Елена Мордовина

(Рассказы)

Елена Мордовина — родилась в 1976 году в Хабаровске.

С 1993 года живет в Киеве.

Окончила международный Соломонов университет. По специальности биолог.

Рассказы публиковались в журналах «Крещатик», «Венский литератор», «Голоса Сибири». Дипломант международного Волошинского конкурса 2007 и 2008 годов.

В сборник вошли ранние рассказы писательницы.

Восковые куклы

1

К полудню подул ветер. Песчаная туча, поднявшаяся с площадки новостройки, накрыла двух мальчиков-велосипедистов. Они стояли, схватившись за воротники курток, и прятали головы в плечи.

— Ты до этого ездила автостопом? — Беза сидел под деревом и жевал травинку. Левой рукой он медленно сгребал в сторону смятые пивные пробки и пластиковые палочки для кофе.

— Да, с Джуди. Мы жили с ней в одной комнате, когда отец отправил меня в Англию. Путь от Йорка до Ливерпуля преодолевали с таким чувством, будто совершаем главное в своей жизни путешествие. Впрочем, прямо как сейчас.

— А колледж тот, что на футболке?

Я кивнула.

— Мне хотелось побывать в музее «Битлз», — с воодушевлением продолжала я свой рассказ, — а экскурсия в Ливерпуль в программу не входила. И Джуди уговорила меня отправиться на попутках, через Лидс. Мы долго планировали, пока наконец в один прекрасный день…

— Подожди, ты сначала о Йорке расскажи.

— Йорк, что Йорк? Узкие улочки, запруженные людьми, всюду башенки, шпили, кадила с незабудками у каждой двери, знаешь, как возле входа в Британское посольство. А пройдешь два шага — витрина с огромными, в половину человеческого роста тушами гусей, индеек этих. Ужасные желтые туши… вечное рождество.

Последовала пауза.

— А колледж? Как ты собираешься тысячу километров проехать, молча?

— Ну, там комната на двоих, сводчатые коридоры такие, студенческая столовая… своя радиостанция. Олдокс Хаксли, короче. В конце концов, нас забрали с полицией недалеко от Лидса, в воскресенье утром. Джуди бы, конечно, не хватились… После этого она два дня дулась на меня, потому что шум подняли именно из-за моего исчезновения. Как в обычном учебном заведении — вычитали мораль и зачем-то отправили к студенческим докторам.

— И?

— Колледж у нас был строгого режима, как ты понимаешь. Беседу проводил доктор. С докторшей…

Беседу проводил доктор Мартин Эшли, небритый мужлан с кривой челюстью, песьими глазами и сморщенным, но по-докторски высоким лбом и добренькая жизнерадостная докторша Ольга Калисуер, ответственная за планирование семьи и астму.

— …Набоков, короче.

— И все? Олдокс Хаксли, короче, Набоков, короче, и все? А о чем ты будешь говорить с водителем пять часов в дороге? Или восемь?

— Больше не хочется рассказывать.

Я закрыла глаза и начала вспоминать, как все было.

2

Итак, ближайшим субботним утром мы отправились в путешествие. Мы зашли в кафе, которое было расположено у городской стены, вьющейся по небольшим пригоркам. Сначала я не могла сообразить, зачем Джуди ведет меня в этот угрюмый дом, стены которого были частично сложены из огромных камней, а частично — из красного кирпича. Сдвоенные полуциркульные окна таили в глубине зеленый свет.

Она завела меня во внутренний дворик. Резко очерченный квадрат дорожки ограничивал квадрат внутренний, центральный, который представлял собой клумбу голубых маков — удивительных растрепанных маков с голубыми лепестками. Каменная арка, также отгороженная решеткой, оказалась входом в небольшое полуподвальное кафе. Окно, возле которого мы заняли столик, выходило на улицу, к освещенному солнцем ряду тисовых деревьев, от которых город, по словам Джуди, взял свое первое название, и к череде автомобилей, владельцы которых имели привычку здесь завтракать.

В этом и состояло объяснение той причины, по которой Джуди привела меня сюда: кафе «Девятый легион» служило местом, куда обычно заезжали перекусить торговые агенты, по делам вынужденные часто проезжать через Йорк. За несколько лет они успевали составить друг другу знакомство и, подсаживаясь за какой-нибудь столик, заводили бесконечные разговоры. Имея все это в виду, студенты, решившие предпринять путешествие из Йорка, вместо того, чтобы выходить на трассу в нужном направлении, просто-напросто заходили в «Девятый легион» и, выпивая кофе, чашку за чашкой, выкуривая сигарету за сигаретой, дожидались, наконец, интересного собеседника, следующего в нужном направлении, и уезжали с ним.

Откуда Джуди узнала, что молодой человек, оказавшийся с нами за одним столиком, водитель, и что он остановился здесь по пути куда-то, для меня до сих пор остается загадкой. Она прямо и достаточно резко, без всякого приветствия, спросила его:

— Вы, часом, не в Лидс направляетесь, молодой человек?

— В Лидс? — переспросил молодой человек, прервав свою трапезу (он завтракал жаренными свиными пупками в бобовых стручках — чудное блюдо).

— Именно, — подтвердила Джуди наше намерение и, получив отрицательный ответ, заговорщицки наклонилась к собеседнику, — не знаете, кто из них направляется в Лидс?

Нужно сказать, что мы могли отправиться в Ливерпуль и минуя Лидс, однако Джуди настояла на том, чтобы мы там все-таки побывали, потому что там «пропасть сколько всего интересного», а главное, можно заехать в кампус к ее знакомым студентам, тем, которые постарше, и они с радостью подарят нам пару бутылочек джина. Как оказалось позже, речь шла всего лишь о маленьких порционных бутылочках джина, однако Джуди все задуманное казалось такой же немыслимой авантюрой, как и наше путешествие. Она мечтала уехать волонтером в Мозамбик, и потому считала, что ей крайне необходим опыт подобных путешествий, поэтому, будучи девушкой хрупкой и впечатлительной, проделывала это сознательно и скрепя сердце. Точно так же, по ее словам, как переносила и первое серьезное любовное приключение. Такова уж природа англичанок.

Собеседник указал на почтенного старого господина, который потрошил цыпленка, высоко обнажая отменные белые зубы.

— Этот господин возвращается в Лидс. Он живет в Лидсе. Однако, — поторопился заметить он, осадив Джуди в ее стремительном порыве, — не советую с ним ехать. Удивительный зануда. И от него всегда пахнет луковой подливкой. Он предпочитает луковую подливку ко всему, даже к пудингу.

Щепетильный молодой человек, не терпящий дурного лукового запаха, закончил, наконец, доедать свои свиные пупки и, потянувшись за чашкой с горячим чаем, как бы нехотя, растягивая слова, проговорил:

— А зачем, девушки, вам ехать в этот чертов Лидс? В Лидс вы всегда успеете, тем более что лучше оказаться там ближе к вечеру, поверьте мне. Едем со мной!

— И куда же вы направляетесь, позвольте вас спросить? — заговорила Джуди с таким видом, что любое название, какое бы ни произнес молодой водитель, вызвало бы самые нелестные ее замечания. Ей казалось такой наглостью, что он зовет их с собой и не ожидает отказа, будто направляется прямиком в рай.

— В Эдем, — ответил молодой человек и поперхнулся чаем, — в Эдемский лагерь. Везу туда восковую Веру Линн, в рефрижераторе. Видите ли, я работаю в лагере и часто мне приходится ездить в Ливерпуль, в мастерскую, где эти восковые фигуры изготовляют… А старая Вера Линн совсем истрепалась, и нос у нее будто ввалился, — он тяжко вздохнул и снова глотнул чай.

Не прошло и четверти часа, как мы ехали в Эдемский лагерь. Английские дороги не сравнить с русскими, поэтому описывать их скучно: все кажется игрушечным и крохотным, как детская железная дорога. Достаточно перелистать иллюстрированный директорий придорожных гостиниц — и все уже понятно. Ни капли жизни не добавится к этим видам, окажись ты на дороге. Впрочем, это замечание вполне русского человека, которому гостиница кажется безжизненной до тех пор, пока он не увидит свинью, извалявшуюся в грязной луже у ворот и обтирающую бока о гостиничные стены.

Итак, проехав от Йорка восемнадцать миль в сторону, противоположную изначально выбранному нами направлению (а именно, по А 64, а после по А 169), мы свернули влево и подъехали к тем шести акрам земли, отгороженным от мира высоким сетчатым забором, которые зовутся на Йоркщине Эдемом.

Джуди читала вслух путеводитель: «Эдем представляет собой лагерь для военнопленных, в котором содержались немецкие и итальянские узники, по шестьдесят четыре человека в бараке…»

— Когда нас будет шестьдесят четыре… — попыталась сострить я, но, видно, неудачно, потому что Джуди молча осадила меня взглядом (еще бы, посягнуть на святыню!) и продолжала: «Всего бараков тридцать два, из которых три — подростковые», значит, — и Джуди, со свойственной всем англичанам страстью к порядку, взялась подсчитывать, сколько одновременно узников можно было содержать в Эдеме.

В скором времени мы сидели на площадке сторожевой вышки и обозревали окрестности в ожидании нашего водителя, который отправился сопровождать вышеупомянутую Веру Линн в соответствующий барак. Внизу, на усыпанной опилками стоянке военной техники, маялись утомленные солнцем школьники. Одни находили себе тень под крыльями самолетов, другие удобно устроились у ракетной установки. Казалось, вся эта рухлядь интересовала их только в качестве щита от солнца.

Бесконечные желтые поля, уходящие вдаль за горизонт, и гнусные крыши бессчетных бараков навевали мысль о никчемности этой затеи. Становилось откровенно скучно, когда, наконец, из-за угла девятнадцатого барака показался наш лучезарный провожатый. Он ловко взобрался к нам наверх и, опершись на огромный прожектор, принял восхитительную позу доброго сказочника. Он открыл было рот, собираясь сказать что-то торжественное.

— …А впрочем, для начала покурим.

И мы покурили. Молодой человек услужливо предоставлял нам возможность ловить струи дыма, выдуваемые им через горящий конец самокрутки, осторожно помещенный в его рот. После он затягивался сам, после снова раздавал дым… В общем, все как всегда.

Стараясь избегать взглядов встречных, мы медленно шли по дорожке между рядами бараков. Ветки робиний, как черные молнии, застыли в зеленой листве; казалось, молнии эти вспыхивали под моим взглядом, а свет стал ослепительно хрустальным, и от этого болели глаза. В каком-то бараке взвизгивала пила, и от этого становилось жутко неприятно, как будто прежде я не замечала ее визга. Но больше ничего интересного не происходило, и мне нетрудно было заключить, что сие душеспасительное средство было средством не сильным и являлось не более чем баловством для подростков.

3

Мы прошли вдоль невысокого дощатого забора, отгораживающего пространство между первым и вторым бараками на манер левады на ипподромной конюшне. Высокие двери барака были открыты настежь, за ними, однако, находилась другая дверь, поменьше, из-под которой резал в полутьму «вестибюля» яркий желтый свет. Там, за дверью, звучал незнакомый мне регтайм, который, как оказалось после, повторялся через каждые три минуты. Было накурено и душно: казалось, запах дешевого табака смешался с запахом перегара и мыла.

— Мы установили курительную машину в каждом экспозиционном зале, — пояснил Эрик (а именно так звали нашего экскурсовода), и многозначительно подмигнул Джуди, — чтобы запахи помогали воссоздать атмосферу прошлого.

Голос его стал очень мягким и звучал откуда-то из-за моего затылка. Я постепенно перестала различать его среди других звуков, как иногда перестаешь различать журчание воды.

На двери висела медная табличка, как будто это была чья-то квартира. И действительно, открыв дверь и переступив порог, я увидела девочку с двумя густыми черными косами. Девочка стояла у жестяной ванны, завернутая в полотенце, и, казалось, мерзла. В ванне белела вода, и похоже было, что девочка только-только из нее вышла.

От ощущения пронзительной натуральности этой сцены меня охватил жуткий страх. И в то же время (я хотела поздороваться с этой девочкой) я не могла даже поздороваться с ней, настолько была вне представившейся мне реальности. Я оказалась именно той персептивной сущностью, присутствие которой сама всегда воспринимала враждебно. Как странно иногда бывает ощущать себя живым мертвецом среди разыгрывающихся событий.

Регтайм прозвучал уже несколько раз, пока я оглядывала комнату, совершенно при этом позабыв о своих спутниках, которые куда-то исчезли.

Кроме девочки в комнате находился ее отец, внимательно прислушивавшийся к звукам радиоприемника — большого коричневого ящика, помещавшегося на зеленой скатерти стола. Зеленой тканью были покрыты также подлокотники кресел и обиты панели стен, над которыми, за пыльными стеклами, мерцали подслеповатые акварели. Отец девочки одет был весьма опрятно, его коричневый жилет был несколько потерт, однако потертость эта выдавала в нем скорее человека трудолюбивого и бережливого, нежели бедного. Козырек серой кепки, оттеняя лоб и глаза, придавал его лицу еще более настороженное выражение:

— Успокой его! Кажется, они собираются сообщить что-то важное…

Женщина, к которой обращался отец, сидела у стола за швейной машинкой, чуть ссутулив спину и тоже обратив все внимание свое к коричневому ящику. На столе возле женщины стояла карбидная лампа, но свет исходил не от нее, а от светильника, вмонтированного в стену.

— И на ночь не забудь дать ему укропной воды.

— Я пыталась дать ему уголь… — ответила ему женщина осипшим голосом.

— Уголь не помогает! И успокой его сейчас же!

Тут только я заметила, что в дальнем углу, за корзиной с бельем, стояла детская кроватка, и в ней лежал младенец. Рот младенца был черный от угля. Как только я заметила его, младенец закричал. Женщина, сидевшая у стола, не шевелилась, только, казалось, сильнее укуталась в свою вязаную кофту и наклонилась к радиоприемнику.

Отпустило на время. Ничего удивительного в этом нет, стала думать я. Именно такая история произошла когда-то с Конрадом Лоренцем и его гусями. А может, он просто сошел с ума, ночуя в витебских болотах в сорок четвертом?

Впрочем, мне хотелось понять, что же все-таки случилось. Ясно, что фигуры не говорили — оставим эту мистику раз навсегда. Увидев определенный расклад, я включила в голове диалог, когда-то записанный в аналогичной ситуации. Но почему я не помню, откуда он взялся? И почему диалог не происходил просто у меня в голове? Почему создавалось полное впечатление того, что разговаривали они? Или я все-таки наделяла их этим диалогом, и он все-таки происходил между ними?

В комнате воцарилось молчание, и только какой-то неясный гул проникал сюда снаружи. Откуда мне пришло в голову, что сейчас должны объявить войну? Наверное, краем глаза я заметила надпись на медной табличке, что сейчас 1939 год и что в этом бараке представлена сцена объявления войны. Но я даже не отважусь воспроизвести то смятение, которое охватило меня тогда при этой догадке. Потому и замолчали восковые куклы. Все мое сознательное существо протестовало против следующей секунды. Время остановилось. Войну так и не объявили. Куклы так и останутся в счастливом неведении, и бесконечно будет повторяться тот невразумительный диалог, как регтайм, который повторился, казалось, двадцать раз, пока я была там.

Я встряхнулась от оцепенения. И все-таки что-то еще продолжало беспокоить меня: ощущение того, что из-за двери кто-то наблюдает за мной. Резко повернувшись, я ударила в дверь плечом и почти вывалилась обратно в коридор. Никого не было. Только яркий дневной свет из открытых ворот барака заставил меня зажмуриться.

Он наблюдал за мной из угла коридора — восковое чучело, брошенное туда вместе с другой рухлядью, он все-таки был и человеком. Обросшее жесткой щетиной лицо контрастировало с живым заинтересованным взглядом голубых глаз. Он по-доброму улыбался, офицер лет сорока, и будто хотел сказать что-то нежное и одновременно грубое. Борта его шинели были отвернуты, воротник поднят, а подбородок утопал в горловине вязаного свитера. На шинели были желтые буквы, обозначавшие статус военнопленного.

— Вот так, детка! — сказал он мне.

«Вторая волна накрыла», — подумала я.

Вполне уже осознавая, что воображаю все эти слова, я отвернулась от чучела и вышла из барака. Чего-то недоставало этому офицеру. А, да бог с ним!

Немного погодя я отрезвела вовсе и в поисках своих товарищей зашла наобум в один из бараков.

Внутри барака оказалась улица цвета спитого чая, усыпанная крошками кирпича. Как будто этот барак вывернули наизнанку. По тротуару, прижимаясь к стене, шла дама в пальто из плотной ткани и мягкой шляпке с опущенными волнистыми полями. Она отчаянно озиралась, и невозможно было понять, куда устремлен ее взгляд — к окну в частом переплете, отгороженному от улицы веревкой с застиранным серым бельем или к просмоленной металлической бочке, верх которой был накрыт решеткой. На решетке стоял чайник, большой и пузатый, как купол Тадж-Махала, и две большие кастрюли. Рука дамы, обтянутая кожаной перчаткой, судорожно сжимала набалдашник нелепой трости, и ничем более дама не выказывала своего беспокойства.

Я тихо проскользнула мимо нее, стараясь быть незамеченной, и перешла на четную сторону улицы, туда, где у высокого цоколя здания сидел скорчившийся подросток, абсолютно лишенный признаков пола. В полутьме его сложно было разглядеть, да я и не пыталась — меня влекло дальше по улице, на которой становилось все темнее и темнее. Появилось гадкое ощущение, что я — персонаж какой-то компьютерной игры и мной кто-то играет. Снова появилась эта персептивная сущность. Как у Босха. «Семь смертных грехов». CAVE, CAVE, DEUS VTVIT.

Улица была бесконечной и приводила меня в различные удивительные места. Я не представляла, как выбраться из всего этого на свет божий. Штаб. Стрекотание пишущих машинок и залитая светом голубая карта на столе с тенью от макета самолета. Выйдя из штаба, я попала в нутро субмарины, оттуда — в бомбоубежище, заваленное плотно набитыми мешками, в шахту, в барак и в мюзик-холл — все это слилось для меня в единый непроходимый лабиринт. Привалившись к стене у полевой кухни, я слушала, как восковой английский офицер беседует с дамой в шелковой косынке, которая вот уже, как мне кажется, целую вечность наливает ему чай. Из-под откидного козырька вагончика слышится ее мерное бормотание.

«Гитлер не станет посылать предупреждения. Так что всегда носите с собой газовую маску. Гитлер не станет посылать предупреждения…»

Я даже не заметила, в который раз читаю надпись на этом плакате, когда кто-то взял меня за плечо.

— Не можешь выбраться, детка?

Его пальцы пахли табаком и мазутом. Я даже не стала оглядываться, чтобы увидеть его восковую ухмылку и желтые буквы на шинели.

— Гитлер не станет посылать предупреждения!

Уткнувшись в землю взглядом, я сидела на скамье возле какого-то барака, все, что я могла понять — то, что тень очень короткая, значит, время около полудня.

«Не по-детски курнули, — эта единственная мысль крутилась у меня в голове. — Нет, не по-детски курнули, Гитлер не станет… Нет, Гитлер не станет… Что-о-о вы!»

Сухая земля, мелкие ромашки, как на всяком пустыре, полуденное солнце… Мне показалось, что я снова в Казахстане. И снова детство. Мальчишки гонялись друг за другом, взбивая голыми ногами песчаные буруны и звонко кричали. Один, в грязно-пурпурной майке, растянулся прямо передо мной.

Джуди нашла меня на этой скамье и сказала, что они меня обыскались, что пора обедать, а после обеда Эрик посадит нас в экскурсионный автобус, возвращающийся со школьниками в Лидс.

В длинном шестнадцатом бараке располагалась столовая для заключенных, офицерская чайная (с отдельными кабинетами, как в ресторане) и синема-бар, где можно было обедать и смотреть фильмы. На стене висела старая афиша «Шанхайского экспресса», так что нам не пришлось долго раздумывать над тем, что будем смотреть.

Я еще не совсем пришла в себя, поэтому, когда появился Эрик в одежде военнопленного и сказал: «Вот так, детка!», я только робко спросила:

— Это был ты, Эрик?

— Нет, что-о-о вы! — и ласково похлопал меня по плечам.

Взгляд его выражал уважительное сочувствие, не лишенное, впрочем, определенной доли иронии.

— Ну что, не по-детски проколбасило? — спросил он в моем воображении.

— Бывает и хуже, — ответила я ему молча.

Официантка растирала голени и подзывающе выламывалась у стойки. В баре был еще один посетитель — водитель экскурсионного автобуса. Этот пузанчик с отшлифованными ногтями сидел, уперев в подбородок газету, свернутую трубочкой, и ждал заказа. Одутловатые от пьянства щеки блестели в отсветах киноэкрана. Мы ели молча. Каждый заново переживал свои впечатления и медленно приходил в себя.

Пузанчик изредка косился в нашу сторону. Видимо, он скучал. Теперь он грел в ладонях коньяк. Наконец, он встал со своего насиженного места и подошел к нам. Эрик поощрительно улыбнулся, и пузанчик присел рядом. Он махнул официантке — та быстро перенесла его обед на наш столик. Мы продолжали молчать.

— Очевидно, мое появление нарушило ход важной беседы, — осклабился он. Теперь на его щеке крутилась тень от катушки кинопроектора.

Не придавая значения его иронии, Эрик и Джуди вяло перекидывались фразами, делая вид, что продолжают беседу. Я почувствовала, что меня накрывает третья волна, и старалась ничем себя не выдать. Конечно, теперь мне казалось, что я присутствую при разговоре трех восковых фигур. Рыжий шевиотовый костюм пузанчика лоснился так же, как его щеки, особенно когда он ерзал в каком-то нетерпении. Я почувствовала, что ерзанье его направленно не к одной из нас, а целиком посвящено нашему смазливому Эрику.

«И этот тоже», — подумала я.

Он откликнулся на импульс, продолжая и дальше озвучивать поток моих мыслей.

— Нет, против женщин я ничего не имею. Женщин я, можно сказать, люблю, до определенной степени, конечно. Женщина — существо демоническое! Ее можно загнать, как лису в поле… Или в норе… Или она тебя загоняет, — он засмеялся своей шутке. — Нет, у нас все четко и определенно…

Мне больше не хотелось слушать весь этот бред. Тем временем толстый за локоть отвел Эрика в сторону и что-то шептал. До меня доносились только увертки Эрика:

— Как мо-о-жно, вы, как истинный солдат вермахта, не должны…

Они здесь все сумасшедшие, эти восковые куклы. Просто восковые куклы! Просто колода карт! Надо сматываться из этого Эдема. В голове стучало. Меня отпускало окончательно.

День клонился к вечеру. Небо заволокло тучами, и школьники быстро попрыгали в автобус. Пошел дождь. Через минуту двухэтажный автобус с желтым треугольником на борту уже мчал нас под мелким противным дождем в сторону Лидса. Второй этаж был открытый, устроенный как платформа с невысоким бортиком. И мы были там только вдвоем. Нам было безразлично все. Как ватные манекены мы болтались, обнявшись, под мерзким дождем. И капли стучали по мокрым скамейкам. В Лидсе я ничего не помню. Вечером нас подбросили всего на несколько миль от города, до поворота, и мы остановились ночевать в В&В, а утром нас нашла полиция.

4

Я открыла глаза. Мальчики-велосипедисты давно уже исчезли за поворотом.

— Знаешь, с тех пор мне все кажутся просто восковыми куклами. И ты тоже. Просто озвучиваешь то, что уже существует в моей голове.

— Что? — Беза словно бы очнулся от оцепенения.

— Ну, как иголка, которая ползет по виниловой пластинке. И все.

— Понятно. Значит, так, — он сделал серьезное лицо и пальцами протер морщинки вокруг рта. — С драйверами я буду общаться, ты лучше ничего не говори. Ладно?

Беза улыбнулся, а я продолжала молчать. Ветер стих. Солнце выглянуло из-за туч и осветило асфальт.

— Эй, — тормошил он меня, — эй!

И улыбался мне из страны восковых кукол.

Кенар № 4

1

Это был второй солнечный день февраля. В нижнем этаже больницы стоял влажный запах пивных дрожжей, и пятна света раскиданы были по полу, словно игральные карты. Коридоры были почти пусты и немы, слышались только голоса двух мальчиков, повторявших геометрию. Прямо против окна, на жесткой скамеечке сидела молодая женщина. Очевидно, ей было скучно, и она переводила взгляд от окна к плакату, где были изображены графики риска ишемической болезни, построенные из оранжевых, желтых и красных квадратов. Из окна слепило солнце, так, что едва возможно было угадать розовый цвет двухэтажного здания напротив с высоким полуподвалом, изломом спускающегося по склону грязного холма. Черный силуэт четырехскатной крыши сливался с двумя черными куполами Покровской церкви, выступающими из-за нее.

Лицо женщины было скрыто за марлевой повязкой — так она берегла от гриппа себя и своего будущего ребенка, присутствие которого уже отчетливо обозначалось в очертаниях ее живота. Одета она была в клетчатое платье, которое не стягивало живот, и тяжелые ботинки золотистого цвета, поблескивающие, как надкрылья бронзовок.

Дверь напротив резко отворилась, и оттуда вышла старая цыганка с обмотанными пестрой тканью толстыми бедрами. За ней шла другая, молодая, она держала согнутой оголенную коричневую руку, зажимая в сгибе локтя кусочек ваты. Она часто оглядывалась и благодарила кого-то, за ней молча выходила вторая молодая цыганка и тоже благодарила. Цыганки вышли, и в дверь несмело протиснулся один из мальчиков, повторявших прежде геометрию, в руке он сжимал шприц и вату, которые полагалось приносить с собой, и пальцы его побелели. В коридоре снова воцарилась тишина.

Толстая соседка, сидевшая справа от молодой женщины, гремела ключами. Так гремела она ровно три минуты, пока, наконец, не решилась заговорить:

— Вы к эндокринологу, милочка?

Не дождавшись ответа, она снова загремела ключами и спросила:

— Ребеночка ждете?

Когда мальчик вышел из кабинета, сжимая в сгибе локтя вату, между женщинами уже происходила оживленная беседа. Товарищ его захлопнул учебник, и они удалились.

— Я отправила письмо, и вот пришел ответ. Этот австриец, Петер Хубер, ожидает меня в конце весны. Вызов он мне пришлет. Я буду жить в загородном доме и присматривать за хозяйством. Сами посудите, куда я с ним? — она выразительно поглядела на свой живот, — ему едва месяц будет в мае, а заработок мне действительно полагается приличный.

— Подумайте, милочка, вы так молоды. Вы оставляете его, — она тоже кивнула на живот молодой женщины, — ну, не в Доме ребенка, конечно, а, там, мама ваша, или тетя, или из родственников кто посвободнее могут его взять?

— Что вы! Да как я могу! На кого? У меня даже родственников близких нет…

— Да, а через десять лет приезжаете, представьте, богатая, независимая европейская женщина, и забираете его к себе. Дадите ему приличное образование, лучше там, в Австрии. Да он будет только благодарен вам по гроб жизни! Хорошенько подумайте, о чем я вам говорю!

— Вы с ума сошли! — молодая женщина стянула с лица марлевую повязку и выразительно скривила хорошенькие губки, — и что вы только говорите! Как так можно? — она резко встала и вошла в кабинет, потому как подошла ее очередь.

Когда она вышла из кабинета, то даже не повернула головы в сторону своей недавней собеседницы, и направилась прямо по коридору к лестнице.

2

Денис проснулся ранним утром и долго не хотел вставать. Коротко стриженая голова мальчика поворачивалась на плоской подушке, и то одна, то другая щека вспыхивала в свежем луче теплого апрельского солнца. На выходные дни почти все мальчики разъезжались из интерната к родственникам, в его комнате из восьми оставался он один, и, будто вспоминая, что сегодня воскресенье, Денис оглядывал пустые койки. Наконец, он скинул на пол худые ноги, потянулся, почесал пальцами лицо, вынул из тумбочки грязное полотенце и направился к двери, перекинув полотенце через острое плечо.

В умывальной комнате тоже было пусто и тихо, Денис подходил к раковине, подпрыгивая на холодных плитках. Одна плитка выбилась из-под его ноги и загремела. Денис вздрогнул. Он открыл кран с теплой водой и подставил затылок под жесткую струю, рукой он нащупал обмылок в соседней раковине и стал тщательно натирать им шею и уши. Затем он вымыл плечи и грудь, расцарапал ногтями грязь на руках, и, наконец, вытерся полотенцем. Единственный туалет находился на первом этаже. Денис не стал спускаться туда и помочился прямо в раковину для мытья ног, которая помещалась в углу и использовалась ребятами исключительно в этих целях.

Мальчик был не то чтобы вовсе рыжий, но какой-то мухортый — с желтыми клоками волос промеж рыжины, неказистый и большеголовый. Ко всему, сегодня был день его рождения, и решил провести он его по-особенному, оттого и встал так рано. По воскресеньям к завтраку сзывали не скоро, а часам только к одиннадцати. Оставшихся ребят было мало, поэтому завтрак им не готовили, а подогревали вчерашний ужин. Мальчик вынул из-под кровати коробку и переложил оттуда печенье в карман пиджака, надетого для тепла поверх трех рубашек.

Он вышел из трамвая возле птичьего рынка, но не стал сразу заходить туда, а поднялся сначала на железнодорожную насыпь, удобно устроился там и стал наблюдать за тем, что происходило внизу, на рынке, в той его части, где продавались клетки для птиц и всяческий корм. Мальчик долго глядел на солнце и грыз печенье.

«Конечно, — думал он, вытряхивая последние крошки из кармана пиджака. — Подойди я сейчас к той клетке с высоким куполом и золочеными дверцами, разве станет хозяин показывать мне, как выдвигается деревянная лесенка и как крутится зеркальце, он ведь показывает это мальчику, который пришел сюда со своей мамой? В лучшем случае, хозяин не обратит на меня никакого внимания, а то того и гляди даст по шее, чтобы я не ошивался здесь, возле его клеток».

Денис спустился к рынку, прошел мимо повздоривших за что-то торговцев рыболовными снастями, мимо шляпы баяниста и вязаных тапочек, за которыми тот по случаю присматривал, и охорашивающихся прямо против него двух мускусных уток с отвратительными красными головами. Он заглядывал в огромные глаза кроликов, удивляясь своему вздувшемуся там отражению, и думал, правда ли эти кролики видят его таким уродом, но кролики только быстро-быстро шевелили своими носами и не могли ничего отвечать. Забывшись, Денис брел, не глядя, между людей, и неожиданно столкнулся с огромным жирным индюком, привязанным за лапу к смешной деревенской девочке, которая едва могла этого индюка держать.

Тут же стоял ящик с маленькими перепелами, они тесно прижимались один к другому и вытягивали шейки. Возле ящика с перепелами помещался стакан, в котором собраны были крошечные перепелиные яйца, похожие на крапленые морские камешки, и две лиловые перепелиные тушки, оттого еще такие страшные, что маленькие, словно цыплячьи. Денису стало противно, а отец той девочки, к которой был привязан индюк, гортанно расхваливал своих птичек и тыкал мясистым указательным пальцем в лиловые тушки.

Денис вошел во второй птичий ряд. Около певчих птиц людей было более, чем всегда, и все потому, что день выдался удивительно погожий и радостный. И радостно улыбался бурозубый мальчик в блестящих очках, показывая Денису на серенькую птичку с краснеющей грудкой, и что-то ему объяснял, хотя Денис видел его впервые в жизни, а у клетки с серенькой птичкой задерживаться и вовсе не собирался. Мальчик объяснял ему, что самчик этот хоть на вид и невзрачный, но чудесно поет, что зовется он коноплянкой и он его сейчас купит, а потом скрестит с канарейкой, и дети их петь будут еще лучше.

— Чего вам, ребята? — спросил худощавый торговец. Мальчик в очках протянул ему пятьдесят рублей и сказал, что покупает коноплянку. Коноплянку извлекли из клетки и поместили в коробку со множеством отверстий, но прежде чем распрощаться с ней, хозяин поднес трепещущую птичку к губам и подул ей в грудку. Грудка распушилась от дуновения и вспыхнула ярко-красным, карминным пламенем.

«Будь у меня эти пятьдесят рублей, я бы не стал их тратить на коноплянку, — подумал Денис, — я бы накопил еще и купил бы его, четвертого. Я и так накоплю, узнать бы только, сколько он стоит, наверное, дорогой, рублей сто пятьдесят, потому его до сих пор никто и не купил. В крайнем случае, займу у Мирослава». Он равнодушно прошел мимо глупеньких амадин, мимо десятирублевых лазоревок, щеглов и чижей в самодельных клетках, дрозда, испуганно прижавшегося к прутьям, и, наконец, он услышал его голос, узнал эту нежную трель, какое-то особенно солнечное журчание, которое он не мог назвать словами.

Четыре маленькие клетки были поставлены одна на другую, на каждой нацеплен был номер, тщательно выписанный черной краской. В клетках были маленькие желтые птички, они пели, когда хотели того, а когда не хотели, то умолкали. Кенар номер четыре пил воду. Напившись, он вытянулся в струночку, чуть приоткрыл клювик, и полились звуки, только казалось, что исходят они вовсе не из этого раскрытого клювика, а получаются оттого, что желтая птичка собирает в себя солнечные лучи, и от этого вокруг звучит музыка, что она, как воздух, нигде не начинается и ниоткуда не проистекает, а просто присутствует.

Не один Денис заинтересовался пением кенара — к клеткам подошел высокий человек в черном пальто и остановился, будто зачарованный волшебным журчанием. Любопытство озябшего мальчика не привлекало внимания продавца канареек, но к человеку в пальто он подошел сразу же, и сразу же попытался увлечь его рассказами о птице:

— Вас, милейший, интересует этот кенар? Что же? Несмотря на то, что он еще молоденький, поет он чудесно! Его отец — чемпион страны по канареечному пению… чемпион прошлого года, милейший. Вас, верно, удивит, почему я содержу его в такой маленькой клетке, — он причмокнул губами и поднял вверх палец. — В одной старинной книге верно сказано, что канарейка в огромной клетке имеет вид воробья, ненароком залетевшего в амбар. Что толку от певца, который мечется по клетке вместо того, чтобы петь? Что толку, скажете вы мне? Покушала птичка — сиди себе и пой, вот что я вам скажу! И корму ей давайте немного: голодная птица не поет, да и сытая петь не станет, уверяю вас, — он говорил так, будто уже нашел в собеседнике покупателя.

У Дениса зашлось сердце. Неужели его купят прямо вот сейчас, и никогда больше он его не услышит? Не может быть такого! Он давно уже тайно считал четвертого кенара своим, и этот неожиданный поворот событий даже испугал его. Такому человеку ничего не стоит распрощаться даже с самыми большими деньгами, даже с сотней, даже с тремя сотнями рублей. Нет! И вот уже речь зашла о цене. Мальчик весь обратился в слух и почти перестал дышать… Тысяча! Тысяча! Денис ликовал, глядя на изменившегося в лице господина в пальто, который, вероятно, нашел цену завышенной и скоро зашагал прочь. Дениса теперь вовсе не огорчала такая несбыточная цена птицы. Пусть он не может ее купить, и никогда бы не смог, даже если бы в один день стал взрослым, зато не купит ее и никто другой, и он сможет приходить сюда каждый раз, как только захочет услышать милый голос.

Ликование его достигло предела, и он запел бы сам, да только голоса своего боялся. Он подпрыгнул и побежал, радостный, к железнодорожной насыпи, навстречу солнцу. Он видел, как господин в черном пальто остановился возле клетки с огромными важными жако, важность и величина которых, безусловно, оправдывали ту высокую цену, которую за них запрашивали. Конечно же, этот болван выберет попугая! Важного серого попугая, глупого и надменного!

Когда Денис ехал назад, трамвай дребезжал пуще прежнего, и дребезжание трамвая казалось ему тоже веселым, как будто трамвай знал, что у мухортого мальчика сегодня день рождения, и вообще отличнейший день, и разговаривал с ним на своем, почти птичьем языке.

3

Денис притворился, будто ему стало плохо, и вышел из класса. Он не мог избавиться от той мысли, что донимала его со вчерашнего вечера. Нужно занять у Мирчи денег. Или взять деньги самому? Или украсть птицу? Старик ведь не догонит. А вдруг он позовет на помощь? Денис вышел к крытой галерее, которая вела из учебного в спальный корпус. Справа стена галереи была прерываема огромными окнами, заслоненными от света могучими елями, слева же помещались поочередно дверь в комнату с лыжным инвентарем, дверь в репетиционную духового оркестра и дверь в душевые. Дверь в душевую комнату была приоткрыта, и Денис вошел туда, едва не поскользнувшись на мокром полу.

Сначала он вовсе не желал брать деньги, которые Мирослав прятал здесь, но все-таки он опустился на колени подле деревянной кабинки, которая предназначена была для того, чтобы там оставляли одежду, и стал нащупывать рукой по скользкому полу.

Почти сразу нашел он небольшой пакет, в который аккуратно были завернуты деньги. Никогда здесь никто не убирал, и потому никто не мог этих денег обнаружить.

Мальчик взял пакет, поднялся и закрыл на крюк дверь в душевую, затем повернул кран с горячей водой и отскочил от фыркнувших, зашипевших струй. Он сел на корточки, упершись затылком во влажную стену, и пересчитал купюры.

— И откуда у Мирчи столько денег?

Он долго смотрел на горячий пар, который медленно заполнял помещение, и в шуме воды ничего не мог уже различить.

Так сидел он долго, пока через шум воды не донеслись до него слабые звуки фортепьяно. Неужели прошло так много времени? У них началась репетиция. Господи, да ведь он единственный человек, которому Мирослав доверил свою тайну!

Денег он не взял. Теперь для него оставался только один способ достать птицу. Сам не замечая того, он все усложнял свой путь к рынку. То он было захотел спуститься вниз, однако, теперь ему почему-то было неприятно снова наткнуться на эти лиловые тушки перепелов и, чтобы не увидеть их, он решил обойти это место с той стороны, где продавали клетки. Потом на него лаяли собаки, как будто тоже знали, что он замыслил, особенно молоденькая борзая, дико, с каким-то отчаянным бессильным хрипом.

4

Старый Хаим был сегодня невыспавшийся и слегка оплывший, потому как всю ночь размышлял о построении духовного Шатра, который позволил бы божественному присутствию расположиться среди людей.

— Должны ли мы, — рассуждал он вслух, расставляя клетки с канарейками одну над другой, — делить свои действия на три пути, подобно приношению, описанному в главе «Трума», которое также состояло из трех частей? Или нет в этом особого смысла?

Небо к этому времени прояснилось до нежнейшей лазури; по всему было видно, что весна сегодня рада была себя заявить. Хаим разложил кресло и долго усаживался в него, продолжая свои рассуждения:

— Любавичский ребе считает, что должны, — он расправил журнал у себя на коленях и начал читать, — «так как жертвоприношение отождествляется с молитвой, и слово этому „корбан“. И если молитва, на иврите „тфила“, имеет однокоренным слово „птил“, что означает „фитиль“, тогда верно, что „как фитиль позволяет огню подняться вверх, так молитва поднимает человека к святости“». Так, позвольте, а где же тут три пути? Ага, вот они! — продавец канареек поправил очки и совсем было ушел уже в эти каббалистические дебри, когда бы не окликнул его торговец амадинами:

— Доброе утро, Хаим! Почему тебя вчера не было видно?

— Доброе, доброе! Возил жену в больницу, вернулся за полдень, где уж было! Да, так оно и есть, три пути, — сказал он, обращаясь к кенару, заключенному в четвертой клетке, — милая моя птичка, я всего лишь торговец, но почему бы и мне не порассуждать о божественном присутствии? В Тель-Авиве живет мой тезка, молочник Хаим, который находит время и заботиться о молоке, и корпеть над священными книгами. Встретиться с ним мечтают самые выдающиеся каббалисты, он известен всему просвещенному миру. Однако, гордыня не обуяла его, и он не покидает стен своей молочни!

Ряды заполнялись пестрой публикой, гомон мешался с выкриками и пением птиц, восхищенным щебетом детей и дальним лаем собак. Хаим заметил в толпе красивую напористую даму, которая явно направлялась сюда, и, не переставая разговаривать со своей неказистой спутницей, отталкивала замешкавшихся на ее пути людей. К груди она прижимала маленькую синюю сумочку с ручкой из крупных бусин, и расталкивать людей ей приходилось правым локтем, потому как у левого локтя шла ее собеседница, которая все старалась успеть за дамой и часто перебирала ножками.

— Разве можно здесь доверять кому-либо? Девочку я оставила с Петером и нисколько не волнуюсь за нее, — голос дамы был несколько резким, она жестко выговаривала согласные, — а вообще, все так изменилось за эти годы.

Дамы остановились у клеток с канарейками и начали шептаться, попеременно указывая на разных птиц. Хаим, тяжело вздыхая, поднялся из своего кресла и присоединился к ним:

— Вы хотите чего-то особенного, уважаемые?

— Понимаете, — ответила дама с сумочкой, — я долгое время прожила в цивилизованном обществе и придерживаюсь некоторых привычек, от которых мне не хотелось бы отступаться даже здесь. Например, — ее тон стал диктующим, почти приказным, — в комнате обязательно, чтобы поддерживать хорошее самочувствие, должен быть ионизатор воздуха и певчая птичка, ну, что-то вроде этой канареечки. Ионизатор я уже приобрела, сегодня дело за птичкой. Мне бы хотелось самого-самого!

— Тогда вам нужен этот, номер четыре. Ему всего лишь два года, а поет он куда лучше своего отца! А ведь и отец его, и дед — чемпионы страны по канареечному пению, один позапрошлого еще года, другой — прошлого. Можете быть уверены, что покупаете лучшего певца, поверьте моему опыту, уважаемая!

После они поторговались, сошлись, наконец, в цене, и занялись кенаром, который к этому времени умолк и, казалось, внимательно наблюдал за происходящим.

— И что же ты не поешь, маленькая птичка? — обратилась к нему дама, сузив губы в улыбку, — какой хорошенький!

Она взяла птицу прямо с клеткой, поблагодарила Хаима и направилась к воротам, отталкивая людей правым локтем. Он было хотел догнать ее и рассказать, что делать, если птица не станет петь, но только махнул рукой, потому что такая особа непременно явится обменять товар. А он бы уже и рад был этому.

— Бедный мой птенчик, — говорил Хаим, глядя на то место, где раньше помещалась четвертая клетка. — Вы, птицы, пришельцы в моем доме. Неизвестно, откуда вы являетесь и в чьи руки уходите, чтобы наполнять дома радостью. Пришельцы и есть. Потому сказано в главе «Мишпатим»: «Пришельца не притесняй и не угнетай его, ибо пришельцами вы были в Египте».

Тут Хаим поднял указательный палец и повернулся к мальчику, который стоял неподалеку и внимательно его слушал.

— Не бойся, подойди ближе. Да я давно тебя приметил, — Хаим вздохнул, схватился рукой за поясницу и возвратился в свое кресло. Он отогнал от себя ногой грузную мускусную утку и уставился на серую тучу, ворвавшуюся в это лазурное апрельское утро с северным ветром и привнесшую в него сырость и какую-то зябкую дрожь, — думал, украсть что-то хочешь.

— Не украсть, я птицу хотел купить, а ее купили уже, — Денис едва сдерживал слезы, но старался не подавать виду.

— Четвертого? — Хаим цокнул языком, — помоги мне с клетками, все уже на сегодня, — мой любимый птенчик улетел от меня.

Денис послушно носил клетки и ставил их на заднее сиденье стареньких «Жигулей». Пока Хаим прощался с соседями по рынку, Денис стоял возле машины и ждал. Ему так хотелось, чтобы этот человек взял его с собой.

— Что, хочешь ко мне поехать? Садись, покажу, где они у меня живут, чаем напою тебя, а то целый день тут вертелся, замерз, наверное. Думаешь, Хаим старый дурак, думаешь, Хаим ничего не видит, не слышит, не понимает ничего? — он говорил, одновременно нажимая кнопки на мобильном телефоне, — Двося, девочка, ставь чайник, я уже сейчас еду, с гостем. Да, если успеешь, сходи, купи, да. А дома тебя не хватятся? — спросил он у мальчика. — Пристегнись.

— Меня не хватятся, я интернатовский, если только от Алины Борисовны вечером попадет, но это ерунда все… Как оно здесь пристегивается? — мальчик запутался в ремнях и покраснел от стеснения.

— Давай, вот сюда, и оно само защелкивается. Любишь, говоришь, птиц?

— Да ничего я не говорю, просто того, из четвертой клетки, хотел купить.

Хаим снова цокнул языком.

— И денег, чай, много у тебя водится?

Денис коротко мотнул головой.

— Да, и купить хотел! Скажет же, купить!

Дома у Хаима было тепло и пахло птицами. Сначала Денис помогал переносить клетки и ставил их горкой в прихожей. Маленькая старушка помогла Денису раздеться. Пока она искала тапочки, Денис старательно подворачивал большой палец ноги, чтобы незаметно было дырку. Но старушка не замечала его стеснения. Она говорила с ним, как со старым знакомым, с которым только вчера рассталась, и Денис даже почувствовал себя чуть-чуть обманщиком. Она же не знает, о чем он думает, а, может, он вор, а может, он пришел сюда, чтобы потом обокрасть.

Когда Денис вошел в кухню, он забыл обо всем на свете. Столько птиц!

— Вот, птичка, не привезли мы твоего мальчика сегодня, будешь одна стараться. Ты девочка крепенькая, справишься, — он обернулся к Денису, — а тут твоего четвертого детки будут, вот, самочка в гнездышке сидит, видишь. И еще детки постарше в комнате, самчики, мы их отдельно держим. Они молодые — обучаются, у нас там что-то вроде школы. А эти курицы тут живут — они им мешать будут, и другие птицы тоже тут — овсянки, амадины, кардинал вот один есть, нравится?

Денис снова мотнул головой.

— Да, славный был четвертый. Тут ты угадал, что четвертый. Ты знаешь, я его тоже четвертым звал, — он весело засмеялся, как будто сам для себя сказал что-то неожиданное, — из-за того, что он в четвертой клетке жил. Но сам понимаешь, деньги нам нужны. Пойди, прокорми такую пропасть. А цифра четыре, то есть «далет», в еврейской традиции наделена огромным смыслом, — он поднял чашку, чтобы сделать глоток, а сам в это время покосился на жену.

Старушка только и ждала этого взгляда, она с укоризной смотрела на Хаима и качала головой, а теперь заговорила:

— Вспомнил, что он еврей. Всю жизнь не помнил, теперь вспомнил, что еврей, — Денису снова стало немного не по себе оттого, что она обращалась с ним, как со старым знакомым, — в синагогу стал ходить, что-то птицам там своим читает, читает, смотри, мальчик мой, в какого знатока превратился! Канторы, между прочим, еще десять лет назад вспомнили, что они евреи, и теперь живут в Тель-Авиве! А ты где живешь? Ты посмотри, где ты живешь! — старушка сморщилась и у нее задрожали губы.

— Двося, девочка, не хочу я жить в Тель-Авиве. Что там в вашем Тель-Авиве? В Иерусалим вот хочу съездить. Но это ведь можно съездить и вернуться. Правда, Денис? Скажи, ты хочешь в Тель-Авив? Видишь, Двося, и мальчик не хочет в Тель-Авив. Потому что умный мальчик. И птиц любит. Мы сейчас пойдем, я тебе покажу, посмотришь, как они петь учатся, только тихонько веди себя. Точно, как в школе. Ты ведь ходишь в школу? Вот и у кенаров есть своя школа. Их обучать нужно. Они без обучения хорошими певцами не станут.

Хаим провел мальчика в зал. Комната вся была заполнена клетками. Даже на журнальном столике стояла клетка. Денис примостился на стуле возле подоконника и смотрел на канареек. Наконец, ему стало спокойно. Хаим поставил кассету в магнитофон, и из динамика полились чистые звуки, похожие то на звук флейты, то на переливы колокольчиков, то снова на волшебное светлое журчание, которое так околдовало Дениса. Старик открыл свой журнал и начинал читать:

— В своей работе Аарон бен Ашер описал систему огласовок и знаков кантилляции… Так, это не то, вот, слушай дальше, что тут пишут…

Сначала Денис внимательно слушал и пытался что-то разобрать, но постепенно, убаюканный магнитофонной записью и щебетом молодых птиц, он начал засыпать. Голова мальчика все склонялась над столом, и ему казалось, что это он сам — маленькая птичка, и что это его голос журчит в весеннем воздухе и никогда больше не прервется.

Гой

(Дневник еврейской девушки)

2000 год. Киев. 1 Марта. Сколько лет прошло с тех пор, как я спалила свои детские дневники? Года три, наверное — целая вечность. Теперь попробуй быть честной с самой собой. Совсем, кажется, другой человек. То была девочка, вся ожидавшая чудес от жизни и от себя. А теперь где я? Что я? Трудно было бы представить себя тогда семнадцатилетней молодой женщиной, которая к тому же ждет ребенка. Сегодня можно отсчитывать начало шестого месяца. Я видела дом, в котором жила в детстве. Его совсем перестроили: подновили балконы, поджелтили фасад. А если зайти в подворотню, то все как раньше — старый двор, разрушенная веранда, щенок этот во дворе, в коробке с гвоздями — как будто тот же самый щенок. Это я ездила за бабушкиным пайком в синагогу. И сразу поехала в «Колизей». Писем нет. Уже четыре дня он не пишет, а я собиралась завтра ехать его встречать. Нужно просто отвлечься — завтра еще раз пойду смотреть почту. Пожелай мне удачи, как раньше! Мне кажется, что у меня стали слишком толстые ноги.

2 Марта. Такая беда — мои новые ботинки, у них лопнули подошвы, надо же было этой дуре взяться их мыть именно сегодня, теперь мне придется идти или в ее ботинках на высоченных каблуках, или в своих старых разбитых. Адик снова не пишет, может, у него просто нет денег? В квартиру купили стулья с зеленой обивкой, теперь хоть появилось ощущение дома, а не склада дряхлой мебели. Почему бабушка назвала его Адиком? Адик — это Аркадий, может быть. А Андрей — это уж никак не Адик, по-моему.

3 Марта. Сегодня должна прийти Рабин смотреть какой-то новый французский фильм. Рабин говорит, что там актриса на меня похожа. У меня сильнейшая депрессия, стараюсь с ней как-то справиться, разговариваю с птицей. Я боюсь даже сегодня идти смотреть почту, вдруг он снова ничего не написал. Небо так прояснилось, почти лазурное, а у меня снова весна в одиночной камере. Конечно, Рабин не пришла. Конечно, он не написал. Печально. Назад шла пешком, ближе к ночи это даже приятно — автомобилей мало, город уже настоящий. Возле банка «Финансы и Кредит» встретила Зима с новой девушкой. Он снова перекрасил себе волосы. В «Киберкафе» у подростка был день рождения. Бог ты мой! Всего год назад я точно так же веселилась на вечеринках. Как будто меня отделяет от этого целая вечность.

4 Марта. Сейчас еду в гости к Зейгерман, она меня зачем-то искала, приятно будет пообщаться, не виделись с самой школы. Умер Шмулик дяди Мишин, такой красивый мальчик, а я ела картошку со сметаной, когда мне об этом сказали. Мама уезжала за обоями, а тут вошла заплаканная и спросила: «Ты кофе не молола?» «Не молола». «Умер Шмулик дяди Мишин». Вот такое дело.

5 Марта. Первое весеннее воскресенье. Думаю поехать на ипподром. Небо, вроде, очищается, светлое, только несколько облачков. Чудесный день, правда, на ипподром я попала часам к четырем, когда уже все заезды закончились, потому что задержалась в синагоге (и когда шла туда, встретила Митю, его мама выгнала погулять, пока она будет убираться). Адик прилетает в пятницу! Я так хочу его встретить в Борисполе и, наверное, сойду с ума до пятницы. Встретила Анечку, которую ужасно люблю. Теперь она учится в Институте международных отношений на юриста, но такая же сумасшедшая. И у нее собака — доберман Зукко Берт-Герутта, так кажется. Она первая узнала, что у меня родится ребенок, и спросила, как его я хочу назвать. Я сказала, что не знаю и, впрочем, я еще сто раз передумаю, а что придумает Адик, даже не могу представить.

6 Марта. Совершенно бестолковый день.

7 Марта. День, кажется, все никак не закончится. Да, и какая-то неуемная возбудимость — надо прекратить пить этот токоферол.

8 Марта. Утром эта старая еврейская дура потащила меня менять ботинки, только бы менять! Теперь у меня болит позвоночник. Ну не бывает хорошей обуви за такие деньги! Только уродовать себя. Целый день я в Карфагене, теперь с подачи Эмилио Сальгари. Бывает же так, что чью-то историю в детстве так воспринимаешь, будто свою собственную. Проходит почти десять лет, а имена всяких там Ганнибалов и Гамилькаров вспоминаешь как имена своих старых забытых друзей. Удивительно! Теперь нашла учебник по истории и читаю со всеми подробностями: Пунические войны, план Карфагена, схема битвы при Каннах — наверное, у меня все-таки родится мальчик. Адик прилетает послезавтра. О, Адик! Птица бьется о прутья клетки — я включила свет и мешаю ей спать.

9 Марта. Все, уже завтра! Снова этот дурацкий синдром — боязнь выйти из дома, какой-то безотчетный страх. Залезла в ванну. Тем более с утра пасмурно было и дождь. Но мама пришла и сказала, что очень тепло и можно без шапки. У меня чистая голова, и «я опять иду гулять». И весна! Я ее поймала в воздухе, в других горизонтах, в шуме ясеня, в песне птиц среди голых ветвей, во взглядах школьников на деревянной парковой лестнице, в загадочной эпичности деревьев, в этой обнаженности домов. О-о! Сю-пер! как говорят во французских сериалах. Я сидела на лестнице, как той весной, когда мы познакомились. Если бы он сейчас появился, все те же чувства охватили бы меня, и с той же силой, что оборвалось бы дыхание.

11 Марта. Весна и солнце. Он приехал! «Desert Rose» Стинга на всех радиостанциях, такси, ночной город. Сухой снег, тучи, промозглая погода. Куда и делась начавшаяся весна? В три часа я уже в Борисполе. И эти растянувшиеся часы (рейс еще задержали: Tel-Aviv arrived. Istanbul expected 18.30) показались жизнью. Прогулки возле аэропорта нельзя выдержать более десяти минут — холодно — громадное небо, словно затаившийся зверь, стекает красными капельками закат, предчувствие чего-то огромного и страшного. Машина, распугивающая птиц. Сидим на скамейке у аэропорта — ночь, холод, он курит и говорит о Стамбуле. Потом едем, едем долго, едем уже сквозь ночной город, высаживаемся возле Бессарабского рынка. Бродим по Саксаганского и Горького в поисках кафе. Это кафе из картонных цветов, шишечки в сердцевинах картонных маков, он дарит мне африканские бусы — в этом вся какая-то нелепость нашего существования вместе. Он постоянно уходит звонить, чтобы было, где вписаться хотя бы на ночь. Наконец, едем к китайчонку Ли на машине, и через час я уже ухожу, чтобы мои не выкупили, что он приехал. Сегодня я как проснулась, поехала к нему, и от самого Индустриального моста шла пешком. Там как всегда зависалово сквозь табачную пелену, совершенно нетворческое, обламывающая атмосфера, а Вадичка-педичка мямлит по телефону, видимо, не хочет вписывать. Из этого чада мы сбежали гулять и гуляли, пока я не замерзла, по Пушкинской, после зашли на студию, там был только прорисовщик, который толком ничего не знает. Теперь я греюсь здесь и ем жареную рыбу, и только сейчас засияло солнце. В шесть встречаемся в «Ребекке».

14 Марта. Утром ели первый раз огурцы со сметаной. Я совсем забыла об открытии синагоги, потому что у Жени-флейтиста день рождения. Сейчас живем у Вадички на Ереванской.

15 Марта. Встала в семь, поехала сдавать кровь и сюда, переодеться в платье. Адик не поехал кровь сдавать, потому что сильно вчера устал. Еще эти кварцевые лампы — осталось три процедуры. Вечером Вадичка позвал нас в Динамо-Люкс и зашел. Они хотели сначала вдвоем идти, но я тоже пошла, и получилась не совсем приятная прогулка, еще дождь, мы все как бы отдельно идем по ночному Крещатику. Но Динамо-Люкс того стоил: Коган привез уникального финского типа — Мика… Мика Похьола — вау! Роллс-Ройс под дождем на углу гостиницы, графитти, высокая лестница, освещенная огнями, обыск при входе, негр-гардеробщик, игрушечный тигр, трехэтажное нагромождение галерей, обитые длинноворсовой тканью перила, диваны, оранжево-синяя карта созвездий, коридоры для барменов, огражденные цепями, тройные экраны, освещение, тень от контрабаса, стул, игра света на музыкантах и ударной установке. Ценз при входе — двадцать один год, но со мной взрослые парни и я беременна — меня пропускают без слов. И еще раз — вау!

16 Марта. Стоило провести целый день вместе — и к ночи поссорились, и конечно, нечего сваливать эту ссору на наши взаимные «измены» и на его марихуану. Я в плохом настроении, оттого что не хочу становиться его женой в том смысле, как они это понимают — такой женщиной, которая всегда есть под рукой для регулярных половых процедур, а ты себе проводишь время с подругами и оттягиваешься. Это самое отвратительное, что может быть. Я хочу, чтобы он был со мной, когда он со мной, а если находит другую девушку — то никаких камбэков, пусть с ней и живет. Только это по-честному и способствует прогрессу цивилизации. А то «уеду в Москву, погуляю, пересплю с какой-нибудь красоткой» — у меня вся истерика началась с этой его фразы, еще утром, конечно, после этого я о Москве и думать не хочу. А после: «А тебе-то что теперь?» Как будто я вещь, которая на время испортилась. Нет, день прошел хорошо, он хоть начал рисовать. Рисовал меня, я делала ему массаж. Он лежал, накрытый зеленым полотенцем, как шиитским знаменем. Ближе к вечеру ходили в «Кибер-кафе», с тем, чтобы я потом вернулась. По дороге купили пакет сока и авокадо в магазине за Оперным театром. В «Кибере» нас чуть не развели на 15 гривен, но у Адика хватило смелости выяснить отношения. Я поехала домой, слушала по дороге Стравинского. Но забыла у него ключ, и он догадался вернуться. Пришлось играть в шахматы, и в конце игры, конечно, поссорились — он переставил фигуры на четыре хода назад, мне показалось, что неточно, и вообще, меня такое раздражает. Я просто смела их с доски и сказала, что он выиграл. Стирали носки среди ночи.

17 Марта. Сейчас он ушел к Ли, а в четыре мы встретимся с ним на парковой лестнице, я так хочу встретиться с ним там в теплый весенний день, как позапрошлой весной и пойти — неизвестно куда и зачем. Конечно, погода стала премерзкой, на лестнице было холодно, и серо, и гнусно. Он поднялся снизу, мы сидели и разговаривали, потом шел сухой густой снег, но он разогнал гнусное состояние, и мы даже не знали, о чем говорить друг с другом и куда идти. Это я могу воспринимать его как позапрошлой весной, когда я приходила сюда прогуливать уроки и когда он впервые накурил меня травой, а для него я уже старый отработанный материал, этот красавец сидит со мной, а сам косится на девочек, которые сегодня пришли прогуливать уроки. Для него мое время кончилось. Ему со мной неинтересно. Зашли в L-Art, там фотовыставка «Взгляд пришельца» — слепящие неоновые прочерки ночного города. Потом заехали на Дегтяревскую, бабушка с мамой пили греческий коньяк из длинной бутылки, мы там поужинали. К вечеру Адик ушел и вернулся совершенно пьяный и обкуренный в три часа ночи. А в 12 позвонил Вадичка и попросил нас выметаться на выходных.

18 Марта. У него жуткое похмелье, два часа дня, а он спит. Утром, правда, просыпался, увидел, что солнечный весенний день и рассказал, как собирается провести эту весну, занимаясь исключительно девушками. Я понимаю, что он просто меня дразнит. Но мы все равно поссорились. А потом помирились и стали звонить, чтобы снять квартиру. Нет, пусть лучше уезжает в Москву. Я ходила в аптеку за таблетками от похмелья. Старая монашенка так долго-долго покупала лекарство. Ее держали под руки, и это растянулось до бесконечности. Ездили вечером в город и не попали в Дом кино на немецкие фильмы.

19 Марта. Весь день шел густой мокрый снег. Ветки отяжелели, дороги замело, как зимой, дома заснеженные. С утра мы собирались, ждали, когда придет Вадичка и нас выставит. Я звонила в квартиры, чтобы снять. Пришла Зейгерман, и мы жарили рыбу и ели ее с апельсинами, она все говорила о том, как нужно правильно рожать ребенка, как будто она там знает! Потом она ушла и пришел Вадичка, сказал, что съезжать не к спеху, что он зайдет сюда после Дома кино, и тогда мы уедем. И мы поехали смотреть полдома в переулке Рылеева. С сегодняшнего дня подорожал транспорт, и по совершенно заснеженному городу ходили пустые троллейбусы. Мы играли в снежки у парапета на Герцена. Переулок нашли довольно скоро, он состоит из двух- и одноэтажных особняков, и там очень немного таких небольших домиков, как наш. Такой себе заснеженный Беверли-Хиллз. Мы нашли дом с восьмеркой на калитке и долго пытались дозваться хозяев, потому что сад большой и дом далеко от калитки. Два куста шиповника с почерневшими ягодами по обеим сторонам лестницы, ведущей к калитке. Наша половина дома совершенно отдельно и очень чудные комнаты, и небольшая веранда, и кухня, и крыльцо под вишней, и даже отдельный дворик. Зеркало в резной коричневой раме, буфет, похожий на фортепьяно — все такое настоящее, спрятанное от города. Мальчик-негритенок Симон, внук хозяйки, все время выбегал на нас посмотреть. Завтра этот дом приходят смотреть другие люди, и нужно позвонить ей после семи вечера. Хозяйка сразу заметила, что у меня будет ребенок, и это ей не очень понравилось, потому что он может быть крикливым и будить Симку (это того негритенка с острыми ушами). Мой ребенок будет крикливым! Он будет каким-нибудь! Я даже сама себе не представляю, что он вообще будет. Хочу представить, но как-то не могу. Адик курил. Она сказала, что у нее жил профессор, вечно сидел на крыльце, чертил формулы и курил, и закурил всю вишню так, что она не цвела. Назад я ехала в полном восторге — замучила Адика своими воплями и нытьем, что я хочу жить именно здесь, и нигде больше. Потом мы шли по Воровского сквозь снег и тишину. Только собака, перебегая улицу, облаяла одинокий автомобиль и уже спокойно прошествовала далее. Вечером Адику стало плохо, и пришел Вадичка, сказал, что выметаться нужно утром, и что он остается здесь на ночь.

21 Марта. С квартирой ничего не получается, тот дом в переулке Рылеева сдали другим. Мы ходили в «Кинопанораму» на Тарзана. Потрясающе! Почти пустой зал и полеты в джунглях. Но это не потому, что он хотел меня порадовать — он сам хочет стать режиссером и не пропускает ни одного нового мультика. Нет, конечно, аниматор он хороший, но разница между режиссером и аниматором такая же, как между аниматором и прорисовщиком. Снег еще не сошел, но чувствуется весна от людей. В кафе на Пушкинской мы выбирали варианты квартир из свежей газеты. Были полтора часа в «Кибере», потом смотрели закат на парковой аллее. Адик столкнулся с Женей Белым, у того родился ребенок. Женя настойчиво требует вернуть долг, надеюсь, наши дети не разделят судьбу кланов Монтекки и Капулетти. Закат потрясающий — с вертикальным багряным столбом. Сейчас никого нет — бабушка с мамой ушли в цирк на Пуримшпиль, а эта психореактивная субстанция сейчас зайдет поужинать и возьмет в прокате хороший фильм.

22 Марта. Депрессия снова — предельное ощущение покинутости и отрыва. Ночные светящиеся улицы, джаз, бары — он остался там, я ушла. Я не хочу, чтобы это разрушение продолжалось. Неужели эта любовь — только иллюзия? Вечером мы смотрели «Город пропавших детей» и «Поколение игры в Дум» до одиннадцати, пока мама с бабушкой не пришли с Пурима, с подарками, халвой, конфетами и трещотками. Офигеть — рав Моше в костюме Наполеона! Офигеть — Кобзон и Клара Новикова! Сегодня с утра опять смотрели, но кайф уже не тот, что ночью. Мне еще дико страшно, что он меня бросит совсем. Потом мы ездили в поликлинику, чтобы он сдал кровь, но опоздали. Я прогревала нос тубус-кварцем, а он сидел, как дебил, и играл в тетрис. Люди ходят мимо и, наверное, думают: тоже мне, папочка, кольцо в ноздре, волосы полосатые, сидит и в тетрис играет. Еще на десять лет меня старше! Да это он притворяется таким дебилом, на самом деле он хитрый и жестокий. Потом это зависание до вечера с фильмами и компьютерными гонками. И мама, которая тихонечко так прокрадывается в дверь и спрашивает, что приготовить на ужин… Меня тошнит от этого — все, никаких семейных отношений, от которых он будет по вечерам сбегать в «Ребекку», напиваться и развлекать новое поколение сбежавших школьниц… Мы уехали в город вместе. И снова вечер в «Ребекке» — два музыканта играют босанову, общество в ожидании матча «Динамо» Киев — «Бавария» Мюнхен.

25 Марта. Нет, меня можно вообще не замечать. Вчера полдня играл в компьютерные гонки, а вечером ему со мной уже вроде как и скучно, потому что и так целый день вроде как со мной. Мы сходили в «Орки», он отправил письма друзьям в Анкару, зашли на Пушкинскую выпить кофе и в Дом архитектора посмотреть ему рисовую бумагу. Потом ему со мной надоело и он отправил меня домой. Да я уже и устаю проводить вечера в барах. Он сказал, что ночевал у Ли, но от него пахло такими мерзкими терпкими духами. Вчера ночью мне приснился этот сон с черепахами, и вообще всю ночь снились кошмары. Мы встретились на площади Независимости, возле фонтанов. Интересно, смогла бы я вот так, беременная, на роликах? Но пробовать не буду, упаси Боже! Я сидела и смотрела небесное представление «Король летучих обезьян», акт второй «Большая туча закрыла золотое солнце». Мне было хорошо и радостно. Он почему-то не разделил моего восхищения. И мы поехали в пятом трамвае на Батыеву гору. Там сидел старик в вязанной синей шапке — он сдавал часть дома и просил подойти в апреле. В саду повсюду валяются гнилые яблоки, но мне там нравится. Потом мы вышли к парку и сидели на скамейке, как обкуренные.

26 Марта. Совершенно напрасный день. «Вот и еще одно воскресенье прошло впустую», — сказал себе Мерсо. Вечером я ждала его до двенадцати и читала в кухне «Счастливую смерть» Камю, потом он пришел, и я почувствовала, какие мы отдельные, неслитные, почти чужие. Мы смотрели рисунки Хирошиге в большой энциклопедии, Голубую мечеть, где он был в Стамбуле, я приносила ему чай, и у меня совсем исчезло это чувство собственности на него, ревности. Я не спрашивала, где он был и что делал, я просто рада была, что он зашел… я была просто рада увидеть его и дотронуться до его пальцев. Так почему же это чувство исчезает, когда люди начинают жить вместе?

27 Марта. Адик все время вызванивал Слепцова. У нас не осталось денег. Да, утром мы поссорились. Мне показалось, что он плохо со мной обращается, как с надоевшей беременной вещью, я ушла, сидела в кресле на балконе и плакала, но он пришел, и мы помирились. Он же пришел, а мог бы послать меня подальше и уехать себе в бар. Иногда мне кажется, что он меня все-таки любит. Мы разменяли деньги и выпили кофе на Пушкинской, я шла в синагогу, а по дороге мы зашли купить билеты на святого Матфея, но билетов не было. Мы зашли в синагогу. Я там осталась, а он еще гулял. Раввин сегодня сказал, что я ему очень нравлюсь.

28 Марта. Он снова ночевал у Ли. Я позвонила ему утром и долго добиралась, потому что из-за ремонта дороги все маршруты перепутались, хотела купить яблок, но у торговки не оказалось сдачи. И до пяти часов мне не удавалось вытащить его из этого диван-сарая. Пришел какой-то художник, занимающийся боди-артом, и этот бесконечный чай! Наконец, мы вышли, зашли в пельменную поесть, и он выпил водки, а меня заставил съесть стакан сметаны. Поехали в город. Весь март затянут облаками, холодный, ветреный. Потом зашли в аптеку и купили «Колдакт», я сразу поняла, что Виталик сделает эфедрин, но Адик сказал, что будет только пить, не двигаться. Уже было темно, когда мы пришли к парковой лестнице. На одной из нижних площадок горели огни — это тусовщики зажгли восемь свечей, насажанных на ветку дерева, и мы провели чудесный вечер: вино, марихуана, немного коньяку, жгли первый костер. От меня до сих пор несет дымом. Люди все приятные — Зим с Максом, Катя Геза с каким-то Эльдаром, Проф со своей девушкой и другие, которых я не знаю. Катя включила Рона Бутса и мы слушали, пока они ходили за вином. Остывающие туманные холмы, деревья, чудные замки заброшенных домов, дальние огни, тепло от костра, разговоры наконец-то без шифров. У меня было настроение остаться одной. У него было настроение выяснять отношения. Ссора оказалась серьезной, и я так думала, что окончательной. Он бесконечно оскорблял меня, говорил, что я просто глупая слезливая малолетка, что нужно было сразу избавиться от этого ребенка, что зачем он только со мной связался. Я уже ночью шла одна по аллее до Львовской площади, не встретила ни души, ехала и долго не могла выключить свет, ждала, пока птица залетит в клетку.

29 Марта. Я ждала, что он придет, чтобы забрать деньги и уехать. Я решила с этого дня рассчитывать только на себя и думать больше о ребенке. Но он пришел очень рано извиняться, сказал, что очень был огорчен этой ссорой. Оказывается, он всю ночь не спал и три раза двигался эфедрином, и сегодня он весь день еще был таким. Мы вышли какие-то растрепанные, неохалюсные, будто я с ним тоже всю ночь двигалась. От Золотых ворот не знали, куда идти, я увидела шпиль публичного дома, и мы пошли спросить, не сдается ли там мастерская, которую прежде снимал Богдан. Там никого не было. Я предложила, чтобы он отоспался у меня, он почти уснул за столиком в массандровской распивочной. У меня он спал, как младенец, до вечера, и теперь ушел. Господи, первого числа мы будем жить вдвоем! Как я люблю апрель!

31 Марта. Вечер. Завтра апрель. Все, кажется, катится вниз. Мы два дня не выходим из дому, только позвонить, чтобы бабушка не слышала, или купить пиво. Он вечером уходит в «Ребекку», позавчера, когда ночевал у Ли, чуть не уехал среди ночи в Москву с Ирочкой Андреевой. Лучше бы уехал. А сегодня ему снилось, как он гонялся на большой площади за медвежонком, а мне снилось, как Ирочка Андреева рисовала на его груди волка, чтобы сделать татуировку. Сегодня шел дождь, даже ливень. Завтра поедем смотреть квартиру в Китаево. Мне нужно купить корм для птицы, заехать в поликлинику и поздравить Рабин с днем рождения. Сейчас он взял еще двадцать долларов и уехал в «Ребекку». Меня он держит в качестве казначея, чтобы не прогулять сразу все деньги. Сейчас вытащила птицу на балкон прямо в клетке. Адик вернулся почти в три, слушал блюзы в «Бадди Гае» и танцевал с девицами — маленькими близняшками. Та, что выглядит старше — тот тип, что мне особенно не нравится, такая умненькая начитанная барышня, которая любит вести всякие интеллектуальные беседы.

1 Апреля. Апрель порадовал первым солнечным днем. Мы с утра поехали в Китаево. Вышли сразу возле нашего дома — он мне даже понравился — вокруг простор, только два недостроенных особняка справа и сопки, как когда-то у тети в Биробиджане. Хозяйка пришла следом за нами, в беретике, славная такая. Квартира показалась мне огромной — коридор, две большие комнаты, одна из них угловая, как мне и хотелось, четыре кровати, резные комодики какие-то и древние шкафчики со стеклянными дверцами. Мы сказали, что решим и позвоним завтра. Пошли на Днепр. Это оказалось совсем рядом, через переезд. Эти умопомрачительные просторы, что нам открылись, песчаные пляжи, заливы, затоны, заболоченные перешейки, строения, похожие на испанские таверны пятнадцатого века, сосны, выжженные деревья в кустах краснотала… Именно в таких местах во Франции мог возникнуть импрессионизм. Город вытряхнул на улицы своих подростков — какое только самовыражающееся создание не встретишь сегодня на улице, вплоть до ходячей статуи свободы. Чистая беспредельная радость. Час сидели в «Колизее», он отвечал на письма. Встретили Хамеля на горном велосипеде и Джоя. Джой — это его боксер. Хамель спросил, когда Адик отдаст долг Жене Белому, а то будем, говорит, выбивать. Потом заехали ко мне поужинать, и он ушел. Сегодня, кажется, ночует у Ли.

2 Апреля. Сходили только на птичий рынок за кормом для птицы. «Давай купим тебе козочку — будешь Эсмеральда». Мне как-то противно от его шуток. Как будто он издевается. Красный маисовый полоз, вокруг шведы с камерой и лохматым микрофоном. Погода снова хмурая.

3 Апреля. Я мыла птичью клетку. Он смотрит Вертова и сейчас поедет к Ли за какими-то своими вещами. В пять он зайдет сюда и мы поедем снимать квартиру. Купила для Рабин открытку и подарок. Снова осмотрели квартиру и договорились, видели брата девушки в берете и ее жениха с большим серым догом. Это они так зарабатывают, сдавая квартиру. Брат — на учебу, а сестра на свадьбу.

4 Апреля. Завтра переселяемся. Будем жить в этих коридорах и комнатах, читать Хименеса и Лорку, встречать рассвет, смотреть альбомы Брейгеля и покупать книги у букиниста, играть на флейтах и барабанах и сочинять стихи. Сегодня бродили по аптекам и искали витамины для беременных, я зашла в синагогу и поздравила, наконец, Рабин, она такая грустная, ей одиноко. Встретила в метро Улицкую, она сначала стала меня расспрашивать, где я учусь, а потом увидела мой живот и так себе фыркнула, как кошка. Потом мы сидели на Пейзажной аллее на парапете. Сегодня Адик хочет спать на полу в спальнике, а завтра, наконец, сдать кровь, заключить договор об аренде и посмотреть чешский фильм по Достоевскому, а потом только ехать в Китаево.

5 Апреля. Переезд все откладывается. Дни на контрастах. Дом на колесах. Отличнейший теплый день. Девятнадцать градусов. Я гуляю в свитере, но утром вышла еще в пальто. Мы грелись на лестнице, я даже сделала две затяжки травы, и день стал вовсе чудесным, как будто снова сбежала из школы. Мы спустились по Воздвиженской, вышли к Днепру на плавучую пристань и ели яблоки. Вечером пошли смотреть чешское кино «Возвращение идиота». У Франтишека постоянно из носа кровь. Вечер теплый и свежий и приятный.

6 Апреля. День, полный истерик и слез, все от двух затяжек вчерашних. Мы утром подписали договор об аренде, точнее, я и Денис, брат девушки в берете. Рассматривали альбомы семьи армян, которые жили здесь прежде, не заплатили много и смотались, а потом не смогли вывезти свои вещи.

7 Апреля. Китаево. Ничего нет, везде грязь. Мы ходили утром голые в ботинках, я начала убирать большую комнату. Вечером снова пошли на чешское кино, перед этим встретили в чайном магазине Вадичку-педичку, он спешил к дантисту и не пошел в кино. Там Адик пил коньяк, и мы ели шоколад, потом Ирочка Андреева дала нам программу театрального фестиваля, и мы поехали ко мне домой забрать гору вещей. Бабушка подарила мне турку для кофе и сказала возвращаться, если что случиться. Что может случиться? Просто бабушка не доверяет Адику. К ночи мы добрались и сдвинули кровати, нет, еще жарили картошку, ели салат и разговаривали.

8 Апреля. Утром проснулись с таким ощущением, будто мы в гостинице. Снова пасмурный день, улицы после дождя. Вечером поехали в город. Все кофейни были уже закрыты. Черный мокрый город, совершенно никуда не тянет, скучный дождь заливает витрины, как лобовое стекло автомобиля. У меня гнусное настроение, и Адик хочет меня растормошить, мы зашли в пиццерию на Бессарабке и ели пиццу с грибами, жуткая штука с привкусом вяленых грибов, в общем, настроения мне это не прибавило. Не помог даже фруктовый салат со взбитыми сливками. Адик поздоровался с красивым арабом, который был с двумя девушками. Я спросила, откуда он его знает. Он сказал, что с «Ребекки», но это меня ничуть не успокоило. Мы пошли на почтамт, я звонила тете в Хайфу — в отражении телефона видела влажное от дождя, красивое свое лицо, я еще не привыкла видеть себя такой взрослой и тревожной. Она обещала выслать денег ничего не говорить маме. Потом мы вернулись домой.

10 Апреля. Адик все-таки снова поступил работать на «Борисфен». А вечером все равно ушел в «Ребекку», а я читала «Степного волка», принимала ванну и пила кофе. Он встретил Лешу Уманского и разболтал ему, что у нас будет ребенок.

12 Апреля. Проснулись в пять утра, к восьми только встали, вышли к озерам и выпустили птицу. Потом я уехала в поликлинику сдавать кровь. Вечером встретимся дома. До заката я была на озерах, смотрела с мостка, как солнце садится за холмы. Ближе к ночи он пришел. Оказывается, снова задвинулся эфедрином у Ли, и как бы в оправдание сказал, что купил нам билеты на иннуитов и на египтян. Это мне типа подарок. Ну, типа, хорошо, спасибо.

13 Апреля. Теперь у него боль в макушке от этого эфедрина. К трем часам мы поехали на Подол. Сначала на машине до моста Патона, машина принадлежала какому-то воинствующему христианину, и он всю дорогу нас поучал. На трамвайной остановке стояли долго, потому что что-то случилось с трамваями. В кофейне на Подоле я пила виноградный сок, который отдавал размолотыми косточками. Встретили Джаггера — он совсем готов к брачному сезону — во всеоружии. На лестнице Проф заговаривал зубы малышке с проколотым пупком. Мы купили бутылку вина в массандровском погребе и пошли на Шванкмаера, это и есть его любимый аниматор. В первых рядах сидели самые оттяжные — мы с Адиком, Дима с Ксенией, его бас-гитаристкой, они сейчас живут на Саксаганского, и там же у них студия, Олег Скрипка со своей девушкой. Адик давно еще, когда был в моем возрасте, доставал ему траву. Вечером я готовила ужин, он курил остатки анаши, и, сидя на холодильнике в позе лотоса, мечтал о путешествии в Индию.

14 Апреля. Сегодня я долго гуляла у озер. Отовсюду рокот лягушек. Трясогузки прыгают по тропинкам. К пяти я поехала к Дому кино. Сеанс Шванкмаера отменили, подошел Адик с работой в папке, я рассматривала персонажей — тигренка и краба, потом он зачем-то взял с собой этого нудного Вадичку, такие два друга — Адичка и Вадичка, я им сказала, Адик меня чуть не прибил за это. Когда-то Вадичка был в него влюблен, но, я надеюсь, безответно. Мы гуляли вместе. Адик потихоньку надирался и стал злой и неприятный, даже довел меня до слез по дороге домой, и возле дома мы рассорились не на шутку. Ночью у меня был сильный жар. Ближе к утру я хотела принять прохладную ванну, но горячей воды не было, а холодная была совсем ледяная.

15 Апреля. Утром он, конечно, извинялся. Искупался в озере, где фонтан, замерз, снова получил в голову по эфедриновой трубе и поехал на Шванкмаера, на короткометражки. Я уснула одна в темной комнате и видела какие-то пластилиновые детские сны.

17 Апреля. Жаркий день, я одела впервые платье с капюшоном и высокие ботинки. Вечером мы встретились возле Оперного и пошли на иннуитов. Потом прогулялись по городу. Софийская колокольня сейчас в строительных лесах и выглядит удивительно, подсвеченная фонарями. Встретили тусовку барабанщиков — Мориц и Поль с палочкой — слетел с мотоцикла обкуренный.

18 Апреля. День совершенно какой-то майский — цветут абрикосы, свежий, газоны причесаны, ветерок шевелит нежные листочки. Потом я зашла к своему гинекологу, он снова надавал мне множество направлений, опять из меня выкачают кубов пятнадцать крови. У Адика оказался отрицательный резус. Отлично! Мне бабушка передала от какой-то своей подруги, старой врачихи, такую сверхмодную модель нижнего белья — бандаж называется. Только он мне не очень нравится.

19 Апреля. Деньги имеют свойство заканчиваться неожиданно. У нас совсем закончились деньги. Сейчас поеду к Рабин занимать. Но зато у нас есть на сегодня билеты в Каирский театр. Адик сейчас сидит рисует сцену, как тигр копает лапкой песок, оттуда вылезает крабик и отплевывается. Хорошо, что есть еще какая-то еда. И у меня, кажется, небольшая простуда и насморк. Буду спать в большой комнате. Позвонила Рабин, чтобы занять денег, она сказала, что рада будет меня увидеть, и чтобы я приезжала. К двум часам Адик поехал на студию, а я в синагогу. До пяти часов сидела у нее в офисе. Сегодня вечером начинается Песах, и все приходят за приглашениями на пасхальный Седер. Рав Моше учил речь, к нему пришла такая громоздкая дамочка с диктофоном, и он на невозможном украинском языке читал приветствие. Мы пили кофе, выглядывали из-за стекла и смеялись. Все приезжают за мацой. Йосик и Йолик носятся с ключами от магазина. В пять мы вышли прогуливаться по университетскому парку — Рабин такая красивая в шелковой голубой юбке, расписанной эвкалиптовыми листьями, в голубой кофточке, такая вся весенняя барышня. Хорошо, что она никуда не поступила и работает в синагоге. Рав Моше выдаст ее замуж. В парке много детей. Новая скульптурка у пруда — мальчик поймал сачком рыбу. Мы его разглядывали и гладили его кудрявые волосики. Потом смотрели, как целуются голуби, она сказала, что голуби просто чистят друг другу клювы. «Разве голуби умеют целоваться?» И тут ей закрыл руками глаза молодой человек, и она долго не могла угадать, кто это. Мы еще гуляли, потом я возле театра ждала Адика и разглядывала людей. Потом он появился, и сказал, что очень рад меня видеть. Мимо шел Шура Кохановский, вел к ветеринару огромного бульдога, который расчесал себе шею, пригласил нас в гости. На главпочтамте длиннющая очередь, так что звонить мы не стали, я поехала домой и долго шла, а потом мыла ноги из чайника, потому что стерла себе кожу потом и колготками. Готовила ужин. После приехал Адик, я слышала, как такси затормозило прямо под окнами. Это когда у нас так мало денег, ездит на такси! Мы очень устали и рано легли спать.

20 Апреля. Теперь он рисует панораму заката, где Этельберт присоединяется к Нурику и птичке. Я провожу много времени возле озера, как героиня Уильяма Морриса. Перед закатом вокруг озер чинно прогуливаются монахи.

21 Апреля. Я поехала домой, чтобы забрать кое-какие рисунки. Бабушка меня отругала, что мы не пришли к ним на седер. Тоже мне. Всю жизнь была атеисткой и профсоюзной активисткой, а теперь будет мне рассказывать! Как будто это так важно. Вторую ночь сплю в большой комнате.

22 Апреля. Пасмурно, я поехала домой, Адик уехал к родителям. Хотелось бы мне познакомиться с его родителями, но я даже не знаю, как ему об этом сказать. Они даже не в курсе, что у него скоро будет ребенок. По дороге меня застал теплый дождь. Ярко-желтые мокрые форзиции, цветущие абрикосы, нежная зелень, дождь — все такое кайфовое, что хотелось смеяться. Ему дали еще три сцены с этим Этельбертом, там появился новый персонаж — хамелеон. Но он вчера опять чем-то закинулся и еще заехал к Ли просить винта, это меня очень беспокоит. От родителей Адик привез египетский барабан и этюдник.

23 Апреля. Ужасное воскресенье. Адик весь день не вылезал из постели и смотрел телевизор, и так до самой ночи, ссылаясь на то, что на улице дождь. Я слонялась по комнатам, ходила в магазин, готовила обед и принимала прохладную ванну. И только слышала его выкрики, что Никос Сафронов — плохой художник, что шоколада «Свиточ» в детстве вообще не было, что он не знает, как у других, но лично у него Моника была вовсе не первой и пр.

25 Апреля. Какое-то патологическое состояние неудовлетворенности, недовольства собой, смятения. Хорошо, что сейчас начался дождь. И первый весенний гром. Вчера я подошла к театру. Адика не было. Я встретила рыжего Митю, девушку Славу и Лешу, которого однажды брила. Мы зашли в больничный дворик, раскурили папиросу, я сделала затяжку только из чувства солидарности. Вчера Адик пришел в час ночи — пил в «Ребекке» с Липольцем. После дождя и первых в этом году раскатов грома я вышла прогуляться. Сидела на скамейке возле озера. Влажный пар в воздухе, монахи в праздничном настроении, готовятся к Пасхе.

27 Апреля. Сегодня с утра у меня брали 20 кубов крови на голодный желудок. Утром зеленщики катят на рынок свои тележки, работники поливают стекла ресторанных окон. Нежная фаза весны закончилась. Зашел Адик, и мы смотрели «Черный кот, белый кот» Кустурица. Все достают, все говорят, как плохо мне в этой одежде и хорошо в той. Конечно, это платье красивое, но выйти в нем на улицу равносильно тому, что выйти в ночной рубашке. А подпись стоматолога я просто подделала, потому что с меня достаточно.

28 Апреля. Конечно, вчера он покурил, а сегодня у него отходняки и он отрывался на мне. Лучше бы он не поехал со мной. Только вышли из дому — он сказал, что я ему мешаю смотреть взглядом художника. И это называется вместе куда-то выйти. А могла быть приятная утренняя прогулка. И после он говорил мне только неприятные вещи, а мне казалось, что я сегодня очень красивая в этом платье. Да, так оно и есть — я постепенно превращаюсь для Адика в некую привычную деталь домашней обстановки, часть жизни, как постель, завтрак и постирать носки. А этот чудесный вечер он вовсе не желает провести со мной вдвоем, даже поговорить о чем-то важном, кроме того, что мы будем есть на ужин. Я наконец-то вымыла голову, потому что шампунь у нас давно закончился, мама поняла, что у нас нет шампуня, и отдала мне тот, что купила себе. Я бы не хотела, чтобы она узнала, что у нас совсем нет денег.

29 Апреля. Он занял денег и купил еды, и мы ели форшмак из консервов. Какой это может быть форшмак из консервов, говорит бабушка. Она, конечно, права, но я не умею по-другому. Так наелись, что спали часов с семи вечера вчера до сегодняшнего утра.

30 Апреля. Мы решили пойти искупаться. Я надела платье с капюшоном и украшения. Мы сидели на скамейке возле озера. Пришла семья с белокурыми близнецами и пегой охотничьей собакой. Собака купалась, искала в воде палку. Я говорила, что сегодня хочу, чтобы у меня родилась девочка. Теперь все время по вечерам детеныш любит купаться в ванне, с ним можно даже играть, кажется, он даже реагирует на плеск воды. Пошли к Днепру и провели время на песчаном пляже. Он купался, а я только ходила у берега. Адик снова ездил домой и взял шахматы и нарды.

1 Мая. С утра играем в нарды, он показывает свои турецкие фотографии в студии. Я выиграла два раза подряд, потом он отыгрался. Сегодня мы пошли в поход до Днепра через вторую дамбу. Солнце, но ветрено. Я снова в платье. Сюрная прогулка длилась до половины пятого — заливы, дамбы, полуострова, мусорный ветер, то вдруг прекрасные парки и таинственные озера, домики на баржах. Он снова уехал, а я его жду.

3 Мая. Жизнь приобретает некий образ, свой особый вкус, наконец. Так случается только когда исчезают лишние деньги и вы действительно начинаете жить там, где живете. Я сплю в большой комнате, мы перенесли туда треугольный столик и два кресла, поставили у окна. Адик там работает, а в этой комнате у него спальня, кинозал и курильня. Целыми днями играем в нарды, сначала играли на равных, и были должны друг другу то по пять, то по три гривны, но теперь он наловчился делать мне «марсы», и я должна ему что-то около пятидесяти. Это напрочь отбивает интерес к игре, потому что нет реальной возможности отыграться. Сегодня он рисует Дилипа в сцене, где тот кричит: «Go on, Ethelbert! Не knows what he is doing!» Сегодня ели это гадкое пюре. Он сказал, что вполне съедобно, наверное, соврал. Надеюсь, что меня уже ждет перевод от тети.

4 Мая. После обеда ходила с мамой к гинекологу. Он весь цветущий и радостный, как каштан. Я уже успела прочитать целый трактат о преимуществах внутриматочной спирали. Но вечером у меня было отличное настроение, потому что я взяла у бабушки денег и накормила, наконец, Адика нормальным ужином — горячей картошкой и печенкой, и он еще пил пиво и мы играли в нарды, и я отыграла у него 30 гривен. Теперь мой долг 77 вместо 107.

5 Мая. Парад планет. День обещает быть чудесным. Он уехал на «Борисфен», но там он долго не задержится, а поедет в «Ребекку» и снова вернется накуренный. Завтра платить за квартиру, и отговариваться буду я, потому что он уедет на работу. Еще у меня едва хватит денег, чтобы купить соль, которая кончилась, а я так хотела бы вместо этого купить ландыши. Их сейчас продают на каждом углу. Он никогда в жизни не дарил мне цветы. Ему даже случайно не приходило это в голову. Еще я хочу купить некоторой одежды для ребенка, и если тетя не пришлет денег, так и придется всю одежду покупать в магазине глухонемых. Вечером снова играли в нарды, вся комната напоена запахом ландышей. Я сижу в постели, он придвинул к постели стол и кресло, и очень был похож в скудном освещении на дядюшку Дроссельмейера из сказки. Но к ночи у него жутко разболелась голова — снова перекурил.

6 Мая. С утра он побрился, надел темные очки и ушел. Я чувствую себя как инопланетное насекомое, у которого напрочь отсутствует брюшной пресс, и оттого все движения его становятся какими-то нелепыми, карабкающимися. Например, чтобы встать с кресла, оно лапками цепляется за подлокотники и поднимается только благодаря силе рук. Послеобеденные часы провела на пляже — загорала, гуляла вдоль берега и читала Гарсия Лорку. Хозяева не пришли за деньгами.

7 Мая. Такой ветер, что выходить из дому не хочется. Хочется, чтобы дали горячую воду и залезть в ванну. Утром мы играли на барабане и флейте. Сейчас он ушел, а меня гложет отчаянье — я смотрю его давние фотографии, с этой полячкой, Моникой. Конечно, он, наверное, сто раз чертыхается, когда видит меня утром в постели. Я еще могла думать, что он меня любит.

8 Мая. Эти дни я больше волнуюсь из-за того, что детеныш мой шевелится так, будто его что-то беспокоит, а я чувствую простуду и боюсь, как бы он тоже там не простудился. Поэтому мое внимание сконцентрировано больше всего на нем. Часов до двенадцати дня мы сидели в большой комнате, играли в нарды, и он курил траву, которую ему подарила ему вчера девушка на барабанном фестивале с кострами и танцами, после он поехал на студию. В доме на Дегтяревской пахло уксусом — они мыли все окна. Там я ела (утром у нас не было даже чая, и мы жарили гренки на сливочном масле), спала и играла в «Тест-Драйв». Вечером он за мной зашел, мы запустили трассу по Сан-Франциско, а он ушел с мамой на балкон курить и выбирать ребенку имя. Мы спешили, потому что он встретил Барыбина, который приехал из Люблина, и он будет у нас жить. Но вот уже двенадцать, а его все нет. Мы не стали доигрывать партию в шахматы, потому что ребенок все копошился и копошился, будто ему что-то не нравится, и только я легла в постель, пришел Андрей, и началось общение. Я оделась, доиграла партию в шахматы (выиграла), они курили, и партия тянулась бесконечно долго. Я не спала до трех, а они вообще до рассвета. Андрей принес холсты, набитые на огромные подрамники, и гору красок. Андрей рассказывал, как рожала и вскармливала детей его жена Рената, как ему досталась его мастерская в Люблине. Теперь он хочет, чтобы Адик поехал с ним в Люблин, и они сделали там мастерскую витражей и фресок.

9 Мая. Я спала в большой комнате, а они вместе в маленькой. Теперь они ушли покупать еду и устраивать обязательную экскурсию по монастырю. Они успели искупаться, выпить по бутылке пива, принесли ракушек, чтобы мы на них играли в нарды, а не на деньги. Потом большая комната превратилась в мастерскую (после того, как Андрею удалось растормошить Адика). Из найденных за буфетом реек они сколачивали для Адика два подрамника. Заняли у соседа пилу. Весь пол усыпан стружкой. Я ходила искать желатин, но нашла только лимонное желе на желатиновой основе, теперь оно стоит в банке на окне и неизвестно, получится из этого что-то или нет. Рабочие спят на солнце под цветущими каштанами, их обнюхивает сука с отвисшим выменем. Андрей писал маслом залив, Адик — акварелью, я ходила вдоль берега и собирала ракушки. День не самый идеальный для пляжа. Зато множество странных персонажей: беременная купальщица (это я), компания из трех мужчин, расписывающих пулю, девочки, стайками подбегающие к художникам, загорелая девушка, наверное, моя ровесница, с овчаркой, она бросает в воду палку, надевает юбку, желтую с крупными черными цветами, влюбленная пара, похожая на рекламу сигарет. Салют слышно, но не видно. Теперь по всей квартире разбросаны кисти, подрамники, холсты, сохнущая картина. Бутылку вина они уговорили и до трех беседовали на кухне. Потом этот реваншист решил отыграться в шахматы, и они снова не спали до рассвета.

11 Мая. Мы спали с Адиком в маленькой комнате, Андрею постелили в большой, но он подумал, что это моя постель, и спал на железной койке, укрывшись ковриком с оранжевым оленем, только к утру замерз и решился взять одеяло, извиняться начал с утра, чем меня рассмешил. Теперь дом украшают еще две огромные картины. Все разъехались с утра, день прохладный и ветреный.

12 Мая. Они с утра курнули и целый час говорили о том, как переоборудовать мастерскую. Наконец-то мы пили крепкий чай и ели бутерброды.

13 Мая. Адика все нет, уже одиннадцать, а обещал прийти пораньше, чтобы набить холсты. Но вчера-таки они сделали перестановку, до ночи двигали шкафы и кровати, теперь в маленькой комнате спит Андрей, а мы — в большой, и там же мастерская. Чудно! Андрей уехал сегодня домой как чумной, вспомнил, что у его мамы день рождения. Теперь они хотят сначала ехать в Польшу, чтобы заработать денег. Сегодня спрашивал, заехать ли ему в Варшаву к Монике, чтобы попросить у нее денег. Кретин! Просто даже нетактично заявляться к женщине, которая тебя до сих пор любит, чтобы просить денег.

14 Мая. В городе два дня стояла жара — вроде бы горят леса под Гомелем — Адик сказал, что по слухам в Киеве радиационный фон в семь раз превышает норму. До двенадцати он не выходил из постели. Потом пришел Андрей, и они занялись делом — набивали холсты на подрамники. Адик сияет от счастья, когда видит готовые набитые холсты. Они воруют со стройки рейки и уезжают на концерт Мамонова. Мы целый день едим кашу, утром еще даже оставался хлеб. Мы не ужинали.

15 Мая. И не завтракали. Только когда собрались уходить, вернулся Андрей и принес еды — халву, хлеб, кефир и кофе. Вчера они с Адиком разминулись, и Андрей встретил какого-то Гришу, который «держит» часть Крещатика, и тот продемонстрировал ему целую иерархическую систему проституток. Андрей так ясно об этом рассказывает, тогда как Адик все время мутит с такими вещами, хотя он гораздо больше в этом замешан. Однако, как сказал его друг Вадичка-педичка, для сутенера он слишком проститутка. Пришел Денис просить денег, Адик сказал, что заплатит десятого июня, Денис так посмотрел на мой живот и так мягко сказал: «Ну, живите…»

16 Мая. Утром Андрей уже сидел в кухне и грел чай. По памяти нарисовал свою натурщицу Иду и рассказывал о ней, нарисовал Пьеро, похожего на девушку. Я вышла прогуляться только к вечеру. Встретила Андрея. Он забыл белила и возвращался за ними домой. Картину все время сносило ветром и она падала. Фонтан, обычно похожий на эмблему Макдональдса, ломало ветром и превращало в стену брызг.

17 Мая. Весьма насыщенный день. Утром у Адика депрессивное настроение. Он меня задел тем, что спросил, где мой финансовый вклад в нашу семейную жизнь и когда я вообще собираюсь снова звонить тете. Оказывается, Андрей разболтал этому Грише, где мы живем, а Гриша — друг Жени Белого, которому Адик до сих пор должен. Я пошла звонить Богдану и узнала, нужна ли ему еще беременная натурщица, но Адику не сказала. Богдан уже сделал в мраморе тот мой бюст, который начинал, когда Адик меня с ним познакомил. К нему заходил его друг — художник, точнее, скульптор, и мы пили чай с бергамотом. Потом Богдан делал с меня какие-то наброски. На почтамте я позвонила тете, но никто не брал трубку. Чудесный солнечный день. Студенты из художественной академии греются на траве. Все рады меня видеть: и девушка с зелеными волосами, и Ян, и Геза. Потом, конечно, появился Адик. Мы купили Адику сигареты и желатин и сидели на Львовской площади у фонтанов. Вечером снова пошли звонить, стояли в бесконечной очереди, он пил кофе. Он даже не спросил, откуда у меня деньги. Перевод тетя выслала, и удивилась, почему я его до сих пор не получила. Я так устала сегодня, что когда мы в девять пришли домой, я упала на кровать и долго ждала, когда мой пульс придет в норму. Так издеваться над своим ребенком больше нельзя.

18 Мая. Усталость чувствуется и сегодня — почти уснула в ванне, едва доплелась до дивана и уснула совсем мокрая и раздетая, накрывшись детским одеялом. Утром ушла в банк спрашивать о переводе — там у входа дождевая завеса — прорвало трубу. Перевод не пришел, но, может, скоро будет. Когда ехала в автобусе, увидела в нашем окне свет, значит, Адик дома. Купила ему бутылку его любимого пива, и он очень обрадовался. Он был в одних джинсах, такой красивый, и сколачивал подрамник, после он купил еще еды и ужинал. Голая пустая комната, стружки на полу, кильки балтийские в томатном соусе и детский стульчик пирамидкой — нам же ничего не нужно больше для счастья. Вечером было очень странное состояние — полнолуние, я сидела на окне и слушала соловьев.

19 Мая. Сейчас гроза и дождь. Адик ушел на студию. Соловьи не поют, везде слякотно и я не выхожу из дому, чтобы не поскользнуться, но там чудесно: ливень поднял множество запахов. Над нами поселились соседи с собакой, у собаки сильный звучный голос. А вообще-то наша квартира оказалась темной, сырой и какой-то чахоточной. Вечером раздался долгожданный стук в дверь, но силуэт меня жутко испугал — я подумала, что это один из моджахедов Жени Белого, но это Адик постригся, и теперь я его боюсь, все в нем изменилось, будто другой человек, настоящий бандит, жуткий даже. Наряду с этим страхом у меня возникла новая волна любви к нему. Когда это существо, незнакомое и почти чужое, вовсе из другого мира, оказывается вдруг нежным, и у него такие мягкие губы. Он принес продукты и яблочный сок для меня.

20 Мая. А утром он заявил, что тоже, как Роже Вадим, будет производить детей через каждые пять лет и непременно от разных женщин. Сегодня мы делали турецкую окрошку из мелко нарезанных огурцов и айрана, а завтра пойдем в китайский ресторан. Сегодня мне удивительно везет в нарды, и мой долг сократился. Сейчас он уехал на день рождения к своей маме, а после будет искать драп — он обещал раскурить девочку на студии, которая его постригла. Теперь он хочет научиться готовить белое сам и двигаться здесь. Самое ужасное, что я не могу этому препятствовать. Иначе он будет делать это с китайчонком Ли и со всеми ими вместе, и грязными шприцами.

21 Мая. У нас ночевал Барыбин. Попрощался — он уезжает обратно в Люблин. Адик с ним не поехал. И мы вдвоем, как только выглянуло солнце, вышли прогуляться после ливня по древней дороге в разломе леса. Мокрые листья дрожат, молочаи спускаются по склону оврага, вдруг за поворотом — словно вспугнутые, вспархивают и разлетаются горизонты. Снова начался ливень и сильная гроза, но мы уже шли домой. Дождь закончился, и Адик уехал в «Ребекку».

22 Мая. Ливень снова все утро. Приятно так под его звуки лежать в постели. Утром наверху выла собака под звуки ливня, так протяжно, заунывно и по-человечески грустно, как муэдзин. И нам уже скучно друг с другом просыпаться, но это хорошо — легче будет расстаться. Перевод пришел от тети Раи. Теперь хватит денег на прокат лимузина! После потопа в банке чинят паркет. Адик поехал по своим делам. Небо, наконец, просветлело. И так чудесно вокруг, цветут акации, и влажный их запах, и соловьиные трели… Вечером явился к часу ночи, и я пошла, завернувшись в одеяло, открывать ему дверь. Он был пьян и накурен, и пока пил кофе и ел фаршированную бабушкину рыбу и курил на балконе, захлебывался идеей отделать Женю Белого, он был похож просто на стриженого бандита.

23 Мая. Рано я съездила в поликлинику, когда вернулась, он только встал и принял душ. Мы слушали Бреговича, и мне было невыносимо грустно. Адику я честно отдала его выигранные деньги, и мы пошли покупать краски в магазинчике академии, там студенты, зачеты — живая такая атмосфера, краски по пять гривен тюбик и больше. После на Сенном рынке покупали водоэмульсионку. Рабочие несли старинное зеркало с мудреной резьбой, в котором отражались торговцы, что продают живых раков. Крестьяне сбрасывают грязную редиску с машины, босые солдаты пересаживают газоны. Потом встретили мальчика Птицу с подругой, они искали того, кто мог бы водить по городу приезжую француженку, Адик дал им телефон Зима. И я поехала домой, а он остался.

24 Мая. Мы вышли прогуляться к Днепру. Снова облака затянули небо. Слюнявые пузыри на ивовых ветках. Адик купается. Мальчики поймали рыбок в банку. Мы их выпустили. Это были живые и мертвые рыбки, они не уплывали, а болтались в грязных мелких волнах, мне было неприятно на них смотреть. Он уехал снова в «Ребекку». Да, конечно, он приехал на такси в час ночи, постучал в дверь и стал, прислонившись к стене. Потом он меня ударил по лицу. Раньше он себе такого не позволял. Наверное, он очень пьяный. Разделся, начав с того, что швырнул кольцо в угол с обувью. Лег. Потом ушел и исчез. Я нашла его — он лежал на полу в маленькой комнате, и все вокруг в пятнах, похожих на кровь, я его разбудила и попросила подняться на кровать и укрыла одеялом.

25 Мая. Встала в шесть посмотреть, как он спит. Рассветные полосы на стенах. Как ребенок. Эти пятна не от крови, а от вина, это меня успокоило. Но, конечно, полдня ушло на его драгоценное похмелье. Я ходила за продуктами и на переезде чуть не попала под поезд — собиралась уже шагнуть, но услышала жуткий крик — это обходчица в оранжевом жилете орала на меня. Меня прошиб холодный пот, когда я увидела поезд. Потом мы играли в нарды, и теперь он уехал на рынок за зеленью. И после этого достаточно паршиво, когда он смотрит фильм про хорошенькую девушку и говорит, что хочет такую и на такой бы он даже женился. К ночи мы ходили за пивом и наблюдали жизнь обитателей Китаево. Вечером все кричат, какое-то массовое гулянье без повода. Молодой послушник покупает водку.

26 Мая. Впрочем, может быть, я ошибаюсь в числах. Настроение у меня сегодня ностальгическое. Вспоминаю школу. Если он еще раз посмеет меня ударить, я вернусь домой. К вечеру он снова уехал в город, и хорошо, если купит краски, как обещал, а то снова напьется, только и всего. Правда, утром он сходил со мной на пляж, но все равно, чувствовалось, что как бы в извинение, что это только для того, чтобы с чувством выполненного долга уйти. На пляже мы играли в нарды и бросали друг в друга кубики. Густо разрослась ряска. Горячий песок. Ротвейлер вырыл яму в песке и там прохлаждался. Женщина путешествует за своим черным спаниелем, который убегает от нее по всем пляжам. Я купалась и плавала впервые этой весной. Когда плаваешь, беременности вовсе не ощущаешь. Он стряхивал на меня капли со своих щетинистых волос. Его теплая кожа и горячее плечо, ощущение собственного тела. Тех денег, что он у меня выиграл, у него почти не осталось, а красок он так и не купил. У шкафа стоят незагрунтованные холсты.

2005 год. Хайфа. 1 марта. Тогда я пообещала не писать больше дневников. На седьмом этаже родильного дома я была одна в палате очень долго. Окна выходили на правое крыло здания, где в третьем этаже всю ночь светилось окно реанимационного отделения. Там, под стеклянным колпаком, мой недоношенный ребенок. Я вижу в окне силуэты врачей, которые передвигаются, торопятся, исчезают. Я вижу несколько стеклянных колпаков. Под которым из них моя дочь — не могу предположить. В какой из моментов этой ночи она может умереть — мне будет известно только утром. И все время вспоминается теория «кота Шредингера». С тех пор я ненавижу кота Шредингера, и самого Шредингера, который все это придумал. Пятьдесят на пятьдесят. Три ночи пятьдесят на пятьдесят. Ультрафиолетовую лампу в шесть утра включает нянька. Ультрафиолетовая лампа обозначает утро. Я узнаю, что она жива. После целый день я узнаю и знаю, что она жива. А вечером начинается кот Шредингера. Адик… Когда меня везли в больницу, я убеждала себя, что это все не из-за него. Но те три ночи все переменили. Я его ненавижу. Прошло пять лет, а я все еще ненавижу его. И буду ненавидеть всегда. Сейчас я курю на лестнице и думаю, стоит ли снова заводить дневник, описывать свой очередной день. А что, собственно, описывать? Шумят соседи. Тетя точно так же, как раньше бабушка, каждое утро прячет украшения под паркет. Только раньше они боялись бандитов с нижнего этажа, теперь боятся бахаев с верхнего. Так было тысячу лет и будет еще тысячу лет. Работа надоела. Пурим еще не скоро. Нет, я не буду больше писать дневников, гораздо важнее общаться с людьми, которые тебя окружают в каждый новый момент жизни. Не бояться. И никогда не возвращаться назад. Но для этого надо учить совсем другую азбуку — гой, гоим, гойский.

La maison du cinema

1

В послеобеденное время пасмурного воскресного дня, выспавшись вволю, Ральф Афанасьевич Скульский явился в столовую, где застал своего внука, десятилетнего Антона, который пил кофе, пристально вглядываясь в свое отражение в кофейнике. Антону кофе посоветовал лекарь для преодоления вялости и сонливости, вызванных донимавшими мальчика с шести лет печеночными лямблиями.

Ральф Афанасьевич зашаркал тапочками, что всегда делал в присутствии детей и внуков, дабы вызвать у них уважение к старости, и спросил, проснулась ли бабушка. Бабушка еще спала. Тогда он сказал внуку, чтобы отправлялись без него на отцовской машине, а он выйдет прямо сейчас и доберется туда пешком; дед назначил встречу в кафе второго этажа сразу перед сеансом и ушел к себе в кабинет, чтобы переодеться. Добраться из Десятинного переулка к Дому Кино казалось ему теперь делом нешуточным, особенно с его сердечной слабостью, однако он решил проделать этот путь в два этапа и передохнуть в кабачке на Прорезной, а может быть, и пропустить там стаканчик красненького.

День был пасмурный, непогодный, как, впрочем, и вся прошедшая неделя, однако в этом таилась своя прелесть, так как вечером было свежо, и клерки, спешащие из своих контор, не наполняли улицы и кофейни запахом затхлого пота. Пахло абрикосами, и у многих клерков, недавно возвратившихся из отпусков, на шеях заметны были свежие рубцы от накрахмаленных воротничков, к которым они не успели привыкнуть еще после моря.

Пропуска с него никто не потребовал. Наступил двухчасовой перерыв в фестивальных просмотрах; верхней одежды в гардеробе было немного, и он мог бы повесить свое пальто в любом месте, но Ральф Афанасьевич направился к дальней стойке гардероба, где обслуживались видные деятели киноискусства, и долго ждал, пока к нему подойдут. Ощутив, наконец, холод металлического номерка в ладони, он стал подниматься на второй этаж по той лестнице, которая вела прямо к небольшому бассейну.

У бассейна он остановился и стал всматриваться в воду, чтобы разглядеть рыбок, которые плавали там когда-то давным-давно, может быть, лет пятнадцать назад, и ничего не увидел, кроме больших грязно-зеленых листьев с лохматыми краями. Листья будто случайно шлепнулись в эту мутную воду. Ральф Афанасьевич прошел по коридору мимо ряда кресел, в которых дремали измученные утренними просмотрами гости и репортеры.

Прежде чем зайти в кафе, он задержался у двери, ведущей в Голубой зал, и разобрал надпись: «La Nuit de Varennes. Ettore Scolla. 1982». Фильм должен был начаться через полчаса, и он решил заглянуть туда после кафе, потому как до назначенной встречи с семьей оставалось еще достаточно времени. В кафе стоял неуемный гомон, не пьяный, однако, гомон, более свойственный вечернему времени, но гомон напряженный, жесткий, резкий. За ближним столиком, едва освещенный желтым граненым фонарем, склонившись над кофе, сидел его друг, Михаил Никифорович, бывший многие годы его любезным помощником и советчиком, теперь же обветшавший, заброшенный, бессмысленно ютившийся в углу, оглушенный буйством молодой поросли. Ральф Афанасьевич взял себе взбитых сливок со свежими абрикосами и молча подсел к другу.

— Как тебе нравится эта дама за противоположным столиком? — спросил у него Михаил Никифорович, воздержавшись от приветствия и указывая на даму десертной ложечкой, — сущий порох, не находишь?

Ральф Афанасьевич через силу обернулся в сторону, отмеченную десертной ложечкой Михаила Никифоровича, и увидел там худенькую темноволосую даму, одетую в длинное платье с капюшоном, плотно обтягивающее фигуру. Она резко взмахивала левой рукой (кисть ее руки казалась совсем крошечной) и что-то почти кричала на турецком языке, так что Ральф Афанасьевич невольно припомнил атмосферу стамбульского базара. Лицо дамы хорошо освещалось, и можно было рассмотреть его черты во всех деталях. Брови ее были несколько тяжеловаты и чуть не срастались над переносицей, да и над верхней губой темнели волоски. Впрочем, излишняя оброслость, считал Ральф Афанасьевич, ничуть не портит турецких женщин. Зато эти высокие, ясно очерченные скулы, большой красивый рот и особенно напряженный, подчеркнутый резкими тенями усталости взгляд казался скорее взглядом воина, нежели взглядом женщины. Что и говорить — и профиль, и стать — львиноголовая богиня Сохмет.

— Нахожу, — ответил Ральф Афанасьевич и проглотил абрикос, — вы знакомы?

— Едва. Она чересчур стара для меня, скажу тебе по секрету, ей тридцать восемь. А по виду не скажешь, — от этой подагрической молодцеватости у Михаила Афанасьевича зарделись щечки, — впрочем, если в разговоре упомянешь ее многострадальных курдов, можешь считать эту даму своей на весь вечер. Кажется, ее ничто больше не интересует.

— Когда будут показывать ее фильм? — вяло поинтересовался Ральф Афанасьевич, так, для поддержания разговора.

— Показывали вчера после семи, но если ты собираешься с ней знакомиться, я вкратце расскажу, о чем он, а не то и разговаривать с тобой не пожелает. Видишь того, с глянцевитой головой? Он так увлекся проблемой горных курдских земель, познакомившись с мисс Устаоглу в Амстердаме, на ее премьере, что она пригласила его к себе в Стамбул, и он неделю жил у нее, в древних зачарованных комнатах, все окна которых выходят прямо на Золотой Рог… — Михаил Никифорович причмокнул и зажмурился.

Ральф Афанасьевич уже не слушал своего друга, он почему-то подумал, отчего у того такая крепенькая и плотная борода, едва подернутая сединой, а виски и челка такие жиденькие и блестящие, будто облиты репейным маслом. На самом деле, он стеснялся начать совсем уже стариковский, но важный для него разговор. Вовсе не с кем было ему теперь поговорить об этом, и он решился:

— Послушай, Михаил, какая-то странная боль меня тревожит, где-то здесь, — он схватился за сорочку большой своей, волосатой, в маленьких трещинках лапой. — Вот при ходьбе и после еды, особенно после еды… Такие неприятные сковывающие ощущения… Но стоит остановиться — и эта скованность исчезает. А боль, скажу тебе, страшная, так и пронзает даже левую руку вот до локтя, и левую часть шеи, и лицо… И становится как-то дурно и страшно, очень страшно…

— О, я тебя не узнаю, старик! О чем ты говоришь, встряхнись, отвлекись ты от этих недостойных мыслей! Я тебя сейчас с дамой буду знакомить! С дамой! Совсем ты стариком стал, заплесневел у себя в кабинете со своим глиняным Бодхисаттвой. Кстати, он еще не разбился? Главное, начни разговор с того, что, мол, как это так получилось, что турецкие власти запрещают показ фильма? Вся, мол, просвещенная Европа возмущена! Тут ее и зацепит, а дальше уже сам разберешься…

Он устроился поудобнее и продолжал:

— А теперь слушай внимательно. Этот ее фильм — обычная история о трех молодых идеалистах, чьи тропы пересеклись, как это водится, совершенно случайно. Главный герой — курд, симпатизирующий коммунистам. Несложно догадаться. Он подружился с таким наивным, я бы даже сказал, слишком наивным, рабочим, спас его в стычке с футбольными фанатами. А девушка этого рабочего, конечно же, сначала принимает нового друга не очень ласково, а потом все больше и больше симпатизирует ему. Но суть не в том. Когда, наконец, мальчика забирает полиция, приняв за курдского террориста, над ним измываются только за то, что у него слишком темная кожа, и он умирает в тюрьме… И тот славный эпизод, когда друг помещает тело главного героя в простой деревянный гроб и отправляет в «путешествие к солнцу» — фильм так называется, я тебе говорил — к маленькой деревушке недалеко от иракской границы, где желает его похоронить! — Михаил Никифорович снова причмокнул. — Чудо!

«Изюм пахнет пылью, — подумал Ральф Афанасьевич, — а умирать, наверное, так жутко».

— Они уже ушли! Надо же, как я увлекся! Наверняка на этот французский фильм в Голубом зале. Идем скорее…

Они разом поднялись и, отодвинув стулья, помчались к выходу, словно молодые студенты, решившие за кем-то приударить. Затем втиснулись в зал, успешно обминув фигуру в синем чешуйчатом платье, и, не нашедши искомый предмет, остановились в проходе, переводя дух. На сцене уже топтались французский и канадский послы, а тапер наигрывал мелодии Шарля Азнавура, глядя куда-то вглубь сцены, где был приготовлен для этих послов огромный букет. Француз в сером костюме заговорил, и слова его перевел тридцатилетний застенчивый мальчик, сухощавый, нежный, который постоянно вытягивал шею, будто ожидая похвалы от мамы, сидящей в первом ряду. Господа в костюмах на все лады расхваливали сладкую идею франкофонии, обменивались объятьями и млели, упоминая бесподобного режиссера, после ведущий назвал переводчика весьма способным юношей и попросил присутствующих его приветствовать. Тридцатилетний мальчик зарделся от смущения. Восторженные галломаны, разразившись сперва аплодисментами, замерли в ожидании видений варенской ночи, открывавшихся им без всякого перевода.

2

Следующий показ совершенно утомил его. Возбужденная публика покидала зал неспешно, каждый был вежлив и старался пропустить вперед другого, и вся пламенеющая энергия, высеченная невообразимым стечением образов и идей на экране, изливалась более в словесном общении, нежели во взаимных действиях. Ральф Афанасьевич продвигался сначала за каким-то миниатюрным старичком с удивительной шевелюрой, пышной, но совершенно плоской, похожей на крону итальянской сосны, и все пытался угадать кто это, но у него не получалось. И Ральф Афанасьевич утешил себя той мыслью, что это, видимо, один из многочисленных гостей фестиваля.

Затем течением публики его снесло несколько в сторону, и шел он теперь за стройной рыжеволосой барышней, обернутой в тонкий цветастый шелк. Он поднял было руку, чтобы стереть пот со лба, но рыжие волосы барышни зацепились за пуговицу его рукава и так спутались, что старику пришлось долго возиться, отделяя один за одним длинные каштановые волоски. Вся процедура эта привела его в такое смущение, что он раскраснелся и разволновался, тем более что барышня всего этого не замечала, а его причастность к ней заметна была только посторонним, которые все чаще обращали внимание на старика, спешившего за барышней и привязанного к ней ее же волосами. Барышня глубинной связи этой никак не могла заметить и со всей поспешностью стремилась вперед, волоча за собой раскрасневшегося старца.

Наконец, распутавшись с ней, он очутился в холле, где ему тут же вручили оценочные билетики, в которых указаны были названия фильмов, имена режиссеров и страны, из которых они явились, а также имелось место для оценки. Все эти фильмы только что были показаны в зале, но некоторые из них он уже сейчас не мог вспомнить. Ральф Афанасьевич, обрадованный тем, что хоть как-то может себя занять и успокоиться, сел в кресло и принялся оценивать предложенные фильмы. Увлекшись этим занятием, он и не заметил, как подкрался к нему Михаил Никифорович и, выхватив из его рук билетики, закричал:

— Ага! Проворонил даму, старая развалина! Сейчас поглядим, что ты выбрал… Итак, «Время закрытия». Балинт Кеньореш. Этот угрюмый, упадочный венгерский опус, всецело посвященный закату и умиранию духа, как выразились бы наши критики. Конечно же, — он отчаянно зашипел, и от этого шипения Ральфа Афанасьевича невольно передернуло. — «Крыши»! Янес Фисшер, Швеция, шесть минут… и «Похороны последнего цыганского барона» Джейн Рогойски. Блестяще, иного я от тебя и не ожидал сегодня. «Пенальти» ты, конечно же, не отметил, ручаюсь, ты даже не вспомнишь сейчас, о чем этот фильм, и об израильской «Лулу» тоже запамятовал…

Он отвлекся. Мимо прошел молодой переводчик, который не так давно срывал аплодисменты у микрофонной стойки.

— Вовсе неправда ваша, Михаил Никифорович, я только путаюсь в решении относительно этих картин, я не могу рубить сплеча и так просто оценить то, что мне, старику, может быть, и не совсем понятно касательно проблем молодости. А вот что я действительно не могу вспомнить, о чем это, — он указал пальцем на какую-то строчку в оценочном билетике, — никак не вспомню и все мучаюсь…

— Ну, Ральф Афанасьевич, вы уж совсем сдали, если не заметили, что фильм длится девяносто минут, и посмотреть его сейчас вы никак не могли, а нетрудно догадаться. Он начнется через полчаса в Красном зале. Я обязательно пойду, говорят, замечательный светлый фильм, не лишенный, однако, некоторого трагизма и такой прозрачной философичности, присущей только восточным культурам. Составите мне компанию?

— Такая незадача, Миша, я договорился встретиться здесь с семьей, и через полчаса мы идем в Голубой зал смотреть «Охоту на бабочек» Иоселиани, ради чего, собственно, я сюда сегодня и выбрался… Даже не соображу, как поступить.

— И в который раз ты собираешься смотреть «Охоту на бабочек»? Мы же с тобой вместе были на премьере. Или ты хочешь уверить меня, что желаешь снова насладиться сценой прибытия поезда в первых кадрах? Нет, ты что-то темнишь…

— А почему нет? Почему не в сотый раз «Прибытие поезда»? Прошлое создается энергией будущего. Как бы это объяснить? Не может быть так, чтобы фильм, который стал одной из основ сознания миллионов людей, наравне с «Одиссеей» Гомера и, скажем, какой-нибудь знаменитой оперной арией, по какой-то случайности не был снят. Мне кажется, Иоселиани именно это хотел подчеркнуть. Все обстоятельства сводит в одну точку энергия восприятия будущего человечества.

— Кажется, я начинаю понимать… Нечто подобное Бродский называл «звуковой неизбежностью»… Это в поэзии. В кино — не знаю, как такое обозначить.

— Если сознание всего просвещенного русского общества построено на фундаменте, краеугольным камнем которого есть «Преступление и наказание», то этот роман не мог быть не написан. Не могло быть так, чтобы сняли что-нибудь другое, а не «Прибытие поезда», это зависело даже не от них, не от поезда, не от машиниста, движения людей на платформе провоцировались не ими самими, а всеми давящими из будущего сознаниями поколений, для которых теперь каждое движение этого нелепого на первый взгляд человека так же незыблемо, как строение солнечной системы, карта Гималаев или вкус кофе… А вообще, ты как всегда прав. Я поссорился с женой, и мне все это гадко, и давай больше не будем об этом…

Он прошел по коридору, и словно бы прокрутилось невидимое колесо настройки радиоприемника.

— Значит, длина мундштука означает только половое различие?

— …нам повысили арендную плату…

— Я говорю: «Так хотите вы танцевать или нет?» А они сидят, как невменяемые, и говорят то да, то нет.

— …эти милые керамические туфельки…

— …угадывается двойная культурная апелляция: и к киноэстетике Пазоллини, и…

В первый раз он увидел этих ребят, когда смотрел фестивальные короткометражки. Казалось, ребята попали сюда случайно. Тогда он все время пытался отвлечься и смотреть на экран, но краем глаза все-таки замечал их. Они сидели на ступеньках в проходе и целовались. Потом мальчик вышел, а девушка постоянно глядела то на экран, то в сторону входа, ожидая, когда тот вернется. Вот он появился. Свет выхватывал мальчика только частями. Одет он был весьма странно: вроде бы и одежда была на нем новая, не с чужого плеча, но какая-то несоразмерная — сорочка вытянута чуть не до колен, а широченные брюки обрезаны выше щиколотки. Через плечо висела лохматая сумка, а глаза были скрыты за ярко-оранжевыми очками, никак не подходящими к брюкам и сорочке. Ходил он изгибаясь, словно укрепленная за два конца веревка или тряпичная кукла, и по-щенячьи презрительно щурился. Девушка обняла его, и они продолжили целоваться.

Вскоре к ним присоединился другой мальчик, с клочковато выстриженными волосами канареечного цвета и нарочитой, наигранной имбецильностью во взгляде и манерах. Фазы его движений были разъяты, словно во вспышках стробоскопа, и весь он казался каким-то ненастоящим.

Удивило Ральфа Афанасьевича не столько то, что молодые ребята эти были бесконечно чужды всему, что творилось здесь, сколько некая отстраненность ото всей остальной публики и некая общая тайна, словно марево облекавшая всех трех. Он поделился сомнениями своими с Михаилом Никифоровичем, но тот лишь засмеялся в ответ.

— Они — живые, только в этом возрасте люди настоящие, чувствующие окружающее с максимальной открытостью. Не смотри, что они странные. В конце концов, они такие же в душе героические ребята, как и те турецкие курды, ничем не хуже, те же бунтари! Ну разве они виноваты, что нет реального повода бунтовать?

— Заметно, что мальчики весьма пьяны… Они будто не знают дороги, нет, не сравнивай их с теми тремя курдами, их буйство совершенно хаотично, бессмысленно, направлено на разрушение их же самих, разве ты этого не понимаешь?

— Брось эти глупости! Слушай, что я тебе расскажу сейчас. Можешь ты рассудить? Я прогуливался поздно вечером, когда заметил в подворотне своего дома двух пьяных людей. Они переругивались. Чуть поодаль стоял мальчик и выжидательно молчал. Когда я шел обратно, то встретил того же мальчика, он что-то искал у афишной будки и не заметил меня. Довольно долго он там возился. Я гляжу — дорогу по направлению к нему перебегает человек в очках лет так тридцати пяти, с ясными глазами, рыжими усиками и аккуратно подстриженный, в черном костюме, в галстуке и с кейсом. Делает вид, что стоит в стороне, и через пару минут, как бы лениво прогуливаясь, подходит к мальчику. Я слышу только отрывки их беседы. Человек интересуется, сколько мальчику лет, допытывается, чем тот собирается заниматься, когда вырастет. Я отметил подозрительную манеру общения — то он проведет по руке мальчика, то вдруг погладит по голове, а на прощанье он его со спины так ласково взял за грудную клетку и так потряс, как собак трясут иногда, что аж кожа ездит на ребрах. И я все мучался — что это за человек привязался к мальчику, что у него могут быть за мысли… А он такой человек приличный: ровные зубы, умный, проницательный взгляд, на безымянном пальце темное кольцо, но было, было в нем нечто инфернальное, — он подмигнул Ральфу Афанасьевичу и громко расхохотался, нисколько не опасаясь потревожить соседей. — Оказалось, все очень просто: это был следователь, и они только что задержали тех двоих, а мальчик в это время далеко был, но он понял, что мальчик с ними, вот он и подошел спросить, что тот здесь делает. А мальчик ответил, что пока те двое не вернутся, он так и будет здесь стоять и их дожидаться. И я вроде сначала поверил этому следователю, и домой спать пошел, а ночью вдруг сомненье меня снова взяло, и до сих пор понять не могу, что это за человек был.

3

Ральф Афанасьевич, пользуясь извечным правом стариков, самым неделикатным образом принялся наблюдать за фигуркой, двигавшейся между бронзовых скульптур.

Он наблюдал, как девушка разглядывает выставочные экспонаты возле бильярдной залы. Она медленно бродила по квадратному возвышению среди керамических шаров и чугунных нагромождений, изображавших, по-видимому, насекомых, и так запросто щелкнула по носу бронзовую фигурку самурая, что старик обомлел.

Девушка двигалась весьма расковано и грациозно, однако, не успела еще, выражаясь словами завзятых лошадников, приобрести шлюсс. И что ему только в голову взбрело видеть в этом нежном существе с курчавой головкой, вздернутым, хотя и несколько широким носиком, глупенькими глазками, и вообще, существе до чрезвычайности наивном и несмышленом, видеть в нем демона?

Теперь же некоторая душевная оттепель посетила его, и он даже залюбовался беспечным созданьем, внушившим ему совсем недавно отчаянный мистический ужас, ничем не объяснимый, однако, вполне ощутимый и даже, как ему показалось, солоноватый на вкус. Особенно приметно было в этой фигурке то юношеское нетерпение, с которым она перемещалась от одной застывшей глыбы к следующей, будто пытаясь в каждой из них найти что-то. Но искомое не находилось, и ее несло все дальше и дальше, от бронзовой Смерти, торгующей бронзовыми красками к безобразной щербатой Луне, к Хромому Ангелу, и ничто не увлекало так юную душу, чтобы она хоть на мгновенье приостановилась и зачаровалась волшебным образом, созданным скульптором.

И, словно птица, охотящаяся за богомолом, старик ощутил вдруг на себе пытливый и пристальный взгляд хищника. Он не ошибся: у бассейна стояла его жена, одетая в исключительно гадкое и вызывающее платье из набивного жоржета, и выразительно глядела в его сторону.

— Почему не явились вы, Ральф Афанасьевич, к назначенному часу, как уговорено было? — крикнула ему жена, только лишь подойдя на достаточное расстояние, чтобы крикнуть. Она всегда говорила ему «вы», когда сердилась. — Подлый и низкий вы человек!

— То есть как «подлый и низкий человек»? Не знаю, право, что и думать… — ответил поникший сразу старичок примиряющим голосом, — запамятовал я, Сонечка! Что со старого взыщешь?

— Запамятовали вы, — передразнила его разъярившаяся Сонечка. При этом она успевала наблюдать за передвижением публики через очки в черепаховой оправе и вздергивать свой напудренный носик. — Нет, милый друг, не тот вы человек, чтобы запамятовать. Вы сделали это намеренно, вот что я скажу!

И положительно утешившись этой сценой, импульсивная дама в платье из набивного жоржета покинула Ральфа Афанасьевича, отразилась в зеркальной стене бокового коридора и скрылась в толпе.

Отражаясь в том же зеркале, вдоль балетных поручней шествовали студенты кинофакультета, стройные кипарисы в гладких ртутных костюмах, будто с минуту назад покинувшие съемочную площадку Стенли Кубрика. В одном из них он признал своего ученика, такого высокого, что Ральф Афанасьевич только упирался взглядом в мысообразный вырез его тонкого трикотажного джемпера. Ученик посоветовал ему пойти на Шванкмаера, и, поскольку старик был крайне взволнован ссорой с женой, он расстегнул воротничок сорочки и проследовал в зал.

Зрители громко хохотали, пока набитое опилками чучело кролика отдирало свои лапки от подставки и перекусывало гвозди. Когда глаза Ральфа Афанасьевича снова привыкли к темноте, он заметил впереди себя, на одном из пустующих рядов, трех ребят, будто преследовавших его сегодня. Он уже готов был признать их вполне милыми ребятами и попытался отвлечь свое внимание, сконцентрировавшись на фильме.

Алиса дернула ручку выдвижного ящика. Ручка оторвалась. Алиса вставила палец в образовавшееся отверстие и потянула снова. Ящик открылся.

Старик вгляделся в ближние ряды и увидел, что девушка, расположившаяся между двумя ребятами, повернулась к тому, что сидел слева, и слилась с ним в долгом поцелуе.

Зрители засмеялись над тем, как у Мартовского Зайца вылетел пуговичный глаз и повис на нитке.

Тут девушка совершенно неожиданно, отлепившись от этого молодого человека, повернулась к тому, который был справа.

Все это несказанно удивило Ральфа Афанасьевича, и он пристальнее вгляделся в этих ребят. Через некоторое время, а именно, когда Алиса на экране сравнивала половинки деревянного гриба, помещавшегося прежде в штопальной корзине ее няни, девушка склонилась в сторону другого молодого человека и поцеловала его. Поцелуй также оказался долгим. Ральф Афанасьевич стал от этого в таком возмущении, что даже вспотел. И так он был обескуражен этим и в такой степени огорчен и обижен, что дышать ему стало невмоготу, он поднялся с кресла и, торопясь, вышел из зала вон.

Он поспешил на балкон глотнуть свежего воздуха и хоть немного облегчить досаждавшую его боль за грудиной и в левом плече. Невольно ему припомнился один из весенних дней, именно тот, когда его стошнило от крепкого зеленого чая. Поднявшись с постели, он выпил стакан холодного томатного сока, а после Заварил себе крепкого чая. Выпил и чай, и его стошнило. Было похоже, будто отхаркивался чахоточный, жутко, он присел на край ванны и засмеялся, потому что испугался, как бы не разбудить жену.

Это был тот день, когда он уехал на остров. Деревья были еще прозрачны и голы, и сквозь них, будто это были стеклянные деревья, проглядывали дальние темные холмы и пятна сухого тростника на ближнем затоне. Он долго шел вдоль берега, увязая в сыром песке. Солнце, светившее все утро, вдруг скрылось за набежавшими тучами, из залива повеяло гнилой сыростью. Мелкие волны выплескивались на прибрежный песок, приносили с собой клочья густой серой пены, грязь и мелкую ряску. Огромное бревно покачивалось у берега. Он долго шел, кутаясь от ветра, откидывая голые ветки вербовых кустов. Рокот катера доносился с другого берега и будто заполнял собой все бесконечное, огромное, огромное влажное небо.

Он подошел к заливу, вдоль грязных излук которого густо стелился сухой тростник. Раздались поочередно короткие всплески (шаги его спугнули лягушек), затем из сухих камышей выпорхнули две утки, и все снова стихло. По уклону Ральф Афанасьевич спустился к самой кромке залива, где среди песка и мокрых ивовых листьев, коричневых, опавших в прошлом году, нашел удивительные цветы, ярко-желтые пушистые букеты, будто вступившие в боренье с солнцем за эту яркую желтизну. И всего-то возвышались букеты эти от земли на ладонь, но казались мощными упругими деревцами, взметнувшимися среди песка. «Откуда берется эта сила к жизни, — думал тогда Ральф Афанасьевич, — ужели от весны, от утра, от рассвета, от юности?»

Потом он увидел мальчика. Мальчик наклонился над водой, выпрямился и поднял над собой множество серебряных блесток, мелькавших, трепыхавшихся. Только после, когда эти серебряные капли начали падать на землю и подпрыгивать, он понял, что в руках у мальчика сетка, натянутая между двух реек, и что трепыхались в ней маленькие серебряные рыбки с красными плавничками.

И теперь, стоя здесь, на балконе, он ясно видел трепыхание этих маленьких серебряных рыбок, и боль его будто ушла, но появилась снова, когда рыбки превратились в два блестящих латунных солнца над оранжевыми весенними холмами. Одно солнце и впрямь садилось за холмы, другое отражалось в воде и исчезло первым за похолодевшим вдруг подводным холмом. Второе еще видно было за деревьями. Затем исчезло и это.

«Фаусте, Фаусте, спогадай на вечност!» — раздался плаксивый голос из темноты, и темнота вдруг заискрилась, и в искрах возник картонный ангел в голубых одеждах, с завитыми желтыми волосами и розовыми губками. За картонным ангелом виднелись руки, держащие искрящуюся бенгальскую палочку, после огни осветили кукольный затылок Мефисто, спрятавшего лицо от света ангельского огня, и его камзол, и крохотные деревянные сапожки.

И снова ум его потускнел, и сцена затянулась черным бархатом, и хотя он отчетливо сознавал, что находится где-то в пражском театре, в «Империи кукол», но не мог выбраться из этой бархатной тьмы и не мог кричать.

И снова оказался он на острове, у длинного белого здания на высоком каменном фундаменте, заброшенного среди песков. Он покидал остров. Вечерело. Перед тем как уехать, он уселся на пороге этого здания, которое казалось ему заброшенной таверной, и сказал себе, что мальчик, проснувшись утром, не нашел в своем сжатом кулаке конской гривы, и понял, что конь ему только снился, что снятся и настоящие кони, как снится и эта таверна, но поймет он это только когда проснется, и что Антонио Мачада был неглупым парнем, если понял это так рано.

Дальше мысли его путались. Мглистая завеса упала на балкон. Боль внезапно проникла в руку, плечо, ключицу, в шею и спину, между ребер, сжимающая и жгучая боль. Он потянулся было к нагрудному карману за таблетками нитроглицерина, чтобы купировать боль… его сковала горечь страха. Он почувствовал дурноту, вспотел и задрожал, потом как-то весь ослаб, ему не хватало воздуха. Он хотел было сесть. Мокрый и липкий от пота старик с раздувающимися неимоверно крыльями носа, заострившимся и цинково-серым лицом полз вниз по влажному стеклу.

Длинные тени легли поперек балконной плиты. Ему не стоило утруждать себя догадками насчет того, кто явился, чтобы забрать его в разверзшееся пекло — три пылких демона уже заглядывали в его лицо и наверняка видели, что он мертв. Старик, в свою очередь, видел их в образе ловчих птиц — соколов, в плотно пригнанных клобуках, с трепещущими на ветру красными нитками на хищных когтистых лапах. Он приподнял было голову, замер, и вдруг почувствовал прикосновение сухих быстрых пальцев к своему запястью. Демоны сняли часы и, вытряхнув таблетки, достали из нагрудного кармана тощий его бумажник с крокодиловым тиснением. Внизу прогрохотал трамвай.

Последнее, что услышал Ральф Афанасьевич, было торопливое перелистывание бумажных денег, негромкий детский шепот и глухой шлепок выпотрошенной кожи где-то совсем рядом с его виском.

Потерять Лотрека

1

С похмельным шепотом моря доносятся до людей обрывки желаний и мыслей всех, когда-либо погибших в нем. Этот шепот может вызвать к жизни даже их лица, нужно только уметь видеть, как после шторма море медленно приобретает стальной оттенок и начинает походить на сброшенную офицерскую шинель, как золотятся погоны далеких утренних огней и густеет воздух.

Похмельной слюной море сглаживало следы женщины; солнце выслепило штрихи мелких волн от горизонта до ее талии, и нежные габардиновые хлопки ее юбки, гулом откатываясь в тень шестиметровой скалы, перерождались в сухие всплески. Вчера, задыхаясь в астматическом шторме, скалы промыли ходы травленых носоглоток и теперь могли только устало вздыхать, при каждом порыве ветра лениво сплевывая воду.

Женщина четко прорисованным движением подняла воротник пальто и мягко изогнула плечо, рассчитывая, что точка съемки находится слева, на шаг сзади…

Выбрав для прогулки дикую часть Хрустального пляжа, они обошли корабль, служивший рестораном, чем удивили утренних уборщиков и всполошили чаек, питавшихся тут же, при ресторане, миновали гладкие сходни в море и водоросли, ссохшиеся вдоль кромки прибоя. Теплыми днями Кирилл привык валялся в водорослевой постели, и с каждой настигавшей его волной обрастал новыми и новыми слоями зеленоватой, нервически прозрачной плоти, ему самому напоминавшей лишь шпинат матроса Попая. Когда он отплывал от берега, его вдруг пугал грозный ощер города, суровый и вовсе не экранный, пугало небо, свинцово и стремительно проносящееся сквозь обелиск. Ему не было известно, что в начале века эти места обозначились городскими бойнями, и что холод не покинул бойни по сей день, но он чувствовал своими маленькими ноздрями запах смерти и пугался его.

— Да, вчера! — женщина обернулась, — устричный консоме, который мы пробовали там, я нашла довольно изысканным. Прозрачный, ароматный бульон, — она гидроколлоидно блеснула контактными линзами и склонилась к режиссеру, близко, но так, чтобы не искажались черты лица, — и вместе с тем такая насыщающая плоть, жаждущая быть разорванной зубами голодного!..

— Кристина, вы стареете. Все эти ваши похотливые устрицы…

Он продолжал метрономно вышагивать, рассеяв взгляд чуть выше линии горизонта.

Кожа уже стянула череп дряхлеющего циника, щетина наждачилась на ней, как на засохшей вывернутой коровьей кишке, кожа обвисала с нижней челюсти и складчато стекала в тяжелый красный шарф.

— Стареете, — повторил он. Его верхняя губа будто присобралась в острый клюв, и тень, уголком вырезанная на толстой, чуть отвисшей, нижней губе, еще усиливала это сходство с птицей, к последней зиме потерявшей все перья. И большие глаза, медленно обволакивающиеся тонкими веками в подбровных чердаках, и морщины вокруг рта, и седая щетина — все выдавало в нем старого облысевшего филина возраста последней линьки, который не потянет уже молодую косулю и отрыгивает даже лягушек.

— Но, Давид Михайлович, как вы можете… — глаза покатились по дуге колесами разбитой солнечной двуколки, в крайний правый угол, указывая на девушку и светловолосого мальчика, идущих не так далеко, — говорить так открыто и жестко о столь непристойных вещах, как… возраст женщины!

Ее сын светился, как белый ямайский имбирь, очищенный от кожицы и высушенный на солнце, — Кристина наблюдала за ним, поглаживая правой ладонью другой рукав своего легкого пальто цвета топленого молока, нежная верблюжья шерсть чуть мялась под ее пальцами. Она постучала ногтем по костяной пуговице и остановилась в позе потерянной нецветной кинематографичности, застегнутой в двубортное пальто.

Вчерашний шторм помешал съемке, но утро проснулось совершенно июльским, теплым, и медленно раскалялось на уступах скал. Море полоскало обрывки водорослей, выдранных лоскутами с обсыхающих валунов, молодые мидии же, не удержавшиеся в их соленых волосах, уже возвратили вечности свой нетленный арагонит.

Вода дрожала со всей стеклянной прозрачностью абстинентного синдрома, теплая, но немного стылая, как расплескавшийся бутылочный берилл. И все же, храня традиции прогулочных фильмов прибрежных итальянцев, режиссер выходил на берег, представляя его осенним и послесезонным. Он выходил на берег в красном шарфе, с перчатками и дамой в верблюжьем пальто, сам он надевал пиджак коричневой замши, такого качества, чтобы при каждом его шаге несуществующему дальнему наблюдателю казалось, что по телу струится шелк, а не тонкой выделки замш. Рубашка черного джерси, мягкие брюки да итальянские следы подошв на песке помогали ему оставаться спокойным, как и подобает режиссеру, снимающему эпохальную картину о войне на Северном Кавказе.

В Крыму все благоволило созданию фильма о кавказской войне, и прежде всего потому, что войны в Крыму не было. Давид Михайлович выбирал для проведения съемок и самое подходящее время, обычно в конце весны, когда можно вдыхать сиреневую пряжу глициний и наслаждаться чувственными вздохами горных пионов, или в сентябре, когда море теплее парного козьего молока.

И в эту ясную пору его вовсе не занимали надуманные дамские беседы о социальном отборе, однако одна неосторожная фраза Кристины привлекла его внимание.

— Тот, кто психически не приспособился к новым условиям в обществе, пусть сходит с ума и погибает, разве это не естественно?

— Никогда в этом не сомневался, однако меня тревожит то, что эволюция социальная начинает с какого-то момента идти вразрез с биологической, и выживает, оставляя при этом потомство, уже не гармоничное существо, а урод, приспособленный выполнять какую-то определенную функцию, в чем вся печаль, а гармоничная личность, возникнув, погибнет, потому что ни одно из своих качеств она не станет развивать до такой степени, чтобы это качество глушило все остальные, и как результат — неспособность стать определенным элементом среды.

— Позвольте узнать, — голос Кристины стал вкрадчивым, и Давиду почудилось, будто ее не особенно интересует предмет разговора, — что же это за определенный момент?

— Последним представителем гармоничной эпохи я считаю Уильяма Морриса, для меня воплощением его жизни стала одна мрачная поэма, которую публика узнала только после его смерти, поэма о приговоренном корабле. Кстати, Эйнхорн любил читать мне ее. Образ корабля, приговоренного высшим судом, обреченного корабля — разве он не является точнейшей сквозной прорисовкой этого века? И Феллини — не последний, кто осознал это. Я уверен, что образ обреченного корабля всплывет еще к закату столетья…

— Извините меня, Давид Михайлович, но ваш этот… совершенный человек… разве не страшнее того, о чем говорила я? Та же самая евгеника, только я предпочитаю, чтобы все шло само собой, так сказать, а вы предлагаете нового сверхчеловека.

— Снова не так меня понимаешь, — он взял ее за рукав и на этот раз посмотрел в глаза с некоторой нежностью. — Я говорю скорее не о физическом совершенстве, а о гармонии… духовной, что ли… Не люблю это слово. Возьмем, например, Лотрека. Физически — не бог весть что, но при этом личность совершенно гармоничная. Живопись, лошади, женщины, пьянки… — тут он замолчал и долго всматривался вдаль.

— Так что тебе сказала Саша об этих съемках? — проговорил он наконец, и морщины волнами зашлепали по его лицевому диску, как затасканная драпировка в художественной мастерской.

— Эта девочка? Странная. Я так и не поняла, о чем она… что-то об измазанной в котлете губе, что-то о северянине, — пахнула в лицо теплой фразой, взглядом скользнула по средней линии оволосенения снизу вверх, зиппером, и проглотила ресницами. Смех прокатился по его трахее велосипедными спицами и напугал ее, долгий преистерический смех, какого нельзя было даже ожидать от старика.

— …стихи, наверное… — высунулось у нее изо рта и обвисло недоговоренным, медленно и безжизненно продолжая раскачиваться на губе, приклеившись к помаде. Каким образом слова вываливаются изо рта, пытались постичь многие мыслители древности. Бледные, вялые слова, которые выташнивает без всякого участия человеческой воли, когда всего меньше ожидаешь их, вызвали его недоверие, и режиссер принялся рассматривать девушку.

Он нашел в ее фигуре определенного рода сходство с негритянками, или, скорее, мулатками. Ноги… Нигерийская ваза девятого века, совершенная, как жест презрения тысячелетнему европейскому самовыжиманию. Девятый век! И возвращение в джунгли, плавное и гармоничное покачивание бедер…

— Да, ноги! — пробормотал филин, рисуя перед собой одному ему понятный образ, — она словно завернута в двулопастный лист мокрого весеннего цвета… соленые волосы на солнце прилипают к губам — всегда один или два.

— И все-таки, — проговорила Кристина, снова вынежив свой голос в молоке ослиц и крови одиннадцатилетних мальчиков, — расскажите мне, как их готовят. Денис говорил мне, что когда вы были в Марселе, — она погладила рукав пальто, море вытянулось вдруг и качнулось под гнилым криком чаек, снова оторвался и хлестнул лоскут ветра, из глубины моря, легкой утренней отрыжкой от горизонта к зубам, к гнилым обломкам скал.

— Не знаю, не знаю… это не едят, отстаньте…

— Давид Михайлович!.. Марсель, проснитесь! — Кристина всплеснула перчаткой перед его лицом.

— …в ботаническом саду, в Киеве, фашисты вырубили все деревья, все, кроме этого… на дрова, согреться им захотелось, видишь… сжигали книги.

— Бульон, Давид Михайлович, я спрашиваю вас об устричном бульоне! Марсель!

— Я не помню… Марсель?.. Пруст!

Она дышала на него, медленно повернула голову, подставив ухо, смазанное каплей «Диориссимо», к его лицу, с тем, чтобы запах ее дыхания сливался с запахом ее кожи, с запахом… Но он только дернул шеей.

Эта кананговая примесь ее духов сливалась в его сознании не с запахом ландыша или жасмина, но возрождала совсем иное: тропики, густые эфирные масла. Веером порнокарт рассыпалось цветное храмовое стекло малайских гельминтозов. Между тем девушка готовилась к купанию, вместе с Кириллом они наблюдали, как прогудел мимо корабль, в котором не было ничего обреченного, и, перемигнувшись, засмеялись. Она стянула с себя платье и обратилась к Давиду:

— Ты знаешь, Денис женится… и что я теперь могу ему сказать?

Давид считал, что Саша еще не знает об этом, и раздумывал, как бы сообщить ей новость осторожно, не испугав. Увидев, как ей легко говорить, он обрадовался и даже попытался сострить:

— Напомни, чтобы он не забыл сдать все украшения и шнурки из ботинок.

Сегодня он начал замечать, что его тяготит пребывание на этой бойне ветров, вычесывающих мысли из жидких волос типчакового травостоя. Он потерял воздушность восприятия и видит лишь расчлененные эрозией склоны, сложенные известняками и лишенные всякой поэзии.

Саша вошла в воду, убеждая себя в том, что уже совсем забыла Дениса и не находит другой радости кроме как в возможности быть одной.

«Нужно прокатываться водой сквозь стекло дней, оставляя его таким же чистым и прозрачным. Никакой памяти с этих пор! Я не могу все время ощущать его отсутствие, когда тоска начинает доходить уже до крайности. Так можно и последнего ума лишиться!»

Она уверила себя в той мысли, что рассталась с его образом, и кувырок в воде довершил нечаянное освобождение. Едва выхватив соленый трепет свободы из косой перестрелки горизонтов, она замерзла и медленно вышла на берег. Как вдруг что-то взволновало ее снова, она пристально вгляделась вдаль и заметила на склоне знакомый силуэт. По склону спускались двое парней, один из них обнял девушку, они смеялись и, казалось, были очень счастливы. Она узнала цвет его волос, спадающих на плечи. Сердце ее учащенно забилось, и в следующую секунду она увидела, что это, конечно, не он. Это испугало ее еще больше. Неужели теперь он будет мерещиться ей всюду, и она опять сойдет с ума, начнет убеждать себя, что ей это только показалось, одновременно вспоминая, может ли он сейчас быть здесь. И вся ее свобода тотчас пропадет, рассыплется, и она никогда не сможет вновь обрести эту свободу. Она завернулась в полотенце и поместила голову на колени Кирилла, вслушиваясь в глупый разговор о ненужных устрицах только для того, чтобы отвлечься.

На пляжной полосе растений почти не было, они торчали поодиночно или небольшими куртинами, ближе к которым отдыхающие бросали битое стекло и грязные пакеты.

— В таком простом блюде бульон так же важен, как и сами устрицы, ты можешь сделать его из цыпленка или крабового отвара, или купить даши на восточном рынке, но даши в таком случае нужно сделать менее острым, разбавив отваром.

Саша давно задремала, уход в сон, на этот раз естественный сон, не вызванный грубым препаратом, являлся для нее своеобразной защитной реакцией. Когда девушка отказывалась решать, отказывалась думать о чем-то назойливом, важном, она засыпала, и все остальное время, что не купалась, она проводила в состоянии странного полусна, этот сон более всего тревожил Давида. Он понял, что Саша впервые встретилась с тем узлом, который нельзя миновать, не развязав, не решившись на что-то конкретное, сейчас, либо будешь медленно погружаться в сон.

Он думал об этом, когда говорил о том, что устриц надо промывать щеточкой и запекать три минуты на листе, пока они не откроются, потом осторожно вылить жидкость из раковины в бульон, и, отделив верхнюю половину, отсечь мускул, прикрепляющий устрицу к основанию.

— Нужен будет соевый соус (лучше всего соусы Киккомана) и семенной лучок…

Сам он в это время думал уже о том, как бы ухитриться так снять эту войну, чтобы холод проходил по спине. Не так давно ему случилось встретить в газете простенький снимок алжирской резни, где изображен был негритянский мальчик с запрокинутой головой, с перерезанным горлом… взбудоражило то, что горло перерезано через свитер, и этот свалявшийся свитер, такой, как на твоем собственном сыне, и потянувшаяся нитка пугают больше, чем голые трупы моргов. Он знал, что немного ему остается времени думать, и поэтому одновременно размышлял о разных вещах, от чего сознательно уклонялся в молодости и о чем теперь жалел, потому как на перехлестах разных тем рождались дивные химеры и выплясывали моменты его собственной жизни, которые он силился забыть.

2

Домик Давида стоял далеко от моря. Со стороны террасы он был обнесен пузырниковой изгородью. Пузырник разросся и одичал, как дичает здесь все неухоженное и недосмотренное, однако, кроме изгороди да двух проваленных ступеней нельзя было заметить признаков запустения.

По террасе разгуливал профессор Скульский. Он рассказывал об Индии и бегущих по летному полю серых пауках, которые оказались детьми. Профессор был похож на кофейник:

— В Петербурге пузырник тоже хорошо уживается, когда за ним смотрят, только часто обмерзает до корневой шейки. Что такое за безобразие и гадость? Они говорят, отрастает.

Сегодня все собрались у Давида смотреть фильмы Питера Брука, а затем, ближе к утру, любопытный материал, который сам Давид Михайлович отснял на юге Франции. Саша решила заехать в гостиницу, чтобы переодеться. Все, мимо чего она проезжала, восхищало и волновало ее, даже немые запыленные сады и двухэтажные дома у карьеров. Девочка с братцем вели по городу, через скверы, оседланную старую лошадь. Бритоголовый татарчонок продавал арбузы у входа в кинотеатр.

Кристина с ребенком и Саша поселились в гостинице, сегодня Саша не выходила к завтраку, и, чтобы ее не потревожила горничная, закрыла ключом дверь на полтора оборота. Неглубокая резьба на мебели светлого дерева создавала впечатление работы скорее жука-древоточца. На комоде в плетеной вазе стояли нежные ветки горных пионов, весной у нее были и цветы, но сейчас пионы не цвели, и ей нравилось держать у себя только их ветки.

Каждую ночь в ее комнате создавалась иллюзия полной луны. Светилась шарообразная люстра, и, сидя на диване, на противоположном к окну концу комнаты сквозь занавески можно было видеть полную и насыщенную звуками лунную севастопольскую ночь, блуждающую по террасированным склонам холмов.

Саша медленно переодевалась. Держа в руке майку, она открыла книгу на первой попавшейся странице и прочитала вслух:

— …над Крымом пронесся ветер ураганной силы, причинивший большой ущерб осаждавшей Севастополь англо-французской эскадре… стальные цепи якорей стали рваться, как нити, корабли, потеряв управление, в беспорядке метались по волнам, сталкиваясь, сцепляясь реями и снастями… военные действия прекратились как с той, так и с другой стороны.

Возвращаясь к Давиду, она с трепетом представляла себе возможную связь между случайно выбранным отрывком из книги и характером освещения в комнате, и тем, что может произойти завтра, и тем, что происходит сейчас. Ведь эти строки каким-то образом вторглись в происходящее, а каждое вторжение должно иметь свое следствие, тем более вторжение случайное. Она вошла в дом. На табурет водружен был сонный мальчик, который сонным голосом пел немецкую песню и постоянно сбивался. Она все пыталась сообразить, что напоминал ей цвет скал в Голубой бухте, когда пробиралась сквозь гостей в комнату Давида. Они сидели там впятером и пили Roussanne, Давид сделался уже довольно пьян и пытался увлечь присутствующих рассказом о том, как ему досталось это вино.

— Вот ты, Кристина, когда говоришь о французском вине, всегда имеешь ввиду то, обычно, что тебе дарят, Burgundy или Bordeaux. Конечно, милая, вне всякого сомнения, на любой случай своего любопытства ты сможешь найти соответствующую версию chardonnay или cabernet, sauvignon или merlot, но vin de pays! Здесь, в России, сложилось такое мнение, что это что-то дешевое и веселенькое, и не стоит внимания, на самом деле эта проказа винодела весьма пикантна! Ах! То, чем я собираюсь потчевать вас сейчас… обратимся лучше к бутылке!

И бокалы наполнились сухим французским вином, темным виноградом, воскресшим после трех лет молодого забытья, кое-кто, конечно, смутился, ведь пить в Крыму французское вино — почти измена, однако в нем нельзя было обнаружить очевидного фруктового характера, чем грешат многие крымские, и кое-кто находил в этом оправдание. Мальчик закончил петь и воткнул подбородок в галстук. Гости заторопились к столу. Саша обнаружила, что она вот уже с четверть часа бездумно разглядывает наклейку на бутылке и снова пытается вспомнить что-то. Она ушла в соседнюю комнату и осталась одна, она понимала, что устала, что неспроста и это вино, и англо-французская эскадра. Скоро ничто не сможет извлечь ее из сна, перебить всплывающие образы, которые возникают лишь однажды и не повторяются, и когда все образы закончатся, она, возможно, забудет Дениса и снова будет жить вместо того, чтобы откидываться в прошлое, оставляя на предметах тень безумного взгляда.

Осенним вечером они сидели с Денисом на реставрационной площадке, на ступенях высокой деревянной лестницы у зарешеченных ворот, перила обвивал засохший хмель, и тень его вилась по лицу ее любимого. Качалась шишечка хмеля; их освещал прожектор, и листья ясеня на ступенях, там, где не сливались их тени, казались дивными охристо-желтыми птицами. За забором протекал огнистый автомобильный поток, и ветер гудел меж оконных проемов, среди столбов дрожала луна, они сидели молча, курили гашиш и ждали шороха нетопырей. Она поцеловала его, сбив хмельную паутину с его лица, поцеловала, и последнее, что она увидела перед тем, как исчезнуть — тень хмеля вилась уже в ее волосах. Конечно, она не могла этого забыть, оставалось неясным лишь, каким образом не имеющие отношения к прошлому предметы заставляли ее вновь и вновь воскрешать в памяти его образ. Кто прокручивал эту старую пленку? Кто владел ее сознанием? Оставалась только ждать, насколько далеко он зашел, и какую пленку прокрутит следующей.

Присутствующий полусвет фисташкового, оливкового и кораллового оттенков поглощал вино скального цвета, скисшие клише женщин перемежались с мускусными муляжами мужчин, осеннее сочетание тканей характеризовало скорее возраст: запоздалый шелк, твид, вельвет. Жакет из набука, расшитый солнцами и печальными эфиопами, прокрался к столику за бутылкой дешевого кларета, зелень бургундских лесов, темно-апельсиновый и оттенка земли, облегающая классика от Каролин Ромер оттенка грибов и шампанского, родинка на тонкой коже левого века. Один из присутствующих попытался вычищать штопором зубы, дабы привлечь внимание пожилой актрисы, дрязгливой любезницы полусвета, разубранной в фазаньи перья. Актриса выразила отвращение: квадратная мышца оттянула нижнюю губу вниз и вывернула наружу ее слизистую оболочку. Профессор Скульский уклонялся от разговоров:

— Этот вопрос как-то в приличном обществе не обсуждается, но если вы спросите моего мнения, я вам отвечу, что овчарка редко когда польстится на волка, который хоть и похож на нее, однако…

В одну секунду изменилось вдруг что-то, и в суматошном воздухе заискрилось напряжение. Кристина проворно поднялась и склонилась над столом, опершись на кончики пальцев. По всему было заметно, что она в ярости.

Сцена прояснилась в первые же минуты. Как оказалось, Давид наконец решился завести речь о том, что Кирилла следует заменить более подходящим для этой роли ребенком. Он указывал на белесую нежную кожу Кирилла, на его узкие и чересчур хрупкие запястья.

— Только что, обсуждая статью Бедларда, вы согласились со мной в том, что в любых условиях, среди всяких, даже не совсем приятных людей, мы должны искать типовой экземпляр, если можно так выразиться. На эту роль нам больше подойдет какой-нибудь мальчик с побережья, беспризорник, будущий вор и убийца, а не ваш сын.

— Я не для того взялась обсуждать с вами эту статью, чтобы поставить под удар будущее моего сына. В отвлеченном разговоре, я считаю, можно дойти до чего угодно, но я не позволю вам переносить кухонные беседы в реальную жизнь. Нет!

Давид смирился с поражением и отошел открывать четвертую бутылку, к нему тут же пробрался Скульский, дымя дешевой сигаретой:

— Признаю, что с Кристиной нелегко ладить. В этом отношении она настолько может превзойти собеседника в умении перевоплощаться… Давайте же начнем просмотр.

На этом Давид решил не обсуждать более статью Бедларда, а скорее начать то, из-за чего все собрались. Во Франции, откуда он и привез вино, Давид снял фильм о знаменитом беглом хиппи, разыскивавшемся за убийство. Всем знакомы кадры массового сборища в Филадельфии в 1970, где Эйнхорн изображен во всем великолепии: густобородый, с открытым крупным лбом, он был одним из типичных самцов-идолов того времени на побережье, сочетая в себе и размах бородатого обрюзгшего Моррисона, и интеллигентские окуляры Леннона. Давид застал его за месяц до ареста, тот чуял погоню и просил Давида срочно приехать.

— Вы все это сейчас сами увидите. Он жил на юге Франции в тот год, под другой фамилией, конечно…

На экране появился особняк, крытый черепицей.

— Он поселился в недостроенном мельничном доме, а та женщина — его жена, шведка, мирная домашняя женщина… Этот фильм видела только съемочная группа, я обещал Эйнхорну не светить его до тех пор, пока дело не будет решено. Конечно, он знает, что обречен.

Вышла женщина с волосами цвета выгоревшей земляничной поляны. Вытянутая нижняя часть ее лица улыбалась, загар задержался только на щеках и вокруг рта; на светлом фоне он казался скорее рыжим, чем коричневым. Женщина одета в незатейливое зеленое платьице. И снова панорама, дом, окруженный садом и лесом, мелкая речка, поле подсолнухов.

— Почему ты начал с женщины? Это нездоровая тенденция…

— Она казалась мне такой мирной, домашней, что не вязалось с образом Эйнхорна, сама пекла хлеб и играла в бридж по пятницам в соседней деревушке. Да, не удивляйтесь, это сам Айра Эйнхорн, я почел за честь принять предложение от своего бога, контркультурного гуру с той стороны стены, вы понимаете!

— А вот и она, я намеренно вставил сюда эту фотографию, заметь, как похожи две эти женщины. Согласитесь, она очень красивая, светлая, с мягкими губами и нежным взглядом. Он на самом деле очень любил ее. Его теперешняя жена ничего не знала об убийстве, он даже никогда не показывал ей фотографию. Скажу вам, меня никогда так не удивляло: одно и то же лицо, по структуре, но в Хелен была отражена вся красота этого мира, которую он в определенный момент возненавидел, в этом же — все его уродство, над которым он потешался (он даже сам выстриг ей челку, которая торчала скошенной травой), и за счет которого жил.

Следующий известный снимок: сундук выносят двое рабочих в белых фартуках и белых перчатках.

Тень от перил ломается на деревянных ступенях, сзади виднеется стриженный самшитовый кустарник.

— Что, кто-то не знает предыстории? Это было не так уж давно. В конце семидесятых исчезла его «трагически прекрасная» любовница, ее ищет полиция Филадельфии, они поднимаются по ступеням в его облупленный двухэтажный дом и в дорожном сундуке, который стоял в нескольких футах от кровати Айры, под подшивками прошлогодних газет находят полуразложившийся труп Хелен. Череп проломлен в шести местах тупым предметом.

Страшный человек на экране заговорил.

«Той знаменитой фразой я отрезал себе жизнь. You found what you found. Четворд повернулся ко мне и сказал: „Сдается, мы нашли Холли!“ „Вы нашли то, что вы нашли“. Что они могут знать о любви, эти охотники на единорогов? Тот благообразный полицейский в потной рубашке, который, потратив свой обеденный перерыв, подсчитал, сколько весили ее бренные останки и сколько дней она здесь пролежала? Я, пожалуй, не буду тянуть и сразу скажу то, зачем я позвал тебя сюда, — он выкатил глаза на зрителей. — Да, я убил ее. Довольны?»

Давид прервал показ:

— Странная форма исповеди, согласен. В свою очередь, тоже хочу кое в чем признаться. Я собираюсь оформить художественно эту историю, для этого и переснял весь архив Эйнхорна.

Восторженные возгласы утихли, и он снова включил фильм.

Отвратительный тип пытается рассуждать о связи Айры и Хелен.

«Обычно мужчины не спрашивают женщин, что те думают о политике или о поэзии. Эйнхорн никогда не упускал возможности поговорить об этом. Он встретил ее в 1972 году в La Terrasse…»

Саша проспала и прозевала значительную часть, обращаясь к Rousanne, пока все были увлечены происходящим на экране, она никогда не догадывалась, что вино может быть таким вкусным. Широким пятном перед ней расплывалось лицо Айры.

В комнате Давида помещались два рисунка, которые он всегда возил с собой в чемодане и, поселяясь в гостинице, снимал со стен дрянные репродукции и вешал эти рисунки. Он действительно рисовал их сам, когда еще был молодым: академический рисунок собачьего черепа и двух мертвых ящерок. Они, когда мертвые, почему-то принимают позу зародыша и выглядят такими блаженными; их тела, не сближаясь, создают иллюзию мебиусового кольца. На самом деле это была одна ящерка, только сначала он срисовал ее, положив так, чтобы лучше просматривалась темная в пятнах спинная поверхность, а в другой раз — со стороны брюшка, чтобы видны были эти большие светлые щитки. Он объяснял, что два этих рисунка — это два состояния его самого — состояние крайнего одиночества и состояние, когда кажется, что где-то на другом полюсе его ждут.

Серия фотографий, сделанных Нейлом Бенсоном, где он, Селен антивоенной революции, ходит по городу или лежит на пляже, полузакрыв глаза. Солнце вырисовывает линию лба, нос, морщины у глаз, резные ноздри и начавшую серебриться бороду.

«Сейчас он вовсе не такой, так что стоит ли его описывать, как стоит ли описывать то, что сталось с трупом Хелен, все равно их мы не найдем, сколько раз ни прокрутим пленку, мы находим только то, что мы находим».

Он снят в голубых джинсах и тунике, сшитой женой. Серебристая козлиная бородка, короткая стрижка, отвратительный, отупевший от алкоголя тип, совсем не тот, что был.

«Вы думаете, вы меня нашли? Вы нашли то, что нашли. Эти последние годы, не было даже смысла их жить, и вовсе не из-за той женщины, просто я уже жил не своей жизнью, а это все равно, что не жить. Посмотри, кого вы нашли здесь. Старую развалину. Вы нашли то, что нашли, а не меня. Я помню, отлично помню тот разговор с Джонни, когда я сказал, что уже не могу быть прежним Айрой Эйнхорном. Он не понял моей печали, тогда как эта печаль — самая тяжелая из всех, что когда-либо довелось испытать человеку, тяжелей даже, чем печаль о той женщине, единственной женщине, которая могла играть со мной в го. Они нашли то, что они нашли, вчерашние газеты. Кому нужны вчерашние газеты?»

— Единственное, что осталось от прежнего Эйнхорна — это его страсть к игре в го. Полиция очень скоро нашла его через один уважаемый европейский го-клуб. Вот так случается в жизни.

Саша засыпала в кресле. Только игры в го недоставало сегодняшним чудесам. Он снова угадал. Он снова знает, на какую кнопку следует нажать, чтобы прокрутить пленку. Саша искала мужчину, лежа головой на коленях которого она могла бы умереть насовсем, исчезнуть, именно могла бы, а не хотела или просто от усталости. Осталось в свежей памяти, когда он уже перестал с ней жить, жил у другой женщины, он зашел к ней как-то вечером и научил играть в го. Они полулежали на диване, она спиной примкнула к его груди, и в ней загорался огонь, когда его рука тянулась к фишке, и она чувствовала, что это он, его подбородок, и он чувствовал ее, и как будто она помнила много сотен раз эту тихую игру, как будто они уже сидели так тысячу, сто, сорок лет назад и играли в го, и он целовал ее волосы, и это мог быть только он.

3

Саша уже направлялась к выходу по гостиничному коридору, когда решила взять у Кирилла книгу о мальчике, которого тому предстояло играть, совершенно не похожего на него выкидыша гражданской войны. Сын Кристины сидел на постели, поджав голые ноги, и ножницами вырезал из баночки содовой воды пепельницу для мамы, подобную он подсмотрел в каком-то дешевом кафе, покрытом маскировочной сетью. Он вполне может стать модельером, и точно так же воплотить модель, подглядев ее в квартале красных фонарей. Кирилл оторвался от работы и, подняв на Сашу свое хорошенькое свежее личико, начал разговор.

— Моя мама не курит всякую дрянь и просит меньше с тобой общаться. Она считает, что только никчемные люди убивают себя ради сомнительного удовольствия.

— Я курю дрянь не ради удовольствия, юное созданье.

— Зачем тогда ты куришь, Саш? Мама говорит… — мальчик осекся, не подобрав нужной фразы.

— Не так это просто объяснить… Я, пожалуй, не стану. Вообрази себе, впрочем, осеннее утро. За окном уже морозно, но солнце еще яркое и теплое, и ты, вместо того, чтобы одеться, поднявшись с постели, греешься на подоконнике… принес погреться черепаху, смотришь на нее, как она жмурится, разглядываешь узоры… Ты так загляделся, что забыл все на свете, и вдруг ты бросил взгляд в окно — и застыл в испуге (это длится не более секунды), ты не то ожидал увидеть в окне, а какой-то невесть откуда вспомнившийся карниз, ржавый московский проулок и разбросанные на подоконнике папиросы.

— Разве это важно?

— Так ты можешь встряхнуться и не обратить внимания на произошедшее, но если покурить, как ты говоришь, дрянь, и долго смотреть на что-то, не имеющее изменений во времени — на черепашку, на скалу и бьющие о нее волны, ты соединяешься с самим собой, но наблюдавшим ту же картину, может быть, много лет назад. И это есть дверь. Гашиш помогает пройти сквозь нее в те события, которые произошли тогда…

— Неужели это так важно? Гораздо важнее, что произойдет завтра, а завтра у тебя будут выпадать зубы и ломаться кости, мне мама сказала.

— Иногда прошлое важнее будущего. Я хочу узнать, кто я, понимаешь? Без этого у меня не может быть будущего. Но теперь я знаю, как это делать, как искать двери. Это трудно: достаточно смотреть не на такую скалу, или просто не с той стороны — и ничего не получится; но всегда тянет именно к тем предметам, над которыми ты уже когда-то застывал с остекленевшим взглядом…

Волчий клык смотрелся безоаровым камнем в зобу Голубой бухты. Здесь все имело одинаковое сочетание цветов: скалы, рисунки на мелких камнях, нежно-розовый и размытый серый, сочетание настолько гармоничное, как в окраске молочайного бражника, ночной толстотелой бабочки, которую редко кому удавалось видеть при свете дня. Эту гармонию и вобрала в себя, даже без переосмысления, греческая цивилизация. Рисунки на вазах и цветом, и формой повторяют рисунки камней.

Она в первый раз прыгала со скалы с мальчиком из Воронежа Веней, ему было шестнадцать лет, он казался совсем белым и обжег себе бедра. Он тоже сначала боялся, а после чувствовал себя одной огромной трапециевидной мышцей, прожаренной на углях. Они плавали от скалы к скале по скользким зеленым постелям водорослей и резали ноги молоденькими мидиями. Ловцы крабов, большие волосатые туши в ластах и масках, приветствовали их. Скала, намеченная одним мазком, слоистым, как от слипшейся кисти, разделяла море и небо.

Мальчики прыгали со скал, небольшой крабик старался уплыть, рыбы мерцали между каменных плит. Море дралось с грудами скал где-то там внизу, и с обрыва казалось, что выжженная степь сейчас сорвется туда. Огонь солнечной колесницы рисовал из мальчиков тени. Вот сейчас он вспыхнет, и лишь на одно мгновенье воздух наполнится красной глинистой пылью, с грохотом оборвутся скалы, и чайки не будут летать выше солнца, парус на горизонте кончится.

Под ней многоэтажная доля глубины. Пустоты и отсутствия сознания. Мир пуст без человека. Человек наделил сознанием океан. Когда кувыркаешься с открытыми глазами, видишь, как переворачивается небо, видишь свои ноги в фиолетовой полосе водорослевой слизи. Когда плывешь к далекой скале, где нет людей, твоей смерти никто не заметит.

Море слепо и скалы слепы. Эти многометровые слои если бы видели, то видели много смертей. Но скала не заметит, людей не существует, они слишком быстро мелькают. Скалы могут замечать только медленное движение.

Саша поймала волну, правой рукой зацепилась за выступ, и, оттолкнувшись ногами от скользкой режущей поверхности, холодной, как смерть, и черной, прячущей крабов в глубине, вернулась к солнцу.

По захлестываемым пеной острым выступам насекомые ползут вверх. Солнце покачнулось, в глубине покачнулись камни, дальний арабовый крик разносчика свежей рыбы. Оно мертвое — это пространство, заполненное водой, бессмысленное, как медуза, а в тени пахнет холодом и тихими вздохами дочерей моря, прорывающихся через омытые десятилетиями ноздри камней.

Она не решалась прыгнуть, потому что с берега никто не мог увидеть ее прыжка. Люди остались там, вдалеке, в сторону горизонта никто из них не смотрел. Обрыв. Кого созерцал он тысячу лет назад? Или тогда он не был наделен даром созерцания, до появления людей, которые первыми увидели его и сделали существующим, живым?

Она спрятала голову и оттолкнулась, что позволило ей хоть на мгновенье своей жизни исчезнуть, а исчезновение для мгновения, равно как и для тысячелетия, длится только до тех пор, пока тело не охлынуло водой. В стремительном взлете к центру планеты раздался жуткий фабричный звон, будто ударила в тарелки рождественская свинья, и промелькнуло то, что называется обратной вспышкой.

Теперь можно высушить кожу, сидеть, обхватив мокрые ноги, дышать и греться на солнце. Если ты еще на стороне одиннадцатилетних, ты способен в первый раз прыгнуть со скалы, не зная, можно ли разбиться. Не потому что это нужно для спасения жизни, и не потому что на тебя кто-нибудь смотрит, а потому что ты остаешься один на один с собой и ты герой. Накопивший брюшного жира взрослый никогда не сделает чего-то в первый раз, если это стоит ему жизни в случае поражения и не стоит ничего со стороны всего остального мира в случае победы.

Теперь она получала удовольствие от прыжков с этой скалы, с другой, прыжки давали ей почувствовать всю красоту ее тела, и что это она, и что она не боится моря, что море наполнено сознанием, ее сознанием, что сырые затененные обломки скал — убежище крабов, и она уже не боится исчезнуть в море, потому что все это существует вне ее и независимо от нее, и это в конце концов поглотит и растерзает ее мелкими живыми рыбьими зубками, нет, так короткими ногтями разносчиков рыбы…

Саша выползла на берег. Море сегодня мирное и нисколько не напоминает офицерскую шинель. Сегодня оно похоже на цветок, обитающий здесь, фиолетовый, с узкой белой манжетой по краю, волнистой, который еще и гремит шепотом, как море.

Вдалеке виднелись старухи с козами, которые постоянно здесь ошивались: одна старая татарка в цветных одеждах, другая русская в вязаных до колен носках. Для коз своих они собирали арбузные корки, а если замечали, что кто-то курит короткий турецкий «Мустанг», не стеснялись просить, так как в дешевых сорокакопеечных сигаретах обычно никто не отказывал.

О чем она думала? Тяжело закрыть глаза, в хорошую погоду бывает слишком много людей на пляже, и их говор впитывается через кожу как соленая морская вода и влажный ветер. Открывая глаза, приходится их наблюдать: потешный мальчик Женя, толстый трехлетка в круглой вязаной шапочке, кидает камешки в своего брата, и сам же дико пугается и кричит, когда попадает в него. Толстая мама гонится за ним.

«Будет тебе сейчас выволочка, приятель».

Вместо того чтобы читать, она разглядывала рисунки в книжке и уже начинала засыпать, когда обратила внимание на странного мальчика.

Дима сидел у скалы рядом с маленькой девочкой и разбивал камни очень сильными для его посредственного склада ударами. Он обратился к Саше, вовлекая ее в свою игру.

— Смотри, — он взял камень, размахнулся, будто швыряет в нее, но камень вдруг полетел за его спину. Он направил его туда в последний момент. Так со вторым камнем, с третьим. Он выбирал камни все крупнее, и каждый раз казалось, что камень сорвется и проломит ей голову.

— Молодец, не боишься. Я видел, как ты прыгала, — Дима показал, как он может зашвыривать камни на скалу. — А что ты читаешь?

— Книгу про одного мальчика, на тебя похож.

— А вот я читал рассказ про собаку, огромная, вот с тебя, она охотилась по ночам и насиловала женщин, — он долго пытался ее развлечь только для того, чтобы потом вскользь поинтересоваться, нет ли сигарет.

— Нет, ты знаешь.

Тут он потерял к ней интерес. Впрочем, желание поболтать осталось.

— На меня сверху, когда я нырнул, кинули огромную глыбу, но я же верткий, как лягушка, выжил, прикинь!

Она возвращалась домой с ним и с этой девочкой, которая тихо играла у скалы.

— Только не говори маме, что я курил, — он наставлял свою шестилетнюю сестру и рассказывал Саше, как за день до этого, по дороге из Казачьей бухты в Севастополь, где он жил, видел, как паслись верблюды. Потому что приехал цирк. И он вышел посмотреть на верблюдов.

Когда он рассказывал, у нее впервые зародилась мысль о том, что это как раз тот ребенок, которого искал Давид. Несмотря на то, что она очень любила Кирилла, тот был создан не для героических ролей, и это было очевидно. Вопрос состоял лишь в том, как на это отреагирует Кристина. В конце концов, некоторое время можно было скрывать от нее решение. У Саши переменилось настроение, она не искала больше связи между прошлым Эйнхорна, своим настоящим и новыми встречами. Просто отлегло с души и стало приятно, что видения ни к чему не обязывают в реальной жизни, просто она ударилась о воду и увидела отрывок вчерашнего фильма, который не очень внимательно смотрела. Так обычно заканчивались те дни, когда она курила совсем немного гашиша. Сомнений не оставалось. Оставался только легкий голод.

4

Слепым предвечерним часом Саша выбрала затишье между ливнями и побрела к морю под мокрым, виновато выглядывающим лицом солнца. Тени караульных вышек уже перепоясали асфальт и по соломенной степи доползли к игрушечным укреплениям и сломанным боевым машинам, гулом ветра колыша лебеду окопных скосов. На ноги легли пуды грязи, и идти становилось тяжело, но тяжесть исчезла, как только девушка увидела море, взбесившийся перламутр, что вгрызался в скалы с бешенной штормовой пеной на губах и перекатывал туши прибрежных валунов. Люди покинули пляж, только четыре киношника рассматривали волнение стихии из припорошенного брызгами порша, шатался пьяный старик, да жались к скале ничейные мальчики.

Обрыв навис палевой тенью, а скалы, с которых в тихую погоду могли прыгать даже приезжие, как они переменились в обнажении спада волн! Чудовища огрызались пеной с волнами… То вдруг волна как в яму сорвется с этой скалы, а следующим накатом обрушится — и нет ее. Саше удалось выбраться из бухты, не вспоров живота. Сначала она направилась к своей скале, подплыла и уткнулась взглядом в полосу открытого моря. От скалы шла самая огромная стена пенной волны, и вмиг ее отбросило в холод. Солнце тускло пряталось за лоскуты туч, низко нависших над серым морем, серым, как цвет лица печеночного больного, а края лохмотьев и рваные клочья вокруг больших лоскутов были ангельски белыми и сияли.

В тупом и холодном сиянии она рассматривала свои ноги. Ноги болтались, как любой другой кусок дерева или мертвая чайка, что-то бессмысленное, как сонный гнус, размятый в свадебный кисель природы пьяной кухаркой. В мокрых ушах выло, на берегу заупокойно скулил и метался киношный доберман.

Тут ей вдруг действительно стало страшно среди обрывков водорослей, когда она на мгновение потеряла ритмический рисунок скальных отражений, и заскулил доберман, и подводные скалы ощерились, она направилась к одному плоскому камню, обросшему шерстью. На него резала огромная волна, обрушивалась, — скрывала и втягивала свой живот голодным факиром. Саша ловко поймала первую волну, и она вынесла ее прямо на камень, она только успела почувствовать себя и укрепиться, как сразу же бисером разрушилась, смешалась с валом, с городом воды над ней, почувствовала реально только сдираемый локоть и выступ скалы.

И она вынырнула, оказавшись в добрых нескольких метрах от камня. Да, ее разбило с этого камня, отшвырнуло одной стеной волны. И она в первый раз испугалась не камня, не разбиться, а просто этой туши воды: такая гора надвигалась на нее — собака на берегу просто взбесилась от визга. Саша испугалась быть раздавленной водой о воду, она нырнула под волну, чувствуя, как стада слоев с магистральной скоростью прокатываются над ней — вдох, яма, и опять вниз — под волну. Когда прошли эти волны, ее тихо выкатило на берег, перекатывая между камней, тускло так, как нечищеные зубы, к вымокшим сигаретным окуркам.

Не в ладах с Давидом, не в ладах сама с собой, Саша потухшим взглядом сопровождала перемещения людей на площадке, когда режиссер решился поговорить с ней. Голос его изменился, стал нутряным, как жир, он понимал, что на нее давит отсутствие Дениса, однако пытался быть с ней строгим. Она сидела на балконе, свесив ноги с широкого подлокотника кресла.

— Объясни мне, любезная, почему ты с ним об этом не говорила? Меня это больше всего возмущает в женщине: все легко, шутит, веселая, а назавтра узнаешь о попытке отравиться. Почему нельзя сразу сказать о том, что чувствуешь? Признаться, я даже не уловил, когда ты сообщила мне об этом, — он взял коробку спичек и потряс возле правого уха, затем взял сигарету, — и тени сожаления в твоих словах…

— Почему я раньше об этом не говорила? Боялась, что для него это не будет иметь никакого значения. Когда ты обжигаешься о человека, пытаясь к нему прикоснуться, это вовсе не значит, что он горячий, это может значить только то, что твоя кожа воспалена. Едва могу сладить с реальностью, опять вернуться к самой себе. И даже не пытайся общаться с кем-то, кроме себя, все равно выйдет подделка. Таким образом, вскоре у меня останется возможность честно общаться только с собой. Болею этим возвращением в себя, не могу отказаться от иллюзий. Неужели это так тяжело? Когда-то мне хватало доверия только к себе, и любви только к себе, теперь даже не смею надеяться. Я уже давно извлекла alter ego куда-то вовне, наверное, пытаясь поселить в другом человеке. Одиночество… Это же было естественно для меня на протяжении стольких лет, что мешает вернуться, легко усмехнувшись всему существующему вне? Сама с собой оставайся на дороге, лежи на кровати, глядя в потолок, и не ищи себя вне себя, противопоставь «я» миру, бессмысленному бувилю, его жителям, его жителю?

— Откуда это в тебе? Не может человек мыслить так в твоем возрасте. В твоем возрасте человек вообще не может мыслить, в этом я убежден.

— Именно мы можем это понимать. Вершина жизни, мудрости — не шестьдесят четыре, как многие полагают, вершина человеческой мудрости — девятнадцать лет, Артюр Рембо… Как пьяный корабль ты оторван и честен, главное — свободен в мысли, а уже в сорок пять ты толст, неудобен, у ног — постылая жена, и каким бы ты ни казался мудрым — ты зависишь от многого, теперь материя определяет сознание, непрожаренные свиные котлеты. Человек рождается один и один умирает, как жить ему с самим собой? Выдумывать, как в детстве, друзей, или богов, как в старости? Призвать своих богов? Пускай вернутся, я хочу опять погрузиться в мир себя. Сойти с ума? Нет. Избежать сумасшествия. Я из учтивости не стану цинично обсуждать с собой любовь, расценивая ее как очередное приключение самой себя. Любить человека и кухонно обсуждать потом детали даже с собой — это нечестно, любовь к другому человеку подразумевает полную открытость ему. И если ты один, замкнут на себе, то любовь к другому — просто игра. Да, если ты закрыт на себе, само понятие любви отсутствует, придется выжечь его лицо с восковых пластин своих видений. Если я смогу это сделать — я вернусь в себя, если нет — я сойду с ума, тоскуя по нему и отказываясь вернуться к себе.

Давид на какую-то секунду проникся этим игрушечным трагизмом и даже объяснил, что в его жизни тоже было две волны, два пути восприятия мира. Она сейчас выбирает. Возможно, это навсегда, возможно, выбор уже не зависит от нее. Он бы не желал этого, ведь такой выбор делается только раз в жизни, и не следует отфыркиваться от советов стариков.

— Она мудра и знает, что делать, умеет варить кофе, слушать Вивальди по утрам, а вечером рассуждать о таинствах монохромной живописи Чжан Дина и подагре Ростроповича. Эти наивные вопросы и покорный взгляд… О себе я и говорить не стану, вы же наблюдали почти все мои истерики, а дома у меня только холодно и тошно от моего же присутствия.

— Бывает, знаешь о женщине все: и красную точку в углу глаза, и журнальную фразу, и видишь, как она наносит тушь на ресницы, иногда бывает противно… но все это вместе… она взглянет, скажет мягким ртом, духи, теплая пудра, кудри из-под аккуратной шапочки, снова мягкий рот, тепло… все вместе это как-то… и ты проваливаешься. Почему это так? Ты чувствуешь за ней весь этот фон — туалетный столик, мягкий свет, теплые ковры, кофе, нежная музыка. И главное, эта особенного рода возможность провалиться, исчезнуть, сама женщина — только символическое выражение этой возможности, и ей не стоит преувеличивать свое значение. И вполне ясно, что если в тебе этого нет, ты просто бутафория, картонный голливудский город, за которым ничего нет, пустырь. Ты, у которой есть только ты сама и твои вечные истерики — это не женщина. Rolling Stone. Like a dog without a bone, an actor out of loan…with no direction home, одним словом. В тебе нет глубины, полноты объема, нет того узла, из которого ты проецируешься. Женщина может одарить взглядом, в глубине которого есть эта точка бэкграунда… и в тебе все падает, и ты хочешь ей помочь и войти в ее мир, и конечно, ты никогда этого не забудешь.

— Ну, да… Резная мебель, пасьянс, тихий дождь за окном, кухня, Моцарт, мама, театр, Гамлет, печенье… это не motel money murder madness… Потом, этот культ уверенности… вплоть до трусов для недержащих мочу, знаете? Оставайтесь Сухими и Уверенными! Самцам уверенность обойдется в 9 фунтов, самкам несколько дешевле. Они чувствуют себя уверенно, но только до тех пор, пока на них эти трусы, отсутствие уюта сразу делает их неуверенными, ничтожными, они боятся этого, боятся быть человеком, собой… Мужчины чувствуют себя лучше в окружении теплых светильников, кофейников и объятий у кабинетного рояля…

— Он избрал лучший для себя вариант, ты ведь понимаешь? — Давид несколько лукавил. Он сам устроил брак Дениса, но так привык выворачивать истину в зависимости от настроения собеседника, что делал это даже в тех случаях, когда хотел быть искренним. — Он уже не может чувствовать себя мужчиной, человеком, без этих бессмысленных в твоем понимании мелочей. В том окружении он меняется сразу, видела его? Он становится чувственным, меняется голос, осанка, он властный и нежный одновременно… и на всю жизнь.

— На всю жизнь. Он мне тоже так говорил: ты думаешь, легко прожить вместе всю жизнь? Они говорят об этой всюжизни — она для них такая огромная, неопределенная дебелая туша, как жирный дохлый тюлень, которого надо оттащить в сторону с дороги, ведущей в какой-то рай, счастье, наконец…

Саша призадумалась, и Давид Михайлович решил отвлечь ее от этого разговора, он снова превратился в рассеянного старичка и начал жаловаться на то, что старуха не принесла сегодня козьего молока. Каждое утро приносила, и он уже привык, а теперь подозревает, что именно от этого у него паршивое настроение с утра.

5

Следующим днем случилась их вторая встреча. Саша набрела на Диму, когда размышляла о том, каким способом верхние горизонты известняков образуют гребень. Она не сразу увидала его. Дима вышел из воды, расположился возле лохматого куста и, выбирая оттуда мелкие бутылочные стекла, составлял мозаику.

Саше не терпелось столкнуться с самим духом скал, что требовало особого состояния, в котором человек крайне остро ощущает мир, в котором видит плоскость реальности вступающей в конфликт с плоскостью решенной, удерживаемой в сознании силой. Когда под человеком этим на высоте шестиэтажного дома волны спокойно перекатывают камешки размером с его труп, когда вчера прошел дождь и нужно учиться ставить стопу ребром, чтобы не достаться волнам, когда нога скользит…

Лицо Димы не было красивым: широко поставленные глаза, неровно стриженные линялого льна волосы, вмятый нос. Несмотря на это в нем определенно сквозила некая притягательность, которой не было в его приятеле. Глаза Димы были навыкате, как у болотного кулика, а приятель его, года на два постарше, но такой же мелкий, сложен был идеально и располагал к тому, особенно находясь в движении, чтобы им беспрестанно любовались.

Они сидели мокрые, мерзли и курили, попеременно смеряя, кто сколько скурил.

— Ты уже больше половины, я выше! Все, никому не оставляю, — здесь он заметил Сашу. — Привет!

— Ты ее знаешь? — с оттенком звериной недоверчивости, весьма характерной для ребят с побережья, поинтересовался приятель. Он степенно подтянул к животу правую ногу и кашлянул табачным дымом. С мокрых плавок капала вода.

— Конечно, я видел, как она прыгает. Оставить курнуть, Саш? Ах, забыл, как это я? Мммерзну, ммерзну, — он довольно продолжительно стонал, пока наконец не решился спросить у Саши полотенце, и насухо вытерся.

— А я вот не мерзну! Нет, не ммерзну!.. Дай тоже вытереться.

Дима продолжал дрожать, и Саша накинула ему на плечи полотенце. Разговор зашел о позавчерашнем шторме, затем они развлекали себя тем, что демонстрировали друг другу новые шрамы, приятель Димы очень внимательно следил за счетом:

— Первый, второй… Попался! Это у тебя старый! Еще и мерзнет, гляди! Паскудный! Что ты опять не в рубашке? Забыл? Ты всегда забываешь, и мерзнешь все время!

Нетрудно было догадаться, что у Димы, может, и всего-то есть, что одна рубашка, и бережливая мать прячет ее и выставляет сына за дверь раздетым, и что его приятель знал об этом, но ребята обладали достаточной деликатностью даже в самых острых ссорах не упоминать прямо о стесняющих обстоятельствах.

— А я вчера на ученьях был ночью. Ракеты красные так и мелькают вдоль земли! Потом они флаг сделали: запустили сразу три ракеты, одна над другой. Тебя-то не пустили?

— Я все с балкона смотрел, — он потянулся, выразив тем полное равнодушие к обсуждаемому вопросу, и, почесав живот, медленно выговорил:

— Сегодня буду фильм в кинотеатре смотреть, хороший, сам афишу видел!

— Нестоящий этот фильм, чтоб ты знал, мне мама сказала! Другое дело, я сейчас покажу, — Дима встал, изящным жестом поправил плавки и нахмурился:

— Прощайся с белым светом, змея подколодная! Эге-гей! Йо! Куда ж я сигарету выкинул?

— Там дальше, а то он мне недавно прожег, смотри, — он повернул к Саше голень.

— Что ты врешь! Я тебе на ляжке прожег, а ты что показываешь? Сюда! А это родимое пятно!

Саша тем временем вовсе не интересовалась отметинами на ногах, а наблюдала манеру его курения. Она неожиданно рассмеялась, и, когда сигарета была почти докурена, попросила его надуть щеки, приподнять подбородок и немного скосить глаза.

— В художественном музее, в Севастополе, зайди как-нибудь посмотри бронзовую скульптуру одного итальянца… ну, там найдешь, изображен мальчик, который впервые курит папироску, чем-то похож на тебя, такой милый…

Дима смутился и затеял соревнование в свисте: один свистел в два пальца, другой верещал, перекрывая свист.

Они до смерти напугали этим бородатого человека в очках и трикотажных шортах, Другой человек, находившийся с ним, высокий, в модной шляпе, без стеснения рассматривал Сашу, в то время как его собственная хрупкая дама в длинном платье отпрыгивала от волн и все не решалась ступить в воду.

Чуть поодаль экипировались подводники, Саша уже после обратила на них внимание, на серую, будто акулью, жесткую шкуру. И среди них был один, так напомнивший ей Дениса, каким он был, когда она уезжала: коротко стриженный и потерявший ту особую скованность, которая раньше отличала его. Она снова начала сомневаться, он это был или ей только примерещилось, снова всплыла картинка, когда по склону спускались молодые люди, и девушка так мило поправила ему волосы. Саша неосознанно повторила движение ее руки. Дима заметил, что ей стало грустно.

— Просто я сегодня улетаю, самолет вечером. Конечно, я поговорю с Давидом и приеду за тобой осенью… Согласен подождать?

— Подожду, — Дима воспринял сказанное как пустую шутку. — А у нас здесь Турция рядом! Скажи, Турция рядом!

— Ну, если вплавь через Черное море готов, то рядом. Тоже мне! Это Волчий клык рядом, чтоб ты знал!

Там, где могут поместиться только подростки с их идеальными для этого телами, в ржавых и зеленых складках нависшей скалы, как муравьи, сверху, чуть выше этих карнизов, где, собственно, и срывается в море степь, люди боятся даже подходить к краю.

— Какую трещину дало, вот бы посмотреть, как грохнет! Был бы обвалище! А сколько жертв!

— Лучше не надо, но хотел бы посмотреть, как оно все обвалится… Видел, как в кино взрывают дом и падает стена? Так то игрушки!

Через минуту они уже бежали под этой скалой. Будто появилось новое молодое тело… Ободранная соленая кожа… Все мечется и кренится в сознании: горизонт, пенистые валуны внизу, гул и слизистость в ступнях. Мокрая известковая стена сталкивает тебя в водоворот плоскостей и горизонтов, и с тем, чтобы не поддаться этому импульсу, не сорваться, необходимо бежать, бежать, не видя себя, забыв, что ты уже существуешь четыре часа спустя в салоне самолета, поэтому умереть не можешь.

Обрывы, карнизы, крошащиеся и скользящие от позавчерашнего дождя. Небо стало каменным и накренилось, но ребята обладали магической способностью к слиянию со всем этим, и если бы каменное небо придавило их, они не успели бы даже почувствовать смерти.

— Дима, не кричи, тут при любом крике будет обвал.

Дима, конечно, тотчас же крикнул, что разъярило его приятеля:

— Вот выйдем, получишь!

Ребята, проходя под скалой, очень пугались каждой волны, которая билась о стену, их небольшие тела вполне могло разбить подобным ударом. При первом подъеме карабкаться по скалам еще удобно, потом перегонная дорога сужается и необходимо ускорять ход, требовалась только фраза первого испуга.

— Какой здесь песочек мягкий, словно пудра, а там ноги колет… Другой раз смотри, и соскользнешь…

И они сорвались бежать. Иногда со страхом она, опомнившись и протрезвев, думала, что не сможет вернуться и сорвется, что они так далеко зашли, что люди уже не видны, и даже крика никто не услышит. В такие моменты вспоминаются вдруг совершенно нелепые мелочи. Чемодан еще не собран, нижнее белье разбросано на кровати. Не дай бог, кто заглянет в комнату!

По веревке они взбирались на площадку, где устроен был вход в туннель, Саша шагнула на выступ, рассчитанный на одиннадцатилетних, нога соскользнула, закачалось море и сдвинулись скалы, нахмурились и пошли маятником взбалтывать морскую пену. Хаау! Голенью воткнулась в острие камня, но сознания хватило, чтобы от боли не разжать рук и подтянуться.

Вход в туннель выглядел как порядочная дверь, на мокром известняком полу могли поместиться только трое, странный запах морской соленой сырости чем-то напоминал бойлерную, однако такие запахи случаются только в пещерах, куда захлестывает море, в ихтиандровых гротах.

Дима сделал хитрое лицо, велел подождать и вдоль стены продвинулся в темноту, делая предупреждающие хлопки.

— Держись ближе к стене и прижимайся, здесь провалы.

Дима лип спиной, и так они продвигались за ним, когда откуда-то слева, из сырой темноты послышались шаги людей. После секундного ощущения ужаса они вырвались обратно на свет. Только шелестело море и гремели бонги под ребрами.

— Показалось. Здесь всякое может привидеться, — он снова хлопал.

Голые скользкие спины и бедра снова терлись о потные стены.

— Хорошо прижимайся пятками!

— Что?

— Хорошо прижимайся пятками!

Саше не верилось в опасность, ей казалось, что ее разыгрывают, но когда она разглядела в темноте их тушки, вплавляющиеся в скользкую стену, сосредоточенное лицо молодого друга и его взгляд внутрь собственного тела: контроль спины, бедер, голеней, вцепленные пальцы, раздвинутые, как у контрабасиста, они уже шли на свет.

Есть определенная доля удовольствия в пребывании у грязных стен и в известковой сырости пещер. Когда рядом море, исчезает один из последних страхов: страх перед грязью, и ты отдаешься этой стихии так же, как обычно отдаешься воде или воздуху.

Они выползли белые, как в сырой штукатурке, дрожащие от возбуждения, отбрасывающие искры смятения и дымного восторга, вверху было солнце, далеко внизу — море. Солнце их запекало, как рыбу в глине, и они бежали под навесами скал, ставя ноги ребром и радуясь своему безумию. Все было жемчужным, шумело о скалы, и они смеялись. Внизу были повалены огромные глыбы, которые когда-то сорвало, когда такие видит человек, он сразу начинает примерять, и не найдя нужное в арсенале привычных ощущений, заключает, что его воображение не может справиться с этим, все равно что уместить Марка Антония в куриной головке кухарки.

— Мы привели тебя на тридцать пятую батарею. Здесь шли бои…

— Да, во время войны!

Они стояли и смотрели на солнце, повисшее над горизонтом, и видели корабли, взрывы, обваливающиеся скалы и дыхание туннелей, чахоточное и горячее автоматное дыхание.

На каменистом полуострове под скалой обосновался старик, камнями заслонив костер от ветра. При нем находились его дети: две девочки скакали где-то у кромки моря, с той стороны, откуда они пришли, и юноша, которому пусть и сообщилось некоторое сходство с отцом, однако, будучи диким и морским, он казался не таким, как все здесь. Юноша восторженно смотрел на Сашу и не смог ответить, который час. Девочки тотчас спрятались при появлении посторонних.

— Позволите согреться?

— Грейтесь, что ж! Быстро вы добрались, однако. Мы за вами наблюдали.

— А вы оттуда пришли? Далеко оттуда до запретной?

— До запретной? А что тебе там? — старик указал взглядом на третий под карнизом вход, очень высоко, где дрожат стены, и ветер срывает полет ласточки, — там вы были? Что там теперь? Завалено?

— Тот мелкий завален, а второй, где бродит матрос, свободен. Он все бродит и ищет выход, правду говорят, что если кто оттуда сорвется, матрос получит свободу?

— Поди, проверь, — старику было трудно говорить, у него были плохие зубы, он пил один лишь бульон и питался хлебной мякотью, размоченной в кипятке, а все остальное глотал целиком.

— Тут есть такая птичка, баклан, так вот он всю эту рыбину проглотит, а потом переваривает. Вот и я так.

Он колол сухие можжевеловые ветки и варил мидии. Неподалеку лежали их раковины, кое-где даже оставалась жемчужная розовая мякоть, и Саша поняла, на что похожи эти скалы: не стены казарм, не молозиво горячей самки, а цвет раскрывшихся мидий.

Старик казался странным. Он как будто сам был выточен из этого можжевелового дерева и обгорел в костре. На руках его росла кора, и даже на суставах пальцев, точно как можжевеловое дерево в изгибе, образовались мелкие складки. Он курил короткие турецкие сигареты, вставляя их в мундштук с продольной жилкой. Все было обычно, пока из кармана закрытого кителя он не извлек старинный серебряный прибор для поедания устриц.

Саша поглядела вниз на море, перебралась через окаймляющие валуны, но там оказалось тоже слишком высоко для прыжка. Лоно, нежная мякоть бухты, было так далеко. Вплавь, как надеялась она, выбраться не удастся.

Она вернулась к костру. Старик отрывал мидий от раковин и бросал в котел, где варилась каша. Рядом лежал топор и молотые ягоды барбариса в старой табакерке.

— Я попробую? — Дима расколол одну ветку и бросил в костер, старик наблюдал за ним, словно ожидая ссоры. Ссора действительно занялась мгновенно, как сухая можжевеловая ветка в костре.

— Вот я сейчас тебя этим топором! — мальчик в ярости вскинул топор, а старик быстро перехватил его руку.

— А ну, не балуй! — и снова склонился над котлом.

— Пора уходить, — приятель Димы понял, что они здесь некстати, но Дима этого понимать никак не хотел, он выразительно глядел на него, толкал его в бок и молча умолял остаться.

Отход совершился быстро. Они без страха бежали по скальным тропинкам, с разбегу прыгнули вниз и рванули ладони веревкой. Туннель по дороге назад впечатлял уже не больше, чем лаврская пещера. Как стадо газелей, затаптывающее часть самого себя в страхе, они совершали полет.

Едва очутившись на земле, скользкие, грязные, в крови и извести, они взялись спорить из-за бревна с другими пацанами. Бревно они с гордостью препроводили к своей территории и загнали за камни.

Дима вытер голову полотенцем и, не теряя времени, пошел выпрашивать сало у толстого бородача. Трехлетка в синей шапочке снова был на пляже, он глядел, как Дима просит сало, а мамаша что-то нашептывала ему на ухо.

— Как чайки! — крикнул он. — Просите у людей. Вы как чайки!

Саша задумалась теперь о том, откуда берется презрение в словах и позе трехлетнего ребенка. Нашептывания дородной мамаши будут слышны ему, вероятно, до самой старости. Они шли пыльной дорогой, курили, делили чеснок и кричали пошлости в адрес проходящих женщин. Приятель сглотнул сало:

— Эй, подожди! Это он от меня это слово подобрал. Это мое слово, ты… — он дохнул на Сашу. — Незаметно, что я курил?

Пахло мятной карамелью и морем. Начинался дождь, и мальчики желали сделать что-то приятное перед тем, как расстаться. Они сорвали виноград на чьей-то даче и подарили ей целую гроздь. Там же подобрали бутылку.

— Сменяю на желатиновых червей в магазине… Что, Саша? Увидимся осенью, ты за мной приедешь? Адрес я тебе сказал, второй этаж, дверь под лестницей, — и он убежал, сжимая в руках пивную бутылку, которую собирался обменять на желатиновых червей. На его спине блестели дождевые капли, он был счастлив.

6

Осенний аэропорт был совсем пустым, и Саша скучала в ожидании своего попутчика, который отошел получить багаж. Она изменилась за эти месяцы: истончились руки, кожа стала заметно суше, и тени глубоко очертили глаза; но нельзя сказать, что красота поблекла, скорее, явственнее чувствовался жар под восковым налетом сна, который все-таки одолел ее. Она спала большую часть суток, покачиваясь в этом неживом состоянии, как в перекатывающемся песке, но случайные люди не замечали в девушке ничего необычного, поэтому она предпочитала общаться с ними.

Багаж пришел скоро, ее попутчик появился в дверях с небольшим чемоданом и избавил ее от необходимости оценивать можжевеловые безделушки и покрытых лаком рапанов, которых предлагал купить небритый пьяница в военной форме.

— Недавно рассвело, а он уже здесь мается, — они шли к одиноко стоящему автомобилю. Сонный шофер встряхнулся, согласился довезти их до Севастополя и медленно выкурил сигарету, прохаживаясь по асфальту.

— Хорошо, что я вас встретил, вдвое дешевле будет добраться, а там вы уже возьмете своего пацана — и назад, сегодня же вечером будете снова в Киеве. Шустро это у вас получается, только и успеете, что посмотреть на утренний город.

Этот человек был даже чересчур приятен, от него пахло одеколоном и исходило стремление окружить себя комфортом, казалось, что даже в салоне автомобиля он сейчас найдет полочку для этого одеколона, зубной щетки и бритвенного прибора и станет как ни в чем не бывало взбивать в стаканчике пену, поэтому Саша отвечала ему с некоторой неохотой:

— Я тоже волнуюсь. Понимаете, не хотелось бы его потерять.

— В любом случае, все у него было бы хорошо. Я сам из этих мест. Детство на грани пропасти, которым вы восторгаетесь, сдается мне теперь самым обычным. Да и общество готово сейчас взрастить любую прихоть: я любил высоту, теперь устанавливаю рекламу на высотных зданиях. Только теперь не восторгаюсь. Теперь спокойно закуриваю над пропастью, созданной человеком, и делаю свою работу.

Придется добавить, что с Сашей произошла не только физическая перемена. Постоянная сонливость вызвала некоторое помутнение психики, не отвратительное, но милое, хотя и настораживающее. Музыка конца шестидесятых, старые киноленты, битническая поэзия и скучные встречи в блюзовом баре… Все остальное время она спала.

Они уже приближались к городу по Камышовскому шоссе. Для воскресного дня это была еще рань, и Саше не хотелось тревожить людей в такое время. Они наверняка еще спали, к тому же, она помнила об истерическом темпераменте его мамаши. Хорошо бы выйти у поворота на Фиолентовское шоссе и прогуляться, по шоссе уже ходит автобус, как раз до кладбищ, откуда недалеко до того места, где живет Дима.

— Пожалуй, остановите у того придорожного кафе, там я позавтракаю и на автобусе подъеду позже…

Водитель даже не удивился. Она заметила, что он курит короткий турецкий «Мустанг», и попросила у него одну сигарету. Быстро попрощалась и захлопнула дверцу. Попутчик оторопел от столь неожиданной выходки. Он надеялся продолжить знакомство, прогуляться по утреннему городу и позавтракать вместе, рассказать о своем нудном семействе;

— Да поменьше верьте им здесь… Хоть деньги заплатила. И курит такую дрянь, — водитель махнул головой в сторону зеркала заднего вида. — Известное кафе.

Завтракать Саша не собиралась, ей просто хотелось побродить по осенним зарослям и расслабиться. Она прислонилась спиной к карликовому дубу и достала из кармана шарик фольги — у нее оставалась крошка гашиша как раз в половину булавочной головки.

Ветер шевелил низкорослые дернины типчака, свистел по пустынным плацам по ту сторону дороги до самых шиферных осыпей.

Она подогрела в фольге крошки гашиша, размяла их в пальцах, и, смешав с табаком, засыпала табак обратно в сигарету. Саша решила, что это будет последний раз, когда она подмешивает к табаку гашиш. Сегодня она, наконец, заберет Диму и начнется что-то новое, настоящее, что будет ценнее воспоминаний и ностальгических снов. Она подкурила сигарету и откинулась на спину. Трава скрывала ее, и она могла лежать здесь бесконечно, не опасаясь, что ее заметят.

С этого лета все видения начинались у нее с образа волшебного старика с серебряным прибором для поедания устриц. Она видела его беззубый открывающийся рот, откуда вдруг высовывались автомобильные мосты и надвигался город на склонах холмов, и это, конечно, был не Киев, а Портленд, где Эйнхорн провел два счастливых года с убитой им позднее женщиной. Потом они играли в го, и рука тянулась к фишке сквозь хрустальный бокал, напоминающий ручную гранату. Она чувствовала его подбородок. Воздух наполнялся запахом розового масла…

Саша все-таки зашла позавтракать в придорожное кафе, а как добралась до города, понимала смутно. Вспомнила только, что ехала на удивительном для этих мест желтом полукапотном автобусе и в поездке заметила черных старух, которые ходили по козьим выпасам с холщовыми мешками, подкашивая серпами остатки травы.

Она поднялась по ступеням, постучала в тяжелую дверь, но дверь оказалась открытой. Прошла, раздвинув грязную ситцевую занавесь, сальную по углу, касавшемуся стола и использовавшемуся вместо полотенца.

— Димка, — позвала она, — Димка!

В пыльном свете возник силуэт девочки, недоразвитой его сестренки в спущенных гольфах:

— А схоронили мы Диму, схоронили, два месяца уж как тому, разбилси, — она вздохнула, повторяя мамин вздох. Саша заглянула к ним в комнату и замерла с той мыслью, что ни единая вещь ни в этом городе, ни в этой квартире не напоминала о том, что жил такой человек, полных двенадцать лет жил. Не осталось даже потрепанной книжки, которую он любил бы читать, ничего, только деревянный пол, скобленая столешница, вязаная черепашка, утыканная английскими булавками, и на подоконнике засохшая присыпка для пасхальных выпечек, освещенная утренним лучом. Ничто не напоминало о нем. Может, он освободил бродяжку-матроса, может, только свою мать от лишнего рта, кто знает? И снова перед ее глазами возник старик, он проглотил рыбу и взлетел со скального карниза, оборотившись чубатым черным бакланом, и крикнул что-то, только Саша не смогла разобрать, ее мутило, она брела вниз по ступеням навстречу ненужному пыльному солнцу.

Родственник

1

Всю ночь Никите снились необычные сны. Сначала он увидел себя сидящим в старой почерневшей лодке, выброшенной на берег. Плеск воды был различим настолько явственно, что казался гораздо реальнее перестука вагонных колес. Сон длился уже целую вечность, ночи приходили на смену дням, а он все сидел в черной лодке, и какая-то ускользающая мысль, за которую никак невозможно было ухватиться, мешала ему. Потом ему снились сороки, которые скакали по снегу.

Никита поднялся. Когда поезд прибыл на большую станцию, он вышел на платформу. Бежали люди. Какой-то человек, поливая на руку из бутылки, громко полоскал рот и далеко отплевывал воду. На этого человека молча глядели проводница со слипшимися от долгого сна ресницами и мальчик из другого вагона, выскочивший в пальто, наброшенном прямо на пижаму. Разносили копченую рыбу, игральные карты и сигареты. Старик прогремел двумя огромными деревянными распятьями, ударяя ими друг о друга и выкрикивая цену.

Было еще раннее утро. Полная луна медленно проплывала за окном в светлеющем небе. Спать не было уже никакой возможности, и Никита стал восстанавливать в памяти события минувшей зимы. Зиму он провел один. Родители уехали в Германию, и мама не смогла приехать даже сейчас. Она всегда недолюбливала родственников отца, а отец всегда их стеснялся. Поэтому Никита Орлов почти не помнил ни своей бабушки, ни других отцовских родственников. А вчера отец позвонил и попросил приехать на похороны. Сам он тоже должен был вылететь из Мюнхена, но мог опоздать, поэтому просил Никиту не дожидаться его.

Поезд ускорил ход. К полудню подъехали к Пензе.

Никита так и не поговорил ни с кем из пассажиров. В Пензе он прогулялся по вокзальной площади, зачем-то заглянул в церковную лавку и после долго сидел в зале ожидания.

За окном вагона медленно проплывала красная кирпичная стена, затем мелькнули сдвоенные окна с черными косыми решетками — и все. Теперешними его попутчиками были ветеринар с сыном и девушка. Ветеринар говорил без умолку, и Никита беззлобно отдавался этому внятному поволжскому говору, от которого давно отвык.

— А в армию-то меня и не взяли, у меня две язвы потому что. Думаю, что я, нерусский, что ли, какой? Подал заявление — меня на комиссию: у вас две язвы, говорят. Какие язвы, кричу, помилуйте! Меня на обследование посылают. Ничего, спрашивают, не ели? Ничего, отвечаю, а сам, не будь дурак, с самого утра молока с медом опорол. Они: кислотность — семь, и как, говорят, так быть может? Была у вас язва? Была, говорю. И как же вы ее вылечили? А это уж, говорю, мое дело. И служил я в ракетных войсках.

Никита перестал его слушать, и очнулся только, когда заметил, что ветеринар смотрит на него в упор и о чем-то спрашивает.

Ветеринар был весь выгоревший, светлоусый, с льняными глазами. Длинная его спина с крупными, но несколько суховатыми мышцами будто шевелилась сама по себе, жилистые руки вздрагивали. Волосы были у него непослушные и лохматые. Сын все время причесывал ветеринара и ласкался к нему, а отец рассказывал в ответ неисчислимое множество поучительных историй.

— У, сынок, это еще я молодой-то был, когда этот шрам появился, а ты-то… Это вон видел, что тля на листочках оставляет? Вот, это ты такой еще был. Понял? — ветеринар захохотал и подмигнул Никите, будто сказал что-то чрезвычайно забавное и остроумное. Никита даже не улыбнулся в ответ, и ветеринар, не найдя в нем поддержки, продолжил свою историю: — Мальчик купался, я смотрю, а он уж далеко где-то барахтается, кричит, я выпимши, плохо соображаю, но смотрю: кабы не утонул — прыгнул и как головой в глину с разбегу — там, оказывается, и по колено нет — как мне во весь позвоночник вдарило — шеей не мог ворочать, сейчас уже могу, на берег выполз — нет, не дойду сегодня до дому. Так и спал на берегу, еще, правда, водки выпил, чтобы не больно было.

Немой татарин, сутулый, с толстым рябым лицом, раскладывал в ногах пассажиров пестрые газеты и детские книжки.

— Это что? Это вот по десять добро? — возмутился ветеринар. — Девушка спит, девушка тут ни при чем — ей, стало быть, под матрац и спрячем и сейчас посмотрим, как он занемует.

Татарин скоро возвратился, удивленно повел глазами и яростно замычал. Глаза его налились кровью. Мычал он долго, метался по вагону, потому как в точности не помнил, где оставил недостающую теперь пачку. Но скоро чутье привело его к ветеринару, он жалобно простонал, скривив свое рябое лицо, и на щеках его появились крупные слезы.

— Держи, скотина! — голубоглазый ветеринар весело захохотал и швырнул газеты татарину. Он повернулся к Никите, будто снова ища поддержки. Никита отвел взгляд и с жалостью посмотрел на плачущего татарина, который собирал газеты.

Ветеринар пнул ногой дверь, достал из пиджака сигареты и вышел вон.

В четыре ночи Никита сошел с поезда в Канишире, взял машину и через полтора часа был на месте. Чем дальше он ехал к северу, тем светлее становилась опушь леса. Кое-где по оврагам еще не сошел снег.

На дороге он тотчас заметил соседа бабушки с повязкой на глазу. Сосед вышел его встретить.

— Отец приехал? — спросил Никита, не зная, как начать разговор.

— Ты про глаз, что ли? Вырезали напрочь! — и он лихо повел рукой, будто говорил о боевом ранении.

Они проворно спускались по запыленной грунтовой дороге к деревне. У Никиты защемило в ноздрях от запаха навоза и влажной земли, только высвободившейся из-под снега.

— Зимой этой, — говорил Николай, — снег был необыкновенно сильный. Почитай во всем Заречье у сараев крыши попроломил.

Мужики, ехавшие на кладбище копать могилу, остановили подводу и поздоровались с Никитой. Вскоре показалась деревня в несколько редких домишек, прорезанная тремя оврагами, и рдеющие отблески обозначили нескончаемые болотистые дали. Возле дома раньше стояли две ветлы, одну из них спилили. На огромной поляне, против крыльца, на таганах кипели три котла — два с водой и один со щами. Женщины суетились возле котлов, их головы повязаны были траурными платками и креповыми лентами. Скворцы в сухой ветле завели весенние гомонливые игры. Никита разглядывал старух, женщин, которых знал еще детьми, разглядывал девочек, пытаясь угадать свое с ними родство.

Он взошел в избу. В задней избе купали петухов в тазу, полном кровавой воды. Бабы щипали петухов, и какая-то колеблющаяся вонь стояла над горой грязных перьев, покрытых темной, коричневой кровью.

— Никита, здравствуй, милый! Вот, вшей набрались! По волосам теперь везде, по рукам.

— А что же это вы их не ошпарили прежде? — вмешался Николай, перебивая слабое приветствие Никиты.

— Где шпарить? Я пух позавидовала ощипать, а ошпарить — так пуха не будет.

Тетки запричитали и принялись обнимать Никиту.

К голландке была прислонена выставленная зимняя рама. Фотографии занавешены, кружевные подзоры с кроватей сняты и сложены горкой на сундук. Старуха что-то быстро произносила, кто-то постоянно входил, прерывал плачущую сестру и спрашивал то про кисель, то просил поискать в сундуке лекарство.

Сразу же его сопроводили с девочкой есть блины к тете Нюре. Двоюродную сестру он и не признал сразу. Встретила его чужая, до чрезвычайности простая в обхождении баба. Он узнал в ней ту девочку, с которой играл в детстве, только когда она усадила его за стол и поставила чашку кислого молока. За окном шевелились красноватые ветки малиновых кустов.

— Бабушка наша была крестницей дочери священника, и крестная подарила ей на именины фарфоровую куклу и серебряные серьги. А к бабушкиной маме приходил дурачок, которого та подкармливала, и однажды он играл с куклой и разбил ее, и бабушка очень долго плакала. По воскресеньям они ходили в церковь и давали всем нищим по три копейки, а однажды мама заболела, и бабушка пошла в церковь одна, а когда вернулась, нашла в кармане три копейки, и долго плакала и все вспоминала, кому она на дала эти три копейки, кого забыла.

Наташа рассказывала это, будто упрекая брата в каком-то непочтительном беспамятстве. Никита не нашел, что ответить.

Тетя Нюра пекла блины.

Черная сморщенная старуха пришла с другого конца села и сразу заговорила по делу.

— Наташка, у бабушки коза была что ли?

Сестра возилась в сенях с кислым молоком и что-то пробурчала в ответ.

— Наташка, ты мне про козу-то что ответила?

— Зимой еще продали.

— Нуте, а я было хотела козу выторговать. Кому, думаю, она теперь?

Старуха бросила блин кошке.

— Я на манной кашице блины пеку, на пшеничке такие пышные не получатся, на пшеничке-то, — прошамкала она и снова вытерла руки о фартук. После этого они заговорили о другом, и к разговору о козе больше не возвращались.

Никита еще немного посидел, поблагодарил женщин и вышел.

2

Возвратившись от старухи, Никита встретил девочек. Они направлялись в чулан искать жестяную баночку, чтобы засыпать горячие угли в кадило, как приедет поп. Баночку нашли, но она оказалась с дегтем, и за нее невозможно было даже ухватиться. Поп приехал из Долгорукова с небольшим кейсом. Окладистый, рыжеватый, он торопясь читал молитвы, командовал певчими старухами с нестройными голосами и скоро уехал.

В тесной передней избе пахло ладаном. Сестры раскладывали платки и громко вздыхали.

За двором чернело поле. Только к полудню на поле вышел одинокий желтый трактор и поднял сухую пыль. С десяток черных овец неприкаянно бродили по задворкам, обходя стороной тесаные бревна и топча стружку в траве у сарая. Там же лежал огромный крест. Люди сидели на бревнах и курили.

— Мужикам-то и обед никто не отвез, — обратился к нему какой-то незнакомый крестьянин, будто ища сочувствия, — голодные теперича.

Никита не отвечал.

Дети кидали у крыльца полосатый мячик. Он не узнавал почти никого из них. Племянник в растянутой лимоновской майке все время улыбался, разглядывая своего родственника, и ковырял землю носком ботинка. Маленькие девочки с громким смехом разбрызгивали воду. Стонал двоюродный брат, который отравился вчера грибами, скорбно и нерадостно слушал он жалобы печальных старцев с блеклыми глазами.

— Гляди, в Долгоруково, похоже, пожар!

— Сухую траву жгут, — откликнулся другой.

Ко двору неслышно подъехала машина. Это приехал отец. Никита не успел даже как следует поздороваться с ним, все бросились к нему и снова запричитали.

Начались похороны.

Когда процессия подошла к концу деревни, из сарая последнего дома вышел черный бычок и заревел.

Певчие старухи держались важно. Когда они проходили посреди заброшенной деревни, из одного дома вывели под руки девяностолетнюю старуху.

— Нет запасной душеньки-то! — завыла старуха.

Певчие запели.

На кладбище оказалось, что и обед мужикам отвезли, и водку, только водка была налита в канистру и на вкус отдавала скипидаром. Девочка в белом платье скакала возле могильщиков.

Певчие старухи чинно творили обряд, сопровождая его тягучим пением молитв.

Одна из них, одетая во все белое, кинула через могилу курицу. Курица трепыхала крыльями, и тишина установилась такая, как будто кроме этого звука в весеннем воздухе все застыло, и осталось слышно только это трепыханье. Деревья еще не опушились, но сквозь сухую траву у их корней уже пробивались листья земляники. Оградки были затейливо выкрашены: прямые прутки в синий цвет, завитки — в светло-зеленый. Никита дотронулся до сломанной дверцы. Медная звездочка мерцала на земле, отражая солнце. Тихо переговаривались могильщики.

— А кто этот Кирьянов? Чьих будет? Что-то я его не помню, — говорил один.

— Младенцем умер, — так же тихо отвечал другой, и они молчали дальше.

Грачи охраняли бесконечные поля и кладбище комбайнов среди оврагов. Дети бродили среди сухих репейников и чертополохов, разглядывая вросшие в землю оранжевые скелеты допотопных монстров.

3

Девочки возвращались от Дерятиных. На длинном полотенце они несли тяжелый котел, и пестрые их платья хлопали на студеном ветру.

Отец попросил Никиту остаться хотя бы до завтра, а то ему самому приходилось срочно возвращаться, и было бы неудобно перед родственниками. Они обменялись несколькими словами и расстались.

Горела лампадка. Горела и на поминках, и уже к ночи, когда все разошлись по чужим домам спать.

Сначала поминали возчики и могильщики, после них — родственники. Затем поминали созванные по деревне старухи.

— Пойду, ягнят выпущу, — наконец проскрипела самая старая из них. На этом поминки разрешалось завершать.

Немного погодя бабы стали уносить перины, подушки, кур в кошелках, покрытых ватином из сундука. Тетя Нюра что-то громко кричала девочкам, но ветер относил ее слова, и она не получала ответа.

Никите было определено ночевать у Дерятиных. Войдя в сени, он увидел огромный таз, в котором купали детей. С тяжелым чувством он лег, но заснуть не мог долго. Старуха укладывала детей спать, завораживая своими нехитрыми рассказами.

— Бабушка, а что Старое сгорело?

— Старое с крайнего дома мальчишка поджег, а ветром уж разнесло. И как уж получилось, что по обе стороны сгорело. Я смотрю: «Это, никак, Долгоруково горит». Сашка верхом в школу съездила: «Это Старое». И ведь скрозь сгорело, а один плохенький домишко остался…

Все дети уже спали, только Илюша никак спать не желал, он слез с кровати и стал возиться с чахлым поросенком.

— Поиграй, поиграй, вот так, все равно сдохнет скоро! Я тебе скажу, какие тогда у нас колокола были. Это я еще в девках была, пропала у нас корова, мы поутру ее искать с мамкой. А в лесу темно, и зашли мы уж далеко. Уж к Долгорукову подходим. И время к заутрене звонить. «Маманька, это чей же теперь колокол так плохо звонит?» — «Это Долгоруковский. Какой у них колокол?!» И тут наш как зазвонил! Уж вон куда мы ушли, а его как слыхать-то! Это наш, зареченский. Таких нигде не было, как у нас, ни в Долгоруковом, ни в Большом, даже в Святогорске такого не было. И мы ходили все мимо кладбища. А там один крест был. Высокий, дубовый. Все мимо него ходили, останавливались, молитвы читали. И не только что там старухи, но и дети малые. А он, как сейчас говорят, статуя. Руки расхлестаны, гвоздями прибиты ко кресту-то, голову склонил, ноги телешом, и тоже гвоздями. Только на нем и одето, что как полотенце какое повязано, ну, так оно и надо. И куда он потом девался, уже и не знаю. Как вот война началась, так и не знаю, куда его дели. А можа, и в речку кинули.

Все уснули. Только поросенок сипло стонал в углу.

Никита вышел во двор и направился к бабушкиному дому.

Во дворе, там, где были котлы, Мишка опаливал петушиные лапы, завернувшись в серый разодранный ватник. Он поплотнее надвинул фуражку и прикурил от костра.

— Додумались же отрезать, теперь как их палить? Разве на проволоку насадить…

Он опаливал лапы и снимал с них кожицу, так что лапы получались гладкие, ровные и белые, как имбирный корень. По двору разносилась вонь.

Был только конец апреля, а жара стояла нестерпимая. Мишка пытался завязать разговор.

— Сказывали, было такое в сорок шестом году, когда не уродилось ничего.

Никита не ответил. Он еще постоял возле костра и отправился спать.

4

На другое утро страшной силы ветер подул с востока. Никита покинул дом и направился к остановке на шоссе.

Он шел мимо узкой черной реки. Сухой камыш стелился циновкой по береговой грязи, желтоватые хвощи светились на глинистых склонах. Скакали вдоль берега трясогузки. Он следил за их вздрагивающим, змеящимся полетом. Скудное солнце уже золотило ветки ив на противоположном берегу.

Издали каркас остановки был похож на звериную клетку. И в клетке этой двигалась, покачиваясь, мужская фигура. Что-то в этой фигуре показалось ему знакомым. Человек остановился и замер, отставив локти, как будто пересчитывал мелочь. Никита взбежал по тропинке на обочину и подошел к каркасу. Под его ногами захрустели обломки шифера.

Мужчина обернулся, и Никита сразу узнал его. Взгляд недавнего попутчика, казалось, был направлен прямо на него, однако, была в его мутных голубых глазах какая-то рассеянная злость, заставившая Никиту насторожиться.

— А-а-а, — растягивая губы в улыбке, приветствовал его ветеринар. — Это ты, что ли, щенок… Сразу не признал ублюдка. Родственник, значит.

От него несло перегаром, а голубые глаза затянула легкая поволока.

— Давай, договорим, — ветеринар крепко схватил Никиту за рукав и притянул к себе. — Видел, в поезде еще хотел вякнуть. Да не посмел. Испугался. Скажи, испугался…

Никита должен был сделать все так, как много раз делал на тренировках. Он мягко положил захваченную руку чуть выше локтя противника и, отсчитывая секунды, готовился сделать левой рукой рывок вниз. Секунда, две, три…

Боль пронзила его и ослепила, как вспышки тысяч фотокамер, и только частью своего сознания Никита понял, что пропустил удар.

Когда он очнулся, то даже не попытался сесть. Теплая кровь словно застыла на губах и на подбородке, и только тоненький ручеек щекотал ухо. Запах крови смешивался с затхлым запахом мочи и падали. Он лежал под склоном за остановкой среди битого стекла и обломков шифера, а над ним возвышался смеющийся каркас остановки.

Взглянув на часы, он понял, что автобус уже уехал. Никита поднялся, достал из сумки платок, бутылку воды и стал тщательно смывать кровь. Умывшись, он прополоскал рот, далеко отплевывая воду. Нежно и удивительно спокойно стрекотали насекомые.

Далматинская лягушка

1

Несколько секунд назад он хотел умереть. Причин к этому не было никаких, кроме той, что не было причины здесь находиться. И не только здесь, но и в каком-либо другом месте или времени. Ему вообще не хотелось быть. Несмотря на глубокую ночь, Александр не мог уснуть. Он переворачивался с одного бока на другой, ложился поперек кровати, свешивал голову, прятал ее под одеяло — не помогало ничего…

Читать тоже не хотелось. Александр лежал, свернувшись, как зародыш, во чреве кресла, и, откинув голову, всматривался в потолок. Там на крючке висела лампа, она хоть и была, наверное, ровесницей хозяйки этой квартиры, но горела необыкновенно ярко и не слишком коптила. Покрывающий лампу металлический круг проецировался на выбеленный потолок тенью черного солнца. Александр долго не отрывал взгляда от того, что заменяло ему небо, и постепенно перестал замечать лампу. Ему начало казаться, что солнце дарит своему единственному зрителю ласку черных лучей. И действительно, эта тень не была просто грубо очерченным кругом: нельзя было заметить границу между черным и белым, их постепенное слияние напоминало излучение, странное излучение не света, а тени. Черный круг чуть подрагивал, тем самым усиливая иллюзию того, что он был зловещим подобием солнца.

Он провел ладонью по волосам. На пальцах остался запах волос, его запах. Ему стало смешно: живешь, волосы как-то по-своему пахнут, стол рядом стоит, кровать, а смерть — это только один момент — и тогда зачем все это? Он представил себе смерть. Снаружи кажется, что смерть длится долго, во всяком случае, врач никогда точно не может определить, ткнуть пальцем в момент смерти. Врач говорит о смерти, когда она уже пришла, он говорит о жизни, когда та еще не ушла, а между ними он молчит. Интересно, как же это изнутри? Александр повернулся — что-то кольнуло его в руку — ножницы застряли между спинкой и сиденьем кресла, он вытащил их, провел пальцами по холодной стали. Ему вдруг захотелось ощутить их форму одновременно со всех сторон, его пальцы заскользили по двум лезвиям, как молодые побеги, он прикоснулся к металлу языком, сжал в ладонях. Ножницы согрелись, и Александр ткнул острием в дверцу шкафа. Он прочертил на дверце линию, линия показалась ему совершенной, и он бросил ножницы на стол.

Рассматривая эту линию, он воображал, как будет скрипеть хозяйкин голос, когда она станет его ругать, как она всю неделю будет озабочена этим непорядком. В конце концов, какое ему до нее дело, этой линии здесь явно недоставало.

Когда он вселился сюда, а это случилось в самом начале осени, сразу по приезде в Киев, здесь стояли в треснувших глиняных горшках два цветка. Потом одно растение начало вянуть, вскоре совсем засохло, и хозяйка всю вину за это возложила на него. Ко всему, он пожелал, чтобы засохший цветок не убирали из его комнаты, что утвердило хозяйку в ее мнении о дурном глазе постояльца. Эти цветы, живой и мертвый, только теперь начали ему нравиться, он поставил их рядом и часто смотрел на них…

Раздумывая над тем, какой смертью было бы интересней умереть, он никак не мог остановиться на чем-то одном. В последнее время ему часто приходила мысль о гильотине.

В небольшой усадьбе, где Александр провел детство, держали кур, и отец, врач и убежденный материалист, как он сам себя называл, никогда не запрещал ему смотреть, как птицам отрубали головы. Отец не был человеком жестоким, если можно вообще определить, в чем заключается это качество человека, он совсем даже не приглашал Сашу созерцать кровавые зрелища, просто у него не было определенного плана воспитания сына, где было бы указано, что тому разрешается, а что запрещается, отец считал, что не имеет на это права.

Так получилось, что Саше до восьми лет не приходилось видеть, как курице отрубают голову. Работник обычно делал это рано утром, когда мальчик еще спал.

Однажды, играя возле дома, Саша услышал, что куры странно кричат, он было направился туда, как вдруг увидел Василия, несущего в одной руке топор, а в другой кричащую курицу. Саша остановился. Он много раз видел неопределенного цвета щербатое бревно, забрызганное капельками крови, к которой прилип мелкий пух, но это производило на него впечатление, не столь отличное от того, какое он получал при виде поляны, где скосили траву. Мертвых птиц он тоже видел часто, и не только птиц — ему стоило зайти в кабинет отца — и заспиртованные тайны жизни глядели на него с полок. Но этот крик остановил его. Это было оцепенение не страха, и даже не удивления, а скорее ощущение крика. Мальчик подошел ближе к бревну.

Серовато-желтые, облепленные грязью куриные пальцы сжимались и разжимались, глаза кричали громче, чем горло, зоб бешено вздрагивал. Положив голову курицы на бревно, Василий до хруста сжимал рукой ее бледно-рыжие, с черными пятнами, крылья. Саша смотрел только на курицу: перья на спине выдраны так, что видно кожу, к шее присохли отруби…

Тут он закричал, он кричал не от вида крови, и опять же не от страха, он кричал от непонимания. Он видел еще живую голову, моргающую глазами и раскрывающую клюв, он видел безголовое тело, бежавшее по двору, — он не понимал, где…

— А, сука! Сбежала, лови ее теперь сызнова! — Василий сплюнул и пошел. Кому-кому, а ему было совершенно ясно, где курица.

«Если попробовать представить смерть на гильотине, то делать это придется не один раз. Кто знает, что там, после? А ведь от этого все по-разному получается. Сначала надо будет представить смерть при таком условии, что у человека действительно есть душа, и смерть — это только переход. Это легче. А если нет… Потом посмотрю, наверное… А как воспримется боль?.. Какие собаки?.. Кто уже на гильотине? Я еще жив, а собаки уже хотят съесть мою голову… Скользко, — Александр почувствовал, что дернул ногой, пытаясь не упасть, приоткрыл глаза, — сплю… Где? Где кровать?.. Вот».

Он потянулся было к склянке с морфием. Склянка оказалась пустой. Он выронил ее, и она зазвенела. Дойдя до кровати, он упал на нее и сразу уснул.

2

«Рассматривая декабрь как состояние замерзшего апреля, сделаем вывод», — в этот момент Александр еще не знал, что было до этой фразы и что будет после, и потому, не задумываясь, договаривал ее до конца в своих мыслях. Тут он услышал то, что сам произносил и, немало удивившись, попытался схватиться за ту неопределенность, из которой и было вырвано это довольно странное, как ему показалось, утверждение.

Но неопределенность ушла, исчезла. Она всегда так делала, чувствуя приближение разума и логики. Эти двое детей хотели играть, и она отдала им день. Но детям вдруг показалось мало, и их главным развлечением стала охота за ней. Дети были уверены, что это они одолжили ей ночь, и пришло время вернуть собственность. Они создали законы. Они осудили ту, которая так неосмотрительно метнула им щедрый подарок. А она глядела на них и смеялась над забавными сетями, которые разумно и логично расставлялись для поимки преступницы.

Зачем она уходила? Затем, чтобы снова прийти. Дети не чувствовали ее появления. Заигравшись, они так уставали… Она осторожно проходила сквозь сети, стараясь не повредить их и не сдвинуть, ведь она ужасно переживала, когда дети плакали. Разум все пытался уловить ее приход или хотя бы тот момент, когда неопределенность покидала их. Но она, улыбаясь, только шутила над детьми, оставляя хрустальные туфельки фраз и видений.

Вот и опять проскользнуло то мгновенье пробуждения, которое Александр любил больше всего. Ему всегда нравился не столько сам сон, сколько те состояния встречи сна и реальности, в которые он погружался, засыпая и просыпаясь.

Растянув губы, еще склеенные ночным налетом несвежести, усмешкой неизвестно в чей адрес, он ощутил соленую боль. Ему вдруг привиделся по-весеннему слабый и полупрозрачный дождевой червяк, рассеченный ледяной сталью не разогревшейся от работы лопаты крестьянина. Прижимая зубами нижнюю губу, Александр попытался встать. Там, за одеялом было холодно, и поэтому прошло еще несколько минут, прежде чем он свесил ноги на пол. Александр встал, сбив одеяло в сторону, с надеждой, что холод оживит его.

«Безусловно, сапогам не место на стуле, а сорочке с модным лондонским воротничком — на полу, но что поделать, если это красиво», — лениво размышлял он. Этот человек готов был думать о чем угодно, было бы о чем, и когда пустота охватывала его, Александр начинал размышлять о том, что его окружало, точнее, в чьем окружении он находился. При этом он обращался именно к этому окружению, которое он любил или ненавидел, в зависимости от настроения, а по утрам еще сам не подозревал, будет ли он радоваться грязным стенам и пыльному окну или уткнется небритым лицом в плоскую подушку, чтобы не видеть окружающей нищеты.

В лоснящейся коже сапога ничего не отражалось, собственно, отражаться было и нечему.

«Да, мой друг, я полагаю, что ежели бы и сияло сейчас солнышко, как там, где живут старухи с такими же черными носами, как у тебя, то на твоем внешнем состоянии это вряд ли отразилось бы более чем на внутреннем. Может, это и хорошо, что меня никто не слышит. Это было бы забавно, если бы сразу за сумасшедшего не сочли. Двадцати дв… ах, да уже двадцать три, все время путаюсь, значит, двадцатитрехлетний дурак, а все с сапогами разговаривает!»

И в то же время думал он совершенно о другом, как бы оценивая то, что говорит, и понимал никчемность этой словесной плесени. Тяжесть затхлого состояния умножало лицо, разглядывавшее Александра из зеркала налитыми кровью глазами. Он знал, что красив, но это еще более раздражало его теперь. Быть красивым ни для кого казалось ему во много раз худшим, нежели быть уродом, но для кого-то. По крайней мере, так представлялось ему сейчас. Шум веселья с улицы оторвал его от невеселых мыслей. Вид за стеклами чудесно оглушил Александра: город, со всеми его монастырями и колокольнями, врастал в небо снежным туманом и казался сказочным. Снаружи к раме был зачем-то прибит гвоздь, и рваные, высохшие желтые березовые листья, которые Александр нанизал на него еще осенью, тоже опушились снежинками.

Странный жилец, поселившийся летом в этой комнате, уже не удивлял к зиме хозяйку, и его просьба не запечатывать наглухо окно вызвала у нее только измаянный вздох. Платил он исправно и всегда вовремя, сдачи из лавки не требовал и девок не водил.

Весь октябрь одна створка окна не закрывалась даже на ночь, и по утрам, подойдя босыми ногами по устилавшим пол листьям к подоконнику, Александр собирал с него принесенные ветром обрывки былой березовой роскоши, накалывал их на гвоздь, а если их было слишком много, горстями высыпал за окно, и никакое золото в руках не могло бы доставить ему столько счастья, сколько доставляло золото осени.

Теперь свисающие плети березовых веток напоминали Александру жидкую слипшуюся гриву извозчичьей лошади. И, как ржавого цвета репьи, запутались в этой гриве лоскуты листьев. Ствол березы, подпиравшей монастырскую стену, был похож на исплаканное лицо, покрытое черными оспинами. Снег омолодил дерево, и теперь оно казалось загадочно-хрустальным.

Услышав ребячий визг, он дернул за ручку оконной створки, и освежающий мороз захватил его. Снег на наружном выступе под окном просился уколоть ладони. Александр сгреб его вместе с неожиданной грязью, оказавшейся под ослепляющей чистотой, сжал в руках и кинул в березу.

3

В гимназии его учителем истории был Виктор Константинович Борисов. Сначала Александр еще мог вспомнить лицо Борисова, как мог вспомнить лица и всех других наставников того времени, в большинстве своем людей ограниченных, чьи головы были забиты цифрами, словами, предложениями и текстами уроков. Теперь, пытаясь воскресить эти некогда так мучавшие его во снах образы, Александр путался, метался по закоулкам памяти, как по гимназическим коридорам. Лица перетекали одно в другое, уплощались и растворялись в холодных стенах и грифельных досках, которые Александр мог представить себе со всеми незначительными царапинами.

Всех, кого приходилось вспоминать, Александр пытался запечатлеть по этим всплывавшим образам, образы постепенно окаменевали, превращаясь в образцы, которые пусть и не исчезали вовсе, однако изображали людей лишь схематически. Но не это печалило его. Более всего угнетало его то, что, пытаясь заново воскресить образ человека, он неизменно упирался в каменный его портрет.

Спор с Борисовым обычно не возникал сам собой, они приходили не от того, что ему этого хотелось или больше нечем было заняться, спор постепенно вытекал из воспоминаний, причем не из самых приятных в его жизни.

Постепенно Александр стал в большей степени интересоваться сутью вопроса, нежели тем, победит он в споре или проиграет. Тем более что споры эти все чаще становились неоконченными, и эта незавершенность уже не раздражала его, как не раздражает математиков понятие стремления к бесконечности.

Голова Борисова, утопленная в плечах, никак не могла называться головой. По определению Александра вся верхняя часть туловища должна была именоваться головогрудью и никак иначе. Глаза, спрятавшиеся под складчатым камнем лба, пристально выглядывали из своего убежища и всегда с уверенностью оценщика дешевого товара оглядывали классную комнату. Таким он запомнился Александру — бульдогообразным плотным грибком, не выросшим из земли, а вросшим в нее. Как-то он даже нарисовал Виктора Константиновича, весьма похоже и красиво, но это не вполне удовлетворило его, рядом он изобразил еще французскую собаку с такой же приподнятой бровью и характерными морщинами, что долго потом веселило товарищей-гимназистов.

Вот и сейчас вместо лица человеческого говорило с Александром лицо собачье, именно лицо, а не морда, потому как к нему прилагался наглухо застегнутый сюртук. Борисов никоим образом не являлся противником, которым возможно было пренебречь.

В высшей степени отвратительные, бездеятельные и гнусные дни настали для Александра.

Его вот-вот должны были исключить из университета. Он не посещал лекций, не читал книг, и выходил только в аптеку, чтобы купить порошок солянокислого морфия, так необходимого ему теперь.

На улицах он встречал людей, схожих с персонажами Хиеронимуса Босха, затем снова надолго запирался в своей комнате и ощупывал свое сознание в поисках рубца, обозначающего начало сложного процесса развития неизвестной ему еще идеи, подобно тому, как врач, предположив беременность, по методу Гентера исследует женскую внутренность.

4

Даже выйти из дому казалось ему теперь непосильной задачей. Какой-то необоримый страх, вязкий, муторный и тревожный сковывал его, препятствовал слабому желанию, теплившемуся в груди. Может быть, удастся сегодня посетить практикум профессора Рапштынского, посвященный определению времени рефлекса у земноводных. Эта тема живо интересовала Александра прежде, но теперь он скорее хотел увидеть университетских товарищей, от которых в последнее время как-то отстранился.

Привычка к морфию стала в нем очень упорна, и хотя он старался отрицать в себе все чаще проявляющиеся признаки морфийного голодания, ложь эта уже не спасала его.

В надежде отыскать на дне склянки остатки порошка, Александр нагнулся и поднял ее с пола. В склянке ничего не оказалось. В сердцах он хотел было разбить ее о дверь, но вдруг внимание его привлекла статья в газете, коей была заклеена часть двери. И вроде не было никакого дела Александру до проблем городского ипподрома, но он искренне разделил негодование издателя и искреннейшим же образом огорчился.

Казалось, все препятствовало тому, чтобы Александр посетил-таки сегодня практикум профессора Рапштынского. Теперь его задержали старые гербарии, которые во что бы то ни стало необходимо было разобрать. И Александр, уже надев пальто и подготовившись выйти, уселся за стол разбирать гербарий. Понюхав засохший цветок, он не обнаружил никакого запаха, вздохнул, и, отбросив гербарий, стремглав выбежал из комнаты, улучив момент, когда страх вдруг оставил его.

5

До университета добрался он довольно скоро, но совершенно выбился из сил и присел на скамью возле старой липы. Он тяжело дышал, ему казалось, что он видит солнце даже сквозь закрытые веки и сквозь грубую арку ворот университетского скверика. Солнце вдруг начало живо пульсировать, и чугунный орел над аркой превратился в ворона Кошкли из старой северной сказки, которую он читал в библиотеке неделю тому назад. Ворон Кошкли взлетел и, тяжело хлопая крыльями, поплыл к солнцу.

Александр очнулся, но не стал убеждать себя, что это был только сон, такие сны были для него реальнее самой реальности, и он относился к этим видениям нежно и бережно, хотя и с немалым страхом.

Товарищей своих по университету он считал людьми недалекими и, что гораздо хуже, весьма ограниченными в своих фантазиях и не способными думать. И все же, сегодня он хотел говорить с ними, видеть их старание всячески расположить к себе старого профессора, который, несмотря на все свои знания о рефлексах, никак не может (и никто не сможет) перестать быть паяцем на нитях рефлексов собственных. Сегодня его это только умиляло, будто он сам был старичком-профессором.

В лаборатории было солнечно и тихо. Запах формалина, исходивший от высоченных шкафов, успокаивал его. Лаборатория, где предстояло изучать время рефлекса, оборудована была в пражском вкусе, весьма скромно и без излишеств. Кроме него здесь находились еще два студента, приехавших с поездом из экспедиции и успевших на занятие. Они поздоровались с Александром, и тот спросил, что за зверь сидит у них в банке, и уж не на этом ли звере будут они изучать сегодня рефлексы. Оказалось, что дело обстояло именно так. Самец далматинской лягушки, привезенный ими из Восточных Карпат, должен был послужить сегодня медицинской науке. С разрешения экспедиторов Александр бережно извлек страдальца из банки.

Гладкий, бурый, а скорее даже розовато-бежевый очаровательный самчик помещался теперь в ладонях Александра. Тот гладил его белое, с розоватым оттенком, брюхо, и брюхо тут же становилось ярко-розовым. Александр разглядывал его большой любопытный глаз и огромную барабанную перепонку с этот глаз величиной.

Вдруг лягушонок проворно выскользнул из ладоней Александра и оказался на столе. В следующее мгновенье он был уже на полу, и каждый прыжок его равнялся шагу взрослого человека. Похож он был на нежный рисунок какого-то японского художника, какого точно, Александр припомнить не мог. Экспедиторы возмутились и потребовали, чтобы Александру немедленно поймал лягушонка. Александр гонялся за ним по всей лаборатории, но поймать его было почти невозможно, потому как это самая прыгучая лягушка из всех европейских, а чтобы ее удержать в руках, требуется невообразимая ловкость и вместе с тем крепость пальцев. Он как плазма проскальзывал меж пальцев, и трудно было удержать в руках этот пульсирующий ком живой плоти.

Когда Александр ловил лягушонка, вошла пани Годлевская в своем длинном ватерпруфе и ухмыльнулась, глядя на эту сцену. Годлевская была единственной дамой на факультете, рассудительной, дотошной и одновременно безжалостной в отношении всех, и в этой способности она не уступала даже студентам-юношам. Александр в некотором смысле даже побаивался ее.

Чудом ему удалось схватить далматинского самца. Александр согрел его в ладонях, самец перестал вырываться и начал издавать пузырчатые звуки. Огромные его черные глаза, окруженные веками, тоже черными, но с мириадами золотистых вкраплений, увлажнились. И Александру показалось, будто это лягушка-принц, которая роковым образом оказалась среди людей, и его нужно было только поцеловать.

Во время небольшой вступительной лекции профессора один из экспедиторов рассказывал ему на ухо, что «этот экземпляр» лежал замороженный в погребе, и когда его вынули, у него проснулись половые инстинкты (это осенью-то!), он начала издавать звуки, а железы его набухли.

Потом все ушли в музей, и Александр остался в лаборатории один. В его воле теперь выпустить лягушонка, именно сейчас, другого момента не будет. Но что он скажет профессору? Его убежденность в королевском происхождении лягушонка не годилось, на здравый взгляд, не только для объяснения, но даже для подобия шутливой отговорки. Он приостановился, чтобы собраться с мыслями, и только было собрался отпустить лягушонка, как услышал в коридоре шаги.

Все пропало.

6

Ассистировать профессору вызвалась сама пани Годлевская. Она так стремилась не отставать от юношей, что во многих вопросах даже превосходила их. Вслед за тем, как профессор зондом разрушил лягушке мозг и ввел ее в состояние спинального шока, Годлевская ловким движением подвесила его на крюк за нижнюю челюсть.

— Для объяснения данного опыта, — монотонно, немного растягивая слова, диктовал профессор, — Сеченов сделал предположение, что в зрительных буграх у лягушки заложены особые нервные центры, единственной физиологической задачей которых, — тут он с чувством затаенного стариковского превосходства глянул на студентов, как будто для тех будет весьма неожиданным то, что он сейчас скажет, — является подавление рефлексов спинного мозга.

Профессор удовлетворенно вертел шеей и улыбался.

Сначала Александр держался той мысли, что товарищ его по игре умер и не испытывает никаких чувств, странным казалось лишь то, что, вытянувшись, этот скользкий комок выглядит совершенно по-другому — очень пропорциональное, по человеческим понятиям, тело, очень худое. И ноги! Какие ноги! Бедро чуть длиннее голени и очень длинная лапа, как будто ноги красивой женщины, не будь эта лапа такой длинной. И тут Александр понял, что самчик жив. Глаза лягушонка открылись, только сузились до зернышка. Похоже, мозг был разрушен лишь частично.

Начался опыт с десятой доли процента серной кислоты. Метроном отстукивал каждые полсекунды и словно заменял собравшимся стук их собственных сердец. Годлевская окунула пальцы лягушонка в стакан, и все начали ждать, когда тот дернет ногой, но ничего не происходило. Ногу окунули в стакан с водой, чтобы смыть раствор. С половины процента концентрацию кислоты увеличили до одного — опыт снова не получался, лягушонок только дрожал время от времени. («Ох уж эти мне осенние лягушки», — вздыхал старичок Рапштынский). И тут Александр на мгновенье сопоставил себя, человека, мозг которого уже начал разрушать морфий, с этим самцом Rana dalmatina. Он сию же минуту вспотел и пожелал было удалиться, но лягушачий глаз снова моргнул, и Александр не посмел уйти.

Профессор, между тем, продолжал заполнять своей речью создавшуюся паузу.

— Отсюда были сделаны очень широкие психологические выводы, — профессор поднял вверх палец, а лицо его на секунду замерло в скорбящей маске почтения перед величием науки, — причем задерживающим центрам приписывалась роль непременного условия появления разумной психической жизни человека и подавления первобытных инстинктов и аффектов! Однако, — вздохнул он, — в дальнейшем взгляды Сеченова претерпели значительные изменения.

Концентрацию серной кислоты увеличили до десяти процентов. Когда лягушонка в очередной раз окунули в стакан с раствором, один из заядлых шутников, Миша Беспалов, пробормотал торжественно: «In nomine Patre et Filii et Spiritus Sancti». Студенты засмеялись, а самчик мгновенно дернул ногой и подтянул ее к телу. Александр вздрогнул.

Теперь процентное содержание кислоты можно было уменьшать, но опытом этим никто не был удовлетворен вполне. Александр увидел, как у лягушонка зашевелился язык, и от неожиданности закричал: «У него язык шевелится!» Оглянулся и обнаружил всех в удивленном молчании. Экая ведь безделица возмутила его! Вначале он был многообещающим студеном, но после явилось это пагубное пристрастие к морфию. Он даже перестал понимать суть опытов, отвлекаясь на детали, не мог иногда связать двух слов и ходил с оторванными пуговицами. Все перестали воспринимать его серьезно и считаться с ним, делая вид, однако, что ничего злополучного с их товарищем и не происходит.

Александр поинтересовался, что с лягушонком должно статься потом. Впрочем, что оставалось после этого, как только докончить мученика. Они определили это без всякой внутренней тревоги перед убийством. Когда они снова ушли, он решил снять тело с крюка и увидел, как самчик изменился: на перепонках проступили сосуды, всякая энергия его ослабла, но сердце билось. Александр взял лягушонка в руки. Теперь тот не был пульсирующей плотью, а превратился в вялую, бессмысленно барахтающуюся массу. Он посадил лягушонка на стол, и, к удивлению молодого морфиниста, тот принял обычную лягушачью позу, но едва удерживался, чтобы не расплыться. Он был каким-то мятежным, беспокойным, однако все это беспокойство не координировалось и временами переходило в дрожь. Александр посадил его обратно в банку, и лягушонок снова начал воинствовать там, на всю растяжку открывать рот, как будто в сумасшедшем крике. Александр вспомнил одно из первых своих ощущений, подобных этому, когда он лежал на кровати, ощущал свое тело и не мог им управлять. Он поднимал руку, чувствовал, что поднял ее, но видел, что рука по-прежнему лежит неподвижно, силился встать, поднимался, но тело не двигалось, и кричал, кричал очень громко, чтобы услышали соседи за стеной, потому что он думал, Что уже умирает, но его пересохшие губы едва приоткрывались. И сейчас ему казалось, что лягушка кричит.

Взгляд у него был пустым, мертвым, но он был жив, Александр знал, что самчик жив, где-то внутри. Александр посмотрел в окно, в осенний парк, пытаясь постигнуть непонятное превращение. Набросил пальто. Лягушонок продолжал шевелиться в банке, а поверхность воды покрылась мылистой пеной.

7

В скверике он вынул лягушонка из банки и положил на осеннюю траву. Было холодно и моросил мелкий дождь, самчик замер и успокоился. Их обоих пронзило состояние умиротворенности и присутствия жизни. Лягушонок покачивался. Александр оставил его. Пусть умрет на свободе. После двух недель, проведенных в стеклянной банке, когда у тебя только-только проснулись инстинкты, тебя вводят в непонятное, неестественное состояние, причиняют боль, ты даже не можешь реагировать на происходящее, а можешь только воспринимать, и, наконец, покой, мелкий дождь и запах земли.

— Не жилец, — резкий голос испугал его.

Александр поднял взгляд и увидел Беспалова. Тот сдернул перчатку и подал ему руку.

— Кто? — спросил Александр, протягивая свои озябшие пальцы.

Михаил кивнул в сторону лягушонка.

— Да ты замерз совсем, идем ко мне. Мы тут недалеко квартиру снимаем с женой, чаю попьем. И хватит оглядываться — превратишься в соляной столп. Только надо в кондитерскую зайти, пирожных купить, — он улыбнулся своей странной иронической улыбкой, от которой не знаешь, как и вести себя.

8

Змеиные валы облаков рассекали небо над Владимирской. В воздухе искрились первые снежинки и таяли, падая на хрустящие крылатки ясеня и мокрые листья акаций. Улица полнилась невообразимым шумом — сигналили редкие автомобили, громыхали конные экипажи, горланили разносчики. На площади у собора святой Софии толпились люди и сновали сомнительного вида калеки и оборванцы. Беспалов без умолку о чем-то говорил, а Саша с трудом мог ему отвечать.

— Ему, видишь, лягушку жалко стало. А что ты будешь делать, когда нас в анатомический театр поведут, не представляю… Война, опять же. Знаешь, чего еще насмотреться придется.

— Пора мне, идти. Хочу еще в аптеку успеть, здесь рядом.

— В аптеку?

— Да, лекарство нужно купить. Тете, в Одессу, там нигде нет такого.

— Тете, в Одессу, — Миша повторил это в некоторой задумчивости, но укорять, впрочем, не стал.

Александр медленно спускался к Подолу. Случай этот с лягушкой взволновал его до последнего напряжения сил. На мгновенье он ощутил себя в этом суетливом осеннем городе, в этом мире, среди деревьев и всяческих тварей, ощутил себя человеком, не бессловесной движущейся материей, но создателем и субъектом собственного опыта, способным отделить себя от мира.

Дремотная слабость, томная, безыменная, безжильная, овладела всем его существом, будто бы магдебургские полушария его сознания, наконец, разомкнулись и сами по себе перестали что-либо значить в этом пространстве. Ему не хотелось более обходить аптеки, а хотелось скорее домой, в тепло. Он пытался совладать со своими желаниями, с прихотливым воображением своим, подстегиваемым, как пишут в учебниках, условиями бессонницы и боли в лимфатических гландах, и неистребимая привязанность к жизни, той, которая до последних пределов реальна и насыщена запахом первого осеннего снега, влекла его к теплому человеческому улью.

Content

Елена Мордовина
(Рассказы)

Восковые куклы

Кенар № 4

Гой (Дневник еврейской девушки)

La maison du cinema

Потерять Лотрека

Родственник

Далматинская лягушка