Том Шервуд

«Люди солнца»

Жизнь моя неизбежно истает,

И тогда полечу не спеша,

И увижу вдруг, как прорастает

В мир небесный земная душа.

Сколько в небе ночном ярких точек!

Сколько мрака и света в судьбе!

Охрани, Боже, мой огонёчек.

Он с Земли тихо светит Тебе.

Пролог

Милишка проснулась задолго до нежеланного рассвета. Каждый новый рассвет безжалостно приближал её шестнадцатый день рождения, и он, этот день, готовил беду.

Девушка отвернула с себя заменявший ей одеяло пыльный пласт войлока, тихо села на толстой и грубой доске самодельного одра. Страшная тайна прикоснулась к ней, сделав вчерашний день чёрным. Она в тот ужасный час предавалась сладкому, тайному занятию: играла в куклы. Казалось бы, какой хороший был день! У колодца не было очереди, и она быстро набрала два бочонка воды. Быстро привезла тележку с этими бочонками в нижний этаж дома своей тётки, – единственной родственницы и, после смерти родителей – опекунши по завещанию. Старательно и проворно прополоскала отстиранное ещё утром бельё, побросала его в корзину, отнесла на чердак, развесила на потемневших от времени верёвках и получила этот сладкий час. Тётка разносила отстиранное и отглаженное бельё в дома заказчиков и вернуться должна была только к обеду. Вытянув из-под кровати свой милый, привычный, с детства оставшийся сундучок, Милишка подняла крышку и достала с любовью и тщанием сшитые ещё мамочкой тряпичные куклы. Сине-белый, в коротком плащике, принц-рыцарь, мечом которому, а точнее сказать – шпагой служила большая парусная игла с обломанным ушком. Розово-белая девушка с волосами из жёлтой скатертной бахромы. Красный кот с разными ушами. И коричневый, плотный, с серой шляпой, разбойник. Впрочем, в зависимости от случая, разбойник превращался иногда то в рыбака, то в мельника, то в лесоруба. Неизменными оставались лишь хорошо вооружённый принц и незнакомая ему, а потому загадочная для него девушка, живущая за рекой, – добрая, тихая.

Втащив сундучок под большой круглый стол и поставив его на бок, Милишка быстро соорудила из него дом с настоящей дверью, в котором жила девушка, и реку из синего куска ткани, на другом берегу которой находились рыцарь-принц и коричневый крепыш, не решивший пока, кто он сегодня такой.

Юная прачка не знала ещё, что шаги, послышавшиеся за дверью, и приглушённые, невнятно бормочущие голоса навсегда отрежут её от тайных, милых, незатейливых приключений.

Здесь, под столом, было волнующе-загадочное пространство, которое создавала большая свисающая вкруг скатерть. И вот, заслышав шаги и испугавшись обнаружения своей тайны, девушка быстро сдёрнула вниз завёрнутый на столешницу край скатерти – и превратила сладкую загадочность в спасительную укромность.

– И-и-и не понимаю, – раздался недовольный голос тётки.

Клацнула пружинная ручка двери. Каблуки башмаков, гулко стукнувшие на пороге, покатились уже приглушённо: пришедшие ступили на вязаную дорожку.

Тяжёлые шаги грузной тётки остановились у стула. Передние ножки его дёрнулись и исчезли из-под стола. А кто-то второй прошёл к дивану и медленно сел.

– Не понимаю, какая мне может грозить беда, – снова подала голос тётка.

– Ужасная, – послышался немолодой надтреснутый голос, который всех, кто сидел, затаив дыхание, под столом, сразу же напугал. – Неотвратимая и быстрая, если только не принять меры.

– Господин, не знаю, как вас там! Не говорите загадками!

– Охотно перейду к ясности, – сказал гость и скрипнул пружиной дивана. – Я совершенно случайно узнал, что вы купили доходный домик, двухэтажный, с прачечной на первом этаже, почти в центре Бристоля.

– Да, купила. Открыто и честно, с торгов!

– А-хха… Но сумму вы внесли не всю. Недостающие тридцать пять фунтов принесли только на следующий день.

– И что же?! Ну не хватило наличных с собой, это бывает!

– Но меня привлекла та сумма, которую вы внесли сразу. И фамилия как будто ваша была мне знакома… Я взялся расспрашивать – и вот чудо! Вспомнил!

– Да что такое можно обо мне расспросить?! Я порядочная прачка, об этом две улицы знают!

– О не-ет. Прачка-то, оказывается, не вы. А племянница ваша приёмная, Милиния. Всю работу за вас делает, с утра до вечера не разгибая спины. И не знает милая девушка, что сама-то она благородной крови, а также очень богата.

В комнате повисла гнетущая тишина.

– Хорошо, что не возражаете. Потому что безсмысленно спорить. Сумма, которую вы заплатили за дом с прачечной – точно та, которую вы должны отдать племяннице по достижению ею шестнадцати лет. Че-рез-три-дня! Согласно надёжному и безупречно составленному завещанию.

– Да откуда вам это знать? – не выдержала и подала голос тётка. – Не было никакого завещания!

– О конечно, конечно. Поручитель, хранивший второй экземпляр, отправился в какое-то предприятие на корабле, обломки которого нашли после шторма. С ним исчез и лист, извещающий Милинию, что она является наследницей родительского капитала. Прошло несколько лет, вы ждали. И вот подвернулся такой крепкий, такой каменный, такой доходный домик с устроенным в нём так хорошо вам знакомым прачечным делом. Ну как не купить?! Сытая и роскошная жизнь на весь остаток отведённых вам лет! А вместо богатой племянницы – безплатная работница. Послушная, кроткая. Большая редкость – не правда ли – такой добрый характер. И личико пре-прелестное, я специально смотрел. Но вот беда. Беда! Именно та, с упоминания о которой я и начал наш разговор. Один экземпляр завещания сохранился!

Снова повисла напряжённая тишина.

– Откуда известно? – угрюмо спросила тётка.

– А я – нотариус! Да-да-да-да. Тот самый, который добротно и безупречно запечатлел последнюю волю её умирающего отца. Тот самый, одно слово которого приведёт вас к аресту, нищете и позору.

– Вы… Хотите за своё молчание… Получить от меня этот домик?

– О не-ет! Домик останется вам. Владейте! Но я за уничтожение такого опасного для вас документа хочу получить от вас… девушку.

– К-ка-ак?!

– Очень просто. Хочу жениться.

– Не совсем, не совсем понимаю…

– Что не понять-то в таком до смешного простом деле! Через три дня Милинии исполняется шестнадцать лет. Я на законном основании отведу её к священнику и он совершит положенный акт. И – я, почти старик, и откровенно нехороший собой, получу в безраздельное владение юную красавицу, благородную, кроткую. А вы получите дом с прачечной и уже упомянутую мной сытость.

– Так-так-так… Дело, действительно, нехитрое, и согласиться на него можно. Но как убедить Милинию сказать при священнике, что она идёт замуж за вас, почти старика, по доброй воле?

– Это уж совсем просто. Сегодня вы отправите её ко мне на службу. Скажем, кухаркой. После первой же ночи, проведённой в моём доме, ей придётся за меня выйти.

Тётка помолчала, тяжело дыша. Встала со стула. Грубо сказала:

– Согласна! Но немедленно, как только она войдёт в ваш дом, я должна получить первый экземпляр завещания.

– Вы хотите учить старого нотариуса, как делаются дела?! Я вам отдам бумагу, а вы через полчаса приведёте констебля и заберёте девушку? Нет, уважаемая. Документ вы получите только в день бракосочетания. Вечером, скажем, часов в семь.

– Что ж. Согласна. Идёмте, покажете, куда я должна привести Милишку.

Они вышли. Снова клацнула пружинная ручка. Милиния отпустила закушенную губу. Вытерла слёзы. Всмотрелась в расплывающуюся фигурку рыцаря-принца. О, если бы на земле было возможно чудо, и любимая кукла могла защитить! О, если бы мог защитить тот, кто жил наверху, в чердачной каморке! Но тот, в каморке, был настолько ей мил и дорог, что она ни за что не смогла бы открыть ему свою беду и искать помощи у него – восторженного волшебного мастера. Слабого, голодного, изломанного нуждой. Нет, рассчитывать можно было лишь на себя.

И уже в первую ночь в чужом доме Милиния сражалась за себя в полном одиночестве, и, в отличие от принца, у неё не было даже иглы. Лихорадочно вцепившись в дверную ручку, она стояла, до боли сжав пальцы, и не позволяла открыть дверь. Хилый нотариус, по-стариковски, с одышкой хрипя, толкал и толкал потемневшие от времени доски, а Милиния, чувствуя его налегания на дверь, от омерзения билась в колком ознобе, как будто прикасались непосредственно к ней.

К следующей ночи, когда в доме уснули слуги и владелец его вновь подступил к вожделенной двери, она добыла вполне действенный инструмент: одну доску из спального одра, которую вставила между ручкой и плинтусом противоположной стены.

Толстый войлок, которым она укрывалась, дарил уютное и достаточное тепло. Но не спалось ей в этом уюте. И просыпалась она задолго до нежеланного рассвета. И шептала, прилипая к подушке мокрой от слёз щекой:

– Спасите меня! Кто-нибудь, ну хоть кто-нибудь, спасите меня!

О, он был в её судьбе – лучик помощи, и заключался в далёкой, очень далёкой жизни неведомого ей замка «Шервуд», в одном его маленьком жителе – вздорном, нахальном, – и в одиноком музыканте, беспомощном, бедном. И встретиться и соединиться, чтобы донести до неё этот лучик, если учитывать многообразие непредсказуемостей человеческого муравейника, именуемого «город», эти двое вряд ли могли. Но лучший способ насмешить судьбу – это попытаться угадать её намерения.

Глава 1

Двери Любека

Я сердечно попрощался с Дамиром. Громила в куртке с рукавами из медвежьей шкуры так же обнял его, кивнул головой, обвязанной цветным пиратским платком, влез на кучерское место первой кареты и отвязал вожжи.

Свежие кони легко катили пять тяжёлых экипажей. Позади осталась кузница при въезде в Бристоль, впереди ждал пробуждённый к жизни замок имения «Шервуд». Когда до него осталось не больше четверти часа пути, я попросил Бэнсона остановить карету, вышел, отвязал привязанную к запяткам лошадь и помчался верхом предупредить находящихся в замке о приезде большой компании спасённых из плимутского рабства детей.

Знакомство

Миновав мостик с новенькими, белеющими в предрассветном сумраке перилами, я подъехал к дверям-воротам «каминного» зала. Привязал лошадь, вошёл внутрь. Навстречу мне поднялись сидевшие у жарко пылающего камина Робертсон, Носатый и Готлиб Глаз.

– Не спите? – я поднял в знак приветствия руку. – Что-то случилось?

– Ничего заметного, мистер Том, всё в порядке! – радостно ответил Готлиб. – Не спим оттого, что совсем недавно вернулись! Сделали с Робертсоном ночной рейд по окрестностям замка, на случай обнаружения ночных костров тех, кто не знает ещё, что в замке объявился хозяин.

Я благодарно кивнул. Потом, в огненно-пляшущем полумраке залы, попытался рассмотреть неясно темнеющую груду вещей, сваленных у противоположной стены.

– Там тюки с паклей, – обернулся к этой стене Готлиб, – два воза в порту было выставлено на продажу, мягкие шерстяные обрезки, очень удобная набивка для матрасов, так что забрали всю. Комплект рваных парусов, Робертсон купил за гроши – вместо простыней хотим на тюфяках расстелить, очень приятно пахнут морем. Ещё овса десяток мешков – чтоб у лошадей запас имелся, ну и для себя – пяток корзин снеди.

– Часа нет ещё, мистер Том, как из рейда вернулись, – шагнул вперёд Робертсон, – вот присели вина немного выпить, перед тем, как спать завалиться.

Готлиб, оправив одежду, туже затянул широкий походный пояс.

– А вы, мистер Том, здесь с делом? – спросил он, оглядываясь на лежащее на краю длинного стола оружие. – Приказания будут?

– Будут приказания, братцы, – ответил я, подходя к камину и протягивая к огню озябшие руки. – Гости к нам едут. Пятеро серьёзных людей, и с ними дети – тридцать два человечка. Спасли из рабства в Плимуте. Нужно будет их накормить и уложить спать.

– Здесь? – уточнил Носатый, набрасывая на плечи длинный и тёплый войлочный плащ.

– Здесь, – кивнул я. – Единственное помещение, где тепло.

– Не единственное, – потирая заспанное лицо, возразил Носатый. – В конюшне я тоже нагрел.

Мы с Робертсоном и Готлибом рассмеялись.

– Я – за стенку, к печам – сообщил Робертсон, быстрым шагом направляясь к двери, ведущей во внутренний двор. – Запалю все сразу, угля-то мы привезли восемь бочек.

– Значит, первым делом – еду распаковать, – сам себе проговорил Готлиб, направляясь к корзинам.

– Свечи есть? – спросил я у Носатого.

– Как не быть, мистер Том! Есть свечи.

– Давай.

К тому времени, когда вошёл посланный встретить гостей Готлиб, помещение зала преобразилось. Вдоль всего стола, в середине, протянулась линия зажжённых свечей. Второй линией были расставлены блюда с ветчиной, сыром и хлебом. У дальнего края стола полукругом расположились имеющиеся стулья – для взрослых гостей, и там же среди снеди посверкивали тёмной зеленью бутылки с вином. В огромном старинном камине гулко ревел разведённый старательным Носатым огонь.

За дверями послышались стук и топот копыт. В зале уже было не просто тепло, а жарко, и я, в тонкой белой рубахе, не набрасывая ни плаща, ни камзола, подошёл и распахнул дверь.

Тотчас внутрь мимо меня стали поспешно входить незнакомые люди, потянулись заспанные, всклокоченные, утомлённые долгим путешествием дети. Отправив Носатого устроить в конюшне чужих лошадей, я вернулся, зябко вздрагивая, в залу.

Неподалёку от входа, обернувшись лицом ко мне, стояли прибывшие взрослые. Я подошёл, встал напротив.

– Барон Шервуд, владелец этого замка, – громко проговорил Готлиб.

По очереди делая короткий шаг, прибывшие совершали поклон и представлялись. Я, так же кланяясь, машинально называл своё имя, не запоминая имён приехавших: внимание моё было отдано столпившимся у стены малышам. Кое-кто из них метнулся было к огню камина, но тихое слово самого старшего из них, – лет четырнадцати-пятнадцати, крепкого, беловолосого, с широкими скулами, – в один миг вернуло всех в примолкшую, выжидающую, блестящую настороженными глазёнками стайку.

– Смит, – последним глухо сказал массивный человек с лицом, закрытым до глаз чёрной повязкой и только по медвежьим рукавам его куртки я понял, что это Бэнсон.

Ответив на поклон, я, обращаясь к старшему из детей, сказал, указывая на камин:

– Если хотят, пусть погреются.

Он благодарно кивнул, глянул на своих, и стайка быстро переместилась к огню.

– Это – сказал детям, указывая на меня, один из гостей, – мистер Том, владелец дома, приютившего нас.

Столпившиеся у камина метнули в меня торопливые взгляды.

– Это – продолжил говорящий уже для меня, указывая на белоголового и широкоскулого паренька, – Дэйл. Он старший.

– А я знаю мистера Тома! – вдруг послышался тонкий голосок Ксанфии. – Он сказал, что нас бить не будет!

– Это правда, – ответил я дрогнувшим голосом. – Никто никого не будет бить в этом доме.

– Ни за что? – выкрикнул новый голосок из стайки – дерзкий, весёлый.

– Ни за что, – твёрдо ответил я.

– Нойс!! – вдруг взревел Дэйл, но было поздно.

Маленький огненно-рыжий мальчишка метнулся к столу, схватил какое-то блюдо, приподнял – и грохнул его об пол. Затем подскочил ко мне и остановился, задрав голову и заглядывая в глаза.

Я рассмеялся и спрятал руки за спину.

– Обратите внимание! – громко произнёс тот, кто представил меня. – Мистер Том – хозяин своего слова. Сказал, что бить никого не будут – и вот – так и есть. Но! – он поднял вверх палец. – Если мистер Том скажет, что за подобное озорство он отправит озорника назад к Слику – будьте уверены, он это сделает.

– Ой-ой! – послышался из стайки испуганный девичий голосок.

Рыжий мальчишка, втянув голову в плечи, направился было к своим, но Дэйл шагнул вперёд, грозно взглянул – и Нойс, лихо крутнувшись на одной ножке, развернулся и бросился подбирать разлетевшиеся черепки.

Один из мальчишек в это время вдруг шагнул от камина к стене и присел, охватив руками живот. Дэйл, заметив это подошёл, наклонился и что-то спросил. Затем он направился ко мне и, подойдя, негромко спросил:

– Мистер Том, где здесь гальюн?

– Во дворе, – ответил я, указывая на противоположную дверь. – Вправо наискосок.

– Шышок! – Дэйл повернулся к мальчишке и поманил его за собой.

Они быстро скрылись за дверью.

– Ну, братцы, – громко спросил я у оставшихся, – чего больше хотите – погреться или поесть?

– Пое-есть! – запищали стразу несколько голосов.

– В таком случае – не торопясь, маленьких усаживаем первыми – устраиваемся за столом.

Рыжий Нойс метнулся к столу, словно увидевший мышку котёнок, но в это время в залу вошёл Дэйл. Нойс тут же вернулся, схватил за руку одного из своих и с демонстративной заботой повёл к столу.

– Чарли, – от двери сказал ему Дэйл. – Смотри у меня!

Рыжий в ответ недоумённо выпучил глаза и сделался ещё заботливее. Я с удивлением заметил, что он ведёт за руку маленького человечка с вполне взрослым лицом, из тех, кого называют лилипутами. А следом за ними шагал ещё один взрослый, – низкий, согнутый, с широким покатым горбом. Поспешно семенили две девочки, ведя под руку высокого, может быть, даже выше Дэйла, подростка с добродушно-глуповатым лицом. Узкие глазки его радостно смотрели на выставленную на столе снедь.

– Джентльмены! – обратился я к взрослым, переговаривающимся с Готлибом и пришедшим из печной комнаты Робертсоном. – Прошу…

Следуя приглашающему жесту моей руки, все чинно расселись на стульях.

Звякнули столовые приборы. Звучно хлопнула пробка.

– А нам вина не нальют? – послышался негромкий скрипучий голос.

– Гобо, – прошипел Дэйл. – Люди ещё сами не выпили!

– И потом, – наставительно заметил Носатый, – дети вина не пьют.

– Вообще-то мои пьют, – глухо кашлянув, сказал Дэйл. – Когда очень устанут или когда холодно. Немного, пару бутылок на всех.

– Да, – заметила сидящая рядом с ним Ксанфия. – От вина тепло!

– Ну, – произнёс берущий вторую бутылку Носатый, – как хозяин распорядится.

Немедленно десятки глаз выжидательно уставились на меня.

– Дэйл, – сказал я, указывая взглядом на стоящую у стены наполовину опустевшую корзину с бутылками. – Возьми, сколько решишь нужным, и налей своим. Маленьким, наверное, поменьше. А вот Гобо можно побольше.

– И Баллину побольше, и Баллину! – подпрыгнул на лавке Чарли Нойс. – До невозможности смешная морда у него, когда он вина выпьет!

– Чарли! – с досадой проговорил Дэйл. – Мы в гостях! Не позорь нас перед людьми!

– А что я такого сделал?! – завизжал и привстал с лавки Чарли.

– Сиди! Ешь! – рявкнул Дэйл и, виновато взглянув в сторону взрослых, сказал: – Извините. У него характер такой.

– Чафли хо-офый, – подтвердила с набитым ртом Ксанфия.

Хлопнув дверью, вбежал, потирая с холода руки, Шышок. Втиснулся между своих, что-то торопливо зашептал оказавшимся рядом. Очевидно, что-то такое важное, отчего те даже перестали жевать.

Утолив голод, малыши принялись по одному выбираться из-за стола. Они направлялись к камину и там, вертясь у огня, о чём-то переговаривались. Я кивнул Дэйлу, и вместе мы подошли к отделённому от общего зала ширмами будуару, где недавно устраивались Алис, Эвелин и Анна-Луиза.

– Мы все, – как бы совещаясь, сказал я мальчишке, – устроимся на мешках с паклей. А девочек нужно уложить отдельно. Вот здесь, на кроватях.

– Почему девочек – отдельно? – непонимающе взглянул на меня Дэйл. – Всегда мы все спали вместе.

– Ну как же, братец. Обязательно отдельно.

– Но почему?

– Люди, Дэйл, делятся на мужчин и женщин.

– Это я знаю, мистер Том. Я ведь не Тёха. – Он взглянул в сторону мерно жующего узкоглазого крепыша. – В смысле, не дурачок.

– Ну тогда должен знать и то, что женщины… Они – особенные.

– Чем же?!

– Они наполняют мир… Как бы тебе сказать… красотой и теплом. Поэтому к ним нужно относится с внимательностью и заботой. – И твёрдо добавил: – Приехавшие сегодня девочки устроятся на ночь здесь, за ширмами.

Дэйл, выражая примирительное согласие, пожал плечами и, обернувшись, громко позвал:

– Ксанфия! Омелия, Грэта, Файна! Идите сюда!

И, когда маленькая компания собралась возле нас, он, указав жестом, сказал:

– Мистер Том решил, что вы будете спать отдельно. Вот здесь.

Ксанфия, поудобнее перехватив свой маленький костыль, шагнула и посмотрела за ширму. И вдруг, восторженно завизжав, устремилась в будуар.

– Ковры! – звонко выкрикнула она оттуда. – Коврики! Разноцветные одеяла!

Остальные три немедленно устремились за ней, и до нас долетели звуки возни и восторженные восклицания.

– Вот так, – сообщил я удивлённо взирающему Дэйлу. – И, кроме того, что нужно сделать ещё кое-что.

– Что? – с готовностью спросил Дэйл.

Не пускаясь в объяснения, я подозвал Носатого и спросил:

– Здесь имеется какой-нибудь большой чан? Чтобы человек мог влезть в него?

– Зачем влезать в чан, мистер Том?

– Чтобы вымыться!

– Ах, да! Они же с дороги… Да, мистер Том, такая посудина у нас только одна. Дубовое корыто с низкими стенками. Большое, в нём даже взрослый поместится. Но…

– Что – «но»?

– Мы из него лошадей поим.

– Другого нет?

– Нет.

– Тогда возьми Робертсона, притащите это корыто сюда, ополосните кипятком и наполните горячей водой. Да побыстрее, пока девочки не уснули.

– Я им сейчас скажу, – двинулся было за ширму Дэйл.

Я остановил его и тихо спросил:

– Ты разве не знаешь, что к женщинам нужно входить, только постучав и дождавшись приглашения?

– Это ещё почему? – недоумённо уставился на меня Дэйл.

– Я же тебе говорил, – мягко пояснил я. – Они – особенные.

Снова пожав плечами, Дэйл стукнул в деревянную кромку ширмы и громко позвал:

– Грэта!

Тотчас в проёме ширм показалась худая, долговязая девчушка с острым носиком и маленькими бесцветными глазками.

– Грэта, сейчас принесут большую лохань и горячую воду. Будете мыться. Последи там за маленькими!

Грэта, кивнув, скрылась, и за ширмами раскатилась новая волна визгов и восклицаний.

– Где конюшня? – спросил меня Дэйл. – Пойду помогу лохань притащить.

– Выйдешь в большую дверь, – показал я ему, – и направо. Там ваши кареты, увидишь.

Дэйл ушёл. Я же, отметив, что над огнём в камине уже подвешены два больших котла, решил подойти к сидящим за столом взрослым, но вдруг обратил внимание, что никого из мальчишек возле камина нет. Более того, их не было и в самом зале. Я быстро прошёл к двери, ведущей во внутренний двор. Раскрыл. Никого. Вдруг послышались приглушённые голоса. Пройдя к соседствующей с залом печной комнате, я заглянул внутрь. Вся мальчишечья мелюзга, и карлик Баллин, и горбун Гобо, и вечно улыбающийся увалень Тёха сгрудились здесь, возле раскрытой печной дверцы.

– Говорил же вам, что этот чёрный камень – горит! – раздался ликующий голос Шышка.

– Это – уголь! – ответили ему, – а не какой-то там чёрный камень. Ты что, в порту в Плимуте угля ни разу не видел?

– Как не видеть. Видел! Но не видел, чтобы он так горел!

– Отчего ж ему не гореть, – произнёс я, входя. – Уголь – это то же дерево. Только такое, которое пролежало в земле тыщу веков. Теперь вот его откопали, и оно горит в печке.

– Дерево? – недоверчиво переспросил кто-то, доставая кусок угля из бочки.

Вдруг наши голоса перекрыл отчаянный вопль. Все быстро повернулись к дальней печи. Там, зажав ладонь подмышкой, приплясывал рыжий Чарли.

– Кочерга-а! – вопил он. – Обжёгся-а-а!

– Зачем же ты, плут, схватил горячую кочергу?! – спросил я, быстро направляясь к нему.

– Чёрная-а! Хотел пошутить, Шышка измаза-ать!

– Ну и чего теперь ты орёшь? – вдруг строго спросил один из мальчишек. – Сам виноват. Беги, сунь руку в холодную воду!

Чарли, подвывая, выбежал во двор. Вошёл, придержав не успевшую захлопнуться за ним дверь, Робертсон.

– За горячую дверцу схватился? – спросил он, кивая вслед убежавшему Нойсу.

– Нет, – ответил я. – За кочергу.

– Осторожнее надо, – назидательно произнёс Робертсон. – Пока кочергой во всех трёх печах поработаешь – она здорово раскалится.

– А как ею в печах работают? – немедленно спросил кто-то.

– А вот смотрите, – кивнул Робертсон, поднимая кочергу и подходя к печи.

Он отпахнул дверцу и широким движением отправил кочергу внутрь. В ту же секунду из дверцы вылетел шевелящийся рой искр, а в топке ухнуло и загудело. Мальчишки восторженно завопили. А Робертсон, разровняв алые угли, отступил от печи, кивком приглашая посмотреть. Все (и я в том числе) стали по очереди подходить к печи и заглядывать внутрь алого гудящего чрева. Там, над багровым ковром раскалённых углей плясал и свивался в прозрачные снопики рыжий огонь. Лицо окатывал нестерпимый жар. Резко пахло кислым запахом сгорающего угля.

Робертсон в это время гремел железом возле остальных печей. Но вот он вернулся (мальчишки поспешно и почтительно расступились перед ним), снял крышку с угольной бочки, достал из неё лопату с сильно укороченной ручкой и, с шумом поддевая уголь, принялся вбрасывать его в топку. Огонь в печи притих, но через мгновение снова стал гудеть, набирая силу.

Закрыв дверцу, Робертсон откатил бочку к следующей печи. Но бросать уголь в топку почему-то не спешил. Выпрямившись, он весело взглянул на мальчишек и спросил:

– Кто, джентльмены, желает попробовать?

– Чарли, конечно, первым схватил бы лопату, – торопливо произнёс подросток с весьма приятным лицом, – но я думаю – пусть первым попробуют Баллин и Гобо. Потому что они самые старшие.

– Да! Правильно! – загалдели мальчишки, расступаясь перед шагнувшим вперёд маленьким горбуном.

Я отошёл к двери. Оглянулся – и, поймав себя на неожиданной мысли, не сдержал улыбки. Вот ведь, я – взрослый человек и довольно видел серьёзного в жизни. Но как же хочется схватить эту короткую лопату и побросать звенящий уголь в алую, гудящую печь!

Я немного постоял на холоде, глядя в тёмное звёздное небо. За дверью печного помещения слышались азартные голоса. Из глубины двора, из темноты, долетали плаксивые проклятия остужающего обожжённую руку Чарли. Над головой мелькнула безшумная тень. Кто это? Сова? Через несколько мгновений где-то вверху, на кромке стены раздалось: «У-ггу!» Нет, филин.

– Это что же, кроме меня в замке ещё есть хозяин? – спросил я в его адрес, приветливо улыбаясь.

О как я был прав в своей догадке, совершенно, впрочем, не осознавая в то миг эту свою правоту!..

Холод охватывал медленно, но неотступно. Зябко вздрогнув, я поспешил в каминный зал.

И, едва войдя, я не сдержал умилённой улыбки: за ширмами звенел ручеёк таких восторженных голосков, писков и восклицаний, что, казалось, никакое сердце не смогло бы остаться равнодушным.

– Ещё ковшичек! – перекрывал льющиеся из-за ширмы восторги голосок Ксанфии. – И ещё ковшичек!

– Довольно тебе! – назидательно ответствовали ей. – Мальчишкам не хватит!

– Грэта! – крикнул от камина раскрасневшийся Дэйл. – Не жалей воды! Для мальчишек мы ещё два котла греем.

Вдруг за ширмой раздался надсадный кашель, заглушённый отчаянно-звонким смехом.

– Глупая Грэта! – колокольчиком заливалась Ксанфия. – Ты разве не знаешь, что это мыло! Его не едят!

– Бюе-е-е-е!! – отчаянно отвечала невидимая Грэта.

Я, растянув рот в широкой улыбке, шагнул к взрослым, устраивающимся на поле, сложенном из тюков пакли и накрытым старым латаным парусом, и меня встретили такими же безмолвными, полными сорадования улыбками.

Зов ремесла

Слишком взволнованный всеми этими событиями для того, чтобы уснуть я, накинув на плечи длинный, до пят, войлочный плащ Носатого, бродил по залитым лунным светом дворикам замка и тёмным, гулким, пустым цейхгаузам. Поднимался на плоские кромки хорошо сохранившихся замковых стен. Осторожно поднимался по угрожающе поскрипывающим деревянным маршам внутри угловых башен. Смотрел сквозь узкие бойницы на безмолвные каменные переплёты Шервудского замка. Останавливаясь, бормотал:

– Ну что, старина! Как тебе новые постояльцы? Давай, просыпайся, старик. Будем жить!

В каминный зал вернулся, когда уже рассвело.

Мальчишек в нём никого, кроме Дэйла, не было, и, поскольку не было и Робертсона, стало понятным, что все они кормят углём застенные печи. Всклокоченный, заспанный, неподражаемо деловитый Дэйл отдавал распоряжения снующим возле стола девочкам.

– Омелия! – хрипловатым со сна голосом выговаривал он, – Грэта! Сыр нужно выложить на два блюда, чтобы всем к одному не тянуться. Файна! Ветчину режь крупными кусками! Или ты птичек кормить собралась? Ксанфия! Бокалы для вина – только взрослым!

Белолицая, с ярко-алыми пятнами румянца на щеках Омелия, с гримасой преувеличенного старания выпучив и без того круглые глазки, прижимая к груди стопку тарелок, на ходу сделала утрированный, дурашливый книксен. Угловатая, долговязая Грэта, на голове которой белел какой-то старушечий кружевной чепец, встревожено вздёрнула острый носик:

– Дэйл, Дэйл! – торопливо выталкивая из себя слова, заспешила она. – Блюдо! Для сыра! Только одно!

– Значит, вторую часть сыра выложи горкой прямо на стол!

Тут Дэйл, взглянув на звук хлопнувшей двери, быстро направился ко мне, издалека протягивая руку. Но его опередил Носатый, бросившийся с радостным криком к найденному-таки своему войлочному плащу. Я сбросил тяжёлый балахон с плеч, протянул Носатому. Кивнул Дэйлу. Спросил:

– Где гости?

– У конюшни, – чётко доложил он, – закладывают кареты.

– Уже собираются уезжать? Что же Бэн… Что же они мне ничего не сказали?

– Они даже есть не станут! – сообщил мне вслед Дэйл, – сказали, что позавтракают на корабле!

Возле конюшен стояли уже заложенные кареты. Я подошёл к человеку в маске, спросил:

– Отчего такая спешка?

– Мы заберём часть детей, – ответил мне Бэнсон. – Тех, у кого отыскались дом и родители. Нужно успеть отвезти их. А времени очень мало.

– Деньги? – мгновение подумав, спросил я его. – Люди? Адмиралтейство?

– Оружие, деньги, – всё есть. Люди… Случайного человека в это дело не возьмёшь, пусть он даже отличный боец. А вот знакомство в адмиралтействе – это может быть очень полезным. Сэр Коривль ещё на своём месте?

– И он, и Луис. Визу на отход из порта для любого корабля получишь в ту же минуту, как войдёшь в кабинет. Если Луис будет отсутствовать по какому-нибудь поручению, то сэру Коривлю нужно сказать…

– Я помню.

За чёрным закрывающим лицо платком угадывалась лёгкая улыбка.

– Пора, – сказал подошедший к нам спутник Бэнсона. – Через два часа мы должны быть в порту.

Спустя пять минут пространство вокруг карет было наполнено шумом, суетой, прощальными восклицаниями. С некоторым удивлением я отметил, что Дэйл стоит в стороне, и лицо у него недоброе.

Кареты отъехали. Девочки тайком утирали слёзки. Узкоглазый и добродушный увалень Тёха словно заводной махал длинной и широкой, как лопата, ладонью. Украдкой о чём-то шептались Баллин, Чарли и оскалившийся в кривой ухмылке горбун.

– Мистер Том, – вдруг произнёс кто-то тихим голосом.

Я обернулся. Дэйл, ещё более понизив голос, сказал:

– Есть неприятное дело. Мне нужно остаться со своими наедине. А они ведь сейчас бросятся за стол. Не могли бы вы громко сказать, что сейчас будете заливать одну из печей, и что будет грохот и пар? Тогда все побегут не за стол, а к печам.

– Сейчас сделаю, – ответил я, не пускаясь в расспросы, и Дэйл отошёл.

– Джентльмены! – деланно бодрым голосом произнёс я, обращаясь к столпившимся возле конюшни мальчишкам. – Сегодня здорово потеплело, видите, снег за ночь растаял. И в зале отменно тепло. Поэтому сейчас Робертсон зальёт одну печь. Будет грохот и пар. Кто желает посмотреть – это можно.

Азартная стая мгновенно унеслась на внутренний дворик, к печам. Удивлённый Робертсон подошёл ко мне. Я пояснил:

– Дэйл попросил. Зачем – сам не знаю. Пойдём, со стороны глянем.

Мы тоже пришли во внутренний двор. Остановились перед плотно прикрытой дверью печного помещения.

– Никакого грохота с паром, – вполголоса заметил Робертсон. – Тишина.

Через пару минут дверь открылась. Из печного помещения торопливо вышел съёжившийся, потирающий затылок Чарли Нойс, и следом за ним – карлик Баллин. Взгляд у Баллина был унылым. Они, неуверенно кивнув нам, торопливо скрылись за дверью каминного зала. Следом за ними просеменил чем-то опечаленный горбун Гобо. И, один за другим, поспешно и молча, словно муравьиная цепочка, в двери каминного зала протопали все остальные мальчишки. Последним вышел Дэйл. В руке у него была чья-то курточка, собранная в узел. Дэйл протянул этот узел мне. Заглянув в него, я увидел пару складных ножей, короткий цилиндр подзорной трубы, трубку и тючок табаку, часы с длинной цепью, костяной футляр с портняжными иглами, несколько серебряных пуговиц, пистолет, шпору и три кошелька.

– Кареты далеко не отъехали, – угрюмо произнёс Дэйл. – Если дадите лошадь, я доскачу. Ведь это надо вернуть.

– Это что же, – озадаченно спросил я, доставая и вывешивая на руке пистолет, – они за пару минут…

– Простите их, мистер Том. Их работа – ловко чистить карманы. Не удержались…

– Хорошо, Дэйл. Оседлай любую лошадь в конюшне и скачи за каретами. А ты, Робертсон, принеси воды и залей одну печь.

– Для чего? – непонимающе спросил Робертсон.

– Что непонятного? – бросил ему уходящий от нас Дэйл. – Чтобы мистер Том не оказался вруном.

Он скрылся за дверью. Робертсон, со вздохом взглянув на меня, произнёс:

– Кажется, закончилась у нас спокойная жизнь.

И ушёл к печам, бормоча на ходу:

– Ну, пираты…

Нежданные хлопоты

Я отправился следом за ним, чтобы помочь. Однако заливать печь Робертсон не спешил. Открыв дверцу, он разровнял кочергой пылающий уголь и, выпрямившись, произнёс:

– Добавлять перестану – она сама и погаснет. А лить воду – колосники попортим.

– Разумно, – ответил я. – Сама пусть погаснет. А Дэйл-то парень толковый!

– О-хо-хо, – лишь вздохнул Робертсон, закрывая дверцу.

– Да, дружище, – сказал я ему. – Закончилась у нас спокойная жизнь. Но выбора нет, сам понимаешь. У детишек – ни жилья, ни родителей. А здесь – пятьсот человек поселить можно. Может быть, судьба мне этот замок для того и подарила, чтобы я малышей приютил.

– Смотря каких малышей, мистер Том. Крокодильцев! Им возрасту, кажется, от восьми до четырнадцати?

– Да. Только Дэйлу пятнадцать.

– Год-два, и вырастут крокодилы!

– У тебя какое-то предложение или ты без всякой цели болтаешь?

Робертсон взглянул на меня. Широко улыбнулся.

– Болтаю, мистер Том! Всегда так, пока с утра не поем – настроение скверное!

– В чём же дело? Идём поедим.

Когда я открыл дверь в каминный зал, облепившие стол «крокодильцы» как по команде перестали жевать и уставили на меня поблёскивающие глазёнки.

– Хорошего аппетита! – сказал я им, и на маленьких лицах появились улыбки.

– Говорю же вам – бить не будет! – радостно прозвенела Ксанфия, и тут же воскликнула: – Брюс, что же ты сделал!

Я быстро нашёл взглядом того, к кому обращалась безхитростная девчушка. Лобастый, коротко остриженный мальчуган лет двенадцати держал в руке безнадёжно испорченную двузубую вилку. Один зубец её он согнул под прямым углом к ручке, и второй – так же, но в другую сторону.

– В-вот! – гордо показал он всем нам. – Придумал!

– И для чего это? – хрипловато поинтересовался горбун.

– А в-вот! – торжественно пояснил Брюс.

Он взял со стола кусок сыра, нанизал его на один зубец, снова протянул руку, взял кусок ветчины и оснастил им второй зубец. Затем, слегка поворачивая кисть, стал по очереди откусывать то от одного куска, то от другого.

– Брюс у нас – придумщик! – гордо сообщила Ксанфия.

Несколько человек за столом немедленно уткнули зубцы своих вилок в край стола, усиленно отгибая их.

– Началось, – за спиной у меня прогудел Робертсон. – Так никаких вилок не напасёшься!

– И что, – полуобернувшись к нему, негромко спросил я. – Запретить?

– Конечно!

– Нет, дружище. С этой компанией любое неосторожное слово может стоить репутации. Нет. Мы осмотримся, подождём.

Скрипнув, открылась большая дверь каминного зала, и в него с улицы шагнул Дэйл. Несколько человек за столом немедленно склонили головы ниже и стали усердно жевать.

– Всё людям вернул, мистер Том, – сообщил Дэйл.

– И что люди?

– Смеялись.

– Ну, хорошо. Садись, ешь.

Мы устроились за столом. Освободивший мне место Готлиб сказал:

– Нужно что-то готовить, мистер Том.

– В каком смысле?

– Всё время кормить их сухими кусками? Нужно готовить супы, каши. Думаю, следует привезти сюда миссис Бигль.

– Да, верно. Сейчас же поеду в Бристоль. Верхом, кажется, часа два будет?

– Час – рысью, два часа – шагом.

– Нам тоже нужно туда поехать, – поспешно сообщил Робертсон. – В карете. Еды привезти. Её у нас – на день, не больше.

– Нет, Робертсон. Вам не нужно ехать. Я в городе пошлю людей, всё закупят и привезут. Вы с Носатым останьтесь здесь, присмотрите. Иначе, вернувшись, замка мы не найдём.

– Почему?

Я кивнул на усердно ломающую вилки стаю:

– Сровняют с землёй.

Мы ещё не закончили завтрак, когда, алея румянцем, к нам приблизилась робеющая Омелия.

– Мистер Робертсон, – произнесла она, глядя в пол. – Поставьте, пожалуйста, котёл с водой на огонь.

– Для чего? – недовольно поинтересовался Робертсон.

– Посуду хотим вымыть.

– Прекрасно, – ответил я вместо Робертсона, – что вы берёте на себя заботу о кухне, девочки. Предлагаю вам приготовить ещё и обед.

– Очень хорошо, мистер Том, – задорно тряхнула кудряшками Омелия. – Мы приготовим обед. Мы умеем!

Подпрыгивая на одной ножке, она поспешила к подругам.

– Готлиб! – сказал я, немного подумав. – Поедем вдвоём. Пока я буду снаряжать карету с провиантом, ты постарайся найти и нанять в Бристоле какого-нибудь учителя, из тех, кто умеет обращаться с детьми. Пусть просит любое жалованье! Давай, готовь лошадей.

Через четверть часа мы уже были в сёдлах.

На выезде из замка нас ожидало ещё одно неожиданное событие. Впереди, там, где была расположена кузня, деловито топали наши маленькие гости. Не заметив нас, они один за другим скрылись в проломе стены большого цейхгауза.

– Надо бы посмотреть, – тихо сказал я.

Готлиб кивнул. Мы слезли с лошадей и, неслышно ступая, подошли к пролому. Голоса мальчишек раздавались впереди, в полуразрушенном помещении кордгардии[1].

– Вот разрушенная стена, и вот! – слышался громкий голос Дэйла. – Собираем камни, несём и складываем вот здесь.

– А зачем? – послышался недовольный голос горбуна.

– Чтобы потом, когда мистер Том станет восстанавливать стены, было удобно работать.

– Нет, зачем мы должны это делать?

– Гобо! Ты вкусно ел сегодня? Ты спал в тепле?

– Да, ел и спал!

– Тогда что тебе не понятно? Мистер Том дал нам кров и еду. Разве мы не должны возместить?

– Я бы, Дэйл, лучше в порту по карманам прошёлся. Это легко, даже с Баллином за плечами. Принёс бы денег мистеру Тому. Сколько там нужно, чтобы возместить кров и еду? Совсем немного. А камни – тяжёлые!

– Порт теперь далеко, – раздался чей-то уверенный голос.

– Правильно, Пит. И конец разговорам! – заключил Дэйл. – Все за работу.

Мы с Готлибом переглянулись. Готлиб восхищённо-недоверчиво покачал головой. Когда мы выбрались из пролома и подошли к лошадям, он сказал:

– Такого парня, как Дэйл, можно сразу – в команду.

– Можно, – серьёзно ответил я, поднимаясь в седло. – Дэйл – истинный англичанин.

Счастливая весть

В Бристоле мы не сразу направились к дому. Сначала заехали в портовый рынок и изрядно потратили денег. Наполнив снедью целый фуражный воз, мы заплатили вознице, чтобы он доставил его в Шервуд, и только после этого повернули лошадей в сторону нашего трёхэтажного особняка.

– Сначала, – делился я соображениями с Готлибом, – нужно узнать, где сейчас Давид. Он лучше нас знает людей в городе и, наверное, сможет кого-то порекомендовать.

– Это разумно, – ответствовал Готлиб. – Хороший порох от скверного я легко отличу, а вот учителя… Как его распознать, плохой он или хороший?

Но узнавать, где сейчас находится Давид, нам не пришлось. Мой старый друг, с радостной улыбкой на круглом лице, вышел к нам навстречу, едва мы въехали во внутренний двор особняка.

– Со вчерашнего вечера тебя жду! – воскликнул он, поглаживая гриву потянувшейся к нему лошади. – Утром к кузнецу съездил – но он как-то странно отмалчивается!

– Что-то срочное? – спросил я, спускаясь на землю.

– Срочное, и весьма!

– Опасное? – торопливо поинтересовался спрыгнувший рядом Готлиб.

– О, нет. Просто одно очень важное торговое дело.

– Хорошо, – кивнул я, передавая поводья Готлибу. – Идём в дом. Эвелин там?

Мы поднялись на второй этаж, вошли в обеденную залу.

Какое же это счастье, если у тебя есть место, куда ты можешь возвращаться после трудной, а то и кровавой мужской работы! Место, где спокойно, тихо, уютно. Где на привычном месте стоит длинный обеденный стол, а в торце его возвышается стул, на который в твоё отсутствие, следуя негласному уговору, никто никогда не садится. Где стены выкрашены бирюзовым, жёлтым и белым, где цветы в маленьких вазах, где за гранёными стёклами старинного шкафчика смутно зеленеет бутылка с заморским ромом, а рядом с ней так же смутно светятся оранжевые апельсины, и где тебя ждут вот с этой солнечной, тёплой улыбкой.

– Здравствуй, Эвелин, – сказал я, раскрывая руки для объятия.

– Здравствуй, милый, – ответила она, и сердце моё дрогнуло.

«Что-то случилось?»

Неизменно сдержанная, ревнительница хороших манер, она никогда на людях не говорила мне «милый». Нет, всегда – Том, или Томас. Что-то случилось?

– Давид, – произнёс я, поворачиваясь к старому торговцу. – Прежде чем сесть и начать говорить о твоём важном деле, давай отправим Готлиба в город. Очень нужно нанять хорошего учителя, и ты, если можешь, порекомендуй нам кого-нибудь.

Давид сел за стол. Задумался, выпятив губу. Подняв голову, поинтересовался:

– Сколько лет ребёнку?

– Двадцать три человека, в возрасте от восьми до пятнадцати.

– О как! Для такой компании нужен… нужен… – Он торопливо что-то искал в многочисленных объёмных карманах. – … Гювайзен фот Штокс!

И показал извлечённый на свет небольшой ключ.

– Затейливый, – оценил ключ вошедший Готлиб. – Скорее – от двери, чем от сундука.

– От двери, от двери, – закивал довольный Давид. – Если повезёт, то хозяин окажется дома, и замок отпирать не придётся. Если его не будет, слышишь, Готлиб? Тогда войди и оставь записку.

– Но это хороший учитель? – поинтересовался Готлиб, протягивая руку к ключу.

– Ещё не знаю. Он недавно появился в Бристоле и снял комнату в моей гостинице. Его знание множества иностранных языков вызвало интерес. Но первые же занятия показали, что вместо того, чтобы заставлять своих подопечных учиться, он с ними непринуждённо болтает. Вместо урока арифметики может повести ученика в лес слушать птиц, а на уроке истории ни с того ни с сего начать декламировать вирши. Но дети любят его, так что он может быть уже нанят.

– Но это же какой-то сумасшедший учитель! – удивлённо сказал Готлиб. – Вместо арифметики слушать птиц! Для чего же вы посылаете меня к нему?

– А кто, кроме сумасшедшего, возьмётся учить сразу двадцать человек, да ещё разного возраста?

– Поезжай, Готлиб, – махнул я рукой. – Достаточно того, что Давиду он оказался интересен. Да, Давид? Если он дал тебе ключ, стало быть, вы в приятелях?

– Именно так, мой дорогой Томас. А где, кстати, ты обнаружил столь большую компанию неучей?

– Об этом ещё наговоримся, – решительно заявил Готлиб. – Где живёт этот ваш сумасшедший? Адрес?

– По адресу не скоро найдёшь, – наморщил лоб Давид. – Там улицу перекопали – кто-то дом строит. Я на бумаге нарисую, как удобней проехать.

– Бумага и чернила внизу, в мебельном зале, в конторке, – сказала им Эвелин.

Они направились вниз, а я подошёл к жене, обнял её и опустил лицо в каштановые густые волосы, наполненные сладким, родным ароматом.

– Двадцать три человека? – шёпотом спросила она меня. – Разного возраста? Ты ограбил какой-то приют?

– Нет, милая. Меня попросили на время пристроить… как бы это объяснить тебе… воровскую семью. Они были в рабстве в Плимуте. Люди… Друзья Бэнсона привезли их в Бристоль, и я поселил их в нашем замке. Помнишь зал с камином? Вот там.

– И им нужен учитель?

– Да. И кухарка.

– И тебе там нужно быть какое-то время?

– Да, нужно.

– Тогда всё превосходно!

– Что превосходно, моя милая?

– Я поеду с тобой, и поселюсь в этом старом и тихом замке, и стану учителем и кухаркой.

– Ты хочешь целыми днями стоять у плиты?..

– Но согласись, не везти же туда наших Биглей.

– …И обучать два десятка невоспитанных «кусачих» детишек?

– Но, Томас… Согласись, что неразумно пренебрегать возможностью приобрести опыт общения с детьми в то время, когда ждёшь своего?

В первую секунду я не уразумел, о чём она говорит. Слегка отстранился, с непониманием взглянул в её распахнутые, радостные глаза, и только когда Эвелин, взяв мою руку, приложила ладонь к своему животу, горячая, пьянящая волна счастливой догадки качнулась в моей груди.

– Да правда ли? – растерянно прошептал я, «вслушиваясь» ладонью в тепло её тела.

– Несомненно, – шёпотом ответила Эвелин. – Уже приходила рекомендованная старушка.

– И… что?

– И – там маленький Уильям.

Присев, я осторожно принял жену на руки, поднял и медленно, вальсируя, заскользил по зале.

Стены кружились. Оттенки бирюзового и золотого сливались передо мной в колдовскую мозаику. Эвелин, обняв меня и прижавшись, обдавала шею жарким дыханием. Наверное, всего лишь раз я был до такой степени счастлив – в порту, когда при возвращении в Бристоль из нашего первого плавания, Эвелин сказала мне: «Я еду с вами».

На лестнице послышались тяжёлые шаги шумно отдувающегося Давида. Я медленно поставил Эвелин на ноги, несколько раз торопливо поцеловал её лицо. Прошептал:

– Постараюсь как можно быстрее обсудить с ним его важное дело – и распрощаюсь.

– Если б ты знал, – прошептала Эвелин, – как я люблю тебя. Если б ты знал!

Компаньоны

Давид поднялся к нам на второй этаж и грузно опустился за стол.

– Пока вы беседуете, – сказала Эвелин, – мы с миссис Бигль приготовим обед.

Благодарно поклонившись ей, Давид повернулся ко мне.

– Томас! – строгим голосом сказал он. – Ты приобрёл большое имение.

Я, внимательно глядя на него, молча кивнул.

– Теперь тебе придётся ежегодно платить изрядный налог.

Я снова кивнул.

– Ты уже думал, где ты будешь брать деньги?

– Не понимаю, Давид. Кажется, тебе известно, что деньги у меня есть.

Давид придвинул ко мне принесённые из конторки перо и бумагу.

– Посчитай, сказал он, – сколько тебе нужно заплатить за первый год, когда налог для нового владельца уменьшен, и за пару следующих лет, когда он выставлен в полной величине.

Небрежно махнув пером, я быстро добыл нужную цифру. Вывел – и оторопел.

– Да-а, – растерянно выдохнул, не поднимая глаз.

– И далее, – участливо добавил Давид, – запиши, во что тебе станет этот налог за следующие пять лет.

Я начертал новую цифру. Поднял голову и спросил:

– Что теперь делать?

– Зарабатывать!

– Ты имеешь в виду угольный пласт?

– Нет, Томас. Уголь – в последнюю очередь. С этим нужно быть предельно осторожным, чтобы ни один чиновник в Лондоне не прознал. Иначе ты получишь налог ещё и на уголь.

– Чем же зарабатывать?

– Вот с этим я и пришёл.

Давид откинулся на спинку стула, поправил шейный платок.

– Несколько месяцев, – со значением произнёс он, – я вёл переговоры со старейшинами ганзейского братства.

– Что за братство такое?

– Союз нескольких крупных городов в Европе. Лет двести назад они устроили гросс-форум в городе Ганза и заключили договор о торговом сотрудничестве. С тех пор ганзейское братство – очень богатая и влиятельная организация. Имеет свои флотилии, рудники в колониях, банковские дома.

– Они могут принять нас с тобой в этот союз?

– Детская мысль, Томас! Нам до этого союза – как пешком до Китая! Но оказать услугу, за которую влиятельные ганзейские мудрецы хорошо заплатят, мы можем.

– Какую услугу? Джигу[2] станцуем?

– Превосходная метафора! – обрадовано воскликнул Давид. – Именно джигу! Только на море.

– Давид, говори понятней.

– Изволь. Мне рассказывали о твоей встрече с двумя кораблями возле Магриба. И о том, как Оллиройс устроил им неожиданный танец.

– Постой, – медленно произнёс я, привстав. – Ты хочешь предложить ганзейцам «Дукат»? В качестве…

– Гарантии сопровождения их каравана к берегам Индии.

– Если на караван нападут пираты, – взволнованно продолжил я, – то, пока они подойдут к нему на обычный пушечный выстрел, Оллиройс пустит на дно три или четыре корабля!

– А если это будет испанская эскадра – скажем, в три корабля и три фелюги?

Я сел, задумался. Стал размышлять вслух:

– Если эскадра станет приближаться с одной стороны, то вполне реально справиться и с шестью бортами. Но для этого нужно, чтобы все капитаны торговых судов быстро и точно выполняли сигналы «Дуката». Одновременно все поворачивают и уходят от нападающих. «Дукат» идёт последним и… Да. Пусть даже у нападающих будет восемь бортов – они не успеют приблизиться на стандартный пушечный выстрел, не говоря уже об абордаже.

– А если нападение произойдёт с двух сторон?

– То же самое! Нужно, чтобы все купцы быстро выполняли команды Стоуна.

– Превосходно. Значит, нам остаётся лишь подождать, когда сюда явится Стоун, и обсудить с ним его требования к капитанам купцов.

– Стоун явится прямо сюда?

– Да. Он сейчас разыскивает тебя. Я сказал ему, что дело весьма срочное. Через неделю мы должны быть в Гамбурге, а через восемь дней – в Любеке.

– Для чего так спешно?

– Видишь ли, Томас, у нас есть шанс сыграть на слухах, летающих вокруг «заговорённого» трёхмачтового англичанина с названьем «Дукат». В ганзейском братстве давно уже нет былого единства. Кто-то стремительно разбогател, вот как, например, ты. А кто-то, более уважаемый и почтенный, не добрался до южных колоний и остался, так сказать, в «бедняках». Если нам удастся договориться о сопровождении каравана, то заинтересованные купцы заплатят нам, как я надеюсь, с каждого участника тысяч по пять фунтов. Разумеется, нужно будет внести гарантийный залог – тысяч по семь за каждый корабль в караване.

– Семь тысяч – это – наши деньги, которые мы потеряем, если не обеспечим безопасности хотя бы одному купцу?

– По семь тысяч за каждый корабль.

– Рискованно.

– Безусловно, риск есть. Но возьми-ка снова бумагу, и снова сделай расчёты. Если хотя бы пять купцов согласятся участвовать в плавании, то по возвращении их из Индии ты получаешь двадцать пять тысяч фунтов. Я повторю, чтобы ты проникся: двадцать пять тысяч фунтов. Практически ниоткуда! Затем, когда торговым господам станет известно об удачном походе, «Дукат» поведёт уже десяток кораблей, или дюжину. Посчитал прибыль? А теперь прибавь сюда ещё личный торговый доход.

– Какой личный доход?

– Думаю, будет разумно, если мы с тобой поучаствуем в караване двумя собственными кораблями: ты – «Фортом», я – «Африкой». Снимаем с них все пушки, весь лишний балласт, и в Индии под ватерлинию грузим их пряностями. По возвращении груз одного корабля принесёт до двенадцати тысяч фунтов.

– И кроме того, – торопливо добавил я, – на обратном пути мы заберём ещё чёрный жемчуг с Локка!

– И ещё жемчуг. К тому времени, как ты начнёшь осваивать имение – с тем, чтобы доход перекрывал налоги – твой совокупный бюджет не только не уменьшится, но возрастёт!

Внизу послышались голоса.

– Кажется, Энди Стоун приехал, – сказал Давид. – Как удачно.

Но наверх к нам поднялся не один Стоун. С ним был ещё Оллиройс, а следом поднимались Эвелин и миссис Бигль с дымящимися блюдами.

Тепло поздоровавшись, мы уселись за дальним краем овального стола.

– Вот, Давид, – не скрывая облегчения, сказал я, – никто лучше Оллиройса не ответит на твои вопросы о пушечных возможностях «Дуката».

– А в чём интерес? – придвигая к себе тарелку, с готовностью поинтересовался Оллиройс.

Давид коротко обрисовал ему положение дел, и канонир обстоятельно рассказал о своих пушках.

– Ещё вот что, джентльмены, – заявил я, также придвигая к себе тарелку. – Хочу сообщить вам о принятом только что решении.

Мои гости замолчали и повернули лица в мою сторону.

– Исходя из того, что плаванье предстоит непростое, и что доход оно обещает изрядный, я решил считать и Оллиройса, и Энди нашими компаньонами. То есть вы, джентльмены, в случае удачного завершения похода получите не своё обычное жалованье, а долю. Скажем, по десять процентов от общей прибыли груза плюс пять процентов от выплат ганзейских купцов.

Я сделал паузу. Энди и Оллиройс взволнованно переглянулись.

– По самым скромным предположениям, – задумчиво произнёс Давид, – выходит по две с половиной тысячи фунтов. Можно купить два места в парламенте.

– Слишком щедрое предложение! – воскликнул Оллиройс.

– И весьма неожиданное, – сказал Стоун. – В первую минуту даже трудно осмыслить.

Они посмотрели на Давида. Тот в знак непричастности к моему решению развёл руками. Тут мой взгляд упал на лицо Эвелин, которая помешивала соус в соуснице. В лице её я увидел неясную тень затаённого страдания, и, догадавшись о причине этого страдания, поспешно сказал:

– И не щедрое, и не слишком, а просто разумное. Всю работу предстоит сделать вам двоим. Ведь сам я останусь здесь, в Бристоле.

И, увидев, каким счастливым и солнечным в ту же секунду стало лицо Эвелин, невольно улыбнулся.

– Ну что же, – подытожил Давид. Стало быть, через два дня отправляемся в Любек.

Когда Эвелин, разливая соус, подошла ко мне, я тихо сказал:

– Но в Любек мне всё-таки придётся съездить. Это дней десять, не больше.

Эвелин, склонившись, шепнула:

– Десять дней разлуки я вытерплю.

Совет

Кто хотя бы раз побывал в далёком походе по океану, тот навсегда остаётся привязанным к этому безкрайнему синему живому гиганту. Снова ступив на палубу «Дуката», я ощутил прилив буйного, ни с чем не сравнимого ликования. Простор и свобода! Скрип дерева, гуденье канатов, крики команд, ветер! Летим, летим! Алле хагель! Как свободна душа человека, стоящего на палубе, вдыхающего полной грудью солёный воздух!

И как она придавлена, стиснута в косных законах человеческого муравейника. Алле хагель. Я вскоре получил безпощадно твёрдое убеждение в этом, когда, оставив «Дукат» в гавани Гамбурга, мы на лошадях прибыли в Любек.

Общество, которое я увидел, откровенно меня озадачило. Манеры его участников и скрытый смысл разговоров приводили в полную растерянность! Как привязанный я ходил за Давидом и молча слушал. Среди людей, с которыми он встречался, были такие, чьё состояние не достигало и трети имеющихся у меня денег, но их отношение ко мне было отношением слона к букашке. Я сделал вывод, что для значимости персоны нужны не только деньги. Следовало обладать чем-то ещё, о чём я не имел пока никакого представления.

В один из дней мы небольшой компанией вышли из гостиницы и направились к кафедрального собору, возле которого находилась главная контора ганзейского братства. Здесь нас догнал поверенный Давида и, приноравливаясь к нашему шагу, не попадая в ногу и подскакивая, быстро заговорил:

– «За» – пятеро, «против» – четверо.

– Они сомневаются в нашей способности внести залог? – поинтересовался Давид.

– О, нет! О ваших финансовых возможностях уже всё известно. Дело в другом.

– Необъявленный интерес?

– Именно. Как выяснилось, один из тех, кто сегодня будет принимать решение, имеет родственника в лондонском военном ведомстве, – мы узнали, он влиятельный человек, – и прочные знакомства в адмиралтействах. Располагая информацией о походах английских военных фрегатов, он «подвязывает» к их маршрутам торговые суда. И собирает с торговцев изрядную дань.

– Таким образом, мы перешли кому-то дорогу?

– Увы.

– Только не говори мне, что этот кто-то – гроссмейстер!

– Прости, Давид. Это именно он.

– Насколько я знаю, гроссмейстер при голосовании имеет три голоса.

– Да.

– И расклад на данный момент – пять против шести.

– Не в нашу пользу.

– Что ж. Я, в общем-то, не очень надеялся.

– Давид! – негромко спросил я его. – Если ты не надеялся, для чего тогда мы тогда к этим ганзейцам идём?

– Узнаешь вечером, – негромко сказал он в ответ.

У входа и в вестибюле неподвижно стояли высокого роста лакеи – явно из имеющих военный опыт бывших солдат. Нас встретил распорядитель и, взглянув на висящие над входом в главный зал круглые часы, поклоном и жестом пригласил войти.

– Точность – вежливость королей, – тихо бросил ему, проходя, поверенный Давида, и распорядитель неприметно улыбнулся.

Любекский зал ганзейского союза роскошью не блистал. Слева возвышался амфитеатр выставленных в полукруг деревянных стульев. Справа темнел длинный накрытый бордовым полотном стол. За ним девять человек – кто-то, шумно двигая кресло, усаживался, кто-то уже сидел. Давид и поверенный прошли к нижнему ряду стульев, поздоровались с несколькими заранее занявшими места купцами, а мы с Энди и Оллиройсом забрались на самый верх амфитеатра и там сели.

В зале не было ни пиратов, ни вооружённых наёмников, но на меня напала необъяснимая дрожь. Я впервые ощутил такое состояние. Оно не было страхом. Оно было напряжением непонятной природы. Вот внизу сидят люди, на которых невозможно воздействовать ни оружием, ни личной силой, но от которых зависит принятие очень важного для меня решения. И что будет?

Но очень скоро от меня отдалились и невнятные голоса что-то обсуждающих купцов, и бормотание Энди и Оллиройса. Солнечное, наполненное теплом и негой видение встало передо мной: мягкая улыбка Эвелин. Какое непостижимое, чудесное событие – у нас будет ребёнок! Живой, настоящий. Он будет на нас смотреть, улыбаться. Разговаривать! Интересно, какого цвета у него будут глаза?..

Из этого сладкого оцепенения меня вывела наступившая вдруг тишина. Сидевшие за столом вставали и удалялись в соседнюю комнату. Вместе с ними ушёл Давид. Меня удивило, что в комнату эту вели две двери, расположенные вплотную друг к другу. Одна дверь была заметно выше другой.

Быстро ступая, с озабоченным лицом к нам поднялся поверенный.

– Всё! – сказал он. – Пошли бросать камни.

– Какие ещё камни? – спросил его Оллиройс.

– Так называют шары для голосования. Белые и чёрные. Сейчас вскроют урну, и если в ней окажется больше белых камней – то наше дело одобрено, и Давид выйдет в большую дверь. Если же больше чёрных – то нам откажут, и он появится в малой двери.

– Странный ритуал, – промолвил Энди.

– Не странный, – ответил поверенный, – а старинный. Наверное, уже триста лет люди несут сквозь эти двери то радость надежды, то горечь отчаяния.

Мы невольно посмотрели в сторону этих дверей – и вдруг… Маленькая дверь дрогнула, приоткрылась, и в общую залу вышел Давид. Громкий ропот пронёсся над сидящими на стульях купцами.

– Всё! – убитым голосом произнёс поверенный. – Ганзейские мудрецы отказались доверить нам свои корабли.

Давид снизу махнул нам рукой. Мною вдруг овладела холодная, злая досада. Встав, я расправил плечи, высоко поднял голову и, тяжко ступая, пошёл с амфитеатра. Сзади, словно по уговору, так же громко и грозно топали Энди и Оллиройс. Краем глаза я увидел, что открывшие большую дверь ганзейцы стоят и оробело смотрят на нас, не решаясь шагнуть в общую залу.

Мы вышли на мощёную камнем улицу.

– Стало быть, напрасно сходили в эту зажравшуюся Европу, – сердито сказал я Давиду.

– Об этом, Томас, – задумчиво ответствовал он, – мы будем знать не далее как вечером.

– Но ведь решение уже принято, – с удивлением возразил я ему. – Ганзейцы не доверили нам караван!

– Мне безразличны эти ганзейцы, – проговорил, отирая лоб и шею платком, шумно дышащий Давид. – Их мнение для нас не имеет хоть сколько-нибудь малой важности.

– А чьё мнение для нас имеет важность? – спросил я.

– Мнение тех, кто придёт сегодня в занятые нами апартаменты.

– Кто из важных людей придёт сегодня в гостиницу, Давид! Значительные персоны, как я понимаю, для серьёзных решений собираются в недоступных простым смертным местах, вот как эта покинутая нами зала.

– Томас! – задумчиво проговорил Давид. – Если дело обещает большие деньги, значительная персона придёт даже на скотный двор. Давай-ка закупим на вечер хорошей провизии и самого дорогого вина.

– Давай закупим, Давид. Утолим печаль. Лучше б я эти дни провёл рядом с Эвелин. Что ты так загадочно улыбаешься?

– По двум причинам, мой дорогой Томас. Первая – это радость за племянницу, которая вышла замуж за надёжного, умеющего любить и очень умного человека. А вторую причину ты сможешь лицезреть сам. В гостинице, вечером. Терпения наберись.

Частный приём

Вечером мы все собрались в большой комнате с камином.

– Значит так, – с силой потёр ладони Давид. – Управляющему гостиницы денег я дал, так что всех гостей он сам к нам приведёт. Теперь очень важно создать антураж.

– Что создать? – озадаченно спросил я.

– Встань в дверях, – вместо ответа попросил Давид.

Я прошёл к двери, встал повернулся лицом к нему.

– Представь, – широко развёл руки Давид, – что ты человек, вошедший сюда с важным делом.

– Ну, представил. И что?

– В тебе сейчас борются два чувства. А именно – доверия и недоверия к тем, кто находится в комнате. Какое из них побеждает?

– Давид, не говори загадками. Никто никого во мне не побеждает.

– А ты себя измени. Стань не собой, а человеком, пришедший к незнакомым людям по делу! Угадай и представь, что он думает, чувствует! Такую способность учёные люди называют «эмпатия», и эта способность очень важна не только в торговых делах.

– Хорошо, Давид. Я внимательно слушаю.

– Вот камин.

– Вижу.

– Зависит внутреннее состояние гостя от того, горит в нём огонь – или нет?

– Думаю, да. Если огонь горит – то человеку приятней.

– Безспорно! Но, оценивая основной факт, не допускай пренебреженья к деталям.

– Каким же?

– Гость может не придать особенного значения тому, сколько дров лежит возле камина, но взгляд его это непременно заметит!

– Так, понятно. Если много дров – это значит…

– Ну, давай! Думай и говори!

– Это значит, что мы покупаем дрова, не считаясь с расходами.

– Так.

– Ещё – что мы щедро оставим несгоревшие дрова тем, кто снимет комнату после нас.

– Так.

– И – что весь этот долгий и холодный вечер мы будем сидеть возле жаркого огня. Потому что нам нравится наша компания, мы дружны, любим жизнь и умеем сделать её благополучной и жаркой даже в зимнюю ночь.

– Прекрасно. Теперь ты понимаешь, что являет собой один и тот же человек, который, войдя, мельком замечает или три сирых поленца, или же высокую гору дров возле жарко горящего очага!

– Теперь понимаю.

– Следуем дальше. Каких людей лучше увидеть гостю, когда он переступает порог? Кабинетных чинуш в застёгнутых на все пуговицы камзолах или всласть пирующих бывалых бойцов, получивших в морских походах славные шрамы? Каким людям гость доверит свой везущий товары корабль?

– Бывалым бойцам.

– Стало быть, раздевайтесь до рубах, а то и до пояса, и как-нибудь неброско выложите оружие. Что у нас есть?

Я молча показал Крысу.

– Превосходно! – воскликнул Давид. – Вот каким ножичком нужно нарезать окорок, чтобы произвести впечатление!

– У нас ещё есть две шпаги, – осторожно напомнил Оллиройс, – мушкетон и два пистолета.

– Весомо, – полез за платком довольный Давид. – Но – вопрос: как быть с арсеналом? Составить шпаги в углу, словно зонты или трости, а мушкетон повесить на стену, чтобы он напоминал комнату отставного боцмана, или же всё оружие строгой линией выложить на отдельно стоящий столик?

– Понимаю! – воскликнул и бросился действовать Оллиройс.

– Ну и главное, – прогудел Давид сквозь прижатый к лицу платок.

Он отёр испарину, прошёл к центру комнаты.

– Главное, – повторил он. – Куда и как усадить гостя, чтобы он ощутил комфорт и довольство?

– За наш стол, конечно, – небрежно ответил я.

– Он не трапезничать пришёл с тобой, Томас! Он пришёл поговорить о деле! А ты, представь, усаживаешь его напротив себя и предлагаешь заняться жеванием окорока!

– Так что же… Не усаживать же его в сторонке на стуле!

– Разумеется нет. Но будет разумно, если к торцу нашего обеденного стола будет приставлен ещё один, поменьше. Назовём его «гостевой». И этот гостевой стол должен быть на дюйм или два выше.

– Чтобы гость не чувствовал себя обделённым от того, что во время разговора мы насыщаемся, а он нет?

– И это тоже. Но главное – чтобы он чувствовал неосознанное превосходство над нами. Тогда он будет уверен, что умнее и дальновиднее нас, и решение, которое будет принято в результате беседы, больше выгодно ему, нежели нам.

– Поразительно, – подал голос стягивающий с плеч камзол Энди. – А всего-то – посадить человека чуточку выше себя!

Оллиройс принёс из своей комнатки снятый с козел лежак, положил его на пол возле обеденного стола, и на него уже поставил второй стол, который оказался теперь выше ровно на два дюйма. Энди Стоун между тем приставил к дальней стене широкую лавку и разложил на ней тускло отсвечивающее в пламени свечей оружие. Я уставил стол закупленной днём снедью, откупорил бутылки. Давид сходил к управляющему гостиницей и принёс небольшой, но явно тяжёлый ящик: механический орган.

– Люди, – сказал он, заводя пружину, – которым сопутствует удача, неизменно веселы и довольны. Они слушают музыку! Они поют!

– Давид, – сказал я, готовясь налить вино в дешёвые гостиничные кружки. – Я всё-таки…

– Нет и нет! – воскликнул он, возмущённо взмахнув рукой. – Прочь посуду убогих и сирых! Достань золочёные бокалы – вон там, в моём сундуке, и приборы серебряные, и накрахмаленные салфетки!

Шагнув к сундуку, я продолжил:

– …всё-таки не уверен, что сюда заявится кто-то из важных купцов!

И в это мгновение раздался осторожный стук в дверь.

Давид, округлив глаза, молча, жестами приказал – мне – доставать бокалы, Оллиройсу – подложить дров в камин, Стоуну – открыть дверь, а сам запустил диск органа.

Под мелодичный звон невидимых колокольцев в комнату ступил управляющий гостиницей.

– Мистер Бартон, – произнёс он на вполне сносном английском. – Не соблаговолите ли вы принять солидного человека, желающего обсудить с вами… – он запнулся, поднял глаза к потолку, очевидно, припоминая выданные солидным человеком инструкции, – … конфиденциальный[3] вопрос?

– Соблаговолю, – ответил Давид. – Приглашайте.

Управляющий удалился, а мы заняли места за столом.

– Я и в самом деле здорово проголодался, – признался Оллиройс, протягивая руку к блюду с жареными цыплятами.

Мы успели налить вино в посверкивающие золотом бокалы и пригубить. Снова раздался стук, и Давид, встав, встретил конфиденциального гостя.

– Добрый вечер, джентльмены, – произнёс невысокого роста, плотного сложения человек.

Все обменялись кивками. Давид пригласил гостя сесть, и он устроился на небольшом возвышении, имея по левую руку жарко горящий камин, а по правую – компанию бывалых людей, ужинающих с отменным аппетитом.

– Не угодно ли снять редингот, – сказал учтиво Давид. – У нас жарко.

– Благодарю, – сказал гость, – я ненадолго.

– Отужинать с нами?

– Благодарствую, нет.

– Вина?

– Можно, глоток.

Оллиройс передал наполненный на две трети бокал.

Сделав глоток, гость сделал ещё один, закатил глаза, сладко причмокнул и отставил бокал.

– Мой двоюродный брат, – сказал он, обращаясь к Давиду, – был сегодня в Любекском представительстве Ганзы. У нас имеется торговый корабль. Мы желаем войти в сопровождаемый вами караван. Минуя ганзейцев, в частном порядке.

– Как называется корабль? – с дальнего края стола поинтересовался Энди.

– «Бомбей».

– Удачное название для похода в Индию.

– Да, – оживился купец. – Мы сделали на нём уже четыре прибыльных похода и с удручением понимаем, что фортуна была к нам добра слишком долго. Эти южные моря так опасны! Что будет, если корабль захватят малабарские пираты, или, предположим, встретится испанский фрегат…

Он умолк, многозначительно покивав. Сидящий напротив него Давид столь же многозначительно покивал в ответ. Гость распахнул редингот, расстегнул сюртук и жилет. Блеснула вывешенная поперёк сытого пузца массивная золотая цепь карманных часов.

– Превосходное вино! – сказал он, опустошая бокал.

Оллиройс передал Давиду бутылку, и тот вновь наполнил опустевший бокал.

– Но речь не об этом, – снова заговорил купец, сделав большой глоток. – Мы с моим двоюродным братом готовы поучаствовать в караване и по возвращении корабля заплатить вам некоторую сумму от полученных доходов.

– Не по возвращении корабля, – вежливо поправил его Давид, – а перед отправкой каравана. И не некоторую сумму, а пять тысяч фунтов. Взнос примет Любекский банковский дом. В тот час, когда ваш корабль, благополучно вернувшийся из похода в Индию, войдёт в гавань Гамбурга, ответственный клерк переведёт эту сумму на наш счёт. Точно так же, как если вашего корабля не будет в вернувшемся караване, с нашего счёта на ваш будут переведены семь тысяч фунтов, с возвратом, разумеется, ваших пяти тысяч.

– О, это, конечно, удобная схема выплат, – согласно кивнул гость, – но вот некоторые обстоятельства…

– А что такое? – поинтересовался Давид.

– Видите ли, – пояснил заёрзавший на своём стуле купец, – мы учитываем широко известную репутацию корабля сопровождения, именуемого «Дукат». Мы убежденны в благополучном исходе плавания. И, гоня прочь мысль о риске, мы предполагаем отправить за индийскими пряностями не пустой корабль, а гружёный европейским товаром. Колёса, плуги, ножи для рубки сахарного тростника… В общем, металл. Как понимаете, чтобы закупить этот товар здесь, в Европе… Мы серьёзно потратимся! Так что нельзя ли отложить нашу часть выплаты до окончания реализации привезённых из Индии пряностей, или уменьшить её до, скажем, трёх с половиной тысяч?

– Минуту назад вы сказали, что убеждены в благополучном исходе плавания. Вы действительно так считаете? – резко спросил его я.

– О, видите ли… Вообще-то риск в индийских походах всегда велик! – ответствовал гость, повернув раскрасневшееся лицо в мою сторону.

– Настолько велик, что вы собираетесь загрузить корабль дорогостоящим европейским железом?

– Простите, мистер Дёдли, – повернулся купец к Давиду. – Кто этот джентльмен?

– Владелец «Дуката».

– Ах, вот как! Сам мистер Локк…

– С вашего позволения – мистер Шервуд.

– Мистер Шервуд! – рот купца растянулся в неискренней улыбке. – Вы, по слухам, встречались с разбойниками в южных морях…

– Да, и не раз.

– Вот видите! – горячо воскликнул купец. – Стало быть, риск преизрядный!

– Он обеспечивается нашей гарантией в семь тысяч фунтов. Деньги в банковский дом уже внесены.

– Всего семь тысяч! – воскликнул гость и даже привстал со стула. – Когда средний доход от трюмов, загруженных пряностями, составит шесть тысяч, да ещё почти столько же мы заработаем на железе… В случае неблагоприятного исхода предприятия мы потеряем минимум двенадцать тысяч, а вы обеспечиваете только семь!

– Вы согласны, – я пристально посмотрел на него, – заплатить непосредственно перед отправлением каравана? И не три с половиной тысячи, а пять? Ответьте без отвлечённых рассуждений, одним словом: «да» или «нет»?

– Видите ли, мистер Шервуд. Если вы согласитесь принять в залог хотя бы три тысячи восемьсот, ну, в крайнем случае – три тысячи девятьсот… Ведь с кем вам сотрудничать, как не с конфиденциальными лицами? Ганзейский союз-то вам отказал!

– «Да» или «нет»?!

– Уверяю вас, если вы примете в счёт мои аргументы… Мистер Дёдли, вы-то должны знать, что торговые договора…

Встав из-за стола, я твёрдым шагом приблизился, крепко взял гостя за воротник, выволок его, недоумевающего, из-за стола и, протащив к двери, грубо выставил в коридор. Там шли люди, но я, не обратив на них никакого внимания, толчком руки придал рассудительному купцу ускорение, необходимое для скорейшего достижения конца коридора. Проделав это, я плотно притворил дверь и вернулся за стол.

– Уф! – воскликнул, откидываясь на спинку стула, Давид.

Олллиройс и Стоун, не сдерживаясь, хохотали.

– Томас! – перекрикивая их, укоризненно обратился ко мне Давид. – Он всё-таки прав в том, что ганзейские мудрецы сегодня днём нам отказали! А если больше никто не придёт?

И в ту же секунду раздался уже знакомый осторожный стук в дверь.

Давид, встав, подошёл и открыл. Управляющий, сообщив о приходе новых посетителей, ретировался, а в комнату ступили двое. Они были довольно молоды, крепкого сложения, в добротной, но весьма простой, без украшений, одежде.

– Добрый вечер, джентльмены, – сказал один из них, и оба сняли широкополые шляпы.

На их лицах сохранялся след улыбок, вызванных, очевидно, манёвром нашего первого посетителя.

– Добрый вечер, – ответил Давид. – Прошу вас, проходите, присаживайтесь.

– Благодарствуем, – ответил второй пришедший. – Мы на одну минуту.

– Хотим лишь уточнить, – продолжил его спутник. – Правильно ли нам передали, что сегодня днём владелец корабля «Дукат» с компаньонами предложил членам ганзейского союза охранное сопровождение торгового каравана в Индию и обратно?

– Совершенно верно, – ответил Давид, повторяя приглашающий жест, направленный в сторону стола.

– Вы вносите пять тысяч фунтов за корабль, – твёрдо сказал я, – в Любекский банковский дом. Мы вносим гарантийную сумму в семь тысяч за корабль. Расчёты – в момент возвращения кораблей в гавань Гамбурга.

– Мы согласны, – твёрдо сказал один из пришедших. – Завтра мы принесём в банковский дом двадцать тысяч. Кто будет учитывать вексель?

– Это буду делать я, – ответил Давид.

– У вас что же, – четыре корабля? – озадаченно спросил я.

– Четыре, мессир, – утвердительно ответил второй пришедший. – «Ланселот», «Итальола», «Олимпия» и «Голд гроут».

– Состояние? – поинтересовался молчавший до этих пор Стоун.

– Безупречное, – ответил один из кораблевладельцев. – Паруса обновлены. Днища откренгованы и просмолены. В любой день готовы предоставить капитану «Дуката» для осмотра.

– Энди Стоун, – встал и поклонился Энди. – Капитан «Дуката». К вашим услугам.

Пришедшие также поклонились в ответ.

– Не сомневайтесь, мессир Стоун. И корабли исправны, и команды опытные. Мы только пушки с палубы снимем. Чтобы груза взять больше, понимаете?

– Зачем, – поддержал говорившего его спутник, – в этом плаванье лишний груз? Если пушки «Дуката» таковы, как о них рассказывают…

– Они таковы, – твёрдо ответил Стоун, посмотрев на Оллиройса.

Тот важно кивнул.

– Тогда завтра, в банковском доме…

– В десять, – сказал Давид.

– Всего хорошего, господа, – сказал один из посетителей, и они вышли.

Мы, радостно переглянувшись, сели и выпили по бокалу вина.

– Всё, – сказал Давид. – Дело сделано. Когда караван вернётся, к нам в Бристоль будет устроено паломничество.

Через полчаса к нам пришёл ещё один купец, и через час караван имел в своём предполагаемом составе новый корабль – «Святой Георгий».

– Пять купцов! – радовался слегка опьяневший Давид. – Есть, есть двадцать пять тысяч дохода!

– Ещё лет десять назад, – задумчиво сказал Стоун, – это были сумасшедшие деньги. А сегодня…

– Слишком много становится богатых людей! – то ли с негодованием, то ли с восторгом воскликнул Давид. – Обезцениваются деньги!

– Теперь напьёмся, – азартно пообещал Оллиройс.

Но от кутежа нам пришлось воздержаться ещё некоторое время. Заявился новый посетитель, – владелец корабля под названьем «Бомбей».

– Тут уже был, – мрачно сообщил ему я, – один хозяин «Бомбея».

– Это мой двоюродный брат, – торопливо пояснил визитёр. – Он имеет лишь пятнадцать процентов в пае, следовательно, решений принимать не может. Решения принимаю я!

– Наши условия, – начал было Давид, но визитёр не дал ему договорить.

– Я хорошо осведомлён об условиях, – заявил он, – и со всеми согласен. Когда можно прийти в банковский дом?

– Завтра, после обеда, – сказал Давид. – В три часа.

– Был очень рад, джентльмены, – сказал купец, откланиваясь. – Очень рад. До завтра. До встречи.

В эту ночь я засыпал совершенно счастливым человеком. В полудрёме передо мной светилась тёплая улыбка ожидающей меня дома Эвелин.

Глава 2

Таверна Алис

Вот так, в две недели, соткался из воздуха и был взят к воплощению дикий, фантастический замысел (да благословит Бог моего друга Давида и его мудрую еврейскую голову). Мы убедили здравомыслящих, взрослых людей снять со своих кораблей пушки, удалив всю защиту, с тем, чтобы максимально загрузить товаром и неторопливо пройти мимо испанцев, французов, малабарцев, каперов с патентами на грабёж и безпатентных пиратов! И гарантией успешности этого безумия был мой одинокий, волшебный, купленный за чёрный жемчуг «Дукат».

Поход

Стоун подготовился к плаванию в самое короткое время.

Прохладным, пронизанным серым туманом утром мы спустились по реке из гавани в Бристольский залив. Энди назначил здесь место сбора нашей маленькой эскадры. Выйдя на бак «Дуката», я окинул взглядом дружно ложащиеся в галс корабли. Первой заходила за корму «Дуката» старая знакомая «Африка», за ней, словно привязанный, двигался «Форт». Далее следовали «Святой Георг» и «Бомбей». Европейские компаньоны на кораблях «Ланселот», «Олимпия», «Голд гроут» и «Итальола» должны были присоединиться к каравану после Ла-Манша, следовательно, здесь, в Бристольском заливе, за нами должны были следовать только четыре вымпела, но моему взору предстали пять. Я удивлённо посмотрел на Давида.

– В самый последний момент, – довольным голосом пояснил он, – владелец ещё одного корабля внёс пай в предприятие.

– Хорошее название у этого корабля, – добавил подошедший к нам Стоун.

– Да? – спросил я его, поднося к глазу подзорную трубу. – И какое?

– «Фортуна».

– Значит, – повернулся я к ним, опуская трубу, – теперь в караване – ровно десять?

– Десять, – не скрывая удовольствия, подтвердил Стоун. – Круглое число.

– Ну что же, – сказал я, протягивая ему для прощания руку. – «Ауспиция сунт фауста».

– Что-что? – переспросил он, отвечая на рукопожатие.

– Это латынь, Энди, – пояснил Давид. – «Предзнаменования благоприятны».

Он подошёл, также попрощался – и протянул Стоуну какой-то свиток с большой алой печатью.

– Патент, – хитро прищурившись, сказал он. – При встрече с нашим доблестным флотом можешь поднять на «Дукате» военный английский флаг и не останавливаться для осмотра. А также и при встрече с пиратами, чтоб им было страшнее.

– Для пиратов у нас есть что поднять, – сурово произнёс Энди.

– Ты что имеешь в виду?

– Алый кливер.

Давид обнял его, передал патент, и мы спустились в ожидающую нас шлюпку.

Шлюпка отплыла к берегу, на кромке которого виднелись заранее прибывшие из города экипажи. Вдруг мглистый, холодный воздух распорол пушечный выстрел. Я оглянулся. Тотчас ударил новый выстрел, а следом – ещё два. «Дукат», с кормой, окутанной пушечным дымом, быстро скользил в открытый океан. За ним, безупречно соблюдая дистанцию, двигались остальные корабли каравана.

– Словно военная эскадра, – вслух сказал я, и сердце моё на миг сжалось от острой зависти к уходящим в плавание матросам.

– Да, – немного помолчав, ответил Давид. – Энди был весьма строг, когда растолковывал капитанам, как держать корабли при манёврах.

На вёслах у нас сидели четверо – из команды «Форта». (Перед отплытием я обратился ко всем нашим матросам с предложением остаться, если кто пожелает, на берегу.) Мне нужны были люди, чтобы восстанавливать замок, – из тех, кто в изрядном возрасте, кто устал от морских походов, и кто имеет большую семью. Я обещал наделить этих помощников земельным участком в новом имении, и признаюсь – предполагал, что согласятся десятка полтора человек. Но в шлюпке вместе со мной и Давидом плыли лишь четверо. «Что ж, – мысленно говорил я себе. – Придётся искать работников в порту. Вот только как определить – толковый человек или не очень? Времени-то нет!»

Но работники – крепкие, мастеровые! – вскоре у меня появились, изрядной компанией и нежданно.

Руина

Четверо доставивших нас на берег матросов выбросили из шлюпки длинный фал, привязали его к седлу тяжеловозного портового жеребца и он вдоль берега медленно потянул шлюпку вверх по реке – к Бристолю. Мы с Давидом пересели в ожидающий нас экипаж и направились в ту же сторону.

Я угрюмо молчал. Чёрная пиявка в груди вызывала неустранимое жжение. Сейчас придётся войти в дом, и как вести себя рядом с убитой горем Алис? Как, зная, что Бэнсон жив, говорить о нём, словно о мёртвом, нацепив маску неискренней скорби?

Понемногу, в потоке этих невесёлых мыслей, выкристаллизовалась мысль: нарушить данное другу слово и отправить смекалистого и ловкого Готлиба в Плимут с целью разведать что только можно о таинственных охотниках за черепами, и помочь Бэнсону покончить и с ними, и с их наёмниками. А пока придётся разговаривать с Алис, не находя в себе сил смотреть ей в глаза.

Когда наш экипаж подкатил к дому, я на ходу спрыгнул и махнул рукой кучеру, чтобы он поворачивал лошадей во двор. Зная, что обитатели особняка сейчас подойдут к окнам, выходящим во внутренний двор, чтобы посмотреть – кто приехал, я решил незаметно войти через парадные двери. План был прост: быстро подняться по лестнице в кабинет, спрятать в сейф важные торговые бумаги и, избегнув встречи и разговора с Алис, уехать в замок.

На площадке первого этажа, задержав шаг, я вполголоса произнёс:

– Как служба?

Из-за дощатой стены, за которой было устроено тайное караульное помещение, глухо ответили:

– Всё в порядке, мистер Том. Без происшествий.

Улыбнувшись и кивнув, я стал подниматься по лестнице. Кроме меня, Эвелин и Готлиба, никто не знал, что после визита Сулеймана, убившего когда-то на этом самом месте двоих матросов, в доме дежурила круглосуточная тайная стража.

Поднявшись в кабинет, я распорядился бумагами и поспешил вниз. И здесь, на втором этаже, в обеденной зале…

– Томас! – произнесла Алис, поворачиваясь ко мне от окна.

Я на ходу снял шляпу, сокрушённо вздохнул, состроил гримасу сочувствия. Но выговорить скорбную неискреннюю тираду не успел.

– Том! – звонко проговорила Алис. – Бэнсон жив!

Я замер, лихорадочно соображая, откуда это ей стало известно. Приехал кто-то из Серых братьев? Кузнец был в моё отсутствие и проговорился? Ничего не придумав, торопливо спросил:

– Откуда ты знаешь?

– Сердце не болит, – спокойно ответила мне Алис. – Не чувствуется в нём ни тоски, ни отчаяния. Определённо говорю тебе – нет его среди мёртвых. Знаешь, что я думаю?

Она подошла, взяла у меня шляпу. Я сел за стол, с усилием проглотил вставший в горле комок. Алис села рядом. Задумчиво глядя в окно, продолжила:

– Я думаю, что в одной из этих схваток, о которых он писал, его покалечили. Теперь у него нет руки, или ноги, или глаза. Он считает, что из-за этого я перестану его любить. Глупый, милый мой Носорог.

Она прерывисто вздохнула.

– И поэтому, Томас, у меня появилась необходимость просить тебя о помощи.

– Сделаю всё, что в человеческих силах, – твёрдо сказал я.

– Мне пришла мысль открыть в гавани новую таверну. Купи для нас с Томиком какое-нибудь строение на высоком, видном месте. Я выбелю самую длинную стену и большими буквами напишу «Бэнсон, иди домой».

– Ты думаешь, он обитает где-то в Бристоле?

– Скорей всего – нет. Но в порт каждый день прибывает много матросов. Я постараюсь, чтобы эта новая таверна стала самой лучшей в гавани, так чтобы все стремились в ней пообедать. И если кто-нибудь в далёком походе вдруг встретит Бэнсона, он расскажет о надписи. Тогда Бэнсон вернётся. Он никогда не смел ослушаться меня. Никогда.

Скрежетнув стулом, я вскочил, порывисто схватил шляпу.

– Мы прямо сейчас поедем в гавань!

– Я побегу оденусь для улицы! – в глазах Алис вспыхнули счастливые огоньки.

– А я вернусь в кабинет, за деньгами!

Грузно ступая и тяжело дыша, в залу вышел Давид.

– Пообедаем позже, – крикнул я ему. – Спускайся, мы немедленно едем в гавань!

Набив карманы монетами, я запер сейф и припустил вниз, грохоча по лестнице каблуками. Давид стоял во дворе и убеждал кучера, что ещё не отдохнувших лошадей нужно снова запрячь.

– Их надо напоить, – тихим голосом, но упрямо возражал ему кучер. – А до этого следует подождать, чтобы они остыли.

– Молодец, что так заботишься о лошадях! – широко улыбаясь, крикнул я ему. – Но дела требуют немедленно быть в гавани. Там мы будем заняты час или два. И напоить, и накормить успеешь.

Спустя десять минут, когда мы покачивались в быстро катящей карете, Давид, подозрительно глядя на нас с Алис, поинтересовался:

– Отчего это у вас лица такие загадочные?

– В порту узнаешь, – рассмеявшись, сказал я ему.

– Томас! – назидательно проговорил Давид. – Если ты затеял коммерческое предприятие – сначала посоветуйся со мной!

– А для чего мы тебя взяли? – наклонившись вперёд, я хлопнул его по плечу. Затем повернулся и подмигнул Алис.

– О! Да у тебя и денег полны карманы!! – приглядевшись, воскликнул мой старый друг. – И уж не золота ли ты набрал?

– Именно золота.

– Будем покупать что-то крупное?

– Крупнее, чем ты можешь представить! – я снова весело переглянулся с Алис.

– Но прежде нужно всё просчитать, Томас!

– Вот в гавани и просчитаем.

Легонько «клюнув» на мягких рессорах, экипаж остановился. Придерживая шпагу, я спрыгнул на землю. Откинул, опередив кучера, ступеньку, помог сойти своим спутникам. Алис принялась оглядывать строения, окружающие гавань; Давид бочком подобрался к сваленным в высокий холм мешкам, незаметно стараясь определить, из какой страны и какой товар привёз неизвестный купец; а я замер, очарованный раскинувшимся передо мной миром. Порт! Клёкот канатных блоков, гомон грузчиков и торговцев, солёный запах водорослей, пронзительный аромат заморских пряностей. Белые паруса, коричневые мешки, жёлтые ящики, красные рубахи, чёрные пятна дёгтя на серых каменных плитах грузового пирса. Синяя вода, качающая слепящие солнечные блики. Порт! Знакомый, родной, драгоценный мой мир.

– Дорожку! – вдруг раздался сзади натужный возглас, и спустя пару мгновений повторился уже ближе.

Грузный топот, звук поспешных движений, недовольное бормотанье.

– Дорожку! – прогудели мне в самое ухо, и в тот же миг я почувствовал ощутимый толчок в плечо. Отстранившись, я пропустил мимо себя грузчика, тяжело шагающего под возвышающимся на его плечах огромным тюком. Поймав боковым взглядом характерную линию моей руки, лежащей на эфесе шпаги, грузчик дёрнулся было, замедляя ход, чтобы извиниться, но я, с силой хлопнув по обтягивающей тюк парусине, подтолкнул его вперёд.

– Бодрей, братец!

Не в силах качнуть склонённой под тюком головой, с прижатым к груди подбородком, он изобразил на багровом от напряжения лице благодарную улыбку. Затопал, огибая штабель каких-то ящиков, и уже издали до меня донёсся его натужный, но наполненный азартной весёлостью голос:

– Дорожку!..

Алис тронула меня за плечо.

– Вот там, Томас! – взволнованно сказала она.

Взглянув по направлению её взгляда, я увидел белеющий у дальнего края гавани, на небольшом скалистом склоне прямоугольник. Кажется, старый полуразрушенный склад. Подошёл Давид, посмотрел. Вполголоса произнёс:

– Знаю. Это часть старой крепости. Бывшая таможня или карантин. Чем это может нас заинтересовать?

– Его нужно купить, – так же негромко пояснил я, – и открыть там новую таверну.

– Нет, не годится.

– Почему?

– Сами смотрите. В стороне от гавани, так? В то время как в самой гавани мест, где можно поесть и выпить – добрый десяток. К тому же на скале. Вон светлеет довольно крутая тропинка. Как поднимать туда воду? Ведь повозку с бочкой придётся оставлять у подножья скалы. Дальше. Кто из уставших за трудный рабочий день матросов или докеров станет карабкаться туда? Разве что кухня там будет особенная.

– О да! – взволнованно сказала Алис. – Я думала об этом! Там действительно будет особая кухня!

– Давид, – многозначительно произнёс я, – нас не очень-то интересуют прибыль и посетители. Главное – это большая боковая стена, которую видно со всех кораблей, поднимающихся от Бристольского залива. На ней мы напишем Бэнсону, чтобы он шёл домой.

– Бэнсон покалечен в схватке и не решается вернуться ко мне! – всхлипнула Алис.

– Это же другое дело! – горячо воскликнул Давид. – В сторону любые расчёты! Идём смотреть!

Мы поспешно стали пробираться сквозь толпу. Обернувшись на ходу, я поймал взглядом возвышающегося на козлах нашего экипажа кучера и пальцами показал ему: «два! (часа)» Он довольно кивнул.

Вскоре, оставив позади шумный портовый муравейник, мы поднимались по каменистой тропе.

– Очень крутой подъём, – пыхтел, отдуваясь, Давид. – Очень. Ты представь себе, Томас, сколько нужно воды, чтобы готовить еду, мыть посуду, убирать помещение. По крайней мере двоим матросам придётся весь день карабкаться сюда с вёдрами.

– Не придётся, – сказал я, останавливаясь и подбадривая взглядом Алис.

– Но как же? – недоумённо взглянул на меня Давид, отирая платком обильно струящийся по его лицу пот.

– Когда я впервые приехал в Бристоль, нашим соседом был сборщик насосов. Из любопытства я кое-что у него выспросил. Теперь многое знаю о горном оборудовании.

– И что из этого следует?

– Вот! – я указал пальцем вниз. – Под скалой мы поставим старую, испытанную штуку: водное колесо.

– Понял! – перебил меня Давид. – Протягиваем в таверну стальную трубу… И река, крутя колесо и вращая насос, сама станет поднимать воду!

– Как хорошо, – едва слышно выдохнула Алис.

Мы двинулись дальше. Но, подойдя к складу, в растерянности замерли. Дверей не было, так же как и всей передней кладки. Ни крыши, ни стропил, ни балок. Три высокие каменные стены, испятнанные внизу чёрными следами костров. Кучи мусора и битого камня.

– Прекрасно! – рассмеявшись, сказал я и, сняв шляпу, взмахнул ею над головой.

– Что же прекрасного, Томас? – как-то обиженно посмотрел на меня Давид. – Руина! Оскорбление глаз. Истлевшие кости.

– А мне нравится возможность превратить мёртвую руину в живое и яркое место.

– Ты хочешь сказать, что всё-таки купишь это строение?

– Итак, – вместо ответа проговорил я. – Восстановить кладку – пустяковое дело. Вот тот круглый бастион у дальней стены отгораживаем и устраиваем там жилое помещение для Алис и Томика. Там же будет и комната для мистера и миссис Бигль. Вот здесь – две большие плиты, ну и собственно вся кухня. И смотрите, сколько остаётся места для матросов! Можно поставить, наверное, два десятка столов.

– Том! – недоверчиво покачал головой Давид. – Но кто из портового люда станет карабкаться сюда, на скалу? Дай Бог, чтобы оказалась занятой хотя б пара столиков. А ты говоришь – двадцать!

– И более того, дорогой мой Давид. Вот сюда, на правую руку, делаем широкую парадную лестницу, и по всему периметру стен – пространный балкон. На нём будут места для дворян и богатых купцов. А на левой руке, на втором крыле балкона – место для музыкантов.

Останавливая возражение Давида, я сдвинул брови и продолжил:

– Можно ли закончить все строительные работы ко дню возвращения нашего каравана?

– Думаю – да, ответил Давид. – Но…

– Вот именно – «но»! Ты представь, как матросы «Дуката», облачившись в свои знаменитые алые рубахи, вереницей потянутся обедать в новую, загадочную, прекрасно устроенную таверну! К тому же с отменной кухней. Все обитатели гавани будут рваться сюда, и придётся даже устанавливать очередь!

– Томас! – быстро сказала Алис. – У меня есть придумка, которая станет привлекать сюда грузчиков и матросов!

– Какая? – немедленно поинтересовался я.

– Но без твоей помощи… В общем, я хочу подавать жареное мясо не на вертелах, а на шпагах.

– На… Что?! На чём?!

– Представь, Томас. Всю свою жизнь простой человек чувствует, что он, так сказать, по сравнению с аристократами – второго сорта. А здесь – мясо и жарится нанизанное на шпаге, – кстати, проворачивать очень удобно, – и подаётся на шпаге. Матрос или грузчик не просто снимает с клинка прожаренные куски. Он открыто держит в руках шпагу – оружие дворянина!

– Да, – задумчиво согласился я, машинально дотрагиваясь до эфеса. – Я помню. Это острое удовольствие. Вопрос – где достать столько шпаг… Знаю!!

И здесь я едва не проговорился. Язык мой готов уже был поведать рассказ Бэнсона об оружейном подвале Регента, но я вовремя его прикусил. Прерывисто вздохнув, уже сдержаннее добавил:

– Знаю, где взять. Не сомневайся, Алис. Шпаги будут.

– Растащат, – с сомнением покачал головой Давид. – Голь, пьяницы. Или начнут этими шпагами размахивать…

– Нет, – твёрдо сказал я ему. – Все посетители нашей таверны будут сами ревностно следить за благополучием и порядком.

– Почему?

– Ты забыл о надписи на стене. Эта таверна у всех будет связана с образом любимой жены, которая преданно ждёт давно ушедшего в море супруга. Все знают, сколько нас, людей, посвятивших жизнь океану, навек остаются в его тёмных глубинах. А жёны ждут, отказываясь верить в непоправимое. И зовут всех непришедших – «Бэнсон иди домой»! Эта таверна должна стать местом преклонения всей голи и пьяниц перед женской верностью и любовью. Я думаю – так и будет.

Алис, отвернувшись, вытерла слёзы.

– Какая прекрасная мысль, – задумчиво проговорил Давид. – Для этого никаких денег не жалко.

– В общем-то, затраты будут только на обустройство. Место и сам склад мы купим очень недорого.

– Да, понимаю, – многозначительно улыбнулся Давид. – Поскольку все строения здесь принадлежит не городу, а адмиралтейству, то цену будет назначать сэр Коривль.

– Преданный сотрудник моей тайной полиции. Давно, кстати, нужно было его навестить.

– Скажи, Томас, а как ты предполагаешь возвести кровлю? Такой огромный квадрат перекрыть трудно.

– Кровлю думаю устроить без потолка. Шатром.

– Но посмотри, какой длины нужно будет делать стропила и балки! Это невозможно! Сюда же потребуется мачтовый лес!

– Его трудно достать?

– Весьма трудно. Сам знаешь, Англия бедна лесом. И мачтовые стволы придётся заказывать на корабельных верфях в Европе. В Голландии, в Дании… Пока найдут, пока привезут! Год, а то и побольше.

– Здесь найдём, на бристольских верфях.

– Всё, что угодно, кроме мачтовых стволов. Они – поштучно, наперечёт.

– Да, задача. Но что-нибудь можно сделать?

– Нельзя, – твёрдо ответил Давид. – Во всяком случае, так быстро, как нам требуется. Поверь, Томас. Я знаю рынок.

– А я знаю, что можно сделать! – вдруг заявила Алис. – Эвелин всегда говорит: если очень трудно, нужно молиться Богу и просить о помощи.

– Если бы это было так просто, – вздохнул Давид.

– Это очень просто! Вот недавно я молилась, чтобы Бог подсказал, как найти Бэнсона. И что же? Не прошло и двух дней, как мы кое-что делаем для его возвращенья. Так что вы идите, а я тут останусь одна и помолюсь.

Кивнув ей, мы стали спускаться к гавани. На ходу сочувственно переглянулись: «женщины, как дети, очень часто наивны!»

– Если бы молитвами можно было решить все людские заботы! – сокрушённо проговорил Давид. – Я бы тогда только и делал, что молился.

Я согласно кивнул. Замедлив шаг, чтобы Алис смогла нас догнать, неторопливо двинулись по направлению к экипажу. И вдруг, как поражённые громом, остановились.

«Просите, и вам дано будет»

Мы стояли, задрав головы, и молчали.

– Но ведь Алис не могла этого знать, – проговорил Давид после значительной паузы.

– А мы, кажется, посмеивались над ней, – сказал я, делая порывистый шаг вперёд. – Боже, прости нас, суетных.

Мы торопливо пошли вдоль возвышающегося почти на три ярда штабеля огромных, длинных стволов.

– Эй, любезный! – прокричал я, заметив мелькнувшего наверху человека в робе докера. – Чей это лес? Мы желаем купить его.

– Не продаётся, – присев на краю штабеля и смотря на нас сверху вниз, проговорил человек, таможенный сторож.

– Дорогой мой, – взволнованно возразил ему Давид, – всё в этом мире можно купить. Вопрос лишь в цене. Как имя владельца?

– Не знаю, как его имя, – недовольно ответил докер. – Я всего лишь охранник. А владелец – заморский купец.

– Если купец – тем более можно договориться, – Давид потёр друг о дружку ладони.

– А вот и нет! – возразил сторож. – Мне строго велели всем говорить, что этот лес – не для продажи.

– Тогда для чего? – спросил его я.

– В подарок, – ответил сторож и почему-то обиделся.

– Кому?

– Говорят вам, – сторож встал и шагнул назад, скрываясь за кромкой штабеля, – заморский купец привёз этот лес своему другу в подарок. Не для продажи!

Мы озадаченно переглянулись.

– Давид, – сказал я вполголоса. – Этот лес нельзя упустить. Он безценный, поверь мне.

– А что это за деревья?

– Вот эти – стволы кедра. Категории «А», с нулевым сгоном.

– Томас! – укоризненно проговорил Давид. – Разве я столяр или плотник? Что это за сгон такой?

– Обычно ствол дерева у комля толще, а к верхушке – тоньше. Чуть-чуть на конус, понимаешь?

Давид кивнул, продолжая сосредоточенно на меня смотреть.

– Так вот, разница между диаметрами торцов и называется сгон. Но бывает очень высокое дерево, у которого некоторые участки ствола совершенно одинаковые по толщине. «Нулевой сгон». Если такой ствол распиливать на доски, то практически не будет отходов. Опять же, если на большом участке ствола нет ветвей, то на досках не будет и сучков. Это и есть категория «А».

– Дорого встанет нам этот лес, – покачал головой Давид.

– Да я отдам за него все золотые украшения из пиратского сундука! Вон, смотри, второй штабель! Липа, дуб, груша, этого дерева не знаю, а это – явор, или муаровый клён. Сокровище, Давид! Сокровище!

За нашими спинами послышались торопливые шаги.

– Какие длинные стволы, Томас! – часто дыша, проговорила Алис. – Они продаются?

Мы с Давидом быстро переглянулись.

– Нужно срочно съездить к Луису, – взволнованно сказал я. – Пусть посмотрит в таможенных документах, кто сегодня или вчера сгружал лес.

– Едем! – сказал Давид и двинулся сквозь толпу.

– Послушай! – остановил я его. – Съезди один. Меня ждёт важное дело.

– Важнее этого? – удивился Давид.

– Важнее, – кивнул я ему.

– Рискованное? Может быть, нужен совет?

– О, нет. Вся забота в том, чтобы приехать к Эвелин в обещанное время. Видишь ли, мы ждём наследника. И я не могу допустить, чтобы она волновалась.

– Вот так новость! – воскликнул Давид. – Вот так порадовали!

Он выхватил из рукава платок и с силой протёр лоб и шею. Затем, вытянув в моём направлении палец, проговорил:

– Пусть это будет моим подарком: считай, что лес уже твой.

Он развернул своё грузное тело и зашагал по направлению к адмиралтейству. Мы с Алис дошли до нашего экипажа.

– Одну лошадь переставь под седло, – сказал я кучеру. – На второй отвези Алис домой и жди Давида и Готлиба.

– Уже делаю, мистер Том! – соскочил с козел кучер.

– Если всё сложится удачно, вечером кроме меня, Эвелин и Луиса будет ещё заморский купец со свитой. Пусть миссис Бигль готовит большой ужин!

– Я ей помогу, Томас! – пообещала Алис, поднимаясь в экипаж.

Взяв под уздцы лошадь, я вывел её к ближайшей к гавани улице, влез в седло и помчался в сторону замка.

Эхо содеянного

На всём пути к «Шервуду» я настойчиво подгонял лошадь: обещанное время моего возвращения уже прошло, и мне не хотелось, чтобы Эвелин сидела в томительном ожидании у окна.

Домчавшись до въездной башни, я не сдержал довольной улыбки: белые кости – то ли козы, то ли собаки – были убраны, а дорога от башни до каминного зала оказалась посыпанной ярко желтеющим речным песком. Конечно, это Дэйл направил свою армию малышей на полезное дело. Не забыть бы их похвалить!

Мои размышления вдруг прервал Тай, внезапно шагнувший на дорогу из проёма заброшенной кузни. Подхватив испуганно прянувшую лошадь под уздцы, он коротко мне сказал:

– Опасности нет.

И так же внезапно скрылся. Успокоив и пустив шагом лошадь, я покачал головой. Что-то он говорил мне о своей добровольной работе, названия которой нет в английском языке. Какой опасности нет? Что он имел в виду? Определённо, пора посидеть с ним за бутылкой рома и подробно всё выспросить. И тут же, словно в подтверждение моих намерений, открылась неожиданная картина! За мостиком, на площадке перед зданием с каминным залом, сверкали лаком две незнакомые мне кареты. Дорожка, ведущая от них к конюшне, была часто бита копытами.

Привязав лошадь у дверей, я поспешил внутрь.

Затворив за собой дверь, я сделал шаг, но в ту же секунду замер. Подле цветных ширм будуара, обнявшись, стояли Эвелин и незнакомая мне очень красивая женщина. Они разом посмотрели в мою сторону, и я увидел, что их лица залиты слезами. Женщина, быстро поцеловав Эвелин в щёку, метнулась ко мне и обняла, крепко прижавшись. Несколько мгновений я стоял, растерянно разведя руки в стороны. Легко ступая, подошла Эвелин и обняла нас обоих. Я подумал, что эта гостья – какая-нибудь дальняя родственница Эвелин, только что узнавшая, что у нас скоро будет наследник. Но правда оказалась иной! Невероятной!

Отстранившись, прекрасная гостья осветила меня родственным, солнечным взглядом и с явным неанглийским выговором произнесла:

– Как я рада вас видеть!

В эту минуту распахнулась дальняя дверь и в зал вошли Готлиб, Носатый, и с ними – четверо незнакомцев в неанглийской одежде. Я едва успел уловить тень неясной догадки, – что-то узнаваемое почудилось мне в их манере держаться, – а один из них вдруг побежал ко мне, грохоча каблуками. Женщины расступились, и он, схватив мою руку, с силой пожал её, а потом стиснул меня в объятиях – да так, что у меня хрустнули кости. Вот тут-то я их и вспомнил.

Сдёрнув треуголку, я шагнул к столу на вдруг ослабевших ногах, сел на лавку.

– Ярослав? – произнёс я, и голос мой дрогнул.

Как-то очень быстро все расселись рядом, окружив торец стола. Один из гостей, старательно выговаривая английские слова, стал громко, торжественно говорить.

Носатый, мелькая за спинами, быстро покрывал стол приборами, бутылками с ромом и вином, бокалами, а громкоголосый гость рассказывал о нашей встрече в английской фактории в Турции, в Басре, и о своём походе к Адору. На глазах моих тоже затеплились незваные слёзы, и смахнуть их я не мог: одну мою руку сжимала в своих ладонях Эвелин, вторую – бывшая пленница Хосе, спасённая мною на тростниковых плантациях Джо Жабы. Вдруг за дверью послышались голоса, смех, и в зал ввалилась компания малышей. Увидев нас, они разом смолкли и остановились в растерянности. Носатый, шагнув к ним, что-то тихо сказал, и они, словно стайка птенцов, быстро расселись вдоль стола. Гость всё рассказывал – о схватке в таверне фактории, о плантациях, о племени Тамбы, погонях, пиратах, о том, как они разыскивали и, наконец, разыскали владельца английского трёхмачтовика под названьем «Дукат».

– У вас, – сглотнув ком, обращаясь к гостье, хрипло произнёс я, когда говоривший умолк, – такое непривычное имя…

– Власта, – поспешно подсказала она, – Власта! Неизменно помнящая о вас и благодарная вам на все времена.

– Ты никогда не рассказывал мне, – прижимаясь щекой к моему плечу, всхлипнув, проговорила Эвелин.

– Это правда, – я обвёл взглядом гостей. – Я никогда не рассказывал жене… о страшном.

– Простите нас, – Ярослав прижал руку к груди. – Мы не подумали об этом.

– Давайте радоваться! – воскликнул громкоголосый. – Всё было уже весьма давно, и, миссис Шервуд, заметьте, благополучно закончилось!

– Кажется, пора! – вдруг многозначительно произнёс Готлиб.

Носатый тут же предложил дамам бокалы с ярко-алым вином, а мужчинам передал кружки, почти доверху наполненные мутноватым, коричневым ромом.

– В самое время! – согласился я, приподнимая и отправляя в общий круг тяжёлую матросскую кружку. Состукнув их, мы все посмотрели друг другу в глаза – и выпили. Каждый – до дна.

– Когда мы с сестрой выяснили, где вы живёте, – сказал Ярослав, – то стали думать, с каким подарком к вам приехать.

– Я была против, – сообщила Власта, – считая, что подарок, который выбрал мой брат, не очень уместен. Но он настоял.

– Да, – кивнул Ярослав, – настоял – и привёз. Только вот сюда его будет трудно доставить.

– Что это может быть, что трудно доставить? – поинтересовался Носатый, вновь наполняя кружки.

– Я долго думал, – сказал Ярослав, – что самое лучшее есть в России, и чего нет в Англии? И придумал. Власта уверяла меня, что это в качестве подарка это не годится, – но уж как вы сами, мистер Том, расцените.

Ничего не говоря, я вопросительно посмотрел на него.

– Дерево, – сказал Ярослав. – Мы сгрузили в порту и оставили под охраной.

– Два штабеля? – дрогнувшим голосом спросил я. – Кедровые стволы, такие длинные, что их, наверное, пришлось везти, уложив на верхней палубе?

– Именно так, – подтвердил Ярослав.

– Готлиб! – я вскинул голову. – Немедленно скачи, братец, в Бристоль. Скажи Давиду, что тот англичанин, которому иностранный купец привёз подарок – это я. – И, глядя на гостей, пояснил: – Замок, который я недавно купил, нуждается в объёмном ремонте. И это дерево для меня – безценно. Два часа назад я оставил в Бристоле близкого друга с поручением – во что бы то ни стало найти хозяина штабелей и купить столько, сколько удастся.

– О, как ты был прав! – воскликнула, глядя на брата, Власта. – О, как я рада! И как это я могла с тобой спорить?

Мы искренно, от души, рассмеялись, и нам стали вторить тоненькие детские голоса, и смех уже перерастал в хохот, и Носатый проворно распоряжался вновь наполненными кружками и бокалами, и я наклонился и быстро поцеловал Эвелин, делая вид, что это от хохота у меня выступили слёзы.

Тень

Минула полночь. Потрескивая, тихо тлела в камине огромная, узловатая, потемневшая от времени колода: Носатый отыскал где-то во двориках замка. В небольшом отдалении от камина, полукольцом, были выложены набитые паклей и накрытые парусиной тюки. На них вповалку лежали и наши гости, и Носатый, и вернувшийся из Бристоля Готлиб, и Дэйл со своей мальчишечьей армией. За цветными ширмами слышались тихие голоса: Власта о чём-то расспрашивала Эвелин.

Слишком взволнованный для того, чтобы уснуть, я в одиночестве сидел за убранным и чисто вымытым столом. Перед моими глазами неторопливо проплывали события последних лет. О, сколь многое мне довелось пережить! И как щедро оделила меня судьба! Зачем? Чему она меня предназначает? Что должен сделать я в своей жизни, чтобы оправдать и мои громадные деньги, и мою хотя и маленькую, но всё же власть над людьми?

Всё стихло в полутёмном гостевом зале. Все уснули. Осторожно отодвинув стул, я встал, вдоль стены прошёл к камину. Подложил к малиновому боку колоды пару сухих поленьев – чтобы не гасла. Сквозь дальнюю, маленькую дверь вышел во внутренний дворик. Постоял в тишине, безпричинно улыбаясь охватившей меня ночной темноте. Глубоко вдохнул чистый, холодный воздух. И, призвав на помощь память, на ощупь, сквозь дворик пробрался к началу узкой каменной лестницы, ведущей на внешнюю замковую стену.

Поднялся наверх. Луна, почти полностью скрытая тучами, всё же высветливала контуры стен и кроны редких деревьев внизу. Поёживаясь в объятиях холодного ветра, нападающего на меня в те мгновения, когда приходилось идти между стеновыми зубцами, я сделал несколько десятков шагов по гребню стены. Дойдя до тёмного массива дальней, северной, круглой башни, самой большой в замке, остановился. Мысленно пожалев, что не захватил тёплый войлочный плащ Носатого, застегнул ворот рубахи. Дотронулся до шершавого серого камня в толстом башенном боку. Мой замок! В какие давние времена и сколько сотен людей приложили свой труд – и построили. А теперь я, не перекативший здесь ни одного камня – его владелец. Почему? Как это произошло? Ну, из морского похода привёз сундук денег. Сейчас многие в Англии зарабатывают нечестные деньги тем, что грабят колонии. А мои деньги – честные или нет?

И вдруг я вздрогнул.

– Холодно, мастер, – сказал кто-то совсем рядом со мной (выговор был весьма неправильным, и фраза прозвучала как «хуолатна, маста»).

От стены отделился контур человека, приблизился, и я ещё раз вздрогнул, когда человек накинул на меня какую-то хламидку.

– Доброй ночи, Тай, – сказал я охрипшим вдруг голосом. – Тебе тоже не спится?

– Я жду здесь тебя, мастер, – ответил почти невидимый в темноте японский боец, выкупленный мною у южноморских пиратов.

– Меня? Ты что же, знал, что я проникнусь бредовой идеей – среди ночи подняться на стены?

– Знал, – коротко ответил мне Тай.

Нет, я не стал далее выражать удивления. Видимо, приобретённый жизненный опыт сделал меня сдержанным. Я просто кивнул. Затем поинтересовался:

– Днём, когда я въезжал в замок, ты сказал мне, что опасности нет. Это было связано с гостями?

– Да, мастер. Я смотрел на их лица в стеклянный глаз, и их лица были чистыми.

– Что это за глаз?

Вместо ответа Тай нашёл в темноте мою руку и потянул в сторону башни. Медленно, опасаясь оступиться, я прошёл сквозь стену. За моей спиной негромко стукнула притворённая дверь. Шорох, шаги – и вдруг хлынул свет: Тай откинул створку, закрывавшую небольшую нишу во внутренней стене башни, а в этой нише обнаружилась мирно и тихо горящая лампа. Намётанным столярским взглядом я выхватил показательную деталь: створка была из светлых, строганных досок, то есть недавно сделанной. И сработана была так, что в притворённом состоянии не пропускала наружу ни малейшего лучика света от спрятанной в нише лампы.

Тай взял лампу, вытащил из ворота куртки большую иглу, деловито поправил фитиль. Вернул иглу на место, поднял лампу над головой и жестом пригласил меня следовать за ним.

Мы двинулись вниз по закручивающимся в спираль ступеням. Миновали круглый цейхгауз в основании башни, прошли по каким-то подвалам и коридорам. Поднялись вверх по крутой, очень узкой – я ободрал плечи – проложенной внутри стены лестнице. Здесь открылась крохотная площадка, на которой поместились поставленный на торец бочонок, накрытый лоскутом толстого войлока, и длинная подзорная труба на треноге. Внешний окуляр трубы был вставлен в узкую, не шире ладони, бойницу.

– Это – «глаз»? – догадался я.

– Да, – ответил Тай, приподнимая, чтобы лучше осветила помещение, лампу.

– Подзорная труба, – внятно выговорил я.

– Подзорная труба, – старательно повторил Тай.

– В неё ты смотришь на лица тех, кто приезжает в замок?

– Кто въезжает в ворота.

– И по лицу ты можешь определить, добрый человек или нет?

– Опасный или нет, – поправил меня Тай. – Когда человек думает, что его никто не видит, на нём нет маски. Что имеет внутри – всё на лице. Те, кто приехал сегодня днём – не опасные. – И добавил: – Не англичане.

– Забавно, – пробормотал я, дотрагиваясь до холодного цилиндра трубы.

– Днём можно посмотреть, – сообщил Тай и передал мне лампу.

Сделав знак, чтобы я поднял её повыше, он привалился плечом к стене, надавил, и одновременно потянул кверху неприметную, ржавую, едва выступающую из камня скобу. Кусок стены дрогнул и уплыл внутрь. Тай скрылся в проёме, и спустя миг он осветился изнутри. Я сделал пару шагов – и замер. Высокая и просторная, ярдов пять на пять комната. Каменный куб без окон. Слева вдоль стены – дубовый диван с аккуратно заправленной постелью. Дальше за ним – крепкий верстак (два зеркала по бокам, два зажженных светильника перед ними, полка с инструментами), затем с высокими спинками, под алым атласным балдахином кровать. Справа вдоль стены – вертикальная шпалера из поставленных друг на друга шести сундуков, за ней в ряд – три шкафа. А на выбеленной торцевой стене, прямо напротив меня, между двумя обращёнными друг к другу мягкими креслами, от пола до потолка, был выписан замысловатый чертёж. Чувствуя, что сердце моё учащённо забилось, я прошёл в глубину комнаты. Тай задвинул тяжёлую каменную дверь и зажёг ещё пару светильников. Я всмотрелся в чертёж – и вздрогнул: до сознания дошло, что на стене, в два цвета, синей и оранжевой краской выписан план замка «Шервуд». Я дотронулся пальцами. Повернулся к Таю, сказал:

– Ещё влажная!

Тай подошёл, утвердительно кивнул. Пояснил:

– Красная – всё, что построено над землёй. Синяя – что под землёй.

– Это ты – сам?!

Тай снова кивнул.

– А это, – я обвёл взглядом комнату, – здесь так и было?

– Да, – ответил Тай. – И очень много пыли. Два дня отмывал.

– А как же ты нашёл вход? – взволнованно спросил я.

Тай взял в руки лампу и пригласил меня выйти. Мы вышли на площадку. Здесь, следуя указующему жесту, я взглянул на потолок и едва не вскрикнул. Отчётливо, сквозь пятна пыли и копоти, виднелся разрезанный надвое волнистой линией овал.

– Знак «кара-тун»!

– Да, – со спокойствием на смуглом японском лице подтвердил Тай.

– Это что же, – я почти задыхался от волнения, – и этот замок, и дворец Аббасидов строили одни и те же мастера?

– Мастера – разные, – покачал головой маленький японец. – А тайны – одинаковые.

Мы вернулись в комнату. Я снова подошёл к плану замка и стал любоваться. Совершенно узнаваем! Вот – въездные ворота. Слева – ристалище и конюшни, справа – каретная, кузня, цейхгауз. Дальше – родник, мостик, каминный зал. Башня.

Тай в это время, звеня, выставил на небольшой круглый столик пару медных кружек, сахарницу, приборы. Я подошёл к столику, взялся помогать. Принял из рук в руки тёплый горшок, снял крышку. Зажмурился от ванильно-яичного аромата свежезапечённой тыквы.

– Здесь есть и очаг?

Тай молча шагнул к стене, легко отодвинул один из шкафов. Открылся альков, в котором, точно, был устроен очаг. Ровный каменный под накрыт ковром из углей, медленно перекатывающих тусклое малиновое пламя. Тай, вдавив ножки в угли, поставил в очаг треножник, на него водрузил высокий кофейник.

– Воду – из родника носишь?

Он отрицательно качнул головой. Отодвинул от стены другой шкаф, указал пальцем. Я подошёл. Открылся ещё один альков, в котором темнел высокий, объёмный котёл из обожжённой глины. Вместительностью, наверно, в две тонны. Тай принёс лампу, посветил.

– Поразительно! – воскликнул я. – Он вделан в стену! И… Гляди-ка! Изнутри глазурью покрыт! Стало быть, обжигался прямо здесь, одновременно с тем, как выкладывались стены!

Подняв взгляд, я увидел торчащий из стены обрезок глиняной же трубы.

– Дождевая вода! С крыши!

Тай кивнул.

– А там, – я вытянул палец к оставшемуся неотодвинутым шкафу, – должен быть клозет!

Тай снова кивнул.

– А что, – я взволнованно прошёлся, присел на жёсткую незастеленную кровать, – что было в этой комнате прежде? Для чего её строили?

– Здесь прятался владелец замка и его семья, – ответил Тай, – когда замок захватывали враги. Теперь здесь живёт Тень.

– Какая тень?

– Я. – Он ткнул пальцем в свою грудь. – «Тень» замка «Шервуд». Это и есть моя секретная работа, которую ты, мастер, недавно согласился мне поручить.

– То есть… Тайный защитник?

– Да, мастер. Защитник твоей семьи и замка. Знаю ходы. Подземелья. Чувствую, когда кто-то крадётся ночью.

– Когда мастер решает подняться на стену, – в тон ему добавил я.

– Когда мастер решает подняться на стену, – согласно кивнул Тай.

Запел кофейник. Человек-тень подошёл, снял кофейник с огня, разлил в кружки чёрный дымящийся чай. Мы сели друг напротив друга. Принялись за ночную странную трапезу. Я кивнул в сторону плана на дальней стене.

– Верхний правый край почти пустой.

– Да, мастер. Здесь много пустого. Не всё обследовал. Нужен год или даже больше. Быстро нельзя – могут быть ловушки.

Я, вспомнив рассказы Бэнсона, со знанием дела кивнул:

– Да, ловушки бывают весьма затейливые. – И, отпив глоток горячего чаю, добавил: – В ближайшее время принесу сюда половину своего золота. Отличное место для замкового казначейства. Ты бери и расходуй сколько потребуется. Можешь выезжать в порт, покупать еду, оружие и инструменты. Я не буду сюда ходить, чтобы никто не узнал, где ты обитаешь. Но если вдруг срочно понадоблюсь…

– Два раза будет бить колокол, – преподнёс мне давно найденное решение проблемы охранник замка. – Бум, и ещё бум.

– Какой колокол?

– Есть здесь, я недавно нашёл. Случится что-нибудь опасное, я два раза буду бить в колокол. Тогда ты, мастер, идёшь к башне, где круглый… для оружия…

– Цейхгауз.

– Цейхгауз. И я иду туда.

– Хорошо. А если мне понадобишься ты, как я сообщу об этом?

– Если я понадоблюсь тебе, мастер, я это почувствую.

Я медленно пил чай. Удивлённо-задумчиво покачивал головой. Бросая взгляды, рассматривал давно уже рассмотренное помещение. Здесь было так хорошо, что просто не хотелось уходить.

– Хорошо здесь, – вздохнув, сказал я.

– Очень хорошо, – серьёзно ответил Тай. – Здесь когда-нибудь и умру.

Я улыбнулся.

– Счастливый. А я вот не знаю, где я умру.

– Это грустно.

Мы улыбнулись друг другу.

– В ближайшее время, – сказал я, – возьму несколько повозок и поеду в имение Регента. Оттуда привезу оружие. Приготовь помещение, где не будет сыро.

Тай кивнул.

– Через неделю определю, где самый сухой подвал.

– А как определишь? – не удержался я от вопроса.

– Разложу по горсти пороха. Через неделю буду сжигать. Который сгорит быстрее – там и суше всего.

– Разумно.

Я встал, со вздохом окинул взглядом секретную комнату. Негромко сказал:

– Дай мне лампу. Отсюда пойду один. Хочу дорогу запомнить.

Он передал мне одну из ламп. Я шагнул к двери. Обернулся. По какому-то наитию я не кивнул, и не протянул руки. Мы одновременно поклонились – медленно, церемонно. Скинув с плеч хламидку, я аккуратно положил её на диван и шагнул в дверь. За спиной глухо стукнула каменная дверь. Подняв голову, я ещё раз посмотрел на таинственный знак. «Интересно, какие секреты ещё готовит мне этот замок?»

Глава 3

Забытые сундуки

В тронный зал я вернулся далеко за полночь. Загасил и поставил возле камина лампу, подложил поленьев в огонь, стянул сапоги и, отыскав на тюках свободное место, вытянулся на пахнущей морскими водорослями парусине. Лёг – и тотчас провалился в сон.

Сон был странный: я торопливо шагал между железных стен, пытаясь отыскать выход. И вдруг оказалось, что я хожу внутри огромной головы железного рыцаря. Вот рыцарь поднял железную руку – и с металлическим, рассыпчатым грохотом уронил её на пол.

Ожившее колесо

– Грэта! – ворвался в моё сознание звонкий, наполненный искромётным весельем голос. – Зачем такую высокую стопку тащишь? Не могла два раза сходить?

– Я стара-аюсь! – ответили ей.

– Вижу, как ты стараешься. Об-икаться можно от смеха!

Я поднял голову. Посреди зала, втянув голову в плечи, стояла долговязая Грэта. Пол вокруг неё, как поляна грибами, был усеян оловянными мисками. Я кашлянул. Оробевшая девчоночка взглянула в мою сторону, тут же перебросила взгляд на укоряющую её, и с неподдельным удовольствием парировала:

– А сама-то, Омеличка, так громко кричишь, что мистеру Тому весь сон прогнала.

Омелия, изобразив на круглом краснощёком лице выражение предельного изумления, уткнула руки в бока и воскликнула:

– Да после твоей посуды можно уже и из пушек палить! Чего тишиться-то? Дело сделано! – и, повернувшись ко мне, довольно неуклюже произвела книксен: – Здравствуйте, мистер Том.

Торопливо, с виноватым лицом, присела и Грэта.

Я быстро встал, подтянул чулки, влез в остывшие за ночь сапоги и, поклонившись, сказал:

– Доброе утро, драгоценные дамы.

Девчоночки, вспыхнув от удовольствия, ещё раз изобразили приветствие.

– Кажется, проспал, – сказал я, посмотрев на опустевшие, продавленные, накрытые морщинистой парусиной тюки.

– Совсем немножечко, мистер Том, – сообщила Омелия. – Гости заморские совсем недавно уехали. Вам просили передать, что после обеда привезут какие-то важные брёвна. А вы должны приготовить для них длинное место.

– Где все остальные? – спросил я, окидывая взглядом каминный зал, пустой, гулкий.

Длинными худыми ногами, переступая, как цапля, через разбросанные на полу миски, подобралась ко мне Грэта и подала коробочку с мелом для чистки зубов и белоснежное полотенце.

– Тётушка Эвелин, ваша супруга, и заморская дама гуляют в замке и осматривают его, – затараторила Грэта, – Дэйл с мальчишками ушли разбирать камни, и мы всех уже покормили, а для вас, добренький мистер Том, завтрак на столе приготовлен и очень скоро совсем остынет.

Я взглянул на стол. Длинный дубовый плац был пуст и начисто вымыт. Только в торце, на предводительском месте возвышался непонятный белый конус. Похоже, что мягкая ткань, но стоит, будто жёсткий картон.

– Там что? – спросил я, указав пальцем.

Грэта с готовностью открыла рот, но получила вдруг лёгкий шлепок пониже спины и, повинуясь выразительному взгляду Омелии, зашагала собирать разбросанную посуду.

– Там ваш завтрак, а ткань не падает, потому что тётушка Эвелин и заморская дама варили её в крахмале, и я им помогала, – обстоятельно доложила Омелия. И прибавила: – Добренький мистер Том. – И дала понять взглядом в сторону Грэты, что напрасно наша цапля не получила хоть сколько-нибудь строгий укор за неаккуратность.

Поспешно спрятав улыбку, я вышел из зала.

Дом! Милый дом! Фортеция «Шервуд», огромная каменная призма, отгородившая кусок мира и разрезавшая этот кусок каменными же стенами, окружала меня. Передо мною, шагах в двенадцати, поднимался к небу узкий каменный четырёхугольник со шпилем. По сохранившемуся в высоко поднятом окне кресту угадывалось, что это церковь или часовня. Слева от меня, между стеной каминного зала и стеной часовни, во всю двенадцатишаговую ширину шла лестница из десятка ступеней, которая вела на широкий и ровный земляной плац с полувытоптанной травой. Дальний край плаца запирала огромная восьмиугольная башня, та самая, в которой Тай устроил дверцу с невидимой лампой.

Спереди к часовне примыкал придел, невысокое здание с куполообразной крышей, в боку которой чернел округлый проём с выбегавшим из него ручьём. Неторопливо журча, ручей устремлялся под свод мостика с уже новенькими перилами. Дальше он убегал от меня вправо, тёк через край ристалища, минуя конюшни, фуражные, и сквозь дождевой сток уносился за стену.

Тишина, чистота, простор. Необыкновенное счастье наполняло меня. Старинный каменный замок. Мой дом!

Я медленно перешёл через мостик и направился ко входу в придел часовни. Дверь была снята с петель и утрачена. Я вошёл в оголённый дверной проём и приблизился к устроенной в полу большой каменной чаше. Вместо дна в этом котле прыгали крупные округлые кремни, а вздымал их бьющийся колокол хрустально-чистой воды. Живой поток перелетал через скошенный край котла и уносился в проём, к мостику и конюшням.

Ничего полезного для умывания здесь не было устроено, и, мельком взглянув на дверь, ведущую в часовню и ещё одну дверь, непонятного пока назначения, я вышел и умылся прямо в ледяной воде ручья.

Вернувшись в каминный зал, я снова вынужден был улыбнуться.

– Грэточка хорошая девочка, – одобрительно говорила Омелия.

Грэта, стоя у края стола, наново перемывала поднятую с пола посуду.

– Я хорошая! – сообщила она мне, едва я вошёл. И, бросив быстрый взгляд на Омелию, поспешно прибавила: – Мы хорошие!

– Больше скажу вам, – немедленно откликнулся я, проходя к накрытому завтраку. – Вы замечательны и прекрасны!

Омелия тут же неудержимо раскраснелась. Грэта, крутанув длинной юбкой, порхнула к камину и через миг водрузила на столе передо мной разделочную доску, на которую положила букан с шипящими на нём колбасками. И торжественно подняла крахмальный конус.

Я недоверчиво-восхищённо покачал головой. На золотом (без сомнения!) блюде выложена шпалера из листьев салата, несущих продолговатые ломтики поджаренного хлеба, на которых белели ровные полоски сыра, увенчанные холмиками мелконарезанных тушёных овощей. Рядом золотой же судок с жареными грибами томлёными в сметане (секрет этого блюда подарил Леонард, бывший запорожский казк, а ныне – кок на «Дукате»). И рядом тяжёлая серебряная корабельная кружка с золочёной крышкой на рычажке. На белой салфетке – серебряная двузубая вилка с костяной рукоятью и такой же, в пару, серебряный нож. В кружке оказался эль, терпкий, янтарный. Да ещё и эти, уже снятые с огня, но ещё щёлкающие от жара колбаски.

– У нас не было такой посуды, – озадаченно сказал я.

– Чужой человек принёс, – с готовностью сообщила Грэта, – лицо жёлтенькое, глазки узенькие. Страшны-ы-ый!

– Да, принёс, – добавила Омелия. – Целый сундук.

И указала за стул.

Зайдя с другой стороны высокого «тронного» стула я увидел небольшой, в локоть длиной, чёрный сундук, вымазанный в земле и пронзительно пахнущий землёю. Откинув крышку, я зажмурился от блеска плотно сложенной в нём золочёной посуды. И, опуская крышку, сказал:

– А японец наш времени не теряет.

– Да, да, да, Понец! – с готовностью подхватила Грэта. – Страшны-ы-ый!

Я сел за стол. Перекрестился. Сжевал вкуснейший слойник вместе с листом салата, и тут же второй, и употребил истекающую соком огненную колбаску. Открыв рот, опалённый чесноком, огнём и перцем, глотнул эля (который лишь добавил огня), продышался и взялся за вторую колбаску. Омелия, неподражаемо деловитая, молча прошла к сундуку, откинула крышку и, безжалостно гремя благородным металлом, выудила вторую корабельную кружку. С нею она умчалась за дверь, и, очевидно, махнув наскоро из ручья, принесла кружку наполненную водой.

– Спасибо, Омеличка, – прочувствованно сказал я и, отпив добрую половину, добавил: – В самое время!

Омелия, вспыхнув, сделала книксен. Грэта же быстро спросила:

– А что?..

И вдруг умолкла.

Огромная створка двери хлопнула, и в залу вошёл «Понец».

– Ой! – негромко пискнула Грэта.

– Тай нашёл большое железо, мастер, – сообщил он от двери, сохраняя непроницаемое лицо.

– Такое, что нельзя поднять? – пытаясь определить предмет находки, уточнил я.

– Нельзя поднять, – подтвердил Тай. – Идти смотреть надо.

Быстро набросав на разделочную доску колбасок и слойников, я выбрался из-за стола и, на ходу предложив Таю разделить со мной трапезу, пошёл рядом с ним.

Мы миновали мостик, но возле родника повернули не вправо, к кузне и въезду в замок, а пошли прямо, сквозь громадные кубы цейхгаузов. В одном из них встретили Дэйла с его командой. Мальчишки старательно складывали в штабеля битый камень, и, радуясь внезапному отдыху, разумеется, отправились с нами. И вот, в одном из помещений, мы увидели стоящую возле стены высокую, почерневшую от времени колоду. В её верхнем торце был вырезан жёлоб, в котором, в комке дёгтя, лежал железный стержень, выходящий из отверстия в каменной стене. Толщиной он был как рука взрослого человека, и сверху крепился к колоде массивной железной дугой. А его торец был откован в четырёхгранник.

– За стену уходит, – пояснил нам очевидную вещь кто-то из мальчишек.

– Вот что, братцы, – сказал я, торопливо прожевав колбаску. – Хорошо бы выйти на улицу, пролезть по крышам и найти, куда простирается эта штука.

– Сейчас сделаем, – заверил меня Дэйл, и мальчишки с азартом бросились из цейхгауза.

Спустя четверть часа Дэйл вернулся и коротко сообщил нам:

– Нашли.

Ведомые им, мы миновали длинный ряд складов, полуразрушенных стен, закоулков, и вышли с обратной стороны стены. Здесь открылся нам тот же стержень, пронизывающий небольшое помещение, в центре которого покоилась вторая колода, держащая в своей кромке, всё с теми же дёгтем и округлой скобой, середину железного вала. И он уходил и в следующую стену! Но не успел я озадачиться новой загадкой, как прибежали несколько мальчишек и один из них заявил:

– Нашли второй конец.

И снова, минуя постройки и коридоры, я шёл за маленькими разведчиками, и Тай, не выражая ни малейшей эмоции, размеренно шагал рядом.

Мы вышли на западную крепостную стену. Здесь уже сгрудились все помощники, и наш проводник показал рукой вниз. Я перегнулся над кромкой каменной кладки, и увидел, что второй конец вала, выдающийся из стены, держит огромное водяное колесо. Под колесом вдоль стены чернеет ровная ниточка рва, а слева, у соседней башни, виднеется начало этого рва. Мы все торопливо прошли к соседней башне. Она была угловой и стояла на берегу небольшой речки, плавная дуга которой как бы касалась замка. Речка была не широкой – при желании, наверное, можно было добросить камень до противоположного берега – но воды её вполне хватало, чтобы наполнить ров. Устье этого рва, как полагается, запирал створ. Спустя пять минут мы все были внутри этой башни и с интересом осматривали отлично сохранившийся рычаг створа.

– Поднимем? – азартно поинтересовался кто-то из мальчишек.

Мы с Таем переглянулись, взялись за рычаг – и он, прозвенев цепями, поддался. Почти бегом мы все вернулись на стену – и замерли. Дубовая плаха створа заметно ушла вверх, и в открытый ею проём с шумом била вода. Когда поток домчался до колеса – оно дрогнуло, скрипнуло и стало вращаться.

С той же поспешностью мы все вернулись в цейхгауз и некоторое время стояли в полном молчании, глядя на вал, бойко вращающийся в дёгтевой смазке.

– Брюс, – нарушил молчание Дэйл, – не знаешь, для чего эта штука?

– Э-это понятно, – сообщил погубитель столовых вилок. – Здесь к этому валу цеплялся или шток пилорамы, или жернова мельницы. Но теперь ничего этого нет. Спёрли, конечно. Особенно если была пилорама – вещь дорогая.

– Да, – согласился я с ним. – Пилорама сотни две фунтов стоит.

– Двести фунтов?! – изумлённо ахнул кто-то в компании малышей.

– Да, – снова сказал я и добавил: – И купить её можно лишь в Лондоне.

Потом посмотрел на Дэйла и неожиданно для самого себя сказал:

– Возьмёшь триста фунтов, чтобы надёжно, с запасом, возьмёшь коня и съездишь в Лондон. Там найдёшь лесопильную мануфактуру и купишь полный комплект. И лошадей купишь, и повозки. За хорошие деньги найми мастера, который здесь соберёт пилораму и запустит в работу.

Целую минуту поражённые мальчишки молчали. Наконец Дэйл сказал:

– Один поеду?

– Один.

– Доверяете триста фунтов?

– Да, доверяю.

После небольшой паузы он спросил:

– Почему?

– Тебе есть шестнадцать? – спросил я вместо ответа.

– Без недели шестнадцать, – ответил он.

– Отличный возраст. Я в эти годы был владельцем столярного цеха в Бристоле. А здесь, видишь ли, хорошая возможность – мне приобрести очень нужный станок, а тебе – очень ценный опыт. Справишься – назначу тебя управляющим имения «Шервуд». Выделю пол-акра земли в собственность. Помогу поставить дом – из камня, хороший. Закреплю за твоим первым сыном наследование должности управляющего. Если, конечно, ты будешь согласен.

– Пол-акра! – изумился кто-то вполголоса.

– Триста фунтов! – добавил кто-то к нему и своё изумление.

Дэйл нахмурил брови. Вздохнул. И, внимательно посмотрев на меня, спросил:

– А с моими что будет?

И кивнул в сторону притихшей стаи.

– Разыщем у всех, кого удастся, родителей или родственников, – немного подумав, ответил я. – Кто захочет – вернётся домой. Остальные останутся жить в замке. Скоро сюда приедет очень учёный человек и станет обучать разным наукам. Опасного ремесла у вас больше нет, и малышам больше ничего не грозит. Так что ты вполне можешь заниматься обустройством имения.

Дэйл посмотрел на своих питомцев, вздохнул и негромко сказал:

– Попробую справиться.

– Тогда оставь вместо себя среди мальчишек кого-то за старшего, и пойдём отсчитывать деньги.

– Пит, – обернулся к своей команде Дэйл. – Будешь за старшего. Гобо. Поможешь ему, если что?

– Кормят хорошо, – скрипучим голосом ответил горбун. – Так и мы постараемся.

На пути из цейхгауза я спросил Тая:

– Ты где сундук откопал?

– Там, – указал он куда-то за стену.

Потом вытянул палец в угол цейхгауза и добавил:

– Тут тоже есть.

– Что есть? – переспросил я его.

– Что-то закопано.

– Как ты видишь?

– Копанная земля лет через пятьдесят непременно просядет, – пояснил Тай. – И вот – углубление: квадрат, ярд на ярд. Сундук прячется под землёй. Не сомневаюсь.

– Я тоже такое место видел, – вдруг сказал Дэйл. – Где мы сегодня камни убрали.

– Сколько чудес в этом замке, – задумчиво сказал я. – Сколько сокровищ!

– Лишь бы бы Чарли с Баллином не узнали, – вполголоса сказал Дэйл. – Все подземелья перекопают.

– Здесь нет подземелий, – безпечно ответил я. – Только подвалы.

О, грядущие вскоре события приняли бы направление совсем иное, если бы топающий рядом Тай подтвердил моё заявление. Но Тай промолчал.

Сокровища замка

В каминном зале мы встретились с Эвелин и Властой. Они вернулись с прогулки по замку и теперь раскрасневшиеся, весёлые, оживлённо обсуждали с Омелией и Грэтой набор блюд в предстоящем обеде. Приблизившись, я поцеловал дамам руки и мы сели за стол.

– Мистер Тай нам утром сделал сюрприз, – сказала мне Эвелин. – А мы решили сделать сюрприз тебе и устроили завтрак на обнаруженной в сундуке золотой посуде.

– Тай, – произнёс я, глядя в его невозмутимое лицо. – Поручаю тебе удовольствие открыть нам всё, что находится в сундуке.

Молчаливый японец подошёл к сундуку, присел, с натугой поднял его и тяжело опустил на дрогнувшие доски стола.

В этот миг в залу вошёл Носатый. Увидев происходящее, он торопливо приблизился и радостно сообщил, что утром помогал Таю вытаскивать этот сундук из ямы. И присел за стол рядом с Дэйлом.

– Где Готлиб? – спросил я его.

– Проверяет черепицу на крышах, под которыми будем складывать брёвна, – быстро ответил он, не глядя на меня.

Я улыбнулся, потому что по-детски любопытный взгляд Носатого был прикован к сундуку и рукам Тая. А Тай отпахнул крышку и неторопливо, каждый предмет двумя руками, стал доставать содержимое. Всё извлечённое из недр сундука он переправлял в руки хозяина, и уже я, наскоро осмотрев предмет, передавал его дальше. Крайним сидел Дэйл, и он выставлял на столе золотые и серебряные изделия аккуратной шпалерой.

Это был безликий (не имеющий ни клейм, ни гербов), очень дорогой набор корабельной посуды. Один полный прибор составляли: прямоугольное, со сглаженными углами, плоское блюдо, глубокая суповая миска в паре с круглой тарелкой, соусник, солонка и перечница. Всё из золота. Также серебряные ложка, нож, вилка и корабельная кружка. Всего таких приборов оказалось двенадцать. Помимо этого, на самом дне обнаружились супница, половник, продолговатый с короткой ручкой совок для хлеба и мощный, на весь размер сундука, довольно глубокий поднос.

И ещё три предмета, которые не относились к комплекту. Первый – завёрнутый в кожаный лоскут хрустальный кубок. Прозрачный, сверкающий алыми и жёлтыми искрами. Старинный, неведомо каким мастером сделанный, он, наверное, один стоил всего сундука. (Ко мне тут же пришла мысль, как им распорядиться.) Два других – цилиндры из покрытой воском бумаги, толщиною в два пальца и в локоть длиной. Едва я взял их в руки, как изрядная тяжесть немедленно подсказала мне, что с ними следует сделать. Я протянул их Эвелин и равнодушно сказал:

– Принеси, пожалуйста, шкатулку. Покупки в Лондоне предстоят.

Не выказав и тени удивления, Эвелин приняла от меня тяжёлые жезлы и ушла на женскую половину, за ширмы. Вскоре она вернулась к столу, и в руках её была шкатулка с небольшой долей нашего семейного капитала, а цилиндров уже не было. Я тепло улыбнулся любимой жене. Она так же улыбнулась в ответ. Ничего не надо было говорить: и я, и она понимали, что золотая посуда сегодня уже станет повседневным предметом, так что особенного соблазна не вызовет. А вот три или четыре сотни монет, извлечённые из двух цилиндров, вполне могли бы вызвать у некоторых присутствующих и вожделение, и алчность, и зависть.

Приняв у Эвелин шкатулку, я встал и перешёл к дальнему краю стола, кивком пригласив с собой Дэйла. Там мы сели, открыли шкатулку, я отсчитал три сотни фунтов и занёс эту сумму в расходный лист. Отделив от стопки лежащих в шкатулке кожаных кошелей подходящую пару, мы сложили серебряную и медную мелочь в тот, что поменьше, а золото – в больший.

– Верхом ездить умеешь? – спросил я его.

– Езжу прилично, – ответил Дэйл.

Тогда я окликнул Носатого и поручил ему выбрать для поездки в Лондон выносливого и спокойного жеребца.

Я пожелал Дэйлу доброго пути, кивнул Носатому и они вышли.

– Обедать будем на этой посуде? – спросил я у Эвелин.

– О да, Томас! – ответила она, радостно улыбаясь. – Я, признаться, переживала, что у нас такие драгоценные гости – а мы хорошей посуды из нашего бристольского дома не взяли.

– Это просто волшебно! – горячо воскликнула Власта. – Ярослав так любит прекрасное мастерство, а эту посуду делали непревзойдённые мастера. Да будет благословенна Англия!

Дамы и Грэта с Омелией отправились греть воду, чтобы перемыть всю золотую посуду (на мой взгляд, она и без того ярко блестела), а я подошёл к Таю и мы стали рассматривать то, что одновременно нас очень заинтересовало. Дно у подноса было необычно толстым, почти в четверть дюйма. Первый же взгляд говорил, что выполнен он методом холодной ковки. В середине отчеканены перегородки, образующие косые четырёхугольники и овалы. Углубления в каждом четырёхугольнике и овале залито эмалью – чёрной, жёлтой, белой, красной и синей. Все эти разрозненные разноцветные льдинки составляли невиданный, страшноватый узор, в котором пугающе узнаваемо прорисовывалась голова человека.

– Кетцалькоатль, – издалека сказала мне Эвелин.

– Не понимаю! – я с ожиданием взглянул на неё.

– У Генри, в нашей библиотеке, есть альбом с рисунками ацтеков. Так вот это – портрет одного из главных ацтекских богов.

– Кетцалькоатль, – повторил я, заворожено вглядываясь в изображение на подносе. – Лондонский музей охотно приобрёл бы и не поскупился.

– Не надо продавать! – почти испуганно попросила Эвелин.

– Нет, разумеется, – я поспешил завершить свою мысль. – Деньги – всего лишь временные слуги, готовые завтра уйти служить кому-то другому. А такой вот предмет – он будет всегда.

В этот момент отворилась входная дверь, и на порог ступили бывшие рабы Слика.

– Можно нам войти, мистер Том? – вежливо спросил Пит.

– Входите конечно! – я приветственно поднял вверх руку.

– Мистер Том, – снова сказал Пит, когда притихшие малыши переместились в помещение залы. – Можно нам увидеть посуду, за которую Дэйл оторвёт голову, если что-нибудь пропадёт?

Я рассмеялся.

– Конечно, смотрите! Можете даже потрогать. Омелия и Грэта сейчас станут мыть, а вы чистое относите и ставьте на стол.

Омелия, Грэта, а также присоединившиеся к ним Ксанфия и Файна стали сноровисто готовить мыло и воду.

Через минуту муравьиная цепочка, протянувшаяся от временной кухни до стола, азартно перемещала золотую листву в мыльный чан и обратно на стол.

Когда волшебная работа была закончена, я вдруг почувствовал сладкий укол в своём сердце.

– Тай! – сказал я. – За свою недолгую жизнь я успел узнать, что такое сокровища, и привыкнуть к ним, и сделаться почти равнодушным. Но сейчас горящие глаза этих мальчишек зажгли и меня. Давай поскорее отправимся в цейхгауз и посмотрим, что там закопано ещё у стены!

– Го-го!! Вперёд! Скорее! – заорал и подпрыгнул Чарли.

Пит быстро взглянул на него и приглушённо, но с нажимом сказал:

– А не заклеить ли вам рот, мистер Нойс? Жидким тестом?

– Горьким, солёным и очень противным! – хихикнула Файна.

Чарли, скривившись, смолчал. А Пит обратился ко мне:

– Позвольте выразить вам, мистер Том, что мы все были бы счастливы оказать вам лично, и вашей ищейке по золоту усердную помощь в раскопках и поднятии тяжестей.

Едва сдерживая порыв расхохотаться, я взглянул на ищейку по золоту и спросил:

– Нам, кажется, должна понадобиться помощь?

Тай кивнул.

– Пит, – сказал я. – Раздели своих на четвёрки. Первая четвёрка получит два заступа и две лопаты. Четвёрки меняются каждые пять минут. Ну, чтобы все могли поучаствовать.

Маленькая азартная толпа тотчас облепила Пита, и он, указывая пальцем, назначил:

– Чарли, Гобо, Баллин и Пенс. Первая четвёрка.

Тройка плутов быстро отошла в сторону, и с ними неуверенно шагнул худой, долговязый мальчишка с лицом потерянным и виноватым.

– Я, Шышок, Брюс и Бубен – вторая четвёрка, – продолжил Пит. – Дальше Джеймс, Тёха…

В этот миг кто-то потянул меня за рукав. Я посмотрел в поднятое ко мне личико Ксанфии.

– А девочкам можно? – неуверенно спросила она.

– Было бы неразумным пропустить такое событие! – воскликнул я. – Все пойдут, и дамы тоже, надеюсь.

Эвелин улыбнулась:

– Да, мы желали бы посмотреть.

– Тай! – скомандовал я. – Веди нас.

Спустя пять минут мы были в среднем цейхгаузе.

Честное слово, я бы тысячу раз прошёл мимо и ничего не заподозрил. А вот после объяснения «ищейки по золоту» картина стала отчётливой и понятной. Действительно, четырёхугольная линза, лёгкое углубленье в земле. До мурашек на коже пришла уверенность: под ним закопан сундук.

С лихорадочным блеском в глазах, раскрасневшиеся, два пигмейчика, малыш Чарли и карлик Баллин ударили заступами. В холодный воздух из их ртов вылетали клубочки пара. Покатились к их ногам комья мягкой земли, и угрюмый, с лиловыми щеками горбун Гобо и долговязый Пенс торопливо приняли эти комья в лопаты.

Прибежал Носатый и, жестом дав понять, что Дэйла благополучно отправил, азартно спросил:

– Ещё сундук?

Привалившись к моему плечу, он жарко дышал мне в шею. Раздражение быстро пленило меня, и я, каюсь, это плененье позволил. Едва сдерживая резкое слово, я терпел это маленькое, это невыносименькое безчинство, лихорадочно перебирая мысли – как побеспощадней, но не роняя достоинства, поставить на место зарвавшегося слугу. Послать его перекладывать сложенные мальчишками камни? Наковырять и привезти пару бочек угля из шахты? Воды наносить в кухню из ручья чайной ложкой?

И тут неожиданно для себя самого я едва не расхохотался. Закашлявшись от смеха, я молча сказал: «Ну и дурачок же ты, Томас. Нашёл из-за чего изводиться!»

Повернулся к Носатому, одной рукой обнял его и негромко сказал:

– Пошли в дом.

И мы зашагали обратно, в каминный зал, и Носатый послушно и радостно шёл рядом, и как не бывало никакого на него раздражения.

– Принесём два стула, – пояснил я ему, – и скамью для девочек. Копать-то не меньше, чем полчаса.

– Не два, а три стула? – вопросительно поправил меня Носатый.

– Почему три?

– Ну как же. Две дамы и вы, мистер Том.

– Пусть будет три.

Не прошло и десяти минут, а я и мой матрос принесли скамью и три стула, и девчоночки, нежноголосые милые птички, поспешно устроились на ней, Ксанфию посадив в центре, и дамы присели на стулья, отчего я получил тёплый, родственный взгляд от Власты, и такой же – от Эвелин, а потом дамы так же взглянули друг на друга, и, улыбаясь, как маленькие, взялись за руки.

Запалённые, стирая с лиц обильные капли пота, Чарли и Баллин отдали Питу и Брюсу тяжёлые заступы. Пенс и Гобо также передали лопаты, и дело продолжилось.

Тай изредка делал шаг к краю вполне обозначившейся ямы и молча указывал, где стесать или углубиться.

Первый запал ушёл, и мальчишки, отбрасывая с мокрых лиц мокрые волосы, тяжело дыша, копали всё медленней. Я выжидательно посмотрел на Тая, и чуткий, словно змея, желтолицый японец, тут же поднял голову и молча посмотрел на меня. Посмотрел, потом кивнул и, отстранив мальчишек от ямы, взял лопату и спрыгнул вниз. Я тоже взял лопату и, подойдя, стал сверху, отвесными ударами стёсывать землю со стен. Коренастый, коротконогий японец, словно машина, точными, размеренными движениями выбрасывал наверх полные лопаты чёрной земли.

И вот, когда над кромкою ямы остались лишь его голова и плечи, в воздухе ударил заставивший вздрогнуть всех звук. Лопата Тая отчётливо лязгнула о железо.

Звук царапнул мне мозг. В колени и локти хлынула алая, медленная истома. Тай поднял голову, повернул влево-вправо безстрастное, узкоглазое своё лицо и, добавляя мощи охватившему всех восторгу, ещё раз с силой ударил лезвием о невидимое железо.

На всех лицах у нас плясало нескрываемое возбуждение, и наверное уж оно присутствовало и в груди моего золотого японца, но с равнодушным, отрешённым лицом он снова поднял лопату и снова ударил. На этот раз лезвие гулко ударило в дерево.

– Гроб! – испуганно выкрикнул Чарли.

Грэта, тоненько взвизгнув, сползла с лавки и принялась было прятаться, но Омелия удержала её, приговаривая:

– Сунн-дук, моя глупая девочка, сунн-дук. Один уже стоит у нас возле кухни, с посудой.

– А я мертвецов не боюсь, – заявил круглолицый Бубен. – Я в Плимуте помогал могилки копать.

– Да я тоже не боюсь! – дал в голос силы слегка уязвлённый Чарли. – Противно только. – И, закатив глаза и сверкнув белками, он выставил перед собой скрюченные пальцы и, показывая, насколько ему противно, заунывно провыл:

– Ы-ы-ы-ы!!

Снова было полезла под скамью Грэта, но было уже настолько не до неё, что она и сама забыла про страх и осталась. Откопав сундук с одного бока, Тай протянул руку, и Носатый тотчас подал ему тонкий конопляный канат. Закрепив его на ручке сундука, Тай откопал второй бок и снова утянул в недра ямы конопляную змейку. Потом, подав мне и Носатому руки, выбрался наверх.

– Тянем! – скомандовал я.

И Тай и Носатый натянули верёвки. Миг, другой, и вдруг верёвки тронулись вверх. Я быстро посмотрел на Эвелин, на Власту, и сообщил сдавленным шёпотом:

– По-шёл!

И вот, среди напряжённой тишины, прокатился глубокий и слитный вздох-возглас:

– О-о!!

Сундук выплыл наверх.

Перехватив за ручку, я помог поставить его возле скамьи. Кто-то из мальчишек полез на скамью, но Пит строго осадил его, взглядом дав понять, что тот мешает смотреть дамам.

Ну что. Чёрного дуба, густо окованный железными полосами мощный ящик. Старомодный замок, цилиндром, навесной, в двух кольцах. И сам замок, и железные полосы определённо были залиты дёгтем. Теперь этот дёготь так затвердел, что отомкнуть замок было вряд ли возможно.

– Сбивать? – азартно спросил Носатый. – Нести топор?

– Не будем сбивать, – твёрдо ответил я. – Такой замок уже сам по себе большая редкость. Положим потом в кипящее масло и попробуем отомкнуть.

– Как же открывать тогда будем? – спросил Носатый.

– Неси напильник, – сказал я ему. – Одно кольцо срежем.

Носатый припустил из цейхгауза. Тай вдруг поманил Пита пальцем и жестом попросил его подать стоящее в отдалении у стены небольшое бревно. Пит и Бубен с готовностью принесли его и Пит спросил:

– Это зачем?

– Поднимающий клад обязательно должен, – старательно выговаривая английские слова, пояснил Тай, – убедиться, что он не глупец.

– Как это? Как это? – запищали и заголосили мальчишки.

– Иногда клад, – пояснил Тай, – состоит из двух сундуков. Один, ценный, закапывают глубоко и немного засыпают землёй. Потом на него опускают второй сундук, не очень ценный, и тогда уже засыпают совсем. И как узнать, есть ли под первым сундуком ещё что-то?

– Дальше копать! – выскочил вперёд Чарли.

– Можно легче, – сказал ему Тай.

– Ну и как же? – нетерпеливо спросил Чарли.

– А вот как, – ответил мудрый японец.

Он поднял бревно вертикально, вывел над ямой – и разжал руки. Бревно скользнуло вниз и тяжело ударило в дно ямы. «Гомм», – раздался протяжный звук. Тай без тени эмоции посмотрел на меня и сообщил:

– Там ещё есть сундук, мастер.

Я шагнул ближе. А Тай вытянул бревно из ямы, отошёл в сторону и, подняв его, ударил в землю. «Гуп» – коротко и глухо сказало бревно. Тогда японец вернулся и запустил бревно снова в дно ямы. «Гомм» – послышался звук, как от удара в пустое.

– Вот это да! – зачарованно произнёс кто-то из мальчишек.

– Копай дальше, – сказал я японцу.

Тай кивнул и, взяв лопату, спрыгнул вниз.

Прибежал Носатый и подал мне напильник. Стайка мальчишек тотчас же разделилась. Одна половина сгрудилась вокруг ямы, встречая и провожая взглядами летящие из неё комья земли. Вторая взялась наблюдать, как я спиливаю одно из держащих замок колец.

И вот, я допилил, разъял и положил в карман ржавое кольцо из мягкого, «сырого» металла, а Тай и Носатый подтащили и поставили рядом второй, такой же точно сундук. Я передал Носатому напильник, и он взялся точить. А я медленно и осторожно, навстречу взглядам Эвелин и Власты, отпахнул крышку.

Ткани. Синяя, цвета индиго. Я осторожно достал, разложил на скамье. Длинный мужской плащ с отделкой из металлических бусин. На его железной застёжке в виде восьмиконечной звезды блестела выпуклая монограмма в виде двух букв «DD». Затем появились на свет малиновый мужской камзол, необычно короткий; испанского кроя короткие пухлые штаны; белые чулки грубой вязки и почти не ношенные башмаки со шнурами. Под ними был пояс с металлическими бляшками, шириною в пол-ладони, и на поясе – в отделанных самоцветами ножнах, с костяной рукоятью кинжал. Я снял ножны с пояса и передал кинжал Таю, чтобы он оценил сталь и ковку. Мальчишки, словно голодные гусята, тут же вытянули шеи и приклеились взглядами к старинному кинжалу. А я снова погрузил руки в сундук.

Теперь на лавку легли розовые, белые и пурпурные ткани: полный наряд дамы для торжественных приёмов или для поездки ко Двору. Странный головной убор, как колпак звездочёта, очень жёсткие кожаные туфли, мешочек с какими-то склянками и веер.

Ниже в сундуке были уложены нераскроенные куски тканей, преимущественно шёлковых. В своё время, очевидно, они были довольно ценны, так как в перевязанных тесьмою рулонах находились даже совсем небольшие обрезки.

Затем сундук отдал последнее содержимое: завёрнутые в белые тонкие полотенца два бронзовых подсвечника, и с тем же узором литья зеркальная рама с мутноватого стекла зеркалом.

– Ни золота, – подытожил я, аккуратно укладывая костюмы назад, – ни серебра.

– Так, мастер, – кивнул мне Тай. – Верхний сундук и должен быть не очень ценным.

– Утомился я, мистер Том, – проговорил Носатый, с болезненной гримасой распрямляя спину. – Да и напильник уже такой горячий, что больно держать.

Кивнув, я принял у него напильник, обмотал наконечник куском ткани и, взявшись со свежими силами, быстро допилил кольцо.

Но, едва приподняв крышку, я тут же опустил её и взволнованно проговорил:

– Это будем разбирать на столе. Несём домой!

– Он тяжёлый, – озабоченно сообщил мне Носатый.

– Немудрено, – ответил я, улыбаясь. И, взглянув на Эвелин, пояснил: – Там старинные книги.

Горький дар

О восторг обладания драгоценным предметом! О медовая, льющаяся прямо в сердце, пьянящая радость! Такая радость, какую не вызвали в моём сердце ни гроуты, песо, дублоны, нобли и соверены пиратского сундука, ни часы сэра Коривля, ни чёрный жемчуг, ни золотая посуда древних владельцев Шервуда. А вызвали которую старинные, с муаровым узором в обрезах рукописные книги, тяжёлые, облачённые в мощные переплёты, сделанные с трепетной тщательностью, живые.

Теперь уже Эвелин сидела на моём стуле, а я, стоя рядом, вынимал тяжкие фолианты и передавал ей.

Верхней была Библия. Выведенные ярко-чёрной тушью англиканские строки Нового Завета. Безупречная пропись. Массивный серебряный оклад на переплёте. Эвелин не стала передавать её дальше, в суетные руки сидящих в нетерпеливом ожидании за столом, а, закрыв, оставила перед собой, выразительно положив на переплёт свою тонкую белую кисть.

Рядом с Библией в сундуке был фолиант в обложке, накрытой четырьмя острыми клиньями, исходящими из углов медной пластины, на которой темнела вытравленная, по-видимому, кислотой надпись: «Эскизы аль-манаха». Наскоро пролистнув, я с дрожью, с ощущением прикосновения к чуду увидел дорогие, с тиснёной каймою листы, на которых тушью были исполнены головы персонажей. Первый был подписан как «Волшебный юноша Аль-Хабиб». Вторая оказалась именована как «принцесса Айгюль». На третьем листе красовался тот, кого можно было и не называть: «Добрый джинн». Не подпитывая нетерпения сидящих за столом, я отдал книгу Эвелин, и она, отодвинув её подальше, под изумлённый шёпот детей, стала медленно переворачивать страницы.

– Подождите! – взволнованно воскликнул я через минуту.

Все подняли на меня взоры, а я поместил на стол невысокую, но весьма большую, в размер листа in folio шкатулку, в которой лежали приготовленные для книги уже не эскизы, а многоцветные иллюстрации. И джинн, и принцесса Айгюль, и дворцы, и слоны, и разбойники, и обезьяны, – все были запечатлены в ярких лаковых красках.

– Это просто чудо! – сиплым от волнения голосом воскликнул Носатый и тут же сконфуженно кашлянул, но никто не взглянул на него, а все смотрели на занимательнейшую оснастку до сих пор невоплощённой мечты.

В ещё одной шкатулке, точной копии первой, лежали листы, исписанные арабской вязью, а первый лист, на английском, гласил: «Тексты волшебных историй, записанные почерком «дивани».

В третьей, точно такой же шкатулке, были «Тексты волшебных историй, записанные почерком «сульс» (не завершены.)».

И, наконец, завёрнутая в мягкую кожу потёртая стопка листов «Перевод с «сульс» на английский (не завершён.)».

Потом были несколько книг на испанском, немецком и на латыни. И особенное моё внимание взяла книга на французском языке, очевидно со сказками. На обложке её была защищённая лаком аппликация из цветной бумаги. Картинка являла милейшую пару: с надменным лицом долговязую старуху, помешивающую большой поварёшкой варево в кастрюле на плите, и с надменной же физиономией восседающего у её ног, обтянутых полосатыми чулками, чёрного худого кота.

Затем была книга со странной надписью на титуле: «Рецепты белой еды».

И, наконец, потёртый и закапанный воском фолиант, с оглавлением:

«Глава 1. Изложение законов движения денег.

Глава 2. Соотношения единиц товаров при обмене.

Глава 3. Таблица предпочтительностей товаров.

Глава 4. Список моих надёжных партнёров.

Глава 5. Подробное описание уловок мошенников.

Глава 6. Подробное описание случаев, когда я был обманут.

Глава 7. Мои наиболее удачные вложения денег.

Глава 8. Подробное описание виденных мною болезней, а также перечень лекарств и действий, которые в этих случаях помогли».

Ещё обнаружился в углу сундука меховой тючок. В нём покоились неожиданные предметы: тяжёлые портняжные ножницы; с фигуркой египетского фараона камея из неузнанного мною полудрагоценного камня; на железной цепочке и в железной, слегка ржавой оправе большая капля янтаря с навечно остановившимся внутри пузырьком воздуха; и массивный мужской перстень с уже знакомой печатью «DD».

И вот появилась наконец на свет самая странная книга из всех, какие я только видел. Между двух деревянных обложек – семь листов из корабельной парусины. Каждый лист был простёган так, что получились квадратики, десять по горизонтали и десять по вертикали, а всего в листе, таким образом, сто. В каждом квадратике, как в кармашке, лежала крупная серебряная монета. Между вторым и третьим листом белел сложенный вчетверо лист плотной бумаги. Я вынул его, развернул и, читая, оцепенел. Наверное, я сильно побледнел, и опомнился, лишь когда Эвелин вскрикнула:

– Что с тобой, Томас?!

Не в силах произнести ни слова, я протянул ей листок. Она взяла и негромко, но внятно, останавливаясь на каждой строке, прочитала:

«О любезный и драгоценный мой сын Ричард! С усталой радостью итожу, что не напрасно отбыл жизнь свою, ибо оснастил тебя и будущее твоё потомство несокрушимым капиталом, который, в частности, позволит тебе завершить труд моей жизни и дописать аль-манах сказочных историй Востока, если добрая судьба моя не соблаговолит вернуть персону мою из Бразильских колоний, в которые я отбываю в поисках индейских легенд и преданий.

В этот благодарованный час, когда ты читаешь строки мои, ангел нашего рода с нежной улыбкой взирает, как по достижению тобой семнадцати лет наш нотариус вручил тебе замкнутое пятью печатями письмо, в котором я уведомляю тебя, что место, на котором ты когда-то уронил блюдо с любимым печеньем матушки твоей и так от того огорчился, что слёг на одр нездоровья, это место хранит то, над чем ты теперь вступаешь в благословенное обладание.

Даже если по причине недоброго взгляда, нежданно брошенного из отдаления мающимся от безсонницы слугой на мою тайную ночную работу, или непредвиденного усердия случайного землекопа, сундук с торжественным одеянием твоих родителей окажется досадно утраченным, то, следуя письму, ты станешь копать ещё, и с помощью преданного слуги нашего, немого силача Гаспара, с благодарностью возьмёшь из сохранившей его земли второй сундук, в котором я укрыл незаконченный труд своей жизни, чудесный аль-манах, а также полные семь сотен монет звонкого серебра, которые позволят тебе до конца дней твоих не тратить время на снискание средств содержания, а без робости и сомнения посвятить жизнь твою наукам и созиданию.

С благословением обнимаю тебя и остаюсь любящий отец твой Джек Дарбсон».

Эвелин закончила читать, и подняла на меня взор своих прекрасных глаз, и я успел увидеть, что глаза её, как и мои, стремительно наполняются слезами. Любимая супруга моя достала платок и промокнула им слёзы. Я же свои просто стёр рукавом. За столом повисла нежданная тишина.

– Почему они плачут? – послышался в этой тишине шёпот Ксанфии.

– Это от радости, – негромко ответил ей Носатый. – Видите – драгоценный клад никто не выкопал из земли, и он достался теперь мистеру Тому и его жене миссис Эвелин.

– Нет, Носатый, – со вздохом сказал я. – Нет, мой расторопный матрос. Ты ошибаешься очень сильно.

В эту минуту Власта поднялась из-за стола, взяла тот самый, изумительный, искристый бокал, налила в него воды и подала Эвелин, и она, немного отпив, подала воду мне.

– Где же здесь ошибка? – слегка даже обиженно проговорил Носатый.

– Что есть Англия в огромном земном мире? – глядя на доски стола, сказал я, выпив воды. – Она есть кровавая хищница.

– Как это? – вдруг послышался голос из стайки детей.

– Я же рассказываю, – кивнул я в сторону голоса. – Когда-то, очень много лет назад появились у англичан две великие вещи: ружья и корабли. И вот, используя свои корабли и свой порох, англичане распространились по всему миру. И в тех странах, которые не смогли защититься, английские солдаты стали убивать, а английские купцы – грабить.

– Кого? – испуганно спросили за столом.

– Живых людей, – утвердительно кивнул я. – Страшно представить, сколько потоплено кораблей. Сколько расстреляно восставших. Сколько горя заполнило сердца людей, потерявших кого-то из родных или близких. В Индии однажды английские купцы так подняли цены на продукты, что в этой стране умерло больше миллиона человек, и умерло от мучительнейшей смерти: от голода. Это – факт, это подтверждено отчётами Ост-Индийской компании. А народ Англии, и короли Англии на протяжении веков эти зверства называли доблестью, потому что текли в Англию реки золота и серебра.

– Но где же ошибка? – упрямо повторил Носатый.

Я прерывисто вздохнул.

– Чему стали служить эти преступные деньги? – продолжил я, взглянув на него. – Тому, чтобы англичане стали вкусно и обильно есть, роскошно одеваться, и получать удовольствие, бросая надменные взоры на всех, кто не англичанин. И лишь крохотная часть этого кровавого золота и кровавого серебра использовалась для дел по-настоящему благородных. Теми англичанами, которые создавали лекарства. Сочиняли музыку. Изобретали машины. Писали книги. Строили церкви. Благодаря их усилиям мир не сделался окончательно звериным, а остался таким, в котором можно теперь сносно жить. Ведь представьте только, что все-все люди были бы такими, как «милый» Слик!

– Ой плохо, – тихо произнёс кто-то из бывших рабов Слика.

– Было бы плохо, – согласно ответил я. – Если бы не одинокие люди, в груди которых жили невидимые небесные огоньки. Люди, которые с помощью этих волшебных огоньков делали мир добрым и светлым. А вот пред нами лежит умерший огонёчек. Что-то случилось с Джеком Дарбсоном, или нотариусом, или Ричардом, и недописанная книга осталась лежать в земле. И уныло отбродили свой срок по земле сытые и надменные англичане, в сердцах которых не зажглись тёплые и добрые огоньки древних и мудрых сказок. Нет, дорогой мой Носатый. Это не были слёзы радости, ты не прав. Это были очень горькие слёзы.

Носатый сконфуженно кашлянул.

– А что такое сказки? – вдруг спросил Чарли.

– Волшебные истории, – ответила ему Эвелин.

– Интересные?

– А вот сейчас и узнаем, – сказала Эвелин.

Она придвинула потёртую стопку листов с переводом, взяла фронтиспис и, подняв перед собой, показала всем восседающим за столом:

Агрилион

Восьмикнижная сказочная сага,

повествующая о мистерии

великого противостояния

рыцарей Священной горы Монсальват

и чародеев призрачного замка Клингзора,

а также воспевающая древний рыцарский девиз

«das Ewig Weibliche zieht uns hinan».

Аль-Дарун, или сокровища волшебной горы;

Гимбаго, или тайна города обезьян;

Ринцшнудль, или приключения карлика;

Ирмагест, или секрет чёрной книги;

Лакмур, или ведьмы из Бронта;

Иллаберон, или мир между мирами;

Оливингар, или замок железных драконов;

Норд-Аллюм, или корона древнего короля.

Затем, отложив фронтиспис и взяв первый лист рукописи, не сдерживая волненья прочла:

– Книга первая. Аль-Дарун, или сокровища волшебной горы…

АЛЬ-ДАРУН, ИЛИ СОКРОВИЩА ВОЛШЕБНОЙ ГОРЫ

Глава 1.

КАРЛИК, ДЭВ И КОЛДУНЬЯ

Был Хабиб племянником своего дяди Али, и так сделал Аллах, что других родственников у них не осталось. Дядя Али был добрым и благочестивым, и за то, по воле Всевышнего, владел очень хорошим караван-сараем.

Стоял тот караван-сарай в одном дне пути от города, считавшегося священным, и Хабиб вместе с дядей принимал и обслуживал паломников, совершающих хадж. Каждый год Али получал от властей кошель золота, чтобы он не брал денег с паломников, и племянник и дядя жили безбедно.

Однажды утром паломники, которые провели ночь в караван-сарае, почтительно простились с Али и Хабибом и направили стопы свои в сторону города. Тогда Али стал убирать и готовить для новых гостей комнаты в караван-сарае, а Хабиб стал подметать двор. И вот, поскольку был Хабиб трудолюбив и старателен, он до полудня успел подмести двор, убрать навоз, оставшийся после осликов и лошадок, и наносить в поилки чистой воды.

Вдруг во двор караван-сарая прилетел одинокий скворец, и заметил Хабиб, что нет у бедной птицы одной лапки. Трудно было скворцу сесть на край деревянной поилки, и он плюхнулся прямо в воду, и стал плескаться. А Хабиб не прогнал скворца, потому что был добр. Напротив, он пошёл в дом и принёс для покалеченной птицы горсть проса. Скворец поклевал проса и улетел в бодром благополучии. О, как бы изумлён был Хабиб, если б узнал, что своим добрым поступком отправил он в будущее своей судьбы собственное спасение от страшной беды!

А беда уже приближалась.

Остановились у ворот караван-сарая бедного вида странники. Маленькая, очень худая старуха в чёрном платке и чёрном платье, и невысокого роста юноша в залатанном, ветхом халате, а с ними серый костлявый пёс, один глаз у которого был закрыт.

Как ни странно, молодой спутник старухи шёл налегке, а сама старуха несла на голове большой пыльный узел с нужными в дороге вещами. Одной рукой она придерживала этот узел, а во второй у неё поблёскивал ярко начищенный небольшой медный казан.

И вот они остановились, и Хабиб приветливо пригласил их войти и расположиться на отдых.

– У нас нет денег, – горестно сказала старуха.

– Это караван-сарай для паломников, – утешил её Хабиб, – и всех гостей мы принимаем безплатно.

Тогда благодарно поклонились юноша и старуха, и вошли. Хабиб прибежал к дяде и рассказал ему про бедных странников, и Али распорядился приготовить для них самую лучшую комнату, в высокой надстройке над караван-сараем, и Хабиб провёл гостей в дом.

Юноша в рваном халате взял у старухи узел с нужными в дороге вещами и отнёс его в комнату. Старуха в это время раздула угли в очаге, стоявшем в углу двора, набрала в медный казан воды и поставила его на огонь. И увидел Хабиб, что в этот казан старуха положила только те полгорсточки проса, которые оставались после клевавшего это просо скворца. Тогда доброе сердце Хабиба стало плакать от боли, потому что увидел он, как эти люди бедны.

И вот, когда старуха, юноша и одноглазый пёс сидели возле огня и ждали, когда приготовится их скудное варево, Хабиб твёрдо решил оказать им благодеяние. Он взял в кладовой большой кусок сыра и незаметно принёс в комнату новых гостей. О да, Хабиб мог бы просто подойти к очагу и предложить еду бедным путникам, но он не был уверен, что в их сердцах не живёт большая гордость. А вдруг она там живёт? Подумав так, Хабиб принёс сыр незаметно, и положил на низкий столик, рядом с пыльным узлом бедных путников. «Если у новых гостей нет большой гордости, – подумал Хабиб, – то они просто добавят сыр к своему обеду, а после поблагодарят. Но если они будут задеты и укажут мне на моё подношение, тогда я отвечу, что в этом караван-сарае так принято.» Пятнадцать лет было Хабибу, и он уже понимал, что к сердцам людей нужно относиться бережно.

Положив сыр, Хабиб поспешил выйти из комнаты, но, повернувшись к двери, он случайно задел лежавший на столе пыльный узел – и, вздрогнул, и на миг зажмурил глаза. Словно мёд из опрокинутой на бок пчелиной колоды выполз на доски стола жёлтый и вязкий ручей золотых монет.

И тут на лестнице послышались шаги гостей, идущих в свою комнату. Хабиб с испугом подумал, что если они увидят его, то решат, что он намеревался украсть их деньги! Шаги звучали всё ближе, и что же в этот миг оставалось сделать Хабибу, если не спрятаться? Он посмотрел вверх на потолочные балки, быстро подтянул скамью под одну из них и, встав на неё, влез и улёгся на толстой балке, невидимый снизу. Но, едва порадовавшись тому, что успел спрятаться, Хабиб с ужасом понял, что сейчас гости войдут и увидят сыр! Тогда станет явным, что тот, кто принёс его, тот видел и деньги!

Словно вспугнутый волком зайчонок, прыгнул Хабиб вниз на скамью, а с неё на пол, и метнулся к столу. Он схватил сыр, а шаги звучали уже возле самой двери! «Ужасный мой страх, – шептал Хабиб, – не мешай мне, пожалуйста!» И, приказав рукам двигаться медленно, поднял и положил на балку сыр, и после этого подтянулся и сам влез на балку, и так стремительно вытянулся на ней, что гулко стукнул затылком, и в этот миг отворилась дверь.

Первой вошла старуха и внесла казан. За ней вошёл пёс, нетерпеливо поводя носом. Вошёл и юноша, и старательно запер дверь. Потом юноша быстро подошёл к столу и, пока старуха держала казан, быстро достал из узла подставку под него и чашки, и со звоном расставил их на столе.

О как захотелось в этот миг Хабибу посмотреть, что же это за звон, но позвал Хабиб на помощь свой страх, и победил им любопытство, и не посмотрел.

Затем послышалось, как старуха поставила казан на подставку и разлила по чашкам обед. И невероятное чудо! Точно помнил Хабиб, что кроме воды и полугорсточки проса ничего не было в казане, но растёкся по комнате жирный и томный запах баранины, тушёной с чесноком, баклажаном и перцем, и примешивался к нему ещё волнующий аромат кукурузной похлёбки.

О, как укололо в этот миг Хабиба его любопытство, о как поманило посмотреть вниз! Но позвал на помощь Хабиб свою осторожность, и не посмотрел.

И услыхал Хабиб, что люди внизу стали есть, и никто перед этим не сказал «Во имя Аллаха, Всемилостивого, Милосердного»! И так изумился Хабиб, что повернулся на бок и посмотрел вниз.

И взгляд его принёс к нему видение, исполненное загадок. Не был бы Хабиб так удивлён, если бы колодец во дворе их караван-сарая вместо воды понёс бы в себе мёд. Сидели вокруг столика оборванные бедняки, – и пёс тоже, как человек, – и ели баранину с кукурузной похлёбкой. А разлита была похлёбка в серебряные чаши, украшенные сапфирами. А баранина разложена была на серебряном блюде с двумя ручками из слоновой кости. А ели сидящие за столом серебряными ложками, у каждой из которых на черенке сверкал драгоценный алый рубин. А потревоженные им монеты так и лежали, вытекшие из узла, и никто этому не удивлялся.

Поспешно укрылся Хабиб на своей балке, и стал дрожать, потому что нашёл сидящих внизу людей необъяснимо опасными.

Так полежал ещё немного Хабиб, и услышал, что гости закончили есть и со звоном отодвинули от себя свои чашки. Но никто не произнёс при этом «хвала Аллаху»! Раздался вместо этого звук, очень приятный для слуха, как если бы кто-то несильно ударил в медный гонг. Снова изумление позвало Хабиба посмотреть вниз, и он посмотрел. Все чашки с сапифирами, совершенно чистые, были составлены в стопку, хотя никто из гостей не мыл посуду, а в казане не осталось и капли бараньего жира, и сверкал он красной медью, как новенький.

«В сильную беду я попал, – испуганно подумал Хабиб. – Эти гости занимаются колдовством!»

Замер он на своей балке, и затаил дыхание, и закрыл глаза. И так прошёл час, а потом другой, и не мог Хабиб выбежать к звавшему его и искавшему его во дворе дяде Али, потому что гости не выходили из комнаты.

И прошёл ещё час, и прошёл другой, а гости неподвижно и страшно, словно в сонном забытьи, сидели вокруг стола. И так сильно захотел Хабиб есть, что помыслил утолить голод сыром. Но тут же подумал, что для этого нужно будет привстать, а что будет, когда его услышат или увидят? И, призвав на помощь свой страх, Хабиб усмирил голод.

Так прошёл день, и прошёл вечер. Мягким светом осветилась комната: кажется, зажгли свечу внизу на столе.

Мучительно болело всё тело у Хабиба от неподвижного лежания, но не смел он пошевелиться, потому что сильнее боли была опасность. И вот услыхал измученный бедный Хабиб, как дядя Али со стуком закрыл ворота караван-сарая, и сказал сам себе: «полночь».

Полночь! В этот миг как будто огненный ветер прошёл по комнате, так что-то вспыхнуло и затрещало! Испуганно выглянул Хабиб за край своей балки, и от ужаса онемел. Да, было здесь от чего испугаться!

Заполнил комнату чёрный дым, и свет свечи на столе едва просвечивал сквозь этот дым слабым пятнышком. Чёрные клубы медленно становились серыми, поднимались и вылетали через чердачное окно. И вот комната очистилась настолько, что смог разглядеть Хабиб странных гостей, но – о Аллах! – что же сделалось с ними?!

Кожа старухи стала грубой и растрескалась, как кора дерева. Колкая щетина торчала вместо бровей, и белые глаза смотрели безумно.

Грустный и скромный юноша превратился в карлика с лысой макушкой, огромным животом и кривыми ногами.

Но страшнее ужасных гостей изменился их пёс. На передних лапах у него вытянулись совершено человеческие пальцы, а на задних выросли длинные чёрные когти. Пегая шерсть на загривке отросла и свалялась в косицу, на конце которой задребезжал надтреснутый старый глиняный колокольчик. Пасть раздалась, стала большой, как сундук, и блеснули в ней железные зубы. Раскрытый же глаз его переместился в центр лба и стал единственным оком. И этот невиданный, невероятный собачий циклоп раскрыл пасть и хрипло проговорил:

– Отцепи колокольчик! Отцепи колокольчик!

Тогда старуха взглянула на него белыми своими глазами и ответила:

– Отцеплю, когда закончится твоё рабство!

– Ой мне плохо с ним, ой мне плохо! – заскулил собачий циклоп. – Он мне подкрадываться мешает!

– Как смеешь спорить со мной, раб?! – злобно прошипела старуха.

И, протянув над столом костлявую руку, шлёпнула циклопа между ушей. И казалось – легко шлёпнула, едва коснулась, но тяжело дёрнулась чудовищная голова, и звонко клацнули железные зубы.

Тогда рассмеялся карлик скрипучим смехом, и тоже хлопнул по уродливой голове. Заскулил тогда циклоп, сжался, положил свою длинную тяжёлую морду на лапы и смолк.

– Устал я! – заявил карлик старухе. – Так долго идём в этот город!

– Почти пришли! – сладким голосом заговорила старуха. – Завтра уже мы отыщем дом кади Гафура.

– А зачем нам искать дом этого кади? – проскрипел карлик.

– Чтобы встретиться с его служанкой Айгюль, – мечтательно закатила белые глаза оскалившая в улыбке кривые зубы старуха.

– А зачем нам эта Айгюль? – продолжал скрипеть карлик.

– Чтобы ты женился на ней! – раскрыв глаза, зловеще проговорила старуха, и растопыренными пальцами рассекла над столом воздух.

Карлик в недоумении схватился за свой синий, как баклажан, толстый нос и протянул гнусаво:

– Совсем с ума сошла – женить меня на служанке…

– Услышь же страшную тайну! – снова взлетели над столом коричневые скрюченные пальцы. – Узнай же её, о мой красавец Гжамун, ибо это тайна – твоя!

Отпустил тогда свой нос Гжамун, мерзкий карлик, и выпучил на старуху глаза, наполненные жадненьким любопытством.

– Мы придём в дом кади Гафура, – заговорила, негромко завывая, старуха, – и пока не настанет ночь, скажем, что я – его тётка Зейнаб, которую он… хи-хи-хи… уже очень давно не видел, и которая… хи-хи-хи… умерла недавно. Мы покажем ему, что у нас есть золото, а что важнее всего для любого кади, если не золото! Перед полуночью мы укроемся в комнатах, а утром, переждав превращение, мы выйдем, и в этот же день Айгюль станет твой женою, ибо не знает Гафур, что вовсе она не служанка.

Молчал, изнывая от любопытства, Гжамун, и не скулил, прижмурив единственный глаз, собачий циклоп, и, едва дыша, слушал, лёжа на своей балке, Хабиб.

– Тринадцать лет назад – возвысила голос старуха, и зазвенело в её голосе злобное ликованье, – я выкрала маленькую Айгюль из дома её отца в Багдаде!

– Кто же её отец? – дрожа от волнения, спросил Гжамун, мерзкий карлик.

И тогда старуха взмахнула руками и выкрикнула:

– Её отец – Мамед-паша!

Тогда Гжамун сполз со стула и, мелькая кривыми ногами, и волоча по полу свой жирный живот, забегал по комнате. И вот он остановился, повернулся к старухе и недоверчиво проговорил:

– Так значит, я женюсь на принцессе?!

– Принцессой она окажется потом, – хитро прищурила белый глаз злая старуха. – Когда я расскажу Мамеду-паше о том, что мне открыл… хи-хи-хи… перед смертью один разбойник, которого я лечила. Когда я покажу Мамеду-паше расшитое золотом алое одеяльце, в которое была завёрнута крошка Айгюль. И потом он сам, прибыв в дом кади Гафура, увидит за ушком Айгюль маленькое родимое пятнышко, точно такое, как у него самого.

И старуха, запустив руку в узел, выложила на стол полыхнувшее, словно алый цветок, чудесное атласное одеяльце.

– Тогда я, – хищно ухмыльнулся Гжамун, – как муж Айгюль перееду в Багдад! И стану наследником Мамеда-паши! И стану владеть его золотом!

– Какие пустяки, – вдруг ворчливо отозвался циклоп, – золото Мамеда-паши! У вас несчётные холмы золота, в пещере горы Аль-Дарун…

Вдруг старуха метнула над столом свою костлявую руку и что было силы ударила циклопа между ушей. Взвизгнул от боли собачий циклоп и отпрыгнул от столика.

– Не смей произносить вслух название этой горы! – злобно прошипела старуха.

Потом она, посмотрев на карлика, произнесла:

– В одном наш пёс-слуга прав. Не только золото составляет счастье под этим небом. И не только жена-принцесса. Не в том счастье, чтобы тебе кланялись и крестьяне, и воины, и все кади Багдада, и капы-ага, главный привратник дворца, и бостанджи-бей, начальник стражи, и нишанджи-бей, хранитель печати. А в том, чтобы вернуться к гномам горы с земной, настоящей принцессой!

– Я сделаю так! – брызнув слюной, азартно воскликнул Гжамун…

И вдруг замерли старуха и карлик. Замерли и замолчали. Потому что раздался во дворе горестный крик:

– О где ты, Хабиб! Не могу найти тебя ни во дворе, ни в сараях, ни в доме!

Проворно, как мыши, и тихо, как совы, приблизились к двери старуха и карлик. Подскочил к ним собачий циклоп, и также встал возле надёжно запертой двери. И все трое приникли ушами и стали слушать.

Словно молот грохотало сердце в груди у Хабиба! Словно поток ледяной воды, окатил его дикий страх! Потому что решил Хабиб сделать невиданное.

Он лёг поперёк балки и свесил вниз ноги. Потом, вцепившись руками в край балки, спустил ноги до скамьи. И, полуслепой от ужаса, тихо ступая за спинами страшных гостей, дошёл до стола.

– Или упал ты с лестницы и ударился головой в камень?! – продолжал кричать во дворе дядя Али. – Или ты наступил на змею и, ею ужаленный, лежишь в беспамятстве, умирая?!

Схватил со стола Хабиб атласное маленькое одеяло, смял его и втиснул в сверкающий волшебный казан. Потом повесил казан себе на шею и, шмыгнув к скамье, встал на неё и залез обратно на балку. Но, когда подтягивался Хабиб, казан зацепился и гулко звякнул о дерево.

Сел Хабиб верхом на балке и замер, выпучив глаза от безумного страха. А снизу на него смотрели, раскрыв рты, старуха, карлик и собачий циклоп.

– Держи-и-и!! – истошно завопила старуха, и глаза её сделались красными.

– Хвата-а-ай!! – завопил карлик.

И тогда ужасно высоко прыгнул собачий циклоп, так что почти достал железными зубами Хабибовы пятки. Быстро подтянул Хабиб ноги и сел на балке на корточки. Потом, изо всех сил стараясь не спешить, выпрямился и пошёл по балке в сторону чердачного окна. Вылез Хабиб на крышу и, ступив на черепицу, оглянулся. Но лучше бы он не оглядывался!

Подбежал и плюхнулся жирным животом на скамью отвратительный карлик. А сверху на него бросилась, бешено сверкая глазами, старуха. И, встав на них, дотянулся до балки собачий циклоп человеческими руками, и одним махом вспрыгнул наверх!

– Догони! – глядя на Хабиба и дрожа от ненависти, приказал старуха циклопу.

И едва успел Хабиб сделать шаг в сторону, как циклоп вылез через окно. Осветил в этот миг циклопа свет луны, и увидел Хабиб, как он силён и ужасен. Жуткую смерть обещали кривые чёрные когти и блестящие железные зубы. И было ли что-то на свете, что могло бы спасти бедного Хабиба?

О да! Едва ступил циклоп своими чёрными когтями на крышу, как заскользили они по черепице, словно по льду, и пронёсся он, размахивая ужасными руками, до края крыши, и канул вниз. Тогда повернулся Хабиб и, задыхаясь от непосильных переживаний, побежал, освещаемый луной, прочь от циклопа. У самого края крыши остановился он, и произнёс: «О Аллах!» – и прыгнул в чёрную темноту.

Он больно ударился пятками о твёрдую землю, и присел, и висящий на шее казан звякнул о камешек.

И вот, пересилив боль в пятках, распрямился Хабиб и побежал по освещаемой луной дороге в сторону города, считавшегося священным.

Но куда убежишь от чудовища ночью в пустынной равнине? Очень скоро услышал Хабиб за спиной ужасные звуки. Он обернулся и похолодел. Совсем близко был от него собачий циклоп! Очень быстро бежал он, вытянувшись, как человек, и когти на ногах его выбрасывали вырванные из твёрдой дороги крупные комья каменистой земли.

Как вспугнутый волком зайчонок отчаянно вскрикнул Хабиб и, развернувшись, помчался, что было сил. Но ещё больше взметнулось в нём отчаяние через минуту, потому что закрыла луну чёрная туча, и пала не землю непроницаемая темнота. Побрёл, спотыкаясь, Хабиб, и было слышно, как циклоп, принюхиваясь, по запаху отыскивает его!

И вдруг перед самым лицом Хабиба что-то качнуло воздух, и тут же послышался призывный крик невидимого скворца.

Отчаянно рванулся Хабиб, и звонко закричал в отдаленье скворец, указывая дорогу. Смело побежал Хабиб на этот крик в непроницаемой темноте, и злобно завыл за спиной начавший отставать страшный охотник.

И вот тучу отогнал ветер, и снова равнина осветилась бледным призрачным светом. Тогда увидел Хабиб летящего перед ним скворца с одной лапкой.

Но скворец вёл беглеца не к городу, где можно было укрыться у стражников, а в сторону! Однако Хабиб доверился спасительной птице, и бежал за ней, не оглядываясь.

О, как возликовал он, когда увидел, что скворец привёл его к высокому старому дереву! Цепляясь за трещины в коре, полез Хабиб вверх, и, когда собачий циклоп примчался, он уже сидел на самом нижнем суку.

Цепляясь когтями и человечьими пальцами, циклоп тоже полез вверх. Но когда он почти поднялся до нижней ветви, перед самым глазом его метнулся однолапый скворец. Тогда циклоп махнул рукой, пытаясь схватить безстрашную птицу, и не схватил. А Хабиб в этот миг размахнулся – и ударил казаном по второй руке, и циклоп, злобно воя, полетел и грохнулся оземь.

Но, отлежавшись немного, он встал и снова упрямо полез на дерево. И снова сбросили его Хабиб и скворец. И долго так тянулась эта маленькая ужасная битва.

Но вот первый луч Солнца осветил небо! И в этот миг охватился циклоп чадным пламенем, и превратился в худого одноглазого пса. Радостным криком возвестил скворец, что они победили, и полетел прочь. Сквозь благодарные слёзы посмотрел ему вслед Хабиб, и вздохнул со сладостным облегчением.

Многое в этом мире теряет злую силу при свете Солнца. Повернулся совсем неопасный теперь уже пёс, и поплёлся назад, к карлику и старухе. Хабиб слез с дерева, поправил втиснутое в казан атласное одеяльце, и пошёл в сторону города, потому что твёрдо решил спасти принцессу Айгюль от колдуньи.

И думал Хабиб, что спокойно и мирно дойдёт до города, но быстрого и беззаботного путешествия не получилось.

Едва отошёл Хабиб от дерева, как услыхал жалобный стон. Испуганно оглянулся Хабиб, и понял, что стон раздаётся из-за желтеющего неподалёку бархана. А стон повторился, и стало понятным, что здесь кто-то в беде, а раз так, то следует оказать ему помощь. Но вдруг ужас сковал бедного Хабиба: что если это коварная ловушка, и притаились за песчаным барханом колдунья и карлик, прокравшиеся сюда ночью? «Скорее в город!» – сказал себе Хабиб. Но тут стон послышался снова. «Ну а если там действительно умирающий человек? – снова сказал себе Хабиб. – Может ли правоверный уйти, не оказав помощь?» И стоял Хабиб неподвижно, мучительно выбирая между страхом и долгом.

Наконец, принял он непростое решение, и обречённо побрёл к бархану. И вдруг принеслась к нему спасительная мысль! «Если настало утро, и превратился собачий циклоп обратно в одноглазого пса, то и колдунья и карлик тогда – просто юноша и старуха!» Быстро взбежал он на бархан – и увидел, что на песке между колючками лежит незнакомый ему человек. И этот человек, услыхав шаги, вздрогнул и застонал в сильном испуге.

– Мир тебе! – крикнул ему Хабиб. – Не бойся меня!

– Кто ты?! – дрожа от страха, спросил человек.

– Путник, следующий в священный город, – ответил Хабиб.

Тогда человек приподнялся на локте и сказал:

– Покажи ноги!

Удивился Хабиб, но послушно поднял и показал лежащему одну босую ногу, и потом вторую.

– Скорее ложись на песок! – закричал тогда человек, – чтобы тебя не было видно! Здесь ходит ужасный дэв!

– Как ты узнал? – быстро спросил Хабиб, торопливо оглядываясь.

– Я ловец скорпионов, – ответил человек, – и с детства прекрасно читаю песок. Тут неподалёку я увидел следы огромных когтей!

Облегчённо вздохнул Хабиб, а вслух сказал:

– Не бойся. Я сражался с этим дэвом, сидя на дереве, и прогнал его. Вернее, его прогнал свет солнца, потому что дэвы выходят на поверхность земли только ночью.

– Да хранит тебя Аллах, добрый юноша, – с огромным облегчением произнёс человек и встал на ноги.

И вдруг задрожал и воскликнул:

– Чёрный скорпион! Чёрный скорпион!

Быстро достал он горшочек с кукурузной пробкой, бамбуковую палочку, расщепленную на одном конце, и побежал по бархану. Поспешил за ним и Хабиб, и увидел, как человек бамбуковой палочкой ловко ущипнул большого чёрного скорпиона, а потом опустил его в горшочек.

– Лекари в городе хорошие деньги дают за яд чёрного скорпиона! – радостно сказал человек и плотно вдавил в горшочек кукурузную пробку, и вставил в отверстие в этой пробке бамбуковую палочку.

А Хабиб с высоты бархана с ужасом вдруг увидел, как в отдалении медленно идут к городу юноша, пёс и старуха. А ловец скорпионов не видел их, потому что смотрел на Хабиба. Смахнув набежавшие слёзы, он протянул Хабибу горшочек и произнёс:

– Скромный подарок тебе за то, что прогнал дэва!

Хабиб взял горшочек и, поклонившись, ответил:

– Поспеши, добрый человек, по следам дэва, и они приведут тебя к караван-сараю. Там ты встретишь моего дядю Али. Скажи ему, что я, волею Аллаха, жив и здоров, и теперь направляюсь в город, чтобы предупредить о дэве кади.

Ловец скорпионов глубоко поклонился и пошёл к караван-сараю, читая песок, на котором оставили свои следы когти. Хабиб также поклонился ему, а потом повернулся и что было силы побежал к городу, считавшемуся священным, стараясь опередить карлика, пса и колдунью.

Глава 4

Шкафчик с невероятным

Словно ребёнок, сидел я за столом, не в силах выйти из волшебного оцепенения. Впервые в сказке я встретил, чтобы герой был так прекрасен и добр, а его враги так злы и ужасны. О, как хочется, чтобы Эвелин читала ещё! Как хочется поскорее узнать, что было дальше!

Тайная дверь

А Эвелин, смолкнув, отложила в сторону стопку желтоватых листов.

– Дальше, дальше! – тихим, умоляющим голоском произнесла Ксанфия. – Что было дальше?

И тотчас все малыши заёрзали на лавке и стульях. Кто-то шумно вздохнул. Я быстро поднял руку и, останавливая нарастающий шум, громко сказал:

– Самому не терпится узнать, что было дальше. Но мы сможем это узнать только вечером.

– П-чему? – горестной мышкой пискнула Ксанфия.

– Подчиняясь зову событий, – улыбнулся я ей. – Во-первых, скоро вы все захотите есть («Я уже хочу», – угрюмо сказал горбун Гобо). – А ещё приедут наши гости с тяжёлыми стволами деревьев, очень уставшие, и их тоже будет донимать голод. Так что дамам придётся заняться приготовленьем обеда.

– Пит! – вдруг закричал Чарли. – Пит умеет читать! Пусть он нам дальше читает!

– А Пит, – я взглянул на их временного предводителя, – поведёт вас в цейхгауз.

– Зачем? – тут же спросил Чарли.

– Закопать разрытые нами ямы, чтобы можно было брёвна сгружать.

– А вы, добренький мистер Том? – просительно произнесла Грэта, добавив в голос мёда и патоки.

– А мы будем развязывать понемногу фуражный воз и заносить сюда продукты, чтобы было из чего готовить обед. А вот вечером мы зажжём в камине огонь, всем нарежем хлеб, окорок, усядемся тихо и будем слушать.

Маленький муравейник, оживлённо перешёптываясь, полез из-за стола.

Когда мальчишки ушли, мы с Носатым и Таем сняли парусину с фуражного воза и стали перемещать провизию. Корзины с сыром и окороком Носатый вносил в зал, это было понятно. Но вот что делать с птицей и сырым мясом? И я спросил у Тая:

– Ты ледник где-нибудь видел?

Он припоминающее всмотрелся вдаль и сказал:

– Ледник быть должен. Кажется, на чертеже видел, мастер.

Тогда мы вошли в залу, и я попросил у Эвелин чертёж замка, сшитый в одну книгу вместе с купчей и земельными планами. Она вынесла его, сходив на женскую половину, за ширмы. Мы развернули бумаги на углу стола и всмотрелись.

– Вот здесь, – показал Тай. – Возле места, где готовят еду. Для склада оружия место мало. Для склада продуктов подходит. Ледник, мастер.

Место, указанное им, было совсем рядом, но входа в него я не видел. Всмотревшись в план, я не без удивленья спросил:

– Но здесь, на чертеже, кажется, указана дверь?

Тай взглянул и сказал:

– Да, мастер. Указана.

Это место было в стене, противоположной от стола, и на удалении от камина. Мы уставились удивлёнными взглядами в эту стену. Белая штукатурка, никакой двери. В эту минуту в залу в очередной раз вошёл Носатый, поставил на стол корзину и стал вынимать из неё кольца пронзительно запахшей чесноком колбасы.

– А ну-ка, братец, – поманил я его, – неси топор.

Носатый, удивлённо мигнув, не стал переспрашивать, а быстро принёс топор, лежавший рядом с ним, в дровах возле камина. Эвелин, Власта и помогавшие им девочки оставили своё занятие, смолкли и стали смотреть. Я подошёл к стене, и Тай подошёл тоже, держа в руке перегнутый чертёж. Я сверился с чертежом ещё раз, выбрал место – и с силой ударил обухом топора. Упал небольшой пласт штукатурки и открылась лёгкая, на одной лишь глине кирпичная кладка. Один кирпич сдвинулся с места и едва не выпал по ту сторону стенки. Тогда азартно и быстро я нанёс десяток ударов и пробил в половину своего роста дыру.

– Дверь! – сказал Тай, сунув голову в облачко известковой пыли.

Я отдал ему топор и он за минуту вынул скрывавшиеся под штукатуркой кирпичи.

Открылся дверной проём, не очень широкий, в ярд с небольшим. И в этом проёме, действительно, виднелась изумительно красивая, резного красного дерева дверь. Она была поставлена бывшими владельцами, очевидно, недавно, в «мирные» относительно времена. А распахнув её и шагнув дальше, сквозь толщу стены, на два ярда, я увидел и старую дверь, из почерневшего от времени дуба, с изъеденной ржавчиной железной оковкой. Она была открыта и отведена вдоль стены. Тёмный коридор уходил вдаль, а справа, разрезая каменный массив, взлетали вверх ступени круглой каменной лестницы. Закручена лестница была стандартно, по часовой стрелке, то есть широким радиусом на левую руку, в которой весьма неудобно держать меч. (А вот защитник при нападении на замок, отступая наверх, широкий радиус имел как раз на правой руке, и перед нападающим – при работе мечом – у него было сильное преимущество.)

Я взглянул на Эвелин и попросил:

– Свечу.

Она кивнула и отошла. А Тай подошёл к лестнице и стал неторопливо шагать по каменным ступеням – вверх, вверх… Эвелин принесла зажжённую свечу и, освещая темноту слабым мерцающим светом, я двинулся в глубину коридора. Ну что. Вот слева дверца в небольшое подземелье – ледник (я открыл её, глянул на уходящие вниз ступени, закрыл.) А дальше – обычный, широкий, с округлыми каменными сводами над головой оружейный цейхгауз. Я прошёл шагов двадцать, спотыкаясь о пыльный хлам. Здесь коридор заметно поворачивал вправо, и я дошагал до тупика, всю торцевую стену которого занимали широкие массивные полки. Все они были заняты, и я наугад вытянул надрубленный рыцарский щит.

С этим щитом вернулся ко входу. Здесь, освещаемые светом залы, стояли Эвелин, Власта, а между ними, ухватившись за их платья, глазели на меня широко распахнутыми угольками круглолицая румяная, в кудряшках, Омелия, худенькая длинная Грэта, Ксанфия с алым от волнения личиком и Файна, со слегка оттопыренными ушками и вздёрнутым носиком. За их спинами переминался с ноги на ногу Носатый, и я протянул ему щит. Дамы поспешно расступились и стали смотреть, а он, приняв, показывал им полутораярдовый треугольник, набранный из дощечек тёмного дуба, обтянутых сгнившей кожей, которая едва держалась на частых железных клёпках, кованых в шип.

Дробно топая, спустился сверху Тай.

– Нет ловушек, – сказал он негромко. И добавил: – Светло, красиво.

Тогда я передал ему свечу, кивнул в сторону ледника и, пригласив жестом дам, пошёл вверх. Да, на втором этаже действительно было светло: слева, на сколько хватало взгляда, ровной строчкой светились вырезанные в западной стене узкие стрельницы. Я выглянул в ближнюю и увидел верхнюю кромку замковой стены, по которой шёл ночью на нежданную встречу со своей Тенью. Справа от меня тянулся длинный простенок, в котором виднелись дверные проёмы – не совпадающие с проёмами стрельниц. Это верно: стрела или камень, влетев в бойницу, не должны попасть в комнату!

И вот я осмотрел пару комнат. Добротная солдатская мебель. Столы, шкафы, кровати. Незатейливые, тяжёлые, из долговечного английского дуба. Окна, глядящие во двор, на «главную площадь» замка. И – в противоположной стене – тоже двери, ведущие на открытую, выложенную вдоль стены, каменную лестницу. Слева и справа, двумя крыльями, лестница эта сбегала на мощёный тёсаной брусчаткой плац «главной площади». Кроме всего, здесь стояли небольшие железные печи, набранные из толстых кованных листов.

Поднялись дамы и девочки, и, оживлённо переговариваясь, стали осторожно (они скрипели) открывать тяжёлые двери и осматривать комнаты бывшего замкового гарнизона. А я вернулся к началу коридора и по всё той же круглой лестнице поднялся на третий этаж.

Да, и здесь слева были бойницы, но в гораздо меньшем количестве. И комнаты здесь были другие! С такими же, как спрятанная под кирпичной кладкой, резными дверями из красного дерева, обставленные изумительной, лакированной, дорогой мебелью. Нет, неспроста был замурован вход в этот огромный барбакан[4]!

И это были не комнаты даже, а полноценные апартаменты. Сразу за дверью – гостиная с камином, с огромным окном на внутренний двор (кстати сказать, на юго-восток). Из гостиной вправо – арка и дверь в столовую и кухню с плитой. Даже дрова лежат в дровянике! (Два окна на юго-восток). Из гостиной влево – арка и дверь в двойную комнату: слева – ванная с туалетом (лавки, керамический пол, огромный медный котёл для воды), справа – гардеробная, и довольно большая (одно окно на юго-восток). Двумя руками дотянувшись и одновременно толкнув, чтобы захлопнуть, двери гардеробной и ванной, я прошёл дальше – и замер. Кабинет! Письменный стол, шкафы с книгами!!! (Окно на юго-восток). И дальше, пройдя сквозь кабинет, я увидел спальню. Она была полностью обставлена разнообразнейшей мебелью, даже перевёрнутые вверх ступнями деревянные ноги для сушки чулок стояли перед кирпичным камином. Два окна на юго-восток (я для того с подробностью упоминаю окна, чтобы хоть как-нибудь передать слоистое море солнечного света, неподвижные волны которого заполнили эти огромные жилые пространства.)

Вернувшись к резной двери, я обнаружил в замочной скважине старинный тяжёлый ключ. Проверил замок. Легко работает, хорошо смазан. И тут из круглого барабана лестницы вышла Эвелин.

– Иди скорее! – взволнованно прошептал я ей.

И, взяв за руку, повёл показывать лаковый узорный паркет, портьеры из крашеной шерсти, шёлковые занавеси, большую, квадратной формы кровать с алым атласным пологом, дамский столик с зеркалом, пустой, громадный, пахнущий воском шкаф для белья, ковры на стенах, ковры на полу, бюро с бумагой, перьями и склянкой давно засохших чернил, притаившиеся в углах диванчики и оттоманки, торжественный, хотя и не очень большой стол в гостиной, восемь стульев, задвинутых сиденьями под него, узкую печь, облицованную изразцами, в спальне, а также дверцу из кабинета, ведущую на открытую лестницу вдоль внутренней стены, глядящей во двор.

Взявшись за руки, взволнованно дыша, мы вышли в коридор и осмотрели ещё один такой апартамент, а потом и ещё. Все три были полностью меблированы, и, судя по узости круглой лестницы, мебель изготавливалась и собиралась прямо здесь. Оттого, очевидно, её не забрал последний владелец!

Дальше коридор протекал сквозь высокую арку – и, войдя в эту арку, мы увидели пустой оружейный цейхгауз. Это был верхний этаж восьмиугольной северной башни. В диаметре шагов двадцать пять – тридцать, без потолка, с кровлей шатром, с невероятно мощными балками по кругу кровли, с восемью окнами. На полу здесь был не паркет, а длинный, гладко строганный брус. У стен кое-где стояли планширы с ржавыми копьями и протазанами. Была ещё прилепленная к стене кирпичная коробка, шага три на четыре, очевидно – крюйт-камера, в которой валялся расколотый приклад аркебузы.

– Танцева…

– Танцевальный зал! – одновременно произнесли мы и, взглянув друг другу в глаза, рассмеялись.

О, мы ещё не знали тогда, насколько нужной и важной окажется в скором времени эта лёгкая мысль.

И вот мы вернулись в ближайший к восьмиугольнику апартамент. В спальне здесь было меньше, в сравнении с первым, роскошных тканей. Бегло отметив это, мы прошли в кабинет. И кабинет был не столь обильно наполнен, как в ближнем к лестнице апартаменте. Книг, например, здесь не было вообще. Пустые полки за стеклянными дверцами, и – тук!! – дёрнулся предчувствием азартной охоты удар моего сердца. Любезный читатель! Окинь кабинет как бы моим взором! Дверцы всех остеклённых шкафов были полуоткрыты. А вот два высоких, от пола до потолка, узких шкафа, на двух боках от окна, стояли закрытыми наглухо, как шинель у чиновника в лютую стужу. Дверцы их, набранные из пластин красного дерева, были плотно вдавлены в свои гнёзда.

Тук!!

Массивные накладки из воронёного железа чернели узкими замочными скважинами.

Тук!! Тук!!

Пятнышки закаменевшей пыли предательски указывали, где в спешке было пролито масло, когда торопливо, обильно смазывались замки.

– История повторяется, – сказал я с тем хищным азартом, который хорошо знаком всем кладоискателям.

– Что, милый? – не понимая, но ответно улыбаясь моей улыбке, спросила Эвелин.

– Помнишь наш лагерь на острове Корвин? – сделав голос таинственным, спросил я её.

– Да, милый. Хорошо помню.

– Когда я уплыл после ссоры со Стивом на «Дукат», я вот так же стоял в каюте перед запертым капитанским столом. А потом вдруг просто подошёл к платяному шкафу, заглянул в него, и из кармана висевшего там камзола вынул связку ключей. И, отперев стол, нашёл еду и оружие.

Не сговариваясь, мы одновременно, медленно перевели взгляды на стоящий в углу чёрный, глухой, с массивной и затейливой инкрустацией платяной шкаф. С осторожной грацией лани, предавшейся неодолимому любопытству, Эвелин подошла к шкафу, взялась за длинную, почти на треть створки вертикальную ручку и, потянув, медленно отвела створку к стене. Тихим шёпотом поприветствовали её хорошо смазанные петли. Она взглянула в шкаф, потом перевела взгляд на меня. Большие бархатные глаза её широко раскрылись. Полуоткрытые губы в один миг обметало жаром. На скулы выпрыгнул и засветился румянец. Подняв руку, она сняла с траверсы и, держа за крючок планки, вытянула на свет плечики с висящим на них камзолом. Добротный, из отличного сукна, парадный когда-то камзол имел, опять же когда-то, золотые или серебряные пуговицы, которые в данный момент были срезаны. Словно пеньки на обновлённой садовой аллее, ровной строчкой топорщились короткие пучки ниток. Я подошёл и, глядя в любимые бархатные звёзды, так же полуоткрыв губы, запустил обе руки в плотные суконные щели карманов. И увидел, как жена моя, милая, близкая, отражая, как зеркало, моё лицо, плотно сжимает губы, с невыразимым волнением сдвигает домиком бровки…

И медленным движением фокусника я достал и поместил в воздухе перед нашими лицами кольцо с двумя короткими тонкими ключиками.

– О, что же там будет? – прошептала Эвелин, направив лучики своих глаз в красные планширы плотно запертых створок.

– Карбункулы, аметисты, смарагды, – взволнованной скороговоркой сказал я и медленно, тишайше ступая, стал подкрадываться к глядящим на меня весьма недружелюбно шкафам.

За моей спиной звякнул крючок торопливо наброшенных на траверсу плечиков. Эвелин, ступая так же неслышно, – я лишь по жаркому дыханию слышал её, – подошла и остановилась. Я вставил в скважину ключик. Клац… Клац… Ничего. Торопливо поменяв ключ, я повернул…

Щёлк. Скрип. Скри-ип-скрип-скрип-ип…

Дай мне миллион фунтов стерлингов и фору в миллион вариантов, я ни за что не предположил бы увидеть в шкафчике то, что открылось нам с Эвелин.

А ты, любезный читатель, не желаешь ли отложить на секундочку книгу и наскоро погадать – чем может быть заполнен высокий и узкий шкафчик в давно покинутом кабинете замка, проданного потомками трудолюбивых владельцев, возжелавшими голых денег вместо добротных стен, балюстрад, ротонд, альковов, арок, балкончиков, переходов…

Если желаешь, – отводи поскорее глаза и мечтай, потому что я немедленно повествую о том, что увидели в невероятном шкафу Том и Эвелин.

Это было похоже на гипертрофированную клавиатуру фантастического клавесина. Тонкие полочки были устроены так часто, что расстояние между ними образовалось едва ли в пол-локтя. И эти пол-локтя, от правой стенки до левой, плотно набиты почти золотыми, цвета слоновой кости, матово поблёскивающими клавишами – обрезанными за кромками сегментов стволами бамбука. Строго подобранными по длине, покрытыми лаком. И представь, любезный читатель, в какое изумительное панно соткались эти шпалеры из вертикально выставленных на полочках кусков бамбука, если каждый из них сверкал наклеенной полоской из цветной, очень яркой бумаги. Красные, синие, зелёные, жёлтые, коричневые, золотистые, фиолетовые, белые ярлычки.

Неуверенно протянув руку, я взял один. Перемычки сегментов плотно закрывали торцы бамбуковых цилиндров. Я качнул в воздухе. Мягкий и весомый шлепок внутри бамбуковой трубки. «Ага».

Секунду подумав, я крепко сжал концы цилиндра и крутнул их в разные стороны. Тихо щёлкнул, лопаясь, цветной ярлычок, и короткий край, выточенный на токарном станке на манер втулки, вышел из основного цилиндра. Я медленно протянул его Эвелин, положил в торопливо подставленную, трогательным ковшичком, на детский манер сложенную ладошку. Развернул плоско свою ладонь, перевернул над нею цилиндр…

С мягким шуршанием скользнув из тёмного жерлица, в ладонь мне ткнулась тугая коричневая сигара. Ударил по комнате резкий, неанглийский, неведомый аромат.

– Что это такое? – одними губами спросила Эвелин.

– Табак…

– Табак?!

– Да. Только не матросский, составленный из «лапши» и обрезков. А скрученный из больших целых листьев. Как правило, из дорогих, лучших сортов. Королевский табак.

– Дорогих? – с удивлением спросила Эвелин.

Я передал ей цилиндр, сигару и негромко ответил:

– Пара таких скруток по стоимости равна добротному пистолету.

И, оставив её удивляться, подошёл ко второму шкафу. Отомкнул замок, отворил тоненько провизжавшую дверцу.

– Пятьдесят! – послышалось восклицание Эвелин.

– Что? – я с готовностью посмотрел на неё.

– На одной полочке их пятьдесят!

Я кивнул:

– В этом шкафу – то же самое!

О, хотя и не очень. На одной из средних полок обнаружилась громоздкая, причудливая шкатулка. Я изъял её, отнёс и поставил на стол. Массивная, в зигзаг кованая рукоять вращала большую передаточную шестерню, которая в свою очередь вращала малую. И малая, вращаясь в сопоставлении с разницей диаметров стремительно, вращала стальное, с насечками, колесо. А оно скользило по неподвижно закреплённому булыжнику маслянисто-коричневого цвета: кремню. Я взялся и с силой двинул ручку. Колесо взвыло и вынесло из кремня длинный сноп искр. С шипением искры вошли в хлопковый, набитый угольной пылью фитиль. Он вспыхнул. И я, взяв у Эвелин сигару, пыхнув пяток раз, раскурил. Повернул кивающий на коротком коромыслице колпачок, который загасил фитиль.

Выпрямился. И, закрыв глаза, набрал полный рот вкуснейшего дыма. Мгновение подержав, открыл глаза и произнёс:

– Пхоффф!

Светло-синий клуб вылетел и рассеялся в столбах солнечного света. Сладкая судорога прошла по лицу. Эвелин, глядя на меня с изумлённой улыбкой, спросила:

– Это действительно так приятно?

Я торжественно развернул и подал ей сигару. Таинственным, заговорщицким тоном сказал:

– Только не вдыхай! Втяни несильно, как молоко сквозь соломинку, почувствуй вкус, и… Дальше ты видела.

С затаённым азартом Эвелин взяла такую невиданную, загадочную, такую заморскую сигару и поднесла к губам. Я с острым, до боли, уколом любви увидел её западающие, напряжённо-втянутые щёки.

Высокий, аристократический абрис скул. Жар румянца на них. Пальцами держат сигару точно как я только что. Дети, делящие друг с другом какой-то не очень-то секретный секрет! Сладость объединения хоть и незамысловатой, но тайной.

– Пхоффф!

И точно так же, на миг ассиметрично изломив губы, сладко вздрогнула.

– Что, милая? Хорошо?

– Это… Волшебно!

И тут в отдалении послышались шаги.

– Каблучки, – сказал я.

– Да, – кивнула Эвелин. – Это Власта.

Мы сделали ещё по два пхофффа, и наша гостья показалась в дверном проёме.

– Скорее! – мы приглашающее замахали руками и одновременно, прижимая пальцы к губам, объявили охватывающий нас секрет.

– Ч-что? – спросила Власта, подходя и заранее улыбаясь.

– Мы курим сигару.

– Вы курите сигару?!

– Ну да, да, да!

И ещё раз по пхофффу. Продемонстрировав, передали гостье тугой, быстро нагревшийся свиток заморского табака.

Иноземная красавица, стянув губы и спрятав за ними влажный оскальчик белых, отменно ровных зубов, «как через соломинку молоко», втянула щёки…

– Пхоффф!

– Алле! – воскликнул я, приветственно аплодируя.

– Это что же, табак? – восторженно спросила у Эвелин Власта.

И тут я, коротко поклонившись, быстро пошёл к выходу, поскольку услышал долетевшие от лестницы голоса и шаги. В дверях обернулся, и дамы отправили мне два лучика двух благодарных улыбок, сообщив, что поняли моё безмолвное обещание не допустить в апартамент всех, кто помешал бы их такому неженскому, странному, забавному, невозможному такому занятию.

Выйдя в коридор, я не сдержал отчаянно-широкой улыбки. Алис с Томиком, Луиза с Эдвином и Луис. Увидев меня, Луиза быстро передала Эдвина Луису и, стуча каблучками, как девочка во дворе, помчалась навстречу моим распахнутым объятиям.

– Милорд! – шептала она, и глаза её влажно блистали.

Подошёл Луис, раскрасневшийся, со счастливой улыбкой. Я схватил и крепко пожал его руку. А затем, взяв у Алис Томика, поманил Луиса назад, ко входу на лестницу, а дамам сделал знак поспешить к дальнему апартаменту. И удивлённому взгляду Луиса, пояснил:

– Там Власта и Эвелин совершают занятие, которое решительно предусматривает удаленье детей.

– Вот как? – вскинул брови Луис. – И какое это занятие?

Я небрежно кивнул и как можно равнодушнее произнёс:

– Они курят сигару.

Глеб и Фома

Кивком пригласив Луиса пройти в соседний с дамами апартамент, я вошёл сам. Стараясь ступать плавно, прошёл в спальню, осторожно положил спящего младенца на пространный, заправленный атласным одеялом одр. Луис положил рядом будущего пэра Англии. Отступил на шаг. Улыбнулся. Сказал весело:

– В самом деле сигару? Представляю, в каком они сейчас там восторге.

Я подошёл к окну. С шумом, счастливо вздохнул. Луис встал рядом.

– Если наши дамы после сигары почувствуют вкус к буйству жизни, то они ещё и на лошадях скакать станут.

– Если только Эвелин пожелает – я куплю ей всех лошадей в нашей округе.

– А мы будем сидеть дома и нянчить детей.

Взглянув друг на друга, мы рассмеялись.

Я спросил:

– Луиза попросила приехать, или у тебя дело?

– И дело тоже, – сказал, посерьёзнев, Луис. – Сэр Коривль возжелал уйти на покой.

– Что так? Ведь после того, как мы его ограбили, он должен с новым рвением брать взятки. Чтобы возместить утраченное хотя бы отчасти.

– Отчасти уже возместил. А теперь его сжигает одно лишь желание: спрятать свои часы как можно надёжней. Он присмотрел небольшое поместье и собирает деньги, чтобы его купить.

– Много не хватает?

– Ещё примерно полгода сидения в кресле начальника адмиралтейства. И он нервничает: опасается конкурентов с полной суммой наличных.

– Что за поместье?

– Недалеко от Бристоля, у зерновых полей. Доходное, с водяной мельницей.

На минуту задумавшись, я твёрдо сказал:

– Хорошо. Завтра возьмёшь денег сколько потребуется, и это поместье немедленно купишь. Что ты так удивился? Купишь поместье, на имя командора адмиралтейства сэра Коривля. Может же лорд тайной полиции сделать такой скромный подарок. Объявлюсь в кабинете и протяну купчую. Пусть обрадуется старик.

– Ты хочешь невпрямую возместить ему взятое вами в камине?

– Именно так.

– О, это будет необыкновенный поступок. Коривль никогда в жизни не делал добра безкорыстно. И сам, соответственно, его не получал. Если ему подарят так желаемое им поместье – он дрогнет. Не исключено, что начнёт делаться человеком.

– Сегодня же поговори с Давидом. Возьмите ещё денег, с запасом. Возьмите прошение Коривля об отставке и поезжайте в Лондон. Ты должен вернуться оттуда с назначением себя на его место.

– Исполню старательно, – слегка поклонился Луис. – И добавил: – Вот это и было то дело, с которым приехал.

И тут мы замерли, вслушались, и взглянули друг на друга не пытаясь скрыть счастливого умиления: в коридоре раздавался неторопливый, тихий, дробный грохоток каблучков женских туфель.

– Луиза – это вся моя жизнь, – так доверительно, как никогда в обыденном мужском разговоре, сказал мне Луис.

– О, понимаю.

Вошли дамы, слегка пьяные от табака и от счастья. Алис и Луиза первым делом поспешили к кровати, чтобы убедиться, что малютки их спят. Затем все собрались в гостиной и я представил Власте Луиса.

– Эвелин, – сказал я жене. – Хочу посоветоваться.

(Такая милая была у неё эта особенность – мгновенное появление лёгонького румянца!)

И вот скулы её порозовели, потому что предчувствие того, что сейчас произойдёт, её мгновенно смутило. Оно и произошло: Власта, Алис и Луиза непроизвольно бросили на неё летучие, уважительно-восхищённые взгляды: владелец замка, таинственный обладатель чёрного жемчуга, любимец Фортуны, богач, барон Шервуд при людях спрашивает совета у неё, просто женщины.

– Да, Томас, – сказала она, и теперь уже я был смущён – столько нежной ласки прозвучало в её голосе.

Прерывисто и глубоко вздохнув, я повёл рукой и сообщил:

– Поскольку они (взгляд в сторону тихо посапывающих детей) так мирно здесь спят, то пусть эта спальня и остаётся детской. Из соседнего сейчас с нами кабинета мы вынесем книги, карты, и вообще все лишние предметы, и устроим там будуар. Принесём лучшие кровати, диванчики, ковры, ширмы, портьеры. И в этих двух комнатах с большим простором разместятся Алис и Луиза. Гостиная пусть ею и остаётся, а вот столовая и кухня, когда есть общая, в каминном зале, здесь не нужны. Столы и посуду из тех двух комнат уберём и устроим там девичий будуар, где будет дом для Ксанфии, Омелии, Греты и Файны.

Эвелин подошла и пальцы обеих рук положила мне на сгиб локтя.

– Это прекрасно! – взволнованно сказала она.

– Апартамент с сигарами мы возьмём себе, если не возражаешь. А самый первый от лестницы, с сегодняшнего дня будет гостевым дамским, и сейчас там будет хозяйкой мисс Власта.

– О, благодарю, – сделала лёгкий реверанс наша гостья, – но мне, если можно, хотелось бы пребывать здесь, с детьми и столь приятными для меня дамами.

– Конечно, это вполне понятно что так и будет, и моя Эвелин тоже, не сомневаюсь, большую часть дня будет находится в вашей компании. Но если вам, мисс Власта, нужно будет принять Ярослава, вашего брата, или ещё какое посольство – то у вас должен быть для этого личный апартамент, и вот он у вас есть.

Власта ещё раз присела, и щёки у неё порозовели так же как у Эвелин. Я в ответ как можно учтивее поклонился.

– Итак, – продолжил я, обращаясь к Эвелин, – если ты находишь мои рассуждения полезными, то я сейчас же пришлю Готлиба с рычагом и стамеской. Он откроет двери на лестницу, ведущую во внутренний двор, и Носатый начнёт носить в умывальную комнату воду.

Тихий согласный кивок.

– Покажи им, какие и куда перенести кресла, кровати. И занимайтесь бельём, занавесками и коврами, а мы с Луисом на своё усмотренье приготовим обед.

Стараясь не топать, мы с Луисом прошли к двери, обернулись. Дамы выстроили реверанс. Мы поклонились и вышли.

На лестнице Луис спросил:

– Мисс Власта – та самая, про которую рассказывали матросы «Дуката»? Пленница людоеда, которого ты пробил зелёным мачете?

– Да. Она.

– Какая красавица. И какое страшное приключение.

– А сколько таких красавиц каждый день обрекаются рабству в южных морях! Турки, малабарцы, пираты. Как бы я хотел вычистить с лица земли эту мерзость.

И, остановившись на лестнице, обернулся и добавил:

– И уж если не вычищу всё, то как следует постараюсь. Дай время.

Внизу нам встретился Тай. Прогнувшись в пояснице, он тащил выведенную на живот громадную корзину с окороками. Я непроизвольно передёрнул плечами, представив, сколько весят эти окорока. Жилы на его руках вздулись, но цепкий муравей упрямо и деловито тащил свой груз, и на жёлтом лице его не читалось и тени эмоций. Я бросился и перехватил ивовую, грубого плетения ручку. Луис тотчас подбежал и схватил за вторую. Тай отпустил корзину, отступил на шажок, поклонился и безстрастно сказал:

– Ледник глубоко. Иду показывать, мастер.

За крепкой дверью, ведущей в ледник, на ступеньке стоял зажжённый фонарь. Предусмотрительный японец поднял его и неторопливо, учитывая наши тяжёлые шаги, потопал вниз.

Спустившись под землю ярдов на шесть, мы встретили вторую дверь, собранную на деревянных шипах, без железной оковки. Разумные мастера делали здесь ледник: сырость, неизбежная при медленном таянии льда, давно бы съела всякую ковку. Тай отворил дверь и мы втащили корзину в небольшое помещение с низким овальным потолком. Слева и справа были широкие полки, скорее похожие на столы. На одной из них стоял второй зажжённый фонарь, и мы поместили тяжело ухнувшую корзину на противоположный настил. И Тай отворил ещё одну дверь, за которой открылся неимоверных размеров деревянный сундук. Он был на три четверти заполнен сплавившимся в один огромный блок льдом. Тай достал откуда-то деревянные ковш и ведро, и молча показал Луису, что нужно сделать. Сбоку от сундука виднелся небольшой каменный бассейн, куда медленно, год за годом, скатывалась обтаявшая на ледяном блоке вода.

Луис склонился и проворно начерпал полное ведро, и я, второй рукой прихватив фонарь, понёс его наверх.

Вернувшись, я увидел, что все окорока и куски копчёной свинины разложены на гладко строганной буковой доске вдоль одного бока ледового сундука, а сырое мясо и птица так же на доске выложены вдоль второго. Набрав ещё ведро талой воды, мы поднялись в каминный зал.

– Случится мороз, – сказал мне деловитый японец, – нужно выставлять на ночь на улицу в вёдрах понемногу воды. Как только замёрзнет – нести в ледник. Лёд давно не добавляли.

(Хорошо. Дождёмся мороза).

Я окинул взглядом каминный зал. Пустой, гулкий. Далеко в углу шевелится и потрескивает огонь в огромном камине. Рядом с нами уткнули друг в дружку бока разноцветные ширмы – временная дамская спальня. Длинный стол чисто вымыт, и на нём стоят собранные в кружок какие-то блюда и миски. По каменной стене, снизу вверх, катится едва заметное марево – воздух, нагретый от работающих скрытых печей. Покой. Тишина. Моя собственность. Я вздрогнул от на мгновение охватившей меня сладкой дрожи.

Скрипнула и стала медленно отворяться высокая створка двери, и Готлиб, придерживая её, пропустил перед собой стайку маленьких кухарок. Впереди подскакивала на одной ножке Ксанфия. За ней Файна и Грета несли объёмное деревянное корытце, в котором влажно блестели отмытые в ручье морковь и спаржа. Шествие замыкала важная Омелия, прижимающая к груди горшок с такой же влажной фасолью. Раскрасневшиеся, они с грохотом поместили свою ношу на стол и, повернувшись, уставились на нас весёлыми глазками, наполненными любопытством.

– Есть новости, – сказал я им. – На третьем этаже сейчас оборудуют красивый зал, где будут жить все дамы. Для вас имеются две просторные комнаты, и в каждой комнате – большое окно. Идите и осваивайтесь, а мы позаботимся об обеде.

С загоревшимися личиками птички припустили к так чудесно открывшейся сегодня двери. Омелия, остановившись на ходу, повернулась, быстро сделала книксен и умчалась.

Вошёл Носатый, принёс из фуражного воза очередную корзину. Поставил на стол.

– Есть неотложное дело, Носатый, – сказал я и неожиданно осёкся. Спросил задумчиво: – А как тебя зовут не матросы, а, скажем, родители?

Он удивлённо посмотрел и ответил:

– Иннокентий.

– Странное имя.

– Греческое.

– Не возражаешь, если я буду тебя по имени звать?

– Вполне… пожалуйста, никаких возражений.

Он немного смутился.

– Иннокентий. Есть неотложное дело: подняться на третий этаж и расконопатить и раскрыть окна и двери, какие укажет Эвелин. Потом вдвоём с Готлибом по лестнице внутри двора поднимите туда воду – сколько поместится в котлах в умывальных комнатах. И, сколько бы ни подняли – через два часа заканчивайте: все соберёмся обедать.

Готлиб с Носатым, оживлённо переговариваясь, ушли. Но обещанных мною до обеда двух часов не получилось.

– Пойду повозки встречать, мастер, – вдруг сказал Тай.

– Какие повозки? – не понял я.

– Брёвна везут. Сейчас здесь будут.

И он быстро вышел.

– Откуда он знает? – удивлённо спросил меня Луис.

– Странным образом он чувствует весь замок, – понизив голос, хотя рядом никого не было, пояснил я. И добавил: – А вот времени на приготовленье обеда у нас не-ет…

И мы торопливо прошли к камину.

Здесь висел на крюке один только котёл, вода в котором, готовясь вскипеть, тонко пищала. Но ни спаржу, ни тем более фасоль быстро не приготовить!

– Добавь огня, – попросил я Луиса.

А сам прошёл к столу и быстро снёс крышки с корзин. Найдя то, что искал, взял корзину, вывел её, как Тай окорока, на живот и подтащил к камину. Луис обильно набросал в огонь сухих веток, и вода уже закипала. Тогда я стал вынимать из корзины связки колбас и, отрывая их друг от дружки, бросать в кипящую воду. Сытный чесночный запах ударил из огненной пасти камина. Луис куда-то быстро отошёл. И, не обнажил я ещё дна корзины, – он уже стоял рядом и протягивал мне соль и травы. Тут же полетели в котёл горсть соли, наскоро поломанный и растёртый сноп укропа, три сушёных перца и горсть индийских пряностей. Снова ударила волна вкуснейшего аромата.

– Что же это за чудеса! – послышался вдруг от двери громкий голос. – Словно в кухне у падишаха!

Я наскоро отхлопал с ладоней остатки пряностей, быстро повернулся к Ярославу и мы, приветственно улыбаясь, совершили поклоны.

– Не предполагал, что так быстро приедете, – сказал я ему. – Готовим наскоро.

– Но что это за волшебный такой запах?

– Индийские пряности, – пояснил я. – Горсть бросил для вкуса.

И показал бочонок, привезённый из недавнего плавания. Ярослав всмотрелся, понюхал. Выпрямился и сказал:

– У нас в Москве это продают крохотными щепотками, как лекарство. И за безумные деньги.

– Да? – не очень удивлённо удивился я. – Дарю пять бочонков. Будет чем, когда вернёшься, поторговать.

– Слишком… – растерялся Ярослав, – щедро.

Я взглянул ему в глаза, понизил для весомости голос и сказал:

– У меня их три сотни.

– Тогда… Я помогу тебе выгодно продать их в Москве.

Снова хлопнула дверь и я, наскоро поклонившись, пошёл навстречу к приехавшим. Двое англичан – возницы, и двое русских – высокие, кряжистые, обладатели густых буйных бород. В руках они держали по небольшому бочонку.

– Глеб, – басом, но неподражаемо дружелюбно представился один из них.

– Фома, – представился так же второй.

– Томас, – слегка поклонился я и жестом указал на стол. Гости сели и поставили бочонки перед собой.

– Что там? – поинтересовался я, чтобы определить, будет ли их содержимое созвучно колбасам.

– Солёные грузди, это такие грибы, – сказал Ярослав, сбивая обруч и поднимая крышку.

Теперь настал миг и моего потрясения – до такой степени густой лесной аромат потёк от бочонка.

– Грузди, – сообщил Ярослав, – хрен, укроп, смородиновый лист, соль – вот и всё удовольствие.

И, подцепив двузубой вилкой, протянул мне попробовать. Я с сомнением оглядел скользкое зеленоватое нечто. Снял с этого нечто прилипшую травку. И неуверенно положил в рот. Тут же вскинул голову, выпучил глаза и сглотнул стремительно ударившую слюну. Неправдоподобно, неописуемо вкусно! Слёзы выступили на глазах, когда стал жевать.

– На здравие! – с улыбкой глядя на меня, сказал Ярослав.

И вот, вновь отворилась дверь, и Луис, шедший спиной, и с ним Тай внесли в зал большой плоский камень. Минуя мой отрешённый взгляд, они с тяжким стуком опустили камень на пол возле стола. А затем принесли и поставили на него исходящий паром котёл. И тут пришёл миг моего триумфа. Толстые и ещё более раздавшиеся от варки колбасы, набитые как надо – с чесноком, с перцем, отправились в путешествие по столу, и я с удовольствием увидел лица гостей, когда они наклонились каждый над своим блюдом. Хлеб, соль и палевые мягкие ядра испечённого вчера Робертсоном лука дополнили наши грибы и колбасы. Да, и холодная родниковая вода. Я ел так, что дышал через раз – до того было вкусно. Вспомнился день на Локке, когда, проспав двое суток, я получил на завтрак огромный кусок рыбы. Как и тогда, я не съел свою порцию. Я её сожрал.

Бум! Снова стукнула дверь, и ещё двое возниц сообщили о прибытии двух новых возов с брёвнами. Глеб и Фома, отставив опустевшие блюда, поклонились и вышли. Ярослав стал сбивать обруч со второго бочонка и я, замирая, поинтересовался – что в нём.

– Брусничный морс, – ответил мне он и, не дожидаясь нового вопроса, сказал: – Так называется лесная ягода у нас на Руси: брусника.

И, зачерпнув, подал мне кружку. Я выпил. Вытянул в его сторону палец. Сказал шёпотом:

– Ну, русские умеют поесть!

И тут же, добыв из сундука поднос с Кетцалькоатлем, уставил его груздями, колбасами, хлебом.

– Дамам, – подтвердил я взгляд Ярослава.

Он взял пальцами сквозь ручки несколько кружек, поднял бочонок с морсом и мы пошли сквозь удивившую его дверь, которой утром ещё не было, на третий этаж.

Войдя в средний апартамент, мы никого не застали в гостиной. Все голоса слышались в кабинете и туалетной комнате, и оттуда же летел звук сбрасываемой в гудящий котёл воды. Заговорщицки переглянувшись, мы поставили, наполнив пространство сказочным ароматом, поднос и бочонок на стол, и, не объявляя себя, вышли.

Вышли, спустились на второй этаж. Я провёл Ярослава по комнатам, где теперь могли в полном удобстве поселиться все гости, и мы осмотрели кровати, стулья, железные печи, шкафы.

– Человек пятьдесят можно разместить, – наскоро оценил Ярослав, – а то и больше.

– В комнатах – да, пятьдесят. И в башне, при необходимости, ещё сорок.

– Хотя мне, – признался Ярослав, – больше нравится на мешках с паклей, возле камина.

А вот я был как раз доволен тем, что наши гости теперь будут спать не на тюках с паклей. Двенадцать комнат-близнецов! У дальней стены каждой – наборная, из толстых пластин, железная печь. Труба уходит коленом в кирпичный дымовой канал. Посредине узкий и длинный стол, а по две влево и вправо от него – четыре широких скамьи-кровати. Почти на каждой желтел плетёный из конопляной каболки тюфяк. Да, гарнизон когда-то здесь был мощный.

Мы спустились во двор – с внутренней стены цитадели, по каменной лестнице, посторонившись и дав дорогу Готлибу и Носатому, поднимающим воду в вёдрах. Сошли на гладко мощёный брусчаткой плац. Посмотрели наверх. Там, на лестничном балконе третьего этажа, словно большие райские птицы, пестрели платьями наши дамы. И девчоночки вились возле них, волшебные бабочки, помогая развешивать на перилах портьеры и покрывала. Тонким, пронзительным колокольцем звенел счастливый смех Ксанфии.

В прекрасном, приподнятом настроении мы по широкой лестнице, вставленной каменщиками между стен каминного зала и церкви, сошли вниз. (Десять добротных ступеней, каждая длиной в двенадцать широких шагов. Камня здесь не жалели (на плане замка обозначены цифрой 29.)

И вот на площадке между южной стеной каминного зала и ручьём, убегающим от башни с родником в зарешёченный проём в стене замка, открылась неожиданная картина. Возницы-англичане уже уехали, и возле ручья желтела высокая горка одинаковых по толщине брёвен. Рядом, на шести мощных камнях, параллельно друг дружке, протянулись два длинных и толстых бревна. Поперёк их соединяли ещё три – покороче. Глеб и Фома стояли над ними с остро отточенными топорами в руках, и Глеб что-то громко сказал.

– Что он говорит? – спросил я у Ярослава, и он бегло перевёл:

– Радостно ли живёшь, Фомушка? – и тут же перевёл ответ Фомы: – Радостно живу, Глебушка!

Бородатые детины, несмотря на холод, обнажённые по пояс, взмахнули топориками, и в воздух взметнулись сверкающие жёлтые щепки.

То, что происходило передо мной – завораживало. Словно весёлые невидимые рыбки плескались в холодном и чистом воздухе – так ладно струилась работа. Несколько минут – и вот в длинных брёвнах, по краям и в серединах, вырублены безупречно округлые чаши. Поперечные три бревна вкатили в эти чаши, и они легли, как вросли.

– Радостно ли тебе, Глебушка?

– Слава Богу, Фомушка!

Я один ни за что не смог бы поднять такое бревно, как, впрочем, не смог бы и в паре с Готлибом или ещё с кем-то. А Глеб и Фома, словно играя, взялись за торцы и, ухнув, выложили на соткавшуюся за несколько минут клеть длинное бревно, и тут же – на другой край клети – второе. Они выкатили их так, что те легли точно над нижними. Какой-то железной рогулькой протянули вдоль брёвен черту, потом с другого бока черту, и, перекатив бревно «животом» верх, получили узкую полосу. И один, играючи взмахивая топориком, стал насекать на этой полосе косые зарубки, а второй, с другого конца бревна, стал насекать ему навстречу. Неторопливо двигаясь к середине бревна, они, стоя по разные стороны бревна, разошлись, ни на миг не замедлив мелькание наточенного железа. Я с замиранием сердца ждал, что вот здесь их топорики клацнут друг в друга… Словно две синие бабочки, сев рядом вплотную, вспорхнули и стали друг от дружки отдаляться. Теперь каждый шёл по уже просечённому месту и, бросая свои удары, вторую насечку клал накрест на первой.

– Радостно живём, Фомушка!

– Радостно живём, Глебушка!

Выставив лезвия топоров под углом, бородачи теперь стали бить линию в край полосы. Насечённая крестообразно древесина ожившими кубиками высоко взлетала, выскакивая из ствола, и вот вместо отчерченной полосы вдоль всего бока бревна зажелтел неглубокий паз, жёлоб. Как по ниточке ровный! Но этого работникам было мало. Взяв в две руки не топорище уже, а сам металлический обух, склонившись и тщательно стёсывая бока жёлоба, работники снова двинулись навстречу друг другу. А уже выгладив, мне показалось, до зеркальности паз, катнули бревно, и оно легло на нижнее, круглый горб его накрыв этим пазом. Накрыло плотно, без щелей. Как вросло.

Глеб и Фома перешли ко второму неподвижно ожидающему их бревну, а я изумлённо спросил Ярослава:

– Что это будет?

– Баня, – коротко ответил он.

– Это что же такое?

– Ты когда грузди ел, понравилось? – ответил вопросом на вопрос Ярослав.

– О, ещё как!

– Так вот баня – это намного лучше.

Ферма

Так сказал и, на миг положив руку мне на плечо, быстро пошёл к новому прибывшему возу с брёвнами.

А что же я? Что в этот миг со мной сделалось? Сейчас, вспоминая ту минуту, я могу лишь определить, что на меня обрушилась вдруг странного рода усталость, вызванная переизбытком впечатлений, не прекращающихся с утра: завтрак на золотой посуде, откапывание старинных сундуков, появление на свет Божий пролежавших лет сто в земле книг, обнаружение скрытой двери, обследование роскошно меблированных апартаментов, гости, таинственные шкафы, сигары, заморские блюда…

Я увидел, что мимо, кивнув мне издалека, идёт Робертсон. В руках несёт два наполненных чем-то ведра.

– Что там? – машинально спросил я его, не сумев определить, что это за белая жидкость в вёдрах.

Он стал, поставил вёдра на землю и доложил:

– Ячменная мука, разбавленная тёплой водой. Печи загружены углём на ближайшие два часа, так что я могу сейчас напоить лошадей.

– Они только что прибыли, – рассудительно возразил я, – прежде чем поить, им надо дать отстояться.

– О, мистер Том. О лошадях, которые привезли брёвна, заботятся сами возницы. Я же несу обед для наших собственных лошадей.

Я наклонился, взял одно ведро, и мы пошли мимо желтеющего остова будущей бани к конюшням. Кстати, я там до сих пор ещё не был. Мы вошли в длинное полутёмное помещение. Когда глаза немного привыкли к полумраку, я увидел десяток лошадей, мирно стоящих в древних, изрядно погрызенных зубами предшественников, загонах.

– Это что же… Все – наши?

– Ваши, – слегка поправил меня Робертсон. – Куплены на ваши деньги.

– Одиннадцать – с изумлением сосчитал я.

– Двенадцать, – поправил меня Робертсон. – Дэйл на жеребце в Лондон поехал.

– Оседлай для меня лошадку посмирнее, – попросил я. – Выеду в окрестности ненадолго.

Быстро вышел, дошагал до каминного зала. Набрал в дорожную суму хлеба, колбас, бутылку родниковой воды и вернулся в конюшни.

Робертсон уже выводил оседланную лошадь.

– Самая смирная лошадка, – сказал он. – Проверено. Я на ней и землемера возил, и за углём ездил. – Потом добавил: – Сильно гнать не надо. Покормил только что.

Я благодарно кивнул, поднялся в седло и выехал из ристалища. Пустил лошадь шагом вдоль фуражных (на плане замка номер 5), проехал в проход между фуражными и караульным помещением (номер 3), повернул влево. Мимо кузни (номер 25), каретного цейхгауза (номер 22), мимо каскада жилых построек (номер 16), сквозь весь замок проехал до северной стены. В раскрытые ворота башни (номер 18) выехал в поле. Охнул и вздрогнул от обхватившего меня прохладного простора. Справа река, небольшая каменная пристань. Пара каких-то баркасов (нужно послать Готлиба проинспектировать). Слева и прямо – пологие, покрытые прибитой заморозками тёмной травою холмы. Лошадь, довольно потряхивая гривой, сама зашагала по неширокой земляной дорожке, вьющейся мимо холмов. Одиночество! Тишина, одиночество! Безмолвие! Слёзы выступили у меня на глазах. Отпустив поводья и дав лошади полную свободу, я ехал, вдыхая чистый холодный воздух полной грудью, и отдыхал, отдыхал от золотой лавы событий…

Одиночество – изумительное лекарство. Так проехал я с полчаса, и перед встречей с тем, что ожидало меня в конце столь внезапно предпринятого путешествия, вполне отдохнул.

Лошадь вдруг пошла бодрее, и я почувствовал, а потом и увидел тонкий, светлый на фоне синего неба столбик дыма. «Никакого оружия не взял, растяпа». Подобрал поводья. Ботфорты поправил в стременах. Всмотрелся. За верхней кромкой узкой, высаженной безупречно ровным каре рощицы высилась белая игла сторожевой башни. В проёме каре стояла сколоченная из мощных жердей рогатка. Спешившись и отодвинув её, я оставил, как полагается, на случай экстренной ретирады, проезд свободным, вскочил в седло и двинулся дальше. Сразу за рощицей открылся каменный квадрат стен ярдов в сто пятьдесят или двести. Внутри квадрата виднелись красные черепичные крыши построек. Ветер, который донёс до меня запах дыма, вдруг донёс и расслабляющее, уютное, мирное такое коровье мычание. Ферма! И, открыв въездные ворота, ведя лошадь в поводу, пошёл сквозь небольшое, душ в двадцать, стадо пятнисто-рыжих коров.

Да, приятно удивила меня вот какая странность: двор, по которому бродили коровы, оказался безупречно чистым. Весь навоз был собран в две большие кучи, чернеющие поодаль. Коровы, с любопытством потянувшие к нам свои головы, привели в волнение мою лошадь, и она заливисто заголосила.

В ту же минуту в дверях одного из домов показался мужчина лет в сорок, с длинной полуседой бородой. Увидев меня, он почти бегом приблизился и, остановившись шагах в пяти, с нескрываемой радостью воскликнул:

– Милый человек, здравствуй!

– Здоров будь и ты, братец! – ответствовал я.

Приблизился, потягивая за собой лошадь. Спросил:

– Кто ты?

Он, закивав, торопливо заговорил:

– Я Себастьян. Я нанят владельцем имения «Шервуд» на ферму работником, за коровами здесь слежу. У меня тут всё в полном порядке! Пятнадцать телят разного возраста там, в телятнике. Вот там – четыре быка, их выпускаю отдельно, чтобы коровы выгуливались спокойно. Двадцать коров. Но вот уже год, как я здесь один, и припасы давно кончились. Кто увозил молоко – больше не приезжает, и не приезжает вовсе никто, а я всё молоко, чтобы не пропадало, перегоняю в сыр, и целый склад уже этим сыром занял. И питаюсь одним только молоком и сыром, и смотреть на него уже больно. Что, милый человек, нет ли сейчас в Англии какой-то войны? Если так, то, боюсь, деньги за мою работу, моей семье в Бристоль, хозяин имения «Шервуд» не отсылает. А они, жена, племянница и двое детей должны каждый месяц платить за квартиру.

– Покажи, где живёшь, Себастьян, – сказал я, и голос мой дрогнул.

Он торопливо повёл рукой, и мы прошли к дому. Привязав лошадь, я вошёл в пространный коридор, а из него – в чистую, на удивление аккуратно прибранную комнату. Узкая железная кровать, сундук, столик. Белая занавесочка на окне. Белые вязанные половики. Рукомойник. Камин. Стойка с тёплой одеждой.

– Там что? – спросил я, выйдя обратно в коридор и указав на следующие три двери.

– Большая комната для косцов, нанимаемых на лето, для заготовки сена. Комната для второго работника, которого нет уже второй год. Трёхкомнатный апартамент управляющего фермой.

– Ключи где?

– У меня в столе.

– Принеси.

Мы отомкнули все двери, и я осмотрел сносно меблированные помещения.

– Запас дров есть?

– Почти нет. Кучка гнилых жердей в каретном сарае, ими отапливаю свою комнату и телятник. Можно несколько сухих деревьев спилить в роще, но без разрешения управляющего не решаюсь.

Мы прошли в апартамент управляющего. Отправив Себастьяна снять с седла и принести мою дорожную суму, я выдвинул два из четырёх стульев, задвинутых под стол. Рукавом куртки стёр пыль со столешницы. Вошёл Себастьян и я, жестом предложив ему сесть во главе стола, выложил перед ним хлеб и колбасу. Чтобы не смущать своим присутствием отчаянно голодного человека, ещё раз прошёлся по всем комнатам.

Отличный, добротный дом. Толстые каменные стены. Дерево пола и потолка массивное, крепкое. Кстати, пол в жилище управляющего выкрашен в ярко-синий цвет. Там же огромный, выкрашенный в синий сундук, толстое синее одеяло на широкой кровати в спальне, синие занавески.

С удовольствием втыкая в гулкие доски тяжёлые неторопливые шаги, я бродил и осматривал скамьи, вёдра, притихшие, может быть – и не пустые сундуки, запорные крюки на дверях, стёкла. Всё это – тоже моё?!

Вернувшись к Себастьяну, который как раз смахивал в ладонь последние крошки, спросил:

– Есть здесь бумага, перо и чернила?

Он в ответ изумлённо расширил глаза и сказал:

– Я же подробнейшие отчёты пишу каждый месяц! Конечно же есть!

– Неси всё сюда.

Он принёс стопку конторских книг, порт-папир с чистыми листами, пучок перьев, чернильницу. Сел, послушный моему жесту. Взяв и раскрыв последний отчёт, с надеждой спросил:

– Ты, милый человек, судя по уверенным жестам, новый управляющий?

– Нет, – улыбнулся я. – Я Том Шервуд, новый владелец имения.

И, останавливая его поспешное привставание, чётко проговорил:

– Назначаю тебя управляющим фермой. Это раз. Распоряжаюсь поселить вместе с тобой твою семью, напиши адрес, я немедленно перевезу их из Бристоля. Это два. Распоряжаюсь занять для этого апартамент управляющего – тебе с женой. Одну комнату отдельно для детей и одну комнату отдельно для племянницы. Это три. Что ты сидишь неподвижно? Доставай чистый лист, озаглавь его «Распоряжение владельца имения «Шервуд» от сего числа, и подробно всё, что говорю, запиши.

Он быстро достал лист и, склонившись, заскрипел пером. Дождавшись, когда он занесёт в лист сказанное, я продолжил:

– Подсчитай, сколько и чего нужно купить в Бристоле для нормальной жизни семьи, будущих работников фермы, кстати, работников в нужном числе нанимать будешь сам, и составь реестр всего этого. Включая одежду для детей, годовой запас провианта, вина, табаку, книг, инструментов. В сумму, – я подумал сказать «пятьдесят», но, чтобы не оглушать, сократил и произнёс: – двадцать пять фунтов.

Он вздрогнул, и записал.

– Это четыре.

Взяв новый лист, он, морща лоб, стал быстро составлять реестр. Когда закончил, надписал пару строк на третьем листе и протянул их мне, ещё влажные. Первый, «Распоряжение», я крупным почерком подписал и передал ему. Второй, реестр закупок для фермы, и адрес его семьи в Бристоле, подвинул к себе. Дожидаясь, когда высохнут чернила, спросил:

– Кувшин свежего молока найдётся?

– Утреннее, – с готовностью кивнул он.

– Дай мне в дорогу.

Он вышел. Подув на чернила, я сложил бумагу и спрятал в отворот куртки. Вернувшись, Себастьян поставил в мою опустевшую суму кувшин молока, четверть круга сыра и вознамерился поместить туда же отчёты, но я возразил:

– Ты управляющий, ты и проверяй.

Затем, уже встав и приготовившись выйти, стукнул костяшками пальцев в стол, минуту подумал и сказал:

– Выделяю тебе в пожизненную собственность пол-акра земли. Хочешь – строй дом, хочешь – вскопай огород, грядки. Место, любое, сам выбери. Это пять.

И вышел во двор, к обступившим вход в дом непуганым, любопытным коровам. Вышел, повесил суму на плечо. И, указав на лошадь, на прощанье сказал:

– Лошадь тоже тебе оставляю. Владей. А я до замка пешком прогуляюсь.

Дневник Тарджумана

В какой-то час дошагав до замка, я прошёл мимо наполовину поднявшегося сруба бани и вошёл в зал. Мои все обедали. Человек сорок сидели за столом, переговариваясь, улыбаясь. Английская и заморская речь, мальчишечьи восклицания. Меня заметили лишь тогда, когда я прошёл и уселся на своём стоящим во главе стола троне. В разом создавшейся тишине я поставил на стол перед собой дорожную суму и сказал:

– Наверное, я единственный человек в Англии, который заплатил большие деньги, не зная за что!

И, встречая с улыбкой вопрошающий взгляд Эвелин, выставил на стол кувшин с молоком и выложил сыр.

– Милях в двух отсюда – добротная, из камня, скотная ферма. Входит, как оказалось, в имение «Шервуд»!

Кто-то рассмеялся за столом. Кто-то восхищённо-недоверчиво покачал головой.

– Коров около сорока. И один всеми забытый человек заботится о них, имея из еды только молоко и сыр, вот этот, который сам делает. Зовут его Себастьян, с сегодняшнего дня он управляющий фермой.

Приподняв кувшин, я налил молока в поданный Эвелин бокал. Она отпила глоток, передала Алис. Та отпила тоже.

– Изумительно вкусное молоко!

– Иного и не могло быть, – кивнул я. – Себастьян в своём роде человек-ребёнок. Искренний, простой, старательный, добрый. Такое же у него и молоко.

Алис и Луиза оживлённо-взволнованно переглянулись. Я, поймав этот взгляд, тихо порадовался за Томика с Эдвином.

– Томас, – сказала после этого Эвелин. – Тут, кажется, обнаружилась ещё одна тайна.

И она подвинула ко мне поднос с Кетцалькоатлем, почему-то перевёрнутый кверху дном. Да, глубокая кромка по всему краю подноса. И когда-то она была залита воском, и на расплавленный воск была наложена плотная серая бумага, производящая иллюзию плоского дна. В одном месте, от горячих колбас, воск потёк, и обнаружилось, что дно имеет углубление. Я поднял голову, нашёл взглядом Готлиба. Кивнул. Он проворно снялся из-за стола, взял поднос, немного подержал его над огнём в камине. Все сидящие за столом, и мальчишки тоже, притихнув, смотрели. Потом, подойдя к камню, на котором недавно стоял котёл с теми самыми горячими колбасами, стукнул и вывалил на него оплавленный по граням пласт воска. И, добыв из него плотный, из той же серой бумаги, конверт, принёс и положил на столешницу передо мной. Я взял нож и медленно разрезал конверт.

Разрезал. Достал из него тонкую стопку исписанных листов. Вытер салфеткой заблестевшие от прилипшего воска пальцы. Взглянул.

– Не английский и не арабский. Какой-то неведомый иностранный язык.

– Ярослав у нас шести языкам обучен, – сообщила неуверенно Власта.

Я тотчас отправил бумаги вдоль стола Ярославу. Он взял и вдруг вскрикнул:

– О!

И, перебрасывая листы из руки в руку, всё восклицал:

– О как! О!

Потом поднял голову, посмотрел на всех и объявил:

– Церковно-славянский, упрямо-наглядно!

Ещё раз взглянув, добавил:

– Пропись старая, до Петровской реформы. Но наш, русский!

– Перевести сможешь? – спросил я его.

Он кивнул и принялся читать вслух на русском и тут же переводить:

«Я, Исаак Торн, дерзнув исполниться скрытой решительности, пишу эту монограмму, подчиняясь зову своего сердца, призывающего меня послужить Богу в каноне англиканской церкви, в лоно которой я перешёл, с благословенья судьбы, из иудейства.

Однажды ко мне обратился дорогой для меня человек, Ричард Ченслор, с тем, чтобы я сопровождал его на одно великое собрание для получения у меня совета о моих личных впечатлениях от этого собрания, поскольку я уже много лет проявляю сообразительность в торговых делах.

Как «английский купец Торн» я пришёл с ним в недавно образованное «Общество купцов-предпринимателей для открытия стран, земель, островов, государств и владений, неведомых и даже доселе морским путём не посещаемых». Великое собрание, паевой капитал которого составился в громадной сумме – шесть тысяч фунтов. И вот я пришёл, и сидел, и слушал.

Говорили такие уважаемые люди, как лорд-мэр Джордж Барнс и олдермен Уильям Гаррет. Говорили о том, что товары английские, которые настойчиво в своё время добивались иметь иноземные торговые люди, столь упали в цене, что не приносят дохода даже в том случае, когда мы сами привозим их к дверям былых покупателей. Говорили о том, что будет разумно снарядить три корабля и отправить их холодным северным путём дли поисков новых стран, с которыми английские купцы с прежней прибыльностью торговать могли бы.

Стали искать, кому предложить быть главным шкипером в этом невиданном и отчаянном предприятии. И тогда встал благородный Генри Сидней, близкий друг короля Эдуарда, и предложил на эту должность моего доброго Ричарда Ченслора! Он сказал, простирая руки к Ричарду Ченслору, сидящему рядом со мной: «Мы будем жить и отдыхать у себя дома, спокойно проводить время с приятными нам гостями, а он в ту минуту будет нести тяжёлый труд, удерживая в порядке и повиновении моряков, грубых и невежественных смутьянов. Какие заботы будут мучить его? Какие тревоги станут терзать его? Мы не узнаем этого, восседая с бокалами вина у каминов. Сколько жестоких варваров встретится на его пути? Сколько диких зверей? Мы этого, сытые и в тепле, не узнаем. Поэтому призываю вас сочувствовать и любить человека, совершающего для вас чрезмерно тяжёлое и такое нужное дело, и, если судьба позволит ему счастливо исполнить всё и вернуться, то первым долгом будет щедро одарить его дарами светскими и дарами земными».

Так сказал этот благородный молодой дворянин, и я вытер слёзы сочувствия и восторга.

Да, восторга, поскольку после этих слов Ричард Ченслор был немедленно избран главным шкипером экспедиции и капитаном самого большого корабля: «Эдуард Благодетель».

Выйдя из собрания, Ричард Ченслор спросил у меня моего мнения о всём, что я видел и слышал. А я к этой минуте, дерзнув исполниться скрытой решительности, уже сказал себе: «Да!» И сообщил своему другу, что вижу в его предприятии великий и блестящий успех, и прошу его взять меня с собой в плавание в качестве «английского купца Торна». И сообщил также, что среди знакомых моих есть иноземный моряк, московит, которого спасли после бури английские моряки и привезли в Лондон. Есть также в Бристоле один татарин. И эти люди рассказывали, что на востоке от Англии находится Московия, очень богатая страна, раза в два или даже три больше Англии. И что Ричард Ченслор, ежели проявит упорство, с несомненной неизбежностью откроет к этой богатой стране морской путь. И я сообщил ему также, что всё время, отведённое для подготовки эскадры, я употреблю на общение с этим московитом и этим татарином, чтобы по возможности изучить язык московитов. Но делать я это стану в великой тайне, чтобы никто не знал, что рядом с Ричардом Ченслором имеется человек, способный, не подавая вида, разоблачить в Московии злоумышленные совещания против Ричарда Ченслора, едва таковые будут предприняты.

Мой друг, горячо пожав мне руку, одобрил мои рассуждения и пообещал мне место на корабле для моих личных товаров весом в треть тонны.

Со всей страстью я взялся учить язык и в три месяца им вполне овладел.

И вот настал долгожданный день, когда три превосходно оснащённые корабля вышли из Рэтклиффа, пригорода Лондона, и взяли курс к устью Темзы. И было это десятого мая 1553 года».

И тут Ярослава прервали.

– Ой! – воскликнул сидящий среди малышей Брюс.

И, едва лишь лица всех сидящих за столом повернулись к нему, он, покраснев, добавил:

– Получается, сундук в земле двести лет пролежал. Извините.

Мы все заулыбались и кивнули ему. А Ярослав продолжил переводить:

«Ужасное событие настигло нас третьего августа в полдень. Налетел столь чудовищный шторм, что корабли не в силах были удержаться вместе. И «Благая надежда» и «Благое упование» унесены были волнами. И, когда 24 августа наш корабль «Эдуард Благодетель» нашёл устье огромной реки, он был в одиночестве.

Здесь мы встретили рыбаков-московитов, которые сначала от страха хотели бежать, но когда сам Ричард Ченслор приветствовал их, они отвечали ему с такой добротой и радостью, что напоминали детей. Когда командный толмач финн Калев сообщил рыбакам, кто мы такие, они с радостью отправились сообщить об этом своему воеводе, который сидел в городе, именуемом «Двина».

– Кто такой толмач? – торопливо спросил Чарли.

– Тарджуман, – машинально ответил я.

– А кто такой тарджуман? – тут же спросила маленькая Ксанфия.

– Человек, который умеет понимать смысл иностранных слов, – сказал я с некоторой задумчивостью, – и рассказывает о них другим людям.

И кивнул Ярославу.

«И вот прибыл на корабль воевода Феофан Макаров. Он пообещал всячески посодействовать поездке Ричарда Ченслора, имеющего на этот случай королевскую грамоту, в Москву, к их царю Ивану Васильевичу. По указанию воеводы мы отвели корабль в удобное место стоянки, которое они называли Унский залив, и стали готовиться к поездке. Но воевода Феофан Макаров вместо помощи стал всячески затягивать нашу поездку. Я много раз успокаивал Ричарда Ченслора, подслушав, что воевода ждёт возвращенья гонца, которого тайно отправил к царю для получения указаний. Нам дали отличный и бесплатный провиант и удобно всех разместили. Но когда прошло три месяца, Ричард Ченслор возмущённо заявил воеводе, что мы уезжаем домой, и Феофан Макаров будет считаться виновным в том, что грамота короля Эдуарда не пришла к царю Ивану. И воевода, испугавшись, дал нам сани и провожатых.

И вот 23 ноября на санях мы отправились в путь. Купцы Эдуардс и Бэртон, поскольку были назначены таковыми Советом «Общества», взяли для своих товаров каждый одни сани. Мои же товары везти никто не брался. И тогда я, дерзнув исполниться скрытой решительности, пришёл к самому воеводе, который был растерян и очевидно испуган. Я сказал ему, что он хорошо сделает, если даст свои личные сани для подарков, которые мы везём царю Ивану. И что, если он сделает так, я сообщу о его хорошем поступке Ивану Васильевичу, когда он нас примет. Воевода с радостью дал мне сани, а я сказал Эдуардсу и Бэртону, что везу имущество воеводы.

После утомительного пути мы прибыли в Москву, и с изумлением нашли, что это город больше Лондона, даже со всеми его предместьями. Но ещё более я был изумлён, когда нас принял царь. В его обеденной зале кроме нас сидело сотни две человек, его самые близкие слуги, «бояре». И всем им подавали на золотых блюдах. Я незаметно повертел и постукал своё, нет ли какого обмана, но мне ли не знать золота!

И вот, я подслушал из разговоров бояр, что наше посольство царю Ивану очень и очень выгодно, так как он желает сильного и прочного мира с Англией, намереваясь вступить в тяжёлую войну с Ливонией. Тогда я перестал опасаться скрытой вражды и, обнаружив перед русскими знание языка, стал торговать.

Больше всего прибыли мне принесли, как ни странно, английские швейные круглые иглы, когда русские пользовались кованными трёхгранными. А золота в этой стране оказалось так много, что я с первых же доходов заказал изготовить себе полный набор посуды, какую видел у царя Ивана. Потом, когда золотую посуду мне принесли, я укрылся в палате и с помощью весов и пробирного камня проверил качество золота, и нашёл его превосходным. Тогда я с приятностью для себя сделал вывод, что мастера русские честны».

– Иначе и быть не может! – громко и неожиданно сказал Глеб. – Мастерство – это дар Божий. А станешь обманывать – однажды проснёшься бездарным!

Мы с Ярославом взглянули друг на друга, с пониманием дела кивнули. И он продолжил переводить:

«С огромной выгодой я продал железо, особенно инструменты, и дороже столярных и кузнечных у меня купили инструменты лекарские и мореходные. Загрузив свои сани купленными сверхдёшево мехами, воском и мёдом, я с сильной похвалой себе с нетерпением ожидал окончанья посольства.

И вот 15 марта 1554 года мы покинули Москву. Ричард Ченслор, вздрагивая иногда от восторга, вёз грамоты «Ивана Васильевича, царя Русского и Великого князя Московского», к нашему королю Эдуарду. А я, так же вздрагивая от восторга, вёз целый сундук посуды из чистого золота.

В великой славе мы прибыли в Англию! Здесь мы узнали, что король Эдуард умер, и страной правит теперь новая королевская чета – Филипп и Мария. Ричард Ченслор отправился доставить им грамоты Московского царя с тем, чтобы получить ответные, и с целью снарядить новое посольство.

Я же едва не сошёл с ума от той неописуемой выгоды, с которой продал меха, воск и мёд. Но, дерзнув исполниться скрытой решительности, я в Совете «Общества» предъявил таблицу своих затрат и расходов в покупке и продаже Московских товаров. Да, я впервые в жизни раскрыл великий купеческий секрет полученной прибыли, но взамен обрёл такое уважение и почёт, какого в то время не имел никто из торговых людей, а таблицу мою всё равно составило бы вскоре новое посольство.»

Тут Ярослав перестал читать и, подняв голову, произнёс:

– Дальше озаглавлена «Часть вторая». Устали слушать или будем читать дальше?

Ответ был единодушен, и Ярослав принялся бегло переводить дальше:

«Часть вторая монографии Исаака Торна, купца из Бристоля.

18 апреля 1557 года вернулся из плавания корабль нового посольства «Филипп и Мария», и вот с грустью узнали мы судьбу наших двух кораблей, унесённых штормом. «Благая надежда» и «Благое упование», которые отнесло далеко на север, найдены рыбаками-московитами. Все люди на них умерли от голода и мороза. Узнав об этом, царь Иван распорядился привести корабли в устье Двины и описать их имущество. И наше посольство с удивлением отметило, что на кораблях не пропало и нитки.

И с ещё большей грустью я узнал, что, возвращаясь в Англию, «Эдуард Благодетель» попал в такой шторм у берегов Шотландии, что его разбило о скалы. Волны взяли моего друга Ричарда Ченслора и его юного сына, а товары были унесены и употреблены в личную выгоду местными жителями, так что посланным туда солдатам вернуть удалось немного.

И вот Совет «Общества» поручил мне составить описание того, как Ричард Ченслор осуществил наше первое посольство, дабы почтить его память.

И я, получив для работы все имеющиеся в Совете бумаги, вдруг сделал страшное открытие, которое в высшей степени и побудило меня написать настоящую монографию.

Читая отчёт о посольстве, собственноручно написанный Ричардом Ченслором, я убедился в том, что отчёт этот подменен. Мы вместе, в шкиперской каюте, писали его, когда возвращались домой, ликующие от удачи. А в этом, теперь хранящемся в Совете отчёте, сделаны поздние вставки. И весь отчёт переписан набело, с этими уже вставками, почерком, похожим на почерк Ричарда Ченслора, но не его рукой, я определил это в первый же миг.

И вот я читал то, что мы писали вместе: «Я думаю, что нет под солнцем людей столь привычных к суровой жизни, как русские: никакой холод их не смущает, хотя им приходится проводить в поле по два месяца в такое время, когда стоят морозы и снегу выпадает более чем на ярд! Простой солдат не имеет ни палатки, ни чего либо иного, чтобы защитить свою голову. Наибольшая их защита от непогоды – это войлок, который они выставляют против ветра и непогоды, а если пойдёт снег, то воин отгребает его, разводит костёр и ложится возле него. Сам он живёт овсяной мукой, смешанной с водой, а конь его стоит в открытом поле без крова и всё-таки служит ему хорошо. Я спрашиваю вас, много ли нашлось бы среди наших хвастливых воинов таких, которые могли бы пробыть с ними в поле хотя бы месяц? Я не знаю страны поблизости от нас, которая могла бы похвалиться такими людьми и такими животными. Если бы в землях русского государя нашлись люди, которые растолковали ему то, что сказано выше, я убеждён, что двум самым лучшим и могущественным христианским государям было бы не под силу бороться с ним, принимая во внимание степень его власти, выносливость его народа, скромный образ жизни как людей, так и коней, и малые расходы, так как он не платит жалованья никому. Что могло бы выйти из этих людей, если бы они упражнялись и были обучены строю и искусству цивилизованных войн!»

И вот, после этого я вижу написанное тайной и злой рукою:

«В религии русские соблюдают греческий закон с такими суеверными крайностями, о которых и не слыхано. В их церквях нет высеченных изображений, но только писанные, чтобы не нарушать заповеди об идолопоклонстве. Но к своим писанным иконам они относятся с таким идолопоклонством, о каком в Англии и не слыхали. Когда священники читают, в чтении их столько странностей, что никто их не понимает, да никто их и не слушает. Когда священник читает, народ сидит и люди болтают друг с другом».

Это ложь. Мы с Ричардом Ченслором бывали на службах и видели, что русские внимают своим священникам с благоговением искренним и знают наизусть всё, что говорит священник, ибо многие из них немо вторят ему, в один лад шевеля губами. И они никогда, нигде не сидят в храмах! Это решительное их отличие от иудейской и католической веры, где делаются скамьи для удобства. Русские в этом отношении говорили мне: «Мы, когда приходим к земным королям и царям – стоим! Так как же сидеть, когда приходим к Царю Небесному?!»

Тот, кто написал эту вставку, вполне умело и успешно очернил перед англичанами образ московитов. Но он никогда сам их не видел, а воспользовался лишь своим видением службы иудеев или католиков, где верующие сидят!

И далее я следую за неведомой злою рукой и читаю:

«Русские по природе склонны к обману, сдерживают их только сильные побои. Что касается разврата и пьянства, то нет в мире подобного, да и по вымогательствам это самые отвратительные люди под солнцем. Судите теперь об их святости».

Я, в ответ на это злодейское лжесловие, могу указать на сокрушительный факт. Когда наш корабль «Эдуард Благодетель» разбился у берегов Шотландии, что стало с имуществом и товарами? Местное население растащило их! А что сделали с имуществом кораблей «Благая надежда» и «Благое упование» русские? Согласно отчёту второго посольства, «на них не пропало и нитки».

И вот я стал думать, кому и зачем понадобилось очернять русских перед англичанами? И вот что я понял. Среди облечённых властью и силой английских дворян есть гнездо чёрных невидимых пауков. И пауки эти сказал друг другу: «Зачем торговать? Можно снарядить армию, завоевать те богатые земли и иметь все их ценности и товары безплатно». Но как заставить английских солдат убивать неведомых русских, которые так добры и благочестивы? О, это просто сделать. Нужно от имени умершего Ричарда Ченслора написать, что русские отвратительные обманщики и лицемеры. И, ссылаясь на уважаемого Ричарда Ченслора, говорить об этом во всех домах с тем, чтобы ложь эта надёжно овладела умами.

И вот я делаю страшный для себя вывод: кто-то из имеющих силу и власть в Англии готовит против московитов войну. И, дабы вернуть русским долг за их доброту и радушие, я, дерзнув исполниться скрытой решительности, надёжно укрываю на время своё имущество и под видом торговли еду снова в Москву, чтобы предупредить царя Ивана об этой опасности.

Да поможет мне Бог».

Старый знакомый

Ярослав дочитал, отложил мелко исписанные листы. Странная тишина соткалась за столом. Людей было много, но тихо так, что из дальнего угла слышался шорох огня в камине.

– Готлиб! – сказал я негромко. – Вот, стало быть, какое поручение тебе, братец.

Он с готовностью встал.

– Нужно съездить в Бристоль. Привези сюда Генри, нашего библиотекаря. Пусть тщательно скопирует это письмо. Одну копию отдадим Ярославу, пусть отвезёт в Москву. Там, верно, есть научное собрание, которое интересуется историей дипломатии и торговли. Может быть, письмо будет им интересно.

Ярослав, привстав, с выражением благодарности кивнул.

– Вторую копию пусть отправит в Лондон, с такой же целью. Затем. Найди Давида и попроси его разузнать что можно о семье англиканских иудеев с фамилией Торн. Если отыщется хоть какой-то наследник, я передам ему сундук Исаака.

Ярослав быстро перевёл мои слова друзьям, и кто-то из них удивлённо охнул.

– Ничего особенного, – поднял я взгляд на этот возглас. – Если есть хоть один наследник Торна, всё золото – по праву – его. Затем. Давиду придётся перелистывать имеющие записи о рождениях церковные книги, так пусть он ищет также наследников некоего Джека Дарбсона.

Я перевёл дыхание, положил ладони на стол.

– Ну а теперь что же. До вечера ещё далеко, а работы у нас много. Пит, твои все довольны обедом?

Встав, Пит поклонился и сказал:

– Вкуснейшие колбасы, какие только мне приходилось есть, мистер Том. У Милого Слика, например, таких никогда не бывало. Но мы благодарны вам не только за удовольствие от обильной и вкусной еды, а ещё и за приятную компанию, и за необыкновенные чудеса, которые мы здесь видим. Это был волшебный обед, без преувеличений.

Привстав, я ответно поклонился. Сел и сказал:

– Сегодня мы нашли вход в большую башню, где имеются жилые апартаменты. Так ты теперь отправь своих – пусть на втором этаже займут себе комнаты, застелят кровати, принесут воды и всё чисто вымоют. Потом принесут дров и протопят печи, чтобы к ночи все апартаменты были сухие и тёплые. Да, и комнаты для гостей так же пусть приготовят. Ведь мы все будем сейчас заняты тяжёлыми брёвнами.

– Исполним старательно, – заверил Пит.

Он кивнул малышам, и они, встав из-за стола, устремились к чудесной, резного красного дерева, двери.

Дружно, разом перекрестившись, немедленно встали и русские моряки и, поклонившись мне, вышли.

Встали и дамы, и старательно, с любовью собрали обед на подносе – для Алис, она оставалась с малютками наверху.

Ярослав подошёл ко мне и сказал:

– Позволь посоветоваться, Томас.

– Да, конечно.

– Во втором этаже двенадцать комнат, а у тебя вряд ли возникнет потребность иметь гарнизон в пятьдесят человек.

Я кивнул.

– Так ты разреши нам снять в двух дальних комнатах железные печи. Они отличнейшим образом встанут в бане.

– Охотно разрешаю и даже прошу. Действуйте!

Он улыбнулся и вышел к своим. Подошёл Готлиб, подал мне дневник тарджумана Торна.

– Готов ехать в Бристоль, – сказал он. – Добавятся ли ещё какие поручения?

– В Бристоле, – чуть задумавшись, сказал я, – нужно ещё собрать небольшой фуражный воз для Себастьяна, и ещё найти его семью… Так что едем вместе!

– Седлаю лошадей, мистер Том! – радостно сказал Готлиб и быстро вышел.

Поспешив переодеться в дорожную одежду и взять шпагу, я поднялся в свои (о, мой добрый Боже! Уже говорю «свои»!) апартаменты. Проходя по коридору третьего этажа, услышал звук торопливых шагов, за стеной, – в спальне – кабинете – гостиной… Эвелин, узнав мои шаги, спешила, оставив дам, мне навстречу.

Да, я вошёл в нашу гостиную, и в ту же минуту быстро вошла Эвелин. Шагнув к ней, дрогнув от радости, что рядом никого нет и можно не соблюдать этикета, я нежно обнял её. Она замерла, прижавшись к мой груди, как птичка, спрятавшаяся в домике, тихом и безопасном.

– Поеду в Бристоль, за семьёй Себастьяна…

– Я буду скучать…

– Я скоро…

Быстро переменив одежду, я сел за новоявленный свой стол в кабинете. Подровнял стопку листов Исаака Торна, аккуратно поместил их в верхний ящик стола. Эвелин положила передо мной нашу домашнюю книгу, показала, сколько денег выдала Луису на приобретенье поместья для сэра Коривля и на взятки в Лондонском адмиралтействе. Я сам вписал новый расход – сколько сейчас беру с собой, и через минуту Эвелин положила в мой карман снаряжённый указанной суммой портфунт.

Мы вышли в коридор. Эвелин заперла дверь (мягко стукнул ригель замка.)

– Нашла где-то ключи?

Она кивнула.

– Хозяйственная.

Смеясь, она сжала мою руку повыше локтя. Мы спустились в каминный зал, вышли во двор. Здесь стояли не две, а три оседланные лошади. Я не без радости увидел, что Луис тоже приготовился ехать. Мы поднялись в сёдла.

– Часа через три или четыре вернусь, – сказал я жене. – Привезу семью Себастьяна. Если захочешь, пригласи Власту съездить на ферму. Но тогда возьмите какой-нибудь женский подарок – уютную скатерть или занавески – чтобы их комнаты оживить. Апартамент стоял запертым, нежилым, почти год.

– Я бы хотела съездить, – сказала она, я кивнул и мы тронулись.

За въездным мостом сразу и дружно взялись в галоп.

Хлестал в лицо ветер, бил в ноздри запах тёплой лошади, разбрасывали тяжёлый грохот копыта. Двое друзей мчались рядом, и я вспомнил вдруг то ощущение, когда от разбитого «Дуката» подплывал на плоту к острову с пиратствующими моряками. Вспомнил, как некая огромная невидимая сила тяжело шевелилась вокруг меня. Есть, – очевидно, что есть необъяснимое присутствие какого-то доброго рока в моей жизни. Какие прекрасные друзья окружают меня! Какие умелые, отважные и надёжные люди!

Домчавшись до пригорода, мы подняли в приветствии руки и разделились. Готлиб направился к дому Давида, Луис к продавцу поместья, а я – в свой дом, к Генри.

Войдя в прихожую, на миг встал и дождался весёлого приглушённо возгласа из-за тайной стены:

– Всё в порядке, мистер Том! Без происшествий!

– Доброго здравия, братцы! – радостно ответил я и вошёл в мебельный салон.

Четверо матросов «Форта» возле небольшого станка гнули заготовки для будущих дверных петель. Подойдя, я приветливо кивнул и спросил:

– Кто спроворил вам столь непривычное для моряка дело?

– Ваш начальник столярного цеха, – ответили мне. – Говорит, от безделья человек превращается в обезьяну. Так насел, что мы думаем – не служил ли он боцманом в военном флоте.

– Не служил. Но работник толковый! Как решительно безплатной рабочей силой распорядился!

Все рассмеялись.

– Вот деньги.

Я выложил обомлевшим морякам горсть золота.

– В порту разменяйте. Купите самую надёжную, на хороших рессорах, карету. Двух здоровых и красивых кобыл. Запрягите. Закупите бочками разнообразных продуктов долгого хранения – муки, овощей, сушёных фруктов. Соль, сахар. Бочку овса. Ещё свечей, вина, табаку, сладостей. Себе купите по необходимости из одежды, обуви. Тщательно запомните или запишите расходы. И подгоняйте карету сюда. Погляжу, толковые ли вы работники.

Оживлённо переговариваясь, моряки вышли.

И тотчас вошли Давид и Готлиб: встретились на улице, когда Давид ехал сюда. Я поручил Давиду спуститься в сушилку, позвать Генри и приготовиться ехать в замок. Готлиб кое-что успел рассказать ему по дороге, и Давид был красен от волнения, но, видя, что мы спешим, расспросы отложил до неизбежного часа езды в карете.

Приехав по адресу, указанному в записке Себастьяна, мы нашли небольшой доходный дом. Вошли в коридор, пронзительно воняющий кислой капустой. Нашли номер. Я остановился. За дверью плакали. Дав знать Готлибу, чтобы остался в коридоре, постучал и вошёл.

Мне открылась крайне закопчённая комната с двумя лежаками из досок, положенных на полуразвалившиеся сундуки. Грубый стол между двух окон, высоких и узких. В углу стоял свёрнутый в трубу тюфяк, который, очевидно, раскатывали на полу на ночь.

– Офицер! – услышал я испуганный вскрик.

Женщина, сидящая на дощатой кровати, торопливо обняла и прижала к себе двоих детей – мальчика и девочку, лет пяти и восьми. Юная девушка, сидящая на стуле возле стола, попыталась сдержаться, но от этого заплакала ещё сильнее.

– Добрые вести! – как можно громче сказал я и отвёл за бедро так испугавшую их шпагу. – Не нужно страха и слёз, милые дамы! Я привёз добрые вести!

Быстро достал лист с адресом, прошёл и протянул его женщине. Он взяла, всмотрелась.

– Почерк мужа, – сказала она. И почти простонала: – Так он жив?

– И здоров, – сообщил я ей приятную новость. – Его покинули на ферме на год, но теперь приехал новый владелец имения и распорядился привезти к нему его семью и жить вместе. И он передал для вас деньги.

– Симония, – устало и тихо сказала женщина. – Ты спасена.

– От чего это она, простите за вопрос, спасена?

Я прошёл и сел за стол по другую сторону от девушки.

– Владелец дома, – пояснила женщина, – насчитал нам невыносимые проценты за долг. И перевёл нас из хорошей комнату, нанятой мужем, вот в эту. И требует теперь или немедленно расплатиться, или Симонии пойти к нему в кухарки. Но кто же после этого её возьмёт замуж?!

Девушка, представшая моему взгляду, была столь бедна, что не имела платка и вытирала слёзы руками. Достав кружевной голландский платок, я через стол протянул его девушке.

– Вы – племянница Себастьяна?

Нерешительно приняв платок, она кивнула. Немного отодвинула стакан воды, которой пыталась, очевидно, недавно себя успокоить.

– Сегодня же вы увидите его. Собирайтесь.

– Но долг! – с болью в голосе сказала женщина. – Нам нужно владельца дома дождаться!

– А когда он…

И дверь без стука, рывком, распахнулась.

Тяжело, властно шагнули в комнату двое крепких ребят. С безцветными рыбьими глазками. Отменно сытые. Судя по изящно составленной и хорошо выглаженной одежде – местные горожане. А за ними вошёл, – я понял по тому, как девушка коротко всхлипнула, – владелец дома. Мой старый знакомый.

– Значит, вот как! – мгновенно взъярившись, проорал он. – Ты ещё и гостей, нищенка, здесь принимаешь!

Ну а что, любезный читатель, сделал бы ты на моём месте?

Пружинисто встав, я шагнул и, никоим образом не сдерживая силы руки, хлёстко дал ему в зубы.

Дёрнулась голова. Клацнули зубы. Вытянув руки, он качнулся вбок, как бы ослепнув. Тяжело пал на четвереньки. Я вернулся и сел. Спросил у пришедших с ним, увидев их лица:

– И вот, если бы на мне не было шпаги, вы сейчас, конечно переломали бы мне рёбра. Во всяком случае, попытались бы. Верно?

Они молчали. Мой знакомый глухо мычал, раскачиваясь и пытаясь встать.

– Итак, вы старательно служите этому гаду. Итак, вам нравится, когда грубая сила возводится в степень закона. Ну так я ею вас сполна накормлю. Сегодня, не возвращаясь домой, отправитесь в порт. Найдёте, если повезёт, торговый корабль. Если не повезёт – военный. Наймётесь в матросы и выйдете в море. Теперь имя, – каждый, – и где живёте.

Один из ребят вдруг дёрнулся и с удивительным для его массивного тела проворством выскочил в дверь. Вернее сказать, попытался, потому что в ту же секунду мелко засеменил, спиною вперёд, обратно в комнату. Сильно отклонившись плечами, раскинув руки, как если бы поскользнулся на льду, в последний миг поймав равновесие и не упав. И, казалось, не падает он потому, что держит его воткнувшийся ему в лоб длинный стальной ствол пистолета.

Вернув несостоявшегося беглеца, Готлиб опустил пистолет и загородил собой дверь. И не возможно мне здесь изобразить словами его лицо. Я сам ощутил колкое прикосновенье озноба при виде человека, который однажды бил пулями сквозь алый шёлк, бил умело и безпощадно, что вполне могли бы подтвердить те, кто лежал сейчас на дне океана. На лице его было то, что нельзя вызвать искусственно, чему нельзя притвориться: опыт работы по крови.

– Имя и где живёте, – повторил я.

Они назвали.

Тогда я встал, подтащил владельца дома к столу и посадил на скрипнувший под ним стул. Взял стоящий перед девушкой стакан с водой и коротко плеснул ему в лицо. Дождавшись осмысленности взгляда, сказал:

– Первый раз я тебя увидел, когда ты заставлял Леонарда делать потаж. Хорошего повара заставлял кормить людей свинячьим пойлом и грозился отдать полиции. Помнишь? Теперь ты тиранишь эту бедную семью. Намереваешься изломать жизнь этой девушке. Для меня – довольно. Вместе с помощниками пойдёшь в порт и наймёшься матросом. Впрочем, можешь сбежать. Но тогда тебя будут искать и ловить все ищейки графства, и все свободные от работы команды, и последние портовые пьяницы. Я Том, капитан «Дуката».

Владелец таверны, а теперь ещё и владелец доходного дома вздрогнул.

– Сколько они должны тебе за комнату? Полностью, со всеми твоими процентами?

С трудом шевеля челюстью, он назвал. Я отсчитал и переправил в его карман полную сумму.

– А теперь скажи, – глядя прямо в глаза, отчётливо произнёс я, – сколько стоят её слёзы.

Он замычал, замотал головой.

– Тогда я определю это сам.

Кивнув Готлибу, чтобы он вывел бледных от пережитого волнения громил, я повернулся к женщинам.

– Не берите с собой ничего. На ферме у вас будет всё новое. Давайте, малыши, ручки. Пошли.

Поспешно, словно опасаясь чего-то, женщина, дети и девушка покинули комнату. Мы вышли в улицу. Двое, поддерживая владельца дома под руки, повели его к стоящей возле входных дверей роскошной лёгкой карете.

– Стойте, – сказал я им.

Они мгновенно остановились.

– С этой минуты карета принадлежит Симонии. Столько стоят её слёзы.

Готлиб посмотрел на меня и демонстративно-одобрительно кивнул.

Глава 5

Железная голова

Семья Себастьяна была едва ли не в большем оцепенении, чем владелец дома и его слуги. Женщины и дети послушно, подчиняясь моему жесту, забрались в мягкий, атласный мирок кареты и затихли. Готлиб влез на сиденье кучера и тронул двух крепких, один-в-один, мышиного цвета жеребцов. А я прошагал с будущими матросами до их домов. По дороге рассказал, как поступил Каталука на плантации Джо Жабы.

– Такому человеку жить бы да жить, – железным голосом говорил я. – Но он умер. А вы здесь, сытые, не имеющие нужды, из людей кровь пьёте. Так что перемен в моём решении не будет. Даю вам один день, приведите в порядок дела. А послезавтра я приду в твой трактир и прослежу, чтобы вы были взяты в команду. Хлебнёте морской жизни – вернётесь к семьям. Если, конечно, не хлебнёте прежде воды со дна океана.

Приобретение слуг

На двух каретах выехав из города, мы обогнали медленно ползущий воз, составленный из трёх телег, который влекли три впряжённые цугом лошади. На возу лежало всего лишь одно бревно: ствол исполинского кедра. Один из возниц, сияя счастливым лицом, привстал и крикнул:

– Скажи, друг, в сторону замка «Шервуд» мы правильно едем?

Готлиб с кучерской скамьи подтвердил:

– Точно по этой дороге. Через два часа будете.

И сам спросил:

– А ты, друг, отчего довольный такой?

– О! – восторженно крикнул он. – Эти русские купцы здорово платят!

«Не пять, – подумал я, – десять бочонков специй подарю Ярославу».

Да, воз мы обогнали, но поплелись так же медленно, как и три портовых лошадки: на ухабах покачивался привязанный к крыше и угрожающе раскачивал купленную матросами карету огромный котёл-ванна. Те же два часа мы добирались до замка и приехали перед самыми сумерками.

Эвелин и Власта поднялись в карету к семье Себастьяна. Я отвёл четверых новых работников форта «Шервуд» к Носатому, чтобы он накормил их и устроил на отдых. Сам влез на кучерское место в большой карете, Готлиб взялся править роскошным аристократическим экипажем, и мы двинулись к ферме.

Во дворе фермы уже не было ни одной коровы. У дверей в дом стоял Себастьян с бледным от волненья лицом. Сверху, с кучерского места я ему указал и крикнул «там!», и он побежал к сверкающему в лучах заходящего солнца роскошному экипажу – неуклюжей, нетренированной побежкой. Нелепый бегун, ходульно переставляя ноги, отчаянно спешил, и лицо его мучительно раскраснелось.

Готлиб остановил мышастых коней. Себастьян подбежал, с усилием выпрямил костистое, длинное, согнутое от долговременного сидения под коровами тело. Медленно раскрылась дверца, и сейчас же раздался отчаянно-радостный детский визг, и тут же громко заплакала женщина.

Я и Готлиб взялись перетаскивать покупки из кареты в коридор. Сунулся было к нам и Себастьян, но я махнул ему – «Иди размещай семью!» И быстро перенесли две тяжёлые бочки с овсом; двенадцать бочонков с мукой, маслом, крупами, овощами; шесть корзин, наполненных ничем не прикрытыми бутылками с вином и разнообразными фруктами; восемь ящиков с окороками, сухарями, колбасами, копчёной рыбой, сахаром, солью; и один ободранный, старый, в поржавевшей оковке сундук.

– Сундук-то зачем? – тяжело дыша, спросил Готлиб.

Вместо ответа я вынул запорный деревянный шип, поднял крышку и вместе мы заглянули внутрь. Большой кусок белой ткани. Отвернув его, увидели солидный набор фарфоровой, весьма недешёвой посуды. И, не сговариваясь, взялись снова за ручки и внесли сундук в апартамент управляющего.

Здесь горели десятка два свечей, и Эвелин ещё зажигала и ставила на подоконниках и на столе.

– Вот это правильно! – громко сказал я. – Праздник должен быть ярким!

И лёгким поклоном и жестом руки пригласил Симонию распорядиться содержимым старого сундука.

В плите плясал гулкий огонь. Эвелин, Власта и жена Себастьяна готовили ужин. Симония, принимая каждый предмет обеими руками, брала у присевшего перед сундуком Готлиба фарфоровые приборы и выставляла их на столе. Дети радостно растягивали привезённые дамами подарки – чудесные мягкие покрывала из крашеной шерсти: жёлтое с зелёным травяным узором, очень большое, для спальни; два розовых – для детей; и небесно-голубое, для девушки. «Эвелин! – мысленно сказал я. – Какая ты умница!»

Спросил у Себастьяна:

– Ты где воду держишь?

– Если для кухни, – взволнованно потирая руки, сказал он, – ношу из реки. Поить телят и коров – вдоль крыши стоят бочки с дождевой водой.

Понимающе кивнув, я вышел, и со мной вышел Готлиб. С большим трудом, взобравшись на крышу кареты и медленно стравливая верёвки, мы опустили на землю котёл. Тут же у входа в дом установили его на ножки и наполнили водой из бочек. Потом торопливо – уже ощутимо катились сумерки – нахватали старых досок и прочего деревянного хлама и разложили под котлом огонь. Вышла Симония и с сильным почему-то смущением дрожащим голоском пригласила нас к столу.

Стол, за которым днём Себастьян писал бумаги, – голый, с трещинами, серый стол теперь был совершенно закрыт блюдами, бутылками с вином, свечами, посудой. Все уже разместились на лавках. Мне было оставлено место во главе стола, у стены, где стоял старинный резной стул. Но я вытянул в направлении это стула палец и заявил:

– Это место управляющего. Садись туда, Себастьян. А я всего лишь гость, я на лавке.

И сел рядом с Эвелин.

Сел, посмотрел в блюдо. Варёный картофель, печёный лук, соус. Три отварные куриные грудки. На отдельной тарелке – хлеб, травы, лук, холмик соли. Себастьян, заняв командорское место, надламывающимся, звенящим голосом прочёл молитву. «Аминь!» – сказали мы все, и Готлиб расторопно наполнил вином тонкостенные фарфоровые пиалы.

– Алле! – громко и радостно сказал он, и мы выпили.

– Хорошее вино у тебя, Себастьян, – с демонстративным удивлением заявил я, и все рассмеялись.

Только сейчас я почувствовал, как голоден. Стараясь не спешить, взялся за трапезу. Эвелин склонилась ближе, полила из судка ломти моих куриц маслом и уксусом. И я услыхал её жаркий быстрый шёпот: «Я тебя обожаю». Жар хлынул в лицо. И, чтобы спрятать от окружающих жгучее, выдавливающее слёзы счастье, я быстро поднял пиалу с вином, и на те несколько секунд, потребовавшиеся мне для того, чтобы скрыть волну этого жара, закрыл пиалой лицо.

Готлиб незаметно встал и вышел. Вернувшись, он кивнул мне: «Горит хорошо».

– Себастьян, – сказал я. – Мы привезли большой железный котёл-ванну. Он сейчас во дворе, и полон горячей воды. Вымоетесь перед сном во дворе, а завтра решишь, где ему постоянное место. Днём приеду – перенесём.

– Где бы вы ни появились, мистер Том, – вдруг звонко сказал Власта, – вы несёте людям спасение, изобилие, счастье! Я вас обожаю.

И она, лучась улыбкой, посмотрела на Эвелин.

– Иначе и быть не может, – слегка кивнув, отвечала она.

– Я тоже его обожаю, – улыбаясь и кивая со значением головой, сказал Готлиб.

И вдруг Симония негромко сказала:

– И я…

Голосок у неё сорвался и пискнул, и все снова рассмеялись – доброжелательно, сладко.

– В твоём хозяйстве ещё прибыток, – преодолевая смущение, продолжил я. – Два серых жеребца и карета. Они принадлежат Симонии как возмещение владельцем дома за нанесённый ей моральный ущерб. Две больших бочки овса мы привезли, и привезём ещё, когда они опустеют. Но ты уже сейчас определи поле, которое весной нужно будет распахать и овсом засеять.

– Завтра же сделаю, – ответил он и добавил: – Эти серые жеребцы такие красавцы… Даже жалко в плуг запрягать.

Отужинав, мы тепло попрощались. Эвелин и Власта обняли детей, жену Себастьяна и Симонию и поднялись в карету. Сел с ними и я, а Готлиб сел на кучерское сиденье. Медленно, по тёмной дороге, мы покатили домой.

Когда мы въехали в северную башню, я не поверил глазам: вдоль главной улицы замка были развешены и зажжены масляные фонари. Каменные стены строений были покрыты янтарно-жёлтыми пятнами. Ветерок слегка качал фонари, и пятна двигались и мерцали, и делали улицу волшебной, сказочной, невероятной.

Карета ощутимо качнулась: на подножку вспрыгнул Тай и в раскрытое окно проговорил:

– Тридцать два фонаря нашёл в подвале, мастер. В солому обёрнуты, стёкла целы. Залил масло, подвесил, зажёг. Это будет теперь моё дело. Оно мне нравится.

И спрыгнул. Карета снова качнулась.

– Какой хороший слуга, – очарованно произнесла Власта.

– Это даже странно, – тут же откликнулся я, – каких судьба мне посылает помощников. Тай, Готлиб. Теперь вот ещё Себастьян. Знаете, почему он не пришёл в замок, чтобы узнать о причинах своей покинутости, хотя до замка час примерно ходьбы? Потому что не имел и минуты свободного времени. Приготовленье еды, кормленье телят, дойка коров, выпас их, уборка навоза, вечерняя дойка, а уже глубокой ночью – переработка молока в творог и сыр. Он голодал, ничего не имея из еды, кроме этих молока и сыра, но ферму, доверенную ему, не покинул. Надёжность такого человека много ценнее, чем всё то, что мы сегодня ему привезли.

Но я забыл упомянуть ещё одного преданного и старательного слугу и вскоре для себя это отметил.

У мостика я помог дамам сойти, и мы въехали на ристалище. Докатили до конюшен, остановили лошадей. Носатый вышел из конюшен навстречу, и с ним вышли двое моих матросов. Быстро выпрягли новых, купленных матросами кобыл и повели в конюшни. Я был удивлён – почему с такой охотой, даже поспешая, они пошли в чужое, незнакомое место. Вошёл в конюшню сам, и недоверчиво втянул воздух: оглушительно сытный запах! Хлебный, волнующий, тёплый.

– Что это за аромат, Иннокентий?

– Котёл овса с фунтиком мёда запарил, – ответил Носатый. – Для вечерней кормёжки. Вон стоит, войлок наброшен.

– А зачем войлок?

– Чтобы кобылы не пошли сразу к котлу, а пошли бы к загону. Вон, я раскрыл все пустующие загоны, а кобыла идёт свободно, и как только какой понравится, она сама войдёт в этот загон – и, стало быть, там и жить будет.

Вдоль конюшни полетело заливистое громкое ржание: обжившиеся уже лошади немного нервно приветствовали новых жильцов.

– Рысью не пускали? – спросил Носатый и тут же сам ответил: – Нет, сухие. Тогда я сейчас же их напою.

И он, торопливо семеня ногами, потащил к новичкам два ведра с тёплой водою, забелённой грубого помола мукой.

– Иннокентий! – громко сказал я ему вслед.

– А? – с готовностью остановился он.

– Ты хороший друг, Иннокентий. Я очень доволен, что ты ушёл из матросов и живёшь вместе с нами.

И, не дожидаясь ответа, вышел.

Рыцарь в бочке

Утром, раскрыв глаза, я тотчас закрыл их: солнце, заполнившее спальню, светило так ярко, что больно было смотреть. «Уже позднее, очень позднее утро. Почему же я спал так долго? Ах, да. Устал вчера неимоверно». Забросив за голову руки, предельно вытянулся, – с хрустом, стоном. Выметнулся из-под одеяла. Встал в центре своей новой, такой огромно-солнечной спальни. Раскинул руки. «Хорошо как!» Прошлёпал босиком в ванную комнату. Жарко натоплено. Большой котёл умеренно горячей воды. «Да-а-а, так жить-то можно!»

Спустя полчаса, крепко затянувшись поясом, поскрипывая ботфортами, сошёл вниз.

– Оми-и-и-личка! – пронзительно завопила сидевшая на скамье у стола Ксанфия. И, вытянув пальчик, сообщила на весь каминный зал: – Мистер Том!

Омелия и Грэта метнулись к камину, с лязгом опустили на подрешотник букан. В ту же секунду колбаски, лежавшие на нём, запотрескивали и зашипели. Я прошёл к своему месту, сел. Поднял конус накрахмаленной белой салфетки. Точное повторение вчерашнего утра! На золотом блюде выложена шпалера из листьев салата, несущих продолговатые ломтики поджаренного хлеба, на которых белели ровные полоски сыра, увенчанные холмиками мелконарезанных тушёных овощей. Рядом золотой же судок с томлёными в сметане жареными грибами. И рядом тяжёлая серебряная корабельная кружка с золочёной крышкой на рычажке. На белой салфетке – серебряная двузубая вилка с костяной рукоятью и такой же, в пару, серебряный нож. В кружке – эль, терпкий, янтарный.

Простучала каблучками через весь зал Омелия и на разделочную доску водрузила букан с огненными колбасками.

– Доброе утро, мистер Том!

– Доброе утро, драгоценные дамы!

Буйная сила жизни лучилась и распирала меня изнутри. Войдя в трапезу, я сдерживался изо всех сил, чтобы не показать суетящимся в кухне кухарочкам своё звериное удовольствие от неописуемо вкусной и сытной еды.

Всё съев. Встал, широко перекрестился. Поблагодарил кухарочек, с улыбкой принял их неуклюжие реверансики. Вышел.

Возле мостика стоял воз. Высоко нагруженный, обтянутый канатами и парусиной. Рядом – Давид и Эвелин. Подошёл, тепло обнял обоих. У Эвелин – хозяйственная книга в руках.

– Что здесь? – спросил, указывая взглядом на воз.

– Сыр, – ответила Эвелин, показывая записи в книге.

– Что ещё за сыр?

– С твоей фермы, Томас, – пояснил Давид. – Сыр, в который Себастьян целый год усердно перегонял молоко. Который я сейчас везу в Бристоль, чтобы с наивозможной выгодой продать. Чтобы наконец-то рядом с чудовищной суммой выплат за лошадей, провиант, лесопильню, взятки в Лондоне, покупку имения сэру Коривлю, появилась строчка дохода. Хотя бы и небольшая, за сыр. Ты ведь понимаешь, Томас, что любой замок должен быть самоокупаем?

– Я мало что смыслю в этом…

– Не беда, когда у тебя есть Давид и Эвелин. Но скажи мне, Томас, почему ты не поднимаешь деньги, которые лежат у тебя под ногами?

– Это как?

– Взгляни вокруг.

Я взглянул.

– Какое огромное количество добротных каменных помещений! Ещё у тебя есть работники, лошади, уголь в горе и песок на берегу речки.

– При чём здесь песок?

– А при том, что через месяц, не позже, я бы хотел возить в Бристоль на продажу «Шервудское» стекло.

– Стекло?!

– Ну да, стекло. Оконное, столовое. Зеркала.

– Но при чём здесь песок?!

– Песок смешиваешь с содой. Горный уголь даёт достаточный жар, чтобы эту шихту расплавить. Выливаешь в форму, остужаешь – вот тебе и стекло. А ты знаешь, что в сопоставлении площади стекло в десять раз дороже, чем черепица? А затрат всего-то на овёс для лошадей, на еду для работников да на свинец.

– Какой ещё свинец?!

– Томас. На какую поверхность ты выльешь расплавленное стекло, чтобы, остыв, оно осталось ровным и гладким?

– Вот уж не знаю.

– Так я сообщаю тебе. В большое и плоское железное корыто выливаешь расплавленный свинец. Жидкий! Идеально ровная и гладкая поверхность! Сверху на него выливаешь расплавленное стекло. Фокус в том, что свинец несравнимо тяжелее стекла, и весь будет внизу, так что они ни за что не смешаются. Остужаешь, вынимаешь стекольный лист… Если песок хороший и стекло получаешь отменно прозрачное, то покрываешь одну сторону амальгамой – и вот тебе зеркало! А зеркало, Томас, при сопоставлении площади, в десять раз дороже простого стекла. Уголь, Томас! Горный уголь – это огромные деньги, и детям и внукам! Поблагодарим ещё раз мистера Мухуши.

– Да, благодарим…

– Но это не всё ещё! Ты помнишь, по какой причине мы стали знакомы с тобой?

– Кажется, помню. Ты купил у нас со стариком сундуки…

– Именно! Добротный, с любовью сделанный корабельный сундук всегда в цене, и в высокой цене! У тебя же здесь есть отличная, просторная кузня. Даже наковальню никто не вывез. Да теперь ещё столько прекрасного дуба и кедра, сколько не снилось бристольским лесоторговцам. А почему в кузне до сих пор не зазвенел молот? Почему в столярном цеху не сидят, склонившись над дощечками, два или три мастера и не склёпывают сундуки? Где самоокупаемость замка?

Я шагнул и порывисто обнял его.

– Какое счастье, Давид, что я тебя встретил! Что бы я без тебя делал?

– Нет, Томас. Это я чтобы делал без своих мальчишек.

Он тоже улыбнулся и также обнял меня.

– Вот что, Давид. Этими торговыми цифрами я всё равно заниматься не буду. Моя стихия – люди, и я хочу видеть себя среди людей. А вот мой юный работник Дэйл, – он, кажется, имеет к этому и способность, и склонность. Возьми его к себе, обучи всему, что сейчас рассказывал мне.

– Сколько ему лет?

– Шестнадцать.

– Где он сейчас?

– Взял у меня триста фунтов и поехал в Лондон покупать пилораму.

– Один?!

– Один.

Давид помолчал. Покивал головой, воздев брови. Сказал:

– Если такой фокус у мальчишки получится, возьмусь обучить его всем торговым тайнам.

Мы кивнули друг другу и он, махнув вознице, пошёл рядом с медленно двинувшимся в Бристоль сыром.

Я повернулся к Эвелин.

– Доброе утро, милая.

– Доброе утро, милый. Знаешь, я совсем не ожидала, что в нашей новой спальне мне приснится такой странный сон!

– Странный сон?

– Очень. Сон-предсказание. Я не решаюсь даже сказать вслух, а, наверное, напишу и запечатаю в конверте. Надпишу на нём дату, а когда она наступит, ты этот конверт откроешь. Хорошо?

– Хорошо!

Я ласково улыбнулся жене, кивнул, и она кивнула в ответ, отступая на шажок и тем прекращая беседу, поскольку увидела, как и я, что приближается, размеренно переступая кривоватыми самурайскими ногами, неподражаемо деловитый Тай.

– Доброе утро, мой волшебный фонарщик, – поприветствовал я его.

– Доброе утро, мастер, – невидимка церемонно поклонился в ответ.

С жёлтым, неподвижным, как у куклы, лицом, пригласил меня следовать за ним. Я с нетерпением зашагал рядом: там, где появляется этот невозмутимый японец – открываются изумляющие чудеса.

Мы проследовали сквозь каретный цейхгауз, потом сквозь лесной склад (на плане замка обозначен цифрой 26), в котором разгружали брёвна с очередного воза. Пришли в будущую лесопильню. Здесь Тай тихо остановился и вытащил из стены заранее обёрнутый им (чтобы не скрипнул) своей курткой камень. Заглянув в дыру, освободил место и пригласил взглянуть. Я подошёл, осторожно, приняв условие скрытности, посмотрел в проём. Большой двор пирамидальной формы (на плане под цифрой 21). Справа, возле узкой стены пирамиды – большая гончарная печь. А слева, в самом центре расширяющегося ко входу двора, чернела свежераскопанная яма. Возле неё азартно и безтолково суетились и сами землекопы: рыжий вьюн Чарли; взрослый, но очень маленького роста Баллин; и неизменно хмурый горбун. Хотя землекопы эти дела непосредственно с землёй не имели. Вся их задача была в том, чтобы неотступно заглядывать в яму и уворачиваться от вылетающей из неё лопаты. А работу производил почти по пояс ушедший в землю послушный силач Тёха.

– Там что-то есть? – шёпотом спросил я японца.

– Есть, мастер, – утвердительно ответил он.

– Но они-то как определили? Линза в земле? Небольшой провал?

Он кивнул.

– Они следили за мной. Всё время, куда бы ни шёл. Прятались за углами. Думали, я не вижу. И вот я здесь страшно удивлялся, подпрыгивал. Палочку воткнул и ушёл.

Мы вышли в лесопильню.

– Что будем делать? – спросил я его.

– Подождём, – резанул меня взгляд узких, с неразличимой эмоцией, глаз. – Без денег, без окриков, делают трудную работу. Пусть делают. Достанут спрятанное – тогда посмотрим.

Мы вернулись к почти уже опустошённому возу. Я непроизвольно очень глубоко вздохнул. Почти половина тех штабелей, что мы с Давидом увидели недавно в порту, находилась теперь здесь. Я передёрнул плечами. Безценные, длинные брёвна. Без сучков, с нулевым сгоном. Дуб, сосна, кедр, клён, липа. С воза как раз скбросили последнее бревно, и оно, гулко вскрикнув, пало и покатилось по горке предшественниц. Дивный, ни с чем не сравнимый звук ударившегося о землю древесного ствола пролетел в высоком длинном цейхгаузе. И вместе со звуком этим я уловил отдалённый говорок:

– Вот этот юноша? Это он самый?

– Он и есть. Мистер Шервуд.

От стоявшей возле горки брёвен группки людей отделился и неуверенно подошёл важный, судя по манерам, и неизвестный мне человек.

– Прошу прощения за безпокойство, – вышколенно, почти нараспев произнёс он, – не имею ли я удовольствие говорить с бароном Шервудом?

– К вашим услугам, – сделал я полупоклон.

– Джордж Лэнгли, пайщик лесоторговой компании «Бристольский лес». Правление компании поручило мне умолять барона Шервуда о продаже нам привезённого ему леса в объёме наивозможном…

– Подождите-ка. Это что же, я разговариваю с владельцем «Бристольского леса»? Того самого, который за совершенно грабительские цены поставляет дерево для моей столярной мастерской в Бристоле?

– Прекрасная мастерская! И превосходная мебель!

– Но цены? Мне жена рассказывала – семьдесят восемь процентов себестоимости мебели составляет только цена за ваше дерево. Я не вполне понимаю, что это значит, но мой друг Давид Дёдли сказал однажды по этому поводу одно только слово: «грабёж».

– О, мой добрый барон. Вы позволите мне вас так называть? Комизм случая в том, что сейчас вы сдерёте с нас неимоверную цену за русский лес, если согласитесь продать хотя бы десяток мачтовых стволов.

– Вот как. Несколько дней назад Давид мне сказал, что каждый мачтовый ствол в Бристоле на строжайшем учёте. Их приходится заказывать на корабельных верфях в Амстердаме и ждать иной раз и до года. А вы хотите сразу десяток?

– За любые деньги, – ласково склонив на бок голову, сообщил Джордж.

– Послушайте, мистер Лэнгли. «Бристольский лес» – солидная компания. У вас есть корабли. Почему же вы сами не привезёте лес из России?

– Но откуда же мы его возим?! Неизменно из Петербурга! Но местные купцы никогда не дают хорошего леса! Сучья, конус! А хочешь заготавливать сам – немедленно натыкаешься на то, чему русские научились, побывав в нашей стране: за мужиков-лесорубов оплата плюс взятка, за отвод хорошей делянки оплата плюс взятка, за клеймение предпочтительных стволов оплата плюс взятка… за сани, за погрузку, за фураж, за разгрузку, за склад, торговый налог, гостевые! Отчего набегают-то эти семьдесят восемь процентов? А ваш лес – уже тут, в Англии. И без сучков, и с нулевым конусом! Я никогда в жизни не видел столько изумительно-прекрасного леса. Так много и сразу!

– Хорошо, – сказал я ему. – Завтра я еду в город, там у меня одно неотложное дело. Нужно пристроить троих крепких ребят матросами на корабль…

– Мы возьмём!

– Это приятно. В порту я сделаю подсчёты и, если останутся, продам вам… три мачтовых ствола. На полный корабельный комплект. Фок, грот и бизань. И приму у вас заказ на поставку леса категории «А».

– Это больше, чем я мечтал добиться при первой встрече, мистер Шервуд! Благодарю за беседу. До завтра!

Гость куртуазно раскланялся, подозвал кого-то, кажется, кучера, и вышел из цейхгауза. Я же торопливо нашёл взглядом Тая, кивнул ему и мы, стараясь не торопиться, прошли в лесопильню.

Землекопов мы увидели в лихорадочном волнении. Торопливо разматывая верёвки, Гобо и Баллин спускали их вниз.

– Не к чему привязывать! – скрипучим голосом говорил горбун. – У бочки нет никаких ручек!

– Ка-ак-нибудь! – торопил его Чарли. – Как-нибудь да привяжем!

Мы с Таем переглянулись. Вставили камень на место. Заразившись от землекопов их азартом, прошли в конюшню, сделали небольшие приготовления. И, ведя запряжённую в телегу лошадь, дошагали до гончарного двора.

До какой только возможно степени сделав равнодушный вид, я вошёл во двор и, не обращая внимания на оцепеневших от растерянности малышей, протянул Гобо кусок каболки с привязанными на концах крючками.

– Верёвки двумя петлями надеваете на края бочки?

Гобо кивнул.

– А они соскальзывают?

Он снова кивнул.

– Сцепите их вот этими крючками, тогда они не соскользнут. Меня этому научил на необитаемом острове старик Нох.

Гобо полез в яму, вернее, Тёха осторожно спустил его туда. А Тай провёл вокруг ямы и куч свежей чёрной земли лошадь и остановил её головой к воротам, телегой у ямы. К этой телеге я привязал верёвки. Спросил у Гобо:

– Сцепил?

– Моо-жно! – из-под земли глухо крикнул он.

Тёха, лёжа на животе, протянул вниз руку и вытащил его на поверхность. Тай тронул лошадь… Миг, другой – и из ямы выплыла чёрная от покрывавшей её земли бочка. Быстро схватившись, мы с Тёхой выкатили её на край. Тяжёлая! А Чарли, Гобо и Баллин вцепились, как муравьи, в лежащее неподалёку бревно и потащили его к яме. «Быстро учатся малыши!»

«Гомм!» ударило в дно ямы бревно.

– И-и-щё е-есть!! – завопил Чарли.

И, пока мы с Таем вкатывали бочку на телегу, Тёха откопал вторую. Вытащив её и поставив торцом на телеге рядом с первой, мы неторопливо двинулись к каминному залу.

– Кто придумал следить за ищейкой по золоту? – дружелюбно спросил я у Чарли. – Не ты ли?

– Не я, – огорчённо вздохнул он. – Это Баллин.

Подъехав к каминному залу, я на минуту забыл о новой находке. Подняв голову, я смотрел, как русские моряки покрывают черепицей острую крышу над весёлым, желтеющим свежеструганными брёвнами зданием, которого вчера ещё не было. Над свеженькой, мокрой ещё кирпичной трубой поднимался прозрачный голубой дым.

– Черепицу с какого-то сарая сняли? – спросил я у Тая.

– Нет, – ответил он. – Склад есть, забитый до потолка черепицей. И дрова, в другом месте. Нужно идти смотреть, мастер.

– После сходим, – торопливо сказал я и подошёл к бочкам. Сказал мальчишкам: – Найдите Иннокентия, он был в конюшне, и Робертсона, он у печей, вероятно. Снимать будем осторожно: вдруг там что-то хрупкое.

Они торопливо метнулись к печам и в конюшню.

Послышались тяжёлые шаги, и подошёл Ярослав. Он нёс огромную охапку ровно напиленных, отменно сухих дров.

– Мальчишки ещё один клад нашли, – сообщил я ему, отнимая половину охапки.

Мы прошли в чудесно выросшее возле каминного зала здание. Первый бревенчатый квадрат – просто квадрат, с длинной и широкой лавкой вдоль одной из стен. В противоположной стене – низкая, из толстых плах дверь. Отворив её, Ярослав шагнул внутрь, и я шагнул тоже. С грохотом сбросив дрова, выпрямился, осмотрелся. Две небольшие железные печи, обложены двумя холмами из круглых булыжников. На печах стоит большой водогрейный котёл. Новенький, из портового литейного цеха. Липкий жар мгновенно охватил меня и выбил пот. Ярослав присел, открыл дверцы печек и загрузил их багровые животы новой партией дров. Две железных трубы уходили в стоящий на отдельном фундаменте широкий и плоский кирпичный дымоход.

– Ещё один клад? – весело спросил Ярослав. – С детства мечтал увидеть хоть один.

– Сейчас увидишь. Бочки ещё не вскрыты, я сам не знаю, что там внутри. Может, и безделица какая. Но закопаны были глубоко.

Мы вышли. Зимний воздух обжёг меня, особенно холодный после банного пекла. У телеги были и Тай, и Робертсон, и Носатый. Бочки уже стояли на земле. Я кивнул, и немедленно молот и зубило зазвенели о массивные обручи. Сняв их, выломали крышки.

– Воск! – воскликнул влезший на телегу, чтобы лучше всё рассмотреть, дрожащий от нетерпения Чарли.

– Воск, – подтвердил Робертсон. – Недостаточно ценная вещь для того, чтобы зарывать её в землю.

– Что-то залито воском в бочках, – сказал убеждённо Носатый. – Будем выковыривать?

– А если там что-то хрупкое? – возразил я. – И, подумав, с силой потёр друг о дружку ладони и спросил у Ярослава: – В банные двери пройдут?

Он оценивающе взглянул. Сказал:

– Вполне. Вход делали широким, чтобы было удобно и дамам.

Вчетвером, крепко взявшись, мы втащили бочки в невыносимое пекло. Поставили возле печей и быстро вышли.

– Теперь – только ждать, – со вздохом сказал Робертсон.

– Тай, – подозвал я японца. – Пока воск плавится, пойдём, посмотрим дрова.

– О, вот это подлинный клад, Томас, – сообщил мне Ярослав. – Дровяник стоял запечатанным лет пять, а то и больше. Отменно сухие дрова.

По широкой, в десять ступеней, лестнице мы поднялись на мощёный брусчаткой плац. Пересекли его. Вошли в нижний, полуподвальный этаж восьмиугольной башни. И здесь Тай указал мне на совсем неприметную дверцу в южной стене. Я открыл, вошёл. Сухая, тёплая темнота. За спиной раздался звук кресала и кремня. Пространство осветилось: Тай внёс зажжённую лампу. Я охнул: оставляя посередине небольшой проход, слева и справа тянулись высоченные ряды поленниц.

– Девяносто шагов, – сообщил Тай. – И там – стена зала с камином.

– Что над нами? – спросил я, подняв голову к потолку.

– Комнаты для охраны и слуг, – сказал Тай.

– А выше?

– Красивые комнаты.

– Апартаменты.

– Апар-та-менты. А за той стеной – коридор, где мастер нашёл старый щит.

– Удивительно, – сказал я, выходя в гулкий полуподвал башни. – Зачем было продавать такое сокровище? Дом устроен так надёжно, уютно. Что может быть ценнее каменного строения на своей земле?

– Королевский Двор, – ответил мне Ярослав. – Придворная жизнь, балы, интриги, развлечения, гордость. А для этого нужны наличные деньги.

– Да. Денег я отдал много. – И, взглянув в только что покинутую дверь, добавил: – До предела подвал дровами загружен. Только один угол-то и разобран.

– Это мы с Готлибом, – поспешно сказал Носатый. – Как только Тай сообщил о прибавленье в хозяйстве, мы загрузили телегу дровами, и Готлиб и все малыши отправились на ферму. Привезти Себастьяну, а также передать от наших дам подарки его детишкам и всласть попить молока.

– Молодцы! – горячо воскликнул я. – Отличное решение!

Мы вышли на плац.

– Может, грибков? – предложил Ярослав.

– Охотно.

Но грибков поесть не пришлось. Едва мы вошли в залу, как были оглушены потоком криков и восклицаний.

– Во-от такие бочки! – кричал раскрасневшийся Чарли. – Там таки-ие сокровища! Воском залиты…

Здесь были все дети, вернувшиеся с фермы, Готлиб, русские моряки, девочки, дамы. Глеб и Фома приготовили ковш, вёдра. Вопросительно смотрели на нас с Ярославом.

– Можно понемногу растаявший воск отчерпывать, – пояснил он мне.

– Очень хорошо. Можно взяться.

Глеб и Фома вышли, и очень скоро вернулись и принесли два полных ведра вкусно пахнущего жидкого воска.

– Томас, – сказала, подойдя, Эвелин. – У нас скопился десяток бочонков из-под еды. Давид похвалит, если мы воск, пока жидкий, перельём в бочонки, чтобы в Бристоле можно было его продать.

Одобрительно улыбнувшись ей, я тотчас распорядился. Робертсон и Носатый приготовили и отмыли бочонки, составили их у стены возле камина. Глеб и Фома вылили воск, ушли и принесли ещё пару вёдер. Все присутствующие расселись за длинным столом и в ожидании разгадки тайны примолкли.

Вскоре все десять бочонков были заполнены. Ярослав, о чём-то поговорив с матросами, подошёл ко мне.

– Бочки наполовину пустые, – сказал он. – И уже всё видно. Можно их прикатить сюда, чтобы увидели все?

– Можно взяться, – передёрнув плечами от нетерпения, ответил я.

Матросы, поставив на ребро дна, вкатили первую бочку. Тяжело стукнув, она встала возле камина. Глеб, согнув из куска толстой проволоки крюк, подошёл и, поклонившись, подал его мне. Прерывисто вздохнув, я подошёл к пышущей жаром бочке. Запустил крюк в липко плеснувший воск… Что-то лязгнуло, шевельнулось! И, подцепив, я усилием руки поднял над бочкой длинный, узкий, стремительный, сверкающий меч. Настоящий рыцарский меч, с двуручной рукоятью, с позолотой на гарде.

– Ой-ё-о-о!! – завопили мальчишки.

Готлиб и Робертсон быстро принесли пустой котёл, поставили вплотную к камину, и я стоймя поместил в него меч. Призывно блистая, он стоял пред огнём камина, и последние капли воска катились по его полированному клинку. А я вновь зацепил крюком и вытянул из бочки кирасу. Нагрудник до пояса, с позолотой. Слоистые, с клёпками-шипами, наплечники. Шарниры на плечах, соединяющие грудь и спину; прекрасно сохранившиеся кожаные ремни на поясной стяжке. Затем достал ножны меча и железные сапоги, склёпанные из такого количества пластин, что казались покрытыми чешуёй неведомого дракона.

И вот вторая бочка встала рядом с первой. И в звонкий котёл поместились, обсыхая от воска, плечевые и набедренные латы, массивные стальные перчатки, поясная и нашейная бармы. Ещё чепрак для лошади, в форме лошадиной же головы, цепь-уздечка с лошадиным нагрудником, стремена, несколько отдельных стальных пластин, пряжки. И последним был торжественно поднят изумительной красоты рыцарский шлём. Полированный, мягко-округлый, с небольшой пикой на темени, с глухим, в тонких прорезях, клиновидным забралом.

Волшебный вечер

Попросив у Эвелин кусок холста, я разорвал его на полосы и раздал их детишкам. Потом, выложив все части рыцарских лат на стол, с умилением смотрел, как цепкие ручонки насухо вытирают отлично сохранённый металл и как блестят восторженные глазёнки.

– Томас, – подошла ко мне Эвелин. – Власта сказала, что Ярослав привёз из города рыбу, два бочонка. И они хотят приготовить какой-то знаменитый русский суп из рыбы.

– Очень хорошо. Пусть готовят.

– И ещё она обещала какую-то баню, которая превосходит все удовольствия.

– Да, мне Ярослав говорил тоже.

– И я вот что подумала. Если уж сегодня такой замечательный день и никому не нужно быть в городе, давай устроим долгий праздничный вечер. И пригласим всю семью Себастьяна. Они пережили такие тяжёлые времена… Пусть порадуются. Как думаешь, милый?

– Великолепная мысль! Пошлю Готлиба, пусть поможет управиться с коровами, и Себастьяна с семьёй в их же карете и привезёт.

– Именно Готлиба! Ты знаешь, их девушка, Симония, когда смотрит на него, едва может слово вымолвить, и дрожит, как в ознобе.

– Отчего же?

– Влюблена!

– А может, боится? Она впервые увидела его, когда у него было лицо… Жёсткое. И пистолет…

– Не знаю, какое у него было лицо. А только Власта считает, и я согласна с ней, что такое сильное и чистое чувство всегда вспыхивает как пожар. Неудержимо, внезапно! Нет, Томас. Любовь со страхом не спутаешь.

– Тогда всё отлично, родная! Готлиб пробудет у них часа два или три. Пусть общаются!

Эвелин, радостно вспыхнув, направилась к Власте.

Подошёл Ярослав.

– Томас, можно ли придумать какой-нибудь еды наскоро? Мои ребята за камни взялись, и так хорошо дело пошло, что не хотят прерываться.

– Иннокентий! – ни секунды не раздумывая, крикнул я.

Он быстро подошёл.

– Позови Омелию, Грэту. Пусть нарежут хлеб большими пластами. Подними из ледника самый большой окорок, настрогай потолще. Бочонок лёгкого пива, кружек десяток. И всё несите к бане.

Он, кивнув, торопливо пошёл распоряжаться. А я спросил у Ярослава:

– А за какие они взялись камни?

Он поманил меня выйти во двор. Мы вышли, и я с изумлением увидел, что между стеной бани и бегущим из родника ручьём выкопана огромная яма. Идеально круглая и почти по плечи взрослому человеку.

– Это когда ж успели-то?

– О, Томас. Русская артель – это могучая сила.

Я подошёл ближе, взглянул. Дно ямы было ровно, как по ниточке, затянуто ковром из брусчатки. И теперь шестеро, вкруг разобравшись внизу, выкладывали из брусчатки же цилиндр стены.

– Откуда столько брусчатки? – удивился я.

– Там, – Ярослав махнул в сторону каретного цейхгауза. – В кучи свалена.

– Но для чего эта штука делается?

– Это невозможно объяснить, Томас. Вечером сам всё увидишь.

Носатый принёс скамью, поставил у ямы. Омелия, Грэта и Файна принесли три блюда с горами хлеба и окорока. И, пока матросы мыли руки и разбирали наскоро хлеб, Носатый принёс открытый уже бочонок с пивом. Под весёлые, на непонятном языке, восклицания наполнились кружки. И спустя десять минут шестеро вновь спустились вниз, и ещё шестеро принялись подавать им камни. Трое или четверо без остановок носили их охапками, как дрова.

Вид разрытой земли навёл меня на внезапную мысль.

– Пойду яму из-под бочек засыплю, – сказал я. – Чтобы никто не упал из детишек.

Поклонившись, мы сделали друг от друга по шагу. Я повернулся и поспешил в гончарный цейхгауз.

И здесь оказалось, что я, в общем, напрасно спешил. Готлиб уже вернул выброшенную землю обратно, и теперь аккуратно чистил лопаты.

– Хорошо, что закончил, – сказал я ему. – Есть дело.

– Опасное? Оружие брать?

– О, нет! Нужно съездить на ферму, и, когда закончится работа с молоком, всю семью Себастьяна в их карете к нам привезти. Дамы вечером затевают весёлый праздник.

– Ох, мистер Том… Может, кто другой съездит?

– Как это… Что-то случилось?

– Там эта девушка, мистер Том… Симония… Она очень мне нравится.

– Но это же прекрасно, Готлиб!

– Да чем же? – выставил он на меня страдающие глаза. – Сказать я ей об этом никогда не смогу. А быть рядом и мучиться…

– Готлиб. Ты прекрасный моряк, и отличный боец. Ты трудолюбив и смекалист. Помнишь, на палубе «Дуката», пред абордажем придумал налепить на столы жёваного хлеба и приткнуть к ним капсюли, чтобы они не раскатывались? Отличная идея. Много наших жизней спасла. Но в делах уютно-домашних ты глуп. Глуп до смешного, мой дорогой Готлиб.

– Ну а это-то почему?

– А потому, что Симония влюблена в тебя без памяти.

– Быть не может!!

– Эвелин и Власта говорят, что такое чувство вспыхивает мгновенно и яростно, как пожар.

– Быть не может!

– А какая милая девушка! Грациозная, тонкая. Преданная! Такая хлопотунья, когда на кухне готовит. Живой огонёчек! А какое красивое лицо! И вовсе не потому, что молодое. А просто от рождения – неброская, тихая и ласковая красота. Неспроста владелец дома на неё пасть раскрыл.

– Я убью его, – пообещал Готлиб.

– Увы, – рассмеялся я. – Он уже определён мной простым матросом на торговый корабль компании «Бристольский лес», а дважды, мой добрый Готлиб, не наказывают.

Мы дошли до конюшни. Я с улыбкой наблюдал, как дрожат у Готлиба руки. Как он, изо всех сил стараясь не показать нетерпения, с невозмутимым лицом поднимался в седло.

– Как только коров подоим, – сразу приедем, – сказал он мне сверху.

– Ждём, Готлиб.

«Он не сказал – подоят. Он сказал – подоим!» Расслабленный и отрешённый, я, увидев какой-то обрезок бревна, присел возле ручья. На моих глазах из непостижимой пустоты возникал и разгорался сказочный огонёк: взаимная любовь двух вчера ещё незнакомых людей. Прилетел с небес лучик и принёс невесомое, неощутимое пламя, которое из двух жизней создаёт новую жизнь. «У тебя всё будет для этой жизни, Готлиб. Никогда больше я не пошлю тебя в плавание и не возьму в битву. Никогда больше не придётся тебе вгонять пули в людей. Дом, земля, семья, дети – вот что ждёт тебя, мой преданный и надёжный матрос. А главное – полной мерой отмеренное тебе живое человеческое счастье, которое заключается в таком непримечательном для всех остальных слове: Симония».

Отдалённый неторопливый цокот копыт вдруг сменился почти неслышимым, затухающим грохотом: Готлиб, решив, что довольно отъехал, пустил лошадь в галоп. Как рвётся сейчас его сердце! Как выхлёстывает ветер слёзы из его глаз! И одна только мысль из невидимой чёрной бездны будущего горит ему огненными словами: «К ней! К ней! К ней!» Я очень хорошо знаю, что творится сейчас с тобой, Готлиб, потому что совсем недавно, бросив все портовые заботы на Стоуна, летел галопом к дому, где светился и с неодолимой силой притягивал меня мой родной огонёк: Эвелин.

Неторопливо ступая, подошёл Тай. Видя, что я задумчив и отрешён, сел поодаль на корточки. Пять минут спустя я увидел, что возле него стоит, склонившись и уперев руки в колени, и что-то тихо говорит Робертсон.

– Ну что там, – глубоко вздохнув, спросил я, вставая с бревна.

– Крокодильцы, – сказал озабоченно Робертсон.

– Не понял?

– Вот, сегодня они сбежали от своих и тайком взялись откапывать клад. И откопали! Что теперь, воодушевлённые, они предпримут? В какие дыры залезут? А во всех старинных замках есть опасные места, да и просто ловушки!

– Хорошо. И что ты придумал, размышляя над этим?

– Я придумал последовать совету капитана Гука. Он в таких случаях говорил: «Если бунт на корабле устранить нельзя, к нему нужно примкнуть и возглавить».

– Что это значит в нашем случае?

Робертсон взглянул на Тая, и тот сообщил:

– Можно нарисовать на стене, как у меня, большой план имения, мастер. Синим и красным.

– Что это нам даёт?

Робертсон быстро проговорил:

– Пусть шуршат по всему замку и отмечают на этой стене, что обнаружили. Пусть хвалятся, кто сделал больше находок. Так мы хоть будем знать, в каком месте искать их, если исчезнут.

– Разумно. А кто такой этот капитан Гук?

– Капитан Гук?! Да его в любом порту знают!

И Робертсон рассказал мне маленькую морскую историю.

История капитана Гука

Был в старину один замечательный капитан. Это был такой невероятный счастливчик, что все завидовали. Из любых опасностей выходил он весел и невредим. Потому что была у него необыкновенная треуголка. Если впереди показывался пиратский корабль, капитан Гук снимал свою треуголку, внимательно читал, что внутри там написано, радостно кивал, улыбался и оглушительно кричал: «Полный вперёд!!» И горе было тогда пиратам.

Если посреди океана его корабль настигал страшный шторм, и матросы уже молились перед смертью, он снимал свою треуголку, читал что-то внутри, и радостно орал: «Полный вперёд!» И благополучно выводил корабль из шторма.

И боцманы, и шкиперы, и матросы всегда изнемогали от любопытства: что же написано на подкладке его капитанской треуголки? Что всегда посылает такую чудесную удачу, счастье, спасение?

И вот пришёл неизбежный час, когда капитан Гук умер. Перегоняя и отталкивая друг друга, все бросились в его каюту и схватили его знаменитую треуголку. Вывернули её подкладкой наружу и прочитали: «Впереди – нос. Сзади – корма».[5]

Отсмеявшись, я сказал:

– Так значит, если бунт устранить нельзя, к нему нужно примкнуть и возглавить? Благодарю за прекрасную мысль, джентльмены. Тай, рисуй на западной стене каминного зала план имения «Шервуд». Так же, в два цвета, синим и красным. Придумай какие-нибудь загадочные знаки, которые поставь там, где были обнаружены сундуки и бочки. Не будем ничего запрещать, и тогда не утратим доверия.

Высокий длинноволосый Робертсон и маленький, крепкий Тай дружно зашагали к каминному залу. Я подошёл к русским матросам, которые закончили выкладывать каменный цилиндр. На ладонь, примерно, он возвышался над землёй, и в нём уже была установлена немного наклонная дощатая лестница с пятью глубокими ступенями.

Занятно и волнующе было наблюдать, как в подведённый от ручья жёлоб метнулась вода и стала наполнять эту огромную, шагов в шесть в диаметре, бочку. Чудо заключалось в том, что этого крепкого, вечного каменного сооружения сегодня утром ещё не было.

Ощутимо становилось прохладно. Зябко передёрнув плечами, я поспешил в каминный зал.

Огромный муравейник до потолка был набит звонкими голосами, запахами, огнём из камина, гулом шагов, доброжелательным и горячим весельем. Эвелин, заметив меня, поплыла-полетела навстречу.

– Томас, я принесла тебе большую простыню, бельё, головной платок, войлочные тапки. Всё, что перечислил мне Ярослав.

– Где он сам?

– Так вот он, сидит на лавке и ждёт тебя. Говорит, что баня готова.

Надеясь, что суета, увлечённая самой собою, скроет это от всех, я поднял руку Эвелин, изящнейшую узкую руку аристократки, пахнущую уксусом, рыбой, дымом, и несколько раз, от пальцев до запястья, поцеловал. Сладкой болью в сердце ответив на её стремительно хлынувший на скулы румянец, пошёл к Ярославу.

С тихой радостью глядя мне в лицо он, вставая, сказал:

– Что прекрасно – то прекрасно. Именно, что счастливым человек должен входить в баню. Чтобы живым остаться.

– Что-что? – не понял я.

– Пора, Томас! Мужики мучаются, своей очереди ожидая, а мы тут с тобой время тянем!

Быстрым шагом он вывел меня во двор. Было уже здорово холодно, и с темнеющего неба падали сиротливо-редкие снежинки.

Мы вошли в предбанный квадрат, где сидели, действительно с нетерпеньем на лицах, Глеб, Фома и ещё человека четыре. При нашем появлении они торопливо сдвинулись, освобождая и без того достаточное место на лавке. Скинув одежду на эту лавку, мы двое быстро, подрагивая от холода… вошли в ад.

Висел фонарь в углу, и сильно разогретое в нём масло обильно напитывало фитиль, отчего бил он высоким и чадным пламенем. Багровый огонь светил из дверок двух железных печей. И под низким, вспухшим, как росой, смолою потолком клубилось такое пекло, что меня мгновенно потянуло выбежать из него поскорее.

– Садись там! – хриплым, со странным азартом в голосе приказал Ярослав.

Добыв из стоящей под фонарём бочки ковш холодной воды, облил раскалённую лавку, и я сел. Да-да, ровно грешник на сковородку! Тело моё вдруг заблестело – так обильно на нём выступил пот. А Ярослав взял толстый пук сухих веток, положил его в деревянное ведро и залил взятой из котла на печках дымящейся горячей водой. Хлынул по чёрно-багровой пещере неведомый лесной аромат. А Ярослав, хлопнув себя по лбу, вышагнул на секунду из бани и принёс два толстых платка. Обвязав голову, он показал мне сделать то же, и побыстрее. Туго, на пиратский манер, я обвязал платком голову. Ярослав сел рядом на скамью, замер и стал просто сидеть. Пот лился с меня уже просто потоком. И вот, шумно вздохнув, Ярослав встал и, перекрестившись и сказав «начнём, благословясь!», отмахнул из котла ковшом горячей воды и выбросил её на раскалённые камни!

Гром ударил от камней, и пугающе обильно вспух белый столб пара. В один миг этот пар докатил до меня и охватил всю мою вспухшую, побагровевшую кожу и стал кусать. И – новый ковш на камни!!

– Снимай крышку! – проорал, пересиливая клёкот с грохотом испаряющейся воды, Ярослав и показал на накрытый деревянной крышкой дубовый, с высокими бортами таз.

Именно потому, что машинально дёрнулся выполнить этот приказ, я не сбежал. Сбил крышку, увидел чёрную совершенно воду.

– Обливайся!

И я, набирая в ладони, как в ковшик, воды, стал плескать на лицо, на ноги, на грудь. Горячая, но в сравнении с раскалённым воздухом прохладная вода принесла мгновенное и сладостнейшее облегчение. Смолистый дух потёк к потолку, и я увидел, что, действительно, здесь были запарены короткие ветви.

Подойдя к ведру, Ярослав, хищно оскалившись, достал и несколько раз окунул назад потемневший, набухший, набравшийся влаги пук веток. Я уже не мог дышать, и хотел сказать Ярославу, что хочу выйти, как он, поманив меня, сам выскочил в предбанный квадрат.

Одобрительным гоготом встретили нас матросы. И – о, вот оно, наслаждение! Вот оно в чём! Упав и в изнеможении откинувшись на накрытом чистым холстом тючке сена, охапкой брошенном на лавку, я закрыл глаза и отдал себя сладчайшим прикосновениям морозного зимнего воздуха. Облегчение, вызванное этими прикосновениями после пекла, сводило с ума.

Но Ярослав требовательно поманил меня и я, не вполне понимая, что делаю, шагнул за ним. Снова облив раскалённую лавку холодной водой, он жестом показал мне лечь. И, когда я лёг он, вытянув из ведра мокрый веник, стряхнул с него воду – и вдруг несколько раз несильно хлопнул им меня по спине и ногам. Горячий и мокрый жар до самых костей пробил тело. А мой русский друг бросил на камни ещё ковш воды и, мощно взмахивая, стал вколачивать в меня этот пар шлепками мокрых тяжёлых листьев. Что-то невыносимое происходило в этом аду, и я застонал. Но вдруг понял, что гибельная тяжесть этого жара – необъяснимо, непередаваемо, безконечно приятна. А Ярослав сунул веник в ведро и, схватив ковш, несколько раз окатил меня прохладной водой из бочки. И здесь от наслаждения я хрипло, как зверь, зарычал. А он сдёрнул меня с лавки, вытянулся на ней сам и крикнул:

– Бери веник! Хлещи!

Выхватив из ведра мокрую и тяжёлую связку веток, я взмахнул и стал шлёпать.

– Сильнее! И пару дай!

Двигаясь, как в полуобмороке, я выбросил на камни ковш кипятку. И, не в силах дышать заменившей воздух раскалённой водой, заработал веником, едва не теряя сознание.

Через полминуты он крикнул:

– Хватит! За дверь!

И я, теряя последние силы, на подгибающихся ногах вывалился в морозное, сводящее с ума, холодное счастье.

Минуту посидев рядом со мной, Ярослав спросил:

– Жить хорошо?

Не в силах даже кивнуть, я ответил безсильной улыбкой.

– Давай ещё раз!

И я, с ужасом спрашивая себя, что же я делаю, снова ввалился в ад.

И вот, спустя ещё две минуты ада, мы покинули пекло, и Ярослав крикнул:

– А вот теперь жить будет действительно хорошо!

И, схватив меня за руку, вытянул под чёрное небо, под обильно падающий снег – и толкнул в каменную чашу! Заполненную ледяной водой! Ледяная жидкая бездна накрыла меня с головой. Удар холода проломил меня до костей. Жгучие иглы ударили в тело. Судорожно раскрыв рот, я вынырнул. И в ту же секунду Ярослав прыгнул вниз сам, подняв столб брызг и блаженно охнув.

– Наверх! – скомандовал он.

И я, рванувшись побыстрее спастись из ледяных объятий, выметнулся, подняв волну, по вслепую найденным под водой деревянным ступеням.

И здесь я вдруг встал. Мне было тепло! И такое вот, невероятным способом приобретённое тепло было блаженством! Медленно, совершенно голый, раскинув руки, я шёл сквозь плотную пелену снега вокруг каменной чаши, и говорил своим помутившимся от восторга сознанием: «Родился молодой бог! Родился молодой бог!»

Поймав меня за руку, Ярослав быстро втащил снова в пекло, но пару добавлять не стал. Окатив меня водой с хвоей, вывел в предбанный квадрат и сказал:

– Простыню накинь, просохни и одевайся.

И кивнул своим матросам:

– Ну, братцы, с Богом!

Тогда, тяжело шлёпая босыми ногами, азартно и быстро все направились в пекло.

Я закрыл глаза и, качаясь на невидимой лодочке, поплыл по морю счастья.

– Вот теперь ты точно знаешь, что жить – хорошо! – весело сказал Ярослав.

Раскрыв глаза, я улыбнулся. Спросил:

– Что ж они с нами не мылись? Места много. А они сидели здесь, ждали.

– Э, Томас! – смеясь, ответил он. – Баяре не парятся с мужиками!

Кое-как натянув одежду, я вышел за ним под совершенно не чувствуемый холод, под снег.

В каминном зале я остановился с таким лицом, что все примолкли. Встретив взгляд Эвелин, я сказал:

– Выше счастья… Выше блаженства…

Она, смеясь, подошла, взяла, как ребёнка, за руку и подвела к моему месту. Я сел, без смысла перебирая руками, поискал приборы. Власта принесла и поставила передо мной глубокую миску с поднимающимся над ней паром. Ещё не понимая, в чём дело, я склонился и вдохнул оглушивший меня аромат. Поднял голову. В глазах соткалась слеза.

– Что это? – шёпотом спросил я.

(В точности так, как сделала не так давно моя смерть. А именно – тот, кто разделял такой аромат с маленькой Адонией в замке «Девять звёзд», а потом ночью в Мадрасе метал в меня визжащее от предвкушения моей крови железо, – Ци Регент).

– Стерляжья уха, – так же шёпотом ответствовала Власта, выкладывая на стол тяжёлую серебряную ложку.

– Баня – это действительно так хорошо? – спросила Власту Эвелин.

– О, да. Жаль, что ты сможешь испытать это не раньше, чем через год. Во время беременности это делать нельзя. А вот Алис и Луиза узнают уже сегодня.

– Эвелин! – негромко произнёс я. – Извини, что не получается тебя не дразнить. Но это великолепнее самой вкусной сигары.

– Ты лет на пять помолодел, Томас! – сказала она, восторженно улыбаясь.

Взявшись за ложку, я тут же её отложил: в зал вошли Себастьян с семьёй и раскрасневшийся, взволнованный Готлиб. Так же раскраснелась и была взволнована и Симония. Эвелин и Власта тотчас устроили их за столом, посадив рядом. Себастьян с женой сели напротив, а сын и дочка немедленно попали в доброжелательное, бурное веселье детской компании, которая затеяла какую-то игру в куколки, расставляя фигурки, сделанные из соломы, на остывших уже бочонках с воском.

– Мистер Шервуд, – спросил меня Себастьян. – Не могу не полюбопытствовать, что это такое?

И он показал на стоявшее в прикаминном углу чудо. Да. Пока я метался из пекла в холод, Робертсон и Носатый соорудили из обрезков бревна манекен, на который надели, как на человека, доспех. Рыцарские латы стояли в углу и сверкали полированной сталью, и казалось, что здесь стоит живой рыцарь.

– Хранитель замка, – ответил я, улыбаясь. – Неизвестно, сколько лет он пролежал в земле, в бочках, но сегодня геройские малыши откопали его и подарили возможность вновь видеть свет.

– Это я, я!! – завопил, вскочив ногами на лавку, Чарли. – Я – геройский малыш! И ещё Тёха, Баллин и Гобо!

– Ах вот как, – нарочито насмешливо произнёс я. – По-твоему – совсем не герой тот, кто нашёл место?

– Это – да, – притихнув и спрыгнув с лавки, согласился он. – Место нашёл ищейка по золоту, а мы подсмотрели.

И он взглянул в сторону западной стены, где был растянут на гвоздиках огромный, в рост человека холст, на котором Тай только что закончил вычерчивать сине-оранжевый план замка.

– Кто это – «ищейка по золоту»? – спросил Себастьян.

– Мистер Тай, – встав и протянув руку, представил я его. – Самый загадочный из всех людей, встреченных мною в жизни. Безспорно и очевидно, что золото само лезет к нему в руки, шевелясь и разворачивая землю. Сегодня он нашёл вот эти латы, закопанные глубоко. А вот, например, что он нашёл вчера.

И я сопроводил жестом действия Омелии, Грэты и Файны, которые расставляли перед новоприбывшими гостями золотые приборы.

С затаённой улыбкой я смотрел, как Симония, преодолев робость, что-то спросила у Готлиба, и он, приподняв и покачивая на весу золотое блюдо, стал ей что-то с увлечением объяснять. Тут же посмотрел на Власту и Эвелин, и они, сияя улыбками, немо крикнули мне: «Видим, видим!»

– Что ж, леди и джентльмены, – сказал я, усаживаясь на своём троне. – Застолье сегодня без торжеств, поскольку русское чудо, именуемое «баня», будет непрерывно отнимать и прибавлять к нам людей. Посему давайте без церемоний – ром, вино, уха… Благослови это всё, Боже!

– Аминь, – сказал Ярослав и широко перекрестился.

Кто-то успел попробовать ухи, и над столом взлетели восторженные голоса. Тай, Носатый и Робертсон взялись за вино и наполнили бокалы и кружки. И тут вдруг встал и поднял руку один из малышей.

– Ой! – воскликнула Ксанфия. – Брюсик что-то придумал!

– Говори, – кивнул ему я. – Уж не тост ли?

– Я сделал открытие, – твёрдым голоском объявил Брюс.

– Вот как? Надеюсь, такое, что стоит внимания всего стола?

– И я надеюсь, – упрямо склонив голову, ответил погубитель столовых вилок.

– Что ж, – отложил я ложку. – Мы слушаем. Говори.

– Тоб только что придумал, как это моё открытие облечь в строчки, и я решительно передаю слово ему.

– Тоби у нас сочиняет стихи, – всему примолкшему застолью сообщила Ксанфия. – Он потому что поэт.

Брюс сел, и потянул встать друга, худенького, с тонким, как у эльфа, лицом, со светло-соломенными волосами. Тоб встал и, указывая на холст с планом замка и манекен с рыцарем, продекламировал:

«Они имеют общий строй

В железе и в холсте:

И шлем с решёткою стальной,

И контур древних стен».

Полная тишина пала в зал. Я с изумлением всматривался и видел, что линия замковых стен и линия кованных пластин шлема практически совпадают. Примерно на месте восьмиугольной башни из шлема вымётывалась гранёная пика, а над башней её не было – но это оставалось единственным, на мой взгляд, отличием. Линия же от башни 17 до башни 19 и ниже в точности рисовала острый клин решётчатого забрала.

– Таким образом, – снова встал Брюс, – открытие налицо: замок «Шервуд» – это «железная голова».

Я вскинул руки, и вместе со мной немедленно все находящиеся в зале обрушили под его своды оглушительные аплодисменты.

– Честное слово, – склонившись ко мне, произнесла Эвелин, – это лучше всякого тоста.

– Тост! – громко подхватил я её словцо и поднялся.

Вывел в пространство над столом руку с бокалом вина, помедлил секунду, и провозгласил:

– За мудреца и поэта!

И, не выпив, быстро поставил бокал и присоединился к новым аплодисментам, а через минуту уже, отбив ладони, сел и с удовольствием выпил.

Вошли счастливые, с красными лицами русские моряки. Ярослав тут же им перевёл восхитительные стихи, и они одобрительно улыбались мальчишкам.

– Сейчас вы? – спросил я у Власты, переводя взгляд на Алис и Луизу, но Власта ответила:

– О, мы немного позже. Нам ту раскалённость, какую обычно делает Ярослав, не выдержать.

– Тай, Робертсон, Иннокентий! – сказал тогда я. – Отправляйтесь отведать этого заморского чуда.

– Глебушка! – позвал Ярослав. – Сопроводи.

– И я? – неуверенно спросил у меня Готлиб.

– Ты позже, – махнул я рукой. – Полный комплект. Места не хватит.

И он, даже не попытавшись изобразить огорчение, остался сидеть с розовеющей от счастья Симонией.

А я, отпустив застолье в вольное плавание, сидел, ел невероятно вкусный суп из рыбы, и думал, что поскорее нужно привезти сюда учителя для детей. Какие изумительные способности у мальчишек! Их непременно нужно умело и старательно развивать. Как там называл Давид странного учителя? Ах, да. Гювайзен фон Штокс.

Ночной командор, счастье и тайные планы

Ни владелец гостиного дома, ни его слуги не нашли в себе силы сбежать. Понурые и покорные, они сидели, имея каждый у ног по добротному матросскому сундуку, в той так памятной мне таверне, где я познакомился с Леонардом. Я вошёл с пайщиком компании «Бристольский лес» и с порога им объявил:

– Радуйтесь. Судьба послала вам быть матросами на торговом судне, а не на военном. Вот с сегодняшнего дня ваш рабовладелец.

И я представил деланно, напоказ смутившегося Джорджа Лэнгли.

Устроив это малорадостное дело, охваченный азартом более приятной авантюры, зашагал в порт. Войдя в ювелирную лавку, спросил у конторщика:

– Есть в продаже золотые часы? Самые хорошие, дорогие.

Он быстро выбежал из-за конторки и спустя пять минут привёл раскрасневшегося от быстрой ходьбы владельца лавки.

– Часов у нас много на сегодняшний день, – почтительно сказал тот, выкладывая передо мной ряд массивных лепёшек, с цепочками и без них. – Почти полтора десятка!

– Мне нужен брэгюэт, с боем.

– О, музыкальные часы сегодня в единственном экземпляре!

И, выбрав из ряда золотой диск, он, отщёлкнув крышку, поместил в пространство между нами мелодичнейший звон.

– Беру, – сказал я и, отсчитав деньги, поспешил в адмиралтейство.

Луис был в Лондоне, добывал у алчных чиновничьих крыс назначение на место сэра Коривля. В приёмной, соответственно, не было секретаря, и купцы и просители держали самостоятельно утверждённую очередь.

– Доброго здравия всем, братцы! – доброжелательно произнёс я, делая шаг от входной двери к двери кабинета.

– Будешь и ты будешь здрав, если не сунешься поперёд очереди, – не очень вежливо ответили мне, и двое крепкого сложенья купцов загородили от меня кабинет.

В эту минуту дверь слегка отворилась, и из неё выдавился побагровевший и мокрый от пота, словно в бане распаренный человек.

– Ох и лют сегодня! – шумным шёпотом сообщил он вмиг притихшей приёмной. – Выжал из меня всё до последнего пенса!

И, наскоро глянув в подписанную бумагу, криво ухмыльнулся и поспешил выйти.

– Джентльмены! – добавив в голос заговорщицкую нотку, заявил я собранию. – Сдаётся мне, что сейчас вы будете умолять меня пройти без очереди.

– Ну да, ну да. На колени вот ещё встанем.

– Какая мне от этого польза! – махнул я рукой. – А то б встали. Вы вот сюда – гляньте…

И я, не выпуская из рук, как несравненную драгоценность, показал им свою бумагу.

– Купчая… – прочитал для всех один из купцов, наклонившись. – … Имения… О, мой Бог, как дорого!.. На имя… сэра Коривля!

– Вы представляете, в каком блаженном настроении он сейчас будет?

И, мимо стремительно посторонившихся блюстителей очереди, вошёл в кабинет.

– Высокое Солнце заглянуло в тёмную хижину моей незавидной судьбы! – запричитал я, отправляясь в путешествие по громадному кабинету. – Великий властелин морских перевозок сегодня передо мною, и его блистанием озарилась моя унылая жизнь, ой, ой! Добрейший и могущественнейший…

– Хватит болтать! – долетел до меня грубый окрик. – Я никому скидок не делаю!

Полусогнувшись, на робко семенящих ногах я совершал своё гаерное путешествие и сдавленно хрюкал, чтобы не расхохотаться.

– О что вы о что вы! Какие скидки можно вымаливать у этого всесильнейшего и всеумнейшего господина, когда он так нуждается в деньгах!

– Ты что плетёшь, крыса портовая! – взревел сэр Коривль и стал приподниматься из кресла.

– Да, да, да, да! – плёл-таки я, продолжая семенить, и вот встал перед бескрайним зелёным столом. – Да! Как не нуждаться в деньгах, когда шестикратно преумноженная взятка залепила доброму господину его всеумнейшие глазки, и, поддавшись скромненькой такой, и, между нами говоря, глупенькой такой жадности, потерял всё накопленное за много лет Коривль, наш господин, благородный наш, умнейший, славный наш командор, заботливый наш, ишак надутый!

Коривль, раскрыв рот, замер.

– Увёз, увёз проклятый «Хаузен» его драгоценные денежки, собранные и со скидками, и без скидок!

– Ва… Ваша светлость… нижайше прошу простить! Не узнал… Без мундира!

– Ну да, ну да, – равнодушно проговорил я своим обычным голосом, выпрямился и пошёл вокруг стола к его креслу. – Непременно звезду тебе подавай.

– Ва… Ваша светлость! – растерянно восклицал он, поспешно освобождая мне кресло. – Как самочувствие? Семья, детки?

– Ну да. Как будто ты знаешь, есть ли семья у лорда тайной полиции, сколько детей у него, где живут – когда это государственная тайна.

Подойдя, но не садясь в кресло, я положил на стол ровно перед этим креслом бумагу.

– Пенсионная премия, – сказал я, равнодушно кивая на купчую, – от моего ведомства. Королевская тайная полиция своих не забывает. А это – от меня лично.

И, вынув из кармана, положил на купчую брэгюэт.

Потом, двинувшись обратно из-за стола, сказал:

– Только не умри от счастья. Обидно будет, ведь я старался.

И, шагая гулким шагом уже к двери, бросил, не оборачиваясь:

– Всем, кто сегодня к тебе войдёт, подпишешь бумаги без всяких взяток. Ни единого пенни чтобы не взял! Это приказ.

И вышел.

Вышел, и уже ни в этот день, ни в последовавший за ним день не смог вернуться в свой «Шервуд». Бурный вихрь забот и событий подхватил меня и понёс, как весенний талый поток мчит куда-то в неведомое слетевший с дерева лист.

С Давидом мы выправили необходимые бумаги на передачу в собственность миссис Алис Бэнсон здания старого таможенного склада. Пригласили проверенного, с именем, архитектора и заплатили за изготовленный им проект будущей таверны. Наняли команду каменщиков и закупили для их работы материал. Наняли команду плотников и передали им с условием круглосуточной охраны комплект мачтового леса – для стропил и для балок. Дважды нанимали фуражный воз и отправляли в замок провиант, и с возницей я неизменно передавал письмо Эвелин с описанием всего, что предпринял. Мы встретили вернувшегося из Лондона Луиса и, замкнувшись на часок в бывшем кабинете сэра Коривля, втроём (верней – вчетвером – с анкерком рома) укромно отметили вхождение в должность нового командора Бристольского адмиралтейства. Мы навестили объявившегося в своей квартире учителя, Гювайзена Штокса, очень, очень приятного в обращении джентльмена, английского немца, и наняли его с полным пансионом в замок «Шервуд». Мы закупили свинец и небольшую мануфактуру для изготовленья стекла. Я навестил старого друга, кузнеца Дамира, и пригласил его жить в форте «Шервуд» и работать в его кузне (и Дамир мне решительно отказал). Мы наняли нового управляющего доходным домом, владельца которого я столь безжалостно отправил познавать матросское ремесло. С Луисом я навестил его тестя, отца Анны-Луизы, и я полный вечер млел от счастья, слушая, как тот стонет над до предела заполненным роскошным ужином длинным столом: «мой зять – командор Бристольского адмиралтейства! О Боже! О Боже! Командор! Бристольского! Адмиралтейства!..», – да, а я небрежно-доброжелательно, если так можно выразиться, отвечал: «королевская тайная полиция своих не забывает…»

Ночевать я оставался в своём доме в Бристоле, к радости Биглей, и каждый вечер, а точнее, поздней ночью, сидя возле огня старинного, с округлой пастью, камина, мучительно размышлял, кого послать в Плимут разыскивать Бэнсона, если Готлиба решил закрепить на земле. Ничего достойного не удавалось придумать, и я с отчаянной доверчивостью ребёнка последовал совету Алис. «Боже! – мысленно говорил я, складывая друг к дружке ладонями руки. – Помоги мне хоть что-то сделать для Бэнсона!»

Сейчас, вспоминая это событие для того, чтобы рассказать о нём тебе, любезный читатель, точно так же, как и в тот день, ощущаю лёгкий озноб от прикосновения чуда. Рано утром в кабинет (немыслимо!) постучали. Я вскочил. Подразумевая вести, зовущие к стремительности, подхватил из стойки с оружием пистолет, засунул сзади за пояс. Открыл дверь.

– Мистер Том, – сказал стоящий за нею матрос, один из тех караульных, кто повахтенно дежурили в тайном помещении на площадке первого этажа. – Только что пришёл в дом неизвестный нам человек. Остановился между дверями в два крыла первого этажа, и спокойно сказал: «Ребята, я вас не вижу, но знаю, что вы есть. Передайте владельцу дома, что пришёл незваный гость, который решил поступить к нему на службу».

– Проверьте, нет ли оружия, и ведите прямо сюда.

Матрос ушёл. Я положил пистолет на стол, накрыл развёрнутой книгой. Раздул вчерашние угли в камине, развёл огонь. Через пять минут в оставшуюся незакрытой дверь вошёл странного вида человек. Невысокого роста. Скорее худой. С седенькими, какими-то пегими волосами. Лет сорока, если только правильно я определил по его неприметному, выцветшему лицу.

– Доброе утро, сэр Шервуд, – серым и рыхлым голосом сказал он.

– Доброе утро. Но я не посвящён в рыцари.

– Вы рыцарь по духу, а не по чину, – с тусклой интонацией проговорил гость. – С вашего позволения, я представлюсь. Меня зовут Липкий Джек, или Джек-Прилипала. Я много слышал о вас, и решил поступить к вам на службу. Меньше – за деньги, больше – за совесть. Очень хочется на склоне лет послужить добродетельному человеку, поскольку сам я – гад каких мало.

– Отлично. Но в качестве кого вы собираетесь поступить ко мне?

– В качестве тайного наблюдателя, проныры, пролазы, который бродит неприметно по Плимуту и выведывает всё, что только можно узнать о человеке по имени Бэнсон.

Тут я снова вскочил, и для моего потрясения, согласитесь, были все основания.

– Откуда известно?

– Я, сэр Шервуд, однажды заимел в полузаконную собственность старинного изготовленья шкатулку. И, чтобы в тиши и без помех разгадать секрет её защёлки, укрылся в кустах на горе, возле развалин. Мимо прошли два джентльмена и женщина, рассуждающие о Бэнсоне и о таверне. Хорошо подумав, я нашёл, что предложенная только что мною работа была бы для Вас ценна, а для меня определённо азартна.

Твёрдо ступая, я подошёл к нему и, протянув свою, крепко пожал ему руку. Обрати внимание, любезный читатель! С этой минуты между нами больше не было сказано ни одного слова. Пройдя к столу, я вытянул из-под него сундук с изрядной долей своего казначейства. Отомкнул замок и откинул крышку. Достал из ящика письменного стола стопку свёрнутых, хорошей кожи портфунтов. Потом подошёл к стене и отодвинул лёгкую оттоманку, облегчая доступ к развешанному на стене оружию. И, сев на стул, принялся наблюдать, как сноровисто и деловито престранный гость набивает моим золотом мои же портфунты.

Нагрузил. Затянул шнуры горловых кромок. С характерным шуршащим свистом сухой залоснившейся кожи заметал шнурочки в узлы. Набросил и застегнул покровные клапана. Кулаком умял округлившуюся и погрузневшую кожу. И двумя быстрыми движениями подвесил тяжёлые золотые блины на какие-то петли у себя подмышками. И они ловко как-то прилипли там, и исчезли из зрения. Потом Джек прошагал к стене, цепким взглядом осмотрел развешанное оружие. Пренебрежительно цыкнул резко отдёргиваемым от зубов языком. Повернулся и, натянув глубже шляпу, вышел. Походкой целеустремлённого человека. Походкой, которая без слов оставила в кабинете фразу: «Всё. Работа началась».

Из любви к тебе, мой добрый читатель, я как мог постарался разбавить монотонный пудинг моего повествования изюминками отвлечённых историй, дабы не утомлять тебя однообразием темы воскрешения замка. И всё же перед тем, как отправить «гада, каких мало» в его отчаянное путешествие, предлагаю задержаться ещё – совсем ненадолго – в замке «Шервуд».

«Дэйл привёз пилораму», – сообщило мне письмо, поданное Уолтером Биглем, когда я спустился на завтрак. И, наскоро похватав овсянки с поджаренным хлебцем, я поспешил в «Шервуд».

Родной мой невозмутимый коротконогий крепыш Тай стоял у въездной башни, словно сам получил только что известие, что я еду. Коротко поклонившись, он принял у меня повод, и я, оставив ему лошадь, быстрым шагом пошёл в лесопильню. Миновав кузницу, каретный цейхгауз, столярку, вошёл в помещение с «большим железом». Здесь находилась изрядная группа людей, и весьма странной была та тишина, которая при таком скоплении народа обычно вряд ли возможна. Готлиб, Носатый, Робертсон, матросы, Пит и Шышок расступились, когда обернулись на звук шагов и увидали меня. Возле неподвижного железного паука, распростёршего одни свои лапы по земле и высоко к потолку вскинув другие, колдовал незнакомый мне мастер. Возле него стоял с сосредоточенным лицом Дэйл. Заметно похудевший. Чёрные тени легли вокруг глаз. Увидел меня, сделал шаг, поклонился. Поклонившись в ответ, я спросил:

– Ты отчего так похудел? Здоров ли?

– От волнения, – серьёзно пояснил он. – Слишком большие деньги носил в карманах. Сейчас дождусь, когда мастер машину запустит, и пойду отсыпаться.

Мастер же, надвинув на квадратный шток «большого железа» квадратной же прорезью массивное колесо, стал натягивать на него широкий ремень. Через минуту, соединив длинным кольцом этого ремня колесо с пауком, выпрямился и сказал:

– Можно.

Пит и Чарли умчались в соседнюю башню, – поднимать створ, а Готлиб, Носатый, Глеб и Фома принесли и положили на синеватые железные лапы довольно массивное бревно. Мастер, показывая Дэйлу, наложил на него зубчатый барабан и затянул его вал длинными рычагами. Мы все какое-то время немо смотрели на неподвижного паука, намертво сдавившего в лапах такое толстое, сочное такое бревно. Ждали. И вот колесо дрогнуло, шевельнулось – и медленно стало набирать мах. Зазмеился ремень и стал передавать усилие на тяжкий маховик.

Мастер сдвинул стопорный башмак, и маховик прилип к огромному, почти в мой рост, зубчатому колесу, которое стало вращать две разного диаметра шестерни. И тотчас – одна шестерня взялась короткими рывками толкать зажатое в станине бревно, а вторая запустила в стремительно мелькание вертикально выставленные сине-чёрные пилы. Я вздрогнул, когда торец бревна встретился с жужжащими «паучьими щётками». Вмиг жужжание стало басовитым. Острые пилы въелись в древесину, – и волшебство началось! В тот миг, когда тяжёлая рама с закреплёнными в ней пилами падала вниз, бревно на пол-дюйма подавалось вперёд. За долю секунды пропилив эти пол-дюйма, пилы взмывали вверх, и на этот миг бревно останавливалось. Но, когда рама начинала движение вниз, коротко дёргалось вперёд и бревно. И всё это в неостановимом, стремительном ритме!

Прибежали Пит и Чарли, пробрались ближе и во все глаза стали смотреть.

Басовито гудел и клацал паук. Обильным ручьём текли вниз жёлтые, пахнущие смолою опилки. И вот на другой стороне пилорамы мы увидели, что бревна уже нет, а есть стопка ровных, горячих, подёрнувшихся парком досок.

Мастер снова двинул башмак, и, хотя маховик продолжал вращенье, пилорама остановилась. Носатый, Готлиб, Глеб и Фома перебросали доски в сторону, – к ним немедленно подошли все мы и стали приподнимать и осматривать, – а мастер вернул раму в исходное положение и громко сказал:

– Следующее!

Принесли новое бревно, и паук снова въелся в душистую древесину.

Ярослав, Дэйл и я вышли из лесопильни под открытое небо.

– Дэйл, – сказал я, – на втором этаже выбери две смежные комнаты. В одной будет кабинет управляющего, а во второй – твой личный апартамент. Скажи Эвелин, чтобы определила тебе постельное бельё, одеяла. И, пока будешь завтракать, Носатый в твоём апартаменте затопит печь.

Кивнув, Дэйл ушёл.

– Томас, – сказал мне Ярослав. – То, что я видел сейчас – это чудо. У нас дома такое бревно двое мужиков распиливают полдня. Выкатывают на высокую клеть, один встаёт внизу, другой вверху, и длинной пилой, вверх-вниз, режут доску за доской. Не всегда ровно! А здесь полуденная работа совершается за минуту. Чудо! У нас такая машина стоила бы целого дома.

Вышел мастер. Улыбнувшись, сказал:

– Хорошие работники эти иностранные моряки. Как будто месяц в нашей мануфактуре учились!

– Сколько ты зарабатываешь за год? – неожиданно спросил я его.

Он гордо ответил:

– Двадцать два фунта.

– А сколько стоит такой комплект?

– Сто восемьдесят четыре фунта.

– У меня к тебе предложение. Возьми у меня сто восемьдесят пять фунтов, купи в Лондоне ещё одну машину, точно такую, привези в Бристоль, в порт… И получишь свою годовую плату.

– Все двадцать два фунта? – не поверил он.

– Именно так. А теперь идём, посмотришь, как умеют угостить хорошего мастера добрые бристольские моряки.

Мы направились к каминному залу. На ходу я почувствовал пронзительно-сытный запах. Милая моя Эвелин! Знает, что сегодня у нас очень нужные гости…

– Томас, – сказал Ярослав. – Можно ли и мне приобрести такую машину? Знаешь, я бы тогда перестал мотаться по морям, а имел бы громадный и постоянный доход дома, на верфи.

– Я только что такую машину для тебя заказал.

– Для меня?!

– Да. В подарок.

Он остановился.

– Но Томас… Это слишком, слишком ценный подарок.

– Ярослав, – ответил я, тоже остановившись. – Я не один год работаю с деревом. И знаю, что английская, например, древесина, гораздо более рыхлая и слабая, чем московская. По причине климата. У нас тепло, а у вас чудовищные морозы. Дерево перед морозами выгоняет из себя воду, и, когда его спилят, оно никогда не трескается. Вы ведь валите лес только зимой?

– Только зимой, – подтвердил Ярослав. – Именно по этой причине. Чтобы, оттаяв летом, ствол не давал трещин.

– Затем. По причине сильных морозов дерево наращивает более плотные слои, это хорошо видно на спилах, по годовым кольцам. Таким образом, северное дерево несравнимо прочнее. Так?

– Так. Это известно любому столяру или плотнику.

– Значит, мой подарок выгоден нам обоим. Ты будешь поставлять мне не только мачтовый лес, но и доски. Их ведь удобнее грузить в трюмы? И я, торгуя северным деревом, буду иметь громадный и постоянный доход здесь, дома, в Бристоле.

Он подумал. Кивнул. Сказал, улыбнувшись:

– И будь уверен: дерево тебе стану присылать самое лучшее.

Мы вошли в каминный зал. Мастер и Ярослав сели за стол и, пока Омелия и Грэта хлопотали, выставляя приборы, Ярослав стал выспрашивать лондонца о тонкостях лесопильного дела.

Лучась улыбкой, Эвелин кивнула мне. Я подошёл, спросил тихо:

– Всё ли хорошо у тебя здесь было, любимая?

– Очень, очень скучала.

Мы прошли в недавно открытую мной и Таем дверь, подошли к круглой лестнице. И здесь, убедившись, что никого нет, Эвелин, обняв меня, прильнула всем телом. Я вздрогнул. Часто забилось сердце. Обнял гибкую, тонкую талию, – осторожно, почти невесомо.

– Я только что с лошади. Пот и пыль…

– Идём! – потянула меня за руку Эвелин. – У нас полный котёл горячей воды. Только я отправила Дэйла в нашу ванную, чтоб отмылся перед отдыхом. Я правильно сделала, милый?

– Совершенно правильно, моя милая. Как, впрочем, всё и всегда.

Мы прошли ближний к лестнице апартамент, где – было слышно – Власта на уже знакомом мне языке напевала какую-то весёлую песенку. Прошли второй апартамент, где о чём-то переговаривались Алис и Луиза. Вошли к себе, миновали ванную, в которой Дэйл гремел ковшом и тазами. Вошли в кабинет.

– Наконец-то я дома!

– Уже есть чувство, что это твой дом, Томас?

– Да, милая. Мой и твой, навсегда.

Взявшись тонкими пальцами, Эвелин стала расстёгивать мои камзол и дорожный пояс.

– Где Луис?

– О, Луизе придётся немного поскучать. Луис вступил в должность, принимает дела у сэра Коривля.

– Луис теперь командор?!

– Несомненный и полновластный. Может быть, к ночи прискачет.

И – да, Луис в этот день прискакал поздно ночью. Луиза, заплакав, несколько раз быстро поцеловала его и отправилась к себе – наскоро греть воду для купания. Мы сели за дальним краем стола. Я на своём стуле, Эвелин слева. Луис сел справа, со стоном вытянул затёкшие от изрядной ходьбы в сапогах ноги. Пришли Ярослав, Власта. Алис присеменила, закутавшаяся в жёлтое одеяло. Выглянул из двери Готлиб, я махнул ему призывно, и он подошёл, сел, но тут же вскочил и стал резать окорок. Луис принял толстый розовый пласт копчёной свинины и немедленно стал рвать его белыми молодыми зубами. Несказанно удивив меня, пришлёпали босоногие Омелия, Грэта и Файна. Растирая полусонные глазки, направились разводить огонь в камине.

– Вы что, барышни? – спросил я их изумлённо. – Зачем встали?

– Колбаски поджаривать, – сонным хриплым баском ответила Омелия. – Вы сидите, сидите, беседуйте.

Прибежала Луиза, села возле Луиса, прижалась, обхватив его руку.

– Всё у вас здесь хорошо? – спросил Луис у неё.

– Всё прекрасно! Эдвин и Томик в срок спят, едят, на дневном солнце гуляют, молоко свежее, масло, сметанка, баню делаем каждый вечер!

– Что такое баня?

– О, завтра узнаешь!

Осторожно, вынося каждый прибор двумя ручонками, Грэта накрыла стол. Я кивнул ей: «Сделайте и себе».

Барышни принесли колбаски, сводящие с ума сытным, чесночно-перцевым ароматом. Готлиб разлил морс в высокие кружки, наломал хлеб.

Тихо и мило текла трапеза. Все смотрели друг на друга с любовью. Луис урывками, между едой, рассказывал адмиралтейские новости.

– Это счастье!! – подавшись к моему уху, шепнула мне Эвелин.

– Да, милая, – так же шёпотом ответил ей я. – И пусть так будет всегда.

Я сидел на своём важном стуле, добавлял иногда к рассказу Луиса словцо. И, словно от жара в бане, плавился сердцем от счастья. И знал, знал: тот, кто должен сидеть здесь, среди нас, обязательно вскоре сидеть будет. И Алис будет прижиматься к нему, обхватив его могучую руку, и, как Эвелин мне, тайком покидая общий разговор, станет шептать тихо: «Где ты бы-ыл, Бэнсичко? Скажи-и, где ты так долго был, негодяйко?»

Я всё для этого сделаю. Хотя сейчас моё намерение держится на одной лишь ниточке, такой тонкой, такой невнятной: небольшом сереньком человеке, который несёт подмышками мои золотые сплющенные блины портфунтов, где-то далеко, где-то в неведомом.

Глава 6

Липкий Джек

Итак, я, взрослый, рассудительный человек, отдал неизвестному мне проходимцу изрядную сумму золота. Всего лишь за обещание «разузнать, что можно» о Бэнсоне. На взгляд Давида, поступок вздорного, не бывалого человека. Но спустя время, когда я снова беседовал с уцелевшим в невероятных приключениях Прилипалой, я спросил – что помешало ему отправиться с двумя портфунтами золота в Новую Англию и безбедно жить до конца дней? Оказалось – то же, что и Дэйлу, посланному мною за пилорамой: моё открытое, честное, без выцарапывания гарантий – доверие.

Дом Сиденгама

Маленький человек с неприметным лицом медленно брёл вдоль вонючей сточной канавы улицы «Золотой лев» сонного города Плимута. Плимут не хотел просыпаться, вставать и идти на работу, на службу, на рынок, в порт, в казармы. Улицы его, в том числе и улица «Золотой лев» были заполнены мокрым, стылым туманом. В такую погоду горожанину хочется разложить в камине огонь побойчее, сесть в кресло возле него и взять в руки ласкающую теплом чашку вскипячённого молока и с хрустом продавленный вилкой ломтик поджаренного хлебца. И так сидеть, утвердив пятки на скамеечке у огня, и вдыхать чудный аромат горячего молока, в которое старательная кухарка положила кусочек масла и щепоточку соды, и насмешливо смотреть в окно на мёрзлый противный туман. Ну а если уж обстоятельства жизни гонят горожанина в служебный кабинет или торговую лавку, то он стремится как можно скорее преодолеть мутную уличную хмарь и скрыться за мокрой снаружи и сухой изнутри дверью. Потому и не было почти людей на улице «Золотой Лев». Потому и были удивительны два джентльмена, странно-медленно идущие сквозь ледяной липкий туман. Оттого и прицепил к ним свою ковыляющую походку и волокся в неизменных трёх ярдах неприметный маленький человек.

– Господин Сиденгам не появляется ровно три месяца, – говорил один джентльмен. – Деньги, которые он оставил на фонарное масло, давно истрачены. Но не пропускать же вечером фонарь перед его домом! Что, все дома будут освещены, а его – нет? Как улыбка без одного зуба!

– На нашей улице такого не будет, – несколько высокомерно произнёс второй джентльмен. – Мы станем записывать ему масло в долг. Когда объявится – разом заплатит.

– Вот в этом-то и вопрос! – воскликнул, зябко вздрагивая, первый джентльмен. – Господин Сиденгам – одинокий старый чудак. Одинокий!

– И что?

– Так то, что, если он умер в своём доме, то об этом никому не узнать! И сколько же мы будем платить за его масло?

– Вполне возможно… Но что же делать?

– Объявим всем владельцам домов и завтра ровно в восемь утра соберёмся у его дома. И вскроем ворота и двери. Если он мёртв – объявим поиск наследников и переведём долг на них. Если ж его просто нет, определим, что изъять из имущества, продать и возместить расходы на фонарное масло. Для того и соберём всех, чтобы решала вся улица, а не мы двое – председатель уличного совета и казначей.

– Да, это действительно выход. Констебля не забыть пригласить!

– О, это всенепременно!

– Ну, вот и дом.

Джентльмены остановились перед добротным домом, на каменном цоколе, с мезонином. Все окна на первом этаже были завешены тяжёлыми ставнями, и лишь окно мезонина пялилось в улицу зеленоватым, толстым, старинным стеклом. Один, поддёрнув перчатку, взялся и несколько раз с силой ударил в ворота железным, кованным в виде кольца молотком. Затем, задрав головы, они посмотрели разом вверх, на мезонин.

– Нет, – сказал ударивший спустя четверть минуты. – Я уже месяц вот так стучу безотзывно.

– Завтра в восемь утра! – твёрдо сказал второй джентльмен, и они двинулись вслед за равнодушно миновавшим их маленьким человеком.

Через несколько шагов они растворились в тумане, и вскоре объявились – определённо – каждый у своего камина, с чашкой того самого молока. А неторопливый шпион вернулся спустя десять минут. Решительно, скрытый туманом, перелез через ворота. Подошёл к двери дома.

– Двустворчатая, – сказал он. – Это глупо.

Потянул ручку. Ригель запертого замка держал вторую створку надёжно. Тогда оценщик двери достал из-под куртки портфунт, добыл из него золотую монету и вернул портфунт на место. Изъял из скоб запирающий ворота брус, поставил его у столба вертикально. Степенно вышел и притворил, как будто запертую, за собой створку ворот. И спустя час вернулся с небольшим узлом.

Закрыл ворота, заложил в скобы брус. Подошёл к двери, надёжно вправленной в каменный проём стен. Положил на стоявшую возле двери скамью узел. Развязал, разметал немедленно стёкшие с краёв скамьи концы ткани. Аккуратно разложил отличные, хорошо наточенные, с синевой от закалки инструменты. Поднял на уровень головы коловорот с мощным сверлом и в правом краю створки высверлил четыре отверстия в ряд, вплотную друг к другу. Вставил в запахшую стружкой щель узкую пилу и стал неторопливо пилить – справа налево, вдоль дверной притолоки. Вскоре он отбросил полуфутовые обрезки дверных досок и, улыбнувшись, взглянул на зияющую чернотой щель между притолокой и укоротившимися досками двери. Наклонился, взял хищно подогнутый на конце короткий ломик. Втиснул его плоской лопаткой снизу под дверь – и несильно потянул вверх. Дверь, не упирающаяся теперь в притолоку, послушно пошла вверх – и снялась с петель.

Придержав обе створки, сноровистый взломщик составил их у стены и вошёл в дохнувший на него холодом дом. Спустя пять минут вышел, взял отпиленные края досок, узел с коротко звякнувшим железом, прихватил и тяжёлую скамью. Ушёл в дом, и вскоре над каминной трубой, совершенно невидимый в тумане, потёк дым.

Разведя огонь, деловитый гость снова на час покинул дом и двор, и вернулся с новым узлом. В комнате, плотно закрыв дверь, поместил узел на стол, положил на угли в камине оставшиеся три ножки скамьи, подержал над разгорающимся огнём озябшие руки. Потом шагнул к столу и развязал и разбросал в стороны концы ткани. Открылась горка из обандероленного в вощёную бумагу брикета кналлеров, большого куска отварного пресного мяса, горсти мелких луковиц, пакета со смесью молотого перца и соли, горшка домашних солений и бутылки заморского дорогого вина. Непритязательный гурман с треском надорвал вощёную бумагу, взял сухарик и принялся с хрустом жевать. Согнув руку, рукавом куртки нарочито медленно, как бы забавляясь, сдвинул пыль со стола и на «очищенное» таким образом место переложил мясо. Серый влажный холодный ком липко лёг на некрашеные, щелеватые доски. Достал и раскрыл складной нож (отличный, редкостно дорогой ножик с клиночком из булатной стали, с булатным же коробком рукояти), и, взмахивая клиночком, как пёрышком, в один миг перебросал половину мясного куска в горку безупречно одинаковых кубиков. Затем тренированный фехтовальщик вытянул из каминной стойки сильно запущенный вертел, о куртку же, поместив вертел в сгиб локтя, театрально-медленным движением, словно ведя смычком по скрипке, стёр копоть и пыль. И на «очищенный» таким образом вертел проворно нанизал кубики, перемежая их облупленными наскоро луковичками. Пристроил вертел возле огня. Привстав на носки и поводя бледным хрящеватым носиком, осмотрел полку камина. Довольно кивнул, двумя пальцами поставил на ребро и, несильно стукнув, оббил пыль с успевшего с момента последнего употребления подржаветь штопора. Острым, как бритва, булатом срезал смолу с пробки. Ввинтил в пробку штопор, наклонился, поставил бутылку на пол между ступнями, и, прижав её вниз левой рукой, правой медленно, изобразив на лице гротескную торжественность, вытянул пробку. Сочный округлый выстрел влетел в комнату. Сам-себе лицедей выпрямился и, наскоро прошептав короткую молитву, запрокинул голову и мелкими говорливыми бульканьями набрал хороший глоток. Отвёл от губ горлышко. Постоял миг, блаженно прижмурившись, и в три коротких толчка проглотил. Сладко, словно ребёнок, почмокав, величественно произнёс:

– Благодарю вас, испанцы!

Бережно поставил бутылку на стол. Свинтил со штопора пробку, перевернул вниз сухим, узким краем и чуть вдавил её в кромку горлышка.

Снял со стены массивную, кажется, книжную, но без книг, полку с пузатыми, точёными из бука балясинами. Ломиком, не сделав ни одного лишнего взмаха, повыбивал эти балясины и половину их отправил в огонь. Снял влажную куртку, повесил на спинку стула и придвинул к камину. Повернул другим бочком вертел. С почти уже неслышным теперь хлопком снова вынул пробку, снова отпил. Нагреваемый камином воздух двинулся в своё закономерное вращение, и из дальнего угла комнаты принёс острый запашок притаившейся там плесени. Мастер действа аристократически-недовольно поморщился на этот запашок, повернулся к нему спиной, снял сапоги, взял стоящее у стены низкое, мягко-бугристое, с потёртой кожей кресло, поставил возле огня, сел и блаженно вытянул ноги. Словом, позволил себе всё то, что ни в коей мере не позволили шесть теней, тихо беседовавшие в этой самой комнате только что истёкшей ночью.

– Вайер был лучшим из нас, – свистящим шёпотом говорила одна тень. – Теперь его нет. Ну а мы, кто уцелел после той странной погони, по силе и ловкости все примерно равны.

– Что предлагаешь? – таким же шёпотом спросила другая тень.

– Три месяца мы не можем договориться, что делать. Сменить город? Сменить ремесло? Уехать в колонии и там делать золото? Разбежаться? Мы бы подчинились решению предводителя, но среди нас его нет. Вайер был дворянин, к тому же он был талантлив в ремесле тайных действий. Мы же – бывшие цирковые гимнасты. Тренированные, опытные, но и только.

– Что предлагаешь? – спросила ещё одна тень.

– Позвать на помощь Фортуну. Следующей ночью на скалах за Плимутом разложим шесть костров. На расстоянии друг от друга и на равном удалении от города. Места распределим по жребию. Ровно в полночь каждый свой костёр гасит и мчится сюда. Это сигнал: все костры погасли – все бегут. Если твой огонь вдруг снова вспыхнул – возвращайся и затуши. Кто первым вставит ключ в дверь, тот становится наследником имущества Вайера и предводителем для остальных. Он тогда и решит, что делать. И мы сейчас дадим слово – во всём, как Вайеру, ему подчиняться. Ну не возвращаться же в цирк, в самом деле?

– Это… азартно! – сказала тень из угла. – Я буду пробовать.

– И я тоже.

– И я…

– Тогда что же? Идём выбирать шесть мест и готовить костры? Несогласные есть?

И, после непродолжительного молчания, все вышли.

Ничего этого не знал Прилипала Джек, благодушно взирающий на пар, поднимающийся от просыхающей куртки. Он медленно стягивал с вертела горячие, подрумяненные куски отварного мяса, посыпал их солью с перцем и, не торопясь, смакуя, жевал. И печёный огненный лук жевал, и солёные грибы, с солёными, из того же горшка, зубчиками чеснока. Ел ржаные вкуснейшие кналлеры. Запивал испанским, с нежным вкусом, вином. Он справедливо считал, что так удачно подслушанный им разговор предоставил ему великолепный гостиничный номер – огромный, безплатный. Как же сладко вот так вот, после морского путешествия, с удовольствием отдохнуть! А завтра, подвязав якобы болящую щёку платком, набросив капюшон, он, господин Сиденгам, старый одинокий чудак, выйдет к уличному собранию, с ворчливой бранью протянет деньги за такое, оказывается, важное в жизни «Золотого льва» фонарное масло и, заимев великолепнейший форт, займётся поиском следов так здорово наследившего здесь Бэна Бэнсона.

Не знал.

И спать лёг, сытый, довольный, в тихой, нагретой комнате. Умиротворённый. Безпечный. Со снятой напрочь входной дверью.

Предводитель теней

Они примчались первыми, двое. Вернее, всё-таки был самый первый, на пару шагов опередивший соперника. Этой пары шагов вполне хватило бы, чтобы вонзить уже приготовленный ключ в замочную скважину и объявить себя предводителем. Но эту пару шагов он не сделал. Едва спрыгнув с забора, присел, коснувшись земли рукой и одним коленом (лучшая поза для попавшего в смертельно опасную ситуацию человека!) и замер. Точно так присел рядом с ним и соперник. И долгих две или три минуты просидели, закаменев, всматриваясь, вслушиваясь. Прибежавшие третий, а немедленно следом за ним и четвёртый, словно гигантские жуки, впавшие в анабиоз, также пометили двор чёрными неподвижными сгустками своих тел. Добрались последние двое (один из них сильно хромал). И ещё минуту немо, заполняя квадрат двора немыслимым напряжением, смотрели на вертикально зияющую перед ними могилу: голый дверной проём.

Ловушка была столь обнажённо предъявлена, что шестеро безусловно были убеждены: никому из них такая дьявольская наглость не по способностям.

И вот первый, поведя головой, взглянул на собравшихся. И напряжённость безсловных тел ему ответило: «Ну не возвращаться же в цирк, в самом деле!»

Тогда он, едва шевеля губами, беззвучно прошептал: «Госпожа смерть! Знай, если ты здесь: у меня достаточно безумных сил для того, чтоб тебя встретить». И пошёл, пригнувшись, шагом лёгким, звериным. Через несколько мгновений ушёл за ним второй, и оставшиеся четверо безшумно переместились ближе ко входу.

Двое вошедших внутрь дома двигались наподобие автоматов. Обречённо. Упрямо.

Спустя пять минут один из них показался в могильном проёме. Ладонью качнул у плеча. Тотчас неслышно, словно порхающие гигантские мотыльки в предрассветной тьме, четверо пересекли двор и влетели в тамбур прихожей.

– Дверь в спальню тёплая, – раздался едва слышимый шёпот. – Спальня хорошо нагрета. Там редко, спокойно дышит один человек. Кажется, спит.

Едва-едва скрипнула старыми костями изъятая из угла вешалка. Коротко прошуршали наброшенные на неё куртки. Миг – и наскоро сымпровизированный манекен занял своё место перед дверью в спальню. И дверь быстро, но без рывка потянув, широко распахнули.

Ни стрелы арбалета, ни пули.

«Ввели» в помещение сначала манекен. Потом вошли сами. Двое встали возле безмятежно спящего человека. Двое отошли к окну. Двое вышли из дома. Эти последние двое скоро вернулись.

– Никого во всей округе.

Втащили укороченные створки входной двери. Внимательно осмотрели. После этого окно спальни плотно завесили. На раздутые угли в камине положили бумажную кналлеровую бандероль, остатки раздробленной книжной полки. Потом, когда огонь разгорелся, добавили отправленный в камин ножками стул.

– В мезонине у Вайера в столе лежат свечи.

Принесли свечи, зажгли, и ярко осветилось всё до дальних углов.

Джек проснулся, сел. Поморгал глазами на заполнивших комнату чёрных зловещих людей.

– А что, уже утро? Доброе утро, джентльмены.

Двое, стоявшие рядом, присели к нему на кровать, разом срезав возможность вольных движений. Остальные сели за стол.

– Просто пришёл случайный гад, – сказал один из гостей, – наудачу в пустующий дом. Просто спилил кромку двери, снял с петель. Удобно расположился. И заставил меня пережить, не побоюсь перед вами признаться, одну из самых страшных ночей в моей жизни.

Огонь камина, отгороженный от комнаты сиденьем стула, пожирая ножки этого стула, качал на стене огромную рогатую тень.

– Да! – немедленно поддержал его второй. – До такой степени ошибиться в человеке! Я лично ждал встретить демона, мага, по велению которого порох не зажигается, а увидел ничтожного ловчилку портового. Богимоикакжестыдно.

Маленький человек медленно спустил с кровати ножки. Сел на краю кровати. Оправил белые подштанники, белую нижнюю рубаху. Сказал:

– Сразу не убивайте. Даже поганые прокуроры королевские дают приговорённому последнее слово.

– Мы не прокуроры. Мы гораздо хуже, сейчас убедишься. Но последнее слово дадим. Это святое.

– Ах, как вы верно определили про ловчилку портового! – с отчаянным весельем висельника проговорил Джек. – Дозвольте одеться.

– Да, а перед тем, как закапывать – тебя раздевать? Обойдёшься.

– Сам-сам-сам разденусь, джентльмены! Перед смертушкой-то, са-ам! Но последнее слово говорить в нижнем белье – согласитесь – непристойненько как-то.

– Пёс с ним, пусть оденется. Проверьте, нет ли оружия и бросьте ему его тряпки.

– О ка-ак! – воскликнули через секунду. – Посмотрите!

И над столом поплыл, переходя из рук в руки, складной ножик с булатным клинком.

– Сарацинский булат. Вещь по-настоящему редкая. У кого спёр?

– Обижаете, джентльмены. На заказ сделан. Закалён хорошо. Латную пластину дюйма на полтора пробивает.

– В ножах мы разбираемся, этим ты себя не утруждай. Спёр у кого?

– Я же говорю, заказ. По моей лично руке сделан, видите, вам всем маловат будет. Сарацинский кузнец в Дамаске по моей ладони ковал, когда я удостоил своим посещением великого халифа Мансура-Глям-Глям-Оглы-эфенди.

– Вдохновенно врёт. Даже нравится, как врёт, заклёпка бондарная.

И вдруг снова кто-то сказал:

– О ка-ак!

И на стол легли массивные портфунты, набитые золотом.

– А это – тоже не спёр? Тоже от Глям-Глям-халифа?

– Ах, это! – махнул рукой, поддёргивая второй рукою штаны, заклёпка. – Мои карманные деньги. Такая мелочь…

– Занятный плут. Даже жалко!

– Ладно. Пусть говорит.

Джек шагнул к столу. Взял бутылку. Сделал несколько длинных глотков. Протянул бутылку ближайшему гостю, хохотнул шало, куражно:

– А кто с нами не пьёт, тот и сердцем не с нами!

– С нами, с нами, – сказал тот, принимая бутылку и твёрдо отправляя её на столешницу. – Но уверенности нет, что ядом в вине ты не погнушаешься прихватить с собой и своих прокуроров. Говори. А я пока гляну, что во дворе и на улице.

И плавно вышел.

– А который теперь час, а, джентльмены?

– Ты время-то не тяни. Его и так…

Щёлкнула крышка часов.

– О-о, уже семь часов, джентльмены, и три четверти.

– А вы куда-то спешите?

– Не спешим. Но у нас есть дело серьёзное.

– Насколько серьёзное, доверьте секрет? Мне можно доверить, сами знаете, мёртвые не болтливы.

– Занятный гад. Ну, если так хочешь. Мы состязанье устроили – кому быть предводителем. Положились на милость Фортуны. А ты нам помешал. Согласись, что не безпричинно умрёшь. Хотя, в учёт характера твоего, умрёшь не больно.

И тут Фортуна бросила кости. Покатился призрачный кубик по комнате, ярко залитой светом от пожираемого огнём стула в камине, и лёг шестёркой.

– Люди на улице возле дома, – тихим тревожным голосом сообщил уходивший осмотреть местность. – Пятеро, весьма дорого одетые джентльмены и… констебль!

Тотчас двое снялись и перетекли в мезонин. Спустя томительную минуту один вернулся и сообщил:

– Ещё к ним трое пришли! Молча стоят и на дом смотрят!

И ещё через минуту:

– Уже четырнадцать человек!

– Кто это такие? – свистящим шёпотом спросили у Джека.

– Ах вы дети безмозглые. Это моя армия. Как же вы в люди-то вышли, если соображаете до такой степени туго?

– Восемнадцать человек! Стоят неподвижно и смотрят, и не говорят! И одна женщина!!

– Вот значит как. Что ты задумал?

– Ничего особенного, джентльмены! Показать вам себя. Показать свою армию. И стать вашим предводителем. Попробуйте сказать, что вы не этого так сильно хотели.

На миг повисла гнетущая тишина.

– Гром меня разрази. В одном человеке ошибиться за одну ночь дважды! Наверное, я старею.

– Двадцать три человека!! Уверенные, спокойные, замаскированы просто волшебно! Двоих зевак тростью прогнали! И трости с костяными набалдашниками, дорогие!

И тут в ворота ударили, весьма громко.

– Итак, на решение – три секунды. Если вы со мной – я выйду к ним, и по одному моему слову эта армия сейчас разойдётся. Если нет – просто уйдёте, без вреда и насилия.

– Ты выйдешь к ним?

– Выйду. Две секунды.

– И скомандуешь взять нас в ножи?

– Если бы я так хотел, то они были бы здесь ночью и во дворе. А не утром и за воротами. Одна секунда.

В ворота снова ударили.

– Вот значит как. А я согласен! Как звать прикажешь, мой господин?

– Джек.

– Я тоже согласен.

– Несогласные есть? – быстро спросил Джек.

– Нет. Все согласны.

– Даёте слово до конца жизни признавать меня предводителем?

– Даём, Джек. И, по чести сказать, ты, кажется, стоишь того.

Джек быстро прошагал к манекену, сорвал с него куртку с капюшоном, надел. Вышел из дома.

Не успел констебль в третий раз прогрохотать молотком, как створка ворот дрогнула и приоткрылась.

– Кто и зачем? – сиплым, простуженным голосом спросил согнутый старичок.

Седые космы его пегих волос торчали из-под низко надвинутого капюшона.

– Прошу прощения, – вежливо сказал констебль, – с кем имею честь?..

– Джек Сиденгам, к вашим услугам!

– Приносим извинения, мистер Сиденгам, – проговорил ступивший шаг вперёд казначей. – Мы собрались здесь потому, что были обезпокоены вашим долгим отсутствием. А также полным списанием вашего взноса на фонарное масло.

– Что-о?! Стоит человеку съездить к родственникам в Лондон, как его дом уже берут приступом?! За какое-то масло?! Вот вам, и убирайтесь!

Он вынул золотую монету, и, описав ею демонстративно медленную дугу, переправил в ладонь казначея.

– Но это… Слишком много… – растерянно проговорил он.

По толпе прошёл изумлённый ропот.

– Надеюсь, теперь до конца моей жизни вы не будете приставать ко мне с вашим маслом!

И, шагнув назад, с демонстративным грохотом вложил брус в скобы.

Вернувшись в дом, Джек поднялся в мезонин. Между плеч быстро расступившихся гостей глянул на опустевшую улицу.

– Быстро разошлись, – сказал кто-то. – Нет, но женщина в нашей работе?!

– А если тебе до зарезу срочно требуется обследовать полный людей дом, в котором как раз нужна прачка? – равнодушно спросил Джек, отходя от окна.

– Резонно, – ответили ему. – Это резонно.

Все прошли в нагретую спальню. Затворили дверь.

– Кто по возрасту самый молодой, – устало сказал Джек, – пусть возьмёт денег и сходит в порт. Значит, куриц копчёных семь штук, мелкого лука, хлеба утреннего, погорячее, вина вот такого корзину, маслин, зелени, сыра. И располагайтесь у огонька, джентльмены. Я расскажу вам о вашем первом задании.

– Вот это здорово…

– Сразу – и за дело!..

– Невероятно измучила неопределённость…

– С удовольствием…

– И насколько сложное поручение?

Джек подошёл к столу, высыпал на серую столешницу содержимое одного портфунта. Золото через взгляды перетекло в сердца и мышцы, мгновенно придало силы, азарта и воли к жизни.

– Поручение очень простое. Тихо и скрытно найти в мире людей человека по имени Бэн Бэнсон.

Мёртвый замок

Дом скупщика краденого был известен теперь уже многим, и в нём теперь лучше было б не появляться. Но Бэнсон рискнул.

– Вайер мёртв, – сказал он Сове и Стэнтоку. – Монтгомери мёртв. Остальные забились в щели и там дрожат. Риск, кажется, небольшой? Заедем?

– Риск может и небольшой, – задумчиво ответил Сова. – Но он есть. Все, кто был у Вайера, за этим домом не одну ночь следили.

– Я хочу Угля забрать. Он для меня надёжный друг. А это больше, чем талисман.

– Я в замысловатых делах не силён, – сказал, поправляя шляпу, Стэнток. – Моё дело – фехтование и стрельба. Так что решайте сами, джентльмены.

– Пожалуй, я соглашусь, – кивнул принц Сова. – Угля забрать было бы хорошо. Но всем вместе там незачем объявляться.

– Разумеется, – согласился с ним Бэнсон. – Побудете в двух дальних проулках. А я постараюсь уложиться в пару минут.

В самом деле, он пробыл во дворе дома не больше двух минут – ровно столько, чтобы принять приветствие секретного агента несуществующей тайной полиции, оседлать своего чёрного жеребца и выехать. Он рысью проследовал к окраине Плимута, где его нагнали Сова и Стэнток.

– Слежки нет, – сообщил спокойно Сова. – Всё в порядке.

Нет, не прав на этот раз был Сова, и не всё было в порядке. Через минуту после того, как Бэнсон покинул двор, из соседнего дома вышел человек в штатском. Он пересёк улицу и вошёл в незапертую калитку. Бывший скупщик краденого, а ныне секретный агент, не совсем, впрочем, понимающий, чей он теперь агент, быстро проговорил:

– В дом он не заходил, ваша милость, и распоряжений никаких не оставил.

– Проговорился ли он, куда едет?

– Увы, нет, ваша милость. Сами видели – только оседлал жеребца, да и уехал.

– Хорошо, – проговорил человек, протягивая серебряную монету. – Славь короля нашего Георга.

И, вернувшись в соседний дом, приказал хозяину:

– Чернила, перо, бумагу.

Сел к столу, быстро вывел строку. Помахал, чтобы просохли чернила, листом в воздухе. Обернулся к молча стоящему возле двери человеку, подал письмо. Сказал тихо:

– Получишь у Дюка премию – половину мне, как договорились.

И спустя пять минут из ворот этого дома неторопливо выехал всадник. В кармане он вёз незапечатанное письмо, в котором не имелось никаких секретов. А была там одна только короткая фраза: «Он в Плимуте».

Но уже нет, не в Плимуте были так нужные Дюку Бэнсон и Стэнток. Совсем напротив – удалялись они от Плимута, втроём, неторопливо, на шести лошадях: три запасных были изрядно нагружены тюками с едой.

Для Бэнсона и Совы было очевидно, что охотники за черепами используют против них наимощнейшее оружие: государство. Поэтому, с неисповедимым нахальством, эти три ничтожные человеческие песчинки решили купить и себе такое оружие. А чтобы сделать это, необходимо было добыть вполне понятное средство: Очень Большие Деньги.

Ранним вечером трое путников добрались до вторично умершего монастыря. Знакомым уже путём Бэнсон спустился в подвалы и показал друзьям вполне подходящее для отдыха место – комнату кастеляна. Ничего не изменилось здесь с момента его отъезда. Две стены, от пола до высокого потолка, так же заставлены стеллажами и шкафчиками с аккуратно уложенным тряпичным хозяйством. Стояли покрытые пылью большая конторка, кресло и стол, а также высокое пристенное бюро со стеклянными дверцами, сквозь которое были видны хрустальные рюмки, дубовые ларцы и глиняные кубышки со снедью, из которых обильно вылезла подсохшая уже плесень. Бэнсон оставил друзей осваивать помещение, а сам повёл рассёдланных лошадей в конюшни. Двери и загоны их были распахнуты, и, казалось, давно выветрился конский запах, но две лошади, послушно ступая за Бэнсоном, громко заржали. Закрыв лошадей в загонах, старательный ученик мастера Альбы взял сухой соломы, щепок и развёл в плите огонь. Сходил к колодцу, достал воды, принёс несколько вёдер и наполнил стоящий на плите котёл.

Огонь и вода! Дым над трубой, движения, топот. Запах съестного. Искорка жизни вновь засветилась в этом древнем надломленном месте.

Вернувшись в комнату кастеляна, Бэнсон увидел, что и в камине, и в узкой голландской печи жарко пылает огонь. Вьюки занесены в комнату и некоторые уже распакованы.

– Всё необходимое для жизни здесь в изобилии, – сообщил Стэнток.

– К моменту крушения империи Люпуса здесь содержалось примерно полтысячи человек, – кивнул ему Бэнсон. – Людей теперь нет, а хозяйство осталось.

Вошёл Сова. Улыбнулся:

– Продуктовый цейхгауз был закрыт и вполне сдержал холод. Мясо попортилось, но бочки с мукой, маслом, солью, сахаром, мёдом, сушёными фруктами – всё сохранно. Овощи в бочках – картофель, морковь, свекла, лук – засыпаны опилками, и подгнившего практически нет.

– Полтора года, – сказал Бэнсон, – не такой уж большой срок для овощей. Тем более в ледниковом цейхгаузе.

Начинало темнеть, и новые обитатели «Девяти звёзд» поспешили наполнить бочку водой для себя и уже подогретой водой из котла напоить лошадей. Запарили овса и хорошо накормили. Долили воды в котёл на плите и в огонь щедро добавили дров. Затем вернулись в подвал, заперли двери. Раздвинули письменный стол конторки и выложили на нём заряженные пистолеты. А потом уже сели и вволю, обильно поужинали. Бэнсон повесил на голландку залежавшиеся простыни, и они быстро нагрелись. Потом по очереди сходили в конюшню и вымылись, полностью опустошив котёл. Снова заперлись в комнате кастеляна и легли в свежие, чистые постели. Но, хотя усталость мучила каждого, сразу заснуть не получилось: билось и тревожило воображение – что принесёт завтрашний день. Найдут ли они здесь то, во что трудно поверить.

День сокровищ

Утром делали всё нарочито медленно. Хорошо пронимали, что поддаваться азарту может лишь поверхностный человек. А такой человек, как правило, неудачлив.

Заварили вкрутую пшеницы, добавили кукурузной муки. Накормили вполне отдохнувших уже лошадей. Нарезали привезённые с собой сыр, окорок. Хозяйственный, аккуратный Стэнток напёк пресных лепёшек. Позавтракали. И только после этого пошли по закоулкам и дворикам.

– Последнее логово Люпуса было здесь, – сказал друзьям Бэнсон, – за железной дверью. И смотрите-ка! Он так спешил на разговор с Альбой, что до сих пор дверь раскрыта!

Да, когда Фортуна, сузив шалым весельем свои чудесные глазки, льнёт к тебе и лучится улыбкой – забудь слова «не успел», «опоздал», «пусто», «грустно». Едва лишь ступили за железную дверь – вот они. Пять ящиков, поставленные на каменном полу ровным рядом. Пять цейхгаузных сундуков, плоских, длинных и очень тяжёлых.

Бэнсон небрежно, как будто был перед ним ларь с мукой, отбросил крышку первого.

– Ках-хы! – кашлянул, пробивая задеревеневшее горло.

– Вот так всё просто? Подходи и бери? – с весёлой иронией проговорил принц Сова.

– Ма-ма мо-я! – нараспев протянул Стэнток.

А Бэнсон наклонился и, поддевая крюком загнутых пальцев крышки, поднял их ещё с четырёх сундуков.

«Отобрать самые дорогие и редкие», – распорядился не до конца обезумевший Люпус. И вот оно. Золото, золото, золото. Женские браслеты, кубки, слиточки, слитки, столовые и письменные золотые приборы, массивные нити жемчуга – о, Боже, какого жемчуга! – с перламутровой синевой, белый, ещё белее, голубоватый, розовый… Табакерки если изредка и попадались серебряные, то лишь потому, что сверкали инкрустацией из самоцветов. Медальоны! Шкатулки! Ларцы с украшениями! И – на тонких золотых цепях – связками – кольца, кольца, кольца. Пронзительное сверкание бриллиантов соткало над ящиками дымчатый прозрачный ковёр, который одушевлённо шевелился при любом движении головы.

– Ну, вот и армия, – сказал со сдержанной радостью принц Сова. – Ждите, господа лондонские генералы. Скоро разбогатеете.

– Это не совсем то, – вздохнув, сказал Бэнсон. – Не удастся быстро обратить изделия в деньги. Всё равно, что снять крышки и возить по улицам днём в воскресенье. Где-то золото и серебро лежит в обычных монетах. Надо искать.

Неизменно втроём, – поодаль друг от друга, на случай поставленной западни, – шли по комнатам и подвалам. Бэнсон, вызывая в памяти впечатанный в неё план замка, вёл, показывал:

– Здесь может быть… Вот здесь тоже… Эту дверь не трогаем, подземный ход… А вот здесь можно…

Ходили часа два. И нашли столь внезапно, что, поражённые, остановились. В тонкой кирпичной кладке – неровно пробитая дыра, в рост человека.

– Ну разумеется, – сказал Сова. – Обратите внимание, Стэнток. Цвет раствора в швах резко отличается от всей остальной кладки стены. Замуровано наспех, рукой торопливой, небрежной, с кляксами и мазками раствора.

Вошли в пролом. Первый этаж, с окнами. Длинное узкое помещение. На одной стене лошадиные хомуты, дуги. Вдоль второй, под окнами – дубовые вёдра, бочки, бочонки. В них до краёв – английской чеканки золото и серебро. То, что является универсальным капиталом: монеты.

– Беда, братцы! – вдруг напряжённо выговорил принц Сова.

И показал. Бэнсон шагнул и со свистом втянул в себя воздух.

– Что, джентльмены? – обеспокоено спросил Стэнток. – В чём дело?

Бэнсон поднял с перевёрнутого пустого бочонка бутылку с недопитым вином. Взболтал. Понюхал. Сова взял лежавший рядом надкушенный кусок хлеба. Разломил.

– Дня три, – сказал он, остро взглянув на Бэнсона.

Тот кивнул:

– От силы – четыре.

И, посмотрев за бочонок, добавил:

– Табурет возле бочонка один. Значит, и гость был один. И снова заявится. Может, прямо сейчас.

Наклонился, поднял седельную сумку. С усилием изъял из неё плоский, в локоть длиной, дубовый бочонок-анкер. Вместо коньяка или джина в нём были набиты монеты. Поднял вторую сумку, с пустым ещё анкером.

– Или унёс первую партию пешком, или пожалел лошадь.

И поместил анкер назад в сумку.

– Но теперь заявится с двумя или тремя лошадьми…

– Стэнток! – резким, металлическим голосом приказал Бэнсон. – Бегом в конюшню. Бери наших лошадей и веди в самый дальний цейхгауз, направление сейчас покажу. Нельзя, чтобы они, заслышав чужих, заржали. Захвати с собой воду, овёс, себе еды дней на пару. А мы с Совой…

Он посмотрел на принца.

– Бежим к воротам и по дороге, смотрим, не оставили ли вчера наши кони навоз, – понимающе кивнул тот.

Но покинули хомутный склад лишь после того, как отвели курки на пистолетах, сдули с кресальных полок порох и насыпали новый.

Быстро, но ступая как можно невесомее, вышли.

– Вот по этой улице до конца и направо, – показал Бэнсон Стэнтоку, и тот поспешил в конюшню.

– Что бы ни случилось, не покидай лошадей! – добавил ему вслед Сова, и Стэнток, принимая приказ, вскинул к полам шляпы руку.

Спустя два часа, старательно уничтожив свои следы, вернулись к пролому. Принесли две большие корзины с водой и провизией. Одну Бэнсон внёс в хомутный склад. Поставил между дальними бочками, там, где устроил лежанку. Вторую Сова унёс в закоулок напротив пролома, немного пошуршал там чем-то, и через минуту исчез.

И замерло всё в «Девяти звёздах», и притих даже ветер.

Они просидели бы и неделю, терпение и опыт вполне позволяли. Но ждать пришлось лишь до следующего полудня.

Нет, не прав был патер Люпус, со злобным отчаянием бросивший Фердинанду «никто уже не придёт!» Стук копыт и храп лошадей оборвались у входа в длинный цейхгауз. Привязав поводья к ручке двери, приехавший торопливо, без опаски вошёл под гулкий свод. Прошагал, часто и шумно дыша, к пролому. Перешагнул битый кирпич.

«Замри». Приказал ему отлично знакомый хруст взведённого курка пистолета.

«И даже не думай». Приказал второй щелчок, сзади.

– На колени встал, руки на поясницу, – отчётливо сказал Сова.

Приехавший медленно подчинился. Бэнсон подошёл, шагнул в сторону, с линии возможного встречного выстрела Совы. Качнул, затягивая на себя напряжённый взгляд, стволом в ярде от лица. Сова сзади туго связал руки. Потом стянул лошадиной шлёвкой сапоги в подъёмах, этой же шлёвкой притянул к сапогам запястья.

– Рот раскрыл, ткань закусил, – снова потребовал отчётливый голос.

Заткнул рот кляпом, туго обмотал ещё тканью вокруг головы, шеи.

Убрали пистолеты. Оттащили грузное тело в сторону от пролома, вышли.

Вернулись через час. «Никого». Разложили содержимое седельных сумок несчастливого гостя. Среди прочей поклажи – одна чашка, одна ложка, одна кружка.

– Последних сомнений нет, – сказал принц Сова. – Одиночка.

Вздёрнули пришельца с пола. Стоя на коленях, он привалился к стене. Бэнсон развязал ему рот, отбросил кляп в сторону.

– Добрый день, мастер подлых ударов, – сказал в запущенное, обросшее клочковатой бородою лицо.

– И тебе добрый день, крестник, – хрипло ответил пленник.

– В самом деле – крёстный твой? – не без удивления спросил принц.

– В прямейшем смысле, – подтвердил ему Бэнсон.

И, глубоко наклонившись, показал шрам на затылке, бугрящийся отчётливым белым крестом.

Потом присел перед связанным. Задумчиво проговорил:

– Ты, Филипп, зал номер девять помнишь? Люпус «очистил» его перед смертью. Но решётки – крепкие, надёжные решётки, – остались. Там теперь пока поживёшь. А потом поедешь в Эрмшир.

Но бывший капитан, стрелок, фехтовальщик ничего не ответил. Он тянулся, тянулся мучительным взглядом к бочонку с монетами, с хрипом дыша: «Хаггр… Хаггр…»

И вдруг, широко оскалившись, зарыдал.

Бэнсон сходил к своей лежанке, набрал в кружку воды. Подошёл, с силой выплеснул в бородатое, испачканное у ночного костра сажей лицо. Сказал с досадой:

– Постыдись, не один ведь. Ты ведь боец. Рыцарь!

Всхлипывая, Филипп стал сдавленно стонать.

– Нет, всё, – покачал головой принц Сова. – Человек перестаёт быть бойцом, как только становится мародёром. – И, присев, спросил: – Ты в прошлой жизни гробницы фараонов не грабил?

Развязали ноги, вывели из цейхгауза. Со связанными руками посадили на лошадь. Бэнсон стал привязывать ноги к стременам. Сова пошёл позвать Стэнтока. И, когда тот пришёл, Бэнсон показал на пленного:

– Один из самых страшных зверей в моей жизни. – И добавил уже Филиппу: – Ручонку Симеону ведь ты к дубу пришпиливал?

Взял лошадь за узду, повёл к так хорошо знакомой Филиппу тюрьме-залу. Стэнток взял приведённых им двух лошадей, повёл к конюшне.

– Всех можно на место вернуть, – с нарочитым ободрением в голосе сказал ему Сова.

Стэнток вновь, принимая приказ, вскинул ладонь к шляпе.

Затем, надёжно замкнув бывшего капитана «Девяти звёзд», спустились в комнату кастеляна и пообедали горячим, спокойно и полновесно.

– Я вот что думаю, – рассудительно сказал Бэнсон. – Здесь платёжного средства больше, чем в казне короля нашего Георга, определённо. Это и понятно: когда Георг тратил, Люпус копил. Все деньги мы использовать не сможем. И даже сотую часть. Поэтому нужно сделать здесь форпост Серых братьев.

– Превосходная мысль! – горячо поддержал его принц Сова. – Пусть выделят людей с дюжину. «Девять звёзд» числится как монастырь? Вот им и пусть быть продолжает. Люди освоят территорию, выставят караулы. Дюжины, думаю, будет достаточно, чтобы охранять это новое казначейство. И пусть кровавое золото служит доброму делу.

– Одному нужно будет остаться, – вопросительно сказал Стэнток.

– Это да, – кивнул Сова. – Я останусь. На всякий случай разложу арсенал по закоулкам. Ловушек наделаю. Заключённого буду кормить. И ждать, когда вы приведёте сюда Серых братьев. А потом выведем из казарм полк солдат, якобы на учения, и самодовольных и самоуверенных коллекционеров-лордов раздавим.

– Хороший план, – согласно сказал Бэнсон. – Отправимся сразу, как только здесь ещё одно дело закончим.

– А что такое? – быстро взглянул на него принц Сова.

– За день-два нужно разобрать камни взорванного карантина. Хочу найти мастера Альбу и его кости похоронить. И всех закопать, тоже ведь были люди.

– Да, это необходимо. Можно прямо сейчас взяться.

И взялись, и за два дня откопали. Но отыскать тело мастера Альбы не смогли. Взрыв был такой силы, что совершенно перемешались кости, камни, клочья одежды. Тогда здесь же, в огромной после взрыва пороха яме все кости похоронили.

В самом углу бывшего карантина нашли маленькую кожаную сумку, ту самую, что Люпус повесил на шею. В ней были сложены самые крупные и редкие драгоценные камни.

Перед отъездом Бэнсон высыпал их на стол. Сова, равнодушно мигая на огонь самоцветов, спросил:

– Возьмёшь с собой? Кажется, их легче перевести в деньги, чем то, что в ящиках.

– Нет, – подумав, решил Бэнсон. – Лучше дождаться кого-нибудь, кто в их ценности понимает. Я портовым ювелирам не доверяю. Возьмём просто денег побольше.

Но немного камней всё-таки взяли. Стэнток принёс откуда-то пару башмаков, сказал:

– Посмотрите, какая забавная штука. – И, показав выдолбленный внутри каблук, поворачивающийся на шпильке, добавил: – Башмаки в точности мне по ноге.

Рассмотрели, повертели в руках. Положили в долблёнку два самых крупных бриллианта, два тёмно-алых рубина и причудливый, треугольником, изумруд. Заколотили каблук сапожными гвоздиками. Положили в походную сумку Стэнтока. Больше ничего из сокровищ Бэнсон решил не брать, а насыпал лишь монетами двадцать пять фунтов.

Так решил он, и решил очень удачно. Потому что если бы он и Стэнток взяли с собой драгоценности, то утратили бы их навсегда, невозвратно.

Внезапный удар

Полдень был тихим и даже солнечным, когда Бэнсон и Стэнток въехали в Плимут. И здесь, едва миновав первый проулок, они встретили приятную неожиданность. Уже почти проехали захудалую, устроенную в бывшей квартире первого этажа харчевню, когда окно харчевни вдруг распахнулось и поместилась в ней широко улыбающаяся рожа.

– Пообедайте у меня, добрые господа! – заорала рожа. – Я дочь выдаю замуж за богатого человека! Всех сегодня кормлю за полцены и превкусно!

– Пообедаем? – спросил Бэнсон у Стэнтока. – Здесь, на окраине безопасней, нежели в центре.

Стэнток кивнул.

Они слезли с сёдел, привязали коней. Вошли в низкую, закопченную обеденную комнату. Да, закуску владелец рожи подал щедро. Всё самое свежее, весь стол заставил.

– Лично присмотрю за горячим! – радостно объявил он, убегая в дымные недра харчевни.

Бэнсон и Стэнток и предполагали найти комнату на постоялом дворе на окраине, осмотреться, «прослушать» город, а в порт на поиски серых братьев прийти к вечеру, чтобы слегка укрыться плащом сумерек. Поэтому ели не торопясь, вольно. Юный служка принёс горячее: огромного, хорошо зажаренного гуся. Гости одолели половину этого гуся, и служка принёс две кружки хорошего пива.

– Скажи, братец, – спросил, опустошив кружку, Бэнсон, – а как зовут дочь хозяина?

– Какую дочь? – удивился служка.

– Которую он замуж выдаёт за богатого человека.

– Что вы, добрые господа. У него никогда никакой дочери не было! Ещё пива принести? Сейчас сделаю!

Выпалил и умчался.

– Стэнток! – быстро сказал Бэнсон. – Бежим через кухню. Коней бросаем…

Минуты на две хотя бы пораньше – да, можно было уйти. Но метнулась куда-то Фортуна по своим неисповедимым делам, не льнула больше, обнимая счастливца, и не светили счастливцу её шалые чудесные глазки.

С треском разлетелось оконное стекло и в комнату просунулось длинное рыло мушкета. В ту же секунду – второй мушкет, во второе окно. И, громко топая сапогами, выбежали из входа в кухню ещё трое: солдаты английской армии, в форме, и выставили на единственных посетителей харчевни ещё три мушкета. И немедленно вслед за ними с пистолетом в руке вошёл офицер.

Офицер вошёл. И, пригнувшись и заискивающе глядя ему в лицо, сбоку просеменил хозяин харчевни.

– Показывай, – приказа ему офицер.

Тот с готовностью выхватил из кармана сложенный вчетверо лист. Офицер подошёл к столу, сдвинул остатки гуся. Развернул и расправил на столешнице лист.

«ПО ПРОЗВИЩУ ЗМЕЙ» – прочитали Бэнсон и Стэнток. – «Высокий и очень сильный. Голова бритая. На правой щеке круглый шрам. Опасный бандит. Тому, кто поможет в аресте – 5 фунтов». И – почти на весь лист – портрет Бэнсона, очень и очень похожий.

– Весь Плимут неделю назад был такими листами обклеен, – торопливо пояснила красная рожа. – Все, считай, горожане поснимали и при себе носят!

– Ты? – спросил офицер Бэнсона.

– Я, братец, – кивнул тот, и добавил, взглянув на владельца харчевни: – Вот глупец. Получишь за свою подлость от силы шиллинг. А если бы продал этот лист мне, получил бы двадцать пять золотых.

– Как это – шиллинг? – взвизгнула рожа. – Написано – пять фунтов!

– О, ты читать умеешь, – сказал с иронией Бэнсон. – Вот ведь, написано: «Тому, кто поможет в аресте». А в нём помогают – сам убедись – и эти вот нищие солдаты, и этот вот доблестный офицер, и, конечно, его не менее доблестный командир, отдавший распоряжение. Шиллинг, не больше. Глупец жадный.

– На стол всё из карманов! – приказал офицер.

Мушкеты разом придвинулись ближе. На стол, закрывая лист, легли пара пистолетов, пара ножей, шёлковый офицерский платок и небольшой монетный мешочек. Бэнсон для наглядности распустил шнур и высыпал между пистолетами золото.

– Двадцать пять фунтов, – быстро сосчитал офицер. – И, ссыпая золото в мешочек и пряча в карман, добавил: – До выяснения обстоятельств.

– Мучайся теперь до конца жизни, – сказал Бэнсон владельцу харчевни.

Быстрым шагом, под весьма солидным конвоем арестованных привели в казармы. Здесь у входа на плац сопровождавшую конвой толпу зевак штыками оттеснил караул.

– Это было одним из моих сильнейших желаний, – шёпотом сказал человек в этой толпе своему приятелю, – увидеть ещё раз убийцу нашего Крошки.

– Теперь известно, где он, – так же шёпотом тот ответил ему, – и что никуда уж не денется. Джек будет доволен.

Содержали и кормили Бэнсона и Стэнтока вполне сносно. И через два дня в казарменную арестантскую вошли люди. Арестованные поднялись с лежанки.

– Да, это они, – очень знакомым голосом сказал один из пришедших. – И властно добавил: – Уйдите все!

Оставшись наедине с машиной убийства, смело подошёл и кивнул Бэнсону.

– Привет, Змей.

– Привет, Дюк.

Потом так же кивнул Стэнтоку. Сел на лежанку напротив, и сделал жест сесть арестованным. Бэнсон и Стэнток сели.

– Со мной королевский прокурор, – сообщил Дюк. – Расследование проведёт быстро и качественно. Виселицу уже ставят. Ты, Змей, человек редкий, и, говоря по совести, мне тебя жаль. Но ты убил благородного сэра. Поэтому дни свои закончишь в петле.

– Справедливо, – согласно наклонил голову Бэнсон.

– Я хочу сделать тебе предложение, и, думаю, ты согласишься.

– Готов слушать, – снова наклонил голову Змей.

– Я отпущу Стэнтока, как будто второго арестанта и не было. У него ведь семья, верно? Вы сейчас обговорите условный знак, который он напишет в письме, которое передаст моему человеку, как только будет в полной безопасности. Мой человек привезёт это письмо сюда. Ты прочитаешь его и убедишься, что с ним всё в порядке. Тогда ты полностью признаешься прокурору в убийстве Монтгомери. Это первое. И ничего не скажешь прокурору о моих делах с черепами. Это второе. Советуйтесь.

Встал и вышел.

– Отличное предложение, – довольным голосом сказал Бэнсон. – А я и не предполагал, что вот так просто удастся сообщить Серым братьям о казначействе и о Сове.

– Приказывай, что делать, – тихо ответил Стэнток.

– Потребуй назад наши двадцать пять фунтов. Потребуй наших коней. Бери этого сопровождающего и скачите в Бристоль.

– В Бристоль?

– Да. К Томасу. Всё расскажешь ему. Напишешь письмо, отдашь его человеку Дюка. И переправь свою семью в замок Томаса. Там будет самое безопасное для вас место.

– А как ты?

– Я уже послал Алис своё предсмертное прощание. И с радостью встречусь с мастером Альбой.

– Но Томас должен ведь что-то сделать, чтобы тебя спасти?

– Мы не успели нанять армию, – качнул головой Бэнсон. – А значит – мы ничего не успели. Дюк пригонит сюда столько солдат, что о любых действиях по освобождению можно забыть. И времени даст – только чтобы проскакать в Бристоль и обратно. Последняя просьба: пусть Том заплатит, сколько потребуется, и тело моё перевезёт в Бристоль. Чтобы Алис и мой сын знали, где моя могила.

– Сделаем всё, что в будет в человеческих силах. Что написать в письме, в виде знака, что я в безопасности?

– Одну строку напиши: «Алис и Томик благополучны».

Громко ступая, вошёл Дюк. Прошёл, сел на лежанку. Взглянул.

– Я согласен, – сказал ему Бэнсон.

– Другого не ждал, – кивнул ему чёрный коллекционер.

– Сколько дней дашь, чтобы Стэнток добрался до надёжного места?

– А сколько ему нужно?

– Столько, чтобы проскакать с твоим гонцом до Бристоля и гонцу вернуться обратно.

– Столько – дам. Но ни дня больше.

– Верни Стэнтоку наших коней и наши деньги.

– Двадцать пять фунтов? Я вычту из них то, что потратил на художника, гравёра, типографию, расклейщиков, – и то, что будет в остатке, верну.

Тогда Стэнток, крепко обняв Бэнсона, вышел. И вышел Дюк.

Через неполный час, на двух конях, имея двух запасных, взяли путь на Бристоль – Стэнток и посыльный Дюка. И Бэнсон был бы прав, что времени на какие-то действия по его освобождению не будет ни минуты, если бы в этот самый час не ввалился ко мне в каминный зал измученный, с воспалёнными от безсонницы глазами Джек новоявленный Сиденгам, и не прохрипел, валясь у двери, набрасывая бледность на лица сидящих за столом женщин:

– Бэнсон в беде!..

Дикий марш

Первой удачей было то, что Давид находился в «Шервуде»: он привёз учителя для детей, Гювайзена Штокса. Второй – то, что Алис в данный момент находилась в Бристоле, поскольку мастер каменщиков решительно настоял на скрупулёзном согласовании всех деталей строительства.

Джек немедленно был перемещён за стол. Вошёл привязавший лошадей его сопровождающий, Робин, бывший боец Вайера, и сел с ним рядом. Две кружки налиты ромом до половины, Джек пил, стуча зубами о металлический край. Решительно были удалены из зала женщины и дети. За столом сидели те, для кого принимать тяжёлые вести было обыденным ремеслом: я, Давид, Тай, Робертсон, Иннокентий, напротив них – Джек, Робин, Ярослав, Готлиб и Дэйл.

– Давид, – спросил я со своего тронного стула. – Ты те пистолеты, что спасли нас у Чагоса, не продал?

– Нет, – ответил он. – Лежат в цейхгаузе. Я ведь по торговым делам больше не плавал.

– Девяносто два пистолета, – быстро говорил я. – А сколько сможем быстро собрать надёжных людей?

– Ах, если бы Стоун и команда были бы здесь! – воскликнул разволновавшийся до красноты Иннокентий.

– Томас, – вдруг тихо произнёс Давид. – Если только спасение Бэнсона возможно, то оно не в пистолетах. Оно в бумаге.

– Объясни, – потребовал я.

– Другого выхода просто нет, поверь старому еврею, – вздохнул Давид, плотно прижимая к столу расправленные ладони. – Нужно взять самое ценное, что у нас есть. Мне на ум приходит только твой чёрный жемчуг. И мчаться в Лондон, к королю Георгу. При дворе очень любят две вещи: морские истории и подарки. Ещё не знаю как, но я пробьюсь на аудиенцию к Георгу и расскажу кучу пиратских небылиц, и поднесу ему жемчуг. Затем попрошу у него полного прощения для того, кто ему этот жемчуг послал: английского моряка Бэна Бэнсона. И только тогда, этим королевским указом о помиловании, если успеем примчаться в Плимут до казни, мы спасём Бэнсона.

– Прошу меня извинить, джентльмены, – вдруг подал голос Робин. – Но это вполне возможно. В казармы прибыл королевский прокурор, значит, хотя б пару дней будет расследование. Потом приготовления к казни. Церковные праздники, эшафот, согласование с магистратом, распределенье охраны – всё требует времени и даёт нам это самое время. Соберём ядро из самых надёжных людей. Будем мешать построению эшафота. Спаивать стражников. Похищать палача. Да при необходимости повесим самого королевского прокурора. Но до прибытия королевской бумаги казни мы не допустим.

– Кого возьмёшь с собой в Лондон? – быстро спросил я Давида.

– Хотя бы Робертсона, и довольно.

– Иннокентий! Оседлай им четырёх лошадей, самых выносливых, – приказал я. И, сморщив лоб, спросил у Давида: – Верхом выдержишь? Если ехать в карете – это дней шесть, а то и неделю…

– Выдержу, сколько надо, – заверил Давид. – Зад сотру до костей, но до Лондона домчимся в самое короткое время.

– Тай, – сказал я, вставая из-за стола. – Собирайся.

– А я? – удивлённо спросил Готлиб.

– Ты останешься здесь. Ни на шаг от Симонии чтобы не отходил. Приказ.

И пошёл, почти побежал наверх.

Вбежав в комнату, сказал ожидающей меня Эвелин:

– Мою дорожную одежду. Старые ботфорты. Пистолет. Крысу.

Раскрыв наш монетный сундук, выхватил из него атласный мешочек с жемчугом и побежал вниз.

Подойдя к столу, высыпал принесённое на его доски. Запрыгали и покатились чёрные жемчужины, и их стали ловить.

– Томас, – сказал Ярослав. – Я тоже поеду. И четверо со мной самых надёжных.

– Хорошо, – кивнул я ему. – Собирайтесь.

Вот так нежданно и властно судьба заставила меня отдать последние распоряжения домашним и подбросила в походное, хорошо «объезженное» седло.

Один!! Робертсон отправлялся с Давидом, Носатый был необходим в «Шервуде» для поддержания хозяйственной жизни. В отношении Готлиба я дал себе слово, что не стану больше грузить его душу человеческой кровью и оставлю Симонии возлюбленного, мужа, отца её будущих детей. Да, дело было волчье, и случай рисовался удачным, но я не решился делать из Дэйла волчонка, и поэтому и его в это дело не взял. И, к моему огромному удивлению, не поехал со мной и Тай.

– Я – тень, мастер, – строго выговорил он мне. – Защищаю дом, детей, женщин. Не ездит тень в другие места. Она привязана к дому.

И я, не до конца даже поверив и осмыслив, бросился в опасное дело один, – то есть без обычных помощников, – проверенных, близких. А были со мной чужие: Ярослав со своими четырьмя матросами и Робин, которому, очевидно, было вполне по силам проскакать без передышек от Плимута до Бристоля и обратно. Джек, не прошедший суровую школу Вайера, был настолько разбит бешеной гонкой, что без раздумий я оставил его отлёживаться и возвращать силы.

Семеро. Безсловесная и быстрая кавалькада метнулась сначала к цейхгаузу Давида. Здесь мы разобрали по седельным сумкам пистолеты, надели тяжёлые кожаные пояса, простёганные под пистолетные пули и набитые пулями, и, выбравшись за пригород, понеслись к югу.

Какое счастье! Какое счастье, что я не выгадывал пару-тройку шиллингов, а покупал лошадей самых здоровых, самых выносливых, самых лучших! Семь всадников мчались, закаменев лицами, на нелёгкое дело, и ни разу, ни одной подковой ни одна лошадь не сбоила свою железную поступь.

«Бэнсон в беде!» Я брошу всё золото, надо будет – подниму и вооружу всех плимутских убийц, воров, нищих! Я буду резать глотки высокомерным, чванливым сэрам, посмевшим протянуть к жизни Бэнсона свои холёные пальцы. Я буду до затылков разрубать их сытые надменные рыла. А если король Георг пошлёт к ним на помощь войска, я вырежу до последнего солдата эти войска, так что их красные мундиры повторно окрасятся красным – их собственной кровью. И, если сам после этого уцелею, то приеду и спрошу и с Георга.

Только чтобы дать отдохнуть лошадям, мы останавливались в нужное время, но и тогда не делали привалов, а, спрыгнув с сёдел, шли неторопливо пешком – это и был отдых. Шли, потому что каждый шаг приближал нас к Плимуту. Бэнсон в беде! И, когда лошади достаточно остывали, мы снова понимались в сёдла и продолжали этот дикий марш – молчаливый и яростный.

И вот наконец стали встречаться отдалённые пригородные фермы.

– Робин! – крикнул я, поравнявшись с бывшим бойцом Вайера. – Подгадай так, чтобы в Плимут прибыть ночью!

Он взглянул на меня с удивлением, – «иначе и быть не может», – и кивнул.

Действительно, можно было и не говорить. В Плимут въехали перед полуночью, так, что нас мало кто видел, и так, что времени отдохнуть оставалось изрядно.

Робин не доехал двух шагов до ворот, а створка как будто сама собой стремительно распахнулась. Один за другим семь силуэтов вонзились в чёрное пространство двора, и ворота стремительно и без стука закрылись. Какие-то фигуры передвигались в темноте, уверенно и безшумно. Мы спешились, и у нас тут же взяли поводья. Свет свечи в глубине дома пометил нам входной проём. Мы вошли в коридор, из него в комнату.

Плотно занавешенное окно. Четыре яркие лампы. Жарко горящий в камине огонь. Человек, стоящий у камина, вежливо поклонился. Мы поклонились в ответ, прошли. Сняли плащи, куртки, повесили на устало проскрипевшую вешалку. Человек поднял кувшин и, поливая над тазом, помог нам вымыть руки. Вошёл Робин, и с ним вошли ещё четверо. В комнате стало ощутимо тесно.

– К столу, пожалуйста, – сказал кто-то, и мы расселись вокруг совершенно закрытого блюдами стола.

– Лошадей покормим через полчаса, пусть остынут, – сказал Робин. – Еда им уже готова.

Один из людей подошёл к стоящей возле двери бочке, снял крышку. В комнату ударил сытный хлебный запах.

– Овёс запарили, – сказал я, вспомнив Носатого и конюшню.

– Совершенно верно. И вода слегка подогрета, – и человек указал на вторую бочку.

– Точно время высчитали, – кивнул я. – Похвально.

– Чего считать-то, – махнул рукой Робин. – Время в пути известно. Сегодня истёк последний день. А возвратиться в дом можно лишь между волком и собакой, это тоже известно. Отсюда – и ужин. Прошу пробовать.

– Благослови, Боже, – перекрестился Ярослав, и с ним размашисто перекрестились его четверо.

– Русские, – пояснил брошенным взглядам Робин.

– Ты и до России домчался?

Кто-то засмеялся. Ярослав перевёл своим, и они тоже негромко рассмеялись.

– Ну что же, – сказал я и протянул руку.

Взял горячую курицу, разломил и вцепился зубами в белое мясо. Тогда и все остальные протянули руки, и жареные курицы заплавали над столом. Робин кивнул вбок, и оттуда выступил человек и заговорил:

– Бэнсон в арестантской в казарме. Виселица готова. Но казнь отложена до возвращения посыльного Дюка. Он и друг Бэнсона, Стэнток, поехали в Бристоль к Тому Шервуду. – Я перестал жевать. – Там Стэнток должен написать письмо, извещающее, что он в безопасности. Тогда посыльный привезёт письмо Дюку, тот покажет его Бэнсону, и Бэнсон признается в убийстве некоего сэра Монтгомери. И, ничего не сообщив прокурору о кровавых тайнах Дюка, взойдёт на эшафот. Казнь будет совершаться на плацу возле казарм, в оцеплении гарнизоном. Этот Дюк крайне осторожен, и в городе казнь совершать не позволил. С Бэнсоном я говорил лично.

– Как он? – быстро спросил я.

– В отличной форме. Прекрасное содержание. К смерти готов.

– А как ты пробрался? – спросил у него Робин.

– Заплатили портовым мальчишкам. Они наловили десятков пять крыс. Ночью этих крыс мы выпустили в казармы. Утром начальник гарнизона, майор Пошоттер попросил у магистрата прислать морильщика крыс. Я и пришёл, и на законнейшем основании облазил все закоулки. Отсюда и разговор.

– Скажите, – спросил кто-то из принимающих нас. – А этот Том Шервуд – случайно не тот самый Шервуд?

– Какой именно тот самый? – усмехнувшись, спросил я.

– Который вдвоём с этим Бэнсоном отбился однажды от четырнадцати наёмников в закоулке в Бристоле.

– И который на Мадагаскаре заколол людоеда.

– И который привёз из плавания чёрный жемчуг и сказочно разбогател.

– И про которого все порты Англии гудят, как о владельце заговорённого корабля, который при опасности прячется на дно, а потом, объятый огнём, вылетает.

– Последнее – преувеличение, конечно, – сказал я, – хотя выглядело очень похоже.

И, привстав за столом, добавил:

– Том Шервуд. К вашим услугам.

– Вот как? Стало быть, это вас местные купцы завистливо называют «юный счастливчик»?

– Да оставьте вашу вежливость, – улыбнувшись, махнул я рукой. – Сам знаю, что они называют меня «сопливый счастливчик», за мои двадцать пять лет.

Люди Джека принялись носить охапки сломы и завалили пол вдоль свободной стены. Накрыли это, с позволения сказать, ложе парусиной, добыв полновесные восемь спальных мест.

– Мыльная комната здесь маленькая, – сказал Робин, – так что мы нагрели и вторую, во втором доме.

Да, да. После нескольких дней в седле ничто не может быть лучше тёплой каменной комнатки и чёрного от сажи котла, наполненного горячей водой. Мыться пришлось в очередь. Меня пригласили во второй дом, который, к моему удивлению, соединялся с первым подземным ходом, – мощным, с каменным сводом, с часто подвешенными фонарями.

– Добротный туннель, – похвалил я идеально прямое устройство.

– Ван Вайер, – ответили мне, – на надёжность защиты никогда не жалел ни денег, ни сил.

Сытно поев и отмывшись, я остро почувствовал, как обрушилась на меня усталость. Но, к некоторому удивлению вайеровых бойцов, я не поспешил хлопнуться спать.

– Джентльмены, – сказал я им. – Сейчас время на это есть, а вот будет ли оно завтра – никто не знает. Поэтому прошу принести в подземный туннель два стола и наши дорожные сумки.

И через пять минут я стоял перед поставленным поперёк туннеля столом и показывал нового образца пистолеты.

– Ни кресальной полки, – говорил я, добыв из огромной груды один пистолет, – ни кремня. А есть вот такой жучок медный. Внутри у него странная смесь, которая взрывается от удара. Он-то и поджигает порох в стволе.

И, зарядив, я вытянул руку по направлению ко второму столу, поставленному набок, вертикально в дальнем конце туннеля, и спустил курок. Грохот, ударив и затихая, несколько раз пронёсся взад-вперёд под низким сводом. В центре прекрасно освещённого, белеющего под фонарями прямоугольника дальнего стола образовалось хорошо знакомое всем собравшимся чёрное пулевое отверстие.

– Какое чудо, – сказал Робин. – Ни дождь, ни ветер не страшен!

– Именно, – подтвердил я. – Осваивайте, джентльмены.

И вот после этого уже пошёл спать.

Казнь

А интересно бы было ненадолго стать магом, забраться на самую высокую башню Плимута и посмотреть магическим взглядом на спящий город! Увидеть, как мучаются от безсонницы в своих роскошных альковах вельможи. Как отдаются честно заработанному крепкому сну бедняки. Как раскачивает ветер фонари на улицах богачей, и тот же ветер гонит невидимую в бедных кварталах мелочь хлама и мусора. Как шевелятся и с нахальной опаской снуют в ночном порту крысы – маленькие серые и большие двуногие. Как спит под казематной решёткой Бэнсон, и как вытянулись вдоль стены, как поросята у матки, на соломе и парусине те, кто примчался его спасти, и как распростёрся лицом вниз и хрипло дышит Дюк с привязанным к руке колокольчиком, и как в длинном и тонком штрихе ярко освещённого подземелья неотвратимые слуги смерти деловито превращают дубовую столешницу в нелепое деревянное решето.

Не рассеялся ещё утренний туман, а я, Робин и Ярослав, умывшись, позавтракав, выехали на рекогносцировку.

– Вот магистрат, – вполголоса говорил Робин. – Отсюда пойдёт на работу палач. Вот парад. Этот переулок ведёт к казармам. А вот и сами казармы. Сильно не глазейте, часовые на вышках могут не спать.

Объехав город, мы вернулись в дом Сиденгама.

– На чём можно вычертить план казарм? – спросил я у Робина.

– Давно вычерчен, – ответил он и принёс большой, склеенный из четырёх in folio лист с подробно выполненным чертежом.

– Большой плац гарнизона с юга на север имеет склон. Поэтому и виселицу поставили у северной стены, чтобы на южном возвышении смогли расположиться любопытствующие горожане. От места казни их отсекут солдаты, примерно в пять линий. Опасаясь противодействий, Дюк распорядился виселицу поставить вплотную к высокой стене, чтобы солдаты окружали её с трёх сторон, а не с четырёх. Ряды будут плотнее. И это для нас хорошо. В назначенную минуту с вершины стены наши люди набросят на Бэнсона верёвку с большой петлёй, – смешной кульбит, верно? – и быстро втянут на стену, за которой располагаются кухня и интендантский склад. В этом складе как раз будут находится две кареты, в которых именно в этот час привезут овощи. И в эту именно минуту каретные лошади будут перепряжены под сёдла.

– Подождите, – сказал я. – Какова высота стены?

– Восемь ярдов.

– Вполне хватит, чтобы прицельно выстрелить, пока Бэнсона будут тащить наверх!

– Это нет. Верёвку сбросят лишь в секунду взрыва, так что все будут смотреть в сторону этого взрыва, а никак не на Бэнсона.

– Какого взрыва?

– Дальний северный угол, где вышка с часовым. Там мы закопаем бочонок с порохом и в нужную минуту взорвём.

– Закопаете? Непосредственно в присутствии часового?

– О, это просто. У проезжающей мимо кареты сломается ось. Возница подтащит её к стене с вышкой, выпряжет лошадей и крикнет часовому, чтоб присмотрел за имуществом. За хорошее вознагражденье после смены. Уедет. Привезёт кузнеца и помощника. Те снимут колёса и поставят карету на землю дном. Всё. Внутри кареты разбираем пол, копаем яму, опускаем бочонок, надёжно укрываем фитиль. Потом исправленная карета уезжает.

В минуту казни часовой обязательно будет смотреть во двор – он же человек, ему любопытно. И полупьяный матрос или портовый мальчишка, бредущий с дымящейся трубкой в зубах, присев на секунду, фитиль подожжёт. И потом – бегом-бегом к воротам, с вполне оправданным интересом.

– Как всё просто, – задумчиво сказал я.

– Обычное дело, – пожал плечами мастер этого самого дела. – Остаётся лишь ждать возвращения гонца Дюка. И на следующий день идти смотреть казнь.

Да, оставалось лишь ждать. Несколькими долгими вечерами мы все сидели возле камина, и я, по просьбе вайеровых теней, не торопясь рассказывал о засаде в портовом закоулке, о погоне за близнецами, о Тамбе, Хосе, Каталуке, и о том, кто такой этот вот самый Бэнсон.

– Какой чистый человек, – сказал однажды вполголоса Робин. – А ведь мы чуть было не достали его.

– Но как корабль мог спрятаться на дне моря? – не без волненья спросил меня один из теней. – И почему мушкеты не стреляли тогда, на берегу, где мы догнали людей, помеченных Вайером как цели, и где Бэнсон воткнул в Вайера арбалетную спицу?

Как мог, вспоминая рассказ Бэнсона, я его повторил.

И вот в один из таких неторопливых рассказов возле обильного стола и камина, поздно вечером, из мезонина выбежал человек.

– Джек приехал, – быстро сообщил он.

Мы быстро вышли во двор, в который действительно въезжал Джек – но не один только Джек! Следом за ним вкатилась изящная, дорогая карета Симонии. Двумя серыми жеребцами правил усталый, покрытый дорожной пылью Готлиб. За ними въехал ещё всадник, и, когда он слез с седла и представился мне, я понял, что казнь будет не позже чем завтра.

– Стэнток, – сказал высокий человек с чёрными, слегка подкрученными усами.

– Где посыльный Дюка? – быстро спросил я.

– Приедет в Плимут сейчас или утром, – ответил вместо него Готлиб.

– Здравствуй, друг, – помог я ему слезть с кучерского сиденья. – Но как ты мог нарушить приказ? Разве я не говорил, чтобы ты не отходил от Симонии?

– Никакого нарушения, – улыбнувшись, ответил он. – Я и не отхожу.

Дверца кареты открылась, мелькнула, раскладываясь, ступенька, и на землю мягко ступила молодая леди в умопомрачительно дорогом платье. Усыпавший его жемчуг мягко светился в неверном свете луны.

– Добрый вечер, милорд, – сказала Симония и грациозно присела.

– Да, – сказал кто-то рядом со мной. – Придётся, очевидно, смириться с участием женщин в наших делах.

Немедленно для Симонии был отведён второй дом. Расторопно, неброско, тени принялись править хозяйственную работу: жечь огонь, греть воду, устраивать лошадей.

В маленькую минутку, пока выставляли ужин на стол, Готлиб поведал:

– В «Шервуд» приехали Стэнток и гонец Дюка. Гонцом сразу занялся Тай. Увёл куда-то в подвалы, где успел установить тюремную решётку. Накормил, уложил отдыхать. Запер. И мы стали думать, и наскоро вот что решили. Власта и Эвелин быстро отдекорировали жемчугом платье, которое было впору Симонии, из «Шервудского» гардероба. Я взял твою звезду, которая осталась после визита к сэру Коривлю, нашу военную форму, – и мундир Бэнсона тоже, – каретные королевские гербы наново позолотили, и вот мы здесь. Гонца на полный день опередили, Тай ему в оговорённый час письмо отдал. Потом он нагнал, разумеется: верховой быстрее кареты.

И, уже давясь окороком и сыром, Готлиб закончил:

– Так вот я придумал, Томас… как для всех присутствующих на казни… сделать из тебя загадочную и властительную персону. В нашей ситуации это уж как-нибудь, да пригодится.

И пригодилось.

Утро выдалось ясное, солнечное. Как будто специально подбиралось для казни. На самом высоком месте южного края гарнизонного плаца мы заняли отличное место. Загнали сюда чёрный, массивный, купленный заранее экипаж, в котором разместились трое стрелков. Поставили роскошный, купленный у антиквара стул из красного дерева, с подлокотниками. Привезли две длинные лавки, на которые Джек готовился продавать для состоятельных ротозеев места, и поставили их так, что стул-трон глядел на виселицу точно в проём между ними. Четверо наших везли уже две кареты с овощами в гарнизонную кухню. В арендованном неподалёку дворе стояла изящная карета Симонии с завешенными, чтобы раньше времени не объявиться, гербами на дверцах. Это было предусмотрено на тот случай, если что-то пойдёт не так, и нужно будет потянуть время.

Плац заполнился пришедшими посмотреть на казнь горожанами. Разномастная публика толкалась между пятирядным карэ вооружённых солдат и верхним краем плаца, куда на каретах съехались важные представители публики. И здесь же, на взгорке, отчётливо выделялся отсечённый от прочих экипаж, в котором, не показываясь из-за штор, сидел Дюк. Отсечён он был десятью крепкими мужчинами в партикулярной одежде, вставшими вокруг экипажа полукольцом. Сквозь эту живую цепь несколько раз прошёл королевский прокурор, нервно сжимающий в кулаке трубку бумаги с приговором, и один раз подошёл командир гарнизона, майор.

Я улыбнулся. Знал, какую проблему решает сейчас укрывшийся в экипаже распорядитель казни: всё было готово, но исчез куда-то палач. Утром он вышел из магистрата и направился к казармам, это было известно. Но потом, непонятно почему, в казармы не пришёл. Странности в этот было немного: ну не может человек прийти куда-либо, пусть и по самому неотложному делу, когда руки и ноги его туго связаны, а сам он лежит, тупо моргая в темноте безсмысленными глазами, в подвале ничем непримечательного дома на улице «Золотой лев».

Палача не было. Народ начал недовольно роптать. Сквозь толпу пробрался к нам Робин. Сообщил:

– Кареты с овощами не могут въехать в хозяйственный двор гарнизона. Утренний приказ: никого ни с чем не впускать. До завершения казни – ни одного человека. Чтобы перестроить план, нам нужен час с четвертью.

Я кивнул. Стукнуло сердце. Вот и есть это самое «что-то не так»! А как всё было надёжно продумано!

Робин исчез в толпе, а я вздрогнул: из казарм вывели Бэнсона. Лицо спокойное. Могучие плечи вольно расправлены. На руках и ногах тяжёлые цепи. Уверенным шагом прошёл к помосту с виселицей. И, когда он ступил на первую ступеньку помоста, она с треском сломалась.

– Пошоттер! – крикнул, оскалившись, Бэнсон. – Я и без того тяжёлый. А ты ещё вот это на меня нацепил. Боишься, что улечу?!

Он потряс в воздухе лязгающими кандалами. Народ с охотой, с готовностью рассмеялся. Майор, командир гарнизона, сопровождаемый насмешливыми выкриками, подошёл к экипажу Дюка. Оттуда прошагал к помосту, о чём-то распорядился. Появился кузнец. Принёс два молота и зубило. В четыре взмаха срубил кандалы. Бэнсону связали за спиной руки и принесли скамью. Он сел. Я, завернувшись в длинный серый плащ, сел тоже – на антикварный, с подлокотниками стул. Тут же был облеплен любопытными взглядами.

Снова, красный от волнения, прошагал прокурор. И из экипажа вышел Дюк. Я впился холодком провидческого взгляда в будущего мертвеца.

– Пошоттер! – позвал Дюк майора, и тот подбежал. С едва заметной угодливостью поклонился. Вот, значит, как они демонстрируют покорное достоинство. Надо запомнить.

– Довольно разыскивать палача, – проговорил Дюк. – Выбери двоих бывалых солдат, отдай приказ, и пусть они вешают.

Майор убежал. Прокурор стал что-то обиженно говорить Дюку. Вместе они стали прохаживаться внутри кольца из десяти крепких охранников. Я встал, стукнул в стенку кареты. Распахнулась дверца, из неё выбрался бывший боец Вайера, влез на крышу кареты, якобы чтоб получше всё рассмотреть. Я знал, что этого знака ждут, и что ворота арендованного двора уже открываются и Готлиб направляет карету Симонии прямо сюда.

Через пять минут в проёме ворот гарнизонного плаца показалась карета с золочёными королевскими гербами. Единый вздох прошёл по толпе. «Кто?!» Готлиб резво и смело потеснил толпу и остановил карету возле нашего экипажа, наискосок. Два мощных серых близнеца стояли, подрагивая породистыми буграми мышц. Спрыгнув с сиденья, Готлиб подбежал ко мне и подал свиток с большой алой печатью. Лицо королевского прокурора сделалось нескрываемо напряжённым. Лёгкая судорога дёргала его щёку. Я сломал печать, размотал шёлковый шнур, вчитался в чистый, без единого слова лист. И вдруг вскочил и, в точности как недавно майор, с неявной угодливостью склонился возле дверцы с гербом. Дверца дрогнула и открылась. Новый вздох прогудел в толпе. Блистая жемчугом по всему платью, в проёме кареты показалась стройная женщина в жемчужной же маске. Я сорвал с себя длинный плащ и метнул его на землю перед ступенькой кареты. Женщина ступила, опираясь на мою руку, прошла и села на покинутый мною трон. И ещё раз прогудела толпа: с груди моей, не прикрытой более плащом, ударила блеском алмазов звезда.

Да, рассчитано точно. Торопливо подошёл ко мне прокурор и, издалека поклонившись, неуверенно произнёс:

– Прошу меня простить, что я, не будучи представленным… Осмелился поприветствовать вас… Но, кажется, мы встречались в Лондоне, при Дворе?

Я видел, что Дюк подступил ближе и внимательно слушает.

– А, это ты! – со снисходительной улыбкой шагнул я к прокурору. – Георг, кстати, о тебе спрашивает!

И, приоткрыв перед собой пустой лист, экспромтно процитировал из него: «Интересно, как чувствует себя наш неудачник, у которого даже немую из Эксетера не получилось повесить…»

– Она сбежала тогда! – отчаянно взмахнул руками прокурор. – Не моя неудача!

– Ну, – покровительственно посмотрел я на него, – начинай. Леди едва не опоздала, но теперь она прибыла и готова смотреть. Начинай.

– Ваша милость… Сию минуту! Палача не смогли доискаться, так майор Пошоттер назначает двух солдат, которые проведут исполненье.

– Что-о? – вытаращил я на него глаза. – Подожди-ка, дружок…

Быстро шагнул к даме, тихо спросил её:

– Как ты, Симония? В обморок не упадёшь?

– Не упаду, – отрицательно качнув маской, ответила Симония. – Но мне страшно.

– Да чего тебе бояться. Готлиб-то здесь.

Потом быстро повернулся, подошёл к прокурору и, не сдерживая голоса, заявил:

– В чьей тупой голове родилась эта мысль?! Провести казнь с нарушением протокола?! Чтобы при дворе выслушивали рассказ о казни без палача?! Быстро. Исправляй положение. Солдат отставить.

Прокурор в полной растерянности отошёл к Дюку. Тот что-то сказал и влез в экипаж. Через пять минут в ворота плаца пролетел всадник.

– Сию минуту магистрат назначит нового палача, – доложил мне прокурор.

– Ладно, сказал я ему. – Ты Пошоттера позови.

Он, поклонившись, быстро зашагал к казармам. Я кивнул Готлибу, и он, побывав в недрах кареты, достал круглый столик, – добротный, лакированный, красный, потом дорожный сундук, и отнёс их к Симонии. Установив столик перед ней, Готлиб раскрыл сундук и загрузил столешницу золотой (!!) посудой. Поставил несколько бутылок самого старого, какое только смогли отыскать, самого дорогого вина. На поднос с Кетцалькоатлем положил хлеб, сыр, поставил судок с маслинами. Откупорил бутылки. И, ещё раз побывав в недрах кареты, изъял из них накрытый плотным гобеленом котёл. Одной рукой взяв осторожно котёл, второй достал треногу и принёс их к столу.

В эту минуту подошли начальник гарнизона, – майор, и прокурор.

– Без церемоний! – вскинул я руку в дорожной перчатке. (Отчётливо увидел, как цветной блеск алмазов звезды метнул по лицам подошедших плотную блескучую россыпь.) – Не нужно представляться. Скажу одно: при Дворе старого вояку Пошоттера знают.

Майор от удовольствия побагровел, заморгал глазками. А Готлиб, сняв с котла гобелен, сказал со значением:

– Пр-рошу!

И достал из котла укреплённый над раскалёнными углями букан с массивными шипящими стейками. Оглушающий аромат хорошо пропечённого мяса ударил над плацем. В толпе оживлённо заговорили. Готлиб разлил вино в серебряные с кружки. Нарезал сыр. С лязгом вывалил на золотой лоток серебряные ножи и вилки.

– Прошу прощения, сэр, – сказал мне прокурор. – У нас здесь присутствует ещё одно высокопоставленное лицо из Лондона. Не заинтересует ли вас его общество?

– Пригласи, – коротко сказал я.

«Примкнуть и возглавить».

И, когда Дюк подошёл, подал ему уже налитое вино, повторив удачную фразу:

– Мы сегодня без церемоний.

Он, кивнув, принял. Не без удивления посмотрел на золото. Взял поданный мной на вилке аккуратно отрезанный кусок мяса и, вдохнув аромат, приподнял брови.

– Индийские специи, – пояснил я ему, – этого года.

После этого мы все обернулись к маске. Симония подняла тонкую руку и отпила из мерцающего искрами бокала глоток вина. Тогда выпили все мы, и Пошоттер изумлённо простонал:

– Во-от это вино!

– Испания, – пояснил я ему. – Двадцатилетнее.

Изысканным жестом, обращённым к вниманию дамы, я указал на сыр, на маслины. Дама едва уловимо качнула отрицательно головой. И тогда я, Пошоттер, прокурор, Дюк взялись за ножи. И я, как недавно маленький Брюс, сделал открытие: даже у самой вкусной еды совершенно нет вкуса, если она поглощается при внутренней приготовленности к убийству.

Одолели по изрядному куску. Разлили в кружки ещё пару бутылок. Пошоттер выпил, тихо урча. Я склонился к Симонии, шепнул ей:

– Какой молодец Готлиб у нас, правда?

Она кивнула. Тогда я взял на вилку самый большой кусок мяса, до верха налил вином кружку и, подняв это в руках, спросил у Пошоттера:

– Можно?

И кивнул в сторону эшафота.

Майор быстро взглянул на Дюка. Тот согласно прикрыл глаза.

– Никаких препятствий! – объявил майор. – Пусть будет эта… Гуманность.

И я, неся перед собой «последнюю трапезу», пошёл сквозь расступающуюся торопливо толпу. Дойдя до помоста, аккуратно перешагнул сломанную ступеньку и подошёл к Бэнсону.

– Здравствуй, Бэн.

– Здравствуй, Том.

– Когда-то я сказал, что, если попадусь, хочу быть уверенным, что ты меня вытащишь. Получилось наоборот!

Мы улыбнулись.

– Ты всё знаешь про верёвку и стену?

– Да, ночью мне подробно всё рассказали. Кто ты – Дюк знает?

– Перебьётся, – ухмыльнулся я и крикнул стоящему поодаль младшему офицеру: – Развяжите руки!

Пошоттер, подходя к помосту, повелевающее махнул рукой. Руки Бэнсону развязали, унесли верёвки.

– Ешь медленно, – быстро, приоглядываясь на приближающегося Пошоттера, сказал я. – Чтобы не было повода снова связать рук.

– Когда? – уже шёпотом спросил Бэнсон.

– Скоро. Люди пробираются на вершину стены. Я тяну время.

Притопал Пошоттер. Спросил:

– Последнее слово скажешь сейчас?

– Сейчас, – кивнул бритой головой Бэнсон. И, протянув вперёд кружку, зычно произнёс знаменитую фразу римских гладиаторов: – Добрый народ доброго города! Идущий на смерть приветствует тебя.

Плац разразился одобрительными криками.

– Ну где же палач? – спросил я у Пошоттера.

– Гонца послал самого быстрого, ваша милость! Ждём… А вот и он!

В ворота въезжали двое: гонец Пошоттера и новоназначенный магистратский палач.

Мы вернулись к каретам. Мясо было съедено. Вино ещё оставалось, но уже немного, немного! «Где же Робин?! Сколько я ещё смогу сдерживать бег событий?»

Да сколько удастся. Потом пусть своё слово говорят сталь и порох.

Добыв из своего экипажа плоский ящик для дуэльных пистолетов, я поднёс его к столу.

– Нет, нет! – захохотал заметно опьяневший прокурор. – Его присуждено повесить, а не застрелить!

– Тут не то, – улыбнулся я ему и открыл ящик.

– Ба-а, это же… – протянул Дюк.

– Прошу пробовать, – радушно предложил я, и все взяли по сигаре.

Готлиб достал из котла горку раскалённых углей и мы закурили. Небывалого вкуса дым потёк по плацу. Да, сегодня народу на кухнях будет что рассказать.

Прибежал посыльный, доложил Пошоттеру:

– Всё готово.

– Пусть ждут, – икнув, ответил майор. – Не видишь, что курим?

И я, взяв у Готлиба сундук с уложенной в него золотой посудой, отнёс его в свою карету. Открыл дверцу, поставил внутрь.

– Робина нет, – шепнул быстро. – А палачу сейчас дадут отмашку. Смотрите на меня. Я спеленаю Дюка и втащу его в карету. К нему на выручку бросятся охранники, их бейте. В крайнем случае мы Бэнсона на Дюка сменяем.

Мне ответили:

– Цель ясна. Мы готовы.

Закрывая дверцу, я непроизвольно уронил взгляд на сложенные штабелем пятьдесят заряженных пистолетов. Почувствовал колкий, бегущий по коже озноб. «Началось».

Вернулся к стоящим возле столика. Запустил густой, сильный клуб дыма. Посмотрел на Дюка, как мне чудилось, отстранённо, но он от моего взгляда вздрогнул! И в эту секунду послышался звук кавалерийской трубы.

Мы повернули головы к воротам.

– Алле хагель! – негромко сказал Готлиб. – Да здравствует его величество король.

– В каком смысле? – спросил пьяненький прокурор.

В ворота внеслись четверо всадников. Один в форме королевской егерской почты. Двое в форме офицеров кавалерии. И один в такой родной, привычно-знакомой форме Робертсона.

– Радуйся, – сказал я прокурору. – Сегодня ты триумфатор.

– В каком смысле?

– Сейчас узнаешь. Идём.

И мы поспешили пробраться к помосту.

– Кто из присутствующих здесь – прокурор? – спросил почтальон.

– Непременно, – ответил прокурор и, покачнувшись, шагнул.

– Приказано огласить вслух, – сообщил ему егерь и подал свиток с небольшой алой печатью.

Прокурор снял печать, развернул послание. И, в гробовой тишине, выхватывая фразы, стал громко читать:

– Английскому моряку!.. Бэну Бэнсону!.. Объявляется полное прощение за всё сделанное им!.. Утверждается полная свобода воли и действий!.. Король Георг Третий…

Словно пушечный выстрел ударил над плацем крик шалый и яростный. Толпа визжала, орала, качалась в давке.

– Готлиб! – нашёл я его взглядом. – Портфунт с серебром с тобой?

– Здесь!

– Давай!

И, выхватив у него тяжёлый портфунт, я вскочил на несработавший эшафот. Растянув шнур, схватил измазанную мясным жиром руку Бэнсона и насыпал в неё холм из шиллингов.

– Бросай! – сказал я ему.

– Куда? – не понял он.

– Они пришли посмотреть на смерть, а смерти нет. От чего они теперь орут? От радости или разочарованья? Не будем гадать, пусть орут только от радости. Бросай!

И Бэнсон, широко размахнувшись, облил толпу серебряным коротким дождём. В первый раз мало кто понял, но, когда я вновь наполнил ему пригоршню, все дружно, пытаясь поймать блескучего мотылька, вскинули руки вверх. Настоящее, полновесное серебро летело к воющей от восторга толпе, и я видел, что некоторые солдаты едва сдерживают себя, чтобы не наклониться и не поднять монеты, катящиеся к их ногам.

– Ещё по кружечке выпьем? – доверительно сказал я прокурору. – За твой триумф.

– А это триумф?

– А ты не слышишь?

Мы не прошли бы сквозь воющую толпу, если бы Бэнсон не воспользовался приёмом, отлично сработавшим у него в индийской таверне, где Стоун набирал моряков. Швыряя монеты влево и вправо, он заставлял людей бросаться туда, освобождая таким образом нам коридор (только в Мадрасе он оперировал не монетами, а бочонком с вином).

Дошли до карет. Я вытянул из руки прокурора лист с помилованием. Сказал:

– Не только немую из Эксетера. Но и ораторствующего из Плимута. Будь здоров.

Бэнсон и я сели к Симонии. Если даже предположить нечеловеческие отчаяние и ярость – Дюк в королевскую карету стрелять не прикажет.

Круто заворачивая лошадей, выехали, выехали, выехали из казарм!

Скачку врубили бешеную. Спустя неполные десять минут были во дворе дома Сиденгама. Все вышли из карет. Я шагнул к Бэнсону, крепко обнял.

– Всё. Теперь Алис будет рада!

– Как они?

– Да скоро Алис и Томик сами тебе всё расскажут.

– Он уже говорит?!

– Да, немного.

Через час собрались все.

– Никто не гнался, – сообщил Робин. – Так что твой горох не понадобился.

– Мой горох? – не понимая, переспросил Бэнсон.

И Робин, глядя ему прямо в глаза, протянул сундучок. Бэнсон прижал его к груди, раскрыл.

– Привет, – сказал он в квадратное деревянное чрево.

И, достав, показал мне синеватого железного паука с четырьмя острыми ножками-шипами.

– Как всё хорошо. Кузнец просил вернуть после использования, чтобы в подковы перековать.

– Теперь вернёшь.

– Слушай, Том, – сказал он, закрывая сундучок. – Я сокровища Люпуса отыскал. Теперь нужно как можно скорей привезти в «Девять звёзд» кого-то из Серых братьев.

Глава 7

Золотая река

Азарт удачи пьянил. Он требовал, не останавливаясь, мчать судьбу свою дальше: в монастырь «Девять звёзд», таинственный и ужасный. Но наши кареты и кони теперь слишком хорошо знакомы жителям города. Так что новый поход – только ночью, между волком и собакой.

Я спросил Ярослава – есть ли у него и его людей возможность задержаться в Англии ещё дней на десять, и он заверил, что пробудут здесь, сколько потребуется.

Стэнтока, который на время спасения Бэнсона оставался «держать» дом, я от этой обязанности освободил и отправил забрать у родственников его семью.

«Манера жить»

Джек, сосредоточенно оттопырив нижнюю губу, набрал в карман денег и отправился в город. Вместе с ним пошёл Ярослав. Это было понятно: приехать в Плимут и не повидать Плимута – по отношению к судьбе в известной степени расточительно.

Почти сразу после их ухода появился Робин и его люди.

Робин поискал глазами Джека. Я сообщил, где он. Тогда Робин подошёл ко мне и сказал:

– Успели вовремя. Мы были уже на стене, когда королевский егерь привёз письмо. Я не стал бежать к вам, чтобы сообщить обстановку, поскольку пробегать пришлось бы мимо бочонка с порохом, который уже приготовили к взрыву. Вот так и решили – начать без вашей команды, подчиняясь прихоти обстановки.

– Но как поднялись на стену? Пошоттер ведь наверняка караул выставил?

– Именно так. Но, если караул не поддерживается стрелками в засаде – он ничтожен. Как раз караул менялся, пришлось ждать, когда старая смена утопает. Потом действовали примитивно. Положили караульных, связали. Ввезли в цейхгауз. Наши двое переоделись и встали с мушкетами у ворот. Остальные положили интенданта с помощником, связали. Всё. Стена наша.

– Молодцы! – горячо-одобрительно сказал я и крепко пожал ему руку. – Я восхищаюсь вашей работой. К слову сказать, я с высшим уважением относился к вам и прежде, слушая рассказ Бэнсона о том, что происходило в войне невидимок. Но тогда я восхищался врагами.

– Да, – сказал Робин. – Теперь мы не враги. Но даже не друзья, а больше, чем друзья. Мы все дали слово совершенным образом подчиняться Джеку, а в нашей работе данное кому-нибудь слово – это непреодолимая сила. Ну а если Джек – ваш, как оказалось, порученец, то наши силы, опыт, и сами жизни наши – в полной власти бристольского барона Тома Шервуда.

Он поклонился, и я поклонился в ответ.

Тогда Робин подошёл к Бэнсону и поздравил его со счастливым спасением. Бэнсон с достоинством поблагодарил. Робин повёл его и Робертсона в мыльную комнату. Симония, в роскошном жемчужном платье, но уже без маски, принялась за законные свои женские хлопоты, а именно – готовить застолье. Четверо русских завладели топором и вёдрами, и через минуту во дворе зазвенела колодезная цепь и затявкал топор. Заплясал огонь над хорошо высохшими дровами. Появились перед Симонией вёдра с водой, и она стала отмывать стол. Готлиб отмыл от углей мощный железный котёл и установил его во дворе, подготовив для супа. Робин сказал своим людям развязать палача, как следует его напоить и, насыпав в карман денег, отвести к магистрату. Ну а я подошёл к стоящему в углу низкому, мягко-бугристому, с потёртой кожей креслу, с наивозможным уютом устроился в нём и большими глотками стал пить сладчайшее, терпкое счастье.

Вернулись Джек и Ярослав. Притащили три тяжеленные корзины. Стол из дома был вынесен во двор, там было отличное место, – как раз между домом и сараем, в котором в данный момент, общаясь, звучно похрапывали лошади, – а также между карет, выставленных так, чтобы визуально отсечь место застолья и от ворот, и от огорода.

В двух принесённых корзинах был провиант, а в одной – английские покупки Ярослава; большая стопка красных, глубоких, хорошо глазурованных мисок; и купленная Джеком одежда. Милое и скромное домашнее платье для Симонии. Просторное новенькое матросское бельё и парусных размеров штаны и куртка – для Бэнсона. Полный комплект одежды для Робертсона, даже шляпа.

– Кроме платья для Симонии, кажется, всё лишнее, – заметил рассудительный Готлиб. – Я взял с собой из Бристоля наши военные мундиры, в которых мы визитировали сэра Коривля – и свой, и Бэнсона, и Робертсона.

– Хорошо, – кивнул я ему. – Но пусть пока будут в партикулярном. Очень уж резкую неприязнь вызывает сейчас алый цвет.

– А маскировка? – приподнял бровь Готлиб.

– В дороге – да, – кивнул я ему. – Но за столом…

– Понятно.

Он справился, удалён ли из подвала палач, и сопроводил Симонию во второй дом переодеться.

Мы вынесли во двор, какие нашли в домах, стулья. Выставили вдоль одной стороны стола. Робин принёс два бочонка, поставил их на отдалении друг от друга и, положив длинную и широкую доску из сарая, соорудил таким манером скамью.

– Что в бочонках? – поинтересовался я, заметив, что бочонки запечатаны, но легковесны.

– Порох, – равнодушно сказал Робин.

– А-хха, – протянул я, зябко вздрогнув. – Понятно.

Действительно, что же там ещё могло быть. Уж, разумеется, не сардины.

Вернулись Готлиб и Симония. Все взгляды мгновенно, непроизвольно притянулись к тихой красоте юной девушки. Как она мила была в простом сером, с розовой прошвой платье, в белоснежном фартучке и столь же белом чепце.

– Дом, – вполголоса сказал Робин. – Уют. Единственное, чего просит душа, и чего не может быть при нашей работе.

– Как знать, – так же вполголоса откликнулся я. – Придёт к тебе внезапно любовь. Вот как к Готлибу с Симонией. И заведёшь дом, уют, друзей-соседей.

Симония, улыбнувшись на мои слова, насыпала на чисто вымытый стол холм муки и, набив в него яиц, принялась быстро, волшебно-умело замешивать тесто.

– Любовь у меня была, – угрюмо продолжил разговор Робин. – Точнее сказать, и сейчас есть. Но я от неё отказался.

Я удивлённо на него посмотрел.

– Мы ещё в цирке полюбили друг друга, я и Анна. Старались заработать денег на собственное хозяйство. Но я был очень ловок и очень силён среди прочих гимнастов. Это увидел однажды пришедший на представление Вайер. И сманил меня этой жгучей, этой манящей, этой предельно мужской работой.

– И она… Анна… Вышла замуж за другого?

– О нет! Хотя я сильно просил её об этом! Но она ответила, что дождётся одного из двух: или меня, или смерти. Работает белошвейкой, комнатку снимает у хороших хозяев. А я пятнадцать лет уже люблю её одну, и несколько раз почти решался взять отставку у Вайера и прийти к ней. Так меня к ней тянуло, так тянуло…

– И – что?

– И – выдержал. Остался с бойцами.

– Где же она сейчас?

– Здесь. В Плимуте.

– Сколько тебе сейчас лет? – спросил я, немного подумав.

– Тридцать три, – ответил он, подтверждая кивком.

– А Анне?

– Тридцать.

– Скажи, Робин. Вот ты служил Вайеру. Теперь, кажется, будешь служить мне или Джеку. Но если у тебя есть выбор – Богу служить или человеку, как ты можешь выбирать человека?!

– А как я могу служить Богу? – непонимающе уставился на меня Робин.

– Очень просто, брат. Любовь – это Бог.

И, взглянув на вышедшего из дома своего порученца, громко сказал:

– Джек!

Он быстро приблизился.

– Деньги с тобой?

Он немедленно вынул портфунт. Я взял полную, сколько поместилось, горсть монет и протянул их Робину. Он машинально подставил ладонь, и я перезвенел золото в неё.

– Сейчас, в эту минуту. Иди к Анне. Если у неё есть долги – заплати. Возьми её и приведи сюда. Как будущую жену. Это приказ.

– Вы… Увольняете меня со службы?

– Напротив. Я намерен поручить тебе такую службу, в которой жена жизненно необходима. Ступай.

– Но… – Остановился он, быстро шагнув. – …Это слишком много! – и приподнял руку с монетами. – На это если не половину города, то уж небольшую улицу можно купить, точно. Слишком много!

– Свадебный подарок от меня. Да ступай же!

Робин на ходу ссыпал монеты в карман, обогнул карету и за ней, невидимый, тихо стукнул створкой ворот.

– В точности как с Анной-Луизой, – донёсся до меня такой знакомый, такой родной голос.

Бэнсон стоял в проёме двери и улыбался. Раскрасневшийся от горячей воды. В новой, мешком на нём сидящей одежде. Пулевой шрам на его щеке взялся симпатичными, какими-то детскими лучиками.

– А чем Робин хуже Луиса? – радостно сказал я ему.

Мы прошли мимо стульев и устроились на скамье, – я, Ярослав, Бэнсон, Джек, Робинсон. Но Джек быстро переставил один стул, поклоном указал мне на него, и я сел, отдаваясь традиции, в торце стола.

– В бочонках – порох, – на всякий случай сообщил я.

– Это славно, – нервно хохотнул Джек. – На чём же ещё сидеть джентльмену удачи, как не на порохе?!

– Порох – как верный пёс, – сказал Ярослав. – Если он чужой – представляет опасность. Если твой – то привносит в обстоятельства жизни уверенность и надёжность.

Тихо и мирно расположились мы, рассеянно наблюдая, как изящные, тонкие, и в то же время крепкие, приученные к труду руки Симонии, обтянутые, как бальными перчатками, белой мукой, лепят клёцки. Рассеянно посматривали на огонь, разложенный Готлибом под котлом, на стэйки, промазанные перцем и солью и приготовляемые к выкладыванию на букан, на русских матросов и бойцов Джека, занимающихся дровами, водой, мыльными комнатами, наблюдением за окрестностями, переноской в подземелье оружия, лошадьми…

– Как же удалось получить такой мощный документ? – спросил я у Робинсона.

– Я вместе с Давидом был на приёме у короля, – кивнув, принялся рассказывать Робинсон. – Только мало что помню – так был оглушён осознанием этого невероятного факта. Тяжесть властной торжественности – словно каменная плита придавила и не давала дышать. В словах это выразить невозможно. Я даже не помню лица Георга. А помню только гулкий под высоченными потолками голос Давида. Давид вызнал, что при дворе известен случай с кошмарным убийством в Плимуте некоего горбуна Крэка, в каретах которого следствие насчитало более полусотни отверстий от пуль. Более полусотни! И Давид преподнёс дело так, что местные власти в Плимуте «назначили» виновником этого убийства всего лишь одного человека, Бэна Бэнсона. Который массивностью фигуры и чудовищной силой мог быть, точно, сопряжён с каким угодно убийством, но никак не мог один сделать то, что совершил, несомненно, разбойный отряд из как минимум двадцати пяти человек. И кроме: фактически он только что вернулся из плавания по южным морям, где сделал удивительную находку – скопление раковин с чёрным жемчугом. И, уже после ареста, сумел передать этот редчайший и драгоценнейший жемчуг тому, кому и вёз в подарок: своему королю. Так что помилование было подписано в тот же день.

– А что Давид? – спросил я его.

– Ему пришлось тяжко, – мотнул длинными волосами Робертсон. – Старый человек, привыкший спать на мягких перинах, выдержал скачку в седле до самого Лондона. Можете себе представить, во что превратились его ноги? До мяса кожу себе стёр. Но до самого получения документа скрипел зубами, ходил, цепляясь рукою за стены, и держался, держался! А уже после того, как заплатил офицерам кавалерии и королевскому почтальону за скорость, упал в кровать и пригласил лекаря.

– И тем самым, – задумчиво проговорил я, – перед судьбой за спасенье детей полностью со мной рассчитался.

– И теперь в долгу у него я, – кивнул массивной головой Бэнсон.

– Бэн. Милый Бэн. Теперь-то ты приедешь к Алис и сыну?

Он тяжело посмотрел на меня. Вздохнул.

– Только после того, как закончу с Дюком и его приятелями, собирателями голов.

– Но теперь я могу рассказать ей о твоих обстоятельствах? После приезда Джека всем в «Шервуде» известно о том, что ты жив!

– Что ж, выбора нет. Расскажи.

И здесь мне пришлось встать из-за стола.

Тихо стукнула створка ворот, и из-за кареты вышли Робин и с ним взволнованная до бледности женщина.

– Вот мой новый господин, – сказал женщине Робин, – барон Шервуд.

Женщина присела в реверансе. Я поклонился. Она выпрямилась и, заметно дрожа, смотрела на меня неотрывно.

– Анна, – представилась она.

– Томас, – как можно доброжелательнее ответил я ей.

– Первым его приказом мне, – негромко, отчётливо проговорил Робин, – был приказ забрать тебя из твоей наёмной комнаты и жениться…

И тут он вынужден был осечься на полуфразе, чтобы подхватить покачнувшуюся женщину, и в этот миг метнулась на помощь к нему Симония. Белыми от муки руками она подхватила руки женщины, и вместе они усадили её на стул. Готлиб бегом принёс стакан воды, и женщине дали напиться. После этого она нашла меня взглядом, и во взгляде этом была острая боль.

– Никаких шуток, – кивнул я ей. – Так случилось, что судьба вывалила в мою жизнь столько денег, что многим богатым купцам и не снилось. Однажды, беззаботно ныряя в тёплую воду лагуны, я собрал почти полный ларец чёрного жемчуга. И всего лишь за одну горстку этого жемчуга я купил в Индии огромный корабль. Потом этот корабль захватили пираты, а когда я его вернул, то нашёл в каюте сундук с золотом из старого пиратского клада. И из последнего плавания привёз столько высокоценимых товаров, что золото льётся и льётся ко мне – упрямой, звонкой рекой. И вот по мере сил я это золото трачу. Трачу на то, чтобы всё живое вокруг меня ещё больше исполнилось силы жизни. Анне-Луизе, влюблённой в неравного её роду чилийца Луиса, я помог убедить её упрямого отца и выйти замуж за любимого человека. Теперь у них маленький сын, Эдвин. Вот этому добродушному громиле по имени Бэнсон я помог убедить его любимую Алис создать семью, – на диком острове, где никак не могло быть священника. Теперь у них маленький сын, Томик. Вот этот человек, подавший вам воду – Готлиб, мой преданный и надёжный матрос. Он с детским отчаянием однажды открылся мне, что полюбил вот эту милую девушку, её имя Симония. И, если она согласиться однажды выйти за него замуж, – я предоставлю им полной чашей всё, что требуется для собственного маленького хозяйства, – дом, землю, коров, лошадей, деньги. Пусть рождают детишек, чтобы земля наполнялась их волшебными колокольчиками, их ангельскими голосками. У меня самого моя любимая жена Эвелин ждёт ребёнка, и в конце декабря, кажется, я сам стану отцом.

Бэнсон с хлынувшей на его лицо радостью взглянул на меня, я с утвердительной улыбкой кивнул ему и продолжил:

– Стремительность обстоятельств моей жизни не позволяет мне долго раздумывать. И вот, когда Робин с откровенной грустью смотрел на кухонные хлопоты Симонии, он, отвечая на мой интерес, открыл мне тайну вашего, Анна, терпения и любви. Никакой странности не может быть в том, что я, пользуясь моей новой властью, приказал Робину соединить ваши жизни, для радостных дней, для наивозможного счастья. Но вашей паре я, к сожалению, не смогу предоставить гнездо в «Шервуде». За пятнадцать лет служения Вайеру Робин изрядно вымазался человеческой кровью. И теперь до конца дней он будет жить в отдалённом монастыре, чтобы в отведённое настоятелем монастыря время мог молиться о ниспослании ему возможности искупления всего, что он совершил. И на этом новом пути тяжесть его нового труда должна разделить с ним любящая его женщина, чтобы вместе они заново давали жизнь тем несчастным, путь которых на этой земле оборвал своей рукой Робин. Чтобы вместе с другими, я надеюсь, семьями они переплавляли бы сам воздух тяжёлого, преступного места в воздух добрый и радостный. И вот, поскольку отведена на этот мой монолог всего лишь небольшая минута, я прямо спрашиваю у вас, Анна: согласны ли вы выйти замуж за Робина и разделить его труд в уединённом монастыре?

Бледность лица сидящей передо мной женщины стремительно замещал яркий румянец. Она встала, опёршись нетвёрдыми руками о стол. Протянула руку и шагнула к Робину, и он шагнул к ней.

– Согласна и всем сердцем желаю! – едва слышно произнесла Анна.

– Я не священник, – открыто и весело улыбнулся я, – поэтому не могу сказать «благословляю». А потому говорю просто: да будет так!

Затем, прижав руку к груди, добавил:

– И, пользуясь этой быстротекущей минутой, выражаю вам, Анна, своё высшее уважение за ваши пятнадцать лет одинокой любви и преданности этому человеку.

И поклонился. И увидел краем зрения, как встают из-за стола и так же кланяются все сидевшие за ним, а также и Готлиб, и стоящие во дворе бойцы Джека. Анна, уже без реверанса, в ответ поклонилась нам всем. И, сомкнув быстро веки, из-под которых вынеслись две бриллиантовые горошины слёз, повернулась и прижалась лицом к груди Робина. Он накрепко, как безценную драгоценность, обнял её.

– Скажите, уважаемый барон, – вдруг сказал кто-то из людей Джека. – Изменятся ли теперь условия и нашей службы?

Я повернулся к нему и сказал:

– Главным над вами остаётся ваш предводитель, мой слуга Джек. Сам он останется здесь, в Плимуте, и навсегда станет владельцем и «тенью» дома Сиденгама. – Посмотрел на Джека. Он привстал за столом и, прижав руку к груди, поклонился. – А вы, все шестеро, отправитесь в этот самый монастырь, «Девять звёзд». Там сейчас находится и охраняет его ваш могущественный бывший враг, принц Сова. Стэнток рассказал мне, что после смерти мастера Альбы, унёсшего с собой всех бывших хозяев, в монастыре сохранилась огромная сокровищница, превосходящая, по предположению, даже казну короля нашего Георга. Так что у вас до конца жизни будет тройственная работа: Охранять эту сокровищницу. Помогать будущему настоятелю во всех вопросах содействия Серым братьям. Молиться о возможности искупления своих чёрных дел.

Я посмотрел на Бэнсона и спросил:

– Достаточно ли уместно распорядился? Может, что-то вызовет возражение?

Бэнсон повёл сбоку на бок сундуком подбородка и ответил:

– Томас. Однажды в пещере Локка я сказал тебе, что отныне ты мой капитан. Так что любые твои решения – для меня безусловный приказ. Когда ты принял решение – как можно тебе возражать? А об уместности – искренне считаю, что сам ни за что бы не придумал лучшего плана.

Я благодарно кивнул. А человек, спросивший меня, заговорил снова:

– Я хочу признаться вам, уважаемый барон, в присутствии всех, с кем делил многие годы опасное ремесло. Не так давно я, по приказу Вайера, приложил руку к смерти одного молодого дворянина. Потом, опять же по приказу, я следил за его похоронами. И лицо молодой вдовы поразило меня. Я увидел, какое горе принёс женщине доброй, чистой и беззащитной. И вот перед всеми решусь открыть свою тайну. Все эти три года она носит траур, не помышляя о новом замужестве. А меня эти три года мучает совесть и непостижимая, жгучая любовь. Теперь, увидев вашу, барон, манеру жить, я решился просить у вас повеления сейчас же отправиться к этой женщине, встать перед ней на колени и всё откровеннейшим образом рассказать. И молить её разделить со мной мою судьбу, как вот Анна разделяет судьбу с Робином.

Я глубоко, прерывисто вздохнул. Спросил:

– Как твоё имя?

– Рич. Ричард.

– Ответ очевиден. Иди к ней.

И, шагнув, добавил:

– Обниму тебя, на удачу.

И обнял.

Ричард быстро ушёл.

– Вода кипит, – негромко сообщил Готлиб.

Симония, как вскинутая щелчком веточки птичка, метнула быстрый взгляд, подбежала к котлу и принялась что-то быстро в него отправлять. Анна, подняв лицо к Робину, что-то спросила. Он кивнул, взял ковш воды, помог ей вымыть руки. И уже обе женщины, негромко переговариваясь, взялись хлопотать о застолье.

Сундук с золотой посудой не открывали, а выставили на стол из корзины Ярослава новенькие глазурованные миски. Разложили приборы, нарезали закуски и хлеб. Дорогое испанское вино выставили всё, сколько было. Жареного на букане мяса каждому досталось не очень помногу, и Готлиб, нарезав и разложив его, стал жечь новые угли и готовить новые стэйки. И вот был снят с огня и поставлен возле стола на треноге котёл. Симония с Анной принялись разливать в миски суп с клёцками, и мы, успевшие заметно проголодаться, оживлённо переглянулись.

Пришла минута тишины, ожидания. Я встал и, подняв кружку с вином, сказал коротко:

– Хвала всемилостивой Воле Божьей. Бэн, с возвращением!

Все встали, со звоном сдвинули кружки.

Вино вызвало не один одобрительный возглас. И тут же неподдельное восхищение вызвал вкуснейший, с солёными клёцками суп.

Мирно жил в своих обыденных шевелениях город. Изредка проходили по улице «Золотой Лев» и деловитые, и праздные люди. И, если бы кто-то, привлечённый волшебным ароматом обеда, вскарабкался на забор и заглянул во двор, то весьма и весьма удивился бы, увидев, как в обманчивом на улице беззвучии, во дворе неприметного дома, отгороженная от прохожих высоким и крепким забором и объёмистыми коробами карет, сидит за длинным столом неожиданная масса людей.

И вот ещё прибавилось этих людей! Прошелестела колёсами и остановилась у ворот карета. Места во дворе больше не было, и карету так и оставили у ворот. Вошли Стэнток, его жена и дети – мальчик и девочка, почти в точности как у Себастьяна, лет семи и пяти.

Их представили. Мы взялись было потесниться за столом, но не пришлось. Отдавшие должное супу с клёцками пятеро бойцов Джека взяли по большому куску хлеба с не менее большими кусками окорока, покинули застолье и разошлись осмотреть территорию Сиденгама. На их места сели приехавшие, и Симония и Анна принялись их кормить.

Вернувшиеся с обхода бойцы занялись лошадьми. Выпрягли и, осторожно проведя сквозь двор, увели в огород и там, отпустив ходить по пустынным грядкам, стали поить. Накормив новоприбавленных лошадей, вернулись. Один спросил Джека:

– Может быть, есть смысл бросить по улицам паутину?

– Разумеется, – кивнул им Джек. – Бросьте.

И пятеро, привычными скупыми движениями проверив под одеждой оружие, ушли со двора.

– А что такое «бросить паутину»? – негромко спросил у меня Джек.

– Как и у тебя, – пожал я плечами, – только догадка: «отслеживать имеющие интерес происшествия».

– Пора мне, – сказал, поднимаясь из-за стола, Бэнсон.

– Куда? – тревожно спросил я.

– В порт, – ответил он, наклонив голову. – Для дела, ради которого мы со Стэнтоком и приехали в Плимут. Посетить известное мне место на предмет встречи кого-либо из Серых братьев.

– Джек, – быстро произнёс я. – Задрапируй его до непохожести на того, кого сегодня должны были повесить. Наклей усы, дай шляпу, повяжи платком щёки. Готлиб! Выведи из сарая и запряги в карету Стэнтока отдохнувших лошадей. – И, обращаясь с улыбкой к Бэнсону, добавил: – Осторожнее там ходи. Чтобы тебя не узнал добрый народ доброго города!

Золотая река

Спустя полчаса Бэнсон вышел из дома. Точнее, вывалилось из дверного проёма нелепое грузное существо. В каких-то лохмотьях, согнувшееся над суковатой клюкой. Какая-то болезнь обсыпала кожу, и красная рожа отталкивающе выпирала из грязных повязок. Поддёрнув мокрую, а оттого поникшую до плеч шляпу, существо уковыляло со двора и взгромоздилось в карету. Готлиб, устроив за поясом два заряженных пистолета, взялся было кучерствовать, но я отрицательным покачиванием головы ссадил его.

– Джек повезёт, – объявил я ему.

И, подозвав во дворе Джека, переправил за его пояс пистолеты, а огорчённому Готлибу сообщил:

– Когда-то, под гнётом безвыходности, ты мог выстрелить в живого человека. Когда в твоей жизни не было Симонии. Сейчас она есть. И я постараюсь не допустить, чтобы отец её будущих детей был убийцей. Любовь пришла, война ушла. Думай о мирном!

И Бэнсона увёз Джек.

Быстро, через час с небольшим вернулись. Вошёл Джек, с лицом ликующим, возбуждённым. (Это было понятно: одинокий плут и воришка попал вдруг в мощную мужскую компанию, и, к слову, не на последнее место). Притопал массивный человек с красной рожей, а с ним вошёл во двор некто невысокий, с капюшоном, с заведёнными в рукава кистями рук. Этот невысокий сразу подошёл ко мне и, учтиво поклонившись, сказал:

– Здравствуй, нападающий на напавших.

– Кто ты? – не без удивления спросил я его.

В ответ он качнул капюшоном. Вытянул руки из рукавов. Печально и тихо пропел колокольчик.

– Лекарь! – я стремительно шагнул и обнял его. – Серый лекарь! Ты так внезапно исчез, там, в Мадрасе, а я так мечтал в команду тебя зазвать!

– Осторожнее надо быть с мечтами, – с улыбкой в голосе ответил мне капюшон. – Они имеют свойство сбываться.

Мы снова сели за стол. Перед трапезой гость прочёл молитву:

– Очи всех на Тебя, Господи, уповают, и Ты даёшь им пищу во благовремении, отверзаешь Ты щедрую руку Твою, и всё живое наполняешь благоволением. Аминь.

И вдруг Ярослав сказал:

– Текст-то не англиканский, а церковно-славянский!

– Так, – кивнул гость. – Я московит, православный. Так и молюсь, речью английской, но на славянский манер.

– Давно ль из России?

– Почти двадцать лет.

– Но как может иностранец так долго жить за границей?

– Границы – вещь бесовская, добрые люди. Их надо затаптывать и стирать. Мы ведь не в Англии и не в России живём. Мы живём на Земле.

Бэнсон сел на тяжело скрипнувший стул.

– Можно ли теперь эту рожу смыть? Лицо стягивает.

– Сейчас сделаем, – откликнулся Джек и проворно ушагал в мезонин.

Вернулись мастера паутины.

– Всё тихо, спокойно, – сообщил Робин. – Дюк из казарм почти сразу уехал. Во всех тавернах пьют за доброту короля нашего Георга.

Лицо Робина, как и у Джека, светилось счастьем.

Были обновлены закуски и блюда, и как птички, похорошевшие перед весной, сели у дальнего края стола две парочки: Готлиб с Симонией и Робин с Анной. Подняв кружку с вином, я сказал:

– За успешный визит Ричарда к юной даме.

Ну да, ну да! Если бы створка ворот снова стукнула, и во двор вошли скорбная и прекрасная женщина в чёрном траурном платье, и алкающий пути искупления запятнанный преступлением рыцарь, и с напряжением чувств соединили бы перед нами свои судьбы – ах, какая бы была пастораль! Нет. Не вернулся во двор Ричард, и не сопроводила его молодая вдова. Так мы и выехали из двора Сиденгама без них.

Первым, с зажжёнными дорожными фонарями, вдоль и без того хорошо освещённой улицы покатил экипаж Стэнтока. Стэнток и правил, показывая дорогу к «Девяти звёздам». В экипаже находилась его семья – жена и дети. За ним встроилась одна из купленных нами «овощных» карет, мой подарок Робину с Анной, Робин же и держал вожжи. За ними мы поставили карету Симонии (разумеется, уже без гербов), в которой устроилась Симония, а Готлиб правил. И последним катил большой чёрный экипаж, в котором сидели я, Бэнсон, лекарь и Ярослав. На кучерском сиденье расположился Робертсон. В сёдлах – пять теней Вайера, – нет, теперь уже Джека, – и четверо русских. Девять всадников сопровождали солидный ночной эскорт, а всего было нас – двадцать два человека.

Проводил нас прощальным, над кромкой ворот, взглядом Джек. Слез с чурбачка перед воротами. Подошёл, погладил оставленную в его собственность вторую «овощную» карету. Вошёл в дом и крепко запер новенькую, с добротной оковкой входную дверь. Прошёл к камину, сел в такое уютное старое кресло, и стал мечтать о встрече и для себя – чтобы появилась в домике Сиденгама преданная ему женщина, – хлебнувшая нищеты, а потому горячо благодарная за изобильный достаток, не очень старая, хозяйственная, милая, и чтобы улыбчивая, и чтоб певунья, так чтобы можно было сидеть у огня камина, неторопливо и многозначительно рассказывать о своей службе тайному всесильному братству, и изумлять её, и разжигать её любовь к себе её восхищением, и чтобы оба чувствовали присутствие крепко запертой кладовой, в которой напасено провизии на год – и для себя, и для коней каретных, сундуки, бочки, посуда новая, и говорить изредка – что всё это теперь для неё, её собственность, хвалить её хозяйственность, на рынок вместе по пятницам, целовать ей ручку перед обедом, и поджимать в кресле ноги, когда она моет пол, и прикипеть к ней пожилым своим сердцем, очень и очень мало в жизни видевшим ласки, и сапоги новые купить со шпорами с позолотой.

Ах, осторожней с мечтами, мой добрый Джек, везунчик, предводитель теней, храбрый нахал, одинокий бродяга, осторожней с мечтами. Слышал же – они имеют свойство сбываться.

Проехали до окраины Плимута. Здесь ненадолго остановились: Анна перешла к Симонии, и Робин направил опустевшую карету к дому Анны, чтобы забрать сундук с накопленными ею за пятнадцатилетнюю бедность вещами. (Анна призналась потом, что у неё не было сил ещё раз увидеть дом, в котором она столько лет лила слёзы).

Так, вытянув в ровную линию горящие фонари, стояли мы, ждали в молчании. Вдруг Робертсон сверху сказал:

– Ну-у, не может быть!

Я быстро раскрыл дверцу (и все в эскорте пошевелились, тихо металл где-то звякнул) и встал на ступеньке кареты, устремив взгляд по жесту Робертсона. И увидел, что в тёмном маленьком переулке почти бегут две фигуры. Через минуту они были уже в свете наших фонарей, и я спрыгнул со ступеньки и шагнул к ним навстречу.

– Я подумала – что меня ждёт? – проговорила, задыхаясь, женщина в чёрном, до удивления юная, почти девочка. – И прежде-то, все эти три года… втайне от всех… мечтала в монастырь… Потому что – что меня ждёт?..

– Я рассказал ей, – тренированно-ровно дыша, проговорил Ричард, – кто были люди, кому я служил, и к каким людям зову сейчас.

Ничего не успел я ответить. Рядом стояли уже Симония с Анной, и Симония, схватив и крепко сжав ручки в траурных чёрных перчатках, воскликнула:

– Вы правильно сделали, милая, милая!

И, как две птички, возвращая выпавшую из гнезда, подвели юную даму к карете Симонии, и в ней вместе скрылись.

Я влез в свою карету, вытянул из-под сиденья сундук с дорожными припасами. Быстро набрал в охапку анкер с водой, три кружки, сыр, пакет сушёных фиников, длинный, запечатанный в вощёную бумагу пакет кналлеров. Отнёс это всё в карету Симонии. Постучав, передал. И ещё, вернувшись, достал бутылку вина, откупорил, чуть вдавил назад пробку и добавил к переданному.

– Благослови вас Боже, милорд, – сказал дрогнувший голосок из чёрного овала кареты.

– Просто Том, – ответил я как можно доброжелательнее. – К вашим услугам.

– А я – Элизабет…

– Доброй дороги, Элизабет!

– Благодарю, мистер Том. До свиданья!

Через минуту подъехала карета Робина и вправилась в оставленное для неё место – за каретой Стэнтока. Возницы разобрали вожжи, и кареты тронулись и покатили. Девять чёрных всадников, хорошо освещённые фонарями, ехали рядом. Счастливый, солнечный, человеческий сгусток жизни двигался сквозь ночь к далёкому монастырю-замку, – и дети, и женщины! – и я представлял, как удивится и обрадуется такой судьбе для «Девяти звёзд» принц Сова.

Стэнток, отлично затвердивший дорогу, подгадал приезд так, что мы прибыли в полдень. Прекрасная возможность освоиться и приготовиться к пребыванию на новом месте. Он проскакал верхом, когда перед нами показались башни и стены, вперёд, чтобы сообщить принцу Сове о том, кто едет, и о том, что произошло. И я широко улыбнулся, когда увидел издалека, что сообщение состоялось: над одной из труб на крыше внутренней башни поднялся столб синего дыма: Сова затопил печь.

Он и встретил нас у въезда в главные ворота, чисто выбритый, нарядно одетый, без оружия, со счастливой улыбкой. Взяв переднего коня под уздцы, повёл экипаж, а с ним и весь эскорт в глубину замка. Мы миновали несколько огромных каменных строений. В одном из них меня поразили высокие, стрельчатые окна, набранные из цветного стекла.

Перед зданием, у которого мы остановились, не было хоть какой-то площади, и кареты встали, растянувшись в линию. Путники, закостеневшие от долгого сидения, стали выбираться из экипажей, а вышедший из здания Стэнток принялся всем по очереди принца Сову представлять.

И вот мы вошли в это здание. Обширный квадрат, очень напоминающий мой каминный зал, но с более низким потолком. Десяток крепких столов с добротными дубовыми стульями. Каменный прилавок с длинной мраморной доской-столешницей отделяет пространство со стульями от прекрасно устроенной кухни. В одной из плит пылает огонь. Несколько столов составлены в один длинный, и на нём стоит откупоренный бочонок и круг из изящных, с поддонцами на манер рюмок, покрытых красной глазурью глиняных кружек. Все приехавшие прошли и сели за этим столом, и Сова стал наливать и раздавать ягодную воду из бочонка.

– Решение принял наскоро, – сообщил он, не прерывая своего занятия, – но, кажется, лучшего жилого места здесь нет. Во-первых, кухня. Во-вторых, обширная кладовая. Всё испортившееся за полтора года я уничтожил, и оставшимся провиантом можно смело пользоваться. А в третьих – отличные жилые помещения для бывших поваров и слуг, за стеной, в этом же здании, многокомнатные, человек на тридцать-сорок. Обставленные, кстати сказать, почти роскошно. В комнате кастеляна есть огромный запас постельного белья, на выбор – шёлк, лён, хлопок.

И, дав всем напиться с дороги, он сделал приглашающий жест:

– Теперь покажу дамам комнаты, чтобы выбрали каждая для себя, и ту, где можно будет устроить детскую.

Они ушли. А все оставшиеся мужчины, оборвав разговоры, стали смотреть на меня. Всматриваясь в быстрый бег собственных мыслей я чуть прищурил глаза, секунду подумал и объявил:

– Робертсон, Готлиб. Отгоните экипажи в каретный цейхгауз. Затем выпрягайте лошадей и ведите в конюшню. Бэнсон и матросы Ярослава. Отправляйтесь в комнату кастеляна и несите сюда всё, что необходимо для обустройства спален. Стэнток, помоги жене выбрать для вашей семьи апартаменты. Бойцы Джека. Бросьте на монастырь паутину.

Все разошлись. Сова, вышедший из дальних дверей кухни, застал в обеденной зале лишь меня, лекаря и Ярослава. Он быстро подошёл к лекарю, и они обнялись.

– Рад видеть тебя, Иван, – сказал со счастливой улыбкой Сова.

– И я рад, что ты до сих пор жив, – так же улыбаясь, ответил человек, не признающий границ.

– Времени потрачено много, – сказал после этого принц Сова. – Так что, пользуясь удобной минутой, пойдём решим одно важное дело.

Последовав за ним, мы вышли из здания кухни. Пройдя несколько переулков, подошли к небольшой двери, целиком откованной из железа. Сова добыл из кармана ключ и отпер замок. Без скрипа, с тихим шелестом хорошо смазанных петель отворил тяжёлую створку. И мы увидели в пяти одинаковых ящиках столько золота, что я глазам своим не поверил. А Сова, кивнув на солнечно светящиеся груды, рассудительно произнёс:

– Поскольку Бог именно тебя, Иван, первым из Серых братьев привёл в это место, так что тебе и быть теперь настоятелем обновляемого монастыря. И тебе решать, что с этим сокровищем делать.

Серый лекарь кивнул и сказал, немного подумав:

– Золото это порченое. Когда-то его сканили и филигранили[6] хорошие мастера.

Потом благородные женщины носили эти изделия на себе, увеличивая тем самым красоту мира. Потом, когда люди Люпуса творили грабёж, они облили это золото кровью и смертью. Вот потому оно порченое. И что же нам остаётся сделать, как не очистить его!

– Каким образом? – заинтересованно спросил принц Сова.

– Один ящик заберёт с собой Ярослав. – (Ярослав тут же удивлённо посмотрел на него, потом на меня.) – Откроет ювелирную лавку в Москве и станет им торговать. Бояре станут покупать это золото своим жёнам и дочерям, и они вновь станут увеличивать красоту мира. Деньги, заплаченные за изделия, будут честные деньги, поскольку между продавцом и покупателем произойдёт добросогласный обмен. Так же и золото в минуту такого обмена станет честным. Потом вырученные деньги, за вычетом на содержание лавки и вознагражденье за время и труд, Ярослав вернёт сюда, в казну «Девяти звёзд». А мы посильно употребим его на доброе дело.

– Но… Я никогда не был даже знаком с ювелирной торговлей! – негромко проговорил Ярослав.

– Бог поможет, – уверенно кивнул Иван и продолжил: – Четыре ящика возьмёт Том. У него хорошие корабли. И он откроет ювелирные лавки в Любеке, Бремене, а также на юге, где ценят золотые изделия, – у турок, арабов. Для тех же целей, что и Ярослав.

– Не в Испании и не во Франции, враждебных нам, – не скрывая непонимания сказал я, – это хорошо. Но почему не в Англии?

– Большую часть капитаны Люпуса награбили именно здесь. Что, если муж, потерявший супругу, вдруг опознает пропавшее вместе с ней украшение?

– Да, – согласно кивнул ему я. – Об этом я не подумал.

Мы вышли, принц Сова запер дверь и передал ключ Ивану.

Вернувшись в кухонный зал, мы нашли его исполненным жизни. Пахло водой и мокрым деревом: у самого входа стояли несколько дубовых вёдер со свежей, из колодца, водой. Тёк аромат жареного лука и кислого молока, замешанного с рубленой зеленью. Возле плиты и мраморной полки хлопотали Симония, Анна и Элизабет. Мне сразу бросились в глаза необычайно красивые, аристократически-изящные руки Элизабет, с которых она удалила траурные перчатки.

За одним из столов сидел Ричард. Когда мы вошли, он встал, демонстрируя готовность сообщить новости. Мы подошли, и он доложил:

– В одном из дальних помещений находится один человек. За хорошо запертой решёткой.

– Это Филипп, – сказал принц Сова. – Пассажир до Эрмшира.

– Тот самый? – спросил Иван.

Принц кивнул.

В этот момент в кухонный зал вошли Бэнсон и нагруженные стопками простыней, одеял, подушек матросы Ярослава. Из дальней двери вышли Стэнток с женой. Матросы отправились в жилые комнаты. А мы все, не сговариваясь, подобрались поближе к мраморной доске, за которой так мирно, уютно текла предобеденная работа, и продолжили разговор.

Сова сказал Ричарду:

– Хорошо, что вас шестеро. Людей теперь хватит. Нужно установить два круглосуточных караула: у въездных ворот, несомненно, и в этой самой подземной тюрьме.

– Круглосуточный караул ради одного человека? Он так опасен?

– Не одного, – пояснил ему Сова. – Пассажиров там скоро прибавится.

Он посмотрел на Бэнсона, и тот упрямо кивнул. Подтвердил негромко и твёрдо:

– Сюртук, Гольцвинхауэр, Дюк, Соколов, Дудочник, – все собиратели черепов скоро будут сидеть рядом с Филиппом. Все, какими бы важными лордами они не оказались.

Симония, Анна и Элизабет приостановили на минуту работу и встали поближе, безсловно участвуя в разговоре. Присоединилась к ним и жена Стэнтока, а Стэнток подошёл к нам. И я ему сказал:

– У вас есть выбор. Можете остаться здесь, станешь командиром кордгардии «Девяти звёзд». Можете поехать со мной в «Шервуд», там жизнь более мирная, к тому же там живёт весёлая и дружная компания детей.

Он молча взглянул на жену, и она вместо него сообщила:

– Мы уже советовались. Очевидно, что в вашем, мистер Том, мирном замке нам было бы и милей и уютней. Но здесь кроме моего мужа нет больше обученных офицеров, и ещё – я единственная опытная женщина, извините за такую подробность. Жизнь течёт, и когда Анне и Элизабет придёт срок рожать своих детей – кто тогда будет рядом с ними? Да, жизнь в отдалённом монастыре – нелёгкое служение, но мы с мужем выбираем его.

Я с уважением поклонился.

Звонко лязгнула о мрамор поварская ложка. Мы разом взглянули туда. Элизабет, тоненькая аристократка, бледная от волнения, торопливо подобрав выпавшую из её руки ложку и, откладывая её на деревянную доску, с сильным напряжением в голосе спросила меня:

– Как быть мне, мистер Том? Не разрешите ли вы и мою судьбу в приказном виде, как судьбу Анны и Робина? Ричард, причастный к убийству моего мужа, поклялся в безусловном служении мне. И в своей странной, непонятной для меня любви. Не от него ли мне предстоит родить детей? Что тогда? Снять ли мне траур?

Я не нашёл сразу, что ей ответить. Посмотрел на Ричарда (он побледнел), на Сову, Бэнсона, на Ивана. Иван сказал тихо:

– Это трудный вопрос. Но, раз он задан, надо решать, Томас.

Я снял треуголку, медленно опустил её на полированную поверхность мраморной полки. С силой потёр затылок. И объявил:

– Траур снять. Замуж за Ричарда… не выходить. Служение его вам, как кровного должника, принять совершенно без всяких с вашей стороны обязательств. И только если Богу угодно будет послать вам, Элизабет, ответную любовь к Ричарду, или любовь к кому-то другому здесь – выходите за того замуж с сердцем лёгким и радостным. Ваши именитые и богатые предки, много поколений выбирая в жёны самых красивых в своём окружении женщин, накопили в своём потомстве высокую женскую красоту, которую мы все сейчас видим в вашем лице. И вашим служением Создателю нашему было бы продление этого волшебного лучика в ваших будущих детях. И ради ниспослания вам такого счастья молитесь об этом и утром, и вечером.

– Прекрасное решение! – вдруг горячо воскликнул новый настоятель монастыря. – Охотно поддерживаю его.

Элизабет, отделённая от меня мрамором, слегка присела, склонив голову, заливаясь румянцем. Потом, выпрямившись, взглянула, блеснув слезой, в сторону Симонии. Симония приблизилась и обняла её.

Вошли в этот миг Готлиб и Робертсон.

– Лошади все устроены, – доложил Робертсон, а Готлиб машинально прошёл к плитам, и Симония, как пружинкой притянутая, подошла к нему.

– Робина и Анну обвенчаю уже завтра, – сказал, глядя на них из-под капюшона, Иван. – Сегодня день истрачу на то, чтобы найти и освятить помещение для часовни. Если пожелаете, вас обвенчаю тоже. Приедете в «Шервуд» уже супругами.

Готлиб и Симония переглянулись.

– Да? – одними губами спросил Готлиб.

– Да! – сияя взглядом, ответила порозовевшая племянница Себастьяна.

– Тогда что же, – спрятал руки в рукава мадрасский лекарь. – Обедать?

Скромно, в тишине отобедав, мы направились исполнять каждый свои заботы. Иван, Бэнсон и я пошли обследовать все строения замка в поисках будущей часовни. И вдруг в одном из цейхгаузов нам встретилось невероятное чудо. Изумительная, массивная и лёгкая в то же время, с золотыми накладками и прочей, неугадываемой с первого взгляда инкрустацией, мебель красного дерева. Лекала диванов и кресел завораживали. Алый бархат обивки влажно мерцал, как малиновое варенье.

Испанская, – заметил Бэнсон. – Наверное, с богатого галеона.

– Забирай с собой, Томас, – вдруг сказал Иван.

– Что забирать? – не понял я.

– Всю мебель, которую видишь. Перевезёшь в свою мастерскую в Бристоле. Станешь использовать как образец. Изумительная ведь красота, правда?

– Но… Как перевезу?

Иван с молчаливым вопросом взглянул на Бэнсона. Тот кивнул:

– В каретном цейхгаузе до сотни всяческих экипажей, от карет до тяжёлых телег на рессорах. Пойдём, кстати, посмотрим.

Прошли в каретный цейхгауз, и точно, изумлённому моему взору предстали два длинных ряда дорогих, изысканных экипажей.

– Посчитаем лошадей, – задумчиво проговорил Иван, – и запряжём для тебя три или четыре фуражных воза.

– Нет, – сказал я, подумав. – А если дождь? Возьмём лучше три самые большие кареты и по одной боковой стенке выпилим. Удалим сиденья. И в них уже мебель загрузим, я отберу самые красивые и сложные экземпляры.

– Разумно, – согласился Иван. – Это разумно.

Так ходили мы и обследовали монастырь-замок три дня. Долгими вечерами сидели и, выставив с сотню зажжённых свечей, перебирали золото в ящиках и составляли реестры. И вот через три дня, завершив сборы, немноголюдный эскорт двинулся от «Девяти звёзд» к «Шервуду». В карете Симонии, с длинным ящиком золотых изделий между сиденьями, ехала не Симония уже, а юная жена Готлиба, и Готлиб же правил. За ними двигались ещё четыре кареты, из самых больших в бывшем хозяйстве Люпуса (к слову сказать, по числу ящиков с золотом). В одной ехали я с Ярославом, восседая на роскошных испанских диванах вместо удалённых сидений. Три остальные были под самые крыши заполнены мебелью, атлас и золото которых мы тщательно упаковали в ковры, парусину, гобелены, длинные коридорные коврики. Невидимая золотая река текла неторопливо, под мерный и трудолюбивый звон подков, в странное место, притягивающее к себе удачу, весёлые детские голоса, сокровища, супружескую любовь, прекрасных и милых людей, счастье. Медленно и умиротворённо мы ехали в «Шервуд», почти волшебный маленький замок.

Невидимая лиса

Наш с Эвелин первенец, Уильям, родился двадцать второго декабря 1769 года. Взволнованный и потрясённый, я сидел в своём сигарном кабинете, безцельно перебирая какие-то деловые бумаги. В спальне находилась Эвелин, и там же поселились на несколько дней Алис и Анна-Луиза.

Меня не пускали.

И вот я сидел за столом и точно знал, что мимо меня, кроме Алис и Анны-Луизы, никто в спальню не проходил. И всё-таки там раздавался ещё чей-то живой голосок, то ли писк, то ли плач. Только после двух дней моего безсменного караула меня пригласили войти.

Я увидел Эвелин, лежащую в постели, как будто больную. Но не больную, вполне очевидно: счастливое лицо, румянец на скулках. Взгляд любимых палевых глаз исполнен силы и бодрости. Я поспешил к ней, присел на край кровати. Поцеловал руку, поправил выложенные на белом шёлке подушки тяжёлые длинные пряди волос.

– Мучалась… Очень?

– О, почти нет! Что ж ты не посмотришь?

– Куда?

Алис, подойдя, протянула мне какой-то подарочно-белый пакет. Он почему-то сразу испугал меня. Чем? Тем, что там определённо лежал живой человек. Живой маленький человек лежал, укутанный мягкими белыми тканями и, смежив крохотные розоватые веки, лёгонько-мерно сопел. Я неуверенно принял почти невесомый свёрток.

– Кто это? – глупейшим образом спросил я.

– Уильям Том Шервуд. Наш первенец, твой наследник.

Вот такое у меня случилось непостижимое, невероятное чудо. Было – пустое место под небом. И вдруг – стал человек. Недосягаема для понимания нашего сила творения Бога.

Не обедал я больше в каминном зале. Всё, что готовилось внизу, мне приносили сюда, в новый мой кабинет. Здесь я сидел неотлучно, разбирая платёжные бумаги и составляя планы, и в сладком напряжении ждал любимого голоса из приоткрытых дверей спальни, а услышав его, подхватывался жарким, солнечным вихрем, и мчался (очень тихо входил) в новоявленную детскую, чтобы поведать Эвелин о происшествиях в замке, о причудах горячо полюбившегося детям Гювайзена Штокса, о погоде, о работах на ферме, о чём я вот только что думал, и просто так, раз по сто в день, такое счастье.

Здесь же, в кабинете, вёл все деловые переговоры.

– Когда Ярослав снова прибудет в Бристоль, – говорил я однажды вечером Давиду и Дэйлу (сидящим запросто на ящиках с золотом), – он приведёт для меня большой новый корабль. Судя по времени, он уже заказал этот корабль на верфи в Петербурге, как для себя. И будет следить, чтобы строили его наипрочнейше. И обязательно из кедра.

– Что такого в кедре, – поинтересовался Дэйл, – если обязательно из него?

– О, тут презанятная вещь. Факт необъяснимый, но точный: кедровую древесину не трогают насекомые. Ни жуки лесные, ни подводные черви. Смола в нём какая-то дивная, что ли. Не точат его древоеды! А ты представляешь, что это значит для корабля?

– Если не случится шторма или пожара – такой корабль вечен, – немного подумав, ответил Дэйл.

– У тебя превосходный рассудок, малыш! – воскликнул покрасневший от удовольствия Давид.

– Поэтому, Давид. Я хочу, чтобы Дэйл отыскал литейных мастеров в Бристоле, тех, кто сделали для «Дуката» пушечное колесо. И заплатил за новый комплект таких пушек. Затем, я хочу, чтобы ты сопровождал его в переговорах, как слуга тривиальный, как казначей. Незаметно всё смотрел, слушал. И, после дела, мы должны сесть и внимательно обговорить – где Дэйл говорил удачно, где не совсем, какие обошёл или не увидел уловки. Судя по тому, как быстро Дэйл купил и привёз пилораму, у него есть способность к делам, а это та редкость, которую следует шлифовать и оттачивать.

– Совершенно согласен! – кивнул, потирая ладони, Давид.

– Становится по-весеннему тепло, почти каждый день солнце. Земля подсохла. И у меня теперь будут плотные хлопоты: объездить верхом и проинспектировать всю территорию имения «Шервуд». Наладить егерскую службу, хотя из егерей будет пока один только Готлиб…

– Прекрасный выбор! – горячо воскликнул Давид. – Готлиб просто создан для рискованных и военно-деятельных мероприятий! Наверняка переживает, что ты устранил его от таких дел. Но егерская охрана территорий – таким делам – полновесное замещение!

Я кивнул и продолжил:

– Много времени у меня займут знакомства с соседями, старания сдружиться с ними. Поэтому. Научи Дэйла вести конторские книги. Составлять векселя, рассчитывать сальдо…

– С удовольствием научу!

– Вот и славно. Когда Ярослав приведёт мой новый корабль, установим на него пушечное колесо и поплаваем до Европы. Откроем, как распорядились Серые братья, две ювелирные лавки – в Любеке и в Бремене. И ты, Давид, познакомишь Дэйла с Соломоном из Любека, и положишь в его банк на имя Дэйла для начала семь тысяч, и научишь шифровать векселя предъявителя. Когда вернётся «Дукат», мне придётся отправиться на юг самому и в арабских землях открыть ещё две ювелирные лавки. И к тому времени Дэйл должен полностью взять в свои руки денежно-хозяйственные дела «Шервуда».

Я взглянул на Дэйла и он, твёрдо посмотрев на меня, коротко сказал:

– Постараюсь.

– Пол-акра земли для себя выбрал? – спросил я его.

– Если мне позволено будет иметь овощное и молочное довольствие с фермы, – ответил он, – то я бы предпочёл не занимать в имении пол-акра, а взять в наследную собственность строение непосредственно в замке.

– Какое именно?

– На окраине хозяйственного двора, один из небольших цейхгаузов у северной стены – (Дэйл имеет в виду каменные постройки для мясного скота – коров, овец, – обозначенные на плане замка под номером 15). – Этот цейхгауз примыкает к галерее, отходящей от восьмиугольной башни, и имеет два выхода: на главный плац и в бывший скотный двор. Там уже есть просторная кухня с каменными и деревянными столами. Большой очаг и плита. За девять лет, выкраивая полчаса в день, я бы надстроил второй этаж, со спальней, балконами, цветочной оранжереей, и тогда уж женился.

– Почему именно через девять лет?

– Ну как же. Тогда Ксанфии исполнится шестнадцать.

– Ты уже сейчас решил жениться на Ксанфии?!

– Очевидно. Она своей детской любовью искренне любит меня и привязана в этой жизни ко мне, как к единственному человеку. Вот подрастёт, станет красивой и милой. И без ноги! Кто осмелится такую девушку взять замуж?

– И ты…

– Да. Бог послал мне необременительный и приятный труд заботы о ней. Отбросить этот труд невозможно. И, кроме, – её простодушная радость к жизни мне очень мила.

Я встал из-за стола, подошёл и крепко пожал ему руку.

– Стены поставим массивные, – сказал я ему, – чтоб в помещении зимой было тепло, летом – прохладно. И не за девять лет, а сразу. Лекала с испанской мебели все сняты, и один комплект её я отдаю для твоего нового дома. Пусть в резиденции управляющего стоит не копия, а оригинал. Ты был в нашей мастерской в Бристоле? Видел, какие там кресла?

– Восхитительные, – позволил себе улыбнуться Дэйл.

– Хорошо. На досуге встреться с архитектором, который возводит для Алис в порту большую таверну. Заплати ему за инженерный расчет проекта твоего нового дома.

Я посмотрел на Давида. Он многозначительно покивал: «Сделаем!»

– И ещё. Пока нет корабля, и ящики с золотыми изделиями у нас, хорошо бы оценить их художественным взглядом увлечённого ювелира.

– О нет, Томас! – быстро воскликнул Давид. – Никому в городе нельзя даже упоминать, что у нас имеется столько сокровищ!

– Безусловно, мой мудрый Давид. Но Бэнсон рассказал мне о бывшем логове Регента, в котором живёт и исступлённо трудится некий гранильщик алмазов…

– Тогда это отличное решение! – тяжело качнулся и скрипнул крышкой ящика с золотом Давид. – Он ни с кем не знаком, следовательно, никому не расскажет. И, если он увлечённый своим делом мастер, то, перебирая здесь, при нас, золотые изделия, найдёт, какие можно сделать более красивыми, усовершенствовав форму или поменяв камни!

– Кроме того, мы вместо заточения в колодце подарим ему на остаток лет жизнь вольную, в любви, в уважении. И, может быть, кто-то из нашей приёмной детворы переймёт его ремесло. Надо ведь им будет как-то определять себя в жизни.

– Превосходное намерение. Когда поедем?

– Думаю, предпринимать поездку не очень разумно.

– А что же?

– Пригласим их сюда, к нам, – молодую наследницу имения Регента вместе с Симеоном, которого Бэнсон там оставил на воспитание. Пусть девушка посмотрит на наших детей, окунётся в добрый и солнечный мир наших отношений. И тогда уже, вернувшись с ней вместе к Регенту, не вызывая ревности, мы сможем забрать и гранильщика, и алмазы, и весь злодейский арсенал из её подземелья. Определив, разумеется, для неё денежную долю от продажи алмазов.

– Кого пошлём с приглашением?

– Ей – никого. Пошлём письмо Бэнсону, в «Девять звёзд». Пусть сам съездит, повидается заодно с Симеоном. И уже сам, как знакомое и доверенное перед нею лицо, пригласит.

Так мы и сделали. И, когда Эвелин встала с постели и стала свободно передвигаться по замку, я, Готлиб и Робертсон собрались в инспекторскую поездку по моим землям.

Приехав с Робертсоном на ферму, где договорились встретиться с Готлибом и откуда планировали начать путь, мы застали неожиданное. Высокий, костлявый, в жёлтом заморском кафтане и малиновой английской треуголке, Гювайзен Штокс что-то показывал столпившимся у небольшой изгороди детям. Они облепили заборчик, как муравьи, и с таким вниманием смотрели внутрь, что не заметили, как мы подъехали. Штокс, перегнувшись, взял обеими руками стоящую в загоне корзину и, сдёрнув с неё парусину, перевернул. В ту же секунду из неё посыпались нежнейшие солнечные шарики – двухдневные примерно цыплята, и бойко засеменили на тонких красненьких лапках, и запищали.

– Живулечки-и!! – завопила Ксанфия и запрыгала на месте на своей одной ножке.

Штокс наклонился, осторожно подхватил её и, подняв в воздух, поставил по другую сторону изгороди. И Ксанфия замерла: живые шарики тут же облепили её башмачок и принялись подбегать и отбегать от него. Штокс достал из висевшей на боку сумки горшочек с распаренными зёрнами и метнул пару горстей на землю. Цыплята немедленно помчались к жёлтому ручейку и принялись торопливо клевать. Но один цыплёнок, клюнув наскоро, возвращался и возвращался к одинокому башмачку, и бегал вокруг него, и напрыгивал.

– Живулечка!! – дрожащим от волнения голоском звала и звала его Ксанфия.

Гювайзен добыл из сумки несколько горстей зелёной, молодой, мелко рубленой травки и добавил её к зёрнам. Пуховые шарики метнулись и к ней, и стали клевать не менее жадно и торопливо. И тот одинокий цыплёнок, похватав наскоро весенней зелени, вернулся к Ксанфии, опустился, поджав лапки, возле её башмачка и закрыл маленькие блескучие глазки.

– Спать, – пояснил стремительному взглядику Ксанфии мэтр Штокс.

Тогда она, присев, взяла жёлтый шарик в ладошки, и Гювайзен, снова перегнувшись, вынул её из загончика, и поставил на ножку рядом с собой.

– Трогать нельзя, – строго пояснил он мальчишкам, потянувшимся было погладить цыплёнка. – Когда кто-то есть спать, он должен иметь для тела полный покой!

И, увидев нас с Робертсоном, снял треуголку и поклонился. Мальчишки тут же, забыв цыплят, окружили наших коней, и Чарли закричал:

– Едете искать сокровища?!

– Не совсем, – сказал я. – Просто осмотреть территорию.

Выехал к нам на сером жеребце Готлиб, и мы, к моему острому сожалению, удаляясь от стайки детишек и от живых жёлтых комочков, двинулись к посверкивающей за фермой реке.

Вольно откинувшись в сёдлах, ехали, осматривая холмы и ложбины, и полной грудью вдыхали пьянящий весенний простор. Зная, что Готлиб вечером помогает Себастьяну и Симонии в дойке коров, я предполагал осмотреть наскоро первый марш территории за фермой и после полудня вернуться. Но это предположение опрокинула неожиданная и странная встреча.

Готлиб вдруг остановил жеребца, когда мы переходили через неглубокий бегущий к реке ручей.

– Вода, – сказал он, указывая под копыта.

Мы с Робертсоном посмотрели. Да, не зря у Готлиба было матросское прозвище «Глаз». Вода в ручье была неравномерно-прозрачной. Быстро бегущие струи катили пятна и полосы желтовато-глинистой мути.

– Или зверь купается в затонце, – сообщил очевидное Робертсон, – или…

И мы, машинально прикоснувшись к притороченным за сёдлами коротким мушкетам, разом повернули коней вверх по ручью. Минут через пять Готлиб сообщил веско, негромко:

– Или не зверь.

Впереди, между небольших, но густо растущих деревьев поднимался вверх синеватый, откровенно-нахальный дым небольшого костра. Мы спешились. Готлиб хватко вытянул из чехла мушкет и протянул поводья Робертсону. Но я отрицательно покачал головой. Тогда он, послушно кивнув, протянул мушкет Робертсону, а сам взял поводья. И я вместе со своим матросом, осторожно ступая, стал пробираться сквозь заросли. Незаметно и тихо вышли на небольшой обрыв над ручьём. И вышли очень удачно. Прямо под нами, на небольшом, едва покрытом весенней травкой лужке, сидел на корточках человек и подкладывал в костёр сучья. Над костром висел закопчённый и помятый, старый, на кривой проволоке котелок. На другом берегу ручья, в большем, по сравнению с нашим, обрыве, чернела ровным овалом нора. И вот, из неё вылез второй человек и, обернувшись в чёрный провал и что-то сказав, потащил к ручью тяжёлое, дубовое, окованное двумя обручами ведро. У воды он отсыпал немного земли из ведра в плоский деревянный лоток, и, опустив этот лоток под быстротекущие струи, стал медленно наклонять его из стороны в сторону. Жёлтая муть обильно поплыла по воде.

– Моют золото, – шёпотом казал мне Робертсон.

– Вижу… Я спущусь и заговорю… Если нападут – стреляй.

– Стрелять смогу только в воздух! У нас в стволах не пули – картечь… Вас задеть можно…

– Стреляй в воздух. Если будем мирно говорить – возвращайся к Готлибу, приведи сюда и незаметно сидите.

Я передал ему всё имеющееся у меня оружие, вышел на край обрыва и тяжело спрыгнул вниз.

Человек у костра вздрогнул и замер. И так же замер человек у воды.

– Мир вам, – произнёс я голосом как можно больше усталым. – Хлеба или кналлера кусок для гостя найдётся?

– Беглый? – быстро спросил костровой.

– Нет. Вольный.

– А как же, – криво ухмыльнулся незнакомец. – На то и бежать, чтобы воля…

Человек у воды вытянул свой лоток, поставил на землю возле ведра и, подобравшись к пещере, что-то сказал. Я сел и даже прилёг, облокотившись, возле костра. Из пещеры выбрались ещё двое. И все четверо теперь собрались возле костра.

– Так кналлер найдётся? – повторил я.

Костровой взглянул на спутников, полез в высокий плетёный короб и, действительно, вынул большой чёрный сухарь. Привстав, я взял его медленно и спокойно и, сжав в горсти, принялся грызть.

– Ну, значит, Бог велит отобедать, – сказал долговязый, последним вылезший из пещеры, с глубоко запавшими синими глазами копатель.

– У меня как раз всё готово, – кивнул ему костровой.

– Луковый суп с нами отведаешь? – спросил меня синеглазый.

– Охотно.

И, привстав, я протянул ему руку.

– Томас.

Он в ответ протянул свою, твёрдую, как железо:

– Хью.

Чашек у них было всего четыре, и Хью мне отдал свою.

– Ешь, вольный человек. А я после.

Картофель, горох и много лука. На пустой, без масла, воде. Изумительно вкусный суп, в меру солёный, и с сладким запахом дыма.

Доев, я встал, подошёл к ручью, взял пригоршню песка, и чашку тщательно вымыл. Вернувшись к костру, передал её синеглазому доброхоту.

– Стало быть, тут есть зо-олото, – задумчиво протянул я. – Ну разумеется. Чего же ещё от этого имения ждать.

– Какое золото? – остро прищурился на меня Хью.

– Так вот из пещерки-то.

– Так там лиса. Забежала в дыру, мы её и откапываем. Поймаем, шкуру продадим, сала купим.

Я подтянул от костра обломок толстой ветви, сел на него. И твёрдо и властно сказал:

– Покажи.

– Кого показать? – приподнял плечи Хью.

– Лису. И не пружинь хребет. Опасности нет. Показывай.

Он медленно прочертил меня взглядом.

– Оружия нет. Значит, не егерь. Гладко выбрит. Ботфорты стоят не меньше, чем подрощенный жеребёнок. Или всё-таки егерь?

– Какой же я егерь, если вы ещё живы?! – отчеканил я. – Давай лису.

И властно протянул руку.

Хью, покосившись на мёртво замолчавших спутников, медленно расстегнул ворот рубахи, снял висящий на шее мешочек и протянул его мне. Я взял, смотал стягивающую горло нить. Высыпал на ладонь немного золотого песку. «Крупный».

– Крупный.

Поддел пальцем и перевернул сбоку на бок небольшой, с ноготок, самородок. Аккуратно ссыпал песок в мешочек, завязал и протянул назад.

– И… Что? – спросил Хью, неуверенно держа в руке золото.

– Ничего. Спрячь.

– Донесёшь? – спросил обречённо золотоискатель.

– Кому?

– Известно кому. Владельцу имения.

Я встал с обрубка, подбросил в костёр веток. Снова прилёг, опершись на локоть. Вместо ответа спросил:

– Ты как узнал, где копать? Тут ручьёв, кажется, целый десяток.

– Чутьё у меня, – чуть наклонившись, сказал Хью.

И коротким волчьим движением набросил шнур мешочка обратно на шею.

– В самом деле чутьё?

Хью медленно в кривой ухмылке оскалил желтоватые крупные зубы.

– А вот глянь сам, мастер.

Он кивнул спутникам. В одну минуту передо мной поставили три небольших, прочно сколоченных ящичка. Очевидно, для переноски золота, но в эту минуту пустых. В ящички насыпали обыкновенный речной песок.

– Разгладь, – предложил мне Хью.

Я разровнял пальцами поверхность песка. Хью, достав снова мешочек, вытянул тот самый маленький самородок и предложил:

– Я отвернусь, а ты спрячь.

И они все отвернулись. Стремительно загораясь азартом, я воткнул самородок в песок в одном ящичке, и поверхность песка, как в соседних, пальцами разровнял.

– Можно, – сказал я.

Копатели повернулись. Хью присел перед ящичками, медленно провёл над ними ладонью. И вдруг ладонь остановилась. Пальцы его сложились в щепоть и, ткнувшись в песок, медленно извлекли на свет самородок.

– Сколько раз смотрю – проговорил один из копателей, – столько и изумляюсь.

– Такой дар – от Бога, – кивнул ему стоящий рядом.

– Дар висельника, – угрюмо сказал третий. – Наполовину – от Бога, а наполовину – от дьявола.

– Почему? – вскинул я на него взгляд.

– Так видно же. Привёл нас его дар на чужую землю, и возимся и грабим её, как пираты. И, будь ты егерем, лежали бы мы тут простреленные, как та лиса. А Хью со своим даром болтался бы в петле, на устрашение прочим.

– Это за что же? – не понял я. – За вот это скудное и вздорное золото?

– За него. Никакой владелец имения не позволит себя обкрадывать. И вовсе оно не скудное. За год – далеко не один весовой фунт намыть можно!

– А, скажем, Хью, – задумчиво проговорил я, – если бы владелец имения тебе предложил долю. За какой процент ты бы стал добывать золото?

– Долю? – снова криво ухмыльнулся Хью. – Какой глупец предложит долю, когда истинный размер добычи отследить невозможно?

– Этот глупец – я. Возьму у тебя честное слово, и одного его мне будет довольно. Без всякого отслеживания добычи. Пятьдесят процентов тебя устроит?

– Как это?!

– Ты моешь золото. Открыто и смело, в любом месте имения. Мои егеря будут вам привозить хорошее пропитание. Раз в полгода будешь приходить со своими людьми в замок. Мыться в бане, есть домашнюю еду, отлёживаться. И отдавать мне половину золотого песка. Если захочешь, вторую половину я же буду покупать у тебя, по твёрдой цене.

– А… Ты кто?

– Барон Том Шервуд. Владелец имения.

– И… Ты это всерьёз?!

Я встал, подошёл и твёрдым жестом протянул ему руку. Он протянул в ответ своё железо, и мы секундным усилием скрепили непростой договор.

– Волк меня загрызи! – воскликнул один из его спутников. – Работать, не таясь, не боясь виселицы! Это же… Сказка!

– А ведь мы тебя, Том, хотели, признаюсь, здесь землицей присыпать! – добавил, крестясь, стоящий рядом.

– Это была бы последняя мысль в твоей глупой башке, – звонко и страшно сказали сверху деревья.

Копатели вздрогнули.

– Давай сюда, Готлиб, – позвал я. – Робертсон! Веди лошадей.

Готлиб спрыгнул. Протянул мне пороховницу, Крысу, мушкет. Насторожённая тишина повисла над ручьём при тусклом блеске оружия. Вскоре поодаль затрещали ветви, и по в меру пологому спуску привёл трёх коней Робертсон.

– Где замок – знаешь? – спросил я Хью.

– Вниз по реке, – мотнул он головой в правильном направлении.

– Как полное имя?

– Хью Гудсон.

– Приходи в любое время, Хью Гудсон. Надо же тебе убедить своих людей, что твой дар – только от Бога. К тому же возьмёшь карту имения.

И, поднявшись в седло, спросил:

– А волки здесь действительно есть?

– Так – не видели, но следы были.

Тогда я сверху протянул ему мушкет, пороховницу и сумку с картечью.

– Обращаться умеешь?

– Не приходилось, но понимание есть.

– Вот и отлично. Если вдруг кто заблудится из моих соседей, и наткнётся на вас, объявляй себя егерем Тома Шервуда. До свиданья!

И мы неторопливо направили коней обратно, к замку.

– Пятьдесят процентов ему – не много? – спросил меня, выставляя коня рядом, Робертсон.

– Ничтожные пустяки, – твёрдо ответил я. – Не затратив ни пенса, я приобрёл уникального мастера. И, должен сказать, что и на меньший процент был бы согласен. Понимаешь, какой бы ни был в этом деле процент – он ниоткуда! Единственное, что доставит хлопот – это необходимость ускорить переезд к нам гранильщика алмазов.

– Честно признаться, – сообщил Робертсон, – я не вижу причин для спешки.

– Причина есть. В ящиках с золотом имеются изделия красоты и изящества необычайных. Вершины мастерства неведомых ювелиров! Так пусть гранильщик их и скопирует. У нас теперь ведь есть «сырое» золото, дай Бог здравия забредшему на мою землю вору Хью Гудсону. И, поскольку гранильщик потомственный ювелир, и с золотом обращаться умеет – пусть плавит Гудсоновский золотой песок и копирует самые волшебные из изделий. Пока не вернулся «Дукат», и сокровища находятся в «Шервуде», я хотел бы успеть скопировать как можно больше.

– Чтобы открыть ещё одну ювелирную лавку, для себя, здесь, в Бристоле?

– О нет. Скопировать самые прекрасные из изделий, чтобы создать в «Шервуде» собственную кунсткамеру красоты.

Костёр у воды

Когда я вознамерился обследовать второй марш территории имения «Шервуд», со мной неожиданно вызвался поехать Давид.

– Мучения перенёс ужасные, – признался он мне за столом в каминном зале, – когда мчался с чёрным жемчугом в Лондон. Но вот, оправившись, почувствовал вдруг странное влечение к верховой езде. Мощь! Скорость! Очи над землёй подняты высоко, и мир видишь гораздо большим, чем пешие!

В эту минуту за столом сидели маленькие жители замка, и их учитель Гювайзен фон Штокс.

– С большим удовольствием разделю с тобою компанию, – ответил я Давиду. – Тем более что поедем не торопясь, вглядываясь в почву: очень нужно найти местные залежи глины.

– Глины?

– Да глины. Во дворе, где были найдены бочки с рыцарскими латами, установлена мощная гончарная печь. Да и сам двор – бывший гончарный цех. А свои первые деньги, как помнится, я заработал, изготавливая черепицу.

– Верно-верно-верно!! Скоро надо будет покрывать огромные скаты новой таверны в порту. Внимание она привлечёт – всего города! И во всём же городе распространится слух, что такую отличную черепицу делают в «Шервуде»! У нас будет много заказов!

– И мы вполне сможем выполнить их, – добавил я, – потому что имеем превосходный и жаркий горный уголь, дай Бог здравия ограбившему меня на три тысячи индусу Мухуши. Дело за малым: найти глину…

– Ейсли майстер Том позволяйт мне вмешаться, – вдруг громко сказал Гювайзен, – у нас есть предложений.

– Внимательно слушаю вас, уважаемый мэтр.

– Мы фсе имели бы удовольствий ходить в окрестнойсти замок, слушайт птиц, греться Солнце, жарийть на костёр колбаски, и тоже искайт глина. Детям гуляйт ошень полезно!

Я с улыбкой посмотрел на замершие в томительно-радостном удивлении личики. Со значением кивнул головой:

– Тот, кто первым найдёт хорошую глину, – если такое случится, – будет хорошо награждён.

– Чем награждён? – вскочил с лавки растрёпанный рыжий Чарли.

– Из этой глины мы сделаем его фигурку и в первый же запал обожжём в печи, чтобы стала навечно крепкой. Потом раскрасим и дадим звание «глиняный принц».

– А если девочка найдёт? – спросила, привстав, Омелия.

– Тогда – «глиняная принцесса».

Стая новоприобретённых искателей взволнованно зашумела.

– Немедленно идём, милый Штокс! – восклицала Омелия.

– Я первым найду!! – угрожал всем стремительный маленький Чарли.

– Кол-баски, – напомнил скрипучим голосом Гобо.

– Ош-шень хорошо, – поднял, успокаивая, руки Гювайзен. – Законтшим трапеза, с молитва блакодарим, снимаем обуфь и идём лес…

– Зачем обувь снимать? – улыбнувшись, спросил я его.

– Голый ступни Земля даёт вешный сокровиш. Девойшкам – особенный красота. Малтшик – рыцарский сила.

– А я не могу босиком! – воскликнул Тоби, маленький поэт и мечтатель. – У меня на одной ноге рана!

– Отин рас мошно байшмаки, – кивнул успокаивающе фон Штокс.

И мы, закончив трапезу и помолившись, вышли в залитый солнцем двор. Спустя пять минут, выводя из конюшни осёдланных лошадей, я со всплеском умиления в сердце увидел презабавнейшую картину. Неуклюжий и долговязый, в нелепом жёлтом кафтане, в малиновой треуголке и босиком, шагал по главной улице замка фон Штокс. За ним, вытянувшись цепочкой, семенили деловитые гномики – с корзинками, тросточками, с сухими тыковками для переноски воды. Последним мерно шагал кряжистый горбун Гобо и тащил на плече вздымающийся в небо на длинной ручке огромный колбасный букан. Плескался по каменной брусчатке ручеёк голых пяточек, а лиц не было видно: головёнку каждого гномика венчал острый зелёный капюшон длинного дорожного плащика. «Кто придумал? Штокс? Эвелин? И когда же успели сшить?»

Переглянувшись с Давидом и дав детям пройти, мы поднялись в сёдла и медленно двинулись вслед.

Доехали сначала до фермы. Здесь снова взяли Готлиба, который вынес приготовленный к путешествию груз. Взяв для этого груза лишнюю лошадь, потянули ровную и прямую стрелку пути – туда, куда звало нетерпеливое любопытство, – к пещере в боковой стене обрыва над невеликим ручьём.

Добрались. По открытому в прошлый раз Робертсоном пологому спуску въехали в ручей. Какая мирная лесная картина! Снова легко дымит аккуратный, на камнях возле воды, костёр, и висит над ним котелок с кривой дужкой из проволоки.

Теперь Хью возился у огня. Услышав топот копыт, он выпрямился, всмотрелся и, расплывшись в улыбке, бросился шлёпать босыми ногами по воде к нам навстречу.

Перегнувшись в седле, я протянул ему сверху руку.

Готлиб слез, подошёл к лошади с грузом и поманил подойти Хью. Тот, понимая, что груз для них, радостно поспешил к нему. Готлиб дёрнул концы каболки, распустил узлы и Хью, простонав, подхватил большой ивовый короб, а Готлиб с другой стороны седла подхватил его противовес – громоздкий парусиновый тюк с картофелем.

Немедленно прибежали выползшие из норы копатели, помогли перенести снятое с лошади на поляну. И вот над поляной раскатился шум восторженных восклицаний! Из открытого короба на песок переместились и легли живописным рядком: анкер с солью; анкер с сахаром; четыре ярко-жёлтых, поблёскивающих восковым покрытием круга свежайшего сыра; стопа из четырёх завёрнутых в белые чистые полотенца ещё горячих хлеба; корабельный продуктовый ящик с хорошо высушенной лапшой; такой же ящик с морковью и свёклой; такой же ящик с отборными красновато-жёлтыми ядрами лука; лыковый, плотного плетения туес с крышкой, прикрывающей четыре десятка сырых куриных яиц; второй такой же туес с сушёным горохом; бочонок с мукой; тучный копчёный окорок и пять бутылок превосходного дорогого вина.

Спустившись с седла я, так же, как Готлиб, потянул каболку и, распустив узлы, снял тюк из четырёх толстых шерстяных одеял, плотно утянутый в скроенный шатром огромный кусок просмолённой непромокаемой парусины. Отнёс на песок, распустил обвязку. Без слов показал копателям, что внутри кокона из одеял прячутся две лопаты с лёгкими клиновидными лезвиями из прочнейшей оружейной стали и гладкими черенками, выточенными из сухого самшита.

Вернулся к лошади, снял второй тюк-противовес. Отнёс его в отдаление от костра, развязал. Подошедшие мои новоявленные егеря увидели четыре короткие крупнокалиберные аркебузы – для стрельбы картечью (лучшее оружие для отражения лесного нападения лихих бродяг или диких зверей), и четыре широких пояса с гнёздами, в которых поблёскивали в каждом по двадцать пять медных цилиндров с уже отмеренными пороховыми и картечными зарядами.

Давид позвал со своего седла, и двое бывших моих грабителей подбежали к нему и помогли слезть на землю.

Снял и он приготовленное ищейкам по золоту шервудское имущество: состроенный из двух широких, в ярд длиной, толстых дубовых досок щит, в углах которого откидывались на шарнирах острые металлические клинья-ноги, и новенький, довольно большой котёл из оружейной опять же стали, внутри которого находились: пузатый кувшин мёда; пять твёрдопрессованных плиток чая и два топора: лёгкий, для стёсывания коры, и тяжёлый, на длинной прямой рукояти, для валки толстых стволов.

Минута, другая – и вот возле костра встал, воткнув в песок клинья-ноги, крепкий маленький стол. На него выложили мёд и чай, а топоры отнесли к аркебузам. Котёл был омыт в ручье, наполнен водой до половины и водружён над огнём.

– Такой котёл обновить – это целый праздник, – сказал один из помощников Хью. – Останетесь? Как вы относительно чая?

Я бросил совещательный взгляд на своих спутников. Потом кивнул вопрошающему:

– Останемся. Чай в лесу – вещь чудесная.

Все помыли в ручье руки, сели кто на чём вокруг стола. И, пока грелась вода в котле, соорудили незатейливую закуску: на расстеленное «шервудское» полотенце наломали хлеб, на второе полотенце положили тяжёлый копчёный окорок (стол заметно ушёл в песок одной ножкой, и его быстро выправили), и откупорили две бутылки вина.

– Боже, благослови, – сказал я и перекрестил стол, и все сидящие за ним перекрестились.

Разлили вино в две медных кружки, две деревянные пиалы и три оловянные миски.

– Хью! – бодро сказал я. – Прими ещё один подарок. От меня лично.

И, достав из-за пояса, подал ему прекрасный полированный морской нож в кипарисовых ножнах. Широкий, тяжёлый. Он медленно протянул руку, взял. Я кивнул Готлибу, и он быстро переставил поближе к Хью окорок (стол снова «поплыл» на песке, и его поспешно выровняли).

Хью своими синими, глубоко запавшими глазами неотрывно смотрел на меня. И я ему сказал:

– Поскольку ты главный на этой поляне, произнеси тост.

Он положил рядом с окороком вытянутый из кипарисового чехла нож. Тот ярко блеснул синевато-зеркальной щекой. Взял кружку с вином. И, глядя в эту свою кружку, глухо сказал:

– Дети голодные. И у меня, и у них тоже – (кивок в сторону помощников). – И вот я позвал их на грабительское дело, и они пошли. Любой другой владелец имения… – Он махнул широкой, как лопата ладонью. Повёл головой в сторону. – …Лежали бы уже давно простреленные, как та лиса…

И вдруг, поставив, почти бросив кружку на стол, закрыл лицо широкими, в мозолях и шрамах руками.

Все сидящие за столом в неизбежном смущении стали переглядываться, чтобы не смотреть на него. А я смотрел. Долговязый, худой, костистый как лось человек стал вздрагивать, в своей старой рубахе, с дырами от разъевшего её пота. Ладони так, что побелели пальцы, прижались к лицу. Послышался всхлип и перешёл в стон. Я рванулся со своего места и, подскочив, обнял его и потянул из-за стола. Он и сам, спеша скрыться, прянул и я, подхватив со стола наполовину опустошённую бутылку с вином, повлёк его прочь.

Потом, когда мы медленно брели по лесу, по очереди отхлёбывая из бутылки, я сказал:

– Я очень, очень хорошо понимаю, что ты переживаешь сейчас. Потому что сам мало видел в жизни безкорыстной помощи или просто сочувствия. Потому всегда стараюсь оказать возможную помощь любому, чьи невзгоды доходят до моего сердца. Но сейчас… Я хочу, чтобы ты твёрдо знал: я не оказываю тебе и твоим людям никакого совершенно благодеяния. А просто делюсь с вами тем, что посылает мне Бог.

Глиняный принц

Удаляясь от поляны золотоискателей, я дождался, когда лошади выйдут из ручья и подковы перестанут звенеть о камни, и спросил Готлиба:

– Ты хорошо запомнил адреса, где живут их семьи?

– Запомнил надёжно, – уверенно кивнул он. – Сколько отвезти?

– Фунтов по пять отвези, серебром мелким.

Он кивнул.

– И внимательно посмотри – как живут люди, нет ли от кого каких притеснений.

Он снова кивнул.

Мы вскоре дошли до второго определённого для разведки марша имения. Некоторое время ехали по безрадостному, пустынному месту, – бывшему лесу. Холмы и ложбины были усеяны чёрными точками пней, их не скрывал даже вцепившийся в склоны частый кустарник.

– Что предполагаешь делать с этим полем? – спросил Давид.

– Найму людей, – упрямо наклонил я голову, – корчевать пни, ровнять землю и высаживать молодой лес. Бук и дуб, дуб и бук, на вольном размахе от ствола до ствола. А по гребням холмов ростки не сажать: там будет егерская тропа.

– Может быть, в другой ситуации это было б резонно. Но зачем тебе тридцать лет ждать, чтобы выросли новые деревья, когда у тебя с переизбытком будет лес из России?

– Я не хочу выращивать молодой лес на продажу, – пояснил я ему. – Денег я на другом заработаю. А здесь пусть он просто растёт. Греет Землю.

Сделав круг, мы направили коней к дому. И здесь, недалеко уже от замка, нам повстречалось место ещё более удручающее и злое. Большие, почти идеально ровные луга, – по-видимому, бывший покос, – плотнейшим образом забила собой высокая дикая конопля.

– Ну а с этим просто не знаю, что делать, – признался я. – Даже если нанять людей и всю срезать – всё равно спустя зиму здесь снова будет мощная конопля: корни плотно захватили пространство.

– И это прекрасно, – сказал, восхищённо глядя на поле, Давид. – И снова всю срезать, чтоб через год получить новые скирды сокровища.

– Какого сокровища? – не понял я его.

– Самые надёжные деньги приносят династийные ремёсла, – пояснил мне Давид. – Гончарные, бондарные, стекольные, каменотёсные. От деда к отцу, от отца к сыну. А знаешь, какое из династийных ремёсел самое выгодное? Не знаешь, и я скажу тебе. Самым выгодным во все времена в Англии было канатное ремесло.

– Подожди-ка… А канаты ведь вьют из конопли!

– Именно! Упрежу сразу: рынок канатчиков плотно занят, и новичку почти невозможно пробиться туда. Но ты, Том, странным образом умеешь людей увлекать. Найдёшь человек пять-шесть азартных, чтобы обрабатывали коноплю с усердием, качественно, с любовью. И, если твои канаты победят в осеннем споре, то ты в этот рынок пробьёшься.

– Какой ещё спор?

– Каждую осень в порту собираются покупатели такелажа. Торговые люди, купцы, кораблевладельцы, заказчики от военного ведомства. Несколько цехов привозят канаты из конопли нового урожая. Это на целый день в порту главное развлечение! Укрепляют их одним концом на громадной и толстой балке, а к нижнему концу привешивают прочный дубовый щит. И ставят на этот щит бочонки с сардиной, строго одинаковые по весу. У кого канат раньше других оборвётся – тот проиграл. Тот же, чей канат выдержит больше бочонков, немедленно продаёт все свои канаты, с хорошей и мгновенной прибылью.

– И… Как сделать, чтобы мои канаты были самыми прочными?

– Говорю же – люди! Увлечёшь людей, и они будут стараться! «Стюденс», как говорит наш мэтр Штокс! Ты представляешь себе, что сейчас творится на берегу ручья, у Хью Гудсона? То-то! Радостный работник будет тщательно тянуть конопляные пряди. Потом тщательно их свивать в нити. Потом тщательно вить каболку. И, уже на этом этапе просмолив, вить из каболки шнуры-аксели, а из них уже – и канат!

– На этом этапе просмолив? А можно и на другом этапе?

– Да! Некоторые канатчики, экономя время и силы, смолят уже готовый канат, поверхностно, ненадёжно. Конечно, он какое-то время послужит на корабле, но в споре не выиграет. А если канат мастерить с самого начала надёжно, старательно, в безупречные три витка на ярд, то осенью можно победить и объявить на всю Англию о новом цехе канатчиков. И иметь с этого неизменные деньги!

И тут я с совершенно новым отношением посмотрел на безкрайнее, забитое «сорной» коноплёй поле.

– У восточного выезда из замка имеются пять огромных складских помещений, – вслух принялся рассуждать я (на плане обозначены «20»). – Сухих, с черепичными кровлями. Два из них вполне можно отдать под канатный цех. В одном – хранилище и сушка конопляной травы, во втором – собственно цех, со столами, с удобными местами для работников, с большой, склёпанной из длинных стальных листов ванной для расплавки смолы.

– И уже этой осенью можно существенно увеличить «Шервудское» сальдо!

Бережно, краем, мы обогнули заросшее коноплёй поле и направились к замку. И вот, миновав несколько рощиц, выехали на мягко-округлый холм. Здесь чуть дымил догорающий костерок, лежала аккуратная кучка корзинок и водяных тыквочек, а возле костра сидели Тоб и Ксанфия. Возле них бегал живой жёлтый шарик и маленьким клювиком щипал молодые травинки.

– А я на одной ножке за остальными не успеваю! – весело сообщила нам Ксанфия, – Вот здесь сижу.

– А где мэтр Штокс и все остальные? – спросил я, слезая с коня.

– Ищут глину, – угрюмо поведал мне Тоб.

– А что это у тебя лицо такое? – не поосторожничал я. – Плакал, что ли?

– Он вот туда плакать от меня уходил! – немедленно сообщила Ксанфия, указав пальчиком на виднеющиеся в отдалении обширное пятно колючих кустов.

Тоб отвернулся.

– А в чём печаль-то? – как можно участливее поинтересовался я у него.

– Он же в башмачках, – тут же выложила Ксанфия, – потому что ранка ведь у него. И он тоже за всеми ходить не успевает, вот сидит тут со мной, куклой.

– Зато вы сейчас на жеребце покатаетесь, – пообещал я.

– Да?! – мгновенно повернул ко мне засветившееся лицо Тоби.

И я поднял его и посадил в седло, и Ксанфию посадил тоже. И, когда подвязал стремена и вдел в них башмачки Тоба, то удивлённо посмотрел на свою ладонь, которая была измазана… чем-то невероятным. Но смолчал и, взяв за повод жеребца, повёл его вокруг холма.

При первых же шагах коня Ксанфия пронзительно-радостно завизжала, и визжала и хохотала своим ликующим колокольчиком так громко, что из окружающих холм невысоких и негустых рощиц стали выбираться и бежать к нам маленькие, зелёные, в острых капюшонах фигурки.

Давид стреножил своего коня и стал подкладывать в костёр изобильно наготовленные дрова. Дым загустел и призывным столбом взлетел вверх.

Через четверть часа все зелёные колпачки собрались у костра, и пришагал невозмутимый, помахивающий в опущенной руке треуголкой, Гювайзен фон Штокс. Меня томило и мучило то, что было размазано на ладони, но ещё четверть часа я, по очереди усаживая, катал по холму босоногих лесовичков.

Но вот требовательный голосок Омелии позвал нас к трапезе, и мы собрались в кружок возле разложенной на парусине походной еды.

– Никаких признаков глины, – доложил мне степенный и сдержанный Пит. – Но завтра будем смотреть в другом поле.

– А Тоб плакал, – сообщила, обнимая и приваливаясь к сидящему Тобу, Ксанфия.

– Ах, мой милий добрий Ксанфия, – покачал беловолосой головой Штокс. – Ушиться нужно не говорийт слова, который могут сделайть друкому тшеловеку неловкост.

– Да, Ксанфочка, – подтвердил Пит. – Слёзы у мужчины всегда расценивают как слабость. Поэтому мужчина всегда старается их скрыть. А ты объявляешь о них на весь свет!

– Ой, прости, Тобочка, – совершенно не смутилась она. – Когда я буду плакать, ты тоже про слёзки мои расскажи.

Здесь Тоб встал, глубоко вздохнул и продекламировал:

«Как мечтал он стать глиняным принцем,

И раскрасить свой милый портрет!

Но теперь он – заплаканнолицый.

И ему утешения нет».

– Ах, молодейц! – восторженно вскинул свою треуголку фон Штокс.

– Молодец! – азартно согласился с ним я, и переспросил у Ксанфии:

– Так куда, ты говорила, уходил плакать Тоб?

– Вот в те кусты, – с готовностью вытянула она пальчик.

Я многозначительно взглянул на Давида и мы пошли к кустам.

С изрядным трудом продираясь сквозь колючие заросли, выбрались к пространному озерцу-луже.

– В-в-вот! – по-детски волнуясь, сказал я Давиду. – Вот чем мне измазал руку его башмачок.

И, присев, процарапал и набрал щепоть тугой клейкой массы.

– Не может быть, – пробормотал рядом Давид.

Он тоже присел и, достав складной нож, наковырял в ладонь ком.

– Белая глина! Не красная черепичная, Том! Белая! Для посуды, фаянса, фарфора!

– Но черепицу из неё делать можно?

– Можно, конечно, и даже несравнимо более прочную. Но это уже совершенная роскошь.

– А знаешь, почему здесь вода держится?

– Так именно что от глины!

– Да. Глина держит дождевую воду и от дождя к дождю её копит. Не удивительно, что вокруг выросли такие густые кусты. В точности, как на Локке, в кратере.

Мы выбрались из колючих зарослей. Подошли к костру.

– Ты сочинил отличный стих, Тоби, – сказал я сосредоточенно жующему маленькому поэту. – Но, к сожалению, не правдивый.

И, предваряя вопросы, Давид протянул и показал всем добротный ком чистой, без примеси песка, жирной глины.

Показал, пустил по рукам.

– Но… Это откуда? И кто нашёл? – завистливо спросил Баллин.

– Посмотри на свои башмачки, Тоб, – попросил я недавнего печальника.

Он посмотрел. Потрогал подошвы. Машинально сказал:

– Вот беда, где-то в глину вмазался…

Дружный хохот ответил ему, и он, удивлённо глядя на всех, вдруг понял всё, и сам радостно рассмеялся.

– Справедливо ли будет, – громко спросил я у детей, – если мы признаем, что первым на глину наткнулся оставленный здесь всеми Тоб?

– Справедли-и-иво!! – завопили и завскакивали малыши.

– Тогда, уважаемый мэтр Штокс, не разумно ли будет поспешить в замок, чтобы взять топорики, пилы, и проделать сквозь кусты к нашей глине проход? И взять лопатки, коня и телегу, и накопать глины хотя б несколько вёдер?

– Для тшеловек отшень полезный трут особенно после обеда, – ответил, нацепливая треуголку, учитель.

– Наберём глины, – пообещал я собравшимся вокруг детям, – и завтра же слепим маленькую фигурку Тоба и сделаем его разноцветный портрет.

И, разобрав имущество, странный отряд быстро направился к виднеющемуся вдали замку. Мы с Давидом и Готлибом шли и вели коней в поводу. На одном коне сидела, зажав подмышкой свой костылёк и сделав из ладоней гнездо для цыплёнка, счастливая Ксанфия. А на втором ехал в своих знаменитых с этого дня башмачках радостный Тоби, маленький поэт, триумфатор.

Я вёл за поводья коня, на котором он сидел, и думал – вот если хорошо покопать, то в земле моей усадьбы можно найти пару волшебных карет, отлитых из чистого золота, или волшебный корабль с крылатыми парусами.

Глава 8

Лабиринт

Если, как говорит Давид, любой замок должен быть самоокупаем – необходимо сделать так, чтобы он неустанно клепал какой-либо товар, каждый день, как машина. Я усердно взялся за это и, когда нашему с Эвелин Уильяму исполнился один месяц жизни, оглянулся на сделанное.

Мебельная мастерская у меня была и прежде, но теперь я перевёл её в замок, где открыл громадный столярно-мебельный цех. (В бристольском же доме оставил лишь выставочный зал.) Двое нанятых мастеров установили стекольную мануфактуру и уже делали зеркала. Четверо нанятых канатчиков приготовляли цейхгауз дли плетенья канатов, и четверо – запустили в обжиг первую партию черепицы. Можно было вполне добавить к этому такую прибыльную тему, как матросские сундучки, но не было у меня кузнеца!

Тем более обрадовался я привезённому однажды письму, в котором был лишь рисунок: пивная кружка с подковой.

Контрконкурент

В солнечный весенний день мы подъехали к кузне Дамира: я с Давидом в карете, прекрасной и крепкой, из замка «Девять звёзд», на кучерской скамье которой важно восседал Робертсон.

Здесь я с удивлением обнаружил нахальную новость: точно напротив старой кузни Дамира, но у самой дороги, протянулось приземистое массивное здание. Огромная деревянная подкова над воротами не оставляла сомнений в его принадлежности. Половина – собственно кузня, выложена из камня. Половина – для гостей – из хорошо подогнанных брёвен. Весело желтела под солнцем свежая, влажная ещё древесина. Свернув с дороги и проехав сто ярдов до моей бывшей школы, мы остановились. В кузне раздавался звон молота, который при шуме экипажа смолк. Дамир вышел и, просияв, затопал здороваться. И с ним тут же вышла молодая женщина.

– Привет, Томас, – сказал Дамир, и мы обнялись.

– Здравствуй, Том, – поприветствовала меня женщина.

– Доброго здравия, – вежливо ответил я, – но кто вы?

– Кто она?! – демонстративно-изумлённо воскликнул Дамир. – Да ты чуть не женился на ней! Дочь моя, и твоя ученица!

– Мы… с вами писали углём! – с приветливостью узнавания поклонился я ей.

– И целовались! – прищурив шалые синие глазки, озорно сообщила она.

Дамир согнал улыбку с лица, стал серьёзен. Проговорил со вздохом:

– Если бы я, старый болван, не был так груб с тобой, какой прекрасный был бы у неё сейчас муж!

И он бросил взгляд на мой дорогостоящий камзол, шпагу, добротную, изумительно-красивую карету.

– Но… Мне помнится, ты говорил, что она таки вышла замуж?

– Пропал муж, – сокрушенно махнул рукою Дамир. – Корабль увёз его по торговым делам в Новую Англию. А назад не привёз. Так что она сейчас – и не замужняя, и не вдова.

Подошёл к нам Давид, прижимая к животу изрядный бочонок с пивом.

– Доброго дня, мастер!

– Сердечно приветствую, – перехватывая у него тяжёлую ношу, ответил мой заметно постаревший кузнец.

А я не удержался:

– Что это у вас за причуды? Кому понадобилось здесь ставить вторую кузню?

– Ох, Томас, – вздохнул сокрушённо Дамир. – Я потому тебе и послал письмо, в надежде, что ты поможешь.

– А что такое?

– Какой-то еврей, наш, бристольский, разлакомился перехватить моё ремесло. Добыл патент на место для кузни и поставил её вплотную к дороге. А до меня, видишь, – сто шагов, и кто будет сюда заворачивать, когда можно у новой кузни просто остановиться и подковать лошадей? Привёз сюда хорошего кузнеца и нахально и грубо перехватывает всех моих посетителей, а я «прикармливал» их тридцать лет!

– Еврей из Бристоля? – переспросил тут же Давид. – Кто именно?

– Какой-то Лазарь. Вот он знает!

И Дамир указал в сторону дороги, на вышедшего из новенькой кузни и издалека пристально рассматривающего нашу карету человека.

– Пойдём, – коротко сказал я и, не садясь в карету, зашагал к нежданному конкуренту.

Мы с Робертсоном приближались мерным военным шагом. Шагом бывалых, приученных к кровавым поединкам людей. Такие «манки» сильных зверей, которым нельзя притвориться. Человек, немного меня старше, быть может лет двадцати восьми, втянув голову в плечи, затравлено на нас смотрел. Оставив бочонок с пивом у кареты, Давид и Дамир тяжело топали следом.

– Доброго здравия! – не доходя нескольких шагов, издалека оповещая о незлых намерениях, произнёс я.

– Я уже говорил тебе! – вместо ответа закричал через моё плечо человек. – Что я всё равно буду здесь работать! Лазарь хорошо платит, а у меня детей – пятеро!

– Да твой Лазарь – вор! Отнимает у меня с таким трудом наработанное место! – ответил не без горячности Дамир. И встал рядом со мной: – Томас! Может, есть у тебя такие знакомства в магистрате, чтобы отобрать этот его чёртов патент?

– Он, может, и вор, но я – честный работник! – страдая, продолжал кричать конкурент. – Пятеро! Кто их кормить будет?

– Виноват, – доброжелательно, мягко, влез в разговор Давид. – Как ваше имя?

– Климент.

– А как фамилия вашего Лазаря?

Он назвал.

– Нет, – немедленно повернулся ко мне Давид. – Этот Лазарь – помесь рака и паука. Во что вцепился своими клешнями – того не выпустит. У этого мы патент мы не отберём, утверждаю.

– Дамир, – повернулся я к бывшему учителю. – Мне в замке так нужен кузнец! Видишь, сама судьба приглашает тебя туда перебраться. Какая кузня там, если б ты видел! А наковальня!

– Э-э-эх, Томас! Я уже говорил тебе! Корни у меня здесь! Кузня от отца и деда досталась! Ну какой тебе толк от мастера, если само место твоё – ему не по сердцу!

– Это – да, – сдвинув брови, кивнул я ему. – Ну, пойдём к тебе. Вскроем бочонок, нарежем окорок и будем думать. – До свидания, друг! – махнул я многодетному наёмнику на прощание.

Тот, не ответив, зло мотнул головой и скрылся в кузне.

– Может, его работа менее качественна, чем твоя? – спросил я Дамира, когда мы шли обратно. – И ты какую-то часть посетителей сохранишь?

– Если бы, – горестно и шумно вздохнул мой учитель. – Климент хоть и гад, но мастер отменный.

– Почему сразу гад? Работает. Пятерых детей кормит.

– Влез на чужое место!

– Не он, а его наниматель. Не спеши с выводами, не спеши.

И, когда сели за огромный спил дуба, и налили пиво, а дочь Дамира нарезала хлеб, сыр и окорок, я спросил:

– Скажи, а как получилось, что твоя кузня стоит в стороне от дороги?

– Лет десять назад, – махнул рукой старый кузнец, – обрушились проливные дожди. Дорогу сильно размыло. Магистрат выделил деньги, и сюда стали возить подводами щебень и дорогу заново отсыпать. Но возницы не лезли в грязь, а сваливали щебень по чуть возвышающейся вершине бугра, во-от этим кольцом!

Мы посмотрели в сторону дороги, куда убежал его округлый стремительный жест.

– Так и увели дорогу от меня на сто ярдов. А этот Лазарь остановил однажды здесь свой экипаж, вылез, цепким взглядом всё здесь окинул, и через месяц – на тебе! И кузня у него, и патент!

– Знаете, братцы, – задумчиво сообщил я, дожевав окорок. – Есть у охотников такой инструмент: волчья яма с кольями. Бежит волк как будто по ровному месту, и вдруг земля под лапами у него проваливается, и летит он брюхом на заточенные острия, и ужас на морде его, и смертельное недоумение, и глаза выпучены. А здесь, как я вижу, по аналогии – паучья яма, и на неё этот законопослушный паук Лазарь ступил.

– Поясни, Томас.

– Вот он вложил изрядные деньги: в стоимость патента, землемерные работы, постройку, мастера, инструменты. И не подозревает, что это его предприятие очень легко разорить.

– Как?!! – привстал со скрипнувшего под ним бочонка Дамир.

– Как?! – поинтересовался и отставивший своё пиво Давид.

– По-еврейски действенно! – от души рассмеялся я. – По-еврейски!

– Томас, – строго сказал Давид. – Объясни мне, старому, опытному еврею, какую схему ты изобрёл?

– Братцы, – я наклонился к ним и понизил голос. – Это до такой степени явно, что просто смешно!

И, с довольной улыбкой откинувшись, объявил:

– Мы вернём дорогу на её старое место.

– О ка-ак… – задумался, уйдя в себя взглядом, Давид. – Посчитать, сколько денег уйдёт на наём телег и щебёнку?

– Посчитай, – хитро прищурился я на него.

Он на минуту сосредоточился, посчитал – и назвал цифру.

Кузнец охнул. Робертсон негромко присвистнул.

– Что такое? – деланно-наивным взглядом посмотрел я на них.

– Та-акие деньги, – покачал головой кузнец.

– Опять из твоего ведь кармана, – подняв палец, напомнил о самоокупаемости замка Давид.

– Не из моего, – поправил я его, точно так же подняв палец, – а в мой.

– Но… Как же это? – заморгал на меня глазами Давид.

– У северо-восточной стены в «Шервуде» несколько складов забиты гранитной брусчаткой. Так что, Давид, вычти из расходов стоимость щебёнки. Лошадей и телег у меня своих предовольно, так что вычти ещё стоимость извоза. А стоимость работ по укладке камня… Прибавь в сальдо.

– А… Кто же будет платить эту стоимость в твоё сальдо?!

– Ма-ги-страт.

– С ума сошёл? – быстро спросил, воздев брови, кузнец.

– Тихо-тихо-тихо-тихо… – замахал руками Давид. – Поднять десятилетние отчёты о расходах на неблагонадёжный участок дороги… Заинтересовать нужных чиновников…

– И получить магистратский подряд на дорожное покрытие. Оплаченный твёрдой монетой.

– Да-да-да-да! Не на щебёночные работы, которые необходимо поправлять каждые десять лет, а на практически вечную брусчатку… Неопровержимый аргумент!

– Сумеешь, Давид?

– Это элементарно, Томас!

– Кроме того, Дамир! Я дарю тебе волшебное заклинание, которое удвоит-утроит количество тех, кто поспешит остановиться здесь при виде его. Над своими воротами сделай ещё большую подкову, ярко-жёлтую, а на ней красными буквами выведи это самое заклинанье: «ДУКАТ».

– Что такое «Дукат»? – недоверчиво посмотрел на меня старый кузнец.

– Заговорённый корабль, который сегодня самая большая знаменитость в Бристольском порту, – заявил слегка уже опьяневший Робертсон.

– Именно так, – поддержал его Давид. – На сегодняшний день – это символ Британского морского превосходства над всеми пиратами мира.

– Так что ты, – предложил я учителю, – на вопрос – «какой это «Дукат»? – смело отвечай: «Бристольский, джентльмены, тот самый».

– Томас, – сказал расчувствовавшийся кузнец. – А ты знаешь, какая ценность для кузни, если дорога возле неё покрыта брусчаткой? Не знаешь? Я тебе доложу. Лопнувшая подкова не слышна на земляной, мягкой дороге. Но как только лошадь пошла по брусчатке – подкова начинает «звенеть». А тут – вот тебе кузня. Я твой вечный должник, Томас.

– И я тоже! – звонко воскликнула его дочь.

– Это так, – качнул бородою Дамир. – Кроме меня, её теперь кормить некому.

Вот, и ко всему этому нужно сказать, что за месяц человеческой жизни сделать можно весьма многое. Именно, дней тридцать прошло, а нанятые мною дорожные мастера выложили искомые двести ярдов отличной брусчаткой. Более того! Щебёнка всё-таки была привезена, и полотно новой дороги поднято – на будущее, на издержки старения. И вдоль всех этих двух сотен ярдов я навозил хорошей земли, и по обеим сторонам новенького пути посадил около сотни деревьев, чтобы их корни это поднятое полотно во время дождей надёжно держали. Через год-два, когда деревца вытянутся, кузня конкурента совершенно ими будет закрыта. А проезжающим по аллее экипажам останется видна только надёжная, проверенная кузня «Дукат».

Но и этого года ждать не пришлось! В очередную мою инспекторскую поездку рабочие, имеющие известия о смысле этой маленькой безмолвной войны, злорадно поведали мне, что еврей Лазарь закрыл свою новую кузню. Плату своему кузнецу снизил в восемь раз и оставил его временно сторожить строение, пока не найдутся покупатели на брёвна и камни.

На следующий же день у кузни конкурента остановились две кареты. Я вышел из первой и постучал в дверь. Толкнул, не дожидаясь ответа.

– А-а, – хрипло протянул Климент. – Порадоваться приехали. Это, наверное, любимое занятие у дворян – радоваться горю простых людей.

– Не вижу никакого горя, – спокойно ответил ему я. – Раздуй-ка горн и прими гостей.

– Каких ещё гостей? – возмутился было Климент, но тут же осёкся.

В кузню вошёл, сильно пригнувшись, долговязый фон Штокс, и с ним пробрались в совсем не успевшее закоптиться помещение пятеро наших мальчишек.

– Превеликий любимейц Божий тот, кто делайт честное ремесло! – бросил под низким потолком кузни громкий голос фон Штокс. – Мы и эти вот дейти ошень просим уфажаемый майстер показать нам как куйётся металл.

И, сняв треуголку, почтительно поклонился.

– Горн раздуй, – повторил я опешившему Клименту и снял камзол.

Через полчаса, выйдя на улицу, мы с Климентом устало привалились к стене. Глядя на забирающихся в экипаж мальчишек, улыбались, молчали.

– Вы где это научились так здорово махать молотом? Как пушинкой!

– У Дамира, когда был почти таким сорванцом, – ответил я, и кивнул на мальчишек.

– У вот того глазки на кузнечное ремесло разгорелись, – показал на одного Климент.

– Это Бубен, – сказал ему я. – А все они – бывшие рабы воровской шайки в Плимуте. Теперь в моём замке живут.

– Бубен – хорошее прозвище для будущего кузнеца. Звонкое!

– А ты действительно хороший мастер. Дамир не соврал.

– Он называл мою работу хорошей?

– Безупречной. Отсюда и мой приезд. Лазарь, мне сказали, тебя рассчитал.

– Да. Что дальше делать – не знаю. У меня ведь пятеро…

Я с таинственной значительностью взглянул ему в лицо. Улыбнулся.

– Что? – недоумевающее спросил он.

– Бери свой инструмент, – сказал я ему, – и грузи вон в ту карету. Я тебя на работу беру.

– Да ну-у!! Правда?!

– Недавно привёз ко мне в замок свою семью управляющий фермой. Так что и ты бери всех своих и занимай возле замковой кузни дом. Сейчас прямо поедем, покажешь, где они живут. Дети твои будут безплатно обучаться у нашего мэтра. Видел, какой учёный и вежливый человек? Немец! К тому же в замке много добрых женщин, отличное хозяйство, прекрасные человеческие отношения и каждое утро свежее молоко. Инструменты у тебя отличные. Что стоишь? Вон в ту карету грузи.

– Но… Это не мои инструменты. Лазарь купил мне в пользование. И сам поехать не могу: пока он не продал строения, я должен их сторожить.

– Он их продал.

– Кому?

– Мне.

– Но… Какой здесь от них толк?

– Толк есть. Строения разберут и перенесут к кузне Дамира. Получится отличный постоялый двор с уютной таверной. Чтобы дочь его каждый день в этой таверне трудилась. Это очень важно, потому что, как говорят учёные латинисты, «праздность – мать всех пороков». И инструменты он тоже продал мне. Так что грузи. Радуйся.

Да, да и да. Это непередаваемое ощущение, – жгучее счастье, – смотреть, как создаются тобой маленькие капельки живой жизни, и сладость и сила общей жизни вокруг тебя растёт и сияет.

На следующее уже утро вдоль въездной улицы «Шервуда» плыл магический, мелодичный плеск невидимых колокольцев: звон молота о наковальню. Я привёл сияющего Климента в столярный цех, где мы обговорили с краснодеревщиками размеры, контур оковки, и уже к вечеру – к вечеру!! – на одном из верстаков стоял крепкий, из в шип собранных дубовых плашек, с изящной оковкой корабельный сундук.

Возвращенье загадки

Сальдо. Какое музыкально-сладкое слово! Мы с Давидом сидели в каминном зале, над большой, раскрытой пока в самом начале, торгово-денежной книгой «Шервуда». Можно было, конечно, уединиться в удобном кабинете с сигарами, но здесь, в зале, были плеск воды и пощёлкивание огня, запах дыма, кипячёного молока и горячего масла, звуки мирных, спокойных, весёлых голосов девчоночек и женщин, которые неторопливо-привычно вели кухню. И среди них была Эвелин.

Вот потому мы, в лёгких шёлковых белых рубахах, сидели в этой каменной громаде гулкого зала, заполненного жарким теплом: Робертсон за стеной кормил безплатным углём отдалённо гудящие печи.

Сальдо. Давид своей рукой вписал в колонку прибыли цифру и, помахивая над страницей салфеткой, чтоб быстрей высыхали чернила, с удовольствием произнёс:

– Ну что, Том Шервуд, любимчик фортуны. Деньги, вынутые из скупого и недоверчивого магистрата – особенно ценны и приятны. Но не это в конечном размышлении поражает. А то, с какой ловкостью ты использовал удобный момент, чтобы освободить два цейхгауза, заваленные каменным, казалось бы, хламом, и с какой поразительной выгодой для себя этот хлам употребил. Я уже жалею, что отправил Эдда и Корвина учиться в Лондон. Вот где им следовало бы учиться! На наглядном примере!

Ничего ему не успев ответить, я поднял голову: в двери-ворота зала вошёл Тай и с ним незнакомый мне человек. Тай указал на меня, и человек приблизился.

– Я работник портовой гостиницы, добрые господа. Прибыл с посылкой для некоего мистера Томаса Локка.

– Это я, – сказал я ему, не утруждаясь разъяснением своей новой фамилии. – Что за посылка и от кого?

– От незнакомого мне, но очень важного постояльца.

– Так-таки очень важно?

– О-о. Молчалив, взгляд тяжёл, просьбы произносятся как команды. С охраной!

– Любопытно. И где посылка?

– А вот.

И посыльный гостиницы достал из дорожного саквояжа тяжёлый, тускло блеснувший предмет. С гулким стуком опустив этот предмет на доски стола, он на шаг отступил и стал смотреть на нас в ожиданье негласно полагающейся монетки.

Но монетка показываться не спешила. Не сводя глаз с предмета, я нашарил спинку стоящего рядом стула, поднял его и ножками с силой ударил несколько раз в стену.

Робертсон был рядом уже через десять секунд.

– Быстро, – хрипло сказал я, продолжая цепко держать взглядом предмет, – бери лошадь, мчись на ферму. Немедленно Готлиба сюда.

Робертсон, раздробив уютно бормотавшую до этой секунды полутишину зала громом тяжёлых, подкованных для дальних походов сапог, стремительно выбежал.

– Сядь, – сказал я посыльному. – Отдохни, пообедай.

– Хозяин, вообще-то, велел побыстрей возвращаться. – Снизил голос до полушёпота: – Ему постоялец так приказал!

– Пообедай. Через полчаса вместе поедем. Мои лошади в Бристоле самые быстрые.

Мгновенно и властно захватила пространство напряжённая тишина, – конечно, насколько это было возможно. Оставались звуки шагов, кряхтенье усаживающегося за стол посыльного, стукоток выставляемой на стол посуды. Но смолк беззаботный щебет голосов, и сник совершенно звон начищаемых содой кружек к обеду, и клёкот перемываемых ложек. «Том позвал Готлиба! Дело, стало быть, непростое». И я с трудом заставил себя сказать:

– Давид, Эвелин! Теперь вы почти неизбежно узнаете, какой кровью было оплачено возвращение близнецов. Так лучше присядьте, я вам сам расскажу, первый.

И, попросив взглядом прощенья у Эвелин, монотонно, подробно стал рассказывать о непередаваемо долгих минутах, когда смерть стояла вплотную и когда до ужаса осязаемо качался перед нашими лицами её неотвратимый оскал.

И вот, я закончил тяжёлый рассказ, и все находящиеся в зале сидели, стояли – неподвижно и молча, и у женщин были непривычные, какие-то старушечьи глаза.

Стремительно, лёгким шагом вбежал Готлиб. Увидел чужого человека, неуловимо-быстро взглянул на него так, как будто смотрел в прорезь прицела. Увидел стоящий передо мною предмет. Шагнул, скривил губы в тусклой улыбке:

– Стало быть, Август выжил.

– Да, – ответил я. – В гостинице, здесь, в Бристоле.

– Чего хочет?

– Вот игрушку нашу прислал. Знаешь, как в шахматах. Ход сделан, а дальнейшая цель не ясна.

– Поедем?

– Ты в карете? – спросил я закончившего обедать посыльного.

– Да, в гостиничной, – кивнул он.

– Хорошо. Иди, готовься в дорогу. Сейчас едем.

Он встал, поклонился и вышел. Эвелин, тихо тронув пальцами мою руку, спросила:

– Человек, приславший этот предмет, очень опасен?

– Что из себя представляет этот человек, – задумчиво, как бы размышляя, произнёс я в ответ. – Помнишь рассказ о крысах-крысоедах? Где из десяти голод выбирает выжившего одного, самого сильного, а потом из такого десятка – снова лишь одного? Так вот. Август – пират, который прошёл через две или три таких деции, а может, четыре. И основал… странное подобие гостиного двора, этакий лэнд-крепость. Со своими законами, оригинальным распорядком, и безукоризненной дисциплиной. Несокрушимую, безупречную крепость-шкатулку, приносящую деньги, деньги, деньги – огромное количество денег. Погубил эту крепость его же безпощадный порядок: Август отказался выдать мастеру Альбе одного нехорошего человека. Ссылаясь на установленный им в Адоре закон. И Альба его крепость просто стёр с земли. Как ребёнок босой ногой разбрасывает в разные стороны песочный замок.

– Как он это сделал? – спросил меня кто-то.

– Вместе с Бэнсоном захватил Августову же береговую батарею. И смёл Адор ядрами. Медленно, давая людям сбежать, час за часом, разбивал ядрами все постройки. И Дикое поле смёл, и корабли. И вот теперь Август здесь…

– Но он опасен? – снова спросила меня Эвелин.

– Скорее нет, – ответил я голосом спокойным и ровным. – Персонально ко мне он в тот раз отнёсся с подчёркнутым уважением и деятельной доброжелательностью. Но он… Носитель огромной, просто чудовищной личной силы. Когда посыльный о нём рассказывал – видели его лицо? То-то. Вот какого человека, Эвелин, я привезу сегодня к нам в гости.

– Это обязательно делать?

– Обязательно, и я отчасти этому рад. За мной неотплаченный долг приюта и помощи в тяжёлую, злую минуту. Тебя же я попрошу сделать вот что. Позови Гювайзена Штокса и собери здесь всех наших детей. Расскажи им всё, что я рассказал только что. Пусть учатся знать, что на свете бывают разные люди. Покажи, какую штуку мы с Готлибом изобрели, чтобы на шажок приблизиться к этому самому Августу и спасти Эдда.

И, взяв со стола бочонок, с силой раскрутил его в руках – и разъял его на две половины.

– О как! – не удержавшись, воскликнул Давид, и тут же Готлиб, которому вроде нечему было удивляться, воскликнул:

– О-ля-ля!

Да, в самом деле эффект. Из разделённого бочонка выкатился тяжёлый шар, который, летая внутри, отжимал защёлки. Но наш с Готлибом шар был кован из железа, затем зашлифован напильниками. А этот же, перед нами, весомо и грубо сиял литым золотом.

– Своеобразный какой контр-подарок, – катнул шар по столу Готлиб.

– Да, – сказал Давид, беря его в руки. – Несомненное золото.

– Понимаешь теперь, – улыбнулся я Эвелин, – этот Август с какой всячинкой?

– А он… не напугает детей?

– После Милого Слика?!

– Ах, да.

И мы поехали в город.

Возле гостиницы ровным рядом, вздев к небу костлявые руки-оглобли, стояли шесть экипажей. Никого не встретив ни у дверей, ни в холле, мы поднялись к указанному посыльным номеру. Я подошёл к двери. Успокоил дыхание. Трижды отчётливо постучал. Приглашающего восклицания не последовало, но прозвучали шаги – и он открыл дверь.

– Всё такой же, – мгновенно узнав его и расплывшись в улыбке, произнёс я. – В грубой одежде, без возраста, среднего роста.

Он кивнул, отступив. Когда я переступил через порог, протянул руку.

– Сам приехал. Приятно.

Сделал жест к дивану. Я прошёл. Сбоку встали и поклонились два человека в неанглийских жёлтых одеждах. Балахоны в пол, капюшоны откинуты.

– Ах, Август! Какое чудо! Ты и нелгущих монахов с собою привёз!

И, отворотив свой путь от широкого пухлого дивана, я быстро подошёл и по очереди обнял бывших полурабов-полуслуг Джованьолли.

– Рады видеть вас в добром здравии, мистер Том, – раздался ещё один голос.

Я обернулся. В дверь входил человек с подносом, на котором имелись два бокала с водой, фиал с лимонами, лёд в блюде.

– Здравствуй, Глабр! – узнал его я.

Он на ходу поклонился. Подошёл к столику, водрузил на него поднос. Быстро разрезал лимоны, выжал половинки в бокалы, со звоном побросал лёд. И уже тогда мы с Августом сели на диван и принялись пробовать лимонад.

– Экипажи перед гостиницей твои?

Он кивнул.

– Нагружены тяжело. Рессоры почти прогнулись. Вывез с Адора свою коллекцию и пиастры?

Скупо улыбнувшись, Август слегка наклонил голову. Спросил:

– Ты, я слышал, замок купил?

– Да, по случаю. Хороший лэнд, и просторный, и компактный в то же время. С тобой человек – сколько?

– О, нет. Я селиться у тебя не намерен.

– Отчего же? На время хотя бы…

– Нет, Том. Главный в замке должен быть только один. В моём был я. В твоём – ты. А вместе такие люди не уживаются.

– Позволь поправить, – я потянулся и поставил бокал на столик. – Да, только один должен быть главный в замке или ещё где бы то ни было. И главный этот – Господь Бог. Все же остальные – и ты, и я, – всего лишь его слуги.

– Поразительно! – чуть оживившись, сказал он и взглянул на сидящих на стульях монахов. – Вот эти мне каждый день твердят то же самое. Того и гляди – поверю.

– Именно то мы и говорим ему, – спокойно и миролюбиво улыбнулся один из монахов. – Кто отмечен хварной – должен следовать хварне.

– Это ещё что такое? – я внимательно посмотрел на него.

– Одушевлённый луч Солнца, прилетающий в человека, который своими предшествующими делами и жизнями создал в себе способность такой луч принять. Луч, который делает человека удачливым во всех делах, ясновидящим, изобильным. Он отчётливо различает причины и следствия, и от того мудр в решениях, успешен в талантах и для врагов своих недосягаем. Вот как живой пример перед нами, Томас Локк, барон Шервуд.

– Что это вы говорите? – я недоумевающе приподнял плечи. – Какой во мне одушевлённый луч? Что за хварна?

– Я думаю, – медленно и тихо ответил мне второй монах, – твоя хварна в том, чтобы вставать на пути у людей и направлять их судьбы к спасению, доброте, справедливости, счастью. Для этого Бог послал тебе живой луч Солнца. И, поскольку ты уже несколько раз трудолюбиво разворачивал судьбы людей к Солнцу, тебе удалось преодолеть и ночных убийц Хумима, и тёмного демона Джованьолли, и яростного Хосе с его людоедами-псами. Даже выстрел, направленный твёрдой рукой, бросил пулю не в грудь тебе, а в лезвие Крысы.

– Откуда это известно?

– Много открыто взору того, кто не первую жизнь служит Солнцу. Вот, например, твоя жена Эвелин однажды дала тебе письмо с просьбой вскрыть в указанное на нём время. Ты положил его в ящик стола и забыл. Время давно прошло, а письмо тобой всё ещё не раскрыто.

Должно быть, я выглядел презабавно в эту минуту. Август негромко, и, мне показалось, с подстаныванием, рассмеялся:

– Вот так вот и мне они иногда преподносят подарки. Неделями напролёт бормочут: «ананке! Ананке!»

– А это ещё что такое? – я усилием воли заставил себя стереть изумление с лица и закрыть рот.

– Ананке – это невидимый смерч, который сметает с Земли тех людей, кто принял хварну, но или не содействует ей, или употребляет во зло. Как вот наш милый и добрый друг Август.

– Он тоже отмечен хварной?

– Да, очевидно.

– И это они мне твердят много дней, – снова рассмеялся Август, – но не говорят – в чём эта моя хварна.

– Не говорили, чтобы не лишить тебя счастья самому постигнуть смысл Божественного тебе дара. Но сейчас, если желаешь, – услышишь.

– Ну, раз уж Тому сообщили, то скажите и мне.

Монах склонил голову, помолчал. Спросил тихо:

– Ты, Август, собрав неимоверное количество денег, на что стал их тратить? На развлеченья? На женщин? На роскошь?

– Нет, – он отрицательно покачал головой.

– Тогда чего именно ты добивался всем мощным своим существом? Что создавал? На что употреблял азарт, трудолюбие, силы? Кто твой Бог?

И Август, помедлив, уставился взглядом в пространство перед собой и твёрдо сказал:

– Мой Бог – порядок.

– Так просто! – очень доброжелательно рассмеялся монах. – Твоя хварна – быть мастером места, или, как говорили в древней Греции, – гениус лоци. Подводить под свою власть какое-то место, в зависимости от опыта – или дом, или улицу, или город. И создавать в этом месте мир гармонии, порядка, безопасности, красоты. И ты так сделал, но в доставшемся тебе месте отбросил всё, кроме порядка. Этот порядок исправно работал, принося тебе колоссальные деньги. Да, да. Но где любовь?! Где гармония?! Где красота?! К тебе текли страшные, кровавые деньги. И притащили с собой ананке. Невозможно убедить даже того, кто очень доверчив, что пришёл всего лишь один человек и смёл с Земли неодолимую крепость, твой Город, внезапно и страшно, в одну секунду. К слову, твоими же пушками. Ты говоришь – дикая и безсмысленная случайность. Мы говорим – закономерный и предсказуемый ананке.

– И… Что же делать? – медленно, устало проговорил он. – Куда везти эти гинеи, дублоны, пиастры?

Монах с грустью посмотрел на него.

– В ту минуту, когда Том в Городе со своими людьми рубил твоих стражей порядка – он неосознанно и вынужденно восстал против всего созданного тобой, и тем самым забрал у тебя твою хварну. Луч Солнца переместился в него, и теперь он в возрождаемом замке «Шервуд» – гениус лоци. Так что теперь он пусть тебе и ответит.

И все находящиеся в комнате уставили в меня пристальные, весьма непростые взгляды. И соткался во мне в этот миг импульс желания «чтобы было вот так», ровно как в ту минуту, когда я говорил Элизабет: «Замуж за Ричарда… не выходить!»

«Хочу, чтобы было вот так…»

– Мне известен один странный замок, – сказал я решительно, твёрдо. – «Девять звёзд». Бывшее владение Люпуса, того самого, кого Август не отдал мастеру Альбе. Там тоже подвалы забиты кровавым золотом. Совсем недавно в замок приехали люди, пытаясь его оживить и благоустроить. Ты, Август, туда должен отвезти твои гинеи, дублоны, пиастры. Отдать их духовному настоятелю замка. И остаться там навсегда, ещё раз попробовав стать настоящим, полноценным «гениус лоци». Люди, сейчас живущие в замке, занимаются тем, что удаляют из мира людей всяческих Джованьолли, Хосе, Регентов, Люпусов, Филиппов, Ван Вайеров и им подобных. И, поверь, Август! Ты очень и очень там нужен.

Август глубоко, длинно вздохнул. Сказал тихо:

– Ну что ж. Это хоть какая-то цель.

– И ещё, – добавил я, вспомнив. – В «Шервуде» сейчас живут тридцать детишек, большинство из которых освобождены недавно из рабства. Мне бы хотелось, чтобы ты, Август, когда привнесёшь гармонию в «Девять звёзд» и в свою жизнь, приехал к нам и показал детям самые замысловатые из твоих головоломок. Видел бы ты, что сейчас происходит там с нашим бочонком!

И я, и все в комнате улыбнулись. Да, улыбнулся и Август и, встав, сказал:

– Что ж. Тогда жди.

И добавил, обращаясь к Глабру:

– Поднимай людей. Лошадей запрягайте.

А через полчаса, обнявшись на прощание, мы расстались. Наша карета покатила неторопливо назад, в «Шервуд», и в ней со мной ехали двое нелгущих монахов. Это было их решение и, объявляя о нём Августу, один из них с тихой радостью произнёс:

– У тебя теперь всё хорошо. А там – дети.

Шаг длиною в пять лет

Таким образом персона, озадачившая, если так можно сказать, наших дам, в «Шервуд» не прибыла. А приехали двое странных людей, исповедующие непонятную добрую мудрость, которая оказалась древнее Библии.

Эти двое, едва успев познакомиться со взрослыми обитателями замка, дружно направились в керамический цех, где в этот час расположилась за предлинным гончарным столом вся детвора. Закатав рукава, ручонками, по локоть измазанными глиной, они лепили фигурки друг друга: Тоб заявил, что его глиняному принцу в одиночестве будет грустно.

Я, отъезжая от гостиницы, верно, обратил внимание, что в отдалении за нами катилась из Бристоля незнакомая карета, но важности не придал. Тем более что карета скоро отстала. Так вот, представив жёлтых монахов Гювайзену Штоксу, гончарному мастеру и детворе, я поскорей прибежал в кабинет. Рывком вытянув ящик стола, я покопался и достал запечатанное письмо. На нём рукой Эвелин было написано: «Вскрыть 22 декабря 1769 года». А на дворе уже тысяча семьсот семидесятый! Как мог забыть? О, эта самоокупаемость замка! Надорвав цветной, кажется, с одной из сигар, шёлковый ярлычок, я развернул сложенный втрое лист. И опять рукой Эвелин: «Милый Том. В этот день у нас родится сын Уильям».

Вот так. Не одни только жёлтые монахи способны демонстрировать чудеса. Тщательно спрятав письмо на дне ящика, я поспешил в каминный зал. Но поделиться с Эвелин мыслями и переживаниями не удалось. Она шла ко мне навстречу, и приблизилась со словами:

– Ещё гости, Томас. Незнакомая дама.

Кивнув, я вышел во двор. Первое, что увидел – контуры той самой кареты, что отстала после гостиницы. А затем навстречу шагнула девушка, почти девочка, тонкая, в длинном сером дорожном плаще, имеющая на вид едва ли лет девятнадцать.

– Позвольте представиться, – очень нежным голосом произнесла гостья. – Кристина Киллингворт.

– Том Шервуд, к вашим услугам.

– Близкий мне человек, Бэн Бэнсон, сообщил мне, что у вас живёт большая компания детей, общение с которыми было бы полезно и приятно нашему Симеону…

– О, моя драгоценная! – я не смог сдержать радости. – Это вы, вдова Регента! У вас останавливались мастер Альба и Бэнсон! Он мне много рассказывал о вас…

– Не совсем вдова, – отрицательно качнула головой девушка, мгновенно утратившая чинную напряжённость первого знакомства, порозовевшая, осветившаяся улыбкой. – Мы не успели пожениться, но я ношу по нему траур.

Она чуть отпустила шнур плаща, обнажив край чёрного платья. Я сделал шаг и, приняв её узкую руку в перчатке, поцеловал.

– Идёмте, Кристина! Я вас познакомлю с женой!

– Прошу прощения, Симеона можно с собой взять?

– Конечно можно, но где же он?

– Мистер Киллингворт, – декламаторским, учительским тоном произнесла Кристина, – можете выйти.

Дверца кареты открылась и с подножки спрыгнул маленький, стройный малыш в коричневом строгом камзольце.

– Добрый день, – сказал я ему, доверительно протягивая руку. – Меня зовут Том.

– Мне много рассказывал о вас мой друг Бэнсон, – очень серьёзно заявил малыш, – и я вами искренне восхищаюсь.

– Знаешь, Симеон, – я наклонился к нему и понизил заговорщицки голос, – вот кто действительно стоит восхищения – это сам Бэнсон.

Затем мы вошли в каминный зал, и я представил новых гостей очень и очень доброжелательному женскому обществу.

– У нас совершенно готов пирог с капустой, – сообщила радушно Омелия. – Горяченький!

– О нет, благодарю, – приподняла узкую ладошку Кристина. – Мы в гостинице превосходно и отдохнули, и пообедали. Так что, если это уместно, мы лишь отужинаем – вместе со всеми, в принятый здесь час.

– Ну хорошо, – сказал я и предложил: – тогда есть смысл пройти в гончарный цех, где сейчас все наши дети. Они лепят будущих глиняных принцев.

– А что это такое? – заинтересованно спросил Симеон.

Через пять минут мы уже были в гончарной. Да, меня самого умилила своей необычностью увиденная картина: изрядное множество детей сидели в полном почти молчании и сосредоточенно давили пальцами глину. Перед Ксанфией на столе прыгал и клевал эту самую глину подросший уже цыплёнок.

Встал, завидев нас, и вытянулся над столом долговязый фон Штокс. Приложив палец к губам, давая понять, – не следует выдёргивать детей из их сосредоточенности, – подошёл к нам.

– Мэтр Штокс, – представился он одному только Симеону.

– Симеон, – задрав головёнку, ответил тот.

Тогда Гювайзен, наскоро оттерев передником с рук глину и взяв в свою бережную клешню его помеченную сквозным шрамом ручонку, молча вывел из цеха.

Я стал негромко рассказывать Кристине о предназначении цеха и о своих планах.

– Мне странно, – тихо призналась Кристина, – что по столу бегает цыплёнок, который должен находиться в курятнике. Не приучает ли это детей к неаккуратности?

– Это цыплёнок Ксанфии, – ответил я ей. – А Ксанфии, если бы вдруг она захотела дружить с поросёнком, я позволил бы пустить на стол поросёнка. И даже если бы она попросила передвинуть в сторону колокольню в Бристоле, я бы передвинул и колокольню.

– Здесь какая-то тайна?

– Тайны нет. Есть страшное и злое дело. Вы увидите, когда она из-за стола встанет. Ей, совсем крохе, взрослые люди отпилили ножонку. Ниже коленочки. Не напоив её допьяна, не дав опиума, просто маленькому живому ребёнку отделили её крохотную конечность, и, замотав культю, стали ждать – выживет или нет. Она выжила. Тогда её продали в Плимуте для того, чтобы она собирала для её хозяина подаяние.

– Не-ет, – прошептала Кристина. – Такого не может быть!

– А вы, случайно, ручку у Симеона не видели?

Вернулись Гювайзен и Симеон, и мальчишечка теперь был просто неузнаваем. Босые ножонки резво шлёпали по хорошо умятой земле гончарного двора. Тело его покрывал зелёный, с остроконечным капюшном, просторный плащ. Камзол, свёрнутый конвертом и жёсткие, со стальными пряжками башмачки Штокс нёс в руках. Усадив маленького гостя за стол, мэтр положил перед ним ком глины, а сам вернулся к нам.

Вернулся, протянул Кристине конверт с туфлями. Назидательно произнёс:

– Тугой одешда – для ребьёнка тюрьма, девойтшка. Тепе долшно быть глюпо и стидно.

И, отдав «тюрьму», вернулся к сосредоточенным мастерам.

– Ах, Кристина, – улыбаясь, проговорил я. – Он в высшей степени прав. Хороши бы были вы сами, если бы, прожив у нас дня три-четыре, не скинули туфли, не переоделись в просторное платье и не побежали бы прыгать по камням на берегу речки!

Мы вышли из гончарного цеха.

– А здесь имеется речка?

– О, небольшая, но полная неги и прелести!

И, встретив её взгляд, кивнул и зашагал в сторону восточной башни.

Мы вышли на берег речки, действительно, тихо и плавно передвигающей свои воды вдоль каменных стен. В мощёную крупной брусчаткой пристань были вмурованы кнехты, на двух из которых были наброшены потемневшие от времени петли канатов, удерживающие две полузатопленные пинасы.

– Протекают, – доверчиво обернувшись ко мне, показала на них Кристина.

– О нет, – отрицательно покачал головой я. – Если бы была течь – давно б затонули. Это набралась дождевая вода. Отчерпаем – и можно плыть!

– Куда? – восторженно посмотрела на меня девушка, и глаза её засияли.

– В волшебный мир тишины и покоя.

– Как мы его найдём?

– И искать не будем. Река знает, раз течёт. Она вынесет.

Тогда Кристина, быстро оглянувшись, передала мне камзол Симеона и башмачки, быстро сняла туфли, взяла мальчишечью одежду назад и, действительно, прыгая по уходящим в воду крупным камням, добралась до кромки берега и бросила конверт в реку.

– Вот! – сияя улыбкой, повернулась она ко мне. – Теперь ни капельки уже не глюпо и стидно!

Так, босиком, она и вернулась в гончарный цех, а я шёл следом и нёс её твёрдые туфли.

Стол теперь был преображён. Вся глина была убрана, и на чистых досках в длинный ряд стояли разномастные, кривоватые глиняные фигурки. Штокс и гончарный мастер медленно шли вдоль этого ряда, и детвора, притихнув, с напряжённостью ждала приговора. Вдруг мастер остановился и сказал:

– Ремесло позволяет сытно и радостно прожить полный век. Но чтобы ремесло изучить, сначала нужно стать учеником. Первые года два учитель обычно гоняет ребёнка с разными поручениями и заваливает тяжёлой и грязной домашней работой. Оценивая послушание и кротость. Потом года два или три поручает второстепенные действия, утомительные и однообразные. Оценивая терпение и преданность делу. И лишь лет через пять подросток, выдержавший тяжёлую полосу жизни, – утомительный труд, недоедание, а то и побои, – становится учеником. Я же прямо сейчас готов взять в ученики того, кто слепил вот этого человечка. Отличное чувствование текстуры материала, видение пропорций, и кропотливая тщательность. Несомненный талант. Итак, сообщите мне, кто этот счастливчик, которому выпало сэкономить целых пять лет жизни. Кто это сделал?

Все замерли, и я в том числе. А за столом поднялся и, мучительно краснея, поклонился мастеру Пит.

– Как звать?

– Пит, милорд. Случайно слепивший удачную куклу, но сердечно благодарный вам за добрые слова.

– Имеешь ли ты желание изучить гончарное ремесло, – просеивать и месить глину, лепить прекрасные формы, варить цветную глазурь, овладеть тайнами обжига, – и от того иметь пожизненный достаток, любовь и уважение жены и почитанье детей?

– Мне очень и очень понравилось лепить глину, – ответил, снова поклонившись, Пит. – И я с радостью соглашаюсь стать вашим учеником, мастер.

Тот кивнул и громко сказал:

– Сделано.

Потом повернулся к Штоксу и попросил:

– Этого мальчика каждый день после обеда освобождайте от общих занятий. Он будет приходить в цех и до вечера работать здесь. Ну а для походов в лес и совместных игр он будет иметь два дня в неделю – субботу и воскресенье.

– Префосходный решений, – кивнул вороньим гнездом мятой треуголки фон Штокс.

– Пит, поздравляю! – громко сказал я, и все малыши разом заговорили и зашевелились.

Сидевший неподалёку от Пита Бубен, перегнувшись над столом, что-то сказал, и Пит обратился к Гювайзену Штоксу:

– Позвольте просить вас, уважаемый мэтр, тот же режим занятий предложить и вот ему, – он кивнул, и Бубен поспешно встал. – Мастер Климент поручил ему приходить и осваивать кузнечное дело.

– О, такой успехи сразу двух мальтшик весьма ратуют мой старый сердце!

Он не успел договорить, а в дверь-ворота гончарного цеха вбежала Грэта и, стремительно в качестве приветствия присев, выкрикнула:

– Обед готов! Леди Эвелин приглашает всех-всех к столу!

И умчалась. Детишки оживлённо и радостно полезли из-за стола. С радостным же лицом смотрела на милый их муравейник Кристина. И вдруг это лицо покрыла восковая бледность. Ксанфия, ковыляющая мимо на своём костыльке, прижимая к груди уютно замершего цыплёнка, остановилась и, задрав личико, спросила:

– Тётя, у тебя что-то болит?

Кристина с трудом перевела дыхание и с трудом же отвела взгляд от её единственной ножки.

– Сердце, девочка… на секунду остановилось.

– Ты ему скажи, чтобы не останавливалось, – попросила Ксанфия. – Вот, хочешь, я тебе дам живулечку подержать?

Так они вместе и пришли к каминному залу – весёлая и беззаботная Ксанфия на костыльке и бережно держащая цыплёнка наша юная гостья.

Всё тайное

Вечером, когда детвора в своих чистых и нарядных комнатах улеглась спать, я, Кристина и Эвелин сидели укромно возле мерцающих углей камина и неторопливо беседовали.

– Бэнсон предложил мне, – говорила Кристина, – приехать и познакомиться с людьми и с местом, в которое я могла бы переправить военное имущество моего дорогого Регента. Я согласна с Бэнсоном, что это сделать необходимо, поскольку в моих подвалах всё лежит без какой-либо пользы.

– Насколько я знаю, там очень много оружия, – ответил я, – оно и в «Шервуде» без надобности. Но у нас теперь работает отличный кузнец. Мы могли бы оружейный металл пережечь в оковку сундуков, чтобы кровь, лежащая на клинках, утратила всякий след в нашем мире. А сундуки будут мирно служить людям. Матросы станут привозить в них домой вино, фрукты, сладости. А в домах эти сундуки могли бы хранить детские игрушки.

– Томас, – проникновенно сказала Эвелин, – такая цель стоит твоих и времени и труда.

– Ну что же. Свободные лошади есть. Пару сухих цейхгаузов выделить можно. Но у меня имеется ещё одно соображение. И оно может предстать пред вами, Кристина, совершенно наглядно. Давайте оставим этот уютный камин и перейдём в мой кабинет. Уверяю, вы будете по меньшей мере удивлены.

«По меньшей мере», – подтвердила кивком Эвелин.

Мы встали, переместили к стене стулья и направились к круглой башенной лестнице.

Кажется, все старались ступать как можно тише, чтобы не разбудить детей. Но в дверях среднего, дамского апартамента стояла сонная, потирающая глазки Ксанфия.

– Тётя, – спросила она, когда мы приблизились. – Как твоё сердечечко, не болит?

– Всё хорошо, моя прелесть, – порывисто-нежно ответила ей Кристина.

Она наклонилась, взяла девочку на руки. Одну ручонку Ксанфия прижимала к животу, и над этой ручонкой, под тканью ночной рубашки пошевелился и снова замер птенец.

– Ты и спишь с ним? – мягко спросила Кристина.

– Он хороший, – уверила её Ксанфия. – Очень хлебные крошечки любит!

Мы вошли в наш с Эвелин апартамент, дошли до кабинета. Эвелин заняла кресло, а Кристина и Ксанфия заняли низкий мягкий диван. Я прошёл к ящикам, откинул крышку верхнего. И, вынимая одно за другим золотые изделия, стал показывать их издалека гостье.

– Какая красота! – восхищённо сказала она. – А поближе рассмотреть можно?

Я отрицательно качнул головой.

– Женским рукам к этому лучше не прикасаться. Это искалеченная красота. Грабительская добыча. На каждом изделии лежат следы смерти и крови. Мы решили увезти это золото из Англии, открыть ювелирные лавки и распродать, и вернуть его в мир людей таким образом обновлённым. Полученные в результате этого деньги использовать на противостояние тем, кто заказывает и осуществляет грабежи и убийства.

Взгляд Кристины, сделавшись испуганно-острым, устремился к ящикам. Она тревожно спросила:

– И вот это всё… Заполнено – таким?

– Да, да. Но дело ещё вот в чём, Кристина. Очень жаль безвозвратно увозить из Англии сотворённую честными мастерами необыкновенную красоту. И появилась мысль: убедить вашего гранильщика алмазов переехать в «Шервуд» и с наивозможным старанием обустроить ему здесь ювелирную мастерскую. Во-первых, он успеет скопировать самые удачно-красивые из изделий. Во-вторых, кто-то из наших детишек обязательно увлечётся и переймёт у него это редкостное ремесло. Тогда ещё одна детская судьба будет спасена.

– Это обязательно нужно сделать! – порывисто воскликнула наша гостья. – И, хотя наш гранильщик стал совершенным отшельником, я постараюсь убедить его переехать. И тех гонцов, которые из Африки привозят необработанные алмазы, я перенаправлю сюда же. И буду рада, если моё маленькое усилие вольётся в это необыкновенное дело.

Здесь она покраснела, смутилась и, пряча взгляд, наклонилась и поцеловала головёнку уснувшей на её руках Ксанфии.

Назавтра, утром, я совсем не удивился, когда Кристина и Ксанфия сказали мне, что хотят ехать вместе.

И опять – о, воистину – год на колёсах! – вереница экипажей потянулась из «Шервуда». Поручив Иннокентию не только конюшни, но и отопительные печи, я взял Робертсона, и он правил передней каретой. Я сидел рядом с Симеоном. Он цепко держал в руках подарок: маленький морской сундучок, в котором из лоскутков и цветного картона был устроен домик для «его высочества глиняного принца Симеона». Кристина и Ксанфия устроились напротив, и нас всю дорогу смешил цыплёнок, ловко прыгающий с колен на колени.

Когда въехали в имение, я открыл окно и с непреодолимым любопытством стал рассматривать имение бывшего смертельного врага. Увидел светлеющий вдали замок, обширные покосные луга. В одном углу поля медленно брели и мирно щипали траву стреноженные лошади. За ними, как привязанные, вышагивали тонконогие жеребята.

– Человек, за которого просил мастер Альба, – пояснила мне Кристина, – пасёт в моём имении лошадей. Прекрасные жеребята у них. В Плимуте – самые дорогие.

Мы въехали в просторный двор. Сразу несколько слуг бросились выпрягать лошадей.

Мы выбрались из кареты. Минуя гостиную, прошли в столовую-кухню. И здесь, сделав полной грудью вдох облегчения от наставшей, такой долгожданной минуты отдыха, я замер. Со стены на меня смотрел поясной портрет того, кто безконечно долгие четыре минуты со скрежетом бросал в меня отточенное железо. Симеон с грохотом водрузил на широкую скамью свой сундучок. Припрыгала на костыльке Ксанфия. Кристина, увидев мой взгляд, с чувством сказала:

– Этот портрет…

Но она не успела закончить. Мы все вздрогнули от пронзительного, отчаянного, почти звериного визга Ксанфии.

Вздрогнули, обернулись. Она, как и мы, глядела в портрет, и исходила животным визгом, и личико её было белым. Испуганно спрыгнул с её рук и убежал под лавку цыплёнок.

Кристина торопливо шагнула к ней, и она, как будто вспугнутая этим шагом, обрезала крик, дёрнулась, и стремительно, падая через попавший под ногу костылёк, бросилась прятаться под ту же лавку. Там она забилась в угол, и глазами смертельно раненого котёнка глядела на нас, и часто-часто дышала.

– Что?! – крикнул я, падая на колени у лавки и вонзаясь взглядом в эти глаза. – Что?! Говори скорей, что?!

– Скажи, миленькая! – с отчаянной тревогой в голосе просила и почти пролезшая под широкую плаху Кристина.

– Пусть он не придёт!! – провизжала Ксанфия, умоляюще выставляя перед собой ладошки. – Пусть он не придёт!!

– Кто же, кто? – быстро спрашивала Кристина.

– Чей портрет, – дыша, как в лихорадке, – сказала ей Ксанфия. – Чей портрет!

И я молчал, окатываясь ледяным ознобом от понимания. А Кристина не понимала. И спрашивала:

– Да почему? Да ты что?

– Он мне ножку отрезал!!

Кристина, выпрямившись, в предельном изумлении посмотрела на меня. Сказала:

– Он на кого-то похож, да? Она перепутала?

– Сядь, Кристина, – почти приказал я ей и подвинул стул. – Она не перепутала.

– Что… вы… говорите!..

– Если бы она приняла его за другого, её голос передал бы нам какую-то каплю сомнения. А в её голосе – ты слышала? – отчётливая нотка точного узнавания.

Снова наклонившись под скамью, я проговорил:

– Где я – там самое безопасное место. Ползи сюда, быстро!

И протянул к ней руки.

Секунду помедлив, малышка встала на четвереньки и стремительно проковыляла под плахой ко мне. Я крепко прижал её, выпрямился. Подошёл к столу, сел на второй стул. Как можно спокойнее произнёс:

– Он никогда, никогда больше не придёт. Сказать, почему? Я скажу. Потому что он умер.

– Умер?

– Да. Его больше нет.

– И не придёт?

– Не придёт. Никогда. Никогда! Верь мне.

– Мистер Том… – дрожащим голосом произнесла Кристина. – Что это такое вы говорите?

– Ты ведь верующая, Кристина?

– О да…

– Помнишь, в Библии сказано: «Нет ничего тайного, что однажды не стало бы явным»!

– Но как… Это связано с…

Вместо ответа я наклонился к Ксанфии и спросил:

– Когда дядя Бэнсон привёз вас в кузню, где мы познакомились. Ты помнишь, что мне рассказала?

Она судорожно кивнула.

– Что тебе ножку отпилили? Значит, он был не один?

– Трое, – прошептала малышка.

– Ты можешь вспомнить, как остальные вот его называли?

Я указал на точный, отличным мастером выполненный портрет.

Ксанфия бросила торопливый взгляд на портрет, сильнее прижалась ко мне. И, глядя на совершенно побледневшую Кристину, произнесла:

– Легент…

И я, прижимая рукой Ксанфию, рванувшись со стула, второй рукой подхватил падающую со стула девушку.

К моему изумлению, рядом уже стоял Симеон и держал в руке ковш воды.

– Намочи ей лицо! – попросил я Ксанфию.

И она, окунув ладошки в ковш, прикоснулась ими к щекам Кристины.

Через пять минут, успокоив рыдания, Кристина сидела у стены, откинувшись на спинку стула. Безумными, больными глазами глядела мне прямо в зрачки.

– По шесть часов я стояла на молитве, – шептала она, – каждый день! Я молилась за него…

– Быть может, милая, твоя молитва поможет ему. Но ты молилась за зверя.

– Не могу, – снова начиная плакать, шептала она, – не могу верить…

– Регент!! – звонко сказал я. – Напал на нас в Мадрасе, со своей шайкой! Для грабежа! Убил моего друга! И четыре минуты я сам, лично сам, отбивал от своего тела его клинок!

И, снизив голос, прибавил:

– Ты держись, держись, девочка. Видишь, судьбе понадобилось, чтобы ты узнала страшную правду. Узнала, как нежноголосый зверь Цын сделал тебя и родителей преданнейшими слугами. А гранильщика алмазов – преданнейшим рабом.

– Я не могу верить!..

– Хорошо. Я понимаю. Но если ты хочешь убедиться – для этого есть возможность.

Она полуслепыми от слёз глазами посмотрела мне в лицо.

– Вот Симеон. Его ручонку пришпилил к дереву Филипп, друг Регента и товарищ по шайке. Сейчас Филипп находится недалеко, под стражей у Бэнсона. Поезжай туда с Симеоном. Пусть Симеон узнает его. Привези с собою портрет. Сядь в укромное место. Пусть Филипп увидит портрет и произнесёт то, что тебя убедит, я надеюсь.

Они вернулись через семь дней. За это время я успел погрузить и отправить на фуражных возах едва ли половину имущества, находящегося в подземелье.

Войдя в гостиную, где я ожидал её прибытия, Кристина подошла и, глядя на меня больными, в чёрных кругах теней, глазами, тихо произнесла:

– Только не станем говорить гранильщику, ладно? Он не выдержит…

Вот так. И ещё через месяц мы закончили перевозку семьи Кристины, некоторых её слуг и того, что она захотела взять с собой, из имения Регента в «Шервуд». Для ведения дел и полного владения землёй и имуществом Кристина наняла управляющего, и я искренне удивился мудрости её выбора, поскольку им стал человек, которому оставил в своё время лошадей мастер Альба.

Визит в подземелье

Перед выездом из бывшего имения Регента я отправил письмо домой. Эвелин сообщил, когда приезжаю, а Дэйлу поручил приготовить место для размещения новых жителей – Кристины и Симеона Киллингворт и их слуг.

Здесь я хотел бы попросить у читателя разрешения ещё немного продлить экскурсию по замку, мной самим до этого дня не изучившим его в полной мере. Итак, въезд в «Шервуд» находился в южной стене, ровно посередине. И, любой въехавший в пространство замка, видел, что пространство «Шервуда» разделено на два уровня. На южном ровном плато, как уже известно читателю, разместились: слева – конное ристалище, фуражные, конюшни, новая баня, каминный зал. Справа – кузня, большой цейхгауз, каретный двор, столярный цех, лесопильня. В углу поворота главной дороги – гончарный цех. А дальше был заметный подъём (так распорядилась скала, на которой возвели замок), по которому, например, поднялись ступени большой лестницы (на плане замка отмеченной цифрой 29) между каминным залом и церковью. И дальше этот подъём подчёркивал жилой массив (16): ряд из десяти почти одинаковых крытых черепицей домов. Своими входными порталами он глядел на улицу вдоль каретного цейхгауза-столярки-лесопильни. Этот ряд находился на нижнем, «южном» плато. А над ним, на «северном» плато, – точно такой же ряд домов, но обращённый входными дверями и окнами уже в хозяйственный двор, на противоположной стороне которого протянулись помещения коровника (15), и белела свежей штукатуркой резиденция Дэйла (14). Собственно, «северное» плато замка состояло из двух пространств: башни-анфилады апартаментов с большой, мощёной брусчаткой площадью перед ними, – и хозяйственного двора. Их отсекала друг от друга стена-галерея (13), длинный крытый черепицей коридор-мост которой соединял угол северного каскада домов и восьмиугольную башню (12).

Итак, Дэйл, самостоятельно поразмыслив, нижний ряд домов оставил для гостевых и посольских визитов, а четыре дома из верхних десяти наверху, напротив себя, приготовил для переселяющихся из имения Регента новых жильцов. Один – для Кристины и её родителей, второй – для Симеона и его будущей семьи, третий – для гранильщика алмазов, нового ювелира замка «Шервуд», и четвёртый – для слуг семьи Киллингворт. К нашему приезду печи в них были отлично протоплены, полы чисто вымыты, и каждый дом имел полный комплект мебели.

Снова меня тяготила усталость от долгой поездки в тесном пространстве кареты, и снова волновала сменяющая её радость от встречи с домом. Миновав въездную башню, Робертсон чуть притянул вожжи. Карета встала. Я выглянул в окно. Растрёпанный, со щекой, измазанной углем, сияющий улыбкой, счастливый, стоял перед входом в кузню Климент. Я тяжело спрыгнул с подножки. Махнул Робертсону, и он покатил к площадке перед каминным залом. Подойдя к Клименту, спросил:

– Отчего радость?

Он повёл рукой в сторону соседнего входа, и мы вошли в главный, самый большой цейхгауз. Да, и я ахнул. Вся предлинная южная стена была закрыта развешанным и поставленным вертикально оружием Регента.

– Никогда, – сказал, Климент, шумно вздыхая, – не видел столько отлично кованного железа. Здесь есть булат! Инкрустация золотом, самоцветами, слоновой костью! Здесь есть цветные стали! И это только малая часть!

– Где остальное?

И Климент отвёл меня к караульному помещению (4). Войти в него не было возможности: всё, от пола до потолка оно было забито древками, лезвиями, клинками.

– Хорошо, – сказал я. – Откладывай в сторону по-настоящему редкие и ценные изделия, для создания в «Шервуде» рыцарского интерьера. Всё хорошо кованное, прочное железо приготовь для переделки в инструменты: резцы столярные, свёрла, стамески, лопаты, мотыги. Остальное пережигай в оковку сундуков, подковы, обода колёс, шкворни. Жить где устроился?

– В посаде, – он махнул рукой за ворота замка. – Жене очень понравился дом с большим огородом.

– Дэйл видел?

– О да. Помог осмотреть все пустующие дома, дал совет относительно смены половиц, балок. Показал моей жене, что в замке есть из мебели, и привёз всё выбранное ею.

– Где дети?

– О, это просто чудо! Всё время пропадают у немца, учителя, и влюблены в него так, что за ужином только о нём и рассказывают! Сейчас они пошли в луга, чтобы принести заранее скошенную траву – для новых гостей, про которых вы, мистер Том, написали в письме.

– Кормить будут?

Он засмеялся.

– Немец сказал, что от душистого сена в доме оживляется воздух. Да вон и они!

Мы посмотрели в конец улицы. Действительно, между каретным цейхгаузом и родниковою башней топали, удивительно похожие на муравьёв, маленькие жители имения «Шервуд». Ровной цепочкой, в капюшончиках, все в зелёном. На плечах каждого – сноп не до конца просушенного сена.

Я попрощался с Климентом и поспешил к ним. Следом за муравьями прошёл мимо каминного зала, поднялся по ступеням лестницы. Прошёл сквозь ближнюю арку, соединяющую главную площадь и хозяйственный двор. Приблизился и остановился рядом с изумлённой Кристиной. А муравьи, по молчаливому жесту Гювайзена Штокса, внесли в дома ароматное сено и, выходя, стали по очереди подходить к Симеону. Медленно и церемонно обнимая его, каждый с подвыванием приговаривал:

– Приветствую тебя, о брат мой!

И точно так же и с Ксанфией:

– Приветствую тебя, о сестра моя!

А затем, опять же по жесту Штокса, соорудили собой большую зелёную гусеницу и, мерно ступая, потянулись к выходу, негромко и торжественно напевая:

– У-ууУ! У-ууУ!

И тут голосок Симеона уколол меня сладкой болью:

– Мама, мама! Скорей надо развязать вещи! Где мой плащик зелёный?

Кристина, подхватив на руки Ксанфию, второй рукой обняла его и поспешила войти в дом. Я тоже хотел войти, но мне навстречу прошагал Дэйл, отдувающийся после тяжёлой ноши: переносил груз из карет. Мы приветливо кивнули друг другу.

– Сам бы бросил всё, и пошёл, подвывая, – сообщил я ему, показывая взглядом на удаляющуюся гусеницу.

– Да, – ответил он, – у них интересно. Вот только Чарли, Баллин и Гобо не с ними, и их нигде нет. Уверен, делают сейчас какое-то плутовство.

– К обеду придут, – безпечно предположил я.

Но я ошибся.

Вошёл в каминный зал, сердечно поприветствовал Грэту, Омелию, Файну.

– Где дамы?

– Наверху, мистер Том! Детей кормят: Эдвина и Уильяма маленького.

– А вы что же, кухней – одни управляете?

– Конечно! – не без удивленья ответила Омелия. – Это для нас привычное и приятное дело.

А плутовской троицы всё не было.

Я поднялся наверх. У выхода с лестницы в коридор стояла, светясь тихой улыбкой, Эвелин.

– Ждёшь?

– Жду.

– Здравствуй, родная.

Как хорошо. Как хорошо, что светлоразумная моя жена не встречала меня ни во дворе, ни в зале. А встречала здесь, где нет никого, и где можно, не пряча жгучей, до слёз, нежности, тихо обнять её, прижать ласково. Вдохнуть любимейший аромат её волос. Уловить биение родного сердца.

– Как Уильям?

– Уснул только что. Эдвин тоже. Пойдём, там с ними Анна-Луиза.

Мы безшумно вошли в детский апартамент. Анна-Луиза, засияв, босая, в белом-белом платье, быстро подошла и присела:

– Доброго здоровья, милорд…

Я снял треуголку, принял и поцеловал руку.

– Как Луис?

– Каждый день шлёт письма. В «Шервуд» приезжает только по воскресеньям. Работы очень много в адмиралтействе.

– Дети спят, – тихо сказала Эвелин. – Час урочный. Идёмте обедать.

Плотно прикрыв двери, мы удалились. Спустились в зал, где уже собрались за нашим длинным столом многочисленные обитатели. Я быстро пробежал взглядом. Троих плутов не было.

Да, не появились они и после обеда, и мы уже уставили с Дэйлом друг в друга напряжённо размышляющие взгляды. И тут дверь зала раскрыл Тай.

– Я их нашёл, мастер, – не входя, сказал он.

И мы втроём зашагали – я уже понял, куда: в сторону цейхгаузов, которые недавно освободились от хранившейся в них брусчатки.

Миновав каретный цейхгауз, столярку, лесопильню, а также длинный ряд «гостевых и посольских» домов, круто повернув возле гончарного цеха, мы дошагали до бывших брусчатных складов (20).

Вошли в длинный двор. Справа высилась стена, за которой расположился гончарный цех. Слева – ряд огромных дверей-ворот, ведущих в цейхгаузы. Все створки, кроме одной, распахнуты. Тай подошёл к этой закрытой двери. Убрал подпирающий её кол. С силой потянув, отпахнул створку. Мы вошли в полумрак, прохладный и гулкий. Тай поднял стоящий на земле зажжённый свечной фонарь, пошёл в глубину помещения. И, у боковой стены остановившись, с лязгом отдёрнул запирающий небольшую дверцу засов. Мы с Дэйлом подошли, взглянули. Обычная контора для учётчика или кладовщика. Шагов пять на шесть, с крепким, крашенным чёрным лаком столом и двухместной скамьёй, сработанной из цельного, плоского, хорошо обработанного камня, положенного на две каменные же подставки. На этой скамье лежал на боку горбун Гобо и, распустив лиловатые губы, храпел. В углу сидел и глупо хихикал Баллин. А Чарли стоял на четвереньках, уперевшись головой в каменный угол и со стоном икал. Я не сразу понял, что все трое вызывающе, безобразно пьяны. Переняв у Тая фонарь, поднял его повыше и быстро осмотрел контору. Если бы я обнаружил пустую бутылку, – было бы возможно определить, откуда они её стащили. Но ни бутылки, ни кувшина – ничего не было. Стало быть, вино эти трое нашли в другом месте.

– Запирай, – сказал я Таю, выходя и передавая ему фонарь. – Проспятся – поговорим.

Вот так. Мы закрыли дверь конторы. Тай задвинул засов. А через четыре часа мы вернулись.

Принесли воду, хлеб с сыром: обед-то эти горе-искатели пропустили. Притихшие, насторожённые сидели тесной группкой на каменной скамье – маленький рыжий, маленький взрослый и хмурый с широким горбом.

– Поешьте, – сказал я им, выставляя на чёрный стол корзину с едой. Чарли быстро соскочил со скамьи, схватил корзину, принёс её к товарищам, уселся, и тогда уже они стали жадно есть.

– Где взяли вино? – спросил я у них.

– Какое вино? – выпучил глазки на меня Чарли.

– Вы же были пьяны.

– Ничего мы не были пьяны, – проворчал, перестав жевать, Гобо и увёл в сторону взгляд.

– Устали только, – добавил, честно глядя в глаза, Баллин.

– Не скажете, где взяли вино – останетесь здесь сидеть, запертые.

– Нет у нас никакого вина, дядя Том! – обиженно закричал Чарли. Спрыгнув со скамьи, он развёл в стороны руки и добавил почти вызывающе: – Обыщи, если не веришь!

Я улыбнулся, кивнул. Оставив им фонарь, вышел из конторы и запер дверь.

– Тай, останься здесь, в цейхгаузе. Чтобы случайно их кто-то не выпустил. А мы с Дэйлом сделаем полную ревизию столовых запасов.

Через час с небольшим мы с Дэйлом вернулись.

– Полный порядок с припасами, – сообщил я Таю. – Бочонок с ромом даже не вскрыт.

– С утра у нас были торговцы деревом, – задумчиво сказал Дэйл. – Может, у них стащили?

Наверное, могло быть и так. Но у кого они стащили теперь?!

Открыв дверь, мы отшатнулись. На четвереньках, утробно воя, выполз из конторки Чарли. На полу возле дверей сидели Гобо и Баллин. Пьянее чем были. Дэйл вытащил их из конторы, посадил у цейхгаузной стены. Тай поднял фонарь, осветил помещение.

На столе – пустая корзина. Крошки хлеба и сыра. Никаких бутылок, ни полных, ни начатых.

– Та-ак, – сказал я азартно. – Где-то у них здесь тайни-ик!

Но полчаса поисков ничего не дали. Никаких скрытых пустот, никаких дверок или вынимающихся камней.

– Нет ничего, – подытожил измазавшийся в пыли Дэйл.

– Подождите, – быстро сказал я. – Чтобы пьяные мальчишки оказались умнее взрослых? Вспоминаем: мы принесли еду. Но они не сели за стол! Чарли взял и принёс им корзину, а Гобо и Баллин со скамьи даже не двинулись!

И мы осторожно и тихо, как в ночном дозоре, шагнули к скамье. Плоский, хорошо выглаженный каменотёсами камень. Ярд с небольшим на две трети ярда.

– Может быть только одно, мастер, – сказал уверенно Тай. – Рычаг.

– Как это?

Тай подошёл и, взявшись за ближний край камня, потянул его вверх. Он дрогнул и легко поддался! Заскрипел где-то железный шарнир. Одновременно с плахой скамьи внизу, под ней, точно так же стал опрокидываться от нас-вниз точно такой же камень. Миг – и в полу образовались маленький наклонный пандус и люк, достаточный, чтобы пролез взрослый человек. Тай взял фонарь и, скользнув, словно ящерица, исчез.

Через пять долгих минут он выбрался наружу. Принёс два огарка свечей. Сказал:

– Поздравляю с прибавлением, мастер.

И, передав мне фонарь, вышел из конторки и потащил куда-то пьяную малышню. Дэйл поменял свечу во втором фонаре. Я подождал, пока свеча разгорится, зажал в руке кольцо и, светя перед собой, полез вниз.

Плавно и ровно пандус шириной в ярд уходил вниз. Камни, из которых он был сложен, тщательно выглажены. Спустившись ярда на два, я встретил небольшую опериленную площадку. Встав на ней и выпрямившись в полный рост, замер. Тихо шурша подошвами, добрался и встал на площадке и Дэйл. Я спросил его:

– Ты это видишь?

Два высоко поднятых фонаря хорошо освещали то, что открылось нашим изумлённым глазам. Далеко уходящее вниз подземелье. Сухое, холодное. Пандус тёк, наклонившись, вдоль стен, которые, казалось, были изъедены тысячами подземных червей-камнеедов. В стенах во время кладки были оставлены проёмы-квадратики, в которых теперь покоились, тускло поблёскивая зелёными донцами, покрытые пылью бутылки.

– Винный погреб, – шёпотом сказал Дэйл.

– Не просто погреб, – ответил я ему. – Видишь нанесённые густой известью белые знаки? Год, ещё год… Это коллекция!

Мы пошли дальше. Несколько пустых бутылок с отбитыми горлышками. Интересно, они хоть понимали, какое пили вино? Подняв и сложив осколки стекла в карман, я зашагал вниз. А в стене всё – бутылки, бутылки!

Пандус закончился. Мы ступили на каменный пол.

– Дальше не пойдём, – сказал я Дэйлу. – Заблудимся.

Перед нами высился и темнел огромный лабиринт, составленный из бочонков и глиняных полуамфор.

– Ананке, – сказал я своему управляющему имением.

– Что?

– Монахи рассказали мне, что есть такой невидимый вихрь. Если ты живёшь неправильно, то приходят события, которые выметают тебя из земной жизни. И тайны твои остаются запечатанными и неведомыми никому. Что такое натворили в поступках своих те, кто закапывали здесь сундуки? Бочки? Складывали дрова? Брусчатку? Кто возводили вот это грандиозное подземелье, много лет наполняли его отборным вином, а потом исчезли? Тайник, заметь, сделан добротно.

Мы подняли головы. Высоко над нами едва различимо светлела чёрточка люка. Передав Дэйлу свой фонарь, я дотянулся, снял со штабеля бочонков глиняную полуамфору (с узким «амфорным горлышком, но с широким «кувшинным» основанием) и, обхватив её крепко руками, понёс вверх.

Осторожно шагая по гладкому камню пандуса, мы покинули подземелье. Выбрались сквозь люк в конторку, вышли в цейхгауз. Посередине его стоял Тай. Кивнул мне, сосредоточенно, молча. Поставив полуамфору на камни пола, я подошёл.

– Там тоже есть, – сказал он, указывая рукой.

– Дэйл! – попросил я. – Неси фонари.

Мы прошли к дальней, ещё одной конторе. Войдя внутрь, Тай точно так же поднял каменную плаху скамьи. Но на этот раз люк открыл нам не пандус, а торчащее на массивном штыре из стены колесо. Тай присел, покрутил его. Едва различимый, послышался звон массивной цепи. Затем глухой стук. Покрутил в обратную сторону. Снова – звон, шорох и стук.

– Здесь только ключ, – сказал Тай. – А сама дверца где – неизвестно. Буду искать.

– Кажется, – задумчиво произнёс я, – искать будешь не только ты.

И, повернувшись к Дэйлу, сказал:

– Есть одна оч-чень занятная идея. Идём, обсудим.

– На какую тему идея? – спросил на ходу Дэйл.

– Как наш пьяный маленький бунт поддержать и возглавить.

И, азартно переглядываясь, передавая друг другу тяжёлый кувшин, втроём мы притопали в каминный зал и заняли за столом три дальних места. И, конечно, лица у нас были такие, что все, совершенно все, кто находился в эту минуту в зале, облепили стол вокруг нас.

– Эвелин, – сказал я жене, раскрасневшейся, словно девочка, в предвкушении какой-то загадки. – У нас новость.

– Хорошая? – спросила она.

– А вот, – повернулся я к дальней, белой стене.

Тай подошёл и, в одном месте контура замка, чётко обрисовал углём наше открытие.

– И что там, что? – нетерпеливо спросила Омелия.

– Вот э-то! – указал я на полуамфору. – Чашку неси.

Девчоночки стремительно побежали, принесли пару больших чашек. Я, обстучав горлышко, оббил с него потрескавшуюся от времени плёнку смолы. Крепко ухватил цилиндр длинной пробки, без особого усилия вытащил. И, наклонив кувшин, наполнил чаши вином. Густым, алым!

– Чилийское, – с важным видом заявил Дэйл. – Двухсотлетнее, судя по запаху.

– Скорее ацтекское, – ещё более важно ответил я. – И, кажется, лет ему – триста, а то и больше.

– Э-то прав-да?! – изумлённо прошептала Грэта.

Я протянул руку, в неё тотчас подали бокал. Перелив в него немного из чаши, я задержал жест, вызвав этим звенящую тишину. Медленно отпил. Вдохнул раз, другой. Допил до донца.

– Нет, – сообщил я глядящим на меня взволнованно блестящим глазам. – Это вино с Атлантиды. И лет ему – тысяча, если не две! – И, найдя взглядом личико изумлённой Омелии, добавил: – Что стоишь-то? Быстро всем кружки неси!

Лабиринт

Конечно же, место расположения тайного хода мы быстро нашли. Но за ним мы обнаружили то, во что трудно было поверить! Многовековой, настоящий, подземный лабиринт. Один подземный ход от него уводил в сторону фермы, и там, очевидно, имел скрытый выход. Второй ход кружил и петлял под замком, приводя в восьмиугольную башню.

Через два дня, закончив путешествовать в темноте, я сказал своим помощникам:

– Вот и способ, которым можно поддержать и возглавить приостановленный нами пьяный маленький бунт!

Но, чтобы придуманное осуществить, необходимо было месяца два или три. И – оказалось, что время благоприятствует! С контролем за «Шервудскими» цехами Дэйл успешно справляется. Внешних забот никаких нет. И я, Готлиб, Тай, Робертсон, Климент стали сидеть вечерами за большим столом в каминном зале и вычерчивать очень сложный, и не менее тайный план. В ходе работы пришлось пригласить Гювайзена Штокса. Ему поручалось немедленно изучить с детишками некоторые аспекты наук, которые в нашем предприятии были необходимы. Мэтр, едва узнав, что мы затеваем, разволновался, обрадовался, как ребёнок, и взялся за дело с большой горячностью.

В неделю, примерно, план был составлен. И начались тяжёлые работы по его воплощению в камне, металле и дереве. К слову сказать, поучаствовал в этом и гранильщик, и вполне добросовестно.

Очень хотелось сделать задуманное сюрпризом. Но бунт протекал так, что пришлось немного приоткрыть карты. Климент пришёл однажды и сообщил, что у него пропали молот и калёное долото.

– Я отлично помню, где у меня находится инструмент, даже если я долго каким-то не пользуюсь. И вот – не вижу вдруг долота и молотка, а они были.

Вместе мы пришли к Гювайзену Штоксу. Так и есть! Чарли, Гобо и Баллин отсутствовали. Тогда собрались все, кто участвовал в предприятии, и на «Шервуд» «бросили паутину». Сняв обувь, очень медленно, мы обходили строение за строением, и вслушивались. Ну и, разумеется, как было не найти!

В одном из подвалов, довольно глубоко, раздавался приглушённый стук-лязг. Я и Тай спустились. Между двух фонарей, поставленных на пол, сидел Гобо и сосредоточенно долбил кирпичную стену. Чарли и Баллин, наклонившись и уперев руки в колени, стояли рядом и таинственно переговаривались.

– Нехорошее дело, – сказал я, и трое вздрогнули и обернулись, – самовольничать в чужом доме. И уж совсем скверно красть у мастера инструменты. На Востоке, между прочим, за это до сих пор отрубают руку!

Гобо бросил молот и долото и быстрым движением заложил ладони подмышки. Баллин завёл руки за спину, а Чарли шагнул и уточнил:

– Детям – тоже?

– Дело серьёзное, – сообщил я. – Значит, Гобо быстро возвращает инструмент в кузню. Обязательно извиняется. И приходит к мэтру Штоксу. А остальные сейчас же идут туда вместе со мной.

– Зачем? – пискнул Чарли.

– Я открою всем одну сильно тайную тайну, из-за которой вы здесь так старательно трудитесь. Между прочим, совершенно напрасно.

Повернулся и зашагал. Сзади слышался торопливый шлепоток подошв, а я шёл и сам себе улыбался.

На брусчатном плацу главной площади сидели, разобравшись в кружок, питомцы Штокса и внимательно слушали какой-то рассказ. Штокс, увидев нас, смолк, издалека встал и, сняв треуголку, поклонился.

– Доброго здравия! – так же издалека крикнул я, и тоже снял треуголку, на ходу кланяясь.

Мы приблизились. Чарли и Баллин быстро спрятались за спины детей и примолкли. А я многозначительно произнёс:

– Открываю вам тайну!

И, вытянув из кармана платок, медленно отёр им лоб, добыв таким образом внимательное молчание.

– Всем интересно ходить по необычным и секретным местам. Высматривать, где что находится и что чего стоит. Поэтому. Мы, как только нашли одно таинственное подземелье, постарались и устроили в нём лабиринт с приключениями.

– И… Что? – быстро спросил незнакомый мне мальчишка, кажется, из детей Климента.

– И… Вот!

Я вынул из кармана и высоко поднял засверкавший в лучах заливающего колодец двора солнца маленький, но ощутимо тяжёлый предмет. Это был настоящий орден, из двух правильных квадратов – стального, полированного, и, размером поменьше, наложенного на него золотого. На золоте, снизу вверх, слева направо маленькими рубинчиками были вытканы две ступени.

– Тот, кто пройдёт лабиринт и со счастливым лицом выберется к ожидающим его друзьям, будет награждён вот этим «Шервудским» знаком. Заметьте, настоящее золото.

И я пустил орден в ручеёк маленьких любопытных ручонок.

– Что это красное? – спросили меня.

– Настоящими рубинами здесь изображены две ступени. Как символ того, что ты сумел найти выход. А его, предупреждаю, найти будет очень и очень не просто. Потому что придётся пройти очень длинный путь в темноте. Это раз. В некоторых местах будут тупики и, чтобы выбраться из них, нужно будет разгадывать непростые загадки. Это два. И, наконец, три – нужно уметь с завязанными глазами прыгать в пропасть, влезать на большую высоту по верёвке и плыть в чёрной темноте под водой.

– Как в пропасть?..

– Как с завязанными глазами?..

– О, это не самое трудное. Главное – уметь разгадать загадки. В одиночестве, без подсказок! Не разгадаешь – дальше не двинешься. Кто всё пройдёт – получит орден, навсегда, в полную собственность, а он, повторяю, из настоящего золота. Ну и всеобщее уважение, безусловно.

– А какие там будут загадки?

– Этого я сказать не могу. Могу только сообщить: в ближайший месяц мэтр Штокс будет давать вам такие уроки, в которых будут ответы на самые неожиданные загадки.

– Ме-есяц?!

– Золото, – внушительно повторил я, приподнимая тяжёленький орден и опуская его в карман.

И ушёл.

Всего этого разговора не слышали двое. Гобо, который уходил возвращать инструменты, и Пит. Он каждую свободную минуту проводил в гончарном цеху, жадно постигая тайны текстуры, огня и цвета. Но, разумеется, им всё передали, и Гобо стал одним из самых усердных учеников мэтра Штокса. А вот Пит пропускал каждое второе занятие.

И настал торжественный день! А точнее сказать – утро. Практически всё население «Шервуда» собралось в бывшем «брусчатном» цейхгаузе. Все были в зелёных плащах, даже мы с Эвелин. Ворота плотно закрыли. В упавшей на нас темноте зажгли факелы. Озноб прошёл у меня по коже! Огромное каменное помещение, множество людей в капюшонах – и тишина. Смолистый треск факелов только нарушал её, и тяжёлое чьё-то дыхание. Плеск огня метал по стенам причудливые остроконечные тени.

– Здесь имена тех, кто осмелился пройти испытание! – громко проговорил Готлиб.

Он держал в руках небольшой бочонок без крышки.

– Я сейчас достану чьё-то имя! – продолжал напряжённым голосом Готлиб. – Но прежде спрашиваю: может, кому-то стало страшно теперь? Тот, кто напуган, или не уверен в себе – может сейчас отказаться!

Он сделал большую паузу. Два маленьких капюшона неуверенно переглянулись, но промолчали. Готлиб засунул руку в бочонок, тщательно перемешал зашуршавшую в нём бумагу. И вынул сложенный в несколько раз лист. Передал этот лист Гювайзену Штоксу. Мэтр медленно развернул его. Я сам затаил дыхание!

– Малтшик… Пит!

– О-о-о-!! – пронеслось по цейхгаузу.

Пит, с усилием делая шаги, подошёл к Готлибу.

– Значит так, – негромко сказал Готлиб ему. – Не все предметы, которые будут встречаться тебе на пути, имеют значение. Ты сам должен определить, что тащить с собой, а что бросить. Если оставишь нужный предмет, без которого не откроется следующая дверь, тебе придётся за ним возвращаться, как бы ты далеко не ушёл. Ну и последнее: нужный путь указан красными стрелками. Иди только по красным стрелкам!

И, отступив, открыл желтеющую на полу круглую дубовую крышку. Эту крышку, тяжёлую, окованную массивными железными полосами, он поднял, и все увидели круглое, чёрное жерло колодца.

К Питу быстро подошёл Дэйл, обнял его, сказал трагично и громко:

– Прощай, Пит! Теперь навряд ли увидимся!

Кто-то из девочек стал тихо плакать. А Дэйл приблизил губы к уху Пита и торопливо прошептал:

– Иногда будет неописуемо трудно. Но пройти можно. Я прошёл его весь за четыре часа.

– Ты уже ходил?!

– А как бы ты думал, мистер Том отправит в лабиринт ребёнка без всякой проверки? Иди и помни одно: я прошёл.

Пит шагнул к чёрной дыре в полу. Посмотрел. Увидел отвесно уходящие вниз ступени узкой дубовой лестницы. И, глубоко вздохнув, полез по лестнице вниз.

Едва только он скрылся, Готлиб и Дэйл наглухо закрыли колодец окованной крышкой и, с усилием приподняв, опустили на неё тяжеленный камень. Лязгнув о железо, он лёг тяжко и страшно.

Легла крышка, и колодец заполнила непроницаемая темнота. Лязгнул над головой камень. «Всё. Назад пути нет». Пит медленно, осторожно спускался. Он старательно ступал на каждую ступеньку, цепко перехватываясь руками. «Десять ступеней… Двадцать ступеней… Тридцать ступеней, ого!» И вдруг лестница кончилась.

Кончилась, но не на дне!! Пит, присев, опустил насколько возможно ногу, – ничего. Пустота. Ощупал стены колодца. Гладкий глухой камень. Снял вторую стопу со ступеньки. Болтая ногами, стал спускаться на одних руках. Повис, уцепившись за последнюю ступень. А под ногами ничего. Пустота! Мгновенно выступил пот. Отпустив одну руку, ощупал стены. Камень. «Но ведь… Дэйл прошёл!» И Пит, отпустив руки, полетел вниз.

Высоко! За три долгие ужасные секунды пот прошиб ещё раз. Но плюхнулся он на упругий и плотный стог сена. Барахтаясь в нём, нашёл край. Сполз на твёрдое земляное дно. И, привалившись спиной к душистому стогу, растянул дрожащие губы в слабой улыбке. Вытер пот. «Да, всё-таки приключение что надо!»

Оттолкнувшись от сена, в полной темноте ощупал руками всё вокруг. Подземный туннель. Влево и вправо. Куда идти?! Пит присел и стал ощупывать пол.

– Есссть!!

Руки наткнулись на выложенную из камней стрелку. Он выпрямился и, вытянув одну руку в чёрную пустоту, а второй держась за стену, зашагал. И вдруг остановился. Хитро сам себе подмигнул. И повернул назад.

В полной темноте дойдя до стога, стал вытягивать из него сухие пряди, укладывать на полу и скручивать в жгут. Набрав плотный сноп, снова пошёл в чёрный туннель. Споткнулся о что-то! Присев, ощупал.

«Ба! Кирпич!»

Быстро стал щупать дальше. Стрелка выложена кирпичами! А в первый раз были камни! Глубоко вздохнув, Пит пошёл назад. «Вот сено. И в-вот… Точно! Стрела из камней! Я сбился и пошёл в другую сторону!»

– Умный ты, Пит. Сказано ведь – «только по красным стрелкам»! А кирпич – красный.

И, повернув, уже смело и твёрдо он стал пробираться вдоль холодной стены.

Миновав стрелу из кирпича, поднял один и понёс с собой. Шагов через сто едва не упал: стена кончилась. Ощупал слева, справа. Пустота. «Кажется, комната».

– Что делаем, Пит? Кладём кирпич на пол, чтобы оставить знак. И идём влево, вдоль всех стен, и ощупываем.

Он присел, положил кирпич… И он звонко ударил во что-то! Встав на колено, Пит ощупал пол.

– Сундучок!! О, молодец, что сразу нашёл! А то бы топал вслепую по всем стенам, а они ещё неизвестно какие!

Откинул крышку. Запустил руку в сундук. Нащупал пустую бутылку, тяжёлую стальную пластину и… опалённый с одного боку ламповый плетёный фитиль.

– Свет! Мне предлагается добыть свет… Так. Фитиль есть. Кресало есть. Но где кремень? Для чего вместо кремня здесь пустая бутылка?

Пит сел возле невидимого сундука, подумал.

– Вспомнил! Мэтр Штокс говорил, что кремень режет стекло! Так, бутылка – это стекло. Нужно найти камни и проверить, какой из них будет резать бутылку.

И Пит стал ползать вокруг в поисках кремня. Но камней он не обнаружил, напротив: потерял и место, где находился сундук.

– Эй! – крикнул Пит. – Если кто-то найдёт здесь сундучок, – это мой! Не берите!

(Сидящий наверху, на гребне кирпичной стены, в полной темноте Тай одним уголком рта улыбнулся).

Пит встал на корточки и, вращаясь вокруг себя, делая круги всё шире и шире – наткнулся наконец на сундук. Прошипел, потирая ушибленное колено. Отыскал вход в коридор. Подтянул ко входу сундук, положил на него сено. Взял бутылку. И проворно, едва касаясь рукой стены, пошёл к месту падения. Добравшись до стрелы из камней, присел и, подбирая один за другим, стал их тереть о стекло. И вот – точно! Один из камней с характерным звуком въелся в бутылочный бок. Пит потрогал пальцем: «да, царапина!» Подхватив кремень, поспешил назад. Дойдя до сундука, взял кресало, кремень и фитиль. Несколько раз ударив, добыл огня. Но маленький, неуверенный огонёк ничего почти не осветил. И тогда Пит поджёг жгут сена.

– Вот!

В большой и совершенно пустой комнате, на стене, отчётливо виднелась нарисованная красным стрела. Она была расположена вертикально, и Пит задрал голову. Сверху спускался белый канат, но конец его был так высоко, что, конечно же, не допрыгнуть. Бросив горящий жгут на пол, Пит подтащил сундучок к стреле, встал на него… «Всё равно не достать».

Слез. Глядя на неостановимо догорающий жгут, задумался.

– Есть!

И, сложив возле сундука своё драгоценное имущество, бросился опять в исходную точку. Он навил и сплёл в кольцо ещё один жгут сена. Набрал стопу кирпичей. И, пыхтя, сильно отклонившись назад, вслепую пошёл к комнате. Пришёл, ногой нащупал сундук. Опустил возле него кирпичи. Потуже затянул ремешок. Поместил за рубаху кремень, огниво, трут, бутылку. Надел на плечо наискосок сенной жгут. Поставил на бок сундучок, на него выложил стопу кирпичей. И, забравшись на кирпичи, до каната легко дотянулся!

Канат оказался толстым, ребристым. Лезть было легко. И вот – пахнущая свежими досками деревянная платформа. Пит навалился животом, отцепился от каната. Ощупал темноту руками. Не платформа, а балкончик у стены. Без перил. Своего рода ступенька перед дверным проёмом в новой стене. Дав немного отдохнуть рукам, Пит приготовил клок сена, достал огниво. Высек огонь, сено зажёг. И, пока оно горело, быстро всё осмотрел. Внизу – пропасть, в которую уходит белый канат. За дверным проёмом – узкий, пропадающий в темноте коридор. Уронив в пропасть догорающий клок сена, Пит присел и попытался оторвать хотя бы одну из досок. Нет, прибиты они были крепко. Тогда он лёг животом на платформу и ощупал её, насколько хватило рук, снизу.

– Молодчина, Пит!

Он снял с привинченного снизу к доскам крюка совсем маленький сундучок. «Заперт!» Тогда, ещё раз растянувшись на досках, он тщательнее обследовал тыльную сторону платформы…

– Есть!

Со второго крюка снял висящий на шнуре ключ. Отомкнул замок. Откинул крышку. Бумага, а в ней… Свеча!!!

Быстро, сбивая пальцы, высек огня. Зажёг свечу. Развернул бумагу. Крупными буквами выведено:

«ПРИЗ ЗА ВНИМАТЕЛЬНОСТЬ».

Вытер счастливую слёзку. Глубоко, со всхлипом вздохнул. Тщательно сложил всё своё имущество в сундучок, запер его, повесил ключик на шею. Пошёл в коридор, торжественно освещая путь родной, привычной, драгоценной свечой.

В это время наверху, в «Шервуде», все усаживались обедать.

– А Пит обедать не будет? – жалостливо спросила Ксанфия.

– Там есть маленький приз из еды, – ответил ей Дэйл. – Но он вряд ли найдёт. Да это и к лучшему. Не будет тратить время на еду – быстрей выйдет.

– А как выйдет? На него камушек положили!

– Он выйдет в другом месте. Сейчас пообедаем – и пойдём туда. Все занятия наш мэтр Штокс будет проводить сегодня именно там.

Никогда ещё ребятня не ела так торопливо. С ещё жующими ртами дружно полезли из-за стола. И, сгрудившись вокруг Гювайзена Штокса, который степенно, встав, помолился, отправились за ним в нижний этаж восьмиугольной башни.

Темнота больше не строила тяжёлых препятствий. Пит шагал глубоко под землёй и нёс в поднятой руке бьющийся на фитиле огонёчек, и был несказанно, неописуемо счастлив.

Вдруг он замер. Это едва не ускользнуло от его внимания – маленькая красная стрелка на сером камне, показывающая вниз. Пит присел, приблизил свечу. У самого пола один из камней явно выступал из общей кладки. Потянув, Пит вынул его… И из небольшого проёма достал пирожок. Свежий, утренний!! Откусил. Вкуснейший, каких и не пробовал, с капустой и луком.

Задвинув на место камень, находчивый путешественник двинулся дальше. Пройдя длинный, явно старинной кладки подземный ход, он попал в большую круглую нишу. Откуда-то сверху падал слабый свет, и Пит бережливо потушил свечку. Справа, у стены высилась шпалера из пустых ящиков. Слева в стене был проём и ещё один, довольно высокий коридор. Прямо – виднелся обрыв. Пит подошёл ближе. Сверху, из кольца в каменном потолке, свешивался канат, и, если бы он висел свободно, то до него вполне можно было дотянутся рукой. Но канат был отведён к алькову в дальней стене и там привязан каболкой. Пит заглянул через кромку обрыва. Канат уходил вниз и терялся в темноте.

– Куда идти? В коридор слева, или вниз? И если вниз, то как дотянуться до каната?

И тут Пит сделал открытие. Он недоверчиво усмехнулся, подошёл к стене. Понюхал камень.

– Дэйл прошёл, да? Он жёг здесь огонь. Золу и угли убрали, но запах-то дыма остался!

Пит походил по нише. Потыкал ногой в ящики.

– Жечь можно только их. Но зачем? О, очевидно! Разломать ящики, побросать доски под каболку. Она перегорит, и канат освободится. Но как узнать, не ведёт ли он в тупик? Тогда придётся, проверяя, лезть вверх, тратить силы. Потом спускаться и идти по коридору, что можно сделать уже сейчас.

Пит сел на ящик и стал думать.

– Должна быть стрела!

Но, оглядев стены, указателя он не обнаружил. С досадой ударил ногой ящик. Тот перевернулся… И Пит охнул. На его дне отчётливо краснела крупная точка. Быстро переставляя ящики, он увидел, что на донцах десятка из них точками нанесена стрела. И указывает она в обрыв.

– Не зря Дэйл жёг дерево!

Раздробив ногой несколько ящиков, Пит соорудил костерок. И, когда огонь разгорелся, стал бросать горящие доски через проём обрыва, стараясь попасть под самый дальний конец каболки. Но доски от резкого швырка гасли в воздухе. А одна, долетев с огнём, едва горела. Тогда Пит обмотал новую доску половиной жгута сена, примерился – и метнул. Огонь сразу вспыхнул, и оставалось лишь ждать. Прошла минута… И – каболка, перегорев, отпустила канат, и он, тяжело качнувшись, приплыл прямо в руки. Быстро потушив остатки каболки, Пит отвязал её. Отрубив стальной пластиной горелый конец, продел сквозь ручечку сундучка. Подвесил через плечо. Затоптал костерок. (Тай, глядящий сквозь щель в стене, одобрительно кивнул). Обернул вокруг сундучка оставшийся жгут сена, зажёг свечу, обхватил ногами канат и стал спускаться.

Огонёк свечи ярко освещал узкий каменный цилиндр колодца. И опять, если бы не секундный взгляд, Пит проскользнул бы мимо.

– Чёрный квадрат!

Сжав ногами перегнутый в стопах канат, Пит потянулся… И достал из узкого чёрного проёма кожаный мешочек на длинном шнурке. Левой рукой, обхватившей канат, он удерживал свечу, а второй рукой и зубами распустил шнур… Отличный, с золотой накладкой на рукояти складной нож. На накладке крохотными рубинами выложен двухступенчатый алый зигзаг. И лист бумаги.

«НОЖ В ЛАБИРИНТЕ НЕ ПРИГОДИТСЯ ПРОСТО ПРИЗ ЗА ВНИМАТЕЛЬНОСТЬ»

Счастливо, очень счастливо улыбнувшись, Пит положил лист и нож в мешочек, надел шнур на шею, и стал спускаться дальше.

Но вот – снова сюрприз! Канат закончился, а под ногами пустота. Света свечи не хватает, чтобы увидеть, что там внизу. Тогда он стянул остаток сенного жгута, зажёг его от свечи. Задержав дыхание и отстранившись, подождал, пока он разгорится. И бросил вниз.

Перегнувшись, во все глаза смотрел на удаляющееся яркое кольцо. И вот свет вспыхнул, стал шаром… и угас. Но главное Пит увидел. Да и долетевший звук шипения дал понять, что жгут упал в воду.

– Предупреждён, – сказал себе Пит.

Задул свечу. Помахал ею в темноте, остужая воск. Положил под рубаху. И, отпустив канат, полетел вниз.

Тяжело пронзив водную массу, он вздрогнул от ударившего его холода. Вынырнул – и стал дотягиваться до краёв. Нашёл площадку. Царапая оковкой сундучка о камни кладки, выполз. Оставляя мокрые следы, пошёл по узкому коридору.

Узкая щель всё тянулась, кажется, вверх, вверх – но определить было невозможно. Всё вымокло, и огня не зажечь. Поэтому Пит шагал и шагал по безмолвному, чёрному, страшному, безконечному коридору.

Ему казалось, что будет не удивительно, если он выйдет к морю. Но оказалось не так. Забрезжил впереди свет. Пит с усталой радостью ускорил шаг. И коридор вывел его в длинную камеру-склад. Сверху, из светового колодца действительно сочился дневной свет. В стене склада виднелась тяжёлая старинная дверь, но не на петлях, а опускающаяся вертикально, как створ, перекрывающий поток воды у водяного колеса. Под её нижнюю кромку подведены два массивных бревна, под которыми лежал большой плоский камень.

– Это совсем просто. Штокс нам показывал. Рычаг. Давишь на длинный конец – а короткий поднимает любую тяжесть.

И, подойдя к рычагу, Пит надавил. Смешно! Рычаг даже не покачнулся.

– Ага.

На длинном краю брёвен настлан небольшой щит из досок. Быстро осмотрев склад, Пит усмехнулся. Помещение разделяла невысокая полуразрушенная стена, сложенная из некрупных камней. Сняв с себя экипировку, Пит расшатал и вынул один камень из гребня стены. Действуя им, как тараном, он выбил ещё один, потом ещё… Набросав горку, стал по одному относить и складывать на рычаг. И, когда уже, казалось, не хватит сил, брёвна дрогнули – и приподняли полотно двери. Ещё пара камней – и дверь, скрипнув, пошла вверх.

Дрожащими руками Пит собрал имущество. Пригнувшись, пролез под дверью. Здесь свет был уже ярче. Лестница в каменном массиве вела вверх. Пять, десять, тридцать ступеней… И вот, кажется, поверхность земли. Квадратный каменный цейхгауз с вязким песком вместо пола. В высоко расположенные стрельчатые окна бьёт свет. И в этом свете отчётливо видны три жирные, почти слитые друг с другом красные стрелки, указывающие вверх.

Пит поднял взгляд. «Смешно». Маленькая дверь в стене, высоко вверху. Перед ней – полусгнившие остатки ступеньки. «Ярдов пять. Крылья у меня есть, что ли?»

Цейхгауз был пуст, без всякого намёка на канат или каболку.

– Но Дэйл прошёл!

И Пит, собрав остатки сил, стал носить из-за вертикальной двери камни и складывать их под насмешливо чернеющей наверху ступенькой.

– Нет. На это уйдёт неделя.

И машинально, чтобы выровнять выкладываемый каменный ряд, он склонился и подгрёб под основание камня песку.

– Глупец!!

И стал быстро рыть песок. То, на что наткнулась только что его рука, явилось на свет очень быстро. Пятиярдовая лестница была лишь присыпана песком, и выплыла из него, как длинная рыба из жёлтого моря. Приставив лестницу к чёрной ступеньке, Пит взял сундучок, мешочек с призом, свечу и полез.

Дверь оказалась замкнутой. Но внимательному взгляду явился в её откосе слегка выдвинутый камень. И Пит, вытянув его, добыл ключ. Замок дважды щёлкнул. Дверь отворилась. И Пит покачнулся, вздрогнув: оглушительный визг и крик обрушились на него, и помчалась к нему и маленькая, и подращённая детвора замка «Шервуд».

– Пит! – кричал радостный Дэйл. – Шесть часов! Шесть часов, это невероятно!

Он шагнул из лабиринта в цейхгауз. Его тянули, обнимали, целовали, толкали. Он стирал с лица песок, приклеенный к коже горячим потом, и сквозь слёзы обезсилено улыбался. На шее у него, кроме сундучка и мешочка с призом, на широкой шёлковой ленте висел и сверкал, вызывая кое у кого, как впоследствии оказалось, жгучую зависть, золотой квадратик с алым зигзагом в виде двух прямоугольных ступеней.

Глава 9

Принцесса и музыкант

Мне самому было удивительно, как надолго Фортуна загостилась в моей судьбе. Удачи – маленькие и большие – не переставали сменять друг дружку. Они бегали наперегонки, переливчатыми голосками смеялись. Лето 1770 года катилось, катилось! Огромный шар, сотканный из золотых искорок, окружил, вобрал в себя старый замок – небольшой каменный лэнд, добрый и щедрый. Всё, что я предпринимал – удавалось. То, о чём мечтал – приходило. Что брался увеличивать – росло само. Уильям, таращивший восторженный глазёнки, пытался ходить, поддерживаемый трепетными руками Эвелин. Кривенькие, толстенькие ножонки его заплетались. А Эвелин, улыбающаяся над ним, сама опять была толстенькой: к зиме мы ждали второго ребёнка.

Матрёшка

У меня было ощущение, что в мире появилось ещё одно солнце. Оно было небольшим, невидимым, но ощутительно явным. Я мог бы его назвать «счастьем места». Каждое утро оно вставало вместе с большим, привычным всем Солнцем над нашим маленьким «Шервудом», и заглядывало во все окна замка, и, незримо сливаясь с солнечными лучами, заливало коридоры и комнаты невидимой, но горячей, живой, ласкающей негой.

Однажды утром отдалённый удар скрытого колокола выставил меня из кабинета, и я поспешил вниз, в большой зал. Тай, стоявший возле дверей, коротко сообщил:

– Опасности нет.

И ушёл, оставив меня в предвкушении нежданных, но, судя по звуку колокола, вдруг вмешавшегося в это тёплое утро, кажется, хороших вестей. За дверью послышалось ржание лошади. Вошёл Робертсон, указывающий путь, и следом вошёл человек в скромной одежде рыбака.

– Вот владелец «Шервуда», – сообщил человеку, указывая на меня, Робертсон.

Тот подошёл и, поклонившись подал мне сложенный вчетверо лист. Я принял его, развернул.

СТОИМ В БРИСТОЛЬСКОМ ЗАЛИВЕ. ЖДЁМ ВЕТРА, ЧТОБЫ ПОДНЯТЬСЯ ПО РЕКЕ В ПОРТ. ЯРОСЛАВ

Быстро достав монету, я протянул посыльному. Но он, выставив руки, отказался её брать, заявив, что ему уже более чем щедро заплачено. Я настоял. И тогда он, поклонившись, отошёл к двери и сказал на ходу Робертсону:

– Может, бросить всё и сделаться почтальоном?

А я, торопливо расстёгивая домашний камзол, сказал Робертсону:

– Собирай всех. Гювайзена с детьми, Готлиба с Симонией, Климента, Иннокентия, Дэйла.

– Где собирать?

– На плацу.

И кивнул в сторону большой каменной лестницы, ведущей на «главную площадь». Робертсон быстро скрылся за дверью. Я подошёл к кухонной плите, к кухарочкам, примолкшим при виде происходящего. При всех мягко обнял Эвелин. Положив ладонь на её округлый живот, спросил:

– Ярослава встречать поедешь?

– О, охотно! – радостно вспыхнув, ответила она. – Вот если бы с Симонией в её карете! Так катится плавно…

– Симония и Готлиб сейчас будут здесь. Нужно посоветоваться с Гювайзеном – как устроить возможную торжественность встречи в порту.

– Хорошо, – кивнула мне Эвелин. – Я спрошу.

Такого Бристольский порт, наверно, ещё не видел. Подкатившая к конной стоянке солидная группа карет заняла совершенно всё её пространство. Как горох посыпались из карет детишки в зелёных плащах – полных три десятка. Выбрались степенно кавалеры и дамы. Из «мебельного» дома Иннокентий привёз Алис с Томиком. Давид прикатил с парой как клещи вцепившихся в него лесоторговых купцов. И, наконец, прибыл Луис, новый командор Бристольского адмиралтейства.

Ветер отчётливо сквозил с океана, но русских кораблей ещё не было. Гювайзен подошёл ко мне и сказал:

– Нушен денег для флаг и пушка.

Не вдаваясь в детали, я отстегнул от поясного ремня и протянул ему кошель. Приняв его, мэтр ушагал куда-то с детьми. Мне пришлось повелительными жестами отводить в стороны толпу, собравшуюся после нашего появления.

– Место для детей оставьте, – твёрдо говорил я грузчикам, портовым торговцам, купцам, купчишкам, городским зевакам, отставным морякам и матросам без фрахта. – Дети сейчас вернутся. Ещё шаг назад!

И, когда команда Штокса вернулась, их ожидал свободный квадрат пристани, шагов десять на десять. Под любопытными взглядами зелёные муравьи быстро и молча растянулись в цепочки и сели прямо на камни. Штокс распустил три длинные полосы цветного шёлка – синюю, белую, красную. В руках детишек появились иглы, и они принялись проворно эти полосы друг с дружкой сшивать. А над пристанью взметнулся и поплыл приветственный вой: на нижнем течении реки показались белые паруса. Протопали сквозь толпу Готлиб и Робертсон. С напряжёнными лицами, побагровев, они тащили короткую толстомордую кулеврину. Впереди деловито топал Носатый, прижимающий к животу бочонок с расталкивающей всех отчётливой белой надписью: «ПОРОХ».

Два корабля уже подходили к акватории порта. Дети, засуетившись, встали, отдали Штоксу длинный, из трёх полос флаг. Он примотал его к высокому древку и поднял над головой. Маленькие, но хорошо видимые с берега флаги на мачтах прибывающих кораблей приветственно плескались теми же тремя цветами: белым, синим и красным.

Готлиб заложил в толстенькую кулеврину мерный стакан пороха, забил войлок. Зажёг фитиль. Дождался, когда первый корабль, бросив якорь, развернётся, выкладываясь по течению, в рейд. Поднёс фитиль.

«Пок!!» – несильно выбросила выстрел пушчонка.

«Гра-га-га-гахх!!» – почти полностью окутался облаком порохового дыма первый корабль.

И вдруг я замер. Второй корабль, высокий и крепкий трёхмачтовик, не имел ни одного пушечного порта! Дикая нелепость, если принимать во внимание его предназначенность для дальних походов. Но зато мощный и ещё усиленный креплениями квартердек. Всё так, как я заказывал Ярославу. «Неужели это мой новый корабль?! Как же, как его могли так быстро построить?»

Да. Действительно, новый: ещё без названия на бортах.

Снова стукнула с пристани пушечка, и вновь расколол воздух над Бристолем тяжёлый корабельный ответ. «Сейчас сюда сбежится весь город…»

От переднего корабля отделилась шлюпка. Пошла к берегу. Дети на пристани визжали и прыгали. Над головами толпы взлетали завистливо-восторженные крики купцов: на палубах обоих кораблей желтели длинные стволы брёвен из северного леса.

Шлюпка пристала. Я помог Ярославу выйти. На виду у всех мы по-родственному обнялись.

– Как дошли? Штормы были?

– Отлично дошли! В шторм влезли лишь раз, возле дома, но такой, что потом пришлось паруса менять. А здесь погода ласковая, вот даже ждали хоть какого-то ветра.

Луис, шагнув, поприветствовал Ярослава, и толпа загудела: «сам командор!»

Давид, подойдя, обнял гостя. Спросил его:

– Не прикажете ли начинать?

– Давайте!

И, махнув рукой, Давид пустил в акваторию стаю азартных шлюпок, рванувшихся к кораблям, с которых уже сбрасывали в воду привезённые брёвна.

Луис подозвал команду таможенных работников, указал площадку, куда предстояло складывать лес.

– Какой красавец! – сказал я Ярославу, указывая на новый корабль.

– Всё, как ты просил, – ответил он. – Ни одного пушечного места. Всё пространство трюмов отведено под припасы и воду. В самом нижнем трюме, вдоль киля – длинная траверса тюремных клеток, из цельнополосного железа. Борта полностью из кедра – чтобы не возить с собой червей-древоедов. А весь рангоут внутри – только дуб. Самый крепкий, и никакого ореха или красного дерева. Дуб, только дуб, и стыкован наипрочнейше.

– Но как построили так быстро?!

– Но ведь сам делал! Пилорама, подаренная тобой, работала и днём и ночью. Дерево для остова брали исключительно свилеватое. И стволы пилили такие длинные, что сочленения редко где обнаружишь. Получилось корыто до того прочное, что никакой шторм не страшен. Не корабль – шкатулка волшебная! Знаешь, заложил уже на верфи и себе точно такой же.

– Тогда я закажу для него ещё один комплект «пушечного колеса».

Ярослав расплылся в улыбке:

– Об этом даже не осмеливался просить! Как таможня такой груз пропустит?

– Не волнуйте себя ненужным безпокойством, дорогой Ярослав, – негромко сказал, чуть наклонившись к нам, Луис. – Таможня – это я.

Ярослав благодарственно улыбнулся и, слегка поклонившись, проговорил:

– Теперь простите. Пойду здороваться.

И через миг был облеплен зелёными муравьями. О чём-то поговорил с мэтром Штоксом, Штокс что-то ответил. И ребятня, ликующе завизжав, принялась перемещаться в только что прибывшую шлюпку. Набившая их в себя, как горох в горшочек, шлюпка медленно и осторожно пошла к кораблю.

Я же, воспользовавшись моментом, подошёл к Алис. Обнял её. Взял на руки тяжёлого уже Томика.

– Как быстро растёт!

– Да, быстро. Правда, на Бэнсона очень похож?

– Похож, – подтвердил очевидное я. И спросил: – Как таверна?

– Всё чудесно. Видишь – кровля уже настелена. Внутри отделку закончили. Пока детишки путешествуют по русскому кораблю, можем подняться, сам всё увидишь.

Я взглядом позвал Эвелин, Давида, Симонию и Готлиба. По хорошо выложенной из камня новенькой лестнице мы медленно дошли до верха скалы. Перед входом в бывшую руину каменотёсы выбили в скале площадку ярдов пятнадцать на двадцать. Её покрывал солидный слой земли, на котором плотным ковром зеленела газонная трава. Этот газон перед входом в таверну мгновенно вызывал ощущение чистоты и простора.

По ровной как зеркало, набранной из плоских речных камней дорожке мы прошли мимо четырёх массивных, с выгнутыми спинками скамеек. Вошли в собственно таверну. Я ахнул! Огромный куб бывшей таможни сиял лаком дерева и охрой оштукатуренных стен. От широкого балкона, столов, стульев пахло свежей стружкой, лаком и скипидаром. Как вовремя, как изобильно пришло ко мне русское дерево! Пол набран из целиковых брусьев. Высоко над головой – строганные в квадрат балки, выкрашенные в красный цвет, и такого же цвета стропила. Шатёр кровли без потолка придавал огромному, массивному строению лёгкость и высоту. И всё это большое гулкое помещение заливал яркий солнечный свет.

– И что, кухня уже готова кормить? – спросил я Алис.

– Полностью всё готово. И мы с Томиком уже не уходим на ночь в дом с мебелью, а остаёмся здесь, в жилом бастионе.

Я осмотрел бастион. На верхнем этаже – две спальни, при них – две ванных комнаты. На нижнем – просторная гостиная-кабинет с блоком из камина и голландской отопительной печки. Две двери: выход в кухню и выход на скалу, к нехитрому сооружению, – колесо, труба, насос, – поднимающему из реки воду.

Вошли в кухню. Огромный камин, смотрящий округлым порталом прямо в столовый зал. За его спиной, в одном блоке с дымовыми трубами и вентиляцией – две варочные плиты. Длинные мощные полки со всевозможной посудой.

Поднялись на балкон. На одной половине – мягкие диваны и низкие столы для богатых посетителей и дворян. На противоположной – скамьи для оркестра. Ничего лишнего. Всё устроено легко и разумно.

– Тогда что же, – сказал я Алис. – Дожидаемся возвращенья «Дуката» – и торжественно открываем таверну.

– Томас, а можно надпись «Бэнсон иди домой» я напишу уже сейчас?

– Самой не нужно трудиться. Придут Готлиб и Робертсон, возьмут высокую лестницу и большими буквами сделают надпись.

В совершенно прекрасном настроении спустились на пристань. Большинство зевак толпились поодаль – возле несущих строгую вахту таможенников, где нанятые Давидом грузчики складывали мокрые после транспортировки к берегу брёвна.

– Детишки ползают по кораблю, – сказала Эвелин, – и, кажется, возвращаться пока не собираются. Так что давайте зайдём в любую таверну здесь, в гавани, и сравним её с нашей.

Так и сделали. Небольшой компанией заняли стол в ближайшей таверне, заказали что-то из закусок. Внимательно всё осмотрели.

– Здесь никакого уюта, – негромко произнес Давид. – А в нашей – как в главной зале у короля!

В эту минуту из дальнего угла долетел взрыв грубого хохота. Брошенным туда нашим взглядам предстал странного вида человек. Довольно молодой, лет двадцати, высокого роста, заметно полный. В неанглийской одежде. Кучка матросов только что устроила над ним какую-то грубую шутку, и высокомерная надменность на его лице развеселила их больше, чем сама шутка. Когда слуга принёс нам закуски, я спросил его:

– Что там происходит?

– Мальчонка-француз, – радостно оживившись, заговорил слуга, – начитался книг о романтических путешествиях и приехал в Бристоль. Здесь, закономерно, у него мгновенно украли документы и деньги. И вот уже неделю он живёт здесь. Хозяин его кормит безплатно, но имеет выгоду в том, что матросы вечерами во множестве собираются здесь, чтобы потешаться над ним. Он важно читает вслух роман на французском, «гля-гля-гля», а в него бросают хлебные шарики или дёргают под ним лавку. Он останавливает чтение и так надменно смотрит на всех, будто он сам – французский король! Все хохочут.

Слуга убежал. А Эвелин сказала мне:

– Томас, напрасно ли меня с детства учили французскому, немецкому и латыни? Проводи меня к его столику, и давай предложим попавшему в беду человеку возможную помощь.

Я с готовностью встал и, шагая первым, дошёл до дальнего углового стола. Встал, поклонился. Француз тотчас же тоже встал и отвесил изысканный, делая вензеля белыми пухлыми руками, поклон. Эвелин, приблизившись, что-то произнесла на французском. Ответ толстяка был доброжелательным и недлинным. Эвелин повернулась ко мне и сказала:

– Наш терпящий жизненные трудности собеседник, Поль-Луи, отказывается принять помощь от людей, ему незнакомых.

– Важный, – негромко заметил я, откланиваясь из беседы.

Мы вернулись к столу. Подозвав, чтобы рассчитаться, слугу, я сверх дал ему пяток шиллингов, попросив кормить гостя прилично и по возможности от грубых шуток оберегать.

– Подумай, братец, – говорил я ему, удивлённо прячущему монеты в карман, – что расскажет он дома, в Париже, когда родные разыщут его и он вернётся? Над ним глумится кучка грубых английских матросов. А мнение он составляет об Англии вообще.

С тем мы вышли из таверны и поспешили к нашему месту на пристани.

Шлюпка уже возвращалась от корабля, и в ней возвращались дети «Шервуда». Как королева маленького муравейника, в центре шлюпки белела нарядным платьем Власта. Она что-то, – с берега было не слышно, – оживлённо рассказывала.

Высыпав на берег, дети взяли из её рук, примчались к нам и протянули, хвалясь, странного вида игрушку. Большая толстая кукла из дерева, расписанная яркими красками и покрытая лаком. Тут же показали секрет: кукла разъединялась на две половины, а внутри её оказалась пустота, в которой находилась… ещё одна такая же кукла, только поменьше! Под ободряющим взглядом Ярослава Баллин и Пит разъединили и эту куклу, в которой также оказалась пустота, и в ней – ещё одна! А потом ещё, уже совсем маленькая.

– Какая чудесная игрушка! – улыбаясь, как ребёнок, проговорила Алис. – Это же как нужно было догадаться такое придумать!

– И сделать, – добавил с любопытством рассматривающий точёные половинки Готлиб.

– Ничего мудрёного нет, – ответил им Ярослав. – Сама придумка – перед глазами любого, кто видит закономерность жизни в цепочке бабушка-мама-дочь-внучка… А изготовить – ну всего лишь стоит иметь увлечение токарным делом, и токарный станок. А к этому ремеслу очень многих в России приохотил царь Пётр. У него в кабинете стоял такой станок, и, глядя на него, многие переняли.

Власта порхнула из шлюпки, и мы горячо приветствовали друг друга.

– Как зовут этих куколок? – спросила Ксанфия, прижимая к груди уже выросшую огненно-рыжую курочку.

– Саму большую зовут Матрёна, или Матрёшка, – ответила ей Власта. Потом Домна и Дарья. И самую маленькую – Акулина, или Акулька.

– Они милые! – сообщила с восторгом Ксанфия, – они живые, любимые! Давайте они будут у нас в комнате жить!

И быстро посмотрела на обмахивающегося треуголкой высокого Штокса.

– Кде же шить девойтшкам, – ответил он благосклонно, – как не в комнате девойтшек.

– Как изобильно прибавляется у нас детей, – тихо и радостно сказала мне Эвелин. – Вот ещё и Матрёшка!

Обратно Ксанфия возвращалась, имея в руках не только Живулечку, считающую место у неё на груди своим домом, но и толстенькую, улыбающуюся лакированным лицом куклу.

Повар французского короля

Совсем незнакомые люди провожали нас приветливыми криками, когда наши кареты стали понемногу освобождать площадку у гавани. Я выглянул из окна. Минута, другая – и вот толпа зевак разошлась. Осталась лишь компания купцов, при которых Давид отправлял в сторону предназначенные для немедленной продажи стволы.

Перед самым замком мы обогнали тяжёлый, поскрипывающий фуражный воз: Носатый самостоятельно и очень обильно пополнял продуктовые кладовые. И вот подковы копыт и обода колёс прогрохотали по каменной дуге мостика, и кареты остановились, плотно заняв всё пространство между баней и каминным залом. Обитатели «Шервуда» и их любимые и желанные гости высадились из экипажей и поспешили в большой зал, – уютный, щедрый и дружелюбный.

– Здравствуй, дом! – звонко воскликнула Власта, входя в дверь.

– Дом, – прошептала, прижимаясь к моей руке, Эвелин. – Милый дом!..

Наши русские гости удивлённо-одобрительными голосами встретили новинку: неподалёку от камина, сразу за двойной плитой кухни, зеленела поставленная на высоту пояса массивная каменная чаша, выложенная из зелёного диорита. Над ней из стены выступал медный кран с изящной ручкой, отлитой в виде буквы «Т». Здесь все вымыли руки и стали рассаживаться за столом для принятия выставленных перед обедом закусок.

Все, кроме живущих на ферме, и Дэйла, совершающего в этот день поездку к копателям золота, а также Луиса, Давида и Тая, собрались здесь, и длинный стол, без преувеличения, был занят почти на всю свою огромную половину.

Вошёл деловитый Носатый. Найдя меня взглядом, через головы гостей сообщил:

– Закупил всё самое свежее!

И принялся носить из фуражного воза привезённую снедь. Все взрослые гости заняли места у стены, а дети расселись напротив них. И только Ксанфия со своей красной курицей на руках не садилась. Она стояла посередине зала на своём тоненьком костыльке и на что-то неотрывно смотрела. И я похолодел. Не зная ещё, как спасти ситуацию, я лихорадочно перебирал в уме варианты – и не успел.

– Миленькая Омеличка, – чистым, тоненьким голоском воскликнула она, – что это такое?

И её протянутый пальчик указал на выложенных на разделочном кухонном столе приготовленных к супу неощипанных куриц. Омелия, крутнувшись на скамье, посмотрела назад и удивлённо произнесла:

– Не видишь разве? Куры.

– А… почему они так лежат?

Нет, снова, как в Адорском Городе, я прозевал эту крайнюю, злую секунду. Не нашёл нужного, уводящего в сторону слова. И нить событий, как и тогда, упустил.

– Так ведь зарезаны! – деловито сообщила Омелия. – Для супа. Сейчас сварим и станем есть …

Тот же самый животный визг, как в имение Регента, взвился над залом и впился мне в мозг. Исходя отчаянным криком, Ксанфия метнулась к двери. Замелькал и застукал в пол её костылёк.

Рванувшись из-за стола, я бросился следом, ещё не зная, что буду ей говорить. И ещё многие, не совсем понимая произошедшее, покинули застолье и устремились следом за мной.

– Ксанфия! – крикнул я, выметнувшись из дверей. – Подожди!

Но девчоночка, пронзительно воя, бежала к каменной лестнице, ведущей на плац. Здесь она споткнулась, выронила костылёк и, прижимая к груди тревожно заклекотавшую курицу, сбивая коленки, полезла вверх по ступеням. Я добежал, но не решился схватить её. Оглянулся, встретил беспомощным взглядом наполненный болью взгляд Эвелин. «Не знаю, что делать!» – безмолвно крикнул я ей.

А Ксанфия, без своей подпорки, подпрыгивая, как раненая птичка, на одной своей тоненькой ножке, спешила, спешила к дальнему краю плаца. Я быстро шёл вслед за ней и что-то успокаивающе бормотал. Допрыгав до дверей в восьмиугольную башню, девочка метнулась в неё и, – я успел увидеть, шагнув, – скрылась в дровяном складе.

Могильная тишина встретила меня, когда я приблизился к его двери. Но, стоило лишь мне шагнуть в проём двери, как на меня снова обрушился из темноты дикий визг. Я торопливо шагнул назад. Оглянулся. Все находившееся ещё минуту назад в гостеприимном и мирном зале, сгрудились сейчас здесь.

– Штокс! – одними губами выговорил я.

Мэтр подошёл, осторожно встал у двери.

– Ксанфий! – негромко позвал он.

Но ответом ему был всё тот же раздирающий сердце визг.

– Я стану сдесь и буту фас сащищать!! – крикнул он тогда в темноту.

Визг смолк.

– Никого не пущу сюта и путу стоять и фас сащищать!!

Долгая, ломающая нервы пауза потекла в замершем воздухе восьмиугольной каменной призмы. Длинная, исполненная невыразимого напряженья минута.

– Никто не идти, – сказал уже тише Штокс. – Я никого не пускать!

Из темноты послышались судорожные всхлипывания.

– Пусть выплакаться, – тихо сказал мне побледневший от состраданья Гювайзен.

В этот миг людей в башне прибавилось. Вошли приехавшие с фермы Готлиб, Симония и оба жёлтых монаха, совсем недавно от Августа перешедших ко мне. (Я в последнее время их и не видел – они неизменно пребывали на ферме, вскапывая и удобряя коровьим навозом будущий большой огород).

– Что происходит? – спросил меня вполголоса быстро подошёдший ко мне Готлиб.

– Ксанфия увидела на столовом столе забитых кур, – тихо ответил я ему.

– О Боже!! И подумала, что её Живулечку тоже убьют!

– Вот именно. Не знаю, что делать! Беда, если схватится нервной лихорадкой. Она так мала! Чем лечить? Как вытаскивать?..

– Гювайзен! – раздался вдруг из темноты голосок.

– Я стесь, милый Ксанфий!

– Они… – (Всхлипывания). – Едят куриц!!

– Мой милый девойтшка! Но веть ты тоже их кушать. Вчера ещё софсем, фспомни! Чарли с топой рятом ситель и кришаль: «хо-хо, секотня есть куриц!» И ты ель тоше.

– Нет!! – закричала из темноты Ксанфия. – Я ела какое-то белое мясо!

– Люти всекта етят мясо. Короф, сфиней. Окорокк, котлетка, колпаска…

– Это плохие, плохие люди! Это нельзя, нельзя есть! Это живое!

– Но, милый Ксанфий, если тшеловек не путет есть корофка и сфинка, он умрёт!

И тут шагнул вперёд один из монахов и громко сказал:

– Это неправда!

Я вздрогнул. А он повторил:

– Виноват перед вами за категоричное возражение, добрый и славный фон Штокс, но то, что вы только что сказали – неправда.

И, шагнув к проёму двери, произнёс:

– Наша добрая и любимая девочка! Я хочу сказать тебе очень важную вещь!

– Ты кто? – после нескольких всхлипов спросила из темноты Ксанфия.

– Меня зовут Ламюэль. Я из священников, которые служат Солнцу. И знаешь, какая у этих священников есть особенность? Они никогда не едят никакого мяса. И кур не едят, никто, совсем, никогда.

– Не едят куриц?

– О, нет! Ни за что! Куры живые, и коровки живые, и свинки. Чтобы их съесть – их надо убить. А мы против того, чтобы живых убивали.

– И куриц?

– И куриц.

– А это правда?

Здесь шагнул вперёд второй монах Августа и сказал:

– Совершенная правда, наша милая девочка! Меня зовут Фалькон, я тоже священник Солнца. И мы с Ламюэлем с самого рождения не съели ни одной крошечки мяса. И – выйди, посмотри – нам от этого – никакого вреда!

– Моя Живулечка боится, – сообщила Ксанфия голосом, просящим защиты.

– Чего же она боится? – спросил её Ламюэль.

– Они её схватят! И положат к тем, на столе, в кухне!

– О, это можно всем запретить! Знаешь, кто у нас здесь самый главный?

– К…то?

– Хозяин нашего замка. Дядя Том. Ты же видела – что бы он ни сказал, ему все подчиняются. Даже Дэйл!

– Да, – спустя паузу ответила Ксанфия. – Видела.

– Так вот! Если дядя Том всем скажет не есть кур – никто никогда не будет их есть.

– А он скажет?!

– Ксанфия, – дрогнув голосом, произнёс я. – Я вот стою здесь, возле двери. И мне так жалко твою Живулечку, что к глазам подступают слёзы. И поэтому я прошу тебя мне помочь.

– Как помочь, дядя Том?

– Выйди ко мне. Мы вместе возьмём Живулечку и защитим её. И пойдём в дом и всем скажем, чтобы не ели кур.

– А коровок?

– Да, и коровок.

– А свинок?

– О да, и свинок, конечно.

Снова полная, на полминуты, томительная тишина. Наконец Ксанфия робко спросила:

– А ты стоишь там один?

Повернувшись к сгрудившимся вокруг обитателям «Шервуда, я требовательно замахал рукой. Все, кивая, принялись, тихо ступая, выходить на плац.

– Один! – сказал я тогда. – Ещё вот со мной наш добрый мэтр Штокс и люди, которые никогда не едят мяса: Ламюэль и Фалькон. Они хорошие, их не надо бояться. Выйдешь?

Спустя минуту послышался стук упавших поленьев. Потом послышался шлепоток босой ножки и Ксанфия припрыгала на свет. Я присел, протянул к ней руки. Быстро стерев кулачком слёзки, она прыгнула раз, другой – и протянула мне Живулечку. Сердце моё дрогнуло от её такой трогательной, хрупкой доверчивости. Взяв одной рукой Живулечку, я второй осторожно подхватил Ксанфию и выпрямился.

– Какая красивая! – сказал Ламюэль, глядя на курицу. – Можно погладить?

– Да, – кивнула ему Ксанфия.

И одетый в жёлтый балахон монах медленно поднял руку и погладил плотные красные перья. Курица у меня на руках шевельнула, как бы шагая, голенастыми лапами. Потом мы все ласково и осторожно её погладили. И пошли назад, в зал.

Здесь уже все сидели. Напряжённая тишина сковывала пространство. Мы с Ксанфией прошли к началу стола. Я остановился и громко сказал:

– Добрые друзья мои! С этого дня никто в «Шервуде» не будет есть убитых животных. Ни коров, ни свинок, ни кур. Иннокентий!

Носатый встал, поклонился.

– Это откуда?

И я кивнул в сторону разделочного стола, на рядок битых кур.

– Купил в порту, – доложил он.

– Увези назад.

– Слушаюсь.

И, выбравшись из-за стола, он принялся быстро укладывать птиц в большую корзину. Тогда Ксанфия, пошевелившись у меня на руках, вытянула руку и указал пальчиком на блюдо с нарезанным окороком. И тотчас Эвелин, Алис, Власта и Анна-Луиза принялись быстро убирать со стола и окорок, и свиной студень, и вяленую солонину, и обильно выложенные колбаски.

– Всё увози, Иннокентий!

Носатый, послушно кивая, убирал мясную провизию в короба. Эвелин, Алис и Омелия быстро ставили перед гостями сыр, творог со сметаной, хлеб, зелень.

– Я никогда не думал, – громко проговорил я, садясь на свой стул вместе с Ксанфией на руках, – что такое случится. Что маленький ребёнок существенно изменит жизнь целого замка. А между тем когда-то уже давно, один человек, Клаус, говорил мне об этом необъяснимом положении вещей. Корова даёт людям молоко. На нём варят суп и кашу. Из него делают сливки, творог, сыр, сметану. А люди убивают эту корову и поедают её саму. Для чего?! Клаус говорил мне, что в Индии живёт миллионная община брахманов, людей, которые никогда в жизни не употребляли в пищу убитых животных. И эти люди не истощены. Их не терзают болезни. Напротив! Они веселы, трудолюбивы, добры и прекрасны!

– Мне хочется добавить, – подал голос Фалькон. – Существует ещё миллионная община парсов, поклонников религии Солнца, в Персии. Они тоже не едят трупы. Поколение за поколением! Век за веком! И живут хорошо.

– Вот и славно, – улыбнулся я, поправив на локте немного съехавшую с него Ксанфию. – Теперь будет ещё одна такая община – замок «Шервуд». А, леди и джентльмены? Попробуем и мы жить хорошо!

Так я сказал, и все находившиеся в зале кивали, и светились улыбками, и этими улыбками уверяли Ксанфию, что ни кур, ни поросят здесь есть больше не будут. И всё же трудности объявились.

Пересадив Ксанфию за стол к остальным детям, я передал ей Живулечку и стал помогать Носатому увязывать фуражный воз. Подошла к нам Эвелин и, стоя рядом, о чём-то задумалась.

– Где это всё спрятать, мистер Том? – спросил меня старательный и послушный Носатый.

– Что спрятать? – переспросил я его.

– Ну мясо-то! Не всерьёз же вы приказали никому мяса не есть. Я не мыслю себе жизни без куска окорока утром и жареной курицы вечером. Да и, конечно, не только я! Но и девочку волновать, конечно, не следует. Так как быть?

И что мне было делать? Заявить, что я не шутил, и что все несогласные могут убираться из «Шервуда» и искать себе новую жизнь и работу? Это было бы грубо. Я стоял и не решался это произнести. И тут Эвелин негромко сказала:

– Всё будет по-прежнему, Иннокентий. Но только готовить с этого дня будем незаметно. Тщательно укрывая от любых глаз и птицу, и мясо. Ты воз сейчас оставь здесь, Томас придумает, что с ним делать. А сам поезжай на ферму, сообщи семье Себастьяна о том, что у нас здесь произошло. Чтобы не привозили больше с фермы ни кур, ни мяса.

Носатый посмотрел на меня. Я кивнул. Он затопал к конюшне.

– Томас, – сказал мне Эвелин. – Я, кажется, нашла выход. Давай оденемся с возможной роскошью и съездим в порт. Вот, кстати, карета есть нераспряжённая. По дороге я тебе всё расскажу.

После этого быстро, надев парадный камзол, прицепив бриллиантовую звезду и пристегнув золочёную шпагу, я ненадолго попрощался с гостями и влез в карету. Следом за нами двинулся громоздкий фуражный воз.

– Томас! – жарко дыша, заговорила в таинственном и тёплом мирке кареты Эвелин. – Я молю Бога, чтобы наш недавний знакомец, аристократ из Франции, Поль-Луи, никуда не исчез!

– Мы едем к нему?

– Ну а для чего бы мы стали столь вызывающе дорого одеваться? Чтобы он оценил нас если не как превосходящих его аристократов, то хотя бы как равных.

– Но, милая, я пока не постигаю связанной с ним идеи!

– Всё просто. Мы предложим ему работу в «Шервуде». Поставим в большом зале самое роскошное кресло или диван. И днём он будет важно сидеть там и читать вслух французские сказки.

– Сказки?!

– Именно! Ни Иннокентий, ни матросы, ни дети – этого языка не знают. А я скажу им, что он диктует нам, работающим на кухне, изысканные и таинственные кулинарные рецепты. Потому что мы наняли в «Шервуд»… повара французского короля!

– Вот как!..

– Да! Всю еду мы теперь будем делать только из молочной и растительной массы. И с молитвой, и с тщательностью будем стараться готовить небывало вкусно и превозможно питательно. Чтобы сытость наших людей ни в коей мере не дала им усомниться в наличии в блюдах мяса. А необычность вкуса блюд мы и объясним…

– Изысками королевского повара!

– Именно так!

– Благодарю тебя, родная моя. Ты разрешила безвыходное, казалось мне, затруднение. Благодарю тебя!..

Вот так, а ещё через два часа мы катили обратно. Благородный и изысканно-куртуазный Поль-Луи сидел напротив нас на атласном сиденье. Тренированно улыбаясь и закручивая кистями рук замысловатые пассы, он благодарил нас за спасительную для него работу в старинном английском замке. И делал это с достоинством, достигающим даже достоинства Уолтера Бигля. А я сидел напротив него, слушал булькающее журчание французской речи и думал о том, что это хорошо – мне, удачнику, богачу и счастливцу, предъявить Богу ещё одно благое деяние: хотя бы на маленькую часть уменьшить убийство животных.

Прорицатель

Этот же день был омрачён ещё одним грустным событием. Вечером ко мне подошли Пит и Дэйл.

– Я своих обыскал, – хмуро сказал мне Дэйл, – но, очевидно, успели спрятать.

– А в чём дело? – охватываясь его озабоченностью, спросил я.

Вместо ответа Пит вытянул из-за ворота рубахи шнурок и показал обрезанный край.

– Ножик, который Пит нашёл в подземелье, – пояснил Дэйл.

Пит стоял с налившимися слезами, и старался не заговорить, опасаясь расплакаться.

– Умелая работа, – я внимательно осмотрел обрезанный шнур.

– Если спрятали – то только в замке, – поделился своим соображением Дэйл. – Так нельзя ли, мистер Том, попросить ищейку по золоту пойти и прочувствовать, где находится нож.

– Ты имеешь в виду Тая?

– Его.

– Есть у нас подлинная ищейка по золоту, а именно – Хью Гудсон. Завтра съездим к ручью и привезём его в замок. Придётся отвлечь от работы, поскольку здесь дело скверное.

В эту минуту, почувствовав напряжённость ситуации, подошли к нам Гювайзен Штокс и Ламюэль и Фалькон. Дэйл наскоро поведал Гювайзену о случившемся. И тогда Ламюэль вдруг сказал:

– Не надо Хью отвлекать от работы. Если мистер Том пожелает, я выявлю похитителя.

– Да, – немедленно ответил я, – было бы хорошо, если бы это было возможно.

– Собери всех своих, – сказал тогда Ламюэль Дэйлу, – в нелюдном месте.

И через пять минут разновозрастная мужская компания собралась в огромном, пыльном, нижнем этаже восьмиугольной башни.

– Удивительные способности открываются у тех, кто исповедует религию Солнца, – тихим и добрым голосом проговорил Ламюэль. – Тем более у тех, кто служит Солнцу из поколения в поколение. Эту, например, способность, – видеть мысли, – постиг и укрепил в себе мой дед, Элголь-Али из Хорезма. С этого времени все его потомки с рождения получают эту способность и передают дальше. И вот, поскольку у меня она есть, я сейчас каждому посмотрю в глаза и определю того, кто похитил у Пита его драгоценный предмет. Но перед этим я обязан сказать вот что. Если вот в эту минуту виновный в нехорошем поступке ослабит в себе ожесточение сердца и признается при всех, и принесёт похищенное – я буду горячо просить всех простить и забыть. И для совершившего то, из-за чего мы собрались здесь, это будет урок, оплаченный тяжёлой платой, но она же будет платой за возможность и дальше жить в «Шервуде» в дружбе и радости.

Так проговорил он – и замолчал.

Никто из мальчишек не сдвинулся с места.

– Тогда я иду, – каким-то деревянным голосом произнёс Ламюэль, – навстречу чужому стыду и навстречу собственной боли.

И, взглянув на стоящего с краю, попросил:

– Подними взгляд на меня.

И стоявший крайним Баллин испуганно посмотрел ему в глаза.

– Ты счастливчик, – сказал Ламюэль и вдруг улыбнулся. – Две жизни подряд ты прожил сильным и крепким мужчиной. Очень высоким. И пользовался этой силой для того, чтобы тех, кто слабее, давить, бить и грабить. Теперь эти твои преступления принесли тебе закономерное возмездие: ты мал и слаб даже перед теми, кто тебя намного моложе. Чтобы искупить вину перед совестью за награбленные в прошлом деньги, судьба сделала тебя воришкой. И ты был обречён однажды попасться на краже у двух жестоких и грубых людей. Они били бы тебя тяжёлыми каблуками, переломав рёбра. И ты бы несколько часов умирал, мучительно, страшно. Но вот присутствующий здесь мистер Том избавил тебя от этой участи, с помощью своего слуги Бэна Бэнсона. Теперь ты живёшь в наибезопаснейшем в Англии месте. Скоро присутствующий здесь мэтр Штокс придумает для вас прекрасное состязание: обустройство цветочных полянок. Внутри «Шервуда», возле домика Дэйла. И ты, Баллин, окажешься волшебнее всех. Твои полянки будут пестрее и гуще, чем даже полянки у девочек. Ты будешь мастер цветов!

И Ламюэль поклонился.

У меня почему-то мурашки пошли по коже. Я глубоко и резко вздохнул. А солнечный монах посмотрел на следующего.

– А тебя зовут Блюм. Ты простак, не имеющий своей воли. Уже очень долго ты мучительно выбираешь, к какой компании пристать – к Чарли, Гобо и Баллину, или к Питу с Шышком, или к Брюсу, Пенсу и Тобиасу. Но, поскольку ты слаб духом, а именно – яростью сердца – ты не натворишь в этой жизни никаких тяжёлых деяний. И дни свои закончишь мирно и тихо, в глубокой старости, здесь, в «Шервуде», оставив троих детей и шестерых внуков, огородников-земледельцев, кротких, мирных и молчаливых.

И Ламюэль шагнул дальше.

– Гобо. Ты несёшь телесное наказание не за свои преступления в прошлой жизни, а за пиратские злодейства твоего прадеда Хоплита Клота. Он имел привычку внезапным ударом железного молота ломать спины своим пленникам. Однажды ты, его прямой потомок, принял на себя тяжкую ношу. В ином мире, сидя на облачке и болтая ножками, ты решил выстрадать собой всё брошенное в этот мир предком. Эта твоя жертва определила то, что очень скоро мучения Хоплита Клота в мирах возмездий закончатся. Завершатся его сто лет, наполненные невыразимыми муками, в которых сжимают его яростные и ненасытные бесы. Она определила и то, что жизнь твоя протекает без мучений, лишений и ощутительных бед. Ты всего лишь несёшь знак манеры убийства, которым помечен там, внизу, недобрый твой прадед: горбом. Ты трудолюбив и послушен даже тогда, когда Чарли и Баллин используют тебя в качестве крота или мула. Ты проживёшь недолгую жизнь, но сразу после смерти ты мгновенно окажешься в мирах ангельских и больше в бренный и суетный мир людей не вернёшься.

И Ламюэль, улыбнувшись, кивнул.

– Тёха. Ты немногое, конечно, из сказанного мною поймёшь. Но с тобой просто. Без искупленья грехов, без груза кармы, как и все твои со-трудники с плоскими лицами, узкими глазами и усечённым умом, ты пришёл сюда, чтобы учить людей со-страданию. И потому ты тих, покорен, и добр даже к обижающим тебя. И поэтому тебя все очень любят.

Тёха стоял, добродушно улыбаясь, и с любопытством смотрел на монаха. Ламюэль же посмотрел на следующего… и скупо сказал:

– Много страха и немного стыда.

Сказал так, подождал молча. И Чарли молчал. Тогда монах добавил:

– Иди, принеси.

– Не знаю я ничего, – упрямо, сверкнув исподлобья глазёнками, заявил Чарли.

– Упрям, – вздохнул Ламюэль. – Тогда идём вместе.

И, развернувшись, быстро пошёл из башни. Все в полном молчании, шумно и раскатисто топая, поспешили за ним. Солнечный монах пересёк плац, сквозь одну из арок галереи прошёл в верхний хозяйственный двор. Вошёл в угловую башню, с внешней стороны которой торчало чёрное полуистлевшее крыло бывшей ветряной мельницы. Мы сгрудились перед узким входом, а Ламюэль через минуту вынес небольшой узелок.

Вынес, положил на ладонь. Развязал концы, объявив всем собравшимся содержимое. Пара монет. Полпачки табаку. Трубка. Пара стёкол от подзорной трубы. Ржавый, старинный дверной ключ. И – блеснувший золотой накладкой складной нож Пита.

– Ну и что! – завопил Чарли. – Кто хочешь мог держать здесь всю эту дрянь!

И тогда Ламюэль прираскрыл ещё край ткани… И все увидели, что лежит ещё там и убийственно-безпощадно искрится краской «глиняный принц Чарли».

– Распоследнее дело, – брезгливо произнёс Дэйл, – воровать у своих.

Чарли, заложив руки за спину и опустив голову, смотрел в землю. Штокс, шагнув, крепко обнял его за угловато-острое плечико и заявил:

– Ф еко поступке есть и фина токо, кто не посфолил мальтшик пройти лапиринт и поискать там такой ношик сепе.

Тогда Дэйл вздохнул и ответил:

– Гобо прошёл лабиринт, потому что он спокойный и сильный. Баллин просидел двое суток в темноте, но прошёл лабиринт, потому что он взрослый. Ни тот, ни другой золотого ножика не нашли. А Чарли не только не сможет разгадать секрет, где спрятан нож, но даже не дойдёт до обрыва.

– Это пошему? – спросил его Штокс. – Еко рост – пошти как у Паллин. Руки и ноки сильный, как у Пит. И Пита он всеко на тфа гота молоше.

– Чарли нетерпелив и несобран, – ответил Дэйл. – Подл, завистлив. А значит, внутренне слаб. Это – правда!

– Да, это правда, – вступил в разговор я. – И поэтому и я, и Готлиб, и Тай были против того, чтобы не готовый ещё к опасным трудностям Чарли пошёл в лабиринт.

– А Омелии разрешили пойти! – отчаянно воскликнул Чарли. – Девчонке! И она готовится каждый день!

– Вот именно, – ответил ему я. – Омелия готовится. Каждый день! А ты – нет! Ты ведь до сих пор на ощупь кремня от обычного камня отличить не сможешь!

– А я тоже стану готовиться, – умоляюще посмотрел на меня рыжий вор.

– Когда Омелия пойдёт в лабиринт? – спросил я у Дэйла.

– Через неделю, – ответил он.

– Хорошо, – кивнул я. – Как только Омелия пройдёт, – или не пройдёт лабиринт, – ровно на следующий день туда отправится Чарли. Но предупреждаю! Перед люком к Чарли подойдёт брат Ламюэль. Я попрошу его, чтобы он посмотрел Чарли в глаза, и определил – выспрашивал ли он секреты подземелья у Гобо и Баллина или нет. Дэйл и Пит свои ножи нашли честно!

– Это спрафетлифо! – утвердительно выговорил мэтр Штокс.

– Где Омелия сейчас? – спросил я у Дэйла.

– Ходит по замку с завязанными глазами, – ответил он. – Уже часов пять или шесть.

Я вытянул руку в сторону сказавшего это Дэйла и, глядя в глаза Чарли, многозначительно покивал головой.

– Я тоже иду ходить с завязанными глазами! – азартно объявил Чарли.

– Делай что хочешь, – ответил я. – Только помни: через неделю и один день.

Кто-то ойкнул, бросив взгляд в сторону галереи, и тогда мы все посмотрели туда. Медленно, вытянув вперёд руки, с завязанными глазами шла сквозь арку Омелия. Тихой маленькой стайкой окружали её Грэта, Файна и Ксанфия.

– Только не подсказывайте, девочки! – строго говорила Омелия. – Кажется, я знаю: сейчас будут конюшни.

– Ох, Омеличка, – вполголоса, чтобы она не услышала, сказал я. – До конюшен тебе – как пешком до Китая.

Она не услышала, но услышал Чарли.

– Заблудилась! – довольным голосом прокричал он.

– Хватит злорадствовать, мистер Нойс, – недовольно выговорил Дэйл. – Не угодно ли показать нам всем собственную ловкость?

И он достал плотный шейный платок.

Не обращая внимания на робкие попытки Чарли отказаться, завязал ему глаза и скомандовал:

– Теперь мы все идём и смотрим, как ты найдёшь конюшни.

– Ой, а я где? – остановившись, спросила Омелия.

– Думаю, это будет честно, – сказал я и объявил: – Омелия, ты вошла в верхний двор, и слева от тебя дом Дэйла. Поворачивай назад и попробуй быстрее Чарли найти-таки конюшни.

– А Чарли где? – с откровенным азартом в голосе спросила она.

– Ему только что завязали глаза, и он так же идёт в сторону конюшен.

Омелия круто развернулась и пошла назад, медленно, вытянув руки. Громко потребовала:

– Только никому не подсказывайте, девочки!

Вся притихшая компания двинулась вслед за идущими в темноте. Шагнув, я придержал Гобо и Баллина.

– Ребятки, – сказал я им. – Предполагаю, что Чарли не сдержится и станет требовать у вас подсказок для прохождения лабиринта. И вы окажетесь в непростой ситуации: если не откроете тайны лабиринта – Чарли обвинит вас в плохой дружбе. Если откроете – Ламюэль не допустит его до колодца. Поэтому. Идёмте-ка, пока Чарли не видит, на ферму. Там переждёте эту неделю, а к началу испытания Чарли я вас верну.

– Согласны, мистер Том, – проскрипел Гобо.

– Согласны, – кивнул маленькой головой Баллин.

Через час Омелия добралась до конюшен. Развязав платок, она стала радостно визжать и подпрыгивать. А Чарли, зашедший в закоулок между башней и галереей, совершенно сбился с ориентира. Раз за разом натыкаясь на коварный каменный угол, он кружил и кружил по крохотному закоулку, как по стеклу муха, пока глядящие на него мальчишки не начали хохотать. Чарли, красный от злости, сорвал платок и закричал:

– Она уже много ходит! Она привыкла уже, а я нет!

– И ты много ходи, – ответил Дэйл, отправляясь по своим делам. – Никто тебе не мешает.

Все последующие дни малыши провели, наблюдая за удивительным состязанием. Выбрав место, Омелия и Чарли завязывали глаза и отправлялись к условленной цели. Однако Чарли хитрил: приотпустив Омелию вперёд, он старательно шёл на звук её шагов. Тогда Омелия предприняла забавную тактику. В очередной раз она, рискуя натолкнуться на стену, быстро пробежала вперёд – и замерла. Растерянный Чарли стал медленно делать шаг за шагом, загнул линию пути круто вбок и упёрся в стену. Мальчишки, зажав рты, изнемогали от безмолвного смеха.

– Тут не должно быть стены! – отчаянно-злым голосом выкрикнул Чарли.

Омелия, определив, что он находится далеко, радостно улыбнулась и тихо, уверенно прошла к намеченной цели.

Минула неделя, и почти всё население «Шервуда» собралось в дальнем цейхгаузе. При зажжённых факелах Омелия, облачённая в мальчишескую одежду, отважно спустилась в колодец.

– Если испугаешься, – громко сказал ей Дэйл, – стучи в крышку люка, мы тебя выпустим. Но тогда ты своё право на попытку теряешь.

– Я не вернусь, даже если мне встретятся кусачие пауки! – твёрдо ответила она и скрылась в чёрном провале.

Уже привычный всем лязг тяжёлого камня возвестил, что крышка люка надёжно заперта. Но никто не расходился: ждали испуганного, тревожного стука. Лишь через час мы покинули гулкий цейхгауз.

Я поспешил в каминный зал. Здесь Готлиб и Робертсон укладывали на глиняный раствор кирпичи: мы взялись устанавливать русскую печь. «В нашей стране, Расие, – сообщила нам Власта, – утренняя трапеза называется «завтрак». То есть вечером готовится то, что будут есть только завтра. Готовится это так: жарко нагревается округлый очаг печи, в него на угли ставится горшок с «завтраком», и топочный проём плотно закрывается. И то, что наполняет горшок – не варится, и не печётся, а медленно, всю долгую ночь томится. При таком способе приготовления пшённая или гречневая каша делается такой сильной, что ей одной бывают сыты, например, ушедшие на покос косцы, – а это одна из самых трудных работ в поле».

И мы с благодарной радостью взялись следовать советам Ярослава по установке такой печи. Потому что, признаюсь, нас с Эвелин не отпускала тревога: не заметят ли наши домашние, что они совершенно не употребляют при трапезах мясо.

Да, поспешил, и, войдя, встретил тёплый взгляд лучистых бархатных глаз.

«Есть кое-что интересное!» – сказали мне глаза Эвелин.

Я поспешил подойти, и она протянула мне небольшую чашку.

– Каков запах? – негромко спросила она.

Я наклонил над чашкой лицо.

– Сильно и отчётливо пахнет жареным мясом!

– Замечательно! – улыбнулась мне Эвелин. – А это всего лишь взбитые яйца, запечённые с рубленым зелёным луком. Для Иннокентия мы назовём это блюдо «паштет из оленины с жарлёзом».

– Что такое жарлёз? – заинтригованно спросил я.

– Просто так словцо выдумали. А Иннокентий пусть считает, что это что-то французское жаренное.

Взглянув в сторону дальней стены, я увидел томно возлежащего на роскошном диване «повара французского короля». Перед ним находился диванный лаковый стол, заваленный толстыми, в цветных переплётах томами. Все французские книги, какие удалось найти в нашей библиотеке. Медленным, изящным жестом раскрывая очередную, Поль-Луи восторженно восклицал: «О, шарман!» [7]

– Я скажу Иннокентию, что в Париже одна порция такого блюда стоит полфунта. Он будет глотать с закрытыми от восторга глазами!

Таким образом, на обед были поданы: «суп из перепелиных дрюзцов», котлеты «ламантюр под грибами», картофельное пюре с «тортольёном из корюбасца», пирог с капустой «мечта кардинала», и, конечно, «паштет из оленины с жарлёзом».

Наевшись так, что было трудно дышать, я после обеда, прихватив с собой стул, занял место там же, где и вся взволнованная тревожно-радостным ожиданьем команда: напротив последней двери лабиринта, в восьмиугольной башне. Мэтр Штокс показывал интереснейший опыт. Между двумя вбитыми в дощечку гвоздями он опускал монету. Монета проходила легко. Потом Штокс нагревал её над пламенем горящей свечи. И, к изумлению детворы, нагретая монета между гвоздями уже не проходила.

– Любой штук, который есть сильно нагрет – есть расширяться! – плавным жестом указывая на застрявшую между гвоздями монету, подытожил он очередной урок.

Вместе с детворой я во все глаза смотрел на монету, которая, без прикосновения к ней, вдруг проскользнула сквозь препятствие и со звоном упала.

– Потому што теперь этот штук есть остыть! – объявил очень довольный фон Штокс.

Кто-то из детишек, вскочив, бросился было эту монету поднимать…

Но не поднял. Дрогнула дверь, и в открывающемся проёме появилась раскрасневшаяся, с сияющими глазами Омелия. На шее у неё на длинном шнурке висел и поблёскивал золотом складной нож.

Подхваченный общим восторгом, я бросился к ней и стал громко выкрикивать похвалы и приветствия.

Необычный урок

Наверное, Чарли совсем не спал в эту ночь. Утром он первым вскочил и бросился всех будить. И вот после завтрака огромный цейхгауз снова заполнила атмосфера с намёком на грозную торжественность. Снова все, в зелёных плащах, окружили вход в подземелье. Темноту, потрескивая, отгоняли смолистые факелы.

– Сегодня мы собрались, чтобы поприветствовать отважность того, кто осмелился пройти тяжёлый запутанный лабиринт! – громко проговорил Готлиб.

Чарли, откровенно дрожа, шагнул к люку. Дэйла с нами не было, он рано утром, взяв, между прочим, с собой Гобо и Баллина, уехал к Хью Гудсону. Поэтому напутствовать Чарли подошёл Пит. Обнял. Прошептал, как уже было заведено:

– Иди только по красным стрелкам! И помни: его пройти можно!

– Если испугаешься, – завершил Готлиб прощание обязательной фразой, – стучи в крышку люка, мы тебя выпустим. Но тогда ты своё право на попытку теряешь.

Подняли тяжёлую круглую крышку. Чарли, судорожно цепляясь за края лука, полез вниз. И, едва только он взялся за перекладины лестницы, люк заложили окованной крышкой и с демонстративным грохотом положили на неё камень.

Несколько минут стояли в полном молчании. Я не без напряжённости представлял, как мальчишка в полной темноте ползёт по узкой отвесной лестнице.

– Напрасно он так распереживался, – шумно вздохнув, сказал Пит. – Чтобы разгадать первую загадку, нужна собранность.

– Первая загадка – не самая сложная, – заметил Готлиб. – Если не справится с этой – что будет дальше?

– Итак, детти, – произнёс громко фон Штокс, – пора идти на санятий в башен, к дфери, откута фыйдет наш Чарльз…

И этот миг раздались приглушённые, слабые, частые удары в крышку люка.

– Ой! – испуганно воскликнула Ксанфия.

Мы с Готлибом быстро шагнули и сняли тяжёлый камень. В ту же секунду Чарли, макушкой поднимая тяжёлый окованный диск, стал торопливо вылезать наверх. Мы подхватили и убрали и крышку.

– Вы сговорились! – отчаянно, чуть не плача, – закричал Чарли. – Вы мне специально подстроили!

– Что это мы такое подстроили? – строго спросил его Готлиб.

– В лабиринт вход закрыли! – он торопливо ступил на земляной пол цейхгауза. – Я все стены ощупал, нет входа! А под концом лестницы – пропасть!

Мы с Готлибом переглянулись.

– Правила – одни для всех, – пожав плечами, проговорил он.

Тогда мы снова положили на люк крышку и придавили её камнем.

– Довольно болтать о том, что находится внизу, – недовольно заявил Пит. – Другим будет не интересно!

– Но мне вход закрыли!!..

– Нет! – резко оборвал его Пит. – Ты его просто не нашёл.

– Да, – поддержала его Омелия. – Я тоже не сразу нашла. Но он есть!

Чарли шмыгнул носом. Сказал:

– Тогда… Я полезу ещё раз. Уберите мне камень!

– Это будет нечестно, – решительно сказал ему Готлиб. – Правила – одни для всех. Ты свою попытку истратил.

– Я пойду ещё раз!! – с отчаянием завопил Чарли.

– Это путет… нешестно! – сказал укоризненно мэтр Штокс. – Тля тепя уше хороший урок – как мошет подфести тороплифость и самонатеянность…

– Жалко Чарличку, – с искренней грустью произнесла стоящая рядом со Штоксом Ксанфия. – Теперь его будут считать слабым.

– А ты!! – бросил с неожиданной злостью Чарли, – калека!! У тебя ноги нет, и когда ты вырастешь, тебя замуж никто не возьмёт!

И, отшатнувшись к угрожающе шагнувшему к нему Питу, крикнул:

– Бить нельзя! Мастер Том слово дал – бить не будут!

Ксанфия, заплакав, развернулась и медленно заковыляла к двери цейхгауза. Омелия и ещё кто-то поспешно догнали её, пошли рядом.

– Бить тебя я и не думал, – с перенятой у Чарли злой интонацией ответил ему Пит, – А вот Дэйл, когда вернётся, тебя просто утопит, как гада. Сам знаешь – река здесь близко.

И тогда Чарли, резко развернувшись, со всех ног побежал к двери. Он обогнал маленькую компанию девочек и, толкнув створку, впустил в цейхгауз полотно солнечного света, разом ослабившего свет факелов, а сам выбежал и исчез.

Молчаливые, хмурые обитатели форта «Шервуд» покинули недружелюбный цейхгауз. Штокс увёл детвору на занятия, а я кивнул Готлибу. Вместе мы зашагали к каминному замку, и он спросил:

– Ты что-то задумал?

– Задумал, – коротко ответил я.

Мы устроились в углу стола. Я положил перед ним бочонок-загадку, возвращённый нам Августом.

– И – что? – осторожно спросил он.

Я взял две железные половинки, соединил их нужным образом и надавил. «Клям», – лязгнули невидимые защёлки.

– Вот какую клямку, – ответил я, – мы сделали с тобой примитивными инструментами и за очень малое время. Теперь она лежит перед нами доказательством того, что мы с тобой вполне сносно управляемся с пружинами, винтами, заклёпками. А это, в свою очередь, даёт мне дерзость взяться и сделать ещё одну клямку. Ножку для Ксанфии.

– О как! – загоревшись радостной улыбкой, воскликнул Готлиб. – Взять лёгкое и прочное дерево. Отдельно сделать футляр для культи, отдельно – стопу. Их соединит голеностопный шарнир… Всё! Она даже танцевать сможет!

– Трудно будет рассчитать силу пружины, – заметил я, – которая должна возвращать стопу в прямой угол после сделанного шага.

– А мы поставим каскадную пружину!

– Как это?

– Несколько пружин на одной оси. Поднятие стопы на два-три градуса – включается первая пружинка. Ещё два-три градуса – вторая. И так дальше! Чем сильнее вес на носке стопы – тем сильнее сопротивляются пружины. Нужно только точно измерить вес самой Ксанфии и длину здоровой ножки.

– Хорошо. Идём спросим Гювайзена, как нам измерить Ксанфию, чтобы не напугать.

Мы пришли в нижний этаж восьмиугольной башни. Осторожно и тихо сели возле двери и стали ждать завершенья урока. Штокс видел нас, кивнул, но занятия не прервал. Порядки у него были строгие. Мне стало даже удивительно – как это все дети сидят на своих скамеечках (которые мы в столярном цеху сделали для каждого разной высоты) и не позволяют себе произнести даже самого тихого слова.

– Сертце тшеловека, – медленно, обстоятельно говорил Штокс, – есть фсеко лишь жифой насос. Тфа ферхний пещерки потфодят в само сертце нашу крофь. А тфа нишних пещерки сильно эту крофь толкать по фсему телу. Поэтому мы мошем всекта слышат: «ком»! – сертце напрал крофь, «кум»! – фыбросил. При «ком» сертце расширяться, при «кум» оно сшиматься. Фсё просто! Теперь смотреть, для чеко нам нушно дышать…

И в эту секунду в башню влетела и зажужжала над нашими головами большая серая муха. Детишки мгновенно уткнули в неё свои любопытные взгляды, и я сам даже съёжился – сейчас мэтр Штокс повелительно одёрнет малышей и вернёт их к уроку. Но нет! Мгновенно оставив разговоры о сердце, Гювайзен выбросил вперёд-вверх руку и провозгласил:

– Фот – мух! Пошему он есть гудеть?

И, запустив два пальца в карман жилетки, он вытянул оттуда тонкую стальную пластинку.

– Это есть мусыкальный нотка ис мусыкальный шкатулка, – объявил он.

Найдя в стоящем перед ним столике щель, вдавил в неё краем пластинку и, оттянув свободный край, резко отпустил палец. «Вззззз!!» – запела пластинка, в точности, как летающая над нами муха.

– Мух есть гудеть, потому что её крыл отшень быстро махать, вот как этот нотка, – тысятща тфишений в секунта.

Он снова оттянул остановившуюся пластинку и снова запустил её в звук. И, когда она отзвенела, сообщил:

– Фот если бы наш сертце биться так ше часто, то мы слышали пы кромко так «у-у-у-у-у!!», как путто фнутри у нас крыло мух. Но мы слышим только «ком-кум». Потому што наш сертце ошень умное, и еко скорост только отин тфишений в секунта. Он спешит только токда, когда мы сами есть сильно бешать или долко рапотать. Тфа утара в секунта! Три утара ф секунта! Но не тысятща, как крыло мух. Теперь смотреть, для чеко нам нушно дышать…

– Мастер Штокс! – закричал вдруг звонким голосом Брюс. – Я сделал открытие!

– О, отшень интересно. Какой?

– Сердце расширяется, потом сжимается, так? И делает таким образом один стук в секунду.

– Так, несомненно.

– Но тогда смотрите! Я ходил днём по стенам нашего замка, и горячие камни жгли мне пятки. «Шервуд» днём нагревает солнце! Он хоть и незаметно, но расширяется! Помните, как вы показывали нам монету – всё при нагревании расширяется!

– О, это так.

– А ночью он остывает, сжимается. Но тогда выходит, что наш замок «Шервуд» – это сердце, которое стучит со скоростью один удар в день!

– Кениальный! Кениальный наплютений, – закричал взволнованный мэтр Штокс. – Ах, еслип фы фсе пыли так фнимательно тумать!

– Честное слово, – шепнул я Готлибу, – Брюса нужно наградить золотым ножиком безо всякого лабиринта.

Мы дождались конца урока и, пригласив мэтра в сторонку, сообщили ему о своём намерении.

– Исклюшительно фашно это сумейт сделат! – горячо воскликнул он. – У Ксанфий от отин костылёк потмышка посфонотшник стал немношко крифой. Ещё гот, тфа – и её спинка софсем путет крифая! Телайте скорее ей ношка, она толшен хотить с прямой спинка!

– Нам бы измерить её, – пояснил тихо Готлиб, – чтобы не разволновать.

– О та, та, конетшно. Я расскашу ей, што в лесу фы фстретиль волшепниц, которая хошет стелать ей ношка. А фы фечером прийти и исмерить, кокта Ксанфий сама путет уше отшень хотеть!

– Прекрасно, – кивнули мы Штоксу. – Идём пока готовить дерево и пружины.

И, уже выходя из башни, мы услыхали отчаянный крик Брюса:

– Мастер Штокс! Я сделал ещё одно открытие! Вы говорили, что лето наступает потому, что наша Земля подлетает к Солнцу! И при этом всё-всё у нас здесь нагревается! А зима наступает потому, что Земля отлетает от Солнца! И остывает! Но тогда Земля – это сердце, которое бьётся со скоростью один стук в год!!

– Удивительные способности у мальчишки, – сказал мне Готлиб, когда мы вышли. – Его бы в Лондон свозить, показать, какие есть на свете машины.

– Обязательно свозим. А пока – возьмём его после уроков с собой, и, доверив тайну, вместе будем делать для Ксанфии новую ножку. Двойная польза: и добавим ему опыта, и обустроим для желающих мастерить «клямки» настоящую мастерскую.

– Если кто-то один увлечётся – то все засядут в мастерской одновременно, – заметил мне Готлиб. – Придётся покупать много инструментных комплектов.

– Не вижу препятствий, – сказал я ему. – Много и купим.

И мы вскоре нашли подходящее для мастерской место. Просторное, с восемью окнами помещение над каретным цейхгаузом когда-то и было, очевидно, хорошо обустроенной мастерской. Здесь стояли длинные столы, окантованные полосами железа. Но никаких инструментов, подсказавших бы нам предназначение этой мастерской, мы не нашли. Зато обнаружили нечто странное. Внизу, на первом этаже, в углу каретного цейхгауза стояла печь с плитой, на которой высился огромный котёл. Верхний край его закрывала опрокинутая выходной трубкой вверх воронка, притянутая винтами. А на трубку была надета ещё одна медная, толстая труба, отводящая, видимо, пар наверх, в мастерскую. По винтовой лестнице мы вернулись туда, нашли, где заканчивается труба. Незаметный, встроенный в стену (потому мы и не увидели сразу!) оббитый медными листами невысокий, но длинный шкаф. Подвешенная на петлях медная пластина, служившая дверцей, была по фронту обшита дубовой рейкой. И вот, подняв эту пластину, мы заглянули в шкаф и увидели нечто странное. Вдоль всего шкафа, тянущегося внутри стены, свисали сверху короткие цепи с крючочками на концах. А на каменной полке лежали такие же короткие цепи с грузиками – массивными речными булыжниками.

Дети уже современной цивилизации, мы ни за что не догадались бы, для чего было устроено всё это снаряжение, если бы последняя, самая дальняя цепочка не показала бы свою удивительную, странную ношу. Длинный прут, срезанный с дерева, был закреплён на верхней цепи. А снизу к нему был подвешен, на цепи же, – булыжник, тяжёлый и гладкий.

– Незатейливо и гениально, – сказал с восхищением Готлиб. – Длинных и гладких прутьев можно нарезать в лесу сколько угодно. Но все они, по прихоти природы, слегка изогнуты. Тогда их вешают здесь, прицепляют булыжники, плотно закрывают дверь и зажигают огонь под котлом с воронкой. Пар, работая вместе с камнями, за день или два превращает кривоватый прут в идеально прямой. Затем сушка, шлифовка… И готова надёжная и дешёвая в изготовленье стрела!

– Да, – кивнул я. – Когда-то этот замок защищали со знанием дела. Английские лучники на стенах – это непреодолимый заслон.

– Который – увы – не защищает от времени.

– Верно, – снова кивнул я. – И сундуки с золотом, и винный подвал, и дрова, и фонари, и сигары – достались мне без всякого боя, легко и свободно. Теперь я, в качестве возмещения этого дара, хочу оборудовать здесь рукодельную мастерскую. Может быть, Чарли, когда перестанет прятаться, заинтересуется тем, что будет делать здесь Брюс, и пристроится к ремеслу. Когда-то ведь должен он перерасти своё злобненькое дикарство!

Но нет. Я тогда не знал ещё, что Чарли не прячется где-то в каменных закоулках форта. Его просто не было в замке. Очень, очень было трудно представить, что рыжий маленький плут в упрямом одиночестве прошагает босыми ножонками путь от замка «Шервуд» до Бристоля и вернётся к своему привычному ремеслу.

Барт и милиния

«В одиннадцать лет я сбежал из дома с бродячими музыкантами. Как было не посчитать их высшими существами, если им повинуется это волшебное волшебство: музыка! Спасибо моему отцу, позаботившемуся о моём начальном образовании, – я умел читать и писать. И, написав записку семье (а иначе не отважился бы сбежать, оставив родных в горестных переживаниях), что их Барт отправился путешествовать и искать себе разума, я увязался с весёлой компанией и пришёл в большой город.

Способность и страсть! За те две недели, что мы брели, веселясь беззаботно, собирая обильную овощную и молочную дань с крестьян, зачарованных музыкой, я научился играть на скрипке, флейте и клавесине. Бубен и маракасы даже и не считаю.

И вот в городе наш старший в компании строго сказал мне, что дальше они меня с собой не возьмут. Потому что у меня есть дар Божий, и мне нужно серьёзно учиться. Он определил меня в хорошую музыкальную школу, оставив щедрый подарок: оплату за полгода.

О, что это за волшебное волшебство! Здесь нужно было делать то, что я полюбил делать больше всего на свете: из прекрасных и затейливых сооружений из кожи, дерева и железа извлекать музыку. Струны и дырочки! Деки, меха, колки, клапаны! Все они таили в себе непостижимое: гармоничные звуки. И все они, чувствуя, очевидно, мою к ним яростную любовь, щедро отдавали мне свои сокровища, так что один из сыновей богатого и властного попечителя школы меня возненавидел. Особенно когда я стал лучшим учеником по итогам первого года. Он подстроил мне нехорошее: сломал скрипку, которую добрый старик, учитель-скрипач, тайком давал мне по воскресеньям. Должен же я был обеспечивать себе пропитание и школьную плату! Так вот я по воскресеньям играл в трактире, далеко на окраине, чтобы никто из благородных учеников о таком позорном занятии не узнал. Завистник выследил меня. Он мог бы предать меня огласке и прилепить унизительное прозвище «трактирный фигляр» (такие случаи были в прошлом), но он поступил более расчётливо и жестоко. Сломав скрипку так, что повело даже деку, он оставил меня без инструмента. Учитель-скрипач кое-как исправил поломку, но выдавать мне кормилицу перестал. А тут подоспело время моего превращения. Я почувствовал в себе магию. Музыка была моим сердцем, дыханием, кровью. Я мог сыграть вечернюю усталость белой бабочки, судьбу облачка, плывущего в синеве в знойный полдень, путешествие по комнате голубой ленты, снимаемой с волос перед сном дочерью булочника, которая жила неподалёку от школы. Мои сокурсники безоговорочно признавали во мне эту магию, и зависть росла. Прошёл ещё год, и меня не допустили к экзамену, на котором попечители раздавали награды. Более: меня исключили из школы – не стану говорить, за что и как.

Что было делать? Сердце жаждало познавать и дальше волшебное волшебство, но оно от меня было закрыто.

И случилось так, что счастье блеснуло передо мной любезным и милым лучиком на хмурой и дождливой по-осеннему улице. Проходя мимо богатого дома, я увидел смешную и грустную сцену, происходящую на обнесённом белою балюстрадой крыльце. Хозяин дома выгонял полупьяного человека. Маленький сын хозяина ревел здесь же: он хотел научиться играть на скрипке. Но нетрезвый учитель был необратимо удалён, и я, шмыгнув за его спиной, вбежал на крыльцо. Молча взяв из рук онемевшего мальчика скрипку, я быстро, пока не взметнулся гнев его отца, вскинул скрипку к плечу и коротко проиграл только что произошедшую сцену. Захлопнувший рот владелец дома схватил меня за шиворот, втащил в гостиную и предложил неслыханно щедрую плату за обучение его сына. Сейчас я скажу такое, отчего можно будет понять, насколько неслыханной была плата: после года моей службы у юного скрипача я смог купить себе собственный инструмент! Скрипку продавали на рынке довольно недорого, поскольку с нижней деки немного облез лак. В первый же день я перелачил деку, не попав в колер. И назвал её по характеру её нового цвета: «Лиса».

Когда мальчик выучился всему тому, что я мог ему передать, мы очень тепло расстались. Отец мальчика стал искать учителя по клавесину, а я… обнаружил огромную, невероятную, высочайшую школу! Опера! Перемещаясь по Европе, я посещал все главные города и в каждом находил концертные залы. И, хотя плата за ложу была чудовищно высокой, я шёл на это. Всё, что удавалось заработать примерно за месяц игры в трактирах, я разом тратил на отдельную ложу. Это было необходимо, поскольку во время музыки я вёл себя нездорово: дрожал, всхлипывал, с закрытыми глазами кивал головою. Руки помавали возле лица, а само лицо очень часто заливали неудержимые слёзы. Но за три года моих путешествий я узнал волшебные творения самых известных и талантливых мастеров.

Однажды судьба привела меня на корабль, капитан которого очень любил слушать скрипку. Так я покинул Европу и прибыл в милый и прекрасный Бристоль. Здесь меня настигла внезапная коварность судьбы: простыв в сыром климате и перестав играть, я быстро истратил капитанское вознаграждение и вынужден был поселиться в гнилом чердачном чулане у одной прачки. Многие дни мне не на что было есть, поскольку те деньги, которые позволяло заработать моё пошатнувшееся здоровье, я отдавал за кров. Признаюсь, я даже составил конкуренцию тем несчастным, которые по вечерам обследуют мусорные кучи возле трактиров и постоялых дворов. Но в моей жизни снова сверкнул тот самый лучик! Однажды я увидел сквозь щели чулана юную прекрасную девушку, которая растягивала по верёвкам свежевыстиранное бельё. Она напевала что-то, такое искреннее, такое домашнее! Останавливалась иногда, со стоном опускала изглоданные работой руки, и снова тихим и радостным голоском начинала петь. А я лежал на дощатом своём одре и отчаянно мучился и от того, что подсматриваю, и от того, что не могу не слушать волшебные колокольчики этого весёлого усталого ручейка.

Теперь, когда состоялось моё признание, надеясь, что его расценят как идущее от доброго сердца, в качестве ответного дара за этот ручеёк я предлагаю то единственное, на что сегодня способен: ночью, – хотя и не поздно, часов в одиннадцать, – я сыграю на крыше эту поющую девушку и моё вынужденное странное, половинчатое свидание с ней. И, если кто-то станет кричать из окон, укорять меня за нарушение предсонной тишины, швырять на голос Лисы картофелинами, мягко подскакивающими на тёплой после солнечного дня черепице – я буду рад: если слышат эти милые горожане, – значит, слышно и ей».

«О любезный и загадочный Барт! Когда я поднялась с корзиной тяжёлого мокрого белья, то в первый миг приняла исписанные листы за чьё-то вымокшее письмо, которое повесили на моей верёвке чтобы укромно от чужих глаз просушить. Я аккуратно сняла их с верёвки, как белые перья, как гусиное перегнутое крыло, и отнесла к чердачному окну, чтобы просушить и вернуть потом на место, освободившееся после сушки белья. Но, когда я положила, вернее, поставила этот белый бумажный клин вертикально, строчками к солнцу, передо мной мелькнули слова: «Я почувствовал в себе магию. Музыка была моим сердцем, дыханием, кровью». И я на одном дыхании прочитала всё. Потом, с колотящимся сердцем, растянув кое-как простыни, я убежала вниз, в свою комнатку, и стала, как никогда и ничего прежде, с мучительным нетерпением ждать темноты. Часов у меня нет, вернее, есть одни, внизу, в гостиной у моей тёти, но я ночью туда не спускаюсь. Так вот, часов у меня нет, но вдруг я услышала высоко, над домом, голос скрипки, и поняла: одиннадцать. И так я лежала у окна, на таком же, наверное, как и в чердачном чулане, дощатом одре, и замирая, слушала, слушала! А потом плакала, плакала, и шептала: «Лиса! Ах, какое ты чудо, Лиса!»

Я никогда, никогда не чувствовала подобного потрясения моих чувств. Пение скрипки – наверное, самое прекрасное, что из прекрасного вообще может быть. Горячо благодарю, любезный Барт, за эту радость, к слову – довольно редкую в моей жизни. Милиния.

P.S. С искренним восхищением!»

«О как же я благодарен за столь добрые слова, Милиния, драгоценная! Я безмерно счастлив уже тем, что ты ответила на моё письмо, которое в мире людей посчиталось бы по меньшей мере недолжным. Но ещё и горячую, остро-щемящую искру высекла во мне твоя корзинка, которую накрывало письмо. Никогда, никогда в жизни я не пробовал до такой степени вкусную печёную кукурузу! И хлеб, почти свежий, посыпанный крупною солью! И стеклянный штоф с простою водой, с трогательной аккуратностью одетый в салфетку! Те, кто заставляют тебя до такой степени утруждать руки работой (я видел, как ты, подняв для развешивания очередной простыни, со стоном бросала их, чуть приседая, на колени, и минуточку отдыхала), – те, конечно, подобно прочим безсердечным богатеям, питаются обильно и прихотливо. Здесь же, в трогательной простоте твоего подношения, чувствуется несомненная жертва: ты, конечно, принесла мне весь свой завтрак! Потому – ничего не поделаешь – вода и всё прочее оказалось немножечко горьким: мне было понятно, что я тебе причиняю ущерб. Но я съел всё до последней крошки, хорошо понимая, что иной ход событий тебя привёл бы к печали.

Сообщаю тебе, что от твоего простого хлеба я испытал столь мощное кипение сил, что немедленно взял Лису и побежал играть в порт, чтобы заработать на достаточно приличные башмаки и камзол. А также на кналлеры, сыр и бутылку пусть даже самого простого вина: теперь не смогу жить, не думая о том, как возместить твою ароматную, жгучую, золотистую кукурузу».

«О добрый Барт, как неправильно говорить об ущербе! Мои сердце и разум кричат мне, что следует отдать всё-всё, что я имею, человеку, принёсшему в мир такое волшебное волшебство! И все остальные должны чувствовать то же. Когда мастер, способный устраивать сияние волшебства, идёт добывать пропитание – мир перестаёт быть Божьим созданием! Его тогда кто-то грубо перековеркал! Возвращайся скорей, Барт. Я согласна и голодать, чтобы ты мог четверть часа после одиннадцати играть на крыше. Милиния.

P.S. А завтрак был вовсе не весь! Я оставила себе сушёный финик».

«Милиния, милая моему сердцу! У меня радостное событие, и я спешу этой радостью с тобой поделиться. Я купил башмаки, камзол и ещё даже осталось на шейный платок. Он поблёк, нужно признаться, но когда-то он был ярко-алым. И вот странность. Что-то изменилось в моей игре, так что мне швыряют пенсовики гораздо обильней, чем прежде. Может быть, мне удастся купить треуголку, но это была бы уже полная роскошь.

Не знаю, почему владелица нашего дома не заботится о его состоянии, но эта их небрежность обернулась для меня пользой: в полуразрушенной печной трубе я устроил небольшой очаг. Теперь мы сможем, если тебе удастся выскользнуть ночью, устроить маленькое приключение: ужин на крыше. В очаге испечём кукурузы, поджарим хлеб. Вино уже приготовил и спрятал возле стропил, очень надёжно. Нет только у меня посуды, так что ты, если это возможно, возьми с собой в ночное путешествие пару кружек».

«Сегодня, примерно в одиннадцать ночи.

P.S. Не играй без меня!»

«Драгоценная Милиния, жарко благодарю тебя за прекрасный и таинственный ужин. Преданный тебе всем существом своим – Барт».

«Ах, милый Барт! Я забыла рассказать тебе, откуда взялись бокалы. На кухне вполне доступные моему ночному походу имелись деревянные стаканы, но они, согласись, недостаточно торжественны для первого свидания загадочной селянки и странствующего принца. И я разбойным совершенно образом прокралась через комнату со спящей тётей в дальнюю комнатку, где имеется шкаф с дорогой посудой. Обмирая от готовности чем-нибудь зазвенеть, я тишайше изъяла из шкафа эти великолепные бокалы и неслышно (толстые вязаные дорожки!) проплыла обратно.

Признаюсь, я была изумлена тем, как ты, своими тонкими пальцами, сложил этот массивный очаг! Этими тонкими пальцами ты поднимал тяжёлые закопчённые кирпичи! Мазался в глине! Знаешь, особенное уважение вызывает утончённый художник, который ко всему прочему умеет делать грубую мужскую работу. О как же вкусна была испечённая в этом очаге кукуруза! Как сладко хрустели поджаренные хлебцы! И вино… Признаюсь теперь, из безопасного далека, – я впервые в жизни пробовала вино. Теперь сто раз за день забегаю в комнату – безо всякого дела – лишь бы ещё разок взглянуть на замершие за стеклом вернувшиеся из волшебного путешествия бокалы, твёрдо хранящие тайну.

Мне жгуче полюбилась Лиса. Несмотря на то, что наши рассказы взахлёб друг другу о себе не дали возможности тебе явить, а мне услышать её голос вблизи, я помню и люблю её твёрдо-картонную невесомость, гладкость лаковых рёбрышек, скрипучую шершавость молчащих и загадочных струн. Ах, как хочется опять сидеть напротив друг друга за этим большим ящиком, заменяющим тебе стол, и время от времени трогать рассеянно струны, без звука, едва касаясь, и говорить обо всём на свете. Это был волшебный, чарующий ужин. Изо всех сил тебя за это благодарю.

P.S. Что меня ещё сильно смешило, дорогой Барт. Ты за весь наш вечер не приблизился ко мне короче, чем на два шага. Даже вино в бокале, налив, ты не подавал в руку, а ставил на ящик далеко перед собой, а я уже с ящика его поднимала. Правда, эта твоя скромность меня ужасно смешила, но теперь издалека, у себя в комнате, я вдумалась и поняла, что эта твоя осторожность в возведении храма наших отношений – такое нежданное, редкое, пыльно-забытое благородство.

P.P.S. Не взыщи, что на обратной стороне последнего листа – прачечный счёт: бумаги в конторе больше не оставалось.

P.P.P.S. А твоя треуголка роскошна, роскошна!!»

«Родная Милиния, если позволишь. Когда ты рассказывала о своей жизни у тётки – я уже думал и дерзко в этих мыслях мечтал – помочь тебе вырваться из этого «прачечного» рабства. Я отправляюсь к тому богатому человеку, у которого учил сына играть на скрипке. Возьму у него рекомендации и стану давать дорогостоящие уроки. Тогда у нас будет довольно денег, чтобы снять две небольшие комнатки и жить рядом. Ты будешь запекать кукурузу и вышивать для нас салфетки и скатерти, а я стану приносить деньги. Скоро, очень скоро ты научишься играть на клавесине (мы купим в первые же полгода недорогой клавесин), и тогда по вечерам на пятнадцать минут все в округе будут замирать и слушать, как переговариваются Лиса и Орландо. Наношу из порта пустых бочонков, капусту заквасим на зиму, грибы засолим. Встретим на улице и спасём умирающего от голода котёнка, мокрого, безпомощного, трёх цветов. Потом, когда всё устроится благодатно, он станет оживлять твои одинокие хлопоты по дому, когда я буду давать уроки.

С тем ненадолго прощаюсь и молю тебя – дождись меня, у этой безсовестной тётки, в этом мрачном и незаботливом доме.

P.S. Поверь, эти тонкие пальцы вполне крепки и надёжны».

«Барт! Всё пропало. Тётка гонит меня из дома, к негодяю, который хочет на мне женится, старый нотариус, гадкий, гадкий! Сказала, – если сбегу, – заявит в полицию, что я её обокрала. Но я сбегу, – я всё придумала, – уже из его дома, и буду прятаться здесь, на чердаке, дождись меня, если раньше приедешь».

Спасенье лисы

Восемь вечера. Самое нужное время. Все грузчики, которые не ужинают с семьями, дома, а разбредаются по трактирам, в этот час уже довольно пьяны. Особенно сегодня, в ночь с субботы на воскресенье! После часа-двух общения с вином или ромом их внимание становится неотчётливым к словам, жестам, лицам, событиям. Закономерно, что именно в восемь и позже содержимое их карманов – добыча лёгкая и простая.

Маленький рыжий мальчишка вошёл в трактир. Не глядя ни на кого, аккуратно и плотно притворил дверь. Опять же не поднимая глаз, старательно вышаркал босые ноги о валяющуюся у порога мокрую мешковину. А потом деловито и быстро просеменил к трактирной стойке. Встав на перекладину стула, вознёс озабоченное личико над кромкой стойки и громко спросил:

– Вы отца моего не видали? Он приметный: на щеке шрам и глаз в чёрной повязке.

– Нет! – перекрикивая громкую песню, которую грузчики и моряки распевали под весёлые звуки скрипки, ответил хозяин, расставив руки и оперевшись ими на стойку. – Такого человека я здесь не видел сегодня!

Мальчишка благодарно кивнул, спрыгнул вниз и быстро вышел. Когда он снова, минут через десять вошёл и устроился на корточках в уголке, цепкий взгляд хозяина, брошенный на нового посетителя, не принёс ему ничего нового: рыжий малый ищет отца. А исчез мальчуган и вовсе уж незаметно. Но так же незаметно исчез не только он.

– Ещё давай, Барт! – крикнули вытирающему губы после поднесённого вина музыканту.

Музыкант поставил кружку, поднял смычок и, растерянно озираясь, убитым шёпотом выговорил:

– Ли-са-а…

Не оглядываясь, не пригибаясь, и не сбавляя скорости, маленький рыжий зверёк нёсся по тёмным улочкам на противоположный край порта. Там, отыскав самый дальний трактир, он остановился, успокоил дыхание и вошёл.

– Очень нужная вещь для трактира! – сказал он рослому детине, разбивающему за стойкой обухом тесака кусок закаменевшего сыра.

– Что за вещь? – лениво поинтересовался детина, высокий, массивный, бритый наголо, сильный.

Чарли состроил многообещающую гримасу и в один миг пролез под стойкой. Встав рядом и задрав голову вверх, он отпахнул полу зелёного плащика и вытянул на свет рыжую скрипку.

– Полфунта! – озвучил маленький вор заготовленную в уме цифру.

– Взял бы, – кивнул детина, – если б она играла.

– Она только что играла! – горячась, заявил продавец и, вдруг вспыхнув, прикусил язычок.

– Вижу, – ухмыльнулся несговорчивый покупатель. – Ещё дымится! В каком-то из дальних трактиров спёр музыку?

– Берёшь или нет? – уже раздражённо спросил его Чарли. – За скрипку полфунта – это почти даром!

– Друг, – продолжая ухмыляться, ответил лысый трактирщик. – Говорю твоей тупой башке ещё раз. Если б играла – купил бы. Но как она будет играть без смычка?!

– Какого смычка?.. Ах, палка такая?

– Вот именно. Скрипку спёр, а смычок оставил? Дубина! Курица не выведет цыплят без петуха. Телега не поедет без лошади. Скрипка не заиграет без смычка. Вот, бери и проваливай.

И детина, взяв с полки старую деревянную миску, бросил в неё ком варёных бараньих мозгов, две раскисшие отварные луковицы, полкруга хлеба и пару осколков раздробленного сыра.

– Мало, – грустно вздохнул сдавшийся-таки Чарли.

Трактирщик согласно кивнул. Добавил в миску полдюжины печёных картофелин, скользкий слипшийся шар солёных грибов – и бутылку с четвертью в ней вина. Затем властным жестом взял из маленькой руки скрипку и положил её, с кряхтением наклонившись, на полку внутри стойки. Чарли поднял миску, прижал одной рукой к груди. Второй рукой подхватил за горло бутылку и просеменил за ближний стол. Там он занял своей ношей свободный угол и, скаля, как зверёк, белозубый маленький рот, стал быстро жевать.

Спустя четверть часа он тяжело встал. Икнул. Распихал по карманам картошку и хлеб. Взял цепкой лапкой за горло бутылку и вышел. Быстро миновав два или три закоулка, остановился. Взяв бутылку в обе руки, сделал несколько торопливых коротких глотков. Постоял, отдуваясь. И сам себе тихо сказал:

– Смычок, значит.

И быстрым, размеренным шагом двинулся к оставшемуся без музыки трактиру.

Накинув на рыжие волосы капюшон («какая удобная штука!») он скользнул в дымное, шумное чрево трактира. Бросил вороватый взгляд в ту сторону, где недавно обитал со своей скрипкой молоденький музыкант…

– Там нет того, что ты ищешь, – вдруг послышался совсем рядом с ним тихий голос.

Чарли едва расслышал его, но, расслышав, вздрогнул – столько было в этом голосе боли и скорби. И его быстрому испуганному взгляду явился обокраденный им. Никакой ненависти, никакой злобы не было в его ответном взгляде, а было лишь мертвенное отчаяние, от которого Чарли оцепенел. Ледяная игла вошла в его сердце.

– Держи, – сказал тот же голос.

И музыкант протянул ему осиротевший смычок. Чарли быстро отступил и отчаянно замотал головой.

– Ночью, без смычка, – сказал музыкант и встал с лавки, – за скрипку могут дать лишь еды. Так, наверное, с тобой и произошло. Возьми смычок, отнеси. Дадут, если не злые, полфунта.

И, всунув, как стрелу в сердце, смычок Чарли подмышку, музыкант вышел. Судорожно-быстро, не дав двери захлопнуться, Чарли придержал её и выскочил следом. Не зная, что говорить, он просто пошёл рядом с тёмной фигурой. Так они и прошли пару сотен шагов и вышли к кромке пристани. Здесь музыкант сел на канат, тянущийся от кнехта к кораблю, смутно чернеющему на рейде, и повторил:

– Отнеси.

Чарли, снова мотая головой, протянул ему смычок.

– Не нужно, – сказал музыкант, страшно и неотрывно глядя на чёрную воду. – Теперь уже всё пропало.

– Ч… что пропало? – деревянными губами спросил в темноте маленький у большого.

– Я нищий, затравленный одиночка, – сказал, немного помолчав, большой. – Я пришёл сюда играть, чтобы собрать денег и спасти одного человека. Очень драгоценного для меня человека. Спасти. Нет скрипки – нет денег – нет спасения… А я, к стыду своему, это спасение уже обещал!..

– Не уходи никуда! – вдруг ломким, плачущим голосом выкрикнул Чарли. – Я сейчас!

Звякнув, поставил на камень бутылку, бросил смычок и, повернувшись, в один миг растворился в вязкой ночной темноте.

Вернулся через неполный час. Судорожно дыша, прихрамывая на разбитую ногу, он радостно простонал, увидев чернеющую на канате фигуру. Устало сел рядом, качнув канат. Протянул и положил на колени музыканта Лису. Барт машинально ощупал её, но в руки не взял. Чарли покопался в карманах, всунул ему в руку пару печёных картофелин, кусок хлеба. В темноте, молча и мирно принялись есть. Нащупав в темноте бутылку, Чарли поднял её, царапнув стеклом о камень. По-братски, из горлышка, выпили дрянное вино.

– Кислятина, – сказал после трапезы Барт. – Но согревает.

– Поиграй, а? – попросил Чарли, ткнув пальцем скрипку.

– Нет, – безцветным голосом сказал Барт. – Я на ней теперь играть не смогу.

– Почему? – недоверчиво спросил Чарли.

– Петь не будет.

– Почему?! – снова потребовал ответа малыш.

– Потому что она чужая, – равнодушно пояснил Барт. – Я, видишь ли, в Бога верю. Поэтому чужое взять не могу.

– На твоих ведь коленях лежит! Почему же чужая?

– По факту события. Тот, кто заплатил тебе за неё – он владелец.

– Да он дал мне всего лишь еды небогатой! Немного!

– Сколько бы ни было – он, получив твоё согласие, скрипку эту честно купил. Ты выкрал её назад и принёс мне, но перед Богом она не моя. Поэтому в руках моих петь не будет.

– И… что же делать?

– Вернуть.

– А если… – быстро проговорил Чарли, – обменяться назад? Я верну трактирщику стоимость еды, и он согласится, что скрипка не его больше?

– Он разве глупец? Не согласится. В мастерской закажет смычок, это недорого, и станет сдавать напрокат тому, кто умеет играть хоть немного. Трактир с музыкой заметно доходнее.

– Да и пусть не согласится! Я его не спрошу даже! Я вот добуду денег, приду и выложу за его еду двойную плату! И всё! Он, когда скрипку у меня покупал, знал, что она краденая! Сам сказал, громко! Так что он не очень-то законный владелец!

– На-а-верное, – чуть оживился и повернулся к нему Барт. – Но вот только денег-то ты наберёшь опять воровством? Это будут опять не честные деньги. Ими не исправишь судьбу.

– Заработаю! Мешки носить буду!

– Нет, ты в грузчики не годишься. Единственное, очевидно, что ты умеешь – ловко прятать чужое. На вот, держи.

– Что это?

– Честные деньги.

И Барт высыпал в руку Чарли полгорсти мелких монет.

– Это… – Чарли качнул, взвешивая их на ладони, – …слишком много! Это в три или в четыре раза больше того, что его корм стоил!

– Отсчитай сам. Что лишнее будет – принесёшь.

– Ладно. Теперь трактир уже закрыт. Утром сделаю.

– Хорошо.

– Теперь сыграешь?

– Ну… Если только чуть-чуть.

И Барт осторожно, кончиками пальцев касаясь, приподнял хрупкую драгоценность.

– Нет, – сказал он, опустив на колени Лису. – До утра не сумею.

– Ладно. Дотерпи до утра. Утром сделаю.

– Хорошо. До утра вытерплю.

Они помолчали. Потом Чарли спросил:

– А кого тебе спасти нужно? Может, я сумею помочь?

– О нет, – Барт горько вздохнул. – Мой враг – человек серьёзный. Нотариус.

– Расскажи, – потребовал Чарли.

– Хорошо, – кивнул ему Барт. – Слушай.

Ночь – существо странное. Время в ночи течёт медленно, и Барт задолго до рассвета рассказал случайному маленькому воришке историю своей едва затеплившейся любви.

– Не уходи никуда! – огрубевшим вдруг голосом произнёс Чарли. – Мы дом этого нотариуса утром найдём!

– Ка-ак?! – болезненно простонал Барт. – Знаешь, сколько в Бристоле нотариусов?

– Не уходи никуда!! – выкрикнул мальчишка и со всех ног бросился в ночь.

Ушибленная недавно нога очень болела, но Чарли заставлял себя бежать как можно быстрее: дорога до замка «Шервуд» занимала два часа поездки в карете.

Вот такие летели в ту ночь события, любезный читатель! А я в это время мирно спал, сытый, слегка уставший, благополучный, довольный. Но мой жизненный опыт, преподнесённый судьбой, вплавил в меня некоторые неустранимые свойства. Поэтому я мгновенно, ещё не совсем проснувшись, метнулся с кровати к окну, едва только ударил в него тихий короткий стук.

За стеклом, едва различимый в отдалённом свете наших уличных фонарей, стоял Тай. Я быстро накинул халат, тревожно (не разбудить бы!) оглянулся на спящую Эвелин. Очень тихо вышел в кабинет, и уже из его двери – на пристенную лестницу.

– Опасность? – быстрым шёпотом спросил я свою Тень.

Тень ответила так же тихо:

– Сам реши, мастер.

И, повернувшись, заскользила неслышимо вниз.

Безшумно и быстро переступая по ступеням босыми ногами, я помчался за ним. Мы миновали плац, большую лестницу, каминный зал. Между каминным залом и баней остановились. Тай жестом пригласил посмотреть. Я скрытно выглянул из-за угла. И замер. Всё пространство перед конюшней было заполнено тускло-зелёными в свете луны гномиками. Острые капюшоны покачивались, изредка перемещались. Гобо и Пит выводили из конюшни взнузданных лошадей. Карета, очевидно, прикаченная на руках, стояла поодаль. Вернувшись в тёмное пространство за баней, я вполголоса спросил:

– Гювайзен с ними?

– Нет, мастер. Он спит.

И вдруг я услышал приглушённый, очень хорошо знакомый мне голос:

– Гобо! Кабан неловкий! Давай быстрее!

Снова выглянув из-за угла, я нашёл и впился взглядом в маленького суетливого Чарли. И вздрогнул! Из конюшни вышел Дэйл. Надёжный, преданный мне управляющий делал что-то в тайне от меня! Гномики тотчас обступили его, и он стал – было слышно – отсыпать каждому в ладошку монеты.

– Гобо! – снова с явным отчаянием взметнулся придушенный голос. – Ты всё возишься? Из-за меня там люди гибнут, а ты всё возишься?!

Горбун втиснул-таки вторую лошадь в угол, образованный каретой и дышлом, и стал проворно впрягать. Дэйл сделал знак, и все полезли в широко распахнутые дверцы. Кто-то подсаживал и Ксанфию с неизменной курицей на руках.

Дверцы медленно и неслышно прикрылись. Дэйл и Пит влезли на кучерскую лавку, разобрали поводья. Сонные лошади неохотно тронули и покатили карету.

– Разбуди Иннокентия, – сказал я Таю, когда карета выехала с ристалища. – Пусть оседлает трёх коней, очень быстро. Подними Готлиба и Робертсона, пусть приготовят оружие и к моему возвращению будут в седле.

И побежал к лестнице. (Была ночь с субботы на воскресенье, и Готлиб с Симонией ночевали в замке.)

Стараясь ступать как можно безшумнее, вошёл в кабинет. И, глубоко вздохнув, уронил руки. Белая фигура приблизилась ко мне и я услышал родной, тихий голос.

– Томас, твоя дорожная одежда вот здесь, на стуле. Ботфорты – со шпорами. На столе – Крыса, два пистолета, портфунт с медью и серебром, и ещё портфунт – пули и порох.

– Прости, милая, – шагнув и обнимая её, сказал я. – Все многочисленные безпокойства своей жизни я принёс в твою.

– Я знала, за кого выхожу замуж. И ничуть не печалюсь, – напротив, счастлива, что могу оказать хоть какую-то помощь в твоих многочисленных безпокойствах.

– Объявился Чарли. И Дэйл только что поднял всех детишек, собрал возле конюшни, посадил в карету и они покатили в сторону города. Чарли, когда прикрикнул на Гобо, сказал, что из-за него люди гибнут.

– И ты поедешь незаметно за всем проследить?

– Да, и ещё Готлиб и Робертсон. Так получилось, что я перестаю быть сытым и благополучным бароном, когда где-то люди в беде.

– Я так люблю тебя, Томас!

– О, я каждый свой день встречаю эту очевидность с неуменьшаемым изумлением. Не постигаю, как, как! – меня, простого плотника, могла полюбить ты, королева.

– Я любила бы тебя, даже если бы ты чистил конюшни.

Жаркая волна ударила от макушки до пят, когда Эвелин поцеловала меня. Волна прокатилась по телу тугим, осязаемым прикосновением, – таким невыразимо нежным и ласковым был поцелуй. И вот, любимые руки чуть скользнули с моих плеч и Эвелин прошептала:

– Скорей, Томас. Детишки едут куда-то одни по ночной тёмной дороге.

Через пару минут я был уже в коротком камзоле, в ремнях, в ботфортах. Рассовав по местам снаряжение, подхватил из руки Эвелин треуголку, рывком развернулся и вышел.

И ещё через пару минут из ристалища выехали три чёрных всадника. Миновав въездной мост, каждый поднял руку в прощальном приветствии Таю, придерживающему створку ворот, и коням дали шпоры.

Серая мгла рассвета окутала порт. Потянулись, зевая, первые торговцы, принялись занимать места. Застучали ящики, доски. Барт, отдавивший ноги долгим сидением на канате встал, со стоном выпрямился. Невидимая горечь в сердце свела его лицо в страдальческую гримасу.

– Что, малец, плохо? – раздался перед самым лицом негромкий басок.

Барт вздрогнул, взглянул. Морской капитан в отличной экипировке смотрел на него с участием и заботой.

– Подержи, – не дожидаясь ответа, сказал капитан и протянул музыканту неприцепленную шпагу.

Барт взял в одну руку Лису и смычок, а во вторую – эту тяжёлую, громоздкую шпагу. Капитан поставил на землю корабельный сундук. Прозвенев пружиной замка, открыл крышку. Достал из квадратного дубового чрева огромную, ещё дышащую паром котлету, облепленную мелкорубленым луком и зеленью, лежащую на куске горячего, утренней выпечки хлеба. Придавил котлету сверху вторым пластом хлеба, выпрямился, забрал у Барта шпагу и протянул ему слойник:

– Бери. Ешь.

Поклонившись, Барт неуверенно взял этот внезапный причудливый завтрак и принялся есть. Капитан стоял, не уходил. Один раз оглянулся на идущую к молу от корабля шлюпку. Когда Барт дожевал вкуснейший слойник, одобрительно кивнул. Слазил ещё раз в сундук, достал гладкий, без чеканки, серебряный стакан и красного стекла высокую плоскую бутылку. Наполнил стакан терпким ромом. Сказал:

– За здравие моей жены любимой, Елизаветы, и за моё счастливое плавание.

Шлюпка пристала. Матросы сидели, не поднимая для сушки вёсла, молча ждали. Медленно протягивали под водой лопасти вёсел, придерживая шлюпку кормой у каменной плоскости мола. Барт перекрестился, взял стакан. Крупными глотками, со вкусом выпил. Сдержанно выдохнул, сгибом запястья вытер слезу. Протянул стакан капитану, который уже замкнул свой сундук и передал его кому-то выскочившему из шлюпки. Капитан взял стакан и вдруг засунул его Барту в карман его недавно купленного камзола.

– На счастье!

И во второй карман засунул начатую бутылку с ромом. Потом повернулся и с лёгкостью, неожиданной для его возраста, скакнул на кормовую банку. Матросы мгновенным дружным наклоном тел погасили вызванный его прыжком крен и, поймав кивок кормчего, с силой бросили шлюпку от берега.

Эту минуту, любезный читатель, я описываю с такой подробностью по приказу собственного острого сожаления: не было в эту минуту рядом с Бартом моей милой Адонии, которая сказала когда-то Гювайзену фон Штоксу эту лучезарную фразу: «Auspicia sunt fausta»! Ах, если бы она объявилась рядом и произнесла её! Исчезла бы тогда горечь из сердца юного музыканта намного раньше, чем она в действительности исчезла. А произошло это в тот же день, вечером, и по прихоти событий – как бы нелепо ни прозвучало – смешно-жестоких. Vade mecum!

Армия рыжего

Почувствовав рывок за камзольный обшлаг, Барт оглянулся.

– Молодец, что не ушёл, – быстро проговорил Чарли. – Вот, знакомься.

И перед широко раскрывшимися от изумления глазами музыканта потекла муравьиная цепочка разного роста детей, облачённых в одинаковые зелёные плащи с капюшонами.

– Доброго здравия, о друг мой! – могильным голосом прогнусавил подошедший здороваться первым Баллин.

– Хорош балаганничать! – взвизгнул на него Чарли. – Это серьёзный человек, и беда у него тоже серьёзная!

Тогда быстро, но без суеты, мелкое население форта «Шервуд» огласило свои имена. И после этого все замерли перед Бартом, сгрудившись в полукольцо.

– Ну?! – строго, обращаясь теперь уже к нему, проговорил Чарли.

– Ч-то? – запнувшись, спросил его Барт.

– Какой он, твой нотариус, из себя?

– Если б я его видел!

– Но что-то ты о нём знаешь? Хоть что-то?

– Солидных лет.

– Всё?!

– Всё. Ах, да. Не женат. Дом со слугами.

– Какие слуги? Сколько? Из своих домов приходят, или у него живут?

– Не знаю…

– Да пёс с ними! – громко заявил Пит. – Найдём.

– Значит так, – веско произнёс Дэйл. – Разбираемся по три и расходимся. Бросим паутину на город! Задача для тройки: отыскать нотариальную контору и вцепиться в нотариуса. Отметаем молодых и женатых. Если нотариус по приметам подходит, двое остаются возле конторы, один мчится сюда. Место здесь, кстати, нужно приметное выбрать. На этом месте ждёт Чарли и принимает все новости. Теперь. Возле конторы остаются двое. Если вдруг нотариус выйдет и куда-то поедет, один цепляется к экипажу и следует за ним. Второй запоминает направление, и бежит к Чарли. К четырём часам дня мы должны иметь в паутине все конторы с пожилыми нотариусами. А после четырёх, когда они потянутся по домам, мы должны иметь в паутине все эти дома.

– Простенько, – проскрипел Гобо. – Не прижмуривайся, музыкант. Сделаем.

– Сарь-ди-и-на!! – ударил над пристанью пронзительный женский голос.

Все вздрогнули и оглянулись.

– Негритянка, – объявил об очевидном Баллин.

И, объявив, шмыгнул в её сторону.

– Дорёго купиля, дёшевё продаля!! – продолжала вопить толстая чернокожая торговка.

Бастион поставленных друг на дружку бочонков, таких же выпуклых, как она сама, окружал её полукольцом.

– Продаёшь дешевле, чем закупаешь, Колетта? – окликнул её кто-то из соседних торговцев.

– Уи, уи!! Себье в убиток!

– А по сколько закупаешь? – не отставал от неё сосед.

– По два силлинга и два пенся!

– А продаёшь по сколько?

– По четырля силлинга ровно! – по-детски безхитростно признавалась Колетта.

Громовой хохот завершил эту, очевидно, ежеутреннюю шутку.

– В убыток, Колетта? – почти рыдая, переспрашивали её.

– В убиток себье, в убиток!!

– Это Колетта, – быстро проговорил вернувшийся Баллин. – Она из Франции, и она негритянка.

– Меткое наблюдение, – уколол его Пит.

– Да тихо! Она была в рабстве, потом её купили для хозяйства, и за добрый характер ей хозяин дал вольную. Потом один английский купец проиграл ей в кости торговое место в Бристоле, и вот она лет десять уже здесь торгует, она простушка, ей везёт, все её любят, и она целый день так орёт, что лучшего места для сбора нам не найти.

– Отлично, Баллин, – немедленно похвалил его Дэйл. – Ксанфия, Баллин! Вы со мной. Пит, Гобо! Возьмите Шышка. Если лишний кто оказался – лепись к любой тройке четвёртым. С Богом! Пошли.

И рассыпанный из волшебной великаньей банки горох раскатился по порту.

– Отлично действуют, – шепнул мне Готлиб.

Мы вышли из-за парусинового шатра, в котором торговец развешивал пронзительно воняющую копчёную рыбу, и прошли до края мола.

– Да, здорово. А сонный старикашка Бристоль и не подозревает, что на него бросили паутину!

– Что дальше? – спросил Робертсон.

– Дальше, – я сдвинул брови, – самое важное занятие на войне.

– Идём к Алис завтракать! – радостно сказал Готлиб.

– Именно так. До возвращения первого паучка полчаса у нас есть.

Через сорок минут, вернувшись в порт и набросив на него собственную маленькую паутину, мы немедленно убедились, что набросили её не напрасно.

– Быстрее, Дэйл! – задыхаясь, выдавливал из себя Баллин. – Шышка прижучили… портовые… Много!

Не оглядываясь, Дэйл и Баллин миновали торговые ряды, мелькнули между цейхгаузов. Поспешив следом, мы добрались до заросшей высокими сорняками окраины порта. Квадрат белеющего фундамента какого-то давно разрушенного здания был освобождён от растений и чисто выметен. В этот квадрат и ворвались Дэйл с Баллином. Пятеро крепких, битых жизнью оборванцев с готовностью повернулись к ним. За их спинами остался стоять Шышок, плачущий, но ещё без побоев на лице.

– Здорово, бродяги, – чётко выговорил Дэйл. – Вы моего мальца нечестно прижучили. За это вам ответить придётся.

– Ох-ох-ох, – с деланным испугом проговорил старший, а стоящий рядом с ним незаметно завёл под курткой за спину руку.

– Железку брось, – мгновенно указал на эту руку Дэйл. – Даже если сейчас сбежишь – выслежу и убью. Ты наши законы знаешь.

– А ты-то откуда их знаешь? Сытый дворянчик, у тебя один камзол фунт стоит.

– Я Дэйл из Плимута.

– Ого! – старший вздел белые, сожжённые солнцем брови. – И как там сейчас Милый Слик?

– Милый Слик своим жиром на дне бычков кормит.

– О-от это новости. Однако… Твой малец влез на нашу территорию. Мы в своём праве.

– Ты в чей-нибудь карман не заглядывал? – через их головы спросил Шышка Дэйл.

– Нет! – плачуще выкрикнул тот. – Я к Чарли бежал! И всего лишь!

– Просеклись вы, бродяги. Мальца не на «деле» взяли. А по порту ходить любой человек вправе. Значит, ответите. Ты – старший?

Старший кивнул.

– Отлично. Один-на-один схлестнёмся. Честно, при людях. Тогда твои остальные останутся целы.

– Знаешь, Дэйл. Я с тобой драться не буду, я не сумасшедший. Если ты уж так сильно задет – просто дай мне в зубы. Но тогда уж моих никого больше не трогай.

– Ладно. Мне довольно твоего согласия, что ты не прав. Только сейчас слушай внимательно. Все мои сегодня будут метаться по порту и городу, у нас против одного гада мстительное дело. Одеты они вот как Шышок – в зелёные плащики. В город мы выбрались на один день и вам не соперники. Мы все живём в замке Томаса Шервуда, здесь, возле Бристоля. Поднимаем в замке хозяйство, изучаем науки, у нас есть даже немец-учитель, и у нас есть подземный с ловушками игровой лабиринт, который не всякий ловкий пройти сумеет. Вот взгляните, приз из подземелья.

И Дэйл, шагнув, протянул старшему складной, с золотом, нож.

– От-то новости! Плимутская «семья» теперь в Бристоле?!

– В-во, братцы! Это ж золото!

– А клиночек, гляди! Бритва!

– У самого Шервуда? Капитана «Дуката»?!

Мальцы сгрудились. Через минуту старший со вздохом вернул Дэйлу нож.

– Ну, Дэйл, если нечестного между нами нет… Мы твоего ведь не били!..

И Дэйл, молча кивнув, пожал протянутую руку. Шышок, уже высушивший слёзы, радостно улыбаясь, вцепился в рукав его дорогого камзола, и они, мерно шагая, ушли в порт.

Я осторожно, стараясь не зашуметь, размял ноги, затёкшие на неудобных осколках камней. Рядом так же тихо переступили Готлиб и Робертсон.

– Вся плимутская «семья» здесь! А если они к «работе» вернуться? Нам против команды Дэйла не устоять!

– Не жмурься. Дэйл человек слова, это весь запад Англии знает.

– Хо! А я уже его срезать хотел!.. – и проговоривший завёл-таки под курткой руку за спину и вытащил длинный, с неподнятым курком пистолет. – Против свинцовой сливы никакой Дэйл не устоит.

– Это была бы последняя мысль в твоей глупой башке!

Эх, Готлиб. А хотел ещё поподслушивать. Определить, честные мальцы передо мной, или гады. Но теперь таится не было смысла. Я одним махом перескочил обломок стены. Тяжело спрыгнули рядом Готлиб и Робертсон. Мальцы вздрогнули и попятились. Взгляды их быстро метались по нашим шпагам.

– Дай! – коротко приказал я и протянул руку.

Тот, к кому я обратился, неуверенно шагнул и протянул мне пистолет. Я подхватил его, повернулся, положил на край стены и в два удара размозжил тяжёлым камнем. Негромко сказал:

– Жизнь у человека можно отнять, только когда он враг, и когда он напал. А ты этот предмет использовал ради сладости тайной силы. Ведь так? Ты до этого предмета не дорос. Значит, то, что я отнял его у тебя – справедливо.

Сказал и пристально взглянул на старшего. Тот, нахмурившись, согласно кивнул. Я чуть улыбнулся.

– Но, получается также, что я нанёс ущерб твоему имуществу, а чужая собственность имеет священное право неприкосновенности. Как быть?

И, помедлив, достал портфунт и отсчитал примерно двойную стоимость такого пистолета. Протянул деньги ограбленному, и он взял, улыбнувшись недоверчиво-радостно.

– Теперь, кажется, ничего нечестного нет?

И старший, и все остальные торопливо кивнули.

– А ты кто? – спросил меня старший.

– Шервуд.

– О! Тот самый? Капитан «Дуката»?

– Да. Скоро «Дукат» вернётся в Бристоль, и вы это событие не пропустите. Потому что в этот день откроется новая таверна на горе, в которой будут обедать все мои матросы в знаменитых красных рубахах. Потрясающие истории, которые там будут рассказывать, – жуткие и прекрасные, – не враньё. Туда в тот день будет трудно попасть!

– А таверна тоже твоя?

– Не моя, но под моим протекторатом.

– Чё?

– Под моим покровительством и защитой. Как, кстати, и команда Дэйла.

– А-а. А чё ты всех защищаешь?

– А то я всех защищаю, что Богу служу. А мой Бог – справедливость.

– У тебя Бог хороший. В порту каждый знает, как на тебя четырнадцать в закоулке напали, а ты их всех положил. Всех! Там, говорят, и турки поганые были?

– Были и турки. Только они, имей в виду, были честные бойцы. Они приказ выполняли. А вот те англичане, которые пошли на убийство из-за денег – те действительно погань. Я таких где только увижу – давить буду.

– Это понятно. С такими помощниками давить можно. О какие волки. Честно скажу – мурашки по коже.

– Это – Готлиб, это – Робертсон.

– Вот этот – Готлиб? Волчина опа-асный. Смотрит, а кажется – глазьев в черепе нет. Две дырки пустые.

– Однажды я встретил кота, который слишком много видел. Так он от этого виденного поседел. А у Готлиба сделался такой взгляд. А на самом деле – он добряк, преданный друг, семьянин, умница. Но когда пятеро, ошалев от собственной силы, тиранят одного маленького – он звереет.

– Ну… Всё ведь уже выяснили!

– Выяснили? Ты это называешь – выяснили?! А если бы Дэйл не увидел? Что бы вы с Шышком сделали?!

Старший сокрушённо вздохнул, дёрнул плечами. Опустил взгляд в землю. Тогда я, хлопнув его по плечу сбоку, сказал:

– Вы вот что. В следующее воскресенье приезжайте к нам в замок. Карета наша здесь провиант закупает, место есть и внутри, и на крыше. Побываете на интересном уроке мастера Штокса. Кто смелый – попробует пройти лабиринт. А кормят в «Шервуде» – как нигде в Англии. Я взял на службу повара французского короля!

И, отсалютовав рукой, повернулся и по Дэйловым следам вышел.

Мы выбрались к портовому рынку – и замерли. Всё пространство было заполнено шевелящимся муравейником. Как подобраться к Чарли, не столкнувшись невзначай с кем-то в зелёном капюшоне? И вдруг мы получили отличный ориентир.

– Сарь-ди-и-на!! – долетел сбоку пронзительный голос. – Дорёго купиля, дёшевё продаля!!

– Какую-нибудь обходную тропу знаешь? – спросил я у Готлиба. Он кивнул уверяющее. – Тогда веди. Волчина опасный.

Скажу сразу – дальше день прошёл тускло. Мы по очереди уходили к Алис обедать, помогли мистеру Биглю нарубить дров, побегали наперегонки с Томиком. И лишь к четырём часам получили долгожданную новость. Укрывшись за вонючим шатром торговца копчёной рыбой, не торопясь пили вино, корчили гримасы скучающих бездельников, и напряжённо вслушивались. И услышали, закономерно.

– Чарли, во всём городе оказался только один старый нотариус, у которого нет жены. Но где он живёт – неизвестно! Он, гад, сегодня в контору не пришёл, и нам сказали – потому, что готовится к свадьбе!

– Я-е-го-за-гры-зууу!! – приглушённо завопил Чарли.

– Подожди, – послышался твёрдый голос Дэйла. – Не получилось узнать осторожно – придётся действовать грубо. Барт! Веди к дому прачки. Да, карету нужно запрячь! Чарли! Пока запрягаем карету, купи или поймай…

Дальше я не расслышал. Детишки вонзились в толпу, и мы со всех ног бросились за этими текучими, словно ртуть, зелёными муравьями.

Расхватав и стремительно оседлав в портовом постоялом дворе своих коней, мы подобрались к примеченному проулку и, зацепив взглядами плетущуюся в отдаленье карету с зелёными букашками на крыше, сильно сбавили шаг.

Карета докатилась, очевидно, до дома прачки и остановилась. Остановились в отдаленье и мы. Спустя пять минут – мы отчётливо видели – из окон соседних домов стали выглядывать люди. Тронув коней, мы подъехали ближе. И определённо увидели на лицах этих людей знаки тревоги. Подъехали ближе, к самому дому прачки, и услышали рвущийся из него наполненный смертельным ужасом визг.

– А Дэйл и вправду убить может? – негромко спросил меня Робертсон.

Я молча спрыгнул с седла и бросил ему повод. То же сделал и Готлиб, и мы, быстро миновав калитку, ворвались в дом.

– Дядя То-ом! – звенящим от радости голоском воскликнула Ксанфия.

Толпившиеся у дверей в гостиную зелёные капюшоны радостно заоглядывались.

– Привет, братцы, – сказал я, – привет, Барт, привет, Баллин, – и прошагал сквозь их расступившуюся стайку в гостиную.

И замер. В углу, на высоком, из-под горшка с цветком, табурете стояла грузная женщина. Цветок в горшке зеленел возле стены поодаль. А под табуретом чернело круглым жерлом обычное деревянное ведро, положенное на бок. Спинами ко мне стояли Дэйл, Чарли и квадратный горбун Гобо.

– Давай, Чарли, – приказал Дэйл.

И я увидел, как Чарли отпустил на верёвочке то, что ему было приказано купить или поймать: большую серую крысу. Обезумевший от страха зверёк метнулся, насколько позволяла верёвочка, туда, где ему мерещилось спасение: к чёрной норе ведра, а, следовательно, к табурету. И в ту же секунду уши мне просверлил дикий визг. Женщина, вздёрнув юбки и открыв щиколотки в полосатых чулках, едва не падала в обморок. Её серое лицо короткими волнами била судорога.

– Чарли!! – выкрикнул я.

Дэйл и Гобо обернулись. Чарли наклонился, дёрнул к себе крысу, умело схватил её за шею и задние лапы, растянул в руках, лишив возможности царапаться и кусаться, и тоже повернулся ко мне. Раздался грохот. Я бросился и поднял упавшую-таки в обморок прачку. Посадил, прислонив к стене.

– Давай воды, Дэйл, – прохрипел я и, склонившись, хрюкая, стал сдавленно хохотать.

Принесли воды, плеснули на серое лицо. Лицо ожило, хотя глаза остались мутными.

– Она согласилась показать? – изо всех сил сдерживая смех, спросил я Дэйла.

– Согласилась, – он кивнул.

– Ну… А для чего же тогда этот концерт для соседей?

И Дэйл, наклонившись к сидящей возле стены прачке, громко проорал:

– А чтобы дошло!!

Женщина вздрогнула и закрыла глаза.

– Вставайте, мадам, – пригласил я её к осмысленным действиям.

– О, кто вы, сэр? – лязгая зубами, спросила она.

– Королевский лорд тайной полиции. Нет-нет, – добавил немедленно, гася в её глазах нарождающуюся злую радость, – я не по их души, а по вашу.

– Но, сэр… Я законная горожанка! Я налоги плачу! Могу счета показать…

– Покажете, да. Только не счета, а дом нотариуса. От этого зависит, кто пойдёт в тюрьму – вы или он.

Спустя пять минут карета тащилась обратно. Поворачивая в проулки, она сильно наклонялась: сидящий на крыше зелёный, испуганно-радостно повизгивающий ком своим весом лишал её устойчивости.

Дэйл довёл карету до двухэтажного, отдельно стоящего богатого дома со свежей, влажной ещё штукатуркой. Натянул вожжи. Чарли, спрыгнув, попытался открыть ворота или калитку. Заперты. Тогда Пит с крыши кареты прыгнул на надворотную балку, с неё во двор. Миг – лязгнул засов – калитка раскрылась. Мы с Готлибом спешились, вошли во двор. Обогнули изрядные кучи чистого строительного песка, извести, глины. Следом вошли Гобо, Баллин и покачивающаяся от переживания прачка. На первом этаже раскрылось окно. Седоватый человек грозно сказал:

– Это частная собственность! Кто позволил?

– Правосудие, – отрубил ему я.

– Дверь заперта, – доложил Готлиб.

– Для правосудия не бывает препятствий.

Подняв руки, я уцепился за подоконник и рывком подтянулся. Человек испуганно отпрянул, а я впрыгнул в окно. Тут же следом впрыгнул и Готлиб. Гулко ступая по новеньким, ещё не прибитым к балкам доскам пола, Готлиб прошёл в коридор, отпер дверь. В комнату вошли Чарли, Дэйл, Пит, прачка и Барт.

– Он? – спросил у прачки Готлиб.

– Он самый, – вжав голову в плечи, подтвердила она.

Мы с Готлибом приблизились к нотариусу, гневному, с дрожащей он негодованья губой.

– Где девушка? – спросил его я.

– Какая девушка? – визгливо переспросил он.

И в ту же секунду звонко клацнул зубами. В одну груду у стены собрались стол, два стула, груботканая напольная дорожка и сам нотариус.

– Лицо не сломал? – негромко спросил я Готлиба.

– Нет. Я больше толкнул, чем ударил. Видишь – он в полном сознании.

Выражение дичайшей растерянности и дичайшего же страха выплеснулось на вмиг сделавшееся старым лицо.

– У него должны быть ключи, – кивнул я на задравшийся халат нотариуса.

Готлиб прошагал к груде.

– Нет-нет-нет-нет! – запричитал нотариус, закрываясь руками от подходящего Готлиба.

Тот крепко взял, поставил на ноги. Подвёл его на прежнее место. Запустив руку в карман халата, вынул кольцо с ключами.

– Где девушка?

Вздрогнув, он показал на потолок.

– На чердаке?

Он мотнул головой. Прошептал:

– Второй этаж… Дверь… Направо…

– Какой?

И Готлиб приподнял перед ним кольцо. Трясущимися пальцами нотариус отделил ключ.

– Барт! – громко позвал я.

Бледный музыкант приблизился. Я протянул ему кольцо, держа его за отделённый ключ.

– Иди.

Стремительно поклонившись, он схватил ключ и бросился наверх.

В дверь, осторожно ступая, входили дети «Шервуда». Притихшие, внимательные. Вошёл Робертсон. Показал мне жестом: «Лошадей привязал».

Я перевёл взгляд на Готлиба. Сказал:

– Посади их.

Готлиб поправил стол, поднял два стула, поставил их возле стены. Жестом указал на них нотариусу и прачке. Те сели. В изнеможении откинулись на спинки. Наверху послышался крик, потом громкий плач. Нотариус побледнел, съёжился. Медленно ступая, обнявшись, вниз спустились Барт и Милиния.

– Ой, кто это? – всхлипывая, вытирая ладошками слёзы, спросила девушка.

Взгляд её скользил по крепким вооружённым мужчинам и странной компании разного возраста детей, одетых в зелёные плащи с капюшонами.

– Бог мне послал столько друзей! – сказал ей поддерживающий её Барт. – Они помогли мне спасти тебя. Моя любимая, моя родная принцесса. Вот – Чарли. Вот – Дэйл…

– Нет-нет! – одновременно вскинули руки они. – Не нас представляй, Барт!

– Позвольте мне, – отменно вежливо произнёс Пит. – Леди, рекомендую вам самого влиятельного человека в Бристоле. Том Шервуд, барон…

Раздался костяной стук. Все оглянулись. Нотариус, встав на колени, моляще сложил руки.

– Барон Шервуд, – плачуще выговорил он. – Барон Шервуд! Клянусь, я не выдержу работы на корабле! Нельзя, нельзя мне в матросы, я стар!

Шагнув, я жёстко спросил его:

– Сколько стоят её слёзы?

Он задохнулся, умолк.

– Ты не знаешь? Я тебе доложу. Ты продашь дом. Не кому-то из друзей, за два пенни. Нет, за полную стоимость, с аукциона. Все деньги отдашь ей. Столько стоят её слёзы.

– Это справедливо! – звонко заявил рыжий разбойник, всё ещё сжимающий в руках крысу. – Или я тебя загрызу!

– Завтра, – спросил я, – понедельник? У нотариусов выходной день?

– Да, – дрожа, ответил бездомный. – Сегодня, воскресенье – последний рабочий…

– Смотри, как удачно. У тебя есть день на то, чтобы перевезти мебель, вещи.

– Ку-да?!

– Разумеется – к ней!

И я указал на дрожащую на своём стуле прачку.

– Две гнусные гадины, убивающие чужую любовь! Вы до конца дней будете жить вместе. В домике-прачечной, купленном на украденные деньги! И работать станете прачками, сами, без слуг! Столько стоят её слёзы. И стоимость нотариальной конторы сюда же, и стоимость твоего старого дома!

Я посмотрел на прачку.

– Я… Согласен! – с облегчением выдохнул нотариус и вполоборота посмотрел на соседку.

– Она тоже согласна, – уверил его я. – За принуждение девушки благородного происхождения к насильственному браку – лет пятнадцать тюрьмы. А в тюрьме – крысы.

Повернулся, кивнул своим. Барт, Милиния, Пит, Гобо, а за ними все остальные потянулись во двор.

– Завтра приедешь к Давиду, – негромко сказал я Готлибу, – пригласишь его проследить за делами. Кстати, пусть он найдёт приличного покупателя на нотариальную контору.

Готлиб кивнул, вышел. Я, оставшись наедине с полупленниками, шагнул и негромко сказал нотариусу:

– Всё озвученное имеет силу лишь в одном случае. Если ты не дотрагивался до неё. Но если выяснится…

– Клянусь! – как-то даже радостно закричал он. – Клянусь! Не дотронулся даже до края платья!

– Гут. – На манер Штокса завершил я и тоже вышел.

Во дворе, окружённая сияющими личиками, стояла Милиния и, счастливо улыбаясь, плакала, плакала. Украдкой смахивал слёзы и обнимающий её Барт.

– Как узнали? – спросил нас Дэйл. – Приехали в город и случайно зелёный плащик увидели?

– Нет, – качнул я головой. – Тай увидел вас, ещё ночью.

– И вы целый день…

– Да, мой хороший. И в развалинах с портовыми тоже.

Дэйл недоверчиво-восхищённо оскалился. Потом спросил:

– С портовыми говорили?

– Да.

– Что было у того за спиной?

– Пистолет.

– Вот глупец.

– Да всё в порядке. А нам, знаешь, предстоит ещё одно тайное и очень важное дело. С утра надо бы, а мы целый день пропустили.

– Какое дело?

– Мы с Готлибом клямку закончили. Ножку для Ксанфии. Сегодня она сделает несколько шагов двумя ногами!

– О, едем в «Шервуд» скорее!!

Да, и мы помчались в «Шервуд». Хотя «помчались» громко сказано. Покатили с умеренной быстротой, чтобы не рассыпать зелёный горох с крыши. Но, как бы ни спешили, на выезде из города крик из кареты вдруг заставил Дэйла натянуть вожжи. Карета остановилась. Барт выпрыгнул и поднял жмущегося к забору дрожащего худого котёнка. Белый, рыжий и чёрный, – трёхцветного. Как у судьбы и просили. Сказано ведь – «просите, и вам дано будет».

И вот к нам, набившимся как горох в горшочек, в чашеобразное чрево кареты, добавился ещё и котёнок. Мы ехали, плотно прижавшись друг к другу, и Чарли, явно добывая себе перед Дэйлом прощение за обиду, нанесённую Ксанфии, торопливо и громко рассказывал о причинах того, что произошло за минувшие ночь и день.

Где и как устроили в «Шервуде» Барта с Милинией, я не видел, оставил эту заботу Эвелин. Сам же, в совершенном одиночестве, оседлал самого быстрого жеребца и домчался до города. Спешившись в постоялом дворе, заплатил за место в конюшне и почти уже в сумерках нашёл нужный трактир. Я знал, – если корешок сорной травы оставить в земле, то из него однажды непременно вылезет на свет Божий тучный, усеянный иглами куст. То же можно сказать и о некоторых событиях, и оставить такое событие без вмешательства я не мог.

Перед самым входом в трактир стоял высокий, бритый наголо человек и что-то негромко говорил двоим, непримечательным, в длинных мятых плащах, в шляпах. Эти двое стояли спиной ко мне. А лысый был настолько увлечён разговором, что должного внимания на меня не обратил. А я, пустившись идти на носках, успел услышать:

– Так, значит, проще не бывает. Рыжий, маленький, в зелёном плаще с капюшоном.

И, протянув две серебряные монеты, ушёл в трактир.

Двое, пряча монеты, развернулись и, едва не столкнувшись со мной, обогнули сбоку, быстро и равнодушно, направляя стрелу своего внимания в порт.

– Стоять, – властно сказал я им в спины.

Развернулись мгновенно. Вонзили опытные, холодные взгляды. Неброско опустили руки в карманы. И один не без демонстративной насмешки ответил:

– Стоим.

Не без демонстративности же я отстегнул клапан поясного портфунта… и начисто стёр с их физиономий насмешку. Застегнул клапан. Протянул две золотые монеты.

– За то, чтобы маленького рыжего не искать.

Двое коротко переглянулись. Каждый вытянул по одной руке. Взяли монеты. Переглянулись ещё раз. Понимающе улыбнувшись пронёсшейся безмолвной секунде, я быстро проговорил:

– Теперь вопрос. Что лежит у меня в кошельке?

И ласково тронул портфунт.

– Гинеи, – уже без весёлости, уже отчётливо деловито отозвался негромкий голос.

– Ответ неправильный, – без экивоков, холодно сказал я. – Там лежит ваша смерть.

И, развернувшись, шагнул к трактирной двери.

– Как твоё имя?

Да, опытные ребята. Единственно уместный в такую минуту вопрос.

– Шервуд.

И вошёл в шумный трактир.

Детина уже расставлял винные кружки на стойке. Я изначально не хотел, чтобы то дело, с которым ехал к нему, было улажено с давлением с моей стороны или угрозой, потому ещё в конюшне отцепил шпагу, снял треуголку, и надел шляпу и плащ Носатого. И теперь, поймав привычный, отработанный, как у волка, взгляд трактирщика на звук открытой двери, слегка опустил голову, взялся, как бы поправляя, за переднее поле шляпы и, относительно замаскировав таким образом лицо, быстро прошагал к стойке.

– Долги нужно возвращать, – глядя ему прямо в глаза, сообщил я негромко и миролюбиво. – И по возможности быстро.

Детина вздёрнул брови вверх, отчего лоб его взялся морщинами. Поднял тяжёлую, без сомнения, хорошо знакомую с морской работой клешню, скрючил пальцы, с хрустом почесал чисто выбритую голову.

– А я, – как бы выкладывая мне результат припоминаний, твёрдо заявил – никому не должен.

– Этого я не знаю, – всё также миролюбиво сказал я. – Но знаю, что должны тебе.

– Мне многие должны, – выжидательно сообщил он.

– Назови стоимость обеда, без горячего, картофель печёный, хлеб, грибы, вина полбутылки. Словом, всё, что взял у тебя маленький рыжий мальчишка в зелёном плаще с капюшоном. Я долг закрою, и мы друг о друге забудем.

Детина выпрямился. Слегка замаскированная угроза выползла на его лицо вместе с кривоватой улыбкой. И он твёрдо, и даже с нажимом сказал:

– Слишком легко захотел жить! Ты родственник ему, да? Тогда знай: не стоимость обеда, а стоимость скрипки, которую он у меня спёр. Два фунта! И ещё столько же – как наказание за воровство.

– Друг. Такие деньги я вполне бы мог заплатить. Но – только если бы это было справедливым, и если бы я сам этого захотел.

– Ты хочешь сказать, что моё требование несправедливо?! – перегнувшись над стойкой, прорычал он мне в лицо.

– Скрипка была краденой, – вздохнув, размеренно проговорил я. – Ты это знал. Потому и дал за дорогостоящий инструмент еды на три пенса. Скрипка твоей не была, никогда, ни по какому закону, так что ты про два фунта забудь.

– Друг. Ты не допонял. Четыре фунта. Плати, если ты такой справедливый, и убирайся. Иначе я счёты с твоим гадёнышем сведу сам.

– Друг. Прекращение твоих счётов с мальчишкой стоило мне две гинеи. Тебе же это будет стоить дороже. Завтра с утра повесишь на дверь табличку «трактир закрыт». Соберёшь дорожный сундучок и отправишься в контору «Бристольский лес». Там поступишь на корабль простым матросом. Сделаешь так – будешь цел.

Нет, не совсем удачно я замаскировал лицо. Тяжело притопал какой-то матрос и, пошатываясь, потребовал у трактирщика четыре кружки самого дорого вина. Тот на минутку отвлёкся от разговора и требуемые четыре кружки налил. Потом взглянул и подался ко мне с демонстративной готовностью к драке. Но произнести ничего не успел. Матрос подал мне одну кружку, две других передал подошедшим приятелям, и громко провозгласил:

– Доброго здравия, мистер Том!

С силой состукнув кружки с моей, чинно выпили. Немедленно ненависть трактирщика распространилась и на них, и, лихорадочно подыскивая слова пообидней, он взял паузу… Но обидных слов не произнёс. Машинально-привычно бросил взгляд на звук открытой двери – и хищная радость выплыла на его лицо. Он торопливо махнул – и они подошли. Но обратились не к нему, а ко мне.

– Мистер Том, – сказал один из них. – Понятно, мы не знали, что это дело задевает вас. Потому просим это недоразумение устранить.

И, протянув, отправили в мою ладонь две золотые гинеи. Затем, с безмолвным обещанием тяжёлого разговора, метнули на стойку к трактирщику две его серебряные монеты.

– Да вы что, псы, – часто задышав, с хрипом выдавил тот. – Да ты что, гнус… (Это уже ко мне).

– Ты, очевидно, хорошо слышишь, – со стуком поставив пустую кружку на стойку, сказал я. – Тем не менее – повторяю. За твою грубую нечестность по отношению к скрипке, к мальчишке, и к нашему разговору – закроешь трактир и наймёшься в матросы. Со своей стороны – я долг за обед закрываю.

Сказал и выложил на стойку шестипенсовик.

– Я хозяин трактира!! Я имею патент!! У меня скрипку украли!!

– Ни одного судью ты в этом не убедишь, – сказал кто-то за моей спиной, и, оглянувшись, я увидел компанию человек в двенадцать, переместившуюся к нам из-за соседних столов.

– А я не в суд, – трактирщик выпрямился с надменной угрозой. – Я до самого Тома Шервуда дойду и пожалуюсь…

Такого хохота трактир, очевидно, ещё не слышал. Стоявшие рядом перегибались в поясах и хохотали так, что, казалось, лопнут вздувшиеся на шеях вены. Матрос, который угостил меня вином, повернулся спиной к стойке, опрокинулся на неё спиной и, болтая ногами, выл, вытирая слёзы. К нам бежали из-за всех столов, и пытались расспрашивать стонущих от дикого ликования матросов и, получив полувнятные ответы, так же подхватывались хохотать.

Три или четыре минуты я стоял с поднятой рукой, успокаивая хмельных работников синей пашни. Наконец, добыв достаточную тишину, сказал двум наёмникам:

– Есть возможность оставить ваше нищее и грязное ремесло, и попробовать жить нетяжёлым и уважаемым всеми трудом.

– А каким? – разом спросили несостоявшиеся ищейки рыжего Чарли.

– Этот вот, – я кивнул на детину, – завтра уйдёт в матросы. А вы берите его трактир в управление, и продолжайте кормить всех, кто к этому месту привык. Пройдёт год, этот вернётся из плавания, вы за этот год покажете, на что способны, мы снова соберёмся – и что делать дальше решим.

Наёмники с нескрываемой радостью переглянулись и разом, сдёрнув шляпы с косматых голов, поклонились.

– Да-ты-кто-та-кой?! – прохрипел трактирщик, побагровев.

– А ты, друг, сам подумай. Давай, давай. Наморщь череп.

И вышел, провожаемый вновь разрастающимся хохотом.

Глава 10

Люди солнца

Для меня было бы великим счастьем спасти ещё хотя бы одного ребёнка из тех, кто, потеряв дом или родителей, добывают средства к жизни воровством или разбоем. Потому и пригласил несостоявшихся врагов Дэйла в замок. Они и явились, но, к моему изумлению, не в воскресенье, с каретой, через неделю, а утром на следующий день.

Словно какой-то невидимый огонёк вспыхнул в моём замке, огонёк, на который из невидимого же мрака шли и шли люди.

Чудо без маски

Да, было раннее утро понедельника. Наскоро умывшись, я спустился вниз.

Во дворе за галереей стояли Дэйл и Барт. Они, поливая друг другу, по очереди умывались.

– Доброе утро! – подходя, поприветствовал их я.

Торопливо вытираясь двумя краями одного полотенца, они, широко улыбаясь, поклонились.

– Как спалось? – спросил я Барта. – Признаюсь – всегда переживаю, как новые люди чувствуют себя в моём замке. Дом для вас вчера успели устроить?

– Это изумительный дом! – воскликнул Барт. – Рядом с Дэйлом! Первый этаж такой просторный, мы с Милишкой вчера от стены до стены бегали! Целых четыре комнаты наверху, а главное – чердак! Он почти точно такой же, как тот, на котором мы познакомились!..

И в эту минуту на втором этаже раскрылась, негромко скрипнув, балконная дверь, и на маленький округлый балкон вышла невесомая, прозрачная фея. Тонкий стан подхвачен широкой розовой лентой, навёрнутой на шёлковую белую ночную рубашку, подаренную вчера принцессе Анной-Луизой. Крупные локоны светло-русых волос подчёркивали фарфорово-белую кожу полудетского личика, а большие голубые глаза были ещё тёплыми после сна. Тонкие руки прижимали к груди сладко прижмурившего глазки котёнка. Фея, волоча за собой шлейф рубашки, подошла к краю балкона, склонилась над балюстрадой, и домашним таким, безмятежным голосочком сказала:

– А мне сегодня шестнадцать лет.

Барт, выпучив на нас глаза, испуганно сообщил:

– А я-то забыл!!

– Праздник! – быстро сказал я ему. – Ты не знаешь ещё, какой сегодня будет в «Шервуде» праздник!

– Я проскачу на ферму, – кивнул мне Дэйл, – позову оттуда всех наших!

– Давай, – кивнул я в ответ. – Пока не вернёшься – мы завтракать не сядем.

Дэйл побежал к конюшне. Барт подхватил полотенце, кувшин и поспешил в дом, каменный, старый, пыльный, гулкий, так внезапно очнувшийся после многолетнего сна. А я устремился в каминный зал.

После завтрака все, кроме тех, кто занялся столом и посудой, вышли во двор. Пятеро новых мальчишек, пришедших в гости, подошли ко мне и поблагодарили за невероятно вкусную трапезу. И, раз уж столько собралось сегодня гостей, я повёл всех показывать замок: портовых мальчишек, питомцев Гювайзена, и, разумеется, Барта с Милинией.

В любом помещении, куда бы мы ни зашли, струилась работа.

В «лесном» цейхгаузе мои матросы с «Форта» перекатывали и сортировали брёвна.

В лесопильне грохотал стальной огромный паук.

Климент и Бубен в кузне, не обращая на нас внимания, добывали музыку из наковальни.

В гончарном цейхгаузе мастер как раз вынимал из печи посуду, обожжённую на второй раз, уже с глазурью, и Пит ещё горячие блюда расставлял на длинном столе. Мы, пришедшие, зачарованно перебирали их, любуясь узорами.

В стекольную мануфактуру нас не пустили: в час разлива расплавленного стекла там попросту запирали дверь.

Дошли до канатного цейхгауза, из которого слышалось пение. Заглянули. Пение смолкла, и старшина артели быстро встал и пошёл к нам, кивая на ходу и улыбаясь.

– А где наша малышка? – спросил он. – Где Ксанфия? Она так любит петь с нами.

– На кухне, – неуверенно солгал я.

(Ксанфия, по секрету от всех, с Дэйлом и Готлибом училась ходить на новой ножке. Было совместно решено, что она покажется всем остальным только когда совершенно станет ходить не хромая.)

– А для чего вы поёте? – поинтересовался один из портовых мальцов.

– Чтоб канаты получались прочнее.

– Но какая связь между прочностью канатов и пением? – спросил заинтересованно Барт.

– Вся сила каната – в пряди! – кивнул ему мастер. – Если пальцы вытянут прядь достаточно длинную, без узелков, разрывов, сгибов конопляных волокон, утолщений – то и нить из таких прядей получится тонкая и очень прочная. Ну, потом из нитей вьют каболку, из каболки – малый шнур, – линь, затем большой шнур, – аксель, и – уже сам канат. Он может быть и немного тоньше обычного, но, если пряди тянули чистые, длинные, а это возможно только с хорошим настроением, которое даёт совместное пение, – то такой канат вдвое прочнее чем те, которые плетут на мануфактурах полуголодные, усталые, злые работники.

– А вы, значит, не полуголодные и не злые? – уточнил Барт.

– Юноша, – сказал ему мастер. – Я дам гинею, если ты найдёшь во всём «Шервуде» хотя бы одного голодного или злого.

Мы все рассмеялись.

– Не будем отвлекать, – сказал я и повёл гостей дальше.

Прошли на второй этаж надстройки над каретным цейхгаузом. Здесь, в просторном и светлом бывшем цеху по изготовлению стрел, желтели свежеокрашенные столы. За одним из них сидел наскоро кивнувший нам Брюс и что-то гнул из отполированной до блеска проволоки.

– Здесь – рукодельная мастерская, – сказал я, – а это – Брюс, командор этого помещения.

– Он – командор? – изумлённо спросил один из портовых. – Да он же даже младше меня!

– В «Шервуде» не смотрят на возраст. Если ты что-то умеешь делать хорошо – то ты имеешь такие уважение и награду, какие есть не у всякого взрослого. Вы Дэйла помните?

– Как не помнить!

– Ему всего шестнадцать. А он уже работает управляющим всего имения. Вот ту машину, которая внизу режет брёвна на доски – он купил в Лондоне, нанял мастера, привёз, установил – в одиночку. Триста фунтов таскал с собой по городу, триста фунтов!

– Это сила, – переглянулись портовые.

– А вот здесь – самая волшебная мастерская, – сказал я, подойдя к следующему помещению на втором этаже каретного цейхгауза.

И, осторожно постучав, приоткрыл дверь.

– Входите, да! – послышался радостный голос. – Одну секунду, закончу гранчик…

Рядом с мастером за столом сидел Шышок. Кивнув пришедшим, он продолжил точить медный брусок маленьким трёхгранным напильником.

И через полминуты гранильщик поднял голову и широко улыбнулся.

– О, детишки!

Но детишки не ответили на искренне-радостное приветствие. Во все глазёнки они смотрели на небывалое чудо – разложенные по щитам на стене золотые украшения. Блеск самоцветов кричал и метался.

– Это… золото?

– О, безспорно. А вот смотрите, что сделал недавно мой ученик.

Гранильщик кивнул на Шышка и взял со стола длинную золотую цепочку.

– Сам сделал, без единого моего прикосновения. Да, небезупречно, и придётся переплавлять – но сам!

– Сила! – сказал маленький гость и, шагнув к Шышку, неуверенно проговорил:

– Ну ты это… Прости…

– Пустяки, – вспыхнул улыбкой маленький кривоносый Шышок. – Вот меня однажды в костоломке держали…

И тут за дверью раздался звонкий стук каблуков. Вошёл Гювайзен, громко сказал:

– Прошу прощений у уважаемый публика. Сейтшас мы идём иметь новый урок. Софсем новый наука, химий. И я котоф покасать чьюдо.

Разумеется, все поспешил за ним, и портовые мальчишки, и Барт с Милинией, а я немного задержался. Наклонился к гранильщику и спросил:

– Можно ли изготовить новый золотой знак, втайне от всех и быстро? Только рубинами выложить не ступени, а сердце с крылышками? Хочу вручить двоим добрым людям.

Гранильщик кивнул и, взглянув на Шышка, сказал:

– Сегодня же начнём пилить рубины.

Кивнув в ответ, я поспешил за удаляющейся компанией.

На каменном плацу, очевидно, уже заинтригованные влекущим обещанием Штокса, стояли все наши. И девочки, и женщины «Шервуда», И Ламюэль с Фальконом, и Чарли, и Робертсон, и Носатый, и Готлиб с Дэйлом, и Генри, и Ксанфия.

– Чьюдо! – громогласно объявил Гювайзен. – Пыстро мне сапирайт дроф, веток, тряпка, соломка. Путет костьёр!

– И в чём «чьюдо»? – вполголоса буркнул Чарли.

Штокс услышал и, обернувшись к нему, сообщил:

– Оконь сажгу исдалека, пустыми руками.

Мы все недоверчиво переглянулись. Добровольные помощники принялись азартно носить слому, щепки, поленья. В центре плаца разложили из дерева небольшой шалашик, встали плотным кольцом. Штокс тщательно смял клубок соломы, угнездил его под щепками. Поправил пару поленьев. Отошёл. Сел на корточки, стал делать в сторону шалашика плавные пассы и что-то загадочно бормотать.

Секунды текли, и ничего не происходило. Кто-то переступил с ноги на ногу нетерпеливо, кто-то с явным сомнением переглянулся. Штокс, на мой взгляд – дурачась, пришепётывал и подвывал.

– Да что мы здесь… – недовольно сказал Носатый…

– О-а-а-а!! – заорал вдруг Чарли.

Да, я сам вздрогнул. Из середины шалашика потёк дым! Вспух, разросся – и вдруг по соломе прыгнуло пламя.

– Не-ет, – оторопело протянул Носатый. – Невозможно…

Но огонь, разгораясь, уже плясал и пощёлкивал.

Штокс со стоном встал, распрямил затёкшую поясницу. Оглядел победно питомцев. Спросил:

– Чьюдо?

– О да! – сияя глазёнками, закричали ему дети.

– Это что же, – спросил не без страха Носатый. – Колдовство?!

– Никакой колтофства! Это химий! Просто наук!

– И в чём здесь наука? – спросили его из толпы.

– Дафайт ещё такой костёр телайт, – азартно распорядился раскрасневшийся Штокс.

Не прошло и минуты, и детишки наносили из дровяного склада новых щепок, пакли, соломы. Поодаль вновь сложили шалаш.

– Теперь смотреть! – попросил внимания Штокс. – Фот пумашка.

Он достал из кармана четверть листа обыкновенной белой бумаги.

– Фот глицеринус!

И на свет появился пузырёк с какой-то безцветной жидкостью.

– И фот марганус!

Ещё один пузырёк – с бурым порошком.

– Наук химия – есть фсё и фсекта смешифать.

И Гювайзен, ловко скрутив из листа конус, высыпал в него порошок, а затем вылил безцветную жидкость. Быстро завернул края бумаги и сказал:

– Фот так я стелать… потом я насаметно тля фсех спрятать это в соломка, и полошить соломка под щепка.

И он плавно опустил белый конус на слому.

– Глицеринус и марганус софсем не любить трук трука! Они срасу вступать в великая питва! И фсекта они раскаляются до оконь.

Снова потянулись томительные секунды. И вот бок белого конуса потемнел, поплыло на нём коричневое пятно и стало расти. Как будто бумагу держали над свечкой. И так же, как от невидимой свечи, бумага скорчилась… и загорелась.

– Теперь мы фитим, что чьюда нет! И есть только наук, отшень сакатошный и интересный. Кто путет исучать химий?

Ребятишки завопили, запрыгали. Глаза их горели тем же азартом, что и глаза Гювайзена Штокса.

– Сила!! – громко воскликнул кто-то из портовых мальчишек.

– Есть ещё одна сила, – вдруг, добродушно улыбаясь, проговорил Ламюэль. – Но не сила науки, а сила веры.

Шагнув, он наклонился, перебросил горящую бумагу в горящий по соседству первый костёр. И убрал ещё и солому, отправив туда же. Теперь во втором шалашике оставались только голые щепки.

– Сила невидимого пламени Солнца и вера в это небесное пламя.

Он присел перед щепками и протянул вперёд-в-стороны руки с раскрытыми ладонями.

– Никаких фокусов. Никакой химии. Лишь таинство веры, подаренной людям великим пророком, имя которому – Заратуштра.

И вдруг сильно, разом по щепкам метнулся огонь.

Вот тут все оцепенели.

– Как это делается? – спросил зачарованно Чарли.

– Я согласен учить, – кивнув, сказал Ламюэль, – любого в Шервуде, кто только захочет.

И, подойдя к первому, вовсю пылающему костру, лёгким поднятием руки в один миг погасил рвущееся к небу пламя. По обугленным поленьям потёк дым. И, обведя всех долгим взглядом, он снова протянул руку – и пламя вновь вспыхнуло.

– Бэнсон рассказывал мне, – волнуясь, проговорил я, – что мастер Йорге протянул руки – и порох перестал загораться. Ни один пистолет, ни один мушкет не стрелял! Это тоже – наука о невидимом пламени?

– Именно так! – кивнул мне Ламюэль. – Но это, повторюсь, не сила науки, а сила Солнца и религии, посвящённой Солнцу. Для многих последователей Заратуштры такие вот чудеса – простая реальность. Человек, уверяю, может видеть прошлое, будущее, излечивать любые болезни. Он может летать!

– Вот это уж точно сказки, – громко сказал Носатый.

Ламюэль посмотрел на него. С улыбкой произнёс:

– Я так и думал. Генри!

Мы все посмотрели на нашего книжника. Он взволнованно поправил очки.

– Известно ли тебе, Генри, такое имя – Иосиф Дэзо из Копертино?

– Хорошо знаю, – немедленно откликнулся Генри. – Скромный ученик сапожника. В тысяча шестьсот пятьдесят седьмом году его посетил сам папа Римский, Урбан Восьмой. А также принцесса Мария Савойская и многие важные люди.

– В связи с чем?

– Иосиф Дэзо поднимал себя в воздух и перелетал на тридцать-сорок шагов. Это было недавно, всего сто лет назад, многими записано, и об этом хорошо помнят.

– Сказки, – отрубил Носатый. – Выдумки для поддержания авторитета католической церкви.

– И ты, разумеется, в это не веришь? – спросил, смеясь, Ламюэль.

– Поверил бы, если сам бы увидел!

– Тогда смотри! – не прекращая улыбаться, продолжил Ламюэль. – Сегодня это возможно. Потому, что замок «Шервуд» сегодня – надёжнейшее укрытие для людей Солнца! Ведь тот же Иосиф Дэзо искал покровительство папы, потому что боялся быть сожжённым инквизицией, как еретик. А в «Шервуде» инквизиции нет.

И, оглянувшись на своего друга Фалькона, кивнул.

Фалькон, также улыбаясь, прошёл в центр образованного людьми кольца. Встал между кострами. Сел, скрестив ноги и положив на колени расслабленные кисти рук. И вдруг медленно поднялся над плацем!! На ярд! Потом на высоту человеческого роста! И потом ещё выше!

– Ну а теперь, – громко сказал Ламюэль, заставив всех вздрогнуть, – чтобы Иннокентий не взялся утверждать, будто Фалькон поднялся на очень тонких, или вообще невидимых канатах, прикреплённых к крышам строений… Ведь мы сейчас стоим внутри двора…

И перевёл жестом руки взгляды с себя на Фалькона. И тот, медленно в воздухе повернувшись, скользнул за кромку крепостной стены, и за ней исчез.

– Сила!! – охрипшим от волнения голосом выговорил маленький гость.

– Мистер Том! – взволнованно проговорил Генри. – Я обязательно составлю надлежащий документ об этом событии! И пусть он хранится среди самых важных бумаг замка «Шервуд»!

А Чарли, не сводя глаз с кромки стены, напряжённо спросил:

– Побежим туда?

– Уже не нужно, – раздался вдруг за нашими спинами голос.

Отвернувшись от так притягивавшей нас стены, мы увидели спокойно стоящего и улыбающегося Фалькона.

Звонко стуча каблуками, к нему подошёл Гювайзен фон Штокс и торжественно проговорил:

– Я буду иметь счастий, если смочь стать фашим учеником, майтер!

– Охотно приму в ученики, милый Штокс! И, в свою очередь, прошу меня зачислить в ученики для изучения химии!

Я был ошеломлён, я тяжело дышал. Все те невероятные приключения, которые случились в моей жизни – были ничем по сравнению с увиденным только что. Но из состояния оцепенения, вызванного крайним изумлением, меня вдруг выдернули.

Вечер подарков

– Мастер! – раздался хорошо знакомый мне голос, традиционно обещающий важные новости.

Я, покачнувшись и поморгав глазами, пришёл в себя и взглянул на японца. И на человека, который мне уже был знаком! Почтальон шагнул и протянул мне запечатанный лист. Я взял его, сломал сургуч, развернул. Покачнулся ещё раз. О, Боже! Такой силы переживания, мчащиеся одно за другим, выдержать трудно.

– Готлиб, – хрипло сказал я и протянул ему лист.

И он, быстро взяв, громко прочёл:

– «Благодати и радости на все времена! Вошли в гавань Гамбурга. Караван возвращён в полном составе. На счёт Тома Шервуда в Любекский банк поступило тридцать пять тысяч фунтов. Более того. В Мадрасе попросились в эскорт два Плимутских корабля. Десять тысяч фунтов везу наличными. Прибудем в Бристоль в полдень 10 августа[8]. Энди Стоун».

И вот, весьма, весьма большая группа людей, самых разных возрастов и характеров, – все стояли и смотрели на меня. А я, как на Локке, был обязан распоряжаться.

– Братцы, – произнёс я, заставляя голос быть твёрдым. – Завтра прибывает «Дукат». И мне немедленно нужно ехать к Алис, помогать готовить таверну к открытию. Но у нас объявилось вдруг ещё много забот! Дети, птенцы нашего чудесного Штокса! Вам – трудное и важное поручение. У Милинии, у нашей милой принцессы сегодня день рождения. Шестнадцать лет – магический возраст! В шестнадцать лет худенькие, босоногие, беззаботные и восторженные гусенички превращаются в волшебных бабочек, очаровательных и прекрасных. Этот день рождения Милиния должна всю жизнь вспоминать с восторгом и нежностью. Поэтому. За короткое время, Омелия, Файна! Нужно придумать и подготовить разнообразные сцены торжества и веселья.

Кивнув на их реверансы, я продолжил:

– Готлиб. Нужно к вечеру подготовить большой зал на втором этаже восьмиугольной башни. Так, чтобы там можно было устроить бал, а также приготовить всё, что придумают Омелия и помощницы.

Готлиб, кивнув, коротко сказал:

– Сделаем.

– Робертсон! У нас есть собственная церковь, и в ней могут обвенчаться Барт и Милиния (музыкант и принцесса радостно переглянулись, крепко взялись за руки). Но, пока церковь не освящена – она просто здание. Поэтому. Немедленно скачи в «Девять звёзд» и пригласи к нам русского священника, Ивана. Пусть он совершит нужные обряды и сделает Барта и Милинию такими же счастливыми, как счастливы сегодня Симония и вот Готлиб.

Робертсон сделал лёгкий поклон и быстро ушагал в сторону конюшен.

– Дэйл. Приготовь к заселению все наши жилые дома.

– На улице капитана Гука? – с готовностью кивнув, спросил он.

– Что? – переспросил я.

– Как-то так получилось, что главную улицу, на которой на ночь Тай вывешивает фонари, мы стали называть по имени Гука, капитана с загадочной треуголкой.

– Отлично, – я широко улыбнулся. – Так вот все дома на этой улице нужно вымыть, меблировать, оснастить постельным такелажем. Хорошо бы, кстати, найти человека на весьма значительную должность – замкового кастеляна.

– Грэта у нас всегда возится с постельным бельём, и охотно, – сообщил Дэйл.

Грэта, покраснев, торопливо сделала книксен.

– Вот и славно, – улыбнулся я её смущению. – Выдели ближний к нам дом под кастелянную и кабинет для Грэты. Кстати, если захочет, пусть там и живёт, это будет навсегда её дом.

– Сила! – тут же пискнул кто-то из портовых мальчишек.

Я им кивнул и продолжил:

– И, Барт, наверное, будет разумно, если вы с Милинией обойдёте все наши мануфактуры и пригласите на вечернее веселье всех желающих. Зайдите сначала к Брюсу в рукодельную мастерскую, он проведёт вас по всем цехам.

Барт и Милиния снова радостно переглянулись.

– Кристина и Анна-Луиза. На ваши хрупкие плечи ложится задача приготовления обильного ужина. Потому что Эвелин, думаю, поедет со мной к Алис, и вернёмся мы только к вечеру.

– Всё исполним, – сияя улыбкой, воскликнула Анна-Луиза. – Не безпокойтесь, милорд!

Кристина, обхватив ладонями её руку, согласно кивнула.

– Ламюэль и Фалькон. Сообщите на ферму о сегодняшнем празднике. Пусть Себастьян и его родные тоже приедут!

– Охотно и радостно сделаем, мистер Том.

– Ну тогда что же, братцы. За дело!

Взяв у Готлиба письмо Стоуна, я подошёл к почтальону.

– Мне уже заплатили! – как бы отгораживаясь от меня. Он вскинул перед собой руки.

– Хорошо, – кивнул я, демонстрируя понимание. – Но у меня есть другая потребность в почтовой службе.

– Готов служить, – поклонился посыльный.

– Я наскоро набросаю письмо в Плимут, на улицу «Золотой Лев». Можно быстро доставить?

– Несомненно. Почтовый клипер на юг уходит как раз завтра утром.

Пригласив его следовать рядом, я направился к каминному залу, а Носатому, издали кивнув, поручил готовить отъезд в город. Он не медля пошёл к конюшне, но я отметил, что у него какое-то недовольное лицо.

Быстро написав поручение Джеку Сиденгаму, я отправил посыльного в его почтовые хлопоты. Затем мы с Эвелин пошли к карете. Я помог ей подняться, а потом стал помогать Носатому впрягать вторую лошадь.

– Странно мне, мистер Том, – недовольным голосом сказал мой хмурый слуга. – Как мы, паства англиканской церкви, приглашаем освящать церковь иноземца?

– А разве православная церковь хуже англиканской? – мирно поинтересовался я.

– Хуже, – упрямо ответил Носатый.

Я выпрямился.

– Скажи тогда, Иннокентий. Как имя твоего Бога?

– Иисус Христос! – твёрдо ответил он, так же оставив работу и выпрямившись.

– Так вот Иисус Христос считает, что православная церковь не хуже англиканской. И ты, утверждая обратное, споришь с Христом!

– Ч… Что-о? – выражение лица было исполнено того изумления, которое быстро переплавляется в гнев. Но, встретив мой уверенный взгляд, он торопливо притушил свой огонь, и голосом тихим, хотя и упрямым, спросил: – Почему?

– По факту события, Иннокентий. Ты знаешь, что каждую весну в Иерусалиме на Гроб Иисуса Христа нисходит Священный Огонь?

– Разумеется, знаю! В день Воскресения Христова! Лиц и рук человеческих не обжигает, а фитили у свечек – запаливает!

– Так вот тебе факт. Никто из прочих священников, кроме русского, этот Огонь с Гроба Господнего взять не может. Только в руки православному христианину даётся этот Огонь, из века в век, неизменно.

– Н-не может быть…

– Мы сейчас едем в город. Там я тебя отпускаю. Пока мы с Эвелин будем хлопотать у Алис, иди к англиканским священникам. Попробуй найти хоть кого-то, кто этот факт опровергнет.

И, закончив навешивать упряжь, влез на кучерскую скамью и взял вожжи. Носатый торопливо сел рядом. Задумался. Сдвинул брови.

Возле кузни я остановил карету и зашёл к Клименту.

– Открой кордгардию, – попросил я его. – Нужно погрузить в карету полторы сотни шпаг, из самых коротких.

– На войну собрались? – быстро доставая ключ, спросил он.

– О нет. Мясо на них жарить будем.

– Что ещё за потеха?

– «Дукат» возвращается завтра. Будет многолюдный обед.

– Добрая весть! – разулыбался Климент и заспешил к кордгардии.

Загрузив в карету шпаги с короткими клинками, мы двинулись в сторону города.

В Бристоле Носатый, действительно, направился в ближайшую церковь. Я же загнал карету в гостиный двор и нанял четверых работников, которым поручил поднять к таверне, на скалу, шпаги. Эвелин неторопливо пошла вперёд, и мы, тяжело нагрузившись, двинулись следом. И здесь произошёл небольшой казус. Едва мы вышли из ворот, путь нам преградил важного вида дорого одетый вельможа.

– Кто такие? – грозно спросил он. – Откуда столько оружия? А ну-ка предъявите таможенный документ!

– Грубо говоришь, – усмехнулся я ему и, не сбавляя хода, ударил корпусом в корпус.

Вельможа отлетел к каменному забору, вымочил в канаве щёгольские туфли.

– Стража! – завопил он. – Стража! Я второй помощник командора адмиралтейства!

– Останемся без второго помощника, – не оборачиваясь, бросил я, – и плакать не будем.

Потом я похвалил Луиса за хороший подбор работников. В ту минуту у вельможи хватило ума поинтересоваться – кто я такой. Получив короткий ответ от одного из моих помощников, он не издал больше ни звука. Но не исчез! Когда мы дотопали до таверны, мой шедший последним помощник опустил в общую кучу только половину охапки сверкающего железа. Вторую же половину добавил вельможа, побагровевший, пыхтящий. Да, не символическую пару шпаг, по одной на руку, а полновесные пол-охапки.

– Благодарю за урок, – не смущаясь людей, сказал он мне. – Отныне со всеми всегда буду подчёркнуто вежлив. Вот в какую лужу может завести надменная грубость!

Кивнув ему, я попросил:

– Дойди, братец, до адмиралтейства сейчас. Скажи Луису, что завтра прибывает «Дукат», пусть он пришлёт в таверну список персон, человек до двенадцати, кроме себя и супруги, на балкон таверны.

Вежливо отсалютовав, грубиян развернулся и зашагал вниз.

Выбежал Томик, радостно улыбаясь, вышла Алис.

– «Дукат» будет завтра! – сообщила ей, одолев верхние ступеньки, раскрасневшаяся Эвелин.

Алис, прижав к груди кулачки, растерянно-радостно смотрела на неё, на меня, на шпаги, на Томика.

– Утром пришлю Дэйла и Готлиба, они снимут щит, закрывающий надпись. Поздравляю, с завтрашнего дня таверна получит имя. Бигли здесь?

– Здесь, они каждый день здесь. А как она называется?

– Так очевидно. «У Бэнсона».

Мы вошли в громадное, гулкое помещение. Поприветствовали Биглей, сели за стол, принялись обсуждать объёмы закупок. Получившие щедрую плату работники гостиного двора терпеливо стояли у дверей, ждали. И вот по одному они стали выходить и отправляться за провиантом. А уже через час возле таверны помощников было до полусотни! Не решаясь войти, матросы и грузчики стояли возле дверей, переговаривались, курили.

– Чем мы можем помочь, мастер? – крикнули мне из толпы, когда я вышел.

– Не ешьте сегодня ничего, – очень серьёзно ответил я им. – Пустые животы завтра очень вам пригодятся!

Мы отсмеялись, и я нашёл-таки им поручение.

– Кажется, народу завтра будет немножко больше, чем ожидалось. Поэтому. Ступайте, братцы, к складам в гавань, и тащите сюда весь деревянный мусор с «лесного» мола. Ветки, сучья, палки, разбитые ящики. Только без смолы! Нужен будет уголь для мяса.

И ещё через час почти вся площадка перед таверной была завалена обломками дерева – и сучьями, и ящиками, и обломками вёсел, и лежала даже старая, с пробитым дном, шлюпка.

Уже поздно вечером, в темноте, мы вернулись в «Шервуд». Пустынными были ристалище, кузня, каретный цейхгауз. Пустынна была заполненная жёлтыми шарами света масляных фонарей улица капитана Гука. Лишь Тай вышел из конюшни на шум экипажа. Подняв зажжённый фонарь, подошёл к карете, и, когда я открыл дверцу, помог откинуть ступеньку.

– Вас не дождались, – сказал он негромко. – Уже начали. Все в большой башне.

– Молодцы, что не стали ждать, – похвалил я. – Сам не думал, что вернёмся так поздно.

Оставив Носатого распрягать лошадей, мы с Эвелин направились в главное здание замка. Прошли совершенно пустой каминный зал, поднялись на второй этаж. Прошли длинный коридор и, встав у приоткрытых дверей, замерли. Огромный круг восьмиугольной башни был заполнен летающими разноцветными огнями. Всмотревшись, я увидел, что на длинных конопляных каболках, тянущихся с потолочных балок, подвешено десятка три фонарей с цветными стёклами. Каким-то хитрым образом свитые каболки всё время раскручивались, и фонари, вращаясь, наполняли пространство летающими кругами света.

В восьмиугольной зале полукруглым амфитеатром были поставлены скамьи, в три яруса. А в центре радиуса этого овала стояло высокое, роскошное испанское кресло. Оно кричало алым цветом бархата и золотом инкрустации, и в нём замерла, трогательно-напряжённо выпрямив спинку, Милиния. Над её причудливо завитой причёской мерцала ажурная, изящнейшая, свитая из золотой нити корона. Застыв в этой напряжённой позе, принцесса не отводила взгляда от стоящего пред амфитеатром маленького придворного поэта. Тоби, держа перед собой в дрожащей руке лист, второй энергично взмахивал, громко декламируя. Мы захватили, очевидно, самый конец:

– … Гостья с небес,

Словно капелька синяя,

В чьей-то судьбе

Золотистая линия, —

Счастья тебе!

С днём рожденья, Милиния!

У меня перехватило дыхание, когда «Шервуд» встал в едином порыве, и гром аплодисментов ударил в плавающие огни. Мы с Эвелин шагнули в дверь и присоединились к аплодисменту. Нас встретили радостные взгляды, и появление наше вызвало новую волну ликования. Милиния, широко разведёнными руками вцепившись в подлокотники кресла, не сдерживаясь плакала. Омелия, выйдя вперёд, сменила убежавшего за спины Тоба и, подняв руку, обрезала шум и громко произнесла:

– Не зима и не лето,

Не снег и не зной,

Не осень, одетая

В плащ золотой,

И не холодно, и не жарко —

А просто время подарков!

В тот же миг двое в форме гвардейцев, стоявшие наготове, промаршировали и поднесли к креслу большую скамью, накрытую белым атласом.

– Первый подарок – от маленьких жителей «Шервуда», – сообщила Омелия.

И воссоединённая троица, Чарли, Баллин и Гобо подошли и поставили на белое поле изящную цветную фигурку: «глиняную принцессу Милинию».

– От дам «Шервуда»!..

И Кристина Киллингворт, Симония и Анна-Луиза водрузили на скамью высокую стопку столового и постельного белья, на краешках которого алели изящно вышитые буквы «М».

– От джентльменов «Шервуда»!..

И уже четверо гвардейцев, пыхтя, доставили к креслу и поставили сбоку от скамьи высокий, новенький, поблёскивающий едва высохшим лаком посудный шкаф. Уходя, последний гвардеец как бы невзначай задел защёлку, и дверцы, раскрывшись, явили восхищенному ропоту собравшихся полки, до отказа заполненные сверкающей медной и тускло светящейся серебряной посудой.

– От стекольных мастеров! – выкрикнула, заглянув в список, Омелия.

И у скамьи водрузили огромное, в рост самой Милинии, чистейшего стекла зеркало в нешлифованной временной дубовой раме.

Подкравшийся к нам с Эвелин Пит, поклонившись, сделал жест в сторону придвинутых к амфитеатру двух стульев. И, едва мы присели, Омелия провозгласила:

– От кузнечного цеха «Шервуда»!

И Климент, а с ним двое старших его сыновей и маленький юркий Бубен принесли собранную из железных виньеток подставку-планшир, на которой в гнёздах висели каминная кочерга, топорик, совок и щипцы.

И – я не поверил себе – прозвучало громко объявленное:

– От Тома Шервуда, волшебного короля волшебного замка, магистра справедливости и нашего доброго друга!

И, к нашему с Эвелин изумлению, с амфитеатра спустился Давид. Он нёс два ларца – из дуба и кипариса. Поставив кипарисовый ларец на скамью, он произнёс:

– Не хочется говорить о ненавистном доме нотариуса, но придётся. Здесь, – он указал на ларец, – полная сумма вашего наследства, Милиния. А здесь, – он поставил на скамью дубовый ларец, – денежный размер контрибуции[9] наложенной Томасом на злодея. Отправляется в распоряжение Барта, мужчины, будущего супруга, и с этой минуты ответственного лица.

– Обо мне сказано чересчур лестно, – шепнул я Эвелин.

– Я очень рада, что они так считают! – улыбнулась она.

А Омелия выкрикнула:

– Подарок от нашего драгоценного учителя, мэтра Гювайзена Штокса, добряка и эсквайра! Совместно с Бартом и Кристиной Киллингворт!

Гювайзен, одетый в неподражаемо изысканный костюм, с плюмажем на треуголке, в ботфортах, со шпагой, вышел навстречу плывущей в бальном платье Кристине. Он куртуазно склонил голову, Кристина сделала медленный реверанс. Барт взял скрипку, поднял смычок… Тонкая, плавная мелодия поплыла по громадному восьмиугольному кругу, слышавшему до этого лишь звон железа и грохот сапог. И точно по ниточке этой мелодии закружились Штокс и Кристина. Анна-Луиза, приблизившись, прошептала что-то Эвелин, а она прошептала мне:

– Наш Гювайзен ещё и учитель бальных танцев!

Наверно, искушённый танцор немедленно обратил бы внимание, а я увидел не сразу: мэтр вёл даму столь плавно, столь точно, что неуместная шпага на его боку двигалась вместе с ним как приклеенная.

И, когда завершился танец и отгремел аплодисмент, наша кухонная командорша, наш звонкоголосый глашатай оповестила о последнем дарителе:

– И наконец, леди и джентльмены, подарок от Барта, нашего удивительного музыканта, вдохновенного и счастливого!

Барт, отложив скрипку, чуточку виновато улыбнувшись, сказал:

– Мой подарок – не есть совершенно мой личный. Это некий спасённый предмет.

И, шагнув к стене, поднял и принёс на скамью что-то накрытое куском жёлтой фланели. И вот ткань снята… И Милиния встала с кресла! Прижав к груди кулачки, она смотрела не отрываясь на старый, поцарапанный сундучок с подржавевшей оковкой. А Барт поставил сундук на бок, на манер двери опахнул крышку… Немедленно вся детвора форта «Шервуд» подбежала и стала рассматривать сине-белого принца-рыцаря, с мечом из парусной иглы с обломанным ушком, розово-белую девушку с волосами из жёлтой скатертной бахромы, красного кота с разными по размеру ушами и коричневого, плотного, в серой шляпе, разбойника. Милиния вывела их из «домика» и стала что-то рассказывать. Тогда я встал и, переглянувшись с сидящими в амфитеатре взрослыми, вопросительно показал на выход. Все закивали, поднялись с мест и пошли, стараясь ступать негромко.

Вот, мы пришли в каминный зал и, когда Милиния, Барт и окружающая их детвора спустились из разноцветной башни, их встретил уже полностью накрытый праздничный стол.

Поздно ночью, вернувшись в свой апартамент, я спросил у Эвелин:

– Откуда у нас столько цветных фонарей? Давид привёз незаметно?

– О нет, Томас! – ответила она, лучась счастливой улыбкой. – Это наше собственное «Шервудское» стекло.

Возвращенье «Дуката»

Мало кто в то утро остался в замке. Карета за каретой – ехали и ехали в Бристоль обитатели «Шервуда». Луис с самого утра, властным распоряжением потеснив корабли купцов, освободил место у мола, чтобы «Дукат» мог пришвартоваться непосредственно к берегу, а не перевозить команду и пассажиров на шлюпках. Дамы поднялись в таверну, к Алис, а Гювайзен и обнаружившая вдруг сильную склонность к воспитанию детей, а потому всё время находящаяся рядом с Гювайзеном Кристина Киллингворт вывели детскую компанию на тот самый освобождённый квадрат мола. Здесь они принялись устанавливать пушку и флагшток.

Вместе с Луисом, Давидом и Готлибом мы тоже поднялись по каменной лестнице и принялись устанавливать кирпичные шпалеры для углей, над которыми скоро должны были возлечь удивительные в качестве вертелов шпаги.

Проинспектировали места для благородных гостей, места для музыкантов и остались довольны. Ну и, не в силах справиться с нетерпением, притопали в гавань.

Ждали больше часа, и вместе с нами ждала огромная, без преувеличения – огромная толпа горожан, портовых рабочих, матросов. Легенда адмиралтейства, «Дукат» должен был сверкнуть парусами со стороны моря!

И он сверкнул. Едва только показались высокая белая пирамида, как все собравшиеся принялись кричать и размахивать руками, платками и шляпами. Брюс и Готлиб зарядили кулеврину – и бахнули. И, охватившись общим азартом, снова зарядили – и снова бахнули, и так стреляли до самого входа корабля в гавань. И здесь, уже хорошо различимый, такой родной Оллиройс четырежды повернул своё длиннорылое колесо, и над гаванью прокатились четыре гулких пороховых удара.

Стоун, в зелёном камзоле, сверкающем золотым позументом, стоял у борта. Матросы, летая по вантам, втугую обтягивали паруса. С юта и бака метнули канаты. Десяток допущенных Луисом портовых грузчиков их тотчас подхватили и, набросив петлями на причальные кнехты, стали тянуть. «Дукат» мягко ткнулся бортом в навешенные на камень мола джутовые маты.

Однако на корабле не спешили отворить фальшборт и выдвинуть трап. Напротив, и все матросы, и Стоун исчезли! Хорошо понимая, в чём дело, мы с Готлибом переглянулись и сняли свои торжественные камзолы. И, оказавшись в шёлковых, алых, знаменитых рубахах, приняли на себя стрелы выкриков – и радостных, и завистливых, и удивлённых. И вдруг на верхней палубе полыхнуло алым огнём! Над толпою взметнулся приветственный вой. Отворился фальшборт, и выдвинулся трап, и ткнулся в серый каменный мол. Твёрдо ступая, первым сошёл Энди Стоун. Остановился у края трапа и замер. И за ним быстро сбежали все матросы команды – в рубахах из знаменитого, пробитого пулями шёлка. Ловко и слаженно выстроились в длинную шеренгу. И только тогда Стоун подошёл ко мне и вознамерился отдать рапорт. Но я не стал слушать. Просто шагнул и крепко обнял его. Потом, стянув с головы и отдав Стоуну треуголку, поспешил к команде. Под размеренный стук кулеврины по очереди обнимал матросов и в сильнейшем волнении бормотал:

– С возвращением, братцы! С возвращением, братцы…

И вот, закончив приветствия, с удивлением увидел за фронтом матросов шеренгу людей в партикулярной одежде.

– Ах ты!… – воскликнул я и шагнул к Клаусу.

Вспыхнув улыбкой, он также шагнул навстречу.

– Рад видеть тебя, дух острова Иуга-э-дугу!

– И я рад видеть тебя, капитан!

– Сиреневый Абдулла, – представился мне разодетый в цветные шелка очень смуглый человек.

– Салам алейкум! – сердечно поприветствовал я его. – О, сколько мне про тебя Бэнсон рассказывал!

Поклонившись, цветной человек отступил, и…

– Вот это сюрприз, – прошептал я. – Доброго здоровья, Ваше величество кот!

И сердечно обнял Пантелеуса с его седоголовым котом, устало восседающем на плече.

Последним в этой маленькой линии стоял невысокого роста человек в чёрном плаще, шляпе, в глухой чёрной маске. Рукой, укрытой в перчатку с широким раструбом, он протянул мне плоский, в четверть ладони, медальон на цепочке. И, когда, вращаясь, медальон повернулся ко мне лицевой стороной, я увидел пляшущего гнома, на зелёной траве, в красной рубахе, под жёлтым солнцем. И, с невыразимой радостью распахнув руки для объятий, прошептал:

– Гэри!..

Она сдёрнула маску вместе со шляпой и, тряхнув пролившимися на плечи рыжими волосами, кротко, как ребёнок, приникла к моей груди.

– О, сколько сегодня будет воспоминаний!

– О да!

И так, держа её за руку, я выбрался из-за спин алой команды и остановился, и взглядом указал вверх. Все матросы мои, и Гювайзен с Кристиной, и дети, и встречающая толпа повернули головы и увидели, как с длинной белой стены стоящей на вершине каменистого холма новой таверны спадает огромный холст и открывает крупные красные буквы:

БЭНСОН ИДИ ДОМОЙ

Вразнобой, устало ступая, команда двинулась за нами – мной, Гэри, Стоуном, Луисом… Толпа расступилась, и алая гусеница потекла вверх.

Перед зданием гостеприимно распахнувшей двери таверны стоял длинный стол. На нём – сотни две или три больших, в две пинты, глиняных кружек. У стола покоились две пузатые бочки. Уолтер и Мэри Бигль расположились по ту сторону стола. Я кивнул, и Уолтер провозгласил:

– Сегодня – необычный день! Сегодня каждый гость получит только одну кружку вина. Но – безплатно!

И, каждый входящий в таверну, кто с радостью, кто с недоверием, нёс в руках две пинты безплатного дорогостоящего вина.

В таверне, в центре, был составлен длинный стол – для команды. Перед каждым стулом стоял прибор, а на нём – белая картонка с именем. Матросы, оживлённо разыскивающие свои имена, занимали места.

Я заранее распорядился оставить на командорском столе, устроенном на небольшом возвышении, возле камина, несколько пустых картонок – на случай непредусмотренного появления кого-то из важных господ, – и случай произошёл!

Усадив всех, кого ожидал увидеть, я отправился с Луисом разместить важных гостей из адмиралтейства и магистрата.

Все расписанные места были заняты. Луис, как куратор территории, на которой находилась таверна, торжественно сказал спич. Он сказал и, разумеется, вызвал аплодисменты. Но весь огромный зал встал, когда в него внесли горячее блюдо! С криком и хохотом матросы разбирали боевые шпаги, на которых шипели куски румяного мяса.

Теперь, когда внимание собравшихся было устремлено на шпаги, я вышел из таверны на помощь Биглям. И оторопел. Наверное, весь город собрался здесь сегодня! Готлиб, наскоро отобрав пятерых крепких помощников, нанизывал на шпаги ещё вчера приготовленное мясо, которое доставал из котла. Толпа, уважительно расступившись, наблюдала, как укладываются дрова в кирпичный букан, и неторопливо оперировала наполненными до краёв кружками. И вдруг я метнулся в толпу и, расталкивая пришедших, добрался до выхваченного мимолётным взглядом человека.

– Доброго здравия, учитель! – проговорил я, обнимая его.

– Рат тебя видеть, малысс!

– Именно так и написано! – взволнованно сообщил я ему.

– Что написано, где?

– Иди в таверну, проходи к командорскому столу. Там есть несколько свободных мест, одно из которых я зарезервировал для тебя. На картонке, накрывающей прибор, написано «МАЛЫСС».

Одноглазый недоверчиво улыбнулся, а я подтолкнул его:

– Ступай! Наконец-то можно будет с тобою наговориться!

К слову. Когда я выходил из таверны, какой-то горожанин, сидящий за столом возле самых дверей, из важных, не получивший место на балконе, с призывным дружелюбием на лице на меня посмотрел. Я мимолётно кивнул и не остановился для приветствия и знакомства, решив, что он станет хлопотать о перемене места. Но увы, горожанин оказался назойливым и, едва я вслед за Одноглазым вошёл, возвращаясь, в таверну, он торопливо встал и отвесил поклон. Вежливо поклонившись в ответ, я быстро поискал взглядом место на балконе. Поэтому, едва лишь он заговорил о неудобстве сидения у дверей, «когда простые матросы имеют гораздо более удобные места», я, указав на краешек пространства за перилами балкона, коротко сказал:

– Вот туда.

Горожанин подобострастно кивнул и, обернувшись, грубым уже голосом повторил:

– Вот туда!

Сидевший рядом с ним молодой человек, откровенно худой и в ветхой одежде, торопливо подхватил его стул и потопал наверх. И я замер, увидев некую вещь.

– Кто это? – спросил я горожанина, кивнув на слугу.

– Мой дальний родственник, – пренебрежительно ответил он мне. – Пустой человек. Лишь мечтает, мечтает о чём-то, сочиняет какую-то безконечную историю про рыцаря и дракона, а к серьёзной работе не приспособлен. Нахлебник!

Он не смутился даже, произнося последнее слово в присутствии уже вернувшегося родственника. Тот, услыхав, мучительно покраснел и опустил взгляд.

– Что у тебя на пальце? – спросил я его, взглядом указав на ту самую поразившую меня вещь.

– Родовое кольцо, – тихо ответил он, приподняв руку.

На грязноватом пальце тускло светился массивный перстень с монограммой «DD».

– Выдумал ещё – родовое! – усмехнулся горожанин. – У тебя с Ричардом Дарбсоном нет общей крови!

Я вздрогнул.

– Кто такой Ричард Дарбсон? – спросил я молодого человека.

– Мой прадед, – ответил он, – не родной мне, это правда, а родственник через жену.

– У того старикашки не было ни одного мужского наследника, – доложил мне благодетель нахлебника. – Вот первый, по линии жены. Уж не знаю, мистер Шервуд, рекомендовать ли. – И всё-таки представил: – Джеймс Далабер, мой троюродный племянник.

– Рад знакомству, Джеймс. Скажи, как к тебе попал этот перстень?

– Моя матушка получила его от своей бабки, когда я родился – действительно первый после прадеда ребёнок мужского пола. В восемнадцать лет матушка передала мне его, а также добрые рассказы о Ричарде.

– Пустой был человек, – вмешался надменный собеседник. – Денег за всю жизнь не заработал. Оставил потомкам лишь книгу да перстень.

– Какую книгу? – немедленно спросил я.

– Да пусть её чёрт помнит, какую!

– Альмагест, – вздохнув, сообщил мне Джеймс. – Сборник звёздных таблиц Птолемея. Ричард Дарбсон написал несколько работ по астрономии. Но они пропали во время пожара.

– Где сейчас находится Альмагест?

– У меня, – объявил горожанин. – Я, поскольку родственнику желаю добра, обещал, что буду держать книгу под замком, пока этот бездельник не найдёт работу.

– Принеси, – твёрдо сказал ему я.

– Что именно? – не сразу понял доброжелатель.

– Книгу Альмагест принеси сюда, сейчас же. Я беру Джеймса на работу. Командорский стол видишь?

Я указал на возвышающийся на помосте у дальней стены стол, за которым кроме Луиса, Стоуна, Анны-Луизы, Алис и Эвелин сидели глава магистрата и какой-то важный лондонский чин.

– Я буду там.

Горожанин быстро взглянул на балкон, где приткнулся к перилам его стул, потом на командорский стол, мечтательно улыбнулся и, поклонившись, вышел в дверь.

– Как звали отца твоего прадеда? – спросил я Джеймса, ведя его за собой через таверну.

– Джек Дарбсон, – ответил он мне, – но, кроме имени, я о нём ничего не знаю.

– Тебя ждёт радостная весть, – сообщил я Джеймсу, покорно следующему за мной. – О Джеке Дарбсоне известно многое.

Немало недоумённых взглядов вызвало появление портового грузчика, а потом бедно одетого юноши, которых я усадил за командорский стол. Вопросительно взглянула на меня и Эвелин. Я, взяв руку Джеймса, приподнял её. И моё обещание радостной вести произвело на юношу гораздо более слабое действие, нежели счастливое изумление, засиявшее на лице моей жены.

– Простите, сэр, – сказал он мне. – Я не могу понять причины моего присутствия здесь. А также – на какую работу вы меня взяли.

– Во-первых, Джеймс, ты очень богат. Недавно в замке «Шервуд» я откопал сундук с личными вещами Джека Дарбсона и его личным письмом. А также с деньгами, оставленными им Ричарду, своему сыну, твоему сводному родственнику. Работа же твоя будет простая: дружить с моим библиотекарем Генри, разбирать наследство Джека Дарбсона и писать свою история про рыцаря и дракона. Жалования тебе не предлагаю, поскольку – повторюсь – ты очень богат. Но, если захочешь жить в «Шервуде» – возьму на полный пансион.

В эту минуту перед Джеймсом поставили блюдо, которое передала Алис, с отборными кусками хорошо пропечённого мяса.

– Простите, сэр, – смущённо сообщил мне Джеймс, – я не ем мяса.

– Как это? – не сразу понял я.

– По этическим убеждениям – я витар.

– Незнакомое слово.

– Это латынь. «Вита» – жизнь. «Ар» – земля. Полностью – «живая земля».

– В практике, стало быть, отказ от мяса?

– Именно. Отказ от употребления в пищу всего, что получено путём убийства.

– Тогда добро пожаловать в нашу семью. В замке «Шервуд», как это ни удивительно, никто не ест мяса.

– В самом деле?!

– О да. И сам я, по твоему определенью – витар, и супруга моя Эвелин – тоже витара.

– Мне и слово, и смысл такой жизни достались от Ричарда Дарбсона. А как пришли к этому вы? Мне непередаваемо интересно!

– Маленькая девочка, искалеченная злыми людьми, дала нам саму идею. Эвелин придумала как воплотить её в обыденной жизни. И некий наивный и романтический иностранец, не ведая того, стал инструментом в её воплощении.

– Как интересно! – шептал потрясённый Джеймс. – Это неодолимо интересно!

Звучали громкие застольные речи, матросы и гости то хохотали, то оглушительно ревели «виват!», и в паузах я, наклонившись поближе, рассказывал Джеймсу и придвинувшемуся к нам бургомистру чудесную историю о невероятном таинственном сундуке.

Пришёл час, когда насытившиеся матросы достали трубочки и закурили. И пришёл горожанин, держа на животе массивную, по виду весьма тяжёлую книгу. Перегнувшись через стол, я взял у него книгу. Передал Джеймсу. Спросил:

– У тебя ещё какое-то имущество есть?

Но ответил мне его доброжелатель.

– Только его дурацкий перстень! – насмешливо заявил он. – Сказано ведь уже – нахлебник.

– Тем лучше, – кивнул я. – Купит себе всё новое.

– На какие доходцы? Он же ничего не имеет!

– Уважаемый джентльмен, – сказал я ему. – Этот перстень – точное указание того, кому я сегодня вручаю семьсот серебряных гроутов – наследство Ричарда Дарбсона. Второй, точно такой же, перстень, находится у меня. Джеймс отправляется жить в имение «Шервуд» и, если у вас появятся какие-то имущественные претензии, приезжайте с ними прямо туда.

– А ещё лучше сразу – матросом на торговый корабль, – с едкой насмешкой влез в разговор бургомистр. И, взглянув на меня, слегка пьяненький, он добавил: – Это я к тому, чтобы изначально пресечь сладкие размышления этого господина о семистах серебряных гроутах.

Случаются люди, которые манерой поведения способны даже в изысканном обществе напрочь удалить деликатность. Так и этот вот тюремщик «Альмагеста» стоял, просительно улыбаясь, и вожделенно поглядывал на несколько незанятых мест за командорским столом. Ну не приказывать же было ему пойти прочь! Вот тогда-то и был бы конец деликатности, и это при дамах! Поэтому я выбрал малоприятную для светских нахалов манеру действий. «Тебя здесь нет», – мысленно сказал я нацепившему маску простодушного дружелюбия, и встав, обратился к залу.

– Леди и джентльмены! – произнёс я, не до конца этой фразой истребив рокоток разговоров.

– Ойс!! – оглушительно гаркнул Бариль, облечённый властью корабельного боцмана бывший пират. – Будет говорить мастер Том, капитан «Дуката»!!

И одним жестом поднял весь алый стол, который в свою очередь прогремел: «Виват!!»

Добыв таким образом наивозможнейшего внимания, Бариль сел, и с грохотом стульев вернулась в застольное положенье команда.

– Леди и джентльмены! И вы, благородные судовладельцы, и вы, простые работники синей пашни! Все мы знаем, сколько жизней забирает океан, – и заурядных матросов, и благородных господ! И сколько женщин остаются на берегу и проводят ночи в слезах, надрывая сердца в немом крике – «приди домой!» Джентльмены, давайте встанем сейчас. Выпьем стоя! За верных своим мужьям женщин, которые из одиноких и подчас очень бедных комнат посылают на наш бренный путь свою любовь, – и не находят нас тогда ни железо, ни пули, и бегут тогда прочь пираты, тайфуны, болезни и неудачи! Кто хоть однажды поднимал паруса – тот это знает! За женскую верность, джентльмены, и за то, чтобы Бэнсон, в таверне которого мы сейчас пьём, вернулся к своей жене Алис, и к сыну, которого он ещё не видел.

Все мужчины, находившиеся в ту минуту в таверне, стояли. Бариль, высоко подняв кружку, басом прогремел в многолюдном пространстве:

– Да будет так!

И все с грохотом сдвинули кружки.

Когда гости таверны выпили и с неизбежным шумом опустились на свои места, вернулся и сел на свой стул на балконе и назойливый молодец. Но, временно смирив своё недовольство, он держал его наготове, пиявка портовая, и очень скоро позволил ему клацнуть ядовитыми зубками.

Да, Гэри обладала незаурядным сплавом воли, ума, чутья и удачи, что позволило ей не только выжить в чудовищном мире пиратов, но и занять в нём привилегированное место. Она была великой персоной – но только среди тех, кто её знал. Здесь, в мирной береговой жизни следовало придерживаться самопредъявления скромно-умеренного, как и полагается английской добропорядочной леди. Но, мой любезный читатель, поместить тебя или меня в дикий мир, напрочь отрицающий утончённость манер – кто бы из нас не одичал?

Сидевшая между Пантелеусом и Клаусом, она встала и громко произнесла:

– Позвольте мне, добрые господа, на одном маленьком примере показать, что он за человек – Бэн Бэнсон!

Мгновенно все взгляды в таверне были устремлены на неё. И не все их этих взглядов были доброжелательны. Разумеется, недоброжелательность не адресовалась непосредственно этой незнакомой никому даме, а самому факту ораторствования женщины, поскольку не говорили ещё главные мужчины собрания – ни бургомистр, ни гость из Лондона. Но Гэри далека была от светских экивоков, и, не замечая настроения слушающих, продолжала:

– Когда корабль «Скелет» под командованием капитана пиратов Энди Купера по прозвищу «Чокнутый» бросил якорь у побережья Аравии, за ним шла погоня. Небольшой отряд из четырнадцати человек преследовал его экипаж. И настиг его ночью, в полной почти темноте. Против четырнадцати охотников было ровно сорок пиратов с полным мушкетным вооружением, а кто хотя бы раз видел смешанный бой – тот знает, чего стоит бывалый пират даже с простой саблей. Ночью, почти вслепую, в тяжелейшей двухчасовой схватке отряд потерял десятерых. Но все сорок пиратов были надёжно положены на землю, – благодаря тому, что в маленькой группке безумцев был Бэн Бэнсон со своим легендарным арбалетом. Эти четверо уцелевших продолжили невероятный поход, но дело не в цели этого похода, а в том, что «Скелет» больше никогда не наводил ужас своим «Чёрным Роджером» на тех, кого с тревогой и нетерпением ждали дома.

И тут разомкнулись ядовитые зубки и исчесавшийся язычок проговорил:

– Да она-то откуда про всё это знает?!

Сказано было вообще, не в виде конкретного вопроса конкретному человеку. Но сказано громко, и тишине таверны – безпощадно отчётливо. Гэри не взглянула в его сторону, но паузу всё же взяла. И наконец-то я сумел схватить секунду, порождённую напряжением паузы! Быстро встав и дав в голос силы, я проговорил:

– Леди и джентльмены! Позвольте представить Гэри Холлиуэлл, мастера фехтования, моего близкого и драгоценного друга. Вся команда «Дуката» знает её после встречи в империи пиратов на Мадагаскаре. И позвольте удовлетворить любопытство того, кто спросил – откуда она про всё это знает. В отряде было не четырнадцать человек, а одиннадцать. Гэри с двумя гребцами отправили в шлюпке к английской фактории в Басре. Но, услыхав звуки боя, Гэри приказала повернуть шлюпку к берегу и, высадившись, со своими двумя матросами ударила в пиратов в момент, когда они набивали порох в мушкеты. Её, получившую три отметины от пиратского железа, лишившуюся чувств, Бэнсон после боя нёс на руках. Так что, уважаемый джентльмен, задавший вопрос! Гэри гораздо более некоторых присутствующих здесь имеет право произнести то, что потребовало произнести её благородное сердце!

И, подняв кружку, взглядом постарался ободрить Гэри насколько возможно. Она тоже подняла кружку и громко выговорила:

– За возвращение Бэна Бэнсона!

– За Бэна!! – вразнобой взревели матросы «Дуката» и, вставая, принялись сталкивать кружки.

Встал сидящий рядом со мной Джеймс, и одновременно встали Луис, Стоун и Одноглазый, и встал бургомистр, и тогда уже поднялась вся таверна. Поднялась – и наполнила мир громогласным приказом судьбе: «…Возвращение!.. Бэна!.. Бэнсона!..»

Сова и отшельник

Бэнсон сидел в бывшем кабинете Люпуса, – обширном, с двумя каминами, без окон совершенно, с картами на стенах, – и в его же кресле. Нагрузив дров в камин, он мирно щурился на буйный огонь.

В центре кабинета стоял длинный оружейный стол, недавно принесённый сюда по распоряжению Августа (а перемещённый в угол письменный стол с тумбами одиноко темнел там, лелея внутри Люпусов тайный архив).

Пятеро сидели, всматриваясь в какой-то чертёж, за стрелковым столом: Август, Стэнток, Иван, Ричард и принц Сова.

Непостижимо – но в кабинет была допущена и женщина – в место, где обсуждались наисекретнейшие вопросы! В своё время на осторожное указание Ричардом на этот факт Август, – или, как его теперь назвали – «король», – негромко спросил: «Разве можно её опасаться?».

Наскоро сообщаю – почему «король», что за причуда. Однажды Иван, в своей манере говорить тихо, но твёрдо, сообщил населению «Девяти звёзд»:

– Монастырём наше место называть не годится. Здесь золотая казна, здесь военный отряд и военный же распорядок, здесь женщины и плотская семейная жизнь и, наконец, здесь тюрьма. Таким образом мы имеем перед взглядами нашими миниатюрное государство. Всегда хорошо, если государством правит добрый король! Так пусть и будет. В тайном маленьком королевстве «Девять звёзд» пусть правит Август, справедливый король. И всем нам такая расстановка позиций будет близка и понятна.

Потому и пребывали в протяжённом, но с невысокими потолками кабинете (более похожем на корабельный квартердек) не шесть мужчин с привычными нам именами, а

Август, – король, гений места,

Иван, – главный священник,

Стэнток, – начальник гвардии,

Принц Сова, – начальник тайной службы,

Ричард, – временный военный советник,

и гений действия Бэнсон.

Пылал огонь в камине, и свет его качал огромную фигуру массивного тролля, сидящего в кресле. Мерцал свет десятка свечей, и разбрасывал на стенах размноженные тени склонившихся над столом. К гулу огня примешивался стукоток грифеля, рисующего стрелки, и шорох плотной картографской бумаги. А в остальном – тишина, вот такая была эта минута. И в эту минуту открылась дверь (без всякого стука), и в кабинет вошла, с напряжением удерживая на одной руке массивный поднос, «тоненькая аристократка».

– Благодарю, Элизабет, – кивнул ей Август. – Самое время.

Девушка прошла до стола и осторожно водрузила поднос на свободный от бумаг угол. Затем, уже быстрыми ловкими движениями принялась разносить по персонам большие фарфоровые чашки с дымящимся ароматным чаем. Передавая чашку, постукивающую на блюдце, и придерживая на блюдце же ложечку, Элизабет каждому отправляла приветливую улыбку и взгляд в глаза. Ричард, встретив этот взгляд, дрогнул внутри. «Смотрит ровно, как и на всех! Тёплая вежливость – и ничего больше. Она не любит меня!»

Оставив одну чашку на подносе, Элизабет, тихо ступая, подошла к тонкой, на точёной ножке, подставке под цветочный горшок. Сняла и поставила на пол сам горшок с давно высохшим растением. Перенесла подставку к креслу Бэнсона, установила по левую руку, и потом уже переправила на неё чашку. Вернулась к столу, взяла поднос и, выведя его на манер щита перед грудью, присела в книксене. Все в кабинете привстали и поклонились.

Элизабет вышла.

– Ну что, – воодушевлённо произнёс Август. – Подытожим. Ни Бэнсону, ни Стэнтоку в покерном зале появляться нельзя: их знают в лицо. К тому же Бэнсону нужно готовить визит к майору Пошоттеру. Я, как «гениус лоци», надолго покидать «Девять звёзд» не имею права. Ивана пригласил к себе письмом Томас. Сова едет к сбежавшему «хозяину замка», чтобы выяснить, с кем из игроков он был в сговоре. Остаётся – Ричард?

Ричард подался вперёд и ответил:

– Мой король, я готов. Вайер, прежде чем отправиться на игру, долго тренировался в нашем кругу. Так что не только правила, но и саму игру я хорошо знаю.

– Следовательно, – подвёл итог короткому обсуждению Август, – работать в зале будет Ричард. Когда Сова узнает у сбежавшего владельца замка, кто из игроков был с ним в сговоре, то этого игрока мы используем в качестве напарника Ричарда. Самое главное, Рич, запомни – заставить Дюка проиграть огромную сумму денег. Охотники за черепами – это звери в человеческом облике, и естественно, по-звериному чуткие. Поэтому подкрадываться к ним нужно наиосторожнейшим образом. И первым нашим действием будет весть о небывалом проигрыше Дюка. Сделаем это – сделаем всё.

Сова задумчиво посмотрел в потолок, потом перевёл немигающий взгляд на Августа и негромко сказал:

– Не могу понять, мой король. Ты говоришь «Сова поедет к сбежавшему хозяину замка» так, будто уже знаешь, где этот ловкач прячется. На сегодняшний день вся объединённая армия покерных игроков не смогла его обнаружить.

Август, взяв секундную паузу, слегка улыбнулся.

– Принц. Тебе всего лишь нужно составить Ивану компанию. Когда вы приедете в «Шервуд», найди одного из моих бывших слуг, по имени Ламюэль. Скажешь, какого человека разыскиваешь, и получишь ответ – в каком дворике он сидит и курицу какого цвета ощипывает. Ламюэль – духовидец, я в этом не один раз убеждался.

– Сделаю, – кивнул совершенно не удивившийся Сова.

– Ну а главный наш союзник, – снова улыбнулся Август, – тайник в каблуке Стэнтока. – И кивнул посмотревшему на него Стэнтоку: – Доставай.

Стэнток наклонился, снял невзрачный башмак и, отвернув каблук, выкатил на стол камни, о которых Люпус в своё время распорядился как о нескольких самых превосходных и редких.

– Возьми, Ричард, – кивнул на них Август. – И храни цепко. Это наш главный игрок.

Снова без стука открылась дверь. На этот раз Элизабет несла большую деревянную миску с исходящими паром сдобными булочками. Оглушающий, сытно-сладкий аромат ударил по квартердеку.

– Только что из печи! – радостно сообщила она.

И, пройдя к столу, деревянными щипцами принялась разносить булочки из чаши по блюдцам.

Именно этот миг подгадал Ричард, чтобы переложить самоцветы в свою ладонь, – миг, когда Элизабет отправляла булочку в его блюдце. Он надеялся с глубокой уверенностью, что сокровище притянет взгляд молодой женщины, а с камней этот взгляд перетечёт на него, как на уже более значительную персону. Сделал так – и похолодел. Совершенное равнодушие получили и он сам, и его самоцветные камни. Равнодушие, за исключением, разумеется, всё той же ровно-тёплой вежливости.

– Что ж, – необычно мягким и добрым голосом сказал Август. – Сладкие булочки – прекрасное событие перед дальней дорогой. Особенно из таких милых рук.

Он с благодарностью улыбнулся Элизабет, и все в кабинете – и Бэнсон от своего камина – осветили лица улыбками. Только у Ричарда они вышла дрожащей.

– Сова, Иван. Как поедете к Томасу – верхом или в карете?

– Верхом, – встретив подтверждающий кивок Совы, ответил бывший Серый лекарь. – В карете получится не так скоро.

– Мой король! – вдруг сказала Элизабет. – Распорядись, прошу тебя, поехать в «Шервуд» и мне. Здесь вопрос моей судьбы, который, как я вижу, только Том сможет разрешить.

– О, разумеется, – с готовностью согласился Август, и коротко взглянул на отправляемых в путь.

– Придётся не торопясь поехать как на прогулке! – сказал весело принц Сова.

А Иван кивнул своим капюшоном:

– Берём карету, самую лёгкую из «одиночек». И пару запасных коней, помощнее.

Признаюсь, любезный читатель, я был нескрываемо удивлён, когда принц Сова сообщил мне о неотложном намерении встретиться с Ламюэлем. Мы сидели с Давидом в каминном зале, за столом, и выстраивали на большом белом листе цифры дохода от привезённых «Африкой» и «Фортом» товаров. Когда прибывшие вошли, и Сова сообщил мне о факте дела, я немедленно послал Носатого на ферму за Ламюэлем, но ещё более я был удивлён разговором, которого – наедине – попросила у меня Элизабет.

– Милорд, – взволнованно сказала она. – Ваше предсказанье сбылось, и вы видите, до какой степени скоро.

– А именно? – доброжелательно подбодрил я её.

– Я влюблена, милорд. И чувству этому совершенно не могу сопротивляться, поскольку оно росло тем быстрее, чем упорнее я ему противостояла. Вы приказали мне выйти замуж за того, кого я полюблю. Но я полюбила человека безнадёжно далёкого от меня. Хотя и вижу его каждый день.

– Это не Ричард, – помедлив, сообщил девушке наш догадливый Том.

– Нет, милорд. Это мой король, Август. Единственный на этом свете, кого я с огромной радостью увидела бы своим супругом, но как при этом не пролезть в королевы?! Я пропадаю, милорд.

– Поистине трудная ситуация, – озадаченно проговорил я.

– Но, милорд, я вторично прошу одарения моей судьбы вашей волей. Вы приказали мне за Ричарда не выходить – и вот я вижу, насколько это приказание было спасительным, а не просто уместным. И я с радостной готовностью подчинюсь вам снова, каким бы ваше распоряжение не оказалось.

– У нас ведь есть время подумать? Хотя б полчаса?

– О, несомненно, милорд!

И мы вернулись к посольству.

– Странная особенность у вашего Ламюэля, – сказал мне принц Сова. – Если он до такой степени пронзительно видит мир, почему он не увидел наше прибытие и нашу заботу, и не приехал заблаговременно с фермы?

– Я отвечу тебе, принц, – отодвигая стул для Элизабет, сказал я. – Ламюэль имеет твёрдый этический кодекс. И заглядывает в прошлое или будущее только когда его об этом попросят. А иначе какой бы, представь, был соблазн – непрерывно путешествовать по чужим тайнам, подчас несказанно жгучим и яростным!

И, когда Ламюэль прибыл, все поклонились ему со всевозможным почтением.

Столь же почтительно поклонился он в ответ, присел за столом и стал ждать.

– Добрый мастер, – сказал ему принц Сова. – Август направил меня к тебе для получения помощи в вопросе розыска сбежавшего владельца игорного замка.

– А он никуда не сбегал, – приятным негромким голосом ответил ему Ламюэль. – Он устроил в замке некое тайное место, или, как его называли на латино-английском между собой каменщики-мастера, – «апокшир».

(Ламюэль в это миг не смотрел на меня, и по другому никак на меня не воздействовал, но я вздрогнул, мгновенно и отчётливо при произнесении слова «апокшир» увидев, как Тай сидит в этот миг в апокшире «Шервуда» и медленно выливает в чашку из чайника чёрный дымящийся чай. Я ощутил, если можно так выразиться, боязливое удовольствие: «Это что же, и я могу «видеть»?!)

А Ламюэль продолжал говорить:

– Покерные игроки купили «Дневную свечу», этот, к слову сказать, изящнейший и красивейший в Англии особняк-замок вскладчину, на паях. Купили на имя этого вот «владельца», полагая, что он простоват, послушен и будет пребывать по отношению к их карточному гнезду в неизменной заботливости. Но человек этот, его имя Карл Девон, с детства увлекался романами о приключениях, в которых страстно выискивал эпизоды как составления, так и преодоления хитрых уловок. Это была его идея – предложить сообщнику плутовской механизм, чтобы ограбить одного-двух игроков. Не с целью купить себе титул, поместье, слуг, неприкосновенность – и жить хорошо. Нет, они планировали уехать в Новый свет и там, в Америке, устраивать подобные карточные клубы и развлекаться разорением самых богатых из игроков.

Здесь Ламюэль сделал паузу, посмотрел в глаза принцу Сове и добавил:

– Вход в его апокшир находится здесь.

Почти минуту Сова смотрел на него, и на моих глазах кожа лица его отчётливо порозовела. Наконец Ламюэль улыбнулся и перевёл взгляд на камин. Сова шумно вздохнул и признался:

– Если бы человек с такими способностями, как у тебя, мастер, был среди Серых братьев – мы бы давно вычистили с земли всю злую нечисть!

– Увы, – отрицательно покачал головой Ламюэль. – Едва лишь я стал бы помогать вашему тайному ордену, как демонический мир получил бы возможность направить в орден злобы ещё одного своего, «тёмного» ясновидящего.

– А… один уже есть? – осторожно спросил я монаха.

– Несомненно. Ведь есть же у Серых братьев мастер Йорге.

И тут все вздрогнули. Сова крепко опустил кулак на гулко отозвавшиеся доски стола.

– Время, – негромко сказал он, посмотрев на меня. – Мне как можно скорее нужно узнать у Карла Девона, кто его сообщник.

– Ты прав, – кивнул я, вставая. – Чем раньше вы спеленаете охотников за черепами, тем быстрее Бэнсон придёт домой.

– Не обязательно ехать к Карлу, – заметил вдруг Ламюэль, – чтобы узнать имя сообщника. Это Жирондон. Бэнсон его очень хорошо помнит.

– Благодарю, – поклонился ему принц Сова.

– И мне хотелось бы поскорее вернуться, – сказала мне Элизабет.

Я кивнул ей и, попросив Ламюэля подойти, отошёл к камину.

– Знаю, – сказал я ему, – что личный мир человека – это «апокшир». Но мне сейчас просто необходимо знать, как Август относится к Элизабет.

– О, – радостно сказал мне монах. – Август до такой степени в неё влюблён, что немного утратил рациональность рассудка. Он даже допустил присутствие женщины на закрытом совете, – потому что непреодолимо нуждается в возможности видеть её, осязать её аромат, слышать голос.

– Это всё, – быстро сказал я, – что мне нужно было узнать. Ничего более!

И, вернувшись к Элизабет, твёрдо спросил:

– Готовы ли вы, леди, исполнить моё решение?

– С решительностью исполню, милорд. Даже если получу приказание остаток дней своих провести в келье.

Я сел, взял у Давида два чистых листа бумаги. Один протянул Элизабет, и протянул ей очерниленное перо.

– Напишите, – сказал я ей, – в одну строку то, как вы относитесь к персоне, о которой мы только что говорили.

Элизабет села и написала эту строку. Тем временем я, неброско осматриваясь – как бы кто не увидел – на втором листе вывел:

АВГУСТУ И ЭЛИЗАБЕТ СОЕДИНИТЬСЯ В СУПРУЖЕСТВЕ КАК МОЖНО СКОРЕЕ ТОМ ШЕРВУД

Затем, высушив чернила, взял у неё лист, сложил их один на другой и свернул тугим цилиндром.

– Распоряжаюсь, – сказал я Элизабет, отправляя цилиндр в её руки, – не показывая никому на свете, доставить оба письма Августу и попросить развернуть их в своём присутствии.

Принц Сова издали смотрел на меня, и я, уловив его взгляд, издалека же спросил:

– Что?

– Я скачу один, – вполне рассудительно уточнил он, – или леди Элизабет возвращается тоже?

– Отдохнуть?.. – повернулся я к ней.

– О нет! Я назад как можно скорее!

И вот, отправив их назад в «Девять звёзд», новоявленное тайное королевство, я получил возможность обратиться к Ивану с просьбой освятить нашу замковую церковь и обвенчать бывшую прачку, а теперь принцессу Милинию, и бывшего трактирного скрипача, а теперь рыцаря Барта.

– С огромной радостью, – ответил Иван.

Но к радости прибавилась ещё попытка ему помешать, как и к венчающейся паре добавилась ещё одна, совершенно внезапно! Но об этом я расскажу чуточку позже, чтобы не забирать надолго внимание читателя от облавы на охотников за черепами.

Молчаливый и исполнительный Карл Девон действительно никуда не сбегал. Едва только Базилло, выполняющий дикое и внезапное распоряжение Змея, примчался к нему, как он в один миг всё понял. Метнувшись к железной двери, Карл захлопнул её – не выходя! – (дверь запиралась защёлкой-замком, без засова), и быстро скрылся в заранее устроенной тайной комнате, найденной им однажды в кружеве запутанных коридоров. Охранники, ломавшие эту дверь, были не в состоянии предположить, что встали на гениально предложенный им Карлом ложный след. За взломанной дверью открылся не очень длинный подземный ход, ведущий к ближайшему лесу, и ни у кого не возникло и капли сомнения, что владелец замка успел скрыться. Набросив паутину на Плимут, игроки стали ждать, когда он на одну из паутинок наступит.

Нет, и не думал гулять по смертельной ловушке умный и предусмотрительный Карл. Свернув в один из коридорных альковов, он раскрыл дверцы стоявшего в нём шкафа, забрался в него и аккуратно за собой дверцы прикрыл. Затем он вынул из задней стенки шкафа пару досок, с силой упёрся в открывшуюся каменную стену – и два больших, друг на друга поставленных камня плавно уехали внутрь стены. Протиснувшись в открывшийся проём, Карл вернул доски на место и, обойдя откатившийся на железных колёсах каменный блок, закатил его на своё место. Тихо лязгнул клин-стопор, и Карл, дрожащей рукой вытерев пот, оглядел своё не вполне законченное убежище.

Он не успел подвести к комнате дымоход, и вот – не имел теперь очага – варочной плиты или камина. Но зато было главное, на что Карл истратил полтора года работы: выступающий из стены торец трубы с краном. Начало этой трубы находилось в каменном бассейне, куда Базилло по мере убывания носил вёдрами воду и из которого вода разбиралась трубами по нескольким кухням и апартаментам. Отверстие для его тайной трубы, высверленное в камне, было совсем незаметным. Тем более что Карл прикрыл его большими кусками кремня, которые лежали на дне бассейна вместе с несколькими серебряными монетами для очистки воды.

Беглец, – умный плут и старательный мастер, – обошёл комнату, а вернее – имеющий форму косого креста пустотный проём, который был образован сложной геометрией замковых помещений. Приблизился к стоящему в дальнем тупике огромному железному ящику, который он по ночам клепал из широких полос. Откинул крышку, посмотрел на покоящийся в нём куб льда и выложенные на лёд окорока и колбасы. Закрыл крышку, набросил сверху тяжёлый пласт войлока. Прошёл во второй тупик, огладил взглядом стены, до потолка заставленные бочонками и сундуками. Вернулся в центр комнаты и, отодвинув балдахин, открыл неглубокий эркер. Сел на устроенную в нём кровать. Цепляя каблуками за носки, сбросил туфли. Лёг. И, глядя на белый потолок, хорошо освещённый световыми колодцами с устроенными в них зеркалами, медленно, дрожащей рукой перекрестился.

Текли день за днём. Выстроив себе продуманный распорядок, Карл следовал ему с неукоснительной твёрдостью. После сна умывался, делал гимнастику. Завтракал. Садился за столик-конторку и тщательно описывал свою жизнь в «Дневной свече». Подробно – всех покерных игроков, с их манерой ходить, говорить, различия в тренированности их охраны. Безо всякого перспективного плана, просто из приятного самому себе интереса. Параллельно составлял рукопись с временным названием «моя жизнь». Долго, любовно перебирал нотариальные бумаги на владение замком. Он понимал, что, выждав положенный после объявленного его исчезновения срок, игроки выставят замок на аукцион и сами же у себя купят. Может быть, даже на имя Базилло. После обеда ложился на кровать и, достав одну из нескольких сотен запасённых здесь книг, долго читал. Вечером молился. Выпивал холодной воды. Ложился и засыпал.

Однажды утром, встав и подойдя к крану для умывания, он с ужасом обнаружил, что вода не течёт, а капает, размеренно-медленно, как сквозь цезуру водяных часов. Мгновенно всё понял. Растяпа Базилло, выливая из вёдер воду, уронил в бассейн что-то, скорее – платок, который намок, лёг на дно и втянулся в его секретную водяную трубу.

С жгучим нетерпением дождавшись ночи, Карл зажёг свечу в фонаре, повесил фонарь на крюк возле входа, откатил камни и осторожно вылез из своей прекрасной норы. Тихо ступая, прокрался к комнате с водным бассейном. В темноте запустил в него руку. Да! Действительно нащупал затянутый струёю в трубу шейный платок. Вытащил его, переправил в другой конец бассейна и слегка придавил кремнем. Дрожащей рукой с громадным облегчением смочил лицо. Вернулся в шкаф, заложил стенку, задвинул каменный блок. Повернулся к фонарю, чтобы задуть свечу и заорал так, что задребезжали зеркала в световых колодцах.

– Привет, Карл, – сказал сидящий за его столом-конторкой человек и одобрил: – Хороший голос.

Встал, прошёлся по апокширу. И снова одобрил:

– Хорошее место.

Потом вернулся, сел и сделал жест Карлу в сторону эркера. Карл на нечувствуемых ногах приблизился и грузно опустился на кровать.

– Есть дело, – сказал ему человек. – Давай, успокаивай сердце и слушай.

– К… к…

–.. то я такой, – помог Карлу чудовищный, неимоверный пришелец. – Позволь представиться. Принц Сова.

– К… к…

– …акое у меня дело. Весьма деловое. И спасительное для тебя. Я предлагаю взять твоё свидетельство о собственности. Выбраться из этой роскошной норы. Поехать в Плимут к нотариусу. И переписать право владения замком на неизвестного тебе пока Ричарда. Этот Ричард и станет главным распорядителем замка. Ты же, если захочешь, возьмёшь у меня достаточно денег и уедешь в любой город страны. Искать тебя я не стану. А вот игроки станут. Поэтому самый для тебя лучший выход после передачи прав собственности остаться в замке и жить в нём в качестве слуги Ричарда, вровень с Базилло. Сюда уже – обещаю – ни один из игроков никогда не приедет. Ты хорошо знаешь нотариальные правила и понимаешь, что времени у нас немного. Поэтому я прошу у тебя немедленного ответа. Да или нет?

Карл прерывисто вздохнул. Дрожащей рукой потёр лоб. И спросил:

– Никто из игроков сюда не придёт?

– Никто.

– Они – люди мощные.

– Мы мощнее.

– А вы – кто?

– Начинается уже болтовня, Карл. Да или нет.

– Ну хорошо… Да.

– Правильное решение. Хвалю. Можешь идти в свои апартаменты, в них всё как прежде. Базилло сегодня там вытер пыль и пол вымыл. Выпей горячего чаю. И ложись спать, а утром поедем к нотариусу.

– А скажите… Если не сочтёте за болтовню… Что будет в этом замке при вас?

– Ты знаешь, почему замок назвали «Дневная свеча»?

– Строили-то лет двести назад. Откуда ж я знаю.

– Потому что он похож на лепесток пламени. Пять башенок-пирамидок имеют внутри ещё три, более высоких, а те уже несут внутри себя ещё одну, самую высокую. Ажурностью каменных кружев они притягивают взгляд так же, как магически-уютное пламя свечи. Днём – залитые светом Солнца, вечером – освещаемые множеством светящихся окон! Балкончики, арки, внешние лесенки, шпили на крышах, острые конусы крыш, покрытые калиброванной черепицей. Волшебное место! И здесь будет устроен лабиринт-приключение для детей. Как у Томаса, в «Шервуде», но только более лёгкий, более интересный и сказочный. Те, кто пройдут лабиринт, станут получать наградной знак из чистого золота, и вскоре сюда будут стремиться все дети Англии. Ну а вместо покера по воскресеньям здесь будет устраиваться бал, где музыканты наденут костюмы сказочных персонажей, а дети будут иметь возможность знакомиться и дружить. И верить в то, что жизнь добра и прекрасна.

– Это очень и очень для меня интересно! Я нашёл несколько тайных помещений здесь, и я просто влюблён в эти тайны!

– Мне очень радостно это слышать от тебя, Карл. Идём, друг, пить чай, – с ржаными кналлерами и с мёдом.

Конец охотников за черепами

Антураж воскресенья был изменён. Охрана игроков размещалась уже не в комнате с винным бассейном, а в тех самых тайных помещениях с люками в стенах и рычагами под полом. Этим решением благородные джентльмены исключили саму возможность попытки мошенничества (ломать прекрасно устроенный сигнальный механизм им не хотелось – он был, наверное, единственным в своём роде, и тем был каждому ценен, хотя интерес тщательно был всеми скрываем). Игроки не имели представления о Хумимовой страже «неспящих» в Багдаде, но здесь охранники, ревностно следящие друг за другом, составляли нечто подобное.

Сама игра проходила всё в той же комнате с битым столом. Сюда по-прежнему приходил носитель ящериц, и сюда же жизнерадостный, сияющий Жирондон привёл нового игрока, которому дал обязательную в таком случае рекомендацию.

– Ричард, мой дальний родственник, джентльмены, – сообщил он полуразвязно, по-свойски. – Богат, как Крез.

– Преувеличенье, конечно, – улыбнулся Ричард. – Благодарю за честь, джентльмены.

И, стараясь держать лица беззаботно-безпечными, Ричард и Жирондон направились вслед за телохранителям, которые понесли в комнату тяжеленные, загруженные золотом сундучки.

Расселись. Каждый с непроизвольным притяжением осязал голыми ступнями щели в полу, откуда, казалось, (умён же этот гад Карл Девон!) вот-вот выскочит маленький медный штырёк со спасительно вестью «смело играй!»

Первый тур покера не явил особенных происшествий. Дюк проиграл двадцать гиней, по десять проиграли Жирондон и Сонливец, а Ричард сорок, соответственно, выиграл.

– А место Монтгомери-то счастливое! – с демонстративной завистью сказал в адрес Ричарда Жирондон.

– Не хотел бы я, чтобы мне так повезло, – откликнулся Дюк и непроизвольно передёрнул плечами. И добавил, взглянув на Ричарда: – Ты сел на место нашего недавно убитого друга.

Во втором туре в игру вступили восемь человек, все собравшиеся. И то, на что так рассчитывали Серые братья, без долгого ожидания произошло.

– Десять гиней, – сообщил Дюк о поддерживаемой ставке, – и пять сверху.

– Пятнадцать гиней, – заявил сидящий после него Жирондон, – и пять сверху.

– Двадцать гиней, – поддержал ставку следующий игрок.

И сидящий за ним по ходу часовой стрелки Ричард так же мирно поставил двадцать золотых кругляшков. Но, явно для всех поколебавшись, добавил одну гинею. И, как бы мельком взглянув на Дюка, ощутил внутри сладкий холодок: Дюк глаза полуприкрыл, но кожа лица его сделалась отчётливо розовой.

– Пас, – сказал увидевший то же Сонливец. – Боюсь, что у кого-то сегодня сильная карта.

«Я тебя убью!» – мысленно откликнулся на это неявное предостережение Дюк. Ему очень хотелось затянуть игроков на максимально высокие ставки, поскольку карта у него была сказочной: четыре туза с джокером. «Небитый покер». И сообщил:

– Уравниваю до двадцати одной… И пять сверху.

– Пас, – сказал ещё один игрок.

А когда ставки перевалили за сотню, в игре остались только Дюк, Ричард и Жирондон.

Ради таких событий сюда и стремились. Сильная, разом пришедшая к трём игрокам карта обусловила покеру жгучий накал и огненный, осязаемый даже телесно азарт.

– Тысяча! – обронил Жирондон рубежное слово.

И, склоняясь над сундучком, достал и сложил в столбик пять десятков тускло-жёлтеньких золотых гиней. Потом таких столбиков поставил в линию ровно двадцать. И всё это подвинул к середине стола.

– Ты говорил, что место удачное? – задумчиво ответил Ричард. – И, как бы решившись, заявил:

– Даю тысячу – и одну сверху.

«Молодец, новичок!» – возликовал Дюк и, осторожничая ещё, отозвался как эхом:

– Тысячу ещё… и одну сверху.

Он отлично понимал, что все деньги, какие бы ни поставили сегодня соперники, охрана унесёт в его карету. Небитый покер!!

– Кто-то из вас блефует, – хрипло выговорил Жирондон и посмотрел на Дюка и Ричарда наливающимися кровью глазами.

«Только бы не забыл то, что так долго обсуждали в «Девяти звёздах»! – сжался внутренне Ричард. – Не заигрался бы, компаньон!»

А Жирондон зло сказал:

– Пять тысяч, и одну сверху!

И целых пять минут все присутствующие ждали, пока он выстраивал на столе золотой куб. Вот, он выстроил, и взгляды всех перетекли к новичку. И разом все глубоко вздохнули. Ричард, демонстрируя решимость не покидать игру, полез в свой сундучок. Он выложил на столе шпалеру из четырёх тысяч гиней. Потом обратился к соперникам:

– Джентльмены. Могу ли я предложить вам в качестве ставки вот это?

И он положил на шпалеру два невиданной величины алых рубина.

Дюк привстал, взял тремя пальцами камни. Осмотрел.

– Да, вещь редкостная. Согласен принять за тысячу гиней.

И передал камни Жирондону.

– Рубины хороши, нет спору, – жадно покатал он камни в ладони. – Но тысячу… Вряд ли. За восемьсот взял бы.

– Но ведь это грабёж! – выставил на него изумлённый взгляд Ричард. – Они стоят по тысяче каждый, и это самое малое!

– Здесь не ювелирная лавка, – деланно равнодушно ответил Дюк, – а покер.

– Джентльмены! – громко сказал Ричард, обращаясь ко всем. – Вы видите, что уважаемый Дюк согласился принять камни в качестве ставки. Но, поскольку мы не сходимся в цене, позвольте предложить их на аукцион.

– Мне – интересно, – быстро сказал Сонливец.

– Но позвольте! – громко заявил Дюк. – Сказавшие «пас» не могут принимать участие в покере!

– А мы и не принимаем, – мирно ответил Сонливец, пуская рубины по торопливым рукам. – Мы покупаем у мистера Ричарда камни, которые вы, уважаемый Дюк, принять в качестве ставки сог-ла-си-лись.

И быстрый аукцион принёс Ричарду ровно три тысячи гиней. Он добавил из них тысячу к шпалере, а две, дрожа руками, ссыпал подле себя справа.

– Уравниваю, – заявил Дюк. И, жадно глянув на оставшуюся у Ричарда горку, сказал: И две тысячи сверху.

И сложил на столе плотный золотой куб. Стол отчётливо скрипнул своими дубовыми костями.

– Пас, – с напряжением сказал Жирондон. И взглянул на Ричарда: «Он не уравнял ставку. Так что моя поддержка тебе без надобности».

«Вот и всё, – устало откинулся на спинку стула Ричард. – Даже участия Жирондона не понадобилось».

– Две тысячи сверху? – медленно проговорил он.

Дюк напряжённо кивнул.

– Что ж вы, уважаемый сэр, не закрыли игру? – едва ворочая задеревеневшим от волнения языком, спросил его Ричард. – Две тысячи? Сверху? Но тем самым вы даёте мне право также увеличить ставку.

– Охотно прошу, – ответил Дюк.

И вдруг похолодел, толкнув ногой оба свои сундука и почувствовав, как легко они качнулись на ножках.

А Ричард, в гробовой тишине, откинул крышку и стал выкладывать на стол гинеи – сотню за сотней.

– Две тысячи уравниваю, – сказал он, кивнув на так соблазнившую Дюка горку, – и четыре тысячи пятьсот шесть сверху.

И с пистолетным выстрелом захлопнул крышку пустого сундука.

– Ск… сколько? – прошептал Дюк.

– Вы хорошо видите, и хорошо слышите, мистер Дюк. Четыре тысячи пятьсот шесть гиней. Будьте любезны.

Дюк, уже хорошо зная, что он там найдёт, заглянул в почти пустое дубовое чрево. «Сто… Двести… Триста… Тысяча с чем-то! Но не может быть, чтобы у этого новичка оставались ещё четыре тысячи гиней! Такой сундук не поднять! Ах, да… Он взял золото у игроков… Проклятые его рубины… Не поосторожничал!! Не подумал!!»

И, стараясь выглядеть невзволнованно, негромко сказал:

– Уравнять… Не могу.

– И? – требовательно возвысил голос Ричард.

– Пас, – дрогнув-таки, выдавил Дюк.

– Дюк просадил одиннадцать тысяч! – сказал кто-то, не скрывая своего потрясения. – Невероятно!

– Держу пари – оба вы блефовали, – шумно вздохнув, бросил Жирондон на стол надорванные карты.

– Карэ, – кто-то озвучил вслух очевидное.

И взгляды переместились на Дюка. Он, забирая ничтожный, маленький и спорный триумф, выложил пред собой четыре туза с джокером. Ни возгласа не последовало. Только прерывистое дыхание. Но игорный зал взорвался криками, – без преувеличения, несдерживаемыми криками, когда Ричард открыл вздорную, ничтожную пару двоек.

– А я думал – это я магистр блефа!! – надсаживая голос, орал Сонливец. – Ну Ричард, ну новичок!!

Оглушительная новость выметнулась за стены «Дневной свечи» и полетела по Англии, и вскоре её получили все охотники за черепами, без исключения все. И то, на что так надеялись Серые братья, произошло. Никто из обречённых не был удивлён, когда получил запечатанное личной печатью Дюка письмо:

РАДУЙТЕСЬ ГАДЫ ВЫСТАВЛЯЮ ДВА ЛУЧШИХ ЧЕРЕПА НА АУКЦИОН ТРИДЦАТОГО АВГУСТА В МОЁМ ЗАМКЕ В ПОЛДЕНЬ

Именно эта невероятная в их кругах грубость больше всего убедила охотников за черепами. «Он прекрасно знает, что, несмотря даже на оскорбление, мы приедем, приедем – все! Какие он выставит? Людовика? Человеко-зверя?..»

Тридцатого августа тысяча семьсот семидесятого года эскорты карет один за другим въехали в ворота огромного двора хорошо знакомого им имения. Прибыли все: и Длинный Сюртук, и Соколов, и Дудочник, и Гольцвинхауэр…

– Последний, – произнёс принц Сова, отнимая от глаза окуляр подзорной трубы. – Воглер приехал. Ряды – на позицию!

И, замыкая движение последней из карет, из окружающего имения леса походным шагом выдвинулись плотные ряды алых мундиров – результат фантастической денежной сделки Бэнсона с нужными людьми в Лондоне.

Приехавшие не выходили из карет. И кучера их оставались сидеть на своих высоких скамьях, и охранники ступать на землю не торопились. Что-то странное происходило: никто приехавших не встречал. Но и совершенно лишёнными внимания гости себя не чувствовали: вдоль длинной каменной стены в два ряда на шестах с полочками белели выставленные черепа. «Он, видимо, хочет, чтобы мы побежали к ним, а он будет усмехаться нашему нетерпению. Не дождётся».

И вот все с облегченьем вздохнули. Из дюкова замка вышел Змей. Следом за ним несколько человек в странных серых плащах с капюшонами вынесли и установили полукругом восемь небольших полукресел. Теперь уже, высадив охрану, высокие гости поспешили занять места. Но появился перед ними не Дюк. Он и не мог поприветствовать приехавших, поскольку уже несколько дней занимал соседнюю с Филиппом тюремную клетку.

Змей прошёл, встал между сидящими в креслах и белеющими на фоне стены черепами. И ещё кто-то подошёл к нему, и этот кто-то был многим знаком. Он развернул лист плотной бумаги, поднял перед собой и громко прочёл:

– Именем короля Георга…

Растерянно переглянулись охранники.

– … арестовать поименованных лордов…

Окаменели сидящие в креслах гости.

– … и передать следствию, а их имущество…

«Это ловушка!! Но кто посмел? Дюк?.. Король?!..»

Мерным походным шагом во двор вошли солдаты. Сверкая вставленными в стволы мушкетов штыками, двумя плотными линиями отсекли кареты приехавших от виллы и от выезда из двора.

Прокурор закончил читать, и Бэнсон кивнул офицеру. Тот, с шелестом вытянув шпагу, прошёл к крайней карете, и с ним придвинулся отряд в десять штыков.

– Оружие на землю, – приказал офицер охранникам Воглера.

Старший охраны, побелевшими пальцами вцепившись в короткую аркебузу, впился взглядом в сидящего в ближнем кресле хозяина.

– Сопротивление королю, – негромко подсказал Бэнсон прокурору.

– Сопротивление королю!! – во всю мощь лёгких заорал тот.

Немедленно офицер вздел шпагу, и солдаты, развернувшись в позицию, наклонили штыки.

Воглер быстро кивнул. Тогда его охранники с лязгом побросали оружие. Десять солдат отконвоировали их в первый этаж дюковой виллы и через пять минут вернулись к следующей карете. Оружие между тем было перенесено куда-то в конюшни.

Всё в точности повторилось с охранниками остальных гостей. И через полчаса к беззащитным охотникам за черепами вышел ещё один персонаж. В кожаном фартуке, с инструментом, не оставляющим никаких сомнений. Быстро, сноровисто он наложил на руки вельмож кандалы. Бывший «чёртов горох», перекованный в кольца, лёг прямо поверх тонких расшитых кружев. Из конюшни выкатила запряжённая четвёркой коней длинная карета, и в неё, взяв под руки, быстро переправили бледных и молчаливых гостей. Замкнув дверцы, двое в серых плащах поднялись на кучерское сиденье, и карета выехала со двора. Миновав расступившуюся стражу, кучера повернули на запад, к дороге, ведущей в «Девять звёзд». Немного позже за ними покатили ещё три кареты, в которых находилось оружие охранников и привезённые гостями на аукцион деньги.

Широким и длинным алым каре заполнившие двор солдаты развернулись и колонна за колонной пошли к воротам. Здесь стояла большая фуражная телега, без лошадей. Принц Сова выхватывал из неё новенькие походные армейские ранцы и отправлял в руки каждому из солдат. В ранце был дорогой набор – отрез алого сукна в размер парадной формы, иглы, нитки шёлковые трёх цветов, шило, квадрат сапожной кожи, порошок для чистки пуговиц, жестяной конус с ружейным маслом и большое белое полотенце. А кроме того – два пакета кналлеров, пласт свежего сыра, пара луковиц и бутылка выдержанного вина.

Колонна построилась и потянулась в знакомом направлении, к казармам. Офицеру Бэнсон подвёл высокого белого жеребца с хорошо пригнанным личным седлом Дюка. Заметив жадный взгляд офицера, брошенный на превосходных лошадей, запряжённых в кареты пленённых гостей, Змей слегка улыбнулся и проговорил:

– Мне бы тоже хотелось. Но теперь это собственность короля.

Отсалютовав, офицер пустил жеребца к началу колонны. Выехал из конюшни в небольшой, собственной теперь уже карете прокурор. Прижимая рукой дорожный баул, в котором покоился плотный и тяжёлый портфунт, он крикнул кучеру:

– В Лондон!

И укатил, вспотевший от волнения, довольный, счастливый.

А работы во дворе осиротевшего имения было ещё преизрядно. Вышел из виллы и присоединился к кузнецу и Бэнсону солнечный монах Ламюэль. По одному стали выводить из запертой комнаты охранников. Бэнсон записывал их возраст, место службы и имена, Ламюэль же негромко произносил понятную лишь им с Бэнсоном короткую фразу. Чаще всего он говорил «В Эрмшир». (И тогда кузнец накладывал кандалы, и бывший охранник отправлялся в карету). Трижды сказал «В гвардию «Девяти звёзд». И только один раз удивился: «Тебя-то как занесло в эту службу? Возьми десять гиней и отправляйся домой. Сынок твой прекрасным врачом будет».

– Что делать с черепами? – спросил Бэнсон.

– Увезите в «Девять звёзд», – ответил ему Ламюэль. – Где же ещё сжигать мёртвые кости.

И двинулись. Ламюэль в «Шервуд», кузнец в Лондон, а Бэнсон, Сова, Серые братья и охранники в кандалах – к Августу. Один-единственный человек остался в имении. Скрывая лицо под клином острого капюшона, он закрыл за уехавшими ворота и принялся убирать разбросанный во дворе конский навоз.

Узники, доехавшие до маленького королевства Августа, новых мест проживания не получили. Их покормили, добавили к ним Филиппа и Дюка – и направили кареты в Бристоль.

– Попроси Томаса, – сказал принцу Сове Август, – чтобы корабль не отправлял. У Люпуса в столе обнаружились занятные записи. Так что в Эрмшир ещё один пассажир будет. – И, многозначительно наклонив голову, сообщил: – Женщина.

Пятого сентября я сам стоял рядом с Бэнсоном на пристани в Бристоле. Мы смотрели на мой новый корабль, получивший к этому времени как орудийное колесо на квартердеке, так и своё имя. Какое? Оно могло быть только этим: ЭРМШИР.

Уголь коротко всхрапнул за нашими спинами. Бэнсон обернулся к нему, подошёл и снял с седла треугольный арбалетный футляр. Повод передал мне и попросил:

– Не давай ему долго находиться в конюшне. Пусть кто-нибудь выезжает, хотя бы до фермы.

– Неужели не зайдёшь? – спросил я его, указывая взглядом на красную надпись на белой стене новой таверны.

– Бэнсон иди домой, – со вздохом прочёл он. И ответил: – Если зайду – никогда уже и никуда не поеду. А кто будет сопровождать тех зверей, что сидят в трюме? Ламюэль про некоторых пугающие вещи рассказывал.

И, снова вздохнув, сказал тихо:

– Отвезу их в Эрмшир, тогда и вернусь окончательно.

– Но ведь едут и Стэнток, и Принц Сова.

– Мало, – угрюмо проговорил Бэнсон. – Вот если б был Альба…

Он положил мне на руки футляр, открыл его, щёлкнув замками. Задумчиво произнёс:

– Сколько взрывных цилиндров осталось?..

И вдруг добавил:

– О как!

И, вытянув из-под болтов смятый, затёртый лист бумаги, опустил крышку.

– Сегодня же ровно три года! Пятое сентября!

– Письмо мастера Йорге? – чувствуя какой-то внутри холодок, спросил я.

– Оно, – коротко кивнул Бэнсон.

И, разлепив склеенные воском края, впился взглядом в измятый лист – и стал бледнеть.

– Что?! – тревожно спросил его я.

Вместо ответа он повернул лист ко мне. И я прочёл выведенную ровными буквами короткую строчку: БЭНСОН ИДИ ДОМОЙ.

– Вот и всё, – сказал я ему. – Бери своего Угля – и топай. А я сейчас найду мастеров, которые установят за таверной конюшню. За один день сделаем!

Бэнсон, закрыв и отправив на седло футляр, раскрыл дорожную суму и достал из неё алую шёлковую рубаху. Снял куртку, набросил и расправил шёлк. Широко перекрестился. Негромко сказал:

– Ну, значит – всё.

Я смотрел ему, удаляющемуся, вслед, и тихо шептал слова, услышанные от Ивана:

– Святый Боже, Святый Добрый, Святый Пресветлый, пребуди в нас…

Первым его увидел маленький Том. Босыми ножонками утвердившись на высоком пороге таверны, он встал в распахнутых дверях и громко сказал:

– Мама! Вот какой высокий человек идёт в красной рубахе!

Алис, вытирая руки фартуком подошла, – не для того, чтобы взглянуть на нового посетителя, а чтобы забрать Томика с порога. Но взглянула – и сама села на этот порог. Притянув малыша к себе, быстро пригладила его мягкие волосёнки, смахнула с курточки невидимые пылинки. И голосом, дрогнувшим от близких слёз, выговорила:

– Это идёт твой папа, сынок.

Эпилог

Неожиданно в «Шервуд» заявился англиканский священник. И с порога мне объявил, что он прибыл для освящения замковой церкви.

Я спросил:

– А откуда вы знаете, что я хочу её освятить?

– Служителям Господа открыто многое, – уклончиво ответил он.

– И нам, грешным, иногда открыто не меньше, – уверил его я и послал за Носатым.

– Значит, ты пригласил этого уважаемого англиканца, – спросил я его, – для освящения нашей церкви?

– Пригласил, – сразу сознался Носатый.

– Проходи, Иннокентий. Садись. Дай мне выяснить один присутствующий в нашей встрече странный аспект.

Носатый сел, и также, по моему вежливому жесту, сел англиканец. Омелия тотчас накрыла перед нами три прибора.

– Доброго аппетита, – кивнул я священнику.

Он нехотя взялся за вилку и нож, но через мгновение, попробовав блюдо, действительно явил аппетит добрый.

– Скажите, святой отец, – спросил я его. – Иннокентий сообщил вам, что я уже пригласил священника для этого в высшей степени для меня важного действа?

– Сообщил, – ответил мне англиканец. – Но он сообщил также, что ваш священник – иноземный, не по канону читающий молитвенные тексты.

– Хорошо, – произнёс я, глядя пристально прямо в глаза. – Позвольте мне, грубому мирянину, эту мысль упростить: вы хотите сказать, что вы – священник более лучший, нежели он. Ответьте без виляния, одним словом – «да» или «нет».

Англиканец оторвался от трапезы, посмотрел на меня и решительно произнёс:

– Да.

– Отменно. Позвольте полюбопытствовать ещё вот в чём. Как вы собираетесь освящать мою церковь?

– Совершая созданный для этого англиканский обряд.

– Ещё раз прошу разрешения упростить. То есть – совершая только обряд освящения?

– Да.

– А вот приглашённый мною Иван перед освящением церкви поехал в Лондон. Не предполагаете ли, для чего?

– Просить благословления бишопа?

– О нет. Он не станет просить благословения бишопа, поскольку просил это благословенье у Бога. Он поехал в архив бишопа. Чтобы найти имя того епископа, который освящал эту церковь впервые, по завершении возведения замка. Чтобы при совершаемом обряде того давно умершего епископа поблагодарить. Почему вы не возымели мысль сделать то же?

Он молчал.

– Отвечайте.

– Да что отвечать… Нашему обряду это не нужно.

– Может быть. Вашему обряду это не нужно. Но нужно ли это Богу? Ответьте, очень прошу, опять одним словом: «да» или «нет».

Англиканец покраснел, сделал паузу. Но твёрдо выговорил:

– Да.

– Прекрасно! Но тогда кто же лучший священник?

Я ел, смакуя. Не торопясь запивал водою с лимоном. Носатый и англиканец молчали.

– Исчез аппетит, я понимаю. – Я отложил вилку. – Но, поскольку, вижу, вам не до трапезы, отложу свою и я, и спрошу вас ещё. Если позволите.

Англиканец кивнул.

– Вы едите мясо?

– Какое мясо? – растерянно спросил он.

– Разное. Курочку, барашка. Разумеется, не в постные дни.

– Не в постные… Да. Ем.

– А вот Иван не ест. Совершенно! Потому что в Библии написано «не убий». А, согласитесь, чтобы скушать барашка – его сначала нужно убить.

– Но позвольте… Ведь все едят!

– О, если ставить в пример «всех»!! Все на войне, к слову, бьют, режут и грабят.

– Сейчас не война…

– Именно! Не война! Но свинок, коровок и курочек для вас убивают. Лучший священник.

Я снова взялся за вилку и добавил:

– А вот в нашем замке уже полгода никто этим не занимается. И полгода уже никто не ест мяса! Так явил нам Бог, через одну хрупкую девочку. Маленькую, но с большим сердцем.

– По-ослушайте, мистер Том, – выпучил глаза Носатый. – Как же вы пред священником говорите неправду? Мы едим мясо, и каждый день. Перед детьми только притворяемся. Для того вы и наняли повара французского короля!

– Это мистификация, Иннокентий. Поль-Луи ничего не понимает в приготовлении пищи. Он только читает вслух свои французские сказки. Мы с Эвелин сделали это, чтобы никто не спрашивал – куда подевались со стола окорока и колбасы.

– Но позвольте, – англиканец от возмущения даже выпрямился. – Если человека лишить мясной пищи – он повредится в здоровье! Так мучают узников в тюрьмах! Так наказывают за преступленья!

Я с деланным согласием покивал и спросил:

– Ты как себя чувствуешь, Иннокентий?

– В каком смысле?

– В смысле здравия. Присутствия сил.

– Вполне хорошо.

– Так вот. За последние полгода ты не съел ни крошечки мяса. Как и любой, кто разделял вместе с нами кухню «Шервуда».

– Этого быть не может!

– Опровергаю тебя. Это так! И, заметь. Ты не просто наслаждался вкуснейшей едой и не просто сохранил крепость тела. Ты перестал быть убийцей! А за это Бог даёт такую силу, что можно до конца дней своих забыть о болезнях.

Я снова взял вилку, но, увидев, что мои собеседники не делают того же, а хмуро молчат, есть не стал. И тогда я сказал англиканцу:

– Хорошо. Я приглашаю вас совершить обряд освящения «Шервудской» церкви. Вместе с Иваном. Он – согласится. Но согласитесь ли вы?

– А как вы можете быть уверены, что он согласится?

– О, он много об этом мне говорил. В числе прочего – приводил вот такой пример. Нападает на город смертельный враг. Рыцари выходят защищать город, берут мечи. И вдруг один заявляет соседу: «Не буду сражаться рядом с тобой, у тебя неправильный меч!» Успеваете, святой отец, представить картинку? Теперь аналогия. В наш мир уже давно пришёл дьявол. Оружие против него – молитва. И вот сидит передо мной священник, который во время духовной битвы другому священнику заявит: «Не буду молиться рядом с тобой, у тебя неправильная молитва».

Англиканец всматривался в воображаемую картину, вздев брови.

– Или не заявит? – подтолкнул его я.

– Если… Вы пригласите меня освящать церковь вместе… Я соглашусь!

– Превосходно. Вы утешили моё сердце, святой отец. Но что скажите, если одновременно с вами я приглашу ещё монаха Ламюэля, последователя великого пророка древности Заратуштры, и иудея, поскольку они так же верят в Единого Бога, и мусульманина Абдуллу? Или опять скажете – «я лучший священник»?

– Нет, – наконец улыбнулся он. – Не скажу. Но тогда… встаёт вопрос – кто будет проводить обряд первым? Жребий?

– Первым будет совершать православную литургию Иван. Остальные – да, может быть жребий.

– Но почему такая привилегия?

– А вы знаете, святой отец, какой смысл в самом названии «православие»?

– Нет.

– А мне Иван разъяснил. «Пра» означает «древнейшее, из начала времён». Пра-матерь, пра-родина. Так вот пра-вославие – это «древнейшее, изначальное восславление Бога». Неспроста в день Воскресения Христова… Иннокентий, что?

– Священный огонь, сходящий на Гроб Господень, даётся в руки только православному священнику.

– Вот такой факт.

Снова пришла Омелия и добавила к трапезе новое блюдо.

– Прошу вас, – сказал я, – джентльмены. Кухня моей жены Эвелин. Это больше, чем вкусно.

И англиканец остался у нас жить.

Конечно же, независимо от моего желания или нежелания я должен был это сделать: вечером, когда всё население «Шервуда» стеклось в каминный зал, перед ужином, я встал и громко сказал:

– Друзья мои! Сегодня я должен открыть одну тайну.

Все стихли и приготовились встретить новость.

– Судьба заставила меня открыть её сегодня Иннокентию и священнику из Бристоля, нашему гостю.

Взрослые проявили воспитанную деликатность и не посмотрели, а дети во все глазёнки стали рассматривать сидящего среди нас нового человека. А я продолжил:

– Понятно, что в силу случившегося я имею обязанность открыть эту тайну всем остальным. Когда я пообещал Ксанфии, что больше в «Шервуде» не будут убивать животных, чтобы их съесть, кое-кто подумал, что это такой утешительный обман. А на самом деле вряд ли кто-то всерьёз откажется от мяса. И, чтобы изменить вид мясных блюд, мы с Эвелин пригласили в замок повара французского короля.

Немедленно глазёнки переместили лучики своих взглядов на сидящего рядом с Эвелин Поля-Луи.

– Никакой он не повар. Он просто приятный и милый человек, который полгода находился здесь, в кухне, и читал вслух французские сказки. А Эвелин убеждала всех, что это редкостные кулинарные рецепты, которые она внимательно слушает. Мы сделали это для того, чтобы не ранить кого-то принуждением полного отказа от мясной пищи. Мы сделали это для того, чтобы каждый из сидящих сегодня здесь доказал сам себе, что тело его совершенно без какого-либо ущерба может жить исключительно молочной и растительной пищей. Полгода никто из вас не съел ни крошечки мяса!

Взрослые переглянулись. Дети оживлённо заперешёптывались.

– Теперь, когда тайна открыта, я, как человек, владеющий замком, а стало быть, и отвечающий за всё в нём происходящее, объявляю: в «Шервуде» теперь так будет неизменно и вечно. Никакого мяса. Никакой птицы. Никакой рыбы.

– А как же… – подал голос Носатый, – … паштет из оленины с жарлёзом? Мой нос не обманешь! Этот паштет всегда имел отчётливый запах мяса!

– Рубленный лук, запечённый во взбитых с молоком яйцах, даёт запах, очень похожий на мясной, – ответила ему Эвелин. – Попробуй сам, Иннокентий. Вон – плита. Вон – яйца, лук, молоко, масло.

– Не-е-ет, – привстал Носатый со своего места. – Теперь, когда я знаю, в чём дело с этой королевской кухней, я не смогу… Как жить без ломтя хлеба с хорошим куском окорока на ужин?

– Но тогда как поступить? – спросил его я. – Ни ради тебя, ни ради кого-то другого, мы ни одно из живых существ убивать не станем.

– Да что тут сделаешь, – Носатый тяжело осел на скамью. – Видно, придётся мне уезжать из «Шервуда». Искать работу в Бристоле, в порту. Я не могу без мяса жить, братцы!

– Вольному – воля, как говорит Иван, – твёрдо сказал я ему. – Со своей стороны, Иннокентий, я сделаю всё возможное для наиудобнейшего устроения твоей жизни. Могу, если захочешь, купить табачную или книжную лавку. Чтобы тебе не зависеть от прихотей работодателя. Или даже выделю достаточное денежное содержание, если ты захочешь изучать науки или, скажем, писать стихи, или же красками на холсте рисовать. И дом куплю в Бристоле, если встретишь и полюбишь женщину, с которой вознамеришься создать семью.

В ту минуту Носатый ничего не ответил. Но утром, попросив у меня уединённого разговора, он, взяв «начальную» сумму для устроения своей новой жизни, покинул замок. И грусть от расставания с человеком, к которому я успел сильно привыкнуть, совершенно растворилась в радости от осознания Благоволения Божьего: больше «Шервуд» по этой причине НЕ ПОКИНУЛ НИКТО.

И вот в состоянии такого радостного воодушевления, я исполнил недавно задуманное. Когда гранильщик алмазов сообщил, что выполнил мой заказ, я, вновь перед ужином, попросил внимания и тишины. Встав из-за стола, я торжественно произнёс:

– Ксанфия! Подойди ко мне, щебетунья!

Она, перебросив через скамью костылёк, привычно оперлась на него, привычно погладила сидевшую рядом с ней на лавке красную курицу и в радостном удивлении ко мне приковыляла. Я взял со стола, из ларца, приготовленного гранильщиком, и торжественно навесил ей на тонкую шейку шёлковую ленту с квадратиком из полированной стали и плоской золотой накладкой на нём. На сверкающем жёлтом поле крохотными рубинами было выткано маленькое крылатое сердце.

– Мною, бароном Томом Шервудом, награждается Ксанфия, за спасение своей курицы по имени Живулечка. И ещё за то, что в «Шервуде» никто никого больше не убивает. Знайте и помните: живы и курочки, и коровки. Это Ксанфия спасла им жизнь. И если кто-то из вас совершит в жизни подобный поступок, – он точно так же будет мной награждён.

Ксанфия, плача, под ураган аплодисментов, подскакивая, шла к Дэйлу, и он вышел ей навстречу и обнял.

– Чарли! – сказал тогда я.

И растерянный мальчишка подошёл ко мне и задрал свою рыжую головёнку.

– Мною, бароном Томом Шервудом, награждается Чарльз Нойс, за спасение судеб двух влюблённых людей. Это благодаря ему Барт и Милиния счастливы, а мы можем с горячей радостью видеть это счастье.

Он пошёл, часто моргая, придерживая «Крылатое Сердце», к Гобо и Баллину.

– Ламюэль и Фалькон! – громко сказал я.

И монахи встали и подошли.

– Награждаю я, недостойный вас барон Шервуд, Орденом Солнца.

И опустил каждому на грудь золотую пластину с полированной сталью, на золотой накладке которой алое крылатое сердце было помещено в плавно изогнувшее лучи солнце.

– Всем, кто достигнут такой высоты духа, как наши Ламюэль и Фалькон, я завещаю такой орден. Наш гранильщик, а потом его ученик Шышок изготовят их с запасом. С большим запасом, потому что золота у меня много. Растите, мои маленькие друзья, будущие мастера и волшебники! Растите, будущие люди солнца!

Эпилог. Постскиптум

Элизабет, вернувшаяся в «Девять звёзд», дождалась, когда Август был один в кабинете, вошла и протянула ему два листа, свёрнутые в плотный цилиндр. И странное письмо, всего в одну строчку, заставило неизменно невозмутимое лицо бывшего Властелина Адора загореться жгучим румянцем.

– Я люблю Августа… Я люблю Августа – дважды вслух произнёс он, и только после этого нашёл в себе силы посмотреть на Элизабет.

– Я открыла барону Шервуду эту мою тайну, милорд. Второе письмо – от него, но что в нём – я не знаю.

Август с шорохом вытянул второй лист и прочитал:

– Августу и Элизабет соединиться в супружестве как можно скорее. Том Шервуд.

И сильно, нескрываемо сильно дрожащей рукой протянул лист тоненькой аристократке. Элизабет, взглянув на мою надпись, быстро спрятала в этот лист лицо, и хрупкие плечи её стали вздрагивать. Август подошёл и тихо и бережно обнял эти плечи. Элизабет качнулась и порывисто прижалась к его груди. И Август, наклонив к ней голову, негромко сказал:

– Наверное, никогда ещё ни один король не подчинялся с таким удовольствием чужому приказу.

Конец шестой книги

Примечания

1

Кордгарды – защитники стен замка при осаде

2

Джига – парный, весьма быстрый ирландский танец.

3

Конфиденциальный – тайный, частного характера.

4

Барбакан – вспомогательное укрепление.

5

История передаётся автором с чужих слов, личным произведением не является, за исключением имени капитана.

6

«Скань» и «филигрань» – приёмы обработки драгоценных металлов, ювелирные термины.

7

О, прелестно!

8

1770 года

9

Контрибуция – сумма, выплачиваемая государством побеждённым государству-победителю.

Content

Том Шервуд
«Люди солнца»

Пролог

Глава 1 Двери Любека

Знакомство

Зов ремесла

Нежданные хлопоты

Счастливая весть

Компаньоны

Совет

Частный приём

Глава 2 Таверна Алис

Поход

Руина

«Просите, и вам дано будет»

Эхо содеянного

Тень

Глава 3 Забытые сундуки

Ожившее колесо

Сокровища замка

Горький дар

Агрилион

Глава 4 Шкафчик с невероятным

Тайная дверь

Глеб и Фома

Ферма

Дневник Тарджумана

Старый знакомый

Глава 5 Железная голова

Приобретение слуг

Рыцарь в бочке

Волшебный вечер

Ночной командор, счастье и тайные планы

Глава 6 Липкий Джек

Дом Сиденгама

Предводитель теней

Мёртвый замок

День сокровищ

Внезапный удар

Дикий марш

Казнь

Глава 7 Золотая река

«Манера жить»

Золотая река

Невидимая лиса

Костёр у воды

Глиняный принц

Глава 8 Лабиринт

Контрконкурент

Возвращенье загадки

Шаг длиною в пять лет

Всё тайное

Визит в подземелье

Лабиринт

Глава 9 Принцесса и музыкант

Матрёшка

Повар французского короля

Прорицатель

Необычный урок

Барт и милиния

Спасенье лисы

Армия рыжего

Глава 10 Люди солнца

Чудо без маски

Вечер подарков

Возвращенье «Дуката»

Сова и отшельник

Конец охотников за черепами

Эпилог

Эпилог. Постскиптум

Примечания