясь сделать шаг.

– Не бойтесь, док. Они незаразны. Просто…

– Мы думаем, что все дело в наркотиках, – пришел ей на помощь Пайпер Коулд, указывая на устроенную в центре комнаты лабораторию.

– Да, – поддержала его Нэтти. – Именно так. Только…

– Между нами? – сказал доктор Локвуд, пытаясь избавиться от оцепенения.

– Верно. Между нами. – Нэтти отвела его в соседнюю комнату. – Эти девушки недавно рожали. Вы должны осмотреть их в первую очередь, док.

– Но я не акушер!

– А я и не прошу вас читать им лекции по личной гигиене. Просто убедитесь, что они не умрут. Здесь столько крови, что… – Нэтти замолчала, увидев, что Локвуд и так все понял.

Оставив его одного, она вышла на улицу. Следом за ней вышел помощник Коулд. Он долго молчал, затем спросил, что она собирается делать дальше.

– Смотря что ты имеешь в виду, – сказала Нэтти.

– Все. – Коулд почувствовал озноб и передернул плечами. – Мы ведь были такими, как и они.

– Были, – нехотя согласилась Нэтти.

– Может быть, даже хуже, чем они, – сказал Коулд, увидел, как Нэтти раздраженно поморщилась, и напомнил ей о Джоне Грэнни.

– Джон Грэнни был убийцей. Не забывай. – Она смотрела в алеющее небо. Коулд молчал. Медленно потянулись минуты.

Вышел доктор Локвуд и сказал, что одну из девушек придется отвезти в больницу. Нэтти кивнула, оставила помощника в отеле, а сама отправилась вместе с доктором…

Всю дорогу Сэнди бредила, шептала что-то невнятное, металась в бреду по заднему сиденью. Нэтти пыталась придумать для нее какую-нибудь достоверную историю, но в голову совершенно ничего не приходило.

– Мне нужно знать, какие наркотики она принимала, – сказал доктор Локвуд. Нэтти покачала головой. – А ее ребенок?

– Ребенок? – подала голос Сэнди.

На мгновение глаза девушки прояснились. Шериф позвала ее по имени, но Сэнди не услышала. Мысли снова спутались, унеслись куда-то в жаркую, туманную даль. Когда она снова очнулась, то уже находилась в больничной палате, а рядом на стуле сидел доктор Локвуд. У кровати стояла капельница. Около минуты Сэнди отрешенно наблюдала, как раствор проникает в ее вену, затем вздрогнула, окончательно очнулась. Доктор Локвуд взял ее за руку, представился. Его ладонь была теплой и мягкой. Сэнди успокоилась.

– Где я? Что случилось? – воспоминания казались такими близкими, но как бы сильно она ни пыталась дотянуться до них, они снова и снова ускользали от нее.

– Ваш ребенок, – напомнил ей доктор Локвуд. Сэнди снова вздрогнула.

– У меня был ребенок? – от попытки вспомнить у нее на лбу выступил пот.

«Ну конечно, был. Я же знаю, что был. Только не помню». Сэнди попробовала подняться. Доктор Локвуд попытался убедить ее остаться в кровати, но не смог.

– Мне нужно назад в отель, – сказала она, сжав до боли его плечо. – Либо отвезите меня, либо я пойду туда пешком. – Сэнди выдержала тяжелый взгляд доктора. Он сдался, попросил подождать пару минут, пока он достанет для нее одежду. – Переоденусь в отеле, – отмахнулась Сэнди. Доктор Локвуд тяжело вздохнул, но возражать не стал.

Они вышли на улицу, сели в его машину. Сэнди откинулась на сиденье и закрыла глаза. Спустя пару минут она заснула. Ей приснились последние недели беременности. Любила ли она в те дни своего ребенка? Нет. Но сейчас все было иначе. Теперь к прежнему желанию защищать добавилось что-то теплое и нежное, что-то волнительное и тревожное.

Сэнди проснулась, но открывать глаза не стала, продолжая вспоминать увиденные картинки и пережитые заново чувства, которые теперь принадлежали только ей. «Я должна найти его. Найти и вернуть», – подумала Сэнди, тщетно пытаясь вспомнить своего ребенка – она слышала только его крик, затем младенца запеленали и унесли. «Как же я могла отдать его?!» – ужаснулась Сэнди. На мгновение ей показалось, что она никогда уже не сможет простить себя. «Но ведь я сделала это не по доброй воле! – тут же возразила себе Сэнди. – Хоскинс чем-то опоил меня, что-то подсыпал мне, лишив воли. Подсыпал всем нам!» Она вспомнила других девушек. «Забрал ли Хоскинс детей у них? Конечно, забрал! А если нет?»

Сэнди с трудом смогла дождаться, когда они приедут в отель, выскочила из машины и побежала в номер Донована. «Почему Донован?» – спрашивала она себя, не особенно доверяя воспоминаниям, в которых он всегда был рядом… Сэнди остановилась, вспоминая Бадди Хоскинса. «Разве он тоже не был рядом? Разве я не считала его своим другом?» Она заставила себя отбросить сомнения. «В жизни нужно кому-то верить, иначе сойдешь с ума», – решила Сэнди, но тут же испугалась, что Донован мог уже уехать. «Он же пилигрим. Что его теперь держит здесь, когда Хоскинс уехал, вернув им прежние жизни?»

Сэнди поднялась на крыльцо, осторожно постучала в дверь. «Уехал. Уже уехал. Уехал». Она услышала голос Донована и едва не вскрикнула от радости. Он открыл дверь, увидел ее, улыбнулся. Сэнди бросилась ему на шею.

– Как я рада, что ты не уехал!

– Хотел уехать, – признался он и пожаловался на шерифа Стибингс за то, что она не позволила ему это сделать.

– Не понимаю, шутишь ты или нет, но я все равно рада! – сказала Сэнди, снова обняла Донована, отпрянула назад, заглянула ему в глаза. – Как долго я была в больнице? – она увидела, как он пожал плечами, и насторожилась. – А где Камила, Франческа, Гермина? С ними все в порядке? – Донован осторожно кивнул. – А их дети? Они помнят, что были беременны?

– Думаю, память рано или поздно вернется ко всем, – сказал он.

– Значит, не помнят, – протянула Сэнди, заглянула Доновану в глаза. – Но я помню. Не все, но…

– Я тоже помню.

– И меня?

– И тебя, – он улыбнулся, но Сэнди так и не смогла понять смысл этой улыбки.

«Было ли у нас что-то, пока я вынашивала ребенка? Или же все ограничилось дружбой?» Она решила пока оставить это без ответа. «Тем более что есть вещи поважнее».

– Ты поможешь мне найти моего ребенка? – спросила Сэнди, уверяя себя, что ответ может быть только один.

– И не только я, – Донован улыбнулся. – Шериф Стибингс обещала сделать все, что в ее силах, чтобы… – он оборвался на полуслове, увидев за спиной Сэнди доктора Локвуда.

Сэнди растерянно обернулась, попыталась объяснить, что доктор помог ей добраться до отеля.

– Теперь, док, я думаю, будет лучше, если вы уйдете, – сказал ему Донован.

Локвуд бросил короткий взгляд на Сэнди. Она, извиняясь, пожала плечами.

– Простите, доктор, но Стэнли, пожалуй, прав. – Сэнди замолчала, не зная, что сказать еще. Молчание затянулось.

– Хорошо, – сдался Локвуд, кивнул на прощание и отправился прямиком к Нэтти Стибингс.

Заехал к ней домой, но ее там не было. Позвонил в участок. Ему ответил сонный голос Коулда. «Спят ли они? Что это за нездоровая одержимость работой?»

– Это ведь была какая-то секта, не наркотики? – спросил он Нэтти Стибингс, приехав в участок. Она не ответила, не пошевелилась. Застыла напротив доктора Локвуда и пристально вглядывалась ему в глаза. – И ты тоже имеешь к этому отношение, – сказал доктор Локвуд, и это не было очередное предположение, это была уверенность. – Нэтти, если я смогу чем-то помочь, то…

– Ты поможешь, если уйдешь, – тихо сказала она. – Уйдешь и забудешь обо всем, что узнал и увидел. Я просила тебя о помощи, потому что считала, что могу доверять тебя, не заставляй меня думать, что я ошиблась.

– Но…

– Я ошиблась? – Нэтти впилась в него пристальным взглядом. Доктор Локвуд смутился.

– Нет. Ты не ошиблась, – тихо сказал он, развернулся и не оглядываясь пошел к своей машине.

Нэтти проводила его взглядом, дождалась, когда он уедет, и только после вернулась в участок. За столом сидели Пайпер Коулд, Энди Ханниган, Гвен Мороу и Грегори Палермо. Управляющий отеля был по обыкновению взволнован. На его лбу снова и снова выступали крупные капли пота, которые он настырно смахивал носовым платком.

– Клянусь, ума не приложу, как такое могло случиться! – в очередной раз сказал он, но его давно перестали слушать.

Палермо хотел помочь, но все, на что его хватало, – заваривать кофе и привозить пирожки из своего кафе, которые начал печь Осторе, хотя его одержимость чистотой еще продолжалась.

– Клянусь… – начал было снова Палермо, но шериф Стибингс велела ему заткнуться.

– Кто приходил? – спросил Энди Ханниган. Шериф рассказала о докторе Локвуде. – Донован звонил, предупреждал об этом типе. Думаете, у нас будут проблемы?

– Проблемы? – шериф нахмурилась, вспомнила все те годы, что знала доктора Локвуда, и покачала головой. – Он скорее умрет, чем причинит кому-то вред.

– Зачем же тогда он приезжал сюда? – скривился Ханниган.

– Он хочет знать, что случилось с ребенком, которого родила Сэнди.

– Не нужно было его вызывать.

– Ты бы предпочел, чтобы Сэнди умерла? Ей нужна была помощь. – Нэтти устремила на Ханнигана гневный взгляд, но он предпочел промолчать. В воздухе повисло напряжение.

– Почему же телефон не звонит?! – воскликнул Палермо, надеясь разрядить обстановку.

– Офицер Янг – мой друг, а не слуга, – отмахнулась от него Нэтти, но подсознательно поблагодарила за то, что смог сменить тему разговора. Пять пар глаз машинально посмотрели на телефон. Сейчас это была их единственная надежда.

Янг был тем человеком, который привез Бадди Хоскинса в этот штат. Был, конечно, еще шериф, пригнавший в отель его машину, но вот только Палермо никак не мог вспомнить имя этого шерифа: Скилмен, Свимен, Скинер… Не был он даже уверен в том, что правильно запомнил первую букву имени шерифа. Да и где была гарантия, что шериф, пригнавший Хоскинсу машину, назовет свое настоящее имя. Может, это вообще был не шериф! Так что надежда оставалась только на офицера Янга.

Несколько раз Нэтти уже порывалась съездить к нему и поговорить лично, но ее убедили, что лучше будет остаться здесь и немного поспать. Тем более что когда они были под действием зелья, никто не помнит сколько они спали. Час в день? Два? Три? Насколько сильно изношен их организм? Нужно отдохнуть и набраться сил.

Только отдохнуть не получалось. Жажда преследования была такой же сильной, как у Осторе жажда навести в отеле чистоту. Ему помогали Франческа Сильветти и Камила Синдхарт. Хоскинс уехал, но безумие, которое он привнес в жизни постояльцев отеля, осталось.

– Это все из-за тебя, – в сотый, а может, в тысячный раз упрекнула Гвен Мороу Энди Ханнигана за то, что он позволил ее брату уехать с Бадди Ханниганом. Хотя в тот момент она и сама бы сочла это за хорошую идею.

Бадди уезжал и никого не хотел брать с собой, за исключением новорожденных детей. Молчаливые, словно куклы, они лежали на заднем сиденье его «БМВ», а Томас забирался в багажник, пока Бадди не видит этого. Он хотел помочь, хотел продолжать охранять. Это было его приключение. Самое большое приключение!

В багажнике было тесно, но Томас не собирался жаловаться. Он знал, что он нужен, у него была важная миссия. Миссия защитить Бадди Хоскинса. «Не какую-то там девчонку!» – думал Томас, вспоминая Гермину Грэтхем. Тем более что она больше не нуждалась в защите. Он не особенно понимал, почему это так, но сомнений не было. Теперь главными были дети и Хоскинс. Мужчина. Взрослый и сильный. Мужчина, о котором сможет позаботиться ребенок. Последнее особенно льстило Томасу.

Где-то глубоко в сознании он думал, что было бы лучше, если ему пришлось охранять Энди Ханнигана – Энди был его другом, иногда представляясь ему кем-то вроде отца. Томас даже хотел, чтобы Гвен влюбилась в него. Тогда бы они остались в Неваде. Тогда не нужно было бы никуда больше бежать. И тогда он мог бы стать таким же, как и все. Как, например, сыновья Лорель – подруги Гвен из Луизианы. У них была нормальная мать и нормальный отец. Если бы удалось остаться в Неваде, то Томас мог бы стать таким же, как и они. Тем более что никто здесь не знал его настоящую мать, а значит, никто бы не спрашивал его, как это – жить с сумасшедшим.

Несколько раз Томас хотел поговорить об этом со своей сестрой, но сначала не мог подобрать подходящего момента, потом забывал, а в итоге все это отошло на второй план, стало неважным. Он превратился в защитника. Он охранял Гермину и ее нерожденного ребенка. «Вот если бы на ее месте была моя сестра, то я бы делал это с удвоенным старанием!» – думал Томас вначале, но после смирился и принял свою роль. Тем более что у Гвен были свои обязанности. У всех в отеле были свои обязанности и роли. Одна большая, дружная семья, которой у Томаса никогда не было, но от которой он не собирался отказываться. Вот только кошка Гермины осталась навсегда его врагом, и Томас, несмотря на желание, так и не попытался подружиться с ней.

Теперь он и вовсе уезжал из отеля, оставлял все позади. Случись это полгода назад, то он бы непременно испугался, но сейчас все изменилось. Томас чувствовал себя взрослее, к тому же он отвык от сестры, да и Бадди Хоскинс значил для него намного больше, чем просто сосед по отелю, которого нужно защищать. Томас вспоминал старшего сына Лорель. Они почти не дружили, но то, что у Кена был другой отец, нежели у остальных его братьев, Томас слышал от своей сестры. Он не особенно понимал смысл этого, но тот факт, что Кен называет отца своих братьев и своим отцом, запомнился Томасу.

Сейчас, в багажнике «БМВ», он думал о том, что возможно, он, как и Кен, имеет право называть Бадди Хоскинса своим отцом. «Почему бы и нет? Ведь причин, чтобы этого не делать, нет». Томас попытался представить, как это будет выглядеть со стороны, и решил, что пока будет достаточно того, что он просто думает об этом. «Называть Бадди отцом я, наверное, точно не смогу никогда, но вот заботиться о нем…» Томас заснул, продолжая размышлять об этом.

Ему снилась пустота и темнота. Но теперь в них появилось что-то еще. Голод, жажда, страх. Томас проснулся, достал из кармана отвертку и начал пытаться открыть замок. «Бадди должен будет остановиться! Когда-нибудь обязательно остановится…» Сон снова подкрался к нему, швырнул в свое беспокойное царство, в котором вместо темноты и пустоты было что-то другое. Томас увидел свою жизнь в отеле. Увидел какие-то сумасшедшие картины. Он не понимал, что происходит, лишь слышал надрывные женские крики, затем плач детей. Он хотел убежать, хотел перестать подглядывать, но не мог.

«Хорошо, что моя сестра не вынашивала одного из этих детей!» – думал Томас, даже не рассматривая возможность того, что когда-то и сам так же появился на свет. Дети были другими, не такими, как он или его сестра. Они пугали его, не нравились ему, потому что они причиняли так много боли своим матерям. Томас увидел Гермину, увидел женщину, которую охранял, казалось, целую вечность, услышал ее крик, увидел, как появляется на свет ее ребенок, и что есть силы зажмурился. Темнота застлала мир, но остались звуки. Томас зажал уши руками. Тишина и покой. «Если мне придется простоять так всю свою жизнь, то лучше так, чем видеть то, что я видел!» – думал он, боясь пошевелиться.

– Эй! – донесся до него откуда-то издалека голос.

Томас сильнее зажал ладонями уши, но вместо тишины услышал, как его зовут по имени. Бадди Хоскинс вытащил его за шиворот из багажника и поставил на ноги. Томас открыл глаза, пошатнулся, упал на колени. Бадди снова поставил его на ноги. Томас снова упал. Все тело затекло, отказываясь подчиняться.

– Какого черта ты увязался за мной? – спросил его Бадди.

– Хотел защитить, – сказал Томас, самостоятельно пытаясь подняться.

– Защитить? – Бадди презрительно скривился.

– Не смейся надо мной! – обиделся Томас, но Бадди уже повернулся к нему спиной.

Незнакомая женщина достала из машины привезенных детей. Собравшиеся вокруг люди затихли. Казалось, что затих весь этот крохотный городок.

– Хочешь прокатиться на патрульной машине? – предложил Томасу гнусавым голосом шериф Спилмен.

Томас покачал головой. Машина шерифа не нравилась ему. Она была старой, как будто сошла с экрана черно-белых фильмов.

– У меня в Неваде уже был один знакомый шериф. Ее звали Нэтти Стибингс. И у нее была машина намного лучше, чем ваша, – сказал Томас.

Шериф нахмурился, словно собирался обидеться, затем рассмеялся сухим, надтреснутым голосом и оставил Томаса одного. Томас растерянно оглядывался по сторонам, не особенно представляя, что ему теперь делать.

– Голоден? – спросила его высокая женщина, от которой сильно пахло алкоголем. Томас вгляделся ей в глаза, пытаясь понять, нравится она ему или нет, но голод заставил его согласно кивнуть, так и не придя к конкретному решению. Женщина взяла его за руку и отвела в местный бар. – Как тебя зовут?

– Томас. Томас Джейкоби Мороу.

– А я Эмбер. Эмбер Бейтс. Жена местного мэра. – Она щелкнула пальцами, подзывая бармена.

– Мэр – это хозяин этого города? – спросил Томас.

– В каком-то роде, – улыбнулась ему Эмбер, польщенная услышанным. Томас кивнул, задумался.

– А как же Хоскинс? Когда он жил у нас в отеле, то был там главным. – взгляд Томаса стал слишком колючим, заставив Эмбер отвести глаза. – Так я и думал, – сказал Томас. – Здесь он тоже главный.

– Да что ты знаешь?! – разозлилась Эмбер, но тут же взяла себя в руки.

Дождавшись, когда Томас поест, она отвела его в свой дом, осторожно расспрашивая обо всем, что с ним произошло с того момента, как в отеле, где он жил, появился Бадди Хоскинс. Эмбер не знала, как это может помочь ей. «Но информация ведь еще никогда никому не вредила!» – думала она, продолжая терпеливо расспрашивать Томаса.

Он ничем не отличался от обычного мальчика, и в какой-то момент Эмбер решила, что он, возможно, такой же, как и она – не поддающийся силе зелья и воздушным существам, которые населяют туман за городом. Но это был обман, надежда, желание увидеть то, чего на самом деле нет. Эмбер поняла это, как только на пороге ее дома появился Бадди Хоскинс. Томас увидел его, преобразился, расцвел. Казалось, еще мгновение, и он бросится к нему на шею – стоит только Хоскинсу взглянуть на него, но Хоскинс был мрачен и угрюм. Он стоял на пороге и мерил Эмбер недобрым взглядом.

– Что-то… Что-то случилось? – растерянно спросила она, но ответ был уже очевиден.

«Ему незачем приходить ко мне. Если только его не привели сюда ненависть и жажда мести», – Эмбер вздрогнула, не зная, как себя вести.

– Я не хотела… – сказала она, качая головой. – Не хотела ее убивать. Это все тот здоровяк, который искал тебя. Это он увез Трэйси! Это из-за него она умерла! – Эмбер увидела, как сжались кулаки ее гостя.

Тварь контролировала все его чувства, но тварь не возражала против его действий, если они не переходили ей дорогу. Сейчас же все было как нельзя лучше. Не нужно было даже ломать волю Бадди, чтобы избавиться от непригодного для использования человека. Бадди сам хотел убить Эмбер…

Разобравшись с детьми, которых привез, он отправился в пустыню, нашел колодец. Он знал, что может теперь спросить, знал, что ему ответят, но боялся, что никто ничего не слышал о Трэйси. «Я сам. Сам все увижу», – решил Бадди. Упав на колени, он направил луч фонаря на дно колодца, в котором когда-то оставил Трэйси, убедился, что там никого нет, поднялся, перевел дыхание. Сердце продолжало то замирать, то биться сильнее.

«Ее здесь нет. Значит, кто-то помог ей выбраться. Значит, я не убийца», – Бадди не знал, почему это так важно для него, но в последнее время он вообще многого из того, что делает, не понимал. Тварь научила его подчиняться, подавила его волю. Но сейчас твари не было. Она позволяла ему действовать по своему усмотрению, и Бадди не собирался упускать возможности.

Из пустыни он отправился к шерифу Спилмену, рассказавшему, как лично привез тело Трэйси Дуган из Спангора.

– Хочешь знать, кто ее убил? – спросил он. Бадди кивнул. – Эмбер Бейтс. Жена нашего мэра. Она освободила приезжавшего убить тебя здоровяка из камеры и, думаю, уговорила его увезти из города Трэйси, чтобы проверить, сможет ли потом убраться отсюда сама. – Шериф сплюнул себе под ноги.

Бадди покинул участок, постоял немного на улице, пытаясь собраться с мыслями, пытаясь решить, на кого направить свой гнев: тварь, не выпускавшая Трэйси из города, или человек, желавший выбраться отсюда любой ценой. «Сама бы Трэйси не решилась снова бежать, – решил Бадди. – Только не добровольно». Он сжал кулаки и пошел к дому мэра.

– Ты не посмеешь! – прошипела Эмбер, планируя свое бегство. – Я жена мэра, а ты – чужак! – она прищурилась, оценивая воздействие сказанных слов. – Ты всего лишь инструмент! Ты должен был привезти детей этих тварей! Теперь ты больше не нужен им! – Эмбер с надеждой увидела сомнения, мелькнувшие в его глазах.

– Но я все еще один из них, – сказал Бадди. Думал ли он, что когда-то станет гордиться тем фактом, что утратил свою волю? Нет. Но сейчас гордился. «Смог бы я сам отомстить за смерть Трэйси? – спрашивал себя Бадди, хотя ответ был очевиден. – А вот сейчас я могу это сделать».

– Кишка тонка! – зашипела Эмбер.

– У меня, может быть, и да, – Бадди улыбнулся. – Но вот шериф Спилмен куда решительнее меня. Или же его помощник. А может быть, мне прислать твоего мужа? Почему бы и нет. – Он увидел, как вздрогнула Эмбер, и снова улыбнулся. – Никуда не уходи, – попросил он ее, перед тем как выйти.

– Подожди! – закричал Томас, устремляясь следом за ним.

Бадди отмахнулся от него, сбив с ног. Томас упал на колени, содрав кожу, но физическая боль была во много раз меньше боли, которую несла обида.

– Разве ты еще не понял, что не нужен ему? – спросила Эмбер, выходя на крыльцо. Она сделала себе выпить. В одной руке у нее был стакан скотча, в другой дымилась сигарета. – Ему никто не нужен, кроме тех детей, которых он привез с собой.

– Но я ведь тоже ребенок!

– Не такой, – Эмбер изобразила усталость. Томас молчал, продолжая дуться на Бадди за то, что тот отверг его. – У вас разные отцы, если ты понимаешь, о чем я.

– Разные отцы? – Томас задумался, вспоминая старшего сына Лорель. – У подруги моей сестры трое детей. У одного из них тоже другой отец, нежели у других братьев, но его никто не отталкивает из-за этого.

– Да. Иногда бывает и такое, – Эмбер грустно улыбнулась. – Но поверь мне, у этих детей отцы настолько отличаются от того, который был у тебя, что ты не имеешь ни одного шанса стать равным с ними.

– Мой отец был хорошим.

– Но человеком! – Эмбер снова улыбнулась, увидев растерянность, застывшую на детском лице. – А отцы этих детей вообще не имеют ничего общего с нашим миром. – Она выпила, затянулась сигаретой и пошла сквозь дом на веранду, незаметно наблюдая за Томасом. Сейчас он был единственным, кто мог спасти ее.

«Главное – убедить его, что он не нужен этому городу. Что единственное место, где он будет счастлив, – рядом с сестрой». Эмбер нахмурилась, пытаясь вспомнить ее имя. «Мальчишка называл его. Определенно называл!»

– Гвен! – радостно выкрикнула она, заставив Томаса нахмуриться. – Гвен, – повторила Эмбер уже более спокойно, радуясь, что это имя еще имеет силу над мальчишкой. – Разве ты не скучаешь по ней? Разве не хочешь снова увидеться? У тебя же больше никого нет, правильно? – она выдержала паузу, но Томас ничего не ответил. – Гвен любит тебя. Я знаю, что любит. Ты сам мне говорил. А кто тебя любит здесь? Бадди Хоскинс? – Эмбер фальшиво рассмеялась. – Ты здесь никому не нужен. Лишь дети, которых привез с собой Хоскинс. И уж поверь, тебя здесь никто не считает за ребенка. Конечно, ты можешь остаться и служить им, как собака, а можешь вернуться к сестре и снова стать ребенком, ходить в школу, играть с друзьями. У тебя были друзья? – она увидела, как Томас покачал головой, и едва не выругалась.

– Мы очень много переезжали в последнее время, поэтому я ни с кем не успевал подружиться, – неожиданно сказал он. – Я даже злился на Гвен из-за этого. – В памяти вспыхнула яркая картинка воздушного змея, которого ему помог запустить в небо Энди Ханниган, затем Кейн Вебер, его обещания. – Сестра познакомилась в Неваде с одним мужчиной… Он обещал, что устроит меня в школу, – Томас нахмурился. – Не то что бы я хотел в школу, но ведь это значит, что мы могли остаться, а этого я хотел больше всего.

– А сейчас? – устало спросила его Эмбер, но он не заметил этого.

– Сейчас не знаю, – Томас тяжело вздохнул. – Я думал, что нужен Бадди…

– Не нужен! – Эмбер затушила сигарету.

– Я думал, что он может стать мне отцом. – Томас вздрогнул, услышав истеричный смех Эмбер, понял, что она смеется над ним, и покраснел. – Ненавижу этих детей!

– Да, – Эмбер взяла себя в руки. – Знаешь, что мы сделаем? – она подалась вперед, обдавая Томаса парами выпитого алкоголя.

«Если этот мальчишка разыграл всю эту комедию, чтобы проверить, есть во мне тварь или нет, то я пропала», – подумала Эмбер, но отступать не собиралась. Даже если Бадди и не сможет повлиять на горожан, убеждая их убить жену мэра, то рано или поздно ее обман все равно раскроется. Они поймут, что она не такая, как они, и захотят избавиться, как планировали избавиться от Трэйси.

«Все или ничего», – решила Эмбер, допивая скотч и наливая себе еще порцию.

– Мы вернем тебя к твоей сестре, – сказала она, вглядываясь Томасу в глаза. – Ты знаешь, как связаться с ней? – он молчал дольше минуты, выдерживая ее взгляд, затем осторожно кивнул.

– Сестра заставила меня выучить ее мобильный телефон, чтобы я звонил, если что-то случится, пока она на работе.

– Отлично, – осторожно улыбнулась Эмбер, ожидая предательства и подвоха.

– Вы уверены, что я не нужен Бадди?

– Уверена ли я?! – она снова чуть не рассмеялась. – Посмотри на свои ладони и колени. Думаешь, если бы ты был ему нужен, он бы оттолкнул тебя? Нет. Теперь вспомни, как бережно они обходились с детьми, которых привез Бадди. Вот эти дети им нужны. – Эмбер с трудом сдерживалась, чтобы не закричать на Томаса, требуя назвать номер телефона сестры, но это было уже лишним.

Томас насупился и начал диктовать цифры.

– Подожди, не так быстро! – одернула его Эмбер, не веря в свою удачу.

«Эта девчонка приедет, чтобы забрать брата! Девчонка из отеля, где жил Бадди. Она расскажет о нем. Сколько матерей захотят вернуть своих детей? Каждая!» – продолжая размышлять, Эмбер набрала номер Гвен, приложила трубку к уху, услышала гудки, замерла.

– Может, все-таки ответишь? – Энди Ханниган ткнул Гвен в плечо, заставляя проснуться. Она достала телефон, растерянно посмотрела на экран.

– Я не знаю, кто это.

– Просто ответь. – Ханниган откинулся на спинку стула и закрыл глаза, надеясь, что наконец-то удастся поспать.

Эмбер услышала в трубке далекий растерянный женский голос и расплылась в довольной улыбке. «Это не ложь! Мальчишка не обманул меня!»

– Алло? Кто это? – поторопила Гвен звонившего.

Эмбер извинилась, назвала свое имя, снова извинилась, боясь перейти к сути, затем заставила себя назвать имя Томаса.

– Томас? Томас Мороу? – оживилась Гвен, приводя в движение, казалось, даже сам воздух вокруг себя. – Вы знаете, где он?

– Вообще-то… – Эмбер выдержала паузу. Девушка, которой она звонит, действительно переживает. Переживает даже не как сестра, а скорее, как мать. – Вообще-то я сейчас смотрю на него, – сказала Эмбер, решив, что теперь можно играть в открытую. Она назвала свое полное имя. – Я жена мэра крохотного городка под названием Милвилл. Томас сейчас здесь, как и остальные дети, которых Бадди Хоскинс привез с собой. – Эмбер прислушалась, но ответа не было.

– Что случилось? – спросила шериф Стибингс, меряя Гвен настороженным взглядом. Гвен прикрыла трубку рукой.

– Здесь какая-то женщина говорит, что у нее мой брат.

– Твой брат? – настороженность шерифа переросла в недоверчивость. – Я думала, он уехал с Бадди Хоскинсом? – она бросила короткий взгляд на Энди Ханнигана. Он решительно кивнул. – Где же тогда остальные дети? – спросила шериф Гвен.

– Там же.

– Там же? – оживился Грегори Палермо. Помощник шерифа жестом велел ему помолчать, позвал Гвен и показал на трубку в ее руках.

– Скажи, что мы приедем, – велел он. Гвен бросила короткий взгляд на Нэтти.

Шериф кивнула. Голос Гвен стал далеким. Нэтти почти не слышала его. Перед глазами поплыли лица Сэнди и других девушек из отеля, которым она все-таки сможет вернуть их детей.

«Главное – сделать все быстро. И главное – не опоздать!» – думала Нэтти. Конечно, рассказ Эмбер Бейтс Монтгомери больше напоминал бред сумасшедшего, но разве то, что случилось с ними в отеле, не было еще большим безумием?! И как тогда быть с шерифом Спилменом, о котором говорила Эмбер? А с другими жителями того городка? Ответов не было, но Нэтти надеялась, что сможет разобраться с этим на месте, в Милвилле.

Глава четырнадцатая

– Я поеду с вами! – запротестовала Гвен, когда поняла, что шериф хочет оставить ее в отеле.

– Исключено, – отрезала Нэтти. – Это может быть опасно. Я не хочу, чтобы на моей совести оказалась еще и твоя жизнь.

– А мне плевать, чего ты хочешь, а чего нет! – разозлилась Гвен, выдерживая гневный взгляд шерифа. – Там мой брат, и значит, я поеду с вами. Тем более что я все равно знаю адрес. Не возьмете меня с собой – поеду одна.

– Вот, значит, как? – прошипела Нэтти, раздраженная, что кто-то пытается спутать ее планы.

– Я не буду мешаться, – пообещала Гвен примирительно.

Повисла неловкая пауза, которую нарушил Пайпер Коулд, предложив заехать в отель и взять Стэнли Донована.

– Никто не знает, что нас там ждет, – сказал он, понимая, что Нэтти предпочла бы сделать все это вдвоем с ним, максимум, взяв с собой Энди Ханнигана. И то лишь потому, что последний когда-то служил в полиции.

– Да, Донован бы нам пригодился, – поддержал решение Коулда Грегори Палермо.

Нэтти наградила его раздраженным взглядом и спросила, с чего он взял, что его тоже берут с собой.

– Сейчас пригодится любая адекватная помощь, – подытожил Ханниган. Гвен увидела, что Коулд согласно кивает, выругалась, вышла на улицу, зная, что они правы, но все еще не готовая согласиться.

«Хватит с меня и Джона Грэнни», – говорила она себе, однако, когда собравшиеся в участке люди вышли следом за ней на улицу, не высказала ни одного возражения.

Донован встретил их на стоянке у отеля. Рядом с ним стояла Сэнди. Увидев ее, Нэтти снова выругалась – это были первые слова, которые она сказала за время поездки.

– Она была рядом, когда Ханниган позвонил и сказал, что вы знаете, где находятся дети, – буркнул Донован, садясь на заднее сиденье в машину шерифа.

– Надеюсь, это последний сюрприз? Больше никто не придет? Камила? Франческа? Нам только истерик новоиспеченных матерей не хватает.

– Больше никого, – сказал Донован. – Я и сам не рад, что она едет с нами, но…

– Я понимаю, – поморщилась Нэтти, вспоминая Гвен.

«А с Сэнди, наверное, было еще сложнее», – решила она.

– Осторе собрал нам еды и крепкого кофе, – поспешил сменить тему разговора Донован, показывая свою походную сумку. Шериф кивнула.

Какое-то время они ехали молча, затем Донован осторожно спросил ее о дочери.

– Откуда ты знаешь ее имя? – растерялась Нэтти.

– Мы говорили о ней, когда в отеле еще был Бадди Хоскинс. – Донован помолчал и добавил: – Порой мне казалось, что это единственное, о чем ты можешь, говорить. Тиффани и Джек.

– Да… – задумчиво протянула Нэтти и неожиданно улыбнулась. – А знаешь, тебе когда-нибудь это тоже нужно будет попробовать? Я имею в виду семью.

– У меня была семья.

– У тебя была девушка, с которой ты встречался, а это не одно и то же.

– Она ждала ребенка, – Донован помрачнел.

– Так вот почему ты уехал, – Нэтти критично качнула головой. – А я все думала, в чем причина.

– Дело было не в этом… Не только в этом.

– Да ладно! Многие мужчины сбегают, как только слышат о том, что их женщина беременна! Все дело в страхе перед ответственностью. Скажешь, не так?

– Нет.

– Хорошо. В чем тогда была причина у тебя? Плохая работа? Отсутствие перспектив? Другая женщина? Нет, Стэнли. Все дело в ответственности! Вы боитесь, думаете, что ребенок изменит всю вашу продуманную жизнь, и бежите от этого, как от огня.

– Твой муж тоже бежал, когда ты была беременна?

– Еще как! – Нэтти рассмеялась. – Не признавался, конечно, что боится, но я-то видела его насквозь!

– Но он ведь не убежал.

– Не убежал… – Нэтти помрачнела, вспоминая оставшийся позади дом.

Донован откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза, давая ей возможность немного подумать. Ближе к обеду Нэтти разбудила его, сунула в руки чашку кофе из термоса и велела садиться за руль.

– А я пока немного посплю, – пробормотала она, щурясь от ярких лучей восходящего солнца.

Когда Донован вернулся в машину, шериф уже спала. Он наблюдал за ней около минуты, затем включил зажигание, выехал на дорогу, стараясь держаться за машиной помощника шерифа. Жара выжигала все мысли, но Донован чувствовал, как нарастает волнение по мере приближения к Милвиллу.

«Может быть, это просто страх?» – спрашивал он себя, но не находил ответа. «Я не боюсь. Не боюсь сейчас и не боялся, когда жил с Марлой». Ему захотелось разбудить шерифа и просто о чем-нибудь поговорить. «Значит, боюсь», – признался себе Донован ближе к вечеру. Признание это ничего не изменило. «Я всего лишь пилигрим, – сказал себе Донован, вспоминая Сэнди. – Я уеду отсюда, как только все закончится».

Он попытался развлечь себя, планируя будущие маршруты. Страх и волнения отступили до тех пор, пока Донован не увидел далекое призрачное зарево в ночном небе. Находящаяся впереди машина помощника шерифа снизила скорость. Красные фонари вспыхнули. Донован заметил их в последний момент. Скрипнули тормоза. Нэтти Стибингс что-то заворчала сквозь сон, но не проснулась.

Пайпер Коулд свернул к обочине, остановился. Следом за ним остановился и Донован. Зарево манило, звало, словно что-то родное, близкое, потерянное, но не утратившее возможность возвратиться. Коулд увидел съезд с дороги и осторожно нажал на акселератор.

– Что вы делаете?! – растерянно воскликнула Гвен, но никто не обратил на нее внимания. – Я думала, мы едем, чтобы забрать моего брата, – пробормотала она, поворачиваясь к Ханнигану, надеясь найти у него поддержку, увидела далекое зарево над туманной дымкой, снова попыталась возразить, но уже как-то вяло.

– Вы чувствуете этот запах? – спросил Пайпер Коулд, жадно втягивая носом воздух. – Что-то сладкое и цветочное. Как пахло в отеле, когда там жил Хоскинс.

– Цветочное? – начал тревожно озираться Палермо. – Не думаю, что это хорошо, если вспомнить, что с нами было прежде… – он замолчал, очарованный вспышками на небе.

Машина, в которой они ехали, подпрыгнула на ухабе. Задние фонари моргнули в темноте.

– Какого черта они делают?! – проворчал Донован, съезжая следом за помощником шерифа с дороги.

Далекое зарево приближалось. Туман сгущался вокруг машин. Сначала робкий и почти незаметный, он набрался сил и стал напоминать густую пелену, где можно задохнуться. Туман, в плоти которого то тут, то там вспыхивали призрачные всполохи света.

– Вы видели?! – оживилась Сэнди. В машине Коулда было просторно, кондиционер работал исправно, но она чувствовала, что вспотела. – Нужно остановиться! – Сэнди протянула руку, тронула Коулда за плечо. Он вздрогнул, обернулся.

– Осторожней! – крикнула ему Гвен, увидев яркую вспышку света прямо перед машиной.

Коулд машинально вдавил педаль тормоза в пол. Машина остановилась. Донован едва успел среагировать, в последний момент увидев красные фонари идущего впереди внедорожника. Машина остановилась. Донован осторожно сдал назад, открыл дверь, собираясь выйти. Клочья тумана, извиваясь, поползли в салон. Всполохи света стихли. Или же затаились?

– Что за… – Донован нахмурился, чувствуя знакомый запах.

Он вышел из машины. Липкие лохмотья тумана окружили его, заключили в свои объятия. Где-то впереди мелькнула неясная тень. Слабое свечение разрезало туман. Донован почувствовал сладкий цветочный запах, шагнул вперед. Мысли спутались. Где-то за спиной он услышал, как хлопнула дверь машины. Туман, казалось, поглощал не только свет, но и звуки. Все стало каким-то нереальным, призрачным. Цветочный запах усилился.

Донован сделал еще один шаг вперед. Теперь источник запаха был прямо перед ним – хрупкое, сотканное из воздуха существо парило перед его лицом. Его прозрачные конечности переливались, тянулись к незнакомцу. Донован осторожно протянул руку, прикоснулся к центру существа. Оно замерло на мгновение, затем задрожало, разделилось. Донован услышал где-то рядом завороженный голос Сэнди, но не обратил на это внимания. Все перестало иметь значение, только лишь диковинные творения ночи, парящие перед ним, и густой туман, оберегавший, словно утроба матери оберегает младенца. Туман, прокравшийся в незакрытые машины.

Нэтти почувствовала его липкие прикосновения, проснулась, растерянно огляделась. Призрачные, воздушные существа окружили седан. Нэтти почувствовала исходивший от них сладкий запах, спешно захлопнула дверку, но туман уже заполнял салон машины. Нэтти нажала на клаксон. Звук утонул в тумане. «Ответа не будет», – поняла Нэтти.

Туман продолжал заполнять салон машины. Нереальность происходящего сводила с ума. «Где я? Как мы оказались здесь? – Нэтти на мгновение закрыла глаза. – А может быть, это сон?» Она снова огляделась. «Сон, в котором меня скоро не станет». Мысли начали путаться. Нэтти вспомнила разговор с Донованом о семье. Такой недавний разговор. «Почему бы и нет?» – подумала она, доставая телефон. Мысли снова спутались, но Нэтти смогла набрать номер мужа. Ей хотелось позвонить дочери, но имя Джека находилось намного ближе в телефонной книге, чем имя Тиффани. Знакомый голос в телефонной трубке заставил улыбнуться. Ей хотелось сказать так много… Так много…

Джек замолчал, растерянно слушая бессвязный голос жены. Затем все стихло. Гудков не было, лишь размеренное шипение. Какое-то время он пытался докричаться до Нэтти, потом понял тщетность попыток, отключился. Гостиничный номер показался катастрофически крохотным. Джек мерил его нервными шагами, пытаясь решить, что должен делать.

«Позвонить Тиффани? Но что это даст? Я лишь напугаю дочь. К тому же есть вероятность того, что Нэтти увидела просто дурной сон, позвонила и заснула раньше, чем дождалась ответа», – думал Джек, прокручивая все варианты, но так и не определив, на чем остановиться. Лишь в одном он был уверен – заснуть ему больше не удастся. Особенно после последних месяцев, когда жена вообще отказывалась разговаривать с ним. Не только с ним, но и с дочерью. А в те короткие моменты, когда удавалось убедить ее не вешать трубку, она общалась так, будто они были совершенно чужими людьми.

Один из коллег Джека по работе предположил, что она обижается на него и на дочь за то, что они бросили ее, но Джек не верил, что Нэтти способна на такое. Она была зрелой женщиной, шерифом, а все эти истерики подходили скорее подростку или тучной домохозяйке, сошедшей с ума от недостатка общения, чего о Нэтти было попросту невозможно сказать.

«Нет. Здесь что-то другое», – думал Джек. Поначалу он хотел сразу же приехать, но потом решил дать Нэтти время. Может быть, ей нужно просто немного остыть, собраться с мыслями. Может быть, у нее просто был неудачный квартал на работе, и она невольно перенесла свою злость и на семью. Именно в это верил Джек и именно это говорил Тиффани, когда она звонила ему и жаловалась, что мать не желает с ней разговаривать. «Нужно подождать», – думал Джек и уверял в этом дочь.

И вот настал день, когда Нэтти позвонила сама и попросила прощения за свое поведение. Она не стала объяснять, что было этому причиной, и попросила ее не расспрашивать об этом, клятвенно пообещав, что ничего подобного больше никогда не повторится. Но прошла пара дней, и Джек получил этот звонок.

Полгода назад он решил бы, что жена просто увидела дурной сон и, скорее машинально, чем осознанно, позвонила ему. Полгода назад он бы просто лег спать, веря, что Нэтти перезвонит утром. Но за полгода многое изменилось. Сейчас он мог лишь мерить комнату нервными шагами и строить догадки о том, что значит этот звонок. «А что если с Нэтти что-то случилось? Что если ей нужна помощь?» Джек заставил себя успокоиться, но тревога не прошла, скорее, наоборот – она усилилась. «А что если она умирает сейчас, пока я нахожусь здесь?» – подумал Джек, налил себе выпить. Алкоголь согрел желудок и придал решимости. «Я должен ехать домой», – решил Джек, и ничто уже не могло заставить его передумать.

В дороге он несколько раз пытался дозвониться до Нэтти, но она не отвечала, усиливая тревогу. Домашний телефон также молчал. «Может быть, что-то случилось с ней на работе?» – мелькнула в голове Джека холодная мысль. Он заставил себя не думать о плохом. Конечно, его жена – шериф, но ведь не в каждого шерифа стреляют каждый день и врачи вытаскивают из него пули горстями так, словно это всего лишь соринка, попавшая в глаз! «Скорее всего, дело в какой-то обиде», – говорил себе Джек, отгоняя назойливую мысль о каком-то психическом расстройстве или же внезапном романе. «Нет. С Нэтти ничего подобного просто не может случиться. Никогда», – так думал Джек, подъезжая к своему дому, так думал, открывая дверь.

Замерев на пороге, он громко позвал свою жену, выждал пару минут, снова позвал и только после этого вошел. Он не знал, почему так сделал, по крайней мере, не хотел признаваться даже себе. Но верить в роман или небольшое психическое расстройство было не так страшно, как верить в несчастный случай и фатальный исход.

– Нэтти? – Джек понизил голос.

В доме было тихо. Все выглядело забытым, заброшенным. Лишь резкий запах масляных красок напоминал о хозяйке.

– Нэтти! – позвал чуть громче Джек, озираясь по сторонам.

Чувство недоброго усилилось. Никогда еще этот дом не выглядел таким заброшенным. «Да и дом ли это теперь?» – растерянно подумал Джек, проходя гостиную, заставленную картинами. Даже не картинами, а одной-единственной картиной, дублированной десятками, сотнями копий. Сначала Джек не видел ничего, кроме черноты на холстах, затем начал различать призрачную дверь. Никогда прежде Нэтти не рисовала ничего подобного.

Джек обошел весь дом. Картины были повсюду. От их черного однообразия начинала кружиться голова. Последним был чердак. Джек не ждал, что там будет что-то другое, но надеялся найти там Нэтти – грязную, забившуюся в угол с безумным взглядом. На чердаке никого не было. Джек вышел на улицу, не в силах больше находиться в доме. Он сел на ступени, не зная, радоваться или паниковать, что не нашел жену дома. Ведь если бы с ней что-то случилось, то разве он не узнал бы об этом первым? Конечно, узнал бы. Если…

«Если бы только Нэтти сама не попросила не говорить ему». Джек вспомнил, как она вела себя последнее время, вспомнил ее последний звонок, вспомнил картины в доме… Особенно картины, достал телефон и набрал номер доктора Локвуда.

Трубку не брали целую вечность, затем послышался знакомый голос. Джек пропустил приветствия, считая, что знает доктора достаточно хорошо, чтобы позволить себе перейти сразу к тревожащему его вопросу.

– Что с Нэтти? – Джек прислушался. – Не знаешь? – недоверчиво переспросил он. – Действительно ничего не знаешь? А картины? – Джек неуклюже попытался объяснить то, что видел в своем доме.

– Я сейчас приеду, – пообещал доктор, не скрывая волнения. Джек попытался отговорить его, но в трубке уже раздавались гудки.

Джек подумал, что было бы неплохо вернуться в дом и сделать себе выпить. «Но как вернуться в дом, где не осталось ничего, кроме безумия?!» Джек заставил себя думать о лучших годах, проведенных здесь с Нэтти, с Тиффани. «Все будет хорошо», – попытался убедить себя Джек, но смог переступить через порог, лишь когда приехал доктор Локвуд.

– Налью нам выпить, – сказал он, давая возможность доктору осмотреться. Алкоголь помог немного успокоиться. – Выпей, – Джек протянул Локвуду стакан. Доктор покачал головой, но стакан все-таки взял. Они выпили молча. – Ты что-то знаешь, да? – предположил Джек, вглядываясь доктору в глаза. Локвуд кивнул. – Рассказывай! – потребовал Джек.

– Не думаю, что это хорошая идея… Нэтти просила меня никому не говорить.

– Никому не говорить?! – потерял терпение Джек. – Да ты оглядись вокруг. Моя жена спятила и пропала, а ты собираешься держать данное ей обещание?! – он огляделся по сторонам, пытаясь выбрать предмет, на который может излить накопившийся гнев, но в доме, казалось, не было ничего, кроме черных картин. В итоге Джек лишь устало опустился обратно на стул и закрыл глаза.

– Ты уверен, что Нэтти пропала? – осторожно спросил Локвуд. Джек кивнул. – А отель? Ты звонил в отель «Палермо»?

– Что за отель? – устало спросил Джек. Доктор выдержал небольшую паузу, пытаясь собраться с мыслями.

– Недавно Нэтти позвонила мне и попросила приехать в один загородный отель… – Начал он, стараясь не смотреть Джеку в глаза.

Джек слушал его молча, не пытаясь перебить или задать вопрос, лишь иногда качал головой.

– Может быть, мне стоило обратиться в полицию? – спросил доктор Локвуд в конце.

– В полицию? В какую полицию?! Нэтти и есть полиция!

– Но… – доктор растерянно всплеснул руками.

– Надо ехать в этот отель, – решительно сказал Джек. Локвуд задумался на мгновение, затем согласно кивнул.

Их встретили Патер Осторе и Гермина Грэтхем.

– Шериф Стибингс скоро вернется, – заверил их повар.

– Вот как? – Джек недоверчиво огляделся по сторонам. – А управляющий? Могу я поговорить с ним?

– И управляющий скоро вернется, – сказал Осторе.

– А ваш ребенок? – спросил доктор Локвуд стоявшую за спиной повара девушку. – С ним все в порядке? Могу я его осмотреть? – он увидел, как она вздрогнула, напряглась. На ее лице появились сомнения. – Его здесь нет. Ведь так? – доктор шагнул вперед, но Осторе встал между ним и Герминой.

– Шериф Стибингс вернет его мне! – сказала Гермина. Щеки ее вспыхнули алым цветом.

– Она уехала с управляющим? – оживился Джек. – Кто еще с ними? – он смотрел то на Осторе, то на Гермину, но не получал ответа. – Не вынуждайте меня обращаться в полицию округа!

– В полицию? – Осторе нахмурился. – Не думаю, что шериф Стибингс одобрит это, когда вернется.

– А если не вернется? – Джек рассказал о телефонном звонке жены.

– Дайте им пару дней, – настырно попросил Осторе.

– Нет, – так же настырно заявил Джек. – Либо вы говорите мне, где находится моя жена, либо я звоню в полицию.

– Поверьте мне, вы сделаете этим только хуже.

– Это вы сделаете только хуже, если не скажете мне, где Нэтти!

– Да хватит вам! – потеряла терпение Гермина Грэтхем. – У нас дети пропали, но мы ждем, а ваша жена – взрослая женщина, при этом вы печетесь о ней больше, чем о грудном младенце!

– А если нет? – осторожно спросил доктор Локвуд. – Если Нэтти не сможет вернуть вам ребенка? Что тогда? Как долго вы находились под воздействием в этом отеле? Что это было? Наркотики? Религия? Я видел, в каком состоянии вы были, когда это воздействие закончилось. Вы были сломлены, подавлены, растерянны, напоминая детей, брошенных родителями в большом городе. Добавьте к этому абстинентный синдром. Вы не чувствовали боли. Не чувствовали страха. Девушка, которую я отвез в больницу, умерла бы, если бы ей не оказали медицинскую помощь в ближайшую пару часов. Думаете, она понимала это? Нет. Ей было плевать. Лишь позже, когда сознание начало проясняться, она поняла то, что произошло. И нечто подобное было со всеми вами. – Доктор Локвуд бросил короткий взгляд на Осторе. – Вы все еще продолжаете чистить вашу кухню? Судя по вашим рукам, одержимость чистотой сходит на нет? А Нэтти? Кто-нибудь видел ее дом? Нет? А зря. Это дом безумца. Повсюду картины. Вернее, одна картина – черный фон и черная дверь. И так по всему дому. Вам это о чем-нибудь говорит? – он увидел, как Гермина открыла рот, собираясь что-то сказать, но жестом прервал ее. – Это безумие, психическое расстройство. Чем раньше начать лечить недуг, тем больше шансов, что пациента удастся вернуть к нормальной жизни. И не говорите мне, что все в порядке. Кто тот человек, который превратил ваш отель в сумасшедший дом, а после забрал новорожденных детей? Куда он поехал? Думаете, если с его уходом ваше безумие закончилось, то оно не может вернуться? Возможно, да, но что будет, когда один из вас снова столкнется с ним лицом к лицу? Религиозные лидеры, как правило, имеют полную власть над своей паствой, а вы и есть эта паства.

– Он не был нашим лидером, – попытался возразить Осторе.

– Но вы охраняли его. Вы заботились о нем. Вы отдали ему своих детей. Что он вам сказал – что будет лучшим отцом?

– Он не был отцом! – решительно заявила Гермина.

– Тогда кто он? – доктор Локвуд указал на Осторе. – Управляющий? Случайный прохожий?

– Я не знаю.

– Не знаете? – доктор Локвуд нахмурился. – И в чем же убедил вас этот проходимец? В том, что отец вашего ребенка святой дух или призрак? – он увидел, как напряглась Гермина. – Только не говорите, что верите в это.

– Я не знаю.

– А Нэтти? Во что верила шериф Стибингс? Думаете, что она сможет устоять, если снова встретит это?

– Дайте ей пару дней, – попросил Осторе, но его уверенность уже явно пошатнулась.

– А если у нее ничего не выйдет? – спросил доктор Локвуд Гермину, словно это она только что просила его о паре дней. – Вы знаете, где находится ваш ребенок? Хорошо. Но думаете, этот проходимец не пожелает скрыться, как только поймет, что вам известно, где искать его? Что если он уже сейчас уезжает с вашим ребенком? Разве вы не хотите вернуть его? – он выдержал паузу, давая девушке время обдумать услышанное. Гермина нахмурилась. Мысли в голове то разбегались, то собирались воедино, принося растерянность и головную боль. Все было относительно. Гермина попыталась вспомнить своего ребенка. Видела ли она? Ей казалось, что да, но возможно, она слышала лишь его плач. «Но я хочу его вернуть. Вернуть, во что бы то ни стало!»

– Патер… – она повернулась к Осторе. – Пожалуйста…

– Шериф Стибингс справится, – попытался он успокоить ее, но вышло это у него как-то подавленно, безвольно. – К тому же она не будет одна. С ней Донован, Ханниган… – Осторе бросил короткий взгляд на доктора Локвуда. – Вы уверены, что если они встретятся с Бадди Хоскинсом… С тем, кто забрал детей… То он… Он снова…

– Подчинит их? – помог ему доктор. – Да. Именно так и будет. И после мы уже никогда его не найдем.

– Патер! – Гермина схватила Осторе за руку. В глазах ее заблестели слезы.

– Что вы собираетесь делать, если я скажу вам, где сейчас находится Хоскинс? – спросил он доктора Локвуда.

– Поедем и заберем Нэтти и остальных.

– Без полиции?

– Без.

– А как же Хоскинс? Думаете, он позволит вам это сделать?

– Мы его не знаем. Вспомните, каким он был, когда только прибыл в ваш отель. Уверен, что он пленил вас не с первого взгляда.

– Не с первого, – согласился Осторе. – Но…

– Никаких «но», – покачал головой доктор Локвуд. – Я больше половины жизни работаю психотерапевтом, и я знаю, как нужно себя вести с такими, как этот Хоскинс.

– Патер! – снова вступила в разговор Гермина, но Осторе уже и так принял решение.

Он рассказал о звонке Эмбер Бейтс, рассказал о бегстве Томаса и о том, что Гвен поехала с шерифом, чтобы забрать своего брата.

– А о том, что происходило в отеле, пока здесь жил Бадди Хоскинс, вы можете рассказать? – попросил доктор Локвуд, но Осторе признался, что почти ничего не помнит.

– Мы нашли лабораторию. Шериф думала, что сможет определить, каким зельем опаивал нас Хоскинс, но экспертиза не показала никаких наркотиков. – Осторе задумался. В памяти всплыл еще ряд малозначимых деталей.

– Так вы были с Хоскинсом друзьями? – ничуть не удивился доктор. Осторе смутился, пожал плечами. – Это не ваша вина, – подбодрил его Локвуд.

Позже он попросил показать номер, где жил Бадди Хоскинс. Выбрав удобный момент, он отвел Джека в сторону и спросил, есть ли у него кто-нибудь знакомый в полиции.

– Я думал, мы поедем вдвоем, – растерянно сказал Джек.

– Хочешь, чтобы нас предали огню или похоронили заживо? – снисходительно улыбнулся доктор Локвуд. – Причем сделать это может сама Нэтти. Прости, но если поверить хотя бы половине того, что говорил Осторе, то именно это нас и ждет в Милвилле, если мы приедем туда вдвоем.

– Но…

– Я всего лишь хочу спасти людей. – Рука друга легла Джеку на плечо. – Мы спасем Нэтти. Но сделаем это правильно, без последствий. Ты понимаешь меня?

– Нет, но надеюсь, ты понимаешь, что делаешь, – сказал Джек.

Он вернулся в свою машину, убедился, что за ним никто не наблюдает, вставил ключ в замок зажигания и, услышав, как заурчал двигатель, вдавил педаль газа в пол.

«Делай то, что считаешь нужным, док, – думал Джек, лихо выруливая на дорогу. – А я буду делать то, что велит мне сердце».

На ближайшей заправке он залил полный бак бензина и выпил три чашки крепкого кофе, надеясь, что это даст ему сил не заснуть в дороге. Очередной звонок Локвуда Джек собирался отклонить, но решил, что если не ответить, то друг продолжит звонить каждую четверть часа всю дорогу.

– Могу я узнать, что ты делаешь? – спокойно спросил доктор.

– Думаю, ты знаешь, что я делаю, – сказал Джек, допивая первую чашку кофе.

– Ты только все испортишь, Джек.

– Если ты думаешь, что я буду сидеть и ждать, пока с моей женой происходит черт знает что, то ты сильно ошибаешься. И не пытайся использовать на мне свой психологический бред. Ничего не выйдет.

– Просто подумай.

– Уже подумал. – Джек допил вторую чашку кофе. – Осталась еще одна.

– Что?

– Еще одна чашка кофе. После я повешу трубку.

– Не делай этого.

– Я должен.

– Джек…

– Я позвоню тебе, когда доберусь до этого проклятого города, – пообещал Джек, вешая трубку. Он допил кофе, вернулся в машину.

«Вот теперь нужно спешить, – думал Джек, срываясь с места. – Локвуд, конечно, мой друг, но поступит он так, как считает нужным, – позвонит в полицию и отправится с ними в Милвилл». В последнем он не сомневался, лишь надеялся, что сможет добраться туда раньше. «Что если Локвуд окажется прав? Что если этот Хоскинс снова затуманил Нэтти рассудок? Она вооружена. Она может защищать его. А как поступят те, кого привезет с собой Локвуд? Верно, они убьют ее, если она попытается причинить им вред».

Джек прибавил скорость, чувствуя, как нарастают волнение, тревога, страх. Он не знал, как поступит сам, если Нэтти захочет убить его, лишь верил, что она не сможет нажать на курок. «Она вспомнит меня. Обязана вспомнить. Ведь у нас с ней так много общего». Воспоминания как-то невольно поплыли перед глазами. Фары рассекали ночь, как луч кинопроектора рассекает душную атмосферу кинотеатра, чтобы на белом полотне мог ожить фильм. Так же оживали и воспоминания. Реальность словно разделилась на ту, что была внутри Джека, и ту, что была снаружи. С одной стороны он вел машину, с другой снова проживал то, что давно осталось в прошлом.

Джек достал мобильный телефон, собираясь попробовать позвонить Нэтти. «Что если прежде она просто не могла ответить?» Он набрал ее номер, но ответом были только гудки, которые заставили его еще больше увеличить скорость.

Дорожное полотно начало сливаться. Свет от включенного навигатора отвлекал от дороги. Какое-то время Джек пытался не обращать на это внимание, затем снизил скорость. Ночь только начиналась, и впереди был долгий путь. «А что если Локвуд прав и у меня ничего не выйдет?» – закралась в сознание предательская мысль. Джеку невыносимо захотелось позвонить Тиффани, услышать ее голос, пожелать спокойной ночи. «Может быть, тогда страхи отступят, и удастся успокоиться?»

Джек достал телефон, но вместо дочери позвонил жене. Ответа не было, но он почему-то успокоился. Цель стала четкой и ясной. «Я должен вернуть Нэтти ради дочери, ради себя, ради самой Нэтти, потому что семья – это все мы, а не кто-то в отдельности. И неважно, сколько дней в году мы находимся вместе. Главное, что каждый из нас знает, что где-то есть родной человек, которому можно позвонить. Он никогда не бросит тебя, не оставит, разделит печали и радости…»

Джек снова начал прибавлять скорость, стараясь на этот раз держаться в пределах разумного. Он рассчитывал добраться в Милвилл к утру, но когда навигатор показал, что маршрут почти завершен, все еще была ночь. Даже небо не начало алеть, предвещая утро. Почти не начало…

Джек увидел далекое пульсирующее зарево над пустыней, свернул к обочине, остановился, вышел из машины.

– Что за… – он растерянно огляделся, словно боялся стать жертвой телевизионного розыгрыша. «Ничего. Никого». Зарево пьянило, подчиняло, звало. – Нэтти! – Джек тряхнул головой, заставляя себя вернуться в машину. «Я приехал сюда, чтобы забрать свою жену!» Он включил зажигание, лихо рванул с места, стараясь не смотреть, не думать о зареве.

«Знал ли Осторе об этом зареве? А если знал, то почему ничего не сказал? А Нэтти? Проезжала ли она здесь? Видела ли это?» Джек вдавил педаль тормоза в пол, разворачивая машину на дороге. Причина, которую он искал, чтобы взглянуть на призрачное зарево, нашлась – Нэтти. «Почему бы и нет?! Она может находиться там! Если я хочу узнать, что это, то почему бы и ей не захотеть?» Джек снизил скорость, уверяя себя, что если не найдет съезд с дороги, то развернется и поедет в город. Но это был самообман. Он знал, что съезд есть. Видел его, только отказывался признаться себе в этом. «Обязательно развернусь», – заверил себя Джек, но руки уже начала поворачивать руль.

Седан запрыгал по ухабистой дороге. Когда туман окутал машину, Джек остановился. Сердце бешено билось в груди. Фары разрезали молочную белизну, но дальше туман становился еще гуще.

– Что же это за место? – Джек вышел из машины. Где-то впереди, в слабом свете фар, мелькнул неясный образ. Или же просто тень? – Эй! – крикнул Джек. – Здесь кто-то есть? Нэтти? – ему не ответили, но он снова увидел мистический силуэт. Или не мистический? – Эй! Я просто хочу поговорить! – Джек сделал шаг вперед, вспоминая рассказ Осторе. – Мне нужна только моя жена. Нэтти Стибингс. Остальное меня не интересует. Отдайте мне ее, и я уйду!

Он прислушался. Ничего. Никого. Лишь блеклые тени в пелене тумана да слабое свечение. Воображение нарисовало полицейскую сирену. «А что если это машина Нэтти?» Джек осторожно шагнул в сторону свечения. Хрупкое, буквально бестелесное существо вынырнуло из тумана, зависло в воздухе, переливаясь желтыми, синими, красными цветами. Джек испуганно попятился. Еще одно существо появилось за его спиной, отрезав путь к машине. Джек выругался, замер, лихорадочно соображая, что ему делать. Существа приближались. Легкие, воздушные. Он не видел ни головы, ни туловища. Лишь жирная, светящаяся белым светом точка в центре, да прозрачные, словно ленты на свадебной фате, конечности.

Эти существа окружили Джека, замерли. Он посмотрел на свою машину. «Всего пара шагов. Нужно только…» Он осторожно вытянул вперед руку, пытаясь отодвинуть диковинное существо с пути. Прикосновение заставило существо вздрогнуть, замереть, даже воздушные конечности перестали медленно извиваться. Вместе с ним замер и Джек. Несколько секунд ничего не происходило, затем существо разделилось. Джек почувствовал, как в нос ударил сладкий цветочный запах.

– Да что же это… – мысли спутались.

Он попятился, прикоснулся спиной к еще одному парящему в воздухе существу, которое разделилось так же, как и первое. Цветочный запах усилился. «Не хватает только пчел!» – пронеслась в голове Джека далекая безумная мысль. Окруживший его строй диковинных существ принял двух новых собратьев. На мгновение в их плотных рядах образовалась брешь. Джек выскользнул в нее. «В машину. Срочно в машину и бежать отсюда!» Он снова заметил далекий силуэт, остановился. Теперь сомнений не было – он здесь не один.

– Нэтти! – снова позвал Джек. Силуэт замер, повернулся к нему лицом. – Нэтти, это я – Джек!

Силуэт не двигался. «Это не моя жена. Нет. Это не Нэтти», – стучали в голове хаотичные мысли, убеждая его сесть в машину и убраться как можно дальше от этого места, но где-то глубоко Джек понимал, что если сейчас уедет, то никогда не сможет простить себе эту трусость. Это останется в нем и будет разъедать сознание до тех пор, пока он не признается в своей слабости. Сначала самому себе: «Я бросил свою жену». Потом Нэтти: «Я бросил тебя». И наконец Тиффани: «Я бросил твою мать».

Джек вздрогнул, увидев, как выхваченный из тумана светом фар силуэт двинулся к нему. Ноги заныли, как будто уже бежали прочь. Но Джек продолжал стоять. «Девушка. Это всего лишь девушка!» – он шумно выдохнул, вглядываясь в остекленевшие глаза незнакомки.

– Кто ты? – спросил ее Джек. – Что ты здесь делаешь?

– Кто ты? – повторила она. – Что ты здесь делаешь?

– Я Джек Стибингс. Я ищу свою жену.

– Я ищу свою жену.

– Нет, это я ищу…

– Нет, это я ищу, – перебила его девушка. – Это я ищу. Я. Ищу. Это я.

Она шагнула на Джека, словно его и не было. Он спешно отошел в сторону, уступая ей дорогу. Девушка прошла мимо него, продолжая повторять его последние слова. Джек проводил ее взглядом. Незнакомка вышла из тумана. Незнакомка ушла в туман. Джек не двигался, боялся даже дышать.

– Кого-то ищете, мистер Стибингс? – услышал он гнусавый мужской голос за своей спиной, резко обернулся, увидел шерифа и облегченно выдохнул.

– Слава богу, а то я уж решил, что сошел с ума… – он замер, вглядываясь старику-шерифу в глаза. – Откуда вы знаете мое имя?

– Коллега сказала, – шериф Спилмен растянул узкие губы в хищной улыбке-оскале. – Нэтти. Разве вы ищете не ее, мистер Стибингс?

– Нэтти? – Джеку снова захотелось убежать. Не назови шериф имя его жены, то он, возможно, так бы и поступил, но не сейчас. – Вы знаете, где она?

Джек увидел, как шериф кивнул, повернулся к нему спиной и велел следовать за ним. Несколько секунд Джек не двигался, наблюдая, как удаляется шериф, затем осторожно шагнул следом за ним, в туман, в самое сердце этого безумия. Молочная пелена окружила его, проглотила. То тут, то там были слышны приглушенные голоса, бормотание. Люди проходили так близко, что Джек мог почувствовать их дыхание, но не увидеть. Его вел лишь гнусавый голос шерифа, позволяя ориентироваться в люминесцирующих хлопьях липкого тумана.

– Сюда, мистер Стибингс! Прямо за мной. Не бойтесь. Вас никто не тронет. Здесь нечего бояться.

– Это я ищу, – услышал Джек где-то рядом знакомый женский голос.

– Мы почти пришли, – прозвучал далеко голос шерифа.

Джек сделал еще один шаг вперед. Туман расступился. Теперь он стелился по земле, черпая силу в центре призрачной поляны. Джек увидел шерифа, увидел женщину, к которой его привели. Шериф обернулся, желая убедиться, что Джек не отстал, затем пересек поляну, скрылся в окружавшей ее стене тумана.

– Нэтти? – осторожно позвал Джек женщину, к которой привел его шериф.

Она стояла к нему спиной, но он не сомневался, что это его жена. Физически его жена, но вот что у нее в голове? В памяти всплыли рассказы Осторе.

– Нэтти, ты в порядке? – Джек осторожно подошел к ней, тронул за плечо, почувствовал, как она вздрогнула. – Нэтти… – он отпрянул назад, увидев ее глаза – стеклянные, безжизненные.

– Джек, – позвала она, протягивая к нему руки.

– Нам нужно уходить отсюда, – тихо сказал он, заранее зная ответ. – Пожалуйста, вспомни Тиффани.

– Я помню, – Нэтти улыбнулась, протянула к нему правую руку, разжала кулак. Джек увидел на ладони пробирку с желтым зельем. – Выпей это, Джек. Сделай это ради меня.

– Послушай… – Джек нервно облизнул губы. – Ты не понимаешь, что сейчас происходит. Это не ты. Это… – он пожалел, что сейчас рядом с ним нет Локвуда.

– Сделайте то, о чем вас просит супруга, мистер Стибингс, – попросил его шериф, снова выходя на поляну. Джек покачал головой, попятился назад, натолкнулся на девушку, которую встретил у своей машины чуть раньше, замер. – Не нужно все усложнять, мистер Стибингс! – сказал шериф, вставая рядом с Нэтти.

– Я просто искал свою жену, – тихо сказал Джек.

– Это я ищу, – сказала девушка за его спиной.

Джек почувствовал ее руку на своем плече, попытался высвободиться, но не смог.

– А ты уже нашел, – сказала Нэтти, делая шаг вперед.

Женская рука на плече заставила Джека встать на колени. Джек чувствовал ее силу. Это не могла быть женщина! Не мог быть человек! Страх сковал его тело, его волю. Он мог лишь смотреть.

– Уже нашел, – повторила Нэтти, наклонилась к нему, поцеловала в губы.

Что-то теплое заполнило рот. Пустая пробирка выпала из ее ладони на землю. Джек отпрянул назад, попытался выплюнуть зелье. Где-то далеко раздался сухой, надтреснутый смех шерифа. Где-то далеко его дополнил смех Нэтти. Все стало далеким. Слишком далеким.

Джек поднялся на ноги. Туман снова окружил его. Поляна осталась где-то далеко, как и весь мир. Он, шатаясь, шел вперед, чувствуя, как силы покидают его, но боли не было. «Значит, наркотик, а не яд. Значит, Локвуд был прав, – думал Джек, с трудом удерживая метавшиеся в голове мысли. – Нужно было послушать его. Нужно… Но ведь я нашел ее. Нашел Нэтти…»

Джек достал телефон, попытался набрать номер. Глаза слезились. Туман проникал в легкие, в мозг. «Нашел Нэтти. Здесь… Здесь…» – хотел сказать Джек, не особенно понимая, зачем это нужно. Стремления и цели рухнули. Он выронил телефон. Все перестало иметь значение, погрузилось в пустоту.

– Джек? – осторожно позвал его доктор Локвуд, прислушиваясь к треску помех. Гудков о разъединении не было, но ему никто не отвечал.

– Нашел Нэтти. Здесь. Здесь.

– Джек, ты в порядке? – он прислушался, встретился взглядом с офицером Янгом и покачал головой.

В полицейском участке было душно, но Локвуд не замечал этого.

– Джек? Джек, ты еще там? – звал он, прислушивался, снова звал.

– Нужно ехать, – принял решение начальник участка Скур Пембертон. – Доктор Локвуд, – он жестом велел ему отключить телефон.

Они добрались в Милвилл к утру. Солнце стояло высоко в небе. Скур Пембертон остановился возле участка местного шерифа. Следом за ним остановился офицер Янг.

– Держитесь за нами, док, – велел Пембертон, поднимаясь по ступеням.

Локвуд не возражал. В участке было тихо. Несколько мух кружили под потолком. Шериф Спилмен сидел за столом и что-то писал. Увидев вошедших мужчин, он прервался, отложил ручку.

– Чем могу быть полезен? – спросил он своим гнусавым голосом.

Несколько секунд все молчали, оценивая степень опасности.

– Бадди Хоскинс, – наконец спросил Пембертон. – Вам о чем-нибудь говорит это имя?

– Хоскинс? – шериф поднялся со стула. Было слышно, как захрустели его старые суставы. – Этот Хоскинс?! – он подошел к клетке, указывая на человека внутри. – Я арестовал его вчера по просьбе шерифа Нэтти Стибингс. Вы ее знаете? – он впился взглядом в доктора Локвуда, то ли выбрав единственно гражданского среди гостей, то ли точно определив, кто он. Локвуд кивнул, смутившись внезапного внимания. – Хорошо, – радостно прогнусавил шериф. – А то я уже было решил, что она не в своем уме!

– Нэтти? – растерянно спросил Локвуд.

– Шериф Стибингс. Женщина. За сорок. Средний рост. Белая кожа. Она?

– Она, но… – Локвуд покосился на офицера Янга. – Она сказала вам, почему нужно задержать Бадди Хоскинса?

– Конечно. – Шериф встал напротив Локвуда, начиная напоминать героя старых вестернов.

– И… – доктор замялся.

– Дети? – помог ему шериф, увидел, как вспыхнули глаза Локвуда, и взмахнул рукой, прекращая дальнейшие расспросы. – Не знаю, что у вас там случилось, но это, ей богу, не мое дело! Особенно то, что рассказала мне шериф Стибингс, – он поморщился, сплюнул себе под ноги. – Можете мне не верить, но в Милвилле никогда не было ничего подобного. И не будет, пока я жив. Это тихий город. Тихий и спокойный. И если у вас есть какие-то свои проблемы, то сделайте одолжение, храните их при себе! – шериф сделал шаг вперед, словно собираясь вышвырнуть незваных гостей из своего участка, затем остановился, вернулся к клетке, вытащил из нее Бадди Хоскинса и вышвырнул на улицу. – Судя по тому, что мне рассказала шериф Стибингс, он, по меньшей мере, должен вспыхнуть от солнечного света, как вампир! – подмигнул шериф Спилмен Пембертону, прищурился, наблюдая, как Бадди пытается подняться на ноги, критично покачал головой. – Только он не вампир. – Шериф снова сплюнул себе под ноги, перевел взгляд на Локвуда. – На вашем месте, док, я бы присмотрелся к шерифу Стибингс. По-моему, у нее что-то не так с головой. И у ее мужа… – шериф нахмурился. – Да у всех, кто приехал с ними в наш город! Устроили тут черт знает что! – он снова сплюнул себе под ноги, посмотрел на Пембертона. – Сделайте одолжение, заберите их из моего города. Не вынуждайте меня вышвыривать их отсюда.

– Заберем, – заверил его Пембертон, бросая на Локвуда суровый взгляд.

– Надеюсь, с ними ничего не случилось? – спросил Локвуд шерифа Спилмена.

– Случилось? – он в очередной раз сплюнул и ухмыльнулся. – Давайте я отведу вас к ним, а вы уж сами спросите, что с ними случилось и какого черта они делают в моем городе!

– Полегче, шериф! – начал злиться Локвуд, посмотрел на Пембертона, на Янга, но так и не получил поддержки. – Где я смогу их найти? – сдался он, окончательно запутавшись.

Мысли разбегались в голове. Все как-то смазывалось. Локвуд вспомнил о зелье, которым Хоскинс опаивал жителей отеля «Палермо». «Но как это зелье могло попасть в мою кровь?! Я ведь ничего не пил и не ел в этом городе. Только кофе, сваренное офицером Янгом еще в участке». Локвуд сел в машину Пембертона. Они доехали до местного бара. Нэтти и Джек Стибингс сидели за столом у окна.

– Остальным я разрешил остаться в доме Хоскинса, – сказал шериф Спилмен, выходя из машины.

– С детьми? – спросил Локвуд.

– С детьми, – заверил его шериф.

Локвуд пошатнулся, оперся рукой о машину, чтобы не упасть.

– Бессонная ночь? – гнусаво спросил его шериф.

Он не ответил. Никто не ответил. Мир затянула пустота. Они превратились в кукол, готовых подчиняться любому приказу шерифа Спилмена. А шериф хотел лишь одного – чтобы они убрались из города, из округа. Единственным, кого не коснулось оцепенение, был Томас. Все его силы ушли на то, чтобы сохранить зажатую в руке записку жены мэра и после передать ее сестре…

– Что это? – спросила Гвен, когда офицер Янг высадил их на стоянке отеля «Палермо». На руках она держала ребенка Гермины Грэтхем – девочку с такими же зелеными глазами, как и у матери. Томасу велели притихнуть и держаться в стороне. Он надулся, чувствуя себя снова брошенным.

– Эти дети не лучше тебя, – сказал ему Локвуд. Томас не ответил. – К тому же у твоей сестры есть только ты.

– Не заметно, – Томас показал записку. – Я должен был передать ей это, а она меня даже не заметила.

– А что это? – Локвуд протянул руку. – Могу я посмотреть?

– Не знаю… – Томас нахмурился, но вскоре сдался под осторожными уговорами доктора. Локвуд прочитал записку.

– Так ты говоришь, что это дала тебе жена мэра Милвилла?

– Она курит и много пьет, – сказал Томас. – Когда моя мама была жива, она всегда говорила, что алкоголь – это самый страшный грех.

– Отчасти она была права, – бездумно сказал Локвуд, заново перечитывая записку Эмбер Бейтс.

– Потом мама покончила с собой. Я это видел, – сказал Томас, надеясь хотя бы так привлечь к себе внимание, но Локвуд лишь снова бездумно кивнул.

– Извини. Мне нужно немного подумать, – сказал он, тронув Томаса за плечо. Томас кивнул, огляделся, надеясь найти кошку Гермины и выместить на ней злость, но кошки нигде не было. – У тебя все будет хорошо, – сказал ему Локвуд, убирая записку в карман.

– Не забудьте потом показать моей сестре! – напомнил ему Томас.

– Конечно, покажу, – пообещал Локвуд, но сделал это лишь три дня спустя, когда почувствовал, что зелье больше невластно над ним.

Правда, сначала он подумал, что сходит с ума. Сны, мысли, чувства – все спуталось в голове и настырно отказывалось выстроиться по местам. Затем пришли подозрения. Сначала офицер Янг, которого Локвуд считал своим другом, отказался встретиться с ним, затем полиция отпустила Бадди Хоскинса. И наконец, дети, привезенные из Милвилла.

Локвуд вырастил четырех сыновей и видел сотни детей у своих друзей, но ни один из них не вел себя так, как эти дети. Они не плакали, не кричали. Просто лежали и смотрели на всех, кто подходит к ним. И глаза! Особенно глаза пугали Локвуда. Они смотрели на него не как дети. Они смотрели на него как… как… Последнего Локвуд не мог понять. Боялся понимать. Но если вначале он хотел сжечь записку Эмбер Бейтс, то теперь уже об этом не могло быть и речи.

«Я должен встретиться с этой женщиной! Встретиться и поговорить!» Локвуд поймал себя на мысли, что не считает ее сумасшедшей. Уже не считает. Память возвращалась медленно, но он не сомневался, что видел в Милвилле все то, о чем она писала. Или почти все. Он отыскал в справочнике ее номер. Трубку снял мужчина. Локвуд выслушал историю о самоубийстве и не поверил ни единому слову. «Эмбер говорила, что они хотят избавиться от нее. И вот это случилось!» Локвуд встретился с Томасом и постарался выпытать у него все, что он сможет вспомнить.

– Перестаньте мучить ребенка! – одернула его Ордилия Конклин, с которой Томас успел подружиться в последние дни. Локвуд попытался объяснить ей важность этих расспросов, но она лишь гневно отмахнулась от него, как от назойливой мухи. – Вам мало того, что с нами уже было?! – возмутилась Ордилия, уводя Томаса в свой номер. В этот же вечер она встретилась с Гвен и убедила ее оставить отель. – Я не знаю, что здесь происходит, не понимаю, что произошло, и не знаю, что еще произойдет, но в одном я уверена – Томасу здесь не место, – сказала она.

– Но куда мне ехать?! – заупрямилась Гвен.

– В Луизиану. Томас сказал, что у вас есть дом, что у вас там осталась целая жизнь.

– Целая жизнь! – Гвен усмехнулась и на этот раз решила не отказываться от выпивки, которую ей так часто предлагала Ордилия.

Они проболтали всю ночь, а утром собрали вещи и вместе уехали из отеля. Следом за ними съехала Гермина Грэтхем. Никто не видел, как она это сделала, но никто не сомневался, что к обеду ее можно не ждать. Ее отъезд послужил катализатором. Жители отеля начали разбегаться, словно тараканы на кухне, когда посреди ночи неожиданно включили свет.

Не прошло и пары дней, а отель оказался практически пуст. Даже Грегори Палермо – и тот устроил себе бессрочный отпуск. Отель вымирал на глазах.

– Сегодня утром уехал Осторе, – сказала Сэнди, заходя в номер Донована. – Он просил не говорить тебе, так что… – она замолчала, увидев, как он кивнул, повернулась к нему спиной, подошла к окну. – Знаешь, я, наверное, тоже уеду, – тихо сказала она, наблюдая, как ветер гонит по двору облако пыли.

– Из-за Локвуда?

– А ты бы смог спокойно спать, если бы тебе сказали, что твой ребенок – вовсе не твой ребенок, что это вообще не человек, а одна из тех цветочных тварей, которых мы видели в тумане на окраине Милвилла?!

– Это может быть не так.

– Так. Локвуд прав. Все сходится. К тому же я разговаривала с Томасом незадолго до того, как он уехал. Этот мальчик ведь запомнил побольше нас. К тому же эти полицейские, что привезли нас сюда… Что если они заодно с Хоскинсом? – Сэнди выругалась. – Не могу избавиться от ощущения, что я всего лишь курица, которая должна высидеть для кого-то яйцо. Здесь, в этом отеле. А они потом придут и заберут то, что считают своим.

– Думаешь, Гермина и остальные уехали поэтому?

– Не знаю, но здесь я не чувствую себя в безопасности. Думаю, Локвуд прав. У них на наших детей какие-то планы, иначе они не отдали бы нам их.

– И что ты собираешься делать?

– Не знаю. Я все еще ее мать, так что…

– Хочешь сбежать?

– Может быть, если растить Бонни вдали от этого безумия, то она станет нормальным ребенком?

– Может быть.

– Поедешь со мной?

– Что?

– Почему бы и нет? Ты нравишься мне. Тебе я доверяю. К тому же ты пилигрим, а мне еще многому придется научиться в этой жизни. – Сэнди смотрела за окно. – Нэтти Стибингс уехала с мужем в Иллинойс к дочери, так что здесь остались только ты и я.

– И Локвуд.

– Если честно, то Локвуд последние дни пугает меня еще больше, чем Бадди Хоскинс.

– Не все так плохо.

– С какой стороны посмотреть. – Они снова замолчали. – Я уеду сегодня после обеда, – сказала Сэнди, перед тем как уйти. – Повара здесь все равно больше нет, так что и официантки не нужны, чтобы убирать со столов. Надумаешь ехать со мной – буду рада. – Она выждала около минуты, но так и не получила ответа.

Старая «Фиеста», которую оставила ей Гвен, с трудом, но все-таки проглотила ее вещи. Сэнди положила колыбель на заднее сиденье, огляделась, пересекла двор отеля и постучалась к Доновану.

– Ты, кажется, собирался в Чикаго? – спросила она. – Потому что я тут подумала… Мне ведь все равно, куда ехать, а кто-то должен приглядывать за ребенком, так что…

– Хочешь, чтобы я был нянькой?

– Ну посудомойкой ты ведь уже был, – Сэнди безрадостно улыбнулась и пожала плечами. – К тому же будет не так скучно в дороге. Расскажешь мне о своей девушке. Что в ней такого особенного, что заставляет тебя вернуться.

– Я возвращаюсь не из-за нее, а из-за Нэтти. – Донован оставил дверь открытой, прошел в свой номер и начал собираться. – Она сказала, что все мужчины боятся ответственности. Хочу доказать, что это не так.

– Так твоя девушка была беременна?

– Что? Как ты догадалась?

– Иначе почему ты сбежал?!

– Я сбежал не из-за этого… – Донован закинул сумку на плечо, вышел из номера.

– И сколько лет должно быть твоему ребенку? – спросила Сэнди, когда они остановились на ночь в дешевом мотеле.

– Два года.

– А его мать… Она красивая?

– По-своему.

– А я?

– Ты молодая.

– Не такая уж я и молодая! – Сэнди ткнула его кулаком в бок и заявила, что хочет сменить тему разговора.

Ночью им приснилась черная пустота, в которой они парили, пытаясь дотянуться друг до друга.

– А что если это никогда не закончится? – спросила Сэнди утром, когда они зашли в местный бар позавтракать. Донован отвернулся, предпочтя не отвечать. – Если это так, то я бы хотела быть с тем, кто это сможет понять. А еще лучше – с тем, кто знает, что это такое.

И снова Донован промолчал.

Первую половину дня они ехали почти молча, думая о чем-то своем и в то же время о чем-то общем. Бонни молчала, наблюдая за ними. Из-под чепчика виднелся рыжий пушок. Холодные глаза скользили по окружающей реальности, изучая, ощупывая. Сэнди смотрела на нее и не могла представить себе тот день, когда эта девочка вырастет и скажет, что она не ее мать. «Нет. Такого не будет», – говорила себе Сэнди, но ближе к ночи, когда поняла, что спустя день Донована уже не будет рядом, расплакалась.

– Эй, ты чего? – растерянно спросил он. Она покачала головой и вышла на улицу. – Знаешь, – сказал Донован, выходя следом за ней, – в жизни очень мало по-настоящему неразрешимых проблем, но вот людей, которые не умеют или попросту не хотят решать эти проблемы, к сожалению, очень много.

– Тоже Нэтти сказала? – шмыгая носом, спросила Сэнди.

– Нет. Моя бывшая девушка.

– Девушка? – Сэнди повернулась к нему, награждая кислой улыбкой. – И поэтому ты сбежал от нее?

– Мне нравилась эта жизнь.

– Как сейчас?

– Как в тот день, когда мы познакомились.

– В тот день, когда мы познакомились, я подумывала о том, чтобы вернуться домой в Огайо и выйти замуж за лесоруба.

– Почему не вернулась?

– Мне нравилась моя жизнь.

– А сейчас?

– И сейчас нравится. – Она заглянула ему в глаза, затем отвернулась, устремляя взгляд на запад, к алеющему закату.

– Мне тоже нравится, – признался Донован, вставая с ней рядом.

– Пообещай, что покажешь мне завтра свою девушку.

– Зачем?

– Вдруг ты передумаешь.

– Не передумаю.

– Точно?

– Точно.

– Тогда обними меня, – попросила Сэнди. – Давай! Побудь пилигримом еще один день… – она запрокинула голову, вглядываясь ему в глаза. – А завтра… – на ее губах появилась улыбка. – Завтра мы поговорим об этом еще раз…

Глава пятнадцатая

Они оставались на крыльце до тех пор, пока не скрылось солнце, затем вернулись в номер. Снов не было, как не было и беспокойных пробуждений. Лишь ближе к утру Сэнди поднялась, чтобы накормить Бонни, но девочка отказалась брать грудь. Мать уложила ее обратно в колыбель, вернулась в кровать, но так и не смогла больше уснуть. Она лежала на спине, подпирая взглядом нависший потолок, который, казалось, собирается навалиться на нее, раздавить. В груди разрасталось что-то недоброе. Какое-то чувство: тяжелое, вязкое. «Я не хочу оставаться одна, – призналась себе Сэнди. – Мне страшно оставаться одной». Она снова поднялась с кровати и долго смотрела на лежавшего в колыбели ребенка, который принадлежал и не принадлежал ей одновременно.

– Все будет хорошо, – тихо сказала Сэнди. – Я знаю, что все будет хорошо.

Она вышла на улицу, осторожно прикрыв за собой дверь. Утро было бледным, призрачным. Сэнди отыскала в «Фиесте» недопитый стакан кофе. Отель медленно начинал просыпаться. Чужой отель, незнакомый. Отступившая скука вернулась, нахлынула волной прилива на берег. «Ничего уже не будет как раньше. Ничего». Сэнди села в машину, откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза. Ей казалось, что она не спит, что удалось просто ни о чем не думать какое-то время.

– Эй? – Донован тронул ее за плечо.

Солнце поднялось уже высоко в небо. Сэнди вышла из машины, растерянно огляделась по сторонам.

– Ты почему ушла? – спросил Донован.

Сэнди пожала плечами, заставила себя улыбнуться.

– Не бойся, я не хожу во сне! – спешно сказала она и снова улыбнулась. В груди разрасталось что-то недоброе, но лицо решило жить своей жизнью, изображая беспечность и хорошее настроение. Даже мысли – и те присоединились к этой игре. Сэнди пыталась заставить себя замолчать, но не могла. Она шутила, вспоминала забавные эпизоды своего детства. Дорога до Чикаго растянулась, превратившись в увеселительное шоу.

– Ты словно хочешь наговориться на ближайшую пару месяцев, – подметил Донован, когда они оказались в Городе Ветров.

– Может быть, – призналась Сэнди и неожиданно помрачнела. Слова кончились так же внезапно, как и появились. Теперь говорил только Донован, указывая дорогу к своему старому дому.

Остановившись во дворе, он оставил Сэнди в машине, а сам вошел в многоэтажный дом. Мелодия звонка не изменилась, но дверь ему так никто и не открыл. Донован позвонил в соседнюю квартиру. Старуха долго разглядывала его, затем расплылась в улыбке и, заговорщически понизив голос, спросила, почему его так долго не было.

– Думаю, она решила, что я сидел в тюрьме, – сказал Донован Сэнди, вернувшись в машину.

– А ребенок? – спросила она, не глядя на него.

– Нет ребенка.

– Вот как… – протянула Сэнди, пытаясь скрыть волнение. – Может быть, тогда и оставаться не стоит? – она прислушалась, но не поучила ответа.

Дальше они сидели молча. Донован, Сэнди и Бонни.

«Все еще хочешь дождаться ее? – думала Сэнди, злобно вглядываясь в лица прохожих. – Хорошо. Жди. И я подожду, чтобы посмотреть, как она сделает тебе больно». Стекла «Фиесты» запотели, и Доновану пришлось выйти из машины.

– Мог бы просто открыть окно, – проворчала Сэнди, но он не услышал.

Прежняя жизнь возвращалась, окружала его. Он видел знакомые дома, видел знакомые лица. Некоторые из прохожих узнавали его, некоторые нет, но это был его дом.

Донован увидел Марлу Старк и невольно вздрогнул. Она неспешно шла по двору, не замечая его. На плечах у нее был наброшен бледно-желтый плащ. Волосы ее с момента их последней встречи стали длиннее. Их трепал ветер, придавая хозяйке какое-то природное очарование. Марла не постарела, по крайней мере, не настолько, чтобы Донован смог заметить перемены. Если бы не волосы, то он вообще бы смог убедить себя, что они и не расставались. Она прошла рядом с ним, глядя перед собой, не замечая его, а возможно, и никого другого.

– Марла! – позвал ее Донован. Она остановилась, обернулась. На лбу ее появилась задумчивая складка.

– Стэнли? – недоверчиво спросила она. Он осторожно кивнул, улыбнулся. – Ты… – Марла взмахнула рукой, пытаясь собраться с мыслями. – Ты отрастил волосы? – спросила она первое, что пришло в голову.

– Волосы? – теперь нахмурился Донован. – Наверное. – Он машинально тряхнул головой. – А ты…

– Я тоже отрастила, – улыбнулась Марла.

– Да. И…

– И?

– Я не знаю. – Донован снова тряхнул головой. – Могу я зайти?

– А ты один? – Марла попыталась заглянуть в машину, рядом с которой стоял Донован, увидела рыжеволосую голову Сэнди.

– Я с другом.

– Понятно.

– Да. – Донован открыл дверку «Фиесты». – Сэнди, ты можешь выйти на минуту? Я хочу познакомить тебя с моей… – Он замялся.

– Сэнди? – Марла прищурилась. Подошла ближе.

– А ты Марла, верно? – спросила ее Сэнди.

– Верно, – Марла улыбнулась, бросила короткий взгляд на Донована. – А она молодая. Сколько ей? Восемнадцать? Девятнадцать?

– А тебе? – спросила ее Сэнди, снова привлекая к себе внимание. – Тридцать? Сорок?

– Мило, – Марла улыбнулась, не обращая внимания на колкость. – Так вы, значит, друзья? – спросила она Донована.

– В каком-то роде.

– Зайдете? – ее взгляд устремился к Сэнди.

– Нет.

– Почему?

– Мне надо ехать, а Стэнли… – Сэнди наградила Донована вопросительным взглядом. – Я не знаю. Если хочешь, то ты можешь остаться здесь.

– А я могу остаться? – спросил он Марлу.

– Ты имеешь в виду, будешь ли ты мешать кому-то еще, кроме меня? – она сдержанно улыбнулась. – Нет.

– Тогда я останусь.

– Ну и отлично! – вспыхнула Сэнди, развернулась, села в машину, вышла, снова села, включила зажигание.

– Сэнди! – Донован спешно открыл дверку «Фиесты». – Мои вещи.

– Ах, конечно, – она улыбнулась, ругая себя за вспыхнувший румянец.

– У тебя все будет хорошо?

– А ты как думаешь?

– Думаю, да.

– Тогда иди.

– Я должен.

– Я поняла. – Сэнди покраснела сильнее. Донован забрал с заднего сиденья рюкзак.

– Это все твои вещи? – спросила его Марла, когда Сэнди уехала.

– Я не пускал корней.

– Понятно. – Она помолчала, но все-таки решила спросить. – А тот ребенок на заднем сиденье… Он твой?

– Нет. – Донован тоже помолчал, но затем все-таки решил сказать. – Я думал, мой здесь.

– Ты сбежал, – сказала Марла, не глядя ему в глаза.

– Понятно.

– Я ждала тебя так долго, как только могла.

– Понятно.

– И не смей меня обвинять. – Марла развернулась и не оглядываясь пошла прочь.

Вызванный лифт долго не приходил, затем долго поднимал ее наверх. Оказавшись в своей квартире, Марла сняла плащ, но так и продолжила стоять в прихожей.

Донован подошел к двери и осторожно нажал на кнопку звонка. Марла вздрогнула, резко обернулась, выждала около минуты и только потом открыла.

– Я думала, ты ушел, – сказала она.

– А я думал, ты обиделась.

– Уже нет.

– Уверена? – спросил Донован. Вместо ответа Марла отошла в сторону.

– Заходи, – она улыбнулась. Донован кивнул, оставил свой рюкзак у входа, прошел на кухню.

– Не пойму, что изменилось, – сказал Донован, оглядываясь по сторонам. – Мебель, кажется, та же, но… – он заметил оставшуюся на стуле мужскую рубашку. – Понятно.

– Ты ушел.

– Я помню, – Донован сел за стол.

– Сварить тебе кофе? – предложила Марла. Донован кивнул, бросил короткий взгляд на старую кофеварку. Знакомую кофеварку. – Чем ты занимался все это время? – спросила Марла. – В первый месяц я заходила пару раз к тебе на работу. Думала, ты просто получил где-то предложение получше. Или нашел кого-то получше. Где-то… В городе побольше… Подальше отсюда…

– Не знал, что ты будешь меня искать.

– Да я сама не знала, а потом…

– Да.

– Да. – Марла подошла к плите.

– Ты изменилась.

– Ты тоже. – Марла поставила на стол две чашки кофе: маленькие, белые.

– Злишься на меня?

– Нет, а ты на меня?

– Еще не понял.

– Я не могла ждать тебя два года.

– Дело не во мне. – Донован взял чашку кофе, сделал глоток. – Сладкий.

– Ты пьешь без сахара? С каких это пор?

– Не помню.

– Вот видишь, изменилась не только эта квартира.

– Да, – согласился Донован, допил кофе. – Могу я остаться?

– Возможно, – Марла сдержанно улыбнулась. Донован отнес чашку в раковину, подошел к Марле, обнял за плечи. – Не так быстро, – сказала она.

– Почему нет?

– Потому что ты не можешь приходить и уходить, когда тебе захочется.

– Но ты же сказала, что я могу остаться.

– Остаться можешь.

– Понятно. – Донован вышел из кухни.

В эту ночь он спал на диване в гостиной. Все казалось нереальным, словно воспоминания, приходящие иногда во снах. Дверь в спальню была закрыта. Дверь, за которой спала Марла. Утром за завтраком Донован назвал ее именем Сэнди, но она притворилась, что ничего не заметила.

– Тебе оставить денег на такси? – спросила Марла.

– На такси?

– Ты разве не собираешься вернуться на прежнюю работу?

– Я не знаю… – честно признался Донован. – Сомневаюсь, что там меня ждут. К тому же я только что вернулся и… – он встретился взглядом с Марлой, отвернулся.

– Если решишь сбежать, то я пойму, – сказала она, перед тем как уйти.

Донован кивнул, но не сбежал, хотя мысли об этом действительно были. Спустя неделю он вернулся на свою прежнюю работу. Спустя месяц он вернулся в свою прежнюю кровать. Иногда ему начинало казаться, что все изменилось. Иногда – что все осталось прежним. Воспоминания приходили лишь во снах, да и то зачастую о них напоминал лишь холодный пот, который пропитывал простыни после пробуждения.

– Что, черт возьми, с тобой случилось за это время? – спрашивала Марла за завтраком.

– Я же не спрашиваю тебя о хозяине мужских вещей, оставшихся в доме, – отшучивался Донован, и Марле, как правило, этого всегда хватало. Но не ему.

Он хотел и не хотел вспоминать одновременно. С одной стороны была Сэнди и что-то теплое и светлое, как полуденное солнце в летний день, но с другой стороны всегда скрывалось нечто пугающее, мрачное, склизкое, словно ожившая ночь, протянувшая к зазевавшейся жертве наполненные ядом щупальца. И если первое заставляло улыбаться, то второе всегда рождало крик ужаса. Самым кошмарным для Донована было то, что чем сильнее он пытался вспомнить свои кошмарные сны, тем изворотливее они становились, ускользая от него. Он знал, что в прошлом что-то осталось, но вот только что?

– Может быть, виной всему женщина? – спрашивала Марла. – Ты всегда был таким ранимым, – затем на ее губах всегда появлялась улыбка, заставлявшая Донована хмуриться сильнее. – Нет? Не женщина? Кто тогда? – она поднималась с кровати, закуривала сигарету, молчала какое-то время, затем спрашивала о мужчинах.

Поначалу Донован возмущался, потом просто вяло возражал, и в итоге вообще перестал обращать внимание. «В конце концов сигарета Марлы закончится, и она снова ляжет спать, забыв об этом разговоре уже утром», – говорил он себе, следя за тем, как тлеет в темноте красный уголек ее «Мальборо».

Потом она засыпала. Он слушал ее дыхание, а сам лежал и пытался вспомнить. В комнате витал запах дыма, от постельного белья пахло стиральным порошком, а от Марлы – ночным кремом. Темнота подкрадывалась к кровати, окружала ее, скреблась где-то внизу, стояла в изголовье. Но страхи оставались в прошлом, за темной дверью, которую лучше не открывать. Донован знал это, каждый раз подбираясь к воспоминаниям достаточно близко, чтобы ухватить их за хвост. Засевший в голове чертенок забивался в угол, словно желая быть пойманным, но Донован отступал. Отступал так же часто, как чертенок памяти позволял ему загнать себя в угол. А уголек сигареты, зажатой между пальцев Марлы, все тлел и тлел где-то в ночи, возвращая старые привычки.

Донован даже не сразу понял это. Просто выбил из пачки сигарету, сунул в рот и прикурил. Вокруг по-прежнему была ночь, но страхи отступили. Страхи и воспоминания. Он больше не боролся с ними, он просто позволил им уйти, заполнив образовавшуюся пустоту чем-то другим, еще более старым, но от этого не менее понятным и спокойным. Утром, за завтраком, Марла увидела, что Донован снова начал курить, но лишь пожала плечами.

– Это лучше, чем кричать во сне, – сказала она.

– Да. – Донован сделал глоток несладкого кофе и добавил два куска сахара. Но на этом возвращение привычек не остановилось.

Сны закончились, уступив место бодрствованию, которое оказалось еще хуже ночных снов. Сначала это был домашний телефон. Он звонил, Донован снимал трубку, но на другом конце провода никто ничего не говорил. Слышался только шум помех.

– Наверное, это тебя, – говорил Донован, передавая трубку Марле.

– Да? Кто это? – спрашивала она, но ответа не было. – Может быть, это Сэнди? – Марла пытливо вглядывалась Доновану в глаза. – Я так и не знаю, от кого у нее ребенок на самом деле.

– Вот как? – злился Донован. – А может быть, это был хозяин той мужской рубашки? Ведь я тоже не знаю, почему он ушел.

В эти дни они спали порознь. Дверь в спальню снова закрывалась. Диван в гостиной навевал забытые сны. Доновану снился отель, но он не мог вспомнить его название. Ему снился мальчик лет шести с темными волосами и его сестра – молодая, с короткой стрижкой и прямым, открытым взглядом. Иногда ему снился чернокожий повар, женщина-шериф, нанятый на работу шофер… У всех были лица, были характеры, но не было имен.

Как-то ночью он проснулся, забыв даже имя Сэнди. Он закурил и долго лежал, подпирая взглядом потолок, пытаясь вспомнить, как же ее звали. Была ли она его другом? Или любовницей? Или матерью его ребенка? Воспоминания стерлись. Последнее напугало Донована.

– Такого ведь не бывает? – спросил он психолога, на прием к которому записала его Марла.

Он потратил на врачей почти полтора года, но так ничего и не добился. Время, проведенное вне Чикаго, стерлось, захватив с собой и часть воспоминаний о жизни в Городе Ветров.

– Может быть, так оно и лучше? – осторожно спросила его Марла, перед тем как завести разговор о том, чтобы сменить квартиру. – Нам нужно нечто побольше. – Она принесла пару проспектов о недвижимости за чертой города. – Может быть, даже в пригороде.

– Ты что, беременна? – растерянно спросил Донован. Марла улыбнулась и пожала плечами.

– Снова убежишь?

– Наверное, нет.

– Да. – Марла задумалась на секунду, затем рассмеялся. – Успокойся! Я просто планирую. – Она бросила на Донована косой взгляд и рассмеялась сильнее.

Он выдавил из себя жалкое подобие улыбки. Они уснули в одной кровати, но ночью вернулся забытый кошмар. Донован закричал, проснулся. Марла выругалась, потянулась за сигаретами.

– Я, пожалуй, пойду спать на диван, – сказал Донован.

Но гостиная не прогнала кошмары. Наоборот, они вернулись с новой силой. Доновану снились дети. Снилось, как они рождаются. Вокруг был полумрак. Перед глазами мелькали женские лица. Он слышал их крики, чувствовал застоявшийся запах пота. Это был номер в отеле. Ничего лишнего. Ничего недостающего. Лишь крики, пот и таинство жизни. Донован увидел женщину-шерифа. Она отошла от кровати и передала ему новорожденного.

– Кто же они, черт возьми?! – прошептал проснувшись Донован.

Он лежал, глядя в пустоту, ожидая ответов, но ответов не было. Поднявшись с дивана, он вернулся в спальню и разбудил Марлу.

– Та девушка, с которой я вернулся сюда… Ты помнишь ее имя?

– Имя? – Марла сонно посмотрела на часы. – Сейчас четыре утра, Стэнли!

– Я знаю.

– Тогда иди спать.

– Мне нужно имя.

– Сэнди.

– Сэнди? Ты уверена?

– Да. – Марла снова укрылась одеялом, закрыла глаза.

Донован вернулся в гостиную, попытался заснуть, но снов больше не было. Густая, непроглядная тьма приходила каждую ночь. День за днем, ночь за ночью. Тьма, сдобренная криками рожениц. Пытаясь сбежать от нее, Донован начал пить. Сначала немного, так, что Марла даже не замечала, затем все больше и больше – вернулась еще одна старая привычка. Но сны уходили, тонули в выпитом бренди. Оставалась лишь пустота, в которой парил Донован. Ни криков, ни лиц, ни воспоминаний.

– Ты не хочешь уезжать из этой квартиры или не хочешь заводить детей? – спросила как-то раз Марла.

– О чем ты вообще? – растерялся Донован.

– Ты знаешь.

– Нет. – Он достал из пачки сигарету, но так и не прикурил.

– Или же виной всему Сэнди?

– Что?

– Та рыжая девчонка, с которой ты приехал.

– Я понял, о ком ты.

– Так все дело в ней?

– Отчасти.

– Она живет в Чикаго? Ты встречаешься с ней?

– Нет.

– Значит, она звонит тебе? Или ты звонишь ей?

– Я просто кое-что вспоминаю.

– Вспоминаешь? – опешила Марла. – Просто вспоминаешь? – она недоверчиво прищурилась. – И что, если не секрет, ты вспоминаешь? – она увидела, как Донован пожал плечами, нахмурилась. – И все? – он кивнул. – Ты понимаешь, что это ненормально? – спросила Марла. Донован снова пожал плечами. – Так ты пьешь поэтому?

– Наверное.

– Может быть, тебе снова обратиться к психологу?

– Психолог не помогает, – признался Донован.

В эту ночь ему снова приснилась пустота. Ни тела, ни мыслей. Когда он проснулся, ему казалось, что сон преследует его. Тело покрылось потом. Потом пропиталась вся кровать. Марлы не было рядом – она ушла спать на диван. Утром они не разговаривали.

– Либо ты пойдешь к психологу, либо я уйду, – поставила она вечером условие. Донован согласился на психолога.

Таблетки, которые выписали ему, помогали заснуть и не видеть снов, но без таблеток пустота возвращалась.

– По крайней мере, ты можешь больше не пить, – сказала ему Марла. Донован не ответил, но пить действительно стал меньше. Особенно в первые месяцы приема таблеток. Но затем прошлое догнало его.

Донован вышел из такси во дворе своего дома, увидел старую «Фиесту», остановился, словно получил пощечину. Сэнди вышла из машины, позвала его по имени. Донован не ответил.

– Мне просто некуда больше идти, – тихо сказала она. – Я больше не знаю, куда идти. – Она оглянулась, желая убедиться, что Бонни осталась в машине, подошла к Доновану. – Ты… Ты узнаешь меня?

– Ты не изменилась. – Донован тряхнул головой, прогоняя головокружение.

– Зато ты изменился, – сказала Сэнди, наградив его пристальным взглядом.

– Просто сны.

– Сны? – она вздрогнула.

– Тебе тоже они снятся? – оживился Донован.

– Мне? Нет. Но… они снятся многим другим из отеля Палермо.

– Из отеля Палермо?

– Ты не помнишь?

– Нет.

– Тогда… – Сэнди помрачнела. – Тогда, думаю, будет лучше, если я уйду. Рада, что у тебя все хорошо. – Она заставила себя улыбнуться, кивнула на прощание, села в машину.

– Подожди! – спешно крикнул Донован.

– Не нужно. Если у тебя все хорошо, то…

– У меня не все хорошо! – он растерянно огляделся по сторонам. – Черт! Разве я похож на человека, у которого все хорошо?!

– Я не знаю, – Сэнди смутилась. – А я похожа?

– Ты? – Донован снова растерянно тряхнул головой, заглянул на заднее сиденье. – Это…

– Бонни.

– Да. Точно.

– Ты не помнишь?

– Нет.

– Никто ничего не помнит.

– Ты говорила про отель Палермо… – Донован обошел машину, сел на пассажирское сиденье. – Не возражаешь?

– А как же твоя девушка? Ты все еще с Марлой?

– Я рассказывал тебе о ней?

– Ты мне много о чем рассказывал.

– Так мы с тобой… – он замялся. – Между нами что-то было?

– Немного.

– Понятно. – Донован обернулся, посмотрел на Бонни. – А она… Она не моя?..

– Нет.

– Понятно. – Он улыбнулся девочке, но она не ответила на улыбку. – Что с ней? Она больна?

– Немного.

– Поэтому ты здесь? Тебе нужна помощь?

– Да, но…

– Что я могу сделать?

– Сомневаюсь, что ты можешь что-то сделать. Никто ничего не помнит. Даже ты.

– Я помню.

– Что?

– Тебя. Помню, как рождались дети… – Донован нахмурился, увидев на приборной доске газету недельной давности. Фотография на развороте была ему знакома. – Кто это? – спросил он, беря газету.

– Энди Ханниган. Ты не помнишь его?

– Не знаю. – Он пробежал глазами текст под фотографией. – Господи… Он…

– Убил жену, двоих детей, а потом себя, – помогла ему Сэнди.

– И мы были знакомы?

– А ты как думаешь?

– Думаю, да. – Донован отложил газету, невольно вытирая руки. – Почему он это сделал?

– Там было написано.

– Я прочитал о безумии, но… Я имею в виду, почему он сошел с ума?

– Боишься за себя?

– Немного. – Он снова обернулся и посмотрел на Бонни. – Да что не так с этим ребенком?!

– Хочешь выйти из машины?

– Я не знаю. – Донован полез в карман за пачкой сигарет, но забыл о том, что собирается закурить, раньше, чем нашел пачку.

– Ханниган не первый, кто умер, – тихо сказала Сэнди. – Клянусь, я бы никогда не приехала к тебе, если бы не переживала за тебя.

– За меня?

– Да. – Она достала из бардачка кипу вырезок из газет. – Здесь есть почти все, кто был с нами в отеле Палермо. Почти все из тех, кого мне удалось найти. Энди Ханниган, Нэтти Стибингс, Грегори Палермо, Патер Осторе, Камила Синдхарт…

– Эти имена… – прервал ее Донован. – Почему они кажутся мне знакомыми?

– Потому что ты их знал.

– Но… – он растерянно изучал некрологи и скупые статьи. – Они что… Они все умерли… Но почему?

– Думаю, это из-за того, что с нами случилось в отеле.

– С нами? Но почему тогда я еще жив?

– Поэтому я и здесь. Я испугалась и…

– Я ничего не помню.

– Никто не помнил. Последним, кого я видела, был Грегори Палермо. Когда я нашла его, он даже не помнил, что отель, в котором мы жили, принадлежал ему.

– Грегори Палермо? – Донован спешно попытался отыскать его некролог.

– Он попал под машину, – помогла ему Сэнди. – Это случилось у меня на глазах. Он стоял на краю дороги и ждал, когда мимо поедет фура, затем шагнул под колеса. Сомневаюсь, что он хотел жить дальше. Он был… Он словно умер давно, там, в отеле…

– Думаю, я иногда вижу этот отель во снах.

– Все видят.

– Я еще вижу детей. – Донован снова обернулся и посмотрел на Бонни. – Если честно, то последнее время мне тоже кажется, что я схожу с ума.

– Но ты все еще жив.

– Да. – Он нервно улыбнулся. – Ты поможешь мне вспомнить?

– Думаю, если ты побудешь рядом с этим маленьким дьяволом пару дней, то сам все вспомнишь, – сказала Сэнди, бросая косой взгляд на Бонни.

– С маленьким дьяволом?

– Слышал бы ты, как называла своего ребенка Камила, – на лице Сэнди мелькнула болезненная гримаса.

– Камила… Камила Синдхарт? – Донован отыскал вырванную из газеты статью. – Здесь пишут, что она умерла от утечки газа.

– Думаю, она умерла, потому что задавала слишком много вопросов.

– Вот как? – Донован бросил на Сэнди косой взгляд.

– Не волнуйся. Я не сумасшедшая. Ты и сам все поймешь, как только вспомнишь. Если, конечно, захочешь вспоминать.

– А у меня есть выбор?

– Думаю, нет, – Сэнди улыбнулась. – Только если решишь снова стать пилигримом, то захвати с собой немного налички. Я уже несколько дней не спала на нормальной кровати.

– Ты можешь зайти ко мне.

– А как же Марла?

– Марла переживет, – заверил Донован… Но Марла не пережила.

Сначала она притворилась, что не возражает, и щедро предложила Сэнди и ее ребенку гостиную и диван, затем осторожно спросила Донована, как долго собирается его подруга оставаться в городе.

– Тебе жалко, что она спит на диване? – вспылил Донован. Марла промолчала, пообещав вернуться к этому разговору утром.

– А лучше вообще не возвращаться, – сказал Донован.

Он заснул, впервые за последние месяцы увидев не кошмар. Ему снилась пустыня и бесконечная дорога, разрезавшая выжженную солнцем землю. Он брел по ней, приближаясь к отелю с названием «Палермо». В кафе за свободным столиком к нему подошла Сэнди. Она выглядела моложе и свежее. Не внешне. Моложе и свежее был ее взгляд. Она принесла обед, за который Донован не мог заплатить. Он ел, наблюдая, что происходит вокруг, и пытался придумать, как ему расплатиться. Расплатиться или сбежать. Но сбежать не удалось…

– Кажется, я вспомнил, кто такой Патер Осторе и Грегори Палермо, – сказал утром Донован.

– Тебе что-то приснилось? – спросила Сэнди.

– Мне приснилось, как меня отправили убирать мусор за отелем Палермо.

– Верно.

– Я знаю. – Донован бросил короткий взгляд на Марлу. Она ела молча, не поднимая глаз.

Вечером она задержалась на работе, а за ужином сослалась на головную боль и ушла в спальню.

– Не знаю, какая у тебя связь с этой девчонкой, но я хочу, чтобы она ушла, – сказала Марла перед тем, как заснуть. Донован не ответил.

Ночью ему приснился Лаялс Рипли, Гермина Грэтхем, шериф Нэтти Стибингс. Он проснулся за час до будильника, вышел в гостиную и долго наблюдал за тем, как спит Сэнди. Бонни лежала рядом. Глаза ее были открыты.

– Она что, никогда не спит? – спросил Донован Сэнди за завтраком. Она выдавила жалкую улыбку и пожала плечами. Хлопнула входная дверь.

– Думаю, это Марла, – осторожно сказала Сэнди.

– Наверное, опаздывает.

– Сомневаюсь, – Сэнди помялась. – Если хочешь, то я могу уйти, Стэнли.

– Не хочу, – заверил он. – Впервые за последнее время я чувствую, что не схожу с ума. Я вспоминаю, я…

– Не думаю, что тебе понравится все, что ты вспомнишь, – Сэнди покосилась на свою дочь. Бонни встретилась с ней взглядом. Темные глаза девочки вспыхнули. Сэнди спешно отвернулась. Отвернулся и Донован.

Вечером Марла не пришла, позвонила и сказала, что остановилась в отеле и не вернется, пока Донован не останется один. Донован не остался.

Он вспоминал. Вспоминал оставшееся в прошлом безумие, чтобы не стать безумцем в настоящем… Так прошла долгая неделя, в конце которой снова позвонила Марла.

– Сэнди все еще там? – спокойно спросила она Донована.

– Все еще здесь, – так же спокойно сказал он. Марла положила трубку. Донован слушал какое-то время гудки, затем тоже положил трубку, посмотрел на Сэнди.

– Хочешь, чтобы я ушла? – спросила она.

– Хочу, чтобы ты рассказала о Камиле Синдхарт. У нее ведь тоже был ребенок? – он выглянул в комнату, желая убедиться, что Бонни не слышит их. – Я видел некролог. Почему она умерла? Что с ней случилось? Где ее ребенок? И почему ты так сильно боишься Бонни?

– А ты бы не боялся?

– Не знаю, – Донован замолчал. Сэнди грустно улыбнулась.

– Страшно оставить. Страшно потерять.

– А Камила? Она тоже этого боялась?

– Она пыталась все исправить. Когда я нашла ее, она сказала, что у нее есть план. Она хотела найти Бадди Хоскинса и заставить его вылечить ее ребенка.

– Но вместо этого она убила себя и своего ребенка.

– Думаю, у нее просто не выдержали нервы.

– А ты?

– Я настырная, – Сэнди попыталась улыбнуться, но не смогла.

Из комнаты вышла Бонни и сказала, что хочет есть. Девочке было три, но держалась она как взрослая.

Снова зазвонил телефон. Донован снял трубку. Марла сказала, что приедет через час и заберет свои вещи.

– Хорошо, – сказал Донован.

Ночью он позвал Сэнди в свою комнату, убедился, что Бонни спит, и продолжил разговор о Камиле Синдхарт.

– Может быть, она просто сошла с ума?

– У нее был такой же ребенок, как и у меня, Стэнли. Если бы я не жила с Бонни и не знала, каково это, то возможно, тоже решила бы, что Камила спятила, но… – Сэнди тряхнула головой. – Ты же сам видел Бонни. Это не ребенок. Она не играет в детские игры, не изучает мир, не делает глупостей. Она взрослый человек, который просто ждет момента, когда его новая физическая оболочка вырастет. Разве ты не согласен?

– Я не знаю.

– Дети себя так не ведут! – Сэнди невольно поежилась. – Ты знаешь, что она умеет считать? Не знаю, насколько хорошо, но умеет. И читать, думаю, она тоже умеет. Как-то раз, около полугода назад, не помню уже, где я работала, но мне пришлось задержаться на всю ночь, так Бонни сама приготовила себе ужин. Настоящий ужин, Стэнли! Представляешь? А ведь ей тогда не было и трех лет.

– И ты думаешь, что Хоскинс действительно может помочь?

– Не знаю, но другого плана у меня нет. Камила сказала, что доктор Локвуд знает, где его искать. Ты ведь помнишь доктора Локвуда?

– Помню ли я доктора Локвуда?! – Донован нервно улыбнулся. – Боюсь, за последние дни я вспомнил столько, что у меня голова идет кругом. – Он замолчал, боясь, что если продолжит, то обидит Сэнди.

– Жалеешь, что я приехала?

– Боюсь, без тебя было бы еще хуже, – Донован снова улыбнулся. – А воспоминания… Знаешь, Цицерон как-то говорил: я помню то, что не хочу помнить, и не могу забыть то, что хочу забыть. Считай, что со мной нечто подобное.

– Я не знаю, кто такой Цицерон.

– Да это и неважно.

– Значит, ты мне поможешь?

– Конечно. – Донован выглянул в гостиную, желая убедиться, что Бонни не проснулась. – Думаю, завтра к обеду сможем выехать в Неваду.

– Почему к обеду?

– Мне нужно зайти на работу и сказать, что ухожу в отпуск.

– На работу?! Надеешься вернуться в Чикаго?

– Не особенно, но однажды я уже уходил без предупреждения, почему бы не сделать на этот раз что-то иначе?

– И что ты им скажешь?

– Скажу, что нужно вести к врачу ребенка.

– Они не знают, что у тебя нет детей?

– Они знают, что у меня нет детей от Марлы.

– Понятно, – Сэнди улыбнулась, но предпочла промолчать.

На следующий день они покинули Город Ветров, правда, сделали это лишь ближе к вечеру.

– Чертовы бюрократы! – ругался Донован, покидая рабочее место.

– Знаешь, пилигримом ты мне нравился больше, – призналась Сэнди. – А так… Даже как-то необычно видеть тебя таким… зависимым.

– Зато не придется мыть посуду и убирать мусор, – Донован показал ей кредитную карточку. – По крайней мере, на первое время хватит.

– Понятно, – она поджала губы, пытаясь сдержать улыбку, но не смогла.

– Что не так?

– Ты – не так! Я ехала к симпатичному бродяге, а нашла еще одного лесоруба из родных мест, откуда пришлось сбежать.

– Предпочитаешь снова спать в машине?

– Не помню, чтобы раньше это тебя останавливало. Кажется, когда мы познакомились, ты не мог даже заплатить за обед.

– Я помню.

– Слава богу! А то я уже решила, что ты вспомнил все, кроме этого. – Она включила передачу и лихо сорвалась с места. – Или же это на тебя так действует та странная женщина?

– Какая женщина?

– Марла.

– Она не странная.

– Так трюк с работой был для того, чтобы вернуться к ней?

– Нет.

– Докажи. – Сэнди остановилась на перекрестке, сложила губы бантиком, повернулась к Доновану. – Поцелуй меня.

– Нет.

– Пилигрим, которого я знала, поцеловал бы!

– Дело не в пилигриме. – Донован скосил глаза на заднее сиденье.

– Стесняешься Бонни?! – Сэнди начала было улыбаться, но затем поджала губы.

До позднего вечера она не возвращалась к этому разговору. Иллинойс остался позади. Отель, где они остановились на ночь, был небольшим, но чистым.

– Подожди меня в машине, – попросила Сэнди Донована. – Я уложу Бонни спать и сразу выйду. – Она улыбнулась и заговорщически подмигнула ему. – Кажется, здесь есть небольшой бар? Можно будет поужинать и немного выпить.

– Я могу снять еще один номер, – предложил Донован.

– Зачем? – Сэнди изобразила удивление, снова улыбнулась. – Просто дождись, когда я уложу Бонни. – Она шла в свой номер, сильно раскачивая бедрами. Слишком сильно. Донован проводил ее взглядом, вышел из машины.

В баре было тихо и пахло сигаретным дымом. Донован заказал два пива, пачку фисташек и стал ждать Сэнди. Пиво кончилось, но Сэнди так и не пришла.

– Могу я взять ужин на двоих с собой? – спросил Донован бармена, получил бумажный пакет, расплатился и вышел на улицу.

– Я вообще-то надеялась на бар, – сказала Сэнди, открывая дверь.

– Бар закрывается.

– Черт. – Она оглянулась, бросила короткий взгляд на кровать, где спала Бонни. – Давай, поедим на улице?

– Ладно. – Донован поставил пакет на капот «Фиесты». Сэнди взяла бутылку пива.

– Обиделся, что я так долго?

– Нет.

– Бонни не хотела засыпать.

– Понятно. – Донован огляделся. – Уверена, что не нужно снять еще один номер?

– Чем тебе не нравится машина?

– Что?

– Иди сюда, – Сэнди притянула его к себе, поцеловала в губы, отпрянула назад. – Сначала ужинаем или потом?

– Сначала, – Донован вернулся к пакету с ужином.

– Думаешь о Марле? – спросила Сэнди.

– Нет.

– Тогда в чем дело?

– Я не видел тебя три года.

– Но ты ведь сказал, что хочешь помочь мне.

– Не только тебе.

– Боишься, что без меня с тобой случится то же, что и с остальными?

– Не без тебя, а без Бонни.

– Вот теперь ты похож на пилигрима, – Сэнди грустно улыбнулась, вернулась к ужину.

– Обиделась? – спросил ее Донован.

– Немного, – она демонстративно отвернулась.

Эту ночь они провели в отеле на разных кроватях. Утром Бонни проснулась раньше всех, разбудила Донована и долго стояла возле его кровати, вглядываясь ему в глаза, пока он не позвал Сэнди. Она сонно огляделась, позвала девочку. Бонни вздрогнула, отошла от кровати Донована.

– Чего она хотела? – спросил он Сэнди, когда они шли к машине. Она пожала плечами и для верности тряхнула головой.

Оставленная открытой дверь в номер захлопнулась. Сэнди вздрогнула, обернулась. Бонни заперлась изнутри и долго отказывалась открывать. Затем, когда Донован сходил к управляющему и взял у него запасной ключ, закатила истерику. Не обращая внимания, Сэнди усадила ее на заднее сиденье в детское кресло. Бонни продолжала плакать и кричать. Но слез не было. В основном крики: дикие, животные.

– Если она не замолчит, то я сойду с ума, – предупредил Донован.

– Переживешь. – Сэнди бросила на него злобный взгляд. Бонни на заднем сиденье передохнула и снова залилась криком.

Ближе к обеду голос ее охрип, она стихла, заснула.

– Думаешь, она понимает, куда мы едем? – спросил Донован.

– Не сомневаюсь. Вопрос лишь в том, понимает ли она, зачем? – Сэнди настроила зеркало заднего вида так, чтобы можно было видеть Бонни, на случай, если она вдруг проснется, но девочка спала до самого Честона.

Дом доктора Локвуда находился на окраине города и выглядел нежилым и заброшенным. Одно из окон было разбито. В почтовом ящике накопилась кипа корреспонденции.

– Будет заодно повод зайти, – сказала Сэнди, забирая из ящика письма.

Они поднялись по крыльцу и постучали в дверь. Замок был сломан.

– Доктор Локвуд? – позвала Сэнди, проходя в дом. Никто не ответил. Окна были зашторены, дверцы шкафов открыты. – Доктор? – Сэнди увидела оборванца на диване. Лицо его скрывала спутанная борода. Он спал, запрокинув голову. Рот его был открыт, обнажая гнилые зубы. Одежда пахла потом и испражнениями. – Доктор Локвуд? – Сэнди недоверчиво тронула оборванца за плечо. Он вздрогнул, открыл глаза. Безумные глаза. – Это я. Сэнди. Вы узнаете меня, доктор?

– Сэнди? – он тряхнул головой.

– Вы лечили меня после родов.

– Роды?

– Это было в отеле Палермо. Вы помните отель Палермо? Помните Стэнли Донована, Бадди Хоскинса? – она вглядывалась в его светлые глаза, но в них не было рассудка. – Вы помните Милвилл?

– Милвилл? – доктор Локвуд неожиданно вздрогнул. Ноги его поджались, в глазах появился страх.

– Да. Милвилл. Мы были там. Все мы. И вы нас спасли. Вы помогли нам забрать наших детей.

– Детей? – доктор Локвуд снова вздрогнул.

– Вы изучали их, помните? Обещали помочь Камиле Синдхарт. Вы помните Камилу и ее ребенка?

– Ребенка? – голос Локвуда задрожал, взгляд устремился мимо Сэнди, к входной двери. Донован обернулся, увидел Бонни, выругался.

– Убери ее отсюда! – заорала ему Сэнди. Вместе с ней заорал и доктор Локвуд, вскочил с дивана, побежал в соседнюю комнату, выбивая закрытую дверь. Сэнди побежала следом за ним. Зазвенело разбившееся стекло. Донован решил, что Бонни сейчас снова закричит, но вместо этого на ее губах появилась улыбка.

– Иди в машину, – велел ей Донован. Улыбка стала шире, но Бонни подчинилась.

Девочка забралась обратно в «Фиесту», закрыла за собой дверь. Вернулась Сэнди, бросила на стол пачку писем, устало рухнула на старый диван.

– Локвуд убежал?

– Во дворе. Плачет. – Сэнди выругалась. – Можешь попробовать поговорить с ним сам. У меня уже сил нет. – Она откинулась на спинку дивана, закрыла глаза.

Донован вышел во двор. Доктор Локвуд лежал на спине и смотрел в небо. Губы его шевелились. Донован прислушался, но не понял ни одного слова. Язык был ему незнаком, да и был ли это язык?

– Думаешь, я мог стать таким же? – спросил он, вернувшись в гостиную. Сэнди наградила его усталым взглядом и пожала плечами.

– Думаю, ты бы раньше покончил с собой, – сказала она. – Если, конечно, тебе от этого станет легче.

– Отчасти.

– Да, – Сэнди устало указала на стол с принесенными письмами. – Кажется, там есть адресованное Камиле Синдхарт. Доктор пытался помочь ей, верил, что если найти Бадди Хоскинса, то можно заставить его все исправить.

– Так доктор знает, где найти Хоскинса?

– Знал, но мне кажется, что письмо написано после того, как Локвуд свихнулся. Он даже не смог написать верный адрес Камилы, поэтому письмо вернулось.

– Вот как? – Донован взял вскрытое письмо. Почерк Локвуда был неровным, слова путались, обрывались…

Такой же рваной и беспокойной была и дорога. Сначала Донован и Сэнди добрались до Карсон-Сити, затем до индейского поселения пайютов.

– Я хорошо помню Бадди Хоскинса. Он ни за что не забрался бы в такую глушь, – сказала Сэнди, выбираясь из «Фиесты». Их встретил старый, сморщенный, как сухофрукт, индеец.

– Хотите купить сувенир? – спросил он.

– Мы ищем Бадди Хоскинса, – сказал Донован.

– Хоскинса? – индеец задумался, тряхнул своей седой головой. – Нет. Такого сувенира нет. Попробуйте поискать на индейском базаре. Это чуть дальше по дороге.

– Хоскинс не сувенир! Это человек. Он должен быть здесь!

– Нет. Людьми здесь не торгуют.

– Твою мать! – Донован беспомощно сжал кулаки.

– Да нет его здесь, – устало сказала Сэнди. Бонни опустила стекло и уставилась на старого индейца. Он встретился с ней взглядом, помахал рукой, близоруко прищурился, вздрогнул.

– Ты знаешь, кто она? – оживился Донован. – Видел таких прежде? – индеец попятился к своей хижине. – Видел. – Донован продолжал приближаться к нему. Индеец споткнулся, упал на раскаленную солнцем землю. – Где он, черт возьми? – заорал на него Донован. Индеец закрылся от него высохшей от прожитых лет рукой. – Где… – Донован замолчал, проследил за взглядом старика, вошел в хижину.

В нос ударил запах химикатов. Лаборатория была устроена прямо на земле. Содержимое колб бурлило, струилось по стеклянным трубкам змеевиков. Высокая температура и едкий запах могли свести с ума, но Бадди Хоскинс не замечал этого. Его одежда была мокрой от пота. Его жидкие, длинные волосы облепляли череп. В дальнем конце хижины сидела беременная женщина. Глаза ее были закрыты, ноги скрещены. Она тихо что-то напевала, раскачиваясь в такт мелодии.

– Пришел за зельем? – спросил Донована Бадди Хоскинс, не поднимая на него глаз. Голос его был хриплым, гортанным. Донован не ответил.

Монотонное пение индейской женщины завораживало. И запах… Сладкий цветочный запах, который угадывался за смрадом химикатов. Донован услышал свое имя, вздрогнул.

– Удивлен, что ты все еще жив, – сказал ему Хоскинс.

– Вот как? – Донован тряхнул головой, огляделся.

– Как ты нашел меня?

– Локвуд.

– Ах, Локвуд, – Хоскинс улыбнулся. Глаза его по-прежнему были опущены.

– Он был здесь?

– Однажды. Отыскал хижину, но так и не решился войти.

– Он сошел с ума.

– Думаю, он уже был сумасшедшим, когда приходил ко мне. Здоровый человек никогда бы не нашел эту хижину.

– Но он все еще жив. В отличие от остальных, кто жил с тобой в отеле Палермо.

– Ты тоже жив. Почему?

– Почему? – Донован растерянно огляделся.

– С кем ты приехал сюда? С Сэнди? Кажется, вы были близки прежде. Или же Камила нашла тебя после того, как спятил Локвуд?

– Камила мертва.

– Вот как?

– И ребенок ее мертв. – Донован увидел, как напрягся Хоскинс. – Камила думала, что ты мог спасти его, мог исправить, сделать обычным ребенком.

– Мог.

– Тогда помоги Сэнди.

– Так ты приехал сюда с ней… – задумчиво протянул Хоскинс.

– Просто помоги!

– Сэнди или Бонни?

– Что?

– Думаешь, Сэнди может причинить своему ребенку вред, как и Камила? Поэтому ты здесь? Хочешь защитить Бонни? Это странно. Еще никто не продолжал служить так долго.

– Я не служу тебе, как это было в отеле Палермо! – зашипел Донован.

– Нет? Что же тогда? – Бадди подвинул к Доновану колбу с желтым зельем. – Вот. Выпей. Это тебе поможет. Помнишь, как нам было хорошо в отеле? Ни проблем, ни тревог.

– Я помню, какой была Бонни, когда только родилась.

– Всего лишь сосуд.

– Я помню, какой она стала после того, как побывала в Милвилле.

– Каждый сосуд должен быть заполнен, – Хоскинс указал взглядом на беременную девушку в дальнем углу хижины.

– Исправь это.

– Нет.

– Я сказал, исправь! – заорал Донован. Никто не вздрогнул, никто не обратил на крик внимания.

– Садись в свою машину и уезжай, – посоветовал ему Хоскинс. – Выбери какое-нибудь тихое место и в одиночестве сойди с ума. Здесь твоя миссия закончилась.

– Ты не понимаешь, да? – Донован двинулся к центру хижины. – Я приехал сюда, чтобы ты исправил то, что сделал с Бонни, и пока это не случится, не уйду.

– Тогда ты останешься здесь навечно.

– Может быть, – Донован ударил ногой в ближайший сосуд с бурлящей жидкостью. – Но если ты не поможешь мне, то, клянусь, я испорчу твою жизнь так сильно, что будешь умолять меня принять твою помощь.

– Ты не сможешь.

– А ты проверь. – Донован разбил еще один сосуд. – Мне нет дела до того, чем ты здесь занимаешься. Мне нужна лишь Бонни. – Зазвенел третий сосуд. – Помоги мне, черт возьми! – Брызги зелья зашипели на груди Хоскинса, прожигая одежду. Растекшееся на сухой земле зелье начало подбираться к его ногам, заставляя подвинуться назад. – Да, черт возьми, я могу причинить тебе много боли! – зашипел Донован. – Очень много.

– Убирайся!

– Нет. – Он ударил очередную колбу. Кипящее зелье окатило Хоскинса. Запахло горелой кожей. Хоскинс закричал, схватился руками за лицо.

– Помоги мне! Иначе, клянусь, я сварю тебя заживо! – сказал ему Донован, занося ногу для очередного удара.

– Хорошо! – сдался Хоскинс.

– Правда?

– Да, черт возьми! – он убрал руки от лица. Кожа на левой щеке вздулась, левый глаз не открывался, часть волос слезла, обнажив белый череп.

Донован позвал Сэнди и велел привести Бонни. Почувствовав неладное, девочка кричала и пыталась вырваться.

Приготовление зелья заняло более трех часов.

– Я никогда прежде не делал ничего подобного, – предупредил Хоскинс.

– А ты постарайся! – рявкнул на него Донован. Беременная женщина в углу хижины продолжала свое монотонное пение.

Как-то раз приходил старик-индеец. В руках у него было такое же старое, как и он сам, ружье. Донован не заметил его. Старик вошел в хижину, прицелился и нажал на курок. Послышался щелчок, но выстрела не последовало. Хоскинс выругался и покачал головой.

– Убирайся! – велел старику Донован. Опустив голову, старик поплелся прочь.

– Что, проблема со слугами? – ехидно спросила Сэнди Хоскинса. Он не ответил.

– Думаю, еще один отель Палермо им уже не удастся скрыть, – сказал Донован.

– Здесь тихо и никто не мешает, – подал голос Хоскинс.

– Ее ты тоже отвезешь в Милвилл? – Сэнди показала глазами на индейскую женщину.

– Когда придет время.

– Я хочу, чтобы ты отпустил ее.

– Ты хочешь спасти Бонни или хочешь спасти ребенка незнакомой женщины?

– Просто сделай то, что я говорю!

– Это ничего не изменит.

– Зачем они вам? Я имею в виду детей. Что, черт возьми, вы делаете с ними?

– Это всего лишь сосуды для более древнего, более мудрого.

– Демоны? – Сэнди вздрогнула, услышав надтреснутый смех Бадди Хоскинса. – Что тогда?

– Отвечай, пока я не сжег тебе вторую половину лица! – велел ему Донован.

– Только души. Старые, проклятые души, которые нашли способ вернуться в этот мир после смерти.

– Вернуться откуда? – Сэнди невольно передернула плечами. – Из ада?

– Из ада? – переспросил Хоскинс, снова рассмеялся, но встретившись взглядом с Донованом, заставил себя замолчать. – Сомневаюсь, что нечто подобное существует: рай, ад, чистилище, а если и существует, то где-то совершенно в другом измерении. Здесь просто место, просто мир, двери в который смогли открыть древние алхимики.

– И двери эти в Милвилле?

– Не только в Милвилле. – Хоскинс бросил короткий взгляд на Донована. – И не пытайтесь остановить это. Не станет меня – появятся другие слуги. Не станет Милвилла – появятся другие города. И нет гарантии, что все не станет еще хуже. Думаете, если бы Оппенгеймер завернул свой проект, то ядерную бомбу не изобрели бы где-нибудь в другой стране? Изобрели. И нет гарантии, что все не стало бы еще хуже.

– Мне нужна только Бонни, – сказала Сэнди, бросая недоверчивый взгляд на беременную женщину. – А эти души… вселяющиеся в детей… Они… Они…

– Зло, – помог ей Хоскинс. – Чистое, концентрированное зло. Человеческое зло. Наше зло, которое даже после смерти не может успокоиться и жаждет вернуться в вынужденно покинутый мир.

– Так в Бонни…

– В ней одна из таких душ.

– То есть человек?

– Бывший.

– И что с ним станет после того, как Бонни примет зелье? Она вернется в тот мир, из которого пришла?

– Думаю, она будет блокирована. Бонни снова станет грудным ребенком.

– Грудным ребенком? – переспросила Сэнди, вздрогнув. – А это… Это пройдет?

– Надеюсь.

– Что значит «надеюсь»?!

– Должно пройти.

– Если не пройдет, то мы найдем тебя, – сказал Хоскинсу Донован.

В хижину снова вошел старый индеец, но на этот раз в его руках вместо ружья была глиняная чаша с водой. Он поставил ее на пол и молча вышел.

– Пейте, – сказал Хоскинс. – При такой жаре нужно пить. – Он зачерпнул воду самодельным ковшом.

– Я принесу воды из машины, – сказала Сэнди.

Она вышла из хижины, жадно хватая ртом остывающий ночной воздух. Небо было черным. Звезды висели так низко, что казалось, до них можно дотянуться рукой. Старик-индеец сидел у входа в хижину и тихо напевал что-то, словно продолжая песню беременной женщины, оставшейся в хижине. Сэнди почувствовала, что у нее начинает кружиться голова, но постаралась не обращать на это внимания. Позже к головокружению добавилась тошнота. Особенно когда зелье было готово. Молчавшая до этого Бонни зашлась в истерике, будто первую половину ночи лишь набиралась сил. Она кричала, кусалась, царапалась. Брань, вылетевшая из ее рта, просто не могла принадлежать ребенку.

– Я больше не могу, – призналась Сэнди, передавая Бонни Доновану.

Как только она вышла из хижины, ее вырвало. Пение старика-индейца стало более громким, как будто он собирался заглушить крики Бонни. Но затем Бонни стихла. В зловещей тишине осталось лишь пение индейца.

– Я думала, что сойду с ума, – призналась чуть позже Сэнди Доновану.

Было утро. «Фиеста» уносила их прочь от Карсон-Сити. Сэнди сидела на заднем сиденье. Голова Бонни лежала у нее на коленях. Девочка спала, хотя иногда Сэнди начинало казаться, что она умерла.

– Думаешь, с ней все будет в порядке?

– Я не знаю. – Донован старался ни о чем не думать.

– Если что, то я вернусь и убью Хоскинса.

– Думаю, что его уже не будет в индейском поселении у Карсон-Сити.

– Все равно я его найду. – Сэнди откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза.

В середине дня Донован остановился у небольшого отеля с названием «Оазис Джона». Сэнди проснулась и пошатываясь пошла в номер.

– Возьми Бонни, – попросила она, чувствуя, что сил осталось лишь добраться до кровати.

Донован взял девочку на руки. Она проснулась, уставилась на него большими черными глазами. Рот ее открылся. Донован услышал детское улюлюканье.

– Она больна аутизмом? – спросила его женщина из соседнего номера.

– Аутизмом? – Донован нахмурился. – Нет. Она просто медленно развивается.

– У моей сестры ребенок болен аутизмом. Это ужасно, – женщина вздохнула, наградила Донована сочувственным взглядом. – Хотя ваш случай, думаю, не лучше.

– С ней все будет в порядке. Просто нужно немного подождать.

– И моей сестре так говорили… – женщина покачала головой, заглянула Бонни в глаза. – Кажется, она голодна.

– Я ее накормлю, – пообещал Донован.

Когда он вошел в номер, Сэнди уже спала. Он уложил Бонни рядом с ней и отправился за обедом.

Еда в местном кафе была приличной, но Бонни наотрез отказалась ее есть.

– Попробуйте кормить ее как младенца, – посоветовала ему женщина из соседнего номера.

Она принесла новый, нераспакованный набор для кормления и долго, настойчиво объясняла, как им пользоваться.

– Это же просто бутылка, – устало улыбнулся Донован. – К тому же Бонни уже не ребенок. – Он ушел в свой номер. Совет соседки помог. Бонни наелась и уснула. Донован лег на свободную кровать и попытался заснуть.

Ему приснился старый индеец с таким же старым ружьем, но на этот раз ружье выстрелило. Донован вскочил с кровати, с трудом понимая, что проснулся. Несмотря на быстротечность сна, прошло несколько часов. За окном господствовал вечер. Донован умылся, вышел на улицу.

Женщина из соседнего номера сидела на крыльце возле своего номера. Подол ее платья был неприлично поднят к поясу, подставляя заходящему солнцу худые ноги. Рядом стояла колыбель с младенцем.

– Вижу, удалось немного поспать? – спросила она Донована, спешно одергивая подол платья. – Кормление помогло?

– Да. Спасибо, – Донован замялся. – Простите, но я даже не знаю вашего имени.

– Дженни, – женщина улыбнулась, устало протягивая руку. – Дженни Аларик. Я из Белвью, это недалеко от Сиэтла.

– А я из Чикаго, – Донован улыбнулся в ответ. – Это просто Чикаго.

– Никогда не была в Чикаго, – призналась Дженни.

– Никогда не был в Белвью.

– Ну, это поправимо. Хотите, я объясню вам, как туда проехать?

– А вам объяснить, как проехать в Чикаго?

– Боюсь, Чикаго найти гораздо проще, чем Белвью.

– И чем вы занимаетесь в Белвью?

– Филипом, – Дженни подняла колыбель, показывая младенца.

Глаза ребенка были черными, глубокими. Он смотрел на Донована, изучал его. Донован вздрогнул, бросил короткий взгляд на Дженни. Она продолжала улыбаться.

– Что-то не так? – спросила Дженни.

Донован не ответил, вернулся в свой номер, разбудил Сэнди.

– Что случилось? – растерянно спросила она, не успев проснуться.

– Мы уезжаем.

– Что?

– Сейчас же! – прикрикнул на нее Донован. Она вздрогнула, заморгала, оглядываясь по сторонам. Крик Донована разбудил Бонни. Девочка открыла глаза и зашлась плачем.

– Можно я хотя бы умоюсь? – спросила Донована Сэнди.

– После. – Он приоткрыл занавеску, выглянул на улицу.

– Да что случилось, черт возьми? – Сэнди взяла Бонни на руки, пытаясь успокоить. – У нас проблемы?

– Я не знаю. – Донован не моргая следил за Дженни. Она по-прежнему сидела на крыльце. Колыбель была пуста. Ребенок лежал на коленях матери. – Да собирайся же ты! – прикрикнул Донован на Сэнди. Она вздрогнула, бросила на него гневный взгляд, но спорить не стала.

Они вышли на улицу.

– Уже уезжаете? – спросила Донована Дженни Аларик. Он не ответил.

– Кто эта женщина? – спросила Сэнди уже в машине.

– Я не знаю.

– Но она, кажется, знает тебя.

– Я не уверен.

– Что?

– Ее ребенок похож на тех детей, которых мы забрали из Милвилла.

– На Бонни?

– Да.

– Хочешь сказать, что Хоскинс следит за нами?

– Хочу сказать, что я не знаю. – Донован включил зажигание. – Это может быть случайность, а может быть нет. – Он выехал со стоянки.

Дженни Аларик поднялась на ноги и помахала ему на прощание рукой.

– Мы не сможем бежать вечно, Стэнли, – сказала ему Сэнди.

– Я знаю. И я не бегу. Просто не хочу оставаться в том отеле.

– Ладно, но что потом?

– Переночуем в другом отеле, а завтра вернемся в Чикаго, – сказал Донован, но переночевать в другом отеле не удалось.

Дорога словно вымерла – черное, выныривающее из сгущавшихся сумерек полотно. Единственный отель, который встретился им, оказался переполненным, поэтому, когда время перевалило за полночь, не осталось ничего другого, кроме как остановиться у обочины и провести ночь в машине.

К полудню следующего дня они вернулись в Чикаго. Спустя неделю Донован вышел на работу.

– Только не говори, что собираешься остаться! – зашипела на него Сэнди. Донован заверил, что это временно, но заверения растянулись сначала на месяц, затем на год.

Бонни исполнилось четыре. Она снова начала ходить и уже пыталась разговаривать.

– Думаешь, она когда-нибудь станет нормальной? – спросила Сэнди Донована.

– Думаю, она уже нормальная, – сказал он.

Следующий год Сэнди продолжала ухаживать за девочкой, затем устроилась на работу, придя к выводу, что отправить Бонни в специальную школу будет лучше, чем держать возле себя.

– Если она действительно нормальная, то скоро все станет на свои места, – решила Сэнди. О том, чтобы уехать из Чикаго, она больше не думала – не было для этого причин. Никто не искал их, никто не преследовал.

Глава шестнадцатая

На девятом году жизни Бонни перевелась в нормальную школу. Когда ей исполнилось десять, у нее появилась сестра. Спустя еще два года Сэнди родила Доновану сына. Мальчик появился на свет ночью. Донован уехал вместе с Сэнди в больницу, оставив Бонни присматривать за младшей сестрой. Бонни не спала всю ночь. Просто сидела у окна и смотрела в густую темноту, которая, казалось, хочет что-то сказать ей, но не может докричаться до нее. Бонни открыла окно, но причиной были не стекла. Нет. Причиной было нечто другое. Оно стучало, билось в невидимую стену. Но оно было еще слишком слабым.

Бонни уснула утром, когда вернулся Донован. Уснула, надеясь, что удастся забыть странную ночь, но голос вернулся. Несуществующий голос из-за несуществующих стен.

«Может быть, виной всему мои детские болезни? – думала Бонни, вспоминая, как долго не могла пойти в нормальную школу. – А что если эти болезни вернутся?» Мысль так прочно засела в голове, что страх стал нестерпим.

– Я ведь не стану снова отсталой? – спросила она мать.

– Отсталой? – Сэнди вздрогнула, но тут же заставила себя улыбнуться. – Конечно, нет.

– А как называлась та болезнь?

– Болезнь? – Сэнди снова улыбнулась, но на этот раз уже как-то глуповато. – Зачем тебе? Это уже в прошлом, к тому же…

– Я должна знать! Мне кажется, что я должна знать.

– Вот как… – Сэнди смерила Бонни серьезным взглядом. – Да я уже и не помню.

– Ты врешь.

– Спросил у Стэнли. Может быть, он знает.

– Ты моя мать, и ты не знаешь, чем я болела в детстве?!

– Все дети болеют, Бонни. Думаешь, мать обязана знать каждую болячку на теле своего ребенка?

– Это была не болячка!

– Это был пустяк, о котором сейчас лучше не вспоминать.

– А если это вернется? Если я уже сейчас чувствую, как это возвращается? Последние годы. Ночами. Когда лежу в кровати и не могу заснуть. Лежу и слушаю, как кто-то пытается мне что-то сказать. Кто-то, кого нет. Не может быть. Но он есть. Есть в моей голове. Что тогда? Что ты будешь делать, если я снова стану отсталой? А что если это можно предотвратить? Что если достаточно принять какую-нибудь таблетку и все пройдет? Что ты скажешь на это?

– Скажу, что у тебя просто переходный возраст.

– Мне нет еще и тринадцати!

– У меня это началось примерно в тринадцать.

– Но ты не страдала слабоумием!

– И ты не страдала.

– Чушь! – крикнула Бонни. Она ушла в свою комнату, громко хлопнув дверью.

– Думаешь, с ней действительно что-то происходит? – спросила Сэнди вечером Донована.

– Я не знаю, – честно признался он. – Но думаю, будет лучше, если ты понаблюдаешь за ней какое-то время.

– Да. Пожалуй, ты прав, – согласилась Сэнди. Но Бонни обманула ее. Обманула всех. Даже себя.

Голоса не ушли, но она научилась не замечать их, игнорировать. Просто лежала в кровати и думала о чем угодно, кроме смысла того, что звучит в ее голове. Голоса злились, рыдали, посылали проклятия… Но затем они стихли. Стихли почти на год. Стихли, позволив Бонни поверить, что все это было вымыслом, детской фантазией, страхом. И как только она в это поверила, то голоса вернулись. Они пришли во снах, ворвались в ночную жизнь. И это были вовсе не гормоны, о которых говорила мать. Это было безумие. Словно сам ад разверзся, проглотив Бонни. Порочный, смрадный.

Видения были смазаны и непостоянны, но их обрывков хватило, чтобы заставить Бонни закричать во сне, из которого невозможно было сбежать. Затем Бонни увидела себя. Вернее, не себя. Она не могла быть той девочкой. Ее близнец, зеркальное отражение.

Она шла вдоль ряда открытых цинковых гробов, в которых лежали мертвые мужчины, и наблюдала за Бонни. И взгляд этот не нравился Бонни. Он пугал, проникая, казалось, в самый мозг. Темный взгляд, как и глаза. Чужие глаза. Это было единственное различие двух близнецов. Глаза другого человека: злые, надменные, хладнокровные. Им нравилось наблюдать за тем, как черви копошатся в разлагающейся людской плоти. Час за часом. Глаза, в которых поселилась сама смерть. Само безумие.

– Ты уверен, что у меня не было сестры-близнеца? – спросила на следующий день Бонни, уличив момент, когда останется с Донованом наедине. – Я знаю, нет смысла спрашивать об этом маму, она все равно не скажет, лишь снова спишет все на гормоны…

– Ты была единственным ребенком, – сказал Донован, выдерживая ее внимательный взгляд.

– А мама не могла обмануть и тебя?

– Я видел, как ты родилась.

– Видел?! – Бонни опешила.

– Это случилось в отеле Палермо. Шериф Нэтти Стибингс принимала роды. Я стоял рядом, – Донован заставил себя улыбнуться, хотя улыбаться совершенно не хотелось. – У твоей матери была только ты. Одна. Если бы это было не так, то я бы знал. – Он помолчал и добавил: – И сделай одолжение, не спрашивай об этом Сэнди, она и так переживает за тебя.

– Я знаю, – Бонни тоже заставила себя улыбнуться, понимая, что улыбка явно не получилась. – Спасибо, что не стал говорить со мной как с ребенком.

– Ты уже не ребенок.

– Да, – она кивнула, хотела сказать: «Видел бы ты, какие сны мне снятся!», но не сказала.

– И, Бонни! – позвал ее Донован.

– Да?

– Нам нужно волноваться? Я имею в виду, почему ты вдруг решила, что у тебя была сестра-близнец?

– У моей подруги есть сестра-близнец… – начала было врать Бонни, покраснела. – Черт! Из меня, наверное, получится плохой лжец.

– Наверное, – согласно кивнул Донован.

– Могу я тоже попросить тебя?

– Не рассказывать об этом разговоре Сэнди?

– Да.

– Если ты убедишь меня, что с тобой все в порядке, то…

– Это был просто сон.

– Сон?

– Да. Мне приснилась девочка, похожая на меня. Может быть, это даже была я. Не знаю. Сон был странным. Поэтому я решила спросить. Ведь говорят, что близнецы связаны. Вот я и решила, что нечто подобное может случиться и со мной. Но если ты видел, как я родилась… – она снова покраснела. – То значит, это был просто сон.

– Надеюсь, – Донован кивнул, вглядываясь ей в глаза. – Если будут еще сны или что-то подобное…

– Не будут, – заверила его Бонни. – Наверное, мама отчасти права и это просто гормоны. Как подростковые прыщи на лице. Они просто есть, и никуда от них не денешься. Нужно лишь подождать какое-то время, и все пройдет, – она улыбнулась, на какой-то момент поверив в свои слова.

«Может быть, это действительно просто дурацкий сон? – думала она. – Кому-то снятся свадьбы и выпускные баллы, а мне гробы и покойники. Странно, конечно, но ведь это еще не причина, чтобы обращаться к психологу, к тому же он тоже, скорее всего, скажет, что виной всему гормоны. Да и сны эти скоро могут просто закончиться». Но сны не закончились.

Наоборот, они стали более частыми и более четкими. Дикие, безумные сны, где Бонни видела целую жизнь. Чужую жизнь. Жизнь своего двойника, с глазами, в которых притаилась сама ночь. И было еще имя. Шериф Нэтти Стибингс. Бонни помнила, что впервые услышала его от Донована, знала, что это так, но иногда ей начинало казаться, что это ошибка, что имя было ей знакомо прежде. Так уже было раньше. В ее снах.

Она увидела название города и долго думала, что это плод ее воображения, но город оказался реальным, таким же реальным, как и она сама. Бухарест. Бонни видела себя на его улицах, слышала свой голос, но не могла понять ни одного слова. Язык был чужим, незнакомым. Лишь позже, прочитав о городе, она узнала, что это был румынский. И девочка – сестра-близнец, с темными глазами… Бонни уже не сомневалась, что это кто угодно, но не сестра. И слова Донована были здесь совершенно ни при чем.

Времена, в которые отправляли ее сны, были старыми. Если верить газетам, найденным на улицах, то это было начало двадцатого века. Чувства обострялись. Все было настолько реальным, что Бонни снова начала верить, что сходит с ума. Чужой город пугал ее, но еще больше ее пугали цинковые гробы, в которых лежали отравленные любовники ее сестры-близнеца. Бонни видела, как она подсыпает яд в их бокалы с вином, когда ночь любви закончена или же охладели мимолетные чувства. Видела, как относит их тела в подвал и укладывает в цинковые гробы, к которым возвращается снова и снова, садится на стул и наблюдает, как разлагаются тела, словно королева мертвых. И Бонни знала, что это чудовище в ее теле видит ее так же, как и она видит ее, возможно, даже наблюдает за ее жизнью, когда она бодрствует. Вопрос был лишь в том, когда она устанет притворяться. Когда устанет изображать из себя ту, кем не является…

И это случилось, но случилось не так, как предполагала Бонни. Ее двойник просто перестал быть ее двойником. Теперь перед ней была девушка примерно ее возраста. Густые темные волосы были собраны на затылке. Чувственные губы плотно сжаты. Прямой взгляд устремлен в пустоту. Или же нет? Не в пустоту? Бонни вздрогнула, впервые встретившись с этим монстром взглядом.

– Буна зиуа, – сказала ей девушка. Бонни вздрогнула, попятилась. – Цум тэ чеама?

– Что? – спросила Бонни дрожащим голосом.

– Цум тэ чеама? – снова спросила девушка, дружелюбно улыбнулась, приложила руки к своей груди. – Ма нимеск Вера. Вера Ренци, – она снова улыбнулась, протянула руки к Бонни. – Цум ва нумити?

– Имя? – растерялась Бонни. – Ты хочешь знать мое имя?

– Вера Ренци, – повторила девушка, снова прижимая руки к своей груди. – Цум ва нумити? Цум тэ чеама?

– Бонни.

– Бонни? – протянула она, словно пробуя имя на вкус.

– Бонни О’Хара.

– Бонни О’Хара, – девушка задумалась на мгновение. – Буна зиуа, Бонни О’Хара.

– Да, – Бонни растерянно кивнула. – И тебе буна зиуа, Вера Ренци…

А вокруг по-прежнему кишел жизнью незнакомый город. Богачи и ремесленники шли по мостовым. Старцы во фраках проезжали мимо в экипажах. Лаяли собаки. Пахло выпечкой из булочных и навозом из придорожных канав. Где-то галдела свора ребятишек.

– Ва рог! Ва рог! – причитал старик в лохмотьях, шагая за пышно разодетой пожилой женщиной. – Мулцюмеск! Мулцюмеск! – улюлюкал он, подбирая брошенную на мостовую милостыню.

Где-то снова залаяла собака. Бонни чувствовала, как хоровод начинает вращаться у нее перед глазами. Раскинув руки, она попыталась найти опору, но не смогла. Ноги подогнулись, и она полетела в бездну, в пропасть.

– Я сплю. Это все сон. Просто сон, – прошептала Бонни, пытаясь успокоиться, но когда открыла глаза, поняла, что лежит на тротуаре незнакомой улицы.

Начинался вечер. Улица была безлюдной. Бонни вытащила из урны газету.

– Нет. Не сплю. – Она до крови закусила губу, пытаясь вспомнить, как оказалась здесь, но не смогла. – Ладно, главное – не нервничать, – сказала себе Бонни, пытаясь запомнить услышанное во сне имя. Или же не во сне? Главное, что зло в ее голове назвало себя, показало свое лицо.

Бонни вернулась домой на такси.

– Все нормально? – спросил ее Донован.

– Просто немного заблудилась, – соврала она, хотя отчасти это было правдой.

Закрывшись в своей комнате, Бонни легла на кровать. Снов в эту ночь не было. Ни в эту, ни в последующие ночи. От прежних кошмаров осталось лишь имя. Вера Ренци. И лицо этой девушки. Да еще, может быть, глаза: темные, холодные, но отнюдь не безразличные. Глаза, в которых скрывалось само зло. В последнем Бонни не сомневалась, особенно после того, как попыталась узнать, кем была эта девушка.

На запрос «Вера Ренци Бухарест» поисковик выдал десятки страниц, сообщавших примерно одно и то же: убийца, психопат, параноик. Она умерла в тюрьме в преклонном возрасте, осужденная за то, что отравила двоих мужей, сына и более тридцати любовников. Особенно возмутило Бонни, что румынская пресса, казалось, гордится своей собственной женщиной-психопатом.

«Но они ведь все думают, что она умерла, – говорила себе Бонни. – Все, кроме меня. Каким-то образом это чудовище поселилось в моей голове или же это я сама поселила его там».

Каждую ночь Бонни ожидала, что сны вернутся, но они словно взяли передышку. Неделя, месяц… Сны ждали ее пятнадцатилетия.

– Тебя что-то беспокоит? – спросила Сэнди.

– Немного, – призналась Бонни.

– Это мальчик, да?

– Что?

– В твоем возрасте я беспокоилась только об этом.

– Как и Вера.

– Кто?

– Вера Ренци.

– Это твоя подруга? Почему я ее не знаю?

– Да я и сама ее не очень хорошо знаю.

– Понятно, – протянула Сэнди, задумалась на мгновение. – А эта Вера… Она случаем не отбила у тебя мальчика?

– Что? – Бонни встретилась с матерью взглядом. – Да у меня и мальчиков-то нет!

– Все нормально. Можешь не стесняться. Я тебя пойму. Как его зовут?

– Кого?

– Твоего мальчика.

– Господи! – Бонни гневно всплеснула руками.

– Не смей уходить! – крикнула ей в спину Сэнди. Бонни не ответила. Она вышла из дома, громко хлопнув дверью.

Лестница круто уходила вниз. Бонни перевела дыхание и начала спускаться. Следующим, что она увидела, был салон вечернего автобуса. Маршрут шел к ее дому. Пассажиров почти не было. За окном сгущались сумерки.

– Где ты была? – спросила Сэнди. Бонни не ответила. – Ходила на свидание?

– Что?

– Думаешь, я ничего не понимаю? – зашипела Сэнди.

– Отстань.

– Отстану. На этот раз отстану.

– Вот и хорошо. – Бонни закрылась в ванной, умылась. Косметики было так много, что вода окрасилась в красно-зеленый цвет. – Что это? – растерялась Бонни. – Откуда это? – ее собственное отражение в зеркале вздрогнуло, рассмеялось. Нет, не отражение. Смех звучал у нее в голове. Чужой смех. Смех Веры Ренци. – Чего ты хочешь? – спросила Бонни, но ответа не было.

Вместо ответа вернулись сны, в которых Бонни видела, как растет Вера Ренци. Они то стихали, выцветали, исчезали, то возвращались, становясь четкими, ясными. Таким же был и смех в голове Бонни. Особенно громким он становился, когда Бонни пыталась разобраться в том, что с ней происходит. Несколько раз она пробовала обратиться к школьному психологу, но пользы это не принесло. Школьный психолог позвонил Сэнди и назначил ей встречу.

– Ты действительно считаешь, что в тебе живет душа женщины-психопата? – спросила Сэнди, оставшись вечером с дочерью наедине.

Бонни покраснела, сбивчиво начала врать, что просто хотела понравиться школьному психологу. Подобная ложь пришла ей в голову спонтанно, склеившись из разрозненных образов снов о Вере Ренци.

«А может быть, это врала сама Вера?» – думала позже Бонни, стараясь не обращать внимания на чужой смех в своей голове. «Наверное, я просто схожу с ума», – решила Бонни в очередной раз, но уже спустя месяц снова усомнилась в этом выводе. Причиной послужил малобюджетный фильм, который она увидела как-то вечером по кабельному телевидению. Молодой актер показался ей знакомым. Из титров она узнала его имя. Томас Мороу. Имя тоже было знакомым.

– Ты его знаешь? – спросила Бонни свою мать. Сэнди нахмурилась, тряхнула головой. – Мне кажется, что я помню его, когда он был ребенком.

– Как ты можешь его помнить?! Ему сейчас, наверное, около тридцати!

– Может быть, просто на кого-то похож, – спешно ретировалась Бонни, однако в этот же день попыталась узнать о нем как можно больше, как это было в случае с Верой Ренци и чуть раньше с шерифом Нэтти Стибингс, о которой рассказал ей Донован.

Поисковик выдал десяток страниц со ссылками на ресурсы, содержащие сведения о Томасе Мороу, но к нужному человеку вели лишь несколько первых ссылок. Собственного сайта у актера не было. Не вел он и свой блог. Но тем не менее Бонни смогла найти детскую фотографию Томаса. Сомнений не было – она знала его, как если бы провела рядом как минимум несколько дней, а возможно, и больше. Бонни распечатала фотографию и, выбрав момент, когда матери не будет дома, показала ее Доновану.

– Кажется, ты говорил, что я могу обращаться к тебе с любыми вопросами? – спросила она. Донован кивнул, взял у нее фотографию, долго смотрел на кучерявого темноволосого мальчика. – Его зовут Томас Мороу, – помогла ему Бонни. – Я видела его по телевизору. Он актер.

– И? – Донован бросил на нее короткий взгляд. – Что ты хочешь от меня?

– Ты его знаешь? Только не списывай это на мою юношескую влюбленность в киногероев, как мама. Я понимаю, у нее сейчас с другими детьми забот хватает и без меня, но… Ты обещал мне.

– Обещал, – согласился Донован, вернул ей фотографию Томаса. – Только я не помню его. Почти не помню. В основном его сестру. Они жили с нами в том отеле, где ты родилась.

– Почему тогда я помню его?

– Я не знаю.

– Не ври мне.

– Я не вру.

– Что случилось в том отеле? Почему мама родила меня там, а не в больнице? Это как-то связано с моим поздним развитием? Поэтому я была отсталой?

– Ты не была отсталой.

– Называй это как хочешь. – Бонни отвернулась, собираясь уйти, но затем передумала. – Помнишь, мама встречалась с моим школьным психологом? Так вот – то, что я сказала ему, было правдой. Я действительно считаю, что во мне живет еще один человек. Ее зовут Вера Ренци. Она родилась в начале двадцатого века в Румынии. У нее было два мужа и сын, которых она отравила. У нее было тридцать два любовника, цинковые гробы которых она держала в подвале. Она приходит ко мне во снах. Я вижу ее жизнь, ее мир. Она показывает мне все это. Показывает, как убивала всех этих мужчин. Показывает, как занималась с ними сексом. И не только с ними. Я вижу все это в деталях. Час за часом. Ночь за ночью. И это происходит уже очень давно. Но я думаю, что этой ведьме мало моих снов. Она подчиняет мою жизнь. Иногда я просто отключаюсь, а когда прихожу в себя, то не знаю, где я и как там оказалась. Я ничего не помню. На улице со мной здороваются люди, которых я не знаю. Я слышу настолько грязные истории о себе, что пара мальчиков, с которыми я дружила, перестали со мной здороваться. Но я ничего подобного не делала. Никогда не делала. Даже не думала об этом. Это все Вера. Я знаю. И последние годы она все чаще и чаще подчиняет себе мое тело. И мне страшно представить, что будет дальше, как далеко она зайдет. Но, к сожалению, я знаю, что будет. Когда-нибудь Вера Ренци снова начнет убивать. Убивать моими руками. И я не смогу ее остановить. – Бонни отвернулась, не желая смотреть Доновану в глаза. – Так что если тебе есть что рассказать мне о моем рождении или о том отеле, где я родилась, то сейчас самое время. Иначе, я боюсь, вам с мамой придется определить меня в сумасшедший дом. – Она выдержала небольшую паузу, ожидая ответа. – Твое молчание означает, что я спятила?

– Ты не спятила, – тихо сказал Донован.

– Тогда расскажи мне, что это. Не бойся. Я с пятнадцати лет вижу безумные сцены из жизни Веры Ренци. И поверь, если я не сошла с ума за эти три года, то не сойду и после твоего рассказа.

– Ты видишь это только последние три года?

– Нет. Но раньше я не особенно понимала это. К тому же какое-то время я искренне верила, что с моей головой что-то не так. Ведь когда я была ребенком…

– Ты не была отсталой, – прервал ее Донован. – Когда тебе было три… – он замолчал на минуту. – Когда тебе было три, Сэнди, твоя мама нашла меня и сказала, что ей нужна помощь. Тогда ты была… другой. Умная, холодная. У тебя были черные, как ночь, глаза, которые ощупывали этот мир, изучали его. Но в этих глазах не было взгляда ребенка. Это были глаза взрослого человека. Сэнди говорила, что ты умела считать и читать, могла приготовить себе обед. Но… Но она боялась тебя. Особенно после того, как нечто странное начало происходить со всеми, кто жил с нами в отеле Палермо. Люди сходили с ума, бросались под машины, травились газом, вскрывали себе вены. Они искали смерть. Думаю, со мной произошло бы то же самое, если бы твоя мама не приехала в Чикаго. Считай, что она спасла меня, – он отрешенно улыбнулся. – Не знаю, помнишь ты или нет, но в отеле были кроме тебя и другие дети.

– Такие, как Томас Мороу?

– Нет. Такие, как ты. Не как ты сейчас, а какой ты была: взрослая, чужая, безразличная. Вы родились в один день. Никто не знает, кем был ваш отец, да и был ли вообще. Сэнди думала, что это мог быть Бадди Хоскинс, но она не помнит, чтобы проводила с ним ночь или еще что-то… после чего ты могла появиться на свет. Никто не помнит. Мы вообще, если честно, плохо помним, что происходило в те дни, когда Сэнди и остальные женщины вынашивали детей. Мир сошел с ума. Бадди Хоскинс что-то подсыпал в нашу еду, но это были не наркотики. Что-то другое, заставлявшее нас служить ему, подчиняться ему, оберегать его. А потом, когда вы родились, он забрал вас и сбежал в город под названием Милвилл. Томас Мороу сбежал вместе с ним. Он тоже был опьянен, как и мы. Но когда Бадди Хоскинс оставил отель, то действие его зелья прекратилось. Мы очнулись от этого долгого сна, но какое-то время еще не могли прийти в себя. Помню, что с нами был доктор Локвуд. Он помогал нам. Он спас твою мать. А потом, когда силы восстановились, мы отправились в Милвилл, но Хоскинс уже что-то сделал с вами. Вы больше не были нормальными детьми. Он называл вас сосудами, которые он собирался заполнить. И то, что мы вас вернули… Думаю, это входило в его планы. Или же в планы силы, подчинившей его и весь тот странный город. Не знаю. Какое-то время мы еще пытались держаться все вместе, жили в отеле, притворялись, что все нормально, что вместе мы сильнее, но затем стали разбегаться. Один за другим. Отель опустел, вымер. Мы с Сэнди уехали последними, добрались вместе до Чикаго и здесь решили расстаться. Три года она пряталась, думая, что Хоскинс попытается забрать тебя, затем поняла, что он уже это сделал, когда в первый раз похитил тебя. Ты не была ее ребенком. Только твое тело, но в нем жил кто-то другой.

– Вера Ренци?

– Я не знаю. Когда Сэнди приехала ко мне, ты ни с кем не разговаривала. Просто наблюдала, дожидаясь, когда вырастешь и сможешь уйти.

– А другие дети? С ними происходило то же самое?

– Сэнди смогла найти только Камилу Синдхарт. Они раньше работали с ней в отеле Палермо. Камила сказала, что знает способ, как вернуть своего ребенка. Сказала, что ей помогает доктор Локвуд, но когда Сэнди приехала ко мне, Камила уже убила себя и ребенка. Мы отправились с твоей матерью к доктору Локвуду, но он сошел с ума. По чистой случайности мы смогли найти Бадди Хоскинса и заставить его исправить то, что он сделал. Ты снова стала младенцем. Не твое тело, а ты. Поэтому ты и развивалась так медленно. Но Хоскинс обещал, что избавится от того, кто жил в тебе прежде.

– Выходит, что он соврал. – Бонни закрыла глаза, пытаясь собраться с мыслями. – Знаешь, Стэнли, а ты не думал, что Хоскинс мог просто обмануть вас? Что если он не вернул душу того ребенка, которого родила Сэнди? Что если и не было вовсе никакой души? Что если произведенные на свет младенцы были просто сосудами. Так, да, кажется, ты сказал? И если да, то можно предположить, что Хоскинс просто стер каким-то образом память Вере Ренци… И я… Я могу быть той женщиной. Просто не помнить этого. Поэтому ко мне и приходят все те сны.

– Ты неправа.

– Может быть, никто из нас не прав, – Бонни грустно улыбнулась. – Но знаешь, даже если во мне и живет только лишь душа той психопатки, то я – не она. Я другая. И ты можешь не волноваться, что однажды я отравлю тебя, мать, брата и сестру. – Она встретилась с Донованом взглядом. – Но ты боишься.

– Нет.

– Вижу, что боишься. – Бонни услышала, как в голове снова зазвучал чужой смех. Или же не в голове? Она вздрогнула, поняв, что смеется вслух.

«Господи, а ведь я действительно могу отравить их!» – подумала Бонни. Она ушла, оставив разговор незавершенным.

На следующий день, встретившись с Донованом за завтраком, они оба притворились, что откровенного разговора не было. Притворились для Сэнди, а возможно, и для себя. Но Бонни знала, что с этого дня Донован присматривает за ней, опасается, не доверяет.

«А было ли когда-то иначе? – появилась в голове новая мысль. – Если он знал, как я родилась, то разве не должен он был приглядывать за мной все мое детство, следить, чтобы я не навредила его родным детям?!»

Подобные размышления принесли одновременно и обиду, и понимание. «Но кто же, черт возьми, я?!» Около месяца Бонни потратила на то, чтобы научиться притворяться, как это делал Донован, но так и не смогла. Мир начал казаться чужим, враждебным. «Получается, что Вера Ренци – это единственный близкий для меня сейчас человек», – пришла в голову еще одна бредовая мысль. И румынская женщина-психопат, казалось, услышала это.

Сны, которые она приносила, стали более частыми, более живыми, насыщенными запахами, цветами, чувствами. Она словно хотела подружиться с Бонни. Только способы для этого у нее были весьма странные – смерть, секс, безумие. Бонни видела, как у Веры рождается ее первенец – Лоренцо. Видела боль и радость в глазах новоиспеченной матери, а затем видела, как эта мать убивает сына. Не младенца. Нет. Она дает ему вырасти, она заботится о нем, любит его, а потом подсыпает в его вино яд, за то, что он грозится раскрыть ее тайну, рассказав о цинковых гробах. Затем шли мирные сны о Будапеште.

«Ну уж нет! – думала Бонни. – Ты меня не обманешь. Ты не мой друг. Мне не нужны такие друзья!» Несколько раз она пыталась заговорить об этом с матерью, но снова и снова убеждалась, что Сэнди сейчас подобные разговоры нужны меньше всего. «У нее есть еще одна дочь и младший сын, – думала Бонни. – Нормальные дочь и сын, а я…» Она пыталась заставить себя не обижаться, сбежать от подобных мыслей, но от этого лишь усиливалось чувство одиночества. Она брошена, предана, забыта… Или же нет?

Бонни попыталась отыскать все фильмы с участием Томаса Мороу. «Если Донован не соврал, то этот мальчик единственный, кто может что-то знать о моем рождении, кроме самого Донована». О Сэнди Бонни даже не думала. Ей почему-то начало казаться, что Сэнди забыла о том, что случилось в отеле «Палермо», вычеркнула из своей памяти, переписала эту жуткую картину рождением новых детей…

Мысли об этом снова вызывали жгучую, липкую обиду, цеплявшуюся за мысли, как репейник за собачий хвост. Обиду, которая вытесняла все, кроме страха, что когда-нибудь Вера Ренци решит избавить свою сестру Бонни от этого мерзкого, липкого чувства. Избавить так же, как она избавлялась от ревности и подозрительности, – яд. Каждый раз, пробуждаясь в незнакомом месте, Бонни спешно звонила домой и спрашивала, все ли у них в порядке. За себя она не волновалась.

Вера не тронет ее, не тронет ее тело. Не тронет, потому что оно нужно ей, оно помогает ей продолжать свою жизнь здесь, в этом мире. «Не тронет, потому что есть вероятность того, что мы с ней одно и то же лицо, одна и та же личность», – думала Бонни, в очередной раз пересматривая фильмы с участием Томаса Мороу. «Интересно, помнит ли он меня? Узнает ли?» – эти мысли стали появляться одновременно с зародившимся желанием сбежать из дома.

«Не будет обиды, не будет и страха», – думала Бонни, начиная откладывать свои сбережения. Сначала она делала это просто ради шутки, надеясь, что процесс сможет отвлечь от тяжелых мыслей, но затем желание сбежать усилилось, захлестнуло, подчинило.

– Так ты этого хочешь? – спрашивала Бонни свое отражение, надеясь, что Вера Ренци слышит ее. – Хочешь, чтобы я сбежала? Думаешь, так ты сможешь стать свободней? – она прислушивалась, вглядываясь в свои глаза, но ответа не было.

Вера молчала, лишь во снах показывала цинковые гробы, которые стояли в квартире Бонни. И было их не тридцать два, а всего четыре. Два больших и два маленьких. И это был ответ. Бонни не сомневалась. И неважно, говорит это душа румынской женщины-психопата или же ее собственный помутившийся рассудок – результат будет один.

– Я все поняла, – сказала Бонни, собирая вещи. Она заранее купила билет на автобус, зная, что Сэнди и Донован будут искать ее, пытаться вернуть. – Но мы будем уже далеко, – сказала она Вере Ренци, не особенно беспокоясь, слышит ее это чудовище или нет.

Автобус медленно тронулся и долго полз по заполненным улицам города, прежде чем покинул Чикаго. Был солнечный летний день. Какое-то время Бонни наблюдала за дорогой, затем откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза. Где-то далеко замаячил мир убийцы и психопата Веры Ренци.

Бонни шла по улицам Бухареста, ни на мгновение не сомневаясь, что это очередной безумный сон, от которого невозможно избавиться. Он превратится в тень и будет преследовать постоянно. Бонни увидела знакомую улицу, где стоял дом Веры Ренци, но настырно прошла мимо. «Если это мой сон, то куда идти, я буду выбирать сама», – решила она.

Незнакомая часть Бухареста окружила ее, поглотила. «Да и Бухарест ли это? – подумала Бонни. – Я же никогда не видела этот город. Что если все эти детали – плод моего воображения или же плод воображения Веры?» Она огляделась. «Разве может целый город со своей историей и своими жителями уместиться в голове одного человека? Нет. Сто раз нет. Значит, все это фантазия. Сон во сне. А если так, то, возможно, где-то здесь есть выход из не принадлежащего мне сна».

Бонни бродила по улицам, не особенно понимая, что ищет. «Может быть, нужно просто выбраться из города?» – пришла в голову новая мысль, но улицы города казались бесконечными. Улицы, ведущие к одному дому – дому Веры Ренци.

– Ладно, – Бонни поднялась по каменным ступеням, открыла дверь. В доме было тихо, солнечные лучи пробивались сквозь окна. – Вера! – прокричала Бонни. Никто не ответил ей. – Где ты, черт возьми! – она прислушалась. Ничего. – Чертова психопатка! – проворчала Бонни, решив, что королева мертвых снова восседает в подвале среди открытых гробов.

Никогда прежде Бонни не спускалась туда добровольно.

– Нам нужно поговорить, черт возьми! – Бонни подошла к старой дубовой двери в подвал. – Ты слышишь меня? Вера? – снова тишина. – Ладно, – Бонни решительно взялась за дверную ручку. Дверь вздрогнула. Ее черная поверхность сгустилась. – Я все равно войду, – сказала Бонни не столько Вере Ренци, сколько себе. Дверь распахнулась, но за ней ничего не было. Только темнота и пустота. Бонни замерла. – Что это за игра? – злобно зашипела она в темноту. Без ответа. – Это сон. Всего лишь сон, – тихо сказала себе Бонни, переступая порог.

Мир завертелся перед глазами. Бонни зажмурилась, но мрак, в который она падала, был повсюду: вокруг, внутри. Мрак и пустота. Не осталось ни чувств, ни мыслей. Только пустота: совершенная, безукоризненная.

«Но это уже не сон», – пришла в голову Бонни первая мысль после безбрежного моря пустоты. Темнота начала расступаться. Где-то далеко впереди забрезжил свет. Вернулось зрение, а следом за ним и остальные чувства.

Бонни услышала шум льющейся воды. В нос ударил запах сигаретного дыма. Номер в отеле был небольшим. Кто-то принимал душ. Бонни поднялась с кровати. Заглянула в ванную. Мужчина был незнаком ей. Он увидел ее, улыбнулся. Бонни выдавила из себя улыбку в ответ. Захлопнула в ванную дверь, прижалась к ней спиной.

«Нужно убираться отсюда! – решила она, стараясь не думать, как оказалась здесь. – Позже. Все это можно сделать позже». Она спешно оделась, схватила рюкзак со своими вещами и выбежала из номера.

Ночь была тихой и прохладной. Чужой, незнакомый город спал.

– И что будет дальше? – тихо спросила себя Бонни.

Она отыскала местный вокзал, дождалась утра и купила билет до Лос-Анджелеса.

Дорога заняла чуть больше двенадцати часов. Около двух дней Бонни потратила на поиски дома, где жил Томас Мороу. Еще порядка двух дней ей пришлось ждать, когда Томас появится на Малхолланд драйв.

– Нужно было искать не мой дом, а дом Кевина Костнера, – сказал Томас Мороу. – Его здесь все знают, в отличие от меня, а дома наши все равно рядом.

– Я не знала, – призналась Бонни.

Они прошли в дом Томаса.

– Или можно было попробовать спросить прохожих об Ордилии Конклин. Думаю, те, кто постарше, еще помнят ее.

– Ордилия Конклин?

– Разве Сэнди или Донован не рассказывали тебе о ней?

– Мама мне вообще ни о чем не рассказывала.

– А Донован?

– Немного.

– Может быть, он забыл?

– Разве такое забудешь?

– Я не знаю, – Томас нахмурился. – Так зачем, говоришь, ты здесь?

– Я не говорила.

– Понятно, – его лицо неожиданно просветлело. – Хочешь стать актрисой?

– Что?

– Иначе зачем приезжать в Лос-Анджелес? – снова нахмурился Томас.

– Ты что… Ты совсем ничего не помнишь? О том, что было в отеле Палермо. О том, как уехал в Милвилл.

– Нет. Милвилл я помню. Кажется, я придумал себе отца в лице Бадди Хоскинса и сбежал следом за ним… – Томас глуповато улыбнулся. – Мне тогда было шесть, так что…

– Это кто тебе такое рассказал?

– Гвен.

– Гвен?

– Моя сестра. – Томас снова помрачнел, но Бонни не заметила этого.

– Не знаю, что рассказала тебе сестра, но это не так. – Бонни достала распечатки всего, что смогла найти об отеле «Палермо». – Донован говорил, что почти все, кто находился там, либо сошли с ума, либо покончили с собой.

– Сошли с ума? – переспросил Томас, попытался подавить дрожь, но так и не смог.

– Донован сказал, что и сам был на грани, когда Сэнди нашла его. – Бонни тронула его за плечо. – Эй, с тобой все в порядке?

– Нет, – признался Томас, сделал себе выпить. – Тебе налить? – он снова нахмурился. – Ты ведь уже совершеннолетняя?

– Почти, – Бонни улыбнулась.

– Это хорошо, – растерянно кивнул Томас, выпил, налил себе еще.

– А твоя сестра… – спохватилась Бонни. – Гвен, да? Она ведь тоже была в отеле? Верно? И с ней… Я надеюсь… Надеюсь, с ней ничего не случилось плохого?

– Она не в себе.

– Ох.

– Первые пару лет было вроде бы все нормально, но потом… она начала себя вести странно. Не знаю, что со мной случилось, если бы не Ордилия Конклин, но всем, что у меня сейчас есть, я обязан ей. Можно сказать, что она воспитала меня. Сначала мы лечили Гвен дома, затем пришлось определить ее в лечебницу.

– Но… – Бонни нахмурилась, забыв выразить сочувствие. – Но разве ты не говорил, что Ордилия Конклин была с вами в отеле? И ты… Ты ведь тоже там был. Почему ты и эта женщина спаслись?

– Не знаю, – Томас пожал плечами. – Может быть, потому что мне было шесть, а тете Ордилии за шестьдесят?

– Ребенок и старуха?

– Она бы обиделась.

– Извини.

– Ничего.

– Давно она умерла?

– Почти три года назад.

– Так вот как ты получил этот дом.

– У нее никого больше не было, кроме нас с Гвен. – Томас дождался, когда Бонни кивнет. – А у нас, считай, что никого кроме нее. Была, правда, тетка в Техасе, но она порвала с нами все связи, как только узнала, что Гвен больна.

– И что, ни ты, ни Ордилия не задумались о том, что Гвен могла заболеть из-за того, что случилось с вами в отеле Палермо?

– Я же сказал, что мы почти ничего не помнили об этом. – Томас помялся, но затем все-таки решил продолжить. – К тому же моя мать незадолго до этого сошла с ума и покончила с собой. Мы посчитали, что это наследственность. Ордилия даже потратила кучу денег, чтобы выявить зачатки болезни и у меня, но врачи так ничего и не нашли.

– Сожалею.

– О чем?!

– Ну… То есть… Я имела в виду… – Бонни покраснела, спрятавшись за стаканом мартини.

– Все нормально, – Томас улыбнулся, налил себе еще выпить. – Расскажи теперь о себе. Если ты приехала сюда не за карьерой актрисы, тогда зачем?

– Зачем? – Бонни нахмурилась, поджала губы. – Ты знаешь, кто такая Вера Ренци?

– А должен? В каких фильмах она снималась?

– Она не снималась в кино. Это румынская женщина-психопат. Жила в начале двадцатого века в Бухаресте. Знаменита тем, что убила более тридцати мужчин, в числе которых два ее мужа и сын Лоренцо.

– Понятно, – Томас растерянно хлопнул глазами. – И что с ней не так?

– Я думаю, что ее душа живет во мне.

– Вот как… – Томас снова хлопнул глазами. – Если это какая-то шутка, то…

– Это не шутка! – вспылила Бонни. – Ты что, действительно совсем ничего не помнишь? Как жил в отеле Палермо? Не помнишь Бадди Хоскинса? Не помнишь детей, которые родились там? Не помнишь, как поехал в Милвилл? – она увидела, как Томас качает головой, и замолчала. – Зря я пришла сюда, – тихо сказала Бонни. – Я думала, что ты поможешь мне, как Донован помог моей маме, а ты, кажется, не можешь помочь даже своей собственной сестре.

– Гвен нельзя помочь.

– До тех пор, пока ты не поверишь мне, – нельзя.

– А если поверю?

– Мы можем найти Хоскинса. Можем заставить его исправить то, что он сделал. Доновану это однажды удалось. Почему же не удастся и нам.

– А тебе от этого какая выгода?

– Ты что, не слышал? – разозлилась Бонни. – Во мне живет душа психопата-убийцы, которая иногда берет надо мной контроль. По дороге сюда я сошла с автобуса и не помню, как это сделала. Я пришла в себя лишь в отеле. Со мной был какой-то мужчина… В Чикаго мне постоянно снилось, как Вера Ренци убивает своих любовников. Ты знаешь, что у нее в подвале был склеп? Там стояли цинковые гробы, в которых лежали убитые мужчины. Она приходила туда и смотрела, как они разлагаются. И все это я видела. И не только это. Я видела всю ее жизнь. Всех ее мужчин. Все ее безумие. Думаешь, почему я сбежала из Чикаго? Мне стало страшно, потому что эта психопатка когда-нибудь могла убить мою семью: Донована, мать, младшего брата и сестру. – Она замолчала, вглядываясь Томасу в глаза.

– Думаю, нам нужно еще выпить, – решил он, чувствуя, что пауза начинает затягиваться. Бонни тяжело вздохнула и протянула ему свой стакан.

Они просидели до поздней ночи, затем разошлись по разным комнатам.

– Если увидишь, как я брожу по дому, то запомни – это не я, – предупредила Томаса Бонни. Он кивнул, но так и не понял, шутит она или нет.

Утром они отправились к Гвен.

– И что я должна делать? – спросила Томаса Бонни, проходя в палату.

– Не знаю, – он глуповато пожал плечами. – Просто посиди рядом с ней. Если Доновану помогло твое присутствие, то может быть, это поможет и моей сестре.

– Только не вини меня, если ничего не выйдет, – предупредила Бонни.

– Не буду, – пообещал Томас, останавливаясь в дверях.

– Ты не войдешь?

– Она все равно меня не узнает. – Он замолчал, увидев, что Гвен, услышав его голос, настороженно повернула голову к двери. Бледные, кровоточащие губы с трудом разлепились.

– Томас? – недоверчиво спросила она, близоруко щуря глаза.

– Гвен? – голос Томаса дрогнул.

– А ты вырос, Томас. – Она попыталась подняться с кровати, но не смогла. – Тебя долго не было.

– Да тебя вроде как тоже.

– Вот как? – искусанные губы растянулись в подобии улыбки. – Давно я здесь?

– А ты не помнишь?

– Не особенно. Ордилия еще жива? – Гвен вздохнула, увидев, что Томас качнул головой. – Почему ты не сказал мне?

– Я говорил. Только ты была…

– Не в себе?

– Да.

– А сейчас?

– Что?

– Сейчас я все еще не в себе?

– А ты не чувствуешь?

– Я не знаю. Помнишь нашу мать? Она ведь тоже думала, что с ней все в порядке, а на самом деле все было очень плохо. – Гвен огляделась. – Кажется, со мной тоже все очень плохо. – Она прищурилась, разглядывая Бонни. – Это твоя девушка?

– Это Бонни. – Томас кивнул, прося Бонни подойти к кровати сестры. – Ты ее знаешь, Гвен.

– Сомневаюсь.

– Посмотри получше. Она была в отеле Палермо. Ты помнишь отель Палермо?

– Отель Палермо?

– Да. Мы приехали туда после того, как сбежали из Луизианы.

– А где мы сейчас?

– Сейчас мы в Калифорнии.

– Думаю, это далеко. – Гвен закрыла глаза. – Как же сильно болит голова… – Томас продолжал разговаривать с ней, но она уже не реагировала.

– Мы заберем ее домой! – сказал Томас, поворачиваясь к Бонни.

– Сомневаюсь, что это поможет.

– Ты не понимаешь! Она не узнавала меня последние годы, а тут… – голос его задрожал. – Она была мне как мать, Бонни.

– Я знаю.

– Черт! – Томас шумно выдохнул, отошел от кровати Гвен. – Думаешь, Хоскинс действительно может ей помочь?

– Думаю, да.

– Тогда давай найдем его. – Он заставил себя выйти из палаты сестры.

Спустя два часа они покинули Лос-Анджелес, ближе к ночи за спиной осталась и Калифорния. Отель, расположенный практически на границе с Невадой, был переполнен, и Томасу пришлось взять одноместный номер, в котором не успели даже прибраться.

– Надеюсь, тебе действительно есть восемнадцать, – безрадостно пошутил он, когда управляющий вдобавок ко всему зарегистрировал их как молодоженов.

– Не переживай. Тебе все равно придется спать на кресле.

– Боюсь, после уже будет не доказать, где я спал и на чем, – сказал Томас, открывая дверь.

В номере витал синий сигаретный дым, оставленный прежними владельцами. Постельное белье было мятым и влажным.

– Пойду попрошу, чтобы дали другое, – сказал Томас. Когда он вернулся, Бонни принесла из автоматов две банки колы и пару шоколадок.

– И пообещай, что как следует треснешь мне, если я ночью попробую сбежать или просто начну себя странно вести, – потребовала она перед тем, как они легли спать.

– Хорошо, – рассмеялся Томас. – Но, чур, после этого, я буду спать на кровати, а ты в кресле.

– Это не смешно! – зашипела на него Бонни. – Ты знаешь, что случилось с остальными детьми, родившимися тогда вместе со мной? Большинство из них выросло и стало маньяками. Некоторые убили своих родителей. Добрая половина из них сидит сейчас в тюрьме или же в сумасшедшем доме. Другая половина сбежала, затерялась где-то в толпе. Конечно, я смогла найти не всех, но и того, что есть, достаточно, чтобы не сомневаться в остальном. – Она выключила свет и забралась под одеяло.

Ей снова приснился Бухарест и Вера Ренци. Но теперь Бонни знала, как сбежать из этого мира. Черная дверь в доме Ренци вела в ночь, в пустоту, но за пустотой был свет. Бонни знала это. Свет жизни. Ее жизни. Ее мира.

Бонни проснулась с первыми лучами рассвета и долго сидела на кровати, наблюдая, как спит Томас, затем оделась, принесла завтрак из торговых автоматов. Томас проснулся и долго крутил головой, пытаясь сообразить, где находится.

– Собирайся, а я пока подгоню твой «Бентли», – сказала Бонни, забирая со стола ключи от машины.

– Не думаю, что это хорошая идея, – сказал Томас, но дверь за Бонни закрылась раньше, чем он успел закончить фразу. – Копия своей матери! – проворчал он, нахмурился.

В памяти вспыхнули неясные картинки.

– Кажется, я что-то начинаю вспоминать, – сказал Томас, прогоняя Бонни с водительского сидения «Бентли».

– Вспоминаешь? Ты имеешь в виду жизнь в отеле Палермо?

– Да. Я вспомнил твою мать. У нее были такие же рыжие волосы, как и у тебя, и такой же характер. И еще я вспомнил Донована, Энди Ханнигана…

– Плохо.

– Что? Почему? Это же значит, что я могу все вспомнить, как это было с Донованом, когда Сэнди привезла тебя к нему. Это значит, что Гвен может прийти в себя, если ты побудешь с ней какое-то время.

– И это значит, что во мне действительно все еще есть то зло, которое запихнули в мое тело в Милвилле.

– Но ты ведь можешь бороться с этим.

– И как долго?

– Что?

– Может быть, я уже отравила твой кофе. Вернее, не я, а эта чокнутая Вера Ренци. – Бонни прищурилась. – Ты ведь не пил кофе, который я тебе принесла утром?

– Пил.

– Плохо. – Бонни жестом велела ему заводить машину. – Хотя не думаю, что Вера Ренци решит отравить тебя сегодня. Полагаю, пока я могу ее перехитрить.

– Вот как… – протянул Томас. – Понять бы еще, шутишь ты или нет. – Он выехал со стоянки.

К обеду они добрались до Честона, а спустя полчаса остановились у заброшенного отеля Палермо. Надпись с названием отеля накренилась, высокие окна в кафе были разбиты. Двери в большинство номеров – выбиты, сорваны с петель. Повсюду пыль, песок, колючки.

– Попробуй вспомнить хоть что-нибудь, – сказала Бонни. – Как здесь жил Хоскинс, о чем мечтал, чего боялся.

– Не знаю, смогу ли я, – признался Томас.

Он вышел из машины. Новый, блестящий в лучах солнца «Бентли» выглядел чем-то противоестественным на фоне заброшенной стоянки. Воспоминания ожили как-то внезапно. Томас вздрогнул, пошатнулся. Бонни позвала его по имени.

– Я в порядке, – тихо сказал Томас.

Он вошел в заброшенное кафе, остановился. Пыль, песок, тишина. Где-то далеко зазвенели голоса из прошлого. Томас снова вздрогнул. Время ожило, полетело назад. Пыль и песок, нанесенные в кафе за долгие годы, оставляли помещение. Сломанные бродягами столы восстанавливались. Появились и разбитые стекла.

Томас почувствовал сладкий запах приготовляемой пищи. Мимо прошла рыжеволосая официантка с подносом. Семья за столом у окна разразилась громким смехом. Томас оглянулся, надеясь, что за спиной увидит Бонни, но вместо этого увидел стоянку с десятком автомобилей. Где-то там была и старая «Фиеста» – машина, на которой они приехали в этот отель с Гвен… И сама Гвен… Томас увидел свою сестру. Она выходила из машины. Молодая, здоровая, красивая.

– А я и забыл, что у нее была короткая стрижка, – пробормотал он, глядя стеклянными глазами на стоянку. Бонни проследила за его взглядом. – Гвен! – крикнул Томас, совершенно забыв, что он давно не тот шестилетний мальчишка, которым был.

– Гвен? – Бонни спешно отошла в сторону, уступая ему дорогу.

Томас выбежал на улицу, распахнув давно не существующую дверь.

– Гвен, подожди! – закричал Томас, пытаясь догнать сестру. Она вошла в номер, где они жили, и закрыла дверь. – Гвен! – обиделся Томас, не понимая, почему она игнорирует его. Он постучал в дверь, не получил ответа, заглянул в окно, снова постучал.

– Томас? – осторожно позвала его Бонни. Он услышал ее голос, обернулся, но никого не увидел. – Томас, ты в порядке?

– Я? – Томас огляделся, решив, что его кто-то разыгрывает. – Кто здесь? – он спустился с крыльца, снова огляделся. Взгляд устремился к номеру Бадди Хоскинса. Ноги сами понесли его вперед, к черной, как ночь, двери.

Томас поднялся на крыльцо, взялся за дверную ручку. Замок щелкнул. В нос ударил запах пыли. Томас вздрогнул, ощутив, как прожитые годы наваливаются на плечи мальчишки, которому все еще шесть. Или же нет?

Он осторожно преступил через порог. Оживший прежде отель заново умирал, сжимался, затягивался паутиной, покрывался слоем пыли. Но что-то не менялось. Кто-то не менялся. Томас видел человека на кровати. Он лежал на спине, подпирая взглядом потолок. Его лицо было изуродовано ожогом.

– Хоскинс! – прошептал Томас, не особенно понимая, в каком времени находится. Человек на кровати медленно повернул голову.

– Ты меня знаешь? – спросил он.

– Я… Я… Я Томас. Томас Мороу.

– Томас Мороу?

– Мы жили когда-то вместе в этом отеле. Все мы. Ты, я, моя сестра Гвен, Патер Осторе, Сэнди О’Хара, Энди Ханниган, Грегори Палермо, Гермина Грэтхем… Ты помнишь?

– Да. Кажется. Что-то. – Бадди окинул Томаса безразличным взглядом. – А ты, значит, тот маленький засранец, что вечно путался у меня под ногами?

– Ну да… – Томас нахмурился, обернулся. Бонни стояла на пороге прямо за его спиной. Он кивнул ей, предлагая войти. – А это дочь Сэнди. Ее ты тоже должен помнить. – Томас бросил на Хоскинса короткий взгляд. – Ты увез ее и остальных детей в Милвилл. Помнишь? А потом ее мать нашла тебя и заставила все исправить.

– Конечно, помню, – Хоскинс растянул губы в уродливой улыбке, трогая шрамы на левой щеке.

– Это меньшее из того, что ты заслужил, – сказал ему Томас.

– Не я, – Хоскинс устало покачал головой. – Всему виной зелье, тварь, которая заставляла меня служить ей. Так же, как служила ей твоя сестра. Ты ведь не испытываешь ненависти к Гвен за это?

– Не сравнивай ее и себя!

– Верно… – протянул Хоскинс.

Он поднялся с кровати, заставляя Томаса попятиться. В памяти это был гигант, почти что монстр, от которого как бы быстро ты ни бежал, все равно не скроешься, сейчас же это был старик. Дряхлый, немощный, убогий.

– Расслабься, – сказал Хоскинс. – Тварь давно оставила меня. – Он перевел взгляд на Бонни. – В какой-то степени это заслуга твоей матери и Донована, – его пальцы снова коснулись уродливого шрама. – Не так-то просто располагать к себе людей, имея такое лицо. К тому же тварь знала, что я старею. Она искала себе новое тело, нового раба, который сможет исправно служить ей многие годы. Не такого, как Донован или Сэнди. Нет. Они лишь пешки, такие же, как жители Милвилла. Они привязаны к одному месту, к одному человеку, к одному событию. – Хоскинс посмотрел на Томаса. – Сколько лет прожила твоя сестра после того, как покинула этот отель?

– Она не умерла.

– Значит, сошла с ума… – протянул Хоскинс. – В мире очень мало людей таких, как я или мой отец.

– Разве твоего отца не сожгли жители Милвилла за то, что он сделал с ними?

– Сожгли? – Хоскинс устало рассмеялся. – Боюсь, чтобы избавиться от него, им нужно было вместе с ним сжечь и себя, избавиться от водонапорной башни, от колодца, от тумана в пустыне. А так… Он не умер. Не остановился. Он нашел меня, нашел мое тело. Да. Он и был той тварью. Из тысяч проклятых душ, обитающих в том мире, меня нашла душа моего безумного отца. Так что, когда Донован жег мне лицо, он жег лицо не мне, а тому монстру, которому я служил. Только монстр этот не чувствовал боли. За него эту боль чувствовал я. Свою боль. Боль за деяния, которых я сам никогда бы не совершил. – Он шагнул к выходу, заставляя Томаса и Бонни отойти от двери и выпустить его на улицу. – Я понял это, когда он оставил меня, – сказал Хоскинс, бездумно вглядываясь в небо, словно там могло находиться прощение. – Попытался что-то исправить, но не смог. Попытался убить себя, но тоже не смог, да и поздно было уже для этого. Наверное, он и выбрал меня, потому что я всегда был слаб и нерешителен. Всегда был неудачником и трусом. Ведь если честно, то я мог остановить то, что случилось в отеле. Нужно было лишь набраться смелости и попытаться убить себя, пусть даже тварь после и заставит меня страдать. Пытаться снова и снова, пока твари не останется ничего другого, кроме как отступиться. Но я не решился. Убедил себя, что моя смерть ничего не изменит, что тварь найдет себе другого слугу, и продолжал жить. К тому же тварь иногда вознаграждала меня, позволяя пользоваться своими заслугами. Сильные люди уважали меня, красивые женщины отдавались мне. Без твари я никогда бы не смог получить ничего подобного. И мне это даже нравилось. Особенно после того, как Донован изуродовал мне лицо. Я думал, что тварь будет со мной всегда. Но тварь оставила меня. Мой отец оставил меня. Я пытался вернуться в Омаху, пытался пристроиться где-нибудь в другом месте, но люди находили меня. Люди, которые были родственниками тех, кого тварь использовала в своих целях. Они винили меня в смерти своих братьев, сестер, матерей, отцов… И я просто бежал, куда мог. Бежал, пока мог. Иногда мне хотелось остановиться и позволить им убить себя, но я был слишком труслив даже для этого. В итоге я вернулся в этот отель. Какая разница, на каких улицах спать? Верно? – он обернулся, награждая Бонни и Томаса доверчивым взглядом. – Что мне теперь делать?

– Что тебе делать?! – опешила Бонни.

– Вообще-то мы думали, что ты поможешь нам, – признался Томас.

– Помочь? Но что я могу?

– Скажи для начала, что происходит с Бонни. Почему она видит Веру Ренци?

– Я не знаю, кто такая Вера Ренци.

– Психопат из Румынии, душу которой ты вернул в тело Бонни.

– Ах, ты об этом… – на лице Бадди отразилась усталость. – Сомневаюсь, что я сейчас смогу приготовить еще одно зелье, да и снова лишиться памяти Бонни, наверное, не захочет.

– А моя сестра? – Томас увидел, как Хоскинс покачал головой. – Ты врешь! – он сжал кулаки, сделал шаг вперед.

– Томас! – Бонни тронула его за плечо, но остановить не смогла.

Бадди вскрикнул и попытался убежать. Томас догнал его. Их окутало облако пыли. Бонни хотела закричать, но не могла. Хотела отвернуться, но тело онемело. Затаив дыхание, она жадно ловила каждый удар Томаса, каждый стон Бадди Хоскинса.

– Он еще жив? – спросила она Томаса, когда он отошел от скрюченного на земле тела.

– Я не знаю. – Он сел на деревянные ступени крыльца. – Сейчас мне охота убить их всех, отправиться в Милвилл и стереть этот чертов город с лица земли.

– Мне тоже, – призналась Бонни, села рядом с Томасом. – Очень больно? – спросила она, прикоснувшись к его правой руке.

– Больно? – Томас растерянно посмотрел на свои кулаки. – Это не моя кровь.

– Хорошо, – Бонни бросила короткий взгляд в сторону Хоскинса.

Пыль впитывала капли его крови. Несколько капель крови засыхали на лице Томаса. Но крови становилось больше. Она застилала мир. Бонни зажмурилась, надеясь, что головокружение пройдет, открыла глаза, но вместо отеля «Палермо» увидела Бухарест.

Улица была незнакома, и Бонни долго металась по чужому городу, пытаясь отыскать дом Веры Ренци, чтобы выбраться из этого сна. Когда ей это удалось и тьма за черной дверью расступилась, Бонни увидела старый заброшенный номер. Она лежала на грязной кровати. За окнами был поздний вечер. Рядом лежал Томас. Глаза его были закрыты. Бонни толкнула его в бок, заставляя проснуться. Он открыл глаза, улыбнулся, попытался поцеловать ее.

– Эй! – она спешно попыталась подняться с кровати, запуталась в спущенных штанах, упала, выругалась.

– Ты чего? – растерялся Томас.

– Ничего. – Бонни бросила на него гневный взгляд. – Отвернись.

– Я думал, что нравлюсь тебе.

– Не мне.

– Что?

– Это была не я! – Бонни вскочила на ноги, шагнула в сторону ванной, вспомнила, что это заброшенный отель, остановилась.

– Я думал… – Томас поморщился, растерянно поджал губы. – Извини. Просто ты была такой…

– Психопаткой?

– Нет. Обыкновенной. – Он помялся и добавил. – Я правда ничего не понял.

– Ладно, – Бонни тяжело вздохнула. – Чего уж теперь, – она натянуто улыбнулась. – В конце концов, не ты меня сделал такой. – Черты ее лица снова стали жесткими. – Они всем нам испортили жизнь.

– Да.

– И еще многим испортят. – Бонни прищурилась, вглядываясь Томасу в глаза. – Когда мы сидели на крыльце, днем, после того, как ты избил Хоскинса, и до того, как появилась Вера Ренци… Ты сказал, что хочешь убить их всех… Это правда? Потому что если да, то я хочу поехать с тобой. Вместе. В Милвилл. За себя, за свою мать, за Донована, твою сестру, тебя… За всех, кому они испортили жизнь и кому еще собираются испортить. – Она дождалась, когда он кивнет. – Ты вспомнил что-нибудь о Милвилле?

– Немного. – Томас выдержал пристальный взгляд Бонни. – Думаю, у Хоскинса можно будет узнать много полезного.

– У Хоскинса? Разве ты его не убил?

– Он заходил, когда мы с тобой… – Томас замялся.

– Понятно, – кивнула Бонни. Когда они вышли на улицу, Хоскинс сидел на крыльце. Его лицо было покрыто пылью и засохшей кровью. Сломанный нос наклонился набок. Пара зубов была выбита.

– Я слышал, о чем вы говорили, – сказал он, не глядя на Бонни и Томаса.

– И что? Ты поможешь нам? – спросила Бонни.

– Не вам. Себе. – Хоскинс закряхтел, поднимаясь на ноги. – Хватит бежать. – Он пошатнулся, вытянул руку, надеясь, что Бонни или Томас помогут ему устоять, снова упал. – Да. Верно. Так все и должно быть. – Бадди снова начал подниматься на ноги.

– Как хорошо ты знаешь Милвилл? – спросила его Бонни.

– Нет, – замотал головой Томас. – Ты не посадишь этот мешок с дерьмом в мой «Бентли»!

– И как, интересно, ты меня остановишь? – она показала ему ключи от его машины.

– Черт! – Томас растерянно хлопнул себя по пустому карману. – Надо было тебя убить! – прошипел он Хоскинсу.

– Все еще ненавидишь меня за то, что я бросил тебя в Милвилле? – спросил его Бадди.

– Что?! Причем тут это? – растерялся Томас.

– Когда мой отец бросил нас с матерью, я его ненавидел.

– Ты не мой отец.

– Не говори, что ребенком ты не хотел этого. Здесь, в этом отеле. Когда мы жили как одна большая семья. Я помню. Ты был очень сильно привязан ко мне.

– Мне было шесть! – Томас снова сжал кулаки. Бадди отвернулся.

– Пойду подгоню машину, – сказала Бонни, решив, что если Томас что-то сделает сейчас с Хоскинсом, то она не станет вмешиваться.

Но Томас не сделал. Наоборот. Он помрачнел, замкнулся.

– Ты уверен, что тварь, о которой ты рассказывал, оставила тебя? – спросила Бонни Хоскинса, когда они отъехали от отеля. – Потому что то, как ты себя ведешь – это… это странно. Очень странно.

– Мне просто страшно.

– Страшно?! Не думала, что у такого, как ты, мог остаться страх.

– Наверное, поэтому тварь так долго и управляла мной. Она знала, что я боюсь, знала, как заставить меня подчиняться. Я боялся боли, боялся страданий. Боялся, что любое непослушание повлечет жестокое наказание.

– Думаю, об этом знала не только тварь. – Бонни не смогла сдержать ехидной улыбки. – Поэтому ты согласился помочь, когда Донован сжег твое лицо? Тоже испугался боли?

– Ему помог не я. Ему помогла тварь. Донован мог убить меня, а это значит, что умерла бы и тварь. К тому же Донован не собирался останавливать меня. Ему нужна была только собственная жизнь.

– Сколько всего таких, как я?

– Десятки. Я помню десятки. Но перед тем как тварь покинула меня, мы снова поселились в индейской резервации, но на этот раз у нас были грандиозные планы.

– Все-таки Доновану нужно было тебя убить. Дождаться, когда ты выполнишь свою часть договора, и убить. – Бонни поджала губы, заставляя себя замолчать. Молчал и Хоскинс.

Мыслей в голове почти не осталось. Здоровых мыслей. Все остальные были черными, воспаленными, с содранной кожей. Собственная голова превратилась в камеру заточения, в которой каждая стена наполнена ужасными картинами боли и страданий. В камеру, где есть слабая надежда на свет – крохотное, затянутое решеткой окно, через которое не выбраться, но которое позволяет не свихнуться окончательно, не стать заложником безумия и отчаяния диких настенных рисунков, скрывавших все прошлое, все хорошее, что было прежде в жизни. Рисунки и надписи. Частично утерянные химические формулы, брошенные кем-то фразы, обрывки писем, клочья обещаний. Где-то там было обещание, данное Бадди много лет назад Трэйси. Обещание вернуться за ней. И где-то там была химическая формула, позволившая твари открыть ворота в другой мир, чтобы выпустить души убийц и маньяков на свободу.

– Нам нужно остановиться, – сказал Бадди, как только они оказались в Честоне.

– Решил сбежать? – презрительно скривилась Бонни.

– Нужно сделать покупки. – Хоскинс застучал уродливой рукой по стеклу, показывая на магазин. – Мне нужно сделать зелье.

– Снова зелье? – зашипела на него Бонни.

– Зелье, которое сможет открыть ворота в другой мир. Мы выпустим тех тварей в город. Они будут слабы и будут искать новые сосуды, новых детей, но детей не будет… А утром они умрут.

– Все?

– Все, кого удастся выпустить.

– Тогда нам понадобится много зелья.

– Очень много! – глаза Хоскинса вспыхнули безумием.

Бонни свернула на стоянку, вышла из машины, позвав Томаса. Продавцы встретили странную троицу недружелюбными взглядами. Женщина лет сорока подошла к Хоскинсу и спросила, не нужна ли ему помощь, затем почувствовала запах мочи, с отвращением отшатнулась.

Вечером они сняли номер на троих. Бонни боялась, что Хоскинс может сбежать, поэтому убедила Томаса, что они должны присматривать за ним, а для этого лучше всего будет жить вместе, однако уже через два дня, когда от запаха химикатов невозможно было дышать, сама предложила перебраться в соседние номера.

– Заодно избавимся от жалоб соседей на постоянную вонь от экспериментов Хоскинса, – сказала она. – К тому же мы можем продолжать следить за ним, но теперь по очереди.

– За тобой мне тоже придется следить? – спросил Томас.

– Думаю, да, – сказала Бонни, но так до конца и не поняла, шутит он или говорит всерьез.

За две недели, которые они провели в отеле, Бадди Хоскинс так ни разу и не вышел из своего номера. Он даже не просил еды, лишь Бонни иногда приносила ему вечерами пирожки и кофе из торговых автоматов. С Томасом она почти не встречалась. Они дежурили по очереди, продолжая наблюдать за Хоскинсом, хотя наблюдение давно начало деформироваться в нечто большее.

Сначала Бонни начала думать, что готова простить Хоскинса, затем, что готова назвать своим другом. Она даже поругалась с несколькими постояльцами, которые начали жаловаться на вонь из открытых окон номера Хоскинса. Крики разбудили Томаса. Он вышел на улицу еще сонный, уладил конфликт, зашел в номер Бадди и попросил его закрыть окно. Бонни сама это слышала – не приказал, не велел, а попросил. Последнее удивило ее. Она сказала, что пойдет спать, но закрывшись в своем номере, стала наблюдать за Томасом.

Убедившись, что Бонни ушла, он купил еды и отнес в номер Бадди.

– Не знала, что ты тоже его кормишь, – сказала Бонни.

– А ты против? – спросил Томас. Бонни замялась, пожала плечами.

– Да нет. Наверное, нет. – Она тряхнула головой, вернулась в свой номер.

Сон был неровный, и запомнить его было невозможно. Бонни проснулась за пять минут до звонка будильника, оделась и сменила Томаса. Один из постояльцев, с которыми она недавно ругалась, принес ей пакет с химическими препаратами и попросил передать Бадди Хоскинсу. Она выполнила просьбу, даже не задумавшись о странности последней. Вопросы появились лишь в кафе за обедом, да и то это были далекие, смазанные призраки чего-то ненужного.

Бонни чувствовала, что должна просто охранять Бадди. Не спрашивать, не пытаться понять, а просто охранять, оберегать. Понимание этого пришло как-то внезапно, но почти сразу стало чем-то естественным, как запах из окон номера Хоскинса, которые снова были открыты, но никто уже не обращал на это внимания, никто не приходил ругаться. Наоборот, этот запах начинал нравиться людям. Приторно-цветочный запах: манящий, очаровывающий. Запах настораживал лишь новоприбывших, но для них была создана завеса обыденности и неторопливости знойных будней.

Жизнь продолжалась, но лишь опытный глаз мог заметить, что вращается она исключительно вокруг номера Бадди Хоскинса, как это было много лет назад в отеле Палермо. Но об этом никто не знал, кроме Томаса Мороу. Никто не помнил, кроме него. Но воспоминания, от которых он так отчаянно хотел отказаться в детстве, больше не пугали его. Наоборот, они стали чем-то самым реальным из всей его прошлой жизни.

– Тебе не кажется это странным? – спросила его как-то раз Бонни.

– Странным? – Томас нахмурился, бросил короткий взгляд на открытые окна в номер Хоскинса, качнул головой. – А почему это должно быть странным?

– Я не знаю. – Бонни задумалась на какое-то время, но так и не смогла найти ответ. – Мне казалось, что мы должны были давно уехать, но мы все еще здесь. Почему? – спросила она первое, что пришло в голову.

– Наверное, Бадди чего-то ждет, – сказал ей Томас. Она снова задумалась.

– А чего он ждет?

– Я не знаю, – Томас натянуто улыбнулся, посмотрел на часы и сказал, что ему пора съездить в магазин за канистрами для зелья, которыми доверху были заполнены уже пара номеров.

– Интересно, как мы сможем отвезти все это в Милвилл? – спросил управляющий отеля, окидывая канистры с зельем задумчивым взглядом. – Можно, конечно, нанять фуру…

– Думаю, у меня есть идея получше, – сказал Томас, устремляя горящий безумием взгляд за окно, где остановился разрисованный тягач с блестящей в лучах обеденного солнца цистерной.

Водителем тягача был здоровенный детина с вислыми рыжими усами и злым взглядом, но обед с новым зельем, которое создал Бадди, превратило его в раба. Его имя было Бенджамин Клэнси. Было когда он заходил в кафе, было когда он шел в номер, надеясь выспаться, но когда он проснулся, то стал таким же как и все остальные в этом отеле – человеком-слугой. Он поднялся с кровати, оделся, вышел на улицу, с трудом понимая, кто он и что должен делать.

– Нам нужна твоя помощь, приятель, – сказал ему Томас.

– Помощь? – подозрительно переспросил Клэнси, но уже четверть часа спустя рыл с другими постояльцами яму за отелем, чтобы слить в нее бензин из цистерны своего тягача.

От стоявшего запаха кружилась голова и начинало звенеть в ушах, но никто не уходил. Дождавшись, когда цистерна опустеет, собравшиеся за отелем люди так же монотонно закопали яму, однако запах бензина витал по отелю еще несколько дней. Он был настолько сильным, что перекрывал даже вонь химикатов из номера Бадди Хоскинса. Но никто из жителей не обращал на это внимания, никто не замечал этого.

Лишь когда тягач с заполненной под завязку зельем цистерной покинул отель, появились первые вопросы, на которые не было ответов. Даже спустя месяц никто из жителей не смог вспомнить, что с ним случилось.

– С ними все будет в порядке? – спросил Томас Бадди Хоскинса, когда они покидали отель. – Я помню, что случилось в отеле Палермо…

– Это не отель Палермо, – заверил его Хоскинс. Томас обернулся, встретился с ним взглядом, кивнул.

– Следи лучше за дорогой, – посоветовала Бонни. Задние фары тягача Бенджамина Клэнси вспыхнули впереди.

Начинался вечер. Небо медленно окрашивалось в алый цвет. Хоскинс откинулся на спинку заднего сиденья и закрыл глаза. Призрачное прошлое звало его. Но страха и сомнений не было. Лишь небольшое волнение, причин которого Бадди не мог понять.

Камера заточения в его голове сжалась. Стены нависли над ним, заставляя смотреть на себя, изучать свои безумные картины, созданные руками Бадди, но к которым он не имел никакого отношения. Или же имел? Он подумал: «А мог ли я изменить хоть что-то, мог ли попытаться остановить тварь внутри себя?» Стены тюрьмы сознания сжались сильнее. Бадди вскинул руки, пытаясь дотянуться до высокого окна. Далекое небо за ним манило, но оставалось недосягаемым, рождая зарево, под которым клубился туман Милвилла.

Бадди вздрогнул, проснулся. Нет, прошлое было не только во сне. Прошлое было и наяву. Белый густой туман окружал «Бентли». В небе искрилось зарево. У остановившегося впереди тягача суетился Бенджамин Клэнси, открывая на цистерне сливные краны. Ядовитое зелье бурлило и шипело, щедро поливая высушенную солнцем землю. Туман стягивался к этому месту, сгущался над ним, пульсировал, словно живое существо. Было видно, как в нем зарождаются сотни, тысячи крохотных вспышек. Они питали сверкавшее над пустыней зарево, заставляли разгораться, слепить глаза. Жители Милвилла просыпались, выходили на единственную улицу города.

– Теперь забирай Клэнси и убирайся как можно дальше отсюда, – сказал Бадди Томасу. – Вот, – он протянул ему пробирку с зельем. – Думаю, это поможет твоей сестре.

– А Бонни?

– Бонни должна остаться здесь.

– С ней все будет в порядке?

– Я не знаю, – честно признался Хоскинс.

Он выбрался из машины, уступив место Клэнси. Туман, окруживший цистерну, стал еще гуще. Где-то за спиной загудел двигатель «Бентли». Автомобильные фары выхватили из тумана силуэты бродивших там людей.

– Думаю, скоро здесь будет весь город, – сказал Хоскинс, наблюдая, как сотни крохотных точек, парящих в воздухе, превращаются в дивных, переливающихся разными цветами существ.

Десятки, сотни, тысячи существ. Они окружали бродивших в тумане людей. Вырывали из их тел существ, которые уже поселились там, занимали их места, но тут же уступали место другим. Ночь медленно перешагнула экватор, а существа продолжали появляться. Их свет наполнял бродивших в тумане людей. Они уже не дрались за человеческое тело, они теснились, позволяя подобным себе заполнить сосуд. Но их было слишком много.

Бадди увидел, как одно из этих существ, выбравшись из тумана, устремилось к нему. Воздушные конечности обвили горло, проникли в плоть. Он не чувствовал боли. Лишь мысли начали путаться, разбавленные другой личностью. Реальность перестала существовать, вернув Бадди в камеру его сознания, которая теперь должна защитить его. Он спрячется здесь – за этими каменными стенами, за этой железной дверью. Никто не сможет проникнуть сюда. Но Бадди ошибался.

Кроме стен и двери в его камере было еще и окно, позволявшее надеяться ему так долго. Теперь тварь пыталась добраться до него через это окно. Дивная, словно редкий цветок, тварь.

– Убирайся! – заорал Бадди.

– Разве ты не узнаешь меня? – спросила его тварь. Он заморгал, увидев, как за решеткой из пучка света начинает формироваться знакомое лицо. – Трэйси? – недоверчиво спросил он. – Трэйси Дуган?

– Ты бросил меня, Бадди Хоскинс. Обещал, что вернешься, но не вернулся. – Девушка ухватилась руками за решетку окна, пробуя ее на прочность.

– Нет. Я не смог вернуться! – застонал Бадди.

– Я ждала тебя! Я верила тебе! – Трэйси снова дернула решетку.

– Нет! – Бадди с ужасом увидел, что стальные прутья гнутся, а бетон, который держит края решетки, начинает крошиться. Одновременно с этим кто-то ударил в дверь так сильно, что содрогнулась вся камера.

– Слышишь? – улыбнулась Трэйси. – Это пришли за тобой.

– За мной? Но что я сделал им?!

– А что я сделала тебе? – она снова улыбнулась. Решетка в ее руках согнулась сильнее. – Почему ты меня бросил?

– Я не смог вернуться! – Бадди сжался, услышав новый удар в дверь, от которого по стенам пробежала трещина.

– Ты просто испугался! – закричала сверху Трэйси. – Признайся!

– Во мне была тварь!

– Ты мог бороться с ней!

– Не мог! Она заставляла меня страдать! – Бадди упал на колени. – Пожалуйста, Трэйси! Прости меня! – от нового удара в дверь со стен и потолка посыпалась штукатурка. – Пожалуйста, скажи им, чтобы оставили меня в покое!

– Я не могу, – Трэйси наконец-то удалось вырвать решетку.

– Но что они хотят от меня?

– Это всего лишь твари. Всего лишь падшие души. Им не нужен твой разум. Им нужно твое тело, – она просунулась в окно, протягивая Бадди руку. – Хватайся!

– Ты хочешь помочь мне?

– Считай, что мне здесь просто скучно. Хоть в моем распоряжении и целый Вегас, но одной здесь совершенно нечем заняться.

– Нет. Ты просто хочешь выманить меня из этого убежища!

– Это убежище скоро развалится на части. Разве ты не видишь? Или тебе просто страшно принять решение? Сначала ты подчинялся твари, теперь подчиняешься своему страху.

– У меня не было выбора!

– Выбор есть всегда! – Трэйси снова нетерпеливо протянула ему руку. – Либо хватайся, либо я ухожу.

– Подожди! – крикнул Бадди.

Он выбрался из камеры в тот самый момент, когда стальная дверь не выдержала натиска извне. Сотни монстров и психопатов ворвались в сознание, заполнили тело. Но теперь это был просто сосуд, в который устремлялись все новые и новые твари.

Бонни видела, как они заполняют изуродованное за долгие годы тело Бадди, разрывают его на части. Кровь брызнула ей на лицо. Лопнула сначала кожа, затем мясо. Наконец, не устояли и кости. Тело Бадди взорвалось, словно наполненный кровью мешок. Бонни вскрикнула, спешно пытаясь стряхнуть с себя остатки уцелевшей плоти. Оставшиеся без тела твари устремились к ней. Но что-то не пускало их, будто этот сосуд был запечатан слишком тщательно. Оставались лишь бродившие в тумане жители Милвилла. В эти биологические сосуды устремились тысячи тварей.

Бонни видела, как их тела взрываются так же, как до этого взорвалось тело Бадди Хоскинса. Видел это и Томас Мороу. Покинув туман, армия тварей устремилась в город, ища себе новые сосуды. Люди кричали, корчились, лопались, как воздушные шарики, которые кто-то попытался слишком сильно надуть. Кровь заливала единственную улицу города, стены домов. А тварей становилось все больше и больше. Они преследовали «Бентли», висели у него на хвосте.

– Не останавливайся! – закричал Томасу Бенджамин Клэнси. Волосы на его теле встали дыбом. Ощетинились, казалось, даже его вислые усы.

Собрав свою кровавую жатву в городе, армия тварей теперь устремила все свои усилия, чтобы догнать беглецов. Томас гнал, как сумасшедший, но твари, казалось, и не думали отставать. Наоборот, они догоняли «Бентли», приближались к нему, цеплялись за бампер, за фонари, багажник. Они уже готовы были пробраться в салон, когда им мешали другие твари, стремящиеся завладеть беглецами. И гонка продолжалась до тех пор, пока на небе не забрезжили первые лучи восходящего солнца. Твари зашипели, закорчились.

Некоторое время они продолжали преследовать «Бентли», но сил оставалось все меньше и меньше. В какой-то момент они остановились, попытались вернуться в спасительный туман на окраине Милвилла, но солнце сожгло их раньше, чем им это удалось. Но не смогли укрыться и те, что остались в тумане. Они лишь продлили агонию. Конец был един для всех – смерть от ярких солнечных лучей. Томас остановился в городе Спангор.

– Какого черта?! – заорал Клэнси, требуя, чтобы он продолжал движение.

– Извини, дружище, но я должен вернуться назад, – сказал ему Томас.

– Вернуться? Ты спятил. Ты разве не видел тех тварей?

– Видел, но там остался мой друг. К тому же там стоит твой тягач. Разве ты не хочешь вернуть его?

– Ну уж нет! – Клэнси шарахнулся от Томаса, как черт от ладана. – Ты точно спятил! – он вышел из машины и не прощаясь побежал прочь.

Томас развернул уставший от ночной гонки «Бентли». Двигатель надрывно гудел, обещая отказать в любой момент.

– Нет, – сказал своей машине Томас. – Ты слишком, черт возьми, дорого стоишь, чтобы подводить меня сейчас. – В ответ двигатель недружелюбно кашлянул. – Не смей! – прикрикнул на него Томас.

Он добрался до Милвилла, не переставая ожидать поломки. Но поломки не было. Как не было в городе и тварей. И людей. Лишь кровь засыхала на стенах и асфальте, да синие мухи облепляли оставшиеся ошметки плоти. Томас ехал медленно, но старался не смотреть по сторонам, не думать, не вспоминать. «Мне нужна только Бонни», – говорил он себе, однако желудок настырно продолжал сжиматься.

За городом он свернул с дороги. Колеса подняли пыль. Было видно, как в небе кружат птицы – там, где ночью было зарево и туман. То тут, то там встречались останки человеческих тел.

«Сколько же их возле тягача Клэнси?!» – подумал Томас, чувствуя, как усиливается тошнота.

Где-то впереди сверкнула цистерна. Томас снизил скорость, объезжая очередное изуродованное человеческое тело. Вскоре этих тел стало так много, что ему пришлось остановиться и идти дальше пешком. Птицы недовольно каркали, взмахивали крыльями, пытаясь отогнать его от своей добычи.

Почти не глядя себе под ноги, Томас добрался до тягача и только там огляделся. Бонни нигде не было. Он тихо, почти шепотом позвал ее по имени. Без ответа. Томас повторил попытку, но на этот раз громче. Отозвалась лишь пара недовольных птиц.

– Бонни, черт возьми! – закричал Томас, чувствуя, как начинает кружиться голова. – Бонни, ты где?

– Здесь! – наконец-то отозвалась она. Томас пробрался к колодцу, где стояла Бонни. К колодцу, на дне которого когда-то давно Хоскинс оставил Трэйси Дуган, бросил ее, предал.

– Бонни? – Томас осторожно тронул ее за плечо. – Ты в порядке?

– Да.

– А Хоскинс?

– Какая из его частей?

– Понятно… – Томас осторожно заглянул в колодец, из которого все еще продолжал струиться туман. На мгновение ему показалось, что на дне он различил какое-то движение.

– Твари все еще там, – сказала Бонни. – Не все, но пара десятков – точно. Может быть, сотня. – Она бросила на Томаса мимолетный взгляд и снова уставилась в колодец. – Солнце убивает их, но они прячутся в тумане. Нужно как-то выманить их на свет, пока не наступила ночь.

– Их можно сжечь, – предложил Томас.

Он принес закрепленные на тягаче две канистры с бензином. Вырвавшееся из колодца пламя обдало его лицо жаром, заставляя попятиться. Следом за огнем из колодца полезли и притаившиеся там твари.

– Это еще не конец, – сказала Бонни, когда солнце привело в исполнение свой смертельный приговор. – Нужно уничтожить водонапорную башню. Как думаешь, ты сможешь управлять тягачом?

– Попробую, – пообещал Томас.

Он забрался в залитую кровью кабину и включил зажигание. Раза с пятого ему удалось найти нужную передачу. Дизельный двигатель заурчал, сдвигая тяжелую машину с места.

– Я поеду следом! – крикнула ему Бонни, но Томас не услышал.

Добравшись до дома, где когда-то давно жил отец Бадди, он не раздумывая свернул с дороги. Старый забор жалобно хрустнул под колесами тягача. Томас выехал на задний двор, остановился, вышел из машины, обвязал стальным тросом одну из трех опор водонапорной башни.

– Думаешь, получится? – спросила Бонни.

– Посмотрим. – Он вернулся в кабину и вдавил педаль газа в пол.

Из выхлопной трубы тягача повалил черный дым. Стальной трос затрещал. Опора башни согнулась, земля под ней вспучилась. Жалобно заныло ржавое железо. Выбрасывая из-под ведущих колес дерн, тягач медленно продвигался вперед. Водонапорная башня наклонилась, замерла на пару секунд и начала медленно заваливаться набок. От удара о землю старый резервуар с водой лопнул. Хлынувшая вода залила весь двор. Одна из волн окатила Бонни, смывая засохшую корку чужой крови. Бонни даже не вздрогнула.

– Ух ты, эта башня меня чуть не раздавила! – присвистнул Томас, выбираясь из кабины тягача. Он нащупал в кармане пробирку с приготовленным для Гвен зельем. – Надеюсь, теперь мы здесь закончили?

– Надеюсь. – Бонни отвернулась от искореженной водонапорной башни и заглянула Томасу в глаза. – Не возражаешь, если я поведу?

– А у меня есть выбор? – растерянно спросил он.

Бонни отрешенно пожала плечами и пошла к машине.

– Думаешь, Бадди знал, что все получится именно так? – спросил Томас, когда Милвилл остался далеко позади.

– Скорее, надеялся.

– Странно, что, уничтожив целый город, он позволил мне и Клэнси спастись.

– Думаю, он знал, что жители Милвилла заслужили смерть.

– Как и он.

– Да. Как и он.

– Ну а ты?

– Что я?

– Бадди дал мне зелье, чтобы вылечить Гвен, а как насчет твоей Веры Ренци? Он смог это как-то исправить?

– Боюсь, некоторые вещи просто невозможно исправить. Я та, кто я есть.

– Зачем же тогда Хоскинс велел тебе остаться?

– Думаю, он знал, что не переживет эту ночь, и хотел оставить человека, который бы убедился, что все закончилось.

– Если бы я знал, то остался бы с тобой.

– Нет. Эти твари… Они считают меня одной из них и не трогают, а ты… Ты для них просто сосуд, который они бы разорвали, как это случилось с другими людьми…

– Жуткая ночь… – Томас поежился. – Наверное, страшно было до чертиков?

– Страшно? – Бонни слишком беспечно пожала плечами, чтобы это оказалось правдой. – Не очень. Страшнее было думать, что этот город вообще существует где-то рядом.

– Да, – согласился Томас. – Но ведь теперь все позади? – он покосился на Бонни, увидел ее плотно сжатые губы. – Что-то не так?

– Ты и сам знаешь, что не так.

– Думаешь, где-то есть еще такие города, как Милвилл?

– И такие города, и такие люди, как Бадди Хоскинс. Не говори, что не помнишь, как он сам нам об этом рассказывал.

– Да.

– Мы должны найти их все.

– Почему мы?

– Потому что мы часть всего этого, Томас. Потому что мы знаем об этом!

– Может, хотя бы заедем в Лос-Анджелес, чтобы я мог вылечить Гвен?

– Может.

– А потом, может, и немного отдохнем…

– Отдохнем?! – Бонни бросила на него гневный взгляд и сосредоточилась на дороге, показывая, что не собирается больше обсуждать это.

Конец

январь 2011 – сентябрь 2011

Content

Виталий Вавикин
Дети ночных цветов. Том 2

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая