Дороти Л. Сэйерс,

Джилл Пейтон Уолш

Престолы, Господства[1]

— Престолы, Власти, воинство Небес,

Сыны эфира! Или мы должны

Лишиться наших званий и наречь

Себя Князьями Ада?

…………………………..

— Престолы, Силы, Власти и Господства!

Джон Мильтон [2]

Я была рада и глубоко польщена, когда коллеги лорда Уимзи предложили мне описать дело, которым он занимался вскоре после женитьбы в период перемен в своей жизни и жизни его супруги, а также в период пертурбаций в общественной жизни. Я полюбила лорда Питера и восхищалась им с тех самых пор, как познакомилась с ним в мои школьные годы. Как можно было ожидать от человека, родившегося в 1890 году, ему присуща некоторая старомодная манерность, но его немеркнущее очарование идёт от той черты его характера, которую он разделяет с Ральфом Тачитом (в «Женском портрете»[3]), Бенедиктом (в «Много шума из ничего»[4]) и даже немного с мистером Рочестером (в «Джейн Эйр»[5]), но с очень не многими другими в литературе или в жизни: то есть, ему нужна в супруги энергичная женщина, равная ему интеллектом.

Такой необычный союз, как у лорда Питера с Харриет Вейн, естественно вызвал широкое любопытство — любопытство, которое в пределах, диктуемых литературной формой детективного романа и уважением к более раннему летописцу, я и попыталась удовлетворить.

Джилл Пейтон Уолш

Благодарности

Я хотела бы поблагодарить мистера Брюса Хантера и управляющих фондом Энтони Флеминга за то, что они поручили мне завершить «Престолы, Господства».

Я с благодарностью признаю неоценимую помощь доктора Барбары Рейнолдс; дружеское участие мистера Кристофера Дина, председателя, и Банти Паркинсона, архивариуса, Общества Дороти Л. Сэйерс; помощь, оказанную Марджори Лэмп Мид и штатом Центра Марион Э. Уэйд, Уитон-Колледж, Иллинойс; Библиотеки Кембриджского университета; мистера Ричарда Волдука за предоставление мне книги «Потерянные реки Лондона»; миссис Керолайн Коги и миссис Хоуп Деллон за их важные советы по редактуре и Джону Роу Таунсенду за помощь, как всегда и во всём.

1

— Во Франции, — сказал я, — это устроено лучше.

Лоренс Стерн [6]

— Не понимаю я англичан, — заявил месье Теофиль Домье.

— И никто не понимает, — ответил мистер Пол Делягарди, — а они сами меньше всех.

— Я вижу, как они проходят туда-сюда, наблюдаю за ними, говорю с ними, — поскольку не согласен, что они молчаливы и недружелюбны, — но остаюсь в неведении относительно их внутренней жизни. Они постоянно заняты, но я не знаю мотивов, побуждающих их к этим действиям. И меня обезоруживает не их сдержанность, поскольку довольно часто они удивительно общительны, а то, что я не понимаю, где заканчивается их общительность и начинается сдержанность. Говорят, что они очень консервативны, но при этом могут вести себя с ни с чем не сравнимой беззаботностью, и когда вы начинаете их расспрашивать, они, похоже, не имеют никакой жизненной теории, поддающейся определению.

— Вы совершенно правы, — согласился мистер Делягарди. — Англичане не склонны к теориям. Тем не менее, именно по этой причине с нами сравнительно легко жить. Наш консерватизм чисто внешний и легко приобретаемый, но наша философия — человек в целом, и мы не стремимся исправлять таковую в других. Именно поэтому мы разрешаем в наших общественных парках открытое выражение всего разнообразия мятежных мнений — с единственным условием, что никто не должен забываться настолько, чтобы ломать ограду или топтать цветы.

— Прошу прощения, просто я на секунду забыл, что вы тоже англичанин. Вы выглядите совершенно как француз, да и акцент у вас французский.

— Спасибо, — ответил мистер Делягарди. — Фактически, по крови я француз лишь на одну восьмую. Остальные семь восьмых — английские, и доказательством тому то, что я расцениваю ваши слова как комплимент. В отличие от евреев, ирландцев и немцев, англичане рады считать себя даже более нечистокровными и экзотичными, чем они являются на самом деле. Это относится к лепестку романтической чувствительности в английском характере. Скажите англичанину, что он чистокровный англосакс или стопроцентный ариец, и он рассмеётся вам в лицо; скажите ему, что в его далёкую родословную входит смесь из французов, русских, китайцев или даже арабов или индийцев, и он выслушает вас с плохо скрываемым удовольствием. Конечно, чем отдалённей такое родство, тем лучше: больше живописности и меньше социальной неопределённости.

— Социальной неопределённости? Ага! Значит, вы признаёте, что англичанин фактически презирает все другие народы помимо собственного.

— Пока у него не найдётся времени, чтобы их ассимилировать. То, что он презирает, это не другие народы, а другие цивилизации. Ему не хочется, чтобы его называли даго, [7] но если уж он родился с тёмными глазами и оливковым цветом лица, то стремится проследить эти признаки до испанского идальго, выброшенного на английское побережье при крушении Большой Армады. [8] Всё в нас — это чувства и ассоциации.

— Странные люди! — заметил месье Домье. — И всё же, национальный тип предельно чёток. Вы видите человека и сразу понимаете, что он англичанин, но это всё, что вы о нём знаете. Возьмите, например, ту пару за столиком напротив. Он — несомненно англичанин, принадлежащий к классу праздных и богатых. В нём есть немного от военного, и он бронзовый от загара — но это может быть следствием любви к le sport. [9] Глядя на него, можно было бы заключить, что в жизни у него нет интересов кроме охоты на лис, но очевидно, он сильно увлечён своей чрезвычайно красивой спутницей. И всё же, кто знает, он может быть членом парламента, финансистом или автором очень популярных романов. Его лицо ничего не говорит.

Мистер Делягарди бросил взгляд на посетителей, о которых шла речь.

— О да! — ответил он. — Скажите, что вы думаете по поводу его и этой женщины. Вы правы, она — изысканное создание. Я всегда испытывал faiblesse [10] к настоящим светло-рыжим красоткам. Они способны на страсть.

— Думаю, именно в страсти сейчас весь вопрос, — ответил месье Домье. — Я вижу её любовницей, а не женой, — или, поскольку она замужем, не его женой. Если и можно сделать какое-то обобщение относительно англичан, это то, что они считают своих жён само собой разумеющимися. Они не лелеют терпеливо цветок страсти, отсекая ножницами ненужные побеги. Они позволяют ей перерасти в прочную привязанность, плодотворную и естественную, а не декоративную. Понаблюдайте за их разговором. Они или вообще не слушают того, что говорят их жёны, или же следят за разговором с некоей интеллектуальной любезностью, с которой каждый из нас относится к болтливому незнакомцу. Ce monsieur là-bas [11] невнимателен, но по другой причине: он погружён в очарование леди, и его ум сконцентрирован на будущих радостях. Он, как вы говорите, «по уши влюблён», и я заметил, что англичанин совершенно не может скрыть подобное состояние. Он не оказывает внимания, как это делаем мы, каждой женщине, просто считая, что право на это даёт её пол. Если он выказывает преданность, то всё это абсолютно серьёзно. Рискну предположить, что это — тайный побег или, во всяком случае, приключение, — то, чего он не может открыто позволить себе в Лондоне. Здесь, в нашем испорченном Париже, он может позволить себе это без каких-либо помех.

— Согласен с вами в том, — сказал мистер Делягарди, — что это, конечно же, не типичная английская супружеская пара. И верно, что англичанин на Континенте склонен отбросить весь запас английского консерватизма: фактически, поступать так — это тоже часть традиции. Но вы ничего не сказали о леди.

— Она также влюблена, но в то же время осознаёт жертву, которую приносит. Она также стремится отдаться чувству, но, однако, знает, как заставить за собой ухаживать — в конце концов, больше всего рискует тот, кто отдаёт. Но когда она это сделает, это будет с полным отрешением от всего. Бронзовому джентльмену в целом можно позавидовать.

— Ваши наблюдения представляют огромнейший интерес, — сказал мистер Делягарди. — Тем более, что они в большой степени ошибочны, поскольку я, как оказалось, знаю этих людей. Англичане, как вы говорите, непостижимы? Что, например, вы думаете о совсем другой паре в противоположном углу?

— Светловолосый дипломат с моноклем и решительная брюнетка в оранжевой тафте?

— Он не совсем дипломат, но я имею в виду именно его.

— Что ж, — произнёс месье Домье более уверенным тоном, — я вижу совершенно английскую супружескую пару par excellence. [12] Они очень хорошо воспитаны, особенно мужчина, и могут дать урок застольного этикета всему залу. Он советуется с ней по поводу меню, стараясь, чтобы она получила именно то, что хочет, а себе заказывает блюда исходя из собственных предпочтений. Если она роняет салфетку, он поднимает её. Когда она говорит, он внимательно слушает и вежливо отвечает, но с полным безразличием и почти не глядя на неё. Он абсолютно вежлив и совершенно безразличен, и этому душераздирающему самообладанию она противопоставляет холодность, равную его собственной. Без сомнения, они хорошие друзья и даже приятные партнёры, но в силу привычки, так как они разговаривают гладко и без пауз. Англичане, когда они друг другу не нравятся, редко повышают голос, они становятся молчаливыми. Эти двое, я уверен, не ссорятся ни на людях, ни наедине. Они женаты уже так долго, что любая страсть, которую они когда-либо испытывали друг к другу, давно умерла, но, возможно, она никогда и не была сильной, поскольку женщина не слишком красива, а у него вид человека, для которого красота имеет значение. Возможно, она была богатой, и он женился на ней ради денег. Во всяком случае, он, вероятно, устраивает свои дела втихомолку, а она смиряется с ситуацией, пока нет явных свидетельств неверности, — ради детей.

Прежде чем ответить, мистер Делягарди добавил бургундского в оба бокала.

— Вы назвали мужчину дипломатом, — сказал он наконец, — и вы преуспели в доказательстве, что, по крайней мере, вся его частная жизнь не написана у него на лице. Так получилось, что, я довольно хорошо знаю обе пары и могу сообщить вам факты.

Возьмём первую пару. Мужчина — Лоуренс Харвелл, сын весьма выдающегося и очень богатого королевского адвоката, который умер несколько лет назад, оставив сына чрезвычайно богатым. Хотя он вырос в обычном загородном доме и в среде частной школы, он не сильно увлекается спортом в английском значении этого слова. Большую часть времени он проводит в городе и немного балуется финансированием театральных постановок. Он выглядит загорелым, потому что только что вернулся из Шамони, но, полагаю, он поехал туда скорее, чтобы угодить леди, нежели по своему желанию. Она вовсе не его любовница, а законная жена, и они поженились лишь пару лет назад. Вы правы, что они очень любят друг друга, и пара очень романтична. Жертвы, однако, были с его стороны, а не с её, — то есть если можно считать жертвами средства для завоевания такой исключительной красавицы. Её отец был вовлечён в некоторые мошеннические сделки, которые довели его от значительного богатства практически до бедности и небольшого тюремного срока. Розамунда, его дочь, оказалась вынуждена работать манекенщицей в салоне у одной модной портнихи, когда для её спасения появился Харвелл. Их часто называют самой идиллической — а некоторые даже единственной — парой женатых любовников в Лондоне. Правда, у них пока нет детей, но, возможно, именно это объясняет, что цветок страсти ещё не завял. Они счастливы, лишь когда видят друг друга, и это хорошо, поскольку оба, полагаю, очень ревнивы. Само собой разумеется, у неё масса поклонников, но им ничего не светит, так как её любовный темперамент — быть холодной со всеми кроме одного.

— Повторяю, — сказал месье Домье, — мистеру Харвеллу можно позавидовать. История, конечно, романтическая и отличается от того, что я предположил.

— Всё же по существу, — сказал мистер Делягарди, — вы не слишком ошиблись. Отношения между этими двоими, что бы там ни было, это отношения любовника и любовницы, а не мужа и жены. Другая пара более загадочна и, возможно, ещё более романтична.

Мужчина, конечно, прекрасно воспитан, поскольку он — второй сын покойного герцога Денверского и, по случайности, мой собственный племянник. Он немного попробовал себя в дипломатии, как и в большей части других занятий, но это не его профессия: если у него и есть какая-либо профессия вообще, то это — криминология. Он — ценитель красоты в старом вине и старых книгах и, время от времени, выказывал себя поклонником прекрасных дам. Его жена, которая сейчас рядом с ним, романистка, которая до настоящего времени сама зарабатывает на жизнь; приблизительно шесть лет назад её оправдали — в значительной степени благодаря его вмешательству — от обвинения в убийстве её любовника. Мой племянник влюбился в неё с первого взгляда, его ухаживание за ней велось с огромным терпением и продолжалось более пяти лет — они поженились лишь в прошлом октябре и только что возвратились из длительного свадебного путешествия. Не знаю в точности, каковы их отношения в настоящее время, поскольку минуло уже несколько недель с тех пор, как я получил от них последнее известие. Их медовый месяц сопровождался некоторыми осложнениями. В их доме произошло убийство, а взрыв эмоций, связанных с передачей преступника правосудию, оказался весьма тяжёлым испытанием. Мой племянник — человек очень нервный, ранимый и сдержанный, а новоиспечённая племянница — упряма, энергична и независима. И оба исполнены просто дьявольской гордости. В свете с интересом ждут результата этого любопытного матримониального эксперимента.

— А что, все англичане представляются своим невестам в роли Персея? [13] — поинтересовался месье Домье.

— Все были бы не прочь, но не у всех, наверное к счастью, имеется такая возможность. Эту роль очень трудно сыграть без эгоизма.

В этот момент мужчина с моноклем, которому что-то сказал официант, встал и направился вдоль зала ресторана, вероятно, к телефону. Он жестом поприветствовал мистера Делягарди и прошёл мимо, держась очень прямо, быстрым и лёгким шагом хорошего танцора. Пока он шёл, тёмные и довольно красивые глаза его жены следовали за ним со странно сосредоточенным выражением — не озадаченным, не нетерпеливым и не опасающимся, — хотя все три прилагательных пронеслись в голове месье Домье, но только для того, чтобы быть отвергнутыми.

Он произнёс:

— Я был неправ относительно жены вашего племянника. Она совсем не безразлична. Но, думаю, она не до конца в нём уверена.

— Это, — ответил мистер Делягарди, — очень даже возможно. Никто никогда не может быть уверен в моём племяннике Питере. Но полагаю, что и он не совсем безразличен. Если же он разговаривает с ней, не глядя на неё, это означает, вероятно, что у него есть что скрывать — или любовь или ненависть. Я знаю, что оба они сильно изменились за медовый месяц.

— Evidemment, [14] — согласился месье Домье. — Из того, что вы рассказали, мне кажется, что отношения между этими двоими должны иметь в высшей степени деликатную природу, тем более, что ни один из них не первой молодости.

— Моему племяннику идёт сорок шестой, а его жене немного за тридцать. О! Харвеллы нас увидели и, думаю, подойдут. Я знаком с ними лишь поверхностно. Старый Харвелл был другом сэра Импи Биггса, который близко связан с семьёй Уимзи, и я время от времени встречал его сына с женой на различных приёмах.

Месье Теофиль Домье был рад возможности рассмотреть Розамунду Харвелл вблизи. Она относилась к типу, который он полностью одобрял. Дело было не просто в нежности волос цвета красного золота или влажном янтаре чуть раскосых глаз под широкими дугами изящно начерченных бровей, и даже не в ярко-алой линии рта или белизне кожи, хотя всё это имело непосредственное отношение к создаваемому впечатлению. Лицо имело сердцевидную форму, а фигура, контуры которой легко угадывались под платьем в обтяжку, своим очарованием напоминала Венеру Боттичелли. Все эти черты женственности месье Домье оценил по достоинству как признанный знаток. Но то, что взволновало его, была обволакивающая аура женственности, которая кружила голову как аромат выдержанного вина. Он был восприимчив к таким флюидам и удивился, обнаружив их у англичанки, поскольку в англичанках он привык находить или агрессивную бесполость или удушающую материнскую благожелательность, почти в одинаковой степени лишённые соблазнительности. Также и голос, которым миссис Харвелл произнесла банальное «Как поживаете?», был тёплым, звенящим и музыкальным, как перезвон золотых колокольчиков, — голос, в котором слышалось обещание.

Мистер Делягарди поинтересовался, долго ли Харвелы намерены оставаться в Париже.

— Мы здесь уже две недели, — сказала Розамунда Харвелл, — ходим по магазинам. И, конечно, развлекаемся.

— Вам понравились занятия спортом в Шамони?

— Да, очень, но там оказалось полно народу.

Она взглянула на мужа, и, казалось, этот взгляд выдернул его из толпы и перенёс на общий для них волшебный островок. Месье Домье показалось, что Лоуренса Харвелла раздражал даже этот случайный обмен фразами с двумя джентльменами зрелого возраста в ресторанном зале. Он дал мужу приблизительно тридцать лет, жена была по крайней мере на пять лет моложе. Мистер Делягарди продолжил разговор ещё несколькими совершенно неважными вопросами — возможно, он специально давал своему другу время изучить романтичных англичан вблизи. Беседа оказалась прервана прибытием племянника мистера Делягарди, который успел возвратился после телефонного разговора и забрал жену из-за стола.

— Vous voilà, mes enfants, [15] — снисходительно произнёс мистер Делягарди. — Надеюсь, обед был хорош. Питер, думаю, ты знаком с мистером и миссис Харвелл?

— Только понаслышке. Похоже, нам всегда случалось в последний момент разминуться.

— Тогда позвольте мне вас представить. Мой племянник — лорд Уимзи и моя племянница — Харриет. Это — мой друг, месье Домье. Любопытно, что мы, должно быть, совершенно случайно остановились в одном отеле, как персонажи классической комедии.

— Не так уж и любопытно, — заметил Уимзи, — если учесть, что здешняя кухня на данный момент — лучшая в Париже. Боюсь, однако, что комедия не продлится до третьего действия — завтра мы уезжаем в Лондон. Мы приехали лишь на пару дней — сменить обстановку.

— Да, — сказал его дядя. — Я читал в газетах, что приговор приведён в исполнение. Должно быть, это было очень тяжело для вас обоих. — Взгляд его проницательных старых глаз быстро переметнулся с одного лица на другое.

Бесцветным тоном Уимзи заметил:

— Это было весьма неудачно.

Он, подумал месье Домье, и весь какой-то бесцветный: волосы, лицо и негромкий невыразительный голос с явным акцентом выпускника частной школы.

Уимзи повернулся к миссис Харвелл и вежливо произнёс:

— Несомненно мы будем ещё иметь удовольствие увидеть вас в ближайшее время в городе.

— Надеюсь, что да, — ответила миссис Харвелл.

Мистер Делягарди обратился к своей племяннице:

— Тогда, полагаю, по возвращении я найду вас на Одли-Сквер?

Месье Домье ждал ответа с некоторым любопытством. Лицо женщины было, по его мнению, интересным в свете её истории: смуглое, решительное — слишком решительное, чтобы ему понравиться, — умное, линия рта и густые квадратные брови свидетельствовали о сильном характере. Она выглядела немного отчуждённой, тихой, но, как он с одобрением отметил, совершенно не волновалась. Он хотел услышать, как она говорит, хотя вообще-то ему не нравились скрипучие тона, свойственные образованным англичанкам.

Прозвучавший голос удивил его: он был глубоким и насыщенным, с богатым тембром, после которого золотые колокольчики Розамунды Харвелл стали напоминать музыкальную шкатулку.

— Да, мы надеемся въехать. Я практически не видела дом после отделки. Герцогиня всё организовала прекрасно, мы с удовольствием вам всё покажем.

— Моя мать оказалась в своей стихии, — сказал Уимзи. — Если бы она родилась на поколение позже, то несомненно была бы вполне оперившимся профессиональным декоратором и сделала бы приличную карьеру. В каковом случае жизнь стала бы просто невыносимой. Такие хронологические казусы — просто проверка нашего естественного тщеславия.

— Мы тоже волнуемся, — заметила миссис Харвелл. — Мы только что сняли новую квартиру в Хайд-Хаус. Когда мы вернёмся, то устроим приём, правда, дорогой?

Её улыбка окутала мужа, а затем с чарующим дружелюбием достигла мистера Делягарди, который быстро ответил:

— Надеюсь, что это — приглашение. Хайд-Хаус? Это тот большой новый блок в Парк-лейн? Мне говорили, что апартаменты в нём — просто чудо удобств.

— Всё абсолютно изумительно, — сказала миссис Харвелл. — Мы в предвкушении. У нас просторные комнаты и вообще никакой кухни — мы можем поесть в ресторане на втором этаже или заказать еду в квартиру. Никаких проблем со слугами, потому что обслуживание включено. Все нагреватели — электрические. Это всё равно, что жить в отеле, за исключением того, что мы можем иметь собственную мебель. У нас есть много хромированных и стеклянных вещей, прекрасные современные портьеры дизайна Бена Николсона [16] и несколько ваз Сьюзи Купер [17]. Нам даже предоставлен полностью заполненный буфет-бар — большой-то нам и не нужен, — но этот очень уютный под орех со встроенной радиоустановкой и небольшой полкой для книг.

Впервые месье Домье увидел, как Уимзи посмотрел на жену: его глаза, полностью открытые, оказались светло-серыми. Хотя на лице его не дрогнул ни один мускул, наблюдатель мог заметить некую ироническую усмешку, которая была также молчаливо принята.

— И когда все чудеса науки готовы ему служить, — прокомментировал мистер Делягарди, — мой отсталый племянник везёт свою несчастную жену жить в старинный и, я сильно подозреваю, весьма попорченный крысами георгианский особняк — пять этажей и никакого лифта. Это чистейший эгоизм и тревожный вызов с учётом приближения среднего возраста. Моя дорогая Харриет, если у вас нет знакомых альпинистов, то никто к вам не приедет, за исключением очень энергичной молодёжи.

— Тогда, дядя Пол, именно вы будете нашим самым постоянным гостем.

— Спасибо, моя дорогая, но молодым у меня, увы, осталось только сердце!

Лоуренс Харвелл, нетерпение которого явно росло, наконец решил вмешаться в разговор:

— Дорогая, если мы прямо сейчас не отправимся, то опоздаем.

— Да, конечно. Ужасно жаль. Мы хотим посмотреть новую программу в «Гран-Гиньоль». [18] Ужасно страшная одноактная пьеса о женщине, которая убивает своего любовника.

Месье Домье почувствовал, что эта фраза оказалась не совсем уместной.

Уимзи спокойно заметил:

— Мы, со своей стороны, попытаемся отточить свой ум в «Комеди». [19]

— А мы, — сказал мистер Делягарди, вставая из-за стола, — подымем настроение в «Фоли-Бержер». [20] Вы скажете, что в моём возрасте я должен был бы быть умней?

— Вовсе нет, дядюшка Пандар, [21] — вы и так слишком умный.

Харвеллы завладели первым подвернувшимся такси и уехали в направлении Бульвара Клиши. Пока остальные четверо некоторое время ждали на ступенях отеля, месье Домье услышал, что леди Питер сказала мужу:

— Не думаю, что когда-нибудь видела кого-то столь прекрасного, как миссис Харвелл.

На что её муж честно ответил:

— Ну, а я, пожалуй, видел. Но не более двух раз.

Ответ, по мнению месье Домье, предназначенный, чтобы возбудить подозрения.

— Конечно, — сказал Питер с лёгким раздражением, — нам обязательно было сталкиваться с дядюшкой Пандаром!

— А мне он нравится, — ответила Харриет.

— Мне тоже, но не когда я чувствую себя подобно червячку, личинке майской мухи, которая только что вылупилась из куколки. Его глаза напоминают иглы, я чувствовал, как они буравят нас, на всём протяжении обеда.

— Они не могут проникнуть далеко вглубь. Ты выглядишь словно покрытый камнем.

— Смею надеяться. Но зачем же человеку с тёплой кровью сидеть подобно мраморному предку просто из-за любознательного дяди? [22] Неважно. С тобой я дышу свободно и могу применить остатки ума для починки оболочки этого червячка.

— Нет, Питер.

— Нет? Харриет, ты понятия не имеешь, каково чувствовать себя голым, без защитной оболочки… Над чем ты смеёшься?

— Вспоминаю странный нонконформистский гимн, в котором говорится: «Робкий, слабый и дрожащий червь, я паду тебе на грудь».

— Не верю. Но дай мне руку… Лелеять аспидов на груди глупо, лелеять червячков — божественно. Потом, Цитерия… [23] — Чёрт! Всё время забываю, что я женатый человек, ведущий жену в театр. Ну, моя дорогая, и что ты думаешь о Париже?

— Нотр-Дам великолепен, магазины очень дорогие и роскошные, но таксисты едут слишком быстро.

— Склонен с тобой согласиться, — произнёс его светлость, когда они внезапно оказались перед дверями «Комеди Франсэз».

— Тебе нравится, дорогая?

— Просто в восторге. А тебе?

— Не знаю, — беспокойно произнёс Харвелл. — Слишком грубо, тебе не кажется? Конечно, вся суть этой вещи в ужасе, но должны же быть пределы. Та сцена удушения…

— Ужасно захватывающе.

— Да, они знают, как тебя встряхнуть. Но это жестокий вид возбуждения. — Его мысли на мгновение обратились к лондонскому постановщику, который хотел заручиться финансовой поддержкой на случай, если подвернется подходящая пьеса. — Для Вест-Энда её следовало бы немного изменить. Она остроумна, но жестока.

— Страсть вообще жестока, Лоуренс.

— О Боже, будто я этого не знаю!

Она пошевелилась в полумраке, и его ноздри заполнил аромат помятых цветов. Увидев поворот её головы, лишь силуэтом выделяющийся на фоне пролетающих мимо огней бульвара, движение её тела рядом с собой, он понял, что проклятая пьеса, так или иначе, по отношению к нему достигла своей цели. Чувство было невыносимым, опьяняющем и, как всегда, неуловимым: никогда не знаешь, что именно приведёт тебя в подобное состояние.

— Розамунда! Ты что-то сказала, дорогая?

— Я сказала, разве она не стоит того?

— Стоит…?

Мистер Пол Делягарди, тщательно поместив зубные протезы в стакан с дезинфицирующим средством, что-то мурлыкал себе под нос. В самом деле, не было вообще никаких оснований для заявления — как сказал этот старый дурень Модрикур, которого он встретил в холле, — что ножки уже не те, что раньше. Ножки — и грудь, если уж на то пошло, — со времён его молодости стали значительно лучше — например, сейчас взору доступно гораздо больше. Модрикур стареет — естественный результат, если отказываешься от женщин и успокаиваешься, когда тебе за шестьдесят. Это приводит к атрофии гланд и известкованию артерий. Мистер Делягарди потуже затянул на талии пояс халата и решил, что завтра непременно поедет и навестит Жозефину. Она хорошая девочка и, он верил, действительно привязана к нему.

Он раздвинул занавески и пристально посмотрел во двор большого отеля, превращенный в сад. Во многих окнах всё ещё сияли огни, в других свет был уже выключен; как раз пока он смотрел, один, два, три горящих прямоугольника превратились в чёрные, когда в полной тайне временные постояльцы устремились к своим успокоительным или беспокойным подушкам. Наверху неутолимыми холодными огнями светилось январское небо. Мистер Делягарди почувствовал себя настолько молодым и бодрым, что открыл французское окно и решился выйти на балкон, чтобы лучше видеть трон Кассиопеи, [24] с которым у него были связаны приятные сентиментальные ассоциации. Филлиса, не так ли? Или Сюзанна? Он не был уверен в имени, но отлично помнил тот случай. И созвездие — как и ножки, которые пытался дискредитировать старый Модрикур, — никоим образом не уменьшило свой блеск за эти пролетевшие годы.

Из одного из тёмных окон в углу сада донёсся низкий женский смех. Он резко оборвался и перешёл в быстрый, нетерпеливый стон. В джентльменской поспешности мистер Делягарди быстро ушёл с балкона и закрыл окно. Кроме того, у него просто не было никакого желания слушать дальше.

Минуло уже много времени с тех пор, как они вот так смеялись в его объятьях. Филлиса, Сюзанна… что с ними стало? Жозефина, что и говорить, хорошая девочка и сознательно предана ему. Но острая ревматическая боль в суставах напомнила ему, что пожилым джентльменам не следует восхищаться зимним небом на балконах. К счастью, его превосходный слуга никогда не забывал позаботиться о грелке.

Извлечение из дневника Гонории Лукасты, вдовствующей герцогини Денверской:

6 января

Заехала на Одли-Сквер, чтобы ещё раз бросить взгляд на дом, пока Питер и Харриет в Париже. У бедняжек едва ли было время взглянуть на всё это самим, хотя Харриет очень мило поблагодарила меня и сказала, что ей всё нравится. Кроме того, сказала, что «для меня всё это внове», что, вероятно, правда. Очень смутно представляешь, как дочь врача или те богемные люди, среди которых она обычно жила, обставляют свои дома. По глупости спросила Хелен, когда та зашла за мной перед походом в кино на новый фильм с Гретой Гарбо. [25] Хелен сказала, что правильное слово — «убожество», но я не согласна. Грета Гарбо — очень элегантная молодая женщина, и Харриет может со временем измениться, если захочет. Обещала в эту пятницу навестить кузенов Делягарди в Дорсете и поэтому пропущу званый обед у Хелен в Лондоне в честь Харриет. Надеюсь, ей подкрепление не понадобится — то есть Харриет, поскольку Хелен нуждается скорее в противоположном. Разукрепление? Дезукрепление? Нужно пополнить словарь.

2

Странно видеть, как хороший обед и торжество примиряют всех.

Сэмюэль Пипс [26]

Ведь мы договорились:

Коль проследишь, что б унесли обед,

Увидим вместе истины зарю.

Роберт Браунинг [27]

Хелен, герцогиня Денверская, добросовестно выполняла свой общественный долг. Как бы глубоко ни осуждала она своего шурина и его невесту, она была обязана устроить приём в их честь сразу же по окончании медового месяца. Сделать это было непросто. Чета Уимзи оказалась вовлечена (что для них типично) в совершенно вульгарное расследование убийства в самый день их поспешной, тайной и отвратительно организованной свадьбы. Затем они уехали за границу. Вместо того, чтобы вернуться в Лондон, они похоронили себя в сельской глуши, появившись лишь, чтобы свидетельствовать против убийцы на выездной сессии суда присяжных. Затем они приняли решение оставаться там до приведения приговора в исполнение, и Питер на это время погрузился в чёрную депрессию. Это было его любимым трюком в конце «дела», но почему кого-то должна волновать судьба обычного преступника, герцогиня понять не могла. Если кому-то не нравится виселица, ему не следует связываться с полицейской работой — всё это часть некоего эксгибиционизма, к которому нужно относится, как он того заслуживает. Герцогиня назначила дату приёма, разослала приглашения на пятницу следующей недели и написала леди Питер Уимзи письмо, суть которого за формальными фразами означала следующее: «Herein fail not at your peril». [28]

Эта твёрдость окупилась. Приглашение было принято. Означало ли это, что Харриет Уимзи смогла убедить мужа, герцогиня ни знала и знать не желала. Она просто заметила герцогу: «Думаю, это позволит добиться цели. Эта женщина не пропустит свой первый шанс утвердиться в обществе. Она — настоящий восходитель».

Герцог лишь что-то проворчал. Он любил брата и хотел полюбить и невестку, если только ему позволят. Он считал их немного сумасшедшими, но так как их безумия, казалось, прекрасно подходили друг другу, пусть себе продолжают беситься. За последние двадцать лет он постепенно оставил надежду когда-либо увидеть Питера женатым, и теперь был рад, что тот остепенился. В конце концов, он не мог скрывать от себя, что прямым наследником является его единственный сын, любитель опасных быстрых автомобилей, и, если с ним что-нибудь случится, между титулом и пожилым и слабоумным дальним родственником на Ривьере останется лишь возможная ветвь Питера. В размеренном и довольно однообразном прозябании герцога существовала только одна страсть: сохранить поместье целым несмотря на чудовищный земельный налог, добавочный подоходный налог и налог на наследство. Он хорошо понимал, что его собственный сын не разделяет этой страсти. Иногда, когда он сидел за столом, воюя с хозяйственными книгами и отчётами, его посещали ужасные видения будущего: он мёртв, цепь наследования прервалась, состояние раздроблено, Холл продан какому-нибудь киномагнату. Если бы только Сент-Джордж понимал, он просто должен понимать… И затем приходила мысль, дезорганизующая и до странности нелояльная: Питер, конечно, чудак, но я могу ему доверять. Затем с ворчанием он отбрасывал это видение и писал сердитое письмо сыну в Оксфорд, ругая его за долги, неподходящие компании и редкие визиты в Холл во время каникул.

Таким образом, герцогиня сделала приготовления к званому обеду в Карлтон-Хаус-Террас, и герцог написал лорду Сент-Джорджу, который остановился с друзьями в Шропшире, что он, хотя бы из приличия, обязан появиться и приветствовать своих дядю и тётю, а не начинать заранее оправдываться за отсутствие. Он вполне может отправиться в Оксфорд на следующее утро.

— Ты сможешь выдержать встречу с семьёй? — спросил лорд Уимзи у жены. Он смотрел на неё через длинный стол за завтраком, держа в руке приглашение с золотой каймой.

— Я могу встретиться с кем угодно, — бодро ответила Харриет. — Кроме того, рано или поздно это должно произойти, не так ли?

— Имеется аргумент в пользу того, чтобы сделать это побыстрее, — сказал его светлость. — Пока мы ещё можем сидеть рядом.

— Я думала, мужья и жёны всегда сидят порознь.

— Нет, в течение первых шести месяцев после свадьбы нам разрешено садиться рядом.

— А нам разрешено держать руки под столом?

— Лучше не стоит, — заметил Питер. — Если только мы не собираемся пойти на дно вместе с кораблём. Но нам позволено разговаривать друг с другом в течение одной перемены блюд.

— Уточнено, какого именно блюда?

— Не знаю. Как я тебе милей: на закуску, под суп, рыбу, под главное блюдо, пудинг, сыр или на десерт?

— Только на десерт, милорд, — торжественно произнесла Харриет.

Если оказалось, что гости герцогини либо имели высочайшее общественное положение, либо считались эталоном моды и красоты, или и то и другое сразу, то это было вовсе не из-за её желания поставить невесту в неудобное положение. Такой состав был выбран ради Питера. Герцогиня искренне надеялась, что «эта женщина» будет вести себя прилично. Конечно, это в высшей степени неудачный брак, но нужно же делать хорошую мину. А если при размещении за столом окажется, что одному или парочке из гостей не повезёт с соседями, тут уж ничего не поделаешь. Существовал вопрос старшинства, размещения новобрачных и рассаживания мужей отдельно от жён. Люди должны учиться приспосабливаться. Но герцога всё равно перекосило:

— Разве нельзя было посадить напротив Харриет кого-нибудь поживее, чем старый Кроппингфорд? Он не может говорить ни о чём, кроме лошадей и охоты. Посади там молодого Драммонд-Тейбера: он может болтать о книгах и подобных вещах и помочь мне с ней.

— Конечно же нет, — сказала герцогиня. — Это приём в честь Харриет, и напротив неё должен быть Кроппингфорд. Я не могу отдать её Чарли Граммиджу, потому что он поведёт меня.

— Уверен, Джерри нахамит Марджори Граммидж.

— Джерри — наследник этого дома и, конечно, может хоть на этот раз быть вежливым по отношению к друзьям его матери.

— Гм! — произнёс герцог, который ненавидел маркизу Граммидж изо всех сил и вполне мог рассчитывать на взаимность.

— По другую сторону от Джерри сидит миссис Драммонд-Тейбер, она очень красива и обаятельна.

— Страшная зануда.

— Она способна говорить за двоих. И я дала Питеру Белинду Кроппингфорд. Она достаточно живая.

— Он ненавидит женщин с зелёными ногтями, — возразил герцог.

Второй брак графа Кроппингфорда смутил его друзей и родственников. Но он был родственником со стороны матери, и, верная своим стандартам, Хелен старалась ради него как могла.

— Она самая привлекательная женщина в Лондоне. Раньше Питер умел ценить приятную внешность.

Герцогу вдруг пришло в голову, что всё это заговор, чтобы заставить Питера почувствовать, что он потерял. Но он лишь тихо произнёс:

— Действительно ли было так уж необходимо приглашать Амарант Сильвестер-Куик? Пару сезонов назад она явно демонстрировала свой интерес к Питеру.

— Абсолютная чушь, — решительно заявила герцогиня, добавив затем несколько непоследовательно: — это было давным-давно. Должна сказать, жаль, что у него не хватило ума жениться на ней, раз уж ему приспичило на ком-нибудь жениться вообще. Это была бы намного более подходящая партия. Но говорить, что она демонстрировала интерес, абсурдно. Кроме того, она — племянница леди Стоут и живёт вместе с ней; мы не можем пригласить леди Стоут без неё. А у нас должна быть леди Стоут, чтобы она привезла этого Шаппареля.

— Если уж на то пошло, не понимаю, зачем нам нужен Шаппарель. Он — художник или что-то в этом роде, не так ли? Что он делает на нашем семейном приёме?

— Я просто отказываюсь тебя понимать, — вздохнула герцогиня. — Сначала ты жалуешься, что у нас нет никого, чтобы поддержать у Харриет уверенность в себе беседой о книгах, искусстве и тому подобном, а потом протестуешь против Гастона Шаппареля. Меня не интересует этот человек сам по себе, как ты понимаешь, но он сейчас рисует всех подряд, и говорят, его работы могут стать очень ценными.

— О, понимаю, — сказал герцог.

Ясно, герцогиня решила найти правильного художника, чтобы несколько пополнить семейную портретную галерею. На очереди, конечно, был Сент-Джордж, а на следующий сезон, возможно, и дочь, Уинифред. У герцогини полностью отсутствовал вкус, но имелась превосходная деловая хватка. Её девизом было: «Купи рано, прежде, чем цена подскочит», а за обед и поддержку можно было рассчитывать на приличную скидку.

— Он поведёт миссис Драммонд-Тейбер, — продолжала герцогиня. — Если он скажет что-то экстравагантное, она не станет возражать: без сомнения, Генри, будучи издателем, приучил её к этим странным богемным людям. И Белинде Кроппингфорд это, скорее всего, понравится. У него с каждого бока будет по красивой женщине и Амаранта Сильвестер-Куик напротив. Не понимаю, из-за чего весь этот шум?

Герцог чётко понимал, что жена уже рассадила несколько «портретов» в качестве подготовительного шага к тому, чтобы живописец предложил услуги именно ей. Он подчинился, как обычно. И лорд Сент-Джордж, который, — если ему это было действительно нужно, — мог вертеть матерью, как хотел, неожиданно оказался в ситуации, когда спорить бесполезно. Именно в утро званого обеда ушей его отца достигла информация, которая привела к такой продолжительной ссоре, такой громкой и яростной, что выделялась даже в летописи Уимзи.

— Как я смогу смотреть в глаза твоему дяде! — кричал герцог, тяжело дыша. — Каждый пенс будет ему возвращён и вычтен из твоего пособия. И если я когда-либо вновь услышу о чём-то подобном…

Поэтому, когда молодой человек заявил о своём нежелании быть партнёром леди Граммидж за столом, герцог, резко встав на сторону жены, издал звук, напоминающий крик выпи, и прогремел: «Сделаешь, как тебе сказано!» — и вопрос был решён.

— Надеюсь, — пробормотала герцогиня, — Питер не опоздает. Это было бы совершенно в его духе.

Фактически, она знала, что такого никогда не случится: он пунктуален и по склонности и из вежливости. Но вполне в его стиле было приехать последним, чтобы подгадать время своего появление на сцене в наиболее эффектный момент, в то время как остальные начнут подыгрывать ему, принимая такой вид, как если бы единодушно решили не пропустить ни мгновения от предстоящей сенсации, в чём бы она не состояла. Чета Уимзи возвратилась из Парижа только накануне днём, никто ещё не видел их, скандал, связанный с судом, возбуждал любопытство. Кроме того, интерес подогревала продажа романов невесты, так что печально известное имя Харриет Вейн на ярких зелёных и оранжевых обложках бросалось в глаза её родственников со стороны супруга из каждого книжного киоска и витрин книжных магазинов. Достопочтенный Генри Драммонд-Тейбер, — который, хотя и был сыном графа и имел безупречную репутацию, стал партнёром в издательской фирме «Бон и Ньют», — казалось, посчитал последнее событие поводом для поздравлений. Герцогиня, внезапно почувствовавшая за его приятной болтовнёй коммерческий интерес, задалась вопросом, не совершила ли ошибку, пригласив его в Карлтон-Хаус-Террас. Покровительство модным иностранным художникам — это одно, а помощь в продаже каких-то детективных романов — совсем другое.

С любезной улыбкой она сказала:

— Конечно, теперь, когда Харриет замужем, ей не придётся больше писать. И у неё просто не останется на это времени.

Мистер Драммонд-Тейбер вздохнул.

— Наши писательницы должны подписывать контракт, включающей статью, в которой предусмотрен штраф за замужество, — сказал он с чувством. — Однако, не следует поддаваться пессимизму.

Тем временем, вдовствующая леди Стоут, которая напоминала выцветшую фотографию королевы Виктории и была одной из наиболее любознательных и неудержимых старух в Лондоне, бросила Гастона Шаппареля в недружелюбные объятия леди Граммидж, и принялась бомбардировать хозяина дома совершенно лишними вопросами «о том убийстве». Герцог, бесстрастно отрицая какую-либо осведомлённость, тревожно наблюдал за сыном, который, пренебрегая своими обязанностями по отношению к знатной и пожилой даме, перенёс своё внимание на Амаранту Сильвестер-Куик. На лице его читались одновременно озлобленность и несдержанность. Лорд Граммидж и лорд Кроппингфорд горячо обсуждали проблемы осушения земли в поместьях.

Леди Граммидж, освободившись от Гастона Шаппареля и бросая злые взгляды на голубовато-зелёное платье леди Кроппингфорд, обратилась своим звонким голосом к герцогине:

— Боюсь, дорогая Хелен, я не очень весело одета для этого торжества, но и правда, с этими грустными новостями из Сандринхема [29] весёлость едва ли уместна.

В этот момент лакей объявил: «Лорд и леди Питер Уимзи» и, таким образом, как корабль сопровождения, запустил пару в бесконечное одиночное плавание по длинной гостиной под перекрёстным огнём испытующих взглядов из гавани у камина.

Гастон Шаппарель, профессия которого включала чтение мыслей по лицу и который был хорошо подогрет сплетнями от леди Стоут, бросил на них лишь один взгляд и сказал себе: «Ого! Понимаю, это вызов. Удивительно! Мадам герцогиня одним махом поставлена в неловкое положение. Изящное платье в прекрасном вкусе, три бесподобных рубина. Что можно сказать? Хорошенькая ли она? Нисколько, но cristi! [30] Какая фигура! И сильный характер. Держится хорошо. Но ключ к загадке — муж. Il est formidable, mon dieu, [31] этот небольшой белый ястреб…»

И когда начались поздравления, он добавил про себя: «Это становится забавным».

Герцог подошёл к новой леди Питер Уимзи с некоторой опаской. Он, конечно же, встречался с ней и раньше после их с Питером обручения, но тогда всегда рядом был кто-то — жена, Питер, вдовствующая герцогиня Денверская, — способный взять разговор на себя. Теперь, в течение последующих пяти минут или около того, ему предстояло разговаривать с ней без чьей-либо помощи. Он хорошо понимал, что вышедшие из Оксфорда романистки — это не его профиль. Осторожно он начал:

— Ну, и как вы?

— Очень хорошо, спасибо. Мы замечательно провели время в Париже. И дом просто великолепен. О, и теперь, когда я увидела ваши гобелены уже в нашем доме, я должна всех поблагодарить снова. Они абсолютно к месту и так прекрасны.

— Рад, что они вам понравились, — сказал герцог. Он весьма слабо представлял, на что могли быть похожи эти гобелены, хотя смутно помнил, что его энергичная мать преподнесла их как уместный и ценный свадебный подарок, несущий интересные семейные ассоциации. Он чувствовал, что должен ещё кое-что сказать, хотя совершенно не представлял, как к этому подступиться.

— Боюсь, у вас было трудное время в связи с тем убийством и после. Мне очень жаль.

— Ну, это было лишь неудачное стечение обстоятельств. Но тут уж ничего не поделаешь. Нужно лишь стараться забыть о плохом.

— Правильно, — согласился герцог. Он тревожно оглядел собравшихся и импульсивно добавил: — Они продолжат задавать вопросы. Сборище кошек. Не обращайте внимания. — Его невестка благодарно улыбнулась ему. Понизив голос, он спросил:

— Как Питер это перенёс?

— Ужасно волновался, но, думаю, уже всё позади.

— Хорошо. Заботится ли он о вас, как надо?

— Блестяще!

Тон был обнадёживающим. Герцог внимательно посмотрел на невестку. До него вдруг дошло, что — есть ли ум или вообще нет ума — в целом формы и внешность женщины, которая сидела рядом с ним, не сильно отличались от тех, что присущи другим женщинам. Он с чувством заявил: «Я этому рад. Очень рад».

Харриет прочитала на его лице искреннее беспокойство:

— Всё будет в порядке, Джеральд. В самом деле.

Герцог удивился, и не смог придумать в ответ ничего кроме:

— Великолепно. — Он почувствовал, что между ними установились в некотором роде конфиденциальные отношения. Тогда он потерял голову и опрометчиво выпалил: — Я сказал им, чтобы оставили Питера в покое. Он достаточно взрослый, чтобы знать, чего хочет.

Предав, таким образом, свою семью в руки врага, он засмущался и замолчал.

— Спасибо. Попытаюсь проследить, чтобы он это получил.

Объявление, что обед подан, спасло его от дальнейшей компрометации и бросило к жаждущей поговорить леди Граммидж.

Просто смешно думать, рассуждала герцогиня про себя, слушая вполуха Граммиджа, что Питеру не нравится леди Кроппингфорд: он вызвал небольшой всплеск смеха с её стороны — настоящее достижение с учётом непростых обстоятельств. Леди Кроппингфорд фактически беспощадно атаковала чувства своего соседа, и он паясничал, выдавая страдания только неподвижным и отсутствующим выражением лица и тем, что иногда «съедал» окончания. Сент-Джордж с недовольным видом слушал леди Граммидж — вероятно, она упрекала его за то, что он провёл каникулы в Шропшире. С другой стороны стола лорд Кроппингфорд и леди Стоут, Генри Драммонд-Тейбер и Амаранта Сильвестер-Куик спокойно разговаривали, разбившись на пары. Только красивая миссис Драммонд-Тейбер сидела тихо и отчуждённо: Гастон Шаппарель, покончив с супом с ненужной поспешностью, не пытался развлекать её, но бросал внимательные взгляды на Харриет. Чёрт, должен же быть такт у француза, даже если он художник! К чести Харриет, она не делала ничего, чтобы привлечь внимание, — она спокойно беседовала с шурином, и её серовато-белое атласное платье, хотя, очевидно, и дорогое, имело довольно осторожный фасон. К счастью, миссис Драммонд-Тейбер, казалось, не замечала, что ею пренебрегают. Кто-то когда-то сказал, что ей удаётся выражать изящество в неподвижности, и теперь она старалась везде продемонстрировать это достижение.

Однако герцогиня чувствовала, это её долг вовлечь мисс Сильвестер-Куик в беседу с лордом Граммиджем и отвлечь Питера от леди Кроппингфорд, когда в мгновенной тишине услышала, как Харриет весело сказала Драммонд-Тейберу: «Лучше продолжайте называть меня мисс Вейн, так меньше путаницы».

Шок, отразившийся на лице леди Граммидж, показал Харриет, что она (весьма легкомысленно) сумела завладеть всеобщим вниманием.

Герцог сказал с непривычной быстротой:

— Полагаю, что это обычная вещь, а? Я никогда об этом не думал.

— Ну, — ответил издатель, — некоторые писатели предпочитают одно, а некоторые другое. И часто они очень щепетильны в этом вопросе. Нам, конечно, проще использовать имя, которое стоит на обложке.

— Наверное, не стоит его менять, — заметила леди Граммидж.

— Конечно нет, — сказала Харриет, — читатели просто не запомнят.

— А с мужьями советуются заранее? — поинтересовалась леди Граммидж.

— Не могу говорить за всех мужей, — сказал Питер. — Со мной советовались, и я с готовностью согласился.

— С чем? — воскликнула леди Стоут.

— С готовностью, резвостью. Это даёт иллюзию, что у мужчины помимо жены имеется ещё и любовница, что, конечно, приятно.

Герцогиня холодно сказала:

— Как это нелепо, Питер!

— Хорошо, — сказала леди Граммидж, — мы все будем с нетерпением ждать новой книги. Если, конечно, таковая будет. Дорогая, вы не считаете, что муж и семья — эта работа на полный рабочий день, и многие из нас этим и заняты.

— Работа? — вдруг вспылил герцог, как он иногда делал, причём совершенно по неожиданным поводам. — Моя дорогая Марджори, что вы знаете о работе? Вам следует посмотреть на некоторых из жён моих арендаторов. Воспитание шести детей со всей стряпнёй и стиркой, да ещё ежедневная тяжёлая работа в поле. И некоторые при этом ещё прилично зарабатывают. Будь я проклят, если понимаю, как они со всем этим справляются.

Герцог, конечно, смог бы переменить тему беседы, но после необычайно горячей атаки на леди Граммидж он поспешил загладить причинённый ущерб длительной светской болтовнёй.

Это оставило Харриет во власти лорда Кроппингфорда, и герцог задался вопросом, как там идут дела? Что способен сделать Кроппингфорд с женщиной, которая не знает, где у лошади перёд, а где зад? Он услышал, как громкий и бодрый голос начал с обсуждения погоды и перспектив на охоту, и почувствовал необъяснимое желание броситься на спасение.

Леди Граммидж укоризненно произнесла «Джеральд, вы не слушаете…»

— Как? Никогда в жизни? — воскликнул Кроппингфорд, глубоко потрясённый, но пытающийся этого не показать.

— Только на ослике в Маргите, когда мне было шесть. Но я всегда безумно хотела попробовать.

— Так, так, — задумался Кроппингфорд. — Мы должны вами заняться.

— Да, но скажите, разве тридцать три — это не слишком много, чтобы научиться ездить, не выглядя посмешищем и не покалечившись? Честно? Я не хочу выглядеть как комедиантка в «Панче», всегда путающаяся под ногами и осыпаемая насмешками.

— Уверен, что вы из другого теста, — сказал лорд Кроппингфорд, оживляясь при переходе к любимой теме. — Теперь смотрите, на вашем месте я бы сделал вот что…

— Вы рассчитываете, — спросила мисс Сильвестер-Куик, — включить следующую книгу Харриет Вейн в ваш осенний план?

— Все мы надеемся, — сказал Драммонд-Тейбер. — Но предпринимать активные шаги в этом направлении сейчас было бы, как выражаются американцы, неэтично.

С этой собеседницей нужно держать ухо востро, думал он, — её подозревают в поставке сплетен в воскресные газеты.

— Она действительно умеет писать? Наверное, умеет. Высоколобые этим отличаются. Питер выглядит измождённым, вам не кажется? Медовый месяц и убийство одновременно, — похоже, для него этого многовато.

Генри Драммонд-Тейбер осторожно заметил, что в действительной жизни убийства часто доставляют неприятности.

— Но её, кажется, это не сильно затронуло. Хотя, конечно, она к этому привыкла. Я имею в виду, она, возможно, считает всё это хорошим сюжетом. Так или иначе, приятно видеть невесту и жениха так благотворно отстранёнными. Ничего типа «их глаза ищут друг друга через стол», что настолько смущает. Харвеллы всё ещё ведут себя подобным образом — довольно неприлично после двух-то лет. Они возвращаются в город на следующей неделе, не так ли? А правда, что Шаппарель собирается её нарисовать?

Издатель признал, что нечто подобное слышал.

— Думаю, он опаснейший человек. Вы видели те ужасно разоблачающие портреты, которые он сделал для леди Кэмшэфт и миссис Хартли-Скеффингтон? Конечно, они не могут видеть того, что видят все остальные. И это очень комично. Но Шаппарель просто выворачивает человека наизнанку. Полагаю, что это своего рода опосредованный эксгибиционизм.

— Да?

— Вы шокированы? Только не говорите мне, что он обещал нарисовать вашу жену или что-то подобное! Но, полагаю, её психика достаточно крепка, чтобы выдержать позирование. Не думаю, что у неё существует какое-либо подавление, вытеснение или другой подобный комплекс — у неё же лицо, как у Венеры Милосской, не так ли?

— Да, пожалуй, — согласился Драммонд-Тейбер, который искренне восхищался внешностью своей жены.

— Думаю, что она самый красивый человек, которого я знаю. Она любого художника может свести с ума в духе Фрейда. Но я бы побоялась.

Мистер Драммонд-Тейбер пришёл к выводу, совершенно справедливому, что мисс Сильвестер-Куик готова отдать оба уха, лишь бы её нарисовал Гастон Шаппарель.

С появлением на столе десерта Питер повернулся к жене.

— У тебя есть, что сказать мне по поводу происходящего, Харриет? — спросил он тихо.

— Ничего, милорд, — сказала Харриет, прекрасно понимая, что все глаза устремлены на них и повсеместно в разговорах возникли паузы.

— Ну, важность беседы, бывает, и переоценивают, — сказал Питер. — Предположим, что жена склонна к учёным разговорам или любительница споров, — было бы весьма неприятно, например, если женщина непрерывно сводит разговор к арианской ереси.

— Думаю, могу пообещать этого не делать. Но относительно учёного разговора…

— Позже, Жозефина?

— Позже она разбивала розарий, [32] — заметила Харриет.

— Да, именно так, — согласился Питер. — И ты сможешь заняться этим, Харриет, если пожелаешь.

Герцог разливал портвейн. Он никому не позволил бы нарушить этот древний ритуал. Мужчины могли пить меньше, чем их отцы, но они обязаны пить согласно всё той же традиции. Лорд Граммидж произнес несколько слов о политике. Лорд Кроппингфорд вернулся к теме спорта. Драммонд-Тейбер, который не любил портвейна, но помнил, что Питер испытывает к нему слабость, задал тактичный вопрос о винтажных винах. Лорд Сент-Джордж сидел в угрюмом молчании, задаваясь вопросом, сможет ли он перемолвиться словечком со своим дядюшкой до того, как тем завладеет отец. Гастон Шаппарель сидел и слушал, его полные губы улыбались под бородой. Внезапно лорд Кроппингфорд обратился к нему с мягкой и совершенно не сознаваемой дерзостью, как если бы он заказывал отбивную из баранины.

— Да, между прочим, месье Шаппарель. Я хотел бы, чтобы вы написали портрет моей жены.

— Ага! — сказал Шаппарель, медленно, но с сильной артикуляцией. — Леди с правой стороны от меня? Именно так. Ну, лорд Кроппингфорд, я об этом подумаю.

Озадаченный Кроппингфорд произнёс резким и недоверчивым тоном:

— Нет, конечно, если вам не нравится сама идея… Сожалею, что упомянул об этом.

— Месье Шаппарель, — сказал Питер, — оставляет за собой привилегию быть художником с капризами. Ветер вдохновения несёт его, куда ему заблагорассудится. Если он в настроении быть праздным, то ничто не заставит его работать, даже самый красивый объект, n’est-ce pas? [33]

— Красота? — воскликнул живописец. — Я презираю красоту. Она для художников по рекламе. Истинная красота — возможно, но это не то, что вы имеете в виду, когда используете это слово в вашей стране. Салоны красоты, мушки на лице, девицы в купальниках на конкурсе красоты — всё это относится к банальщине.

— Никуда не деться от всех этих улыбающихся девушек в купальных костюмах, — услужливо поддакнул лорд Граммидж. — Сейчас в газетах кроме них ничего и нет.

— Только не говорите, — сказал Питер, — что делаете все лица зелёными и изображаете грудь треугольниками. Или эта мода уже прошла?

— Ну, Уимзи, — удивился Драммонд-Тейбер, — не хочешь ли ты сказать, что, не знаком с работами Шаппареля?

— Признаюсь. Открыто. Бесстыдно. Я не был в городе с прошлого марта. Будьте со мной откровенны, месье, и скажите, что вы действительно рисуете.

— С удовольствием. Я рисую женщин. Иногда мужчин, но обычно женщин. Я хотел бы нарисовать вашу жену.

— Вот как? Ну и ну!

— Она не красива, — продолжал Шаппарель с потрясающей откровенностью. — Сегодня вечером здесь присутствуют по крайней мере две другие леди, которые на обложке ежедневной газеты выглядели бы лучше. Но она… рисовабельна. Это не одно и тоже. У неё есть характер. У неё есть кости.

— О Господи! — воскликнул маркиз Граммидж.

— Она заинтересовала меня. Вы позволите ей позировать мне?

— Смотрите, дядя, — заметил Сент-Джордж с внезапной и неожиданной злостью. — Его девиз: «Где рисую, там и сплю».

— Сент-Джордж! — с ужасом воскликнул герцог.

— Сон, — сказал Питер, — вполне безобидное занятие, хотя и относится к бездействию.

— Вот дьяволёнок! — заметил живописец. — Однако ваш племянник взялся не за тот конец палки. Меня не интересует, кого любит моя натурщица и любит ли кого-нибудь вообще. Своего мужа, чужого мужа, меня на худой конец. Предпочитаю, чтобы это был не я. Это позволяет избежать осложнений и менее утомительно.

— Я благодарен вам, — ответил Питер, — за очень откровенное и мужественное заявление, которое расчищает почву для дальнейшего разговора. Итак, ваше предложение состоит в том, что моя жена должна обеспечить кости, вы обеспечиваете краски, в то время как я прилагаю все усилия — надеюсь, что понимаю эту часть правильно, — чтобы обеспечить эмоциональный подъём.

— А я, кроме того, — добавил Шаппарель, — предоставляю гения, о чём вы, кажется, забыли.

— Это, конечно, важный момент. Вы действительно умеете рисовать?

— Я очень хороший художник, — просто сказал Шаппарель. — Если вы зайдёте ко мне в студию в любой день, я покажу вам.

— Это доставит мне громадное удовольствие.

— О да, — согласился Шаппарель, — вам понравится, я в этом уверен. Смогу я затем сказать вашей жене, что вы разрешаете мне её рисовать?

— Не уверен, что это правильная формулировка. Вам потребуется именно её согласие. Но я готов сочувственно топтаться на заднем плане и предоставить вам мою моральную поддержку.

Шаппарель встретил насмешливый взгляд с преувеличенным смирением:

— С вашей поддержкой я рассчитываю на успех.

Лорд Кроппингфорд, смутно чувствуя, что все ведут себя бестактно, кроме него, вновь наполнил бокал.

— Питер, — сказал герцог, — когда мужчины встали, чтобы воссоединиться с дамами, — теперь, когда ты здесь, я хотел бы с тобой поговорить. Вы не возражаете продолжить без нас, Граммидж? Мы не надолго. Джеральд, попроси свою мать нас извинить.

Он подождал, пока дверь закрылась, а затем сказал:

— Послушай, сколько денег ты дал Джеральду?

— Ни пенса, — ответил Питер с прохладцей. — Всё же пошло Тюк Холдсворт, не так ли?

Герцог слегка покраснел.

— Бесполезно защищать мальчика. Я заставил его признаться, что ты оплачивал его долги и помог вытащить из когтей какой-то женщины.

— Что бы я ему не давал, это подарок. Я не верю в целебность жёрнова на шее мальчика. А то, другое, дело стоило мне лишь письма от моего поверенного. Лучше бы ты его не пытал. Если, конечно, он сам тебе не рассказал.

— Он мне ничего не говорит. Он пойдёт к кому угодно, только не к родителям. Но будь я проклят, если позволю ему присасываться к тебе. Я подписал чек, и надеюсь, ты окажешь мне любезность и возьмёшь его. Я заставил его назвать мне сумму, хотя, похоже, он врёт.

— Нет, — сказал Питер, принимая чек. — Всё точно. Но слушай, старина, почему ты не можешь давать ему действительно подобающее пособие? Ему ничего и не остается, как пускаться во все тяжкие, когда его держат на таком коротком поводке.

— Он не умеет обращаться с деньгами.

— Если он не научится сейчас, то не научится никогда. В конце концов, он знает, что, рано или поздно, деньги перейдут к нему. И если ты не можешь доверять ему сейчас, что будет с землёй, когда тебя не станет?

— Бог знает, — уныло сказал герцог. — Ему на всё наплевать. На уме только девочки и быстрые автомобили. Теперь он говорит, что хочет летать. Я этого не потерплю и так ему и сказал. Должно же у него быть хоть какое-то чувство ответственности. Если с ним что-нибудь случится… — Он замолчал и поиграл донышком бокала, а затем сказал почти сердито: — Полагаю, ты понимаешь, что являешься следующим.

— Отлично понимаю, — сказал Питер. — Уверяю, что у меня нет никакого желания видеть, как Джерри ломает шею. Усадьбы не входят в круг моих интересов и никогда не входили.

— Но всё-таки ты управляешь своей лондонской собственностью вполне прилично.

— Да, но это — Лондон. Мне больше нравится иметь дело со зданиями и людьми. Но свинья и плуг… нет.

— Ладно, — сказал герцог, — но я всё-таки рад, что ты женат.

Глаза Питера сузились.

— Я женился не для того, чтобы основать династию.

— А я для того, — сказал герцог. Он встал и быстро подошёл к камину. — Не вини Хелен. Я столько времени валял дурака, что она от меня просто устала. Но мне жаль, что Уинифред не родилась мальчиком.

— Если рассматривать этот вопрос логически, — сказал его брат, — каждый мужчина либо производитель, либо нет. Но наше поколение не то ни сё. Ты хочешь, чтобы я обеспечил тебе подстраховку на всякий пожарный случай. Хорошо. Викторианец просто приказал бы жене исполнить свой долг. Но сейчас молодые люди просто отказываются признавать, что в этом вопросе существует хоть какие-то обязательства.

— Но я прошу тебя, Флим.

— Знаю, — сказал Питер, тронутый несмотря ни на что, услышав своё школьное прозвище. — И я понимаю твои аргументы. Но решение не в моих руках, и я не хочу, чтобы оно было в моих. Если у моей жены будут дети, то они будут для её радости, и не в качестве юридического документа, обеспечивающего безопасную передачу собственности.

— Ты обсуждал этот вопрос с Харриет?

— Она когда-то сама упоминала об этом.

Лицо герцога выразило живейшее любопытство:

— Ты имеешь в виду, что она категорически против?

— Нет. Ничего подобного. Но послушай, Денвер, я не хочу, чтобы ты говорил с ней об этом. Это было бы ужасно несправедливо по отношению к нам обоим.

— Я не собираюсь вмешиваться, — торопливо заявил герцог.

— Тогда какого дьявола ты вмешиваешься?

— Это не так. Я только спросил. Не нужно так кипятиться. — Он пожалел, что Питер оказался настолько проворен и на корню загубил его идею поговорить с Харриет и спросить её в лоб. Современная умная женщина, конечно, не должна иметь ничего против, и её поведение на обеде дало ему основание надеяться на лучшее. Но его брат, как всегда, полон странного, непостижимого упрямства. Однако, если бы дело было по какой-либо причине абсолютно невозможно, то Питер так бы и сказал. Герцог рискнул:

— Харриет одержала полную победу над Кроппингфордом. Он поведал мне, что она чертовски хорошая женщина.

— И не сказал никаких глупостей про неё! Я очень обязан Кроппингфорду.

— Ну, я считаю, что ты поступил абсолютно правильно, — сказал герцог. — Удачи вам.

— Спасибо, старина.

Герцог надеялся, что будет сказано что-то ещё, но обычно болтливый язык Питера сегодня находился в крепкой узде. Странное дело, думал герцог. Независимость. Молчание. Оговорки. Современный брак. Есть ли в нём хоть какое-то взаимное доверие? Скользкое дело, и никак его не ухватишь. По лестнице он пошёл первым, но на площадке остановился и с некоторым вызовом произнёс:

— Я посадил дубы в Булиер-Холлоу.

Дубы! Питер твёрдо выдержал взгляд брата и сказал без всяких эмоций:

— Там им будет хорошо.

У двери дома их ожидал «даймлер». Питер сказал:

— Ты не слишком против, если я дойду до дома пешком? Мне хотелось бы подышать.

— Не против, а можно мне с тобой?

— Не замёрзнешь?

— Это в норковой-то накидке невесты? Не думаю.

Питер взмахом руки отпустил автомобиль и подал руку Харриет. Они поднялись по ступенькам к колонне герцога Йоркского, [34] и при слабом искусственном освещении увидели множество людей, идущих по Мэлл. [35] Не проронив ни слова, они вновь спустились и присоединились к потоку людей, текущему ко Дворцу. Харриет была рада, что надела накидку, поскольку дул свежий ветер при ясном небе, было сухо и морозно. Вдоль Мэлл стояли припаркованные автомобили. Памятник королеве Виктории [36] был окружён стоящими людьми; другие толпились перед оградой Дворца; некоторые взбирались наверх, держась за прутья. Толпа волновалась, перемещаясь мимо доски объявлений, висящей на воротах.

Питер сказал:

— Постой здесь, Харриет, под этим фонарным столбом, а я попытаюсь протиснуться и прочитать.

Харриет прислонилась к столбу. Толпа вокруг неё состояла из всевозможных людей: мужчин и женщин, некоторые в вечерних туалетах, некоторые плохо одетые и дрожащие на ветру. Они переговаривались друг с другом необычно приглушёнными голосами и с почтительным волнением. Мимо группы прошли несколько мужчин, разговаривающих по-немецки. Затем, окружённый толпой, мимо Харриет проплыл полицейский.

— Каков последний бюллетень? — спросила она.

— Ещё не выносили, — сказал он и направился дальше.

В толпе рядом со Дворцом началось движение. Вернулся Питер:

— Там сказано: «Жизнь Его Величества приближается к мирному завершению».

— Хочешь остаться и следить? — спросила она.

— Нет необходимости, — сказал он и, вновь предложив руку, увёл её. Они молча шли вверх по Сент-Джеймс-стрит, переходя от островка к островку искусственного света, пересекли Пиккадилли и вошли в квартал Мейфэр. Когда они поворачивали на Одли-Сквер, он сказал:

— Странно, как все эти люди выходят на улицы, как собираются в одном месте.

— Как хор в греческой трагедии, — сказала она. — Возможно, именно поэтому хор кажется нам совершенно естественным — люди всегда собираются…

— Когда времена меняются, — сказал он, поворачивая ключ в замке.

Извлечение из дневника Гонории Лукасты, вдовствующей герцогини Денверской:

21 января

Допоздна слушала радионовости о бедном дорогом короле. Никаких изменений в бюллетенях, но Франклина вернулась после выходного и сказала, что улица полна людей, просто слоняющихся. Позже проснулась от криков на улице. На небольших переносных часах около кровати три утра. Разносчик газет громко кричал: «Король умирает! Читайте подробности — король умер!» Открыла окно, чтобы попросить газету, но лишь увидела Франклину в халате, бегущую за ним с этой же целью. Мы вместе пили какао и читали сообщение на первой странице — в чёрной рамке. Очень хорошо помню его маленьким мальчиком в матроске в Виндзоре, когда меня привезли туда поиграть с ним. Помню, как трудно было сделать так, чтобы он победил в бадминтон. Кажется, это было только вчера. Немного поплакала, возвратившись в кровать, но не о величавом старом короле, а о том маленьком мальчике. Как глупо. Часто просто не можешь сдержаться и не быть глупой…

3

О, миссис Корни, какая перспектива! Какой благоприятный случай, чтобы соединить сердца и завести общее хозяйство!

Чарльз Диккенс [37]

Супружество… не более, чем форма дружбы, признанная полицией.

Роберт Льюис Стивенсон [38]

Хотя в силу ложной тенденции образованного человека приуменьшать свою роль Харриет была склонна считать своё участие в домашних делах пренебрежимо малым, она обнаружила, что домашней жизни присущи свои проблемы. Имелось, например, довольно тонкое дело Эммануэля Гриффина, лакея. Было решено (частично в его собственных интересах), что его будут звать «Уильям», но несколько его друзей, интересующихся политикой, убедили его видеть в этом проявление тирании высшего сословия. Он обиделся и надерзил Мередиту. Проблема разрешилась извинениями с его стороны дворецкому и восстановлением (при полном согласии сторон) имени, данного ему при крещении. Затем последовали трения между ним и шофёром, Альфредом Фарли. Фарли, жаловался Эммануэль, подогнал автомобиль к парадной двери и «спокойненько расселся там, распевая Рождественские гимны», в то время как Эммануэль, по горло занятый делами и с руками, полными ковриков, никак не мог выразить своё возмущение. Ссора достигла кульминации именно в тот момент, когда Питер был вызван в Денвер по семейным делам. Харриет, оставшаяся главой, предложила благородно уладить спор в котельной. Результат оказался удовлетворительным: один синяк под глазом, одна рассечённая губа, и неожиданное решение Эммануэля принять для повседневного ношения имя «Томас».

Затем имелась личная горничная Харриет, экспериментальная новинка, принятая с осторожным сопротивлением. Харриет, от природы неупорядоченного человека с укоренившейся привычкой к воинственной независимости, пугала сама мысль о том, чтобы чему-то там учиться у какой-то девицы-горничной. Даже находчивая вдовствующая герцогиня оказалась в замешательстве. И тогда именно Питер, использовав неожиданную четверть своих бесконечных знакомств, представил Джульетту Манго. Она была дочерью работника кинотеатра и, к несчастью, привлекла к себе внимание властей, таская иллюстрированные журналы с книжных лотков. В остальном её прошлое и характеристики были на высоте, а воровство ограничивалось журналами. На дознании выяснилось, что единственным мотивом к нарушению закона было желание вообразить себя в том чужом мире богатых, одежда, дома и деятельность которых украшали страницы Vogue и Country Life. По поводу кино (более распространённый источник для утоления подобных аппетитов) она жаловалась, что «по большей части люди там одеты неправильно, и настоящие сливки общества так себя не ведут».

Питер, чувствуя, что любого человека, страдающего от таких вполне естественных чувств, следует поощрить, посоветовался с чиновником, осуществляющим надзор за условно осуждёнными, и устроил её на работу к портнихе, где она прекрасно проявила себя. В сентябре после помолвки, обнаружив мать на грани нервного срыва, а невесту в состоянии подавленной паники, он разыскал мисс Манго и привёл домой ради эксперимента. Собеседование прошло удовлетворительно, он вызволил её из мастерской и направил подучиться парикмахерскому искусству, и вот теперь она оказалась здесь на Одли-Сквер, сопровождаемая целой библиотекой руководств по этикету и полным собранием сочинений мистера П. Г. Вудхауза, [39] которое, довольно справедливо, считала точнейшим справочником по жизни общества как на нижних, так и на верхних этажах. Как у д’Артаньяна, у неё не было никакой практики, но имелись глубокие знания теории профессии, как университетский учёный, она впитывала информацию из печатного текста, — короче говоря, у неё был ум такого типа, с которым Харриет знала, как иметь дело.

Сама же мисс Манго была в восторге от воплощения собственной мечты. Она считала, что всё должно подчиняться правилам. Обращение к ней по фамилии давало ей острое удовлетворение, строгость одежды и чопорность манер заставили миссис Трапп выглядеть рядом с ней расфуфыренной, а Бантера несдержанным. В свободное время она посещала театры и ходила в кино (уже звуковое), отмечая ошибки в поведении людей и рассылая гневные письма на киностудии. Казалось, она рассматривала Питера как героя кинофильмов, который, каким-то чудесным образом, оказался безукоризненным в каждой мелочи, и соответственно относилась к нему с нескрываемым обожанием. Её уважение к мистеру Бантеру, как к продюсеру Питера, было хотя и глубоким, но слегка омрачено конкуренцией. Она настолько стремилась, чтобы её собственное шоу конкурировало с его произведением, что Харриет почувствовала себя обязанной помогать, проявляя вынужденный интерес к нарядам.

Имелись также тайны и проблемы в повседневных домашних делах. Казалось, Мередиту просто по положению надлежало чистить серебро, тогда как миссис Трапп лично мыла севрский столовый сервиз. [40] В компетенцию посудомойки входили лишь прозаические тарелки и чашки. Харриет приступила к изучению этих домашних тайн с антропологическим любопытством — понятно, что она-то была из другого племени, — но затем однажды пришла в замешательство, обнаружив, Бантера за чисткой прекрасной пары строгих серебряных подсвечников, которые украшали приставной столик в библиотеке.

— Но Бантер, почему за этим не следит Мередит? — спросила она.

— Его светлость особо привязан к ним, миледи, — сказал Бантер, делая паузу в занятии. — Думаю, они у него с тех пор, как отец подарил их ему для украшения комнаты в Баллиоле. Они работы Поля де Ламери, миледи, лондонского серебряных дел мастера, приблизительно 1750 года. Я всегда чищу их сам.

Помимо привилегии, дарованной паре подсвечников, сам владелец дома дал новые направления для открытий. Его жена уже поняла, что у него имелись и другие интересы в жизни помимо крикета, преступлений и старинных книг, — теперь она увидела, что эти интересы приняли практическую форму совещаний с агентом по недвижимости, занимающих в среднем два утра в неделю. Этот агент работал на внешней границе северного Лондона в быстро растущем районе. Оказалось, что Питер не просто был обладателем земли, но фактическим владел большим количеством недвижимости и имел под командой архитекторов и строителей. Мистер Симкокс, агент, непрерывно суетился, доставляя наброски, корреспонденцию и светокопии. Питер с бесконечным терпением вникал в мельчайшие детали, как если бы, по замечанию потрясённой Харриет, он специально хотел опровергнуть мнение, что богатство и титул заставили его потерять связь с живым миром и обычными проблемами простых людей. С другой стороны, он был эстетически безжалостен, поэтому особенностями владений Уимзи был простор и комфорт в пабах, сверкание раковин в посудомоечной, и свирепое вето владельца на всякие бунгало, оцинкованное железо, и фахверковые здания — эти ублюдки эпохи Тюдоров.

У Питера были и личные предпочтения, с которыми приходилось считаться. Его физическая подготовка иногда озадачивала Харриет. Хотя он при необходимости мог скакать на лошади, плавать и играть в крикет, он не обладал ни одним из признаков спортивного наркомана. Тем не менее, он был в прекрасной форме и за исключением случайной головной боли на нервной почве, казалось, никогда не болел. За этим следили месье д'Амбуаз и мистер Матсу. Харриет предпочитала месье д'Амбуаза, несмотря на его нудные и едва ли заслуживающие доверия рассказы, призванные доказать его происхождение от Большого Бюсси. [41] Он относился к Питеру с должным уважением и хвалил за успехи в фехтовании. Напротив, мистер Матсу, жилистый японец, который едва доставал до плеча своего ученика, был лаконичным и скупым на похвалы. Любой мог считать Питера опытным борцом джиу-джитсу, пока не видел, как мистер Матсу легко укладывает его на ковёр, обращаясь с ним так, как какая-нибудь проворная горничная с громоздким ватным одеялом. Мистер Матсу не видел Питера в течение нескольких месяцев и нашёл, что тот сильно сдал.

— Ничего не поделаешь, Матсу, — сказал Питер, кряхтя под сильными руками массажиста. — Я не молодею, ты же понимаешь.

— Не слишком старый, — грубовато ответил мистер Матсу. — Слишком много ресторана, слишком много автомобиля, слишком много жены.

— Да будь ты проклят, — ответил Питер и в следующей схватке уложил мистера Матсу на спину и удерживал почти шесть секунд.

— Лучше, — сказал мистер Матсу, освобождаясь от захвата, — но, пожалуйста, не выходи из себя: очень плохо выходить из себя в длительной схватке.

Затем имелся ещё целый ряд причуд и нелепостей: бесконечное ничегонеделание в ванной; мучительная шумиха из-за вскочившего прыщика или небрежно закрытого зонтика; какой-то иррациональный ужас перед тем, что однажды придётся носить зубные протезы, — это заставляло милорда спешить к дантисту при первых признаках проблемы, нарушая все договорённости. Были инкунабулы [42] и фортепьяно, здоровье которых требовало ежедневного измерения температуры в библиотеке и музыкальной комнате; была страсть к ритуалам, в результате которых, например, за обеденным столом их разделяло десять футов красного дерева, и, чтобы задать какой-нибудь вопрос, Харриет приходилось посылать лакея. И существовал нелепый контраст между застенчивостью Питера как мужа и его уверенностью в себе как любовника, в результате чего в постели он не подавлял чувств и был воплощением страсти, в то время как его ненависть к любому публичному выражению эмоций уравновешивалась лишь его сокрушительной откровенностью при полном игнорировании присутствия собственных слуг.

Леди Питер Уимзи, глубокомысленно покусывая мундштук, сделала паузу в работе и посмотрела в окно. Она начинала понимать, почему иногда брак препятствует карьере писателя. Эмоции любви — во всяком случае, свершившейся и удовлетворённой любви — вовсе не стимулируют творческое воображение, а погружают его в сон. Отсюда, предположила она, недостаток действительно радостных стихотворений о любви на любом языке. Этим утром она потратила впустую бездну времени просто вследствие полной неспособности сконцентрироваться. Но днём она села с решимостью закончить главу. На улице шёл безжалостный дождь, поэтому искушения выйти не возникало; Питер отправился на какую-то деловую встречу, поэтому, удалившись с глаз долой, он вполне мог временно уйти и из сердца вон. В небольшой комнате, примыкающей к кабинету Харриет, мисс Брейси, секретарша, сидела перед молчащей пишущей машинкой, с тихим укором занимаясь вязанием джемпера. Мисс Брейси всегда выглядела укоряющей, если перед ней не было рукописи для перепечатки. Она была быстрой и эффективной работницей, и стоило большого труда постоянно обеспечивать её занятость.

«Просто прорва какая-то!» — подумала Харриет. Она зажгла новую сигарету и аккуратно разместила локти на столе, готовясь вернуться к подробному и научному описанию десятидневного трупа, выловленного полицией из городского резервуара с водой. Это был именно тот объект, который способен отвлечь от мечтаний.

Но, как писал доктор Донн в своих проповедях, она была в том настроении, когда готов бросить занятия из-за «жужжания мухи, грохота кареты, скрипа двери…» [43] Звон упряжи и цоканье копыт под окном были звуками, достаточно необычными, чтобы их исследовать. Она выглянула наружу. Брогам [44] с толстым кучером и двумя жирными, с лоснящейся шкурой лошадями подъехал и остановился перед дверью. Было очевидно, что с визитом явилось нечто значительное — что-то, что никогда не заехало бы к мисс Харриет Вейн, но способно в любой момент без предупреждения потребовать доложить о себе леди Питер Уимзи. Её светлость, подавляя естественное побуждение мисс Вейн вытянуть шею из окна как можно дальше, положила на стол ручку и задалась вопросом, одета ли она соответствующим образом, чтобы встретить гостью независимо от того, что за добрая фея выпорхнет из этой тыквы-кареты.

Прибыла карточка на подносе.

— Графиня Северна и Темзы, миледи. Ваша светлость дома?

Очевидно, просто необходимо быть дома для леди Северн, которая достигла невероятного возраста и заработала ужасную репутацию. Харриет слабо пролепетала, что дома, и сохранила достаточно самообладания, чтобы не броситься бегом в холл, а подождать, пока грозная ветхозаветная старуха поднимется в гостиную и переведёт дух.

Когда после приемлемой паузы она вошла, то обнаружила леди Северн сидящей на диване с невероятно прямой спиной, руки её опирались на трость, а глаза не мигая смотрели на дверь. Помещение было большим, и Харриет, пересекая его, чувствовала, что руки и ноги как будто стали чужими. Но всё же писатель, сидящий в ней, мгновенно оценил гостью как заплесневелого старого стервятника, хоть и в чёрной бархатной шляпке без полей.

— Как поживаете? — произнесла Харриет. — Пожалуйста, не вставайте. Очень любезно с вашей стороны заехать.

— Ничуть, — парировала леди Северн. — Чистое любопытство. Единственный приятный грешок, который у меня остался. На прошлой неделе мне стукнуло девяносто, поэтому я могу поступать, как мне нравится. Спасибо, да, я в полном порядке. Я приехала, чтобы взглянуть, на чём женился Питер, — вот и всё.

— Но это очень любезно с вашей стороны, — повторила Харриет. — Вы легко могли бы послать за мной.

— Конечно могла, — согласилась леди Северн, — но тогда тут же прискакал бы и Питер, чтобы защищать свою собственность. А сейчас я знаю, что он не помешает.

— Он будет очень жалеть, что разминулся с вам.

— Весьма возможно. Гм. Ну, у тебя, похоже, очень живое лицо и брови есть. Брови вышли из моды — я устала смотреть на яйца вместо лиц. И у тебя крепкая кость. Кожа выглядит здоровой, если это естественный цвет.

— Да, лишь немного пудры.

— Гм. Ты подходишь. Хелен Денвер — дура. Ну, и как тебе это нравится?

— Что именно, леди Северн?

— Быть частью собственности Уимзи.

— Питер не рассматривает меня как часть собственности.

— Наверное нет. Всегда отличался благовоспитанностью. Превосходен в постели, по крайней мере, некоторые мне так говорили.

Харриет сказала серьёзно:

— Не думаю, что они должны были об этом говорить.

Несмотря на все усилия уголки её рта дёрнулись, и стервятник вновь усмехнулся.

— Ты совершенно права, моя дорогая, не должны. Не расскажешь — я не узнаю. Никогда ничего не рассказывай мне, я всегда так говорю. Ты его действительно любишь?

— Да. И готова повторять это снова и снова.

— Тогда почему ты не вышла за него раньше?

— Упрямство, — сказала Харриет и на сей раз открыто улыбнулась.

— Пф! Вероятно, ты — первая женщина, которая когда-либо заставляла его ждать. А как ты ведёшь себя с ним теперь: лобызаешь пальцы его ног или заставляешь делать стойку и просить?

— А вы что посоветуете?

— Честные отношения, — резко произнесла старая леди. — Мужчина не становится лучше, если его изводить. Ты меня развлекаешь. Большинство этих молодых женщин очень скучны. Они или обижаются или считают, что я кричу. А ты как думаешь?

— Я думаю, — сказала Харриет, чувствуя, что, если уж суждено быть повешенным за ягнёнка, почему бы не украсть овцу, — вы ведёте себя как книжный персонаж. И думаю, что делаете это нарочно.

— Ты довольно проницательна, — заметил стервятник.

— Когда я помещу вас в книгу, — продолжила Харриет, — я особенно подчеркну этот аспект вашей психологии.

— Хорошо, — сказала леди Северн. — я закажу шесть экземпляров. И обещаю жить, пока книгу не издадут. Ты собираешься иметь детей или только книги?

— Ну, — благоразумно заметила Харриет, — с книгами легче определиться. Я имею в виду, что знаю, как производить книги.

— О, понимаю, — сказала леди Северн и доказала это тем, что добавила: — хорошая девочка. Ты должна приехать посмотреть на моих сиамских кошек. Я их развожу. У меня шесть детей, десять внуков и только три правнука. Кошки надёжнее.

— Думаю, у них всё гораздо проще, — предположила Харриет. — Никаких экономических проблем и никакой длительной супружеской жизни.

— Тут ты ошибаешься, — торжествующе произнесла леди Северн. — Сиамцы очень моногамны. Как и Питер, но не все это знают. А ты знала?

— Подозревала. Надеюсь, вы останетесь к чаю?

— Вежливость? Или хорошая, как там сейчас говорят, копия?

— Это первая настоящая грубость, которую вы сказали мне, леди Северн.

— Так и есть, моя дорогая, и я приношу извинения. В наши дни очень многие не понимают разницы. Уже много воды утекло с тех пор, как меня в последний раз ставили на место. Очень бодрит. Ты мне нравишься, — добавила она резко. — В тебе хорошая кровь. Мне наплевать, где Питер тебя подобрал или чем ты занималась. Жаль, что я не моложе. С удовольствием сопровождала бы тебя, чтобы поглядеть на лица окружающих. Знаешь, что ты сейчас самая ненавидимая женщина в Лондоне?

— Ну, я как-то об этом не задумывалась. Вы считаете, это поможет с продажей?

Стервятник засмеялся баритоном.

— Не удивлюсь, — сказала она. — Да, я хочу чая. Настоящего чая. Не этого китайского пойла со вкусом прелого сена. А пока его готовят, ты можешь показать мне дом. Лестница? Чушь! Я всё ещё могу пользоваться конечностями.

Критические замечания леди Северн отличались своеобразной остротой.

— Как ты это называешь? Гостиная? О, музыкальная комната. Музыка Питера, как я понимаю. Это фортепьяно, которое было у него в квартире. Позволяет тебе прикасаться к нему? О, ты не играешь — ну, на твоём месте я бы и не начинала… О да, библиотека. Очень солидно. Без сомнения, книги Питера. А где ты держишь свои? Полагаю, у тебя где-нибудь имеется своя конура?

— Мы оба пользуемся этой, — тихо сказала Харриет. — У меня есть отдельный кабинет на первом этаже, а у Питера имеется небольшая комната для разговоров с архитекторами, агентами, полицейскими и прочими людьми. Вдовствующая герцогиня всё устроила превосходно.

— Мать Питера? Надеюсь, она хоть иногда советовалась с тобой. Мне нравится Гонория, но она всегда была полной дурой во всём, что касалось Питера… Комната домоправительницы? Ерунда, конечно я зайду. Вот так раз, да это же Трапп! Как поживаешь, Трапп? Надеюсь, поддерживаешь его светлость в порядке. Спасибо, если бы астма не стала лучше, меня бы здесь не было… Да. Я думала, что эта претенциозная лестница идёт только до второго этажа — эти георгианские здания все одинаковы… Чья спальня? Твоя? Кровать неплохая. Шторы вредны для здоровья.

— Но ведь они красивые, правда?

— Да, но в твоём возрасте неестественно чураться свежего воздуха. Или появилась новая мода — стремиться к духоте?

— Я никогда не жила среди действительно красивых вещей, — сказала Харриет в качестве извинения за шторы.

— Да, наверное не жила. Кем был твой отец? Сельский врач или что-то в этом роде? Нет, тогда вряд ли ты видела много кроватей эпохи Уильяма и Марии. [45] Затем в Блумсбери? Когда ты жила с тем поэтом, кто платил арендную плату?

Она задала вопрос так внезапно, что застала Харриет врасплох. После секундного колебания Харриет спокойно сказала:

— Расходы пополам.

— Пф! Могу держать пари, что знаю, кто из вас нёс тяжёлый конец бревна. Неважно, деточка, я не прошу выдавать этого человека. Ты его действительно любила?

— Теперь понимаю, что нет. Но он мёртв, и, пожалуйста, давайте оставим его в покое!

— О, не обращай на меня внимания. Мой любовник умер пятьдесят лет назад. Никто о нём не знал, что было удачно. Но я любила его, а это было неудачно. Питеру удаётся оставить беднягу мёртвого поэта в покое?

— Он никогда не упоминал его имени.

— Тогда и ты не копай под Питера. Пусть он будет таким, как есть. И пусть его женщины… барахтаться в раскаянии — просто потакать собственным слабостям. Не делай этого. Кто здесь спит? С какой стати ты поместила главную горничную рядом с этим слугой Питера? Никто не может быть более респектабельным, чем выглядит этот человек, — и, решительно стукнув в дверь, она вошла внутрь.

— Не знаю, там ли Бантер… — начала было Харриет, но Бантер, хорошо знавший её светлость, позаботился заблаговременно исчезнуть. Леди Северн сделала быстрый осмотр. Несмотря на неловкость, Харриет, которая до этого никогда не была в этой комнате, также осмотрелась.

— Меня всегда интересовало, есть ли у этого человека хоть какая-то личная жизнь, — сказала леди Северн. — Кто на всех этих фотографиях? Его жёны и родственники?

— Думаю, это братья и сёстры. У него их шесть, включая Мередита.

— Ваш дворецкий? А он женат? О да, вот он с тремя детьми. Что с ними стало?

— Полагаю, также работают слугами.

— Кто сделал все эти фотографии Питера?

— Бантер. Фотография — его хобби.

— Казалось бы, он видит Питера достаточно и без восьми фотографий. Наверное, это просто своего рода мания. Жаль, что Питер не очень красив — девочкам придётся трудно. Кто живёт на этом этаже? Лакей? Тот смазливый молодой человек? Следи за ним повнимательнее. Человеческая натура — это человеческая натура. А две другие девицы вместе? Ну, всё равно следи за ними. Гардеробная могла быть и хуже… Надеюсь, твой повар не использует этот электрокамин. В своё время повара не видели настоящей роскоши и дорогого электричества… Что собираетесь сделать с теми двумя комнатами?

— Не знаю, — глубокомысленно произнесла Харриет. — Мы могли бы держать там кроликов, как вы считаете?

— Кролики? — вскричала леди Северн в большой тревоге. — Боже, деточка, выбрось это из головы: все эти четвёрки и пятёрки близнецов — в этом есть что-то вульгарное. Заставляет мужчину чувствовать себя дураком. Такие вещи нужно оставлять для зоологических садов. Даже не мечтай о кроликах. С подсознанием шутить опасно. И не думай ни о чем, чего не хотела бы иметь. Мне наплевать, что говорит Денвер или Питер. Мужчины — во многом фарисеи и всегда оставляют нести тяжёлое бремя женщинам. Стая глупых павлинов! Уж я-то знаю. У меня были муж, три сына, два внука и больше любовников, чем известно большинству, и между всеми ними ни на полпенса разницы. — Она резко замолчала. — Я хочу чаю.

В гостиной они обнаружили не только чай, но и Питера, который выглядел, как провинившийся школьник:

— Дорогая леди Северн, — в его голосе слышалось нехорошее предчувствие.

— Пф! — выдохнула леди Северн. — Я приехала посмотреть и осталась на чай. Мне понравилась твоя жена. Она меня не боится. Ты хорошо о ней заботишься? Ты выглядишь отвратительно самодовольным, и лицо располнело. Надеюсь, ты не высасываешь из неё все соки. Ненавижу мужей, которые так поступают. Садись.

— Да, крёстная…

(Таким образом, всё-таки в карете-тыкве действительно оказалась фея-крёстная…)

Харриет разливала чай, в то время как Питер начал длинную серию вопросов об обширной семье леди Северн и знакомых до третьего и четвёртого поколений, [46] включая поколения её кошек. Казалось, он был полон решимости удерживать беседу на территории противника и под сэндвичи с огурцом, и под пирог с фруктами, и под принесённый новый чайник.

Но в конечном счёте он всё же совершил стратегическую ошибку:

— Очень приятно видеть вас здесь, крёстная. Вы одобряете дом?

— На несколько лет вам его хватит, — любезно сказала леди Северн. — Как собираетесь назвать детей?

— Матфей, Марк, Лука и Иоанн, [47] — сказал Питер, стараясь не смотреть графине в глаза. — Емима, Кассия и Керенгаппух. [48] После этого мы перейдём к девяти музам и царям Израиля и Иудеи. А затем есть ещё главные и второстепенные пророки и одиннадцать тысяч девственниц Кёльна. Ваша карета ждёт, крёстная, и лошади простудятся.

— Очень хорошо, — сказал стервятник. — И не старайся улыбаться мне и хлопать ресницами — не сработает. С тех пор, как какой-то идиот сказал, что у тебя есть обаяние, ты пытаешься его проявить. Не надо. Это глупо, впустую тратишь на меня время. Ты не мой белобрысый мальчик.

— Разве нет? — удивилась Харриет. — А у меня сложилось впечатление, что да.

— Мне очень жаль, — сказал Питер. — Я знал, что нам однажды придётся прыгнуть через этот обруч, но никогда не предполагал, что она явится лично. Она никогда не выезжает ради других. Должно быть, испытывала невыносимые муки любопытства в течение последних трёх месяцев. Во время свадьбы она, к счастью, оказалась прикована к постели в Девоне. Она действительно была так ужасна с тобой?

— Нет. Ничего не имею против неё.

— А я имею. Только что перенёс самый ужасный разнос в своей жизни, когда голова всунута в окно кареты, а всё остальное под дождём. Тщеславный, эгоистичный, невротический, никогда и рукой не пошевелил ни для чего, женился на девочке вдвое сильнее меня духом и ждёт, что она будет сидеть без дела и держать меня за ручку. Родился с серебряной ложкой во рту, и всё, что смог сделать, это размахивать ею направо и налево и принимать напыщенные позы. А этот проклятый дурень-лакей стоял при этом, ожидая, чтобы подать накидку, но не посмел укрыть ею мой круп. Стоит ли прострела или пояснично-крестцового радикулита возможность прослушать лекцию под дождём?

— Думаю, даже блуждающей почки, моя прелесть.

— Не смейся надо мной, Харриет, моё чувство собственного достоинства не выдержит. Этого ещё мало. Если бы ещё я был красив! У нудного Аполлона был, по крайней мере, ряд черт, которыми можно гордиться, но я-то почему должен задирать нос… или хвост, я не расслышал и не посмел переспросить. [49] Я редко видел крёстную в такой прекрасной форме; должно быть, она показалась тебе в высшей степени экстраординарной. Фактически, она сказала мне, что да.

— Она считает, что мои брови забавны.

— О, это всё объясняет. Мои были для неё печальным разочарованием. Фактически, я никогда не спрашивал, как ты смогла примириться с такими бледными и жидкими бровями, как мои.

— Не слабая канара, а амброзия, [50] — сказала Харриет, серьёзно посмотрев на него.

— Разве мы уже не отыграли эту цитату? И не относилась ли она к чему-то более глубокому? [51] — спросил он, улыбаясь.

— Возможно. Тогда твои брови должны быть далёкими Бермудами. [52]

Были, конечно, и собственные друзья: несколько женщин с верным сердцем, которые не покинули корабль и в лихие времена, и множество литературных знакомых, которые приезжали выразить восхищение домом и проявляли явное любопытство к тому, как ей удаётся приспособиться к новым условиям. С такими было просто, и Питер был очень мил с ними всеми — кроме одного отталкивающего молодого романиста, который тонко иронизировал над тиражами Харриет и положил непогашенный окурок на шератоновский столик. Он в спешке ретировался, почувствовав сгустившуюся атмосферу. Заходил Драммонд-Тейберс, приведя с собой сэра Джуда Ширмана, который владел тремя театрами и с доброжелательным интересом спросил у Харриет, не подумывает ли она написать когда-нибудь что-нибудь для сцены. «Нет, боюсь, что нет. Боюсь, стремление не быть мелодраматичной заставило мои мысли не быть драматическими, tout court». [53]

— Ну, роман может быть очень хорошим романом и при этом прекрасной основой для пьесы, — сказал он. — Просто иногда читаешь что-то и понимаешь, что оно, ну, в общем, сценическое, легко адаптируемое.

— О, я знаю, что вы имеете в виду, — сказала Харриет. — Или, по крайней мере, со мной часто наоборот. Иногда видишь пьесы, которые, кажется, просто вышли из романов. Вы видели в прошлом месяце «Высокое собрание» [54] в Кембриджском театре?

— Увы, нет, — ответил сэр Джуд. — Но поэзия — ещё более интересный случай. Что вы думаете об «Убийстве в соборе»? [55]

— Она великолепна на бумаге, — сказала Харриет. — Но мы не видели её на сцене.

— Настоятельно советую посмотреть, — сказал Ширмен. — Замечательная драма.

— То, что она в стихах, не мешает? — спросил Уимзи.

— Нет, когда стихи достаточно хороши, — сказал сэр Джуд. — Некоторая часть общества начинает гордится собой, встретившись с прекрасным языком.

Вскоре после этого Харриет пригласила на обед своего издателя. Мистер Драммонд-Тейбер держался чрезвычайно хорошо, предусмотрительно разговаривая с Питером о Муссолини и ситуации в Абиссинии, и лишь дважды выразил беспокойство о литературном будущем Харриет.

Но вид его встревоженных и молящих глаз вынудил Харриет столкнуться с главной проблемой писателя-семьянина: я действительно писатель или лишь писатель faute de mieux? [56] Если ты действительно писатель, то нужно писать и писать именно сейчас, пока рука ещё помнит, мастерство ещё не выветрилось из головы и не утрачен контакт с людьми. Стоит немножко задремать, немножко отдохнуть, подложить руки под голову для удобства, — и сон может перейти в бесконечную летаргию в ожидании рассвета, который никогда не наступит.

Но не в этом состояла главная проблема. Настоящей проблемой был Питер. Он позволил думать, как о само собой разумеющимся, что она будет писать. Он сформулировал принцип, что работа стоит выше личных заморочек. Но действительно ли он так считает? Не каждый желает видеть, как осуществляются его же собственные принципы, доставляя при этом неудобства ему же. И если хоть когда-либо придётся встать перед выбором: кем быть — Харриет Вейн или Харриет Уимзи, тогда не имеет значения, что выбрать, поскольку победа одной означает, что другая потерпела поражение. Разговор ничего не прояснил, единственный способ всё узнать состоял в том, чтобы начать писать и посмотреть, что произойдёт.

Первым, что произошло, было осознание, что новая книга станет трагедией. Предыдущие книги, написанные в ту пору, когда их автор проходил через чёрную трясину бед и страданий, — все были интеллектуальными комедиями. Физическое и эмоциональное удовлетворение привели к тому, что словно открылись врата ада. Харриет, всматриваясь из любопытства в видения, создаваемые собственным воображением, видела перед собой с какой-то странной и притягательной полнотой драму страдающих душ. Ей достаточно было пошевелить пальцем, чтобы заставить марионеток задвигаться и начать жить. Она очень удивилась и (извиняясь) поставила этот интересный психологический парадокс перед Питером, чтобы исцелиться. Его единственный комментарий звучал так: «Ты меня несказанно успокоила».

С такой поддержкой, если можно её так назвать, она продолжила варить своё адское варево. После недели работы ей понадобилось немного технической информации, и, войдя для этого в библиотеку, она обнаружила Питера, критически разглядывающего фолиант с готическим шрифтом.

Он вопросительно поднял голову.

— Наконец-то я извлекла труп из резервуара, — объявила Харриет.

— Очень рад. Как добросовестный домовладелец, я уже начинал беспокоиться о городском водоснабжении.

— Мне тут нужно кое-что найти, но, может быть, ты мне поможешь. Всё о загрязнении воды, о сточных водах, о фильтрах и прочем. И что городской совет — это в компетенции городского совета? — сделал бы в связи с такой ситуацией… или должна быть водная коллегия? У меня есть комичный санитарный инспектор, с которым я предпочла бы работать.

— Я попытаюсь, — сказал Питер, делая аккуратное примечание на листке бумаги, прежде чем закрыть фолиант. — Это что: Лондон, большой город, провинциальный город или просто посёлок? Откуда он получает воду? Каков объём резервуара? Сколько времени тот тип был внутри, и как сильно он, скажем так, продвинулся на пути к полному развоплощению?

— В этом-то и проблема, — сказала Харриет. — Смогут ли эксперты точно сказать, сколько времени тело находилось в воде? Могут иметься сомнения относительно срока?

— Ты хочешь, чтобы сомнения были?

— О да. В идеале я хотела бы, чтобы казалось, что тело пробыло в воде намного более короткий промежуток, чем на самом деле. Если это можно сделать правдоподобно.

— Ну, почему бы не вытащить его на некоторое время на берег, а потом снова погрузить. Это здорово спутало бы временные рамки.

— Но вытащенное тело найдут.

— Не обязательно. Предположим, ты положила его в воду не в муниципальном резервуаре, а где-нибудь в Хайгейтских прудах. Они — один из источников реки Флит, давным-давно заключённой в трубу и исчезнувшей с глаз долой, а теперь и из сердца вон. У меня есть несколько интересных старых карт, которые помогли бы тебе проследить её.

— Но разве его не вынесло бы просто в Темзу, где его быстро обнаружили бы?

— Нет, потому что эти затерянные старые реки часть времени пересыхают. Имеется система перехватывающих коллекторов. Взгляни на карту, видишь: старые реки подходили к Темзе примерно под прямым углом; они были чрезвычайно загрязнены и были рассадниками холеры и дизентерии. Так вот, после «Великой вони» 1858 года…

— Что такое «Великая вонь»? — спросила очарованная Харриет.

— Зловоние от периодически возникавших в Темзе островков из нечистот, причём настолько ужасное, что на окнах Вестминстерского дворца пришлось повесить занавески, пропитанные хлорной известью, чтобы члены парламента могли заниматься текущими делами.

— Значит, им пришлось предпринять какие-то шаги?

— Да. Инженер по имени Джозеф Базэлджет, имя которого должно было бы стать бессмертным и известным каждому школьнику, если бы в мире существовала справедливость, построил перехватывающие коллекторы, идущие параллельно Темзе на трёх уровнях, и по ним нечистоты уносятся дальше и вливаются в Темзу ниже Лондона. Смотри, вот здесь на карте они бегут с востока на запад.

— Они всё ещё работают?

— Да. Конечно, около устьев теперь имеются очистные сооружения. И бедные сточные реки всё ещё бегут забытые у нас под ногами. Где вы, потоки прошлых лет? Уолбрук, Флит, Уестборн? [57]

— Значит Уэстборн-Гров когда-то была просто рощей у западного ручья? [58] Забавно, что никто не останавливается подумать, что же в действительности означают названия мест — с тем же успехом они могли бы называться и на китайском.

— «В речном далёком крае, что утомил меня…» [59] Видишь ли Харриет, я имел в виду, что, если твоё тело засосало в подземную систему рек на Хайгейтских прудах, его могло бы вынести во Флит поэтапно: сначала к коллектору на верхнем уровне, где его задержит плотина, затем во время ливня вода смывает его с плотины и тащит до среднего уровня, затем ещё ниже и, наконец, в Темзу, чтобы напугать смотрителя маяка. Так подойдёт? Конечно, могут иметься решётки, водоводы и прочее. Я мог бы узнать, если хочешь.

— Ради красоты сюжета мы могли бы проигнорировать решётки, — заметила Харриет.

— Как я завидую твоей способности с лёгкостью брать факты или отбрасывать их, — вздохнул Питер.

— Мне придётся перенести место действия из сельской местности в город. Но спасибо, Питер, ты очень помог.

— Рад оказаться полезным, — сказал его светлость. — Теперь относительно воздействия на труп неоднократного погружения в грязную воду…

«В-третьих, — бормотала про себя Харриет, обуреваемая эмоциями, — брак создан для взаимного общения, помощи и комфорта, которые один должен получать от другого». — Она уселась за противоположную сторону стола, и они с упоением погрузились в статистику трупного разложения.

4

Удивительное дело, какая полная бывает иллюзия того, что красота есть добро.

Лев Толстой[60]

Некоторые женщины вовсе не красивы, а только так выглядят.

Карл Краус [61]

Именно мистер Пол Делягарди сочинил: «Нужно иметь комплект женщин, как рубашек: одна на день и одна на ночь». И когда ему указали, что это решение противно как закону, так и морали, он добавил, пожав плечами: «Pour être bonne femme il faut être bonne à tout faire», то есть хорошая жена должна быть хороша во всём. Закон (который, как сова Минервы, лучше видит ночью, чем днём) в своей мудрости уделяет больше внимания постели, чем столу, полагая, что удовлетворение одной потребности подразумевает и удовлетворение другой. Частичное оправдание этому — фокусирование внимания на наследовании собственности. Однако распространённая ошибка, — очень распространённая среди людей с недостатком конструктивного воображения в отношении искусства совместного проживания, — это считать, что потерянное на дневной карусели может быть возмещено на ночных качелях. Мистер Делягарди не разделял этого заблуждения и поэтому оставался холостяком. Он был слишком ленив и эгоистичен, чтобы применять к личным проблемам свою способность проникновения в суть вещей. Его больше привлекала возможность расслабиться и наблюдать ошибки, сделанные другими, чем давать яркий пример для подражания.

И всё же в построенной им жёсткой структуре оставалось уязвимое звено. Он обнаружил, что сама мысль о том, что его племянник Питер к прискорбию женат, расстроила его прекрасное пищеварение. Вопреки обычаю он предложил себя в роли адвоката житейской премудрости ещё до свершившегося, стремясь в этом особом случае предотвратить, а не просто посмаковать катастрофу. То, что в характере племянника были тайные уголки, куда не проникал сухой свет его собственной проницательности, он с сожалением сознавал. К настоящему времени он уже в течение почти тридцати лет помогал Питеру отделять дневные дела от ночных, сознавая всё это время, что для Питера это разделение совершенно искусственно. Наблюдая, как племянник теперь пытается осуществить рискованный синтез, как в химическом эксперименте, он осторожно держался в стороне: раз уж ничем не помочь, можно, по крайней мере, воздержаться от мельтешения под рукой экспериментатора. Наблюдать всегда было его métier; [62] но наблюдать с волнением — это было чем-то новеньким. Во время их краткой встречи в Париже лицо его племянника оставалось для него загадкой — это было лицо человека, который ничего не считает само собой разумеющимся.

С другой стороны, Лоуренс Харвелл с детства привык всё считать само собой разумеющимся. Он принял как очевидное, что должен был родиться богатым, должен быть популярным в частной школе и без труда получить степень в университете. Унаследованные капиталы отца были в надёжных руках, и он считал своё длительное процветание также само собой разумеющимся, как сделал бы любой разумный человек. Из книг он знал, что в наши дни богатство должно приносить пользу, следовать простым бесполезным удовольствиям — плохой тон, а лёгкое увлечение искусством и литературой не причинят вреда репутации. В результате он пришёл к заключению, что театр — ну хуже любой другой области, куда можно потратить лишние деньги. Как и большинство людей, он считал очевидным, что уже при чтении распознает хорошую пьесу, — это стоило ему множества провалов. Однако его уверенность в том, что он распознает хорошую пьесу, если её увидит, была более справедливой — поэтому не раз ему удавалось с успехом перенести в столицу провинциальные постановки. Он никогда до конца не понимал, почему некоторые из его постановок терпели фиаско, тогда как другие имели успех, поскольку у него не было аналитического склада ума. Театральные режиссёры, философский подход которых был чисто эмпирическим, наблюдали за его успехами, не ломая головы относительно причин, они тратили все силы на то, чтобы заставить его посещать репетиции, и с большим предубеждением принимали от него любую предлагаемую рукопись. Фактически, причина была очевидной. Он не мог представить пьесу, читая текст, потому что ему не хватало конструктивного воображения, но стоило показать ему постановку, и отпадала надобность в воображении — он принимал как само собой разумеющееся, что то, что нравится ему, нравится и британской публике, и в этом был прав, поскольку по вкусам и воспитанию он и был британской публикой.

Таким образом, он принимал как должное множество других вещей, которые обычно так и принимаются большинством, и в особенности — соответствие ночи и дня, на котором зиждется весь закон супружества. Он знал, что его собственный брак удачен, потому что ночное небо сверкало таким множеством таких роскошных созвездий, таким тропическим жаром и страстью, каких можно ожидать после восхода Сириуса [63]. Если последующий полдень и приносил иногда атмосферу Сирокко, [64] то в жаркий день её было естественно ожидать. Если одно сделано правильно, то и всё остальное, конечно, должно быть правильным, — это же аксиома. Верно, что счастья часто приходится добиваться, умолять, боролся за него, но он принял как очевидное, что женщина такова: она не бежит сломя голову навстречу желанию, а если бежит, то с ней что-то не так. Она инстинктивно противится страсти, но эта внутренняя борьба воспламеняет её несмотря ни на что; тогда она неохотно уступает, её сочувствие вызывает ответную реакцию. Никакой страсти без сочувствия, никакого сочувствия без любви, — поэтому её страсть служила надёжным доказательством любви. А так как каждый акт любви был актом уступчивости, нужно было быть благодарным за это; её капитуляция была настолько красивой — просто опьяняющий праздник, который до краёв был полон осознанием победы. Поскольку территория никогда не завоёвывалась, Александру, как любовнику, не было потребности искать для покорения новые миры — ему было достаточно вновь и вновь завоёвывать тот же самый мир.

Были моменты, когда Харвелл находил эту постоянно возобновляемую битву изнурительной. Подойти так близко, одержать такую безусловную победу, а затем не иметь возможности сесть и наслаждаться своим сокровищем в мире и покое, а быть вынужденным вновь вести бой — в этом было что-то разочаровывающее. Он считал, что действительно существовали мужчины, которые достигали в этом вопросе мирного взаимопонимания со своими жёнами. Это были мужчины, о которых пишут пьесы: весёлые, глуповатые, всем довольные мужчины, которым всегда наставляют рога в третьем акте под иронические смешки даже зрителей балкона — этой цитадели благопристойности. Автор всегда пояснял, что эти мужчины не пробуждают страстного отклика в своих жёнах; отсюда следовал вывод: пока вы можете пробуждать страсть, всё у вас будет хорошо. Что касается тех пьес, в которых женщины отдаются страсти со всеми подряд, они однозначно относились к извращённым и очень редко давали сбор, а если пьеса и давала сбор, то потому, что публика не считала это правдой. Пьеса, в которой муж и жена мучили друг друга целых три действия и примирялись как раз перед занавесом, была беспроигрышной, поскольку несла в себе печать настоящей любви, очень характерной и соответствующей общепризнанному опыту.

Лоуренсу Харвеллу было приятно сознавать, что взамен любви и красоты — женских даров от Розамунды — он мог предложить подарки, присущие мужчине. Он мог предложить защиту и любовь, а также всю роскошь, даваемую богатством и положением и на которую красота и женственность давала ей право. Их роман был настоящим романом того старомодного толка, который никогда (независимо от того, что говорят интеллектуалы) не устареет. Из всех сказок наиболее романтична вечная сказка о Золушке. Простое доброе любопытство заставило Харвелла навести справки о благосостоянии дочери старого Уоррена. Его собственный отец довольно внезапно скончался к концу суда над Уорреном, решение которого определило не выполнившему своих обязательств директору короткий, но пагубный срок заключения. В результате Харвелл остался один, полный сострадания ко всем сиротам. В конце концов, девочка была ни в чём не виновата. Он разыскал её и пристроил в салон мадам Фанфрелуч на Бонд-стрит, где она засияла подобно Золушке в том, что ей не принадлежало. Мадам Фанфрелуч, эксцентричная добрая фея коммерции, весьма любезно отнеслась к принцу-Очарованию, когда он прибыл со стеклянной домашней туфелькой и золотым кольцом, чтобы похитить её самую красивую манекенщицу. Если она надеялась, что принцесса в будущем примет участие в её бизнесе, то глубоко разочаровалась: для Розамунды любое создание мадам Фанфрелуч носило на себе следы помела и тыквы, и девушка постаралась как можно скорее забыть этот неприятный эпизод из своей жизни. Неудивительно, что она встретила своего спасителя с восторженной благодарностью, но, к счастью, этим всё не ограничилось. Восторги были настоящими и взаимными. Принц нетерпеливо нагнул голову, чтобы пройти под косяком скромной двери, а Золушка избавилась от своего тряпья и радостно вступила в его королевство.

«Что касается двух злых сестёр, их посадили в бочку с торчащими гвоздями и скатили с крутого холма в море». Именно так заканчивалась сказка в здравые былые времена. Некоторые версии даже добавляли довольно грубо: «Так и настал конец им, и скатертью дорога!» Современные версии, отличающиеся повышенной чувствительностью, смягчают концовку. Злые сёстры — или в данном случае выродок-отец — должны быть великодушно прощены и даже сделаны финансово не зависящими от спасителя. Конечно, десять месяцев среднего режима ни в коем случае не были концом для мистера Уоррена. После освобождения он поселился на водном курорте южного побережья и получал скромную пенсию. Время от времени он навещал дочь и был снисходительно принят великодушным принцем. Он действительно не был целиком виноват в своём позоре: он не хотел ничего дурного, а просто позволил использовать своё имя людям с более светлой головой, чем своя. Короче говоря, он был растяпой — всегда был растяпой, и даже теперь умудрился разбазарить свой небольшой доход, и приходилось помогать ему гораздо чаще, чем рассчитывал снисходительный принц. Он меньше страдал в своём изгнании, чем ожидал, умудряясь извлекать аромат романтизма из собственной неудачи и завёртываясь в слабую ауру важности, всегда окружающую человека, через руки которого проходили — как бы ни неудачно — крупные денежные суммы.

Лоуренс Харвелл посмотрел на жену. Ему нравилось, что женщины вновь могли носить длинные волосы и оставаться модными, две толстые косы красного золота тянули его к себе, как канат карету. Спальня с её прозрачными сине-зелёными поверхностями создавала иллюзию воды. Околдованный человек тонул в её холодных глубинах, чтобы попасть в объятия сирены, голос которой, дразня и лаская, походил на карильон из погружённых в воду колоколов. Подобная мысль возникла у Харвелла, но в менее причудливой форме.

Он сказал:

— Жаль, что мы не выбрали для этой комнаты более тёплые цвета. Конечно, здесь будет превосходно летом, но тогда мы, вероятно, большую часть времени будем проводить в коттедже. Мне бы хотелось видеть тебя в чём-то наподобие интерьера Карпаччо, [65] который мы использовали для «Зимней сказки». [66]

Розамунда не дала прямого ответа. Подняв глаза от газеты, она сказала:

— Полагаю, лучше надеть чёрный.

— О Господи, да, конечно, — пробормотал Харвелл, потрясённый собственной забывчивостью. Он отложил галстук, который выбрал.

— Неприятно. Этакий фарс. Как будто нельзя скорбеть без всего этого. Звонил отец и сказал, что сегодня днём приедет в город.

Харвелл отметил как досадное совпадение, что всегда что-нибудь да нарушит розовую гармонию, которая обычно должна следовать за ночью звёзд и любви. Он поднялся наверх чуть после полуночи, полный эмоций после бессменной вахты около радиоприёмника. Розамунда не ожидала его так скоро. Монотонные объявления уже так долго шли практически без изменений, что казалось, как будто время застыло в оцепенении, которое ничто не может нарушить. До этого он сказал: «Ложись спать, дорогая, — вероятно до двух утра ничего не случится». Его внезапный приход испугал её. Она воскликнула: «Как, уже?» — а он ответил: «Да, отошёл», и она смогла лишь крикнуть: «О, Лоуренс!» — и вцепиться в него. Их захлестнула тяжёлая меланхолия. Они чувствовали, что скорбь нации соединила их, как роскошные листы в траурной книге. Над ними рушилась целая эпоха, а они в центре тьмы зажгли свои маленькие огоньки жизни и находили утешение. Жаль, что действительность никогда не может опустить занавес в самый кульминационный момент.

— О, ну ладно, — рассеянно произнёс Харвелл. У него только что возникла обеспокоившая его мысль: «Это подорвёт бизнес. Пьеса «Веселей, Эдуард!» должна была пойти в следующий четверг, и внезапно он осознал, что в данных обстоятельствах драматург не мог бы выбрать более неподходящего названия. [67]

— Лучше бы не приезжал. Хотя городок не подходит отцу, ты же знаешь.

— Ну, — протянул Харвелл с некоторой тревогой, — он прекрасно проводит там время, что пошло не так? Должно быть, старине там скучновато, в этом Бичингтоне. Он может, — Харвелл попробовал подыскать безвредное и достойное занятие, — он может помочь тебе выбрать платья. Ему это понравится.

Это было верно. Не было ничего, чем мистер Уоррен наслаждался больше, чем иллюзией траты денег, которыми больше не обладал.

— Ненавижу носить чёрное, — сказала Розамунда.

— Ты? Но ты в нём выглядишь прекрасно. Я часто задавался вопросом, почему ты перестала его носить. В первый раз, когда я увидел тебя, ты была в чёрном.

— Да. Я всегда показывала чёрные модели, — гримаса отвращения исказила её лицо, но Харвелл, занятый поиском галстука, этого не заметил.

— Я всегда хотел вновь увидеть тебя снова в чёрном. Ты была похожа на венецианский портрет.

— Как это мило со стороны бедного короля — умереть и позволить тебе удовлетворить давнее желание. Но, так или иначе, всё это совершенно ужасно.

— Да, знаю. — Харвелл смутно сознавал, что не сказал подобающих слов, но мозг его был словно в спячке, и он не мог пробудиться, даже чтобы справиться с этой внутренней проблемой посреди национальной катастрофы, которая создала чрезвычайную ситуацию в делах. — Нужно делать то же, что делают другие люди.

Зазвонил телефон, и он схватил трубку. Конечно, это был Ленстер, голос которого звучал как набат.

— Да… да, старина… да, знаю… я уже думал об этом… Да, хорошо, не надо паниковать…

Пока он разговаривал по телефону, сидя на краю кровати, она лежала и наблюдала за ним, в сотый раз задаваясь вопросом, что же в нём так очаровывало и волновало, что она всегда мучилась в нетерпении, если он уделял своё внимание кому-нибудь или чему-нибудь, но не ей. Он был крупным, довольно сухощавым, хотя не неуклюжим. Она видела игру его крепких плечевых мускулов под рубашкой, когда он вытянул руку, чтобы погасить сигарету в пепельнице, лежащей на телефонном столике около неё. У его густых тёмных волос, строго подровненных и тщательно уложенных, была упрямая тенденция завиваться над пробором; его беспокойство по этому поводу ежедневно её смешило. Его руки, как и голос, были властными; то, что они вынуждены безуспешно бороться с этим мелким пустячком, заставляло её испытывать тайную радость: это был протест слабого против сильного. Сейчас он решительно убеждал администратора, который, если судить по эту сторону беседы, просто паниковал. Над мужем витал аромат власти, смешиваясь с мужским ароматом туалетной воды и крема для бритья. Именно это — его чисто и однозначно мужское — она и обожала, и ненавидела одновременно: он владел её чувствами и в то же самое время приводил её в бешенство своим непомерным мужским высокомерием. Он был настолько уверен во всём, включая её, что она ощущала постоянное желание уязвить его, просто чтобы напомнить, что она здесь, и чтобы её заметили. Конечно, она всегда могла поставить его на колени, отказав в доступе к себе, но триумф длился недолго. Она всегда уступала слишком быстро, жертва собственного влечения. Вчера он переживал за неё. Этим утром лишь внешние события, мужской деловой мир были способны внести тревогу в его голос.

— Хорошо, хорошо, — успокаивал он телефонную трубку. — Я немедленно приеду. — Он повернулся к жене: — Мне придётся поехать в театр. Ленстер потерял голову. Как всегда. — Он одним махом приклеил всей театральной братии ярлык мятущейся нерешительности. — Нет смысла трястись. Нужно наметить свою линию и придерживаться её.

— Значит встретимся за ланчем?

Он покачал головой:

— Они хотят, чтобы я приехал в Сити в час и встретился с Бракнлоу. Он вошёл со мной в долю пополам, а сейчас в подвешенном состоянии, думая, что наблюдает, как его с трудом заработанные доллары исчезают коту под хвост. Не удивлюсь, если он прав, но в этом бизнесе приходится рисковать. Я должен буду попытаться вселить в него уверенность… О, проклятье! Мы же должны были встретиться за ланчем, не так ли? Жаль, любимая. Сделаем это в другой день. Кто-то же должен успокоить эту компанию.

Он светил ярко — её звезда, — обращаясь с деньгами и мужчинами с небрежной уверенностью.

— Неважно. Я позвоню Клоду Амери.

Клод был очевидным выбором, надёжной картой для захода. Ей стоило лишь свистнуть, и Клод отменит встречу с богатым актёром-режиссёром. Но было чрезвычайно трудно разговаривать о Клоде.

— Да, хорошая мысль. Почему нет? Он, кажется, не у дел.

— Клод всегда готов бросить все дела ради меня.

— Не сомневаюсь, — сказал Харвелл, вставая и возобновляя поиски галстука. — Не то, чтобы я думал, будто ему есть, что бросать. Он рассчитывает, что ты станешь просить меня поддержать его паршивую пьесу. Этот номер не пройдёт. Но нет никакого вреда в том, чтобы он тебя развлёк.

Как трогательно, как невыносимо слепы могут быть мужчины! Сирена улыбнулась лёгкой, тайной и провоцирующей улыбкой. К сожалению, она пропала впустую, поскольку Одиссей нашёл галстук и сейчас завязывал его, задрав подбородок.

— Это хорошая пьеса, Лоуренс. Ты прочитал её?

— Моё дорогое дитя, Амери не смог бы написать прибыльную пьесу, даже если бы от этого зависела его жизнь. У него кишка тонка. Он может говорить достаточно быстро, но знает, что я не стану его слушать. Пусть он выпустит на тебе пар, благослови Господь его маленькое сердечко. Не знаю, как у тебя хватает терпения с этой безвольной молодёжью. Что это? Неутолённый материнский инстинкт?

Она сказала «Ничто подобного!» с бóльшим чувством, чем требовали обстоятельства, и с удовольствием заметила, как он покраснел.

— Я не это имел в виду, — сказал он кротко.

— Если хочешь начать всё с начала, то уж начинай открыто. Ненавижу намёки.

— Не собирался делать ничего подобного. Ты прекрасно знаешь, что я хотел бы, Розамунда, но если ты не разделяешь этих чувств, спорить бесполезно.

— Ты всегда говоришь так, как будто я жестокая и эгоистичная, Лоуренс. Это не так. Конечно, я пожертвую собой в любом случае. Но разве ты не понимаешь?

— Знаю, любимая, знаю. О небо, я последний человек, который желает принудить тебя к чему-либо.

— Меня это также волнует, Лоуренс. Это заставляет меня чувствовать, как будто наша любовь куда-то уходит. Я хочу, чтобы ты любил меня просто ради меня самой, а не ради… ради…

— Ну конечно, я люблю тебя ради тебя самой, дорогая, — отчаянно сказал он, приближаясь к ней. — Как ты могла в этом усомниться? О, чёртов телефон! Розамунда, послушай…

— Уверен? — Она улыбнулась поверх его головы, когда он стал на колени в полной капитуляции около кровати, в то время как звонок продолжал надрываться.

— Конечно. Разве ты этого на знаешь? Разве ты этому не веришь? Что большего я могу сделать? Конечно, я уже всё это доказал.

Её лицо ожесточилось. Она сказала холодно:

— Не лучше ли тебе подойти к телефону?

В это утро в Лондоне царило странное настроение. Было какое-то траурное возбуждение: люди шли целеустремлённо, но всё же абстрагированно, как если бы в конце пути их ожидало что-то тайное и важное. Харриет Уимзи, медленно прогуливаясь вдоль Оксфорд-стрит, обратила весь свой ум писательницы на решение вопроса, что же заставило сегодняшнюю толпу выглядеть так непохоже на себя обычную. Почти все ещё носили цветные платья, и всё же атмосфера была траурной — как на деревенских похоронах. Вот и ответ. Лондон быстро превратился в большую деревню, где каждый житель знает всё о делах других и может читать мысли других. Например, все эти покупатели на Оксфорд-стрит: они покупают чёрное, думают о покупке чёрного, задаются вопросом, сколько чёрного они могут себе позволить, или каков минимум чёрного, чтобы выглядеть прилично. Позади блестящих барьеров из зеркального стекла сновали продавцы, оформители витрин, покупатели, управляющие, демонстрируя чёрное, проверяя запас чёрного, отправляя новые заказы на поставки чёрного изготовителям, с тревогой прикидывая, в какой мере спрос на чёрное компенсирует неизбежные убытки, связанные с весенними цветными товарами, уже заказанными. Харриет провела ревизию собственного гардероба и быстро подавила мечту о вечернем платье цвета пламени. Она так ждала этого платья, но, если вы носите траур, то действительно его носите, и с этой точки зрения чем более некрасивое, тем более траурное. Нужно, однако, обозначить и некоторые границы чёрного: то, что естественно смотрится на простом человеке из толпы с землистой кожей, на ней смотрелось бы просто нарочитым. Кроме того, Питер уже и так принял случившееся слишком близко к сердцу, и не было необходимости ещё больше ранить его чувства, оскорбляя глаз. Чёрный костюм, который она носила, вполне подойдёт, хотя добавление белой блузки и галстука дало ей ощущение, как если бы она вернулась в Оксфорд и готовится к экзаменам, — осталось найти что-то простое и подходящее для второй половины дня и для вечера.

Привычка и родство душ, которые заставляют человека смешиваться с толпой, привели её на Оксфорд-стрит. Здесь, однако, она повернула на юг и пошла искать совета Алкивиада. Сей джентльмен, в салон которого она была введена матерью Питера, снабдил её многими платьями для приданого. Если не обращать внимания на имя, внешность и бархатный жакет цвета сливы, это был абсолютно нормальный англичанин с художественным вкусом, чувством юмора, женой и тремя детьми в Баттерси, а прославился он необычайным умением подгонять свои создания к фигуре, которую видел перед собой, а не к идеальной фигуре, существующей только в болезненном воображении модельеров. Он приветствовал Харриет с чувством искреннего облегчения и, покинув нескольких других клиентов, пригласил её в свой кабинет.

— Сигарету? — предложил Алкивиад. Он заглянул в три прозрачные коробки одну за другой, и нажал кнопку звонка. — Так, мисс Даблдей, заберите этот вонючий ужас и принесите мне упаковку «Плейерс».

Секретарша убрала ароматизированные сигареты, и Харриет предложила молодому человеку свои.

— Спасибо. Намного лучше. Как-нибудь я взорвусь и попрошусь на работу к полковнику Блимпу [68] или вступлю в Северо-западную конную полицию. Так приятно с кем-нибудь для разнообразия побыть самим собой. Ну, что, полагаю, нужен чёрный?

— Да, пожалуйста. Боюсь, я не очень хороший объект.

Алкивиад наклонил голову набок.

— Не очень, — откровенно признал он. — Но всё будет в порядке, если мы сможем отделить фигуру от лица. У меня есть модель, которую вы сможете носить. Со своего рода елизаветинским воротником — довольно интересная. Не феминистская, даю слово чести, но с другой стороны, вполне женственная. А, спасибо, Дорис. Взгляните, несомненно это платье для вас, и более того, я готов поставить любые деньги, что вы можете идти в нём прямо сейчас. Я думал о вас, когда его создавал. Это, конечно, неправда, хотя вы удивитесь, узнав, сколько тщеславных клиентов этому верит. На самом деле я думал о бретонской поварихе, которая была у нас в последний летний отпуск. Воротник плиссирован бретонским способом — с помощью соломы.

— Мне очень нравится, — сказала Харриет, — только…

— Только что? Оно не вычурное. Мне бы и в голову не пришло, предложить вам что-то вычурное.

— Нет, но смогут ли эти складки…?

Она собиралась сказать: «…выдержать много стирок и сохранить форму?» Годы тяжёлой работы при ограниченном доходе внушили ей недоверие к «небольшому белому воротничку» и «накрахмаленному жабо». Она резко поправилась:

— Моя горничная с ними справится? — Когда слова были произнесены, она поняла, что Манго сочтёт эти вещи посланным небесами вызовом в стремлении к совершенству.

— Пришлите её к нам, — сказал мистер Хикс (поскольку фактически это и было его настоящим именем), — или позвольте нам держать воротники у себя, и мы будем следить за ними. В такую погоду каждый день нужен чистый. Дюжина? Я посмотрю, как быстро мы сможем их изготовить. И есть фасон, который только что вышел их студии и который просто в вашем стиле, — мы можем изготовить его сразу, если вам понравится. Ну да, мы немного зашиваемся в эти дни, но пусть слащавые куколки и дурнушки подождут. Даже не знаю, — добавил он задумчиво, — какой из этих двух типов мне не нравится больше. Наверное, вы хотели бы проскользнуть в это чудо?

Харриет сказала, что да, и спросила, думал ли мистер Хикс о ней, создавая какие-нибудь чёрные вечерние наряды.

— Вы постоянно царили в моих мыслях, — сказал он, ничуть не смущаясь. Папка с эскизами лежала около него, и он вывалил содержимое на стол.

Материальная сторона жизни становится слишком лёгкой, подумала Харриет. Рискуешь совсем забыть плохие прежние времена, но в таком случае, о каких будущих книгах может вообще идти речь?

Лорд Питер уселся на край стола своего шурина в Скотланд-Ярде.

— У меня появилось любопытное ощущение, — сказал он, — что внезапно я стал очень старым.

— Старым? — отозвался старший инспектор Паркер. — Да оглянуться не успеешь, мы тут все поседеем. — Он сидел, окружённый отчётами о появлении и недавнем поведении нежелательных иностранных лиц, каждое из которых нужно было проверить, установить его местоположение, установить наблюдение, предупредить, а в крайних случаях выдворить при подготовке к похоронам короля, неизбежным атрибутом которых теперь становятся бомбы от иностранцев. Любой юбилей означает много тяжёлой работы и привлечение дополнительных полицейских сил, но это — внутреннее дело. Никто кроме явных душевнобольных, не помышляет о том, чтобы швырнуть что-нибудь в английского конституционного монарха. Но в тот момент, когда вы открываете дверь на непростой европейский континент, оттуда тут же наползает тень «прискорбного инцидента». А допустить инцидент на похоронах — дело неслыханное. Помимо международных осложнений такое дело противно британскому уму, который относится к похоронам с должным уважением.

— Старик мне нравился, — небрежно заметил Питер. — У него были принципы.

— Тут ты прав, — согласился мистер Паркер.

— Проклятье, — внезапно воскликнул Питер. — Ну надо ж такому случиться!

— Когда-нибудь это должно было произойти.

— Да, конечно. Ладно, не буду мешать. Передай мою любовь Мэри. Когда вы оба приедете нас повидать?

Старший инспектор хмуро воззрился на заваленный стол.

— Если бы у меня была хотя бы минутка, чтобы заехать к своим… но Мэри заедет с удовольствием. Вы уже обосновались?

— Да, спасибо.

— Всё нормально?

— Да. — Произнесено это было решительно, и мистер Паркер кивнул. — Думаю, — продолжал Питер торопливо, как если бы он некоторым образом позволил себе выразить неподходящую эмоцию, — брак начинает на меня плохо действовать. Чувствую, что развивается артрит мозга. Наверное я заброшу весёленькие расследования убийств и целиком отдамся заботам о земельной собственности и домашнему хозяйству.

— Презренный подкаблучник, — строго сказал его шурин, но, противореча сам себе, мгновение спустя заметил: — Значит, ты действительно стареешь. Совсем не чувствуешь тяги к миленькому гнёздышку агитаторов в Блумсбери? К огнестрельному оружию без лицензии, брошюрам, подстрекающим к мятежу и призывающим к насилию?

— Ничуть. Политические преступники не в счёт. Их право на преступление — просто своего рода титул учтивости. [69]

— Я всегда знал, что ты — интеллектуальный сноб. Ну, а нам придётся приложить все усилия. Но я рад, что ты заглянул.

Он смотрел, как Питер продрейфовал через дверной проём, и депрессия вновь навалилась на него, когда он вернулся к своим спискам.

Мистеру Полу Делягарди, греющему свои старые кости на Французской Ривьере, нанёс визит месье Теофиль Домье, чтобы выразить подобающие обстоятельствам и чрезвычайно хорошо сформулированные соболезнования.

— Вам, моему дорогому другу, — завершил месье Домье, который по такому случаю принял официальный вид, — как представителю великой нации, с которой Франция связана так близко в рамках союза и взаимного уважения, разрешите мне выразить то сердечное сочувствие, которое идет из глубин сердца каждого члена нашей республики.

— Merci, mon cher, merci, [70] — ответил мистер Делягарди. — Поверьте, я искренне тронут вашим дружеским визитом и соболезнованиями, которые вы с такой теплотой выразили моей стране и мне лично от своего имени и от ваших соотечественников.

Здесь оба джентльмена с поклоном обменялись рукопожатием и (поскольку приближалось время déjeuner [71]) уселись за apéritif. [72]

— Однако, строго говоря, — заметил мистер Делягарди, — я никоим образом не являюсь представителем своей страны. На самом деле я поздравляю себя с тем, что сейчас не в Лондоне, где чувства среднего англичанина несомненно выражаются в той исключительной смеси сантиментов и снобизма, которая характеризует, по общему мнению, нашу замечательную расу.

Месье Домье осуждающе поднял брови.

— Без сомнения, некоторые, — продолжал мистер Делягарди, — действительно будут страдать. Моя сестра, с которой у меня много общего, испытывает ту естественную меланхолию, которая сопутствует моменту, когда закрывается очередная глава в истории. И мой племянник Питер, который иногда демонстрирует понимание важности общественных дел… — Он сделал паузу, а затем неопределённо заметил: — Король Георг был надёжным человеком, и страна к нему привыкла. Англичане не любят перемен, им противна любая новая идея. Повторяю, можно поздравить себя, что находишься сейчас не в Англии.

После того, как друг ушёл, мистер Делягарди некоторое время просто сидел, пристально глядя из окна сквозь пальмы на синие средиземноморские воды. Раз его рука потянулась к газете, лежащей у локтя, но он прервал движение и возвратился к размышлениям. Затем с лёгким нетерпеливым вздохом он взял роман в мягкой обложке и заставил себя читать его приблизительно в течение пятнадцати минут. После этого он отложил книгу, тщательно вложив закладку, чтобы запомнить место, и позвонил.

— Виктор, — сказал он слуге, — закажи места в спальном вагоне и собери чемодан. Вечером мы уезжаем в Лондон.

А я говорю, — повторил Харвелл, по меньшей мере, в двадцатый раз, — будет просто безумием открываться в четверг. Послушайте моего совета, повесьте объявление, в котором просто говориться, что в связи с национальной трагедией и т. д., постановка новой пьесы мистера Клэндона отложена. Затем придумайте новое название, перепишите ту сцену во втором акте и назначьте репетицию, чтобы труппа не слишком умничала. Если вы это сделаете, я поддержу шоу и, думаю, мы справимся.

Он оглядел комнату с уверенностью человека, который перед проигрышем демонстрирует силу, чтобы ободрить трусливого партнёра.

— Вы действительно ожидаете, — спросил Клод Амери, — что я обведу траурной рамкой день, когда вы приглашаете меня на обед?

Он произнёс эту замечательную фразу довольно искренне, но немного театрально, как если бы, написав пьесу, он заразился своего рода упреждающей инфекцией сценичности.

— Это, — ответила миссис Харвелл, доставая ключи, — мило, но глупо. Вот мы и здесь, вы должны зайти на чашку чая.

Когда мистер Амери, восхищённо лепеча неискренние протесты, вошёл за ней в гостиную, их приветствовал маленький пожилой человек, который поднялся с кресла у огня, торопливо отставив бокал.

— Розамунда! Дорогое дитя…

— О, вот и ты, отец, — сказал Розамунда, изящно высвобождаясь из его объятий. — Извини, что опоздала. Надеюсь, о тебе позаботились. Полагаю, ты знаком с мистером Амери.

— Да, конечно, — ответил мистер Уоррен. — Как поживаете? Дорогая, всё это ужасно печально. Надеюсь, не помешаю, но я почувствовал, что мы должны быть вместе. В такие времена слышишь зов Лондона. В конце концов, моё место — здесь. Я не мог оставаться в Бичингтоне — конечно, это очень миленький городок, но переставший ощущать пульс страны. И какие бы несчастья не обрушивались на…

— Конечно, отец, — сказал Розамунда, торопливо нажимая звонок, — я рада тебя видеть… и Лоуренс тоже. Клод, подойдите и сядьте.

— Не сомневаюсь, — продолжил мистер Уоррена демонстрируя несколько пошатнувшееся достоинство. — Знаете, мистер Амери, что не так давно я был, скажем, гостем правительства Его Величества при несколько грустных обстоятельствах. Я совершил фатальную ошибку, доверившись своим ближним. Я заплатил за эту ошибку, мистер Амери, и, хотя больше не вращаюсь в привычных кругах, друзья оказались очень добры ко мне. Моя дочь и мой щедрый зять всегда рады видеть, скажем, расточительного отца, а теперь, когда великая тяжёлая утрата обрушилась на всех нас…

— Я не знаю, когда появится Лоуренс, отец. Он очень занят в театре. Пожалуйста, позвони и попроси, чтобы накрыли чай на троих. Нет, Клод, что за глупости! Конечно, вы не уйдёте.

Питер Уимзи обнаружил жену, пьющую чай в компании с книгой и большим полосатым котом. Быстро извинившись, он уселся и сам замурлыкал от удовольствия.

— Устал?

— Удручён. Почему это превосходное слово вышло из моды? Думаю о прошлом. Не так уж я и заработался. Был на ланче с Джеральдом, который пребывает в чрезвычайно подавленном настроении. Отправился на север и почти час бился с местными властями относительно партии контейнеров для мусора.

— Разве арендаторы не могли разобраться с этим сами?

— Они, кажется, считают, что моя личность имеет некоторый вес в городском совете. Так или иначе, мне пришлось пойти, чтобы заняться сносом ряда ужасных спекулятивных вилл в Сиреневых садах, ужасном пережитке послевоенного периода, когда я ещё пренебрегал своими обязанностями владельца. И испытаете наказание за грех ваш. [73] А некоторые люди желают построить уродливую, просто унижающую Господа часовню прямо напротив моего красивого нового паба на Биллингтон-роуд. То одно, то другое. Одна компания арендаторов делает трагедию из-за шумных соседей, а другая пара желает переехать, потому что в их блоке устрашающе тихо.

— Разве ты не мог просто поменять их местами?

— Между прочим, в этот раз так и сделал. Если бы только они всегда представляли собой противоположные пары! Ты удивишься, насколько люди помешаны на шуме. К четырём часам чувствовал себя, как потерявшаяся собака. Я уже готов был подбежать к ближайшему полицейскому, чтобы поплакаться ему а жилетку и попросить отвести меня в Баттерси, [74] когда внезапно вспомнил, что у меня есть дом, куда можно пойти.

Он позволил взгляду мгновение поблуждать по безмятежным георгианским пропорциям комнаты прежде, чем перенести его на жену.

— Всё это кажется очень мучительным.

— Да, Domina, [75] так и есть. Локальный кризис низкого уровня, не достаточно важный, чтоб натянуть решимость, как струну, [76] но сила духа всё же нужна.

— Разве нельзя их как-то отделить? Я имею в виду, ненавидящих шум.

— Построить для них специальный блок? Со звуконепроницаемыми стенами и полами и расположенный между женским монастырём и резиденцией отставного поверенного?

— И ввести специальные правила, чтобы вели себя тихо.

— Держать детей, собак и кошек строго запрещается, время звучания музыки и развлечений чётко регламентировано, и любая жалоба на шум, если она подана тремя арендаторами в письменном виде, позволяет немедленно изгнать нарушителя, — произнёс нараспев Питер. — Можно попытаться. С другой стороны, люди, которым нравится шум, страдают без него так же, как нервные страдают от шума.

— Тебе потребуется другой блок с дополнительными квартирами для них, — предложила Харриет. — Что-то прочное с умеренное арендной платой…

— Где наличие детей, животных и музыкальных инструментов всемерно поощряется, внутренний двор представляет собой детскую площадку, а на жалобы на шум имеется лишь один строгий ответ: «Договоритесь с соседями или уходите». Харриет, я действительно думаю, что мы к чему-то подходим.

— Конечно, могут иметься соседи через дорогу от блока с твоими любителями шума или по обе стороны от него.

— Я построю его там, где с одной стороны школа, а с другой — кирпичный завод, чтобы обеспечить надлежащее расстояние от нервных жителей. А я-то ещё недоумевал, чем мне занять это место!

— Мы ведь шутим, Питер?

— Конечно нет. Я складываю свои проблемы у твоих ног, а ты предлагаешь решения. Бальзам на моё утомлённое сердце. Сделаю эксперимент. Как мы назовём эти особняки с различным темпераментом? «Сцилла-и-Харибда-корт»?

— Мне действительно интересно, на что это похоже — заболеть в блоке любителей шума. Если, например, раскалывается голова.

— Доброжелательный владелец добавит небольшой звуконепроницаемый санаторий для изоляции больных, — сказал Питер. — Всё будет предусмотрено, и люди будут биться, чтобы попасть в списки очередников.

— Ты можешь шутить или не шутить, Питер, но ты действительно выглядишь измотанным. Немного чая поможет? Или это действительно лихорадка духа, которая требует гомеопатического лечения?

— Чай и сочувствие должны помочь. — Он подошёл, чтобы взять чашку с подноса, и остановился около стула Харриет для разговора и некоторых действий.

— Очень миленький воротничок. Возможно, препятствует выражению лучших побуждений мужа, но очень к лицу. Между прочим, глава семьи посылает тебе своё благословение. Полагаю, Джеральд почти уверен, что ты способна прибрать к рукам семейного безумца… Эй! Это мой стул, ты, несчастный полосатый бандит. Ничего себе! Неужели мужчина никогда не может чувствовать себя хозяином в собственном доме?

5

Давайте сядем наземь и припомним

Предания о смерти королей.

Уильям Шекспир [77]

Когда небольшая процессия приближалась к Уайт-холлу, её сопровождало любопытное явление. При прохождении процессии шляпы слетали с лысых голов, лица поднимались, чтобы смотреть поверх мешающих плеч. Задолго до того, как можно было различить очертания лафета, вы точно знали, где он проезжает, видя, как тёмная толпа становится розовой, как если бы бледное солнце следовало за ним на запад. Это была малочисленная процессия — не более пятидесяти человек, — некоторые верхом, некоторые пешком. Новый король шёл позади гроба, смертельно бледный и, казалось, согнувшийся под весом своего длинного тёмного пальто. Не было никаких солдат сопровождения и никакой музыки. Глубокая тишина переполненных улиц позволяла чётко слышать шаги идущих мужчин и цокот копыт. И во всей этой сцене, приглушённой в туманном свете январского дня, единственным цветным всплеском был королевский штандарт, покрывающий гроб, и корона сверху, очень похожая на театральный реквизит.

У Харриет перехватило дыхание. Женщина слева достала носовой платок. Справа Харриет ощущала напряжённо застывшую фигуру, которая была Питером. Она опустила глаза на парапет: его рука лежала спокойно, но были видны белые полукруги вокруг кончиков вцепившихся в камень пальцев. Осторожно, как если бы даже малейшее движение могло нарушить напряжённую атмосферу, она подвинула свою руку вперёд, пока их мизинцы не соприкоснулись.

Процессия прошла, и толпа, сомкнувшаяся за ней, как осыпавшаяся листва, начала медленно расходиться. Она не была похожа на все другие толпы, потому что была безмолвной. Её движение сопровождалось лишь звуками, напоминающими волны, которые разбиваются о гальку на пляже.

— Вы в высшей степени необычная нация, — сказал низкий голос позади них. — Вы позволяете случайной толпе собираться под наблюдением лишь нескольких безоружных полицейских. Затем вы берёте своего нового короля и всех наследников престола, добавляете для ровного счёта корону Англии, собираете их на пятачке, который можно накрыть носовым платком, и заставляете медленно идти две мили открыто по улицам столицы. Кто может быть уверен, что у меня нет большевистской ярости в сердце и бомбы в кармане?

— Это всего лишь деревенские похороны, — сказал Питер. — Никто и не помышлял о беспорядках. Их просто не может быть. Когда дело дойдёт до публичной церемонии, будут приняты меры. Но не тогда, когда всё по-домашнему.

— Фантастика, — сказал Гастон Шаппарель. — Считаете себя практичными людьми, а на деле ваша империя держится только именем и мечтой. Вы смеётесь над своими собственными традициями и уверены, что весь мир будет их уважать. Но это срабатывает. Именно это и есть самое удивительное.

— Возможно, это не продлится долго, — сказал Питер Уимзи.

— Это будет длиться, пока вам не придёт в голову заняться теоретизированием. Вы — как сороконожка, которая отлично бежала, пока не попыталась объяснить, какая нога должна идти после какой. Задавайте любые вопросы, какие вздумается, но никогда не пытайтесь ответить на них. Как только вы посадите себе правительство, которое никто не смеет критиковать, откроется широкая дорога для бронированных автомобилей, телохранителей, вооружённых до зубов, и железной дисциплины, тяготеющей к истерии. Я потрясён. При всём моем цинизме я потрясён.

Они медленно спускались внутри здания, остановившись на мгновение, чтобы поблагодарить чиновника, который предоставил им место на крыше. На одной из площадок они с удивлением приветствовали Харвеллов, за которыми на буксире тянулся старый мистер Уоррен. После нескольких банальностей возникло предложение пройти что-нибудь выпить на Одли-сквер. Мгновенное колебание Розамунды дало Шаппарелю шанс.

— Замечательно! — сказал он с такой уверенностью, чтобы отказ казался невозможным. — Мне хочется увидеть двух своих моделей вместе. Они подчеркнут новые аспекты друг друга для меня.

— Боюсь, — сказала Розамунда, — это утомит отца.

— Нисколько, моя дорогая, нисколько, — сказал мистер Уоррен. — С чего бы? Значит, леди Питер, мистер Шаппарель пишет также и вас?

Харриет начала объяснять, что они с Питером только что были в студии, когда Шаппарель перебил:

— Этот мужчина осторожен. Он приехал, чтобы узнать, умею ли я рисовать, прежде, чем согласился на портрет. Я показал свою работу. Нет необходимости интересоваться результатом. Я напишу его жену. Hein? [78] Надеюсь, вы не станете утверждать, что я плохой художник.

— Вы — дьявольски хороший художник, — сказал Уимзи с акцентом на наречии.

— Вам нечего бояться, — ответил Шаппарель с едва заметным акцентом на местоимении.

Харриет заметила, что взгляд Харвелла вспыхнул, как если бы, несмотря на контекст, слова эти напомнили ему, что Шаппарель имеет определённую репутацию не только как художник, но и как мужчина.

Питер спокойно сказал:

— Я это прекрасно знаю, Шаппарель.

Настала очередь Розамунды заметить, как тень пробежала по лицу Харриет. Очевидно, эти неоднозначные фразы имели для неё вполне ясное значение.

— Тогда, — торжествующе заключил художник, — мы начнём наше позирование завтра.

— Вы должны согласовать это с моей женой. Когда дело касается двух трудолюбивых художников, творящих по расписанию… — жестом Уимзи снял с себя всякую ответственность. — Меж двух огней! — Он открыл дверь автомобиля.

Розамунда Харвелл, рискованно сжав пальцами ножку бокала из уотерфордского стекла, испытывала невероятные мучения. Сквозь весёлый барьер беседы, ведущейся между тремя мужчинами рядом с ней, она могла слышать фрагменты того, что её отец говорил Харриет. С абсолютно искренним отсутствием такта он рассказывал о своём тюремном опыте. Харриет, сочувственно склонив темноволосую головку, слушала, проявляя живой интерес. Конечно же, это должно было произойти. Это происходило каждый раз. Если бы только отец спокойно оставался на своём побережье! Без сомнения, там он также распространялся обо всём этом, пока не узнали все. Пока не осталось ни одного, даже просто делающего вид, что это для него новость! Было бы сущим облегчением, если бы Лоуренс потерял терпение и отказал ему от дома. Едва ли можно просить его об этом, но её благодарность была бы искренней.

— Разве вы не согласны, миссис Харвелл?

— О да, абсолютно согласна.

Глаз Шаппареля напоминал острую булавку, которой пришпиливают бабочку к правилке. Мистер Уоррен поглядел на неё, покачал головой и начал поиски носового платка. Он достиг той невыносимой точки, когда оплакивал своё безумие и восхвалял мужество дочери, поступившей на работу.

— Уверяю вас, леди Питер, она никогда не произнесла на слова упрёка…

— Совершенно отвратительно, — сказал Питер, осторожно беря бокал из её руки и вновь наполняя его. — Конечно, все администраторы до некоторой степени испорчены.

— Это хуже всего, — согласился Харвелл. — Это означает плохой бизнес повсеместно. А как только люди забывают дорогу в театр, требуется много времени, чтобы заставить их пойти туда вновь. Готов держат пари, в этом году я не стану вкладывать деньги ни во что, если не буду абсолютно уверен, — а в таком случае поддержка обычно и не нужна.

Мистер Уоррен теперь сморкался.

— А есть ли какие-нибудь беспроигрышные варианты? — поинтересовался Шаппарель.

— Есть два или три писателя, — сказал Харвелл, — чьи пьесы завоёвывают поклонников более или менее автоматически.

— И два или три актёра, полагаю? — предположил Питер.

Харвелл замолчал и задумался. Вновь прорезался голос мистера Уоррена:

— Я убеждаю себя, что не должен ожесточаться и обижаться. Не должен постоянно думать об этом и замыкаться в себе. Нужно открыть окна души и впустить свежий воздух, свежий воздух…

— Не так много, как было раньше. В настоящее время драматурги важнее. Строгая игра согласно линиям, начертанным драматургом, означает надёжный возврат вложенных денег. Хотя, конечно, всё это только рассуждения. Тем не менее…

— Я всегда считал — сказал мистер Уоррен, — что ошибочно притворяться, будто ничего не произошло. В настоящее время, когда я встречаю кого-либо…

— Но, Лоуренс, — возразила миссис Харвелл, — вложение в пьесы — это же не твой насущный хлеб. Это всего лишь хобби. Это новым писателям нужна поддержка. А иначе как обнаружить новый талант?

— Моя жена, — снисходительно заметил Харвелл, — всегда находит лебедей среди утят в Блумзбери. Бесполезно, дорогая, пытаться вынудить меня поставить эту вещицу молодого Эймери. У него ни единого чёртова шанса. Даже в обычный сезон, а теперь и того меньше.

— Эймери? — переспросил Питер. — Мне, кажется, знакомо это имя.

— Клод Эймери. Один из этих худющих патлатых парней.

— Он издал несколько стихотворений, — добавила Розамунда.

— Харриет может знать. — Питер вежливо отвлёк внимание Харриет от мистера Уоррена. — Харриет, — прошу простить меня, сэр, — ты когда-либо слышала о поэте из Блумзбери — невысокий, стройный, с распущенными волосами, по имени Клод Эймери?

— Да. Он написал вещицу под названием «Эта разветвлённая чума», всё довольно откровенно и полно разочарования, о толстых лысых мужчинах, предающихся любви в борделях. В очень сложном по форме стихе с внутренними рифмами и доминантными двустишиями. Мне пришлось писать рецензию. И он действительно худой, раз уж об этом заговорили. А что?

— Мне казалось, я слышал его имя. Я с ним встречался?

— Не думаю. Я столкнулась с ним однажды на вечеринке у издателя. Но ты, возможно, видел эту книгу у меня на столе на Мекленбург-сквер приблизительно три месяца назад, когда вернулся из Италии. Не знала, что ты обратил на неё внимание.

— А я и не обратил. У меня было кое-что получше, на что смотреть. Но, без сомнения, это отложилось в подсознании. Этот молодой человек написал пьесу.

— Да, я видела где-то упоминание об этом.

— Я считаю, она очень хороша, — упорствовала Розамунда. — Но Лоуренс не станет даже читать её.

— Я проглядел её, — сказал Харвелл. — Она, может, и не плоха. Но уж, конечно, не окупится.

— Думаю, вы правы, — согласилась Харриет. — Но всё равно, если следить за ним, это может окупиться. Не удивлюсь, если когда-нибудь он сможет написать что-то интересное.

— Думаете? — На лице Харвелла было написано сомнение. Уголком глаза Розамунда видела, что Питер увёл мистера Уоррена наверх, чтобы осмотреть ряд гобеленов на площадке. — Ну, может быть, вы и правы. Если я пошлю вам оригинал, не хотели бы вы дать своё заключение?

— Не думаю, что от моего мнения будет польза, — быстро сказала Харриет. — Я романистка. Я ничего не знаю о том, как нужно писать для сцены.

— A chacun son metier,[79] — одобрительно заметил Шаппарель. — Знать собственные границы — признак компетентности. — Он отодвинул свой пустой бокал и сделал движение, чтобы встать. — Ваш муж обещал показать мне Гейнсборо.

— Да, конечно. Он в библиотеке. Хотите подняться? — Харриет повернулась к Харвеллам. — Не знаю, интересно ли вам осмотреть дом. Он, конечно, стар, и Питер… там есть довольно красивые семейные вещицы.

Движение состоялось. Харвелл — его внимание оказалось захвачено вопросом о пригодности гобеленов восемнадцатого века для декораций и реквизита — подключился к мужской части общества, а Харриет повела Розамунду на верхние этажи.

— Вы совсем одомашнились? — довольно резко спросила Розамунда.

— Нисколько, — ответила Харриет. Они стояли в её спальне, выходящей окнами в маленький садик с кирпичной дорожкой и небольшим засохшим фонтаном, в котором миниатюрный купидон боролся с очень большим дельфином. — Дом в самом деле кажется неестественно большим для двух человек, правда? Но Питер сказал, что устал от того, чтобы быть стиснутым в квартире. Он воспитывался на просторе, понимаете?

— Я тоже. Но я хотела порвать со всем этим. Слуги и прочие хлопоты.

— А я испугалась. Никогда не управляла штатом слуг или чем-то подобным. Но у нас есть домашний дракон, который всё это прекрасно делает. Её зовут миссис Трапп, и она была старой няней Питера. Двадцать три года тому назад она предупредила герцогиню об уходе, когда Питер связался… не со мной, конечно, а с кем-то ещё. Он не женился, поэтому она осталась в семье. А затем, когда он действительно женился, она ушла от Денверов. Хелен это не понравилось, но миссис Трапп сказала, что предупредила об уходе двадцать три года назад, и никто не может требовать от неё большего. Вот такая она!

— Я просто не знала бы, как с ними общаться. Разве эти старые слуги не слишком вмешиваются в ваши дела?

— Ну, — призналась Харриет, — она действительно может заявить Питеру, чтобы он спокойно ел хлеб с молоком и не суетился под ногами. Но она не встревает в мои дела: Питер подавил её, сказав, что я писательница и мне нельзя мешать. Мне кажется, она находит это очень странным, но видит изданные книги, а вы знаете, на людей это действует.

— О да. Но мне бы не понравилось, если бы между нами с Лоуренсом постоянно встревала старая нянька.

— Это ужасно, правда? — беспечно сказала Харриет. — Вокруг Питера старые слуги кишат просто как мыши. Его слуга, Бантер, с ним уже двадцать лет. И дворецкий — брат Бантера. Только, конечно, не может же в одном доме быть два Бантера, поэтому мы называем его по имени, которое, к счастью, оказалось Мередит. Кто знает, что они думают обо мне. Миссис Трапп и Мередит управляют всем на пáру, а я просматриваю книги и делаю вид, что всегда считала в фунтах, а не в пенсах.

— Вы должны входить во все счета? Это же ужасно утомительно. Слава Богу, мы живём в квартире с гостиничным обслуживанием, и нам всё приносят из ресторана.

— Если откровенно, то не вхожу. По крайней мере, я только сейчас вообще начала, но не стану вникать, если только сумма не превысит пределов ответственности домоправительницы. В конце концов, миссис Трапп вполне заслуживает доверия: она вела хозяйство в поместье Джеральда, герцога Денверского, целую вечность. Подожду, пока не грянет революция и нам не придётся существовать на два пенса в неделю — единственный тип домашнего хозяйства, который мне знаком, хотя я и не очень-то рвусь. Однако тут может помочь Питер. Он когда-то работал в рекламном агентстве и учил людей, как приготовить мясное рагу на большое семейство за четыре пенса. [80]

Розамунда начала подозревать, что над ней смеются. Харриет заметила выражение недоверия на её лице и поспешила объяснить:

— Он расследовал убийство и вынужден был маскироваться под составителя рекламных объявлений. Он зарабатывал четыре фунта в неделю и ужасно гордился собой.

— Действительно, как абсурдно! — Розамунда Харвелл почувствовала раздражение. Что-то, что она имела в виду, когда начала беседу, пошло не так, как надо, — казалось, как будто сработала какая-то защита. Расстроенная, она возвратилась к банальной вежливости. — Красивый дом.

— Правда? Он немного пугает. Чувствуешь себя ужасно ответственным, как будто что-нибудь обрушится, если выйдешь из себя или закричишь. Полагаю, это потому, что мы потеряли привычку быть церемонными, хотя я не сомневаюсь, что первый владелец в восемнадцатом веке напивался каждый вечер, орал на жену и ничтоже сумняшеся спускал лакеев с лестницы за малейшую провинность.

(Так, без сомнения, поступал бы и Питер, подумала она, если бы имел к этому склонность. Правда, до сих пор он не выказывал охоты орать. Но Джеральд ревел бы как двадцать тигров. Нет, всё дело в том, к чему привык.)

Розамунда подошла к зеркалу и быстро со знанием дела занялась лицом.

— Это так неприятно — носить чёрное, не так ли? Кстати, не думаете, что вам нужна совершенно другая косметика?

— Косметика мне не очень идёт, — сказала Харриет. — Фактически, строгий тиран запрещает мне пользоваться ею.

— Мужья всё ещё могут что-то запрещать?

— О, не Питер. Мой модельер. Он художник. Говорит, я разрушу все его художественные эффекты. А ведь один художник должен уважать взгляды другого — это же естественно. Я имею в виду Алкивиада. Вы его знаете? Или существует ужасная вражда кланов между ним и Фанфрелюшем, как между Кэмпбеллс и Макдоналдс?

— Не имею ни малейшего представления, — сказала Розамунда в холодной ярости.

(«Караул!» — подумала Харриет, теперь я оплошала. Именно поэтому Питер… как глупо с моей стороны не понимать!)

Ситуация нормализовалась с появлением у двери горничной.

— Комплименты от его светлости, миледи, но мистер Харвелл боится, что должен идти, поскольку у него назначена встреча. Автомобиль может возвратиться, если мадам не готова.

— О, нет, — сказал Розамунда, — я поеду сейчас. Так мило с вашей стороны, леди Питер, пригласить нас. Вы обязательно должны как-нибудь заглянуть к нам.

Харриет ответила, что будет счастлива.

— Очень приличные люди, — сказал Лоуренс Харвелл. — Рад, что мы пересеклись. Они занимают важное место среди публики партера, а эта женщина связана с писателями и так далее. Мы должны будем пригласить их на что-то. В настоящее время, конечно, большой приём не устроить, но мы может позвать их на небольшой обед…

— Нет, — сказала Розамунда почти с яростью. — Ей я, конечно, симпатизирую, но не смогу выносить этого мужчину.

— Дорогая! — выпалил мистер Уоррен. — Думаю, он был очень вежлив. Старался изо всех сил. Как говорит Лоуренс, он важная птица. Таких мало. Денверы…

— Да, и он это знает. Именно за это я его и ненавижу. Только взгляните, как он обращается с женой!

— Обращается с женой? — воскликнул изумлённый Харвелл. Тон Розамунды предполагал по меньшей мере явную грубость, если не жестокость, побои и открытую неверность, а он не заметил ничто подобного. — Мне казалось, его отношение к ней превосходно.

— А я считаю, что оно снисходительное и ужасное. Все эти дела с портретом, отсылка мистера Шаппареля к ней, как если бы его это вообще не касается. «Я не встану между одним художником и другим художником», — глумливая скотина! — и только для того, чтобы напомнить нам всем, что ей пришлось зарабатывать на жизнь.

— Ну, — сказал Харвелл, — теперь она не должна писать, если не хочет.

— Наверное, это единственная независимость, которая осталась у бедняжки. И не думаю, что ему это нравится, именно поэтому он и глумится. И посмотрите на этот абсурдный огромный дом — абсолютно ненужный ни для чего, кроме как произвести на неё впечатление собственным величием. Она даже не осмеливается сказать, что у нас есть то или это. «Семейные реликвии Питера, деньги Питера, родственники Питера, слуги из семейства Питера». Она мне так и сказала. Ей даже не позволено самой управлять домом — всем управляет старая няня Питера. Я-то знаю. Она выплеснула всё это на меня, когда мы были одни.

— Полагаю, — сказал мистер Уоррен, — он всегда был испорченным молодым человеком, любимчиком матери.

— Должен сказать, — вставил Харвелл, у которого имелись собственные неясные моменты, которые стоило обсудить, — не понимаю, почему он вообще захотел жениться на ней. Он мог сделать гораздо лучшую партию. Она — никто, она даже не особенно красива, и разве с ней не связано что-то подозрительное?

— О да, была ужасная история. Он спас её от тюрьмы или чего-то худшего. Я забыла в точности. Это даёт ему прекрасную возможность чувствовать себя покровителем. Вероятно, он один из тех людей, которые всегда должны быть неким царьком в любой компании.

— Не могу сказать, что нашёл его покровительствующим, — возразил мистер Уоррен. — Он был очень мил. Конечно, я объяснил ему… им обоим, — я всегда так делаю — свои обстоятельства. Никогда не хочу оставлять людей в неведении.

— Отец, дорогой, почему ты должен себя унижать? Это абсолютно ненужно.

— Я не могу не чувствовать такие вещи, — настаивал мистер Уоррен. — Он сказал, что, как он считает, мне крупно не повезло. Ну, я и сам так думаю, вы же знаете. Очень крупно. Меня осудили несправедливо.

— Ну, хорошо, папаша, — сказал Харвелл, — все мы делаем ошибки, и именно поэтому жуликам удаётся жить. Нужно держать глаза открытыми, вот и всё. Мы не будем иметь никаких отношений с этими людьми, если тебе они не нравятся, дорогая. Предоставь это мне. Мы пригласим их как-нибудь, когда будем уверены, что они не смогут приехать, и на этом всё кончится. Не хочу, чтобы ты делала что-то, к чему не лежит душа.

— Конечно, если тебе этот человек нужен для дела…

— Мне никто не нужен. Если тебе он не нравится, этого достаточно. Обойдёмся без него.

— О, Питер, как я благодарна, что ты увёл мистера Уоррена. Твоё второе имя — Такт, не правда ли?

— Занудный старый осёл. Не думаю, что от него какой-то вред, но нет никаких причин, почему ты должна его выносить. Он, вероятно, ничего и не помнит об этом.

— О, это! (Таким образом, Питер ничего не понял. Он думал только о ней. Так на него похоже.) — Я ничего против этого не имею — в небольших объёмах. Фактически он знал, но не слишком задумывался о моём опыте. Я не настоящий преступник, только подследственная, а он был настоящим, и очень этим гордится в некоторой перевёрнутой шкале ценностей. По крайней мере, мне кажется, что эта его гордость — своего рода защитный механизм. Вероятно, он очень болезненно ощущает своё положение в этом доме. Я так поняла, что обычно он изолирован в Бичингтоне.

— Бедный старый грешник! Целый день наедине с собой. Наверное, нуждается в ком-то, чтобы выпустить пар. Терпимо, пока никто не против, но со временем всё это становится слишком утомительным.

— Да. Питер, а ты действительно хочешь, чтобы нарисовали этот портрет?

— Мне бы хотелось его иметь, если ты можешь пожертвовать временем и не против сама. Не то, чтобы мне обязательно нужны надпись на урне иль дышащий мрамором лик, [81] чтобы задуматься о своих благословенных. Но иногда я подозреваю тебя в недопустимой скромности. Мне хочется, чтобы Шаппарель показал тебе тебя саму.

— О! Дорогой, ты не мог бы делать комплименты немного более… фривольно? Неужели это всё так много для тебя значит?

— Нет, не абсолютно всё. Только то всё, что связано с тобой.

— Тебе нужно вырасти из этого, Питер.

— Слишком поздно. Я прекратил расти. Впредь я стану лишь медленно костенеть в отношении преданности. Время превратит меня в мрамор. Душа — памятник себе самой, [82] как и некоторые из ваших стихотворцев говорили. [83] К настоящему времени Шаппарель уже должен добраться домой. Позвони ему и договорись о встрече.

6

Взгляните, вот портрет, и вот другой…

Уильям Шекспир [84]

Я предпочёл бы смотреть на портрет собаки, которую знаю, чем на все аллегорические картины в этом мире.

Сэмуэл Джонсон

Дорогая миссис Харвелл,

Вчера к нам заходил сэр Джуд Ширман и, между прочим, сказал, что ищет «необычные» пьесы для постановки в театре «Лебедь». Как вы знаете, он пытается ставить интересные шоу для короткого проката, и всегда имеется шанс передать ему что-нибудь перспективное в коммерческом отношении. Я упомянула имя мистера Клода Эймери, и сэр Джуд сказал, что знаком с его книгами и желает познакомиться с его работами для сцены. Возможно, мистер Эймери посчитает целесообразным послать ему рукопись.

Очень жаль, что вы с мужем не смогли приехать к нам на ланч на прошлой неделе. Надеемся, в следующий раз всё сложится удачнее.

Искренне Ваша,

Харриет Уимзи

«Невыносимо!» — подумала Розамунда. Не то, чтобы ей самой не приходила в голову мысль о «Лебеде» — она несколько раз просила, чтобы Лоуренс связал её с Ширманом, но упёрлась в глухую стену нежелания. Казалось, по каким-то причинам Лоуренсу не нравится этот человек.

Фактически, суть оскорбления, нанесённого сэром Джудом, состояла в том, что три года назад он добился сногсшибательного успеха с высокоинтеллектуальной поэтической пьесой, которую Харвелл высокомерно отказался поддержать. Будучи «деревенщиной с севера», которому нравится резать в глаза правду-мать, сэр Джуд считал обязательным напоминать о своём триумфе каждый раз, когда сталкивался с Харвеллом в баре на какой-нибудь премьере. Харвелл обычно отвечал, что можно поставить почти что угодно, если не жалеть вложенных средств и подобрать аудиторию из глупцов. Но это не изменило факта, что глупая пьеса (абсолютно вторичная во всех отношениях) продержалась восемнадцать месяцев в Уэст-Энде, а затем отправилась на успешные гастроли по провинции и добилась нового триумфа в Соединённых Штатах. В общем, пьеса эта сама по себе была ужасным оскорблением. Но поскольку события эти имели место ещё до брака Харвелла, Розамунда ничего об этом не знала. Её муж обычно говорил, что Ширман вульгарный и недобросовестный в делах человек, держащий мёртвой хваткой половину лондонских театров, — тут он был прав и, наверное, сам сознавал, что это и было настоящей причиной его ненависти.

В самом деле, было крайне неудачно, что Розамунда окажется обязанной Уимзи, поскольку она решила, что это семейство ей не нравится. И это было неприятно в некотором смысле в связи с Клодом. Она предпочла бы сказать ему: «Клод, дорогой, я вырвала у сэра Джуда Ширмана обещание прочитать твою пьесу». Ему бы это тоже больше понравилось, он действительно так глупо предан ей — так по-дурацки — и всегда готов выказывать благодарность за её доброту. Но теперь маленькая сценка восхищения и благодарности была бы подпорчена, поскольку ей придётся добавить: «Вам следует напомнить ему, что по этому вопросу с ним уже говорила леди Питер Уимзи». Все эти деятели похожи: никто ничего не станет читать, если к рукописи не приложена своего рода memoria technica [85] личного характера. Бедному Клоду придётся делить свою благодарность между нею и незнакомцем, что очень огорчительно. А тем временем она должна придумать вежливый ответ леди Питер, а после этого будет трудно не договориться об обмене визитами, естественно всегда под патронажем Питера Уимзи, который был ей неприятен как личность.

— Лоуренс, что из себя представляет сэр Джуд Ширман?

— Ширман? О, он один из этих властных сельчан с севера, никакого воспитания. Дважды разведён. В первый раз, возможно, виновата была женщина, но во второй раз разразился настоящий скандал. Не того сорта тип, которым следует интересоваться. А почему ты спрашиваешь?

Она показала ему письмо.

— О Господи! — Харвелл почувствовал некоторое беспокойство. Если Ширман считает, что в Клоде Эймери что-то есть… Нет! На сей раз этот паршивец не сможет позлорадствовать. Существовало другое объяснение, более правдоподобное и бесконечно более утешительное: — О, я вижу Ширмана насквозь. Он хочет помочь Харриет Уимзи, потому что Харриет Вейн имеет имя и однажды сможет написать пьесу. Во всяком случае, она представляет собой ценность. Он, вероятно, считает, что она лично заинтересована в Эймери. — Он перечитал письмо. — Всё очевидно. Говорит, что знает его книги, надо же! Ты думаешь, Ширман проводит время, читая томики стихов блумзберийских поэтов? Скажи, чтобы Эймери обязательно переслал ему эту вещь, но пусть не строит иллюзий относительно Ширмана.

— Разве ты не мог бы сам как-нибудь перемолвиться с Ширманом, Лоуренс? Было бы настолько лучше. Я имею в виду, Клоду покажется странным, что я организую рекомендацию через посторонних, когда у меня есть муж, связанный с театром.

— О, но это вполне естественно. Все получают рекомендации самыми случайными и неожиданными способами. Если бы я похвалил вещь, это лишь оттолкнуло бы Ширмана. Наши мнения о пьесах никогда не совпадают.

— Ну, скажи ему, что вещь тебе не нравится. Тогда он заинтересуется. — В её улыбке сквозила как мольба, так и озорство.

Харвелл колебался. Выслушивать просьбы и награждать — пусть даже половиной королевства — это одна из семи радостей брака. Никакого вреда. Розамунда будет счастлива, пьеса вернётся с благодарностью в своё время, а он сделал всё, что мог. Ширман не такой осёл, чтобы ставить эту пьесу, а если поставит — ему же хуже. Да, всё будет именно так. «Медный змий» не может повториться. Там была просто счастливая случайность. И всё равно, не помешает ещё раз взглянуть на рукопись. Чёрт бы побрал этих Уимзи: ну почему они встревают?

— Послушай, дорогая, вот что я сделаю. Я ещё раз перечитаю её и, если мне покажется, что неё есть хоть малейший шанс…

— Ты поставишь её сам?

— Не обещаю, — сказал Харвелл, немного озадаченный. — Это бы значило убедить администрацию, труппу… — Женщинам всегда всё кажется пустяком. Когда пытаешься объяснить гигантскую дипломатическую сложность театрального мира, они просто не способны ухватить, о чём речь.

— О, Лоуренс, не говори глупости. Конечно же, любая администрация согласится с пьесой, если ты её поддержишь.

Ему польстила её вера в его могущество. Верно и то, что он мог, вероятно, заставить администрацию — не любую администрацию, например не Ширмана, — поставить даже неприбыльную пьесу, объявив (подумал он с некоторым высокомерием), что готов взять на себя весь риск и возместить потери. И в этот момент он увидел себя, делающего великолепный жест, просаживающего тысячи коту под хвост, чтобы Розамунда продолжала смотреть на него так, как смотрит сейчас. Для чего он женился на ней, если не для того, чтобы выполнять все её прихоти, пусть и безумные?

— Ты действительно так увлечена всем этим?

— О, Лоуренс!

— Ты — ведьма, — сказал он. — Не думаю, что существует такая глупость, которую ты не смогла бы меня заставить сделать.

— Разве?

Её улыбка дразнила и манила.

— Не обещаю.

— О, ну пожалуйста. — Она вытянула руки, отталкивая его. — Сначала пообещай!

— Хорошо. Обещаю.

— Любимый… Клод будет так рад, бедный мальчик.

— Проклятый Клод. Я делаю это не для него. Я делаю это для тебя.

На сей раз в её смехе слышались одновременно триумф и восторг. Он походил на торжествующее арпеджио на арфе. И Харвелл решился: он готов выставить себя дураком, но и цель того стоила — оправдать своей властью её веру в него и её гордость.

— Ты балуешь меня, дорогой.

— Я для чего ещё я здесь?

Да, ради всего святого! Если есть что-нибудь в мире, чего желает его жена, он даст ей это. Она может показать всему миру, что не нуждается в помощи Уимзи и Джуда Ширмана. Ширман! Скупой йоркширский торгаш со сжатыми губами, который перемусолит каждый медяк, прежде чем потратит. Неудивительно, что обе жены нашли его невозможным. Женщины любят, когда мужчины щедры: им нравится отвечать капитуляцией на капитуляцию.

— Теперь довольна?

— Ужасно! Да, но нет, любимый, не сейчас. Отпусти. Я должна написать Клоду.

— Он может подождать до завтра. Проклятье, ты можешь просто позвонить ему. Оставайся, где сидишь. Он не желает тебя так, как хочу я. Или, возможно и желает, но не получит.

— Бедняжка Клод! — сказала Розамунда, выбрасывая из мыслей поэта под аккомпанемент ещё одного арпеджио из смеха. Она позволила Харвеллу вновь посадить себя к нему на колени, но затем быстро спрыгнула, воскликнув:

— О, Лоуренс, мы должны вести себя прилично. Там официант пришёл убрать кофе.

— Проклятье! — пробурчал Харвелл. Он отпустил её и поспешно взял газету. Розамунда стояла перед камином у зеркала, поправляя волосы. Вошёл официант, прикреплённый к их квартире, и бесстрастно собрал посуду.

— Что-нибудь ещё на этот вечер, сэр?

— Нет, спасибо. Скажите камердинеру, что завтра мне будет нужен коричневый костюм.

— Очень хорошо, сэр.

Официант вышел.

— Ну, спасибо небесам за эту квартиру с гостиничным обслуживанием, — сказал Харвелл. — Уж если он ушёл, то ушёл. Можешь вернуться.

Розамунда покачала головой. Перерыв сбил настроение.

— Хочу немедленно позвонить Клоду. Он так долго ждал.

— Ещё несколько часов не причинят ему боли.

— Нет, позор заставлять его ждать. Не будь таким эгоистом, дорогой.

Она подняла трубку красного эмалированного телефона и стала набирать номер, в то время как Харвелл успел подумать, что было бы неплохо, если бы она в некотором смысле была немного более эгоистичной. Тратить деньги на неё было его прерогативой; тратить деньги на её ручного поэта в глазах некоторых людей было бы слабостью. Не все могли бы понять, как он, её наивное и нерассудочное удовольствие от того, что делаешь счастливыми других. Затем он улыбнулся. Бутл, щенок силихем-терьера, внезапно вылез из своей корзинки и покатил своё толстое тело через коврик. Смешной пёсик. Он направился к Розамунде и начал по-дурацки играть с её серебристыми туфельками; она наклонилась, чтобы похлопать его свободной рукой и принялась играть с ним, смеясь над его щедрым красным языком и безумным обожающим рычанием. Несвязные восторги Клода по телефону по сути представляли бы те же радостные и глупые щенячьи прыжки. В мгновение Харвелл представил счастье, брошенное в виде мяча от него Розамунде, от Розамунды Клоду, от Клода целому нелепому скопищу театрального люда, для которого новая пьеса значила работу, деньги, самоуважение, от них их детям: мяч становился всё больше и больше, как снежный ком. Он засунул руку под диванные подушки и нашёл там спрятанный резиновый мячик Бутла. Харвелл бросил его через комнату. Мяч попал в Бутла сзади, и пёс повернул к нему свою глупую мордочку. Харвелл засмеялся.

— Давай, Бутл! Принеси! Хороший пёс.

Розамунда медленно положила трубку:

— Кажется, его нет дома.

В её голосе слышался холодок, как если бы она уличила Клода в неблагодарности. Она позвала Бутла, который атаковал мяч у края коврика и тыкался в него, считая, что именно так ведут себя большие взрослые собаки.

— Бутл! Оставь, мой хороший. Иди к мамочке. Ты испортишь коврик.

— Да не испортит, — беспечно сказал Харвелл.

— Он не должен привыкать портить домашние вещи. Бутл, отдай мамочке. Вот! А теперь, где мячик? Где твой хороший мячик? У кого он? Нет, у мамочки ничего нет. Смотри! Ручка пустая. И другая ручка пустая. А теперь где мячик? Вот, вот!

Она присела перед щенком, перебрасывая игрушку из одной руки в другую за спиной, тыкая ею в его нетерпеливую мордочку и вновь пряча, чем дразнила и возбуждала его.

— Он порвёт тебе платье.

— Нет, ты этого не сделаешь. Нет, ты не испортишь мамочке прекрасное платье, правда? Не-е-ет! Умный пёсик.

Мяч откатился, а она подхватила щенка на руки. Он царапался и лизал ей лицо.

— О, дорогой! Красивая косметика мамочки! Разве не удачно, что она выдерживает поцелуи?

— Ты не должна позволять ему лизать твои губы. Это опасно.

— О, ты это слышал, Бутл? Как будто мы не миленькая чистая собачка! Поцелуй мамочку ещё раз. Хозяин сердится, поточу что ревнует к бедному Бутлику!

Харвелл поднял мяч и вновь бросил его на пол.

— О, Бутл, какой ты грубиян! Зачем ты это сделал, Лоуренс? Он спустил мне петлю на чулке и поцарапал руку.

— Прости, дорогая. Покажи мне.

— Достаточно, Лоуренс.

— Чёрт побери, ты же позволяешь целовать тебя взбесившейся собаке. Что с тобой сегодня? Нужно сходить и вымыть лицо.

— Нет необходимости грубить.

— И смазать руку йодом.

— Всё в порядке, спасибо, кожа не содрана. Он не хотел причинять боль. Это из-за того, что ты его отвлёк. Глупо ревновать к щенку.

— Я не ревнив. Это смешно.

— Ревнив, иначе не сердился бы так.

— А я говорю тебе, что не ревнив.

— Ты ревнуешь к Клоду, иначе сделал бы что-нибудь для пьесы ещё несколько месяцев назад.

— Дорогая моя девочка, не говори глупости. Как я могу ревновать к Клоду?

— Почему нет? Он — очень привлекательный мальчик.

— В самом деле? Полагаю, он нравится женщинам.

— Да, дорогой. Именно это я и пытаюсь тебе втолковать.

— Проклятье! Если ты предпочитаешь эту мягкую тряпку…

— Я не говорила, что предпочитаю. Я не вышла замуж за мягкую тряпку, не правда ли?

— Да, не вышла. Тогда почему ты обвиняешь меня в том, что я ревнив?

— Но ты действительно ревнив. И всегда ревновал. Ты ревнуешь к Гастону Шаппарелю.

— Не ревную. Но у него плохая репутация.

— Полагаю, именно поэтому ты приезжаешь и бродишь по студии, пока он рисует. Это даже оскорбительно и, думаю, должно просто бесить его.

Бутл, обнаружив, что взрослые замкнулись в себе, ушёл и принялся катать свой мяч в углу позади орехового бара.

— Дорогая моя девочка, давай напрямую. Мне нет дела до Шаппареля. Да, мне не нравится его манера обращаться с женщинами, но я ни на секунду не ревновал к нему или к кому-нибудь ещё. Я больше не пойду с тобой, если ты этого не желаешь. Мне казалось, что тебе это нравится. Но если ты способна выносить его дерзости, не возражаю. Не думаешь ли ты, что я боюсь соревноваться с этим волосатым художником с вопиющим французским акцентом?

— Как мне нравится твоя самодовольная манера унижать людей. Мне бы было более лестно если бы ты ревновал.

— О Боже! Но я думал, именно за это ты и нападала на меня. Что ж, я не ревнив и наотрез отказываюсь притворяться в обратном.

— Я рада, потому что я могла бы найти и других ревнивых людей. Все эти актрисы, которых ты возишь на ланч и целуешь у служебного входа.

— Приходится целовать актрис. Они ждут этого. Но это ничего не значит.

— Знаю, дорогой. Именно поэтому я и не возражаю против этого. Но ты бесишься когда я целую даже Бутла.

— Да целуй его столько хочешь, только не подцепи от него чего-нибудь. Так или иначе, для такой собаки не полезно, если с ней нянчатся, как с ребёнком. Если бы только ты…

— Я знаю, что ты хочешь сказать. Если бы только у нас был собственный ребёнок…

— Ну, я это и скажу. Если бы у нас был ребёнок, то у тебя было бы, чем себя занять…

— И оставаться счастливой и спокойной, пока ты возишь актрис на ланч. Это позволило бы тебе чувствовать себя более свободным, — неплохо для тебя!

— Хорошо, — сказал Харвелл спокойно, — скажи ещё, если хочешь, «пока я вожу актрис на ланч, чтобы удовлетворить их тщеславие, и успокаиваю администрацию, и решаю вопросы с затратами, и уделяю внимание бизнесу». Боюсь, что тебе действительно скучно, пока я отсутствую. Не очень-то много занятий в месте, где всё делают за тебя.

— Я рада, что ты не предлагаешь мне заняться домашним хозяйством, чтобы не хандрить. Нет, Лоуренс, мы уже много раз это обсуждали. Пожалуйста, не начинай снова. Не то, что я не люблю детей и боюсь завести хотя бы одного. Но это не помогло бы. Это был бы лишь ещё один Бутл, только хуже. Ты не согласен, но я-то знаю, что это правда. Ты был бы ужасно, ужасно ревнив, и я бы этого не перенесла.

— Ревновать к собственному ребёнку? Розамунда, ты говоришь ужасные вещи.

— К куче мужчин, всё равно. Или же ты любил бы его больше, чем меня, и я стала бы несчастной. Любимый, разве ты не понимаешь? Такое счастье, что есть только ты и я, и если возникнет что-нибудь, что-то, вмешивающее в наше счастье…

— О, но Розамунда, любимая…

— Да, и предположим, при родах я умру. Ну, я не так уж и против, но предположим, что они превратят меня в уродину, и я потеряю все зубы или случится ещё что-то ужасное, так что я уже не смогу быть твоей Розой Мира. Всё может произойти, если родишь ребёнка, а у меня есть для тебя только моя внешность, никаких денег и даже мое имя — это имя вора.

— Ты не должна так говорить.

— Но ведь это правда. Я так рада, что отец уехал домой. Для тебя ужасно, что он всегда говорит с людьми о тюрьмах и ставит всех в неудобное положение.

— Бедняга. Но я не против того, чтобы он тут был.

— А я против ради тебя. И, Лоуренс, предположим, что это у меня в крови. Если у меня будет ребёнок и он окажется… как отец, — ну, понимаешь: слабый, нечестный…

— Розамунда, любовь моя, прекрати. Ты изводишь себя. Впадаешь в истерику. Дорогая, я и не предполагал, что эта тема так тебя волнует. Всё, хватит. Не будем больше об этом говорить.

— Ты действительно меня понимаешь?

— Не думаю, что есть хоть какая-то вероятность того, о чём ты говоришь, но, конечно, если ты так чувствуешь, не стоит спорить.

— Честное слово, я не эгоистична, но я бы всё время волновалась и волновалась. Конечно, если ты считаешь, что я должна…

— Неужели я могу говорить такие отвратительные вещи? Дорогая, мне очень жаль. Прости меня. Я не понимал. Не будем больше об этом думать. Смотри! Вот старина Бутл спрашивает, что же произошло с его хозяюшкой. У него такая глупая морда правда? Как белый парусиновый ботинок.

— Бедный Бутл. О, Лоуренс, я так рада, что мы поговорили. Это такое облегчение. Пока у меня есть ты, мне не нужно больше ничего.

— Как и мне, дорогая. Только ты. И у меня есть ты, правда же? Вся-вся? До последнего кусочка?

— До последнего кусочка. Видишь, ты всё-таки ревнив.

— Конечно. Ревнив как дьявол… Любимая…

Дорогая леди Питер,

Большое спасибо за Ваше письмо. Так любезно с Вашей стороны подумать о том, чтобы упомянуть про мистера Эймери сэру Джуду, и я уверена, что он будет в высшей степени признателен, когда я ему сообщу об этом. Однако за это время мой муж сам решил спонсировать пьесу, поэтому, думаю, будет лучше предоставить ему право связаться с лондонской театральной администрацией. Но всё равно, большое спасибо. Да, действительно, нам обязательно нужно встретиться. Только в настоящее время, ввиду смерти бедного короля, мы, конечно не устраиваем ничего интересного, но нужно найти возможность в будущем.

Ещё раз большое спасибо,

искренне Ваша,

Розамунда Харвелл

Господи, думала Харриет, каково это — быть способной обвести мужа вокруг пальца!

— Питер, ты вложил бы деньги в пьесу, в которую не веришь, если бы я тебя попросила?

— Харриет, ты меня пугаешь. Ты пишешь пьесу?

— Слава Богу, нет. Я имею в виду чью-то чужую пьесу.

— Ничто не заставит меня поддержать пьесу. А о какой пьесе речь?

— Клода Эймери. Миссис Харвелл подольстилась к мужу и заставила её поддержать.

— Что ж, нас нередко губит женский волосок. [86] Нет, Харриет, я уже говорил, что как муж я, как говорят теперь, полный отстой. Я очень горд, мстителен, честолюбив, за плечами у меня больше преступлений, чем я смог бы придумать. Ты можешь обвалять голову в пыли, но я всё же откажусь поддержать любую пьесу, тем более плохую.

— А я уж боялась, что нет.

— И ты не должна, — продолжил Питер, развивая свою мысль, — действовать на меня любыми неблагородными средствами. Возможно, я высокомерный аристократ, но я не король Франции. Я не воссяду на Трон Правосудия, [87] а тем более на Трон Театральной критики. В минуту слабости человек согласится с чем угодно. Убедительно прошу понять, здесь и сейчас, что я вообще делаю официальные заявления, только когда нахожусь в здравом уме и трезвой памяти, между завтраком и отходом ко сну.

— Это относится и ко мне?

— Конечно. Между прочим, вчера вечером, где-то около полуночи, ты добровольно сообщила мне, что соберёшься с силами и нанесёшь ответный визит леди Северн. Можешь взять свои слова назад.

— Спасибо. Я вернуть к этому вопросу позже и сообщу вам своё решение через секретаря Министерства внутренних дел.

— Его должен мне прочесть, как однажды заметил Дизраэли, тайный советник. [88] Сегодня собираешься выходить?

— У меня свидание с Гастоном Шаппарелем.

— О, да, с джентльменом, которому нравятся твои кости. Надеюсь, он сможет сделать что-нибудь приличное и с твоей плотью. Я в этом деле лицо заинтересованное.

— Думаю, это будет хороший портрет, — сказала Харриет с сомнением. — Но не знаю, понравится ли он тебе.

— Подожду, пока он не будет закончен, а затем произнесу свой вердикт с трона. В настоящий момент меня срочно вызвали по поводу небольшой проблемы, связанной с местными сточными водами. Подбросить тебя до студии? Я проеду по Сент-Джон-Вуд.

— Благодарю вас, — сказал Шаппарель, — откладывая палитру. — Очень хорошо. Теперь можете сесть и отвлечься наконец от приятных мыслей, на которых я просил вас сосредоточиться. Вы повинуетесь инструкциям à merveille. [89] Если жена так же послушна как натурщица, всё в вашем домашнем хозяйстве должно идти как по маслу. Я только сделал бы одно небольшое замечание, — сигарету? — что поведение замужних женщин с другими мужчинами не является критерием их поведения с мужьями. Я не делаю никаких выводов, просто формулирую небольшой факт.

— Это совершенно правильное наблюдение, хотя, возможно, не такое уж и оригинальное.

— Истина редко бывает оригинальной. В мире так мало истин, что за триста тысяч лет истории человечества лишь очень немногие смогли избежать комментариев. К счастью, есть более приятные темы для размышления, чем истина. Сто к одному, что мысли, которые создали выражение, столь подходящее для моего «Портрета новобрачной», были просто мечтами. Однако, они послужили цели.

— Я думала, — сказала Харриет, — о небольшой проблеме, связанной с местной канализацией.

— Канализация? Ah! j’y suis — les égouts, коллекторы, n’est-ce pas? [90] Это, конечно, не мечты, по крайней мере, будем надеяться, что нет, если только нам не грозит смерть от холеры. Evidemment, [91] только англичане могут восторженно размышлять о сточных водах. Вопрос вкуса! Любовь, сточные воды, новое платье, алмазное ожерелье, — мне всё равно, лишь бы это вызывало восторг.

У Харриет не было никакого желания раскрывать перед любознательным мистером Шаппарелем обаяние сточных вод. Она бродила по большой студии, рассматривая законченные и незаконченные холсты.

— А это не миссис Лоуренс Харвелл?

— О! Она — трудный объект. Я имею в виду, в вашем английском значении этого слова. Ей-то не сложно понравиться. Муж — это другое дело. Он думает, что я — страшный серый волк, который проглотит его прекрасную рыжеволосую Красную Шапочку. Поэтому он всегда здесь, чтобы контролировать мои действия. А так как я работаю без остановки, а он ничего не понимает в живописи, он умирает со скуки. Je m’en f… [92] — простите мой язык! — если он хочет сидеть там в углу без толку. Я предлагаю ему газету. Я говорю, садитесь, развлекайтесь. Через пять минут он вновь резко вскакивает и заглядывает мне через плечо, чтобы посмотреть, что происходит. Он смотрит на мою картину, а затем на свою жену, и это его озадачивает. Он вновь долго всматривается в неё, и он не понимает: то, что он видит, — этого вообще нет. Но послушайте! Я нарисую ему то, что он видит, quand même. [93] Вы видите, что натурщица что-то держит в руках. Нет, этого ещё там нет. В настоящее время я просто даю ей подержать крышку от кастрюли. Не вдохновляет, правда? Крышка от кастрюли. Bon! [94] Завтра у неё будет то, что ей больше понравится.

— Зеркало?

— Довольно близко. Это доставит ей удовольствие как и зеркало, причём тот же вид удовольствия, потому что, знаете ли, когда она смотрит в зеркало, она также не видит того, что там есть. Но нет, это не может быть зеркало. А почему? Вы, которая пишет книги, где учит, как отличить факт от видимости, взгляните ещё раз и объясните, почему это не зеркало.

Харриет исследовала портрет, который был почти закончен, за исключением фона и аксессуаров.

— Зеркало бросало бы отражённый свет на нижнюю часть лица, а здесь нет никакого отражённого света.

— Bien, très bien! [95] Я куплю одну из ваших книг и прочитаю её. Теперь я покажу вам. Это сделано молодым человеком, которого я знаю и который иногда пользуется моей студией, потому что он беден и талантлив. Не думаю, что он всегда будет беден, потому что он рисует то, что другие люди хотят видеть, а для таких работ имеется обширный рынок. Итак, вы понимаете: миссис Харвелл это, возможно, понравится больше, чем мой портрет.

— Маска!

— Осторожно, это папье-маше. Да, умно, hein?

— Очень умно и очень красиво.

— Именно так она видит себя: «красавица с золотисто-красными волосами», tout simplement. [96] Но на моей картине она «Околдованная», потому что, видите ли, злая ведьма заточила её в чёрной башне без окон, и есть лишь одна дверь из слоновой кости, и все её мечты стремятся через эту дверь. Дверь стоит между нею и действительностью, и это к лучшему, потому что, если бы она хоть однажды увидела хоть один проблеск, один малюсенький проблеск реальности, она с криком убежала бы и скрылась в самой глубокой темнице подо рвом замка. Avec ça, [97] что в Средние века темницы никогда не строили подо рвом, а устраивали под сторожевой башней, но поскольку так говорится в пословице, то и Бог с ним.

— Вы смотрите уж слишком глубоко, месье Шаппарель.

— Вы не верите мне? Je suis psychologue [98] — просто обязан им быть. Но вам нечего бояться. Леди, которая способна восхищаться сточными водами, не оторвалась от жизни. Allons! Au travail! [99] Возвращайтесь к своим подземным размышлениям, а я вернусь к своим краскам. Des goûts, et des égouts… [100] — то есть в вопросах вкуса как и в вопросах коллекторов никакие дискуссии не возможны.

7

Зачем здесь, рыцарь, бродишь ты

Один, угрюм и бледнолиц?

Осока в озере мертва,

Не слышно птиц.

Джон Китс [101]

— Мистер Эймери, не так ли? Я — леди Питер Уимзи — Харриет Вейн.

Харриет уже прошла было мимо понурого молодого человека, сидящего, опустив голову на руки, на скамейке в парке, когда узнала его, а теперь уже он тупо глядел на неё, как будто не узнавая.

— О… о да, конечно, — запоздало произнёс он, вскакивая и пожимая руку, которую она подала ему. — Мне очень жаль… я…

— С вами всё в порядке? — спросила она. На нём было немного потрёпанное пальто, пуговицы расстёгнуты, а рука, которой он дотронулся до неё, была твёрдой и синей от холода, да и вообще он выглядел немного не в себе. Похоже, его била дрожь.

— Не думаю, что когда-либо со мной вновь будет всё в порядке! — сказал он.

— О, не надо так, — возразила Харриет. — Вы просто очень замёрзли. Сколько времени вы просидели тут на скамье?

— Века. Не помню.

— Пойдёмте со мной, — решительно сказала Харриет. — Выпейте горячий бульон или кофе с бренди.

— Я не могу себе позволить ничего, — сказал он. — У меня ни пенни.

— Но я могу… — начала было Харриет, но, сразу поняв, что будет лучше, если вопрос об оплате вообще не поднимать, закончила: — я могу предложить вам что-нибудь дома. Это недалеко. И пожалуйста, не спорьте. Вам действительно необходимо что-то горячее. Вы же не хотите упасть в обморок прямо на улице.

Он покорно поплёлся рядом с ней. Секунду или две она позволила себе пожалеть о потерянном рабочем дне. У неё вошло в привычку, когда глава не шла, быстрым шагом прогуляться по парку, и часто оказывалось, что по возвращении в ней происходила таинственная метаморфоза и становилось очевидным, в каком направлении двигаться дальше. На сей раз прогулка заставила отложить главу до завтра, но едва ли можно было бросить собрата-писателя замерзать чрезвычайно морозным январским днём, даже если этот собрат и вёл себя как последний осёл — не правда ли? — у которого не хватает ума уйти с холода в дом.

В пустой гостиной на Одли-Сквер горел яркий огонь, и Харриет, усадив гостя перед ним, вызвала Мередита.

— У нас есть бульон, Мередит? Или просто что-нибудь горячее, как можно быстрее?

Мередит спокойно оценил дрожащего гостя.

— Могу посоветовать, ваша светлость, джентльмену не сидеть так близко к огню, чтобы не обжечь обмороженные места, а я немедленно принесу немного бренди.

— Спасибо, Мередит. То, что нужно.

Она наблюдала за Клодом и видела, как тепло, еда и бренди прекратили дрожь в конечностях и постепенно превратили его руки и лицо из синевато-бледных в бледно-розовые. Но он продолжал выглядеть совершенно подавленным.

— Вам лучше? — спросила она, когда Мередит убрал поднос.

— Вы не должны были беспокоиться обо мне, — неблагодарно заявил Эймери. — Другие… никто не беспокоится.

— Разве Лоуренс Харвелл не ставит вашу пьесу? — спросила она.

— Ставит, — коротко буркнул Эймери и немного покраснел. — Я должен быть благодарен врагу. Именно так. Но я…

— Мистер Эймери…

— Зовите меня Клодом. Вы-то не враг. Вы написали очень тёплую рецензию, а я так и не поблагодарил вас за неё.

— Не нужно благодарить за хорошую рецензию, — сказала Харриет. — Это подразумевало бы, что сделали одолжение писателю, тогда как просто отдали должное книге. И, Клод, проявляйте осмотрительность. Не знаю, что вы можете подразумевать, называя Лоуренса Харвелла врагом, но абсолютно уверена, что вы не должны называть его так при мне.

— Почему нет? Если я не могу откровенно говорить с вами, то с кем вообще я могу говорить? По крайней мере, вы хоть немного пожили настоящей жизнью, не как все эти монстры в крахмальных белых рубашках и корсетах из китового уса, кривящие губы и претендующие на полную респектабельность. Лоуренс Харвелл — мой враг, потому что я ужасно люблю его жену. Что вы на это скажете?

Харриет замолчала. Затем произнесла:

— Мне вас жаль.

— Но почему? — Внезапно он вскочил на ноги и начал расхаживать взад и вперёд по комнате. — Почему вы должны меня жалеть? Считаете, я не могу добиться успеха?

«Караул!» — подумала Харриет. Она вдруг осознала, что вступила прямо в тот смертельный промежуток, который отделяет мнения людей о самих себе и ситуациях от представлений, полученных от других людей. И очевидно, бедный молодой человек был во всём этом по самую шею.

— Это несчастье — влюбиться в замужнюю женщину, — сказала она спокойно. — А Харвеллы известны на весь Лондон тем, что пылко любят друг друга. Поэтому да, Клод, мне жаль вас, и я думаю, что вы не можете добиться успеха.

— Я даже не понимаю, где я и где она, — сказал он, возвращаясь на стул и вновь садясь лицом к Харриет. — Она иногда так мила со мной, так добра и так хочет помочь мне с пьесой. А затем в другой раз она просто отставляет меня в сторону. Я жду по несколько дней, чтобы увидеть её, а затем она отменяет встречу, чтобы отправиться по магазинам или сделать причёску, или же у неё болит голова и она не может выйти. Мы должны были встретиться в парке этим утром, чтобы погулять, — добавил он печально.

— О Боже, — воскликнула Харриет. — Вы ждали на таком холоде с утра? Но уже почти стемнело…

— С десяти часов — сказал он. — Но я же не могу уйти, пока не буду полностью уверен, что она не придёт. Не знаю, что делать, леди…

— Называйте меня Харриет, — быстро сказала Харриет. Она всё ещё испытывала трудности, ведя серьезную беседу, в которой фигурировала как леди Питер Уимзи.

— Харриет, я не могу работать, не могу спать, не выхожу из дома: а вдруг она позвонит… Наверное, я схожу с ума. Если так будет продолжаться, я за себя не отвечаю. Я могу сделать всё, что угодно.

— Вы не должны позволить этому продолжаться. Вы должны упорно трудиться над следующей пьесой. Если эта будет иметь успех, как мы все надеемся, тут же появится спрос на другую, и у вас должно быть что-то наготове.

— Правда? — спросил он, выглядя чуть менее несчастным.

— Уверена. Вы просто обязаны трудиться не только ради себя, Клод. На самом деле вы в долгу перед всеми: у вас есть дар, чтобы написать нечто действительно великолепное. И, как я сама обнаружила, чтобы пережить трудные времена, нет ничего лучшего, чем работа. Думаю, вы должны находиться в тепле, продолжать работу и перестать встречаться с миссис Харвелл.

— О, но я не могу этого сделать! — воскликнул он, вновь вскакивая со стула, и, встав над ней, начал, как она с интересом отметила, заламывать руки. Так вот что имелось в виду в той известной фразе…

— Требуйте от меня чего угодно, но не чтобы я оставил надежду!

— А на что вы можете рассчитывать? — спросила она его. Её терпение иссякало. — Едва ли вы можете надеяться убедить миссис Харвелл уйти от мужа и жить с вами. Это погубило бы её.

— Вам лучше знать, — сказал он с горечью.

— Мистер Эймери, я притворюсь, что не слышала этого, — холодно сказала Харриет.

— О, простите! — воскликнул он. — Мне безумно жаль. Как ужасно с моей стороны, когда вы так добры ко мне! Но видите, что я имею в виду, когда говорю, что она сводит меня с ума! Вы сможете когда-нибудь простить меня?

— Я прощу, если вы отправитесь домой и послушаете моего совета.

— И, тем не менее, вы действительно понимаете, на что я надеюсь.

— И действительно думаю, что никакой надежды у вас нет. Она любит своего мужа, и, думаю, наслаждается своим положением в качестве жены Лоуренса Харвелла.

— Но это должно быть так тоскливо — постоянно чувствовать себя обязанной и благодарной, — сказал он. — Ей могло бы понравиться быть той, кто сама оказывает благодеяния.

Взбешённая Харриет решительно задавалась вопросом, как избавиться от него прежде, чем он совершит ещё большую бестактность, когда появился Мередит и доложил о прибытии вдовствующей герцогини. Эта желанная гостья влетела в комнату, обняла невестку и, будучи представленной Клоду Эймери, обрушила на него поток похвал за его стихи и выразила нетерпение в ожидании новой пьесы.

Ободрённый всем этим, он взял себя в руки и удалился.

Когда дверь за ним закрылась, Гонория заметила:

— Видно, что молодой человек от вас без ума, Харриет.

— Простите, свекровь, но все эти слезливые романтические глаза и вся эта бездонная тоска не из-за меня. Я просто подходящая стена плача, которой можно излить душу. И я очень рада вас видеть — вы появились, и я чувствую себя как после снятия осады Мафекинга. [102] Мне кажется, я слушала его уже целую вечность.

— Можно узнать, кто счастливый объект его обожания?

— Миссис Харвелл. Не вижу, почему я не должна говорить вам, поскольку основной припев этой песни в том, что ничего ему не светит.

— Она очень красива, правда? — сказала герцогиня. — Полагаю, мужчины видят мир иначе. Не все мужчины, конечно.

— Вы, естественно, подразумеваете: не Питер, — сказала Харриет, улыбаясь. — Но какое различие во взглядах вы имеете в виду?

— В оценке, которую они дают красоте. Как будто у неё имеется ценность сама по себе. Но красивые люди часто довольно скучны, разве не так?

— Не слишком красивым людям такая точка зрения нравится.

— Но вы же понимаете, что я имею в виду, дорогая. Всех этих богатых мужчин, выбирающих жену как предмет мебели или прекрасную картину, чтобы украсить дом, а затем вынужденных слушать её за завтраком и двадцать лет спустя.

— Ну, по крайней мере, — сказал Харриет, — вам не надо бояться, что Питер выбрал меня в качестве обстановки для дома. Он очень скоро вернётся, не желаете чего-нибудь выпить и подождать его?

Помимо чёрного платья возникла необходимость и чёрных шляпках. Каждой женщине в Лондоне оказалась нужна чёрная шляпка, и магазины по продаже головных уборов были переполнены — даже маленькая, весьма эксклюзивная мастерская на Мейфэр, куда Харриет была направлена Алкивиадом. Ей пришлось подождать, пока не освободится стул около зеркальной стенки, и, как только она села, женщина, сидящая рядом с ней, сняла шляпку-колокол из толстого бархата и откинула назад голову, выпуская на свободу тяжёлый водопад медно-красных волос.

Харриет узнала Розамунду Харвелл.

— Доброе утро, миссис Харвелл.

— Доброе утро, — ответила Розамунда. — Посмотрите, может быть вам подойдёт — на мне это выглядит просто ужасно.

Харриет надела «колокол», и обе одновременно выдохнули: «Нет!»

Модистка засуетилась и принесла Розамунде небольшой облегающий чепец, а Харриет — маленькую фетровую шляпку с чёрным пером в ленте.

— Это получше, — сказала Розамунда, рассматривая чепец. — Но как же я ненавижу чёрное!

— Мне оно также не идёт, — сказала Харриет.

— О, не то, чтобы оно мне не шло, — быстро сказала Розамунда. — Лоуренс говорит, что в чёрном я выгляжу восхитительно, но я дала себе слово больше никогда его не надевать, а теперь — ничего не поделаешь.

— Я совершенно согласна, что вы в нём выглядите прекрасно, — сказала Харриет. — Но чёрное совершенно не идёт к смуглому лицу.

— О, но этот маленький хитрый воротничок творит чудеса, — сказала Розамунда, окидывая Харриет опытным глазом.

— Плиссированный воротник подошёл бы и вам, миссис Харвелл, — предложила модистка, — особенно с этой небольшой шляпкой без тульи и платьем, которое на вас.

Платье Розамунды было украшено шёлковыми и бархатными ромбами, которые несколько оживляли черноту.

— Хотите примерить? — услужливо предложила Харриет. — Уверена, можно изготовить несколько для вас, если вам понравится. — Она отстегнула эту небольшую деталь и подала Розамунде.

Эффект, произведённый этим воротничком на платье с ромбическим рисунком и небольшую шляпку оказался поразительным. Розамунда стала похожа на изящную Коломбину.

— Ах! — вскрикнула модистка в искреннем восхищении.

— Очень миленько, — сказала Розамунда с некоторым беспокойством. — Но слишком долго ждать, пока сделают несколько штук. У вас есть что-нибудь, что я могла бы надеть уже сегодня вечером?

Харриет выдержала внутреннюю борьбу. Вид красивой и богатой женщины, недовольно рассматривающей себя в самом дорогом зеркале в Лондоне и заявляющей, что совершенно не хочет носить то, что нравится её мужу, раздражал её. Розамунда вела себя в точности так, как, по мнению Харриет, женщины не должны себя вести. Но что-то в ней, некая атмосфера страдания, навеянная, без сомнения, образом Коломбины, заставило её избрать другую линию поведения.

— Я могу одолжить вам несколько воротничков, если хотите, — сказала она. — Моя портниха сделала дюжину, а мне так много не надо.

Она ожидала, что её предложение будет отвергнуто, но Розамунда радостно согласилась.

— В таком случае я возьму эту шляпку, — сказала она. — А теперь мы должны подобрать что-нибудь для вас, леди Питер. Что-то очень простое и неброское, — добавила она, поворачиваясь к модистке, — и изящное, а не мужеподобное. Что-то вроде как на том манекене в витрине.

Розамунда оказалось права: шляпа с манекена выглядела на Харриет очень хорошо и была немедленно куплена.

— Выпьете со мной кофе, леди Питер? Я знаю очень забавное небольшое местечко рядом со Слоун-Сквер. Соглашайтесь! Лоуренс сегодня отсутствует целый день, и мне просто не с кем поговорить.

— Тогда только на часок, — согласилась Харриет. Ей подумалось, что Джеральд, который настоятельно советовал ей игнорировать «старых сплетниц» и который сомневался, найдётся ли у жены Питера время, чтобы писать, посчитал бы такое времяпровождение частью общественного долга. Харриет Вейн не ждала ничего хорошего от общества Розамунды Харвелл, с которой у нее было мало общего, но ужасная правда состояла том, что по сути-то в качестве леди Питер она действительно имела нечто общее с миссис Лоуренс Харвелл, например избыток комфорта. Конечно, лучше не упоминать о работе, поскольку необходимость работать у её собеседницы была больной темой.

После того, как они обосновались на хромированных стульях среди огромных пальм в кадках и заказали чёрный кофе с птифурами, женщины некоторое время помолчали.

— Вам нравится быть замужем, леди Питер? — спросила Розамунда.

— Да, — просто сказала Харриет. — Очень-очень, — а затем, смущённо увидев мимолётное удивление в глазах Розамунды, рискнула: — А разве вам нет?

— Ну конечно, замечательно, когда Лоуренс дома, — сказала Розамунда. — Но он так много отсутствует, работает со всеми этими театральными людьми. Я понятия не имела, сколько на это нужно времени. Я оказываюсь не у дел, просто сижу и жду, когда он вернётся. Разве у вас не так?

— Не совсем, — сказала Харриет. — Я просто стараюсь продолжать делать то, что делала раньше, а также много других вещей.

— Я думала, что все эти слуги избавляют вас от повседневных дел?

— Ну, например, — сказала Харриет, — мне не нужны были бы все эти чёрные платья и шляпки, если бы я не была леди Питер и не жила в Лондоне. У меня был бы очень небольшой гардероб. Фактически, возможно, это ответ на наши проблемы, миссис Харвелл: нужно просто сбежать в деревню и спрятаться там.

Она на мгновение подумала с тоской о поместье Толбойз, [103] спокойно стоящем среди ферм, где жизнь течёт неторопливо и спокойно без всяких этих столичных предписаний. Она ещё даже не видела колпаки на дымовых трубах, которые они с Питером обнаружили и решили вернуть на место.

— У нас действительно есть бунгало в Хэмптоне около реки, — сообщила Розамунда. — Мы собирались проводить там некоторое время летом и устаивать пикники с катанием на лодках, но в прошлом году нам с трудом удалось туда выбраться. Там всё нужно привести в порядок, чтобы стало действительно удобно. Но я не смогла заставить Лоуренса съездить туда сейчас. Последнее время он возится с пьесой, премьеру которой пришлось временно отложить.

— Не пьесу мистера Эймери?

— О нет, та — далёкое будущее. Нечто под названием «Веселей, Эдуард!»

Обе женщины рассмеялись.

— О нет, так конечно не пойдёт, — сказала наконец Харриет. — Разве они не могут назвать её как-нибудь по-другому?

— Наверное, так и сделают, — сказала Розамунда. — Я только не понимаю, почему это должно занимать у Лоуренса весь день.

— Ну, он же должен работать…

— Но в этом-то всё и дело, леди Питер: он не должен работать! Он может завтра же бросить всё, и не проиграет материально. Фактически, он даже выиграет, потому что пьесы не всегда приносят прибыль. Некоторые из них приводят к убыткам — иногда довольно значительным. Фактически, быть этаким театральным ангелом-хранителем для Лоуренса скорее хобби, чем что-то другое, и не знаю, что сказал бы он, если бы у меня было хобби, из-за которого он оставался бы в покое в течение долгих часов!

— Ну, а почему бы вам не попробовать? Не оставлять его в покое в течение долгих часов, но завести хобби? В Лондоне так многим можно заняться, не правда ли? Например, вы могли бы сделать для себя обязательным посещение всех выставок или заняться благотворительностью.

— Ну, не знаю… — с сомнением протянула Розамунда. — Не понимаю, как это могло бы помочь.

— У вас не было бы столько свободного времени, — сказала Харриет. — И вы продемонстрировали бы немного независимости. Покажите своему Лоуренсу, что вы не абсолютно зависите от него. Ему это могло бы даже понравиться — это могло бы его заинтриговать.

— Правда? Но я ничего не могу придумать.

— А если съездить в ваше бунгало на несколько дней и взять ремонт в свои руки? Вы могли бы выбрать хорошую новую мебель — это вас развлечёт!

— Ах вы, бедняжка, — внезапно сказала Розамунда, — вам не позволяют развлекаться, обставляя ваш большой новый дом, и, думаю, лорд Питер пренебрегает вами даже больше, чем Лоуренс мной, всё время занимаясь своими расследованиями.

Харриет с досадой прикусила язык, чтобы не сказать: «Уж у меня-то есть, чем занять время». Она не умела вести подобные беседы «между нами, женщинами». Через минуту Розамунда обязательно начнёт разговор о детях.

— Ну, нет, — сказала она, — у Питера не было расследований с тех пор, как мы вернулись из свадебного путешествия.

Совершенно предсказуемо, как реплику в старой комедии, Розамунда произнесла:

— И, я полагаю, у вас, как у всех титулованных семей, будет куча детишек, мельтешащих вокруг. Я твёрдо заявила Лоуренсу, что не желаю ничего подобного.

— Поживём — увидим, — сказала Харриет. — А теперь мне действительно нужно идти. Я пришлю свою горничную с несколькими воротничками и надеюсь, что вы получите удовольствие от сегодняшней прогулки.

— О, — сказала Розамунда, пожимая плечами, — это всего лишь из-за того, что у Лоуренса какие-то дела.

— Чёрт возьми, Харриет, — воскликнула Сильвия Марриот, — совершенно потрясающая шляпка!

— Всё это часть больших перемен, — сказала Эилунед Прайс. — Ты никогда и не мечтала о такой вещице. А теперь вот, пожалуйста, носишь на голове приблизительно годовой доход. Удивительно ещё, что ты смогла снизойти, чтобы одарить нас благотворительностью.

— Замолчи, Эилунед, — приказала Сильвия. — Это не самый лучший способ выразить Харриет благодарность за приглашение на ланч.

— И я не думала о благотворительности, — тихо сказала Харриет. — Я просто подумала, что вам понравится ланч в «Ритце».

— Я буду в восторге, — сказала Сильвия. — Давайте посибаритствуем хоть разок. И мне наплевать, сколько отдано за это платье — оно того стоит!

— Ну, всё относительно, — сказала Харриет. — Это не Баленсиага или Скиапарелли. [104] Только что куплено в Лондоне. И Эилунед, ты права относительно шляпки. Кое-кто помог мне выбрать её на прошлой неделе — одна из самых глупых женщин, которых я когда-либо встречала. Вы понятия не имеете, как я рада видеть вас обеих.

— Гора с плеч? — грубо спросила Эилунед.

— Так, давайте схватим такси, а по дороге вы сможете мне рассказать, как дела у вас и у всех остальных.

— О чём я хочу услышать, — сказала Сильвия, как только они уселись за стол и заказали устриц, за которыми должны были последовать отбивные из баранины, — это про экзотическое фамильное древо. Харриет, как ты находишь своих родственников?

— Сказать по правде, довольно разнородная смесь, — сказала Харриет, начиная рассказ с приёма у Хелен, герцогини Денверской.

— Но ты же не подразумеваешь, что тебе нравится герцог? — поинтересовалась Эилунед немного спустя. — Что в нём может нравиться?

— Он очень глуп, — глубокомысленно заметила Харриет. — Удивительно, если учесть, что у него такой умный брат. И он напоминает огромного медведя, немного сбитого с толку. Думаю, он вряд ли преуспеет в единственном проекте, который придаёт смысл его жизни.

— Что это за единственный проект? — спросила Сильвия.

— Передать состояние в целости и сохранности своему единственному сыну и заставить этого сына исполнить свой долг, — сказал Харриет. — Но мне он нравится, потому что восхищается Питером, хотя и не совсем понимает его, — то есть он на моей стороне. Можете себе представить: «Не понимаю, почему Питер женился на этой странной женщине, но если он это сделал, то значит, с ней всё в порядке».

— Действительно, какая-то зоология, — сказала Сильвия, — медведь защищает тебя в змеином гнезде.

— Но у меня не будет проблем со свекровью, — сказала Харриет. — Вдовствующая герцогиня великолепна.

— А что с работой? — поинтересовалась Эилунед. — Как продвигается следующая книга?

— Есть затруднения, — сказала Харриет. — Но вы же знаете, они у меня всегда есть.

— Не уверена, что продолжала бы рисовать, если бы не нужда в деньгах, — заметила Сильвия.

— Да нет, продолжала бы, — сказала Эилунед. — И я продолжала бы писать. Мы занимаемся этим не ради денег. Очень рада, что ты работаешь, Харриет. Боялась, что ты можешь бросить.

— А я не бросила. Послушай, Сильвия, ты знаешь что-нибудь о художнике по имени Гастон Шаппарель?

— Немного. Очень успешный. Многими ненавидим. Не очень любим другими художниками.

— Почему его ненавидят?

— Главным образом, ревность. Знаешь ли, эти портретисты, рисующие людей из высшего света, зарабатывают кучи денег, а работают в старинной манере. Напористая молодёжь думает, что надо рисовать как Пикассо, Модильяни, как кубо-футуристы или что-то в этом роде, и они считают несправедливым, что все деньги достаются старым ретроградам.

— И он француз, — добавила Эилунед. — Не забывай наше отношение к иностранцам.

— Я думаю, он мог бы быть отличным шпионом, — сказала Харриет, — если бы Франция не была нашим союзником.

— В наши дни, когда фашисты возникают повсюду, об этом трудно судить, — сказала Эилунед.

— Я хочу знать, кто это — та глупая женщина, которая помогла тебе выбрать шляпку, — потребовала Сильвия.

— Розамунда Харвелл. И странно, это её муж — вон там — обедает с очень симпатичной молодой женщиной. Я только что его заметила.

Эилунед повернулась на стуле, чтобы посмотреть.

— О, не беспокойся. Я её знаю. Это всего лишь молоденькая жрица Терпсихоры: Фиби Сагден, моя подруга по театральной школе. Думаю, он даст ей роль. Хотя теперь, когда я об этом подумала, я где-то слышала, что у неё уже есть роль в будущей пьесе сэра Джуда Ширмана.

— Что ж, конечно же, никто не будет устраивать тайного свидания в «Ритце», — сказала Сильвия. — И разве театральные люди не должны планировать далеко вперёд? Возможно, он даст ей роль в чём-нибудь, что будет поставлено после той пьесы, где она играет… А можно заказать к пудингу crêpes suzettes? [105]

Продвигаясь по Пиккадилли мимо Хэтчардс, [106] Харриет была поражена, увидев, как из дверей вынырнул лорд Сент-Джордж.

— Джерри, что ты тут делаешь?

— Покупаю книгу, — сказал он, улыбаясь.

— Но сейчас разгар семестра — разве ты не должен быть в Оксфорде?

— Не мог найти книгу там, — сказал он. — Подумал, а не сгонять ли к весёлому старому Шляпнику, [107] и никто ничего не узнает.

— Неужели в Блэквеллс может чего-то не быть? [108] — спросила она с наигранным удивлением.

Он достал из сумки книгу и показал ей: «Современный самолёт: руководство для пилотов-стажёров».

— Но я думала, твой отец…

— Вновь попался! Слушайте, не говорите ему ничего, тётя Харриет, хорошо?

— Нет, я не скажу, — пообещала она. — Но не думаешь ли ты…

— Какая неудача — иметь культурную тётушку, — сказал он. — Я к этому не привык. До этого дядя Питер был единственным в семье, с кем можно столкнуться в книжном магазине.

— И дядя Питер, вероятно, не стал бы выдавать тебя за покупку книг, чтобы научиться летать против желания отца?

— Он может ругаться, но не выдаст, — ответил молодой человек. — Тётя Харриет, могу я вас проводить, куда бы вы не направлялись?

— У тебя на это нет времени, если собираешься успеть назад в Оксфорд в срок, чтобы тебя не застукали. В своё время студентам не разрешали удаляться больше, чем на пять миль от Карфакса. [109]

— Я смогу перенестись назад быстрее, чем вы думаете, — сказал он.

— Имеешь в виду, что можешь ездить так же быстро, как твой дядя? — спросила она, внутренне содрогаясь.

— Ну, не совсем. Прежде всего, у меня нет его первоклассной машины. Но у моего приятеля есть «Каб», [110] оставленный в Нортхолте. Правда, позвольте мне пройтись с вами — я иногда способен вести себя прилично.

— Тебе будет ужасно скучно, Джерри. Я дойду только до «Суон энд Эдгар». [111]

Они пересекли Пиккадилли около фонаря Белиши [112] и оказались напротив витрины, заполненной детскими колясками, манежиками и кроватками. Джерри остановился.

— Только взгляните на это, — сказал он Харриет.

— На что? — изумилась та.

— Вон на ту малиново-золотую коляску. В ней есть шик, вам не кажется?

— Джерри, тебе-то что за дело? Искренне надеюсь, что ты не задумываешься о потомстве! По крайней мере не сейчас.

— О, не я, тётя Харриет. Я надеюсь на вас. Я имею в виду, что был бы бесконечно благодарен. Это сняло бы с меня тяжёлый груз, понимаете.

— И что же, по-твоему, сказал бы твой благоверный дядя Питер, услышав то, что ты мне предлагаешь?

— Ему бы это не понравилось, — серьёзно сказал лорд Сент-Джордж. — Конечно, я предполагаю, что он может это выдержать, но если он не…

— Никогда не встречала никого, кроме тебя, кто умудряется совершить бестактность в каждой фразе. Сейчас же замолчи!

— Понимаю, я плохо сформулировал, — сказал он. — Тут нет ничего смешного. Дело в том, дражайшая тётушка, что это действительно давит на плечи — все эти вопросы с наследованием. Если бы у папаши… — ладно, у семьи — был бы ещё кто-нибудь, на кого можно опереться, было бы намного легче. Я был бы неизмеримо благодарен. Я даже сам купил бы малышу эту детскую коляску.

— Джерри, если бы ты действительно говорил серьёзно, то понял бы, что едва ли я стану обсуждать этот вопрос с тобой.

— О нет, очень личное и всё такое. Пока, конечно, не становится заметным. Но вы действительно понимаете, что я имею в виду?

— Не знает сна лишь государь один. [113]

— Что-то в этом роде. Итак, вы подумаете об этом?

— Отправляйся в свой Оксфорд, — сказала Харриет, — прежде чем заставишь меня наябедничать если не университетским прокторам, то, по крайней мере, твоему мстительному дяде.

— Питер, что это за автомобиль — «Каб», — спросила Харриет.

Это было на следующий день после её встречи с лордом Сент-Джорджем. Они уютно сидели у огня в библиотеке, попивая херес перед обедом.

— Это не автомобиль, — сказал он, — это самолёт. «Пайпер Каб». Американский. Довольно весёленькая штучка, вроде «Тайгер Мот». [114] Почему ты спрашиваешь?

Репутация тёти Харриет, которая никогда не выдаст проштрафившегося племянника, была спасена появлением Бантера.

— У телефона старший инспектор Паркер, милорд. Он хотел бы поговорить с вами.

— Ага! — сказал Питер. — Я надеялся, что преданная ищейка не покинула меня навсегда. Извини меня, Харриет, я на минуту.

Харриет смотрела, как он выходит из библиотеки лёгкими и быстрыми шагами. Любовь к нему заставила её улыбнуться. В отличие от своей невестки — герцогини Денверской, Харриет ничего не имела против Мэри: она не считала занятие Питера омерзительным. Это было поле приложения его талантов, а она одобряла, когда талант используется. Ребяческое рвение, с которым он поспешил к телефону, умилило её — она и сама, когда книга писалась хорошо, мчалась сломя голову к блокноту, чтобы успеть записать мелькнувшую мысль.

Однако Питер вернулся в библиотеку очень тихо, закрыл за собой дверь и обратил к Харриет бледное и мрачное лицо.

— Питер, что случилось?

— Розамунда Харвелл найдена мёртвой.

8

Охота начинается, охота начинается!

Старая баллада

Остальные являются специалистами в той или иной области, его специальность — знать всё.

Артур Конан-Дойль [115]

— Но этого не может быть — я её видела только на днях, — сказала Харриет. — Что произошло?

— Боюсь, она убита. Задушена.

— О Боже, Питер, как это ужасно!

Он подошёл к ней и положил руку на плечо.

— Не могу поверить, — сказала она, — и кто мог желать смерти ей, бедной, глупой и безобидной?

— Похоже на взлом. Не в Лондоне — она была за городом. Харриет, Чарльз просит меня помочь. Может оказаться полезным, что я… мы немного знаем Харвеллов.

Он говорил тихим, безжизненным голосом.

Она скорей услышала, чем увидела опасность.

— Конечно, ты должен помочь, — сказала она. — Конечно. Я думала, что мы обо всём договорились.

— Я подумал, что в прошлый раз ты…

— Я едва знала тебя тогда.

— После всех тех лет, что я мучил тебя! — воскликнул он.

— Мы были женаты только один день. Теперь я знаю тебя лучше, дорогой. Думаю, я всё поняла.

— Так ли? Я… Харриет, если я берусь за это дело, то должен выезжать немедленно. И это же ужасный шок. Мне позвонить Сильвии или ещё кому-нибудь и попросить приехать?

— Просто поезжай, Питер. Со мной всё будет в порядке.

Питер наклонился, чтобы поцеловать её, и вызвал звонком Бантера.

— Бантер, позвони старшему инспектору Паркеру и скажи, что я уже выехал. Подгони «даймлер» к парадной двери, уложи в багажник свою фотографическую аппаратуру и для работ и охот всевозможных орудья и снасти. [116]

— Я сопровождаю вас, милорд?

— Конечно, парень. Хватит болтать, надевай коньки, а?

Слышать изменившийся голос Питера, в котором вновь появились уверенные, деловые нотки, было не более удивительно, чем видеть радость на лице Бантера.

Когда дверь за ними закрылась, она почувствовала, что её трясёт от шока и отвращения. Бедная Розамунда! И бедный Лоуренс Харвелл — как ужасно и разрушительно для него, и из всех мужей в Лондоне…

Когда Мередит объявил об обеде, она в смятении села за стол и начала есть, но через несколько минут остановилась, почувствовав себя нехорошо, затем совсем нехорошо и торопливо вышла из-за стола и бросилась в ванную. Когда появилась Манго, — Мередит, должно быть, заметил бегство Харриет и послал за ней — она нашла свою хозяйку, сотрясаемую приступами рвоты, а когда пароксизмы прекратились, умело успокоила её и довела до кровати.

Загородное убежище Харвеллов находилось на берегу реки. Оно было предпоследним в линии домов, растянувшейся вдоль небольшого переулка, и стояло на скошенной лужайке, окружённой деревьями. Дорога оказалась забита полицейскими машинами, и Питер припарковал «даймлер» в начале переулка. Они с Бантером на мгновение задержались в воротах, осматривая сцену. «Розовый коттедж» оказался большим современным бунгало, построенным в модном деревенском стиле, с верандой, которая шла по всей стороне дома, обращённой к реке. Он был красиво окрашен, а лужайки и цветочные грядки выглядели хорошо ухоженными. На реку открывался прекрасный вид, а берег за рекой выглядел нетронутым и зелёным. Дверь обрамляли плетистые розы, аккуратно подрезанные и закреплённые.

В рамке этих роз появился старший инспектор Паркер и подошёл к ним.

— Спасибо за приезд, Питер. Извини, что взвалил на тебя это дело, а оно не из приятных.

— Разве убийство бывает приятным?

— Бывают получше и похуже. Входите. Мои люди как раз заканчивают здесь.

— Введи нас в курс дела, Чарльз. Начнём отсюда. Дверь была заперта?

— Когда мы прибыли, нет.

— Отпечатки на ручке двери?

— Полнó. Все предстоит идентифицировать. И разбита стеклянная секция на французских окнах с другой стороны дома. Преступник, вероятно, так и проник, причём порезался при этом. Повсюду кровь. Сейчас покажу.

Они вошли внутрь. Коридор вёл мимо кухни в дальний конец дома, где большая Г-образная комната с окнами на балкон выполняла две функции: один конец служил гостиной, а другой — столовой. В этой столовой стоял стол, накрытый белой скатертью и сервированный для обеда: салфетки, серебряные столовые приборы, бокалы, цветы и свечи в хрустальных подсвечниках — новые свечи, негоревшие.

— Она кого-то ждала, — заметил Питер.

— Кто не пришёл, — сказал Чарльз. — Выглядит именно так, правда?

— Что они собирались есть? — спросил Питер. — Я бы удивился, если бы она смогла самостоятельно сварить яйцо.

— Корзина на кухне.

— Можно взглянуть?

— Конечно.

Они вошли в кухню. Обычный набор кухонной утвари, буфет и стол из сосновых досок дополнялись новым застеклённым шкафом компании «Изиворк». На окнах висели небольшие клетчатые хлопчатобумажные занавески. На столе стояла плетёная корзина с этикетками фирмы «Фортнум энд Мейсон», [117] открытая и частично распакованная.

— Что там? — спросил Питер.

— Не экономили: икра, пирог с олениной, салаты, абрикосы в бренди, кофе, прекрасные конфеты, шампанское во льду — сейчас, конечно, растаял.

— К чему-нибудь прикасались?

— Нет. Но в буфете в гостиной есть бутылка хереса, в которой не хватает примерно на пару бокалов.

— А сами бокалы?

— Ни одного не осталось. Конечно, херес, возможно, открывали в прошлый раз, когда пользовались бунгало.

— Конечно.

Питер подошёл, чтобы осмотреть разбитое стекло во французском окне.

— Классический взлом извне, — сказал он.

— Да. Лишь один или два осколка стекла упали снаружи, — сказал Чарльз.

Питер достал из нагрудного кармана шёлковый носовой платок, встряхнул его, расправляя, и накрыл им ручку этого окна-двери. Осторожно он попробовал открыть её.

— Здесь заперто, Чарльз. — Ты заметил? Разбитое стекло тем не менее не позволило открыть окно. А где кровь, о которой ты говорил?

— Там. — Чарльз указал на угол комнаты, где стоял книжный шкаф.

Мужчины уставились на большую лужу запёкшейся крови на ковре. Книжный шкаф кто-то толкнул: три книги и вазы, которые стояли наверху, упали в лужу крови.

— Ты считаешь, это кровь преступника? — спросил Питер.

— Должно быть, его. На теле нет никаких поверхностных ран. Скоро получим письменное заключение.

— Значит, он порезался там, а залил всё кровью здесь? — Питер задумался. — А есть ли пятна крови между окном и этим местом?

— Мы не нашли ничего.

— Странно. И что он здесь делал? Я имею в виду, если бы я сильно порезался, то бросился бы на кухню к крану, а не к книжному шкафу.

— Тёмная комната, неизвестное помещение? — предположил Чарльз.

— Шторы полностью открыты, и почти полнолуние, — возразил Уимзи. — И если он вошёл не через французское окно, то как вошёл?

К Чарльзу подошёл полицейский:

— Мы готовы унести тело, сэр.

— Задержитесь на минуту, — велел Чарльз. — Хочешь взглянуть, Питер?

Он указал на коридор, который вёл из того конца комнаты, который служил гостиной, в спальню.

— Ого, — воскликнул Питер. — Здесь сломан дверной замок!

— Да, похоже, она заперлась, когда легла спать. — Чарльз толкнул широкую дверь и с удивлением услышал, как Питер тяжело вздохнул.

Розамунда Харвелл лежала на спине на простынях среди груды шёлковых подушек, колени немного согнуты, правая рука, свисает на пол. Её прекрасные волосы красного золота раскинулись пушистым ореолом вокруг потемневшего и распухшего лица. Между почерневшими губами немного высовывался язык. На ней было белое платье с белым плиссированным воротничком.

— Боже мой, Чарльз! — слабым голосом произнёс Питер.

— Прости, старина, это было опрометчиво с моей стороны. Я думал, что к настоящему времени ты уже привык к виду трупов.

— Харриет носит точно такой же воротничок, — сказал Питер.

— Чёрт бы побрал эту глупую моду: женщины носят их все, как овцы, — сказал Чарльз. — Слава Богу, у Мэри больше ума. Но ты видишь, в чём проблема, Питер?

— О, да. Прекрасно вижу. На самом деле не одну. Пусть увозят её, Чарльз, я увидел достаточно.

Полицейский с огромными, толстыми ручищами вышел вперёд и осторожно натянул простыню на изуродованное лицо Розамунды. Санитары с носилками ждали в коридоре, пока Питер и Чарльз не выйдут.

— Я попросил Бантера сделать несколько фотографий, Чарльз. Ты не против? До того, как ты опечатаешь дом. Конечно, я знаю, что твои люди всё сделают, но…

— Да ради Бога. Я в восторге от фотографий Бантера, и он не нарушит сцену преступления. Тебе уже лучше? Как насчёт ланча?

— Превосходно, спасибо. Извини, что вёл себя как последний осёл.

— Ничуть. Я должен был понять, что убийство смотрится совсем по-другому, если знаешь жертву.

Они уютно сидели около жаркого огня в маленькой комнатке в местном пабе за пивом и сэндвичами. Из окна открывался приятный вид на реку со склонёнными к воде ветвями ив, усыпанными серёжками, и оживляемую проплывающей случайной вёсельной лодкой или плоскодонкой.

— Итак, проблема номер один: кого она ждала, приходил он или нет, а если нет, то почему? Бедняга муж, случайно, не знает?

— Он сейчас не в том состоянии, чтобы его расспрашивать. Именно он обнаружил тело сегодня рано утром. Мы сможем допросить его, когда он придёт в себя. Мне бы хотелось услышать именно твоё мнение.

— Почему моё?

— Потому что я хотел бы знать, похоже ли это на любовное свидание человеку твоего круга или эта мысль могла возникнуть только в моём извращённом уме полицейского.

— Ну, стол накрыли на двоих. Поэтому, если она не ждала мужа… Как далеко ты продвинулся, Чарльз?

— Вообще-то не очень. Мои люди ходят по домам, проверяя, видел или слышал ли кто-нибудь что-нибудь. Харвелл говорит, что миссис Харвелл проводила несколько дней за городом, чтобы дать отдых нервам или что-то в этом роде, и он волновался, что она здесь одна, и первым делом сегодня утром сорвался сюда. Он обнаружил жену мёртвой на кровати. Он, кажется, пришёл в жуткое состояние, а в бунгало нет телефона, но вскоре он взял себя в руки и доехал до отделения полиции, чтобы поднять тревогу.

— Заперев за собой двери, полагаю? Он сказал, почему так волновался, чтобы приехать? По-видимому, он понимал, когда она уезжала, что она будет здесь одна.

— Этим утром он увидел репортаж в «Таймс» о преступлении, совершённом довольно близко от этого места, в Санбери.

— В самом деле? Полагаю, ты это проверил?

— Там всё подтверждается. Мерзкое дело: мужчина ворвался в дом и напал на пожилую женщину, живущую одиноко. Забрал немного денег и какие-то драгоценности.

— Но пока мистер Харвелл не опомнился, ты не можешь спросить, пропали ли какие-либо драгоценности здесь.

— Нет. Не думаю, что здесь есть связь. Но всё равно, это могло быть причиной, по которой Харвелл приехал сюда.

— Конечно могло. А другие проблемы?

— Какие именно другие проблемы? — осторожно спросил Чарльз.

— Ну, начнём с разбитой стеклянной секции во французском окне, которая, тем не менее, не позволила войти в дом. Кто бы ни разбил её, он смог бы лишь дотянуться до ручки окна, но, очевидно, открыть его не смог бы.

— Ну, он же не мог знать, что у двери имеется замок и ключ, а не только ручка, пока не разбил стекло, вот он и попытался. Не каждое действие преступника успешно.

— Конечно. Но как в таком случае преступник вошёл?

— Возможно, его впустила сама миссис Харвелл.

— После того, как он разбил окно или до? Затем имеется ещё дверь спальни. Почему она заперта?

— Ну, когда женщина в доме одна, она вполне может запереть дверь спальни, когда ложится спать.

— Может. Но она не легла спать — возможно, только собиралась. Она была полностью одета, даже обувь всё ещё на ней и этот смешной воротничок.

— Итак, полагаю, убийца проник в дом пока что неизвестным нам способом, когда она только что заперла дверь.

— Что даёт нам очень тесные временные рамки, если бы мы смогли установить, когда она ложилась спать.

— Патологоанатом сообщит нам более точное время смерти, как только сможет. Его приблизительная оценка — вскоре после полуночи.

— А причина смерти?

— Асфиксия. Удушение — вокруг полно этих подушек.

— Не думаю, Чарльз. Боюсь, что-то более жестокое. Этот прикус и потемнение лица… — простое удушение оставляет меньше следов. И на подушке около головы имеется вмятина.

— Из-за давления вниз при удушении?

— Около головы. Не под ней. Так или иначе, возникает вопрос…

— Если это удушение, то где та подушка, которая была сверху?

— Точно. Ну, Бантер всё для нас сфотографирует. И будут отметки на теле, когда убитую разденут.

— Да. Ну…

— Чарльз, дружище, почему ты не переходишь прямо к тому, что у тебя на уме, а продолжаешь пялиться на меня, как испуганная лошадь?

— Я задавался вопросом, сможешь ли ты присутствовать при разговоре с Харвеллом?

— А зачем тебе моё присутствие? — спросил Уимзи. — Ужасно нелогично, не так ли? Ты считаешь, что мои развязные манеры убаюкает подозреваемого и заставят сделать полное признание?

— На данный момент он не подозреваемый.

— Муж — всегда подозреваемый, если убита жена, — беззаботно сказал Уимзи, — хотя из того, что я знаю об этом парне, в данном случае это очень маловероятно.

— Этим утром он был абсолютно обезумевшим, — сказал Чарльз. — Присутствие друга могло бы помочь.

— Удивительное открытие! — сказал Питер. — В хэмптонском пабе обнаружен чувствительный полицейский… Что такое, Бантер?

Появился Бантер и встал около скамьи.

— Прошу прощения, милорд, но я не смогу проявить пластины немедленно, как вы просили, потому что раковина в посудомоечной в «Розовом коттедже» забита. Я получил разрешение воспользоваться раковиной в буфетной в ближайшем бунгало, милорд, владельцы которого отсутствуют и не ожидаются сегодня, а домоправительница — разумная женщина по имени миссис Чантер. Если я вам понадоблюсь в течение следующего часа, милорд, я буду в «Монрепо».

— Прекрасно. Очень оперативно, Бантер. И пока пользуешься чистой раковиной в «Монрепо», ты сможешь почерпнуть что-нибудь из того, что достойная миссис Чантер видела, слышала или знает о соседях.

— Эта мысль пришла и мне в голову, милорд.

— Бантер, тебе удалось поесть?

— Благодарю вас, милорд. Миссис Чантер упоминала о только что сделанной запеканке из мяса с картофелем и яблочной шарлотке.

— Превосходно. Беги скорей туда. Мы со старшим инспектором собираемся побеседовать с мистером Харвеллом.

— Разумеется, милорд, — сказал Бантер серьёзно.

— Старший инспектор сообщил, — продолжал Уимзи, — что присутствие знакомого могло бы успокоить и привести этого человека в чувство, но я не могу отделаться от мысли, что в действительности он думает вот что: у Харвелла есть друзья в высоких сферах, и поэтому разумно заручиться свидетелем, что с ним обращались исключительно мягко и все законы были соблюдены. Боже мой, Чарльз, да не красней ты так! Бантер подумает, что я тебя уличил в каком-нибудь грешке.

Харвелл находился в комнате местного отеля, снаружи стоял полицейский. Когда вошёл старший инспектор с Уимзи, держащимся немного позади, Харвелл сидел на краю кровати, руки сжаты между коленями, и смотрел в окно. Там виднелись холодные, голые деревья и коричневая вода, разлившаяся из реки на поля, вода была неподвижна, лишь по поверхности тихо скользила пара лебедей.

Харвелл вскочил и повернулся к двери с выражением безумного отчаяния и вместе с тем внутреннего напряжения, как будто он всё-таки надеялся, что может услышать добрые вести. Затем осталось только страдание.

— Садитесь, мистер Харвелл, — сказал Чарльз. — Я поставлен перед необходимостью задать вам несколько вопросов. Боюсь, они могут показаться неприятными, но…

— Я расскажу всё, что вы хотите, — уныло произнёс Харвелл.

— Я привёл с собой лорда Уимзи, — продолжал Чарльз, — в расчёте, что он сможет помочь. Если у вас есть возражение…

— Нет, с чего бы?

— Ужасное дело, Харвелл, — тихо сказал Уимзи. — Примите самые искренние соболезнования.

На глазах Харвелла выступили слёзы. Он повернулся к Уимзи и сказал:

— Я любил её.

— Первейшая необходимость, сэр, — сказал Чарльз, — состоит в том, чтобы найти и арестовать её убийцу. Ясно — он очень опасный человек. Нужно посадить его под замок.

— Что? Конечно, конечно. Что вы хотите знать?

— Ну, во-первых, сэр, могли бы вы рассказать нам о передвижениях своей жены в день её смерти?

— Нет, — задумчиво произнёс Харвелл, — не могу. Накануне она отправилась в бунгало.

— Это была среда, не так ли? 26-ое?

— Да. А я остался в Лондоне. Не знаю, как она провела следующий день. Она позвонила в квартиру днём и оставила сообщение, что чувствует себя лучше и возвратится в город в пятницу. Это — последнее, что я узнал о ней, прежде чем…

— В бунгало нет телефона?

— Нет. Мы подумывали установить его, но само место было выбрано как тихое убежище вдали от постоянных просьб. В Лондоне телефон трезвонит весь день и полночи. Театральные люди очень назойливы. На крайний случай, когда нужно позвонить, имеется очень удобная телефонная будка, немного дальше по переулку напротив коттеджей фермы. Она позвонила оттуда, когда гуляла с собакой.

— Но не вы ответили на звонок?

— Нет, я был в своём клубе. Сообщение принял швейцар из обслуживания.

— Хорошо. Мы сможем уточнить время у него. В сообщении сказано, что она чувствует себя лучше, — она была нездорова?

— Не совсем. Она была очень напряжённой. Очень капризной, инспектор. Очень нервной. Ну, вы знаете, лорд Питер, у неё была нелёгкая жизнь.

— Она часто ездила в Хэмптон одна? — спросил Чарльз.

— Нет. Это был первый раз. Впервые, когда мы были не вместе со дня свадьбы. Мне было очень не по себе, но не мог же я запретить ей, правда?

— Харвелл, мы должны спросить вас напрямую, была ли какая-либо особая причина, почему она уехала? — вступил Уимзи. — Может быть, например, вы, поссорились?

— Нет, — сказал Харвелл. — Мы не ссорились. Мы никогда не ссорились, с чего бы? Я всегда даю ей — о Боже! — давал всё, что она просила.

— Но тем не менее, она впервые провела три дня без вас? — настаивал Чарльз.

— Да. Она подумала, что немного свежего воздуха, смена обстановки поднимут ей настроение. Думаю, ей было скучно в квартире на Парк-лейн, когда я пропадал на работе. А последнее время я был очень занят.

— А не знаете, она собиралась встретиться с кем-либо, пока находилась здесь?

— Был разговор о том, чтобы пригласить декоратора взглянуть на дом. О, и она думала, что мистер Эймери мог бы навестить её там.

— Поэт, — сказал Уимзи Чарльзу.

— Друг семьи, — сказал Харвелл.

— Но вы не знаете, действительно ли он приезжал?

— Не знаю. Ему легче было бы увидеться с ней в городе.

— А есть ещё кто-нибудь, кто, по вашему мнению, мог захотеть встретиться с вашей женой — возможно, именно тогда, когда она находилась за городом?

— Вы имеете в виду, у неё был любовник? Вы на это намекаете? — Гнев и горе заставили его повысить голос.

— Попытайтесь сохранять спокойствие, старина, — мягко сказал Уимзи. — Старший инспектор обязан задавать подобные вопросы.

— У неё, возможно, были десятки обожателей, — сказал Харвелл глухо. — Мужчин привлекает подобная красота.

— Но вы не думаете ни о ком конкретно?

— Есть один одиозный парень, художник Шаппарель, — наконец произнёс Харвелл. — У него ужасная репутация, и он, конечно, пялился на неё. Он писал её портрет. Но, я уверен, у неё не было с ним ничего общего, кроме сеансов.

— Да, понимаю, — сказал Чарльз. — А теперь, сэр, ваши собственные передвижения, пожалуйста. Днём, когда от миссис Харвелл пришло сообщение, вы были в клубе…

— Да. Я провёл там день, обсуждая проект с деловыми партнёрами. Я пообедал там, а затем сыграл несколько партий в бридж с полковником Марчером. Меня не очень-то тянуло в квартиру, раз там не было жены.

— Мы можем всё это проверить, — сказал Чарльз. — Когда вы ушли?

— Не помню точно, — сказал Харвелл. — Довольно поздно.

— Вы отправились прямо домой?

— Нет. Мне надо было кое о чём подумать, профессиональные проблемы. Я немного прогулялся.

Чарльз поймал взгляд Питера. Лицо Уимзи оставалось непроницаемым.

— Примерно сколько времени вы гуляли, сэр? — спросил Чарльз.

— Да не знаю я! — в раздражении крикнул Харвелл. — Какое это имеет значение?

— То есть, вы не знаете, когда пришли домой тем вечером? — произнёс Уимзи. Его тон был нейтральным. Он старался не смотреть на Чарльза.

— Нет! Не знаю. Но ночной портье знает. Я обнаружил, что оставил свой ключ от дверей на столе в прихожей квартиры, и пришлось стучать, чтобы он мне открыл. Пришлось поднять дьявольский шум, прежде чем он вышел: думаю, он спал на работе, поэтому я сделал ему выговор. Уж это он запомнил!

— Это очень поможет, сэр. Теперь, на следующее утро, то есть этим утром…

— Я встал и позавтракал, как обычно. Мне было не по себе. Затем я увидел статью в «Таймс». Я отменил все встречи на утро и поехал в Хэмптон, чтобы убедиться, что с ней всё в порядке… — Его голос начал дрожать.

— Ещё пара вопросов, сэр, и мы оставим вас в покое, — сказал Чарльз. — Когда вы добрались до бунгало?

— Чуть раньше девяти. Дорога туда занимает около трёх четвертей часа.

— И как вы вошли?

— Как? Не понимаю вас.

— Вы вошли в дом через парадную дверь?

— Да, конечно.

— А она была заперта? Вы открыли себе ключом?

— Да. И ещё раз, да. У меня есть свой ключ от бунгало.

— И что вы подумали, когда увидели стол? — тихим голосом перебил Уимзи.

— Стол? Я не видел стола. Я позвал её, а когда она не ответила, пошёл прямо в спальню.

— А дверь спальни была заперта? — спросил Уимзи.

— Закрыта, но не заперта — она открылась свободно. Я толкнул дверь. А там она… она… — Он замолчал.

— Вы изменили что-нибудь или переместили что-нибудь в комнате, мистер Харвелл? — спросил Чарльз.

Харвелл ответил не сразу. Он уставился в никуда.

— Мистер Харвелл, было ли в комнате, в доме что-нибудь, что находилось не в том состоянии, когда вы вошли, по сравнению с состоянием, когда прибыли мы? Вы что-нибудь перемещали?

— Я взял её на руки, — сказал он глухо. — Я долго её держал. А затем я положил её и отправился за помощью.

— Ещё только одно, сэр. Вы случайно не заперли французское окно в гостиной тем утром? Может быть, прежде, чем покинуть дом, чтобы вызвать полицию?

— Нет, я… Харвелл замолчал, а потом покраснел. — Там было выбито стекло, — сказал он. — Я предположил, что именно там кто-то и вошёл.

— Окно было заперто, сэр, и ключа в нем не было, — сказал Чарльз. — Выбитое стекло указывает на попытку проникновения, но, должно быть, она закончилась неудачей.

— О, но теперь я вспомнил! — воскликнул Харвелл. — Конечно же, я действительно запер окно. Как вы и сказали, я запер его, когда отправился за помощью, а ключ положил в карман.

Говоря это, он достал ключ и вручил его Чарльзу.

— Благодарю вас, сэр, это очень поможет.

— Это всё? — спросил Харвелл. — Могу я уехать?

— Вы не против, если сначала у вас снимут отпечатки пальцев, сэр?

— Мои отпечатки? Какого чёрта?

— У полиции должны быть отпечатки всех, у кого была законная причина находиться в доме, — сказал Уимзи, — чтобы иметь возможность идентифицировать любые отпечатки, которых там быть не должно. Ваши и вашей жены будут везде, прислуга также оставила отпечатки повсюду. Когда мы их отбросим, оставшиеся могут указать на убийцу.

— Понимаю. Тогда ради Бога.

— Между прочим, как я понимаю, прислуга имеется?

— Мы никого постоянно не держали. Если была нужда, нанимали кого-нибудь из деревни. Не знаю, кого она взяла в этот раз.

— Не волнуйтесь, сэр, мы найдём, кто бы это ни был, — сказал Чарльз. — Теперь, когда мы взяли ваши отпечатки, вам следует вернуться домой или в ваш клуб, и, если будете уходить куда-нибудь больше, чем на полдня, оставляйте уведомление, чтобы мы знали, где вас найти.

— Не думаю, что смогу сесть за руль, — сказал Харвелл, — показывая им дрожащие руки.

— Я отвезу вас в город, — предложил Уимзи. — Мне пора возвращаться. Бантер может привести домой «даймлер», когда закончит. Увидимся завтра, Чарльз?

— Конечно. Не беспокойтесь, мистер Харвелл, мы поймаем человека, который убил вашу жену.

— Человека? — Харвелл, казалось, удивился. — Зверя. Она была такой красивой! Мерзкий зверь!

Питер стремительно вошёл в библиотеку, где Харриет читала у камина.

— Мне сказали, что ты была нездорова, — произнёс он.

— Приболела. Теперь всё прошло. Должно быть, съела что-нибудь. Обо мне прекрасно позаботились, Питер, не смотри так похоронно! Манго уложила меня в постель, а миссис Трапп сделала простой рисовый пудинг — она сказала, что уж это-то можно, если можно хоть что-нибудь вообще, — и посмотри на меня — как огурчик.

— Это ужасный шок, — сказал Питер, садясь.

— Тебе ещё хуже.

— Почему ты так говоришь?

— Тебе же пришлось видеть тело.

— Да. И меня действительно тряхануло. На ней был один их этих бретонских воротничков, как у тебя. Я так понимаю, весь Лондон их носит?

— Нет, но я дала ей несколько своих. Они так ей шли.

— А!

Он замолчал. Харриет сидела абсолютно неподвижно, ожидая, расскажет ли он ей о расследовании. Конечно, он мог не захотеть, и она, конечно, не собиралась расспрашивать. Но если бы он не захотел, что-то оказалось бы утраченным. Возможно, он думает, что ей не перенести обсуждения жестокости по отношению к тому, кого немного знаешь. А если знаешь именно Розамунду, подумала Харриет, — это совсем другое — огромная разница. Когда раньше она оказывалась вовлечена в расследование убийства — она не рассматривала убийство бедного Филипа Бойса, который был её любовником, поскольку там была слишком сложная ситуация, а представляла мистера Алексиса, лежащего в луже крови на берегу в Уилверкомбе, [118] — она чувствовала отвращение и озадаченность. Теперь же она ощущала сильнейший гнев. Какая же это гнусность — отправить ближнего в никуда!

— Харриет, что ты имела в виду сегодня, — сказал Питер, врываясь в её мысли, — когда сказала, что ты меня поняла?

— Но не in toto, [119] Питер, — сказала она. — На это потребуется вся жизнь. Только твои детективные устремления.

— Не могла бы ты оказать мне любезность и пояснить?

Его осторожность повисла между ними как туман. Она всё ещё расплачивалась за то, что во время их медового месяца сказала, что ему, дескать, не обязательно было самому исследовать тело в подвале. Тогда возникла натянутость — или, по крайней мере, ей так показалось, — но теперь был другой случай, и он вёл разговор очень осторожно.

— Noblesse oblige, [120] не так ли? — сказала она.

— Большая часть нобилитета удивилась бы, услышав это! — засмеялся он.

— Когда я была ребёнком, в деревне жил мужчина, который был высоким и крепким, да и сильным как вол. Он появлялся словно по волшебству всякий раз, когда возникала проблема. Когда у телеги ломалась ось, или ветеринар не мог погрузить животное в грузовик, или автомобиль застрял в канаве, или нужно было срочно разгрузить кирпичи, или больную толстую женщину нужно было внести по лестнице в дом до кровати…

— Я не совсем уверен, что ухватываю твою мысль, — сказал Питер.

— Его сила была его знатностью, сказала она. — Она заставляла его помогать, используя мускулы.

— А в моём случае?

— В твоём случае ум и привилегии заставляют тебя делать так, чтобы свершилось правосудие. Это для меня абсолютно ясно. И, Питер, я не просто согласна, что ты должен этим заниматься, я восхищаюсь тобой за это. Я считаю, ты прав, что твоё положение влечёт за собой обязанности, и горжусь тем, что ты несёшь их, а не бездельничаешь.

— Ты адвокат, очень чётко формулирующий свои мысли. Когда я пытаюсь вести собственную защиту, то всегда сбиваюсь.

— Питер, ты не в суде. Кто тебя в чём-то обвиняет?

— Если не ты, то только моё тайное я.

— И, дорогой, какое обвинение выдвигает твоё тайное я против тебя? Можешь заставить себя сказать мне?

— Лишь тебе на всём белом свете. Я обвиняю себя в наслаждении титулом, почестями и привилегиями, легкомысленным автоматическим уважением, данным мне по праву рождения, и в отсутствии отдачи с моей стороны — недостаточном старании.

— Подсудимый, я оправдываю вас в этом. Вы можете покинуть суд с незапятнанной репутацией. И в конце концов, милорд, эти титулы, эти престолы и господства, — не ваш выбор.

— Это так, — сказал он. — И, Domina, я бы их и не выбрал. Я предпочёл бы начинать наравне с другими, или даже с гандикапом. А так я всегда нахожусь в ложном положении: всё, чего я добиваюсь, делается по сути нечестно, просто в результате случайности рождения.

— Не совсем всё, Питер. Когда ты добивался, чтобы я вышла за тебя, это было именно гандикапом.

— Да, действительно. На несколько кругов позади мясника и пекаря, свечного мастера и аптекаря, дядюшки Тома Коббли и всех остальных. [121] Но, по крайней мере, ты говоришь, что я могу сделать честную карьеру как суррогат полицейского. Ты не считаешь, что великий детектив — это фривольная поза, развлечение богатея?

— Нет, я считаю, что это очень серьёзно. Вопрос жизни и смерти, в конце концов. То, что я не совсем понимаю, это как всё это связано с войной. Мне кажется, что как-то тайно, но связано.

— Когда видишь, как люди умирают, — сказал он, — когда понимаешь, какой отвратительной и ужасной ценой обеспечивается мир и безопасность Англии, а затем видишь этот мир нарушенным, то видишь убийство, которое совершается из мерзких и эгоистичных побуждений…

— О, да, это я могу понять, — сказала она. — Любимый, я действительно понимаю.

— Правосудие — ужасная вещь, — сказал он, — но несправедливость хуже.

Внезапно он подошёл к ней и опустился на колени перед её стулом, обхватил руками её колени и положил на них голову. Когда он вновь заговорил, его голос заглушался складками её платья. — Дражайшая, хочешь обсудить это дело со мной? Или лучше не надо?

— Я бы хотела, если ты это вынесешь.

— Лишь бы ты это вынесла. Я готов взять эту тяжесть на себя.

— Ничто не может быть хуже, чем сама мысль о том, что существуют темы, которые мы не могли бы обсуждать вместе. Вот это было бы действительно ненавистным.

— Мы ратуем за соединенье двух верных душ? — сказал он, глядя на неё.

— Я думаю, да.

— Тогда так тому и быть. И пусть, не старясь вопреки годам, несём свой жребий до его предела… [122] Да, Мередит, что такое?

— Обед подан, милорд.

— Позже, — сказал Питер, вставая и подавая ей руку. — Я всё расскажу тебе позже.

— Вы звонили, милорд? — Бантер вошёл в гостиную, где его хозяин сидел за последним бокалом бренди на сон грядущий. Харриет, успокоив всех тем, что плотно пообедала, быстро отправилась спать, сославшись на усталость.

— Налей себя бренди, Бантер, и присаживайся поближе, — сказал Уимзи. — Я хочу услышать всё о миссис Чантер и хэмптонском обществе.

— Да, милорд, спасибо, милорд, — сказал Бантер, выполняя то, что ему велели. — Я узнал многое, что, возможно, не относится к делу, милорд.

— Раскрывай все карты, Бантер, и мы рассортируем их позже.

— Хорошо, сэр, кажется, Харвеллы разочаровали своих соседей. Хозяева миссис Чантер, мистер и миссис Сагден, очень разволновались, когда соседнее бунгало было продано Харвеллам, потому что эта семейка — большие театралы. Они рассчитывали, что мимо их парадных дверей пойдёт непрерывный поток знаменитых актёров и актрис на весёлые сборища в гостиной и в саду по соседству. Они даже купили новый альбом в переплёте из искусственной кожи в надежде на автографы. А затем оказалось, что Харвеллы, когда приезжали в Хэмптон, вели себя очень тихо, да и приезжали не часто — фактически, они почти никогда там и не бывали.

«Никогда не пойму, зачем такие расходы, если приезжать только на несколько выходных! — так говорила миссис Чантер. — А что касается знаменитостей — никого не было, но бедняжка миссис Харвелл — она ведь так же прекрасна, как сама Дороти Ламур». [123] Я повторяю её точные слова, милорд.

— Очень убедительно, Бантер.

— Там было ещё много чего в том же духе, милорд, потому что у миссис Сагден есть дочь, которая работает в театре, актриса с большим будущим, как мне дали понять. Однако именно дочь миссис Чантер могла бы заинтересовать нас, потому что она время от времени выполняла обязанности горничной и домработницы, когда Харвеллам кто-нибудь требовался. Это девушка по имени Роуз, милорд. Я так понимаю, что она — хорошая девочка, которая помогает ухаживать за отцом, пока миссис Чантер работает. Кроме того, она хватается за любую случайную работу, чтобы заработать себе на булавки. Это почтенная семья, как уверяет меня миссис Чантер, но сейчас в нужде, поскольку мистер Чантер упал с лестницы и не может работать по специальности уже несколько лет.

— Ага, мой Бантер, — наконец-то некая секретная информация. А в этот раз обращались ли к Роуз, чтобы она помогла миссис Харвелл?

— Её попросили проветрить дом и протопить камин в день, когда приехала миссис Харвелл, и затем, полагаю, велели исчезнуть. Во второй день она пришла с утра, чтобы застелить постель и выбросить окурки, а затем её попросили прийти во второй половине дня, чтобы помочь накрыть стол к ужину. Ей сказали, что это не займёт у неё больше часа, потому что помыть посуду можно будет утром. Как я понимаю, ни Роуз, ни миссис Чантер этому не удивились, поскольку обычно миссис Харвелл ничего не делала сама.

— Но, однако, если Харвеллы бывали там очень редко, миссис Чантер и её семья не так-то много их видели, чтобы судить о привычках?

— Возможно, милорд. Я не видел саму Роуз, и миссис Чантер очень расстроена. Она пришла к заключению, милорд, что преступление было совершено насильником, который скрывается где-то поблизости, и очень переживает, что Роуз также может подвергаться опасности. Правда, она утешает себя мыслью, что молодой человек Роуз сможет защитить её, так как он обычно провожает её до дома, если они гуляют после наступления темноты.

— Очень разумно, — согласился Уимзи.

— Кроме Роуз, милорд, имеется садовник — он вообще мастер на все руки, — который приходит один раз в неделю, живут ли здесь Харвеллы или нет, чтобы следить за садом. Миссис Чантер угощает его чашкой чая где-то в середине утра, если «Розовый коттедж» пустует. Она считает, что невозможно работать всё утро, если не выпить чаю с печеньем.

— Весьма достойные чувства. Она, кстати, не сказала, слышала ли что-нибудь после наступления темноты ночью 27-ого?

— Я спрашивал, милорд. Но миссис Чантер не живёт в «Монрепо», она приходит ежедневно на весь день. Она живёт с мужем и дочерью в одном из тех небольших террасных коттеджей в начале переулка — мы проходили мимо них по пути в «Розовый коттедж». Вы, возможно, заметили их, милорд, слева.

— Не могу сказать, что заметил, Бантер. Я что-то становлюсь невнимательной тварью.

— Нет никаких причин, чтобы вам их замечать, милорд. Миссис Чантер живёт за пределами слышимости от «Розового коттеджа». Однако посреди ночи она где-то слышала автомобиль. Кажется, этот скрытый листвой переулок, милорд, приглянулся молодым людям в автомобилях, которые ищут тихое местечко, чтобы ненадолго остановиться, — подальше от уличных фонарей. Все жители переулка жалуются на причиняемое им беспокойство. Переулок-то оканчивается тупиком, и они считают, что имеют право наслаждаться тишиной. Миссис Чантер рассердилась, когда этот автомобиль её разбудил, но не посмотрела на будильник и не смогла сказать мне время. Она посоветовала поговорить с Роуз, но, пока я там был, Роуз не вернулась. И мы должны принять во внимание, милорд, что автомобиль, идущий мимо террасных коттеджей, мог направляться в любое место в переулке — там, говорят, больше дюжины домиков.

— Или, как ты говоришь, это могли быть искатели тихого местечка, чтобы уединиться, — сказал Уимзи. — Всё равно, Бантер, нам придётся вернуться в Хэмптон и поговорить с Роуз, не так ли?

— Имеет смысл, — сказал Бантер.

— Как дела с твоими фотографиями?

— Что касается отпечатков пальцев, милорд, очень хорошо. У меня есть много очень чётких снимков различных мест в доме, и их можно будет сравнить с полученными полицией. Со вмятинами на подушках, милорд, боюсь, хуже. Блеск атласа создаёт на снимках «белую мглу».

— Не пытайся произвести на меня впечатление техническими подробностями, Бантер, — я уже и так впечатлён. Что за белая мгла?

— Цель состоит в том, милорд, чтобы сделать двойные вмятины, которые мы едва видели на постели, чётко различимыми на снимках. В субботу вечером я хотел бы пойти на собрание Фотографического общества Бейсуотера, если не буду нужен здесь, и там я попрошу совета у других фотографов — некоторые из них — очень хорошие профессиональные фотографы, милорд, — как сделать фотографии более чёткими.

— Хорошо, приложи все усилия, Бантер. Это может быть важно, и состояние тех подушек могло быть нестабильным. Я имею в виду, разве они не могли сами расправиться через некоторое время?

— Не думаю, что перья сами так уж хорошо пружинят, — глубокомысленно заметил Бантер. — Но малейшее сотрясение…

— Именно об этом я и подумал. Всё, я пошёл спать, Бантер. Спокойной ночи.

Извлечение из дневника Гонории Лукасты, вдовствующей герцогини Денверской:

27 февраля

Кажется, скандал, связанный с королём, уже разразился; [124] французские газеты, по словам Пола, заполнены всем этим. С Полом сейчас нелегко — становится невыносимо эксцентричным. (Джеральд говорит, что это из-за того, что он живёт за границей среди отсталых иностранцев.) Сначала Пол примчался домой на похороны короля, а затем помчался назад во Францию, жалуясь на холод и цены на вино. Теперь он непрерывно шлёт мне вырезки из французских газет о короле и миссис Симпсон. Думаю, при его-то широте взглядов он вполне примирился бы, если бы у короля была одна-две любовницы без всей этой шумихи. Кроме того, Пол очень сердит на президента Рузвельта за Закон о нейтралитете. [125] Неужели действительно проживание во Франции делает его взгляды такими экстравагантными. Но если подумать, он всегда был экстравагантным. Говорит, американцы со всего Парижа, которые, как предполагалось, изучают цивилизацию, все вдруг решили уехать из Европы, чтобы вариться в собственном соку. Сходила с Хартли-Скеффингтонс на новый фильм Чаплина, «Новые времена». «Пате-ньюс» напечатала герра Гитлера, открывающего Зимние Олимпийские игры. Подумала, что Гитлер в точности похож на Чаплина, и задалась вопросом, почему же немцы не смеются. Наверное, на самом деле это не смешно.

9

В необычности почти всегда ключ к разгадке тайны. Чем проще преступление, тем труднее докопаться до истины…

Артур Конан Дойль [126]

— Полагаю, вполне возможна ситуация, — сказал лорд Питер жене за завтраком, — что некто убит в тот момент, когда занят чем-то, что ему обычно не свойственно. Но всё равно, это оскорбляет лучшие чувства криминолога.

— Ты имеешь в виду, это всё равно, как будто молния дважды попала в одно место?

— Именно. Я предпочитаю, когда каждое мелкое событие в прошлом в некотором роде связано с преступлением. И поэтому может служить подсказкой достаточно умному человеку.

— Ну, если бы дело касалось беллетристики, то можно было бы не сомневаться, что именно так всё и есть, — сказала Харриет. — Но разве в реальной жизни, Питер, люди не совершают необычных поступков? Разве они никогда не приезжают куда-нибудь в первый раз, не удивляют своих друзей небольшими изменениями в поведении, не начинают внезапно скучать или жаловаться на головную боль и не сбегают с вечеринок, или не уходят рано спать, или не покупают красное платье вместо синего, или не женятся внезапно в возрасте сорока пяти лет на весьма неподходящей особе?

— Ты подразумеваешь, что непредсказуемое поведение может просто выявлять тайное внутреннее «я» человека?

— В романе, конечно, так всё и было бы. Факты должны быть связаны, иначе читатель им не поверит.

— Это странно, ты не находишь? — сказал Питер. — Если в реальном мире происходят несвязанные вещи и импровизации, почему им не место в романах? Разве не должна наиболее вероятная картина жизни быть портретом действительности во всём её причудливом и несвязном беспорядке?

— Я думаю, что роман имеет дело с другим видом правды, — сказала Харриет. — Например, если бы смерть бедной Розамунды описывалась в романе, то читатели сразу бы поняли, что преступник из Санбери, который так встревожил Лоуренса Харвелла, не может оказаться её убийцей. Если бы совершенно случайный незнакомец вошёл в роман как раз вовремя, чтобы совершить преступление и исчезнуть, не было бы никакого сюжета.

— Но в действительности подобные вещи происходят, и не может существовать никакого сюжета в этом значении слова, — глубокомысленно сказал Уимзи. — И всё равно, Харриет, я чувствовал бы себя гораздо спокойнее, если бы случайный преступник обнаружил Розамунду за обычными делами, которыми она занималась самым обыденным образом.

— Только определённая доза случайности и не больше?

— Точно. Принимая во внимание, что в этом деле имеются многочисленные отклонения от обычного распорядка, начиная с того, что она уехала в бунгало одна. Она никогда так не поступала прежде, да, кажется, и Харвелл не имеет понятия, почему она вдруг поступила так сейчас. Тебе нехорошо, Харриет? Ты очень побледнела.

— До меня только что дошло: Питер, это я посоветовала ей поехать! Может быть, это моя вина…

— Ты посоветовала ей поехать?

— Я дала ей несколько советов. Она жаловалась на излишек свободного времени, и я подумала, что это нехорошо для неё — сидеть без дела, всё время ожидая мужа. Она упомянула это местечко в Хэмптоне и сказала, что у них всё никак не доходят руки привести его в порядок. О, Питер, ты не думаешь…?

— Нет. Я смотрю на это глазами писателя. Это не случайность, речь не идёт о некоем незнакомце, который воспользовался её случайным пребыванием в бунгало. Думаю, она привезла опасность с собой: эта опасность, так или иначе, уже вошла в её жизнь, и каждое мельчайшее отклонение в её поведении — улика.

— Надеюсь, ты говоришь это не для того, чтобы пощадить мои чувства, — неуверенно сказала Харриет.

— И в мыслях не было, — сказал Питер. — Дорогая, не хочешь чего-нибудь съесть?

— Я не чувствую голода, и, конечно, два cafés au lait [127] позволят продержаться до ланча.

— Будешь работать этим утром?

— Подумываю об этом.

— Тут должен прийти Чарльз, чтобы обсудить это дело, и я спрашивал себя…

— Не думаю, что полицейские, даже Чарльз, достаточно уважают авторов детективной беллетристики, — засмеялась Харриет. — Это совершенно выбило бы его из колеи. Расскажешь мне всё потом.

— Ну и как успехи? — поинтересовался Питер у Чарльза. Они с удобством расположились в библиотеке — хотя Чарльз и был полицейским, а у Питера имелся специальный кабинет для бесед, в том числе и с полицейскими, Чарльза принимали на Одли-Сквер как родственника.

— Боюсь, что это одно из тех дел, которое дьявольски трудно раскрыть, — уныло сказал Чарльз. — Никакого конкретного мотива — ну хорошо, сексуальный мотив, если тебе это нравится, но никакого мотива к конкретной жертве: то есть, я имею в виду, никакой причины, чтобы напасть на неё, а не на кого-то ещё.

— Не бери в голову «почему», Чарльз. Думай о «как».

— На первом месте стоит «кто», — заметил Чарльз достаточно обоснованно.

— Ну, а что у нас есть? — спросил Питер. — Получен отчёт патологоанатома?

— Предварительный. Причина смерти: механическая асфиксия. Причина механической асфиксии: сдавливание горла. Точки давления имеются на каждой стороне горла и совместимы с нападением лицом к лицу. Обширные внутренние травмы с переломом подъязычной кости и перстневидного хряща. Лёгкие следы побоев. Небольшой гипостатический застой крови, особенно в нижних конечностях. Частичное окоченение в момент, когда труп осмотрен впервые, что даёт приблизительное время смерти между одиннадцатью вечера и двумя утра. Температура тела этому не противоречит, учитывая, что огонь горел в спальне большую часть ночи. Незадолго до смерти имела место физическая близость, небольшие синяки на бёдрах и плечах предполагают возможность некоторого сопротивления со стороны жертвы.

— И какие у тебя предположения, Чарльз?

— Всё это довольно банально, не так ли? Слишком банальное мерзкое преступление.

— В нём есть некоторые аспекты, которые мне не нравятся, — заметил Уимзи. — Что заявляет, например швейцар в многоквартирном доме Харвелла?

— Харвелл прибыл чуть позже двенадцати и была ссора. Швейцар был наверху в одной из квартир, помогая пожилому жильцу, который поскользнулся в ванной. Поэтому швейцар ничего не мог слышать из вестибюля. К тому времени, когда он возвратился за свой стол, Харвелл, должно быть, барабанил в дверь некоторое время, потому что уже вышел из себя. Он грозил уволить парня и не желал слушать никаких объяснений. Они препирались, возможно, ещё десять минут, а затем Харвелл отправился спать.

— А сколько времени в действительности требуется, чтобы вернуться из Хэмптона, если предположить, что он туда ездил?

— Конечно, не меньше сорока пяти минут. Я заставлю одного из своих ребят попробовать проехать там в середине ночи — днём-то требуется намного больше времени.

— Что относительно поездов?

— Последний поезд на Лондон отходит в одиннадцать десять.

— Итак, алиби Харвелла…

— Выглядит неплохо. Не абсолютно водонепроницаемое — он не может доказать, что бродил по Лондону между отъездом из клуба и возвращением домой, и у нас нет точного времени смерти.

— Я так понимаю, что швейцар в клубе подтверждает заявленное Харвеллом время отъезда?

— Четверть десятого. Там запомнили, потому что над ним всё время подшучивали, что теперь, после женитьбы, он уезжает рано, а девять пятнадцать — это позже, чем обычно.

— С другой стороны, Чарльз, мне больше нравится именно такое, не совсем железное алиби — я всегда с подозрением отношусь к безупречным. Это просто неестественно: точно знать, где ты был в точности тогда-то, и иметь свидетеля на каждый шаг и каждый вдох, разве не так?

— Тогда давай считать алиби Харвелла вполне нормальным, — сказал Чарльз. — И в любом случае, Питер, у него нет и намёка на мотив. Он обожал её, и все деньги были его, так или иначе. У неё не было ни пенса.

— Я хочу, чтобы ты не был так одержим мотивами, Чарльз. В мотивах недостатка не будет: всегда есть мотив для любого действия любого человека. Только узнай, у кого была возможность, и тут же обнаружишь мотив.

— Я не совсем согласен с тобой, — сказал Чарльз. — Присяжные любят мотивы, ты же знаешь.

— Итак, каковы направления расследования? — спросил Уимзи.

— Мы интенсивно ищем мужчину, описание которого соответствует налётчику в Санбери. Мы и так его, конечно, искали. Не знаю, что ещё тут можно сделать. И мы расспрашиваем о любых подозрительных мужчинах, которых видели преследующими молодых женщин в дни перед убийством. Мы возьмём у начальника станции в Хэмптоне список всех неизвестных ему лиц, кто прибыл на станцию в тот день или вечер. Обычная рутина. Мы побеседуем с миссис Чантер, а также её дочерью, которая, кажется, была последней, кто видел жертву живой. И мы ищем мистера Клода Эймери, который, возможно, посетил покойную в Хэмптоне.

— Ну, его будет нетрудно найти, — сказал Уимзи. — Думаю, у Харриет есть его адрес.

— Его нет дома. Ушёл несколько дней назад, как мы узнали от его соседки. Она не знает куда. Ты хотел бы присутствовать на беседе, когда мы его найдём?

— Если он не будет против, — сказал Уимзи. — Думаю, он найдётся, когда увидит всю историю в газетах. Я так понимаю, в газеты это попало?

— На первую полосу, — сказал Чарльз, доставая из портфеля «Ежедневный Вопль» [128] и показывая его Уимзи. «Жена ангела обнаружена мёртвой», — гласил заголовок. «Жена мистера Лоуренса Харвелла, известного театрального «ангела», была найдена мёртвой в загородном доме супругов вчера утром… не избежала скандалов… дочь осуждённого мошенника…» Уимзи пробежал текст с отвращением.

— Можешь посоветовать, что ещё нам следует сделать? — спросил Чарльз.

— О, да, — сказал Уимзи. — Узнайте, что произошло с собакой.

— Некий мистер Уоррен желает вас видеть, миледи, — возвестил Мередит.

— Мистер Уоррен? Что такое…? — Харриет подняла глаза от рукописи. — Он спросил меня или его светлость?

— Вас, миледи. Его светлость вышел приблизительно час назад. Вы дома? Джентльмен выглядит очень несчастным, миледи.

— Тогда я должна быть дома, — вздохнула Харриет. — Проводите его в гостиную.

Было вполне естественно испытывать страх перед встречей с мистером Уорреном в сложившейся ситуации, но Харриет, направляясь в гостиную, упрекнула себя за трусость. Она и не задумывалась, как эта трагедия отразится на мистере Уоррене — бедном глупом старике. Но безусловно он, как и любой другой в подобной ситуации — вправе рассчитывать хоть на небольшое участие. Харриет решила быть доброй.

Мистер Уоррен находился в ужасном состоянии. Небритый, с красными от слёз глазами и растрёпанный, как если бы оделся впопыхах и не посмотрелся в зеркало перед выходом. Бедняга — в конце концов, было нетрудно быть к нему доброй. Он встал, когда она вошла, но, казалось, нетвёрдо стоял на ногах, и она поспешила его усадить.

— Леди Питер, я не знал, к кому обратиться…

— Могу я предложить вам кофе, мистер Уоррен? Или чего-нибудь из крепких напитков? Вы выглядите абсолютно потерянным.

— Нет, я…

— Я так расстроилась, услышав о вашей трагедии, — сказала Харриет, предлагая сигарету. Когда мистер Уоррен зажигал её, руки его дрожали.

— Это худшее, что могло произойти, — сказал он. — Хуже тюрьмы. Когда я думал, что тюрьма — это самая плохая вещь на свете, я был совершенно неправ, абсолютно неправ. Если бы я мог вернуться в тюрьму, но она осталась жить… — Он зарыдал.

«Что я могу ему сказать? — подумала Харриет. — Потерять ребёнка, вероятно, действительно худшее, что может случиться с любым родителем, — ужасное нарушение нормального хода вещей. Но потеря невинного ребёнка в результате насилия делала ситуацию ещё отвратительнее и невыносимее. Как я могу его успокоить и почему он приехал ко мне? Я едва его знаю».

— Лорд Питер так ловко раскрывает преступления, — говорил между тем мистер Уоррен, — и вы были так добры ко мне, когда мы были здесь на днях, вот я и подумал, что вы должны знать, что мне делать, посоветуете мне…

— Я окажу вам любую помощь, какую смогу, — сказала Харриет мягко.

— Понимаете, это моя вина, — сказал он. Он заговорил печально, но неожиданно спокойно, глядя на неё ввалившимися глазами.

На мгновение она почувствовала себя загнанной в тупик.

— Когда кто-нибудь умирает, окружающие часто считают себя в той или иной степени виновными, — сказала она.

— Нет, это правда. Это именно моя вина, и я знаю, кто это сделал. Но не знаю, что мне делать теперь.

— Мистер Уоррен, если вы что-нибудь знаете о смерти дочери, вы должны сразу пойти в полицию и всё им рассказать, — сказала Харриет.

— Полиция, — сказал он, вдруг задрожав. — Леди Питер, я не могу разговаривать с полицией один. Без друга… Я уверен, что вы, как никто другой, способны меня понять.

— С вами бы пошёл адвокат, — сказала Харриет, — и проследил, чтобы всё было по-честному.

— Леди Питер, я стыжусь это говорить, но я, который привык к самому лучшему во всём и мог пользоваться услугами любого, кого хотел, не могу позволить себе адвоката. У меня нет ни пенса сверх денег на обратный билет в Бичингтон в третьем классе.

Харриет вздрогнула при мысли, что, возможно, этот старый пройдоха пришёл, чтобы занять денег. Если да, то их, конечно, придётся дать, но…

— Конечно, мистер Харвелл помог бы вам…

— Я не могу попросить у него ни пенса, — сказал мистер Уоррен. — Я просил у него деньги в течение года — довольно крупные суммы, леди Питер, и почти ежедневно, пока не надоел ему, пока даже его великодушие не оказалось исчерпанным, и он начал спрашивать, зачем мне деньги. Я был вынужден врать и рассказывать о проигрышах на скачках, в карты и даже сказать, что у меня вытащили кошелёк на улице. А теперь, когда Розамунда мертва, зачем это ему? Когда она была жива, я мог успокоить свою совесть, леди Питер, потому что всё это было ради неё. Это не моя вина, что я потерял всё и не мог защитить её сам. И Лоуренс никогда не попрекнул бы меня деньгами, знай он, что они идут на её защиту.

— Её защиту? — переспросила Харриет. — От чего?

— Жестокости, — сказал он. — Смерти. Они угрожали изуродовать или убить её.

— Вы утверждаете, что кто-то вас шантажировал?

— О, леди Питер. Я так боялся! А теперь худшее уже случилось, и я не знаю, что делать!

— Вы обязательно должны пойти в полицию, — твёрдо сказала Харриет.

Он замолчал. Он просто тихо сидел перед ней, погасив сигарету и наклонив голову. Харриет быстро взвесила ситуацию. Что же такого могло с ним случиться, пойди он в полицию, чтобы он наотрез отказывался это делать в сложившихся обстоятельствах? Отделение полиции, как она слишком хорошо помнила, является весьма неприятным местом, если вас в чём-то обвиняют, но в этой стране быть жертвой шантажа — это ещё не преступление.

— Они сказали, что убьют меня, если я пойду в полицию. Они сказали, что меня увидят в полиции и дадут им знать…

Вот так.

— Мистер Уоррен, я думаю, лучшее, что мы можем сделать, это попросить старшего инспектора Паркера приехать сюда, — сказала она. — Ваши мучители не могут следить за этим домом.

— Как скажете, — пробормотал он.

Харриет вышла из комнаты, направляясь к телефону, и столкнулась на лестнице с Питером.

— Питер! Никогда не была так рада видеть тебя, как сейчас! — воскликнула она.

— Что случилось?

Харриет быстро рассказала ему.

— Гмм! — сказал он. — Вот и ещё одна спящая собака. Что ж, ты совершенно права, нужно заполучить сюда Чарльза как можно скорее. Надеюсь, он не вернулся назад в Хэмптон сразу же после нашей встречи. Пойди и посиди ещё пару минут со старым Уорреном, а я позвоню в Скотланд-Ярд и присоединюсь к вам. Выдержишь?

— Это самое малое, что я могу сделать, — сказала она. — Но не задерживайся.

Выяснилось, что мистер Уоррен голоден и не выспался, поэтому ему подали ланч и отправили в спальню, чтобы он отдохнул перед прибытием Чарльза, который действительно уехал в Хэмптон. Бантера привлекли, чтобы побрить старика и немного привести его в порядок, и, когда он присоединился к старшему инспектору и Питеру в небольшом кабинете Питера, он выглядел более уравновешенным и спокойным.

— Я так понимаю, что вы хотели сделать заявление, сэр, — сказал Чарльз.

— Да, — сказал мистер Уоррен. — То есть, я сделаю его, если будет присутствовать лорд Питер. На своей шкуре я узнал, как легко исказить невинные слова признания. Действительно, если бы мои слова не исказил недобросовестный полицейский, моя дочь была бы сейчас жива. — Его голос задрожал.

— Постарайтесь держать себя в руках, мистер Уоррен, — сказал Питер. — Старший инспектор Паркер — превосходный человек, и, конечно, не извратит ваших слов. Можете мне поверить.

— Но вы останетесь? Вы не оставите меня с ним одного?

— Если вы хотите, я останусь.

— Начните с самого начала, — сказал Паркер.

— Эта ужасная тюрьма, — сказал Уоррен. — Там были ужасные люди. Я знаю, что заслужил какое-то наказание, но не быть помещённым среди таких людей! Я очень боялся почти всё время. Это жестокие люди, лорд Питер. Способные на всё.

— И кто-то конкретный?

— Я виню себя, потому что сам заговорил о дочери в подобной компании, но тянулись долгие часы, которые нужно было чем-то заполнить, и обитатели камеры действительно рассказывали другим, за что сюда попали, о своих семьях и прошлой жизни. У меня была фотография Розамунды, которую я показывал всем. Я так ею гордился. Она была такой красивой…

— Таким образом, довольно многие из ваших сокамерников знали, что Розамунда — ваша дочь?

— Понимаете, в то время я об этом не думал. Затем, когда она вышла замуж, она, конечно была во всех газетах. Её фотография оказалась на первой полосе «Ежедневного Вопля», «Таймс», и… Я думал, что с нашими проблемами покончено. И мой зять так хорошо ко мне относился. Он — настоящий джентльмен. Щедр к падшему.

— Что произошло затем?

— Появился ужасный человек. Некто, с кем я познакомился в тюрьме. Он следил за моим домом в Бичингтоне и подошел ко мне. И он сказал… он сказал… — Мистер Уоррен сделал паузу, чтобы взять себя в руки. — Он потребовал денег. Пятьсот фунтов. Иначе они добрались бы до бедняжки Розамунды.

— Что вы сделали? — спросил Питер.

— Конечно, заплатил ему. Я слишком хорошо знал, на что способны подобные люди. Я снял все свои небольшие сбережения. Я сказал ему, что это всё, что у меня есть.

— Но это его, конечно, не остановило, — с отвращением сказал Питер.

— Нет, не остановило. Когда он вернулся, я сказал, что больше не могу заплатить ни пенса, а он заявил, что я, конечно, могу найти деньги при таком-то богатом зяте. А если я не найду… Таким образом, я стал просить деньги у Лоуренса.

— Сколько вы у него брали, сэр? — спросил Чарльз.

— Пятьдесят фунтов. Иногда сто. Это продолжалось и продолжалось. Мне приходилось придумывать причины. Я притворился, что потерял деньги на лошадях, потому что для Лоуренса, казалось, это было понятно. Я продал все свои небольшие сувениры из прошлой жизни. Я продал обручальное кольцо своей бедной умершей жены, но это было ради Розамунды, и она простит меня. Становилось всё труднее. Я продолжал приезжать в Лондон, хотя был уверен, что Розамунде хотелось побыть наедине с мужем — это ведь так естественно, правда? — конечно, она никогда об этом не говорила. Просто в Лондоне я чувствовал себя в безопасности. Они не могли пробраться в квартиру на Парк-Лейн со всеми этими швейцарами в вестибюле. Конечно, в квартире Розамунда также была в безопасности, но она так много гуляла, ходила по магазинам, в театр и…

— Вы только что сказали «они», — заметил Уимзи. — Значит, был не один?

— У него был здоровый высокий друг, — печально сказал Уоррен.

— Вы не говорили мистеру Харвеллу о том, что происходило? — спросил Чарльз.

— Я боялся, что он перестанет давать мне деньги, если узнает. Он пойдёт прямо в полицию.

— И они угрожали вам ужасными последствиями, если кто-нибудь пойдёт в полицию, — вздохнул Чарльз. — Ваша дочь знала об этом?

— Нет! — воскликнул Уоррен. — Как я мог сказать ей подобные вещи? Она думала, что с прошлым покончено, и сейчас она в безопасности, в богатстве и комфорте. Ей очень неприятно было иметь отца-арестанта, хотя она всегда поддерживала меня. Как я мог сказать ей, что мои прошлые грехи не отпускают?

— Хорошо, сэр. Таким образом, никто не знал, кроме вас?

— Никто. И самое ужасное, что, когда они приходили в последний раз, я ничего им не дал. У меня просто ничего не было. В последний раз, когда я попросил у Лоуренса денег, он сказал: «Постарайтесь растянуть их, папаша, потому что я буду немного стеснён некоторое время». Поэтому я оказался в безвыходном положении. А они очень рассердились.

— Поэтому, когда вы услышали, что Розамунда подверглась нападению… — сказал Чарльз.

— Я знал, что это они. Да.

— Мы должны знать, кто они.

— Но в этом-то и проблема! Я не знаю! Вы же не думаете, что они назвали мне свои настоящие имена и адреса?

— Хорошо, сэр, не волнуйтесь, — сказал Чарльз. — Просто расскажите нам всё, что вы о них знаете. Что-нибудь, что поможет нам их найти. Они угрожали вам в письмах? Вы сохранили какую-нибудь записку?

— Они только приходили и разговаривали со мной, — сказал Уоррен. — Всё устно.

— Но кто конкретно приходил? — спросил Питер.

— Двое мужчин. Маленький как хорёк, тощий, неприятного вида. В тюрьме его называли Стрикером. [129] Даже служители его так звали. Я же не знал, что мне понадобится его настоящее имя. И ещё крупный мужчина, очень большой.

— Как звали большого? — спросил Чарльз.

— Бэшер. [130] Стрикер сказал: «Раскошеливайся, а то за дело возьмётся Бэшер». Это всё, что я знаю.

— И они приезжали с угрозами к вам в Бичингтон и забирали деньги у двери? Вы не должны были никуда их посылать?

— Нет. Просто приходили. Я был так испуган, что и дверь боялся открывать.

— Вы всегда давали им наличные?

— Это должны были быть наличные. В старых банкнотах. Так они велели.

— Вы знаете, сколько всего им заплатили?

— Несколько тысяч фунтов, — сказал несчастный мистер Уоррен. Его голос упал до шёпота.

— Полагаю, вы сможете дать нам хорошее описание обоих, — сказал Уимзи. — Кто-нибудь ещё, кроме вас, их видел?

— Да, — сказал Уоррен, — моя соседка. Она несколько раз говорила, что у меня странные друзья. Думаю, она узнала, что я был арестантом.

— Ну, не имеет значения, что она думала, — твёрдо сказал Паркер, — главное, что видела. Слушайте, сэр, сейчас вы должны поехать со мной в Ярд и сделать официальное заявление, включая полные описания.

— Вам действительно лучше поехать, — сказал Уимзи. — Вы видите, что инспектор Паркер — джентльмен, и он вас не обманет. А затем… не думаю, что вам следует возвращаться Бичингтон, и, возможно, оставаться в квартире Харвелла, когда он пребывает в таком состоянии, — тоже не лучший выход.

— Согласен, лорд Питер, согласен.

— Конечно согласны. Это естественно. Я хочу предложить, чтобы вы поручили мне найти где-нибудь безопасное и удобное для вас место, где вы сможете пожить, пока всё не выяснится и наши грозные друзья на окажутся под замком. Что вы говорите? Вы поручаете это мне? Старший инспектор отошлёт вас сюда на такси, когда вы сделаете заявление.

Мистер Уоррен принялся, заикаясь, выражать свою признательность.

— Нет, не трудитесь благодарить меня, старина, только попытайтесь вспомнить любую мелочь, которая смогла бы помочь полиции.

— Дражайшая моя, мне так жаль. Не могу понять, о чём этот старый дурень думал, когда приехал к тебе.

— Приехал к единственному другому арестанту из круга знакомых. Разве можно его за это винить?

— Я и боялся чего-то подобного. Неужели мы никогда не покончим с этим?

— Оно всегда будет с нами, Питер, разве нет? И, боюсь, будет выскакивать время от времени, пока мы живы. Мы должны лишь принять это как данность. Напоминает твои нервы после контузии: мы можем не вспоминать о них большую часть времени, но когда всё возвращается, нам остаётся только справляться с ними.

— Не могу выразить, как я рад слышать твоё «нам» в таком контексте.

— Теперь больше не осталось ни одного другого контекста.

Он улыбнулся.

— Что ты собираешься сделать для мистера Уоррена, Питер? Ему действительно может угрожать опасность?

— Скорее всего, нет. Шантажисты не убивают дойных коров. Именно поэтому при всех ужасах его истории я не думаю… Имеется один мой знакомый — перековавшийся грабитель. Чтец Библии, распеватель гимнов, благородный чиновник Армии спасения с умной женой. Однажды помог мне обчистить сейф, когда многое было поставлено на карту. Большая часть его прихожан — бывшие раскаявшиеся преступники, и у некоторых из них послужной список достаточно велик. Может быть, ты его помнишь, Харриет, — мистер Билл Рам. Он был на нашей свадьбе.

— Да, я отлично его помню.

— Я помещу Уоррена к нему как жильца на пансионе и прослежу, чтобы за ним присматривали.

— Это далеко?

— Ист-Энд. Безопасно, как в африканских джунглях. Люди не так выделяются, как в сельской местности. С ним всё будет в порядке.

— Бесконечно находчивый лорд Питер, — сказала она, улыбаясь. — Ты уверен, что они не научат его взламывать сейфы?

— Что ж, ему будет легче жить, имея профессию. Кстати о профессиях, Харриет, боюсь, что он отнял у тебя всё рабочее утро. Я хотел поинтересоваться, как у тебя продвигается работа.

— Боюсь, не очень хорошо.

— Есть ли ещё какая-нибудь причина, кроме вторжений полицейских и преступников и капризов музы? Мне было бы ненавистно, если бы для тебя оказалось трудно писать, будучи моей женой. Не хочу, чтобы ты стала задумываться о бракоразводном процессе или начала прикладываться к бутылочке джина.

Харриет поймала себя как раз вовремя, чтобы не произнести безобидное «конечно нет». Питер заслуживал откровенности.

— Думаю, что причина есть, — сказала она глубокомысленно, — и она связана с тем, что я замужем именно за тобой.

Она увидела, как он побледнел.

— Всё было так просто, — сказала она. — Мне нужны были деньги. Это было моим ремеслом. Не было никаких сомнений — я просто должна была или писать, или голодать. А теперь, конечно…

— Необходимость отпала. Как неоднократно указывали тебе мои ужасные родственники. Но, Харриет, я не думал, что ты пишешь ради денег simplissime. [131] Я всегда считал, что деньги позволяют тебе писать. И писательство важно для тебя само по себе. Я ни на мгновение не сомневался, что ты продолжишь.

— Ты женился на писательнице, и хочешь теперь иметь жену-писательницу?

— Я хочу тебя, независимо от того, что ты есть. Я думал, что ты — писатель до мозга костей. Я был неправ?

— Думаю, ты был прав, но всё равно — теперь всё не так просто. Когда была нужда в деньгах, моё писательство было оправдано. Это была нелёгкая работёнка, и я делала, что могла, — вот и всё. Этого было достаточно. Но теперь, как ты видишь, никакой внешней потребности больше нет. И, конечно, писать трудно — всегда было трудно, — а теперь ещё труднее. Поэтому, когда я застреваю, то начинаю рассуждать: это же не средства к существованию, и не большое искусство, просто детективные романы. Их читают и пишут для забавы.

— Ты недооцениваешь себя, Харриет. Я никогда не думал, что услышу от тебя подобное.

— Обычно у меня дьявольская гордость, ты это имеешь в виду?

— Гордость мастера, да.

— Изощрённое и замечательное мастерство может проявляться и в совершенно легкомысленных объектах, Питер, — сказала она. — Как те запонки, например.

Он носил нефритовые запонки с вырезанными фамильными мышами Уимзи.

— Легкомыслие может доставлять большое удовольствие, — сказал он тихо. — Но мне не нравится слышать, что ты называешь детективные романы легкомысленными.

— А разве это не так? По сравнению с настоящими вещами?

— Что ты называешь настоящими вещами?

— Большую литературу, «Потерянный рай», такие романы, как «Большие надежды», «Преступление и наказание» или «Война и мир». [132] Или, с другой стороны, настоящее расследование настоящих преступлений.

— Ты, кажется, не осознаешь важность своей специфической литературной формы, — сказал он. — Детективные романы несут в себе мечту о правосудии. Они создают иллюзорный мир, в котором порок наказан, и преступника выдают улики, о которых тот и не подозревал, когда сбегал с места преступления. Мир, в котором убийцы пойманы и повешены, а невинные жертвы отмщены, а грядущее убийство предотвращено.

— Но это всего лишь мечта, Питер. Мир, в котором мы живём, совсем на него не похож.

— Иногда похож. Кроме того, тебе не приходило в голову, что, чтобы нести добро, мечта не должна отражать реальность?

— Какая пользы от неправды? — удивилась она.

— Не неправда, Харриет, идеализм. Детективные романы создают представление о мире, который должен быть правильным. Конечно, люди читают их для забавы, для развлечения, также как решают кроссворды. Но внутри они утоляют жажду в правосудии, и помоги нам Небеса, если простые люди прекратят её чувствовать.

— Ты имеешь в виду, что романы работают, как сказки, чтобы предостеречь всех мачех против того, чтобы быть злыми, и успокоить всех золушек?

— Если хочешь. Или возьми, как работала вера в призраков. Если ты знаешь, что тебя станет преследовать призрак дедушки, не выполни ты его завещания, или если думаешь, что призраки убитых ночью выходят и воют, требуя отмщения…

— Ты слишком многого хочешь, Питер.

— Полагаю, что очень умные люди смогут увидеть свою мечту о правосудии у Достоевского, — сказал он. — Но их не так много, чтобы сформировать общественное мнение. Простые люди в основном читают то, что пишешь ты.

— Но не для просвещения. Им не хочется прикладывать усилий. Они лишь желают хорошую историю с острыми ощущениями и неожиданными поворотами сюжета.

— Но ты застаёшь их врасплох, — сказал он. — Если бы они считали, что их учат, то заткнули уши. Если бы они думали, что ты вознамерилась их просветить, они, скорее всего, никогда не купили бы книгу. Но ты предлагаешь их развлечь и потихоньку показываешь упорядоченный мир, в котором все мы должны стараться жить.

— Ты серьёзно? — спросила она.

— Как никогда, Domina. Твоё призвание не кажется мне бóльшим легкомыслием, чем моё тебе. Похоже, каждый из нас имеет больший вес в глазах другого, чем в своих. И, наверное, это неплохо: чувство собственного достоинства без тщеславия.

— Легкомыслие навсегда?

— Как можно дольше, — сказал он, внезапно мрачнея. — Мне очень жаль, что немцы не увлеклись твоим видом лёгкого чтива.

10

К живым следует относиться доброжелательно, о мёртвых же нужно говорить только правду.

Вольтер

— Самое странное в этом деле, — заметил старший инспектор Паркер своему компаньону, — что абсолютно все пребывают в расстроенных чувствах. Все словно с ума посходили, оплакивая несчастную жертву.

— Да, ты прав, — согласился Питер Уимзи. Он разместился в потёртом кожаном кресле в кабинете старшего инспектора.

— Обычно оказывается, что жертву не очень-то и любили, — продолжал Чарльз. — Почти всегда находятся люди, которые, хотя и не спешат высказаться об этом открыто, отнюдь не сожалеют, что покойный больше не станет им надоедать. Кроме того, обычно есть люди, для которых мёртвая жертва гораздо предпочтительней, чем когда она жива. То есть, обычно убитый — это кто-то лишённый друзей и просто напрашивающийся стать жертвой.

— А на сей раз у нас есть богатая и любимая молодая женщина, смерть которой поразила и опечалила всех, кто её знал. О чём это тебе говорит, Чарльз?

— Ну, это могло бы добавить красок в версию, что виновен бандит из Санбери. Если нападение случайно, жертвой может оказаться не обязательно враг.

— Да, могло. Но Харриет утверждает, что, если бы мы описали такое преступление в романе, никто бы не поверил. В чём-то она права, не находишь?

— Боюсь, я не читаю детективную беллетристику, — сказал Чарльз несколько натянуто.

— Что ж, хорошо. Полагаю, что все эти тома по богословию так же полезны, как хорошее этическое обучение, — сказал Уимзи. — Между прочим, как дела с шантажистами мистера Уоррена?

— Он-то, конечно, в них верил. Он действительно напуган.

— Да, бедный старый дуралей.

— Но когда шантаж приводит к насилию, то, согласно моему опыту, почти всегда жертвой оказывается сам шантажист, а не наоборот.

— Полагаю, — глубокомысленно заметил Уимзи, — можно представить ситуацию, когда денежный ручеёк пересыхает, и шантажист хочет немного затянуть гайки. Он или они решают напугать Розамунду, возможно даже оставить на ней метку — разве Уоррен не говорил, что они угрожали изуродовать её? А затем что-то пошло не так, как надо.

— Если бы они собирались изуродовать её, они использовали бы нож или зажигалку, — сказал Паркер.

— Они же собирались лишь припугнуть её, но либо держали слишком долго, либо сдавили горло в неправильном месте…

— Да, такое возможно. Между прочим, думаю, они действительно появлялись в Хэмптоне, потому что описание, данное Уорреном, очень подходит к одному из случайных пассажиров, замеченных контролёром на станции. По описанию мы объявили их в розыск по всей стране. Когда их разыщут, мы сможем допросить их, но не думаю…

— Я тоже, — согласился Уимзи.

— Тем временем подоспело ещё кое-что. Мы получили официальное заявление от ночного швейцара в Хайд-Хаусе, мистера Джейсона, и по ходу дела он вспомнил, что кто-то спрашивал миссис Харвелл около пяти часов. Он ещё не заступил на дежурство, а просто распивал чаи и сплетничал с дневным швейцаром. Дневной швейцар провёл посетителя в вестибюль, и тот заявил, что желает видеть миссис Харвелл. Ну, ему объяснили, что миссис Харвелл отсутствует нескольких дней, и тогда он занервничал. Он сказал, что является другом семьи и у него есть для неё срочное сообщение. И он попросил адрес, по которому её можно найти. Ну, дневной швейцар не был уверен, что должен дать адрес, поэтому проконсультировался с мистером Джейсоном, и они решили, что, поскольку джентльмен выглядел очень приличным, можно сообщить ему адрес. Мистер Джейсон давно забыл об этом деле и вспомнил только тогда, когда мы поинтересовались, не было ли в тот день чего-то необычного.

— Я так понимаю, он дал описание?

— Между нами говоря, у нас имеется прекрасное описание. И оно соответствует одному из описаний, данных контролёром на Хэмптонской станции. Мужчина, который не ездит через Хэмптонскую станцию регулярно, прибыл вечером 27-ого февраля и, как заявлено, не сел на обратный поезд тем вечером.

— Всё любопытнее и любопытнее, Чарльз. Этот мужчина, конечно, не может быть таинственным гостем на ужине у миссис Харвелл, поскольку, если бы она его пригласила, то дала бы и адрес.

— Ну, — задумался Чарльз, — он мог быть гостем, который что-то неправильно понял и предположил, что приглашён на ужин в Хайд-Хаус…

— Нет, Чарльз, он пришёл в Хайд-Хаус слишком рано: он попал в тот неприятный промежуток между чаем и коктейлями и слишком рано для обеда. И он не мог просто потерять адрес, не так ли? Поскольку в таком случае он просто сказал бы об этом швейцарам. Нет, не думаю, что он был тем ожидаемым гостем. Ты объявил его в розыск?

— Собираюсь. Мы только что напечатали описание и составили фоторобот. — Чарльз передал Уимзи через стол плакат.

— Незачем объявлять розыск, — сказал Уимзи. — Я знаю, кто это. Клод Эймери. Разве вы его ещё не разыскали? Между прочим, Чарльз, я должен буду кое-чем заняться в течение нескольких дней. Не делай глупостей, пока я отвернулся.

— Харриет, боюсь, что у меня сегодня появилась срочная работа. Надеюсь вернуться вовремя, чтобы сопровождать тебя на приём к Ширману, но я должен закончить дело во что бы то ни стало, сколько бы времени оно ни заняло. Ты сможешь пойти, как было условлено? Я присоединюсь позже, если смогу.

Харриет отложила утреннюю газету.

— Конечно, Питер. Сегодня я, так или иначе, собиралась поработать в Лондонской библиотеке. [133]

Он на секунду замешкался у двери в комнату для завтрака. Затем быстро подошёл к ней и поцеловал в щёку.

«Интересно, что всё это значит? — подумала Харриет. — Очевидно, что-то важное. Но, без сомнения, Питер скоро всё расскажет». Она переключила своё внимание на работу.

Её жизнь, казалось, просто вывернулась наизнанку. До того, как она вышла замуж за Питера, её профессиональная жизнь была относительно лёгкой, а частная — казалась полной серьёзных, кажущихся непреодолимыми трудностей. Она была вынуждена держать двери в свою личную жизнь плотно запертыми, и как машинный двигатель, работать только на половине цилиндров. И теперь её частная жизнь оказалась смехотворно лёгкой, все готовы были угодить, а внутренние тигры оказались пушистыми мурлыкающими котятами, но, как будто для того, чтобы поддержать некий секретный фундаментальный баланс, опровергнуть клише «и с тех пор жили счастливо до самой смерти» и не давать витать в облаках, работа сделалась неимоверно трудной.

Бросив вызов мисс Брейси, которая демонстративно вязала, работая над всё более удлиняющимся свитером, Харриет, смотрела в окно, держа в руке праздную ручку. Вязание мисс Брейси продвигалось обратно пропорционально рукописи Харриет, и если это безделье продолжится ещё, то праздная секретарша сможет одеть весь полк своих родственников. Харриет принялась анализировать проблему. Детективная беллетристика, сказала она себе, может, конечно, родиться из неожиданного вдохновения, но вообще-то над ней следует работать с почти академическим спокойствием и сосредоточенностью.

Очень хорошо, но то спокойствие и сосредоточенность, которые так помогали в прошлом, теперь подходили гораздо меньше. Её новый подход к писательскому делу начался с Уилфреда, этакого любителя самокопания, по поводу мучений которого — поскольку они повлекли за собой её собственные муки — Питер сказал: «Какое это имеет значение, если в результате получится хорошая книга?» Мрак и отчаяние, пронизывающие книгу, над которой она сейчас работала, удивили её — она не могла позволить себе писать подобное, пока сама благополучно не стала на якорь «вне досягаемости волнений моря». Но эта самая безопасность изменила правила игры: теперь стоило писать, только если результат будет очень хорош. А насколько хорош? Пределов тут нет.

Если Питер считал, что работа состоит в том, чтобы иллюстрировать мечту о правосудии и поддерживать идеал живым в очень несправедливом и опасном мире, то первое, что она должна сделать, это передать всю разрушительность, всю мерзость убийства, ведь «убийство гнусно по себе», [134] невыносимое надругательство над законными ожиданиями. Читатели Харриет должны желать, чтобы справедливость была восстановлена, и не просто в качестве решения некоей загадки, а по-настоящему. И, таким образом, первое, что она должна предпринять, это сделать труп в резервуаре не просто загадкой, а сделать жертву вызывающей сочувствие и реальной.

В настоящей жизни, говорила себе Харриет, убийство ужасно. Даже смерть неприятных людей, таких как её бывший любовник Филип Бойс… Словно в ступоре, Харриет поняла, что не может вспомнить Филипа теперь — его лицо и голос, занудливые упрёки покрылись забвеньем, и теперь она вспоминала о нём в основном как об источнике опасности для неё самой и её долга перед Питером. Тогда как Розамунда… ах, да, бедняжка Розамунда! Всё ещё находясь в плену собственных размышлений, Харриет поняла, что, похоже, не слишком любила Розамунду при жизни. Живая Розамунда была символом всего, что Харриет не нравилось в женщине. Однако мёртвая Розамунда — совсем другое дело. Её смерть вызвала свободный поток очистительных эмоций по Аристотелю, жалость и ужас. И, в конце концов, всё-таки в Розамунде было что-то особенное. Харриет задумалась: а вдруг неприязнь к этой глупой женщине обострилась вследствие того, что она сама не жила подобной жизнью.

Тем временем спицы мисс Брейси, звенели громче, чем когда-либо, призывая к работе. Утренняя работа, нужно постараться. И надо же, даже свою работу она оценивает, спрашивая мнение Питера. Куда же он пропал? Она старалась не думать, где он, — это давало слабое ощущение, что он где-то в доме… «Ладно, вперёд!» — сказала она себе раздражённо и обратилась к работе.

Первым, кого она увидела, когда вошла в переполненное фойе Шеридановского театра, был Генри Драммонд-Тейбер, беседующий с сэром Джудом Ширманом. А дальше мисс Гертруда Лоуренс [135] разговаривала с Ноэлем Кауардом. [136] Если когда-нибудь общество награждали эпитетом «блестящее», то для данного приёма это было в высшей степени справедливо. Обитые красным плюшем стены и живописные люстры в фойе театра, сверкающие бокалы с шампанским, разносимые на серебряных подносах, фотографии звёзд театра и экрана, висевшие на стенах в серебряных рамках, — всё блестело и искрилось. Гости были в чёрном, вполне естественно, хотя новый король и сократил продолжительность траура до шести месяцев. Но, если вы должны появляться в чёрном, то простительны блёстки на платье и немного алмазной пасты. Харриет надела один из своих белых воротничков, безжалостно подавив приступ отвращения. Рубины она оставила дома: на приёме у сэра Джуда могло встретиться множество как новых, так и старых знакомых, и демонстрация богатства могла бы выглядеть излишней бравадой.

Она была рада видеть Драммонд-Тейбера, но он находился в противоположном конце комнаты. В этот момент к ней приблизилась Амаранта Сильвестер-Куик, и пригвоздила её к месту.

— Леди Питер! Как восхитительно видеть вас здесь. А где лорд Питер?

— Задержан по независящим от него обстоятельствам, — дипломатично ответила Харриет. Никто по доброй воле на давал информацию мисс Сильвестер-Куик, но она охотно делилась всем, что знала.

— Как вы правы, что приехали без него. Я считаю совершенно ужасным, когда женатые люди везде появляются вместе. Харвеллам это явно не пошло на пользу, не так ли? А как поживает дорогая герцогиня, ваша невестка? — В глазах женщины появилось неодобрение. — Такой апологет пристойности.

— Когда мы последний раз виделись, вполне хорошо, спасибо, — сказала Харриет и, воспользовавшись появлением около Амаранты молодого человека, сбежала.

— Ну, не знаю, — услышала она голос театрального критика «Ежедневного Вопля», что-то рассказывающего своей собеседнице. — Мне говорили, что на генеральной царила полная неразбериха…

— Как всегда, дорогой, как всегда…

Харриет пересекла комнату.

— А, леди Питер! — воскликнул сэр Джуд Ширман. — Как приятно вас видеть. Сегодняшний спектакль захватит вас, я уверен. Лорд Питер не смог приехать?

— Увы, нет.

— Он занимается этим ужасным делом Харвеллов? Наверное, нельзя задавать подобный вопрос. Бедняге Харвеллу и без того нелегко.

— В самом деле? — спросила Харриет.

— Это только предположения. Но у парня глухота на пьесы. И мне кажется, что он надорвался. Пришлось, знаете ли, перенести новую постановку из-за смерти короля. У него уже и так в производстве много пьес и без этой новой — Эймери. Я бы и сам не прочь на неё взглянуть. Жаль, что рукопись так до меня и не добралась.

— Я всегда считал, что Лоуренс Харвелл унаследовал много денег, — сказал Драммонд-Тейбер, который встал сбоку от Харриет и слушал.

— Но ведь, наверное, постановка пьесы стоит дорого, — сказала Харриет, как если бы только что об этом подумала.

— О, да, конечно. Игры богатых мужчин, — сказал сэр Джуд. — Можете вкладывать бездну денег в постановку, и не получать ни пенса до премьеры. Но не думайте, что я знаю больше о делах Харвелла, чем следует. Один из моих знакомых в Сити упоминал, что парень пытается захватить немного ветра в паруса, вот и всё.

В эту минуту к сэру Джуду подошёл театральный швейцар и прошептал что-то ему на ухо.

— Прошу простить меня, — сказал сэр Джуд и вышел через обитую сукном дверь.

Харриет повернулась к Драммонд-Тейберу.

— Рада видеть вас, Генри.

— Вы хорошо выглядите, — ответил он уныло. — Просто сияете.

— Похоже, вы этому не рады, — рассмеялась она. — Предпочитаете бедствующих писателей?

— Конечно. Там им и место. Бедные, голодные, жаждущие аванса. Серьёзно, Харриет…

— Серьёзно, Генри, я вовсю работаю.

— Очень рад это слышать. Больше усидчивости. Не шляйтесь по приёмам, подобных этому, избегайте весёлых обществ.

— Тиран! — с улыбкой возмутилась Харриет.

В этот момент звонок в фойе возвестил о начале первого акта, и люди медленно потекли в зал, чтобы занять места.

Перед самым поднятием занавеса на сцене появился сэр Джуд Ширман. Его приветствовали хаотическими хлопками, но он жестом попросил тишины.

— Я очень сожалею, дамы и господа, — сказал он, — что мисс Глория Таллэнт не сможет появиться перед вами сегодня вечером. Её роль будет играть мисс Мици Дарлинг, дублёрша. Мисс Дарлинг появится на лондонской сцене впервые, и я надеюсь, что вы окажете ей самый тёплый приём.

Он исчез между полотнищами занавеса, которые затем взвились вверх, открыв сцену в зале ожидания на вокзале.

Дублёрша, конечно, вначале немного волновалась, но играла хорошо и была вознаграждена бурей аплодисментов. Харриет по дороге домой в такси, которое Генри Драммонд-Тейбер поймал для неё, демонстрируя галантность, поняла, что прекрасно провела вечер. Возникло чувство, что она как будто вновь окунулась в свою старую жизнь, двигаясь свободно и без эскорта. Питер не появился. Она ожидала обнаружить его дома, но он не вернулся. Удивлённая степенью своего огорчения, она уселась у огня с книгой, решив его дождаться.

Было уже около полуночи, когда зазвонил телефон. Она вскочила, чтобы успеть добежать до него прежде, чем проснётся Мередит. «Пожалуйста, не вешайте трубку, — произнёс голос оператора. — Вызов из Франции».

«Дядя Пол?» — подумала удивлённая Харриет.

Затем в трубке раздался слабый голос Питера, он явно торопился.

— Харриет? Ты ещё не легла?

— Нет. Ты где, Питер?

— В захолустном пансионе около Парижа. Сегодня не вернусь и насчёт завтра не уверен. Пока не добился успеха. Не волнуйся обо мне, Domina. Иди спать. Сможешь обойтись без меня ещё день?

— Да, конечно… Нет, конечно же, нет!

Он рассмеялся.

— В точности мои чувства, — сказал он. — Я не задержусь дольше, чем необходимо.

— Питер, я смогу связаться с тобой, если понадобится?

— Возможно. Министерство иностранных дел найдёт меня. Но завтра я вернусь, помоги нам Господь.

— Дорогой… — Но линия была мертва. Она подождала несколько минут на случай, если ему нужно ещё что-то сказать и он позвонит снова, а затем печально пошла спать. Как смешно, сказала она себе, грезить, как какая-нибудь девочка-пастушка, о собственном законном муже! Но отсутствие Питера оказалось очень болезненным. Оказалось, что вполне можно любить женатого лорда, — вопрос, который, помнится, она горячо обсуждала с Эилунед и Сильвией. Они просмотрели тогда весь каталог женатых знакомых и оказались неспособны прийти к единому мнению.

На следующее утро к Харриет прибыли два неожиданных посетителя. Первый, или точнее первая, если говорить строго, направлялся вовсе не к ней, и она никогда бы про неё не узнала, если бы не дополнительная тревога и ожидание звонка, шагов в холле, хлопка закрывающейся парадной двери. Если Питер находился во Франции вчера вечером, он не мог прибыть домой до сегодняшнего вечера, и всё же, услышав звонок, Харриет сразу выскочила на верхнюю площадку лестницы, чтобы посмотреть, кто звонит.

На чёрно-белом мраморном полу в холле стояла женщина, держа в руках большой плоский пакет в обёрточной бумаге, перевязанный бечёвкой. Одежда её была неброской, но элегантной, и обладательница её, очевидно, не чувствовала необходимости в чёрном: её пальто и шляпка были коричневыми. Почему Мередит не провёл её в гостиную? Она осматривала помещение с откровенным любопытством и через мгновение встретилась глазами с Харриет. Харриет направилась вниз по лестнице.

— Могу я вам помочь? — спросила она. — Я — леди Питер Уимзи.

К её удивлению, женщина покраснела.

— О Боже, воскликнула она, — Мервин никогда не простит мне нарушение субординации. Наверное, мне следовало зайти с чёрного хода? Конечно, нужно было.

— Мервин? Вы имеете в виду Бантера? Очень сожалею, но, полагаю, Бантер с лордом Питером сейчас далеко от дома. Я могу ему что-нибудь передать?

— Могу я оставить для него эти фотографии? По-моему, они ему нужны срочно.

— Конечно, — сказала Харриет, — указывая на мраморный столик с позолотой у стены.

Посетительница положила пакет. Повисла пауза. Каждая из них, поняла Харриет, сгорала от любопытства: незнакомку интересовал дом, Харриет — незнакомка. Маска леди Питер чуть соскользнула, и Харриет сказала:

— Это красивый дом. Хотели бы осмотреть его?

— Очень!

— Могу я узнать ваше имя?

— О Господи, разве я не сказала? Хоуп Фэншоу. Мисс Хоуп Фэншоу.

— Я его уже где-то слышала, — сказала Харриет, следуя впереди вверх по лестнице.

— Надеюсь, что да, леди Питер, — сказала мисс Фэншоу, доставая визитную карточку из небольшой сумочки и вручая её Харриет. Прежде, чем Харриет успела взглянуть на неё, появился запыхавшийся и озабоченный Мередит.

— Бантера нет дома, — сказал он, обращаясь к посетительнице и голосом выдавая тревогу по поводу её ухода из холла.

— Похоже, что так, — сказала Харриет. — Пожалуйста, Мередит, кофе в гостиную через пятнадцать минут.

Она увидела, как взмыли вверх его брови, когда он сказал: «Да, миледи», и в ней проснулся чертёнок. Она провела для мисс Фэншоу долгую и подробную экскурсию по дому и лишь затем усадила за кофе в великолепии гостиной.

— Вы намного больше интересовались портретами, чем большинство моих гостей, — сказала она, когда они уселись лицом друг к другу. — Я всегда считала что предки других людей должны представлять интерес, хотя сама его не разделяю. Правда, у лорда Питера есть чем поразить.

— Это — моя профессия, — просто сказала мисс Фэншоу, после чего Харриет как следует рассмотрела визитку.

Хоуп Фэншоу. Портретная фотография, — прочитала она. — Свадьбы, Юбилеи, Назначения. Выпускные.

— Но ведь фотография — совсем другое?

— Да, это так. Но представляет интерес вопрос сходства. Я иногда думаю, что легче получить сходство на картине.

— Это звучит очень интригующе. Большинство считает как раз наоборот.

— Леди Питер, сколько минут, по-вашему, вы смотрели на меня этим утром? Смотрели прямо на меня, я имею в виду.

— Не знаю, — сказала Харриет. — Треть времени, пока мы были вместе? Возможно, меньше.

— Гораздо меньше. Существует табу смотреть прямо на другого человека. Скажем, пять минут, и я уверена, что на самом деле меньше, но уж никак не больше.

— А у художника есть право смотреть — вы это имеете в виду?

— Да. Художник смотрит в течение многих часов подряд. С другой стороны, фотоаппарат делает снимок за долю секунды. В эти доли секунды люди могут проявиться так, что кажутся неузнаваемыми для самих себя и друзей.

— Таким образом, хитрость в том, чтобы поймать типичный момент?

— Одна из них. Моя хитрость в том, чтобы предположить, какое из миллиона обличий, которые человек принимает секунду за секундой, является тем обличием, которое нравится самому человеку, и поймать его.

— Но ведь это не всегда решение проблемы? — сказала Харриет задумчиво. — Поскольку большинству людей не нравится ни одно из таких обличий. Им вообще не нравится собственная внешность.

— Вы абсолютно правы. С другой стороны, они никогда её и не видели. Все позируют, когда смотрятся в зеркало — они не видят того, что видят другие. Вы сами прекрасный пример этого.

— Почему именно я?

— Поскольку ваши черты не слишком интересны, когда вы в покое. Именно жизнь придаёт им красоту. И необходимо подчеркнуть ваши глаза. У вас имеется некоторая серьёзность во взгляде. Вы разрешите мне сфотографировать вас?

— Конечно, как-нибудь потом. Но вернёмся к тому, что вы говорили о рисованном портрете.

— Картина требует времени. Поэтому она заключает в себе время. Меняющиеся выражения объекта, меняющийся свет, доверие или недоверие, с которым объект относится к художнику, — всё это входит в портрет.

— И результат покажет кого-то не таким, каким он фактически был в миллионную долю секунды, как на фотографии, но каким он был в течение часа, недели или года?

— Каким он был в течение времени, когда позировал художнику, да.

— Я видела портрет, — задумчиво произнесла Харриет, — который показывал натурщика больше, чем одним способом, на том же самом холсте.

— Это звучит очень изощрённо и искусственно. Кто его написал?

— Гастон Шаппарель. Я видела портрет в его студии, когда он писал меня. Интересно, какой я появлюсь из под его кисти, — глубокомысленно продолжала Харриет. Она вспомнила, что Питер хотел, чтобы кто-нибудь показал её ей же самой.

— О, он довольно хорош, — сказала мисс Фэншоу. — Лучше пишет женщин, чем мужчин.

— А вы наоборот?

— Не сказала бы. Я нахожу, что женщины интересней. У них есть больше, что скрывать.

— В самом деле? — удивилась Харриет. — Вы бы посмотрели на моего мужа, когда ему не нравится компания, в которой он находится, или когда он считает, что дипломатия требует скрывать свои чувства. Фактически, именно об этом я и хочу вас попросить: сделать для меня фотографии Питера. До сих пор его снимал только Бантер.

— Мервин — очень хороший фотограф.

— Но, возможно, слишком почтительный подход?

Мисс Фэншоу широко улыбнулась.

— Это вполне возможно. Но, леди Питер, я отняла у вас слишком много времени, и мне нужно идти. Если вы действительно хотите сделать портрет, позвоните в студию и мы выберем любое удобное время.

— Это была очень интересная встреча, мисс Фэншоу. Обязательно позвоню.

Когда гостья встала, чтобы уйти, появился Мередит, вновь, казалось, охваченный паникой, и объявил: «Хелен, герцогиня Денверская, миледи». А так как Хелен не стала ждать, пока о ней доложат, и следовала по пятам за Мередитом, обе женщины встретились на лестнице.

— Что эта за специфическая женщина, Харриет? — это было первое, что произнесла Хелен.

— Друг Бантера, — неосторожно сказала Харриет, задаваясь вопросом, что же такого было во внешности Хоуп Фэншоу, что показалось специфическим невестке.

— О Боже! — Хелен почти сорвалась на крик, глядя на поднос с кофе, уносимый Мередитом. — Харриет, нельзя заниматься людьми этого класса!

— Какой класс людей ты имеешь в виду, Хелен? — спросила Харриет. — Мисс Фэншоу не служанка, она имеет профессию, как и я сама. Садись, хочешь что-нибудь выпить?

— Нет, спасибо, Харриет, я не могу задерживаться. Я приехала, чтобы поговорить с тобой, только ты и я, поскольку узнала от вдовствующей герцогини, что Питер отсутствует.

Значит, он позвонил матери, подумала Харриет. Интересно, сказал ли он ей, в чём там дело?

— Да. Питер отсутствует, — сказала она. Она ждала, чтобы понять, чего хочет Хелен. Не было никакой необходимости её поощрять.

— Я хотела сказать, — начала Хелен, — что если ты хочешь избавиться от Бантера… ну, это вполне естественно для молодой жены — выбрать новую прислугу. Ты не обязана удерживать всех. Многие предпочитают не иметь вокруг старых слуг, которые пытаются поддерживать старый порядок и знают мужа лучше, чем они сами. И Бантер…

— Бантер прекрасно со всем справляется, спасибо, — сказала Харриет. — Именно об этом ты приехала поговорить?

— Нет, — сказала Хелен. — Это так, между прочим. Если ты не возражаешь против него, то, конечно… Дело вот в чём, мы все прекрасно понимаем, что в твоих обстоятельствах — до замужества, я имею в виду — тебе приходилось содержать себя. Без сомнения, написание детективных романов было единственным, что ты могла делать. Но мы, естественно, надеялись, что теперь ты это бросишь. Откровенно говоря, мы испытали большой шок в тот вечер, услышав рассуждения о сохранении девичьей фамилии на будущих книгах теперь, когда…

— Было бы лучше, если бы я использовала фамилию мужа? — холодно поинтересовалась Харриет.

— Жене Питера нет никакой необходимости работать вообще, — сказала Хелен. — Без сомнения, он не говорил тебе об этом, поскольку он так чувствителен и тактичен, но это просто пощёчина ему — видеть, что жена работает, даже если бы работа была более достойной.

— Но именно безделье я считаю недостойным для себя, — сказала Харриет.

— Замужняя женщина должна заботиться о репутации мужа, — сказала Хелен. — Ты обязана это понимать. Ты не можешь просто выйти замуж за Питера ради всех преимуществ его положения, а затем презирать обычаи и бросать грязь на его имя каждый раз, когда выходит твоя очередная несчастная книга.

— А тебе не приходило в голову, Хелен, что я могла выйти за Питера не из-за преимуществ его положения? Что его положение приносит мне массу неудобств, и именно из-за него в значительной мере наш брак откладывался столько времени?

Хелен покраснела.

— Ты же не собираешься утверждать, что вышла по любви? — сказала она.

— Нет, — сказала Харриет. Её голос стал тихим и спокойным. — Я лишь утверждаю, что мои побуждения — не твоё дело.

— Положение семьи — это очень даже моё дело, — возразила Хелен. — Как жена Джеральда, я обязана интересоваться этим.

— Не понимаю, как то, что ты жена Джеральда, даёт тебе возможность преодолеть свою естественную неспособность как литературного критика, — сказала Харриет.

Повисла тишина. Затем Хелен сказала:

— Пожалуйста, Харриет, давай не будем ссориться. Мы все хотим, чтобы ты бросила писать и родила Питеру детей. Я просто пыталась обратиться к твоим лучшим чувствам, вот и всё. Если бы ты знала, как Джеральд переживает…

— Я так понимаю, что теперь мы обсуждаем безрассудное поведение лорда Сент-Джорджа? — сказала Харриет. — Разве это скорее не твоя обязанность, чем моя, произвести запасного наследника?

Лицо Хелен окаменело, и она выглядела так откровенно несчастной, что Харриет отругала себя за безжалостный язык, хотя речь шла о самозащите. Герцогиня не была равным противником в подобных поединках.

— У тебя больше шансов преуспеть и вырастить его, чем у меня, — сказала Хелен.

— Понимаю.

— Итак, ты что-нибудь сделаешь для этого?

— Боюсь, что нет. Как ты знаешь, Хелен, Питер женился на женщине не своего класса. А у людей моего класса расчётливое решение завести ребёнка, чтобы облегчить бремя его дяди и тёти в связи с безответственностью кузена, видится совершенно неправильным. Никакие подобные аргументы на меня не подействуют. Я буду считаться только со счастьем Питера и своим и не с чьим более.

— Семья воспримет это очень тяжело, — сказала Хелен. — Они будут во всём винить тебя.

— Семья? Ты говоришь за герцога и за мою свекровь? В таком случае мне, наверное, следует сообщить им обоим о твоей просьбе и своём ответе.

— Нет, я надеялась, что наша беседа останется только между нами. Зачем посвящать в неё других?

— Очень хорошо, я буду молчать. Но в таком случае я сделаю собственные выводы о том, как далеко ты можешь зайти, говоря от имени других.

— Ты очень жестокая женщина, — сказала Хелен. — Наверное, этого и следовало ожидать.

— Послушай, Хелен, — сказала Харриет, — похоже, перспективы нашего взаимопонимания весьма плачевны, не говоря о взаимной симпатии. Но мы не можем совершенно игнорировать друг друга, ведь так? Что же нам делать? Самое простое, оставить друг друга в покое.

— Ты имеешь в виду, мне не следовало приезжать?

— Тебе всегда рады здесь, — сказала Харриет. — Мы можем разговаривать о погоде. Смотри, сегодня утром принесли экземпляры американского издания «Смерти между ветром и водой». Хочешь?

Она позволила себе усмехнуться в спину герцогине, которая торопливо шла к выходу с новой книгой Харриет Вейн в руке.

Голос Питера был слабым, и его нарушали помехи с другой линии, поэтому в его речь периодически вторгались французские слова.

— Я всё ещё скитаюсь, Харриет. И всё ещё не знаю, как долго. У тебя всё хорошо?

— Питер, независимо от того, о чём тебе приходиться беспокоиться, нет никакой необходимости волноваться и обо мне. Почему я не должна быть в порядке? Я просто сижу в подлунной середине, как неподвижная ножка циркуля, и лишь немножко склоняюсь и внимаю.

— А я сейчас, конечно, кружусь, кружусь, [137] — сказал он. Именно это она так нежно любила в нём, — манеру, в которой он ловил и возвращал намёки. — Что-нибудь прояснилось?

— Чарльз ничего мне не говорил, — сказала она, — если ты это имеешь в виду. Но до меня дошёл небольшой слух, что Лоуренсу Харвеллу могли понадобиться деньги. Скорее всего, это ничего не значит.

— Наверное нет, — сказал он. — Но, слушай, Харриет, свяжись с Фредди Арбутнотом, и спроси его под большим секретом, что он сможет выяснить.

— Да, конечно.

— Это была лживая зима, — добавил он. — Слушай, мне пора бежать. Я позвоню снова, когда смогу.

В обострённой тишине и одиночестве, которые последовали за окончанием телефонного разговора, Харриет пошла в библиотеку, чтобы просмотреть «Песни и Сонеты» Джона Донна. «Прощание, возбраняющее печаль» оказалось найти легко: книга открылась прямо на этой странице. Харриет взяла томик с собою в кровать, но заснула прежде, чем нашла то, что Питер подразумевал под «лживой зимой».

11

Неужто цель твоя

Сгубить портрет мой, о ворожея,

Чтобы за ним вослед погиб и я?

Джон Донн [138]

Достопочтенный Фредди Арбутнот, услышав, что Питер за границей и что требуется помощь, стал настойчиво приглашать Харриет на ланч. Харриет согласилась, и вот уже лакей сопровождает её от дверей клуба «Беллона» [139] через дорогу, за угол и по боковой улочке в небольшой застеклённый павильон, который, возможно, когда-то служил оранжереей и, естественно, имел другой адрес, нежели клуб. Скромная латунная табличка информировала, что это «Флигель для леди». Лакей открыл дверь, и она оказалась в помещении, заставленном небольшими круглыми столиками и кадками с папоротниками, среди которых сияла улыбка её кавалера.

— Мне очень жаль, — сказал он, — но леди могут находиться только здесь, но никак не ближе к священным залам.

— Не переживайте, Фредди, — успокоила его Харриет. — Если бы я собиралась обидеться, то не приехала бы.

— Тем не менее, леди действительно иногда обижаются, — сказал он, следуя за метрдотелем, который подвёл их к столику в самом тёмном углу зала. — Была тут одна на днях — подняла такой шум.

— Молодец, — бодро ответила Харриет.

— Что? О да, я понимаю, что вы имеете в виду. Ну, я полагаю, что в один прекрасный день правила изменятся. Теперь скажите, что желаете из еды, а я закажу немного вина.

— Питер считает, что вы знаете, — сказала Харриет, когда они, наконец, сделали заказ и она повторила слух о Лоуренсе Харвелле.

— Боюсь, что нет, — задумался Фредди. — Но могу поразнюхивать. Дайте мне денёк или два.

— Спасибо. А вы можете удовлетворить моё любопытство и рассказать, как «разнюхиваются» такие вещи?

— Ну, — с жаром заговорил Фредди, — всегда есть кто-то, кто что-то знает. И, понимаете, кто-то учился с кем-то в одной школе, или кто-то кому-то чем-то обязан и рад вернуть долг, — вот картина и проясняется. Проблема с Харвеллом в том, что он — одиночка. Его отец, как вы знаете, заработал огромные деньги на судебных тяжбах и немного на осторожных инвестициях. В результате сын может делать, что пожелает. У него нет ни совета директоров, с которыми нужно что-то согласовывать, ни опекунов и тому подобного. Он может заработать деньги или потерять их, и никто ничего не узнает.

— Но должно же быть хорошо известно, стала ли пьеса финансово успешной или провалилась.

— О, да. Но, видите ли, театр — довольно дикий вид бизнеса. Не то, что акции железных дорог, или уголь, или судовые перевозки, где люди очень хорошо понимают, что такое финансовая отдача. Пьесы скорее напоминают ставку на лошадей — довольно скользкое дело.

— Но если он занимал деньги?

— Может ничего не означать. Во всяком случае, не значит, что он потерял своё состояние, если вы это имеете в виду. Фактически, если бы он потерял всё до последней рубашки, он не мог бы ничего занять. Ибо кто имеет, тому дано будет и приумножится, — это девиз банкира.

— А кто не имеет, у того отнимется и то, что имеет, [140] — сказала Харриет. — Мои родители потеряли всё до последнего пенса в рискованных инвестициях.

— Грустно это слышать. Но, знаете ли, не все разорялись даже в 1929 году. Можно делать деньги на падающем рынке с тем же успехом, что и на поднимающемся, если у вас есть нужная информация. Теперь вот что: скорее всего, дело в том, что вашему человеку временно потребовались средства до следующего платежа или что-то в этом роде. И он протянул руку за краткосрочной помощью. Если он действительно занимал, я смогу это выяснить. Вот в общих чертах и всё. Не зачем или сколько, а только факт, что что-то было взято и, возможно, у кого. Скажите старине Питеру, что я буду держать ухо к земле.

— Он будет очень благодарен.

— Его самого много за что следует благодарить, даже если придётся потрудиться, — сказал Фредди.

— Спасибо.

— Я… я очень рад, что он сделал решительный шаг, — сказал Фредди, немного краснея, но мужественно продолжил, — лучшее из того, что я сам сделал в жизни.

— Расскажите о Рэйчел и детях, — предложила Харриет, и беседа перешла на приятные личные темы.

Харриет вышла из дома прекрасным днём, нежно-тёплым для этого времени года. Казалось, погода достала из рукава весну, как тщательно скрываемый секрет. В парке ивы начали менять цвет с мертвенно-коричневого на потемневшую бронзу. Суматоха улиц подействовала на неё освежающе, и она решила прогуляться.

— «Звезда», «Новости» и «Стандарт!» «Звезда», «Новости и «Стандарт!» — кричал разносчик газет. — Пропавшая актриса! Читайте подробности!

Харриет остановилась и купила газету.

Начались поиски мисс Глории Таллэнт, которая не вернулась в свою лондонскую квартиру. Мисс Таллэнт не появилась на премьере «Танцев до рассвета», в которой она должна была играть главную роль. Была поднята тревога, когда актриса не явилась на генеральную репетицию в последний четверг и посыльные из театра не обнаружили её по домашнему адресу. Когда она не возвратилась в квартиру к следующему утру, полиция была поставлена в известность, и был объявлен розыск. В последний раз мисс Таллэнт видели в десять утра 1-ого марта. На ней было тёмно-синее пальто с лисьим воротником и коричневая шляпка. Полиция обращается к общественности за информацией и просит связаться с ней любого, кто видел мисс Таллэнт после десяти утра 1-го марта или кто знает о её передвижениях за несколько дней до этого. В отсутствие мисс Таллэнт роль Синтии в «Танцах до рассвета» исполняет мисс Мици Дарлинг. (См. статью нашего театрального критика на стр. 6.)

Статья сопровождалась фотографией пропавшей женщины: светловолосая, довольно капризная и красивая, в платье с открытыми плечами. Выглядела она модно. Аура знаменитостей театра и экрана пронизывает всё, думала Харриет, которой это лицо смутно напомнило кого-то: может быть, Грету Гарбо?

Недолго Розамунда оставалась на первых страницах, с горечью подумала Харриет. Она убрала газету в сумку, решив более подробно изучить её позже: она торопилась на последний сеанс к Гастону Шаппарелю.

— Что ж, мадам, я вижу, что случилось quelque chose d’éclatant, [141] — сказал он, когда Харриет приняла требуемую позу. Она не была трудной: нужно было просто стоять с открытой книгой в руках и смотреть на художника. Холст, над которым он работал, стоял под углом, и она не могла его видеть. — Что произошло? Надеюсь не революция в системе канализации?

— Нет, тема этой недели — трупное разложение, — сказала Харриет из вредности.

— Но к этому вопросу вы не выказываете такого спокойного умиротворения, которое вызывали у вас сточные воды, — заметил художник. — Повторяю, мадам, что-то произошло.

— Питер уехал, — сказала Харриет. — Именно это обнаружили ваши сверлящие глаза?

— Но вы же ему доверяете, non? [142] Вы ждёте его, как преданный Окассен? [143]

— Ну, да. Жду.

— Тогда сконцентрируйтесь на его возвращении. Ça doit donner un beau regard. [144]

Харриет промолчала. Было бы легче думать о возвращении Питера, если бы она знала, где он, и когда вернётся. Так или иначе, она ожидала, что законный брак положит конец взлётам и падениям в чувствах, присущим состоянию любовника. И всё же ей следовало знать, как она уязвима: разве не сама она когда-то сказала мисс де Вайн, что, если однажды уступит Питеру, то сгорит как солома? И вот теперь она здесь весело пылает под безжалостным пристальным взглядом Шаппареля, что ей не очень-то нравилось. Конечно, то, что он видел её насквозь, заставляло чувствовать себя оскорбительно прозрачной. Но что он видел?

Она обратила внимание на хаос, царящий вокруг. Студия Шаппареля была своего рода материальным аналогом её жизни до Питера. В центре расчищено место для работы. Всё вокруг, сложенное около стен, представляло собой груды и груды вещей, сдвинутых в сторону, отставленных, упавших и лежащих неизвестно как давно, лишь бы они не захламляли место, необходимое для мольберта, холста, задника и стола с рядами тюбиков с краской. Холсты, старые и новые, всевозможные подставки, стулья и табуреты, коробки, — всё скапливалось без какой-либо видимой системы. В некоторой степени ей было здесь даже комфортно. Проживание на свободном пятачке среди хаоса стало привычкой. Проблема состояла в том, что, рано или поздно, приходилось делать уборку. Она улыбнулась, подумав о том, что теперь вне её волшебного рабочего круга вместо хаоса и страданий были порядок и свет.

— Теперь лучше, — заметил Шаппарель. — Но, пожалуйста, улыбайтесь только рассудком.

Минуту спустя он сказал:

— Этот секрет — я не думаю, что он касается только congé du mari. [145] Произошло что-то ещё.

— Нет никакого секрета, месье Шаппарель.

— Секреты все таковы, — сказал он. — То, что секрет есть, — это тоже секрет.

— Как скажете.

— Но бесспорно одно: я не могу закончить сегодня. Вы должны любезно согласиться ещё на один сеанс. Тогда я смогу увидеть, есть ли длительные изменения.

— Ради Бога, пусть будет ещё один сеанс, и не нужно делать вокруг этого такой мистерии, — сказала Харриет. — А когда я смогу увидеть результат?

— Не сегодня. Но очень скоро всё будет закончено.

— Но мне бы очень хотелось увидеть портрет бедной миссис Харвелл. Вы, должно быть, закончили его.

— Mais oui, [146] но, к сожалению, вы не сможете его увидеть. Мистер Харвелл уже забрал его.

— О, бедняга! Да, я могу его понять…

— Всё это не так sympathique. [147] Он меня очень удивил. Понимаете, картина ему не нравится. Она беспокоит его. И тем не менее, он явился сюда, расплатился и унёс её спустя лишь два дня после смерти жены.

— Разве вы не думаете, что утрата жены в таких ужасных обстоятельствах, возможно, заставила его срочно заполучить картину?

— А, вы мне не верите! Вы, которая однажды заявила, что я вижу слишком много. Но человек, который даже не бросает ещё один взгляд на картину прежде, чем взять её… спешит, даже не хочет ждать, чтобы я её завернул, а хватает и тащит в автомобиль… Я сказал ему, что лак не совсем высох, и немного mouillé — липкий, как вы это называете. Он отвечает, что всё нормально, и он не будет его касаться. Вот так её и не стало. Если бы картина осталась, я, возможно, немного подправил бы некоторые вещи, но c’est ça. [148]

— Жаль, что я не видела портрет законченным… или почти законченным. Мне казалось, вы поймали в ней что-то, чего я тогда не замечала, но видела с тех пор.

— Это моё ремесло, мадам.

— Возможно, я увижу картину в квартире мистера Харвелла через некоторое время, когда он достаточно успокоится, чтобы принимать гостей.

— Будем надеяться. Он поправится довольно быстро.

— Он безумно любил её.

— О, да. Леди Питер, у нас, французов, есть стишок-считалка для игры со сливовыми косточками: «Il m’aime un peu, beaucoup, passionnément, à la folie, pas du tout». [149] По отношению к моей картине это было pas du tout. Он заплатил мне, сколько я запросил, то есть двойную цену, потому что он уязвил мою гордость.

Проходя назад через парк, Харриет встретила леди Мэри с двумя юными Паркерами. Они постояли, наблюдая за детьми, бегающими вокруг клумб с весенними луковичными растениями. Харриет почти не виделась со своей золовкой, младшей сестрой Питера. Она знала, что в семье существует напряжённость в связи с браком Паркера. Питер любил Мэри, хотя Харриет и слышала, что он называл её маленькой гусыней, и, возможно, ещё больше любил Чарльза Паркера, своего коллегу по многим сложным расследованиям. С другой стороны, герцогиня не могла заставить себя произнести имя Паркера или леди Мэри, которая, по каким-то тайным причинам, не присутствовала на семейном званом обеде в честь Харриет, организованным Хелен.

Несмотря на приятную весеннюю погоду стоять в парке было довольно холодно. Харриет сделала пробежку вокруг клумбы с шафраном, преследуя своего племянника и племянницу, а затем леди Мэри предложила:

— Давай вернёмся в Бейсуотер на чашку чая? Чарльз всегда опаздывает, и становится так одиноко.

— С удовольствием, — согласилась Харриет. — Питер в отъезде, и я нахожу, что такой большой дом слишком велик для одного. Не то, чтобы я там была совсем одна, конечно! — добавила она, почувствовав, что сказала глупость.

— Да, действительно, — сказала леди Мэри. — Это вообще ненормально. Не могу и выразить, какое это облегчение не жить вместе с постоянно проживающими у вас слугами.

— Ну, я обходилась без них достаточно долго, так что теперь вполне могу наслаждаться их присутствием, — улыбнулась Харриет.

— О, я не осуждаю старину Питера, — сказала леди Мэри. Они шли к воротам парка в поисках такси. — И я рада встрече с тобой. Мы, паршивые овцы семьи, должны держаться вместе.

— А мы — паршивые овцы? — удивилась Харриет и, обнаружив, что в её руку вцепился маленький племянник, сказала ему «Бе-е-е!», заставив того рассмеяться.

— Весьма непопулярны, — спокойно продолжала леди Мэри. — Я — за то, что вышла замуж за человека из более низкого класса, а ты — более высокого.

— Как насчёт Питера? Он, как и ты, женился на особе из более низкого класса.

— Хелен побаивается Питера, — просто сказала леди Мэри. — И, если уж быть совершенно откровенной, я тоже.

— А я нет, — с чувством заявила Харриет.

— Конечно нет, ты умная. Оксфорд, и всё такое. Меня посылали в пансион благородных девиц, где я была посредственностью во всём.

— Ну, любой из Оксфорда стал бы посредственностью в пансионе благородных девиц, — сказала Харриет. Она с удовольствием представила, как мисс Хилльярд преподаёт хорошие манеры, а мисс де Вайн — умение нравиться.

— О, Боже, что это? — воскликнула леди Мэри.

Они приблизились к газетному киоску. Уже не было ни заголовка: «Убита красотка из высшего общества», ни даже «Пропавшая актриса». Крупные буквы кричали: «Войска Гитлера вновь занимают Рейнскую область. Версальское соглашение нарушено».

Харриет купила газету. Обе женщины попытались начать читать сразу, но хитрый ветер вырывал и сгибал газету, поэтому Харриет сложила её, чтобы прочитать в закрытом помещении. У Паркеров оказалась приятная, довольно просто обставленная гостиная, в которой одна или две вещи, очевидно, были из семьи Уимзи: на каминной доске — прекрасный голландский пейзаж с видом на море, а у стены — изящный секретер времён Людовика Пятнадцатого, — обе вещи походили на беженцев из другого мира. Женщины расстелили газету на придиванном столике и принялись читать, почти соприкасаясь головами.

Немецкие войска вступили в Рейнскую зону вчера на рассвете за семь часов до того, как Гитлер объявил в Рейхстаге, что приказал занять демилитаризированную зону и аннулировал соглашения, подписанные в Версале и Локарно…

Будет новая война, — сказала леди Мэри. — Мы должны остановить его.

— Не знаю, — пожала плечами Харриет. — Половина страны — пацифисты. И многие заявят, что мы слишком строго обошлись с Германией в Версале, и она лишь возвращает своё. Может быть, оставим всё Лиге Наций?

— То есть, ты имеешь в виду, не сделаем ничего?

— К этому идёт. Лига не остановила Муссолини, не помогла Абиссинии.

— По крайней мере, — неожиданно заявила леди Мэри, — это должно научить, что нужно бояться правых, а не левых.

— Может быть, самое мудрое — бояться обоих?

— Я работала на коммунистов какое-то время, — сказала леди Мэри. — Их нечего бояться, если только ты не напыщенный богатей. Не могу выразить, как отвратительно себя чувствую, когда люди из верхнего эшелона власти продолжают рассуждать о большевиках, притом что Гитлер и Муссолини настолько хуже. Они просто боятся за свои собственные проклятые банковские счета. Ненавижу унаследованное богатство — оно оглупляет людей.

— Но оно не разжижило мозги Питера? — спросила Харриет.

— Я не имею в виду Питера, я имею в виду Джеральда. Питер почти ничего не унаследовал, разве ты не знаешь? Он получил какую-то долю от семейного капитала, а затем многократно удваивал её собственными усилиями.

— То есть, он стал безнравственным капиталистом?

— О, я не знаю, Харриет, всё так непросто. Задумываешься, что безнравственно иметь всех этих слуг, когда существуют голодающие и босые люди в северных городах, а затем понимаешь, что, по крайней мере, у твоих слуг имеется кожаная обувь и работа. Но, что касается людей, суетящийся и поддерживающих фалангистов и кагуляров… [150] Есть даже люди, готовые подлизываться к Гитлеру. А он — просто вульгарный маленький карлик!

— Каких людей ты имеешь в виду, Мэри?

— Освальда Мосли и эту глупую Юнити Митфорд. [151]

— Может быть, ты права. Я ничего о них не знаю. Но правда в том, что мир готов разделиться надвое, и помоги нам небеса найти золотую середину, — мрачно сказала Харриет. — Ты всё ещё коммунистка, Мэри?

— О, нет. В самом деле нет. Но идея такая красивая! Словно в деяниях Апостолов, если задуматься. Я имею в виду, что люблю не русских, а принцип.

— Я когда-то слышала, как Питер сказал: первое, что делает принцип, это убивает людей.

Между детьми вспыхнула шумная ссора, и леди Мэри разняла их и забрала у младшего игрушку, вызвавшую раздор.

— Всё должно быть поровну, как здесь, — объявила она. — Если вы не сможете договориться о пистолете, то ни один из вас его не получит.

— Если бы это было правдой, Мэри, — сказала Харриет.

Именно в этот момент вошел Чарльз.

— Ты сегодня раньше, Чарльз! — воскликнула леди Мэри. — Великолепно. Посмотри, кто у нас.

— Харриет! — обрадовался Чарльз, приближаясь и беря её руку в обе свои. — Я очень рад видеть вас здесь. Вы останетесь на ужин? Я пытался сегодня добраться до Питера, но мне сказали, что он уехал.

— Нет, я не останусь на ужин вот так, без предупреждения, — сказала Харриет. — А вдруг у вас отбивные. Но я с удовольствием бы пришла как-нибудь вместе с Питером.

— Когда он вернётся, — сказал Чарльз, — скажите ему, что мне надо бы перемолвиться с ним словечком. Мы нашли шантажистов мистера Уоррена.

Благодаря описанию, данному Уорреном, Бэшера и Стрикера быстро опознали. Тюремные власти любезно сообщили, какие имена скрываются за псевдонимами, и полиция повсюду разослала плакаты «Разыскиваются». Остроглазый полицейский в Кройдоне распознал этих двух мужчин, когда был вызван в паб по поводу драки. В полиции они оказались старыми знакомыми, и Чарльз ожидал резкого отказа сотрудничать и агрессивных жалоб по поводу нарушения их прав, что характерно для рецидивистов.

Но в конечном счёте первым его впечатлением было, что злодеи напуганы. Чарльз бросил лишь один взгляд на ничего не выражающую физиономию и пустые глаза Бэшера и решил допрашивать обоих вместе. Бэшер, хоть и не был совершенным тупицей, явно умом не блистал. С другой стороны, Стрикер напоминал остромордую городскую крысу, которая живёт мелкими преступлениями. Лишённые своих кличек, они оказались Брауном и Петтифером соответственно.

— Как я понимаю, вам зачитали ваши права? — начал Чарльз.

— Да, сэр.

— Вы понимаете, что это очень серьёзное дело. Женщина найдена убитой, и у нас есть причины считать, что вы угрожали ей физической расправой. У вас большие неприятности, ребятки.

— Мы, конечно, шантажировали, но никогда не трогали леди, — сказал Стрикер. Он, казалось, физически дрожал, и вцепился в стол, чтобы унять руки.

— Тогда давайте начнём с самого начала. Я так понимаю, что вы познакомились с мистером Уорреном в тюрьме?

— Да, сэр. Беднягу не следовало туда помещать. Мог позаботиться о себе не больше, чем малыш в лесу, инспектор. Над ним издевались. Это просто как жестокость по отношению к бессловесным животным — помещать беспомощного барина вместе с шушерой, которую обычно и составляют «гости Его величества».

— Уоррена запугали в тюрьме, вы это имеете в виду?

— Измывались ужасно, — сказал Стрикер. — Отбирали сигареты, смеялись, когда он разговаривал со своим кичливым акцентом, портили ему еду, — ну, вы знаете, как это бывает, инспектор. Ну а мы сжалились над ним, Бэшер и я. Вернее, я сжалился, а Бэшер просто стукнул несколько мерзавцев о стену, так мимоходом, и от парня отстали.

— И тогда, став его защитниками, вы подумали о небольшом дружеском шантаже? — спросил Чарльз.

— Сначала нет. Но он всё время после случившегося ходил вокруг нас — ну, нельзя его за это винить, так как некоторые пытались добраться до него, когда Бэшер отвернётся, — и мы вынуждены были постоянно слушать, какая чертовски замечательная у него дочь, пока не стали сыты ими обоими по горло. Он всё нудил и нудил, хоть святых выноси. Вы не слышали его, инспектор? Если бы слышали, то посочувствовали бы нам. Господи, что за счастье было, когда он, наконец, отсидел свой срок!

— Продолжайте, — сказал Чарльз.

— Ладно. Вскоре после того, как мы сами освободились, мы увидели её в газете — прекрасный портрет, под которым написано «Светская красавица, миссис Лоуренс Харвелл». Тут я и говорю Бэшеру, а не является ли эта птичка дочкой мистера Уоррена? Поэтому мы купили газету и всё прочитали.

— И решили шантажировать мистера Уоррена, угрожая навредить его дочери?

— Не надо нас торопить, инспектор. А то мы скажем что-нибудь, о чём потом пожалеем. Он всегда рассказывал, что она работает моделью, и нас это не интересовало. Мы не собирались доить работающую девочку. Но в газете было написано, что она вышла замуж за богатого паренька, вот мы и подумали, ну, в общем, если у него есть богатый зять, он сможет платить нам, а разве он нам не должен? За то, что мы о нём заботились, понимаете? Любой бы так подумал, разве не так, инспектор?

— А Уоррен так подумал? — мрачно спросил Чарльз.

— В начале, казалось, не очень возражал, — сказал Стрикер. — Правда, Бэшер? Раскошелился быстро. Мы подумали, что нашли миленький источник дохода. А затем он заартачился, и именно здесь мы совершили ошибку.

— Жадность одолела?

— Мы сказали ему, что доберёмся до его драгоценной дочурки. Но мы бы не стали этого делать. Поверьте, инспектор, мы хотели только попугать старого дурилу. Я видел Бэшера в деле не раз, инспектор, и это не очень-то приятное зрелище, но я никогда не видел, чтобы он тронул женщину, и не знаю, что он со мной сделал бы, если бы я об этом заикнулся.

— И всё же, очень скоро после вашей самой серьёзной угрозы в адрес миссис Харвелл вы приезжаете из Кройдона в Хэмптон, а на следующий день её находят мёртвой.

— Откуда вы знаете, что мы были в Хэмптоне? — воскликнул Стрикер, явно побледнев. — Мы это отрицаем. Никогда в жизни там не бывали.

— Я бы на вашем месте не был столь категоричен, — заметил Чарльз. — У нас есть очень хорошее описание от контролёра.

— А вот теперь послушайте, мистер Паркер, не пытайтесь повесить это убийство на нас! Мы к нему не имеем никакого отношения. Не нас нужно ловить, а этого маньяка в сарае.

Независимо от того, что говорят в пользу смертной казни, подумал Чарльз, она не всегда облегчает сбор улик.

— Какого маньяка? — спросил он. — Слушайте, Петтифер, вам нечего меня бояться, если вы не убивали. Я могу обвинить вас обоих в получении денег под угрозой расправы. Но что касается убийства, если вы спокойно расскажете мне, что произошло, и если ваши показания соответствует другим уликам, которые мы уже добыли, это могло бы даже быть засчитано в вашу пользу.

— Ну, Уоррен начал говорить, что у него больше нет бабок, — сказал Стрикер. — Поэтому мы решили немного накалить обстановку, только чтобы посмотреть, правда это или нет. Мы собирались немного припугнуть дочку — а вдруг папаша вспомнит, что под кроватью у него спрятан чулок с деньгами, специально чтобы поделиться с нами. Вы улавливаете картину?

— Слишком хорошо.

— Мы порыскали вокруг квартиры, где она жила, но там был дохлый номер. Слишком сильная охрана: вход только один, а там день и ночь швейцар. Но Уоррен как-то проболтался, что иногда навещал её в Хэмптоне, поэтому мы поспрашивали тут и там, и решили, что здесь всё можно будет легко проделать.

— Как вы узнали, что миссис Харвелл будет там?

— Мы не знали. Мы собирались разбить несколько предметов, и оставить записку: дескать, в следующий раз это будешь ты. Но когда мы добрались туда, в доме горел свет, и, таким образом, мы поняли, что внутри кто-то есть. Ну, мы послонялись немного в саду, полагая, что это может быть только уборщица или кто-то ещё, кто присматривает за домом, когда хозяев нет. Лучшее место для хождения было около сарая, у боковой стороны сада под деревьями, и только мы туда подошли, как услышали его.

— Услышали кого?

— А я знаю? Кого-то, издающего дикие выкрики.

— Ему было очень грустно, — неожиданно подал голос Бэшер. — Он плакал, Стрикер. Это похоже на то, когда человек выкрикивает слова сквозь рыдания. Он не знает, — добавил он, обращаясь к Чарльзу. — Стрикер никогда не плачет ни по какому поводу.

— Кто-то уже был в сарае и рыдал? — спросил Чарльз.

— Не просто кричал, инспектор, но и выл. И колотился обо что-то. И выкрикивал что-то неразборчивое.

— Вы ничего не поняли из того, что он говорил?

— Он сказал «Проклятье»! — предположил Бэшер. — Он сказал: «Проклятье! Дуй, пока не лопнут щёки!» [152]

— Да, чепуха вроде этой, — согласился Стрикер. — И бился головой о стену сарая.

— И что вы сделали?

— Мы немного опешили. Мы просто стояли, а затем он выскочил и убежал.

— Как он выглядел?

— Имейте сердце, инспектор. Было темно, хоть глаз выколи. Он пролетел мимо нас, как пробка из бутылки. Без понятия, как он выглядел. Почему бы вам не спросить у этого румяного контролёра, который так хорошо нас описал?

— Хорошо. Таким образом, маньяк побежал. К дому?

— Вокруг него. Наверное, к дороге. Мы не видели. Мы немного опешили. Подумали, может, для нашего плана лучше прийти другим вечерком, поскольку не понимали, что происходит.

— Итак?

— Итак, мы сбежали. Пошли назад к станции, но в конце дороги увидели грузовик, остановившийся у светофора, и он нас подбросил.

— Что за грузовик?

— С фермы. Полный капусты, в Гарден. [153] Доставил нас прямо в город.

— Мы сможем его разыскать, — сказал Чарльз. — Не то, что это полностью обеляет вас…

— Найдите того маньяка, — сказал Стрикер. — Это он.

— Найдём, если он существует. Помогло бы хорошее описание.

— Что толку от болтовни? Я его не разглядел, помочь не могу. Если я наговорю всяких сказок, это же не поможет. Слушайте, вы должны вытащить нас, мы никогда этого не делали.

— Я не выдвину обвинения в убийстве этим утром, — сказал Чарльз. — Пока обвинения в шантаже достаточно, чтобы задержать вас.

— Судья не отпустит под залог? — мрачно поинтересовался Стрикер.

— Я очень надеюсь, что нет, — сказал Чарльз. — Полиция будет против.

Возвратившись домой, Харриет обнаружила в холле Бантера. Или, по крайней мере, бледную тень Бантера, слегка колышащуюся на нетвёрдых ногах и выглядящую выжатой, как лимон. Поскольку он держал пальто Питера, она заключила, что хозяин тоже вернулся.

— Ваша светлость, — сказал Бантер, — мне сказали, что вас потревожила… то есть, посетительница, пришла ко мне… Простите, миледи, но она не тот человек, который понимает, как положено себя вести в доме у джентльмена…

— Это ведь и мой дом, Бантер, и всё было просто прекрасно. Я обнаружила, что мисс Фэншоу очень интересный человек.

— Я прослежу, чтобы этого больше не повторилось.

— Бантер, ты выглядишь совершенно измотанным. Ложись спать. Если сегодня вечером лорду Питеру что-нибудь понадобится, я прослежу.

— Благодарю вас, миледи, — сказал Бантер.

Питер был обнаружен крепко спящим на кровати полностью одетым. Харриет присела в ногах и принялась осматривала свою собственность, наконец-то ей возвращённую. Пункт первый: гладкая белокурая голова, чуть тронутая теперь сединой на висках. Пункт второй: слабая паутинка весёлых морщинок, идущих от уголков глаз. Пункт третий: ястребиный нос. Пункт четвёртый: рот, чуть более крупный, чем требуется для такого лица. Её господин и повелитель, подумала она, казался странно отсутствующим, когда спал. Он, должно быть, один из тех людей, описанных мисс Фэншоу, черты которых, когда они оживляются, сильно отличаются от тех, которые соответствуют спокойному состоянию. Она вспомнила, как он спал, когда она в первый раз взглянула на него как на нечто ей принадлежащее, — они тогда провели в прекрасном безделье целый день на плоскодонке. Его придётся разбудить, чтобы раздеть, но почему-то казалось, что спешить не следует. Что он там говорил по телефону о лживой зиме?

Она взяла книгу с кровати. Незнакомую цитату Питера всегда стоит начинать искать у Джона Донна. И она быстро её обнаружила:

Всю зиму клялся я, что невозможно

Любить сильней — и, вижу, клялся ложно.[154]

12

Всё, всё — на короля! За жизнь, за душу,

За жён, и за детей, и за долги,

И за грехи — за всё король в ответе!

Уильям Шекспир [155]

Все эти короли — сущие мошенники!

Марк Твен [156]

На завтраком Харриет почувствовала себя нехорошо. Она отставила в сторону яичницу с беконом, лососину и кровяную колбасу — всё подано на серебряных блюдах, — и удовольствовалась тостом с тонким слоем масла. Её господин и повелитель, который проснулся очень рано и праздновал своё возвращение в манере герцога Мальборо, возвратившегося с войны, [157] с аппетитом поглощал всё. Харриет осторожно наблюдала за ним. Она надеялась, что лицо его светится от событий прошлой ночи, а не вследствие чего-то, происшедшего, пока он был в отъезде. И само это отсутствие — расскажет ли он ей? До их брака он время от времени внезапно исчезал с секретными миссиями в интересах, как она поняла, Министерства иностранных дел, и этот случай, должно быть, из их числа. В то время она и не мечтала расспрашивать его. Это поставило бы его в неловкое положение, если бы он отказался говорить, и опять же — в неудобное положение, если бы он рассказал. Человек, который открывает тайну, прося собеседника поклясться, что он никому её не расскажет, фактически просит о том, чего не смог выполнить сам.

По крайней мере, решила Харриет, здесь ничего не изменилось. Расспрашивать по-прежнему неудобно. Она открыла газету, чтобы прочитать о Рейнской зоне. Гитлер предлагал условия для сохранения мира. Она невнимательно просматривала страницы. Возможно, именно эти неуверенность и страх приводят к болезненному состоянию? Мисс Глория Таллэнт, как она прочла, всё ещё не найдена. Полиция расширила круг поисков.

— Будешь работать этим утром? — спросил Питер.

— Надеюсь. Хочу попробовать. Если я тебе не нужна, то есть…

— Надеюсь, мы встретимся за ланчем, — сказал он. — Нам нужно многое обсудить.

— Итак, Чарльз, что у тебя за сенсация?

— Объявился Эймери, как ты и говорил. Я зачитал ему его права и сказал, что он подозревается в убийстве.

— Что же он сделал, чтобы заслужить такое подозрения?

— Лгал о своих передвижениях в вечер убийства, продемонстрировал железный мотив для преступления на почве страсти.

— И что за ложь рассказал этот глупец.

— Ну, сначала он утверждал, что никогда не был поблизости от бунгало в Хэмптоне. Он обнаружил, что миссис Харвелл нет в городе и отправился домой в расстроенных чувствах. Впервые узнал о преступлении из газет. Но когда его поставили перед фактом, что контролёр на станции в Хэмптоне видел кого-то, соответствующего его описанию и прибывшего приблизительно в шесть тридцать в тот день, и что этот человек не уехал из Хэмптона на поезде тем вечером…

— Он мог и не заметить его, — предположил Уимзи.

— Ну, в конечном счёте, узнав, что его видели, Эймери изменил показания. Он был в Хэмптоне тем вечером. Он пошёл по переулку по адресу, который ему дали, но затем внезапно передумал заходить к миссис Харвелл и после небольшой прогулки вдоль реки отправился домой на автобусе с Грин-лейн. Считает, что никто не видел, как он прибыл домой тем вечером. Я немного поднажал на него, сказав, что такое поведение несколько странно: дойти почти до места, а затем даже не постучать в дверь, но он заявил, что она замучила его этой игрой в кошки-мышки и что он внезапно решил, что не сможет вынести ещё одного проявления жестокости с её стороны.

После этого мы, конечно, попросили его дать отпечатки пальцев. Мы сказали ему, что, если он говорит правду, его отпечатков не может быть в бунгало, и мы сможет исключить его из списка подозреваемых.

— Полагаю, он возражал? — спросил Уимзи.

— Нет. Позволил нам взять отпечатки и вёл себя кротко, как ягнёнок. А отпечатки совпали с теми, которые мы обнаружили на одном из бокалов для хереса.

— То есть, конец?

— Но Питер, он же лжёт. Он мог бы быть даже маньяком, о котором сообщают два наших весёлых шантажиста, если там действительно кто-то был. Этот маньяк завывал в сарае, и затем побежал в направлении дома и, полагаю, вполне мог в него ворвался. Итак, если в сарае страдал Эймери и если он действительно входил в бунгало, то он, вероятно, последний человек, который видел миссис Харвелл живой. А по логике последний человек, который видел жертву живой…

— …и есть убийца, — закончил Уимзи. — Я так понимаю, ты обвинил Эймери в убийстве?

— О, да. Мы всегда так делаем, рассчитывая на признание. Но он решительно это отрицает. Скорее сам бы умер, чем тронул волосок на её голове, обожал её и теперь не представляет жизни без неё… И ещё куча всего из той же оперы.

— Тогда зачем он врал?

— Был напуган и расстроен. Так он, по крайней мере, утверждает.

— Теперь главное для нас — послушать, что он скажет, когда узнает про отпечатки на бокале, — сказал Уимзи. — Жаль, что у поэтов такое отвращение к правде, но что-то же ему придётся сказать.

— У него теперь довольно несговорчивый адвокат, который велел ему впредь раскрывать рот как можно реже.

— Мне казалось, он на мели, — удивился Уимзи.

— На сцену вышел сэр Джуд Ширман и заплатил адвокату.

— В самом деле?

— Он, очевидно, интересуется пьесами Эймери, — сухо сказал Чарльз.

— Которые, конечно, дадут больше прибыли, если в новостях скажут, что автор обвиняется в убийстве. В очень странном мире мы живём, Чарльз.

— Я сообщу тебе, что он расскажет на новом допросе.

Расшифровка стенограммы допроса мистера Клода Эймери старшим инспектором Паркером, 9 марта 1936 г., десять часов утра. Присутствовали: вышеупомянутые, сержант Вил (стенографист) и мистер Манто, адвокат.

Эймери зачитаны его права.

Старший инспектор Паркер: Мистер Эймери, я должен сказать вам: мы точно знаем, что вы нам лгали. Не хотите изменить какую-нибудь часть своих предыдущих показаний?

Мистер Манто: Мой клиент утверждает, что сказал правду.

Эймери: Да.

Старший инспектор Паркер: Думаю, что вы должны изменить свои показания, мистер Эймери. Обнаружены ваши отпечатки пальцев.

Эймери: Возможно, я дотрагивался до дверного молоточка, когда ещё колебался между визитом и возвращением.

Старший инспектор Паркер: Ваши отпечатки действительно обнаружены на дверном молоточке, как вы и говорите. Но они были также найдены в бунгало на ножке бокала для хереса.

Эймери: Не может быть! Я видел, как она их вымыла.

Манто: Протестую. Моего клиента заманили в ловушку.

Старший инспектор Паркер: Не хотите изменить показания, мистер Эймери?

Эймери: Да, хорошо. Пусть я буду выглядеть последним идиотом, но расскажу всё.

Затем Эймери сделал заявление. Когда оно было подписано, старший инспектор Паркер отпустил Эймери, попросив его не уезжать из дома без уведомления полиции о своём местонахождении и велев оставить паспорт в полиции.

Заявление, сделанное мистером Клодом Эймери, Скотланд-Ярд, 9 марта 1936 г., одиннадцать утра:

Я очень хотел увидеть миссис Харвелл. У меня к ней было очень спешное личное дело. Когда я в третий раз за день зашёл в Хайд-Хаус, швейцар мне сказал, что миссис Харвелл отсутствует, но мне удалось убедить этого человека сообщить адрес, который ему дали для пересылки почты. Узнав адрес, я сел на поезд в Хэмптон, собираясь сделать сюрприз миссис Харвелл. Я шёл пешком от станции до бунгало, не желая брать такси, чтобы не скомпрометировать её, так как я знал, что мистер Харвелл всё ещё находился в городе. Я пришёл приблизительно в шесть вечера.

Миссис Харвелл не слишком образовалась при виде меня, а увидев накрытый стол и заметив её нервозность, я понял, что она кого-то ждала. Однако она предложила мне выпить, и я взял стакан хереса. Некоторое время мы сидели и разговаривали, при этом она несколько раз смотрела на часы. Наконец, она сказала, что мне пора уходить, и выпроводила меня. Разочарованный оказанным приёмом и совершенно не зная Хэмптон, в котором я оказался впервые, я заблудился и не нашёл станцию. Некоторого время я бродил в темноте, а затем поужинал в пабе, название которого не могу сейчас вспомнить.

Здесь рукой Чарльза было добавлено примечание на полях. Согласно местной полиции, описание соответствует пабу «Заяц и гончие», хотя он находится приблизительно в пяти милях от «Розового коттеджа». В этом пабе в то время проводился матч в дартс, и народу было полно. Никто не помнит человека, соответствующего описанию Эймери.

Перекусив, я всё ещё продолжал сердиться на миссис Харвелл. Некоторого время я бродил, хотя становилось очень холодно, и, когда я наконец добрался до станции, то обнаружил, что опоздал на последний поезд. Мне не давала покоя мысль, что, в то время как я тут мёрзну и страдаю, какой-тот неизвестный человек обедает вдвоём с миссис Харвелл, и я возвратился в бунгало, намереваясь оставаться там столько, сколько понадобится, чтобы выяснить, если смогу, кто мой соперник. Приблизительно в одиннадцать, если я прав, поскольку мои часы встали, я возвратился к «Розовому коттеджу», занял позицию в саду, где мог видеть всех, кто приходит и уходит. С другой стороны сада на дороге стоял автомобиль. Я не могу сказать, что за модель, поскольку не интересуюсь машинами. Несколько раз я подходил к дому и заглядывал в окна. Комната была освещена, и шторы не были опущены, кроме как в спальне. Я никого не увидел в комнатах, что заставило меня сделать самые болезненные выводы. Начался дождь, и я нашёл убежище в садовом сарае, из которого мог видеть освещённое окно бунгало. К сожалению, во время моей бессменной вахты я заснул, сидя в шезлонге, и был разбужен только звуком отъезжающего автомобиля.

После этого я подошёл к двери дома и некоторое время громко стучал, надеясь, что миссис Харвелл примет меня вторично. Ответа не было. Я ещё немного побродил, очень расстроенный, и возвратился к бунгало приблизительно в час ночи, чтобы повторить попытку. Не получив ответа и на этот раз, я от парадной двери обошёл вокруг дома, и заглянул через окна на веранде. Я увидел, что миссис Харвелл сидит около камина. Она не могла не знать о моём присутствии, потому что я барабанил в оконное стекло, но она не впустила меня.

Наконец поняв, что она не хочет разговаривать со мной, и окончательно замёрзнув, я без пенса в кармане, потому что всё истратил на билет и ужин, направился к дому моей матери в Барнсе, что значительно ближе, чем моё городское жильё. На это ушла большая часть ночи. В конечном итоге меня подобрал первый утренний автобус через Кингстон-Бридж, и я прибыл в Барнс около половины восьмого. Я сильно простудился и слёг, совершенно ничего не зная о том, что произошло с миссис Харвелл, пока не вернулся в своё лондонское жильё три дня спустя и не обнаружил, что меня разыскивает полиция.

Питер внимательно перечитал документ несколько раз, а затем показал жене.

— Выскажи мне мнение писателя, Харриет.

Харриет прочитала заявление.

— Мне трудно представить Клода Эймери убийцей, — сказала она наконец. — Хотя он действительно говорил… Полагаю, полиция всё это проверит?

— Возможно, вся история придумана специально так, чтобы её было трудно проверить, — сказал Питер. — Мы можем купить Бантеру набор дротиков для дартс и отправить его пошвырять их в мишени в «Зайце и гончих», но даже если он найдёт кого-то, кто узнает Эймери, это закроет только полтора часа фатальной ночи.

— Всё равно, это стоит сделать. А Бантер умеет играть в дартс?

— Если не умеет, это будет его первым недостатком, который я в нём обнаружу. Бантера можно туда командировать. Но понимаешь, Харриет, тут кроется ловушка. Если человек лжёт, то постарается, чтобы всё, что может быть проверено в его истории, подтвердилось. Если же он говорит правду, то лишь во власти богов решить, вспомнит его кто-нибудь или нет.

— Что касается остальной части истории…

— Трудно сочинить более невероятную историю для полицейских, даже если постараться.

— Мне она не кажется такой уж невероятной.

— Можешь объяснить почему?

— Никаких других аргументов, кроме женской логики.

— То есть, ты так думаешь просто потому, что так думаешь?

— Знаешь, Питер, Клод совершенно бесхарактерный, но он не глуп. Кроме того, он — драматург.

— То есть, если бы он решил сочинить всю сцену…

— Она была бы цельным произведением. Она было бы правдоподобней, чем жизнь. И там обязательно были бы диалоги: ему нравятся диалоги.

— Ты должна сделать поправку на литературную форму документа. Заявление, сделанное в отделении полиции, — это пересказ, поскольку оно записывалось в блокнот бесчувственным сержантом и очень медленно.

— Ты подразумеваешь, что это могут быть лишь приблизительные слова Эймери?

— Всё должно быть правильно по сути, хотя стиль изложения явно не его. Самое важное то, что его показания полностью обеляют Харвелла. Ты можешь указать причину, почему Эймери стал бы сознательно лгать? Он оговорил бы себя, чтобы защитить покровителя своей пьесы?

— Конечно, нет. Но как это реабилитирует Лоуренса Харвелла?

— Время, — сказал Питер. — Если Харвелл ломился в двери Хайд-Хауса чуть позже двенадцати, а Эймери видел Розамунду живой приблизительно в час…

— Конечно.

— И реабилитируя Харвелла, он затягивает петлю на собственной шее. По его собственным, словам, он был последним, кто видел её живой. И по его же словам, он был в отчаянии и считал, что им пренебрегли. Между прочим, не расскажешь мне, что он говорил тебе.

— Она играла с ним в кошки-мышки, Питер. И он сказал, если это будет продолжаться, он не знает, что сделает.

— И ты поняла это так, что он мог бы напасть на неё?

— Абсолютно нет. Я скорее поняла, что он готов убить себя.

— И выбрал для этого несколько необычный способ самоубийства, — сказал Питер.

— Он этого не понимает. Ему лишь кажется, что ты ему поверишь.

— Ну, Харриет, люди, которые говорят правду, могут рассчитывать, что им поверят, как бы нелепо не звучала их история. А эта не кажется нелепой, а лишь очень трудно проверяемой. В конце концов, он не первый и не последний молодой человек, который сошёл с ума от неразделённой любви. Я хотел бы задать ему несколько вопросов; интересно, позволит ли мне Чарльз поговорить с ним.

— О чём ты спросишь его, Шерлок?

— Слышал ли он лай собаки. Имеется что-то наводящее на глубокие размышления в собаке, которая не лает. [158]

Адвокат строго велел Эймери ни с кем не разговаривать без него. Питеру пришлось преодолеть некоторые трудности при подготовке беседы, а затем он был вынужден встретиться с Эймери в офисе Манто, где ему противостоял враждебно настроенный свидетель, неодобрительно взирающий на него и в любой момент готовый выпалить: «Не отвечайте на этот вопрос!»

Эймери уставился на Уимзи покрасневшими безжизненными глазами.

— Простите, что обеспокоил вас, Эймери, — начал Уимзи. — Я видел ваше заявление полиции, и есть один или два момента, о которых мне хотелось бы узнать поподробнее.

— Мой клиент не обязан отвечать ни на какие ваши вопросы, лорд Питер, — заявил мистер Манто. — В данном деле вы не являетесь официальным лицом.

— Абсолютно. Совершенно согласен. Но, возможно, я смогу вам помочь.

— Что вы хотите знать? — спросил Эймери.

— Я хотел бы знать, слышали ли вы во время ваших посещений бунгало в вечер 27-ого лай собаки?

— Она лаяла, когда я пришёл туда в первый раз, — сказал Эймери. — Проклятая тварь постоянно вертелась около меня. Розамунда увела её в спальню.

— Она продолжала лаять оттуда?

— Нет. Немного поскулила и поскреблась в дверь. А затем сидела тихо, пока я не ушёл.

— Но когда Розамунда провожала вас, она снова залаяла?

— Да. По дороге к парадной двери мы проходили мимо двери в спальню, и она начала снова.

— Очень хорошо. Теперь, позже вечером вы возвратились в бунгало и провели некоторое время в саду и в садовом сарае?

— Да. Я так и сказал.

— Тогда вы слышали лай собаки?

— Да, но недолго. Я ещё испугался, что она выдаст меня.

— Вы думали, что она обнаружила ваше присутствие около дома и подняла тревогу?

— Я боялся, что да.

— А это действительно была хорошая сторожевая собака?

— О небо, нет. Глупая скотина, рявкающая на любого, друг или враг. Просто входит в азарт и всё.

— Но её лай мог заставить кого-нибудь задаться вопросом, почему. Вам приходило в голову, что она могла лаять на кого-то или что-то внутри дома?

— Нет, — медленно сказал Эймери. — Не приходило. Я считал, что она бесится из-за меня.

— А когда вы возвратились в дом в третий раз, что тогда?

— Ну, тогда я ничего не слышал. Это странно, правда?

— Именно так я и подумал. Я имею в виду, вы же, кажется, бродили вокруг, стучали в окна…

— Мой клиент… — начал было мистер Манто.

— Всё в порядке, Манто, — раздражённо сказал Эймери. — Я уже рассказал об этом в полиции. Что толку отрицать то, что уже сказал?

— В ваших собственных интересах…

— Разве вы не понимаете, я хочу, чтобы всё выяснилось? — сказал Эймери. — Лорд Питер пытается помочь. Он должен хотеть поймать и наказать убийцу Розамунды — он её знал.

— Да, я действительно имел честь встретиться с ней, — сказал Уимзи.

— Значит, вы тоже должны были любить её! Она была самым красивым человеком, лорд Питер, ведь правда? Как мог родиться на свет тот, кто способен причинить ей боль? Я — последний человек в мире, кто поднял бы на неё руку, вы же верите мне, лорд Питер?

— Нам поможет лишь то, что может быть доказано, а не мои мысли или мнение кого-то ещё, — сказал Уимзи. — Итак, вы подходили близко к дому и ходили там, вы стучали в парадную дверь, вы заходили на веранду и заглядывали оттуда в окно гостиной.

— А она сидела в кресле, совершенно не замечая меня. Она разбила моё сердце, лорд Питер.

— Но собака не лаяла на вас тогда?

— Нет, — сказал Эймери, хмурясь. — Я тогда об этом не думал. Возможно, её выпустили побегать.

— Но тогда она прямиком направилась бы к вам.

— Да, наверное.

— Вы сказали, что она пыталась до вас добраться в течение всего вечера.

— Нельзя предполагать, что мой клиент является экспертом в моделях поведения собак, — сказал Манто.

— Конечно. Теперь о другой вещи, — сказал Уимзи. — Бокал для хереса. Ранее Розамунда предложила вам херес, и вы двое выпили его вместе?

— Да. Стол был уже сервирован для обеда, но она сказала: «Вы не можете оставаться долго. Но раз уж вы здесь, полагаю, мы можем выпить».

— Таким образом, вы использовали два бокала? Когда вы выходили из дома, мистер Эймери, где в точности были бокалы?

— Вернулись назад в бар в гостиной, — сказал Эймери без колебаний. — Она вымыла их, когда я был ещё там.

— Вы видели, как она их мыла?

— Да. Она дала мне понять, что пора уходить, взяла бокалы — в моём ещё оставалось на глоток — и пошла с ними на кухню. Я продолжал что-то говорить и поэтому последовал за ней и стоял в дверях, а она подошла к раковине и вымыла бокалы.

— У неё были какие-то затруднения с этим? — Тон Уимзи был лёгким и нейтральным.

— Затруднения? Что вы имеете в виду? Она не была неумехой или чем-то в этом роде только потому, что была красивой. У неё была тяжёлая жизнь, она знала, что такое работа. Она…

— Ваши отпечатки остались на ножке одного из бокалов, — сказал Уимзи. — Вы можете попытаться вспомнить, как в точности она мыла бокалы?

— Мы пили из них обычным способом, — сказал Эймери, хмурясь. — затем она подошла, держа свой в руке, и взяла мой с небольшого приставного столика около стула. Конечно, лорд Питер, я задавался вопросом, как могли мои отпечатки остаться на бокале после того, как его вымыли. Я подумал, что полицейский сам нанёс мои отпечатки, чтобы заманить меня в ловушку. Но понимаете, она держала их оба вместе за ободки, а не за ножки.

— Это объясняет, почему ваши отпечатки остались на ножке, — сказал Уимзи. — А затем?

— Она отнесла их на кухню и ополоснула под краном.

— Под краном?

— Она поставила их в раковину. Затем она взяла их один за другим, держа за чашу, как делает человек, желая помешать жидкость в бокале, и облила струёй воды. Затем она опрокинула их на сушильную доску.

— А вода всё это время текла из крана?

— Да. Затем она быстро протёрла чашу полотенцем — очень быстро, — отнесла их назад в гостиную и убрала.

— Мистер Эймери, вы совершенно уверены, что всё сказанное вами правда?

— Абсолютно. Вы, конечно, подразумеваете, что смешно думать, будто какие-нибудь отпечатки способны пережить подобную процедуру?

— Отпечатки пальцев могут быть очень устойчивыми, — сказал Уимзи, вставая и собираясь уходить.

— Вы сделаете всё, чтобы раскрыть это дело? — спросил Эймери. — Я совершенно невиновен, а всё это меня погубит.

— О, я бы так не сказал, — улыбнулся Уимзи. — Немного скандальной славы — превосходное паблисити, разве вы не знаете?

— Ты не собираешься спросить меня, где я был? — поинтересовался Питер.

— Я подумала, что лучше не стоит, — сказала Харриет.

— Моя дорогая Кальпурния! Хоть я и не Цезарь, ты — моя жена, и должен же я рассказать хоть кому-то. Держи это за семью печатями, но позволь мне облегчить душу. [159]

— Дорогой мой, иногда исключительно трудно отличить, дурачишься ты или смертельно серьёзен.

— На сей раз это всё серьёзно и, может быть, даже смертельно, — сказал он. — Меня попросили, чтобы я вернул несколько официальных бумаг. Ты спросишь меня, у кого.

— Конечно нет. Я спрошу, от кого?

— Ах, Вавилонский диалект,

Непредсказуемый эффект, [160] —

пробормотал Питер.

— От кого ты должен был возвратить их? — любезно поинтересовалась Харриет.

— От короля.

— Но я думала, речь идёт о чём-то утерянном?

— Дело в том, что он устроил вокруг себя настоящую свистопляску, — сказал Питер. — Ему каждый день приносят официальные бумаги, и он иногда просматривает их, а иногда нет. Когда он во дворце, всё в порядке, потому что его штат не спускает глаз с секретных документов, подчищает его огрехи и подсказывает, что на том или ином документе подпись требуется срочно. Но каждый уик-энд он отправляется в форт «Бельведер» [161] и не берёт штат с собой. И из-за этого возникают опасения, что, когда сумки с документами находятся в форте, их может увидеть любой, а у короля, скажем прямо, имеются странные друзья.

— Да, но…

— Но что, Харриет?

— Ну, нет ли здесь преувеличения? Я имею в виду, он же не педант, а все те официальные люди вокруг него — зануды. Но это не означает, что он показывает государственные бумаги команде шпионов. Он лишь нарушает правило «делай как мы», не так ли?

— Ты видишь это под таким углом? — задумался Питер. — Значит ли это, что так думает большинство? Интересно. Так или иначе, на прошлой неделе пропало что-то жутко важное. Штат дворца пришёл к заключению, что бумаги отправились в форт с королём. Поэтому кто-то поехал туда, чтобы их вернуть, но его не пустили.

— Как так?

— Форт — убежище короля, куда он скрывается от бюрократического аппарата. Никто из его штата не смеет совать туда свой нос. Поэтому один из моих друзей из Министерства иностранных дел, который когда-то служил в моём полку, подрядил меня съездить туда и посмотреть, не смог бы я вернуть документ, если возможно, подписанный, но в любом случае вернуть назад.

— Чёрт возьми, Питер. Но почему тебе должно удастся то, что не может никто из штата?

— Ну, есть люди, которых я знаю… — задумчиво произнёс Питер.

— Продолжай.

— Когда я добрался до места, меня провели в гостиную. Некоторые из его гостей сидели без дела, играя в карты. Никто не предложил мне сесть, поэтому я стоял в углу, как кухонный лифт. Меня вообще не замечали и уж, конечно, не старались придержать язык. Были высказаны некоторые ужасные вещи. Через некоторое время я отозвал одного из лакеев и спросил, неужели король в церкви. Он ухмыльнулся и ответил, что король молится своим оригинальным способом. Я сказал ему, что приехал, чтобы забрать несколько бумаг, и он ответил: «Почему же вы сразу не сказали, сэр?» — и провёл меня в кабинет короля, где и оставил. Харриет, на моём месте мог быть любой: меня никто не просил доказательств, что я — это я.

— Начинаю понимать причины твоего беспокойства, — сказала Харриет.

— Я не смог найти того, что хотел, — продолжал Питер. — Лежала куча открытых сумок для документов, и бумаги валялись везде, главным образом лицевой стороной вверх. Затем вновь появился лакей и сказал, что мне придётся уехать. Он сказал, что, если того, что я искал, здесь нет, то оно должно находиться в красной коробке, которую Его Величество взял с собой, когда уехал.

— «Уехал куда?» — спросил я. Он не знал, но предполагал, что во Францию. Короче говоря, Его Величество запрыгнул в свой личный самолёт и взлетел с лужайки позади дома, а коробка была с ним.

— Что ты сделал?

— Я не знал, что делать. Всё было достаточно плохо в форте «Бельведер», а уж во Франции стало просто взрывоопасно. Я помчался в Оксфорд, как сумасшедший и вытащил из кровати Джерри. Эта скотинка отсыпалась после субботней вечеринки.

— Питер, я не могу уследить за тобой: какое отношение имеет ко всему этому Джерри?

— Никакого, кроме членства в Лётном клубе Оксфордского университета. Он проявил себя с самой лучшей стороны и достал для меня самолёт и пилота. Помнишь Реджи Помфрета, который так влюбился в тебя? [162] Ну, твой воздыхатель-студент? Ты не поверишь, но у него имеется лицензия пилота, и мы полетели в Булонь. Управление воздушным движением контролировало полёт некоего самолёта до Парижа. Конечно, это мог и не быть самолёт короля, но это был Дрэгонфлай. [163] Тут я задумался. Я сказал себе, что король не мог полететь в Париж, поскольку не мог разгуливать в штатском по городу, где его хорошо знают, и разоблачат в две минуты. Он не мог бы доехать до отеля на такси без того, чтобы его фотография не появилась в каждой газете, и тогда случилось бы непоправимое. Король он или нет, но считается, что он не должен покидать страну, никому не говоря ни слова. Поэтому я подумал, что стоит искать его в «Бретёй».

— Где это?

— Около Парижа. Я вспоминал, что, когда он был принцем Уэльским, давным-давно, его посылали в Бретёй для изучения французского языка. Один из ребят из Бретёй был со мной в школе, и у меня создалось впечатление, что принц был дружен с его семьёй. А граф — очень общительный человек, политический посредник.

— И что ты обнаружил?

— Затруднения. Туман. Сначала Помфрет не мог найти место. Затем, когда туман начал подниматься и потёк, как пар из чайника, мы обнаружили замок и приземлились на поле у домашней фермы. Прекрасное здание, абсолютно простое и симметричное с двумя домиками в форме башенок, оформляющих подход. Заставляет Денвер выглядеть похожим на свалку, устроенную каким-то безумным архитектором. Итак, я поплёлся по дорожке — там имеется сухой ров вокруг дома и в нём паслись белый олень и его самка. Всё как во сне. И только я достиг дома, из дверей появляется Его Величество и направляется к ожидающему его автомобилю. И сам Бретёй выходит из дверей, провожая его. Пришлось мне подойти, перехватить короля и попросить тот документ. А он похлопал себя по карманам, нахмурился, а затем улыбнулся — у него такая обезоруживающая улыбка, Харриет — и сказал: «Чёрт побери! Я оставил его где-нибудь в доме. Но вы же найдёте его, Уимзи?»

— И он действительно оставил его в доме?

— Да, оставил. Бретёй принял меня достаточно гостеприимно, и мы отправились на поиски. Бумаги всё ещё были в сумке для документов; не думаю, что он даже открывал их. Но было большим облегчением не обнаружить их лежащими открыто, где их мог увидеть любой. Так или иначе, я присвоил их, а затем мы обнаружили, что туман сгустился, и мы не смогли взлететь. Нам пришлось разгуливать там весь день и найти отель на ночь. Короче говоря, мы проторчали там три дня.

— Но ведь всё хорошо, что хорошо кончается? — спросила Харриет.

Но Питера что-то продолжало тревожить.

— В отеле, где мы остановились, были и другие люди, которых я знал. Например, один из помощников Риббентропа и Саксен-Кобург-Гота. [164] Герцог мотается туда-сюда между Лондоном и Берлином, торгуя своими связями с английской королевской семьёй, и подозревается в симпатиях к фюреру.

— Это не могло быть совпадением, Питер? В отеле около Парижа?

— Возможно. Среди других гостей в Бретёй была некая миссис Симпсон. Она — нынешняя любовница короля.

Он протянул Харриет через стол французскую газету, на которой была изображена худощавая изящная женщина с довольно угловатым лицом, выходящая из автомобиля. Заголовок гласил: «Elle qui sera la Reine d’Angleterre?» [165]

Харриет посмотрела на фото.

— Питер, такая серьёзность не похожа на тебя, — сказала она. — Разве ты сам никогда не мотался в Париж для встречи с любовницей?

— О, ну, в общем, возможно, ты права, — сказал он. — Старею. Но, если говорить о любовницах, Харриет, у меня есть несколько друзей в Вене, которым может понадобиться помощь.

Несколько мгновений Харриет переваривала услышанное. Она знала о некой оперной певице…

— Какая помощь, Питер?

— Помочь выбраться оттуда, — сказал он. — Потому, как развиваются события, еврейская семья предпочла бы иметь нечто больше, чем символическую границу, между собой и герром Гитлером.

— Конечно, ты должен помочь, если сможешь.

— Не думаю, что она захочет обосноваться в Лондоне, — сказал он глубокомысленно. — Таким образом, тебе не придётся иметь с ней дело. Нью-Йорк ей подойдёт больше. Она любила плакаться, что театр, в котором она пела здесь, полон неприятных запахов и влажных Стигийских миазмов, [166] которые плохо влияют на горло. Все певцы — ужасные ипохондрики.

— Она действительно была такой интересной, Питер?

— Очень. И всё ещё остаётся, не сомневаюсь. Ты должна услышать, как она поёт! Ну, и услышишь, если только…

— Если что?

— Если её появление здесь не вызовет у тебя ревности.

Харриет засмеялась. Глубокий, спонтанный смех, как подземный поток, внезапно вышедший на поверхность.

Питер выглядел потрясённым.

— Моя дорогая, я просто обязан сделать тебя счастливой, — сказал он хрипло.

13

Куда, куда ушла моя собачка?

И где, и где, и где она сейчас?

Популярная песня

В каждом преступлении есть что-то вроде мечты о нём самом. Преступления, которым суждено случиться, порождают всё необходимое: жертвы, обстоятельства, мотивы, возможности.

Поль Валери

— Ты нашёл собаку, Чарльз?

— Какой ты проницательный, Питер. Не совсем. Но кровь на ковре была собачьей, а не человеческой.

Двое мужчин вкушали ланч в небольшом кабинете Питера в доме на Одли-Сквер, уничтожая груды сэндвичей приготовленных миссис Трапп и заливая их бочковым пивом, доставленным из комнаты слуг.

— Я так и думал. Что-то ужасное должно было случиться с собакой, иначе она лаяла бы каждый раз, когда Эймери приближался к дому, как в более ранних случаях.

— Это если Эймери говорит правду, — заметил Чарльз.

— Получается, что так и есть. Но он, конечно, сказал мне по крайней мере одну громадную ложь. Поэтому, возможно, есть и ещё. Так неудобно, когда человек сходит с прямой дорожки.

— Боюсь, что он — явный подозреваемый.

— Мммм, — ответил его светлость ртом, набитым сэндвичем, ростбифом и горчицей.

— Ожидаю, что, если мы вообще найдём собаку, то найдём её в реке, — сказал Чарльз.

— С перерезанным горлом, — добавил Питер. — Полагаю, никаких признаков запачканного кровью ножа с отпечатками пальцев?

— Боюсь, ни следа. Наверное, он тоже в реке. Можно поискать.

— Как насчёт запачканной кровью одежды? Она могла бы создать для убийцы ужасные неудобства.

— Пока ничего похожего не нашли, — сказал Чарльз. — На обуви Харвелла была кровь, но этого стоило ожидать, учитывая, что он ходил по дому до того, как вызвать полицию.

— Это дело кажется ужасно аморфным, — сказал Уимзи. — Не во что вцепиться зубами. Давай рассмотрим все возможности, одну за другой, и посмотрим, куда это нас приведёт.

— Правильно, — согласился Чарльз. — С чего начнём?

— Начинай с Харвелла.

— Но он же чист. Алиби — прочное как скала. Никакого мотива.

— Ну, как ты знаешь, дружище, я не люблю мотивы, — сказал Питер. — Игрушки для присяжных. Кто может утверждать что-то о мотивах? Они идут из самых глубинных тайн человеческого сердца и всё такое. Мне всегда подавай способ и возможность!

— Пусть так. Харвелл обедал в своём клубе и, как заметили, уехал в девять вечера. Он мог пойти домой в гараж в Хайд-Хаусе и взять автомобиль — положим на это, скажем, пятнадцать минут, не больше. Он мог поехать в Хэмптон и прибыть туда чуть позже десяти; он мог затем возвратился в Лондон и устроить перебранку, входя в квартиру. Но до полуночи он не мог убить жену, потому что Эймери видел её живой в час ночи. И он не мог покинуть квартиру и возвратился в Хэмптон рано утром, потому что в полночь швейцары запирают все двери и держат их запертыми до половины седьмого. Приходится просить их выпустить вас, а они никого не выпускали. Таким образом, он не уезжал ранее шести тридцати на следующее утро. Видишь, Уимзи, Харвелл чист. И ты не можешь вот так просто взять и отбросить такой факт: парень любил свою жену и ничего не выгадывал от её смерти.

— Известны случаи, когда некто, кого ты любишь, заставляет невыносимо страдать, — сказал Уимзи.

— Кто способен постигнуть тайны человеческого сердца? Но сравни алиби Харвелла со всякой трухлявой мешаниной, предлагаемой другими подозреваемыми.

— Очень хорошо, давай. Наши шантажисты?

— Ну, они признают, что находились в Хэмптоне, скрываясь в саду и имея преступные намерения.

— Но?

— Но ни один из отпечатков пальцев в доме не принадлежит ни одному из них. И у них очень туманный мотив. Они не могли хотеть убить её, потому что мёртвая Розамунда для них совершенно бесполезна. Они, возможно, собирались припугнуть её и перестарались. Брауна не даром прозвали Бэшером, и вообще он человек, которого называют тяжёлым.

— Возможно, идя на злое дело, они надели перчатки?

— Вполне возможно. Они — из той мелкой шантрапы, кто знает про отпечатки и чьи пальчики известны полиции. Думаю, мы могли бы поднажать на них, но… Дело вот в чём, Питер: они утверждают, что их подбросили в город около полуночи на грузовике, идущем в Гарден, и, если мы найдём водителя и он подтвердит их рассказ, то они покинули сцену слишком рано — Эймери утверждает, что видел миссис Харвелл живой после полуночи.

— И, как я понимаю, ты рассчитываешь обнаружить водителя?

— Да.

— Наверное, ты прав, Чарльз, но мы не можем отбросить их до этого. Теперь Эймери.

— Ну, по правде говоря, думаю, что он — наш человек. Его рассказ — полная бессмыслица.

— Тем не менее, давай рассмотрим и его. Он хотел видеть Розамунду. Он добыл адрес у швейцара в квартире и приехал сюда. Розамунда впустила его и дала ему бокал хереса, затем она его выпроводила. Вместо того, чтобы уйти, он слоняется полночи на холоде. Около девяти идёт ужинать, затем возвращается в сад. Видит автомобиль, стоящий там. Не знает, что за автомобиль. Опять бродит вокруг, видит, или скорее слышит, как автомобиль уезжает. Люди слышат, как он что-то бормочет в сарае, но, кажется, он никого снаружи не замечает. Смотрит в окна и видит, что Розамунда сидит у камина. Она игнорирует его, после чего он возвращается в Лондон, большую часть расстояния идя пешком.

— Примерно так. Странное и необычное поведение в ночь преступления, да и мотив крепкий как танк. Она отвергла его, он рассвирепел и убил её. И вспомни, что он изменил свои показания: пока мы не нашли его отпечатки на бокале, он отрицал, что когда-либо был в бунгало.

— Да, это правда. Но тем не менее, что-то во всём этом беспокоит моё старое серое вещество, Чарльз. Если Эймери говорит правду, его история полностью реабилитирует других подозреваемых. Поэтому, возможно, это сделал он. Но, если он это сделал, почему он рассказал историю, которая все подозрения бросает именно на него? А если он лжёт, это ещё непонятнее.

— Нет, Питер, он просто не понимает, какие выводы следуют из его истории. Он не детектив. А кроме того, мы же основываемся не только на его рассказе. Есть оценка патологоанатома о времени смерти.

— Да. Но она даёт слишком широкие и нечёткие границы, Чарльз. Предположим, что правильным является самое раннее время, что даёт нам одиннадцать вечера, так ведь? Тогда, если отбросить показания Эймери, который видел жертву позже, преступление мог совершить Харвелл или наши весёлые шантажисты. Если верна другая граница — два ночи — то действительно, убить мог только Эймери или наш ночной убийца из Санбери.

— Мы всё ещё ищем его.

— Ладно, а теперь взгляни сюда. Это снимки, которые Бантер сделал для меня. Кровать, с которой сняли тело.

Чарльз взял фотографии, которые Уимзи передал ему через стол.

— Что ты видишь?

— Две вмятины в подушках.

— Ну, правая соответствует голове трупа в положении, в котором его нашли. Требуется объяснить левую.

— Второй человек рядом с ней в кровати?

— Второй человек, возможно. Но не совсем в кровати: она лежала поверх простыней, а не между ними, не так ли? И она не раздета, Чарльз. Та белая штуковина в обтяжку на ней — это вечернее платье, а не ночная рубашка.

— Оно задралось, не так ли? Возможно, женщина бросилась к кровати в спешке?

— Возможность A: Розамунда спешит затащить любовника в постель. Однако там они лежат рядом, оставив между головами промежуток, что даёт две вмятины на подушках. Возможность B: она борется с противником, и в ходе борьбы он несколько раз толкает её на подушки, создав вмятины в двух различных местах. Возможность C: убийца с силой вдавливает её голову в подушку, когда убивает её, а затем по некоторым причинам немного сдвигает тело. Поднимает, а затем немного смещает относительно первоначального положения.

— Всё говорит в пользу возможности C, за исключением того, что это был не убийца. Харвелл сам сказал нам, что, когда он нашёл её, то взял на руки и некоторое время сидел с ней, а затем вновь положил назад. Это дало вторую вмятину.

— Гм. Разве ты не думаешь, что если поднимаешь тело, которое только-только начинает коченеть, то не сможешь положить его так, чтобы оно приняло в точности то же положение? Появляется возможность D и далее до Z.

— Поверю тебе на слово, — сказал Чарльз, вздыхая. — Дело в том, Питер, что я не совсем понимаю, в каком направлении двигаться дальше. Что, ты считаешь, мы должны искать? Мы, конечно, можем поискать мёртвую собаку, но как сильно это нам поможет? Мы уже и так знаем, что бедная скотинка убита.

— Я точно так же сбит с толку, как и ты, Чарльз. Думаю, Эймери до сих пор главный подозреваемый, хотя может иметься что-то, что мы просмотрели. Иначе, зачем бы ему сочинять подобную чушь? Он должен быть каким-то воплощением Джекилла и Хайда, [167] способным в виде Хайда зарезать домашнюю зверушку и убить возлюбленную, и быть кротким, сострадательным и слезливым парнем, играя доктора Джекилла.

— Ну, убийцы могут быть ужасно хитрыми, — заметил Чарльз. — Тем не менее, как и ты, я считаю Эймери странным подозреваемым.

— В том, что делать дальше, никаких сомнений, — сказал Уимзи. — Мне хочется знать, что Харвелл думает об этой истории с шантажом, и ещё нам срочно нужно узнать, кого Розамунда ожидала в тот вечер на ужин.

— Возможно, существовал демонический любовник?

— Возможно. Но до сих пор никто не признался, что был потенциальным поглотителем этого пирога с олениной и икры. Такой хороший обед пропал! — раздражённо добавил Уимзи. — Слушай, Чарльз, ты не против, если я немного пошастаю вокруг и поговорю с людьми сам?

— Ради Бога, — сказал Чарльз. — Можешь бросить на это дело все силы. У тебя больше свободы, чем у бедного полицейского, на котором висят два большевика и связка динамита в шкафчике камеры хранения, четыре кражи драгоценностей, пропавшая актриса и растратчик. Окажу любое содействие.

— Ну, если бы ты мог бросить ещё одну монетку в нашу копилку, — можешь узнать в «Фортнум», когда в точности была заказана эта корзина для Хэмптонов?

— Мы уже подумали об этом, — сказал Чарльз. — И, как ни странно, легко получили ответ. Вообще-то в отделе заказов в «Фортнум» не отмечают точное время заказов, а лишь порядок, в котором они сделаны. Но служащая на телефоне запомнила, что вызов прервали перед самым концом разговора. Миссис Харвелл ещё даже не успела продиктовать адрес доставки. К счастью, они уже и раньше принимали от неё заказы в Хэмптон, и адрес был у них в отчётах.

— Разговор прервали?

— Что позволило установить время точно, — сказал Чарльз, — потому что вся телефонная станция в Хэмптоне вышла из строя из-за отключения электричества в пять двенадцать 27-го, и обслуживание не возобновлялось до шести часов.

— То есть, заказав корзину, миссис Харвелл лишилась возможности пригласить гостя.

— Для которого, однако, она сервировала стол. Шастай сколько хочешь, Уимзи. Я в замешательстве.

— У вас есть для меня какие-нибудь новости? — спросил Харвелл, открывая дверь лорду Уимзи.

— Боюсь, ничего определённого — сказал Уимзи. — Появляются некоторые новые линии расследования.

— Заходите.

Уимзи прошёл за ним в квартиру. Она выглядела холодно-элегантной, но очень неуютной. Гостиная имела бледно-синие стены, её заполняла модернистская мебель — смесь хрома и синей кожи. Огромный ворсистый ковёр с геометрическим рисунком покрывал пол, в камине из волнистой плитки стоял электронагреватель с решёткой, напоминающей автомобильный радиатор. Стеклянные полки демонстрировали несколько книг и дорогих украшений. Уимзи показалось, что это место как будто принадлежало кому-то, кто не хранил никаких сувениров из прошлого, кому-то, кто полностью покончил с прошлым и закупил всё новое.

Харвелл перехватил взгляд Уимзи.

— Ей очень нравилось всё современное, — сказал он чуть дрогнувшим голосом. — Мои вещи находятся там. — Он открыл дверь в большой кабинет, стены которого занимали полки с книгами, а в центре расположился удобный стол и старые кожаные кресла. На приставном столике стояли фотографии отца и матери в серебряной рамке. Они делили пространство с фотографиями, подписанными несколькими известными актрисами.

— Присаживайтесь, — предложил Харвелл. — Я закажу кофе.

— Спасибо, — сказал Уимзи, усаживаясь. — Закурите? Открыв портсигар, он предложил Харвеллу «Виллар и Виллар».

Харвелл резким жестом отказался.

— Так что вы можете мне сообщить? — спросил он. Он выглядел постаревшим на многие годы, измученным и каким-то помятым.

— Кажется, имел место некий шантаж, — сказал Уимзи. Он с удивлением увидел, как вся кровь отлила от лица Харвелла, а рука, которую тот положил на подлокотник, судорожно сжалась.

— Какой шантаж? — хрипло спросил Харвелл.

— Боюсь, ваш тесть завёл в тюрьме несколько нежелательных знакомых. Они вбили себе в голову, что он будет платить им, если они станут угрожать расправиться с вашей женой.

— Расправиться с Розамундой? — переспросил Харвелл. — Именно это и произошло?

— Возможно, — сказал Уимзи. У него появилось любопытное ощущение, что в мужчине, сидящем напротив, напряжённость постепенно спадает. — Я так понимаю, вы подтвердите, что давали мистеру Уоррену достаточно денег, чтобы он мог расплачиваться с шантажистами по крайней мере некоторое время?

— О Боже! Вот оно что. Знаете, Уимзи, ему, казалось, нужно было довольно много денег, но я подумал… ну, в общем, я подумал, что, должно быть, очень трудно жить, если ты не привык к ограничению бюджета. Правда, я абсолютно не представлял, сколько нужно, чтобы вести простую размеренную, но достойную жизнь. Я лишь считал, что либо он не очень хорошо планирует расходы, либо я слишком скуповат… Вы говорите, что у него отбирали эти деньги? Сколько времени это продолжалось?

— Боюсь, долго.

— Ох, прости меня, Боже, а я ещё сказал ему, что нужно остановиться: я не смогу давать ему дополнительные суммы некоторое время. О, Уимзи, неужели её убили из-за этого? Я никогда не прощу себе… О, я этого не вынесу. Почему он не сказал мне? Я бы быстро положил этому конец!

— Давайте рассуждать спокойно и по порядку. Мистер Уоррен боялся сообщить вам, чтобы вы не привлекли полицию. Ему дали понять, что, если полиция узнает, миссис Харвелл изувечат. Вы знаете его достаточно хорошо, Харвелл, чтобы понять, как легко он купился на такие аргументы.

— Да, понимаю. Бедняга, должно быть, чуть с ума не сошёл.

— И вы не должны думать, что это ваш отказ выплачивать мистеру Уоррену привёл к трагедии. Полиция не считает, что нападавшими были те шантажисты.

— Но почему? Почему их исключили? — заволновался Харвелл. — Если они угрожали ей? Разве они не из того класса людей, которые способны на всё?

— Как правило, люди из этого класса предпочитают не делать ничего, что выводит жертву из-под их власти, — сказал Питер. — Но в настоящий момент их не вычёркнули из списка подозреваемых.

— Да уж наверное, — сказал Харвелл, успокаиваясь. — Я так понимаю, что они под замком в полиции?

— Конечно. Шантаж — серьёзное преступление. Они могут получить за него четырнадцать лет.

— Думаю, их нужно повесить за убийство.

— Только если они его совершили, Харвелл. Если же виноваты не они, это оставило бы убийцу вашей жены безнаказанным и дало бы ему возможность снова убивать.

— Конечно, вы правы. Простите меня — я всё ещё плохо контролирую свои чувства. Не понимаю, что говорю. А вы, случайно, не знаете, где сейчас мой тесть? Я не видел его с того ужасного момента, когда вынужден был сказать ему о смерти Розамунды.

— Он был очень напуган, — сказал Уимзи, — и я взял на себя смелость подобрать ему жилище, где его вряд ли найдут и где у него будет небольшая компания, способная отвлечь его от грустных мыслей. Его реакция очень напоминает вашу: если всё дело в шантаже, то он частично виноват в смерти дочери.

— Но вы не думаете, что дело обстоит так?

— Нет. Не то, чтобы мои мысли имели особое значение… Но вы говорили нам, что не видели стол в бунгало?

— Нет. Комната имеет Г-образную форму, и я прошёл насквозь, не обращая внимания на стол. А это имеет значение?

— Большое. Стол сервировали на двоих. Вопрос в том, кого ваша жена ожидала к обеду?

— Понятия не имею, — сказал Харвелл. — Но, рискну предположить, что это Эймери.

— Эймери отрицает, что его приглашали.

— Ну, возможно, он просто заглянул. Она была очень гостеприимна, Уимзи.

— Она заказала еду в «Фортнум». Всё выглядело так, как если бы она ожидала гостя, кто бы это ни был.

— Ну, я не знаю. У неё были поклонники. Она притягивала взгляды, где бы не появлялась.

— Могла это быть подруга? — спросил Уимзи.

— Полагаю, могла. Но я так не думаю. Ей было неловко с людьми, которые её давно знали и могли помнить позор её отца. Главным образом, мы поддерживали отношения с семейными парами, с которыми познакомились уже после свадьбы.

— Мне очень не хочется делать предположения, которые будут вам неприятны, — сказал Уимзи, — но мог у неё быть друг, о котором вы не знали?

— Конечно мог. Я не приставлял к ней шпионов и не требовал отчёта о том, чем она занималась.

— Могу я попросить разрешения взглянуть на её корреспонденцию? Может ли там быть что-то, способное нам помочь?

— Разумеется, давайте посмотрим, — сказал Харвелл. — Если хотите, можем сделать это прямо сейчас.

Он встал и провёл Уимзи в спальню. Кровать и туалетные столики из белёного дуба с ручками цвета горошка, атласное покрывало на кровати оттенка eau-de-Nil. [168] Уимзи не мог не чувствовать себя подобно чужаку, грубо вторгнувшемуся в такую чувственную среду. За спальней находился будуар Розамунды с большим зеркалом, окружённым лампочками, и небольшим раскладным столиком. Ящик его не был заперт. Двое мужчин вынули всё содержимое: золотую авторучку, немного писчей бумаги с монограммой и надушённые конверты, адресную книгу фирмы «Либерти», [169] приблизительно дюжину визитных карточек и письма. Они перенесли всё это в кабинет Харвелла, разложили на столе и начали просматривать вместе.

Большинство писем было пустячными. Памятка о времени визита к портнихе; записка от подруги с благодарностью за подарок в виде поношенной одежды. Ещё одна — с благодарностью за приглашение на ланч. Счёт, небрежно выписанный рукой Розамунды, за покупку платьев — сумма заставило даже Уимзи несколько раз моргнуть и прикусить язык. И письма от Эймери. Множество писем, хранящихся в марокканском бюваре. Казалось, Розамунда хранила каждую строчку, которую она когда-либо получала от него, поскольку некоторые из записок представляли собой лишь короткое подтверждение назначенной встречи. Затем в небольшом потайном ящичке в задней части стола они обнаружили связку писем, перевязанную голубой лентой и с надписью «Его письма». На мгновение Уимзи подумал, что они нашли вожделенное сокровище, но затем Харвелл, развязав ленту и взглянув на письма, сказал: «Они все от меня. Она их хранила…» — и зарыдал.

Уимзи тихо удалился в гостиную и сел, ожидая, когда Харвелл придёт в себя. Ему было о чём поразмыслить.

Приблизительно через полчаса Харвелл появился вновь и выглядел успокоившимся.

— Простите, — сказал он. — Я не знал, что она их хранила.

— Вам совершенно не за что извиняться. Это я должен просить прощения за то, что расстроил вас.

— Мне придётся показать всё это полиции? — спросил Харвелл с дрожью в голосе.

— Не думаю. В конце концов, там нет ничего, что продвинуло бы нас хотя бы на шаг. Вы всё ещё не можете предположить, кого она могла пригласила на обед.

— Кто бы ни обедал с ней, он был последним человеком, который видел её живой, и поэтому тем, кто её убил, — сказал Харвелл сурово.

— Ну, не совсем. За стол не садились, еда не тронута. Выглядит так, как будто званый гость вообще не приходил. Но, естественно, мы хотели бы знать, кто он и почему не заявляет о себе.

— Единственный мужчина, который приходит мне на ум, это Клод Эймери. Но вы, кажется, говорили, что, по его словам, он не был приглашён?

— Он был поблизости, — сказал Уимзи. — Но его не приглашали. Если ему верить, то этот ужин предназначался кому угодно, только не ему.

— А что насчёт Гастона Шаппареля? — внезапно спросил Харвелл. — Совсем забыл о нём! Но вы же знаете его репутацию, Уимзи, и вы должны были видеть, как он смотрел на мою жену!

— Гм, — задумчиво произнёс Уимзи. — Я попрошу старшего инспектора Паркера поинтересоваться, где Шаппарель был в ту ночь.

— Харриет, у тебя уже назначено на это утро свидание с твоим Робертом Темплетоном, [170] или ты свободна, чтобы съездить со мной в Хэмптон?

— С удовольствием поеду, — сказала Харриет. — Роберт Темплетон вполне может повариться в собственном соку — я по горло сыта его обществом. Но…

— Никаких «но», Харриет. Я не собираюсь показывать тебе что-то ужасное. Мне просто нужна компаньонка в момент, когда я буду беседовать с молодой женщиной, которая может совершенно напрасно встревожиться, увидев незваного дурачка с моноклем.

— Но разве не лучше попросить Бантера? Я имею в виду, он привык всегда быть твоим преданным компаньоном, разве он не почувствует себя несколько…?

— Господи, я женился на святой! — воскликнул Питер. — Которая далека от типичного и простительного желания перевоспитать супруга и стремится сохранить всё неизменным. Как это деликатно, дорогая!

— Совершенно не хочу, чтобы ты менялся. Охраняла бы тебя, как исторический памятник, если бы могла. По-моему, и Бантер не желает ни малейших изменений.

— Но так вышло, что Бантер сам попросил выходной. Что-то, связанное с собранием фотографов. Конечно, я согласился. По-моему, у него не было выходных с 1920 года.

— Очень хорошо, тогда я больше не заикнусь о Бантере. О чём мы будем разговаривать?

— Ты хочешь спросить «с кем». С дочерью миссис Чантер, Роуз. Я договорился с миссис Чантер, что они с Роуз будут в понедельник в полдень ждать нас в «Монрепо». Вставай и поедем, а по дороге в автомобиле я для тебя бобами грядки засажу по счёту трижды три. [171] Введу в курс дела, я имею в виду. Жаль, что сегодня не самый лучший день для прогулки, но, по крайней мере, нет дождя. О, и Харриет, мы должны засечь точное время поездки.

— Пятьдесят одна минута, — сказала Харриет, когда «даймлер» встал на обочине переулка рядом с «Монрепо». — Но было большое движение.

— Спасибо, — сказал Питер. — Они предстали перед парадной дверью «Монрепо», и тут же появилась миссис Чантер в платье из набивной ткани и провела их в гостиную дома.

— Не думайте, пожалуйста, что я пытаюсь задирать нос перед вами, лорд Питер и миледи, — сказала она, принимая пальто у Харриет и усаживая её на стул у огня. — Я не осмелилась бы использовать дом моего работодателя без разрешения. Но мистер Сагден позвонил вчера вечером, чтобы предупредить, что они вернутся домой завтра, и я сказала ему, что мне потребуется свободное время, потому что вы хотите поговорить с Роуз, — тогда он предложил принять вас здесь.

— Очень любезно с его стороны, — сказал Питер.

— Он очень добрый джентльмен, сэр. Очень любезный. Они с миссис Сагден провели зиму в Италии — у неё слабое здоровье, — но теперь неожиданно должны вернуться домой из-за семейной проблемы. Он говорил взволнованно и огорчённо, бедный джентльмен. Хотя это не моё дело — обсуждать чужие семейные проблемы, сэр.

— Конечно, — сказал Питер. — Очень правильно с вашей стороны, миссис Чантер. Поверьте, мы спросим Роуз только о том, что абсолютно необходимо знать.

— Она здесь, — сказала миссис Чантер. — Я, наверное, пока пойду приготовлю чай.

— Возможно, позже, — сказал Питер. — А сейчас, наверное, вам лучше остаться на случай, если вы сможете что-то добавить к тому, что Роуз нам расскажет.

Миссис Чантер села, а в комнату вошла Роуз.

Харриет с удовольствием наблюдала за мягкими манерами Питера как детектива. Теперь же она перенесла своё внимание на Роуз. Девушка была симпатичной, с несколько детским выражением лица, которое часто исчезает с юностью, и опрятной. Видно было, что она очень боится, и Харриет ждала, как с этим справится Питер.

— Роуз, мы думаем, что вы сможете помочь нам найти убийцу миссис Харвелл, — начал он. — Из того, что ваша мать рассказала мистеру Бантеру, мы поняли что вы работали как горничная и домоправительница у миссис Харвелл в тот короткий промежуток времени до её смерти.

— Она приехала в среду, — сказала Роуз, — и она позвонила и спросила, смогу ли я открыть дом до её приезда.

— Что в точности вы должны были сделать? — спросила Харриет, желая принять участие в беседе с самого начала, чтобы иметь возможность позже задать более важный вопрос, если таковой возникнет.

— Я отдёрнула занавески, принесла уголь и затопила все камины, — сказала девушка. — Прошлась мокрой тряпкой по всему дому, сняла чехлы с мебели в гостиной, принесла немного молока и хлеба из деревенского магазина, поставила букетик в вазу, заполнила несколько грелок и уложила их в постель, чтобы подсушить бельё. Ну и конечно, мне пришлось сначала застелить кровать. Работа на пару часов.

— И когда приехала миссис Харвелл?

— Около четырёх часов, сэр. Она приехала со станции на такси. Она сразу же послала меня в деревню по магазинам. Когда я вернулась, то приготовила ужин, а затем распаковала её чемодан и повесила одежду — у неё была великолепнейшая одежда, сэр, трудно даже представить, — а затем она сказала, что я могу уходить и должна прийти на следующее утро.

— Вы так и сделали?

— Да.

— Что она просила вас сделать во второй день?

— Лишь обычные вещи, сэр. Те, что я всегда делала для неё: вычистить золу, затопить камин, приготовить завтрак, застелить кровать…

— Обычная женская работа, которую делать — не переделать, — перебила миссис Чантер.

— Что-нибудь ещё? — спокойно спросил Питер. — Давала она вам письмо, чтобы отнести на почту? Или что-то подобное?

— Нет, сэр.

— Вы совершенно уверены, Роуз? Мы считаем, что должно было быть письмо.

— Ей не было необходимости давать мне его, сэр, потому что перед ланчем она прогуливала собаку и могла легко отправить его сама.

— Я вижу, — сказал Питер. — что вы очень наблюдательная девушка, Роуз. Вы заметили бы что-то особенное.

— Ну, ничего особенного просто не было, сэр.

— А миссис Харвелл вела себя как обычно? Она не казалась чем-нибудь взволнованной?

— Она была нервной, сэр. Очень высокомерной со слугами. Она никогда не рассказала бы, что там у неё случилось. Совершенно не такая, как миссис Сагден в этом доме. Мама всегда знает, кого они ожидают, и вообще все семейные новости.

— Но миссис Харвелл была сдержанной?

— Да, очень.

— И, таким образом, она не говорила вам, что ожидает гостей на ужин тем вечером?

— Да нет же, сказала. Она отослала меня, как только я убрала ланч, который не был слишком обильным, поскольку она съела лишь варёное яйцо и несколько тостов. И она попросила, чтобы я вернулась в пять, чтобы помочь с обедом. Она сказала, что собирается кое-кого пригласить, «когда свяжется». Я немного забеспокоилась, сэр, что она хочет, чтобы я что-нибудь приготовила. Я подумала, что не справлюсь, и сказала ей, что мама была бы рада приготовить что-нибудь вкусное, если бы нас предупредили раньше…

— Поскольку я, естественно, всегда готова помочь, если буду знать заранее, — сказала миссис Чантер.

— Она сказала, что это лишь недавно пришло ей в голову, сэр, и она хочет сделать кое-кому приятный сюрприз, но волноваться нечего, так как она заказала корзину.

— Когда она это сделала? — спросил Питер.

— Должно быть, во время прогулки перед обедом, — сказала Роуз.

— И вы совершенно не имеете понятия, кто ожидался? — Харриет заметила, что голос Питера был совершенно нейтральным и почти нежным. Рассчитанным, чтобы не спугнуть рыбку перед тем, как он её отблагодарит, проглотив целиком! [172]

— А когда вы вернулись в пять, что вас попросили сделать?

— Только накрыть на стол, сэр.

— Только стол? А что относительно еды?

— Доставили корзину. Её оставалось только распаковать.

— И на сколько персон следовало накрыть стол?

— Не помню точно, сэр. Думаю, на двоих.

— Вы не уверены? — спросил Питер. Роуз бросила быстрый взгляд на мать.

— На двоих, — сказала она затем.

— Что вы думаете о еде, которую вам пришлось распаковать? — спросил Питер.

Девушка была явно в замешательстве.

— Не моё дело думать об этом, — сказала она.

— Но вам не показалась она слишком экстравагантной? Деликатесной?

— Это не то, на что я тратила бы свои деньги, если бы у меня было столько, сколько у неё, если вы это имеете в виду, — сказала она.

— То есть, там не было ничего, что вам хотелось бы попробовать самой?

— Не могу припомнить, — сказала Роуз. Она старалась не смотреть на Питера и теребила ремешок от часов.

— Хорошо, — бодро сказал Питер, доставая из кармана карандаш и блокнот. — Давайте составим список того, что вы запомнили.

Роуз молчала.

— Давай девочка, — подбодрила её миссис Чантер.

— Я только достала всё из корзины и положила на стол, — сердито сказала Роуз. — Там всё было завёрнуто. Я не знаю, что там было.

— Ну и не переживайте тогда, Роуз, — сказал Питер, убирая блокнот. — Скажите нам только, что произошло потом.

— Она велела подождать, пока не прибудет её гость, — сказала Роуз. — Поэтому я сидела и ждала на кухне. А он так и не приехал. Поэтому делать было нечего, и, когда стало поздно, она отослала меня домой.

— Она не называла никаких имён? Просто сказала «мой гость»?

— Да.

— Она казалась взволнованной или расстроенной, когда этот гость не пришёл?

— Не особенно. Она лишь сказала, что теперь я могу идти и должна вернуться утром. Вот я и ушла.

— Вы заметили, во сколько это было?

— Где-то около десяти часов, — быстро сказал Роуз.

— Но ты вернулась лишь после одиннадцати, Роуз, — сказала миссис Чантер.

— Я некоторое время гуляла по переулку, — в отчаянии воскликнула Роуз. — Я не пошла прямо домой. Какие-нибудь возражения?

— Да, и большие! — воскликнула миссис Чантер. — Я тебе много раз говорила, чтобы ты не гуляла после наступления темноты! Разве ты не понимаешь, что где-то там скрывался убийца?

— Откуда я могла знать, — спросила Роуз, опустив голову.

— Когда вы шли по переулку, — продолжил Питер, — вы видели кого-нибудь? Или видели, как приехал или уехал автомобиль?

— Проехала машина, — сказала Роуз, внезапно оживляясь.

— Она подъезжала или уезжала?

— Въехала в переулок по направлению к нам, — сказал Роуз. — Боюсь, что не заметила номера или чего-то ещё. Но мне пришлось сойти на обочину, чтобы уступить дорогу.

— Хорошо, — сказал Питер. — Есть ли ещё что-нибудь, что, по-вашему, может нам помочь? Полагаю, вы понимаете, что вы — последняя, кто видел миссис Харвелл живой?

— Ужасно так думать, — воскликнула Роуз. — Вы же этого не знаете, сэр. Любой мог войти.

— Но ведь вы просидели на кухне весь вечер. Разве вы не услышали бы, если бы кто-нибудь приехал?

— Да… Нет, я могла заснуть. Она уставилась на Питера, а затем на Харриет широко открытыми, но ничего не выражающими глазами.

«Она очень напугана, — подумала Харриет. — Вопрос, чем?»

— Для сыщика губительно, — сказал Питер Харриет, — когда люди лгут. Почти каждый в этом деле придумал какую-нибудь ложь по самым тривиальным вопросам, не имеющем ничего общего с делом.

— Ты думаешь о Роуз?

— И Эймери. И Харвелле. Но сейчас о Роуз. Можешь себе представить, что распаковываешь корзину и не замечаешь, что в ней?

— Возможно, не так сильно интересуешься содержимым, если знаешь, что тебе ни кусочка не достанется, — сказала Харриет.

— Не думаю, что она вообще распаковывала корзину, — сказал Питер. — Но и не думаю, что мы сможем вытянуть из неё больше. И я очень сомневаюсь, добился бы Чарльз и его весёлые ребята большего успеха. Я всё ломал голову по этому поводу. Бантер, как уже всем известно, является частью нашей армии — миссис Чантер доверила бы ему свои тайны, угощая стейком, почками или пудингом, но Роуз будет трепетать перед ним, разве не так?

— Да, согласна. Бантер — значительно более ужасное явление, чем его хозяин.

— Спасибо.

— А как насчёт дам от мисс Климпсон?

— Боюсь, ни одна из них не первой молодости. И каждая, хоть почти неосязаемо, стоит на общественной лестнице выше, чем Роуз.

— Окружённая, — сказала Харриет, — тем слабым и старомодным очарованием, о котором ни сказать, ни пером описать? Питер, я знаю, кто тебе нужен. Манго!

— Харриет, это гениально! Ты сможешь обойтись без неё несколько дней?

— Думаю, что ещё смогу вспомнить, как одеться, — сухо ответила Харриет.

— И ты считаешь, что девочка согласится?

— Думаю, она будет в восторге, Питер. Она поклоняется тебе как кинозвезде, и я уверена, что с огромной радостью примет участие в твоём расследовании убийства.

Питер задержал руку над звонком:

— Знаешь, Харриет, это может и не быть убийством. Вопреки широко распространённому мнению труп не всегда означает тяжкое убийство, караемое смертной казнью. Но даже если то, что произошло, не было убийством, мы всё равно должны выяснить, кто не является убийцей.

14

Ведь в каждой драме — нравственной иль нет —

Страсть держит сцену, женщины — сюжет.

Ричард Бринсли Шеридан [173]

Отчёт мисс Джульетты Манго лорду Уимзи:

Понедельник, 16 марта

Немедленно по получению Ваших инструкций направилась в Хэмптон и сняла комнату в гостинице «Белая лошадь». Представилась театральным костюмером, работающим над фильмом, съёмки которого должны начаться в этом месяце. Мне удалось сообщить всем и каждому в гостиничном баре, что костюмы для фильма почти все погибли при пожаре в студии в Элстри в прошлом месяце. Сказала, что работаю в Хэмптоне, чтобы быть рядом с ответственной за реквизит для фильма, и что мне нужна молодая женщина приблизительно таких же размеров, как мисс Кей Фрэнсис, [174] чтобы смоделировать платья, которые я шью. Вызвала большой интерес, и несколько местных девушек прибудут ко мне завтра утром, Роуз Чантер в их числе. Заказала в «Хэрродс» три рулона атласа и материал для отделки, отнеся их на счёт леди Питер, помня слова Вашей светлости, что экономить не нужно.

Пожалуйста, передайте леди Питер, что её платье из аметистовой саржи очень хорошо подойдёт для выступления в Хэмпстеде на завтраке с литераторами, поскольку полный траур не совсем уместен в подобных кругах, и лучше надеть с ним жемчуг, а не один из тех воротничков. Платье полностью готово и выглажено и висит в платяном шкафу.

Завтра напишу снова.

Искренне Ваша,

Дж. Л. Манго

Прочитав этот отчёт, Питер передал его Харриет. Харриет, глубоко поглощённая чтением газеты, взяла его не сразу.

— Что привлекло твоё внимание? — спросил Питер. — Надеюсь, не курс акций «Компании газового освещения и производства кокса».

— Нет, не они. Вот это дело, — Харриет указала на заголовок: «Жена убита мужем. Три года каторжных работ».

— Что тебя здесь так взволновало, Харриет? Нет необходимости в угрозе смертной казни, чтобы удержать меня от убийства моей жены. Ничто не заставит меня повредить и волосок на твоей голове. Никакая жена на свете ещё не чувствовала себя в такой безопасности…

— Просто несколько странный вердикт в деле Бакстона, — сказала Харриет.

— Ага. Поскольку джентльмен, кажется, действительно оказался виновен в убийстве жены.

— И в заключительной речи судья сказал, что не дело Короны доказывать мотив, — сказала Харриет.

— Дорогая, что это: дурное влияние супруга-криминолога, или ты всегда читала полицейскую хронику?

— Всегда. Необходимое чтиво при моей профессии.

— Что действительно иногда несколько запутывает, так это разница между мотивом и намерением, — сказал Питер. — Ты могла бы написать на основе этого целый роман. Писатели, конечно, любят мотив, как и присяжные, о чём не устаёт напоминать мне Чарльз. Намерение намного более узко, и его легче ухватить.

— Но разница кажется мне очень скользкой, — сказала Харриет.

— Думаю, это легче понять на практике, чем в теории. У тебя может иметься сильный мотив желать смерти твоей тёте, если она, скажем, собирается оставить тебе состояние. Но намерение убить её — это совсем другое. Большинство людей с мотивами для убийства никогда не имеют к нему ни малейшего намерения. Но теперь предположим, ты действительно убила тётю и оказываешься её наследницей. И тебе может оказаться очень трудно опровергнуть, что у тебя было это пагубное намерение.

— В данном случае муж, кажется, схватил жену за горло в пароксизме гнева, — сказала Харриет.

— Гм. Ну, тогда он удачно отделался, избежав наказания за убийство, не так ли? Поскольку намерение его не заходило так далеко, чтобы убить, — то есть чтобы можно было поддержать обвинение в убийстве. Было лишь намерение причинить телесное повреждение.

— То есть, ты имеешь в виду, что некто может нанести кому-то удар кухонным ножом, и затем сказать, что намеревался лишь ранить жертву, но не убить?

— Точно. И его невозможно осудить за убийство. Нападавший всегда скажет, что в его намерения смерть совершенно не входила. Но тут есть еще одна тонкость. Нельзя ссылаться на непредвиденность очевидных последствий своих действий. Предположим, например, что ты принадлежишь к обществу разрушения уродливых зданий. Ты составила список и методично взрываешь все уродины.

— Питер! Какая замечательная идея! Мы должны немедленно основать такое общество — прежде, чем с Лондоном произойдёт непоправимое.

— А затем представь, что тебе придётся утверждать, будто ты не предвидела, что в результате кто-то может быть ранен. Присяжные, вероятно, посчитают, что ты должна была это предвидеть. Другой пример: если средний британец считает, что ножевая рана в сердце вызывает смерть, то нападающий не сможет утверждать, что не предвидел такого результата. Если только он не рассчитывает на признание его сумасшедшим.

— Понимаю. Ну, в данном случае мужчина, кажется, упал на женщину сверху, держа её за горло.

— Тогда, я полагаю, присяжные подумали, что падение было случайным и что без него он её просто отпустил бы, и в результате она осталась бы лишь с немного помятой шеей. Могу я посмотреть отчёт?

Харриет вручила газету Питеру.

— Да, ты видишь, у них бывали ссоры и прежде, но ни разу никто из них серьёзно не пострадал. Чтобы добиться осуждения за убийство, нужно доказать, что он верил, что на сей раз нападение приведёт к смерти или, по крайней мере, к тяжким телесным повреждениям.

— Тем не менее, три года — совсем не много при наличии трупа, не так ли? — спросила Харриет.

— Должно быть, он очень убедительно каялся, — сказал Питер. — Этот лабиринт оттенков имеет для тебя значение, Харриет?

— Да. Боюсь, мой труп в резервуаре может быть результатом непредумышленного убийства или убийства, не являющегося убийством юридически, или вообще не убийством.

— Это имеет значение? Всё равно имеется труп.

— О, огромное значение! Убийство — это единственное достойное преступление для детективного романа. Ему присуще истинное очарование. Всё остальное покажется читателю жиденьким соком по сравнению с шампанским.

— Что за омерзительная толпа — эта твоя читающая публика, — заметил Питер. — Разве нельзя придумать заговорщика, устраивающего взрывы? Растратчика? Похитителя? Фальшивомонетчика? Нет, Харриет? Только убийство удовлетворит потребности читателя? Тогда ты должна дать злодею и мотив, и намерение. Так же, как и возможность, конечно.

— Я понимаю, что в случае убийства кто-то расплачивается жизнью, — задумчиво сказала Харриет. — Возможно, если смертную казнь когда-нибудь отменят, то у авторов детективов будет более широкий выбор… А как дела у Манго, нашла что-нибудь?

— Убедись сама. Пока неплохо, я бы сказал.

Отчёт мисс Джульетты Манго лорду Уимзи:

Среда, 18 марта

Сегодня провела собеседование с несколькими местными молодыми женщинами в моей комнате в «Белом олене» и выбрала Роуз Чантер в качестве модели для платьев, объяснив, что её размеры наиболее близки к тому, что требуется. Она обрадовалась, и наша беседа легко перешла на миссис Харвелл, когда она сказала мне, что деньги за сеансы со мной очень кстати, поскольку больше не будет случайного заработка от Харвеллов. Я начала делать ситцевый макет для платья для неё, но ещё не кроила атлас, так как надеюсь, что она расскажет мне всё прежде, чем я начну рулон, что позволит вернуть ткань и возместить расходы.

Обнаружила, что мисс Чантер очень болтлива. Она считает, что знает всё о кинозвёздах, и теперь хочет всё знать о сценических костюмах. Сообщила много деталей о содержимом платяного шкафа миссис Харвелл и выложила всю история отношений между Харвеллами и окружающими. Узнала я и о молодом человеке Роуз, Рональде Дэчетте, который работает на местной лодочной станции, где изготавливают для продажи и аренды ялики и причалы. Роуз считает это хорошей и надёжной работой, поскольку аренда распространяется не только на летний сезон, как можно было бы думать. Она хочет обручиться с Рональдом, но её семья не в восторге от этой идеи. Миссис Чантер, как я понимаю, очень строга к Роуз, и той очень трудно найти способ побыть с Рональдом наедине. Поэтому у них есть для встречи только один вечер в неделю, и они должны всегда докладывать, куда идут, и возвращаться к одиннадцати часам. Я так понимаю, что Рональд провожает Роуз до дома после каждой прогулки, но обниматься в кустарнике, растущем вдоль переулка, зимой холодно и неудобно. Девочка сделала несколько завистливых замечаний о комнате в «Белом олене», где хороший камин, но я не понимаю, почему я должна помогать ей попасть в беду за счёт Вашей светлости. У меня сложилось впечатление, что отношение миссис Чантер к девушке полностью оправдано. Роуз сказала мне, что пустое бунгало, когда Харвеллы отсутствовали, было огромным искушением для неё и Рона, но что он не смог придумать способ попасть туда, не оставив следов взлома. У миссис Чантер, конечно, имеется ключ, но он всегда находится на связке ключей от «Монрепо» в её кармане.

Мои попытки перевести беседу на любые подробности о фактическом дне убийства до сих пор успехом не увенчались, и я старалась не заходить слишком далеко, чтобы не вызвать подозрений.

Надеюсь, что Вы не посчитаете чрезмерным, что я пообедала сегодня ростбифом, поскольку это был table d’hôte [175] по специальной цене.

Постараюсь выслать следующий отчёт как можно скорее.

Искренне Ваша,

Дж. Л. Манго

Отчёт мисс Джульетты Манго лорду Уимзи:

Четверг, 19 марта

Спешу выслать отчёт Вашей светлости, поскольку я обнаружила кое-что, имеющее БОЛЬШОЕ ЗНАЧЕНИЕ. Этим утром Роуз пришла на примерку, и в ходе длинной беседы она рассказала мне, что ЭТО НЕ ОНА прислуживала миссис Харвелл в вечер её смерти!!!

Кажется, произошло вот что. Вечер четверга — обычное время встреч Роуз с Роном, а именно этот четверг они ждали с особым нетерпением, потому что родители Рона собирались на день встречи полка Британского легиона и, таким образом, дом Рона должен был пустовать. Когда неожиданно приехала миссис Харвелл и попросила услуг Роуз, та оказалась в затруднении. Она не могла просто сказать миссис Чантер, что не хочет провести вечер в «Розовом коттедже», потому что не хотела раскрывать причину. Поэтому она попросила молодую подружку сделать за неё вечернюю работу.

Она сказала мне, что чуть не умерла со страху, когда её допрашивал лорд Питер, и боялась, что ей придётся сказать правду в присутствии матери, и разразится ужасный скандал. Она думает, что лорд Питер понял, что она лгала, потому что она не смогла «вспомнить» то, что фактически никогда не видела: содержимое продовольственной корзины.

Однако, когда миссис Харвелл ждала Роуз тем вечером, приходила молодая девушка по имени Мэри Моулс. Мэри только что окончила школу, ей только четырнадцать. У меня сложилось впечатление, что Мэри «предана» Роуз и сделает для неё всё, что та попросит. Роуз уговорила её сходить в «Розовый коттедж», чтобы они с Роном смогли встретиться, как запланировали. Роуз узнала от Мэри, что миссис Харвелл попросила, чтобы та накрыла на стол, а затем послала её с поручением, которое девочка выполнить не смогла. Я не могу придумать способ поговорить с Мэри, не раскрывая своего «прикрытия» как театрального костюмера. Позвоню вечером для получения дальнейших инструкций.

Искренне Ваша,

Дж. Л. Манго

15

В какой эпохе иль в каком народе

Женитьба, хоть когда, была не в моде?

Сэмюэль Батлер [176]

— Харриет, кое-что произошло. — Питер вошёл в библиотеку, где Харриет с усердием школяра изучала отчёты по вскрытию трупов.

Она услышала в голосе Питера нотку, которая заставила её захлопнуть блокнот, встать из-за стола и подойти к нему.

— Бантер предупредил об уходе.

— О, Питер, нет! Почему? Это из-за меня?

— Почему ты так думаешь?

— Ну, очевидно, что ему стало труднее, когда его хозяин женился. Хелен даже предложила, чтобы я его уволила — я рассказывала? Но мне казалось, что мы с ним нашли понимание. Мне ненавистна сама мысль, что я…

— Ну, это связано с тобой, но не так, как ты думаешь. Причиной стало наше счастье. Теперь Бантер сам хочет жениться.

— О, но ведь это хорошая новость! Замечательная! — воскликнула Харриет.

— Да, конечно. Совершенно верно. Скотски эгоистично с моей стороны не радоваться, но Боже мой, Харриет, это удар! Даже хуже: он был моей страховкой, если угодно, против того, чтобы заставлять страдать тебя, если мои нервы снова пойдут вразнос. Я знал, что Бантер всегда готов принять на себя главный удар, а ты можешь переждать в стороне, пока всё не кончится. А теперь не знаю…

— Я готова принять главный удар, — сказала Харриет. — В радости и в печали, Питер, в болезни или в здравии, — разве не помнишь?

— Отлично помню, но лучше бы у тебя было поменьше печалей и болезней, которые надо преодолевать.

— Но Питер, разве Бантеру обязательно уходить от нас, если он женится? Разве джентльмен для джентльмена — своего рода духовенство, дающее обет безбрачия? Ведь есть женатые слуги… Или он просто хочет уйти?

— Нет, не хочет. Он оказал мне честь тем, что страдает так же, как и я. Но всё равно, не вижу выхода. Работа Бантера действительно предполагает, что он постоянно находится под одной крышей со мной.

— Что обычно происходит, когда слуга женится? — спросила Харриет.

— Ну, они обычно женятся на ком-то из слуг. Тогда либо они увольняются и переходят в дом, где требуется семейная пара — повариха и садовник, например, — или один из них устраивается на работу и содержит обоих.

— Разве мы не можем это устроить?

— Бантер собирается женится не на слуге. Молодая женщина, кажется, фотограф. Но нельзя же устроить её жить здесь в качестве своего рода постоянного гостя дома.

— Ага, — сказала Харриет. — Думаю, что встречала её. А что говорит она?

— Фактически Бантер её ещё не спрашивал. Я имею в виду, не делал формального предложения. Сначала поговорил со мной.

— Питер, это возмутительно!

— Да? Возможно. Правда, Харриет, я настолько сбит с толку, что не знаю, что и думать.

— Вы придерживаетесь довольно викторианских взглядов, милорд, — сказала Харриет. — Давай подождём и посмотрим, какой ответ получит Бантер, а я тем временем подумаю о каком-нибудь решении.

— Да, — сказал он. — Ты не против, если я немного поиграю? — Он подошёл к роялю и поднял крышку.

— Музыка обладает магической силой?

— А у меня сегодня вечером чрезвычайно встревоженная душа. [177]

— Какую страсть не может музыка разжечь иль успокоить? [178] Играй!

— Сегодня вечером Бантер сделал нам весьма странный комплимент, — сказал Питер, чуть изменившимся голосом. — Он сказал, что раньше не мог и предположить, что можно сочетать физическую страсть и дружбу.

И прежде, чем Харриет успела ответить, он уселся за клавиши и погрузился в сложную и замысловатую фугу.

Отчёт мисс Джульетты Манго лорду Уимзи:

Четверг, 19 марта

События развиваются очень интересно. Прежде, чем я позвонила, как собиралась, за инструкциями Вашей светлости, Роуз Чантер пришла ко мне вместе с Мэри Моулс. Эти две девушки решили посоветоваться со мной по поводу того, что им теперь делать, — как с человеком, который лучше знает жизнь и который не расскажет миссис Чантер или каким-то другим способом не раскроет ей секрет Роуз. Они обе, как Вы можете предположить, милорд, глубоко взволнованы ситуацией, в которую попали, а Мэри просто подавлена. Она понимает, конечно, что является последним человеком, который видел миссис Харвелл живой, и боится, что её обвинят в обмане и замалчивании информации. С другой стороны, понятно, что она полностью находится под влиянием Роуз, которой поклялась хранить тайну, и Роуз заставляет её держать слово.

Вот что рассказала Мэри про фатальный вечер. Она пришла в «Розовый коттедж» и представилась миссис Харвелл. Она очень нервничала и была почти уверена, что её отправят восвояси. Она сказала миссис Харвелл, что пришла сделать то, что должна делать Роуз, поскольку Роуз нездорова. Миссис Харвелл казалась очень нервной. Она велела быстро накрывать на стол, хотя было лишь пять часов. Она велела Мэри сервировать стол, а сама распаковывала корзину.

Затем миссис Харвелл рассердилась на Мэри, потому что та действовала неправильно. Миссис Харвелл обозвала её дурочкой. Я так понимаю, что Мэри никогда не видела, как сервировать настоящий стол, не знала, как свернуть салфетки или в какой последовательности выкладывать ножи и вилки, и тому подобное. Но когда миссис Харвелл поняла, что девочка действительно не знает, что от неё требуется, и увидела, как та огорчена, она велела Мэри не расстраиваться и показала ей в точности, что нужно, — в результате они накрыли стол вместе. Это было так красиво, сказала Мэри.

Но затем стала понятна необходимость спешки. Миссис Харвелл дала Мэри записку и деньги на проезд в поезде и попросила, чтобы та немедленно отвезла её в Лондон по указанному адресу. Она сказала, что не сумела связаться сама из-за неработающего телефона. Она сказала, что пробовала звонить весь день, но, если Мэри отправится прямо сейчас и попадёт на поезд в пять тридцать, то успеет вовремя. Мэри очень испугалась. Она не могла поехать в Лондон, не опоздав вернуться домой ко времени, когда её ждала мать — та считала, что девочка пьёт чай у подруги. Другая проблема заключалась в том, что она никогда не была в Лондоне за исключением одного случая, когда в шестилетнем возрасте посетила зоопарк вместе со своим дядей (подарок на день рождения), и она не представляла, как найти в Лондоне какой-нибудь дом.

С другой стороны, она боялась вновь рассердить миссис Харвелл, поэтому взяла записку, ушла из бунгало и принялась искать Роуз, чтобы отдать ей записку и деньги на дорогу и попросить самой съездить в Лондон.

Оказалось, что Роуз не доверилась полностью никому, даже Мэри, потому что Мэри не знала, что Роуз находится в доме Рональда, и бегала по деревне, проверяя все места, где та могла быть. Когда, наконец, она перехватила Роуз и Рона, идущих домой после вечера любви, было почти восемь часов — слишком поздно, чтобы доставить приглашение на ужин. Роуз велела Мэри идти домой. «А что делать с запиской?» — спросила Мэри. «Выбрось, избавься от неё», — велела Роуз.

«Но что я скажу, когда миссис Харвелл захочет узнать, что произошло с запиской?» — спросила Мэри. Роуз ответила, что она ничего не обнаружит в течение нескольких дней, а затем никогда не сможет быть уверена, сказал ли правду человек, заявивший, что не получал записки. «Не станет же она первой поднимать шум из-за свидания, — сказала Роуз. — А ты всегда сможешь сказать, что потеряла записку, поэтому потеряй её сейчас — возьми и выброси».

НО МЭРИ СОХРАНИЛА ЕЁ И СПРЯТАЛА. Деньги на поезд, которые ей дали, также беспокоили её совесть, пока она не опустила их в ящик для сбора «Армии спасения».

Она очень встревожилась из-за событий того вечера, милорд. Я бы сказала, что она — исключительно глупая женщина, если бы не помнила, что она ещё девочка. Поскольку у меня есть причина знать, милорд, что молодой девушке очень легко навлечь на себя проблемы с законом.

Итак, проблема, с которой они пришли ко мне, милорд, состоит в следующем. Что делать с запиской? Роуз настаивает на её уничтожении, но Мэри очень боится сделать что-нибудь такое, что, если будет обнаружено, вовлечёт её в ещё большие неприятности. Это убийство поставило их в очень сложную ситуацию. Когда Вы подробно расспрашивали Роуз о корзине и столе, она слишком хорошо поняла, какую глубокую яму сама себе вырыла, и что Мэри тоже по уши во всём этом, но она всё ещё совершенно не желает чистосердечно признаться во всём открыто. У меня создалось впечатление, милорд, что она боится своих родителей сильнее, чем полицию.

Однако мне пришло в голову предложить, чтобы они передали записку Вам, а Вы найдёте способ, чтобы сведения попали в руки полиции, но о них не узнал никто в Хэмптоне. Я призналась в небольшом знакомстве с Вами, милорд, и предложила передать записку Вам. Девочки ушли, чтобы хорошенько подумать.

Я останусь здесь ещё на день, чтобы посмотреть, что из этого выйдет.

Искренне Ваша,

Дж. Л. Манго

— Благословенно и бесценно иметь умных слуг, — сказал лорд Уимзи.

Леди Питер Уимзи передаёт свои наилучшие пожелания мисс Фэншоу и будет очень благодарна, если она сможет зайти на Одли-Сквер в ближайшее удобное время.

— Сразу скажу вам, — начала мисс Фэншоу, поворачиваясь, чтобы встретить Харриет, когда та входила в гостиную, — что я ответила отказом на предложение Мервина.

— Это никоим образом не моё дело, — медленно сказала Харриет, и вы имеете полное право велеть мне заниматься своими делами.

— О, я не против рассказать вам, с чего бы? Я не приехала бы, если бы стеснялась этого. Я действительно не понимала, какой это удар, какая боль — бросить лорда Питера. Я имею в виду, я понимаю, что иметь приличного хозяина и хорошую надёжную работу — это счастье, но не ожидала, что работа эта — дело сердца, если вы понимаете, что я имею в виду.

— Я действительно понимаю. Питер также воспринял это ужасно — они оба бродят по дому, оставляя кровавые следы, как раненые призраки.

— Ну вот, теперь они смогут прекратить это, — сказала мисс Фэншоу. — Я передумала. Мервин может оставаться здесь.

— Не думаю, что это возвратит всё в прежнее состояние, — сказала Харриет. — Не говоря уже о том, что это очень болезненно для вас обоих.

— У меня имеется небольшой жизненный опыт, — сказала мисс Фэншоу. — Не думаю, что хорошо вступать в брак, принося огромные жертвы. Это слишком поднимает ставки для другого. Вместо того, чтобы просто сделать кого-то счастливым, нужно сделать его настолько счастливым, чтобы восполнить потерю. А кроме того, потери и приобретения обычно стоят в отдельных колонках, и одно не отменяет другого.

— Это очень разумно.

— Вы действительно так думаете? Моя мать говорит, что с моей стороны это жестоко. Но я не смогу вынести, если Мервин сделает что-то для меня, за что я потом должна быть ему вечно благодарной. Не думаю, что я отношусь к благодарному типу людей.

— Я тоже! — воскликнула Харриет. — Слушайте, не хочу говорить о жестокосердии, а предлагаю просто попробовать проявить небольшую женскую изворотливость. Вы готовы вновь надеть пальто и пройтись со мной?

Харриет повела гостью вниз на цокольный этаж дома. Коридор от нижней лестничной площадки привёл их к помещению между дверью, ведущей в область перед домом, и дверью в сад. Левые и правые двери, обитые зелёным сукном, отделяли помещения для слуг, кухню и кладовые. Застеклённая дверь вела на кирпичную дорожку, идущую по саду мимо скульптур дельфина и купидона в пустом бассейне декоративного фонтана. В отсутствии воды именно дельфин выглядел не в своей тарелке, зато, когда фонтан работал, купидон, должно быть, страдал от избытка влаги. Как и в большинстве лондонских садов, имелся маленький прямоугольник травы, окружённый цветочными бордюрами. Противоположный конец заслоняла большая старая яблоня, а дальше располагалась конюшня. По влажной дорожке и под каплями, стекающими с яблони, женщины подошли к двери конюшни. Харриет достала ключ, и они вошли. Они оказались в большом помещении с покрытым пылью полом, в одном конце которого стоял «даймлер», а рядом имелись двустворчатые гаражные ворота. На полках и на верстаке лежали слесарные и садовые инструменты, у стены стояли канистры с бензином и запасные шины. Но автомобиль со своими причиндалами занимал только треть пространства. Оставшееся место было разделено на стойла с кормушками на стенах, и комнату для хранения упряжи. Около последней начиналась деревянная лестница, ведущая на следующий этаж. Женщины поднялись наверх.

После сумрака почти лишённого окон пространства этажом ниже верхняя комната казалась светлой. И вновь она шла на всю длину и ширину здания, но по обеим сторонам были окна. С одной стороны из них видны были ветви яблони, которая в своём нынешнем безлистом состоянии позволяла видеть дальний конец главного дома. С другой стороны окна выходили на небольшой переулок с конюшнями, замощённый, чистенький и очень живописный, который шёл позади больших зданий параллельно улице. Когда строились основные здания, ряд конюшенных построек позади них являлся необходимостью: люди держали там лошадей и экипажи. Для лошадей нужны были конюшни и конюхи. Теперь же на первых этажах размещались гаражи, а выше — квартиры, или же это были миниатюрные дома с большими окнами на месте ворот и дверей в стойла. Напротив гордый владелец посадил плющ, обвивающий оконные коробки.

Мисс Фэншоу, держа руки в карманах пальто, прошлась по комнате, выглядывая из каждого окна. В одном конце комнаты имелся небольшой викторианский камин, решётка которого поначалу оказалась заполнена прутьями, натасканными компанией слишком оптимистичных галок, а затем брошенными и покрытыми обвалившейся сажей. Широкие старые половицы были покрыты толстым слоем пыли, в которой чётко отпечатывались следы двух женщин. Ещё одна лестница, более крутая, вела ещё выше, и Харриет направилась к ней.

Наверху подряд шло несколько мансард, в каждой имелось небольшое окно, выходящее на улицу. Железный остов кровати, одиноко ржавеющий в одной из них, свидетельствовал, что здесь конюхи спали. Без печей и при свечах. Но окна были симпатичными георгианскими «саше» [179] с квадратными стёклами и узкими разделителями. Коридор, который связывал мансарды, освещался через грязные окна в крыше. Сада не было видно. Харриет и всё ещё молчаливая мисс Фэншоу вновь спустились на второй этаж.

Мисс Фэншоу вопросительно посмотрела на Харриет.

— Можно разделить гаражное пространство и сделать настоящую парадную дверь в здание с собственным адресом, — сказала Харриет.

— Да, полагаю, это можно сделать, — уклончиво согласилась мисс Фэншоу.

Харриет сделала решительный шаг:

— Лорд Питер мог бы позволить себе привести всё это в порядок и сделать очень миленьким, — сказала она. — Думаю, тут можно устроить хороший коттедж с тремя спальнями и прекрасной гостиной здесь, а кухню и столовую разместить внизу. Можно провести сюда звонок из дома, и Бантеру придётся сделать лишь несколько шагов. Что вы думаете по этому поводу?

— Вы предлагаете это нам, леди Питер?

— Полагаю, Питер должен это сделать. Я ему ещё ничего не говорила. Я хотела сначала узнать ваше мнение, прежде, чем вспугивать зайца. И я спрашиваю вас, считаете ли вы, что это сработает, смогли бы вы жить здесь?

— Мервин об этом знает?

— Нет, это чисто женский секрет. Попытка найти практическое решение.

— Я и не думала, что таковое может существовать. А вы действительно сможете без всего этого обойтись?

— Ну, в настоящее время оно приносит пользу разве что паукам. Питер наймёт архитектора, вы, — вы и Бантер — решите, как вы хотели бы…

— Не думаю, что я разбираюсь в дизайне и прочем. — Мисс Фэншоу, казалось, одолевали сомнения.

— Моя свекровь была бы на седьмом небе, если бы только мы попросили её подобрать колер и отделку, — сказала Харриет, внутренне улыбаясь при мысли дать полную свободу вдовствующей герцогине.

Мисс Фэншоу дошла до конца комнаты и долго смотрела на яблоню в саду.

— Я вижу в этом своего рода выход, — сказала она. — Для Мервина это стало бы решением квадратуры круга. [180] И очень любезно с вашей стороны сделать нам подобное предложение. Но не думаю, что это может сработать, если вы и я не сможем преодолеть любые трудности, которые неизбежно возникнут, то есть, если мы не станем хорошими друзьями.

— Я предвкушаю это, — сказала Харриет, протягивая руку.

— Ты не очень-то спешил последовать моему примеру с женитьбой, старина, — сказал достопочтенный Фредди Арбутнот. — Не мог понять, что же ты ждал столько времени, пока сам не встретил её.

— Рад, что ты её оценил, — сказал Уимзи, слегка, наклоняясь над столом, чтобы снова наполнить бокал Фредди шампанским. — Моя семья резко разделилась по этому поводу. Денвер продолжает следить за ней как за возможной племенной кобылкой, так же как Сент-Джордж, поскольку это позволило бы ему отлынивать от всех обязанностей. Герцогиня выражает нам обоим самое ледяное неодобрение, а мать без перерыва поёт славословия. Бантер не может прийти к окончательному мнению и решил уйти от меня… А мне так нужно всеобщее согласие.

— Жаль слышать о Бантере, — сказал Фредди. — Это удар. Он всегда был с тобой, разве не так? А в чём проблема?

— Каков хозяин, таков слуга. Он сам хочет жениться.

— О, понимаю. Паршиво для тебя. И ты не можешь попытаться остановить его, не так ли? Но ладно, Уимзи, я собирался поговорить не о Харриет, а о Харвелле. Она передала мне, что ты хотел ознакомиться со слухами насчёт него.

— Да. Что-нибудь нашлось для меня?

— Ты прав. Он занимал деньги. Довольно много. Ты знаешь, что у него имеется интерес к театру Крэнбоурн?

— Не могу сказать, что знаю. Продолжай.

— Он — участник консорциума, который купил безусловное право собственности семь лет назад. Безусловное право собственности — это серьёзное финансовое обеспечение, не какой-то там интерес к пьесам. Так или иначе, недавно Харвелл попросил ссуду на короткий срок и использовал свои акции в Крэнбоурне как залог. Кажется, он нуждался в деньгах, чтобы начать постановку этой новой пьесы Эймери, а его фонды были связаны в текущих постановках. Так это или не так, именно это он рассказал моим друзьям в Сити. Они нашли ему деньги — его положение считается прочным. А можно спросить, чем вызван этот интерес?

— О, понимаешь, жена парня убита, и все начинают испытывать гигантское любопытство ко всему, связанному с мужем.

— Очень противное дело. Невозможно не чувствовать жалости к человеку. Прекрасная леди. Конечно, тут речь о любви, а не о деньгах, Уимзи.

— Иногда они так прочно между собой перепутываются.

— Мм. Наверное, ты прав. Обе стороны очень важны. Понимаешь это, когда женишься.

— У вас с Рэйчел всё нормально? — резко спросил Уимзи и в упор посмотрел на друга.

— На высшем уровне, спасибо. Я только подумал с сожалением о плате за обучение в школе, о приданом и прочем. Ничего, со временем привыкну. Я всегда считал, что ты — холостяк от Бога, и всегда будешь отделять постель и дела — готов был пари держать, — а теперь смотри, как оно обернулось!

— Ну, можешь вытаскивать Харриет в любое время на ланч, с её согласия, разумеется. Я понял, что ей нравится с тобой поболтать.

— Очень рад это слышать. На самом деле очень неловко разговаривать с мозговитой женщиной. Не знаешь, что сказать.

— Разговаривай с нею, как с мужчиной, — сказал Уимзи. — А теперь извини, я должен мчаться в Скотланд-Ярд.

— Рад видеть тебя, Питер, — сказал Чарльз Паркер. — Ты помнишь, что Харвелл сделал туманное предположение, что тайным гостем на обеде мог быть Гастон Шаппарель?

— На основании лишь того, как тот смотрел неё? Конечно, помню. Мне тут пришло в голову, что, в конце концов, Харвелл и платил тому парню, чтобы он смотрел на неё.

— Ну, ты же знаешь, что полицейский — раб рутины. Я послал кое-кого, чтобы расспросить, где он был тем вечером…

— И он говорит, что был где-то в другом месте, как я понимаю?

— Да, но не говорит, где.

— Ему объяснили, насколько всё это важно?

— Естественно. Он говорит, что это — вопрос чести. Я привёз его в Ярд, чтобы попытаться вызвать в нём благоговейный трепет, но с тем же успехом я мог рассчитывать вызвать его в кирпичной стене. Не хочешь попытаться?

— Попробую, Чарльз, но почему я должен преуспеть там, где не смогли вы?

— О, Питер, это больше по твоей части.

Шаппарель был обнаружен (с помощью своего повара) в «Гарике». [181] Он предложил Уимзи выпить, и они обосновались в углу курительной. Позади стула Шаппареля огромный портрет Дэвида Гаррика в маскарадном костюме затмил слегка утрированное одеяние француза: его слишком замысловатый галстук, безвкусные гвоздики, короткие гетры и обувь из змеиной кожи.

— Бесполезно просить меня, лорд Питер, — сказал он. — Не было смысла полицейскому спрашивать меня, и нет смысла вам затевать, — как вы это называете? — мужской разговор.

— Это довольно серьёзное дело, — заметил Уимзи. — У меня нет ни малейших оснований думать, что вы причастны к смерти миссис Харвелл, но если вы не скажете полиции, где вы были, они решат или обвинить вас в убийстве, или просто начнут вам везде ставить палки в колёса. В сравнении с затруднениями, которые это вызовет, признание, что вы были там, где не должны были быть…

— Затруднения для меня, если я расскажу вам, это просто une bagatelle [182] — сказал Шаппарель. — Это даже полезно для профессии. Женщины любят ту frisson, [183] которая возникает, когда их рисует известный соблазнитель. Но для леди, с которой я провёл ночь, эти затруднения не будут небольшими.

— Замужняя женщина, как я понимаю?

Шаппарель наклонил голову.

— Смотрите, старина, мы должны найти какой-то обходной путь, — сказал Уимзи. — Иначе вас вызовут в суд, вы откажетесь давать показания и можете оказаться в тюрьме за неуважение к суду.

— Я не знаю законов англичан, — сказал Шаппарель. — Но законы чести запрещают мне марать грязью имя женщины. Если я должен пойти в тюрьму, tant pis, [184] я пойду в тюрьму!

— Но если бы кто-нибудь мог в тайне попросить, чтобы эта женщина сказала, были вы с ней или нет, и если бы она сказала да, то не было бы необходимости ни в каком нарушении закона. Вопрос отпал бы.

— Вы можете представить себе, милорд, как эта леди будет скомпрометирована, если проследят визит полиции?

— Я хочу предложить вам, — сказал Питер, — доверить мне подробности вечера 27-ого и имя леди. Тогда я нашёл бы способ с предельной деликатностью попросить её подтвердить ваши слова, а инспектор Паркер поверит мне на слово, что ваше алиби подтверждено.

Шаппарель некоторое время размышлял. Затем он сказал:

— Это всё показуха — моя репутация у женщин. Если бы я рисовал женщин в Париже, ничего бы и возникнуть не могло. Француженка ожидает, что ею серьёзно восхищаются, и воспринимает это как должное. Но эти ваши несчастные холодные английские красотки… для них это — острые ощущения, бодрящие кровь, когда кто-то смотрит на них в течение двух секунд подряд. Поэтому я пристально смотрю на них, отпускаю несколько ремарок, и через некоторое время они уже говорят мне, что никто никогда не понимал их так, как я. Всё это вызывает жалость, лорд Питер. Если им холодно, этим английским женщинам, то это потому, что они заморожены пренебрежением.

— Это совершенно верно, — рефлексивно ответил Уимзи. — Английская склонность к этикету и закрытости может так же легко скрывать неприветливость и безразличие, как и страсть.

— Именно поэтому ваших соотечественников так интересно рисовать. Если нет скрытности, то где же тогда триумф раскрытия? Но я вот что хочу сказать, милорд: к тем, кого я рисую, я очень редко прикасаюсь. Моя репутация в этой области очень сильно преувеличена. Лишь иногда, когда картина закончена, наступает небольшой кризис. Мадам очень грустно, она не хочет поверить, что все эти пристальные взгляды на неё, всё это приятное внимание к её личности — просто профессионально. Таким образом, может случиться так, что я наношу небольшой прощальный визит, осторожно, как вы понимаете. Я приношу небольшой дар. Подарок за позирование.

— И вечером 27-го в прошлом месяце вы нанесли небольшой визит?

Шаппарель передал Уимзи через стол страничку из записной книжки, на которой было написано имя.

— Пожалуйста, будьте очень gentil, [185] очень осторожны, — сказал он.

— Спасибо. Я не обману ваше доверие. Должен ли я в рамках самозащиты спросить, когда будет закончен портрет моей жены? — в его голосе послышалась усмешка.

— О, но леди Питер — совершенно другой случай, — сказал художник. — Именно Ла Брюиэр, мой соотечественник, сказал: «Тот, кто влюбляется в дурнушку, влюбляется со всей силой страсти». [186] Я не стою на пути настоящих чувств, лорд Питер, как держался бы в стороне от лавины или жерла вулкана.

Миссис Хартли-Скеффингтон приняла лорда Питера в скучной, но очень модной гостиной. Его вопрос глубоко её взволновал.

— Как я могу признаться в таких вещах, лорд Питер? Мой муж разведётся со мной, — сказала она, — и для меня всё будет кончено. Никто не станет принимать разведённую женщину и общаться с нею.

— Если вы подтвердите алиби Шаппареля, — сказал лорд Питер, — тогда для полиции он больше не представляет интереса. Вот если вы его не подтвердите, ему, возможно, придётся давать показания под присягой и публично. Отказ в этой ситуации может иметь очень серьёзные последствия.

Она отвернулась в сторону. Он спокойно ждал, пока она боролась с собой. Затем она вновь повернулась к нему.

— Он был со мной тем вечером, — произнесла она шёпотом.

— Мне очень жаль причинять вам боль или неудобства, но я должен спросить вас, где и когда точно вы были с ним.

— Он приехал ко мне в пять часов или несколько минут спустя. А ушёл до рассвета, чуть раньше пяти утра.

— И где это было?

Она густо покраснела:

— Мы были в лодочном клубе. У нас с мужем есть лодка в Уэйбридже. Катер со спальными местами… Перед Пасхой там очень мало людей…

— Спасибо, — сказал лорд Питер, — вот и всё, с этим вопросом покончено.

Он встал, чтобы уйти.

— Подождите, лорд Питер. Из того, что он сказал, как бы намёком, у меня есть причина полагать, что мистер Шаппарель видел бедную миссис Харвелл незадолго до того, как приехал ко мне. Я так боюсь, лорд Питер.

— Но вы совершенно уверены, что Шаппарель был с вами в пять?

— О да. Я постоянно смотрела на часы… Прости меня, Господи! Я так его ждала!

— Тогда знайте, что он не мог иметь никакого отношения к тому, что случилось с миссис Харвелл, — после пяти часов она была жива. Шаппарель вне подозрений, и поэтому, миссис Хартли-Скеффингтон, вам тоже нечего опасаться. Не волнуйтесь.

— Вот и ладно. Мы арестуем Клода Эймери, — сказал старший инспектор Паркер, когда Питер, не называя имён, сообщил ему, что полностью удовлетворён проверкой.

— Мне бы очень не хотелось видеть, как ты делаешь глупые ошибки, Чарльз, — печально сказал лорд Питер. — Ты обнаружил серьёзные улики против Эймери?

— Что ты назвал бы серьёзными уликами?

— Его отпечатки в спальне? Нет? Я так и думал. Против Эймери нет ничего кроме его же собственной истории.

— Которую он и так уже менял под давлением и, думаю, изменит снова, когда мы найдём новые улики… О, между прочим, мы нашли собаку. Горло перерезано, а тело зарыто в компостной куче.

— Фу. Но, Чарльз, попытайся представить Эймери, проделывающего всё это.

— Это не намного тяжелее, чем вообразить то, что он нам насочинял: его ночные гуляния в окрестностях без особых причин. Мы отбросили всех, кто может быть отброшен, и что осталось, Уимзи? Эймери!

— Ну, мы можем рассмотреть другую часть улик, Чарльз. Надевай шляпу и поедем ко мне домой — я покажу тебе докладные письма от личной горничной Харриет, которая находится в Хэмптоне, играя чужую роль.

В холле Уимзи и Чарльза встретил Бантер.

— Согласно вашим инструкциям, я посетил аукцион в «Найт Фрэнк и Ратли», [187] милорд, — сказал Бантер. — Мы приобрели первое издание «Алисы в стране чудес». [188] Однако я взял на себя смелость заплатить немного свыше той суммы, которую вы называли.

— Превосходно. Не предполагал, что она доберётся до тысячи.

— Девятьсот сорок пять, милорд.

— Ты поступил совершенно правильно, Бантер. Сделай милость, не упоминай про неё её светлости — хочу сделать ей сюрприз на день рождения.

— Очень хорошо, милорд. Манго возвратилась в состоянии некоторого волнения, если мне позволено высказать своё мнение.

— Превосходно, — сказал лорд Питер. — Мы выслушаем её сразу. Скажи ей, чтобы пришла в библиотеку через десять минут.

— Очень хорошо, милорд.

— О, и будь там сам, Бантер. Это военный совет.

Питер снял пальто и шляпу и направился вверх по лестнице в поисках Харриет. Он обнаружил её в библиотеке, безмятежно читающую «Руководство по судебной медицине» Маркхэма.

— Тебе придётся прерваться из-за появления новостей, — сказал он. — Готовься встретить свою судьбу. [189] Ну, не твою, конечно, но вполне вероятно, чью-то. А вот и Чарльз.

— Как приятно видеть вас, Чарльз.

Питер вручил ему два отчёта Манго.

— Ждёшь, что Манго обнаружит что-то глубоко разоблачительное? — спросила Харриет. Она прониклась внезапным энтузиазмом Питера.

— Я ожидаю, что она выяснит личность человека, с которым намеревалась пообедать Розамунда Харвелл, — сказал Питер. — Джокер в колоде. Человек, который, кем бы он ни был, способен заменить Клода Эймери в качестве главного подозреваемого. Посмотрим. Ага, а вот и наша героиня-победительница. Входи, Манго, и садись. Это — старший инспектор Паркер. Он отвечает за расследование. Я показал ему твои письма.

— Я не буду садиться, милорд, если вы не возражаете, — чопорно произнесла Манго.

— Как угодно. А теперь расскажи нам всё.

— Итак, милорд, миледи, старший инспектор, мистер Бантер, это было не слишком легко. Я решила получить записку непосредственно от Мэри, а не пользоваться посредничеством Роуз. Возможно, я не совсем справедлива к Роуз, но мне казалось, что эта записка была для неё большой помехой. Именно из-за этой записки Мэри была так напугана своим обещанием не выдавать Роуз. Без записки оставался лишь маленький секрет между двумя девушками, позволивший одной из них устроить себе спокойный личный вечерок. При наличии же записки… в общем, Роуз просила Мэри её уничтожить… Так или иначе, мне удалось устранить Роуз. Я выяснила, что они делают на следующее утро, то есть сегодняшним утром. Роуз должна была сидеть с больным отцом, пока её мать ходит по магазинам, а Мэри обещала заняться дома глажкой.

Поэтому этим утром я отправилась к Мэри, и как только она оказалась со мной наедине и без зоркого присмотра со стороны Роуз, она бросилась наверх и принесла мне записку. «Вы даже не представляете, какое облегчение я испытала избавившись от неё, — сказала она. — С тех пор, как она у меня, мисс Манго, меня преследуют кошмары».

— Тревога убивает нас, Манго, — сказал лорд Питер. — Кому она адресована?

— Посмотрите сами, милорд, — сказала Манго. — Она достала из сумки маленький конверт и вручила его лорду Питеру.

Он взял его так, чтобы все могли его видеть. Это был конверт из сиреневой бумаги, на котором крупным и чётким почерком было написано: Лоуренсу Харвеллу, эсквайру.

Наступила тишина. Затем Питер взял нож для бумаг и вскрыл конверт. Клапан был лишь слегка приклеен и легко откинулся.

— Перчатки, Бантер.

Бантер принёс пару тонких замшевых перчаток, и Питер надел их. Затем он достал из конверта листок бумаги и расстелил его на столе. Все четверо склонились, чтобы прочитать его.

Любимейший Лоуренс,

Скучаю по тебе ужасно. Пожалуйста, приезжай на ужин сегодня вечером, а завтра утром мы сможем вернуться домой вместе.

Твоя Роза Мира,

Розамунда

— Знаете, — сказал Питер, — если бы не это проклятое алиби, я мог бы в точности сказать, что произошло. В точности. По всей видимости, не настоящее убийство, разве ты не согласен, Чарльз? Непредумышленное убийство, как в том случае, о котором Харриет вычитала на днях в «Таймс». В конце концов, бедняга ведь не получил это письмо. Предположим, он неожиданно приезжает и видит жену в красивом белом платье и стол, накрытый на двоих…

Харриет встретилась глазами с Манго, и обе женщины слегка нахмурились.

— Питер, и на ней был…? — начала Харриет.

— Нет-нет, он этого не делал, — упрямо заявил Чарльз. — Жертву видели живой через час после того, как Харвелл уже оказался в своей квартире, которая затем оставалась запертой всю ночь. Мы уже много раз беседовали с теми швейцарами из вестибюля и не смогли поколебать их показаний. Ты облаиваешь не то дерево, Уимзи.

— Не может быть, — печально сказал Уимзи. — Есть что-то, что мы проглядели, Чарльз.

— Факт состоит в том, что у Харвелла есть алиби, а у Эймери нет, — сказал Чарльз. — Можешь пойти со мной завтра и попытать счастья с теми швейцарами ещё раз, если хочешь. Я не упёртый человек. Но эти разговоры никуда не ведут.

— Хорошо, попробую, если можно. Ты останешься выпить?

— Как обычно, старший инспектор? — спросил Бантер, — плавно переходя от коллеги вновь к слуге. Манго начала поспешно ретироваться.

— О, Манго, — остановил её лорд Питер. — Ты славно потрудилась. Превосходная работа. Мы все очень благодарны тебе.

После чего Манго густо покраснела и выбежала из комнаты.

Значительно позже, когда Питер рассматривал новую покупку около камина в библиотеке, послышался робкий стук в дверь.

— Войдите, — сказал лорд Питер самым зверским тоном, на который был способен, и заранее злясь на любого, кто бы это ни был. — О, это ты, Манго. Леди Питер легла спать. Отложи всё до утра.

Девушка продолжала стоять, хотя выглядела испуганной.

— Что случилось? — спросил он гораздо более мягко.

— Дело в том, что я, милорд… Я просто не могла сдержать удивление… это, конечно, не моё дело, говорить такие вещи, но…

— Не глупи, Манго, — сказал лорд Питер, вставляя монокль и уставившись на девушку. — Просто скажи то, что собиралась. Я не ем слуг.

— Милорд, может ли это быть простым совпадением — Фиби Сагден? Я имею в виду, что она, кажется, не была поблизости от Хэмптона, но, так или иначе, когда случается что-то ужасное в соседнем доме, невозможно не задаться вопросом…

— О чём это ты, Манго? Что за Фиби Сагден? Как она вписывается в общую картину?

— Я не уверена, что она вписывается, милорд, но…

— Сагден — это имя хозяев «Монрепо»? Работодатели миссис Чантер?

— Их дочь, милорд.

— Некая Фиби. И что с ней?

— Она исчезла, милорд. Полиция дала объявление и прочее.

— Ну да, Манго, это действительно кажется странным совпадением. Мне придётся спросить об этом Чарльза. Я не знал.

— О, сэр, разве вы не видели всех этих газетных заголовков?

— Заголовков? О Фиби Сагден? Нет, не видел.

— Да нет же, видели, сэр. Должны были. Фиби Сагден — это её настоящее имя, сэр. А её сценический псевдоним — Глория Таллэнт.

— О Боже, какой же я глупец! Необходимо немедленно связаться с Чарльзом. Хотя нет, уже поздно, а он — семейный человек. При первых же признаках рассвета… Большое спасибо, Манго.

— Не за что, сэр. Я сказала бы раньше, только я думала, что вы и так знаете. В Хэмптоне это вызвало намного больше толков, сэр, чем смерть миссис Харвелл, потому что Фиби — местная девушка, и её бедные мать и отец также местные, и она — настоящая звезда, актриса Уэст-Энда.

— Что, по мнению местных, с ней произошло, Манго?

— Похищение, убийство или ещё хуже, сэр, — сказала Манго с лёгкой ноткой удовлетворения.

— Выбирай на вкус, — сказал Питер. — Полагаю, старший инспектор Паркер сможет узнать, как идёт полицейское расследование. Ты не в курсе, когда молодая женщина исчезла?

— Кажется, через неделю после убийства, сэр.

— Но не из Хэмптона? Господи, да что же это я делаю, задавая тебе все эти вопросы, Манго? Когда мне удаётся вонзить во что-нибудь свои зубы, меня начинает нести. Набраться терпения до утра — вот единственное правильное решение. Доброй ночи.

Когда Манго ушла, лорд Питер взял «Таймс» и принялся искать дополнительные подробности в истории о пропавшей актрисе. Он не смог найти никаких упоминаний о ней, но его глаза выхватили из подвала страницы историю о мужчине, обвинённом в нападениях в Санбери. Согласно статье, этот человек оказался в больнице без сознания после дорожного происшествия и окреп для допроса только во вторник. Поэтому широко распространённое мнение, приписывающее ему другие преступления, оказалось опровергнуто, и эти инциденты потребуют нового расследования. Теперь полиция хочет побеседовать с любым, кто видел «сидли сепфайр», [190] который нарушил правила в Санбери ночью 27 февраля.

— Гм, — сказал лорд Питер, откладывая газету на журнальный столик и отправляясь спать.

Спальня была наполнена лунным светом — портьеры полностью отдёрнуты.

— Харриет? — тихо спросил он.

— Действительно я. А кто ещё это может быть? — засмеялась она.

— Я только хотел проверить, спишь ли ты. Задёрнуть портьеры?

— Не ради меня. Я люблю видеть с кровати луну и звёзды.

— Да будет так, Domina. Луна желанья всходит в небе ясном, луна Эдема — полна и прекрасна… [191]

— Прекрати бормотать, Питер, и полезай под одеяло прежде, чем простудишься.

— Уже здесь. Я ещё тебе не надоел?

— Нисколько. Я, кажется, становлюсь ненасытной.

— Великолепно. Я в жене найти желаю то, что в шлюхах есть всегда… Полагаю, что в своё время шлюхи, должно быть, сильно отличались.

— Абсурд, Питер. Ты говоришь глупости…

— Признаки удовлетворённой страсти, [192] — я знаю это, Domina, я знаю.

16

Не отдавайте свою дочь на сцену, миссис Уортингтон, не отдавайте свою дочь на сцену…

Ноэл Кауард

В этом представленье

Актёрами, сказал я, были духи.

И в воздухе, и в воздухе прозрачном,

Свершив свой труд, растаяли они.

Уильям Шекспир [193]

— Ты знала, Харриет, — спросил Питер за завтраком, — что Глория Таллэнт и Фиби Сагден являются или, что более вероятно, являлись одним и тем же человеком?

— Нет, — сказала Харриет, но это кое-что объясняет. Мне всё казалось, что фотографии Глории Таллэнт выглядят знакомыми, и я не понимала почему. Никогда её не видела. Но, Питер, я видела Фиби Сагден.

— В самом деле? А я там был?

— Нет, ты был за границей. Я видела её в «Ритце». Мне её показала Эилунед. Фиби была на ланче с Лоуренсом Харвеллом.

— Я должен увидеть Чарльза, — сказал Питер, прерывая завтрак, и быстро ушёл.

Харриет встала из-за стола после завтрака, перешла к письменному столу и приступила к работе. Вскоре мисс Брейси предстояло оставить вязание и исполнить стаккато на клавишах пишущей машинки. Сцена, до которой добралась Харриет, представляла собой ноктюрн — резервуар ночью. По различным техническим причинам не удалось убрать сцену у Хайгетских прудов, и история развивалась теперь независимо от лондонских рек. Переполненная любовью молодая пара тихо гребла по серебристой поверхность воды, и — когда Харриет оформила сцену, — стала свидетелем медленного всплытия трупа, неприятная бледность которого способна была напугать до смерти. По некоторым причинам на страницах луна сияла ярко, и Харриет наслаждалась красочным описанием неподвижной воды и отражёнными бликами лунного света. Только она успела взять себя в руки и со всей серьёзностью напомнила себе правило, что интерес читателя к описанию падает очень быстро, как в дверях появился Мередит и спросил, дома ли она для мистера Гастона Шаппареля.

— Он здесь? — спросила она удивлённо. — Очень хорошо, Мередит, проводи его наверх.

Но перед тем как пройти в гостиную, она закончила предложение.

Шаппарель рассматривал портретные миниатюры древних Уимзи, которые висели по бокам от каминной полки. Он взял её руку и склонился над ней.

— Простите за вторжение, леди Питер.

— Неужели вам потребуется ещё один сеанс, мистер Шаппарель?

— Нет, дело не в этом. Я нуждаюсь в вашем заступничестве.

— Перед кем? Я готова помочь вам, если смогу.

— Перед мистером Лоуренсом Харвеллом. Я полагаю, что он — ваш друг и друг лорда Питера?

— Мы знакомы, конечно. Не знаю, однако, имею ли я на него хоть какое-то влияние, мистер Шаппарель. Не желаете присесть?

— Я с ума схожу, леди Питер.

И действительно, француз выглядел глубоко взволнованным. Харриет испытала внезапное желание перенестись в Толбойз, который находится отсюда так далеко, что там иногда можно отдохнуть от проблем других людей.

— Что же сделал мистер Харвелл? — спросила она, пытаясь скрыть вздох.

— Речь скорее о том, чего он не сделал или ce qu’il refuse à faire. [194] Видите ли, леди Питер, у меня должна состояться выставка в Академии Рейнолдса — это честь для живущего живописца. Естественно, я очень рад. Мои клиенты очень рады. Сначала их прекрасные лица будут показаны в прекрасном окружении, где все смогут ими восхищаться, и затем инвестиции, которые они сделали, заплатив мне, станут очень выгодными. Все рады, кроме мистера Харвелла. Когда вчера я обратился к нему, чтобы позаимствовать картину на месяц, он отказался. Он даже не желает обсуждать этот вопрос!

— Очень странно, — сказала Харриет.

— Я сказал ему, что выставка будет un coup de foudre, [195] что весь Лондон будет об этом говорить, но он отказывается ещё более catégoriquement. [196] Я говорю ему, что эта картина мне просто необходима, что она — шедевр моего лондонского периода, что без неё вся выставка — это «Гамлет» без принца. Он отвечает, что я фиглярствую, что я продал картину ему и что теперь она меня вообще не касается. Ко мне отнеслись как к бакалейщику, леди Питер, или как к сапожнику.

— Мне очень жаль, мистер Шаппарель. Я понимаю, что мистер Харвелл имеет полное право, но…

— Искусство не собственность, — сказал Шаппарель с достоинством. — Меня никогда ещё так не оскорбляли. Вы не могли бы объяснить ему?

— Не думаю, что смогу. Я лишь слегка знакома с мистером Харвеллом. А отсутствие портрета Харвелла действительно разрушит выставку? Вы написали очень много интересных портретов.

— В нём была уникальная метафизика, — с достоинством сказал художник. — Ваш портрет — работа гения, мадам, но вы не дали возможности такого нюанса, такой double entendre. [197]

— Надеюсь, вы не считаете, что на этом основании я стану завидовать бедной миссис Харвелл? И, конечно, мы должны сделать скидку на состояние мистера Харвелла. Я попытаюсь найти возможность поговорить с ним. Но не думаю, что у меня есть на него хоть какое-то влияние.

— Спасибо, леди Питер, — сказал художник, собираясь уходить. — Ваш портрет будет готов очень скоро. Вы сможете забрать его до открытия выставки. То есть, если лорд Питер согласится предоставить его в нужное время. Я обнаружил, что с англичанами никогда не знаешь, чего от них ожидать.

— И с англичанками, мистер Шаппарель?

— Увы, мадам, здесь как раз всё известно. Они слишком заморожены. Необходимо зажигать в них огонь снова и снова.

— Чарльз, давай пока отвлечёмся от швейцаров. Кто расследует исчезновение актрисы? — спросил Уимзи, расположившись в кабинете старшего инспектора Паркера.

— Им занимается мой отдел. Детектив Боллин. А что за внезапный интерес?

Уимзи объяснил. Чарльз только присвистнул:

— Мы что-то упустили, — сказал он. — Я попрошу Боллина ввести нас в курс дела. Но ты прав: это не может быть совпадением.

— Самое интересное, что может. Случаются такие вещи как совпадения — это не то же самое, как сказать: «Это не может быть единорогом», не так ли?

— Тебе хорошо теоретизировать. А я твёрдо знаю: если полицейский говорит про что-то, что это лишь совпадение, это означает, что он бросил и пытаться понять, в чём там дело.

— И sub specie aeternitatis, [198] всё имеет смысл?

— Даже ты, Питер, даже ты.

Инспектор Боллин оказался округлым молодым человеком с чернилами на пальцах и внушительной кипой бумаг в руках. Чарльз представил лорда Питера. Когда Боллина спросили о возможной связи дела Фиби Сагден и делом Харвелл, он сразу засмущался. Было очевидно, что, хотя домашний адрес Фиби был в его записях, он не связал два и два и не понял, как близко друг к другу находятся эти два дома в Хэмптоне.

— Я не веду дело Харвелл, сэр, — сказал он с несчастным видом Чарльзу. — Мне не пришло в голову проверить…

— Как мы понимаем, об этом говорит весь Хэмптон, — тихо сказал Чарльз.

— Мисс Сагден исчезла из дома в Лондоне, в котором проживала в течение приблизительно двух лет, сэр. Я не интересовался её детским домом, сэр.

— Вы и не должны были понимать, что этот дом соседствует с фигурирующем в совершенно другом деле, — услужливо вставил Уимзи.

— Вы правы, милорд, — воскликнул Боллин. — Но, рано или поздно, я бы это обнаружил.

— Конечно, обнаружили бы, — кивнул Уимзи.

— Возможно, — сказал Чарльз. — А пока, что же мы имеем в деле мисс Сагден?

Боллин приступил к отчёту.

Глория Таллэнт, она же Фиби Сагден, возраст двадцать лет, была послана за счёт родителей в частную школу драмы и танца, где хорошо проявила себя. Инспектор Боллин разговаривал с руководителем колледжа, и у него сложилось впечатление, что надежды на возможную большую роль были связаны скорее с внешностью молодой женщины, а не с её талантом. Однако, закончив колледж, она поместила своё имя в списки нескольких агентств и вскоре получила несколько очень незначительных ролей. А затем ей выпала экстраординарная удача. Для главной роли в новой пьесе сэра Джуда Ширмана потребовалась леди с рыжими волосами, которая могла бы станцевать несколько па во втором акте.

— У неё рыжие волосы? — спросил Уимзи.

— Весьма яркие рыжие волосы, как я понимаю, сэр, — сказал Боллин. — Вот её фото и описание.

Уимзи посмотрел на фотографию и прочитал текст.

— Я превращаюсь в старого женатого человека, Чарльз, — сказал он печально. — Фотография хорошенькой женщины оставляет меня холодным. Итак, инспектор Боллин, наша героиня получает симпатичную роль.

— Подготовка шла в течение шести недель, сэр. У неё были небольшие проблемы с режиссёром на репетициях, но к премьере всё утряслось. Это — предыстория, сэр. Затем она не явилась на генеральную репетицию и на премьеру, и пришлось ввести дублёршу. Полиции сообщили через два дня.

— Два дня? Почему такая задержка?

— Всё сложилось очень неудачно. Родители молодой женщины уехали за границу на всю зиму — проблемы со здоровьем матери, полагаю.

— Друзья? Семья?

— Она жила одна, сэр, в пансионе в Саусуорк — довольно удобно для Уэст-Энда. Кроме знакомых в театре имелся только приятель. Я сейчас к нему перейду.

— А в театре посчитали, что это просто капризы?

— Что-то в этом роде, сэр.

— Разве честолюбивые молодые женщины часто сбегают, оставляя ведущую роль дублёршам? — спросил Уимзи.

— Я этого не утверждаю, сэр, но в администрации её знали недостаточно хорошо — надёжна она или нет. Никакого послужного списка, так сказать. Они послали кого-то в её квартиру, но он не смог попасть внутрь, а соседи ничего не знали. И когда я стал задавать вопросы, сэр, оказалось, что режиссёр отчитал её на последней репетиции перед генеральной, и она очень расстроилась.

— Известна причина?

— Что-то о раскрытии образа в последнем акте, как я понимаю. Он не мог заставить её произнести роль так, как он этого хотел, она заплакала, он ей заявил, что она не тянет на эту роль, и она бросилась вон из зала.

— Поэтому, когда она не появилась на репетиции, они подумали, что она на них дуется?

— Маленькая месть, чтобы заставить их немного поволноваться. Они думали, что это был… — инспектор Боллин сверился со своими записями, — «налёт Сары Бернар», это их слова.

— Но, конечно, они поняли, что дело серьёзно, когда она пропустила премьеру?

— Да, сэр. Но к тому времени голова у них оказалась забита другими вещами. Как то: сможет ли мисс Мици Дарлинг с крашеными волосами спасти премьеру. Они поручили какой-то младшей служащей — кому-то из кассы — попытаться найти её ещё раз, а когда попытка провалилась, уведомили полицию.

— Понимаю. Вы сказали, у неё есть друг?

— Да, сэр. Некий Ларри Порсена.

— Ещё один сценический псевдоним, как я понимаю? И он девятью богами клянётся… в чём он клянётся, инспектор Боллин? [199]

— Интересное предположение, сэр. Но нет, кажется, Порсена — его настоящее имя. Полагаю, итальянские родители.

Чарльз склонился над страницами, которые вручил ему инспектор Боллин, а затем сказал:

— Передайте нам суть, инспектор.

— С удовольствием, сэр. Джентльмен был очень разговорчив, сэр. Но то, что он сказал, сводится примерно к следующему. У Глории было прослушивание в одиннадцать утра, и он её сопровождал. Они собирались затем вместе сходить на ланч перед генеральной репетицией «Танцев до рассвета». Порсена расстался с ней у служебного входа в театр Крэнбоурн и остался ждать снаружи. Она так и не вышла. Конечно, он не знал, как долго она будет занята, но к двум часам он проголодался и устал, поэтому вошёл внутрь и спросил, что с ней случилось. Ему сказали, что не было никакого прослушивания и что в здании никого нет, кроме художников-декораторов, и поэтому шёл бы он по добру по здорову.

— И, полагаю, он пришёл к заключению, что она его надула?

— Точно, сэр. И он был сыт всем этим по горло. У неё была роль, а у него нет, — я говорил, что он тоже актёр? И он подумал, что она дала ему отставку. Поэтому он ушёл и утопил свои печали. Несколько дней спустя утром он пришёл к её дому, чтобы попытаться поговорить с ней, и, конечно, не смог её найти. Следующее, что он узнал он ней, он прочёл в газетах.

— И какого вы мнения о нём, инспектор? — спросил Уимзи.

— Легковозбудимый молодой человек, сэр. По-настоящему любит юную леди. Очень переживает за неё.

— Понимаю. Не расцените, что я сую свой нос, куда не надо, если я пойду и побеседую с ним лично?

— У нас свободная страна, сэр, — сказал Боллин несколько натянуто.

— Всё, что я узнаю, я доложу вам, — сказал Питер. — Это ваше расследование. Просто люди не всегда откровенны, разговаривая с полицейскими. Старший инспектор Паркер, я уверен, подтвердит, что вся честь достанется вам.

— Конечно, — кивнул Чарльз.

— Спасибо, сэр. А что касается чести, старший инспектор и лорд Питер, мы ещё не раскрыли преступление. Прежде всего, мы должны найти молодую женщину. А в настоящее время она исчезла без следа. Ветреная молодая особа могла пойти куда угодно с кем угодно и попасть в любую неприятность. О чести поговорим потом, когда докопаемся до сути.

— Вы абсолютно правы, инспектор. Я заслужил упрёк, — кротко признал Питер.

Ларри Порсена открыл дверь лорду Питеру и, будучи в пижаме, пробормотал: «О, проклятье! Извините, я быстро», — затем он отскочил, снова закрыв дверь. Лорд Питер терпеливо стоял на площадке и ждал. Площадка находилась в меблированных комнатах: «Гостиница-пансион для людей театра», как гласила доска снаружи. Карточка, взятая со стола в прихожей, информировала, что горячая еда доступна для постоянных жильцов до двух ночи, в заведении царит дружеская атмосфера, но пьянство не допускается, молодые леди и молодые джентльмены размещаются на разных этажах, услуги прачечной оплачиваются отдельно, а миссис Маллони делает всё, чтобы это место стало для каждого вторым домом. При выезде следует уведомить хозяйку за неделю.

Питер успел дочитать до этого места, когда дверь вновь открылась, демонстрируя худощавого темноволосого молодого человека с крупными чертами лица, одетого как Гамлет в мягкую белую рубашку и чёрное трико.

— Театральный реквизит, — сказал он, указав на одеяние. — Маллони конфисковала мои брюки. Я надеялся, что это мой брат, пришедший, чтобы внести за меня арендную плату.

— Боюсь, что я не он, — сказал Уимзи, протягивая визитку.

— Чёрт возьми! — воскликнул Порсена. — Слава Богу! Вы ведь известный сыщик, не так ли? Возможно, вам удастся найти её. Я так понимаю, что речь о Фиби?

Уимзи кивнул, и Порсена продолжил:

— Фиби. Глория.

— Да. Но думаю, вам лучше желать, чтобы я не смог её найти.

Секунду Порсена хмурился, а затем резко сел и обхватил руками голову:

— О, Боже!

— Давайте надеяться, что я неправ, — сказал Уимзи. Он дал молодому человеку время опомниться. В комнате царил живописный беспорядок, её украшали театральные афиши и фотографии с автографами великих и знаменитых. Эшкрофт и Оливье [200] очаровательно улыбались друг другу через кровать. Сама Глория улыбалась ему поверх обнажённого плеча, выступающего из глубоко декольтированного платья. Собственные фотографии Порсены пялились на неё через кровать.

— Я действительно рассказал полиции всё, о чём смог вспомнить, — сказал Порсена.

— Я хотел бы расспросить вас немного о другом. О её настроении в предыдущие несколько дней. И в тот самый день. Она ведь вела себя странно?

— Фактически, в нескольких аспектах. А как вы узнали? Я думал, что она рехнулась.

— Она, должно быть, была очень взволнована ролью в «Танцах до рассвета».

— Да уж конечно. Это был для неё уникальный шанс. Все жаждут уникального шанса. Но такое, знаете ли, выпадает только на короткий миг. Если бы критики разнесли её, то она вернулась бы к дверям агентства и вновь встала в конец очереди. Однако это ей ударило в голову. Она вообще не рассматривала подобную возможность. Непрерывно твердила, что будущее устроено, а когда я попытался заставить её назвать причину, она лишь сказала: «Подожди и увидишь».

— Мистер Порсена…

— О, зовите меня Ларри. Все так делают.

— Ларри, говорила ли она что-нибудь, из чего у вас создалось впечатление, даже намёк на впечатление, что она собирается… ну, бросить старых друзей, утвердившись на облаке славы?

— Вы имеете в виду, дать мне отставку ради кого-то более известного? Или, по крайней мере, кого-то из нашей среды? Естественно, я этого боялся. Она мне очень дорога, о Боже… Я не знаю, как обращаться к лорду. Просто Питер подойдёт?

— Подойдёт, но только в пределах этих четырёх стен.

— Хорошо, Питер, у нас не было того, что называют пылкой и безрассудной любовью. Просто очень хорошие друзья. С тех самых пор, как я в первый раз купил ей кофе в обеденный перерыв в колледже. Мы хорошо проводили время вместе, и у нас был своего рода договор. Вы — светский человек, я могу сказать вам вещи, которые не сказал бы полиции. Любой понимает, что девушке, живущей самостоятельно в Лондоне, может понадобиться сопровождающий. Но и молодому человеку в моём положении также полезно иметь подругу. Это выглядит лучше. Гасит определённые подозрения. Конечно, я боялся, что она бросит меня, — причём за неё боялся столько же, сколько за себя.

— Что вы подразумеваете под этим, Ларри?

— Ну, она была легкомысленной. Не вполне понимала, что это за жестокий мир. Вы встречали подобное: все к ней будут добры, никто не будет завидовать, жизнь — это увлекательная забава, а вовсе не изнурительная работа. Ошибка её родителей, если хотите знать моё мнение.

— Плохо воспитали?

— Слишком хорошо. Позволили ей думать, что вся вселенная вращается вокруг неё.

— В результате ей требовался защитник, и им были вы?

— Точно. Вы весьма быстро соображаете, Питер.

— Стараюсь изо всех сил. Тем не менее, вы сказали, что боялись, будто она может…

— Да нет, её понесло в противоположном направлении. Она говорила, что добьётся для меня хороших ролей, устроит нас обоих, и нам не придётся больше волноваться. Я подумал, что она рехнулась. Я продолжал твердить ей, что у неё пока что только одна роль. Не знаю, что вы думаете, Питер, но считаю, что даже у очень известных актрис, даже у Гертруды Лоуренс и Дороти Ламур [201] нет такой власти. Я имею в виду, что, без сомнения, они могут позволить себе обедать или спать, если пожелают, с влиятельными людьми, но не думаю, что они принимают решения по кастингу.

— А она всё это говорила на основе своей самой первой хорошей роли?

— Именно. Я считал, что это глупо.

— Однако у неё действительно было прослушивание на следующую роль после «Танцев до рассвета»?

— Так она сказала. Не знаю, что и думать. Когда она не вышла после нескольких часов пребывания в театре, я вошёл туда, но мне сказали, что за всё утро не было никакого прослушивания.

— Да, я прочитал ваше заявление полиции. Как вы думаете, что с ней произошло?

— Ну, это всё чертовски странно. Я слегка вскипел, когда швейцар прочитал мне нотацию и сказал: «Сам убедись». Ну, я пошёл её искать. В зрительном зале, конечно, и в фойе. Между прочим, все двери на улицу были заперты, и она не могла выйти. Я обежал коридоры и открыл все двери уборных, офис режиссёра и комнату костюмерши… — все двери, которые встречал. Кроме того, я звал её. Я обежал пространство за кулисами. Без толку. Не представляю, как она вышла, чтобы я не заметил, но её там не было.

— Тем не менее, нелегко обыскать весь театр, — задумчиво произнёс лорд Питер.

— Вы подразумеваете, что она, возможно, спряталась?

— Или её спрятали.

— Это ужасная мысль, — нахмурился молодой человек. — Мне она совершенно не нравится.

— Сожалею и всё такое. Не люблю внушать чёрные мысли. Ещё один момент: она делала что-нибудь необычное на неделе перед тем, как пропала, или раньше? Ходила куда-нибудь, где не была прежде? Что-то подобное?

— Нет, насколько я знаю. В один из вечеров она съездила домой, чтобы привести какую-то одежду — домой в Хэмптон, я имею в виду. Я не поехал с ней — не люблю пригороды. Я решил остаться в городе и посидеть с парнями.

— Спасибо, Ларри, вы очень помогли, — сказал Уимзи, вставая. Уходя, он постучал в дверь владелицы, стратегически расположенную около двери на улицу, и решил вопрос с брюками мистера Порсены. Существуют оскорбления, от которых он чувствовал себя обязанным защищать собратьев по полу.

Немного дальше на улице он проскользнул в телефонную будку и набрал номер Скотланд-Ярда. Он разговаривал не со старшим инспектором Паркером, а с инспектором Боллином, и попросил того составить полный список людей, имеющих ключи от театра Крэнбоурн.

— Харвелл жёг костёр, — сердито сказал Чарльз.

— Где? — удивился Уимзи. — В тех квартирах нет открытых каминов, и там нет никакого сада.

— У него есть сад в Хэмптоне, — мрачно изрёк Чарльз.

— Значит, ты установил за ним хвост, несмотря на то, что решительно заявлял, будто я облаиваю не то дерево? Очень мудро.

— Вчера он поехал в Хэмптон и разжёг огонь в саду. Я велел моему человеку действовать незаметно, поэтому ему было трудно увидеть в точности, что происходит. Сгорело много садового мусора и какой-то свёрток из машины Харвелла. Харвелл пробыл там недолго и не входил в бунгало. Как только он уехал, мы, естественно, изучили пепел.

— Запачканная кровью одежда, — сказал Питер. — Собачья кровь.

— Да, вероятно. Одежда, без сомнения, но пятна крови, если и были, разрушены и не могут служить доказательствами. Пламя было хорошим. И, возможно, там было что-то ещё. — Чарльз достал конверт и осторожно высыпал содержимое на блок промокательной бумаги. Это были маленькие фрагменты обгорелой ткани — не больше почтовой марки. — Не похоже на части одежды богатого человека.

— Гм, — сказал Уимзи. — Какая-то холстина, не так ли? Не стану прикасаться, но, полагаю, довольно жёсткая. Похоже на ту, что портной использует для отворотов?

— Хо! Я об этом не подумал. Мы заставим парня с Савил-Роу взглянуть на это.

— А что рассказал Харвелл?

— Решил выбраться на минутку на свежий воздух. Жёг опалую листву. Против этого нет никаких законов, но есть законы против незаконной слежки. Почему мы не бросим все силы на то, чтобы засадить Эймери за решётку? Ну, сам можешь представить.

— Даже слишком хорошо, — согласился Уимзи. — Но Чарльз, должно же быть что-то не так с тем алиби. Если швейцары не дрогнут, возможно, придётся ещё раз поговорить с Эймери.

— Чтобы подтвердить что именно? — спросил Чарльз. — О, кстати, Уимзи, если говорить о подтверждениях, объявился водитель грузовика, который увёз наших весёлых шантажистов от места преступления задолго до одиннадцати. Таким образом, они вышли из игры.

— Ну, мы их по-настоящему и не включали, не так ли?

— Вообще-то нет. И я даже не могу привлечь их за шантаж, потому что мистер Уоррен не собирается поддерживать обвинение.

— Не собирается? — удивился Уимзи. — С какого перепуга?

— Он, кажется, стал религиозен и собирается прощать своим врагам, — сказал Чарльз. — И в этом, чёрт побери, я виню тебя, Питер!

— Дорогой мой повелитель, открой же мне причину этой скорби, — сказала Харриет.

— А я что, вздыхаю и скрестил в раздумье руки? [202]

— Ну, я же вижу, что что-то не так.

— Видишь? А я думал, что так хорошо всё скрыл.

— Но зачем? Почему не доверить жене?

— Поскольку я стыжусь сам себя. Я веду себя как собака на сене, Харриет. Эгоистично на грани уродства.

— Поскольку ты должен радоваться за Бантера вместо того, чтобы его оплакивать?

— Как ты узнала? Харриет, если ты видишь насквозь все мои несчастные грешки, как я смогу сохранить твоё хорошее мнение о себе?

Харриет засмеялась:

— Питер, моё мнение о тебе не ухудшится, если я узнаю, что экстраординарная преданность Бантера компенсируется привязанностью с твоей стороны. Помнишь момент в «Гордости и предубеждении», [203] когда Элизабет наконец понимает, что совершенно ошибалась в Дарси?

— Нет, напомни.

— Она слушает хвалы от его домоправительницы.

— Преданность Бантера характеризует меня? Конечно, я желаю ему всевозможного счастья, — сказал Питер. — Но почти невозможно представить на его месте кого-то другого.

— Питер, взгляни на все эти традиции, все эти правила, которые утверждают, что слуга может жить в доме, а не слуга не может, и что они должны носить определённые имена и так далее и тому подобное, — неужели мы должны быть ими связаны? Разве мы ничего не можем изменить?

— Слуги любят правила. Тогда они точно знают своё место и что они должны сделать, чтобы угодить. Это приносит мир и покой в дом, а я хочу, чтобы дома был мир и покой и ты могла спокойно работать.

— Твоя мать сказала мне, что твоё дело — это устроить дом и привести меня туда, а не мне устраивать дом для тебя. И я успокоилась, потому что не чувствовала себя в состоянии создать дом, к которому ты привык. Я была подавлена. Но теперь я здесь…

— Теперь ты здесь, и это всё твоё, — сказал Питер. — Ты — хозяйка дома и можешь делать с ним всё, что нравится.

— Без оглядки на тебя?

— По традиции, если мне что-то не нравится, я еду в свой клуб. Именно для этого мужские клубы и созданы и вот почему они так популярны.

— Хорошо. А ты уедешь в клуб, если я предложу, чтобы Бантер и будущая миссис Бантер стали жить в бывшей конюшне?

— Я… я просто не думал об этом.

— Это позволит сочетать близость Бантера и отдельную крышу над их головами.

— Харриет, это было бы замечательно! Я уверен, что Бантер… но молодая дама согласится? Разве это немного не унизительно для неё? Я не знаю, на что она похожа, но…

— Думаю, она тебе понравится, Питер. И у меня есть основания полагать, что она согласится жить в конюшне с отдельной парадной дверью.

— Уверена?

— Возможно, я опрометчиво упомянула возможность привести здание в порядок и сделать его очень миленьким.

— Это не проблема, даже удовольствие и хорошие инвестиции в недвижимость. Но, полагаю, могут возникнуть проблемы в ежедневной жизни.

— Но, конечно же, четыре умных человека смогут найти modus vivendi. [204]

— А что думает Бантер?

— Не знаю. Ты должен спросить его сам.

Мгновение спустя она увидела из окна гостиной слугу, следующего по пятам за своим хозяином по скользкой от дождя садовой дорожке через темнеющий сад. Затем мерцающий свет, как свет факела, последовательно пропутешествовал по всем трём этажам.

— Всё будет хорошо, всё будет хорошо, и весь порядок вещей будет хорош, [205] — сказал Питер, возвращаясь к ней час спустя. — Я женился на гении практики.

— Ты бы и сам до этого додумался с минуты на минуту, — сказала Харриет.

— Именно до этого — не уверен. Мой ум очень ограничен, знаешь ли. Двигаюсь по древним колеям. Это очень раскрепощает — быть женатым на ком-то, кто не раб традиций.

— Ну, то, что я способна изменять порядок вещей, действительно пришло мне в голову. Мы могли бы изменить традицию, которая заставляет нас сидеть на противоположных концах стола, когда мы вкушаем ланч или обед вдвоём. Ведь это смешно: если муж хочет побеседовать со мной о чём-то за ланчем, он вынужден приглашать меня куда-нибудь в ресторан.

— Мередита нужно проинструктировать, чтобы он усаживал нас лицом к лицу в середине стола, — сказал Питер серьёзно. — Дворец короля должен быть садом королевы. Я отрекусь в твою пользу.

— Разве мы не можем править сообща? У нас не так много разногласий, чтобы оправдать революции и отречения.

— Это урок, моя любовь, по философии любви? Я умираю от любопытства: какой супругой станет миссис Бантер?

— Думаю, чем-то вроде меня. Возможно, в связи с обстоятельствами, несколько более способной, чем я. Она вынуждена была зарабатывать на жизнь, нашла приемлемый способ сделать это, интересная собеседница. Высокого мнения о Бантере. В других обстоятельствах она могла бы стать женщиной-доном… Но, Питер, открой мне, что сказал Бантер?

— Я за двадцать с лишним лет никогда не видел, чтобы он так расчувствовался. Он вне себя от радости. Я сказал ему, что это твоя идея.

— Этого не надо было делать.

— Это правда, что моё чувство собственного достоинства сейчас несколько занижено, но я не настолько малодушен, чтобы занимать его у жены.

— Что ущемило ваше чувство собственного достоинства, милорд?

— Алиби Харвелла. Но хватит об этом. Талантливый Роберт Темплетон уже достиг глубин Хайгетских водоёмов?

— Я не смогла довести эту работу до конца. Пришлось перенести плотину к выходу из сельского резервуара.

— Очень плохо. Тогда я заберу карту. — Питер подошёл к столику, где была разложена карта старого Лондона.

— Она захватывающая сама по себе, — сказала она. — Ты знаешь, что на лондонском ипподроме проводили водные шоу, а резервуар заполняли из реки, текущей ниже здания?

— Нет, не знал. Я слышал о вредных испарениях под сценой… — Питер взглянул на карту и начал её складывать. Затем он остановился и включил настольную лампу. Харриет услышала, как он тихо присвистнул. Она встала и присоединилась к нему.

— Что это, Питер?

— Здесь, — сказал он, указывая на карту.

На карте шла пунктирная синяя линия через область «Севен Дайлс», [206] которая была отмечена как болото. Рядом была надпись «Русло Крэнбоурна». Эта линия составляла часть предполагаемого водотока, показанного как притоки Флит.

Питер мрачно произнёс:

— Харриет, думаю, что, в конце концов, может иметься выход из театра Крэнбоурн помимо дверей, и в этом случае полагаю, что знаю, где Чарльзу следует искать Глорию Таллэнт.

17

…На Стикс, в страну теней

И призраков, стенящих в адской бездне.

Джон Мильтон [207]

Флит впадает в Темзу у моста Блэкфрайерс. Место это совсем на выделяется, если не считать напоминающего пещеру отверстия ниже моста на сером берегу, покрытом скользкой галькой. Вода при отливе и в сухую погоду скорее сочится, чем течёт к дневному свету, и вливается в Темзу. Почти неузнаваемые в высоких сапогах до бёдер, непромокаемых куртках и металлических шлемах, старший инспектор Паркер, инспектор Боллин и лорд Уимзи следовали за мистером Снеллом, смотрителем, пробираясь гуськом в широком туннеле, в котором влажный кирпичный свод вызвышался на десять футов над их головами. Постепенно туннель становился ниже и темнел, и пришлось включить фонари. Масса воды вокруг голеней придавала людям скользящую походку — ноги приходилось передвигать вперёд, не поднимая вверх. Пойманные в лучах фонаря крысы удирали вдоль выступающей линии из кирпичей, бесстрашно глядя на свет и отражая его бусинками глаз, уже наполненный ненавистью. Когда группа останавливалась, в пустом пространстве звонко звучал хор из падающих капель и мелких струй.

Харриет была права, думал лорд Питер. Она смотрела на его участие в этой экспедиции довольно скептически, несмотря на возможную пользу для литературы, но он ухватился за появившуюся возможность. Так как он легкомысленно пообещал ей подробно доложить обо всём, теперь делом чести было не отставать от других.

Через несколько минут они достигли первой плотины. Голая железная лестница позволила им поочерёдно подняться и встать в первом из больших перехватывающих коллекторов Базэлджета. В отличие от сонной воды Флит здесь течение было сильным. Их фонари выхватили мутную коричневую жидкость, огибающую выступ, на котором они стояли. Вокруг стоял сильный нездоровый запах.

— Имелась возможность освещать улицы Лондона метаном, который шёл отсюда, — поведал им мистер Снелл. — В дни газового освещения, конечно. Теперь, если у кого-то из вас, джентльмены, в кармане имеется коробок спичек или зажигалка, я должен попросить вас не прикасаться к ним. Малейшая искра способна вызвать взрыв.

— Всё это течёт с запада на восток просто под действием силы тяжести? — спросил Уимзи.

— В некотором смысле, сэр. Но нам приходится перекачивать воду два три раза на подъёмах, чтобы дальше она могла течь сама. Здесь собирают достаточно метана, чтобы приводить в действие необходимые турбины.

Почти напротив места, где они стояли, под аркой подходил тёмный туннель.

— Это — старый Флит, джентльмены, — сказал Снелл. — Следуйте за мной.

Они пробрались по колено в воде через коллектор и вошли в туннель, где текла Флит. Под ногами было почти сухо. Они двинулись вперёд.

— Я ожидал, что в старом русле будет больше воды, — сказал старший инспектор Паркер. Его голос приглушался шарфом, закрывающим нос и рот, чтобы задерживать запах. Но даже при этом голос вызвал в проходе сильное эхо.

— Когда вы заключаете реку в трубу, сэр, вы отрезаете её от всех небольших ручейков, которые в неё впадали. В наши дни по старым рекам течёт только дождевая вода; все настоящие сточные воды идут по этим поперечным маршрутам. При сухой погоде здесь быстро всё пересыхает.

Его спутники замолчали. Они ещё какое-то время шли, растянувшись в цепочку по одному, чавкая по грязным отложениям на уровне водопропускной трубы. Тут и там сюда выходили боковые туннели, по некоторым из которых текла вода. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем они достигли перехватывающего коллектора среднего уровня. Здесь тоже имелась железная лестница, по которой они поднялись на плотину выше уровня Флит в викторианский туннель коллектора. К настоящему моменту полностью дезориентированные, они вошли в верхние области Флит и вскоре подошли к какому-то туннелю, подходящему слева. Их фонари осветили его на некоторую длину, но затем изгиб скрыл остальную часть.

— Возможно, это то, что вы ищете, джентльмены, — сказал мистер Снелл. — Это первое ответвление, которое могло бы идти из «Север Дайлс».

— А это действительно Крэнбоурн? — спросил Уимзи.

— Не то, чтобы я был уверен, сэр. Я не знаю, было ли это когда-то Крэнбоурном. Я просто не знаю, как болото под «Севен Дайлс» вытекает во Флит. И я никогда не видел, чтобы на наших картах был отмечен Крэнбоурн.

— Тогда, какого чёрта мы здесь делаем? — спросил старший инспектор.

— Крэнбоурн ли это или нет, дело не в этом, сэр. Если болото стекает во Флит, поток выходит здесь. Я предположил бы, что он проходит по нескольким речкам, которые утратили своё название вместе с дневным светом. Возможно когда-то это был Крэнбоурн. Возможно, он течёт где-то здесь или впадает сюда. Возможно, целый район стекал в Кок-энд-Пай Дитч, [208] но мы не сможем это выяснить посредством пешей прогулки.

— Эти каналы осматривают регулярно? — спросил Паркер.

— Регулярно, но не часто, сэр. Под Лондоном сотни и сотни миль. У нас есть команды чистильщиков, но им требуется время. Если не случается чего-то чрезвычайного, может пройти больше года, пока мы не заглянем в какое-то конкретное место.

— Просветите нас, мистер Снелл. Чем занимаются чистильщики?

— Выгребают песок, который накапливается в коллекторах, сэр. Иначе всё забьётся илом.

— Если вы считаете, что этот проход отводит воду из «Севен Дайлс», это то, что нам нужно, — сказал Чарльз. — Мы сможем пройти вверх по нему?

— Сможете, сэр, но не в вертикальном положении. Если идти дальше, придётся буквально ползти в нечистотах.

— Я боюсь, что нам всё равно придётся попробовать, — сказал Чарльз. — Если это кратчайший путь к «Севен Дайлс».

Уимзи задрожал при этой мысли, но группа уже начала внаклонку продвигаться вперёд. И тут раздался шум: ритмичная низкая барабанная дробь, как тихая пушечная канонада.

Поведение мистера Снелла резко изменилось.

— Назад! — закричал он. — Как можно быстрее!

Последовало позорное бегство назад к туннелю Флит.

— Сюда! Живей, сэры.

Пока мистер Снелл говорил, туннель дохнул на них порывом своего смрада. За этим послышался звук яростного, ревущего ветра.

— Что происходит? — в тревоге крикнул инспектор Боллин.

— Дробный звук по крышке люка сообщил нам, что там идёт дождь, — сказал Снелл. — Не пугайтесь, джентльмены, у нас ещё есть минута или две. Вверх по этой лестнице, побыстрей, пожалуйста!

В его голосе слышалась неподдельная тревога. Один за другим все участники похода начали подъём по металлическим скобам, ведущим прямо к потолку. Мистер Снелл шёл последним. Когда он взялся руками за скобу, на которой стоял Уимзи, раздался оглушительный звук, напоминающий рёв прибоя, обрушивающегося на береговую полосу, затопляемую приливом. Глянув вниз, Уимзи увидел, что ниже Снелла вода просто вскипела. Он обхватил левой рукой ближайшую скобу, и, наклонившись, подал руку мистеру Снеллу. Мистер Снелл сумел встать ногой на скобу выше уровня быстро поднимающейся воды, и оба мужчины устремились вверх. Диск белого дневного света осветил шахту, по которой они поднимались, и колышущиеся чёрные фигурки полицейских наверху.

Они выбрались на поверхность на Клеркенвелл-роуд, посредине улицы, мимо с обеих сторон двигались автомобили. Рядом с люком стоял рабочий, держа предупреждающий флажок. Сточные канавы наполнялись дождевой водой, исчезающей через решётки ливневой канализации.

— Мы довольно далеко к востоку от «Севен Дайлс», — заметил Уимзи.

Мистера Снелла дождь, нисколько не смутил: душ из чистой воды должен был казаться ему приятным разнообразием.

— Ах, сэр, кто знает, где они все? — заметил он.

— Кто все? — спросил Уимзи, перед глазами которого встали призраки многочисленных трупов, когда и одного-то было бы более, чем достаточно.

— Реки Лондона, — сказал мистер Снелл. — Вы можете похоронить их глубоко под землёй, сэр, вы можете заключить их в туннели, вы можете отклонить их, замуровать их и забыть о них, вы можете потерять карту, и стереть их имена из памяти и из сердца, но, в конце концов, где была река, там всегда будет река.

— Вы поэт коллекторов, как я вижу, — сказал с уважением лорд Питер.

— Наверное, нам придётся повторить попытку в более сухую погоду, как я понимаю? — спросил старший инспектор Паркер, поднимая воротник, чтобы защититься от потоков дождя.

Тем временем у них под ногами сонный Крэнбоурн в своём безымянном русле пробудился и изверг своё потаённое содержимое в стремительную Флит, и Флит подхватила его и перенесла через несколько плотин в многоводную Темзу, покрытую рябью дождя, которая, в свою очередь, потащила его вперёд, вниз по течению, чтобы выбросить ниже Тауэрского моста на периодически появляющиеся островки из ила. Капитан буксира увидел его, и сообщил в лондонскую полицию. Тело женщины обнаружили. Но никто не смог бы сказать, где именно оно попало в воду.

18

Влюблённые и убийцы всегда себя выдают!

Уильям Конгрив [209]

Возьми на память мой портрет, а твой

В груди, как сердце, навсегда со мной.

Джон Донн, [210]

— Харриет, от меня пахнет?

Харриет изучила этот вопрос.

— Да, милорд. Вполне отчётливо. Карболовым мылом.

— О, хорошо, что не чем-то похуже. Бантер отдраивал меня двадцать минут, но этот запах всё ещё у меня в ноздрях. Или, возможно, это — психологический запах, своего рода обонятельный военный невроз.

— Я так поняла, что ты искал исчезнувших актрис?

— Вниз по канализационным каналам. Или, вернее, вверх, поскольку мы вошли в их устье. Мы ничего не нашли, но начался дождь и остановил игру.

— Жаль. Роберт Темплетон нашёл свой труп, пока ты отсутствовал, и я надеялась на парочку ужасающих подробностей, чтобы оживить описание.

— Оживить — это, к сожалению, удачное выражение. Я женился на вампире. Не знаешь, настоящий вампир похож на старую каргу из сказок? Он превращается в принцессу, если его обнять? Если, по твоему, я не сильно воняю, я попытаюсь поэкспериментировать…

Питер обнял Харриет и поцеловал её. Она вздрогнула, и он сразу отпустил её:

— Харриет, что случилось? Что не так?

— Ничего, дорогой, не нужно принимать такой испуганный вид, всё в порядке.

— Но ты меня напугала. Я причинил тебе боль? После тренировок с мистером Матсу я иногда не осознаю собственной силы.

— Питер, всё это пустяки. Просто этот несчастный воротничок настолько жёсткий, что оцарапал меня.

— Дай посмотреть. — Он встал сзади и расстегнул воротничок — один крошечный крючок за другим, — а затем снял его с шеи. — Да, проклятая штуковина поцарапала тебя. Кровь идёт!

Харриет подошла к зеркалу на каминной доске. На небольшой царапине на шее виднелись крохотные капельки крови.

— Пустяки, — сказала она. — Поцелуй меня ещё раз.

Но Питер стоял посреди комнаты с воротником в правой руке и хмурился.

— Прости, я на минутку, — сказал он и подошёл к телефону. Она услышала через открытую дверь, как он попросил сэра Джеймса Лаббока.

— Джеймс, кое-что случилось…

Вошёл Мередит.

— Не считает ли миледи, что пора задёрнуть занавески?

— Да, спасибо, Мередит.

— Нет, — говорил в это время Питер, — очень крошечные поверхностные метки. Очень локализованы. Их не могли замаскировать ушибы? Да, конечно, вы всё осмотрели тщательно, но… да, я понял. Ясно. Спасибо.

Питер положил трубку и рассеянно посмотрел на Харриет.

— На шее Розамунды Харвелл не было таких отметок, какие есть сейчас на твоей шее, — сказал он. — Харриет, ты можешь придумать хоть какою-нибудь причину, почему кто-либо мог бы надеть воротничок на женщину, уже мёртвую?

— Чтобы закрыть следы удушения?

— Лицо было так же изуродовано, как и шея, — сказал он, — а лицо оставалось открыто.

— Не знаю, дай подумать. Кто-то мог просто одеть её — она, возможно, была раздетой, когда её убили, а убийца потом одел её?

— Это труднее сделать, чем сказать. Надевание одежды на абсолютно инертное тело — это ещё та задачка. И зачем? Почему убийца это сделал?

— Не знаю почему. Но это объяснило бы ошибку с воротничком.

— Ошибка? Почему ты называешь это ошибкой?

— Ну, я была немного сбита с толку, когда услышала, что он был на ней. Думаю, как и Манго. У Розамунды был прекрасный вкус. И никто, хоть немного понимающий в одежде, не носил бы белого воротничка с белым платьем. Вся идея этой вещи состоит в том, чтобы смягчить эффект от чёрного платья.

— То есть, её одели после того, как она умерла, — печально сказал Питер. — О, Харриет, как я ненавижу это дело!

— Не знаю, что и сказать, дорогой. Мне очень не хочется видеть тебя несчастным, но…

— Но тебе не хочется и чтобы я вышел из дела и отправился на рыбалку, из-за того, как я отреагировал на подобное предложение в прошлый раз?

— Нет, потому что я хочу увидеть эту глупую женщину отмщённой!

— Как бы ни была глупа женщина, ты на её стороне?

— В каком конфликте, Питер? Разве мужчины и женщины находятся в состоянии войны?

— Мы нет, — сказал он. — По крайней мере, мы нет.

— В самом деле, нет. Я просто имею в виду, что хочу видеть слабого защищённым от сильного, а глупость — это форма слабости.

— Потенциально смертельная форма, — сказал он. — Нет ничто более слабого, чем труп убитого, а этот труп не носил воротничка, когда его убивали, но носил, когда тело нашли.

— Таким образом, она была убита раздетой?

— Похоже не то. А это предполагает преступление на сексуальной почве.

— Ты что, удивлён? С учётом того, какой она была и что мы знаем о ней, такая вероятность всегда существовала, разве нет?

— Похоже на преступление на почве страсти. Но если рассуждать логически, мужчина может воспылать гневом, ревностью и желанием так же легко при виде полностью одетой женщины, как и обнажённой в постели. Первое даже легче.

— Понимаю, что ты имеешь в виду, но сексуальное преступление предполагает участие незнакомца.

— Незнакомца, который не оставляет ни следов, ни отпечатков пальцев.

— Тогда мужа или любовника. И действие на том уровне, когда люди не контролируют себя. Когда достаточно трудно понять даже собственного партнёра, не говоря о чужом.

— Уровень, на котором человек не способен понять даже себя, — сказал он.

— Как тогда, когда мне потребовались годы, чтобы обнаружить, что мне нужен ты?

— Это была моя ошибка. Всё это павлинье распускание хвоста и манёвры. Я переусердствовал, пытался завоевать тебя, сломив твоё сопротивление. Каждая попытка, которую я предпринимал, затрудняла для тебя принятие меня, потому что принятие означало капитуляцию. Всё, что я могу сказать в собственную защиту, — это то, что, в конечном счёте, я понял, что не смогу завоевать твой свободный дух таким способом. И никогда за всю свою богатую жизнь не мог я играть в такие игры там, где был замешан секс. Там всё решали сердце и ум.

— Дорогой мой, — сказала она, протягивая руку, — давай не разделять вожделение плоти от сердца и ума. И вожделение — это просто радость, ты не знал? Это просто англосаксонский синоним для радости.

— В самом деле? — спросил он, беря её руку. — Способность проникновения в суть утрачена при нормандском завоевании, с которым глубоко были связаны мои предки.

— Сегодня, милорд, вы, кажется, стремитесь взять на себя вину за всё. Именно поэтому ты выглядишь таким несчастным?

— Наверное, да, Харриет. Кто прикасается к смоле, тот очернится. [211] Есть игра, в которую играют мужчины и женщины. Это не наша игра, и, таким образом, наше знание о ней случайно и едва ли исчерпывающе. Женщина демонстрирует нежелание. Респектабельность целомудренна, или ей просто не нравится этот человек; мужчину распаляет это сопротивление, и он штурмует цитадель. Возможно, ей даже нравится быть завоёванной; возможно, она снисходит к нему из жалости, любви или милосердия, и должна быть вознаграждена. Это опасная игра — она пачкает любовь властью.

— И она легко может зайти слишком далеко?

— Очень легко.

— Помнишь, когда ты купил мне ошейник на случай, если меня попытаются задушить в Оксфорде? Ты показал мне две точки надавливания на шее…

— Да. Человек очень хрупок в определённых местах.

— И его можно задушить почти случайно?

— Он может умереть в руках, которые собирались его лишь пересилить. Или в руках кого-то, кто вошёл в раж от демонстрации собственной силы. Той силы, которую отвратительно называют мужественной.

— Но это не было бы убийством. Не подходит под твоё определение намерения.

— Да. И если Глория Таллэнт окажется целой и невредимой, самое большее, на что может надеяться обвинение в деле Розамунды Харвелл, это непредумышленное убийство. Если же она окажется мёртвой, совсем другое дело.

— Не может существовать никакой связи.

— Что возвращает нас к несчастному совпадению. Боюсь, связь существует. Но в настоящий момент скажи мне со своей женской интуицией, кто, муж или любовник, скорее использовал бы чрезмерную силу?

Харриет задумалась. Она подошла к окну и невидящим взглядом уставилась на улицу.

— Мне кажется, что это скорее был бы Харвелл, — сказала она. — У него в крови доминирование. Клод, независимо от того, что я могла бы сказать о нём, как о поэте, кажется довольно дефективным в том, что ты только что назвал мужественностью.

— В этом вся дьявольщина. Мы опять идём по кругу. Снова. Насколько дело касается подтверждения, кажется, что Харвелл говорит правду, а Эймери лжёт. Впору подозревать сговор между этой парочкой.

— Нет, — возразила Харриет. — Пока она была жива, их соперничество абсолютно не допускало ничего подобного, а как только она оказалась мертва, кто бы ни убил её, станет главным предметом ненависти для другого.

— Думаю, ты права. Придётся походить по кругу ещё немного.

— Ну, прежде, чем ты к этому приступишь, как насчёт небольшого кусочка добровольной англосаксонской радости? Вот я стою и без воротничка…

— Это как раз для меня. Никогда не мог штурмовать цитадель, как бы плохо она не была защищена. Единственное, что меня соблазняет, — это широко открытые ворота и трубы, призывающие войти.

— Ты один такой из всех мужчин?

— Ну, не совсем один. Но мы в меньшинстве. Я всегда был таким, что может подтвердить испорченный дядюшка Пол. Он расценивает это как слабость.

— Без сомнения, он с радостью со мной поделился бы. Но, думаю, я исследую это и без гида.

— И без каких-либо карт?

— Хватит набросков собственного изготовления. Какие трубы ты хотел бы услышать в качестве приглашения? Трубу Баха? [212]

— Ты смогла бы справиться с обычной трубой?

— Да, — сказала она, — думаю, смогла бы.

Вскоре после завтрака неожиданно объявили о приходе месье Гастона Шаппареля.

— Я хочу доставить себе удовольствие, мадам, милорд, лично наблюдать эффект от своей работы.

Вслед за ним в комнату вошёл Мередит с большим плоским прямоугольным пакетом.

— Дорогой мой коллега, — сказал Питер, откладывая в сторону газету и вставая, чтобы приветствовать француза. — Не было никакой нужды. Мы сами приехали бы, чтобы забрать портрет.

— Наблюдение, которое я хочу сделать, лорд Питер, касается вас двоих одновременно. Если бы я просто послал сообщение, что портрет готов и можно его забрать, приехал бы кто-то один из вас — не мог же я приказать, чтобы вы явились оба. Я не Людовик XV.

— Жаль, — заметил его светлость. — Думаю, вы могли бы преуспеть.

Месье Шаппарель склонил голову.

— Так, куда нам его поставить? — спросил Питер. — Где лучше освещение?

— Может быть, ты попросишь Мередита положить пакет на стол и принести нам стул с высокой спинкой, чтобы опереть на неё портрет? — предложила Харриет.

— Будьте добры пока повернуться спиной, — попросил Шаппарель.

Питер с улыбкой повернулся к Харриет. Она заметила, что он волнуется, как маленький мальчик в предвкушении удовольствия.

— Пожалуйста, теперь смотрите, — провозгласил Шаппарель.

Даржа руки на её плечах, Питер нежно повернул Харриет.

Глубоко потрясённая Харриет увидела, что на неё с холста смотрит человек, которого она никогда не видела в зеркале. Насторожённое и несколько вызывающее лицо обладало знакомыми чертами: нависающие брови, открытый пристальный взгляд и жёсткие густые тёмные волосы. Это она легко узнала. Это было лицо человека, который страдал, — это она тоже понимала. Новым же были небольшие нюансы: пристальный взгляд был наполнен тайной уверенностью, стремлением и ожиданием, — это был кто-то, хотя и серьёзный в настоящий момент, но собирающийся рассмеяться… кто-то всё всем доказавший и торжествующий.

На портрете она была слишком необыкновенной, чтобы быть красивой; впервые она увидела связь между своей ординарной внешностью и силой ума. Взглянув на Питера, она увидела, что он словно в трансе; на мгновение она заметила на его лице призрак подавляемого желания и восхищения, которые владели им в прошлом.

— Гм, гм, — произнёс Шаппарель с чрезвычайно довольным видом. — Я же говорил вам, что я — гений.

— Это действительно так — сказал Питер, как будто просыпаясь. — Я перед вами в большом долгу.

— Вы у меня в долгу на пятьсот гиней, милорд.

— Ну, сэр, вы же понимаете, что я говорю не о деньгах, — сказал Питер. — Я в долгу за то, что вы способны видеть и способны нарисовать это. Я и не думал, что кто-нибудь кроме меня самого…

— Я рад, что портрет вам понравился, милорд Питер. — Но, надеюсь, не настолько, чтобы вы не могли проявить великодушия, j’espère. [213] Вы позволите взять портрет на месяц во время выставки? Если все мои клиенты будут радоваться так, как мистер Харвелл, я погиб.

— Вы должны простить беднягу Харвелла, — сказал Питер. — У него нет оригинала, способного составить ему компанию. Мне будет очень трудно расстаться с этим портретом даже при том, что я ежедневно могу любоваться на саму Харриет. Но, конечно, мы предоставим его — если вы считаете, что подобное проникновение в личность позволит вам найти новых клиентов.

— Клиентов, возможно, и нет. Люди боятся меня. Ils ont raison. [214] Но портрет принесёт мне славу. Это — одна из лучших моих работ. Она будет гвоздём шоу.

— Она, конечно, ослепит проницательных. Если вы пройдёте в мой кабинет, мы утрясём вопрос с вашими гинеями.

— Это было удовольствием, леди Питер, — сказал Шаппарель, кланяясь.

— Ну, и где мы его повесим? — сказал Питер, возвратившись в комнату. Харриет немного покраснела, будучи пойманной за тем, что всё ещё внимательно изучает портрет. — Почему бы нам не убрать того довольно глупого Фрагонара со стены в библиотеке? Тогда я смогу видеть тебя, когда играю на фортепьяно. Мне бы этого очень хотелось. Крепление для картины готово?

Он снял картину со стула и, взглянув на тыльную часть, обнаружил, что медные ушки в раме и шнур находятся точно в нужных местах. Затем он остановился и пристально во что-то вгляделся. Он так внимательно смотрел на картину, что Харриет пересекла комнату и присоединилась к нему. Картина была выполнена на светло-коричневом плотном холсте, который был натянут на деревянную раму и закреплён клиньями, забитыми по всем четырём углам. Вылезший лишний холст свернулся и немного сморщился. Питер вставил в глаз монокль и, наклонившись, внимательно рассматривал правый верхний угол. Затем он повернулся к Харриет и произнёс:

— Харриет, я думаю, что понимаю, почему Харвелл не выставит свою картину. И боюсь, что Шаппарель никогда не увидит её снова. Боюсь, она сожжена.

— О, Питер, нет! Конечно же, нет! Это было бы преступлением… и почему?

— Точно. Почему? Полагаю, ты её не видела, Харриет?

— Нет, видела. Это было в студии, когда он меня рисовал. Я была в восторге. Это лучшая из его работ.

— Ты меня поражаешь.

— Да, это правда. У неё было дополнительное измерение по сравнению с другими работами. Это было очень умно — показать её двумя способами.

— Харриет, сядь и расскажи мне об этом. Расскажи всё, что сможешь вспомнить.

— Изображение не была льстивым, а скорее незнакомым. У Розамунды было напряжённое лицо, почти пугающее. Она выглядела очень упрямой и эгоистичной.

— Жестоко, но весьма правдиво…

— Слишком жестоко, чтобы быть правдивым, Питер. Но дело в том, что он нарисовал её и другой. Она держала маску — маска её собственного лица, на которой выглядела очень красивой, почти неземной.

— Маска? Какая маска?

— Ну, ты знаешь подобные вещи — как в венецианской комедии: разрисованная маска на всё лицо, удерживаемая перед лицом на палочке. Она выглядела совершенно реальной — это показывало ей, как мир видит её: идеализированную, но очень похожую в жизни.

Внезапно Питер сильно побледнел и странно посмотрел на неё:

— Конечно, художник может нарисовать всё, что угодно: единорога, химеру, целое облако ангелочков, — это не означает, что такая вещь действительно существует.

— О, но она была, — воскликнула Харриет. — Ему сделал её умелый молодой коллега. Маска была из папье-маше. Я сама её видела. Красивая и оригинальная вещица.

— О Боже, Харриет, то алиби! — простонал Питер. — Разве ты не видишь? Или она не была достаточно естественной и похожей на неё?

— Ну, она была нечеловеческой красоты, — медленно произнесла Харриет. — Думаю, она не могла бы обмануть надолго никого, кто не любил бы Розамунду.

— Но Клод Эймери любил её, — сказал Питер. — Он видел труп Розамунды с маской на лице, закреплённой под воротником. Харвелл, должно быть, знал, что он прячется в саду, и оформил сцену.

— Но разве это могло обмануть?

— Обезумевшего и окоченевшего влюблённого при лунном счёте? Думаю, что могло. Харриет, я должен кое-что проверить. Я вернусь приблизительно через час, но мне необходимо последовать за Шаппарелем в его студию, — сказал Питер и звонком вызвал Бантера. Когда Бантер появился, Питер сказал: — Бантер, позвони старшему инспектору Паркеру и попроси его заехать чуть попозже этим утром, если он сможет выбрать время. И попроси его привести с собой образцы из хэмптонского костра.

Студия Шаппареля находилась в том же самом состоянии полного беспорядка, как и раньше. Холст на мольберте демонстрировал красивого, довольно яркого молодого человека в расстёгнутой рубашке. Он изображал из себя Байрона, но на портрете получился каким-то хамом. Глаз художника не ошибался. Питер спросил, что произошло с маской.

— Вы не отдали её Харвеллу вместе с портретом?

— Non, милорд, я этого не сделал. Он заплатил за портрет и получил его. Маску я отдал самой миссис Харвелл — подарок за время, которое мы провели вместе.

— Вы нанесли миссис Харвелл один из своих небольших прощальных визитов? — спросил Питер.

— Конечно.

— Значит, в последний раз, когда вы видели маску, это было в Хайд-Хаусе?

— Нет, милорд. Это было в бунгало в Хэмптоне. Миссис Харвелл была очень довольна. Она поставила её в вазу, чтобы маска стояла на палке вертикально и можно было постоянно смотреть на неё.

— Когда вы были в бунгало в Хэмптоне? — удивлённо спросил Питер.

— Днём 27-ого февраля.

— И никто не видел, как вы приехали или пришли!

— Я приплыл на небольшом ялике по реке. Их можно взять напрокат в Хэмптон-Бридж, лорд Питер. Никто не думает, что человек на лодке куда-то направляется, — считается, что он работает вёслами просто для удовольствия. Эти лодки очень chouette: [215] можно посетить друга, у которого есть причал, можно посетить друга, у которого есть на реке яхта… Я провёл с миссис Харвелл десять минут. Только дал ей маску.

— Вы ничего не сказали об этом при нашей последней беседе.

— Вы и не спрашивали меня о середине дня, месье, только о вечере. Обо всём, что вы меня спрашивали, я рассказал.

Два небольших кусочка холста, один из них обгорелый, лежали на столе в кабинете Питера.

— Никакая это не портновская прокладка, а холст художника, — констатировал Питер.

— Судебный эксперт скажет наверняка, но по мне так похоже, — ответил Чарльз.

— Наконец-то мы продвигаемся.

— Да, но не совсем понятно, куда. Харвелл сжёг портрет жены, а затем, ты утверждаешь, использовал маску…

— Нет, Чарльз. Сначала он использовал маску. Он приехал неожиданно и застал жену при подозрительных обстоятельствах: стол накрыт, всё готово для встречи кого-то. Он не видел записку; он не знает, что всё это для него. И он видит, что вокруг слоняется Эймери. Происходит сцена, и он убивает жену. Около неё маска — Шаппарель подарил её Розамунде тем днём. Я думаю, что она могла установить её около кровати, где ей приятно было смотреть на неё. Харвелл помещает маску на лицо жены и усаживает её так, чтобы при удачном стечении обстоятельств Эймери смог её увидеть, и спешит в город. Это срабатывает: Эймери подтверждает его алиби. Но теперь портрет становится смертельно опасным — Харвелл не может допустить, чтобы он напомнил кому-либо о существовании маски.

— Придержи-ка, придержи, — перебил его Чарльз. — Ты слишком быстр для меня. Ты полагаешь, что он сжёг и маску?

— Нет, я абсолютно уверен, что он избавился от неё раньше. Он сразу понял, какую опасность она для него представляет. Полагаю, он не понимал, что сам портрет тоже опасен, пока Шаппарель не попросил позаимствовать его: невозможно скрывать картину вечно, ссылаясь на траур, в любую минуту кто-нибудь может попросить взглянуть на неё.

— Хорошо, значит он сразу же избавился от маски. Полагаю, прежде, чем вызвал полицию следующим утром. Но как? Тоже сжёг? Но камины не горели и были холодными, когда прибыла команда экспертов.

— Не знаю, — пожал плечами Питер. — Как обычно избавляются от папье-маше?

— Кипятят, — сказала Харриет. — Я видела, как Сильвия многократно использовала бумажную массу для своих небольших моделей. Вы разрезаете или разрываете старую модель помещаете всё в кастрюлю с кипящей водой. Всё распадается в кашеобразную массу, как овсянка.

Питер уставился на неё как будто только что увидел свет:

— Засорённая раковина! — воскликнул он. — Какой же я глупец! Засорённая раковина, о небеса! Засорённая раковина. Засорённая раковина, которая всё объясняет. Всё это время, Чарльз, я был убеждён, что есть что-то подозрительное в истории Эймери, потому что в его красочном описании Розамунды, моющей бокалы, он, казалось, не знал, что слив засорён. Но он не был засорён: слив был чист — Харвелл засорил его на следующее утро, избавляясь от маски. Парень говорил правду. Ему нужно задать один простой вопрос: видел ли он, что Розамунда двигалась, когда он заглядывал в окно? — и отпустить на все четыре стороны с незапятнанной репутацией.

— Мы должны доказать всю эту историю, а не только предлагать, — заметил Чарльз с сомнением в голосе.

— Бантер мой! — воскликнул Питер. — Когда ты обнаружил, что фотографические работы невозможны из-за засорённой раковины, ты пытался её прочистить?

— Пытался, милорд, но безуспешно.

— Итак, когда ты уходил, она всё ещё была забита?

— Да.

— И что произошло со сливом с тех пор? Кто-нибудь пользовался бунгало?

— Нет, — сказал Чарльз. — Нет, если только Харвелл не сдал его. Когда он ездил жечь костёр, в дом он не заходил. Я немедленно пошлю кого-нибудь, чтобы получить образец того засора. А мы действительно зададим Эймери твой вопрос.

— Могу я сделать это сам? — спросил Питер с надеждой. — В конце концов, это я додумался.

— Ты можешь сопровождать меня как лицо неофициальное, — согласился Чарльз.

— Нет, — сказал Эймери. — Она была совершенно неподвижна. Она просто сидела, не обращая на меня внимания.

— Вы действительно уверены, сэр, что она не сделала никакого движения за всё это время, пока вы стучали в окно, смотрели и звали её? — Голос Паркера был тих и почти нежен.

Эймери нахмурился, стараясь вспомнить.

— Она опустила руку, — сказал он наконец. — Её рука лежала на подлокотнике, и она позволила ей упасть и коснуться пола.

Уимзи начала пробивать дрожь. Он смог представить руку, медленно скользящую по гладкой поверхности дешёвого кресла. Мёртвый вес: недавно умершее тело — позже наступило бы окоченение.

— Но её лицо, сэр? Вы видели какую-нибудь мимику на лице? Вы могли бы её увидеть с того места, где находились?

— О, я мог видеть её очень чётко, — сказал Эймери, внезапно заговорив быстро. — У неё было такое замороженное выражение — у неё это хорошо получалось. Она не двигала ни единым мускулом. Она часто проделывала такое со мной: как раз в то время, когда мне казалось, что она поощряла меня, она начинала разыгрывать из себя ледяную деву, становясь внезапно холодной и далёкой. Она могла просто заморозить таким выражением. Как ангел, как статуя. Это пронзало мне сердце, но я не мог противиться.

— Страшись, La belle dame sans merci владычица твоя, [216] — пробормотал Уимзи.

— Да, — сказал Эймери, — именно так. Ничто не попадает в точку так, как поэзия. Розамунда даже чуть-чуть улыбалась, как если бы мои мучения забавляли её. Она просто замораживала меня, но я никогда не видел её такой прекрасной.

— Возможно, она постоянно чередовала жар и холод, как вы говорите, сэр, — сказал Чарльз. — Но в этом случае… вам станет легче, если вы узнаете, что она не игнорировала вас, или, по крайней мере, мы так считаем? Мы полагаем, что она была уже мертва.

Лицо Эймери приняло очень бледный зеленоватый оттенок. Мгновение он смотрел на Чарльза, а затем, пошатываясь, встал и со словами: «Извините, мне сейчас станет плохо», — выбежал из комнаты.

— Бедняга, — сказал Чарльз, глядя ему вслед, — полагаю, он родился слишком тонкокожим.

— Не думаю, что это врождённое, — цинично сказал Уимзи. — Тепличные условия. Но для него всё это слишком грубо. Ты собираешься ему сказать, что его репутация не пострадает?

— Я собираюсь сказать ему, что он свободен от подозрений, но будет необходим как свидетель, — сказал Чарльз. — Прежде, чем я заберу констебля или двух на случай проблем и пойду арестовывать Харвелла.

— Мне хотелось бы, чтобы ты этого не делал, — сказал Уимзи.

— Ради всего святого, почему?

— Пойдём и спокойно всё обсудим в «Георгии и драконе» через улицу? Встретимся там, когда ты изложишь Эймери всё, что собирался.

— Действительно жаль беднягу, — сказал Чарльз, потягивая свою пинту. — Наверное, она была совершенно невыносимой женщиной.

— Оправдываешь убийство, Чарльз? Я не верю своим ушам!

— Ну, задушить её — это, конечно чересчур, — сказал Чарльз тоном человека, делающего уступку. — И я всё ещё не уверен, что мы вышли из чащи, Уимзи, даже если, как я полагаю, мы найдём в том засоре обрывки бумаги и хлопья краски. Он будет всё отрицать, а присяжным вся картина покажется совершенно нелепой.

— Сколько времени, по твоему, всё заняло? — спросил Уимзи, размышляя. — Он должен был пронести тело в спальню и положить его на кровать. Он должен был снять и уничтожить маску.

— Ты подразумеваешь, что мы должны проверить все перемещения и времена в течение утра так же, как раньше ночи?

— Я ожидаю, что ты обнаружишь, что имеется по крайней мере час, ушедший неизвестно куда, прежде чем он позвонил в полицию. Я так понимаю, его звонок зарегистрирован?

— Конечно. Но присяжные легко поверят, что он провёл время, рыдая и воздевая руки к небу.

— Нет, — сказал Питер. — Они не будут думать, что он пролил хоть одну слезу по своей жене, хотя я уверен, что он это сделал, потому что они повесят его за убийство Фиби Сагден. Я буду единственным человеком в Англии среди мужчин или женщин, кто верит, что его горе по Розамунде искреннее.

— Тогда ты знаешь что-то, чего не знаю я, Уимзи. Насколько я знаю, нет никакой связи между этими двумя преступлениями кроме случайного совпадения: дом убитой девушки был в Хэмптоне. Не повторяй мне снова, что тебе не нравятся совпадения — мне они тоже не нравятся, но…

— Но я действительно говорил тебе об этом, Чарльз. Ты просто не следил.

— О чём?

— История мистера Порсены. Он говорит, что Фиби, то есть Глория, ездила в родной Хэмптон, чтобы привести какую-то одежду.

— Ну и?

— Ну, она могла увидеть там Харвелла в какой-то момент вечером. Когда он говорит, что бродил по лондонским улицам, а мы думаем, что он убивал свою жену. Вот такой пустячок, Чарльз, достаточный, чтобы потерять жизнь. Она видела его — они встретились, идя по переулку, или… да, вот именно, когда он подъехал, чтобы развернуть автомобиль перед воротами соседей, было почти одиннадцать вечера, а девушка как раз уходила со своей одеждой, возвращалась из паба или что-то в этом роде.

— Но знала ли она Харвелла в лицо? Он не часто бывал в Хэмптоне, и она не жила дома.

— Фактически я уверен, что она знала Харвелла. Харриет видела её с ним однажды за ланчем в Ритце.

— Таким образом, она могла разбить его алиби, или, вернее, всю его историю.

— И она довольно быстро это поняла. Она читала «Ежедневный Вопль» и подобные издания.

— Она могла прийти в полицию и рассказать нам.

— Но эта мадам была очень умной. Намного выгоднее было пойти к Харвеллу и немного его пошантажировать.

— Если она шантажировала его, то мы сможем найти деньги. Деньги оставляют следы такие же чёткие, как отпечатки пальцев, но сохраняются дольше.

— Дело не в деньгах. Нечто намного более желанное, нечто, о чём страстно мечтаешь, сгораешь от вожделения, терзаешься от зависти.

— И не деньги?

— Слава, Чарльз. Роли. Она была посредственной актрисой, но жаждала больших ролей. Не только для себя, но и для дружка. Она видела себя и своих друзей, играющих все роли в постановках Харвелла ныне и присно и во веки веков. Он послал её в вечность более коротким маршрутом.

— Она утонула. Вскрытие не обнаружило признаков ран. Она, возможно, упала с моста. Это мог быть любой мост в Лондоне.

— Мог. Но не считаешь ли ты, что пора взглянуть на театр Крэнбоурн?

— Я могу получить ордер, если желаешь, и обыскать место.

— Я подумал, что мог бы организовать небольшую провокацию. Я знаю, что ты не можешь баловаться чёрной магией, но я могу. Думаю, Харвелл — существо импульсивное.

— Импульсивное? И ты говоришь так после всей этой тщательно продуманной постановки с маской?

— Он как шахматист, который совершает глупые ошибки, но затем очень хорошо восстанавливает положение. Человек, который не может перенести проигрыш, кто считает, что имеет право одержать победу, кто думает, что законы Божеские и человеческие не относятся к нему. Я прекрасно понимаю, Чарльз, что возможность убедительно связать его с телом, плавающим свободно в Темзе, не слишком велика. Нам требуется его же помощь: мы должны заставить его испытать такое потрясение, чтобы он сказал какую-нибудь глупость. Смотри, вот что я имею в виду…

19

В ад, в ад ступай и расскажи, что я

Тебя послал туда…

Уильям Шекспир [217]

Театр Крэнбоурн был построен в 1780 году и частично сохранил изящество и славу века барокко. Его ложи и ярусы плавно огибают партер, его арка авансцены насыщена буйной смесью бронзовых барельефов, а потолок украшен розовеющими облаками и фигурками летающих ангелов. Здание было построено как оперный театр и в дни Гайдна и Моцарта выполняло свою роль; в наши дни, слишком маленькое для этой цели, со слишком небольшой оркестровой ямой и отсутствием места для громоздких декораций, оно стало просто одним из многих лондонских драматических театров, хотя всё ещё остаётся самым изящным.

Уимзи появился на служебном входе и назвался историком архитектуры. Он был бы очень обязан, если бы кто-нибудь провёл его по помещению. Особенно его сейчас интересует каркас здания.

Швейцар очень сожалел, но в театре шла репетиция, и не могло быть и речи о проходе на сцену или в зрительный зал.

— Посторонние на репетиции действуют им на нервы, — пояснил он. — У этих людей искусства ужасные нервы, сэр, вы просто не поверите.

Уимзи принял ситуацию, но, как оказалось, его интересовала часть здания, примыкающая к фундаменту.

— Забавно, что вы это говорите, сэр. Вы бы удивились, расскажи я вам, что у нас там внизу. Я бы сам провёл вас, но не могу оставить дверь без присмотра.

Уимзи выразил желание сам найти дорогу, следуя простым указаниям.

— На ваш собственный риск, сэр. Пожалуйста, смотрите под ноги и ступайте осторожно.

Уимзи искренне пообещал. Как будто эта мысль только что пришла ему в голову, он оставил на стойке свою визитную карточку.

— Если кто-либо из администрации находится в здании… — сказал он.

Затем, невидимый со сцены, он прокрался по задним рядам партера. Режиссёр сидел в переднем ряду и кричал на актёров. Уимзи выскользнул через дверь запасного выхода и, вместо того, чтобы отодвинуть засов и выйти на улицу, прошёл через зелёную дверь без надписи за кулисы. В тот же момент здание повернулось к нему своей изнанкой. Здесь не было великолепной позолоты фойе и зала, а всё было покрашено тусклой и выцветшей зелёной краской, которая к тому же местами облупилась от старости. На полу коридора лежал древний истоптанный линолеум. Уимзи миновал крыло с декорациями и реквизитом, бросил взгляд сбоку на актрису в пароксизмах эмоций, которая выбросила руки вперёд, а голову откинула назад с криком: «Долг! Что такое долг по сравнению с любовью?»

— О, ради Бога, Сьюзи, вложи сюда хоть какое-то чувство! — заорал режиссёр.

Позади сцены оказалось мрачное пространство, напоминающее пещеру и заполненное стойками, верёвками, катушками электрического провода, прожекторами и грудами неиспользованного оборудования. Две молодые актрисы безмятежно сидели на скамье и курили. Увидев Уимзи, они молниеносно убрали сигареты — было, очевидно, что курить среди всех этих легко воспламеняющихся вещей запрещено, — но он махнул им рукой и быстро выскользнул через дверь в дальнем углу. За дверью было совершенно темно. Уимзи достал из кармана фонарик и с его помощью обнаружил выключатель. Перед ним оказалась кирпичная стена, но справа вниз вёл лестничный пролёт. Поперёк него висела цепь и табличка, гласящая: «Только для уполномоченных лиц». Уимзи снял цепь и спустился. Его встретил сырой, неприятный запах — запах холодных камней и влажной древесины, как в сельской церкви зимой.

Достигнув конца лестничного пролёта, он оказался не в подвале, а наверху бездонной ямы. Он стоял на своего рода подиуме. В дальнем конце другая железная лестница вела вниз к более низкому проходу, а ниже — ещё одна. Тусклые лампочки на растянутых проводах проливали скудный свет. В проходах справа имелась единственная опора для рук в виде перил, но слева не было никакого ограждения. Уимзи тихо присвистнул и начал зигзагообразный спуск.

Прекрасное здание над ним опиралось на массивные деревянные сваи, которые вертикально поднимались из ямы. Они состояли не из одного, а из нескольких стволов, скреплённых железными полосами. Между ними для прочности шли поперечные стволы, образуя своеобразную сеть. Железные лестницы образовывали безумный путь вниз, как дорогу для Гулливера в стране великанов. Внизу свет ламп оказывался побеждён глубиной и темнотой.

Уимзи выключил фонарь и отвёл взгляд от освещённой площадки, на которой стоял. Глаза медленно привыкали к мраку. Вокруг был лес вертикальных стволов. Он попытался понять. Возможно, эти опоры были забиты в болотистую почву, как это делали венецианские строители при возведении своих фантастических зданий. А поскольку здесь не было никакой лагуны, которая наполнялась бы водой дважды в день, болото высохло, осыпалось, вымылось, оставив гордо стоящий скелет из брёвен. Именно вымылось, поскольку он мог слышать звук текущей воды. Нежный звук, заполняя пространство, мягко отражался эхом вокруг него.

Очень осторожно Уимзи наклонился над ненадёжными перилами и направил фонарь вниз. Значительно ниже него, примерно на таком же расстоянии, которое ему уже удалось преодолеть, текла чёрная вода. Она бежала по открытому жёлобу вдоль всей ямы. С одной стороны она вытекала из кирпичной арки, и на другой — исчезала в туннеле. Когда-то на этом выходе имелась железная решётка, но сейчас остались лишь ржавые фрагменты.

— Крэнбоурн, полагаю, — сказал Уимзи. — Я рад знакомству, хотя нашёл вас в стеснённых обстоятельствах.

Глянув вниз, он содрогнулся от собственных мыслей. А затем он услышал, как выше него хлопнула дверь и послышался звенящий звук быстрых шагов по железной сетке подиума.

Голос Харвелла произнёс:

— Какого чёрта вы тут делаете, Уимзи? Вы не архитектор.

— Я ищу другие выходы из этого здания помимо дверей.

Силуэт Харвелла обозначился напротив одной из случайных лампочек, но было слишком темно, чтобы видеть его лицо. Однако его крупный корпус и широкие плечи видны были чётко.

— Зачем это вам? — спросил Харвелл. Его голос сказал то, чего не видно было на затенённом лице: он старался сохранить самообладание, но безошибочно чувствовался оттенок страха.

— Я пытаюсь объяснить передвижения кое-кого.

— Кого? — спросил Харвелл. И опять голос немного дрогнул.

— Мисс Глории Таллэнт, — сказал Уимзи. — Неизвестно где пропавшей между таинственным прослушиванием в этом театре и появлением на грязевом островке в Темзе. Однако это, — он указал на бегущую в глубине реку, — вполне возможный маршрут.

— Конечно, здесь можно оступиться, — мрачно произнёс Харвелл, спускаясь к Уимзи.

— Что вы сделали? — спросил Уимзи. — Заманили её до той последней двери и просто столкнули вниз?

— Что я сделал? — спросил Харвелл. — Какой же вы глупец, Уимзи, настоящий изнеженный аристократ. Если вы подозреваете меня в двух убийствах, то что заставляет вас думать, что я остановлюсь перед третьим? — Он спустился ещё на один пролёт этой безумной лестницы. — Вы совершенно беспомощны, стоя там, — сказал он, достигнув уровня Уимзи.

— Я вполне способен защищаться, — холодно произнёс Уимзи. — Но в этом узком пространстве я не смогу этого сделать не сбросив вас. Я вас предупредил.

Однако правда состояла в том, что Уимзи понял: любая схватка почти наверняка приведёт к падению обоих. И в свете грозящей ситуации он внезапно ясно осознал, что подвергается риску, которому не имеет право так беспечно идти навстречу: он — женатый человек, и его жизнь не принадлежит ему одному. Возможно, Харвелл пришёл к тому же заключению относительно опасности, которой они подвергались; так или иначе он стоял на другом конце длинного прохода, готовый к броску, но пока неподвижный.

Уимзи сказал:

— Вы неправы. Я не подозреваю вас в двух убийствах. Только в одном.

Харвелл моргнул:

— Что вы имеете в виду?

— Вы не убивали свою жену, Харвелл. Вы не хотели убить её, не так ли?

Харвелла стала бить дрожь. Его лицо выглядело измождённым, глаза ввалились, под ними тени.

— Это был несчастный случай, не так ли? — тихо продолжал Уимзи. Когда ответа не последовало, он продолжил: — Никакие присяжные не признают это убийством, никакие присяжные не приговорят вас к повешению. Если бы не все эти трюки с маской, вы вообще могли бы сразу выйти на свободу. Конечно, вы потеряете сочувствие присяжных, когда они поймут, что ваши усилия избежать наказания привели к сознательной попытке обвинить другого человека. Но как бы серьёзно они к этому ни отнеслись, они не признают это настоящим убийством. Суд, скорее всего, вынес бы вердикт о непредумышленном убийстве. Вас повесят за другое. Почему вы это сделали? Полагаю, она шантажировала вас?

— О, да. Вы же не думаете, что я по собственной воле связался бы хоть как-то с этой неряхой? В качестве одолжения её семье я встретился с ней один раз, чтобы дать совет относительно театральной карьеры, а затем она увидела меня той ночью в переулке, когда я уезжал. Она могла погубить меня в любую минуту. Я заплатил бы ей, понимаете, Уимзи, я платил бы всю остальную часть её глупой жизни, но она хотела того, что я не мог ей дать. Я действительно имею влияние на постановки, которые финансирую, но даже я не могу заставить администрацию давать хорошие роли плохим актрисам. Она не оставила мне выбора. Как и вы, конечно. Мне жаль, вы мне всегда нравились, хотя Розамунде нет. Мне нравится ум, даже если он присущ аристократу. Кроме того, — сказал он, делая паузу, как если бы эта мысль только что пришла ему в голову, — я сожалею, что огорчу вашу жену.

Внезапно он бросился вперёд.

— На вашем месте, я бы этого не делал, — раздался откуда-то сверху из темноты голос старшего инспектора Паркера. — Вам это не поможет, каждое слово вашего разговора слышал я и мои констебли. Оставайтесь на месте, пока к вам спустятся.

— Это грязная ловушка, Уимзи, — закричал Харвелл. — Вам не стыдно загнать человека в угол как крысу?

— Вы не совсем загнаны в угол, — спокойно сказал Уимзи. — Вы можете сделать одно движение. Один быстрый шаг. Но у вас есть лишь несколько секунд, чтобы его сделать.

Харвелл посмотрел на тёмную воду, текущую на глубине сорока футов от того места, где он стоял. Затем он покачал головой, сдаваясь, и спокойно дождался одного из сотрудников Паркера, который надел наручники и увёл его.

— Я был так зол на неё, — сказал Харвелл. — У меня словно ум помутился. Она обязана мне всем, разве нет, Уимзи?

В небольшой обшарпанной камере полицейского участка находилось четверо мужчин: стенографист, старший инспектор, Харвелл и Уимзи.

— Вы же понимаете, — сказал Харвелл, обращаясь к Уимзи. — Вы знаете всю историю. Я сделал для неё всё, я потворствовал каждой её прихоти, мы были так счастливы… — Он остановился и покачал головой. — Мы должны были быть очень счастливыми, но что-то пошло не так, как надо. Мне пришлось начинать сначала, я рискнул губительным займом на постановку пьесы Эймери только для того, чтобы понравиться ей. Я знал, что она флиртует с Эймери, но я не думал, что она будет… Когда я неожиданно появился там и увидел, что она кого-то ждёт, передо мной словно помахали красной тряпкой. Этот дурак Эймери шлялся где-то снаружи, поэтому я решил, что именно его она и ждёт, лёжа в кровати. Я схватил её за шею, и я потряс её…

Он посмотрел на следователей с выражением, как будто к нему только что пришло понимание чего-то важного.

— Если бы я не любил её так, то я не был бы так взбешён, — сказал он. — Я кричал на неё; она попыталась удержать меня, она что-то пыталась говорить, она кричала: «Нет, Лоуренс, нет». Её обычные слова, когда я хотел её. Но на сей раз я не просил и не уговаривал. Я взял её силой. Я взял то, чего хотел, что принадлежит мне по праву. Что она была должна мне и никому больше. А затем я понял… я понял что она… — Харвелл обхватил голову руками. — Она лежала так неподвижно. Проклятая собака продолжала лаять и лаять, а я был взвинчен и… — так трудно убить собаку, знаете? Это было труднее, чем убить Розамунду.

— Это всё понять довольно легко, — сказал Паркер спокойно. — Чего я не понимаю, сэр, это почему вы не решились встретить наказание лицом к лицу. Все эти игры с маской, запиранием двери и разбиванием оконного стекла. Зачем? Всё это лишь ухудшало ваше положение.

Харвелл обвёл их ввалившимися глазами.

— Я не мог вынести то, что скажут люди, — сказал он. — Мы были самой популярной парой влюблённых в Лондоне. Я не мог допустить, чтобы люди узнали, до чего дошло. У меня была определенная репутация как у её мужа; я был тем, кому она доверилась… и я действительно любил её, действительно любил!

— Итак, вы предприняли шаги, чтобы избежать обвинения, — сказал Паркер.

— Я не мог вынести её бедного изуродованного и покрасневшего лица… там, на подушке, и я накрыл его маской. Я сидел около неё, когда услышал, что кто-то ходит на веранде, и я увидел, что Эймери смотрит в окно. А затем я подумал, что же можно сделать…

— Это было большой ошибкой, — сказал Паркер.

— Да так ему и надо! — воскликнул Харвелл. — Розамунда была моей, только моей. Если бы он оставил мою жену в покое, то я, возможно, ничего не предпринял бы против него. Сначала мне казалось, что я всё сделал правильно. Я думал, что замёл следы. Я запер дверь спальни, а затем взломал её. Я запер парадную дверь за собой, обошёл дом и разбил окно, так чтобы было похоже на взлом. Я не догадался попытаться открыть дверь через выбитое стекло, поэтому всё оказалось не так умно, как я полагал. Но мне казалось, что я вышел сухим из воды, и вся вина ляжет на Эймери. А затем пошли новые осложнения. Этот глупый сводник-француз захотел выставить портрет. Я не мог этого допустить. Я не хотел, чтобы кто-нибудь вспомнил о маске. Поэтому я сжёг картину. А это было всё, что у меня осталось от неё на память… — Его голос задрожал.

— Можем мы теперь перейти к исчезновению мисс Фиби Сагден? — спросил Чарльз.

— О, её, — пожал плечами Харвелл. — Я думал, вы подслушали всё. Уимзи всё узнал, будь он проклят.

— Мне понадобится ваше официальное заявление, подслушали мы или нет, — объяснил Паркер.

— Она была глупой маленькой сучкой, — сказал Харвелл. — Она не имеет значения.

— Думаю, вы обнаружите, сэр, что имеет.

20

В ком личность лишь одна, в том и лицо одно.

Джон Донн [218]

— Действительно, он жалок, — заметил Питер, рассказывая Харриет о событиях дня. — Мужчина без самоконтроля и без чувства собственного достоинства. Нужно, конечно, сделать скидку на силу жестокого кокетства, способного свести мужчину с ума.

— Кокетство не является преступлением, за которое приговаривают к смерти, — печально сказала Харриет. — Но что ты имеешь в виду, говоря, что у Харвелла нет чувства собственного достоинства? Я считала, что он весьма высокого мнения о себе.

— Это иногда странно сочетается. Сын знаменитого отца, он вкладывает деньги в театральный бизнес, где любому успеху сопутствует громкая слава, но не добивается больших успехов в отличие, например, от сэра Джуда Ширмана. А затем он делает нечто, что заставляет всех повторять его имя и восхищаться им. Он может носить свою красавицу-жену, как женщина носит брильянты на публике. Как она любит его! Как он любит её! Какая романтическая история!

— Поэтому, если люди подумают, что она была убита злоумышленником или любовником, он получит ауру трагического героя.

— Но если обнаружится, что он сам её убил, всё это превращается в «Гран-Гиньоль». Он теряет лицо. Вот и всё.

— Питер, ты ему совсем не сочувствуешь?

— Очень немного. А должен?

— Люди сравнивают Харвелла, спасшего Розамунду от нищеты, с тобой, женившимся на мне.

— Очень глупо с их стороны.

— Мы отличаемся?

— Да. Смотри, Харриет, Шаппарель не смог бы ничего выявить в тебе, рисуя тебя дважды на той же самой картине, — ты всё время без маски. Ты глядишь на мир такая, какая ты есть, и будь что будет. Именно это заставило меня полюбить тебя с первого взгляда и продолжать любить все эти годы. Именно этим я восхищаюсь в тебе, но не могу похвастаться, что сам обладаю подобным достоинством. Я всё время дурачусь, прячась за титулом, репутацией, способностью к глупому остроумию.

— Но, раз ты об этом упомянул, в последнее время ты дурачишься гораздо меньше.

— Я благодарен тебе, Domina.

— За что же?

— Ты оказываешь мне огромную честь, относясь ко мне серьёзно, — сказал он.

— Но не надо благодарности, Питер. Только не это. Это такая ненавистная вещь. Огромное ружье с ужасной отдачей.

— Безопасно, когда относится к любви.

— Надёжна эта власть и непреложна, — пробормотала она.

— Друг другу преданных предать не можно, [219] — ответил он, и она услышала оттенок триумфа в его голосе. — Ты разоблачила меня, но всё равно любишь.

— Значит у тебя нет побуждения задушить меня?

— Не в данный момент. Но не рассчитывай на это и впредь.

— Я буду осторожна. И я должна тебе кое-что сказать, Питер.

Зазвонил телефон.

— Дорогая, мне очень жаль, но я должен идти. Твоя новость может подождать?

— Да, если ты торопишься. Что случилось?

— Ещё одна небольшая дипломатическая неурядица. Надеюсь, это не займёт столько времени, как в прошлый раз, но… — Он уже вновь надел маску холодности и отстранённости.

— Питер, прежде, чем ты уйдёшь, скажи, что произошло с запиской Розамунды Харвеллу?

— Ничего. Я убрал её в ящик с пометкой «Ожидающие решения». Почему ты спрашиваешь?

— Кто-нибудь сказал о ней Лоуренсу Харвеллу?

— Я, конечно же, не говорил, — сказал Питер. — И сомневаюсь, что говорил Чарльз. В ней нет необходимости для следствия с учётом его признания, и в целом, я думаю, было бы милосердно охранить хэмптонских девушек от дачи свидетельских показаний.

— Но он должен знать! Он должен знать, что она не обманывала его с кем-то ещё.

— Должен? Сделает ли это его раскаяние более острым, если он и так полон раскаяния? Доктор Джонсон сказал где-то, что воспоминание о преступлении, совершённом напрасно, было самым болезненным из всех размышлений. Но, Харриет, у меня сейчас нет свободного времени для Харвелла.

— Конечно, — сказала она. — Ступай и возвращайся как можно быстрее.

— Весь шар земной готов я облететь за полчаса. [220]

Дверь библиотеки закрылась позади него.

В холле послышались голоса. А затем в доме наступила тишина: не было слышно перемещения слуг, и постепенно атмосфера присутствия Питера растаяла.

Харриет мерила шагами библиотеку. Она закурила балканскую сигарету «Собрани» [221] и погасила её, докурив лишь до половины. Ей в голову пришла ужасная мысль, и думала она не о Лоуренса Харвелле, а о Розамунде. Что будет справедливее по отношению к ней? Действительно ли начинает проявляться женская солидарность?

«При жизни она не была женщиной такого типа, с которой я могла бы дружить, — напомнила себе Харриет. — Но всё же я действительно испытываю желание помочь её призраку».

Записку нужно показать Харвеллу — в этом она была уверена. И как можно скорее: у него осталось не так уж много времени. Но как? Она позвонила своему шурину.

— Чарльз, если бы я захотела навестить Лоуренса Харвелла, как я могла бы это сделать?

— Арестованные до суда могут принимать посетителей, — сказал он, бодро. — Вы лишь узнайте приёмные часы и приезжайте. Он находится в «Скрабз». [222] Но… — Он остановился, так как ему пришло в голову, что уж кто-кто, а Харриет должна отлично знать, что заключённые до суда могут принимать посетителей, и его предложение ей посетить тюрьму может выглядеть бестактным. — А что говорит Питер? — спросил он.

— Его снова вызвали.

— Не повезло, — вздохнул Чарльз. — Мне не нравится, когда это происходит слишком часто — не могу отделаться от мысли, что где-то в мире возникла серьёзная проблема. В наши дни в это легко верится. Разве нельзя подождать, пока он не вернётся?

— Это походит на зубную боль и боязнь дантиста, — сказала она ему. — Лучше покончить с этим побыстрее.

— Ну, вам лучше знать. Но, Харриет, я действительно надеюсь, что если вам будет когда-нибудь одиноко или грустно… ну, Мэри будет рада вас видеть в любое время.

— Спасибо, Чарльз, я буду помнить об этом.

Она всё ещё колебалась. А затем подумала, что, если не наберётся храбрости, чтобы вновь войти в стены тюрьмы, то вынуждена будет всегда жить с сознанием собственной трусости. Что даже любовь Питера, её оправдание, кольцо на пальце не смогли освободить её от последствий обвинения в убийстве Филипа Бойса, оставив её неспособной сделать то, что она считает должным. Тогда она разыскала номер нужного телефона, узнала приёмные часы и надела пальто. Подойдя к столу Питера — он не был заперт, — она нашла записку Розамунды, положила её в карман и вышла.

Это была, конечно, другая тюрьма. Харриет удалось справиться с собой и спокойно подойти к воротам, доложить о себе и усесться в вестибюле. Лишь когда охрана повела её в комнату свиданий, и ей пришлось идти с надзирателем по коридорам, что сопровождалось грохотом ключей, когда открывали охранные ворота, и ужасным лязгом самих ворот, захлопнувшихся позади неё, она почувствовала страх. Это место пахло человеческим страданием; где-то кто-то кричал, и звук усиливался и отражался эхом в железе и камне. Но когда она села на одном конце стола лицом к Харвеллу, сидящему напротив, когда в небольшом боковом оконце показался кажущийся знакомым силуэт человека, смотрящего через стекло, когда позади лязгнула закрывшаяся дверь, и она услышала звук замка, горькие воспоминания о прошлом всколыхнулись, стремясь наброситься на неё и подавить. Но эти же воспоминания помогли ей, поскольку она обнаружила, что помнит и как отвлечься от окружающего, сузить окружающий мир и сосредоточить внимание только на том, что произойдёт в следующие несколько минут, отстраняясь, как испуганная лошадь, от любых перспектив, отдалённых больше, чем на час.

Она перевела взгляд на мрачного молчаливого человека, сидящего напротив. Его львиная наружность и желтовато-коричневые волосы напомнили ей о звере в зоопарке. Его глаза были полны уныния, но он пристально смотрел на неё.

— Вы? — произнёс он наконец. — Зачем вы пришли?

— У меня есть что-то, что я должна вам сказать.

— Ваш проклятый муж знает, что вы здесь?

Она постаралась не заметить оскорбления.

— Между прочим, нет, — ответила она.

— А что бы он сказал, если бы узнал? Я не позволил бы своей жене идти и разговаривать с убийцами. Но, правда, я и не тратил своё время на их поимку. Это у вас семейное увлечение?

— Мистер Харвелл, может быть я лучше понимаю, что вы чувствуете, чем вы сами.

— О, в самом деле? Но вы-то фактически не совершали убийства, не так ли? Знаете, каково это чувствовать, что ты убил человека?

— Простите, с моей стороны это было бестактностью. Я не могу вообразить, что это значит… как чувствовать себя при этом.

— Тогда зачем вы здесь? Пришли, чтобы пощеголять своей невиновностью перед носом виновного?

— Я хотела кое-что рассказать вам о Розамунде.

— Я простил бы ей всё через минуту, — сказал он, и голос его внезапно дрогнул. — Но, спросите вы, был ли я зол? Я дал ей всё, всё, что она хотела для себя да и для любого другого; я наполовину разорился, чтобы поставить пьесу её любимого поэта. Но она должна была быть благодарной; она не должна была валять дурака с другим мужчиной. Вы заводите любовников, леди Питер? У вас бывают тайные свидания? Или сознание того, что вы в долгу перед Уимзи, заставляет вас ходить по струнке?

— Я пришла, чтобы сказать вам, что она не устраивала тайных свиданий.

— Что вы можете об этом знать? И почему, к дьяволу, я должен вам верить?

— Я хотела сказать, что, полагаю, это моё невинное предложение побудило вашу жену провести несколько дней в бунгало. Мы разговорились, и я сказала, что это могло бы её развлечь и могло бы понравиться вам, если бы она занялась там отделкой. Как вы можете предположить, с тех самых пор я очень жалею об этом предложении.

— Это вы предложили устроить обед при свечах для двоих? — спросил он после небольшой паузы.

— Вот приглашение, посланное Розамундой, — сказала Харриет. — Его удалось найти с большим трудом. — Она положила записку на стол между ними и отняла руки, положив их на колени. Они оба поглядели на сторожа в окне, прежде чем Харвелл поднял записку. Он медленно прочитал её.

— Розамунда дала её ненадёжному посыльному во второй половине того дня, когда она умерла. Её должны были доставить вам в клуб. Она потерялась, — тихо сказала Харриет. Он смотрел на неё, лицо его стало пепельным. — Я подумала, что вы должны знать. Надеюсь, что это не заставит вас страдать больше, чем необходимо в данной ситуации.

Голосом, полностью лишённым жизни, он прошептал:

— Она, возможно, сказала бы мне, если бы я не схватил её за горло.

Харриет встала, готовая уйти:

— Если есть что-нибудь, что я или лорд Питер можем сделать для вас…

— Ничего нельзя для меня сделать, — сказал он. — Я в состоянии оплатить хорошего адвоката. Подождите секунду; позвольте мне ещё немного поговорить с вами. Никто больше не услышит от меня ничего. Вы же видите, я думал, что так жестоко, так ужасно обманут, я считал, что вёл себя как последний дурак, обожая презренную женщину… бедная Розамунда! Как ужасно для неё: она-то, должно быть, думала, что я приехал в ответ на её зов, а я… а я…

— Боюсь, что я должна забрать записку с собой, — сказала Харриет.

— О, да! — сказал он нетерпеливо, пододвигая её через стол. — Но, да, есть кое-что, что вы могли бы сделать. Попросите лорда Питера, чтобы эту записку зачитали в суде, чтобы вся вина легла на того, на кого и должна лечь, а её имя было очищено от любой грязи. Я получу, что заслуживаю, но пусть её репутация останется незапятнанной.

— Думаю, что записку можно использовать, как вы хотите.

— Покажите всем, что всё это было ужасным недоразумением, что это не было ни её виной, ни моей.

— Прощайте мистер Харвелл. Мне жаль вас.

— Я смогу теперь думать о ней без горечи всё то время, которое мне осталось, — сказал он. — А думать о ней — это всё, что у меня осталось.

Харриет взяла записку и сделала знак надзирателю, что хочет уйти. Она вновь шла по бесконечным коридорам позади надзирателя, немного удивляясь, что может свободно идти, может выйти на свободу. Когда внешние ворота позади неё закрылись, она — совершенно по-детски — бросилась бежать, жадно глотая воздух серой лондонской улицы, как если бы только что вынырнула из глубины на поверхность.

— Не нужно было этого делать, — сказал Питер Уимзи. — Я сходил бы сам, полагаясь на твоё слово, что так следует поступить.

— Ты защитил бы меня? — спросила Харриет.

— Я сберёг бы твои чувства. Наверное, всё это было для тебя ужасно.

— Именно поэтому я должна была сделать это сама. Я должна была убедиться, что рана зажила и что я могу делать то, что может делать любой другой.

— Почти все готовы забыть про Харвелла и предоставить его собственной судьбе.

— Правда о нем самом, о том, что он сделал, и так достаточно ужасна, но оставить его мучиться из-за неправды, из-за ложной мысли, что Розамунда обманула его…

— Надеюсь, что он был тебе благодарен, Харриет. Сомневаюсь, что он имел хоть малейшее представление о том, чего тебе это стоило и какие воспоминания пробудило вновь.

— Он очень рад, что теперь может думать о ней как о невинной и принять всю вину на себя. И, мой дорогой, я больше не бегу от воспоминаний. Визит в тюрьму действительно стоил мне нескольких моментов острой боли, не буду отрицать. Прошлые испытания были ужасны, но они дали мне тебя. Видишь, я совершенно спокойна. На самом деле, Питер, из нас двоих именно ты выглядишь более измотанным. Поручение действительно оказалось трудным?

— В последнее время меня используют в качестве мальчика для доставки срочных сообщений. Сообщение было должным образом передано и в полной тайне. Таким образом, полагаю, дело было нетрудным, и я справился.

— Но оно оставило тебя подавленным, я же вижу.

— Ах, любимая, так будем же верны друг другу! — сказал он, беря её руки в свои. — Поскольку мы здесь как на темнеющей арене… [223]

— Всё настолько плохо?

— Боюсь, что да. Я думаю, что мы жили в центре урагана и принимали спокойствие за безопасность. Мы окажемся в состоянии войны прежде, чем во всём этом разберёмся.

— И все эти люди вокруг нас, которые говорят, что, в конце концов, Рейнские области — часть Германии, что Версальское соглашение было несправедливым и что Гитлер обеспечит мир, как только требования Германии будут выполнены…

— Они верят тому, на что надеются, Харриет. Но они неправы.

— Война так ужасна.

— Мне ли не знать! А следующая будет хуже предыдущей. Машины, несущие смерть и разрушение, стали намного совершеннее. Тактика Муссолини показывает, куда всё движется: мы должны ожидать использования ядовитых газов против гражданских лиц и множество других ужасов. Я не удивлён, что люди этого боятся. И на сей раз мы войдём в драку в тот самый момент, когда американцы поклялись держать нейтралитет, а во главе страны стоит безответственный и пронемецкий король.

— Ты очень строг к нему.

— Полагаю, не следует забывать, что его семья наполовину немцы. И говорят, он хочет жениться на той женщине.

— Какой женщине?

— Миссис Симпсон.

— Но она же замужем за кем-то ещё.

— Она может получить развод. Но дело в том, что он — глава Англиканской церкви, и если он это сделает, это расколет страну сверху донизу, — по-видимому, он этого не понимает.

— Тяжело человеку не иметь возможности быть рядом с тем, кого любишь, — сказала Харриет.

— Но он может быть с ней. Он лишь не может жениться на ней.

— Я однажды предложила жить с тобой, не будучи замужем за тобой. Ты воспринял это ужасно.

— Да. Возможно, я настолько скупой. Как ты это выносишь?

— Я только указываю тебе на этот факт и жду, когда погода переменится.

— Дело в том, Харриет, что я вполне могу понять, когда кто-то немного валяет дурака. Ведёт себя как Джерри: он знает, что существует бремя, которое придётся нести, когда он наследует титул, он видит, как оно тяготит отца, и хочет играть в дурачка-школьника, пока ещё может. Но когда ты действительно наследуешь, когда ответственность ложится на тебя, ты должен понимать и свой долг.

— Я согласна, Питер, даже при том, что, думаю, ни у кого нет так мало свободы выбора, как у короля, начиная с отмены рабства.

— Полагаю, он может отказаться от своего титула, отречься от короны. Презрения заслуживает то, что он пытается и удержать трон, и избежать обязанностей. Хватит об этом. У тебя были для меня новости.

— Да, милорд, хотя я, возможно, выбрала неудачный момент. Полагаю, сейчас не лучшее время, чтобы принести наследника?

— Дорогая… это правда?

— Похоже, где-то в октябре. Ты можешь считать меня невероятно глупой, но я не знаю точного срока. Я даже не заметила сначала, я иногда чувствовала себя нездоровой, но считала, что для этого имеются более прозаические причины. Шаппарель заметил во мне какие-то таинственные изменения, но я подумала, что он просто льстит. В конечном итоге Манго сложила два и два и настоятельно посоветовала мне сходить к врачу. — Она говорила быстро, наблюдая за ним, чтобы видеть, что он чувствует.

Он сказал:

— Domina, но с тобой всё будет в порядке? Что сказал врач?

— Он назвал мне приблизительную дату и велел пить много молока. Он измерил мои бёдра и сказал, что, если мои внутренние размеры пропорциональны внешним, нет никакого повода для волнений. Питер, это очень мило, что ты беспокоишься обо мне, но ты-то рад?

— Рад? — повторил он. — Рад? Это не то слово — моя кровь бурлит в жилах! Я чувствую, что бессмертные рабочие сцены перемещают декорации вокруг нас, пока мы стоим.

— Какие же сцены сменяют друг друга, милорд?

— Мимо проходят все исчезнувшие легионы прошлого, — сказал он, — давшие славу семействам Вейн и Уимзи на этом свете и носившие наследственные титулы в течение веков.

— О, Питер, — сказала она, улыбаясь, — однажды я сказала Джерри, что испытываю желание выйти за тебя только для того, чтобы слышать, как ты извергаешь глупости.

— И будущее, — сказал он, внезапно мрачнея, — открывается перед нами, реальное и безотлагательное.

— А вот это не глупости, — сказала она. — Правильно ли мы делаем, принося ребёнка в мир в такое время?

— Есть то, что мы можем сделать для любого нашего ребёнка, — сказал он, — и есть то, что никто не может сделать ни для какого ребёнка вообще.

— Ты имеешь в виду, они выберут свой собственный путь?

— Они требуют наследства или отказываются от наследства в своё время и прославляют или позорят это время соответственно. Мы дадим ему все дары, которые сумеем, но мы не можем дать ему безопасность.

— Ты знаешь, пока этого не произошло, я бы сказала, что мне наплевать на судьбы мира, пока ты и я вместе.

— Пусть будет Рим размыт волнами Тибра! Пусть рухнет свод воздвигнутой державы!? [224] Нет, Domina, это не наш стиль. Если будет ещё одна война, нам придётся вступить в неё, и мы должны победить, — сказал Питер.

21

К браку и виселице нас ведёт судьба.

Джордж Фаркер [225]

Вы знаете, конечно, как богато

Вторую свадьбу я сыграл в палатах…

Омар Хайям [226]

Извлечения из дневника Гонории Лукасты, вдовствующей герцогини Денверской:

29 марта

Сразу после завтрака пришёл ликующий Питер и принёс новость, что Харриет беременна! Очень радовались все вместе. Он говорит, что она переносит беременность не очень болезненно, но я, однако, сказала ему, что он должен проследить, чтобы у неё была чашка чая в кровати каждое утро, поскольку в моём случае горячий чай до того, как встанешь, был единственным средством от утреннего недомогания, и, возможно, это наследственное. Я имею в виду средство. Питер заметил, что Харриет не относится к семье в этом смысле. Конечно, это так, но она для меня как дочь. Сказала ему об этом. Не добавила «больше, чем Мэри», поскольку это было бы некрасиво. Кроме того, я очень люблю её. Я имею в виду Мэри.

Ну, теперь начнутся семейные советы! Гадаю, обрадуется ли Хелен перспективе запасного наследника, или огорчится перспективе потери денег Питера для Джерри. Съездила в «Гаррард», [227] чтобы купить ложки в подарок на крестины, а вместо этого купила золотую брошь с гранатом для Харриет. Ребёнок может — да и просто обязан — подождать. Выходя, столкнулась с Питером, который здесь с той же целью. Очень хотела подождать его, чтобы увидеть, что он выбрал, но передумала.

Вернувшись домой, обнаружила дожидающихся Джеральда и Хелен. Джеральд, очень самодовольный, заявил, что всегда считал Харриет разумной женщиной, которая знает, чего от неё ждут — он бы сам ей всё сказал ещё раньше, если бы Питер не запретил ему. Хелен волнуется, что Харриет не знает, как воспитывать детей из высшего сословия, но заявила, что, по крайней мере теперь, ей придётся бросить писать «эти ужасные книги». Сказала ей, что надеюсь на обратное, поскольку иначе потеряю любимое чтиво. Не знаю, почему, но Джеральд выводит меня из себя. Он сказал, что теперь будет легче: не придётся так давить на Сент-Джорджа. Я про себя подумала, что теперь станет ещё труднее призвать Джерри к порядку, но промолчала. Сказала Джеральду, что может родиться девочка. Решила не отдавать брошку Харриет до завтра и позволить Питеру сделать подарок первому.

30 марта

После обеда заехала на Одли-Сквер под предлогом посмотреть декор в бывшей конюшне, но на самом деле отдать брошку. Из «Суон энд Эдгар» только что доставили огромную детскую коляску со смешным корпусом и огромным вышитым зонтиком. Подарок от Джерри. Совершенно абсурдный поступок, но, к моему удивлению, Харриет он рассмешил. Она очень тронута моим небольшим презентом и выглядит очень счастливой. Сказала, что надеется, что я помню всё о младенцах и прочем, что необходимо знать, поскольку её собственная мать, конечно, не может помочь. Сказала ей, что мне вспоминаются ужасные вещи, но не очень отчётливо. Нужно будет просмотреть мой дневник за годы воспитания детей. Наверное, он где-то в Денвере. Предложила Мэри в качестве источника более свежих сведений.

Пришлось сделать несколько намёков, чтобы мне показали подарок Питера, но, в конце концов, добилась своего. Меня проводили в небольшой кабинет Харриет, и я полюбовалась на хороший эбеновый письменный прибор с хрустальной чернильницей и серебряными держателями, — подпорченный, как мне показалось, поскольку гусиные перья немного изъедены молью, а украшения с одного бока отвалились. По-дурацки вслух задала вопрос, почему Питер не купил хорошую серебряную авторучку в «Гаррард», раз он там был, но оказалось, что весь прибор куплен только ради того, чтобы ставить в него перья, принадлежавшие Шеридану Ле Фаню. [228] Я несколько растерялась.

Сказала Харриет, что я должна хорошо подготовиться к появлению умного внука, и попросила её порекомендовать мне действительно хороший роман. Она сказала, что мне может понравиться «Война и мир», поскольку это роман о семьях, но раньше понадобится «Питер Кролик». [229] Встретила в конце сада будущую чету Бантеров, наблюдающую за перестройкой конюшни. Разумная молодая женщина с большими карими глазами, она напомнила мне чем-то мятную конфету. Спросила меня, можно ли увеличить долю жёлтого в цветовой гамме, поскольку он напоминает ей о солнце и песке. Сказала ей, что да, конечно, но придётся переделать гамму гостиной, чтобы избавиться от розового. Розовый и жёлтый несовместимы. Только мельком видела Питера, уже прощаясь, — выглядит ещё самодовольнее, чем когда-либо. Хотела обнять его, но Мередит уже стоял наготове с моим пальто. К обеду чувствовала себя смертельно уставшей, но очень счастливой. Попробовала заставить себя думать о несчастных абиссинцах, чтобы хоть как-то прийти в норму, но зашла слишком далеко. Нужно попросить Франклин напомнить мне, как вязать.

31 марта

День свадьбы Бантера назначен на 3 августа, придётся соответственно нацелить архитектора: декораторам потребуется, по меньшей мере, две недели. В «Уоринг и Джиллоус» нашла несколько очень симпатичных стульев для столовой с вышитыми сидениями; задалась вопросом, понравятся ли они Бантеру? Стулья — это не совсем декорирование. Не следует заходить слишком далеко и вмешиваться. Разработала восхитительную цветовую схему с жёлтым, синим и серовато-зелёным. Решила действовать наверняка и, прежде чем заказывать обои, показать её всем: Питеру, Харриет, Бантеру и мисс Фэншоу. Заехала Хелен и заявила, что Бантер и так должен быть благодарным и не нужно с ним советоваться. Спросила её, как она посмотрела бы, если бы её заставили жить среди неприятных цветов. Она ответила, что жила же она в Денвере, «каким он тогда был». Согласилась, что в её словах есть смысл. Дрожь от мысли, что бы она натворила, если бы ей позволили сделать там всё по-своему.

28-ого апреля

Заехала к леди Северн, поскольку это четвёртый вторник месяца — мой день для визитов. Она заявила, что новорождённого назовут Матфеем, если это будет мальчик. Я сказала, что не могу понять, откуда у неё такая мысль, поскольку единственный Мэтью в семье — бедный родственник, которого Джеральд приютил в Денвере якобы для присмотра за библиотекой. Она сказала, что слышала это от самого Питера, и что я должна молиться, чтобы это был мальчик, потому что, если будет девочка, её назовут Керенгаппух. Неужели, наконец-то, она выжила из ума? Нужно поскорее спросить Питера.

14 июня

Тихий ужин на Одли-Сквер, только для нас троих. Обсуждали миссис Симпсон; дядя Пол выслал французские газеты, во всех сказано, что король женится на ней. Питер считает, что он должен отречься в пользу своего брата, герцога Йоркского, поскольку в Англии не существует морганатического брака. Не верится, что он на это пойдёт, король, я имею в виду. Разговор повернулся к деликатному вопросу о свадебном подарке Бантеру. Харриет предложила подсвечники Поля де Ламери. Я сказала: «О, нет, Питер так их любит». Харриет ответила, что в этом-то и проблема для очень богатых; когда вы хотите сделать дорогой подарок, это должно быть что-то, с чем вам жаль расстаться. Показалось, что Питер с ней согласен.

3 августа

День свадьбы Бантера. Сент-Джеймс, Пиккадилли. Бантер, оказывается, принадлежит к Высокой церкви, и Panis angelicus [230] им спела Аурелия Зильберштраум, которая недавно прибыла из Вены и с которой, по-моему, однажды Питер… ладно, всё это в прошлом, хотя, полагаю, ему пришлось потянуть за какие-то ниточки, чтобы ускорить оформление её бумаг. Собор переполнен, полно музыкальных критиков и шавок от прессы, которые вели себя скорее как криминальные репортёры, все ступени органа заполнены слушателями, ловящими каждое слово знаменитого сопрано. Невеста осталась почти незамеченный. В желтовато-розовом атласе, очень к месту. Бантер и Мередит (шафер) держались скованно. Готова поклясться, что, когда невеста подошла к алтарю, Бантер прослезился. Но, должно быть, я ошиблась — слишком непохоже на Бантера. Харриет в свободном тёмно-красном платье начала при ходьбе немного откидываться назад. Сказала Питеру, что беременность ей идёт, и он ответил, что она похожа на судно с сокровищами, входящее в гавань. Сам еще не повзрослел. На мой вкус слишком много ладана, но когда Аурелия З. открыла рот, было ошеломительно! Подумала, что весь храм воспарил и плавал в Эмпиреях — если, конечно империи есть на небе, — должно быть, употребила неправильное слово. Но понятно, почему такая шумиха вокруг неё.

Приём в клубе «Беллона» в отдельных залах. Мать Бантера, очень крупную и больную женщину, доставили в служебном лифте и усадили в кресло. Выставка свадебных подарков — сразу обнаружила подсвечники Питера. Все слуги Питера уровня выше горничной — среди гостей, все оказались очень милыми. Миссис Трапп великолепна в зеленовато-голубом костюме-двойке и широкополой бледно-синей соломенной шляпке, украшенной анютиными глазками. Отец невесты произнёс путаную речь, но, очевидно, очень гордится своей дочерью. И очень правильно — я сама восхищаюсь этими современными женщинами, которые могут что-то делать. Наша пара вышла через боковую дверь — передние залы запрещены для женщин. Поразилась, увидев, что молодожёны уехали на «даймлере» Питера. Сказала, что он, должно быть, любит Бантера сильнее, чем я думала. Харриет сказала, что большой автомобиль нужен, чтобы перевозить оборудование для фотографического тура по Горной Шотландии. Вернулась домой несколько подавленной: часто чувствуешь себя подавленным после хорошо проведённого времени, интересно, почему?

Перед обедом заходила Хелен, вся в ярости. Говорит, что семья выглядит посмешищем, когда хозяин вступает в брак на задворках в Оксфорде в какой-то странной компании (она имеет в виду донов-женщин), а слуга женится с надлежащей помпой и великолепием в Лондоне. Что касается оперных звёзд, распевающих духовную музыку, — это неприличное хвастовство. Выразила удивление, поскольку считала, что Бантер знает своё место. Ещё куча подобных замечаний. Сказала ей, что вполне естественно чувствовать себя раздосадованной, когда тебя не пригласили. Настроение значительно улучшилось. Гнев хорошо разгоняет кровь.

25 августа

Послала Франклин в «Хэтчардс» за книгой «Война и мир», считая, что сейчас самое время начать длинную книгу, чтобы заполнить время, когда работа в доме Бантера закончилась. Глупая женщина возвратилась с «Анной Карениной», сказав, что это самое близкое, что она смогла найти. Прочитала первое предложение и задумалась. «Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему». Великий писатель всё перепутал. Думаю, что несчастье почти одинаково независимо от причин, его вызвавших, а счастье — довольно своеобразная вещь. Конечно же, никто прежде не был счастлив точно так, как мой Питер и Харриет. Неправильная книга — нужно попросить Харриет дать мне на время «Войну и мир».

Примечание авторов

Лоуренс Харвелл был признан виновным в непредумышленном убийстве своей жены и убийстве Фиби Сагден и за последнее был повешен 14 июля 1936 года. Он оставил ренту своему тестю, а большую часть состояния — благотворительным учреждениям для безработных актёров и актрис. Мистер Уоррен жил у мистера и миссис Рамм до конца своих дней и научился играть на фисгармонии на их молитвенных собраниях.

Пьеса Клода Эймери «Подозреваемый» была поставлена в августе 1937 года при финансовом участии сэра Джуда Ширмана. Ей сопутствовал огромный успех, положивший начало долгой карьере Эймери как драматурга.

Гастона Шаппареля забросили на парашюте в восточную Францию в 1941 году, где он организовывал ячейку Сопротивления и действовал в качестве тайного агента в интересах британской разведки. Ему удалось избежать разоблачения, и в 1948 году его наградили орденом Почётного Легиона.

Бредон Делягарди Питер Уимзи родился 15 октября 1936 года, а его братья, Роджер и Пол, — в 1938 и 1941 годах. Во время войны Питер Уимзи служил в военной разведке. Харриет вывезла детей в Толбойз и спокойно жила там до 1945 года. Бантер попытался воссоединиться со своим старым полком, но ему отказали из-за возраста. В самом начале войны студия миссис Бантер процветала, снимая молодых людей в военной форме, но во время авианалета прямое попадание бомбы уничтожило её, и Бантеры с сыном Питером Мередитом (родившимся в декабре 1937 года) присоединились к Харриет в Рэгглсхэме, где они арендовали дом неподалёку от Толбойз, а Бантер организовал сверхэффективный отряд ополчения. Тем временем, лорд Сент-Джордж стал лётчиком-истребителем, а Хелен, герцогиня Денверская, поступила в Министерство инструкций и морали. (См. «Спектейтор» от 17 ноября 1939 г.)

Харриет Уимзи продолжала писать детективные романы, некоторые из которых выходили за рамки обычного детективного повествования. Работа, которую она закончила до рождения её первого сына, хотя более мрачная и более реалистичная в психологическом отношении, чем большая часть детективной беллетристики того времени, стала чрезвычайно популярной и была хорошо принята литературной критикой, что убедило автора в правильности выбранного направления. На завершение монографии о Шеридане Ле Фаню потребовалось ещё десять лет.

Дороти Л. Сэйерс забросила написание «Престолов, Господств» где-то между 1936 и 1938 годами, полностью сосредоточившись на сценической постановке «Медового месяца», [231] а затем на написании религиозных пьес; венцом этого направления стал перевод «Божественной Комедии» Данте. Она умерла внезапно в 1957 году, оставив незаконченным перевод последних тринадцати песен «Рая», которые завершила её подруга Барбара Рейнолдс. Питер Уимзи не покинул её, когда она прекратила писать о нём: в 1937 голу она описала его как обитателя дома её мечты и призналась, что все свои действия и мнения она подвергает его молчаливой критике.

Дороти Л. Сэйерс чрезвычайно легко сотрудничала с другими людьми; она поделила написание «Документов в деле» [232] с Робертом Юстасом, а пьесы «Медовый месяц», которая предшествовала одноимённому роману, с Мюриэл Сент-Клер Бирн. В большом переводе Данте ей помогали многие учёные, особенно Барбара Рейнолдс.

Джилл Пэтон Уолш в раннем подростковом возрасте прочитала «Встречу выпускников» и была так вдохновлена этим произведением, что поступила в Оксфорд, за что всю жизнь остаётся в долгу перед Дороти Л. Сэйерс.

Примечания

1

Название отсылает нас к «Потерянному Раю» Мильтона, что видно из эпиграфа, и к строкам из послания св. Апостола Павла к Колоссянам:

…ибо Им создано всё, что на небесах и что на земле, видимое и невидимое: престолы ли, господства ли, начальства ли, власти ли, — всё Им и для Него создано (Колосс. 1:16.)

— См. Билл Пешель, http://planetpeschel.com/the-wimsey-annotations/thrones-dominations/. В дальнейшем в ссылках на этот сайт будет указано просто «Пешель».

2

Потерянный рай, ч.2 и ч.5, перевод Аркадия Штейнберга.

3

Роман Генри Джеймса.

4

Пьеса Уильяма Шекспира.

5

Роман Шарлотты Бронте.

6

Лоренс Стерн (англ. Laurence Sterne 1713–1768) — английский писатель XVIII века. Цитата из «Сентиментального путешествия по Франции и Италии» (перевод Адриана Франковского).

7

Даго — презрительное прозвище итальянца, испанца, португальца.

8

Существует популярный миф, что выжившие моряки с «Большой Армады» — испанского флота после разгрома английским флотом в 1588 году, добрались до берегов Англии и Ирландии и смешались с местным населением, дав начало поколению черноволосых голубоглазых детей с именами Моор, Спейн, Мюррей и Мёрфи. На самом деле ничего такого не случилось. Из 6000 испанских солдат и матросов около 2000 утонуло. Остальные были захвачены и убиты англичанами и ирландцами. Возможно, нескольким сотням удалось добраться до Шотландии. — См. Пешель.

9

Спорт — (фр.).

10

Слабость — (фр.).

11

Этот месье, там — (фр.).

12

По преимуществу — (фр.).

13

Персей — герой древнегреческой мифологии, сын Зевса и Данаи, дочери аргосского царя Акрисия. Победитель чудовища горгоны Медузы. По пути домой Персей освободил царскую дочь Андромеду, отданную на съедение морскому чудовищу, и взял Андромеду в жёны, убив её жениха.

14

Естественно — (фр.).

15

А вот и вы, дети мои — (фр.).

16

Бен Николсон (Ben Nicholson, 1894–1982): художник, на чьи работы глубоко повлиял кубизм. Известен, прежде всего, абстрактными рельефами которые, согласно Национальному биографическому словарю, «внесли большой вклад в английский и европейский модернизм двадцатого столетия». Кроме того, он занимался разработкой рисунка для тканей, отсюда шторы. — См. Пешель.

17

Сьюзи Купер (Susie Cooper, 1902–1995): знаменитый гончар и деловая женщина, известна тем, что успешно основала и вела гончарный бизнес, её дизайнерские решения повлияли на современный стиль. Согласно Национальному биографическому словарю, она считается «ключевой фигурой как в ардеко, так и стиле 1950-х годов», создав около 4500 орнаментов и 500 новых форм. См. Пешель.

18

«Гран-Гиньоль» (фр. Grand Guignol) — парижский театр ужасов, один из родоначальников и первопроходцев жанра хоррор. Работал в квартале Пигаль (13 апреля 1897 — 5 января 1963). В некоторых языках (прежде всего во французском и английском) его имя стало нарицательным обозначением «вульгарно-аморального пиршества для глаз». — Википедия.

19

«Комеди Франсэз», известный также как Театр-Франсэз, или Французский Театр (фр. Comédie-Française, Théâtre Français) — единственный во Франции репертуарный театр, финансируемый правительством. Расположен в центре Парижа, в 1-м административном округе города, во дворце Пале-Рояль. Основан в 1680 году декретом короля Людовика XIV. Театр имеет также неофициальное название «Дом Мольера», поскольку до учреждения Комеди Франсэз во дворце Пале-Рояль с 1661 по 1673 год выступала труппа Мольера. — Википедия.

20

«Фоли-Бержер» (фр. Folies Bergère) — знаменитое варьете и кабаре в Париже. Находится по адресу улица Рише 32, 9-й округ столицы). С 1890 по 1920 годы пользовалось большой популярностью. В наши дни кабаре также работает. — Википедия.

21

Пандар — действующее лицо в пьесе Уильяма Шекспира «Троил и Крессида», дядя Крессиды. Его имя стало синонимом сводника.

22

См. Уильям Шекспир. Венецианский Купец, акт 1, сцена 1. — перевод Т.Л. Щепкиной-Куперник.

23

То же, что Афродита.

24

Имеется в виду Созвездие Кассиопеи. Кассиопея — в греческой мифологии жена Кефея, мать Андромеды. Вместе с Кефеем, Андромедой и Персеем Кассиопея была помещена на небе в виде созвездия. Причём, Кассиопея получила наказание — была помещена на небо сидящей на троне, но трон перевёрнут вверх ногами. — Википедия.

25

Поскольку на письме стоит дата 6 января 1936 г., речь может идти о фильме «Анна Каренина» с Гретой Гарбо в главной роли, вышедшем в 1935 г. См. Пешель.

26

Сэмюэл Пипс, реже — Пепис (англ. Samuel Pepys, 1633–1703) — английский чиновник морского ведомства, автор знаменитого дневника о повседневной жизни лондонцев периода Стюартовской Реставрации, откуда и взята эта цитата.

27

Роберт Браунинг — «Апология епископа Блоугрэма».

28

Фраза, часто присутствующая на юридических документах, например на повестке в суд, и означающая приблизительно «Невыполнение на собственный страх и риск».

29

Сандринхем — одна из загородных резиденций английских королей; находится в графстве Норфолк. В описываемое время там умирал король Георг V (1865–1936).

30

Вот те раз! — (фр.).

31

Он великолепен, боже мой — (фр.).

32

Отсылка к Жозевине Бонапарт (1763–1814), жене Наполеона. В Мальмезоне она, пока её муж был в походе, посвятила себя украшению поместья, используя все доступные ресурсы. Она собирала редкую флору и фауну. В 1800 году она построили подогреваемую оранжерею, где росли 300 ананасов. Говорят, что она завезла во Францию 200 видов новых растений. Её любимицами были розы. Её коллекция в течение ста лет оставалась крупнейшей в мире. — См. Пешель.

33

Не так ли? — (фр.).

34

Колонна герцога Йоркского на площади Ватерлоо — почти копия колонны Нельсона, высящейся на Трафальгарской площади всего в ста метрах восточнее. Посвящена принцу Фредерику, герцогу Йоркскому и Олбани (англ. Frederick Duke of York and Albany; 1763–1827) — второму сыну английского короля Георга III, фельдмаршалу британской армии.

35

Мэлл — улица в центральной части Лондона; ведёт от Трафальгарской площади к Букингемскому дворцу.

36

Памятник королеве Виктории (1819–1901) расположен перед Букингемским дворцом. Установлен в 1911 г.

37

Чарльз Диккенс. «Приключения Оливера Твиста» — перевод А. В. Кривцовой.

38

Роберт Льюис Стивенсон. «Virginibus Puerisque».

39

Сэр Пэлем Грэнвил Вудхауз (Sir Pelham Grenville Wodehouse; 1881–1975) — популярный английский писатель, драматург, комедиограф. Рыцарь-командор ордена Британской империи. Наиболее известен цикл романов Вудхауза о молодом британском аристократе Берти Вустере и его находчивом камердинере.

40

Изготовленный на Севрской фарфоровой мануфактуре по производству фриттового фарфора в Севре, Франция.

41

Бюсси д'Амбуаз (фр. Bussy d’Amboise) Вымышленный персонаж, один из лучших шпажистов времён правления Людовика XIII и Генриха III. Бюсси действовал в трагедии Джорджа Чапмена «Месть Бюсси д'Амбуаза» (около 1610 г.) и романе Александра Дюма «Графиня де Монсоро» (1846).

42

Инкунабула — первопечатная книга, изготовленная с наборных форм (до 1501 г.); по внешнему виду напоминает рукописную книгу.

43

Джон Донн (англ. John Donne), 1572–1631) — английский поэт и проповедник, настоятель лондонского собора Святого Павла, крупнейший представитель литературы английского барокко («метафизическая школа»). Цитируется отрывок из его Проповеди № 80.

44

Экипаж, изобретённый в первой половине XIX века английским лордом Брогамом (Brougham). Будучи высокорослым человеком, лорд Брогам часто испытывал затруднения при посадке в карету и выходе из неё. У кареты, как известно, дверь располагается в середине пассажирского салона, а посадочные места — соответственно в передней и задней части. Потому однажды, в 1838 году лорд Брогам по своему эскизу в каретной мастерской "Barker and Company" заказал новый экипаж. Это была сравнительно небольшая закрытая карета, с двухместным сиденьем сразу за дверным проёмом и без боковых окон в задней части салона. Кучер, как и полагалось в то время, находился снаружи. Такой кузов пришёлся по душе каретникам, и они растиражировали его, окрестив экипажем Брогама, или просто «брогамом».

45

Стиль эпохи короля Уильяма III и королевы Марии II (Стюартов) — стиль мебели, для которой характерны гнутые перекладины у стульев и столов и высокие комоды.

46

Отсылка к Библии:

сохраняющий милость в тысячи родов, прощающий вину и преступление и грех, но не оставляющий без наказания, наказывающий вину отцов в детях и в детях детей до третьего и четвёртого рода.

(Исход 34:7).

47

Имена четырёх Евангелистов.

48

Имена дочек Иова — (Иов 42:14).

49

В оригинале непереводимая игра слов: but why should I give myself airs? Or she may have meant heirs with an H — I didn’t dare ask. — каламбур, основанный на созвучии слов airs (give oneself airs означает важничать) и heirs (give hairs — производить наследников).

50

Цитата из Элегии XIX Джона Донна. Канара — сорт вина, типа мадеры.

51

Питер вспоминает сцену из главы 3 книги Сэйерс «Busman’s Honeymoon» (в русском переводе «Медовый месяц»), когда он поцеловал Харриет и пробормотал эти строки. «В тот момент для состояния Харриет было симптоматично, что она не связала слабую канару с драными кошками — сумев найти источник цитаты только через десять дней». К сожалению, в указанном русском издании этот фрагмент частично видоизменён, частично сокращён, а частично напутан — например там эту фразу почему-то произносит Харриет.

52

Из стихотворения «Бермуды»

Далёко, около Бермуд,

Где волны вольные ревут…

Эндрю Марвелла (англ. Andrew Marvell; 1621–1678) — английский поэт, один из последних представителей школы метафизиков и один из первых мастеров поэзии английского классицизма) — перевод А. Г. Сендыка.

53

Вот и всё — (фр.).

54

Англ. Distinguished Gathering. Мистерия, написанная Джеймсом Пэришем (1904–1974) в 1935 году.

55

Пьеса Томаса Стернза Элиота, более известного под сокращённым именем Т. С. Элиот (англ. T. S. Eliot), 1888–1965 — американо-английский поэт, драматург и литературный критик, представитель модернизма в поэзии.

56

За неимением лучшего — (фр.).

57

Реки Лондона, сейчас заключённые в подземное русло.

58

Это буквальный перевод Westbourne Grove.

59

Искажённая цитата из Альфреда Эдварда Хаусмана (англ. Alfred Edward Housman; 1859–1936) — одного из самых популярных поэтов-эдвардианцев. Питер с искажением приводит строку из стихотворного сборника «Шропширский парень» LII.

В речном далёком крае,

Том, что вскормил меня.

60

Лев Николаевич Толстой, «Крейцерова соната».

61

Карл Краус (нем. Karl Kraus, 1874–1936) — австрийский писатель, поэт-сатирик, литературный и художественный критик, фельетонист, публицист, уникальная фигура немецкоязычной общественной и культурной жизни первой трети XX в.

62

Профессия, занятие — (фр.).

63

Греки ассоциировали Сириус с летней жарой: название звёзды происходит от слова, означающего «жаркий день». По словам греческого поэта III века до н. э. Арата, она именуется так, ибо сияет «с ослепительно ярким блеском» — Википедия.

64

Сирокко (итал. scirocco, от араб. — шарк — восток) — сильный южный или юго-западный ветер в Италии, а также это название применяется к ветру всего средиземноморского бассейна, зарождающемуся в Северной Африке, на Ближнем Востоке и имеющему в разных регионах своё название и свои особенности. — Википедия.

65

Витторе Карпаччо (ок. 1455 или 1465 — ок. 1526) — итальянский живописец Раннего Возрождения, представитель венецианской школы.

66

Пьеса Уильяма Шекспира.

67

Дело в том, что старшего сына покойного короля Георга V звали Эдуард (будущий король Эдуард VIII).

68

В 1930х сер Дэвид Лоу создал рисованный персонаж — тучного, пожилого реакционного британца для редакционной страницы газеты «Ивнинг стандарт». Этот персонаж, задуманный как неприятный тип, стал популярным, особенно в 1930х. См. Пешель.

69

«Титул учтивости». Аристократические титулы, существующие в Британии, достаточно запутанны. Ещё более замысловаты так называемые courtesy titles, т. е. титулы, которые даруются или присваиваются по обычаю и не дают юридических прав. «Титулы учтивости» присваиваются не по законному праву и не дают права на членство в палате лордов. «Титул учтивости» старшего сына пэра обычно является одним из более низких титулов его отца. Как правило, это второй титул. Младших сыновей герцогов и маркизов, имеющих «титул учтивости», называют Lord. Дочери герцогов, маркизов и графов нарекаются Lady. Младшие сыновья графов и все сыновья виконтов и баронов так же, как и дочери виконтов и баронов, нарекаются Honourable («почтенный», «почтенная»). «Титул учтивости» разрешается носить старшим сыновьям «учтивых» маркизов и графов. — Словарь Лингво.

70

Спасибо, мой друг, спасибо — (фр.).

71

Обед — (фр.).

72

Аперитив — (фр.).

73

… если же не сделаете так, то согрешите пред Господом, и испытаете наказание за грех ваш, которое постигнет вас… (Книга Числа 32:23).

74

«Баттерсийский дом собак» (лондонский центр для бездомных собак и кошек) по названию района, где он находится.

75

Супруга, повелительница — (лат.).

76

Цитата из трагедии Уильяма Шекспира "Макбет" Акт 1, сцена 7:

Макбет

А вдруг не выйдет?..

Леди Макбет

Что не выйдет?

Лишь натяни решимость, как струну, —

И выйдет всё.

(Перевод Ю.Б. Корнеева)

77

Уильям Шекспир. «Ричард II», акт III, сцена 2. (Перевод Михаила Донского).

78

А? как? что? каково! — (фр.).

79

У каждого своё дело — (фр.).

80

Намёк на книгу Дороти Ли Сэйерс «Murder Must Advertise» (в русском переводе «Смерть по объявлению»).

81

Цитата из элегии Томаса Грея (Томас Грей (англ. Thomas Gray, 1716–1771) — английский поэт-сентименталист XVIII века, предшественник романтизма, историк литературы.) «Сельское кладбище» (Elegy Written in a Country Churchyard).

Надпись на урне иль дышащий в мраморе лик не воротят

В прежнюю область её отлетевшую жизнь…

Перевод В.А. Жуковского (1839 г.).

82

Строка из стихотворения Томаса Лава Пикока (Томас Лав Пикок (англ. Thomas Love Peacock) (1785–1866) — английский писатель-сатирик и поэт) «There is a Fever of the Spirit» (Лихорадка духа) из повести «Nightmare Abbey» (Аббатство кошмаров). К сожалению, в русском издании повести при переводе стихотворения эта строка исчезла.

83

Цитата из Евангелия:

ибо мы Им живём и движемся и существуем, как и некоторые из ваших стихотворцев говорили: «мы Его и род».

(Деяния св. Апостолов 17:28)

84

Уильям Шекспир. «Гамлет», акт III, сцена 4. (Перевод М.Л. Лозинского).

85

Здесь: записка — (лат.).

86

Цитируется поэма Александра Поупа (Alexander Pope 1688–1744) — английский поэт XVIII века, один из крупнейших авторов британского классицизма.) «Похищение локона» (Песнь II):

Героев, чей могучий дух высок,

Нередко губит женский волосок.

(Перевод В. Микушевича).

87

Трон Правосудия. Во Франции на этом троне восседал король в одном из своих парламентов (судах); отсюда название сессии парламента, на которой король оглашал свой вердикт.

88

Цитата из книги Литтона Стречи (англ. Giles Lytton Strachey; 1880–1932 — английский писатель, биограф и литературный критик.) «Королева Виктория» (конец главы 8):

Но очень скоро всё переменилось. На всеобщих выборах 1880 года страна, не доверяющая будущей политике консерваторов и очарованная ораторским искусством мистера Гладстона, вернула к власти либералов. Виктория пришла в ужас, но не прошло и года, как её ожидал ещё один, и более чувствительный удар. Грандиозный роман подошёл к концу. Лорд Биконсфилд, измученный возрастом и болезнями, но всё ещё движущийся, как неутомимая мумия, от банкета к банкету, внезапно обездвижел. Когда она узнала, что конец неизбежен, она, по какому-то внутреннему повелению, сбросила с себя всю царственность и с молчаливой нежностью склонилась перед ним, лишь как женщина и ничто больше. «Я послала осборнские примулы, — писала она ему с трогательной простотой, — и собираюсь посетить вас на этой неделе, но, думаю, вам лучше не волноваться и не разговаривать. И очень прошу, будьте хорошим и слушайтесь докторов». Она заедет к нему «по дороге из Осборна, что уже совсем скоро». «Все так расстроены вашей болезнью», — добавила она; она оставалась «навеки преданной вам, В.Р.И.». Когда ему вручили королевское письмо, старый комедиант распростёрся на смертном одре, держа письмо на вытянутой руке, казалось, глубоко задумался и затем прошептал окружающим: «Это мне должен прочесть тайный советник».

(Перевод И. Малышко.) — См. Пешель.

89

Великолепно — (фр.).

90

О, я кажется понял, сточные воды, коллекторы, не так ли? — (фр.).

91

Конечно — (фр.).

92

«Меня это не колышет» или даже более крепкое выражение — (фр.).

93

Всё-таки — (фр.).

94

Хорошо — (фр.).

95

Хорошо, очень хорошо! — (фр.).

96

Только и всего — (фр.).

97

При том — (фр.).

98

Я психолог — (фр.).

99

Вперёд, за работу — (фр.).

100

О вкусах и о нечистотах… — (фр.).

101

Джон Китс «Безжалостная красавица» (La Belle Dame sans Merci) (Перевод Л.И. Андрусона).

102

Осада Мафекинга — одно из самых знаменитых событий англо-бурской войны. Она имела место около города Мафекинг (Mafeking, сейчас Mafikeng) в Южной Африке. Осада длилась 217 дней, с октября 1899 по май 1900 года. Снятие осады Мафекинга стало крупным успехом Британии и сокрушительным поражением армии буров.

103

См. Дороти Сэйерс «Медовый месяц».

104

Кристобаль Баленсиага Эисагирре (исп. Cristóbal Balenciaga Eizaguirre; 1895–1972) — испанский модельер. Эльза Скиапарелли (итал. Elsa Schiaparelli 1890–1973) — парижский модельер и дизайнер, создательница понятия «pret-a-porter».

105

Crêpes suzette — тонкий блинчик с апельсиновым вареньем и ликёром (фр.).

106

Хэтчардс — старейший книжный магазин в Великобритании — См. Википедия.

107

Возможно, Джерри обыгрывает созвучие Hatchards и Hatters. Шляпник — персонаж сказки Льюиса Кэррола «Алиса в стране чудес».

108

Блэквеллс (англ. Blackwells, Blackwell's или Blackwell Group) магазин, торгующий научной литературой в розницу и поставляющий её в библиотеки. Основан в 1879 году Банджамином Генри Блэквеллом, в честь которого называется вся сеть подобных магазинов. Расположен в Оксфорде на Брод-стрит.

109

Башня Карфакс (Carfax Tower). Одно из самых старых строений в Оксфорде. Карфакс расположен на пересечении четырёх главных дорог Оксфорда. Башня 13-го столетия — единственная сохранившаяся часть бывшей городской церкви. Сама церковь была из-за своей ненадёжности разрушена в 1820 и отстроена вновь, а затем снова разрушена в 1896 в связи с прокладкой дороги. Правила проживания в Оксфорде запрещают студентам младших курсов жить далее пяти миль от центра города. Студенты старших курсов могут жить дальше.

110

Объяснение будет дано ниже в тексте.

111

Суон энд Эдгар (Swan and Edgar) — большой лондонский магазин женской одежды и принадлежностей женского туалета; был расположен на Пиккадилли-Серкус; закрылся в 1982 г.).

112

«Фонарь Белиши». Мигающий оранжевый шар на столбе; показывает место перехода через улицу. Назван по имени Лесли Хор-Белиши (Leslie Hore-Belisha, 1893–1957), британского министра транспорта с 1934 по 1937 г., который дал ход этому изобретению.

113

Уильям Шекспир «Король Генри IV. Часть 2», акт III, сцена 1 (перевод Е. Бируковой).

114

«Пайпер Каб» (англ. Piper Cub) — лёгкий двухместный самолёт. Выпускался компанией Piper Aircraft. Под названием Cub скрываются два самолёта: Piper J-2 и Piper J-3. «Тайгер Мот» (Tiger Moth) — биплан 1930-х, разработанный фирмой de Havilland. Служил основным тренировочным самолётом Королевских ВВС Великобритании до 1952 года. — Википедия.

115

Артур Конан-Дойль «Чертежи Брюса-Партингтона» (Перевод Н. Дехтеревой).

116

Цитируется строка из стихотворения Джерарда Мэнли Хопкинса (англ. Gerard Manley Hopkins, 1844–1889 — английский поэт и католический священник) «Пёстрая красота»:

Славен Господь, сотворивший столько пёстрых вещей:

Небо синее в пежинах белых; форелей в ручье

С розоватыми родинками вдоль спины; лошадиные масти,

Россыпь конских каштанов в траве; луг, рябой от цветов;

Поле чёрно-зелёное, сшитое из лоскутов;

Для работ и охот всевозможных орудья и снасти.

Все такое причудное, разное, странное, Боже ты мой! —

Все веснущато-крапчатое вперемешку и одновременно —

Плавно-быстрое, сладко-солёное, с блеском и тьмой, —

Что рождает бессменно тот, чья красота неизменна:

Славен, славен Господь.

(Перевод Григория Кружкова).

117

«Фортнум энд Мейсон» (Fortnum and Mason) — универсальный магазин в Лондоне на улице Пиккадилли; рассчитан на богатых покупателей; известен своими экзотическими продовольственными товарами. Основан в 1707 г.

118

Жертвы убийств в романах Дороти Сэйерс «Сильный яд» и «Где будет труп».

119

Целиком — (лат.).

120

Положение (т. е. знатность) обязывает — (фр.).

121

Отсылка к балладе «Уидекобская ярмарка» (Widecombe Fair). Согласно песне, у одного человека попросили лошадь, чтобы отвести людей на ярмарку…, а дальше перечисляются куча профессий и имён, последним из которых идёт дядюшка Том Коббли. Это имя стало нарицательным и означает «все-все». Поездка окончилась печально: лошадь надорвалась и сдохла. Описываемая ярмарка действительно существует и проводится во второй вторник сентября в Дартмурской деревушке Уидеком-ин-те-Мур (англ. Widecombe-in-the-Moor).

122

В этой и предыдущей своей реплике лорд Питер цитирует строки из сонета 106 Уильяма Шекспира (приводим наиболее удачный для цитирования перевод):

Да не стерплю помех соединенью

Двух верных душ! То не любовь, чью суть

Малейшее меняет измененье,

Вмешательство способно пошатнуть.

О, нет! Любовь есть наша высота,

Незыблема и всем ветрам открыта;

Над кораблём блуждающим звезда —

Неясный знак с известною орбитой.

Сквозь время, чуждая его шутам,

Хоть юный блеск в руках его всецело,

Любовь, не старясь вопреки годам,

Несёт свой жребий до его предела.

Коль всё не так, и сам я в этом лгал,

То я любви не пел, а мир не знал.

(Перевод Инны Астерман).

123

Дороти Ламур (англ. Dorothy Lamour, 1914–1996) — американская актриса, наиболее известная по свои ролям в комедиях из серии «Дорога на…» с Бобом Хоупом и Бингом Кросби в главных ролях.

124

Эдуард VIII (англ. Edward VIII 1894–1972) — король Соединённого Королевства Великобритании и Северной Ирландии, император Индии на протяжении 10 месяцев: с 20 января по 11 декабря 1936 года; не был коронован. Отрёкся от престола, чтобы вступить в брак с разведённой Уоллис Симпсон, на что правительство Великобритании не давало согласия. При этом он заявил: «Я нашёл невозможным… исполнять обязанности короля без помощи и поддержки женщины, которую люблю».

125

Закон о нейтралитете (1935 г.) уполномочивал президента США в случае войны в Европе вводить эмбарго на вывоз оружия в участвующие в войне страны.

126

Артур Конан Дойль «Тайна Боскомской долины». (Перевод М. Бессараб).

127

Кофе с молоком — (фр.).

128

Газета, придуманная Дороти Сэйерс.

129

«Стрикер» — обнажённый бегун в общественном месте — (англ.).

130

Громила, боксёр — (англ.).

131

Здесь — только, просто — (фр.).

132

«Потерянный рай» — поэма Джона Мильтона, «Большие надежды» — роман Чарльза Диккенса.

133

Лондонская библиотека — самая большая в мире платная библиотека, выдающая книги по абонементу, и одно из главных литературных учреждений Великобритании. Она была основана в 1841 году по инициативе Томаса Карлейля, недовольного политикой Британской библиотеки. Расположена в Лондонском районе Сент-Джеймс в округе Вестминстер с 1845 года. Подписаться на абонемент может любой желающий, заплатив за него.

134

Уильям Шекспир, «Гамлет», Акт I, сцена 5:

Призрак

Отомсти за гнусное его убийство.

Гамлет

Убийство?

Призрак

Убийство гнусно по себе; но это

Гнуснее всех и всех бесчеловечней.

(Перевод М. Лозинского).

135

Гертруда Лоуренс (англ. Gertrude Lawrence, 1898–1952) — английская актриса, певица, танцовщица, играла в музыкальных комедиях в лондонском Уэст-Энде и на Бродвее в Нью-Йорке.

136

Сэр Ноэл Пирс Кауард (англ. Noël Peirce Coward; 1899–1973) — английский драматург, актёр, композитор и режиссёр.

137

В своём диалоге Питер и Харриет обыгрывают строки из стихотворения Джона Донна «Прощание, возбраняющее печаль»:

Как шепчет праведник: пора!

Своей душе, прощаясь тихо,

Пока царит вокруг одра

Печальная неразбериха,

Вот так безропотно сейчас

Простимся в тишине — пора нам!

Кощунством было б напоказ

Святыню выставлять профанам.

Страшат толпу толчки земли,

О них толкуют суеверы,

Но скрыто от людей вдали

Дрожание небесной сферы.

Любовь подлунную томит

Разлука бременем несносным:

Ведь цель влеченья состоит

В том, что потребно чувствам косным.

А нашу страсть влеченьем звать

Нельзя, ведь чувства слишком грубы;

Неразделимость сознавать

Вот цель, а не глаза и губы.

Связь наших душ над бездной той,

Что разлучить любимых тщится,

Подобно нити золотой,

Не рвётся, сколь ни истончится.

Как ножки циркуля, вдвойне

Мы нераздельны и едины:

Где б ни скитался я, ко мне

Ты тянешься из середины.

Кружась с моим круженьем в лад,

Склоняешься, как бы внимая,

Пока не повернёт назад

К твоей прямой моя кривая.

Куда стезю ни повернуть,

Лишь ты — надёжная опора

Того, кто, замыкая путь,

К истоку возвратится скоро.

(Перевод Г. М. Кружкова).

138

Джон Донн «Ворожба над портретом» (Перевод Г.М. Кружкова).

139

Место действия романа Дороти Сэйерс «Неприятности в клубе “Беллона”»

140

Матф. 13:12.

141

Что-то неординарное — (фр.).

142

Разве не так? — (фр.).

143

«Окассен и Николетта» (фр. Aucassin et Nicolette) — французский рыцарский роман первой половины XIII века в жанре песни-сказки (шантефабль).

144

Это даст нам красивый взгляд — (фр.).

145

Уход мужа — (фр.).

146

Да, конечно — (фр.).

147

Мило — (фр.).

148

Здесь: Ситуация такова — (фр.).

149

Он любит меня чуть-чуть, сильно, страстно, безумно, он совсем не любит меня — (фр.).

150

Испанская Фаланга (исп. Falange Española) — крайне правая политическая партия в Испании. Основана в 1933 году Хосе Антонио Примо де Риверой, при авторитарном режиме Франциско Франко — правящая и единственная законная партия в стране (1936–1975). Кагуляры — члены французской фашистской организации перед Второй мировой войной).

151

Сэр Освальд Эрнальд Мосли (1896–1980) — британский политик, баронет, основатель Британского союза фашистов. Юнити Валькирия Митфорд (англ. Unity Valkyrie Mitford, 1914–1948) — дочь британского аристократа Митфорда, сторонница идей национал-социализма, поклонница Адольфа Гитлера.

152

Уильям Шекспир. «Король Лир» Акт III, Сцена 2:

Лир

Дуй, ветер! Дуй, пока не лопнут щёки!

(Перевод Бориса Пастернака).

153

В Ковент-Гарден — районе в центре Лондона — раньше на центральной площади находился большой фруктовый и овощной рынок.

154

Цитата из стихотворения Джона Донна «Растущая любовь»:

(Перевод Г.М. Кружкова).

155

Уильям Шекспир, «Генрих V» Акт IV, сцена 1 (Перевод Е. Бируковой).

156

Марк Твен, «Приключения Гекльберри Финна», Глава 23:

— Гек, ведь эти наши короли — сущие мошенники! Вот они что такое — сущие мошенники!

(Перевод Н. Дарузес).

157

«Сегодня его милость возвратился с войны и ублажил меня дважды, не снимая сапог». (Из дневника Сары Черчиль (1660–1744), герцогини Мальборо.

158

См. Артур Конан Дойль, «Серебряный»:

— Есть ещё какие-то моменты, на которые вы посоветовали бы мне обратить внимание?

— На странное поведение собаки в ночь преступления.

— Собаки? Но она никак себя не вела!

— Это-то и странно, — сказал Холмс.

(Перевод Юлии Жуковой).

159

См:

1. И видел я в деснице у Сидящего на престоле книгу, написанную внутри и отвне, запечатанную семью печатями.

2. И видел я Ангела сильного, провозглашающего громким голосом: кто достоин раскрыть сию книгу и снять печати её?

(Откровение Иоанна Богослова 5:1,2)

160

Цитата из поэмы Сэмюэла Батлера «Гудибрас», часть 1, песнь 1, строка 93. См. Пешель.

161

Форт «Бельведер»: Королевская собственность в Суррее, служил домом принца Уэлского с 1929 г. вплоть до его отречения в качестве короля Эдуарда VIII в 1936 году.

162

См. Роман Дороти Сэйерс «Встреча выпускников».

163

Самолёт de Havilland DH.90 Dragonfly («Стрекоза») — двухмоторный туристский биплан повышенной комфортности, выпускался с 1930х годов компанией De Havilland Aircraft Company.

164

Соксен-Кобург-Гота (нем. Sachsen-Coburg und Gotha) — государство, существовавшее с 1826 по 1918 год на территории Германии, состоявшее из герцогств Саксен-Кобург и Саксен-Гота, находившихся в личной унии. Название Саксен-Кобург-Готской также относится к династии, правившей в герцогстве и в некоторых других странах.

165

Будущая королева Англии? — (фр.).

166

Стигийский — мрачный, дьявольский — от названия реки забвения «Стикс».

167

«Странная история доктора Джекила и мистера Хайда» (англ. Strange Case of Dr Jekyll and Mr Hyde) — повесть шотландского писателя Роберта Стивенсона.

168

Цвет нильской воды — (фр.) — зеленоватый цвет светлых тонов.

169

Обложка таких книг часто обшита тканью с растительным рисунком.

170

Детектив, действующий в романах Харриет.

171

См. Уильям Батлер Йетс (англ. William Butler Yeats, 1865–1939 — ирландский англоязычный поэт, драматург. Лауреат Нобелевской премии по литературе 1923 года.) «Озёрный остров Иннисфри»

Я встану и отправлюсь в путь на остров Иннисфри,

Из красной глины и лозы поставлю дом и стол,

Бобами грядки засажу по счёту трижды три,

И стану жить один и слушать пчёл.

И там придёт ко мне покой, медлительным дождём

Сочась сквозь занавес зари на гладь озёрных вод;

Там полдень пурпуром горит, а полночь — серебром,

И коноплянка вечером поёт.

Я встану и отправлюсь в путь, куда меня зовёт

И днём и ночью тихий плеск у дальних берегов.

На сером камне площадей, на тропке средь болот —

Я всюду слышу сердцем этот зов.

(Перевод Анны Блейз).

172

См. Льюис Кэрролл «Приключения Алисы в Стране Чудес», глава 2.

Как дорожит своим хвостом

Малютка крокодил! —

Урчит и вьётся над песком

Прилежно пенит Нил!

Как он умело шевелит

Опрятным коготком! —

Как рыбок он благодарит,

Глотая целиком!

(Перевод Н.М. Демуровой).

173

Ричард Бринсли Шеридан (англ. Richard Brinsley Sheridan, 1751–1816), «Соперники», Эпилог — (Перевод Т.Л. Щепкиной-Куперник)

174

Кэй Фрэнсис (англ. Kay Francis, 1905–1968) — американская театральная и киноактриса.

175

Общий стол — (фр.).

176

Цитата из поэмы Сэмюэла Батлера «Гудибрас», часть 3, песнь 1. См. Пешель.

177

См Уильям Конгрив «Скорбящая невеста» Музыка обладает магической силой — вдруг собирает рассеянные мысли и даёт покой встревоженной душе — http://www.aforizmov.net/xfsearch/uilyam-kongriv/

178

Георг Фредерик Гендель «Ода на день Св. Цецилии» на текст Джона Драйдена См. http://www.lebedev.com/MusicPhone/Review/trk/haendel2/

179

Окна «саше» состоят из одной или нескольких подвижных панелей «sashes», которые образуют раму, удерживающую стеклянные панели, часто отделённые от других панелей узкими вертикальными рейками.

180

Решение невозможной задачи.

181

«Гаррик» — лондонский клуб актёров, писателей и журналистов. Основан в 1831, назван в честь знаменитого актёра Д. Гаррика [David Garrick, 1717-79].

182

Пустяк — (фр.).

183

Дрожь — (фр.).

184

Тем хуже — (фр.).

185

Добрый, любезный — (фр.).

186

Жан де Лабрюйер, (фр. Jean de La Bruyère; 1645–1696) — знаменитый французский моралист. Цитируется по книге «Характеры»:

Тот, кто влюбляется в дурнушку, влюбляется со всей силой страсти, потому что такая любовь свидетельствует или о странной прихоти его вкуса, или о тайных чарах любимой, более сильных, чем чары красоты.

(Перевод Э.Линецкой и Ю. Корнеева).

187

«Найт, Фрэнк энд Ратли» (англ. Knight Frank and Rutley) — лондонская фирма по продаже недвижимости. Основана в 1890 г., названа по именам основателей (Англо-Русский словарь Britain).

188

«Приключения Алисы в Стране чудес» (англ. Alice’s Adventures in Wonderland, иногда используется сокращённый вариант «Алиса в Стране чудес») — сказка, написанная английским математиком, поэтом и писателем Чарльзом Лютвиджом Доджсоном под псевдонимом Льюис Кэрролл и изданная в 1865 году. — (Википедия).

189

Частое восклицание в приключенческой литературе. Например, эти слова произнес капитан Крюк в книге Джеймса Барри «Питер Пен» (Перевод Марины Токмаковой).

190

«Сидли сепфайр» (The Armstrong Siddeley Sapphire) — большой автомобиль, производимый британской компанией Armstrong Siddeley Motors Limited с 1952 по 1960 годы.

191

Лорд Питер цитирует строки из рубаи Омара Хайяма в переводе на английский Эдварда Фицджеральда (Edward FitzGerald’s translation of “The Rubaiyat of Omar Khayyam”, stanza 74 — см. Пешель). В переводе с этого английского перевода оно звучит так:

Луна желанья всходит в небе ясном,

Луна Эдема — полна и прекрасна.

И век спустя она взойдёт опять,

Чтоб нас увидеть, но, увы, напрасно.

192

См. Стихотворение Уильяма Блейка.

In a wife I would desire

What in whores is always found

The lineaments of Gratified Desire

Вот его прозаический перевод:

Я в жене найти желаю

То, что в шлюхах есть всегда, —

Признаки Удовлетворённой Страсти.

193

Уильям Шекспир, «Буря». Акт IV, сцена 1. (Перевод Михаила Донского).

194

Что он отказался сделать — (фр.).

195

Удар молнии — (фр.).

196

Категорично — (фр.).

197

Двусмысленность — (фр.).

198

С точки зрения вечности — (лат.).

199

Томас Бобингтон Маколей (1800–1859) «Песни древнего Рима», Гораций у моста:

Lars Porsena of Clusium,

By the Nine Gods he swore

That the great house of Tarquin

Should suffer wrong no more.

Ларс Порсена из Клизиума

Клялся девятью богами,

Что великий дом Тарквиниев

Больше не будет страдать.

200

Дама Пегги Эшкрофт (англ. Peggy Ashcroft 1907–1991) — английская актриса. Лоуренс Керр Оливье, барон Оливье (англ. Laurence Kerr Olivier, Baron Olivier 1907–1989) — британский актёр театра и кино, режиссёр, продюсер. Один из крупнейших актёров XX века, репертуар которого включал как античную драму и произведения Шекспира, так и современные американские и британские пьесы.

201

Дороти Ламур (англ. Dorothy Lamour, 1914–1996) — американская актриса.

202

Харриет и Питер обмениваются фразами из трагедии Уильяма Шекспира «Юлий Цезарь», акт II, Сцена 1:

Порция

Как и тебе. Ты нелюбезно, Брут,

Моё покинул ложе, а вчера

Вдруг встал от ужина и стал ходить,

Вздыхая и скрестив в раздумье руки.

Когда ж спросила я тебя, в чём дело,

То на меня ты посмотрел сурово,

Потом, рукою проведя по лбу,

В ответ ногой нетерпеливо топнул.

Настаивала я, но ты молчал

И гневным мановением руки

Дал знак мне удалиться; я ушла,

Боясь усилить это недовольство,

Владевшее тобою, и надеясь,

Что просто ты находишься не в духе,

Как иногда случается со всяким.

Но ты не ешь, не говоришь, не спишь,

И если б вид твой так же изменился,

Как изменился нрав твой, то тебя,

Брут, не узнала б я. Мой повелитель,

Открой же мне причину этой скорби.

(Перевод Михаила Зенкевича)

203

Роман Джейн Остин.

204

Способ существования, условия, обеспечивающие возможность существования рядом каких-либо противных сторон, т. е. условия, способ мирного сосуществования. — (лат.).

205

Юлиана Норвичская, «Откровения Божественной Любви».

206

«Севен Дайлс» (англ. Seven Dials) — небольшой, но хорошо известный перекрёсток дорог в Ковент-Гарден в лондонском Уест-Энде, где сходятся семь улиц. Название относится также к окружающей области.

207

Джон Мильтон, «L’Allegro»:

Прочь, Меланхолия! Исчезни,

Дочь Цербера и тьмы! Вернись скорей

На Стикс, в страну теней

И призраков, стенящих в адской бездне,

Или ищи приют

Там, где крылом ревнивым ночь ширяет

И чёрный ворон грает

В той Киммерии, где нагие скалы

Над степью одичалой,

Как космы у тебя на лбу, встают.

(Перевод Ю. Корнеева)

208

Ров Кок-энд-Пай Дитч, (англ. The Cock and Pye ditch) окружал область Сен-Жиль, сейчас известную как «Севен Дайлс». Он шёл по Сент-Мартин-лейн и соединялся с Темзой.

209

Уильям Конгрив. «Двойная игра»

Леди Вздорнс. Боже правый! Вы так громко звали меня.

Брехли. Я? Творец небесный! Прошу прощения у вашей светлости, — когда?

Леди Вздорнс. Да вот только что, когда я вошла. Боже правый, почему вы спрашиваете?

Брехли. Не может быть, пропади я пропадом!.. Разве? Странно! Не стану скрывать, я думал о вашей светлости; более того, я как бы витал в мечтах, мне, так сказать, мысленно представлялся весьма приятный предмет, но… неужто я и в самом деле?.. Подумать только: влюблённые и убийцы всегда себя выдают! И я действительно произнёс вслух имя леди Вздорнс?

(Перевод М.А. Донского).

210

Джон Донн, «Портрет» (Перевод Г.М. Кружкова).

211

Кто прикасается к смоле, тот очернится, и кто входит в общение с гордым, сделается подобным ему.

(Книга Премудрости Иисуса, сына Сирахова 13:1).

212

Винсент Бах (англ. Vincent Bach, 1890–1976) — музыкант и создатель современных духовых музыкальных инструментов, основатель корпорации Vincent Bach Corporation.

213

Я надеюсь — (фр.).

214

Они правы — (фр.).

215

Славные, приятные, удобные — (фр.).

216

Джон Китс «Безжалостная красавица» (La Belle Dame sans Merci) (Перевод Л.И. Андрусона).

217

Уильям Шекспир, «Генрих VI, часть 3», Акт V, сцена 4. (Перевод Е. Бируковой).

218

Цитата из стихотворного послания сэру Томасу Роу (To Sir Tho. Rowe)

Tell her, if she to hired servants show

Dislike, before they take their leave, they go,

When nobler spirits start at no disgrace;

For who hath but one mind, hath but one face.

219

Питер и Харриет цитируют строки из стихотворения Джона Донна «Годовщина»

Да, там вкусим мы лучшей доли,

Но как и все — ничуть не боле;

Лишь здесь, друг в друге, мы цари! — властней

Всех на земле царей и королей;

Надёжна эта власть и непреложна:

Друг другу преданных предать не можно,

Двойной венец весом стократ;

Ни бремя дней, ни ревность, ни разлад

Величья нашего да не смутят…

Чтоб трижды двадцать лет нам царствовать подряд?

(Перевод Григория Кружкова).

220

Уильям Шекспир, «Сон в летнюю ночь», Акт II, сцена 1. (Перевод Т. Щепкиной-Куперник).

221

«Собрани» (Sobrani) — фирменное название высококачественного курительного табака и дорогих сигарет одноимённой компании. От болгарского — собрание, парламент).

222

Известная тюрьма «Уормвуд скрабз» (англ. Wormwood Scrubs), построенная заключёнными в 1874-90 гг., существует и поныне на западе Лондона.

223

Мэтью Арнолд (Matthew Arnold, 1822–1888) «Берег Дувра»

…Любимая, так будем же верны

Друг другу! В этот мир, что мнится нам

Прекрасной сказкой, преданной мечтам,

Созданьем обновленья и весны,

Не входят ни любовь, ни свет, ничьи

Надежды, ни покой, ни боли облегченье.

Мы здесь как на темнеющей арене,

Где всё смешалось: жертвы, палачи,

Где армии невежд гремят в ночи.

(Переводчик Вланес, http://www.poezia.ru/article.php?sid=30223).

224

Уильям Шекспир, «Антоний и Клеопатра», Акт I, сцена 1:

Антоний.

Пусть будет Рим размыт волнами Тибра!

Пусть рухнет свод воздвигнутой державы!

Мой дом отныне здесь. Все царства — прах.

Земля — навоз; равно даёт он пищу

Скотам и людям. Но величье жизни —

В любви.

(Перевод Мих. Донского).

225

Джордж Фаркер (англ. George Farquhar (1677–1707)) — ирландский драматург. Однако цитата, по-видимому, принадлежит Роберту Бёртону, «Анатомия меланхолии», Part III, Section II. Mem. 5. Subs.5.

Fatum est in partibus illis quas sinus abscondit, as the saying is, marriage and hanging goes by destiny, matches are made in heaven.

226

Цитата из рубаи Омара Хайяма в переводе на английский Эдварда Фицджеральда (Edward FitzGerald’s translation of “The Rubaiyat of Omar Khayyam”).

You know, my friends, with what a brave carouse

I made a Second Marriage in my house;

favored old barren reason from my bed,

and took the daughter of the vine to spouse.

227

«Гаррард» (крупная лондонская ювелирная фирма; контролируется компанией "Маппин энд Уэбб" (Mappin & Webb). Основана в 1880).

228

Джозеф Шеридан Ле Фаню (англ. Joseph Sheridan Le Fanu; 1814–1873) — ирландский писатель, продолжавший традиции готической прозы. Автор классических рассказов о привидениях.

229

Питер Кролик (англ. Peter Rabbit) — вымышленный антропоморфный персонаж, появляющийся в ряде сказок английской детской писательницы Беатрис Поттер.

230

Panis angelicus (Ангельский хлеб — лат.) гимн, Текст: Св. Фома Аквинский, музыка: Сезар Франк.

231

В английском оригинале Busman’s Honeymoon.

232

В английском оригинале The Documents in the Case.

Content

Дороти Л. Сэйерс,
Джилл Пейтон Уолш
Престолы, Господства

Благодарности

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

Примечание авторов

Примечания