Андрей Левкин

Из Чикаго

© Левкин А., 2014

© ООО «Новое литературное обозрение», 2014

Из Чикаго, Is Chicago

Название книги позаимствовано у группы «Soul Coughing». На альбоме Ruby Vroom (1994) есть трек «Is Chiсago». Мало того что удачно звучит по-русски, еще и переводится разнообразно, там в припеве: «Is Chicago / Is not Chicago». Чикаго — не Чикаго? Или: «Что, Чикаго?» Или так: «Что ли Чикаго». Или даже «Чё, Чикаго?». Это и есть верный подход к этому городу — такие вопросы. Чикаго? Это Чикаго? А что это, Чикаго? Что именно является этим Чикаго? Чем именно является это Чикаго? Что, вот именно это и есть Чикаго, а что тогда не оно?

Soul Coughing здесь взялись потому, что я решил писать о Чикаго и понадобилась зафиксированная стилистика города. Что ли тон, в котором о нем писать. Нельзя же писать о месте, его не ощущая. Ну да, там-то, в Чикаго, я его ощущал, ощущал и по возвращении, но ведь такое быстро стушуется. Поэтому логично сразу же совместить свои чувства с чем-то существующим надежно — чтобы иметь возможность восстановить все, если вдруг с чувствами произойдет сбой. Ну и вот, проглядывая все, что связано с Chicago, я услышал эту песенку, а потом стал слушать группу. Стилистка устраивала.

Они хорошая группа. Неизвестная, ну так и что. Когда я смотрел их клипы (существует немного), то читал и комментарии к ним. Был такой: «Most underrated band in history!» Конечно, групп с такой оценкой по их поводу Гугл отыщет много, но в отношении этой — все так и есть, честное слово. В комментариях был даже изумленный вопль: «NO-ONE I KNOW KNOW’S SOUL COUGHING!!!» Ну понятно: как так, что таких хороших, да никто не знает?!

А не знают, например, потому, что это уже давнее дело. Когда я прослушал оба альбома, которые обнаружились у меня в ноутбуке (в нем гигабайты недослушанного), я стал искать другие: вдруг уже что-то новое. И только тогда обнаружил, что нового быть не может. Они, оказывается, работали двадцать лет назад. Чрезвычайно неожиданно — звук на это не намекал. Стилистика была нынешней и уместной для моих целей. Да и вообще, они мне просто понравились. Хорошая группа, сухая и резкая. Наиболее популярны были в середине 90-х, имели какое-то количество фанов и в целом хорошую критику. Но так и не раскрутились. Жанр потому что плавает. Их определяли то альтернативой, то специальным джазом, то еще как-то. Видимо, неформат и оставил их в относительной неизвестности. Но речь не о том, просто Soul Coughing соответствовали моим ощущениям города — не только по названию одной песни. Их звук для Чикаго годится.

Вообще, если писать о городах, то кроме их звука есть вопросы и проще. Например, можно описывать какой-либо город через личные чувства — ну да, через них можно описать все что угодно. Потому что автор как физическое и эмоциональное лицо всегда, даже при самом запутанном сочетании этих качеств, есть нечто определенное и не слишком разнообразное. Вот он придумал, о чем будет писать, ну а раз для него главное — его чувства, то у него все получится, никуда от него город не уйдет. Если поступить так, то сложится все, что угодно: описывай собой, своими чувствами все подряд — и все сойдется, как иначе. Но смысл?

Есть другой вариант. Не придумывать героев, а поместить то, о чем хочешь написать, в какой-нибудь город. Для любой структуры, чью недопроявленную сущность хотелось бы сделать явной, всегда отыщется город, который почти как она. Конечно, это естественней, чем придумывать фиктивных идиотов-героев, которые примутся разъяснять эту недореализованную entity. Да, города — удобная штука, их можно употреблять для чего угодно. Причем их же много, каждого из них много, а в них много людей со своими мнениями, так что еще одно мнение баланса не нарушит.

Так я поступал много раз, но ведь можно хотя бы раз в жизни заняться конкретным городом, не используя его как ресурс? Что такое этот город сам по себе, без моих расчетов: как бы с ним поступить и что из него извлечь? В этой книжке все будет документально. Автор — это автор, он не будет художественно трансформироваться, он — регистратор, а не фантазер. Прямое изложение, без проецирования сторонних идей в местные реалии. Да, собственно, что еще можно сделать за десять дней? Вопрос один: писать или нет? Ну вот: писать. В Чикаго я не реализую свои представления за его счет, пишу о городе.

Чикаго для этого уместен. Во-первых, он далеко от России. Во-вторых, о нем (я выяснял, спрашивая знакомых) мало кто знает — ну, в среднем. Не Нью-Йорк или Майами. Хотя второй-третий город США по величине, и объектов с эпитетом «чикагский/ая/ое» в самых разных отраслях много. Чтó оно такое, зачем, почему? Вот именно: что is Chicago?

Вышеупомянутая песня прямо соотносится с этой темой. У них там все время «Is Chicago… Is not Chicago»… Постоянное недоумение относительно своего местонахождения — не только географического, но и вообще. Непонятно ребятам: они точно в Чикаго? Причины могут быть разными. То ли едут по хайвею и не сориентируются: уже пригороды или просто дома по дороге? То ли они в отчасти измененном состоянии сознании. Неважно; главное — сомнения относительно физической точки, где некто ты сейчас. По правде, у них-то в песне как раз сознание покосилось:

A man drives a plane

Into the Chrysler building

A man drives a plane

Into the Chrysler building

Saskatoon is in the room

Poulsbo is in the room

Bennetsville is in the room

Palmyra is in the room

Is Chicago

Is not Chicago

Is Chicago

Is not Chicago…

Впрочем, даже эта двусмысленная тематика вполне корреспондирует с Чикаго как таковым. Там много что будет неформатным. В Chicago Tribune можно найти множество заголовков: LSD reportedly flooding, LSD crash или даже просто собрание ссылок на сайте Featured Articles about Lsd — Page 5 — Chicago Tribune. Но LSD — лишь аббревиатура для Lake Shore Drive, магистрали, которая идет через весь город вдоль озера, Прибережное шоссе примерно. На LSD, например, Art Institute of Chicago. Музей Филда и Миллениум-парк — об этом будет дальше.

Последнее по поводу Soul Coughing. Конечно же, у меня возникло предположение, что это чикагская группа. Не только по схожему звуку, не потому, что поют про Чикаго. Хитрее — слово «Чикаго» они произносят как местные: не «чикаго», а «шшщикаго». То есть они знают город даже в фонетических нюансах. Нет, они из Нью-Йорка. Да, если бы я слушал их до того, как попал в Чикаго, то окончательно бы решил, что они в сильно измененном сознании или выёживаются, но я-то слушал их после, когда уже знал, что город так и называется: Шшщикаго.

И не то чтобы «Ч(ч!)икаго» произносят только вне США, а уж внутри-то все об этом знают. Нет, как-то по чикагскому WGN (это одна из двух чикагских станций, которые я слушаю, чтобы поддерживать язык; название второй — WBEZ, кажется, основной у них — его произносят «дабльвибиииизи», чтобы в конце вышло be easy) прошло интервью с некой дамой, которая не так давно перебралась в город откуда-то из других мест и в Чикаго прижилась. Что ли истории успешной вписки newcomers. Так вот, она рассказала, что не понимала поначалу, где оказалась: она говорит «Чикаго», но чувствует, что тут что-то не то, как-то к ней странно относятся. «Ой, а потом я сообразила, что тут же все говорят Шшщикаго, а я-то…» То есть они этот звук еще и постоянно культивируют — в данном случае имеется в виду радио.

Тогда легко понять, кто тут местный житель. Вот поет Том Уэйтс песню «Чикаго» с Bad As Me — прекрасная песня («Maybe things will be better in Chicago…»), но не местный он. Чикает. Хотя по фактуре этот клип ровно здешний (архивные съемки города, красивые — клип легко найти на YouTube), тем более имея в виду все эти блюзы, которые отсюда и пошли (маддиуотерс-хаулинвулф, хорошему человеку плохо, как обычно). Нет, один небольшой звук все уточняет: не местный. Ничего такого, просто уточнение. И даже президент Обама, спевший на какой-то чикагской вечеринке в феврале 2012-го «Свит хоум Чикаго» из культового здесь The Blues Brothers, тоже слегка чикает — что ли оторвавшись в Вашингтоне от roots. При том что время от времени (раза три в год) спит в своей кровати у себя дома по адресу S. Greenwood Ave, Chicago, IL 60615.

Ну вот, получается, что эта история все равно задаст вопросы о том, что, кто я, где я, что вокруг, что со мной, кто я вообще и проч. онтологию, неминуемую в такой умственно-чувственной цепочке. Но здесь не будет никаких трюков, которые бы извлекали из города то, что не находится в нем самом. Только прямое (plain) письмо, никаких внедрений онтологии личной. Автор — это автор, Чикаго — ровно Чикаго. Допускаются лишь обобщения на тему, что такое города вообще и чем именно является Chicago. Конечно, в таком случае я уже и не совсем я, но один раз в жизни можно поступить и так. Надо, собственно, себя иногда расшатывать туда-сюда. Да, побочный эффект появления личной онтологии может возникнуть, но здесь ничего не будет делаться для этого намеренно. А если оно само собой к концу появится — ну и ладно. Прожил же я там какое-то время.

Чикаго с воздуха

Безусловно, я-то точно знал, что попаду именно в Чикаго, поскольку летел туда на самолете. Летел в Northwestern University, куда меня вытащил великий поэт Илья Кутик (см., например: Эпос. М., 2011). Читать лекции, три. Расходы с университетом мы делили пополам: их гостинца, мои билеты. Часть моих трат компенсировалась гонорарами. Но раз уж билеты мои, то я выбирал дешевле, а самый дешевый вариант из Москвы выпал через Стокгольм, на SAS.

Собственно, это даже и неважно, что именно на SAS. В толстых самолетах, которые летают через океан, всегда есть экран, встроенный в спинку переднего кресла. Радио, кино и т. п. Маршрутная карта. Но тут были еще две опции: «камера вниз» и «камера вперед». Конечно, может, они есть на всех трансатлантических, но раньше не замечал, а не заметить за девять часов было сложно — там же все потыкаешь. Словом, реальная трансляция того, что внизу, и того, что впереди самолета.

Конечно, смотреть на это имеет смысл два раза: при взлете и при посадке. На взлете было не так интересно: дальние окрестности Стокгольма, быстро закрывшиеся облаками. Перед Чикаго тоже решил взглянуть. Опять ничего интересного, что-то зеленое со светлыми пятнами — видимо, дома. Зелень, субурбы. Возник вывод, что самолет летел не со стороны города; потом-то я понял, что он просто его уже перелетел, шел со стороны озера, неважно. Переключил камеру на вид вперед.

И там ничего особенного. Видимо, еще высоко, но в иллюминатор не посмотришь: я сидел в среднем ряду. Затем на экране среди капустных, что ли, полей стали появляться те же белые пятна в зелени — все те же пригородные дома. Затем примерно прямо по курсу возникло некое более-менее высокое здание. Прямоугольное, по мере приближения оно начинает напоминать небоскреб. Не совсем понятно, зачем ставить небоскребы в субурбах, но всякое ж на свете бывает. Там их действительно иногда втыкают на окраинах.

Летим, небоскреб увеличивается. Приближаемся, самолет как-то отчетливо и настойчиво летит прямо в него. Ну, мыслей о 9/11 тут не возникло. Все-таки: а) как-то было бы смешно и б) это SAS, в конце концов, а там глупостей не допустят. Там все чинно, стюардессами работают тетушки лет шестидесяти. Тем не менее летим ровно в небоскреб, на котором уже можно разглядеть какие-то черные вертикальные полосы — окна, наверное, сливаются в линии. Продолжаем лететь прямо в него. И вот в какой-то момент небоскреб вдруг фактически валится плашмя на спину — это оказалась взлетно-посадочная полоса, а черные линии — следы от пригоревших на ней колес многочисленных приземлившихся самолетов. Чикаго, да. Аэропорт «О’Хара», чуть ли не вообще самый большой на свете хаб, с четырнадцатью полосами, с которых и на которые каждые, что ли, четырнадцать секунд что-то взлетает или садится.

Прискорбная подготовка

Вышеприведенная история определяет и отношение автора к поездке. Я совершено к ней не готовился — имея в виду предварительное выяснение того, что такое Чикаго: как он устроен, что в нем важного и прочий туризм. Билетов и способов добраться туда, куда следует добраться, это, конечно, не касалось, но специального изучения предмета не было. Мало того, там надо будет (было, было будет) читать лекции, так что надо думать и об этом, все серьезно. Ну а поскольку лекции касались литературы, то Чикаго угодил именно в такой — профессиональный и даже теоретический — контекст. Собственно, тут уже не понять: где Чикаго, а где литература. Личные дела в варианте предварительного изучения местности были уже несущественными.

Выступать надо было на английском, так что следовало еще и привести в порядок язык — в Москве он быстро перестает быть активным. Мало того, когда улетаешь на десять дней, то на работе надо хотя бы закрыть долги, а лучше сделать что-нибудь впрок. Если меня перед отлетом и интересовало что-либо топографическое, так это устройство аэропорта «Арланда» в Стокгольме, где была пересадка. Разрыв между рейсами составлял пятнадцать часов (я же нашел дешевые билеты), а это предполагало выезд в город. То есть прежде чем заниматься Чикаго, следовало выяснить, как устроен Стокгольм и как до него добраться из «Арланды». Раньше я там почему-то не бывал. В Швеции был, а в Стокгольме — нет.

Прилетал я ближе к вечеру, что требовало сообразить и где ночевать — в городе (на железнодорожном вокзале пару часов поспать, например) или в аэропорту. Не до Чикаго. Что ж, выбрался я в Стокгольм, прошел от автобусных терминалов пешком до Слюссена через два протока и Старый город. Я рижанин, так что все в общем привычно. А Слюссен — как район — неплохой, да и вообще: чистый вечер, много воды, мост, по которому все время туда-сюда электрички — светят в сумерках огнями, отражаются в протоках; в Слюссене людей на улицах полно, веселятся — пятница. Поехал обратно в аэропорт. Там с автобусами не вполне удачно — последний уходил в 10.30, а первый в полшестого. Я и на первом бы успевал, но ни вокзал, ни автотерминалы уютно не выглядели. В аэропорту как-то всегда ночевки гуманнее. Собственно, и там мест для мягкого лежания не было, но я-то как раз и рассчитывал сидеть, изучать Чикаго, а спать уже в самолете. Увы, интернет в «Арланде» покупной, за несуразные деньги, да уже и лень стало что-либо изучать. Тем более что обнаружился угол, в котором стоял мягкий и большой, хотя и круглый диван — два человека на нем поместиться могли без вмешательства в чужую приватность. Одно место там и было свободным. Ну а утром что — выпить кофе, покурить и в самолет.

Незнание Чикаго меня волновало мало. В Америке я бывал, нравы более-менее понимаю, деньги есть, а как работает метро — то есть что-то под названием СТА, — выяснил. Что еще надо? Так что знания ограничивались тем, что на свете существовали Чикагская экономическая школа, Чикагская социологическая школа, Арт-институт, ну и все примерно. The Art Ensemble of Chicago, конечно. House music, изобретена тут в 1984-м. Еще есть озеро, размер которого оставался неизвестен, самые красивые в США небоскребы (по отзывам оказавшимся справедливыми), много ветра в любое время года, лето короткое, и в целом город не южный. Не Нью-Йорк, вот и хорошо. Сейчас — конец апреля 2012-го.

Ну, еще косвенно известные названия: «Чикаго блэк хоукс», «Чикаго булс», а также блюз в лице, например, Мадди Уотерса (что характеризовало город положительно). Собственно, весь багаж знаний. Да, еще эта песенка из заголовка и — очень смутно — что-то на тему Вивекананды, который, помнится, принес индуизм и веданту, то есть индуизм через веданту на Запад, посетив некий Конгресс мировых религий, проходивший в Чикаго. Да, чикагские гангстеры в лице Аль Капоне. Тут детали тоже неизвестны, но понятно, что если дело возле озера и все время ветер, то явно все это было связано с сухим законом в варианте борьбы с ним. Как там без виски, в самом-то деле?

Аль Капоне навязывает и визуальный стереотип: мафия, дела столетней давности. Всё, надо полагать, невысокое и тайное, городские виды в духе Виктора Гюго и Фр. Вийона. И вот это уже — культурная инерция, которая осложняет вход в контекст. Во время Аль Капоне город уже был таким, какой сейчас, практически в тех же небоскребах. Что в принципе странно: стеной стоят громадные здания, а между ними маленькие мафиози делают свои дела, в том числе перемещая запретный виски.

Вообще же Чикаго длинный и узкий. На карте он примерно как Чили. Сбоку — вода (ну тут озеро, но большое — для города это ничем не отличается от моря и даже океана), вот берег и Чили вдоль берега. Только там океан слева, а у Чикаго озеро справа (то есть с запада и востока соответственно). Причем Чикаго такой узкий, что он себя уменьшает. Смотришь карту и вычисляешь: сколько же примерно ехать на CTA от «О’Хары» до Эванстона (где находится университет, это самый север Чикаго)? Ну, наверное, час… Нет, там около двух, а если ехать от крайней южной точки до крайней северной, так и около трех. Не преувеличение.

Уже внутри

Но меня встретил Илья, и мы ехали на машине, так что деталей поездки от аэропорта на метро-электричке я в этот раз не выясню. По шоссе-то что: сначала пустоты, одноэтажные окрестности, какие-то промзоны, развязки, а потом и небоскребы. Дорога из аэропорта втыкается в город сбоку, он узкий, даунтаун не шире двадцати кварталов. У небоскребов сворачиваем налево, на север. Небоскребы длятся недолго, начинаются четырех-пятиэтажные дома, парки, развязки, затем — двух-трехэтажные районы с домами плотно друг к другу. Снова одноэтажные — это уже начинался Эванстон, северный пригород, который по своим соображениям предпочитал считаться отдельной муниципальной единицей. Райское место — как вскоре выяснится.

Я весьма городозависим, мне нравятся города. Больше, чем кино (которое почти не смотрю), чем театр, разумеется, и, несомненно, чем бóльшая часть литературы. Города лучше, плотнее, в них больше смысла, ну и просто я на них резонирую чувственно. Музыка, визуалка — это другое дело: это арт, другая субстанция. Ну и правильная литература, конечно, — правильность которой еще будет чуть-чуть определена, раз уж она стала причиной приезда, то есть — частью Чикаго.

Так вот, в других городах я бы расстроился, что вот же, новый город, а мы его проехали. В таких случаях непременно нужна какая-то его главная, основная точка, исходя из которой затем выстроится ощущение от места. Не формально главная точка, но какой-то сегмент, зона города, где надо оказаться, чтобы что-то там относительно него ощутить. Даже не «что-то», а именно этот город, и немедленно. А тут проезжаем через центр — дома всё выше, потом очень высокие, потом совсем высокие, после даунтана — в обратном порядке, но — никакого ощущения, что город остался позади. Нет, не остался, продолжается, он тут всюду, хотя и в разном виде. Мы в машине разговаривали, конечно. Но такое чувство возникло бы в любом случае и, скорее всего, — если бы возникло — даже и беседу бы изменило. Я бы расстроился, что город остается позади, сказал бы, возможно, что давай назад и немного там покрутимся. Но тогда мне это и в голову не пришло. Потому что город же всюду. Даже в той его части, которая и называет себя по-другому.

Словом, это уже Эванстон. Там все преимущественно одноэтажное с садами (центр тоже есть, в основном двух-трехэтажный, небольшой), апрель — цветы всех романтических расцветок: и снизу, и сверху, и деревья, и газоны. Озеро рядом, горизонта не видно, то есть — на горизонте ничего не видно, ровно море или океан. Гостиница — шестиэтажный краснокирпичный дом, но вход в него совершенно усадебный. Белый, с деревянными колоннами и верандой на входе, отчего этажи складывались и он будто двухэтажный. Холл тоже был историческим. Видимо, потому, что они называли себя чем-то венским, гарантируя постояльцам типичный старый европейский отель. Уровень подражания был неплох, даже картинки в холле выглядели ровно как картинки, какие бывают в венских пансионах. Графика с птичками: утки всякие, вот они уж точно аутентичны и в аутентичных рамках. Мебель тоже. Гнутые ножки с позолотой, овальные столики. То же и в номере: латунные ручки, деревянные рамы — зачем им это и как они этому научились? Впрочем, этого я так и не узнаю, да и какая разница.

Тут же и возвращение к главному вопросу этой книги, уже в конкретном, а не теоретическом отношении к его предмету: Is Chicago? Это Чикаго? Вроде бы какое же Чикаго, но — конечно, Чикаго. Любопытно: если бы дорога сюда была в обход даунтауна, то возникло бы это ощущение в данной одноэтажной — с вкраплением громадных домов пенсионных фондов для пожилых (потому что райское место) — местности? Ну что тут строить версии, как уж вышло. По факту — Чикаго. Или же я все-таки видел по дороге даунтаун, или как-то иначе, но нечто под названием Чикаго уже вошло в мой ум. Да, еще один плюс местности: тут нет пальм. Почему-то я их не люблю. В Майами однажды был небольшой ураган, сначала его все страшились, но он по дороге ослаб и в итоге всего-то повалил пару пальм. А они оказались неплотными, сырыми на изломе (я ощупал стволы). Неприятные, в общем.

Засыпая (лег рано, чтобы минимизировать джетлэг; все равно не поможет, но будет чуть легче), я думал те же мысли чуть с другого ракурса. Вот, собственно, почему такой точки нет? Если бы она была, то попадание сюда в обход нее не дало бы ощутить местность как Чикаго. Значит, ее, скорее всего, нет — по дороге не было ничего такого. Разве что какая-то реклама над развязкой со словами «Easy come. Easy go». И не Европа это по возрасту, там такие точки сами сложились за тысячу лет. Причем среда тут равномерно заполнена небольшими отдельными пригородами и частями города — общее ощущение города должно быть довольно слабым, не резким, но это не так. Значит, эта неизвестная точка весьма мощно транслирует Chicago во все его углы.

В Европе полно накопившихся за века идентификаций и значимостей, это делает города внятными. Но тут нет даже мифа, как, скажем, в Нью-Йорке или в Калифорнии в лице того и сего. Скажем, Sunny Miamy. Тут-то что на уровне устойчивых клише? Аль Капоне и чикагские банды? Капоне еще, наверное, знают за пределами США, но не банды, причем Капоне — он для всей Америки сразу. Чикагская школа экономики — who cares? Еще тут «Боинги» делают — тоже кому до этого какое дело, тем более что давно уже, наверное, перевели производство в Китай. Впрочем, вот я уже и про «боинги» вспомнил — видимо, местное знание начало проникать в меня. Конечно, оно имелось в латентной форме ранее, но тут активизировалось.

Это, значит, включается роуминг. Так бывает с языком, который по приезде в местность его бытования как-то сам включается в голове, и начинаешь говорить аутентично. С английским, да, это уже тут происходило — для этого и говорить на нем не обязательно, для включения роуминга хватит и вида вывесок. Да, здесь же еще и атомную бомбу делали — Манхэттенский проект, это было тут, в виде первого атомного реактора, в институте… ну, в каком-то институте. Еще мюзикл «Чикаго» — не видел, и вряд ли он как-то соотносится с городом. Но чем может быть та точка, которая задает город и включает этот роуминг? Не в «О’Харе» же она установлена, хотя понимание того, что ты в Чикаго, возникает даже раньше даунтауна и совершенно не слабеет в Эванстоне. В общем, городопроизводящая и идентифицирующая штука здесь есть, но она работает по неизвестным правилам. Разумеется, особняк староевропейского формата был абсолютно чикагским, не имеющим к Европе никакого отношения. Может быть, кроме столиков и уточек в рамках. Что не отменяло его уюта, комфорта, уместности и т. п.

Динозавр

Когда в Чикаго есть друзья, а еще и уикенд, то жизнь становится не вполне управляемой лично тобой. Да, в этот день я добрался до центра Чикаго, но — по их маршруту. Что, конечно, хорошо. Что бы я делал один? Доехал бы до центра, ходил бы туда-сюда. При таком устройстве города (узкий и длинный) даже карта не нужна, достаточно примерно понимать, где у него центр тяжести. Такой вариант правилен, но трудоемок и чересчур эмпиричен: пришлось бы догадываться о том, чтó это такое, на что набрел, бессмысленно пытаясь оценить важность данного объекта для местного социума. Сочинял бы на ходу доклад, записывая тезисы в телефон, впрок опасаясь последствий джетлэга. У меня он почему-то попадает на третий день. День прилета, следующий — все прекрасно. Ложишься вовремя, просыпаешься тоже не среди ночи. А на третий — упс — с утра странное состояние и психики, и всего. Я, собственно, и прилетел раньше, чтобы успеть прийти в себя, а уже потом разговаривать о сложной литературе. Не то что в Нью-Йорке, когда пришлось выступать на конференция именно на третий день и это было плохо. Ладно там хоть надо было не о литературе, а об онлайн-СМИ в России. Но если повторится, да еще со сдвигом в день? Надо бы составить тезисы заранее.

Поехал бы я в даунтаун, выяснил бы, что на метро в центр ехать час, а оно, конечно, тут не как в Европе и даже не в Нью-Йорке, в основном оно не внизу, а над землей. При этом в некоторых местах электричка будет ползти со скоростью пешехода, а в вагоне никто на это не обращает внимания, значит, почему-то так надо — да, это у них официальные медленные участки: путь изношен, а как поменять, когда надо ездить? Ну, меняют; как раз начиналась эпопея с почти полным закрытием южной ветки на полгода, чтобы привести ее в порядок, — ясно, народ волнуется. Они тут свои проблемы исследуют тщательно, все время про них говорят и пишут, так что эта история в книжке еще появится. Раз уж о городе, то и о проблемах, потому что их формат — тоже часть города.

Но когда друзья и уикенд, то индивидуальная туристическая деятельность невозможна. Подъезжают к отелю, сажают в машину, везут в центр — новой дорогой, вдоль озера. Озеро, лужайки, парки, островки небоскребов, но это еще не даунтаун, до него еще далеко. Это и есть та самая LSD, Lake Shore Drive. Затем справа вообще тайна: то ли канал, то ли какой-то водоем — очень ровный, в плотном окружении небоскребов, стена к стене, ящик. Потом вскоре налево, потому что мы едем смотреть настоящего динозавра. То есть он в музее. Скелет, конечно, но — настоящий, так мне его анонсировали.

Музей оказался возле озера, естественнонаучный. Изрядной величины вполне классицистическое строение, примерно как ГМИИ им. Пушкина, только не такое белое и колонны плоские. Широкая лестница ко входу, Музей Филда. Рядом громадный стадион непривычных очертаний: это (мне пояснили, пока курили до того, как войти к динозавру) — Soldier Fields, резиденция Chicago Bears, Национальная футбольная лига, — оттого и очертания стадиона непривычные. То есть не сегмент, как у бейсбольных, он прямоугольный в плане, но пропорции какие-то не европейские, конечно — там внутри американский футбол. Разумеется, это серьезный объект общественно-городской жизни.

Динозавр был типа T-Rex, звать — Sue. Стоит на задних ногах, метров десять, не ниже. Видно, что настоящий. Что-то есть в нем (ней) такое, что это понятно. Музей тоже приятный, и он, что ли, образовательный. Всякая история местности, в том числе доколумбовой. Среди прочего экспозиция Underground Adventure, «Мир подземелья». Там на входе нарисована линейка с предложением представить себе, что ты уменьшился в сто раз. И после этого идти между витринами, в которых — соответствуя твоему новому росту — предъявлено то, что находится в почве. Черви всякие, корни, личинки, клещи какие-то и т. п. Никаких ухищрений и новых технологий музейного дела, в эти залы уже лет сорок школьников водят, и все, наверное, жители Чикаго были тут в детстве — ну, которые в городе так и живут, а не переехали.

Вообще, предложенный сдвиг масштабов был любопытен и с точки зрения перенесения методики на время. Примерно такой же ход был бы интересен в отношениях человеческого и исторического времени. Если человеческое увеличить, то можно было бы разглядывать исторические события как всякую живность, громадные личинки и т. п., живущие в общей временнóй почве. Конечно, по такому принципу устроен любой исторический музей, но я о чем-то другом. Что ли вот именно представлять себе исторические события и периоды некими существами. Идея осталась недодуманной, все же я не вполне еще пришел в себя после перемещений, да и мой локальный чикагский ум еще не сформировался. Мне еще не хватало каких-то общих — интуитивных — представлений о местности. Пока так, воспринимающая физиология, не более того.

Поехали дальше, а для этого сначала надо направиться в сторону озера: там углубляющийся в него язык с дорогой, в торце разворот — перед чем-то с куполом, какие бывают на обсерваториях. Наверное, планетарий. Оттуда уже и открыточный вид на чикагский скайлайн. Развернулись, едем обратно, чтобы свернуть на требуемую дорогу. Там небольшая пробка, притормаживаем возле памятника кому-то на коне и с саблей в вытянутой руке. Оказывается, Костюшко. Он, хм, воевал тут в их местную гражданскую. Удивило это не только меня: некий проезжавший мимо велосипедист был явно ошарашен памятником, поскольку остановился, сел на тротуар и стал перемещаться, подпрыгивая на заднице, выискивая самый выигрышный ракурс. По другую сторону транспортного языка — водоем, куча мостков для плавредств, но там нет ни одного. Что ли не сезон, но куда они девают свои лодки на это время? Или это причалы для каяков индейцев, которые в какие-то дни приплывают с другого берега озера?

Повернули на дорогу вдоль Soldier Fields. За оградой стадиона активность, люди ездят на двухколесных — с подставкой для ног и палкой c рулем — штуках, бегают и т. п. по случаю уикенда. Стадион уже почти нависает. Разумеется, скоро такого разболтанного описания не будет, это лишь чтобы еще раз подчеркнуть общую растерянность после перелета — при виде жизни, отличающейся от привычной. То, что это Чикаго, — было ощущено уже накануне, но чтó именно это значит и что есть его главная точка, то есть главный пойнт, — все еще не совсем. Этак вот когда помрешь, то на том свете тоже какое-то время будешь вот так же озираться, еще не понимая, что и по каким правилам там происходит, вокруг чего строится. Тоже ведь сначала будет кусками, без генеральной идеи, как здесь: вода в коробке небоскребов, динозавр на задних ногах, мир под землей с мышью размером с мотоцикл, Костюшко, стадион — не сложить вместе. А это просто тебя встретили и показывают достопримечательности — при том что динозавра и сами хотели посмотреть, а раньше как-то не получалось выбраться. Никакого постепенного входа в Чикаго в варианте от общего к частному.

Комиксы

Оказалось, что на динозавра мы выбрались так, по дороге. Главная тема была другой. Чуть поодаль (я уже совместил город и карту), вдоль озера к югу (судя по движению машины) происходили комиксы. То есть, «Экспо комиксов и развлечений», которое еще и маркировалось аббревиатурой C2E2. Потом-то (когда уже летел назад) я подумал, что там — если теоретизировать — было предъявлено сознательное, полусознательное, подсознательное, бессознательное, а также и сверхсознательное многообразного американского народа.

Собственно, сначала еще не экспо, а «Маккормик», McCormick Place, громадный. Он действительно на одной линии с музеем, стадион «Chicago Bears» как раз между ними, ближе к музею, чуть сбоку, а почти все прямое пространство от музея до «Маккормика» занимает пустота, открытая парковка — для посетителей того и другого, видимо. Скайлайн города Чикаго над ней возвышается убедительно. «Маккормик» — громадный выставочный зал с несколькими уровнями. До выставки надо идти чуть ли не полкилометра по длинным и пустым коридорам, пересекая безлюдные залы. Причем они просторные, но низкие — не вполне привычная ситуация с пространством, отчего и в самом деле чувствуешь себя уменьшившимся, как в филдовском «Мире подземелья». Все это какое-то примерно из 70-х, а то и 60-х. Полы в ковролине, цвета густые, темно-синий, скажем, и, допустим, бежевый чуть в сторону оранжевого, и все — отчетливо прямоугольное. Окон нет, пятна освещения, более-менее складывающиеся в освещение общее. Идешь, идешь — ну просто Америка as is с ее бескрайними полями и пустошами.

Но это был еще не тот корпус, C2E2 — в другом, новом, в который надо перейти по переходу. Сквозь стекло маячат уже почти канонические виды чикагского даунтауна. А потом как-то — упс — и сразу очень много людей. Нет, в самом деле (учитывая доминирование пустых пространств): что могло бы объединять нацию единым ментальным образом? Да, школьная программа, Американская мечта и идея свободы. Но можно и будничнее: вот эти комиксы и их производные в многолетнем развитии героев и историй. Причем их герои в основном добрые, даже если и выглядят брутально.

Там все серьезно: помещение как ангар, стенды, авторы, герои, художники, семинары. Руководство для посетителя: «Могу ли я пронести на выставку меч?» — с развернутым ответом о том, чтó проносить можно, а чтó нельзя. Например, нельзя файеры и прочую пиротехнику или, допустим, реалистичные копии стрелкового оружия.

В буклете имелось письмо-обращение к мероприятию от губернатора штата. Губернатор тоже серьезен: про роль массовой культуры, то есть — конкретно названной поп-культуры «в самой сердцевине Америки». Без малейшей снисходительности к предмету выставки. Собственно, у меня тоже не возникло никакого высокомерия, поскольку такие вещи равны себе и даже больше — учитывая энтузиазм публики. Энтузиазм был присущ не только самим участникам за стендами или нанятым развлекаторам, но и всем вокруг. Собственно, именно посетители и задавали вопросы «можно ли пронести меч?» и т. п. И они да, принесли что можно, а также по своей инициативе переоделись в героев. Не все, но многие. При этом все они как-то ощущали, что их хотят сфотографировать, — и тут же вставали в бодрую позу и улыбались в камеру. Искренне. В общем, все при драйве. И вот же это не только тинейджеры или фрики, а вполне респектабельные и взрослые граждане. Мало того, их не смущали особенности собственных, вовсе не модельных тел — если они изображали каких-нибудь полуголых персонажей.

Губернатор между тем говорил по-государственному. В обращении он отметил и системный аспект мероприятия, имея в виду, что тут собраны и соединены комиксы, аниме, фильмы, куклы-игрушки, игры, collectibles (это всякие наборы предметов по истории — комиксу). Словом, материальная связь всего придуманного в рамках жанра или жанров, зацепляющихся друг за друга. Причем ясно, как строится линейка — в том порядке, который губернатор и привел: комикс — история, которую можно превратить в аниме или фильм; далее к фильму логично сделать кукол; можно сделать игру по мотивам, а за ней и collectible по теме.

Но, похоже, последовательность может меняться, меняя при этом и, что ли, семантическое наполнение артефакта. Скажем, хороши птицы из Angry birds — удачного размера, их можно тискать в ладонях. На них и стикер «Squeeze me!» — хотя тут уже противоречие с их игровой ролью. В этом варианте они не хотят никуда летать и целиться собой в кого-то. В этом варианте они остаются птичками из игры, но уже приятны в общении — то есть спектр производимых ими чувств расширился.

Можно было предположить, что на выставке есть и нераскрученные проекты, а продюсеры ходят и примеряются к ним. Вряд ли, проще послать заявку в рабочем режиме, но в таком общем хаосе может быть что угодно. Отношение к делу вполне серьезное — собственно, это же индустрия. В павильоне ходят герои, в рядах торгуют всем, что особо не движется, впрочем — и фильмами-сериалами на дисках. Художники сидят и рисуют (они хорошо рисуют), рядом торгуют сувенирами, примеряют одежду, еще и татуироваться можно — делают и это. Да, я же не специалист по комиксам и многие маски опознать не смог. Впрочем, часть героев могла относиться к совсем уж локальным американским историям, и их бы мало кто опознал из неместных. А для них да, общие ценности, их все знают. Бескрайнее американское пространство получило свою разметку, в том числе и лично-идентификационную. И, наверное, даже метафизическую.

Но почему эта штука так и не привилась в России, где героев комиксов должны замещать системные и несистемные политики? Были же или даже опять есть попытки делать комиксы, но безуспешные. Чапаев со Штирлицем не в счет — это было давно, а сейчас комиксы если и рисуют, то они оказываются в разделе «Изысканного креатива», и, разумеется, ни у кого не возникает желания сделать всю линейку продукта. Опять же, даже кукол Штирлица и Мюллера не делали, хотя казалось бы… Красивые collectibles бы получились: телефонный аппарат Мюллера, радиостанция радистки Кэт, макет кабинета Шелленберга. По мультфильмам да, немного было, Чебурашки всякие, но и это не сложилось в систему… Странно, при такой-то пространственной схожести государств. Приятно было бы скакать по бескрайней российской равнине с каким-нибудь милым национальным аналогом энгри бёрда за пазухой. С голубеньким, например, который вопреки своей игровой суровости уже не ледяной, а мягкий и теплый.

С «Маккормиком» была связана и мировая политика. То есть в тот момент они будут связаны через месяц. В нем должен был пройти саммит НАТО: «Встречи руководителей, министров и высокопоставленных должностных лиц пройдут в чикагском конференц-центре McCormick Place. Там же на протяжении всего саммита, 19–21 мая, будет работать международный пресс-центр» — официальная бумага. Вот такой он, Chicago, что в этом же «Маккормике» после людей-пауков, суперменов, Белоснежки с гномами, дракул и Конгресса диабетиков (это по дороге, в старом корпусе) разместят и НАТО со всеми главными президентами мира плюс пресс-центр. Значит, так тут все и устроено. Полное — как бы сказал Джон Сибрук — ноубрау (nobrow), отмена разделения всего на высокое и низкое, глобальное и локальное. Откуда вывод: это оно, ноубрау, и есть, оно тут вот такое, да и существует потому, что тут все устроено так. Разумеется, данный вывод сделан непросветленным, то есть еще не устоявшимся в Чикаго сознанием.

С НАТО у них будут еще истории: протесты антиглобалистов, жалобы горожан на то, что перекроют движение, а поезда под «Маккормиком» запретят, всякое такое. В «Чикаго трибьюн» кто-то из комментаторов даже разозлится и задаст риторический вопрос: так мы считаем себя глобальным городом или нет? Мы хотели им стать, еще когда проводили у себя Всемирную выставку, в XIX веке. Но тогда надо бы уже соответствовать и принимать как должное побочные глобальные тяготы.

Перуанцы

После «Маккормика» было какое-то количество поворотов и отрезков по зеленой местности вокруг «Маккормика», и мы оказались на Мичиган — главной улице этого города: тут не о топографии, а о том, какими участками мне предъявляли Чикаго. Погоды, к слову, не было никакой — ни жарко, ни холодно, солнца нет, но и не пасмурно. Ветра тоже особенного не было, абстрактная погода. Конечно, не южный город. Сначала справа продолжалась приозерная местность с разнообразными зелеными площадками, между которыми выскакивали такие или сякие классические здания вроде Арт-института и уже посещенного Музея Филда, а слева был даунтаун — высокие дома, за которыми еще более высокие. Туда не заезжали, разве что на перекрестках можно было посмотреть туда внутрь — да, он там, ровные улицы, блестят стеклом небоскребов.

Затем зелень закончилась, справа тоже начались небоскребы. По ходу езды Илья сообщал, что типа во-о-он в том доме слева, нет, не в этом, а в том, что чуть дальше — за тем, что с золотой нахлобучкой, когда-то арестовали Аль Капоне. Да, значит, он в самом деле орудовал во вполне цивилизованных окрестностях, а не среди всяких промзон и т. п. Далее появился небоскреб в варианте башни, уже древний, с надписью «Чикаго трибьюн», перед ним была река, неширокая. Далее начиналась часть Мичиган под кличкой Magnificent mile, Волшебно-великолепная миля, с магазинами, а справа, напротив «Чикаго трибьюн» стояла громадная Мэрилин Монро в развевающейся юбке. Ну, которую она как бы прихлопывает. Сюда я, конечно, еще доберусь позже, не из-за Монро, а потому что тут несомненная main point города — если не официальный, то социальный и, возможно, светский. Эта точка определенно была в центре, если и не центром сама по себе. «Чикаго трибьюн», как же не центр.

То есть всего-то второй, даже первый день в городе, и уже понятна его главная точка. Magnificent mile была предсказуемой, на ней торговля, отели, всякое такое. Улицы тут (и тротуары тоже) шире, чем в Нью-Йорке, то есть на Манхэттене. Повсюду цветы, особенно много тюльпанов, они желтые, белые и лиловые. Крепкие, стебли просто как шланги какие-то — судя по их виду. Magnificent mile заканчивалась Water Tower, Водонапорной башней, — это мне пояснили. По виду нечто мавританское, чуть ли не минарет. И это было все, что сохранилось в городе (тоже пояснение) после Великого пожара (о пожаре тоже еще будет). Свернули налево, там обнаружились вполне европейские кварталы. То есть имелось некоторое количество домов, которые почти образовали как бы европейский квартал. Потом началось постепенное уменьшение многоэтажного центра, двух-трех-(пока) — этажные районы, дорога на север.

Это мы возвращались в Эванстон и по дороге обедать в какой-то перуанский ресторанчик. По пути были разные места, трех-четырехэтажные дома, составлявшие «золотой квартал», потом двух-трехэтажные — местное Сохо, кварталы гейско-лесбийские, стадион Wrigley Fields (это уже бейсбол, «Чикаго кабс»). Разумеется, внутри кварталов и между магистралями было еще полно всего, так что комплекс ощущений от города вполне формировался и без даунтуна. Он, конечно, все время маячил сбоку, но прямого контакта с ним не было, и неважно. Да, еще где-то по дороге был Университет Лойолы, иезуитский — почему бы в Чикаго не быть Лойоле? Начинались уже одноэтажные разноцветные дома, а все вывески на них — разношрифтные, всё вместе — нормально. Да, еще заяц. Не здесь, в Эванстоне накануне был заяц — вероятно, они тут на правах кошек. Перебегал улицу возле отеля.

Перуанцы не были экзотикой, какие они экзотика в Чикаго. Там ее вообще нет, что угодно — это просто составная часть, по факту. С едой тоже не особо-то заморачиваются — разве что ищут, где она вкуснее и дешевле. По радио выясняют, где предпочитают есть копы или где лучшая в городе чикагская пицца (о чикагской пицце будет отдельно, она в самом деле другая). Не соотносят еду со своим статусом, словом. Могут и вообще взять картонную коробку с чем-то и поедать на улице, сидя на чем-нибудь, — вполне офисные люди. Наконец, перуанцы — ресторанчик в ряду одноэтажных домов.

Выпивку у них не подают, но ее можно приносить с собой. В некоторых плохих пафосных местах факт приноса требуют оплатить, аж $10 за бутылку (было потом и такое), а перуанцы — нет. Только в витрине плакат с перечеркнутой бутылкой, но ниже — уточнение: Chilean Pisco. Это они боролись с чилийским специалитетом, имея на уме патриотизм в целом. Региональные чувства и понты.

Ресторанчик как ресторанчик, все стены в фотографиях родины, телевизор транслирует перуанскую программу, в меню — среди прочего — история экономической эмиграции хозяина и его успеха в Чикаго с декларируемой ностальгией. («In 1974, Cesar Izquierdo left Peru to come to the United States to make a better life for his family and himself. While Cesar may have left Peru, Peru never left him, to everyone he would meet he would describe the beauty, sites, smells and foods of Peru…» — это я потом взял на его сайте.) Кувшин воды со льдом, как повсюду. Но вот маис, да — у них он, кукуруза, другой: отдельные зерна вовсе не зубчики, а как толстые листья клевера — топорщатся в стороны. Морские гады, впрочем, как морские гады, тут новостей нет. Зато произошла моя первая встреча с араком — raki. Никогда его не пил. Турецкая анисовая водка, если в нее кинуть лед — мутнеет в белое, можно составить себе нужные градусы. Для этого надо было попасть в Чикаго, разумеется.

Поскольку наутро был третий день джетлэга и, согласно прежнему опыту, ум у меня будет совсем не хорош, то в отеле я попытался привести в последовательность мысли, с которыми я сюда — то есть на workshop — ехал. В этом была объективная необходимость, и раз уж она сейчас возникла, то снова оказывается частью содержания. Не упомянуть об этом нельзя, иначе начнет провисать все остальное — логические, эстетические и даже фактические основания излагаемого.

Не так что тут будут вставляться отвлеченные рассуждения о литературе. В данном случае она являлась элементом моей действительности и, следовательно, составляющей моего личного Чикаго. Города всегда складываются в рамках личных обстоятельств, этакая навязываемая кастомизация реальности, вынужденно зауженное присвоение мира. Вот пусть оно и будет осознанным и отчетливым. С кастомом всегда приходится быть начеку: вот неизвестное место предъявляет свои признаки, и по этим признакам надо его понять в целом, а ты ему навязываешь какую-то свою рамку. Просто в привычных местах это не так заметно. Поэтому лучше объявить эту рамку.

Любая болтовня понятнее, когда ясны обстоятельства говорящего. Но любопытно, что эти, уже в какой-то степени рациональные, пояснения можно было сделать только в несколько фейковом, но все же почти европейском интерьере отеля с деревянными рамами окон и латунными шпингалетами. Примерно венский столик в номере тоже был, его пришлось сдвинуть в сторону: невзирая на то что номер для некурящих, я курил, высунувшись в окно, из которого видна типичная, под готику, бежево-серая церковь.

Вот что сегодня было главным — не «Маккормик», не комиксы, не Мэрилин Монро. Узкая щель в домах по дороге в центр, справа. В щели вода, а по ее краям двумя стенами друг напротив друга небоскребы. Чикаго-ривер, что ли? Это не эстетическое и даже не визуальное впечатление, а чистая физиология. Едешь: домики, дома, парки, кладбища, лужайки, деревья, дома и — быстрая, мгновенно промелькнувшая щель, едва внутрь не всосало. Нет, пожалуй, рамку я сегодня не нарисую.

Millennium Park

Третий день совпал с предчувствиями на его счет: джетлэг, все во мне опухло, произведя вялость и нежелание даже спать дальше. Установка на то, что он будет именно на третий день, сработать не могла: эта физиология слишком конкретна, чтобы ее помнить, она всякий раз неожиданная. И вообще, по утрам в отелях в Европе лучше, чем в Америке. Потому что бейглы против круассанов — тяжелая история, которой не помогает даже сыр «Филадельфия». Я был мрачен так, что владение собой покосилось, и на ритуальный вопрос «как дела» со стороны человека, подсевшего завтракать за мой столик, я искренне ответил, что джетлэг, прошу прощения. Впрочем, я знал, что такой ответ в данном случае допустим: они и сами в Европе на это жалуются, так что этикет соблюден. Да и надо же было объяснить мой депрессивный вид.

То ли Кутик тоже имел в виду данную физиологию (вообще-то, мог), то ли просто сложилось, но они с Надей сочинили психотерапевтическое мероприятие — повезли меня в Миллениум-парк. Сознание мое, однако, принялось восстанавливать себя уже по дороге. Все эти подробности необходимы: так все время что-то скачет в авторе описания. Это долгие, планируемые книги надо писать только на максимуме своего сознания, а иначе — следует указывать, в каком оно сейчас состоянии. Заодно оно сделается частью изложения. Потому-то я такую литературу и не люблю: она выходит длиннее, болтливее, но один-то раз в жизни можно модифицировать себя во что-нибудь задушевное, ненадолго. Нет, все же не в том дело, максимум или нет. Когда надо добраться до чего-то, что должно получиться, — как решая задачу или строя что-то, интуитивно ощутимое, — тогда да, надо быть в максимуме ума. А когда все уже само существует, как есть на свете Чикаго, — то задача другая, сознание может и так, и этак.

Так вот, Millennium Park. К моменту моего появления там я уже был почти в нормальном уме, и уточнения моего состояния прекращаются. Далее — строгая фактография. Millennium находится в той же парковой зоне между Мичиган-авеню и озером, где и «Маккормик», и Музей Филда, и Арт-институт. Но он ближе к Чикаго-ривер, и, собственно, именно от него — при движении на юг — эта парковая часть начинается. Из названия парка прямо следует, что его сделали к смене века и тысячелетия. Раньше там была практически промзона, точнее — железнодорожные дела.

На московские деньги это было бы примерно так, как если бы справа от Тверской (в данном случае Мичиган-авеню) в промежутке между Триумфальной и Белорусской располагался Казанский вокзал и заодно товарная «Москва-Рязанская». А сразу за ними начиналось бы большое озеро. Раньше там и в самом деле был вокзал Illinois Central, со всем подъездным околожелезнодорожным хозяйством.

В конце 90-х жизнь там была угрюмо-транспортной и все время ходили поезда, как и следовало из назначения местности. Угрюмая потому, что транспорт там вообще не для красоты, а чтобы ездить, совершенно не предмет роскоши. Я сделал вывод по цене: проездной на сутки (на что угодно и на сколько угодно поездок с пересадками) стоит $5 с копейками, смотрел на сайте.

Все эти бывшие рельсы и т. п. были на территории Millennium. Собственно, теперь они там же, включая Illinois Central, только под землей. Большое зеленое пространство, еще и расположенное на разных уровнях. Дорожки, ступеньки, закутки для частной жизни, пригорки, лощины и даже темные аллеи, где группы людей что-то цивилизованно пьют, скорее всего — кока-колу. Нет ощущения вымученного оазиса в центре города — как, скажем, в случае Центрального парка в NY (я не то что не люблю Нью-Йорк, но уже предпочитаю ему Чикаго; трех дней хватило, с чего бы?). Словом, в Millennium все как-то в симбиозе. И культура, и культурное пространство, и городское публичное пространство, и места для тусовок.

Чуть поодаль, на краю зелени, возле небоскребов по Мичиган была слегка блестящая и перекрученная штука — этакий уменьшенный ремейк Гуггенхайма в Бильбао. Да, в понятие парка здесь входило и то, что его окружает: небоскребы с этого края были построены системно, для производства хорошей общей конфигурации в рамках того же миллениумного проекта.

Штука типа Бильбао оказалась сценой концертной площадки. В том числе ночных концертов, там так: крупная лужайка, ее накрывает художественная металлическая сетка, крупная, что ли, даже арматура, которая содержит в себе и освещение. Место несколько в стороне от домов, причем в самом центре — не спальные кварталы. А в остальном да: трава, темные аллеи, над которыми стоят небоскребы Мичиган-авеню, цветы — опять полно тюльпанов. Белых, желтых, лиловых, фиолетовых. Особенно мощно выглядели белые, и да, в самом деле — нигде ни одной пальмы.

Еще чуть сбоку то, что официально называется Cloud Gate, а неофициально — The Bean, фасолина, потому что на нее и похожа, автор — Anish Kapoor. Фасоль метров десять в высоту, прочее — пропорционально. Сделана из чрезвычайно отполированной нержавейки, стыков не увидеть, одна-единственная непрерывная гладкая поверхность. Соответственно, отражает все, что вокруг, а поскольку она выгнутая, как и положено фасоли, то собирает на себе все окрестности. Кроме того, под нее можно зайти, там поверхности изогнуты сильнее, и визуально творится уже вообще невесть что.

The Art Institute of Chicago

Если пойти вдоль Мичиган в другой конец парка, то все оборвется трассой, через которую перекинут мост, он приведет к дверям Арт-института, к новому корпусу. Там, понятно, современное искусство. Это уже другая история, но пусть будет и она. Экспозиция там такая и сякая, частично — не постоянная, а, что ли, пакетами работ от коллекционеров, меняющимися. В основном все немного вразброд, есть Рихтер (его несколько), Уорхол и чрезвычайно приятный Ротко. Помещение само по себе удачное, и все в нем как-то складно в сравнении со старым зданием — оно там по переходу. Там примерно как в Третьяковке, разве что потолки намного ниже. Не то чтобы тяжело, хотя и тяжело, но чересчур музейно и даже тягостно, невзирая на кучу висящих там шедевров. Много чрезвычайно хороших импрессионистов и постимпрессионистов, Ван Гога больше дюжины, несколько неожиданных работ. Но почему-то давит. Это ж суметь надо: в залах импрессионисты, а в сумме — музейное такое все, музеефицированное, почти даже мумифицированное.

Или это потому, что рядом с новым корпусом. Там вечные ценности не сложены, они мелькают как-то сами по себе: easy come, easy go, но производя легкие мурашки, какие всегда бывают, когда видишь что-нибудь правильное. Да, там возникает такое романтическое ощущение. Причем даже если в старом здании прорубить окна, выкрасить стены в белый цвет и заменить рамы, то ничего не изменится. Хотя можно было бы и попробовать. Но это не так, что я классическое искусство не люблю, отчего обращаю больше внимание на помещение.

Но Cy Twombly я люблю больше. Он был в новом корпусе с несколькими удачными холстами, главное — там была небольшая (работ шесть) выставка его скульптур. Собственно, это более объекты, нежели скульптуры. Небольшие. Каждый из них — ну, если убрать отдельные торчащие штыри с какими-то еще штуками на них, — можно было бы уместить в коробку из-под ноутбука. Сделаны из кусков дерева, покрашены белой краской. Не стерильно и не ровно, с наплывами. Такую фактуру можно найти, скажем, на старых дачах в Латвии, приморских. Оконные рамы или какой-нибудь шкаф, полка. Впрочем, у него примерно то же по исходным материалам — явно брал куски дерева и железяки, которые нашлись неподалеку. Работы делались с 1948-го по 1995-й, так что потрескались уже и естественным образом.

Описать их, понятно, никак. Ну вот как? На плоском куске деревянной доски, поставленной боком на длинную сторону, поставлен другой плоский кусок, чуть короче, но сильно меньший по высоте. К этому второму прибита торчащая палка, от которой — от верха которой — ко второму куску (отрезку доски) сходит, достигая его, некая гибкая полоса. Все это белого цвета с несколькими размытыми каракулями на верхней доске.

Или так: труба, в которую вставлена труба меньшего диаметра, все покрашено белой — но неровными слоями и разной плотности — краской.

Еще: на плоском куске дерева, поставленном на бок длинной стороны, поставлен — тоже боком — другой плоский кусок ровно той же длины, но — настолько меньший по высоте, что его поперечное сечение является почти правильным квадратом. На верхнем куске еще один кусок, еще меньше по длине, ширине и толщине. На нем — еще один — уже только чуть меньший, чем предыдущий. Из него торчит не слишком толстая деревянная палка, от верхнего конца которой идут частично перепутанные веревки примерно к такой же палке, лежащей на верхнем плоском куске, вдоль него. Все покрашено белыми, разной насыщенности красками.

Или: достаточно толстый параллелепипед, на котором лежит кусок дерева, скорее эллиптический в плане; на нем стоит связка палок, сверху и снизу закрепленных между собой в пучок обмотками из ткани. Стоят примерно как пучок спаржи. Разумеется, все это покрашено белой краской, ставшей отчасти разноцветной с ходом времени, которое тут действовало по-разному в отношении разных поверхностей объекта.

Там не все обязательно прямоугольно, но как описать объекты, в которых присутствуют колеса, объемы не кодифицированной в словах формы, тем более формы случайной, а также плоские раковины, круглые бляшки и т. п.? Не все там и белое, бывают вкрапления других цветов, но тоже неярких: бордовый — тусклый, почти обесцвеченный, да еще и полустершийся, например. Бывает и что-то желтоватое, часто — в силу тех же временных причин: пожелтело или когда-то промокло, а потом высохло, слегка заржавев пятном. Словом, очень хорошо.

Джордано-пицца

Затем поехали обедать в сторону дома. Вот тут меня уже конкретно знакомили с местным специалитетом под названием «чикагская пицца», она же «Deep Dish Pizza» или «Giordano’s pizza» («Chicago Tribune writes „Giordano’s pizza is a must when in Chicago“» и т. п.) — по названию сети, которая ее делает. Не только они стряпают, но в Эванстоне была именно она. Собственно, почти за углом гостинцы, а Илья и Надя там тоже неподалеку.

Идея простая: стандартная по диаметру пицца, но — с загнутыми краями. В эту лоханку укладывается все подряд, в разных вариантах. Съедобно и питательно, края высотой сантиметров три-пять, туда много чего войдет. Готовят каждую отдельно, созревают они минут за двадцать.

Она там культовая и градообразующая. Вот же, ровно в тот момент, когда я стал расписывать этот эпизод (уже не в Чикаго, а в Москве, 19 октября 2012-го в 17.32 мск), на WGN у Brandmeier проводили опрос: о чем именно можно сказать, что это smells like Chicago, пахнет как Чикаго? Или хотя бы just like. В прямом эфире, по телефонным звонкам. Ответы были: «Skunk» (скунс, откуда в городе?), «Красная линия», «Sweet wind of Chicago» («Сладкий ветер Чикаго») — не понять, что имел в виду звонивший. Брэндмайер попросил его стать конкретнее, тот пробормотал, что sweet, да, неконкретно, но не может подобрать слово. То ли это была чувственная метафора, то ли он возле конфетной фабрики живет. Должна же там быть конфетная фабрика?

Еще были названы «river’s water» — запах воды Чикаго-ривер, понятно. «Beef and сorruption» («Just open the window!») — сложнее по привлекаемым чувствам, зато рельефно, а также запах Deep Dish Pizza, так что она в самом деле важный элемент города. В итоге студия тогда решила, что лучше всего «красная линия». Это одна из линий чикагской надземки, CTA. Про нее-то как раз сейчас и будет.

CTA

Наутро, собираясь ехать в центр, я просмотрел почту и обнаружил письмо от Кутика с инструкциями от Нади. Как ехать. Инструкции надо привести, потому что они демонстрируют положение, когда одна сторона все знает о ситуации, в которую попадет вторая, считает все проблемы, которые могут возникнуть, и делает все, чтобы их не было. Да, ниже упомянут отель Дрейка — накануне шла речь о том, что я мог бы туда заехать посмотреть: он старый, художественный и исторический. Стоит практически на границе даунтауна с северной стороны. Итак.

From Evanston to Drake Hotel:

1. Take the hotel to your left and walk towards Davis street.

2. When you see Davis Street, turn right.

3. Walk until Benson Street. When you see Benson, turn right.

4. Take the train towards Howard (not Linden) — Purple Line.

5. Get off at Howard and take the train towards 95th — Red Line.

6. Get off at Chicago and State Station.

7. When on Chicago Avenue, take McDonalds on your left and walk towards the lake until North Michigan Avenue.

8. When you arrive North Michigan Avenue, turn left and walk until you reach East Walton Avenue.

9. Turn right on East Walton Avenue: Drake Hotel will be on your left in 70 meters.

From Drake Hotel to Art Institute of Chicago:

1. Take the hotel to your right and walk back to North Michigan Avenue.

2. Cross the street and take the road (traffic) to your left.

3. Walk until you reach Delaware Avenue.

4. From the bus stop at the Michigan-Delaware intersection, take the bus 151 towards Union Station.

5. Get off at Michigan and Washington (it will take around 10 minutes or 9 stops).

6. Continue walking on South Michigan Avenue. The address is 111 South Michigan Avenue. (It should take you around 6 minutes to walk from the bus station to the Art Institute.)

From the Art Institute to Evanston, to your hotel:

1. Get out of Art Institute. When you are standing on South Michigan Avenue, take Art Institute on your right side.

2. Walk towards East Monroe Street. (This will be the next big street you will see after the Art Institute.)

3. Turn left on Monroe Street.

4. Walk until you reach State Street. The train station is Monroe and it will be right before the State Street.

5. Take the Red Line train towards «Howard».

6. When you reach Howard, get off the train and transfer to a Purple Line train towards «Linden».

7. Get of at Davis Station.

8. Get out of the station from the doors on the left. When you are out of the train station, you should see a bus stop. If you are not seeing the bus stop, get back in the station and get out of the doors across from you.

9. Once you are at the bus station, take the station on your left and walk until you reach «Davis Street».

10. Turn left on Davis street and walk until you reach «Hinman Avenue».

11. On Hinman Avenue turn left.

12. You’ll see your hotel on your right in 3 minutes.

После такого можно обойтись без карты, но интересна и разница подходов: чтó считается неизвестным, на чтó надо указать. Например, если поезд едет по прямой, то он не обязан ехать по всей этой прямой. Чикаго — длинный, линии насквозь не ходят. Линия заканчивается, и надо пересаживаться на следующий поезд, уже другой линии, хотя он пойдет по той же прямой. Мне сначала по фиолетовой, а потом пересесть на красную (та самая, которая пахнет почти как Чикаго) — и дальше. А вот то, чтó объясняющая сторона не может и предположить в качестве неизвестного. Билет-то где купить? Вопрос возник на станции: ни окошка, ни автомата. Местный работник отнесся внимательно, жестикулируя, стал показывать куда-то по диагонали и несколько раз — для внятности — повторил последовательность turn left — turn right — one block, и слева будет что-то, прозвучавшее как сивиэс-store. Итак, эту вывеску можно увидеть сразу после налево — направо — до конца квартала.

Я примерно воспроизвел указания, но ее не было. То есть такой, какую я себе представил: что ли типа пражской «Трафики». Но, указывая направления путем жестикуляции, человек может потерять точную ориентацию относительно сторон света. Или, конечно, я напутал в последовательности лефт-райт, поскольку она была повторена несколько раз. Я вернулся к станции и пошел в симметричную сторону.

Там и в самом деле оказалось транспортное агентство, но — по перевозкам серьезнее, чем на электричке. Зато они меня снабдили указанием пройти еще вперед и налево. Это уже по другую сторону ж/д линии, надо было пройти под ней, а там начинался несколько иной Эванстон, не совсем уж райский, а лаконичный малобюджетный. Причем был и второй нюанс: мне нужна линия СТА, а я уже вышел за вторую насыпь, метрах в двадцати от первой. Это тоже надземка, но не СТА, а METRA, там поезда быстрее, у них меньше остановок, но ходят они реже и чуть дороже. Раз в полчаса примерно, а не раз в десять минут, как у СТА.

Точка, где продавали билеты на CTA, была, одновременно являясь букмекерской конторой. Небольшое помещение, зарешеченное окно, сбоку два крупных черных человека заполняют свои карточки. Билеты на CTA продавались, но почему-то именно тот, который был нужен мне — на один день, — из списка оказался вычеркнут. В окошке меня опять направили к неведомому сивиэсу, обратно.

Теперь дело было не мимолетным, пришлось стать внимательнее, и все получилось. Да, именно в полутора кварталах от исходной точки. Просто меня неверно сориентировали визуальные ожидания. Я-то думал, да и по названию звучало как-то так, что сивиэс — это специализированная лавочка. Вот думал, выйду на Чёрч-стрит, а там и вывеска. Нет, имелся в виду магазин CVS Pharmacy, в котором продают и билеты на СТА. В общем, как Narvesen какой-нибудь. Билет мне потом довольно долго откуда-то несли. Похоже, они там все по проездным ездят. Вот так не самое сложное может оказаться тайной для того, кто не в теме, и даже не придет в голову тому, кто знает. Видимо, потому, что эта реальность уже так зашита в мозг, что о ней думать не надо вовсе.

Езда

В остальном там все как обычно. Возможно, чуть короче перроны, а так — надземка и надземка. Что-то среднее между электричкой, трамваем и метро в подземном варианте. Лавочки в вагонах не вдоль, как в Москве или Нью-Йорке, и не поперек, как в Вене: так и сяк — у дверей вдоль, в середине — поперек. Видимо, удобно в час пик, но теперь вагон был полупустым.

Сначала обычные пригороды. Поля, лужайки, частные дома, промзоны, парковки, вагонное депо, заправки. Доехал до Howard, все пересаживаются на Red Line, ни на что другое там не пересесть вроде. Пересадка просто на другом краю перрона, он неширокий. Вскоре подошел поезд красной линии.

Город постепенно приближался, появились уже распространенные там четырехэтажные дома из темно-коричневого кирпича, магазины, улицы с двухэтажными лавками и магазинами, поперечные улицы были в свежей листве. Loyola — да, у Университета Лойолы была и своя станция: вокруг — те же промзоны, складские территории, рекламные плакаты, прицепленные куда угодно. Вот: «Свежеперестроенная студия, доступно, отопление включено», то есть heat included, — и телефон, по которому звонить, чтобы арендовать. Крупные складские помещения, причем не так, что это отдельные глухие промзоны, нет: в окно тут же тычутся очередные плакаты жилья for rent — в основном предлагают студии с одной спальней. Все они, разумеется, newly renovated, как же еще.

Еще — глухие брандмауэры, причем с двух сторон здания сразу, вывеска сверху — «The Apostolic church». Постоянно предостерегающие таблички: «Danger — Keep Off Track — High Voltage». Таблички с названием станций выглядят нетипично, например: «Loyola 6550N 1200W» — что это означает? Под ней, разумеется, снова «Danger — Keep Off Track — High Voltage». Реклама «BED QUEEN SET SALE» за $349, китайский квартал внизу, всё на китайском, среди которого одинокая латиница «CHIU QUON BAKERY», автостоянки, почти первый высокий дом, белый с наружной черной пожарной лестницей этажей на десять, как у них обычно. Еще предложение: «DEBT?BANKRUPTCY / CHARTER» — и телефон.

Недостроенная, оборванная на половине эстакада, как если бы там планировалось ответвление железной дороги. Кладбище, обширное: зеленые лужайки с редкими почти бетонными с виду, но, видимо, все же каменными памятниками. Опять дома с квартирами внаем, с окнами конкретно в сторону линии, причем метрах в десяти от поезда.

У них тут сложная архитектура этих четырехэтажных домов, никак не получается описать. Все просто, но запутанно. Лестницы там снаружи, деревянные. Они идут с двух сторон на очередной этаж, точнее — на балкон-площадку, те — на каждом этаже. На следующий балкон-этаж идет одна лестница, по центру площадки, на следующем уровне опять расходится на две и так далее. Бывает и проще: просто сбоку, с площадки на площадку. При этом и вдоль этажей идут деревянные балконы-галереи, будто иногда это все-таки южный город, раз уж они так строят. Хотя вот уже конец апреля, и никакого желания пить кофе на улице не возникает. Но, говорят, летом у них и до ста доходит, по Фаренгейту.

Затем уже почти выехали из этой застройки, стадион Chicago Cubs, называется Wrigley Fields, это уже фактически центр. Стадион бейсбольный и странный даже как бейсбольный: его на две части перерезает улица. То есть за улицей торчит еще одна трибуна, они оттуда на поле смотрят.

Потом так: пару раз поезд оказывался на перроне синхронно с поездом, идущим по соседней колее (в том же направлении). Это был поезд коричневой линии, и они явно поджидали друг друга для синхронизации пассажиров. Понятно, что параллельно они едут не вечно и вот-вот разойдутся. На следующей остановке я воспользовался этой, еще действовавшей, опцией и пересел. Потому что за остановку уже посмотрел по схеме и решил, что раз уж я пока не поеду к «Дрейк-отелю», а сразу — в самый центр, то логичнее ехать по коричневой. Она как-то сразу выходила на Петлю, Loop, это меня и интересовало, я хотел попасть к небоскребу Sears Tower, теперь — Willice Tower.

Это оказался медленный поезд, очень медленный. В некоторых местах он шел со скоростью пешехода, но никто в вагоне не выражал даже минимального удивления, куда уж там неудовольствия. В окне виднелись все те же, не самые очаровательные окрестности любой железнодорожной линии. Поезд ехал примерно на уровне третьих этажей зданий.

Дома с теми же внешними лестницами и балконами на каждом уровне. Станция Fuellerton разрешила загадку цифр типа «2400N 1000W» на табличках с названием станции — цифры уменьшались, и это явно было удаление от какой-то нулевой отметки в центре. Вероятно, в футах — на запад и на север. Там еще был флажок коричневого, лилового и красного цветов: получалось, что эти линии еще совпадали. Начинался уже самый центр, и дома становились все громаднее.

Да, на станции Chicago было уже 800N 3000W, а красной полоски на табличке с названием не стало. Дальше поезд ехал фактически внутри зданий. Наконец поезд переехал мост через Чикаго-ривер и окончательно внедрился в небоскребы. Я вышел на «Вашингтон», и это была уже Loop.

Если представить ее в Москве, то это как если бы от «Библиотеки Ленина» над Новым Арбатом, прямо над улицей, была железная эстакада, по которой ездят поезда. От «Библиотеки» эстакада доходила бы до Садового кольца, сворачивала на него, шла над ним, поворачивала на Арбат и замыкала петлю у «Библиотеки». Разве что тут овал несколько шире и немного короче. Как это представить? А тут наоборот: петля есть, а представить, что ее бы не было, — невозможно. Так что и описывать вроде незачем. Вообще, Лупом называют и часть города, которая окружает петлю, но тут имеется в виду только она сама. Механическая, что ли, часть.

В общем, петля, эстакада в форме овала на уровне третьих этажей, ровно над улицами. Почти даже не овал: вытянутый по оси север — юг прямоугольник с немного закругленными для поворотов углами. По две станции на узких сторонах, две и три вдоль длинных. Они не слишком далеко друг от друга, метрах в трехстах одна от другой — как выяснится позже. Конструкция стальная, с заклепками, как и положено конструкциям позапрошлого века. Ровно над улицами, поэтому высота такая, чтобы под эстакадой могли проезжать и грузовики. (Но если кто-нибудь не соотнесется — зацепится за что-нибудь, бывает.) Даунтаун, а еще и эта штука сверху, и получается, что сама улица (проезжая часть, не тротуары) упакована в коробку. Или скрыта под крышей. С боков — небоскребы, по центру улицы — коробка, а ездят и сверху. В сумме все производит сложный звук.

По петле поезда ездят в обоих направлениях, с полдюжины разноцветных линий: они крутятся по лупу и уходят по своим, не так чтобы радиальным, но расходящимся маршрутам. Там нет одной центральной коммуникационно-пересадочной точки, пересадки рассредоточены по периметру.

Я вышел на «Вашингтон», спустился по лестнице вниз, взглянул вверх на эстакаду и все понял: да, у этого города есть точный центр, и это Loop. Где эта штука — там и центр, даже если бы эта штука была и не в центре даунтауна. Конечно, это не типичное городское устройство, но вот так тут устроено, а по-другому и быть не могло. Можно, конечно, допустить, что эта шутка и транслирует — почему бы и нет, с такой суммарной механикой — ощущение Чикаго. Великая штука.

И она вполне могла производить то самое шшщикаго, наличие которого я ощутил в первый день, когда Лупа еще не видел и даже не вполне догадывался о его существовании. Но какая разница: когда какой-то код или звук откуда-то приходит, то совершенно не обязательно видеть точку, откуда он идет. Собственно, в самой петле нет ничего этакого, в Майами такая же надземка над центром, да еще и автоматическая, без водителя. Впрочем, там всего-то один небольшой вагон, и построено не так давно, не в девятнадцатом, да и вообще, какой у Майами уж такой свой смысл.

Итак, теперь гипотеза состояла в том, что именно эстакада продуцирует городской сигнал, излучая его во все стороны, добивая даже до Эванстона. Почти из Жюль Верна: громадный металлический инструмент, который при следовании по нему поезда (а то и сам собой) создает Чикаго as is.

Чикаго же не тысячелетие существует, возраст эстакады соотносим с возрастом города, так что эта штука полтора века вполне могла производить город в нематериальной сфере. Тем более, кроме нее, ничто Чикаго так внятно не задает: какие-нибудь особенные улицы, отдельные здания-символы. Как Эмпайр-стейт или, например, статуя Свободы.

Небоскребы здесь хороши, но не являются знаковыми. Знаковой может быть разве что панорама города, skyline в целом, но откуда ее увидеть? Только с озера или если отойти в него по суше как можно дальше — скажем, к планетарию Адлера. Не является skyline обиходным объектом. Но Чикаго вроде и не метафизический: нет специальной метафизики Чикаго, даже в бытовом или туристическом варианте («Париж, бульвары» и т. п.). Возможно, она и была, внутренняя американская, но мне неизвестна. Зато я ощутил Чикаго как таковой (ну, шшщикаго). Какой-то тут был средний между конкретикой и метафизикой вариант, который добавлял смысл местности способом, неизвестным в Европе. Конечно, это романтическое предположение, но ведь оно возникло после отсечения прочих вариантов объяснения наличного факта: Чикаго точно существует, но нет видимых штук, которые бы производили именно его. Кроме Лупа, только он.

Это определенно был новый икспириенс. Что в такие моменты делает интеллектуал? Он идет пить кофе, чтобы перевести возникший умственный сдвиг в рассуждения по его поводу. В Чикаго — в отличие от Нью-Йорка — это можно делать в «Старбаксе», у них там действительно кофе, а не нью-йоркское нечто. Есть и интернет, так что я выяснил, что нахожусь тут: 200 West Madison Chicago, IL 60606, United States, (312) 7266620. Потому что это и есть адрес данного Starbucks.

Собственно, только там я и произвел вышеприведенное умозаключение относительно промежуточного — между материей и метафизикой — продуцирования Чикаго и, по непрерывности, перешел к литературе, поскольку workshop был уже завтра. Пора было входить в контекст, чтобы добавить в него свой. На это оставалось только сегодня.

The loop и литература

На workshop я собирался говорить о том, что в русской литературе чрезвычайно распространен условный реализм — имея в виду наррации, в которых выдуманные герои отражают действительность, а также замыслы и идеологию автора. Да, story-telling, рассказывание сочиненных историй. Конечно, такое положение дел сохраняется и сейчас, не только в рыночной литературе, но и в некотором эстетическом мейнстриме. Да, в начале ХХ века были попытки вести себя иначе. Скажем, абсурдисты-обэриуты. Но в принципе и это было сдвигом реальности в рамках story-telling.

При этом существует другой тип письма, основанный не на narratives, а на descriptions, описаниях. Да, я все это придумывал на английском и, признаться, не вполне понимаю теперь, как это точнее по-русски. Не «описательная» же литература, а именно что некая дескриптивная. Примерами были Шкловский — когда писал не критику и не о Льве Толстом, а «ZOO», и Лидия Гинзбург, которая в определенных случаях писала именно такую прозу, а не критику, эссе и исследования. Ее тексты лишь выглядели похоже. Например, «Записки блокадного человека». До определенной степени и, пожалуй, в единственной книге такую прозу сделал Леон Богданов. При том что это письмо, в общем, известно, очень давно известно: хоть Стерн, хоть Дефо — в «Дневнике чумного города», конечно, не в «Робинзоне». Причем Стерна-то Шкловский вспоминал ровно в этой связи. Хотя вроде бы как рядом могут быть Стерн и XX век? А это просто другая, дескриптивная проза, время тут не главное.

Захотелось курить. Я допил кофе, вышел из «Старбакса». Закурил и стоял, глядя, как по лупу движется поезд. Проехал; я стал смотреть просто на улицу: ездили машины, и ходили люди. Потом докурил и пошел направо, предполагая его, луп, обойти — по крайней мере с одной стороны, — и думал дальше. Да, если литература в целом воспринимается как story-telling, то тексты descriptive prose будут восприниматься как эссе, nonfiction и т. п. Но это — проза с ее отдельными законами. Другими, чем у story-telling. Конечно, это не мейнстрим, постоянный читательский запрос на такую прозу не сформировался — то ли привычки нет, то ли там требуется немного другое сознание. Находясь там, внутри, не очень-то понятно, как она представляется со стороны — да никак, наверное. Как что-то недоделанное, возможно. Тем не менее такая проза возникает, пропадает, снова появляется — даже вне строгой исторической преемственности. Некоторые литераторы как-то сами попадают в такое письмо, а потом уже узнают тех, кто работал так же. А если человек со стороны, без личного опыта, то он и не поймет, о чем все это.

Поэтому следовало развести descriptions и story-telling как принципиально разные варианты письма. Собственно, это разные литературы, только слово одно и то же. Разные дисциплины. При этом всем понятно, где находятся сочиненные истории: и автору, и читателям. Правила в этом пространстве тоже известны, они фактически нормативны. Всем ясно, чтó именно в таких текстах может происходить и как на это реагировать. Можно сообщить, что там и с кем как происходит — все ощутят детали уже по упоминанию факта («стукнули по башке» — как же не понять?) Descriptions пишутся не о том, чтó случилось, но: где мы находимся и что это за место? Вот как тут: Чикаго — это Чикаго и есть? А что такое это Чикаго и откуда взялась уверенность, что это и есть оно?

Понятно, что descriptions, дескриптивное письмо — метод, а не результат. Само по себе производство дескрипции результатом не является — в силу тривиальности такого действия. Но оно является средством уловить, что ли, to trap the sense of the unknown, un-spelled entity, which author wants to make public. Автор хочет предъявить некую часть реальности, точнее — ее неизвестную, не названную ранее часть или же сущность. Да, это не самый рациональный вариант письма. Тут полагается работать интуитивно и чувственно: коль скоро тут все unspelled & unknown.

Сам Луп в этой части был бежевым, да еще и пятнами — это о цвете эстакады, на него я раньше внимания не обратил. Впрочем, окраска участков менялась. Вероятно, время от времени его красили, но не вполне системно. Ну и да, ориентироваться в городе при наличии этой шутки — тем более учитывая ее вытянутость вдоль озера и небольшую ширину — не представляло никакого труда. А на тротуарах клумбы с цветами, незабудки и левкои, что ли, сиреневые. Да, я вспомнил: целью моего приезда на станцию «Вашингтон» был не сам луп — что я о нем знал еще недавно? Чуть ли даже не думал, что тут обычное подземное метро: в самом центре, как еще-то? Целью был Willis Tower, бывший Сирс — самый высокий небоскреб города и вроде всей Америки. Не в том дело, что он самый высокий, — он красивый. В итоге он оказался ровно в створе той улицы, которая отходит от станции «Куинси».

Willis Tower, да, красив и странен. Монолит уступами из черного стекла — практически кусок упорядоченного антрацита. По очертаниям, этими уступами и гранями отчасти похож на бомбардировщик «Стеллс», еще и того же цвета. Да, я же и по коричневой линии поехал, чтобы выйти к нему поближе, и вышел на «Вашингтон» потому, что она вроде рядом. Но не рассчитал, преувеличив размеры петли: то, что там может быть еще одна станция метро, в голову не пришло. Итак, станция «Куинси». Понятно, рассмотреть небоскреб нельзя, размеры превосходят возможность увидеть его весь сразу. Но он вообще не такой и важный в городе. Не Центр Рокфеллера в НЙ и не Эмпайр-стейт. Скорее, вариант «Крайслера»: все очень хорошо, но — в стороне и совсем не культовый, если не учитывать «Кремастер-3» Мэтью Барни. Willis был непроницаем, и представлялось, что внутри этого «Стеллса» может быть что угодно. Вот громадный черный монолит, а войдешь внутрь — там католический собор, бассейн или зверинец с жирафами. Вблизи, конечно, он не был черным, блестел, отражая все, что происходило на небе. А погода была все такой же размытой, в легкой дымке.

Еще там неизвестные флаги. В паре — американский и рядом еще такой: белое полотнище, две горизонтальные (чуть отступив от верхнего и нижнего краев) полосы голубого, этакого аргентинского цвета, а в середине — четыре алых, но не пятиконечных, как на американском флаге, а почти Вифлеемских звезды. Что это — не понял, потом-то выяснил, что это флаг Чикаголенда — Чикаго с окрестностями как административной единицы.

Вернулся на луп и вскоре обнаружил, что он совсем небольшой. По дороге попался некий Poetry Garage — парковка точно была, ну и поэзия тоже, видимо, иногда. Вскоре эстакада начала заворачивать — налево, повернул и я. Значит, это был уже край самого центра центра города. После поворота ничего не изменилось, метров триста-четыреста, и еще один поворот налево — это луп вернулся на прямую юг — север. Здесь центр делался все более историческим — имея в виду не такие уж высокие дома, сооруженные по вкусу примерно послепожарного времени (о Великом пожаре еще непременно будет). Только здесь опоры и прочие конструкции эстакады были аккуратными, темно-бордовыми. Поскольку краска здесь была свежей, то следовало предположить, что это и есть правильный цвет, который постепенно покроет всю петлю. На одной из опор имелась стандартная табличка «DO NOT FEED PIGEONS».

Было холодно, а ветер очень сильный. В створах улиц там сильно дует. Но горожане ходили легкомысленно: дамы с голыми плечами, только в майках, даже еще и в босоножках. Впрочем, с утра было солнце, и можно было подумать, что день окажется теплым. От станции «Адамс» створ улицы глядел на вход в старое здание Арт-института. Далее попался плакат, сообщающий, что впереди какие-то Utility Work, то есть ремонтные работы, да и идеи обойти весь луп у меня не было, так что я свернул направо, в сторону Миллениум-парка и Мичиган-авеню. Даунтаун был не более чем даунтуном, что тут еще может быть — подумал я несколько преждевременно: в последний день по дороге в «О’Хару» это заблуждение мне эффективно развеют.

Я шел по Мичиган-авеню и умилялся тому, как тут хорошо со стилем. И дома вокруг лупа покрашены в нетривиальные цвета, и небоскребы аккуратные и чрезвычайно изысканные. И, скажем, если черный Willis, то перед ним будет клумба с цветами и цветными шарами, а если почти такой же черный на Мичиган, то козырек над входом в его блестящую чистоту будет алого цвета. То есть он там такой и есть, большой и выпирающий из здания чуть ли не до проезжей части. А так чтó, Мичиган и Мичиган. Шел и продолжал думать о литературе.

Но на ходу лучше думается о субъективном и даже личном, хотя и это может иметь свой смысл. Что касается особенностей дескрипции. Она в общем может и не быть продуктом интеллектуального отношения к природе. Я, например, русский, но — не российский русский, из Латвии. А это разные истории, поскольку мы там не такие социальные/общинные, как российские русские. У тех-то да, общие мысли, социальная точка зрения, они неизбежно share some map of how-it-is-in-reality. Mind map, mindset у российских русских совпадают, им хорошо, им всегда есть о чем поговорить друг с другом. Они могут обсуждать свои схемы и биться за «true opinion» по поводу каждого элемента. Разумеется, поэтому они должны любить нарративы и story-telling — это, среди прочего, есть их способ улучшить свое представление о мире, уточняя (story-telling) свои карты. Конечно, это потому, что пространство, в котором они действуют и думают, общее и их в нем много. Каждая тамошняя история им сразу понятна. У них нет необходимости описывать все подряд, они все время share their lives.

А мы у себя, в Латвии, не такие социальные. Потому что нас немного. И у нас мало общих историй: сколько мы их можем произвести? Кроме того, если бы мы все же стали рассказывать какие-то свои истории, то зачем и кому? Нам это не надо, эти истории и так известны, а если для России (раз уж мы русские), то кто в России понял бы, о чем это? И наоборот: по правде, их нарративы нам вполне чужие. Понять-то можем: их представления о жизни более распространены, растиражированы; но чтобы сопереживать — вряд ли.

Да, как латвийские русские мы делим с российскими язык, крупную часть культуры, в каком-то смысле даже историю — не всю, конечно, и, разумеется, в том, что касается событий, а не их интерпретации. Но мы не используем эту их умственную карту реальности. Ни mind map, ни mindset. К тому же у нас foggy, fuzzy, unstable identification. Мы, даже при желании, не можем сразу рассказать историю, нам сначала придется описать свои обстоятельства. Разумеется, это склоняет работать именно с descriptions. Мы в быту к этому приучаемся — а иначе никто не поймет.

Это и есть самое простое пояснение разницы между прозой в варианте descriptions и нарративной. Хотя все на свете в каком-то смысле нарратив; ладно, пусть будет между descriptions и story-telling. Но русские латвийцы физиологически не одиноки, есть и другое место, где сейчас ведут себя так же, — в arts. Разумеется, этот вариант интереснее.

Светский центр

Но — ups — я оказался в точке, где мысли о литературе следовало приостановить. Впереди были мост, река, башня «Чикаго трибьюн» и небоскребы со всех сторон. В том числе и Трамп-тауэр, почти что реплика Уиллиса: с похожими уступами, но сглаженная по ребрам и не из черного, а светлого стекла. Тут река, мост, улицы — пустой пятачок, так что небоскребы обступали его со всех сторон, были все сразу и очень хороши. А перед «Чикаго трибьюн» стояла громадная Мэрилин Монро, которую уже видел накануне. Метров в десять — из того фильма, где она на решетке метро в Нью-Йорке. Тот самый светский центр города. Небольшой, да. Вообще, Монро тут не выбивалась из стиля: на мосту стояли небольшие башенки, украшенные барельефами. Один из них выпукло представлял даму, ничем не хуже Мэрилин, но в отличие от прихлопывающей юбку Монро эта гордо расправила верхнюю часть тела, а правую ногу эффектно выдвинула от бедра вперед. Судя по тому что за ее спиной группа рабочих (на барельефе) что-то долбила, дама олицетворяла собой освобожденный труд. Поверх этой группы в небе возлежала вторая дама, в раскидистой позе — в XIX веке в такой позе изображали дам на диване. Но эта возлежала в воздухе, поскольку у нее были крылья. Она трубила в длинную трубу, подтверждая и олицетворяя непременную победу свободного труда на общее благо.

Река Чикаго с моста выглядит лучше, чем в той щели, которая видна со стороны озера, с LSD (где две стены небоскребов лицом к лицу, а между ними чуть-чуть воды). Здесь у нее была и набережная, на которой имелись скверики и ларьки. Прогуливались люди с собаками. Речка не широкая, даже ýже Москвы-реки.

То место, где стоит Мэрилин, — уже по ту сторону, где Мичиган-авеню неформально называется Волшебной милей. Стоит недалеко от входа в здание «Чикаго трибьюн». Под ее платьем и от дождя укрываются (как раз начался). Ступни длиной в метр, красный лак на ногтях уже немного облупился. Она тут не навечно; это у них такое место, где время от времени ставят что-то знаковое. Года два, что ли, назад была громадная объемная репродукция картины «Американская готика» (мужчина с женщиной, лица вытянутые, у него в руках вилы, все знают). Они тут выглядели даже внушительнее, чем на оригинале, а оригинал я видел накануне, в Арт-институте. Монро вскоре тоже собирались демонтировать, повезут в Калифорнию. Чтó поставят на этом месте — еще не решили.

А небоскребы отсюда выглядят просто замечательной группой. Там же, на краю улицы возле здания газеты, памятник некому журналисту и спортивному комментатору, бронзовому за микрофоном: Jack Brickhouse, «Зал славы. Радиовещатель», годы жизни и смерти, а также — судя по всему — личный радийный слоган: HEY-HEY. Сбоку на постаменте изложены его заслуги перед городом (в особенности многолетнее комментирование игр Chicago Cubs). Сама Magnificent Mile уже была описана: улица, дорогие и всякие магазины, что тут еще добавить. Сбоку в здание «Чикаго трибьюн» вмурованы разные достопримечательные камни с подписями: «Белый дом, взято из внутренней стены во время реконструкции в 1950 году», «Из собора Святого Петра в Риме», камешки из двух камбоджийских храмов, одна небольшая маска-лицо из британского парламента, камень из Миссури — «из пещеры индейца Джо» (марктвеновского), из Пещеры мамонтов в Кентукки и даже камень из какого-то стокгольмского строения, а также — из пещеры Сивиллы.

Тюльпаны тут были алые и лиловые, ветер их мучил, но ничего — они плотные и не ломались, хотя уже наклонились параллельно грунту. Еще вывеска на стройплощадке: «Warning! Hard Hat Area! All visitors must report to construction office». Пора было пить очередной кофе, но впереди, помнится, водонапорная башня, где — если перед ней свернуть налево — начнутся полуфранцузские кварталы, а там и «Старбакс». По дороге попался «Apple-стор», небоскребы не прекращались. Наконец возникла Water Tower и еще один выдающийся небоскреб чуть левее — тоже черный, с двумя высокими антеннами.

В «Старбаксе» была очередь, да, собственно, уже и еды хотелось. Неподалеку должен быть и какой-нибудь фастфуд. Все же у них хорошо строят — не только по отдельности, но и кварталами: небоскребы, здания какой-то промежуточной высоты, немного пустоты, двухэтажные, еще промежуточные, этажей в десять. Аккуратные, друг друга не загораживают, все как-то в комплекте и по-человечески. Вот дом, новый, два корпуса, этажей в двадцать, светло-кирпичного цвета, но не розовый, по торцам стен, будто муравьи, цепляясь друг за друга, ползли наверх черные пожарные лестницы, в сумме выглядящие вертикальной грудой сухих насекомых. Ну, это лирика, но красиво строят, хорошо вписывают, ничего лишнего, цвета правильные. Фастфуд нашелся рядом. Был полупустым, ел я там что-то, не помню что, и прислушивался, как за столиком поодаль разговаривают две дамы-тетушки. Не специально подслушивал, а как-то зацепился. У них было так: «Моя главная проблема, — говорила нараспев, уже немного со старческими интонациями дама, — в том, что я всегда слушала его советы…» Вот и пойми, в чем тут дело: то ли советы были никудышными, то ли он умер, а теперь кто посоветует?

Потом стал додумывать свое: как-никак, уже немного устал, а тезисы не готовы. Было уже около двух, в четыре в гостиницу подъедет Кутик, чтобы обсудить детали воркшопа. Додумывать пошел в «Старбакс».

Словом, art как дескрипция и наоборот: в этом все дело, в моем случае. Я же не story-teller, для меня проза — это просто часть contemporary art, но не в визуальной форме, а сделанная словами (разумеется, когда я пишу другие тексты, а не этот, этот — строго в рамке: Чикаго как Чикаго, plain text, ничего больше). Но если проза трактуется как арт, то в этом случае нельзя plain изложить свои идеи — их следует представить. Это второй, более серьезный аргумент против нарративов.

А что касается Meta-school, от лица которой и как часть которой меня пригласил сюда Илья, — да, я работал с ними лет двадцать, только я не поэт. Разница есть, но мы в общем поле. Им-то лучше, конечно: поэт может сделать целый текст за счет единственной штуки, а прозаик не может. Но этот факт не затруднял взаимопонимание. Просто в такой литературе поэты производят текстами перформанс, а прозаик сначала должен сделать, что ли, инсталляцию. Вот тут возможны и нарративы, которые включаются внутрь как часть инсталляции — чтобы ее обслуживать.

Вы должны предоставить аудитории некие сущности, которые есть только в вашей голове. Следовательно, вы должны переместить читателя в пространство, где эти сущности можно предъявить — сначала, разумеется, это пространство построив. Такая инсталляция может включать в себя (должна, собственно) множество стилистических уровней, использовать разные типы языка, сводить вместе разные смыслы — всё, что вам потребуется. Читатель должен получить шанс прожить этот эпизод, его небольшую жизнь — внутри инсталляции.

Следует сделать такой инструмент для читателя, чтобы тот смог использовать описание в своем опыте. В естественной для него форме, никакой декларируемой идеологии и навязываемой наррации, вбивающей в читателя определенное отношение к предмету текста. В этом случае прозаики тоже работают с foggy, fuzzy, unknown entities. Это приключение, реальное, online experience — не topic частных чувств автора по такому-то поводу. Конечно, тогда неизбежен апофатический тип письма — так что, конечно, меташкола.

Обратно

Я допил кофе, обеспокоился тем, что батарейка в айфоне упала до 20 % — на нем я набивал свои тезисы, а их надо было еще закончить. Кутик тоже приближался во времени, следовало возвращаться. Метро тут где-то рядом, и даже, кажется, красная линия: что ли возле «Макдональдса» на углу от того фастфуда, где я ел. По красной до «Ховарда», пересесть на фиолетовую и до «Дэвиса». Но я еще погулял в окрестностях, разглядывая небоскребы, в основном — черную плоскую башню с двумя антеннами. У него поверхность интересная: перекрыта темно-серыми полосами, ну как дранка, которую делают под штукатурку. Снова вышел к водонапорной башне, обнаружил рядом с ней древний (относительно пожара) краснокирпичный дом с вывеской «Музей Университета Лойолы», прошел мимо какого-то bill payment center, подумал над тем, что такое checks cashed — обналичка чеков, что еще. Изучил нюансы действий арендоплательщика, имея в виду предложение bill payment center перекидывать через них квартплату прямо лендлорду. Сделал круг и полез в метро.

Красная линия была теперь совсем светлой и веселой — потому что солнце. Возвращаясь к радиоразговору в начале — о том, чем пахнет Чикаго, — то (если он и в самом деле пахнет как красная линия) ничем таким особенным: солнцем, свежим воздухом, вагоном — легкий запах даже не пластика, какой-то другой. Понятно, народу немного. Кто знает, как оно пахнет в час пик. Может, совокупность всех запахов вообще. Хотя вряд ли.

Сидел, ехал, поглядывал в окно, пытался понять, как все же в этих четырехэтажных домах устроены деревянные лестницы, — а дома мелькают, не рассмотришь. Вообще в основном они идут как обычные лестницы в домах: вверх, плотный поворот на следующий марш, вверх на следующую площадку. Обычно — с краю площадки. Но некоторые все же, да, идут по центру, а вот чтобы то расходились на две, то сходились вместе — это, пожалуй, могло и показаться. Но площадки-балконы есть всюду, на каждом этаже, большие, а от них еще и балконы-галереи вдоль дома по каждому этажу. Означает ли это, что в квартиры можно зайти только по галерее или внутри дома тоже есть коридор? Да, а мне еще надо понять, как на воркшопе предъявить «Счастьеловку» — эту книгу они частично перевели для своего ридера, в связи с чем меня, собственно, в Чикаго и выписали.

Примерно так: раз уж я не мейнстримовский писатель, то должен зарабатывать иными способами. Что поделать, я журналист, отчасти политический аналитик и т. п. Но однажды мне предложили колонку в интернет-проекте; шефом раздела там филолог, который предложил мне писать все, что захочу. Да, чтобы о политике — но как захочу. То есть зазвал именно как писателя, а не как политического журналиста и т. п. Но, разумеется, о политике и прочей жизни общества.

Два года я писал колонку в неделю. Разумеется, всякий раз это были нарративы на политическую тему. Потом проект закончился — этот редактор ушел, какое-то время работал с другим, но уже по инерции. И им уже хотелось чего-то другого, и мне перестало быть интересным. Все заканчивается потому что. В итоге у меня остались все эти тексты с правами на них, а некоторые были неплохи — то есть как-то существовали и после исчерпания контекста времени их написания. Вполне куски прозы, но что с ними делать? Сложить их вместе — бессмысленно, такие штуки никогда не работают. Да вместе они и прозой не будут.

Я их и засунул — не все, конечно — внутрь большого нового описания. Они там стали быть как эти вышеупомянутые рабочие, обслуживающие инсталляцию. Конечно, требовалось добавить еще какие-то нарративы, уже приватные и неполитические. Требовалась и рамка, чтобы обеспечить всему этому новый смысл. Потому что description должно быть умнее, чем случаи у него внутри, и он добавит всем им смысла — практически mind map, внедренная в отдельный артефакт.

Неизвестная, не названная Creature (так Кутик перевел Тварь из «Счастьеловки») здесь — именно description, которое хочет охватить и переустроить все эти элементы. В таком варианте текст строит себя, меняя природу локальных нарративов, — ставит над ними еще какой-то смысл, а они на него отзываются, вынуждены это делать. В каком-то смысле эта Креатура, сущность работает вариантом маковского Setup Assistant, загружая — когда надо — приложения.

Здесь же и бытовой эффект. Descriptive-вариант письма — не машинка для ложного воображения: записываемые им сущности существуют реально, просто ранее существовали в non-spelling shape. Это прагматическая машинка, она не будет формировать фантазии, этот инструмент не работает с ними. И не только в случаях, когда возле текста маячит метафизика. Например, никто же не знает, чтó именно происходит в той же политике — там явно нечеткое пространство. При этом наррации не помогут: они же умеют рассказать только о том, что уже произошло, но не о вещах, у которых еще нет карты. Здесь могут работать только дескрипции. И еще один побочный эффект: новые descriptions способны impose, навязать смысл рутинным, ежедневным нарративам. Навыки такого письма очень полезны и в нелитературной работе. Прагматически полезны, и это не только шутка.

Эти мысли закончились примерно к «Лойоле», затем поезд добрался и до «Дэвис-стрит». Потом в гостиницу приехал Илья, мы обсудили с ним воркшоп, апофатическое письмо, дескрипции, он поехал по своим делам, а я пошел покупать еду. Разумеется, участие Чикаго в этой небольшой литературной теории неоспоримо. Иначе я бы думать об этом не стал, и наоборот: теперь не могу описывать Чикаго без этой истории.

Урбана

Во вторник было по-рабочему. С утра встретились в кафе с Реджинальдом, который ведет этот семинар, что-то уточнили. Доехали до университета, он близко. Потом надо было повозиться с заполнением разных отчетных бумаг, потом семинар. Там славные люди, да. Потом Кутик показал мне кэмпус — здания в парке, вокруг искусство — средней величины скульптуры: Кальдер, Мур, Миро. Джакометти только не отыскался — ну, может, убрали на всякий случай, раз уж он сейчас подорожал. Хотя Миро стоит, а уж такой великолепный. Небольшой: золотой шар практически висит внутри дыры в черной металлической плите — неровной и нестерильной.

Жизнь как жизнь. Солнце светит, озеро блестит, апрельская листва мягко зеленеет, тюльпаны вокруг, Миро и т. п. Разошлись по своим делам — до гостиницы от университета квартала три, что ли. Вечером поужинали, выпили пиво в каком-то баре — Чикаго не Чикаго, никакой разницы. Профессия свое берет, то есть наоборот: если она участвует в ситуации, то нет разницы, где находишься.

На следующее утро начиналось следующее приключение. Надо было ехать в Урбану, тоже в университет. Тоже выступать, но там иначе: одна лекция — просто как человека из Москвы про всякую политику и т. п., а вторая — чуть позже — про онлайн-СМИ в России. По стечению обстоятельств во второй истории я оказался давно, в середине 90-х, так что получался как бы экспертом. К этим лекциям особо готовиться не надо было. Выписался с утра из гостиницы, и поехали.

Урбана — не рядом, и можно было уточнять в собственном уме детали workshop. Вообще, он был главным делом, так что теперь получались почти что каникулы. Для важности можно добавить, что чикагский Northwestern входит в топовую десятку в США. Понятно, мое попадание туда на workshop не моя заслуга, а Кутика: такова, значит, сила его позиции. Которая, с другой-то стороны, основана на разделяемых нами творческих позициях по части меташколы и всего такого прочего. Ну, дело сделано, едем в Урбану, говорить об общегуманитарном.

С утра уже едем, Кутик ведет, а я, не вполне еще проснувшийся, думаю о вчерашнем — ну почему бы и не подумать? Формат лекций тут не совсем такой, как в Европе. Если время лекции час с чем-то, то лекция займет минут двадцать, потом — вопросы и ответы. Безусловно, вопросы будут заданы. Не потому, что так положено, но чтобы выяснить конкретно, о чем была речь. Это я знаю — годом раньше выступал на конференции в нью-йоркской Колумбии. Но там было в расслабленном варианте: все-таки конференция, где большую часть слушателей составляли участники. Тут-то жестче.

Ну и вот, рассказываю я о descriptive-прозе и ее отличиях от нарративной. О том, чем descriptive-проза отличается от других дескриптивных форматов, типа нон-фикшна, эссеистики и т. п. О том, что в ней требуется еще то да се, потому надо поступать так и этак — чтобы сдвинуть фактуру и вытащить текст из plain-описания. С уточнениями до самой простой схемы: смысл такого письма в том, что читателю не сообщается о какой-то произошедшей с кем-то истории, а выстраиваются пространство и обстоятельства, внутри которых читатель сам ощутит то, что ему и предлагается ощутить. Да, такой тип письма можно рассматривать как literature art, рубрика не «литература», а «современное искусство». Фактически словами делается то же самое, что и в случае акций, перформансов и т. п. И еще много всяких нюансов, но о них надо думать уже на практике, примерно в таких-то случаях.

Как-то я это все рассказал, следуют вопросы — о них-то и речь. Дело в том, что сама эта идея (насчет descriptive prose — еще бы ладно) про прозу как contemporary art для них (человек двадцати) была вовсе не типичной. Вообще это скорее европейская штука. Но вопросы оказались правильными, что и удивило, заставив теперь их вспоминать.

Например, спрашивают: вот вы про дескрипции говорите, а русская проза же чисто нарративна. Вы себя ей явно противопоставляете? То есть даже так: то, что противопоставляете, это понятно, но это было принципиальным, намеренным или как-то сложилось само по себе? Да, о том, что я не российский русский, а латвийский, отчего у нас с нарративами ситуация другая, я не упоминал. Было бы некстати, речь бы ушла в боковые детали. Теперь же в ответ рассказываю, поясняю отличия, уточняю, что нам логичнее работать дескрипциями, но это, разумеется, не является общим правилом для всех русских, которые пишут вне России. Наша ситуация лишь дает дополнительный повод сообразить, что бывает и такой вариант письма. Конечно, здесь не было принципиального решения поступать наперекор — все можно объяснить и простыми причинами, просто — это естественно. Задавший вопрос удовлетворен, большой черный умный человек.

Другой вопрос: вы что же, строите какую-то конструкцию, чтобы потом по ходу текста ее уничтожить, поскольку для общего текста и его смысла она оказывается лишь служебной — она затаскивает в имеющийся контекст то, что надо сказать, а потом убирается? Вопрос имел в виду ту самую Тварь, о которой шла речь выше. Ответ: да, разумеется, — это я и в самом деле упустил. Да, есть некоторая unknown entity, которую надо реализовать. Тогда сначала выставляется какая-то… какая-то ее кукла, создается временный предмет. Он выбирается в качестве удобной подмены, но в нем сводятся, складываются детали, части той сущности, которая существует для автора, но которую прямо описать еще не получится. Не хватает известных элементов и связей между ними. Потому и кукла: через нее все описывается-записывается, она затем и нужна, чтобы собрать элементы в ней и их сцепить. А потом она уничтожается, и остается та реальная unknown entity, которая и была нужна. Да, когда она расписана — ups! — все убирается, уничтожается, а структура остается. Тварь уже не нужна, это как Вена в конце «Вены, операционной системы» уже тоже не нужна.

Я чрезвычайно удивился тому, что парень это сообразил. Собственно, оба парня, но особенно второй — его вопрос не прямо следовал из того, что я там бормотал, он исходил уже из перевода «Счастьеловки». Это же уловить надо, при том что это не совсем тривиально. От таких мыслей во мне образовался новый икспириенс, и я его обдумывал, причем это мы еще ехали среди Чикаго, хотя уже и были на его южном краю, где последние станции красной линии CNA, склады и промзоны, постепенно переходящие в пустоши и поля.

Ладно, допустим, что им было интересно — я продолжал осваивать свой новый икспириенс, — но вопросы оказались правильными, это могло произойти только от их личной конкретной заинтересованности: что из этой истории можно извлечь? Вопросы были точны — то есть у них, в не совсем типичной ситуации, сразу же поняли предмет, причем по сути, а не его частности. С ходу, почти инстинктивно сообразили.

Конечно, это была не лекция, а workshop. Да, вопросы задавали не первокурсники, а аспиранты и преподаватель creative writing. Разумеется, у них были предпосылки к пониманию в рамках темы, в которую меня включили, а люди, которые ведут эту тему (Reginald Gibbons & Ilya Kutik), им уже сообщили все, чтобы в ней разбираться. Но присутствующих интересовало именно то, как все устроено. Не так, чтобы сформировать свое мнение или отношение к предмету и при случае его высказать — в той или оценочной форме, а именно разбирая механику. Главной в них была эта склонность: вот, есть на свете и такое, значит — надо уловить, что это и почему. И это полезно, даже если и нельзя использовать в личной деятельности конкретно.

Тут надо быть аккуратным, потому что есть варианты. Скажем, можно быть дотошным, желая понять то, с чем столкнулся. Можно быть умным, чтобы это и в самом деле понять. Но было еще что-то, что прямо не пояснишь: будто бы у них возникает ощущение, что нечто имеет отношение к ним, относится к кругу их интересов и как минимум может быть полезно прагматически. Нет, не так: прагматика так не сработает, сразу не сообразишь, что тебе может пригодиться, а желание что-либо усвоить впрок не обеспечит возможность задать точные вопросы. Тут же сразу жесткое — а не рассусоленное с допущениями — понимание того, что имелось в виду. С вписыванием этого понимания куда-то к себе, в себя. В точной и компактной форме.

Да, я могу преувеличивать, но ощущение этого немедленного понимания было настолько непривычным, что тут не спутаешь. Собственно, иначе бы само это ощущение и не возникло бы. Еще раз: оно состоит в том, что в людях тут же что-то включилось, а сказанное сразу же ставилось на какие-то места в них. При этом была очевидна их умственная автономность — они это делали как-то именно внутри себя, а не подключаясь по ходу дела к какому-то общему — для группы, сословия, коллег — пространству. Что, разумеется, не исключает наличия структур, которые содержат знание профессии, круга и т. п., с которыми можно соотнестись, если возникнет необходимость. Но в момент непосредственного действия у них все — в них самих. Чисто просто капитализм какой-то с присущим ему индивидуализмом — как об этом и писали в книжках.

Тут я сообразил спросить Илью: эти ребята, которые вчера задавали вопросы, они правда умные? Он сказал: да, это очень умные ребята. И добавил, что все прошло нормально, и Реджи как организатор доволен, а там была и начальница с факультета — она тоже. В общем, все хорошо, и мы прервали профессиональные разговоры, свернув на фуд-корт, потому что уже хотели есть. Он удачно появился, фуд-корт. И на этом эти предыдущие мысли были закончены, можно было начинать думать следующие, о непосредственной реальности и ее предметах: вот дорога, вот фуд-корт — парковка в стороне от трассы, по периметру которой стояли закусочные. Низенький, но обширный, бесхитростные названия, Good Food, например. Там я впервые в жизни сейчас выпью root beer, что куда лучше и колы, и прочих лимонадов. Это только в названии — пиво, это безалкогольное питье, что-то солодовое. Но да, надо запомнить: если есть некоторая unknown entity, которую надо реализовать, то для этого сначала выставляется кукла, через нее расписываются все связи и элементы, а затем она уничтожается, и по факту остается структура реальной unknown entity, которая и была нужна. Ну а в заведении «Good Food» с двух до пяти p.m. Happy Hour и цены вполовину. Там есть музыкальная машина 1950–1960-х годов (округлая, гладкая и блестящая, похоже — работающая), а в остальном все как обычно. Куски льда вокруг машинки, которая насыпает его в стаканы, как же иначе.

Дорога

Едем дальше. До Урбаны часа два с половиной от Чикаго, если ехать как Кутик, на 80–85 милях. Университетский город, тысяч сорок, третья часть — студенты. Но это еще далеко и уж точно не Чикаго, поэтому к теме данного сочинения не относится. А вот дорога, сама трасса, пожалуй, что и относится. Похоже, что дорога и является страной. Это не метафора, а общая инфраструктура данного территориального образования (США то есть). Разумеется, я про это читал, все читали. Но теоретически и по картинкам можно даже про море решить, что все про него понимаешь, ни разу не увидев.

Я спросил Илью: важно ли при общении с человеком, из какого он города? Нет, говорит, неважно. Мало ли у кого какие обстоятельства и причины жить там, где он живет, они его не умаляют и не возвеличивают. При общении дело не в этом. Да, некоторые города имеют ауру; спросят откуда — ответишь «Из Чикаго» — скажут: «О, Чикаго!» Только это будет относиться к городу, а не к собеседнику. На его качества не повлияет и то, если он из места, о котором никто-не-знает-где-это. Понятно, этот факт вовсе не исключает желание людей выбраться из какого-нибудь своего мучительного подросткового захолустья. Но в контексте общения это не важно, там другие параметры. Конечно, человек может объяснить свое произношение (просто так, захотелось ему) тем, что раньше долго жил в Калифорнии. Но это будет означать лишь то, что у него такое произношение, потому что он оттуда, и то, что ему сейчас захотелось об этом сказать. Да, а в Чикаго у них тоже немного свое произношение, нежнейшее — это не про «шщикаго», а все эти их «уаааайдюуууукэээээ, хеллооооуууу». Хотя при этом будет и «бАт!», когда А выскакивает на два порядка вверх по громкости относительно общей напевности, даже в самой размеренной академической речи. Ну «bUt!»

Но — возвращаясь к месту жизни — город за тебя играть не будет. Ты из Чикаго, так это Чикаго «О!», а не ты. Культура тогда строится тоже иначе: не надо специально развивать какие-то отельные центры: вот, дескать, будет новая, что ли, культурная столица. Важно наоборот: когда неважно, где именно кто находится. То есть должно быть неважно — ну так технические средства сейчас позволяют и даже этому способствуют. Что, конечно, соответствует всему прочему: если у тебя есть оформленная профессиональная жизнь, то собой себя чувствуешь где угодно. Причем это не сымитируешь, это как-то надо в себе сделать. Или просто в этом вырасти. Тогда все равно кругом будут проблемы, но они в другой рамке.

Но Чикаго — сколько его, собственно? Да, большой, третий город США. А Chicagoland — вся эта агломерация, с ее бело-голубыми флагами с четырьмя Вифлеемскими алыми звездочками — 14 миллионов. Самый центр территории, базовый Чикаго — около трех миллионов. Но часть, где город в традиционном, что ли, виде (высокие здания, то да се, публичные пространства, культурная инфраструктура), не очень большая.

Все же, что именно тогда Чикаго? Даунтауна им хватает, чтобы внятно обозначить место, и нет проблемы добраться из того же Эванстона до Мичиган-авеню. Значит, нет нужды скучиваться вокруг центра и строить высокие кварталы, если можно разойтись во все стороны частными домами. В других городах у них так же — за исключением разве что Манхэттена, но тот настолько отдельный природный заповедник, что у него другая логика, отчего они там и тусуются как могут.

Конечно, если это страна дорог и все дома примерно похожи, то принадлежность к месту какая-то другая. Какая? Радио одно слушают, допустим. Возможно, они привязаны к Чикаго, но и включатся в любую структуру, которая им выпадет по жизни. Никто не станет жить в раз и навсегда выбранном месте только потому, что там вырос и привык. Но и это вряд ли обязательно и скорее относится к тем, кто сумел выйти из замкнутых этнических и иных групп. Во всяком случае, эта штука (вот вроде бы is Chicago, но вроде и нет его) явно полезна при таком устройстве жизни. Ну, разумеется, теперь Чикаго уже точно не было, он развеялся с окончанием южных пригородов. Вот бы еще он покрывал собой весь Иллинойс — нет, не накрывает.

Если попытаться сформулировать все это совсем кратко, то можно решить и так, что там главное — ну по жизни — азарт выкручиваться, а где и как это делать — дело десятое. Не так, что выбираешь место и вариант жизни, а потом крутишься, чтобы получать удовольствие именно от своей жизни там. Удовольствие в том, что вообще выкручиваешься, где и как угодно. Easy Come Easy Go.

Конечно, я тут выдергиваю то, что меня интересует. Я понимаю, что схема упрощена и нарисована без учета неизбежных заморочек. Да, там все не так прозрачно и easy, иначе бы вообще не было никаких шансов на взаимопонимание с ними. Мало того, даже если понимаешь все верно, то во всем этом все равно надо вырасти. Школьные автобусы, например, — желтые и старомодные. Они действительно каждое утро подбирают у дома каждого младшеклассника государственных школ — по всему маршруту. После уроков развезут обратно, никак иначе. А с утра так: подъезжают к дому и ждут. Без этого очередного не поедут — и уж он как угодно, на ходу засовывая сэндвич в карман, с незавязанными шнурками, бежит к автобусу: никуда ему не деться. Как тут пунктуальность и обязательность не станут рефлексами? Совершенно другая жизнь.

Ну и дорога как форма реализации такого индивидуализма. В самом же деле, дорога. Тянется и тянется, кругом всякие пустые места. Понятно, что вот так и устроено: ездят. Сколько там, собственно, городов? И что это за города, если уже и Чикаго третий по численности, а сколько его, Чикаго? Причем второй, Лос-Анджелес, разве город вообще, а не раскинувшееся поселение? В итоге да, пустые пространства, по которым носятся американские люди. Конечно, механика личной идентификации тут должна быть какой-то другой. Вот же, едешь часа два, и никаких примет исторического прошлого, а только трасса и свист ветра, если окно приоткрыть, чтобы сигаретный дым вытягивало. Романтика, да.

Урбана и Ноубрау

Поскольку Урбана к Чикаго отношения не имела, то упоминается здесь кратко, да и то потому, что все же тоже Иллинойс. Собственно, там не только Урбана, еще и Шампейн (это и называется Урбана-Шампейн) плюс кэмпус, а как уж все это срослось — неведомо. Университетский городок, студенческий центр — какое-то чрезмерно пафосное здание, в одном крыле которого еще и гостиница. Главная, вероятно, улица рядом, студентки за столиками в «Старбаксе» на улице с ридером по марксизму, черная девица с атласной лиловой лентой «Birthday Girl» через плечо и до бедер — на автобусной остановке, что это означает? Бар с дешевым пивом, детско-студенческим пьяным гвалтом и предположением, что все они прошли туда по фейковым ID, ну вот чтобы им всем тут было по двадцати одному году, ага. Затем обратно в странный отель, то есть не странный, а недружелюбный: окно в комнате не открыть, заблокировано ради кондиционера, а курить можно только на улице, в парке. Там мило, белочки всякие, но сначала надо пройти полкилометра по внутренностям здания, да еще и двери на вход блокируются в одиннадцать вечера. Тогда придется обойти здание и зайти со стороны гостиничного ресепшна, но можно и дождаться, когда кто-нибудь из здания все же выйдет.

Наутро одна лекция, потом вторая, по дороге между лекциями был увиден гигантский — будто Шпеер строил — футбольный стадион (football not soccer). Ну или древнеримский: сбоку как колизей, этажи — ярусами. После второй лекции сразу отправились в Чикаго, но у нас сначала заклинило навигатор, отчего плутали по непонятным местам, хотя сколько там этой Урбаны-Шампейна. Выбрались на трассу и поехали. Было еще светло, только начинало смеркаться. По окончании своих лекционных мытарств я был изрядно замучен, отчего перед началом движения сделал несколько больших глотков виски Maker’s Mark, который по удачному стечению обстоятельств обнаружился у Ильи. После этого я стал находиться в состоянии релаксации, а голова что-то еще досчитывала, имея, что ли, в виду произвести зачем-то понадобившиеся ей обобщения.

Поводом к этому было содержание урбановских лекций. Сначала про российскую политику, потом — об онлайн-СМИ. Во втором случае речь шла о проблеме, связанной с тем, что в России они возникли очень уж не вовремя, в плохой момент. В мире же как было? Появляются онлайн-медиа, и все более или менее спокойно. То, что там имелось, постепенно добавляло к себе онлайн. Прогресс, никаких принципиальных утрат. Но в России в это время сменилась не то что власть, а общая организация всего — в частности, культурных институций. Поэтому имевшееся прошлое не было продолжено, оно обрушивалось по своим причинам (финансирование, то да се), и тут совершенно некстати появился онлайн и иллюзия, что новое и правильное возникнет именно там. В итоге грусть и печаль. К Чикаго это отношения не имеет, зато любопытно несоответствие тем друг другу: они были какими-то принципиально разными. Одно дело — достаточно замкнутая литература, а другое — урбановская история про онлайн и Россию. На что-то это было похоже, вот в чем дело.

Вот на что: есть cloud-программа Dropbox, она позволяет хранить свои файлы неизвестно где и работать с ними как угодно — с телефона, с ноутбука. Файлы, конечно, личные, под своим аккаунтом. Но есть две опции, shared и public. Public — это общедоступная среда, неопределенный адресат. Можно выставить ссылку на свой файл, который находится в директории public, куда угодно, в соцсеть, и все могут читать этот файл. Shared — уже расшаривание папок с конкретными людьми. Их тоже может быть сколько угодно, но все они фиксируются по факту шэринга; это примерно как аудитория СМИ (там по крайней мере есть личная связь читателя хотя бы с сайтом издания). А public — ну, те же соцсети. Это вопрос тематики: определенный тип контента (или литературы) предполагает знание контекста, предыстории и самой этой литературы. Вот воркшоп предполагал шэринг. А в урбановском варианте было просто сообщение для неопределенных слушателей. Оно не имело для них собственного смысла: это просто не их проблемы, они ничего тут использовать не могут, не в контексте и в нем не будут никогда. Тут все очевидно. Но бывают ли промежуточные варианты?

Скажем, теперь СМИ часто хотят стать еще и соцсетями, перекинуться из shared в public. Сначала просто вводят всякие блоги на сайтах и т. п., а потом даже уже не имитируют соцсеть у себя, а группами и редакциями идут в соцсети сами, поставляя в открытое пространство и весь свой внутренний интим. Разумеется, это прозрачность, нараспашку открытое общество, всякое такое. Cool, но туда ж лезет и то, что в принципе может быть предметом только шэринга, а иначе получается какая-то ерунда и wtf. Ну, может, все это слово за слово, на голубом глазу, не замечая разницы, и вообще, весь мир нам Царское село. Иначе говоря, некоторая вполне замкнутая группа лиц вдруг начинает думать, что покрывает собой всю ноосферу. Причем некоторое время она и в самом деле может производить такое впечатление на окружающих. Полгода, допустим.

То есть то, что должно быть в shared, оказывается в public и — в результате этого переноса — становится продуктом для всех подряд. Точнее, оно может быть воспринято таковым или нет, но оно выставляет себя в открытом нараспашку качестве, до востребования. Итак, нечто из shared перетаскивается в public и иногда имеет успех как продукт. Тогда жизни ему обычно — не более сезона. Продукт не воспроизводится и не меняется, он уже только штампуется, вскоре надоест. Исключений и не вспомнить. Понятно, что в таких случаях упор не на производство новых сущностей и смысла, а на продвижение тех, которые уже наклепали. Маркетинг, а не продолжение процесса внутреннего познания и художественного обновления.

Маркетинг тогда определяет производство, диктуя чтó именно и в каких количествах ваять. Это очевидно, но это же тематика Сибрука с его ноубрау в чистом виде, а она слишком уж демонстративно-американская (имея в виду понты автора). У него магистральная тема состоит в сближении смыслов и ценностей высоколобой среды (highbrow) с предпочтениями массовой (lowbrow). Причем это не так, что highbrow-среда транслирует свои ценности и артефакты в адаптированных продуктах для масс (middlebrow или lowbrow). Наоборот, элементы снизу (с бывшего низа, собственно) идут наверх (на бывший верх), граница между типами культуры исчезает вообще, и получается ровное и равномерное пространство культуры для всех, nobrow — как те же комиксы.

У него-то сразу видно, как все не сходится: ведь если все это так, то о чем тогда вообще разговор и зачем ноубрау как термин? Если и так все уже устроилось именно в таком варианте? Понятно, что граница остается, даже если только в некоторых сферах: вряд ли те же давешние объекты Twombley из Арт-института могут сделаться паблик или ноубрау. Что-то не сработает. Но возможно ли сделать public тематикой воркшопа? Разумеется, нет — пусть даже этот факт и расстроит кого-нибудь из его участников (потенциально — студенты же: изучают креативный райтинг, мало ли — имея на уме массовый успех). Но не получится, этот перевод потребует учета рецепции читателей, которые там мало что понимают, и какая у них тогда рецепция? Тогда придется сопровождать все подряд объяснениями и толкованиями, поэтому смысл действий будет состоять лишь в организации этих толкований и пояснений.

Вообще, адаптированные для масс продукты всегда быстро вянут, а с появлением онлайна и соцсетей стали делать это еще быстрее. В сети очень все быстро снашивается. Даже такие хорошие артефакты, как «киса-куку» или «люто-бешено», кто уж вспомнит «превед». У мемов хилая прочность, даже у политических. Но тогда очевидны и социальные причины & последствия: любая группа (дружеская, родственная, журналистская, художественная, идеологическая, даже этническая — хоть «Память»), которая оформит себя не через shared, а в public, превратится в продукт. Конечно, и потому, что такая группа сама захотела стать продуктом. Она делает себя им, продукт — иногда — входит в моду, а потом из нее выходит, потому что устарел. Причем это не зависит от существенности темы. Была же когда-то в России партия любителей пива, казалось бы — вечная ценность. Почему же она не воскресла сейчас, когда пиву снова ставят препоны в виде уничтожения ларьков и ограничения времени продаж? Тут, что ли, какая-то тайна, почему публично надоедает даже важное?

А через shared продукта не сделаешь. Там и не разработка лозунгов или мемов. Там присутствует немного даже скучная институциональность, чем-то важная для участников — или же они с ней мирятся как с неизбежностью. Но, по крайней мере, в ней присутствует логика, по которой они шарятся друг с другом. Это отдельное место, а не гомогенная соцсеть, реагирующая в среднем. То есть вопрос о том, бывают ли промежуточные варианты, приводит к развилке: можно ли сделать то, что находится в shared, публичным, не убив его переносом в public? Вроде бы нельзя, но вот тот же Чикаго… Вроде public, но при этом явно же и shared: это же не просто приехал, получил впечатления и употребил их как продукт, город есть и вне этого потребления. Вряд ли это сравнение корректно, конечно, потому что я думал после виски, но только в чем, собственно, некорректность?

Моя задумчивость (не слишком, впрочем, длительная) имела и побочный — хороший — эффект: Илья явно ощущал, как мне хорошо с виски inside меня, и вел машину, категорически не опускаясь ниже 85 mph, — ему было завидно и тоже хотелось бурбона. Вскоре уже появился Чикаго в ночи, заправка, дальнейший виски у него дома — работа сделана, чего уж — это о моих чувствах, я социопат, выступать не люблю — нет, в шэред-то могу легко, а вот в паблик — нет, да и какой в этом смысл?

Еще пара дней из Чикаго

На следующий день ездили в Скоки, неподалеку от Эванстора. У них там Apple-store есть, нужна была одна штука. Холод, молл, разложенный на плоскости, а не собранный в одном здании. «Барнс и ноблс» громадный, прочее такое. Цветы, например: я такие раньше видел только в Риге, они там на газонах, ну и в садах. Не так чтобы повсюду, но очень распространены, а в других городах их не видел. Я не предполагал, что это исключительно рижский вид, просто не попадались. Ножка, на ней сверху трубка из мелких цветочков сине-голубого цвета. Они, что ли, как маленькие бутоны, но не раскрываются: недораскрывшимися и остаются, да, собственно, и не собирались раскрываться — в бутонах не видно каких-либо щелей, они однородные, как микросардельки. Только самый кончик каждого отдельного цветка немного приоткрыт, будто говорит небольшое «о». А в Скоки их луга на газонах, и они раза в полтора мощнее наших. Мне их даже называли когда-то, какой-то вид небольшого гиацинта. Да, гиацинт мускари, или мышиный гиацинт. Потом мы съездили в город, проехали районы, в которые я раньше не попадал, обедали, вечером болтали, я собирал сумку, с утра уже в «О’Хару».

По дороге туда Илья и Надя решили, что — время позволяло — мне необходимо увидеть скульптуры. Я не вполне понял, что имеется в виду: ну, где-то какие-то скульптуры. А они в даунтауне, и я, когда там ходил, сумел пройти мимо всех. Впрочем, они там так вписаны, что мог и не обратить внимания. Словом, они там стоят, и их много.

Главное, одна площадь внутри даунтауна. На одном краю стоит Пикассо, напротив него — Миро. Пикассо — лошадь из плоских кусков металла темно-коричневого цвета. Миро не на самой площади, он в небольшом промежутке между зданиями: фигура с протянутыми руками, на колоколоподобном основании, на голове примерно корона, похожа на щетку. Обе скульптуры высокие, метров десять, и хорошо поставлены друг против друга. Причем выглядят свежими, будто установлены год назад, но нет — Пикассо здесь с конца 60-х. Причем они не только как материальные объекты не состарились, но еще и морально не устарели. Не музеефицировались, что ли. Как, допустим, памятник Такому-то где-нибудь, и не в том дело, что он позеленел — просто он сделан в такие-то года, в сяком-то стиле. А тут будто никакого стиля — будто их, скульптур, время еще длится. Да, получается, что еще длится. Или это свойство модерн-арта, которое не отправляется во время и историю, а существует, не обращая на такие дела внимания. Будто в самом деле докопались до каких-то архетипов, которые действуют вечно, как какие-нибудь пинапы или ню, мало того — в отличие от оных не требуют даже учета исторических стилистик: вот тогда было принято возбуждаться от объектов, исполненных так-то в такой-то технике. Эти же вообще будто сегодня с утра сделаны.

Причем это же площадь, на которой заканчивались «Блюз бразерс»: вот тут банк, куда они приехали с деньгами и перед которым их машина насовсем развалилась. Перед тем как затормозить у банка, они и крутились по площади вокруг Пикассо. Миро тогда еще не было, его поставили года через два после фильма. А вот стоят теперь (Миро и Пикассо) друг напротив друга, словно одновременные и нынешние. За углом там еще и Калдер, фламинго — громадная конструкция из немного переплетенного железа, алая. 1974 год, но тоже никакой истории, а элемент местной жизни ровно сейчас.

Что ж, шшщикаго как таковое я уловил, его public тоже воспринял, а эти скульптуры были уже отчасти и shared. Что, собственно, создавало вызов: а может, все же удастся хотя бы здешний шэред перетащить в паблик без ущерба для него? Вот в этой книжке?

В самолете я оказался возле окна и теперь увидел все. Да, так и есть: озеро, город — длинная линия строений вдоль озера, и у этой линии краткий скачок вверх в середине. Острый горб, всплеск, что ли, визуального сигнала. Так Чикаго и выглядел, да: краткий и узкий всплеск его самого, как на эквалайзере. Сначала тихо, потом небольшой шум, легкий, затем он чуть усиливается, потом будто кто-то почти кричит букву А, в сумме получается шшщикАго — и все сходит в тишину.

Вернувшись и думая, то есть — ощущая дальше

Это не вся история, это была только присказка. Тут вопрос: откуда вообще сваливаются проекты, в частности — эта книжка? Я, конечно, городофил, но это не всегда приводит к тому, что что-то непременно пишется об очередном городе, в котором оказался. Мало ли где я был, а никакого желания — не так, что не понравился, а желания его описать не возникло. Я, например, люблю Копенгаген, но идей на его счет у меня не было. А Париж, хоть и был там два раза, более чем по неделе каждый, практически вообще отсутствует в памяти. Выставку Люсьена Фрейда в Помпиду помню в деталях, а город — да ну его.

Конечно, города хороши тем, что если найти подходящий, то в него можно поместить то, что хочешь написать. Это позволит обойтись без глупостей вроде выдуманных героев и сочинения пустых историй: если есть удачный город, то уже и не надо никакой насильной сборки отдельных кусков, он все склеит. Он только должен соответствовать тому, что пишется. Не только тем, что участвует своей топографией, климатом, нравами и т. п., а еще как-то.

Но так у меня обычно, а сейчас наоборот, потому что надо иногда пробовать и иначе. То есть писать, когда не знаешь, о чем все это будет, и пусть уж оно само сложится из того, что ощутил. Но это и тревожно, обычно-то знаешь, что именно и зачем пишешь, почему тут именно этот город. Тогда в тексте не будет автора, если он даже там первое лицо, он лишь технологическая точка. В нынешнем варианте все не так, автору никуда не деться: это именно он, и он не знает, в какой именно истории оказался. Отсюда и тревога: как работать, не зная, сойдется ли текст? А если не сложится, то что делать, ведь в таком варианте к городу ничего добавить нельзя, ничего, кроме него, нет. Shared города и shared текста должны быть близки, совпасть в итоге. Не будет shared — все рассыплется, и город не поможет.

Два этих отношения к городам — как центробежное и центростремительное движение. Или смысл мероприятия реализует себя через документалку, пристраивая ее к себе, или смысл возникает, от документалки оттолкнувшись. Это как разница между музыкальным авангардом и джазом (когда там всерьез). Хорошо, чтó такое Чикаго — уже отчасти ясно: звук, loop, easy-come-easy-go, запах Red Line CTA и т. п. Но — пишется дальше, а новые поводы еще не возникли. Да, конечно, хочется понять его shared, но и это полуобъяснение. Скорее Чикаго мне просто нравится. Есть в нем некая шизанутость, которая присуща мало каким местам. Например, Вене или — иначе, конечно — СПб. в 80-е и начале 90-х. Возможно ли просто описывать то, что тебе нравится, и чтобы это еще имело смысл? Да, какой-то познавательный смысл возникнет, но чтобы присутствовала и эта городская шизанутость?

Английский и жизнь

Тема сохранения чикагской шизы была уместна и по другой причине. Еще до поездки я реанимировал язык до относительно нормального состояния и уже тогда понял чрезвычайно важную штуку… Увы, с запозданием на многие года. Ведь английский весьма разнообразен. До такой степени, что всю жизнь учишь или привыкаешь к кускам его отдельных версий, которые существуют в разных временах, в разных местах, по разным поводам. В итоге в уме сложены все эти варианты, которые в принципе вместе не могут сойтись — чтобы все стало естественным и этот велосипед поехал. Потому что они лишь условно связаны друг с другом.

В случае с Чикаго надо было еще и как минимум понимать, о чем тебя спрашивают. То есть заранее следовало приноровиться к их выговору — я еще не знал, что там очень ясный английский. Но теперь-то с этим просто: перепробовав несколько каналов, выбрал пару более-менее чисто разговорных, с минимумом рекламы станций — WGN и WBEZ. Слушал отрывками, а потом и чаще. К полному пониманию речи до поездки не дошел, но это логично: они же говорят о неизвестном — городские дела, всякое такое. Хотя бы то же самое LSD: как — не зная местности — сообразить, что это. Это не говоря уже о спортивных темах с их бейсбольными и футбольными героями, а еще есть массовый культурный бэкграунд в виде шоу, фильмов, актеров и героев комиксов.

В Чикаго многие слова, то есть названия и т. п., встали на место, их устный язык был понятен, значит — метод правильный. Вообще, постоянная устная речь хорошо помогает держать язык. А когда вернулся, то стало жаль его потерять — продолжил слушать радио, читал газету и, раз уж местность теперь была знакома, уже конкретно понимал, о чем именно пишет Chicago Tribune, что имея в виду. Без личного знания местности сопереживать ее обитателям сложно.

Вот тогда все это и сложилось в систему правильного изучения & поддержания языка. Главное, привязать его к конкретной точке. Нельзя выучить английский-вообще, учить надо английский конкретного города. Язык надо поместить в одно-единственное место, вот тогда он будет нарастать сам собой по ходу жизни — жизни этого города, через его источники. Так, слово за слово, вся жизнь в язык и попадет. Новые слова и темы возникают каждый день, а также — связи между словами, между словами и людьми, с которыми эти слова произошли. Ничего надуманного, а интерес к тому, что там у них сегодня да как, сделает занятие языком вовсе не учебой. Язык сам начнет всасываться, ну а как еще?

Возможно, такой метод сработает, даже если в выбранном городе ни разу не был, ну а уж если был, то зачем искать другой вариант. Но надо, чтобы город нравился — в Нью-Йорке эта идея мне в голову не пришла. А в Чикаго мне хорошо, плюс там есть смутная субстанция шшщикаги и — пока неизвестное — их share, что продолжает интерес к городу. Все просто, и ничего специального: слушаешь между делом, читаешь: жизнь рядом, и язык никуда не пропадет.

Глубокая дырка

Незнакомый вид спорта лучше понимаешь, когда спортсмены плохие. Если играют ЮАР и Новая Зеландия, то — при незнании регби — все выглядит действиями по сценарию, где все происходит расписанным образом и не понять, в чем там суть дела, в чем проблемы и кто герой. Когда играют средне или плохо — тогда видно, кто что пытался сделать, но у него не получилось. Понятна суть игры: куда бежать, что имелось в виду и почему не получилось. Становятся понятны усилия, приходящиеся на каждое действие, его обстоятельства и т. п. А когда все профессионально, то процесс проскальзывает, не предъявляет своих деталей, он сферический в вакууме. С городами бывает так же: путеводители будут стерильными — они представляют идеальную картинку. И заодно вычищают из города живое время, не считая сезонных обновлений выставок и общепита. Вот городские медиа — другое дело. Они пишут о том, что не получилось или стряслось, а тогда жизнь города понятней.

Например, Глубокая Дырка. Если ехать из Эванстона по Lake Shore Drive в сторону центра, то справа быстро промелькнет водоем. Он перпендикулярен дороге, а привлекал мое внимание, сколько ни проезжал мимо, тем, что там вода как вода, но с обоих боков плотно огорожена небоскребами. Не рекордными, вполне стандартными и плоскими — они бок о бок на обоих берегах: вода будто в коробке. Вид серьезный и несентиментальный, этакая даже зловещая щель. Но езда там быстрая, промелькнули — и детали не разобрать. Даже оставалось неясным: что это за вода? Река, пруд? Слева, понятно, озеро Мичиган, но соединяется ли с ним эта вода?

Когда я вернулся в Москву, то об этом вспомнил и посмотрел в Гугле. Да, это река Чикаго (в центре-то, на Мичиган-авеню, понятно, что река, а вот с краю это было совершенно неясно). Но дело было уже не в воде: рядом с ней (фотография) оказалась большая дырка. Красивая, идеально круглая и, судя по всему, весьма большая. Конечно, теперь надо узнать про нее. Там-то ее не увидеть, она на самом углу между рекой и LSD, за забором.

Выяснить просто: данная дыра имеет координаты: 41°53′23.32'' с.ш. 87°36′52.91'' з.д. Ее глубина 76 feet, 110 feet в диаметре. Справочник сообщал:

Использование — жилая башня.

Высота — 609,6 м (на самом-то деле это ровная цифра: 2000 футов).

Количество этажей — 150.

Площадь внутри здания — 278 709 м².

Архитектор — Сантьяго Калатрава.

Застройщик — Shelbourne Development.

Конечно, всего того, что после данных дыры, не существует, а предполагался Chicago Spire — «Чикагский шпиль», сверхвысокий небоскреб. Должен был стать двенадцатым по высоте «свободно стоящим сооружением в мире», самым высоким зданием США, вторым по высоте жилым зданием мира. Увы (или не увы), в конце осени 2008-го строительство встало из-за кризиса. Вероятно, справочник приводил старые данные относительно места в высотной иерархии; в Юго-Восточной Азии строят уже вообще невесть что. Впрочем, какая разница, когда его нет. И вряд ли будет.

Начало проекта сопровождалось пафосными заявлениями архитектора Калатравы, который поведал, что идею закрученного спиралью небоскреба (да, он должен был быть еще и спиральным) ему подсказала природа. Даже так: башня должна была выглядеть как струйка дыма от костра, который разожгли на берегу реки Чикаго индейцы. Еще эта форма здания — по словам Калатравы — напоминала бы раковину улитки, хотя тут и непонятно, в какой связи. Словом, всего много, и все с неким значением. Но что рассказывать — это легко увидеть: до кризиса на демо-ролики у них деньги нашлись. В YouTube надо забить в поиск The Chicago Spire — Promo Video. А если задать Behind the Scenes of the Chicago Spire, то будут ссылки и на ролики, в которых появятся как все главные действующие лица, так и виды окрестностей (окрестности хороши).

Разумеется, все, что в дополнение к функционалу имеет еще и какое-то значение, особенно символическое, — ужас-ужас-ужас. Но все обошлось: вот, просто дыра. Она-то уж ничего не символизирует. Chicago Tribune еще 31 октября 2008-го издевалась: «Deep trouble: How would you fill the Chicago Spire hole?» («Глубокое беспокойство: как бы вы заполнили дырку от „Чикагского шпиля“?»). Газетчики предлагали сделать эту дырку самым глубоким плавательным бассейном на свете, чтобы «демоническое руководство спортивной федерации могло бы грозить отправлять туда олимпийских лузеров — чтобы они там нарезали круги всю оставшуюся жизнь».

В октябре 2008-го Ким Меткалф, пресс-секретарь подрядчика «Шпиля» Гаррета Келлеэра, уверяла, что работы обязательно возобновятся, хотя и не могла сказать, когда именно. Эксперты же допускали, что не возобновятся, и рассуждали о том, что делать с этой площадкой. Либо проигнорировать все, что там уже сооружено, и строить что-то совершенно другое, либо залить бетоном площадку и кессоны, которые окружают дыру, и использовать их для типичного прямоугольного небоскреба (вдоль Чикаго-ривер такие там и стоят), либо поставить на эти кессоны небоскреб покороче, цилиндрический. Шпилем не станет, назовем Огрызком.

Редакция приглашала комментировать: «Давайте слышать ваши идеи о том, что сделать с большим Чикагским отверстием Шпиля», — как сообщил онлайн-переводчик, который в момент, когда я писал этот абзац, зачем-то решил подключиться к процессу.

Но в апреле 2012-го там не торчало ничего, дыра оставалась дырой. В газетах новостей про нее не было давно. Собственно, места в Чикаго много, пустырем больше или меньше — какая разница. Возможно, теперь чикагцы к дыре привыкли и перестали о ней думать вообще. Но интересно же, как они оценивают провал местных проектов.

Time Out Chicago рассматривал эту тему в разделе Art & Design со свойственным Чикаго пафосом, который там всегда незаметно выворачивается в стеб. Собственно, пусть будут и ссылки: «The Chicago Spire debacle», подзаголовок «What really happened with developer Garrett Kelleher and the Chicago Spire. By John T. Slania. February 2, 2011».

В статье немного издевались над подрядчиком. Сначала рассказали о том, что все те, кто строят небоскребы, — парни нахальные до брутальности, им лишь бы доминировать на городском небосклоне. В список таких парней включили даже Daniel Burnham — тот утверждал, что мелочиться не надо, при том, что сам построил не слишком высокое, пусть и славное здание Flatiron Building в Нью-Йорке — треугольный дом: острый угол между 5-й авеню и Бродвеем (они там сходятся, перекрещиваются и расходятся дальше). Его все видели, «Утюг» — его обычно и снимают снизу (чтобы казался выше) и ровно с этого угла, чтобы казался еще страннее. Был построен в 1902-м, всего-то 82 метра в высоту, но тогда считался небоскребом. Стивен Кинг в «Как писать книги» еще упоминал легенду, по которой архитектор «Утюга», то есть именно Burnham, якобы покончил жизнь самоубийством, когда перед разрезанием ленточки вдруг осознал, что забыл спроектировать в здании туалеты. Но это к делу не относится, тем более что вообще не Чикаго. В список брутальных застройщиков Time Out включил и Дональда Трампа с его башнями (несколько в разных городах, в Чикаго тоже есть), которые «представляют собой тотальную потенцию Трампа, не сводящуюся к наличию у него пяти человеческих отпрысков».

К этой компании и захотел присоединиться Гарретт Келлеэр, подрядчик «Шпиля». Ирландец, приехал в Чикаго в 2006-м с желанием построить объект, который бы стал главным на чикагском горизонте. До этого Kelleher строил в Европе, здания не выше двадцати этажей. Мало того, в Чикаго 2006-го была конкуренция. Строился Trump International, 96 этажей, «Центр Джона Хэнкока» — 100 этажей, «Сирс-Тауэр» (ставший теперь башней Уиллиса) — 110 этажей. Kelleher решил стать выше всех.

К архитектору Калатраве у чикагцев претензий не было. Проектировщик и преподаватель Чикагской школы архитектуры А. Лернер благожелательно сообщил Time Out, что определенный смысл в том, чтобы воткнуть в этой точке города что-то фаллическое, был. «Шпиль» бы и в самом деле стал доминировать в скайлайне, то есть на небосклоне. Вообще, не вполне ясно, почему они там все время говорят о городском горизонте: он же виден только с озера. Ну или от Планетария Адлера, но там все же близко и полного эффекта нет. Вероятно, с озера им тоже важно.

В итоге — только дырка. Дублинская Shelbourne Development Group, которая должна была строить «Шпиль», осталась в долгах на $100 млн (по состоянию на 2011 год) — неоплаченные счета, кредиты и налоги. Что дальше — неизвестно. Вместо самого большого здания в городе у Kelleher теперь самое большое городское отверстие — подвели итог журналисты и передали слово тому, кто злорадствовал больше всех, Трампу. Тот-то «Шпиль» невзлюбил сразу, его «Башня» строилась тогда всего в восьми кварталах западнее, а «Шпиль» бы отвлек от нее внимание. Трамп доволен: «Я ж говорил, что „Шпиль“ не построят. Потому что только у меня было видение и ресурсы, чтобы построить башню, и теперь она выше всех, кроме „Сирса“».

Впрочем, он признал, что могло выйти и иначе, а Келлеэр виноват не во всем. Трампу повезло, он успел профинансироваться до обвала рынка. Впрочем, к моменту выхода статьи проблемы были и у него: четверть кондоминиумов «Башни Трампа» оставались нераспроданными. Сейчас, наверное, уже меньше, но квартиры еще продают — можно приобрести на trumpchicago.com. А посмотреть, как все это выглядит, можно на Ютубе, набрав что-нибудь типа «Inside a condo in the Trump Tower», но только чтобы это была именно чикагская башня, а не в Маниле, скажем. Внутри там коридорная система, зато виды из окон хороши. Поскольку не имеют отношения к Трампу.

Трамп прекрасен именно полным отсутствием вкуса, даже странно, что его чикагская башня не ужасна — глядя снаружи. Не то что нью-йоркский дом. Туда входишь — небольшая прихожая, в киоске справа и на лотке разложены трамповские книжки, далее — вестибюль, почти пустое пространство высотой с десятиэтажный дом, вдоль стен идут лестницы (то есть эскалаторы), везут на слабо обжитые уровни, там кое-где есть выходы в чахлые садики снаружи — на балконах. Все внутренние плоскости вестибюля покрыты чем-то золотолатунным и зеркалами. Повсюду буква Т, которой вполне можно было бы обозначать главное гнездо такси всей Америки. Но это нью-йоркский вариант Трампа (а зашел я туда в поисках туалета — нашел: соответствующие указатели оказались неадекватными, но там обнаружился и «Старбакс»). Чикагская башня Трампа снаружи выглядит лучше нью-йоркской, хотя и напоминает, что ли, миномет или еще что-то артиллерийское, поставленное на попа, — за счет сглаженных граней. В самом деле, будто просто скопировали «Уиллис», закруглили грани и сделали его серебристым, а не черным.

В интервью Time Out Chicago Трамп подводил под «Шпилем» черту: «Непрактичное строение, да и местоположение так, so-so. Кто бы там вообще захотел жить?» Что думает о замечаниях Трампа подрядчик Келлеэр, установить не удалось, он уже давно вернулся в Ирландию и на звонки не отвечает. Его чикагский поверенный, Томас Дж. Мерфи, тоже не отзывается. Вообще, здесь Трамп прав: место и в самом деле не очень, река и озеро — ладно бы, но еще и ЛСД прямо внизу — никакого удовольствия. И в центре вроде бы, но на отшибе.

С этой темы я начал еще и затем, чтобы убрать подозрения в том, будто я фанат Чикаго. Конечно, я им являюсь, но преобладания фанатского оптимизма здесь быть не должно. Поэтому начать надо было именно с проблемы. Разумеется, это еще не проблема в сравнении с перестрелками в южных районах или ремонтом всей линии метро в той же части города. Обо всем этом будет дальше. Пока так, демонстрация насмешливости, с которой там относятся к локальным неудачам. Что, разумеется, предъявляет свойства их городского мозга.

Чикаго в Москве

Еще одна проблема с расстоянием. Вот есть Чикаго, известный мне как в натуре, так и через его городские СМИ. Я пишу о Чикаго, но — теперь уже в Москве. А это совсем разные города, и московская схема может незаметно, исподволь искажать то, что я пишу о Чикаго. Что следует предпринять? Надо найти какой-то мостик отсюда (из Москвы) туда (в Чикаго). Чтобы соединить их не только моими ощущениями, но и здешним (московским) бытом. Раньше о присутствии Чикаго в Москве я не думал, теперь связь уже понадобилась. Надо было найти хоть какую-то точку в Москве, в которой бы Чикаго был. Да, радио и газеты я могу тут слушать и читать, но это не работает на связку — это все же там, а писать надо здесь. Увы, в Москве Чикаго нет вовсе. Нью-йорков полно, учитывая и майки с сердечком между I и NY. А Чикаго нет, хотя и Америка, и вообще второй (считаем вторым) город страны.

Но повезло. Недалеко от моей редакции есть столовая, куда я иногда хожу обедать. Зашел и через какое-то время после возвращения. Когда-то я на нее набрел в сетевом описании бюджетно-экзотических обеденных мест, а она была рядом, чего ж было не выяснить детали. Потом иногда туда ходил есть, вот только она работает до 16-ти, причем до 13-ти пускает только местных, сотрудников Главпочтамта.

То есть она именно внутри Главпочтамта на Мясницкой. Надо войти в тот его двор, который ближе к бульвару. Двор, в углу двора двери, нужен дальний левый угол. Лестница ведет к разным экспедициям, к отделу «До востребования», еще там что-то, а на втором этаже — столовая. Двери в подъезд старые советские, но внутри еще сохранилась исходная модерн-лестница, не щуплая, а квадратная в сечении, хотя она и содержит в середке лифт — явно встроенный туда впоследствии. Стены голубенькие, светло-вытертые. Второй этаж, площадка, и налево.

А направо… Этот артефакт лучше разглядывать, когда выходишь из столовой. Выходишь, коридор и — по ту сторону лестничной площадки — впереди дверь, она всегда открыта, а за ней прихожая, тоже квадратная, но маленькая и высокая. Слева в ней окно, так что внутри светло (столовая же до 16-ти, вечером я там никогда не был), а стены кверху уже не голубые, а белые. Там всегда сидит на стуле черный человек. Черный, в форме какой-то охранной фирмы. Не знаю, что именно там за отдел и зачем он сидит, но их там несколько разных, посменно. То громадный с пузом и лицом, переходящим в тело без шеи, то щуплый, старый, в очках, то худой и высокий — даже когда сидит, видно, что очень высокий. Искусство, да. Сидят грозно, не спросишь, что там внутри. Возможно, что-то связанное с фельдслужбой.

Это направо, а налево дверь «До востребования» и столовая. Обычная советская ведомственная. Собственно, когда-то и не ведомственные выглядели так же, но теперь только они и остались аутентичными, а общепитовские помещения ушли каким-нибудь сетям или сменили профиль. Причем тут все именно в аутентичном варианте, который себя поддерживает, а не случайный огрызок прошлого.

Какие-то элементы изменились или были добавлены, но исходный тип это не нарушило. Та же линейка раздаточной, по которой тащишься с подносом и выбираешь с полок, закрытых прозрачными пластмассовыми дверками, салаты и компоты. Раздача отделена от зала фанерным барьером, по пояс. Некоторые украшения зала выглядят так, будто их забирали из кооперативных кафе 90-х, когда те разорялись. Ну или закупили специально, чтобы проводить и местные вечеринки (объявление предлагало их устраивать).

В конце раздачи — касса и элементы душевности: на отдельном столике (со скатеркой) бесплатно стоят горчица, кетчуп и хрен. Даже бутылка с соевым соусом. По-домашнему, да. Скидка для людей с пропуском «Почты России» — минус четверть, что ли, от цены. Но и остальным не так дорого. Сотрудники приходили и после 13-ти, показывали пропуска на кассе, клали их потом на столы — синие с серебряным названием и гербом.

Обычно там работают три тетушки: одна моет посуду, одна на раздаче, третья на кассе. Ближе к закрытию может подменять ту, что на раздаче, народу тогда уже мало. Непонятно, кто там готовит, но еду явно делают сами. Может, повара с утра: за час до конца работы там обычно уже почти все съедено. Приходить лучше в два или в полтретьего. Если оказаться там сразу после часа, то еще будет очередь почтамтских самого разного вида — вполне костюмные мужчины в рубашках и галстуках, средних лет и старше. Явно не низшее звено, а и ничего, стоят с подносами, не ощущая дисгармонии.

Кормят добротно, но тут именно что едят, и ничего кроме. В смысле провести время и проч. социальная жизнь. С коллегами, конечно, общаются, но это уж как всегда при общих обеденных перерывах. Столы небольшие, обычные столовские квадраты. Еда тоже общепитско-учрежденческая: рассольник, борщ, суп гороховый, щи почему-то именно «ленинградские». Картофель в суп нарезают старательно, очень мелкими кубиками, со вниманием.

С каждым разом это место было все привычнее. Сверху над раздачей еще и два динамика, небольших, серебристых; фотообои в простенках с какими-то мостами-небоскребами, гирлянды — да, на входе написано «Принимаем заказы» на всякие локальные торжества и вечеринки, почему нет. Если еще и с выпивкой, то вполне мило. Неясно, где тут умывальник и туалеты — что ли в закоулках кухонной части? Но если уж тут что-то празднуют, то вполне сработавшейся группой сослуживцев, а они-то без церемоний.

Хотя место и открыто для посторонних, основные посетители все равно в основном почтамтские, так что ходят не поодиночке. Бюджетные люди, бывают милые девочки, но и они одеваются так, как одевались бы лет двадцать назад — учрежденческая одежда с точностью до каких-то деталей. Без особого дресс-кода, просто имея на уме удобство и практичность. Ну бывали и в декольте, а в основном средний возраст, служебный.

Но посторонние иногда заходят, часто — странные. Там есть закуток, как-то странно выпиленный угол: в эту выемку на небольшом возвышении поместился стол и четыре стула. Время от времени там появлялся человек, клал на стол сумку, выпрямлялся и замирал — явно медитируя. Не молился — губы не шевелились, еды на столе еще не было, очень худой. Явно с какой-то личной йогой. Еду он доставал потом из сумки — я специально тянул с чаем, чтобы посмотреть за действием: термос какой-то у него и что-то еще в пакете. Сидел спиной к залу и раздаче. Зачем он здесь — неведомо. Видел его несколько раз, только в этом углу, а куда он садится, когда там занято? Приходил ближе к закрытию, ни разу не сидел в другом месте. Зачем ему эта столовая, где запахи, в общем, не прасадовские? Брал ли он что-то на раздаче? Вроде да, не уверен. Плюшки, что ли.

Еще забредали разносчики-коробейники, тех выставляли. Или отчетливо бедные люди — ели гарнир и хлеб. А местные иногда сдвигали пару столов, чтобы съесть этот обед вместе: за одним не рассесться, их пятеро. Лица такие же, как десять лет назад, двадцать — что ж тут меняется, на почте. Пахнет как всегда на пищеблоках, только не пригорает — мягкий в сторону каш и вареной картошки запах. Ну и все эти супы.

Вечный продолжающийся тип жизни, что может его поколебать? Быть может, только чуть лучше или чуть хуже, одни люди выбывают, приходят другие, пахнет не только едой, но и одеждой, которую они протирают по десять часов в день, обувью. Не то чтобы в этом спокойном месте возникала какая-то оторопь от внедрения в твою жизнь чужой службы, но вот возникла же сама мысль об этом.

Можно даже глядеть и думать, что у них есть свои мысли, желания. Как-то ведь они живут вне работы, в семьях готовят; салаты нарезают, говорят «картошечка», «маслице», «творожок». Она же, жизнь, вне работы у них в самом деле происходит, внутри нее они чего-то хотят, непонятно чего. Или, конечно, так представляется, потому что они бюджетные и государственные, значит, — живут примерно так, чувствуют, наверное, себя надежно и даже верят в пенсию, уже готовы воспринять ее размер как непреложный закон жизни и свойство определенного возраста.

В шесть вставать, полседьмого чай, все привычно. И вид из окна, и езда на работу, и выходные — что-то по хозяйству, семейные партнеры, небольшой скандал, привычная еда. Тут ничего такого против этих людей, но искренний интерес — потому что в самом деле не знаешь, как устроена эта жизнь. Наверное, и сам бы привык, если бы пришлось, и нет в этом ничего такого. Хотя и не совсем хорошо — зачем же вестись на такие рассуждения, будто желая компенсировать безразличие в отношении тех, кто из другой жизни. Но это не ужасно, потому что все равно понимаешь, что это — их жизнь, а ты там ни при чем.

Но к чему все это? К Чикаго. После моего возвращения разъяснилось: фотообои, украшающие зал в простенке между окнами, — это Чикаго. Вид на Уиллис и его окрестности. Раньше — да, видел картинки: ну, какая-то условная Америка. Висит и висит, ничего не продуцирует и тем более не переносит едока в ту местность. А когда это видел как оно есть, то Чикаго оттуда выпрыгивает тут же. Теперь точка связи есть: вот, Чикаго в Москве. Теперь все в порядке, это мостик.

Ал Капоне кое-где под землей

Ощутив связь с Чикаго и на отдалении, можно заняться разными чикагскими историями. Аль Капоне, например. Уже говорилось, что он действовал не на задворках, а в самом центре, который был тогда уже в нынешнем виде, разве что без самых высоких башен. Впрочем, иногда он действовал и не в центре. Или — предположительно действовал.

Эту историю исследовала радиостанция «видабльюбиизи», WBEZ. На сайте радио есть Curious City Project, подраздел «Любознательный город». Там читатели-слушатели задают вопросы о городе, а им — по мере сил — отвечают. И вот некая радиослушательница спросила их о том, что известно о подземных ходах и тоннелях, которые остались после Al Capone и его людей. В ответ на этот вопрос было проведено расследование, в итоге чего ответ выглядел так: «Yes, there are. Maybe. Sort of» — «Да. Может быть. Что-то в этом роде».

Так вот, расследование. Для этого радио назначило специального человека. Согласно определению редакции, «Аlex Keefe (этот самый человек) is WBEZ’s first staff guinea pig, reporter assigned to follow up on a question submitted through the an effort to get to the bottom of questions you’ve got about our region and the people who live here». Иными словами, Алекс Кииф — guinea pig (морская свинка, подопытный кролик), и его дело — «раскапывать до самого донышка все поступившие вопросы о нашем регионе и людях, которые там живут». Словом, терпила безответная, куда пошлют — туда и пойдет.

Итак, вопрос о тоннелях Аль Капоне. Но он был задан не обо всех сразу, а о конкретном, в St. Charles, Illinois (это городок на запад от Чикаго, в 35 милях от даунтауна — в сторону аэропорта O’Hare, раза в два с половиной дальше). А у репортера Киифа там обнаружились свои воспоминания, эта тема была частью его личной истории. Потому что у него уже была точка входа в тоннель в St. Charles — в «Старбаксе».

Он уточнил, что «Старбаксы» вообще-то не считаются основным местом встреч гангстеров, но тут особая история… Когда он, Аlex Keefe, учился в университете (окончил в 2002-м), то работал баристой в «Старбаксе», единственном тогда в St. Charles. Пишет, что в то время это было славное местечко, на работу можно было ходить в джинсах, через аудиосистему кафе крутили панков, а летними вечерами по пятницам делали коктейли margaritas во frappuccino blenders. Дом, где «Старбакс», стоял на трассе 64. Кроме «Старбакса» в нем размещался театр Arcada. И вот в чем дело — они («Старбакс» и театр) делили подвал.

Автор уже не смог вспомнить, почему однажды он оказался в подвале, — то ли начальство попросило «to get a vacuum», то ли за лампочками, то ли извлечь оттуда украшения к Новому году. Подвал был серьезным: низкие потолки, паутина, холодные кирпичные стены, лампы, свет которых не достигал конца узкого коридора, идущего вдоль всего здания. Но: «Это был подвал, который в моей памяти соприкасается с легендой. Потому что это было именно то место, где — как все говорили — начинались тоннели. Здесь был узел, предполагаемый центр бутлегерской паутины Аль Капоне в западных пригородах». По слухам, один из тоннелей выходил к бару, стоящему чуть дальше по трассе 64. Другой шел под Риверсайд-авеню к месту, где тогда была сэндвичная лавка. Третий вроде бы проходил под shallow, muddy width of the Fox River, приводя к отелю Baker. Но кто же знает точно…

Личная история репортера оказалась крайне уместной, его переполнял энтузиазм: «Есть в этом восхитительная частица псевдоистории, — пояснял он читателям сайта, — и к тому же призрачный уголок с приведениями из частной памяти». Да, он понятия не имел, есть ли в этой гипотезе хотя бы «whiskey-drop of truth» («капелька правды»).

Поиски он начал, как это сейчас делают все репортеры: гугля. Google выдал кучу ссылок с историями про тоннели Капоне, но ни одна из них не касалась St. Charles. Все время сообщалось о тоннелях под Green Mill — сейчас это джазовая точка на севере Чикаго, близко к центру. Но в Чикаго живет Jonathan Eig — исследователь темы, писатель, он даже составил схему тура по «gangland», бандитской стране, оформив его приложением для iTunes (конечно, я посмотрел — убедительно и разнообразно). Кииф написал ему письмо с просьбой о комментарии, а пока тот отвечал — уже отправился другим путем, тем более что его интересовал St. Charles, Illinois, а там есть и историческое городское общество, и нынешний владелец театра Arcada.

В это время на сайте «Любознательного города» (у них сначала объявляется тема, ее обсуждают, а затем — итоги исследования) появились отклики, общая мысль которых состояла в том, что что-то такое непременно было. Один из читателей сообщил: «I know that in the bldg I work in (Historic Jewelers Bldg) on Wacker and Wabash, there is a notorious elevator that used to go from underground up to the top of the bldg so that Al Capone could fit his entire car into it. Maybe some truth about tunnels under the city along with the point of lower Wacker». В здании, где он работал (в окрестностях улиц Wacker и Wabash), был та-а-акой здоровенный лифт из подвала наверх, что Аль Капоне мог бы въехать туда даже на своей машине. Так что, скорее всего, и дальше под Wacker and Wabash таких подвалов-тоннелей тоже хватает.

Другой комментатор: «I wouldn’t limit it just to Al Capone. Two facts I know is that there’s an underground pedway in and around the Loop that goes from building to building, but they are not all connected. There’s even a tour that shows it off». Он бы не сводил дело к Аль Капоне, поскольку под Лупом, безусловно, есть подземные пространства, существует даже сайт, на котором можно найти их карту (как ее не указать — http://chicagopedwaytour.com/Pedway_Map.html). Вообще сомневаться в наличии подземелий было бы абсурдно: в городе есть история под названием Raising of Chicago — его уровень подняли (по сангигиеническим причинам) метра на два. Конкретно, дом за домом, поднимали. Об этом обязательно будет дальше, а пока можно сообразить, что раз уж его подняли, то подземелья там образовались сами собой, и они не маленькие.

Что до Green Mill, то с его тоннелями соглашались все. Оставался только вопрос, использовал ли их лично Ал Капоне. Да, его человек владел этой точкой, но из этого еще ничего не следует. Да, там были тайные комнаты в подвалах и подземный ход, но — что? Блуждал ли он сам по этим тоннелям? Впрочем, все это отвлекало от темы: исходный вопрос касался тоннелей в St. Charles.

Репортер Alex Keefe и слушательница WBEZ Katie Conrad (которая задала этот вопрос) направились в the «Arcada» Theatre in west-suburban St. Charles. Их ждал владелец театра Ron Onesti, который на прямой вопрос о том, есть ли у него в хозяйстве тоннели Ал Капоне, ответил тоже со всей прямотой: «Um, to a degree». То есть «ну, в известной степени».

Несмотря на сильную удаленность от Чикаго, театр «Аркада» — дело серьезное. Он крупный, построен в 1926-м местным миллионером и — заодно — карикатуристом Chicago Tribune Lester J. Norris. Это к тому, что Капоне там свои интересы иметь мог. Населения в городе 5000, а театр — на 1009 мест. Театр утверждал, что он не просто самый большой в Чикаго и окрестностях, а чуть ли не самый шикарный. Место было светское, туда Chicagoans arrived by a special railway car (тут в оригинале затем, чтобы не понизить пафос переводом) — на каком-то железнодорожном чартере туда приезжали. Потому что там выступали звезды, имена которых приводить смысла нет, ну а игрались водевили. Как в таких обстоятельствах не развивать бутлегерство?

За десятилетия дело затухло, но в 2005-м театр купила Onesti Entertainment Corporation, владелец которой (собственно, он продюсер американского масштаба) и сообщил теперь двум энтузиастам: «Um, to a degree».

«В известной степени» — не совсем то, чего хотели пришедшие. Но им устроили экскурсию по предмету их интереса, и репортер Кииф снова мог ощутить и прелесть подвала, и тот creepy vibe, те самые мурашки, которые почувствовал здесь десять лет назад. Конечно, это был другой подвал, точнее соседняя со старбаковским часть, относящаяся к недвижимости театра. Онести довел гостей до металлической двери, как если бы дальше была холодильная камера для мяса. В этой камере была еще одна дверь, и на ней какие-то дырки.

Для вентиляции, потому что, хм, алкоголь, — пояснил хозяин. — Вот, взгляните, — он указал на полки, которые, судя по виду, были сделаны еще в те времена: Burgundies. На соседней полке репортер разглядел карандашную надпись «Sparkling wines». Тогдашние? Настоящие, кивнул хозяин.

Итак, тайная стойка с выпивкой обнаружена, место соответствовало предположениям на его счет, но — тоннели? Хозяин повел их дальше по подвалу и открыл очередную дверь, похожую на складскую. В одну из стен там был вмурован толстый лист металла, блокирующий то, что раньше и было входом в тоннель, который шел под Фокс-рекой и приводил к отелю «Бейкер».

Похлопав по металлу, Онести сказал: «Они его запечатали». Кто «они» — не уточнил, а добавил, что нашел старые планы здания, но этот туннель на них обозначен не был. В том, что там именно тоннель, Онести не сомневался, другое дело, что его вряд ли использовали для того, чтобы разносить выпивку. Он думает, что по тоннелю водили звезд между театром и отелем — незаметно для папарацци.

Но имел ли отношение к театру «Аркада» Капоне? «Да, — сказал Onesti. — Под сценой есть закуток, который Капоне использовал как бордель». Он указал на другую дверь: «Door number six. That’s it right there» — именно там… Но там обнаружилась просто кладовка, чулан. Кэти Конрад удивилась: в самом деле бордель? Если всего только одна комната, так они должны были ждать очереди и меняться?

Онести хмыкнул: «Ну да, так туда-сюда и мельтешили…» И пояснил, что все это рассказы других людей, про бордель он слышал от сына киномеханика тех времен. Правда ли все это? Кто ж знает. Что ему сказали, то и он рассказал. На этом расследование по факту закончилось, очевидцы-то уже умерли.

Исследователи ушли, а репортер потом все же пообщался с вышеупомянутым Jonathan Eig. Профессиональный знаток Чикаго тему окончательно закрыл, сообщив, что не встречал ни единого упоминания подполья в St. Charles. Ни в отчетах ФБР, ни в правительственных материалах, ни в газетах.

Для него все это — городские легенды об Аль Капоне: «Все любят говорить, „О, мой дедушка играл в покер там с Аль Капоне“. „Аль Капоне убегал через этот люк на нашем чердаке“. Мифология Капоне громадна, многим нравится думать, что все, что касается 1920-х, имело отношение к нему. Но большая часть этого — только миф».

А вот каких размеров должен быть город, чтобы в нем могли жить городские легенды? Но прежде всего для этого город должен быть интересен самим жителям, а они должны быть интересны себе. И СМИ — да, должны заниматься этим. С легендами вообще надо работать внимательнее, чем с реальностью.

Зеленая мельница

Вышеупомянутый The Green Mill Cocktail Lounge (or Green Mill Jazz Club) числится по Broadway in Uptown, Chicago. В справочниках говорится, что клуб «известен своими джазовыми и поэтическими перформансами, а также своей связью с историей чикагской мафии».

Сначала место называлось Pop Morse’s Roadhouse, открылось в 1907-м. Расчет был на то, что туда будут заходить люди, которые посещают кладбище — оно неподалеку. Через пару лет точку переименовали в Green Mill Gardens («Сады Зеленой мельницы») — это, конечно, калька с парижской Moulin Rouge (Red Mill). Потому что у окрестных жителей тогда возник запрос на что-нибудь парижское. Место было популярно у киноактеров соседней студии «Essanay». Одноименные сады были ликвидированы в 1920-х, когда в этом же квартале построили Uptown Theatre. За вычетом театра (театр важный, там выступали Count Basie, Bing Crosby, Duke Ellington, Benny Goodman, The Grateful Dead, Bob Marley & The Wailers, The Ramones, Lou Reed, Santana, Supertramp, Frank Zappa и т. п.) квартал вполне обычный, двухэтажный. Дома плотно друг к другу, никакого пафоса. Не самый центр.

Капоне там вот откуда: во времена Запрета одним из владельцев места стал его человек, Jack McGurn. Чрезвычайно брутальный менеджер: когда в 1927-м певец и комик Joe E. Lewis решил уйти из «Зеленой мельницы», люди Макгерна его сильно отделали. И не то что отделали, а перерезали горло. Но он выжил, в 1957-м по этой истории даже сняли фильм The Joker Is Wild с Синатрой в роли Льюиса.

Что до клуба, то любимый отсек условного Аль Капоне возле входа (у них по сей день столики отгорожены этакими круговыми низкими стеночками — вроде бы за десятилетия помещение не слишком изменилось). То, что возле дверей, понятно: его люди всегда сидели так, чтобы видеть подходы к заведению. Спуск в тоннели — в дальнем конце бара, через них под улицей можно перебраться в другое здание. И, значит, так Капоне мог ускользнуть от властей, когда бывал в «Зеленой мельнице». Сомнительное, в общем, утверждение: ведь такая штука могла бы сработать только один раз, не так ли?

Затем Сухой закон закончился, репутация точки пошла вверх, преимущественно — в джазовом варианте. В 70-х начался упадок, но новый владелец с 80-х вытащил дело. В 1986-м Green Mill стала еще и площадкой для Uptown Poetry Slam. Место и его нравы отличаются минимализмом и лаконичностью — судя по F.A.Q. на сайте. Тут даже переводить не следует, чтобы не сбить их минимализм. Кажется, это самые лаконичные F.A.Q., которые я видел в жизни.

FREQUENTLY ASKED QUESTIONS

Q: How can I find out who is performing?

A: We feature live music every night of the week. Check the calendar for performers, times, cover charge, and other details of individual performances.

Q: What does it cost to get in?

A: Cover charge is generally $4–15, depending on the band. Check the calendar for specific cover charges. We do not turn over the house. We do not have a drink minimum. There is no cover charge during the day when no band is performing.

Q: How can I make a reservation?

A: We don’t take reservations. We have a cover charge at the door. Seating is first-come, first-served.

Q: How can I buy tickets?

A: We don’t sell tickets. We have a cover charge at the door.

Q: I’m not 21. Can I still go to the Green Mill?

A: Chicago law says you must be 21+ to get into a tavern. We want to keep our license, so the age limit is strictly enforced. You must show proper I.D. to enter.

Q: What are your hours?

A: M-F noon — 4am; Sat noon-5am; Sun 11am — 4am.

Q: Do you take credit cards?

A: We take American Express only. We do have an ATM on-site.

Q: Do you serve food?

A: We do not serve food, but there are many good restaurants within walking distance, including Mexican, Ethiopian, Chinese, and American.

Q: Where do I park my car?

A: We have a free parking lot reserved for our customers from 6pm — 6am one block west of the Green Mill, at Lawrence & Magnolia. Your vehicle will be towed outside of those hours.

Q: What is the dress code?

A: We don’t have a dress code. Come in jeans or dressed to the nines.

Q: Can I get a tour of the tunnels?

A: No.

Comments are closed.

Вкратце: никаких экскурсий по тоннелям (которые, значит, есть). Никакого резервирования и предварительной продажи билетов: пришел, зашел. Никакой еды, еда за углом, а у них только музыка и коктейли. Зато никакого дресс-кода — хоть в джинсах, хоть расфуфырься выше крыши. Никаких тинейджеров-меломанов, только старше 21, клуб любит свою алко-лицензию. И да, никаких комментариев читателей к этим F.A.Q. Вполне милое место, немного естественно-старомодное. Портрет Аль Капоне возле входа, так — для создания домашней атмосферы.

Бэкграунда нет, но возникает вариант

Безусловно, тема бандитов и мафии является градообразующей — имея в виду описания Чикаго. И гостиница, где Капоне арестовали (туда он всегда заходил чистить ботинки, в самом центре), и место убийства Фрэнка Капоне, и Федеральный суд, и подпольное казино в Цицеро — да, конкретные туры по гангстерским местам. Это, конечно, общечеловеческие ценности, понятны всем и вроде бы дают ощутить некоторую близость с городом. Но это иллюзия. Все равно ничего непонятно: какие тогда были мотивации, что доставляло им (мафии) удовлетворение (именно там и тогда), в чем, собственно, состояла их деятельность во времена Запрета, как конкретно она осуществлялась. Риски и радости неизвестны. Так что даже такая простая шутка, как криминал, жизнь не уточняет. Напротив, ее основания расплываются, все делается еще мутнее.

Что поделаешь: не сидел с детства в их комиксах, сериалах, бейсболе, футболе и еще каких-то делах, даже названий которых не знаешь, — не поймешь. Другая структура мозга, то есть реальность несколько иначе в него уложена, другие там ячейки. Тут ничего не выучишь, и, видимо, приспособиться можно только условно. Что, конечно, не исключает наличия каких-нибудь машинок для имитации приспособления. Или минимального пакета пониманий, который позволит ощутить свою вписанность. Но вот, например, самый простой пакет, из четырех главных видов спорта со своими лексикой, метафорами, героями и т. п. Баскетбол, бейсбол, футбол, хоккей. Футбол, конечно, американский. А еще и бейсбол — вот уже и половина минимального бэкграунда неизвестна в принципе. Да и понятные вроде бы истории, как баскетбол и хоккей, имеют там совсем другие разводки.

Тем более что и общекультурная часть — та, с привлечением элементов которой местные рефлекторно производят быстрые суждения о событиях в этих же видах спорта, — она тоже имеет другие основания. Да хотя бы те же комиксы и прочие детские впечатления: ими на кратких курсах не овладеешь. И наоборот, какова роль слова «квотербек» в американской жизни, что значит для Чикаго Derrick Rose?

Примерно как с температурой: нельзя же все время переводить фаренгейты в цельсий. Как язык надо употреблять прямо, а не переводя в уме, так и фаренгейты надо понимать автоматически. К градусам-то привыкнуть можно, но это же самая простая позиция. Чуть дальше начинается совсем слепая для посторонних зона. Да, ее тоже можно как-то обмануть или просто научиться в ней ориентироваться, как с их шшщикаго, постепенно. Собственно, это к тому, что здесь, в книжке, все очень шатко и условно, как тут может быть иначе.

Если предмет не может быть точно определен и описан, то разговор о нем неизбежно будет нечеток. Вдобавок речь идет о предметах, объясняемых отчасти метафорическим образом. Но только в этом и шанс: если постоянно развивать и уточнять метафоры, то описание начнет чему-то соответствовать. Есть тут, что ли, страховка: неверно понятые вещи или вещи, которые не могут быть понятны окончательно, получают шанс обнаружить в итоге реальность, невидимую для самого автора описания, — именно что по мере накручивания неточностей и приблизительности. Невидимую реальность облепят неточные понимания, и через какое-то время, если постараться, она предъявит свои контуры. Расчет только на это.

Да, я видел еще один случай присутствия Чикаго в Москве. Тоже были фотообои, в курилке шереметьевского терминала Е сразу за паспортным контролем, где багаж выдают. Другие, не те, что в столовой. Стеклянный закуток с вентиляцией, ну и триптих — практически вся панорама города с Уиллисом в центре. Причем из терминала Е в Америку не летают, так что картина без специального смысла, а чисто как красота.

Еще через какое-то время я увидел, что этой же фоточикагой украшены курилки терминала Д, причем — на внутренних линиях, на вылете. Курилка полна дыма, объявляют самолеты в Красноярск-Новосибирск, у дальней стены небольшое возвышение, над ним — тот же триптих, который фактически реет над курящими среди дыма. Да, это типовое оформление курилок, которые осеняет собой «Винстон» — там его реклама. Можно было даже предположить, что компания «Винстон» имеет отношение к Чикаго, но нет — R.J. Reynolds Tobacco Company не в Чикаго, а в Сейлеме, даже в Winston-Salem — откуда, собственно, и «Винстон». А вот зачем они рекламируют себя видом Чикаго — неведомо. Наверное, потому что красиво.

Можно ли все-таки так поступать, то есть — писать на расстоянии?

Да, в Москве есть чикагские фотообои, в Москве можно слушать чикагское радио и читать городские сайты. Но угрызения остаются, скорее — журналистские: можно ли все же писать о городе, когда находишься не в нем, пусть даже там и бывал? Ответ: да, можно. По крайней мере о Чикаго так можно. Потому что там поступают именно так и считают это прогрессом. Причем о городе у них пишут и люди, которые в Чикаго не были никогда. Мало того, они описывают городские события не для тех, кто имеет о нем еще меньшее представление, но самим же горожанам, то есть — Chicagoans’ам или Chicagonians’ам. На русский толком и не переведешь. Чикагцам, чикажцам, чикажанам, чикагородцам, наконец.

История такая: как-то я болел и в полудреме слушал WBEZ. Там на разные голоса возмущались некой журналистикой, которую они называли джурнатик. Видимо, journatic. Я воспринял слово по аналогии с музоном (muzak в оригинале) — этот термин когда-то означал музыкальную халтуру. Вот и тут: читателям джурнатик всучивал фейки и эрзацы, которые еще и писал невесть кто. Причем все это придумали и реализуют в «Chicago Tribune», что уж и вовсе кошмар, все негодуют.

Исследование темы дало следующий результат. В «Chicago Tribune» есть раздел локальных новостей. Про Эванстон, скажем, про Скоки, Цицеро и проч. neighborhood’ы. Эта рубрика и в газете, и на сайте; на сайте можно настроить свой профиль так, чтобы видеть именно свой Эванстон, а не, скажем, еще и Цицеро. Раздел TribLocal, его новости называются hyperlocal news. Все это «Tribune» и отправила в аутсор фирме Journatic. Ничего тайного, просто такая модель. Своих журналистов не хватает, а как выкручивается «Journatic» — его дело.

То есть «Journatic» — не уничижительное название, хотя что-то этакое в нем слышится, наводя на мысли. Мысли оказались верными; оказалось, что сотрудники Journatic’а подписываются псевдонимами, имеют слабое представление о Чикаго, а некоторые так и вовсе с Филиппин. Потому что там они дешевле. Информацию берут с сайтов местных сообществ (пресс-релизы муниципалитетов и т. п.), из общинных соцсетей и перерабатывают все это в газетные новости.

Собственно, скандал возник отчасти потому, что джурнатики неплохо работали: беря с местных сайтов даже читательские комментарии. Скажем, возьмут чье-то высказывание в соцсети о местном событии и вынесут его информационным фактом в отдельной заметке — будто человек сам говорил с репортером. Да и вообще, информация о жителях во многих случаях оказалась избыточно открытой. Использование текстов с местных официальных сайтов при желании можно отнести к плагиату — не все они переписывались, а ставились как в пресс-релизах и подписывались несуществующими именами. Чуть ли не Уотергейт наоборот — то есть тут системно косячили журналисты. Общественность тоже подошла к делу системно: «Journatic’s approach to journalism is to turn it into piecework done at home». То есть подход «Джурнатика» превращает журналистику в род домашней работы. Где, в общем, честное репортерство?!

Но это была стратегия, которую никто не скрывал. В ответ на возмущение Chicago Tribune пояснила, что TribLocal запустили в 2007-м, «чтобы улучшить представление о событиях в субурбах». TribLocal сначала нанял какое-то количество фрилансеров, которые писали колонки с места действия, например освещали спортивные события (раньше раздел такого не мог себе позволить). Но затем финансирование раздела уменьшилось, сотрудникам приходилось писать уже обо всем подряд, а не вживаться в назначенный им субурб.

В апреле 2012-го Tribune Co сообщила, что вложилась в «провайдера медиа-контента» «Journatic» (базируется все же в Чикаго), который и будет заполнять эти разделы — как печатной версии, так и сайта. Попутно в редакции TribLocal произошли сокращения, увольнения и перепрофилирование.

Причем TribLocal не был даже убыточным, но в Tribune Co решили, что аутсорс усилит степень проникновения в местные частности и расширит контент: «Journatic content will include real estate transactions, property tax logs, new business applications, crime blotter feeds, prep scores, test scores from schools, even things like marathon results. Some will be in story form, others will be presented as lists, and all will be tailored to the individual communities». Доберется до новостей сделок с недвижимостью, до результатов школьных экзаменов и даже местного марафона (по всем участникам) — все это есть в доступе. Что-то распишут статьей, что-то дадут пресс-релизом. А какая разница, где с этим работать, — в Чикаго или на Филиппинах? И что, собственно, здесь подписывать своим именем? Это вот такая, просто информационная работа.

В самом TribLocal’е считали, что аутсорс логичен, дешевле и прогрессивнее. Местных фрилансеров на все локальные новости не напасешься, а штатным журналистам Tribune еще и дорогу оплачивать надо. Причем они бы тоже работали с теми же местными сайтами и пресс-релизами. Собственно, в Tribune не все разделы были под «Джурнатиком», но, скажем, Oak Lawn TribLocal точно делался на стороне.

Но в обществе уже развивалась философия: может, журналистам все же следует вживаться в места, о которых они пишут? Да, было бы неплохо, но где набрать таких, чтобы еще и недорого? К июню 2012-го скандал все-таки оформился в оргвыводы. Chicago Tribune сообщила, что «а national radio report aired June 30 by „This American Life“ revealed Journatic used false bylines in several stories that ran in TribLocal online, prompting an investigation by the Chicago Tribune. Subsequently, the San Francisco Chronicle, Houston Chronicle and Chicago Sun-Times also identified the use of aliases in stories produced by Journatic». Похоже, я и попал на эту программу. Да, таким методом работают не только Chicago Tribune, еще и в Сан-Франциско, в Хьюстоне и в Chicago Sun-Times. Иначе говоря, возникшая дискуссия была вполне федеральной.

В итоге президент Chicago Tribune Media Group Vince Casanova (Казанова, да) объявил о приостановке отношений с Journatic’ом. Но сделал это лишь после того, как сотрудники «Tribune» откопали случаи плагиата и фабрикаций материалов в текстах на Deerfield TribLocal. Ну да, претензии должны быть конкретными. 25 июля (2012-го) девяносто человек из отдела новостей Chicago Tribune предъявили старшему вице-президенту и редактору издания Kern свои «мнения относительно перспектив долгосрочных редакционных отношений с гиперместным поставщиком контента».

Kern согласился с тем, что «Джурнатик» допустил этические ошибки, но проект все же будет продолжен. Они изменят схему, подчинят TribLocal отделу новостей Tribune, тогда возможности Journatic как сборщика информации будут под контролем. Начальство считало, что в принципе все хорошо, «надо только соединить то, в чем они сильны, с тем, в чем мы исключительны». Также вводятся независимые редакторы, которые сверят материалы «Джурнатика» с первоисточниками, а уже после них редакторы «Chicago Tribune» решат, использовать ли этот контент.

Некий media consultant Ken Doctor изложил фактически символ новой веры: методика «Journatic’а» является «эффективным и существенным новшеством во все более и более конкурентно-напряженном цифровом веке». И даже так: «The Journatic innovation was very smart of the Tribune; it was just not managed well» — это очень хорошая идея, которой просто не управляли как требовалось. Типа, не научились это готовить. Сотрудничество с Journatic приостановили в июле, а к декабрю уже восстановили, немного изменив ответственность: в качестве первоисточников им отдали только местные сайты и пресс-релизы, но расширили список покрываемых ими субурбов. А репортерствовать и разговаривать с людьми будут местные журналисты.

Вышеупомянутый Казанова оформил решение в том же варианте: «хорошая идея, но имелись перегибы, а теперь все будет хорошо». Сообщил, что в итоге внутреннего расследования установлено: кроме «плохой репортажности и недостаточной атрибуции», Journatic и вменить-то нечего. Для надежности он назначил еще одного смотрящего за процессом, даму — заодно она будет думать о «новой этической политике, которая отвечает высочайшим стандартам журналистики и укрепит доверие наших читателей».

Вывод: если этот метод верный, то и я имею этическое право им пользоваться. Тем более что мне известна даже эта история, не говоря уже о том, что кто ж, кроме меня, еще напишет в Москве о Чикаго? Ну, многие, наверное, могли бы, только вот почему-то никто этого еще не сделал. И вообще, что такое Чикаго, глядя из Москвы? Тоже ведь гиперлокальный субурб, а я — в отличие от филиппинцев — там был и знаю то, о чем пишу. Причем все это действительно можно делать, потому что чикагцы-чикажцы чрезвычайно открыты. Там узнать можно обо всем, сейчас будет пример.

Любознательный город

Выше была история про Аль Капоне, тоннели и сайт WBEZ, на котором есть раздел Curious City — «Любознательный город», где вывешены вопросы, которые задали слушатели, а редакция на них отвечает как может. Вопросы хорошие, я их взял с сайта в том виде, в каком они помещались на странице. То есть будут обрываться.

How did Chicago get so many wild coyotes? What’s being done to monitor them and ensure safety for all? Почему в Чикаго развелось столько койотов, ими кто-нибудь занимается и обеспечивает ли вообще безопасность граждан?

How many bats live in the Loop and where are their favorite hangouts? Сколько летучих мышей живет в Петле и где их любимые места для зависалова, то есть — где они больше всего любят скапливаться? Loop тут в узком смысле, сама эстакада. Да, там летучим мышам было бы приятно висеть, но — ответа нет. Сама редакция с этим фактом не сталкивалась и, мало того, просит автора вопроса провести им экскурсию или хотя бы указать примерно, где мышей можно увидеть.

Why does it smell like chocolate chip cookies in the Loop? Почему в районе Петли пахнет шоколадным печеньем?

What’s the real reason that surfing is prohibited on any Chicago beaches? Почему на чикагских пляжах запрещено заниматься серфингом?

How many brick streets still remain in the city of Chicago? (I live on one, in Beverly/Morgan Park.) Сколько еще осталось мощеных улиц в Чикаго? (Автор вопроса сам на такой живет, фотография приложена.)

Who determines the prices for the CTA bus/train? Why did it go up? And how did the Chicago community have no say in it? Кто определяет цену на метро и автобусы СТА? Почему они все время растут и почему чикагское сообщество не протестует?

What is this strange device in uptown? Что это за странная штука в аптауне?

What are the most expensive living quarters in Chicago, and who lives there? Какие жилые кварталы в Чикаго самые дорогие и кто там живет?

Why is there no Terminal 4 at O’Hare? Почему в «O’Hare» нет терминала 4? Ну да, нет его сейчас. Но зачем было спрашивать, когда даже в «Википедии» написано, что терминал 4 был временным международным терминалом «О’Хары» с 1984-го по 1993-й. Пассажиры сдавали багаж в терминале 4 и подвозились к самолету на автобусе. Потом построили человеческий, с гейтами — уже пятый, а четвертый переделали в гараж для автобусов CTA, гостиничных шаттлов и т. п. Но если понадобится еще один терминал — будет четвертым.

Who made the first Chicago style hot dog? How did this style of hot dog come in… Кто придумал хотдог чикагской версии?

Alcohol sales are not allowed in Chicago on Sundays before 11 am. Why hasn’t this… По воскресеньям в Чикаго продажа алкоголя запрещена до 11 утра. Почему…

What are the hours of operation of the police helicopters? It just seems they ci… Есть ли расписание работы у полицейских вертолетов? Такое впечатление, что они…

Why is there a permanent democratic majority in Chicago? Почему в Чикаго постоянное демократическое большинство?

How do conceptions of the American Dream differ across socio-economic class in t… Насколько концепция американской мечты разнится среди представителей различных социально-экономических групп города…

Why is Chicago so crazy? The activity, the gang violence, the ignorance. People… Почему Чикаго такой дикий? Банды, невежество…

Are Chicago hot dogs really the best? В самом ли деле чикагские хот-доги самые вкусные?

What were some of Chicago’s first businesses? Чем занимались первые чикагские фирмы?

Why is ketchup strictly forbidden on Chicago dogs? Почему в чикагских хот-догах строго запрещено использовать кетчуп? Я посмотрел ответ: потому что они считают их такими удачными по составу, что кетчуп вкус испортит.

Does the City of Chicago have archives? I’m interested in learning more about t… У города Чикаго есть архивы? Я хотел бы узнать больше о…

Why is there so much violence and anger in the city — especially lately? Почему в городе столько насилия и злости, особенно в последнее время?

How do they clean the bean in Millennium Park? Как чистят фасолину в Миллениум-парке?

What is the #1 sport that Chicagoans themselves participate in? Какой самый популярный вид спорта в Чикаго — из тех, которым занимаются сами горожане?

Конечно, по таким кусочкам город медленно, но собирается. Тем более если смотреть и ответы. Например, вопрос о том, что, собственно, находится на дне реки Чикаго. Конечно, про кетчуп, койотов и летучих мышей тоже важно, но в этом случае важна и топография: река уже несколько раз появлялась в этой истории, пора выяснить, что там, внизу.

Что на дне реки Чикаго?

Река входит в город из озера Мичиган (перпендикулярно к береговой линии) рядом с дыркой отсутствующего небоскреба (то есть, наоборот, это его именно там хотели воткнуть). Течет, упакованная в плоские небоскребы, как в желобе, проходит под Мичиган-авеню в точке, где та становится Magnificent Mile или даже просто The Mag Mile (где башня «Чикаго Трибьюн», статуя Мэрилин Монро, небольшое пустое пространство, окруженное выдающейся группой высоких и очень высоких строений). Продолжает держать строгий перпендикуляр к озеру, ее дважды перекрывает эстакада Лупа и многочисленные мосты. Затем, в месте под названием Волчья точка (Wolf Point, это все еще самый центр), она расщепляется, расходясь к югу и северу.

Собственно, Wolf Point не так чтобы точка, но небольшие окрестности этой стрелки. Место чрезвычайно историческое, поскольку там жили некие первопоселенцы. Имелись таверна, лабазы, всякое такое. То есть, возможно, не «Волчий угол», а «Место Волфа» — раз уж волки тут называются койотами, coyotes? Вероятно, дали название по чьей-то фамилии: сидел там, в своем углу, в таверне Волф, разливал шнапс. Еще в 30-е ХIХ века, до того как город даже возник официально. Если покопаться в ссылках, то вроде бы так и было: на одном берегу таверна Волфа, на другом — в сторону нынешнего Лупа — таверна, хм, Миллера. Впрочем, там было не только пьянство, а еще и паром через реку. В 1831-м другой Миллер, John, соорудил рядом с таверной брата сруб, который использовал как сыромятню. И это была первая официально зарегистрированная чикагская фабрика.

Но вот же как чтение документов на языке оригинала разрушает догадки. Это все же была таверна именно Волка и угол тоже Волчий: James Kinzie, the son of early settler John Kinzie, built a tavern on the west bank of the river at Wolf Point in 1828. By 1829 this tavern was operated for Kinzie by Archibald Caldwell who was granted a liquor license on December 8 of that year. Caldwell left Chicago early in 1830 and Elijah Wentworth became the landlord of the tavern. He was in turn succeeded by Charles Taylor (1831–1833) and William Walters (1833–1836). The tavern became known as the «Wolf Point Tavern» or «Wolf Tavern» and a painted sign of a wolf was hung outside the tavern by approximately 1833. Не фамилия Волф, а именно волка конкретно нарисовали на вывеске. Но где же тогда койоты?

На третьем углу от Волфа и Миллера (на старой картинке) было пустое место, камыши. Заболоченно-унылое место, тем более — на черно-белой гравюре. Теперь-то там красивые небоскребы (в самом деле, еще раз, они в Чикаго очень хороши), а вот сама точка, которая считается чуть ли не исходной точкой Чикаго и чуть ли не его главным местом, выглядит прискорбно, примерно как 180 лет назад. Пустырь, на нем открытая автостоянка, и все. Но коль скоро место центральное и чуть ли не магическое, то они хотят его обустроить, используя весь свой городской культурно-исторический и духовный потенциал. Хотят сделать там городскую доминанту, то есть тоже небоскребы (три — разной высоты). Объявлены общественные слушания, на которых граждане уже пеняют авторам проекта за lack of history, нехватку истории: «План не предполагает ничего, что могло бы отразить прошлое Wolf Point’а как центра жизни пионеров Чикаго 1830-х. План не следует изящным прецедентам, отраженным в других зданиях, расположенных вдоль реки. Например, скульптуры на фасадах домов 333 и 360 по N. Michigan Ave. напоминают историю форта Dearborn и самых первых поселенцев. Что-то в том же духе следует сделать и в Wolf Point, но — интегрируя строения и ландшафт, а не только разместив мемориальную доску — такой вариант был бы лишь afterthought, залатыванием недочета».

Что до самой реки, то ее вид прискорбен экологически. Уточки и т. п. там не плавают. Да, чугунные мосты прекрасны, в единой стилистике с Лупом и прочими эстакадами, но живности в ней нет, хотя это все же не промзона: на нижней набережной, возле воды, есть и будочки с едой, и променад, и немного зелени. Однако из живых существ в реке недавно был обнаружен только некий пловец, в июне 2012-го. Плыл от дырки несостоявшегося небоскреба в сторону «Чикаго Трибьюн». Пожарный департамент пресек его на полпути, извлек силой — сам-то он вылезать отказывался; от медицинской помощи тоже — ну, логично — отказался.

Считается, что для жизни в ней река не приспособлена. Ну и вот, Curious City получил запрос выяснить, что же все-таки там на дне. Журналисты сели в каяк, то есть в байдарку, но они же условные потомки индейцев, так что в каяк (они на них все время плавают), — и поплыли. Бесхитростно сунули в воду камеру. Результат ожидаемый: желто-зеленая муть. Больше ничего не видно.

На этом они не остановились и нашли специалиста с сонаром. Тот — да, уже и сам разглядывал реку внутри, но тоже не увидел ничего особенного, не считая промышленных отходов и — в некоторых местах — остовов машин. Разумное предположение по этому поводу состояло в том, что так граждане обналичивали свои страховки — типа по угону. Впрочем, он отметил несколько рыб и зачуханных креветок.

Тут вроде бы давно должен был возникнуть ужас-ужас-ужас по поводу краха экологии, но только никакую экосистему тут никто не нарушал, потому что ее и не было — в смысле, самой реки. Точнее, этого куска от озера до Wolf Point. Река текла себе вдоль озера — и к нему прорыли канал, отросток. Затем, например, что там была заболоченная местность и ее стали обустраивать, чтобы сделать промышленные стоки. Мало того, в какой-то мере Чикаго вообще возник именно из-за этого искусственного участка воды. Отчего все еще интереснее. Хотя бы потому, что специально в историю я лезть не собирался, а она тут сама себя проявила.

В 1673-м по реке проплывали (на каяках, конечно же) патер Жак Маркетт и Луи Джоллит. У них была четырехмесячная 2500-мильная экспедиция, они картировали бассейн Миссисипи. Через год приплыли сюда снова, Маркетт даже зазимовал до 1675-го, в хижине, которая теперь бы находилась на Damen Avenue (тоже недалеко от речки). Зимовать пришлось потому, что он заболел. Потом, собственно, вскоре и умер. Обоих, Маркетта и Джоллита, считают первыми чикагцами, но Джоллит еще и осознал смысл реки Чикаго для того, что потом и стало городом. «Всего-то требуется, — написал он своим начальникам (кто такие?) — вырыть канал through half a league of prairie from the lower end of Lake Michigan». Прокопать канал от озера до реки. Идея города состояла в производстве водного пути.

Потому что если прокопать канал, то озеро Мичиган соединится с водной системой Миссисипи и появится путь к Мексиканскому заливу. Получился бы этакий водный Транссиб для Северной Америки. Не сразу, но лет через сто пятьдесят идея пошла в ход, в 1830-м оформили юридическую сторону дела, к в 1848-му все уже прокопали и соединили. Увы, к тому времени начали появляться железные дороги, и важность такого транспортного варианта стала падать.

Но Чикаго уже утвердится как транспортный узел и в небытие не ушел. Другое дело, что следующие сто лет река (уже нынешняя, выкопанная) работала именно что коллектором стоков для всего города, который еще и рос. Вонь и проблемы с водоснабжением. Тогда решили повернуть эту воду, стали копать снова, и в 1871-м не река стала втекать в озеро со всей этой дрянью, а наоборот — в город пошла чистая вода из озера. В 1885-м после сильных ливней все сломалось, река снова поменяла направление и опять потащила стоки в озеро. В итоге — вспышка холеры, пишут, что умерли чуть ли не 12 % жителей.

Построили шлюзы и второй канал, 2 января 1900-го вода снова пошла из озера. Но город (особенно бойни, бренд «чикагские бойни») продолжал сбрасывать в нее все подряд, сильные дожди вынуждали открывать шлюзы, и сточные воды снова уходили в озеро. В конце концов в 1985-м соорудили какой-то подземный тоннель-канал, все обустроилось, теперь вода становится все лучше и лучше, местность считается чрезвычайно престижной для застройщиков и т. п.

Вообще, преобразование действительности там любимое развлечение. Например, отросток реки от озера до Wolf Point в День святого Патрика уже несколько лет красят в зеленый цвет какой-то краской — дискутируя, не вредна ли она вдруг каким-либо невидимым живым существам.

То есть вроде бы река, но все же не река. Но и наоборот: искусственное, долго доделывалось, но время прошло, и теперь уже трактуется как река, следовательно — рекой можно сделать то, что ею не является, и начинать думать об экологии данного объекта. Сущность двойной природы. Фактически это метафизика и балансирование городского ума между такой реальностью и этакой. Реальность, кажется, уложена в их уме слоями. Так, в одном интервью на WGN некто (интервьюируемый) мило закавычил свои слова: сказал «may be out of record» и продолжал говорить то, что хотел сказать. Конечно, он знал, что в прямом эфире. Метафизика, да. Полуприсутствие, как бы отсутствие, но — всегда чего-то конкретного.

Подобные сведения о городе — это ж как птички. Одна прилетела, хорошо. Вторая — прекрасно, третья — чудесно. Потом еще парочка — что ж, очень мило. Но видишь, что сбоку летает еще дюжина, и с одной стороны, и с другой. Они все летят и летят, разумеется — не из какого-то одного места, а отовсюду — из всех мест этого города сразу — летят именно к тебе, раз уж ты ими интересуешься. Птичка за птичкой, все такие славные и красивые, приятные, небольшие и незнакомые. Но их становится уже так много, что они начинают давить массой. Когда вблизи, то любая из них все так же мила и симпатична, да и в массу они никак вроде бы связываться не хотят, общее у них — только желание прилететь сейчас к тебе. Но давят, вот уже и давят, не со зла и даже не давят, а подавляют способность объять их в совокупности — что делать? Как их свести вместе, как сделать из множества прилетающих в эту историю птичек, одну большую и красивую — допустим, громадного гладкого, обтекаемого черного дрозда с прямым и острым желтым клювом — и усадить его на верхушку, что ли, Уиллиса?

Но тут и другое: если по ходу текста автор достиг определенной тонкости ощущений — безусловно, ему свойственных, но не проявляющих себя постоянно, а действующих во время написания текста, — то нельзя ли использовать изучение далекого города для большего познания города известного, но представление о котором было сформировано еще слабо изощренным умом? Например, Москва — раз уж она в этом тексте тоже появлялась. И та же тема: существует некая, не вполне обеспеченная реальностью шутка, которая определяет собой Чикаго. Но, может быть, такая же своя шшщикага существует в других местах, то есть и Москва тоже умеет производить себя в тех своих частях, где ее вроде бы и нет? В Чикаго я такую штуку ощутил, а ну как и в Москве все устроено так же, но не могло быть замечено мною, поскольку там все соотносилось иначе, медленно и постепенно?

Леснорядский треугольник, теория

К этой идее меня привело простое соображение: похоже, в Москве есть место, где это можно выяснить. Конечно, речь не о Митино и не о тому подобном; место именно в центре. Если Москва распространяет свой код, то на окраинах он вполне может слабеть, но в центре все должно быть четко и внятно. Да, в Москве есть место, где наличие или отсутствие этой штуки будет понятно: коллайдер для бозона фактически. Там эта возможная московская шшщикага уловлена, быть может, а если ее там нет, то ее и вообще нет.

Из газет я знал о неком тайном треугольнике в центре города. То есть знал о мнении о том, что в центре Москвы такое есть. Конечно, заодно это еще и городская легенда, хотя что ж это за легенды такие, о которых оповещают через газеты, а иначе они неизвестны? Впрочем, Москва давно слишком велика, чтобы это происходило само собой.

Итак, была ссылка на некую статью, примерно под названием «Мистический треугольник в центре Москвы». Ну, бывают такие ссылки, которые годами болтаются на краях других сайтов. Издание не помню, скопировал только основные детали — мне не текст был нужен, а адрес места. То ли «Вечерняя Москва», то ли «Аргументы и факты». По дальнейшим цитатам Гугл уточнит легко.

В качества мистической и аномальной описывалась территория в «нескольких километрах от Кремля», в километре от Садового кольца и Трех вокзалов, прямо под Третьим транспортным кольцом — но имелось в виду не подземелье, там ТТК имеет вид Русаковской эстакады, под ней. Впрочем, это была неточная привязка, судя по описанию, треугольник сбоку, в сторону Сокольников. Но центр, да.

Мистический пафос автора статьи был основан на том, что сотка земли в Москве стоит очень дорого, а тут несколько гектаров возле Трех вокзалов лежат невостребованными. Как так? Автор отправился исследовать вопрос, сообщая, например: «Среди бурьяна в человеческий рост мне то и дело попадались бетонные обломки: когда-то здесь пробовали что-то строить, но затея не удалась — и здания, и опоры линий электропередачи оседали и рушились. Так и образовался пустырь размером в несколько футбольных полей в десяти минутах ходьбы от площади Трех вокзалов и в семи километрах от Кремля». В конце он уже почти официально называл эту точку «Леснорядской аномальной зоной». Леснорядская — потому что там сбоку Леснорядские улица и переулки.

Сообщалось, что раньше по зоне можно было гулять свободно, поднимаясь на нее с Русаковки по откосу железнодорожной насыпи. Сейчас не так, со всех сторон уже заборы, зачастую с цилиндрической колючей проволокой наверху, и пройти туда можно только по рельсам. Была даже такая лирика:

«Помню, меня удивили несколько брошенных массивных бетонных блоков: за ними тянулся продавленный в глиноземе многометровый след. Кому и зачем в этой мусорной глуши понадобилось передвигать многотонный груз? Вручную это не по силам, а тяжелая техника здесь не пройдет.

— Такие следы свидетельствуют о самопроизвольном перемещении камней и стройконструкций, — ошарашил меня Виталий. Пластмассовые шприцы и разбитые бутылки, валявшиеся поодаль, давали понять: кто-то все же рискует здесь появляться. — Бомжи, но они здесь не задерживаются, — уверил сталкер. — После нескольких необъяснимых исчезновений в зоне не остается на ночлег даже самая опустившаяся вокзальная рвань.

На карте Москвы это дальний угол Красносельского района, клин между Басманным и Сокольническим районами. В Красносельской управе ответили: формально этот треугольник относится к ним, но не используется, и планов его освоения нет. На вопрос, что здесь было раньше, припомнили: когда-то на краю пустыря стояла пельменная, но ее закрыли из-за нерентабельности».

По последнему пункту был процитирован и местный обитатель:

«„Помню я эту пельменную, — сообщил местный старожил Алексей Щ., в ней одна алкотня тусовалась, редкий день, когда шалман закрывался без милиции“. В районе Леснорядских улиц Алексей провел детство и юность. Всерьез уверяет, что, когда над всей Москвой сияет солнце, над Леснорядьем висит туча и накрапывает дождь. Помнит, как отец строго-настрого запрещал подходить к насыпи — там не раз воровали детей, а преступников так ни разу и не нашли. Пацаны звали на пустырь раскапывать старые подвалы — будто бы, втихаря рассказывала соседке бабка одного из них, до революции здесь жили торговцы лесом и прятали под фундаментом серебряные деньги. Самый отчаянный, Гошка Корявый, показывал ребятам найденный им в зоне николаевский рубль, но вскоре после этого Гошка загремел в больницу с тяжелыми побоями. Что с ним случилось, никто не узнал, однако экспедиции за леснорядским серебром прекратились. С тех пор редко какой безумец решается посещать зону».

Искусство репортера, предъявленное в данных цитатах, было настолько велико, что местность представлялась уже чуть ли не отделенной стеной злого тумана, и это просто вынуждало туда пойти.

Итак, с севера к ней примыкает Сокольнический мелькомбинат — пустырь сбоку от элеваторов. Там еще и железнодорожные пути, причем «пассажирские составы с окнами пустых купе, медленно проползающие от Казанского вокзала к Николаевскому отстойнику, довершают картину нежити».

Еще в одной цитате был даже призыв к покаянию: «Исследователь аномальных зон Сергей Лещенко, хорошо знающий Леснорядский пустырь, уверяет, что до революции после одной из кровавых разборок это место было проклято, с тех пор здесь никто не может ничего построить.

— Первое, что здесь следует сделать, — построить поблизости церковь или хотя бы часовню, — считает С. Лещенко. — Требуется немалое время, чтобы замолить грехи этого места и освятить землю. Лишь после этого можно надеяться, что она снова начнет служить людям».

Леснорядский, практика

Итак, у меня сразу две темы. Во-первых, что ж там такое аномальное, и, во-вторых (вне связи с первой) — ощущается ли в этой отчужденной местности Москва как таковая. Распространяется ли Москва как таковая повсюду, как Чикаго? Две разные задачи, но обе можно решить за одну прогулку. Дело было летом.

Понятно, само наличие в центре обширного пустыря уже было некоторой аномалией. Но что тут первично: место аномальное, поэтому не застроили, или, наоборот, — не застроили, а оно и модифицировалось так, что стало пугать некоторых граждан? Авторы статей (нашлись еще несколько статей об этом же, со схожими мнениями) утверждали, что тут первый вариант: коль скоро там до сих пор что-то куда-то проваливается.

Но сразу же обнаружились их ошибки. Утверждение, будто на пустырь можно попасть только по рельсам, реальности не соответствовало. Например, между гаражами во дворе на Жебрунова (улица, на которой стоят элеваторы, примыкающие к пустоши), точнее, на стене дальнего гаража была даже неприметная лестница: металлические прутья, приваренные к его стенке. По ней, как можно было понять по следам на насыпи (уже по ту сторону, на пустоши), постоянно лазил с какой-то целью некий народ.

Нашелся и другой вариант, со стороны Красносельской. Там железнодорожная эстакада поперек Русаковской. Если — идя от Красносельской к Сокольникам — свернуть перед эстакадой направо, слева будет забор из бетонных плит, одну из которых чуть сдвинули, судя по состоянию местности — уже давно. Образовалась щель, позволяющая выйти на насыпь, а пустырь там в пятидесяти метрах. Сбоку там еще оставалась даже лестница с перилами — когда-то выход на пути был, что ли, регламентным, а теперь ее остатки упиралась в бетонный забор. То есть выход все же усложнили.

Еще один выход был, где Бакунинская сворачивает на Электрозаводский мост: перед ним тоже есть железнодорожная эстакада, на одной ее опоре сбоку натыканы чугунные штыри, которые позволяют, цепляясь за них, выбраться на рельсы (щель в заборе наверху тоже есть). Оттуда до пустыря чуть дальше, метров триста по рельсам.

Вокруг хорошая московская промзона. Москва, какой она была, а здесь еще и осталась. Со стороны Бакунинской пустырь ограничивают «Москва-Товарная-Рязанская» и складские кварталы вполне свежего вида. Красный кирпич и т. п. Там автомойки, всякое такое. Чуть дальше — Центросоюзовские склады и «ПRОЕКТ_FАБRИКА», на Переведеновском. Со стороны Леснорядской уже не промзона, а невысокое жилье — судя по виду кварталов, по крайней мере тихое. На подъезде одной из пятиэтажек — ближе к Русаковской эстакаде — обнаружил даже вывеску «Московский драматический театр художественной публицистики». Но это так, заодно. Совершено здесь аутентичная Москва, москвее не бывает.

Обошел я все это вокруг (километра три-четыре) и забрался наверх через щель со стороны Русаковской, пустырь — направо. Ну да, пустырь, что еще. Прошел до другого конца, оглянулся, и вот что: в описаниях не было внятно сказано, в чем причина его существования. Это действительно треугольник, острый угол которого направлен в сторону станции «Электрозаводская», сторона против этого угла параллельна Русаковской эстакаде. Если из дальнего угла смотреть в сторону эстакады, то — сущая красота: видны высотки возле Трех вокзалов, слева — Елоховский. Только треугольник был ограничен вовсе не заборами. Да, заборы тоже были, но пустырь оказался просто внутри трех железнодорожных линий — по каждой из его сторон.

Если смотреть из острого угла клина в сторону центра, все логично и просто. К этой точке сверху приводила линия железной дороги от «Электрозаводской», в этой вершине она расходилась по направлению к центру на две, «леснорядский клин» и образуя. Налево пути шли в сторону Казанского вокзала, направо — в сторону железнодорожного кластера за Рижской эстакадой ТТК. Две эти ветки на дальней стороне пустыря соединялись еще одними путями. По крайней мере одна ветка — к Трем вокзалам — использовалась достаточно интенсивно, а на соединительной ветке время от времени появлялся очередной состав, который медленно выворачивал в сторону Казанского.

Треугольник никто не отгораживал, наоборот — окружающие дома и производства отгородились от железной дороги. Рамкой треугольника служили рельсы, заборы начинались за ними — плотные и довольно новые, поскольку РЖД занялись обустройством околопутевого пространства. Да, возник странный территориальный эффект, но только он возник еще тогда, когда местность не предполагала бережного отношения к квадратным метрам. Чисто производственная ж/д необходимость. Ну а сейчас-то ничего уже не засунешь — как, например, сюда заезжать? Строить тоннели-мосты ради этого лоскута земли? Да и кто захочет жить и функционировать среди трех железных дорог: место явно не для недвижимости класса «люкс» и т. п., но если строить дешевую, то ведь не окупится.

Страшилки и мистическая часть. Статья сообщала о бутылках и шприцах, что должно было дать представление о тех, кто посещает пустошь. Но там же неуютно — совершенно голое место среди рельсов. Деревьев на пустоши нет, разве только вдоль еще одной, боковой и тупиковой ветки, которая зачем-то метров на пятьдесят вылезала из Сокольнического элеватора или, как он там, мелькомбината. Там в тупике — ну черно-белая балка поперек путей, на тормозном холмике — имелись следы легкого разврата в виде пустой бутылки водки, сопутствующего мусора и относительно свежей в тот месяц «Комсомольской правды», развернутой на 9-й странице, где имелся заголовок «Советский раввин». В соседней заметке речь шла о певце Киркорове, который стал каббалистом и носит с тех пор какую-то красную нитку. Может, некая мистика в этом и была.

Что до наркотиков, то шприцев не было. Собственно, зачем тащиться сюда, когда рядом много приятных пустых дворов? Может, по эту сторону им было бы и надежнее, но и шприцов же не видно. В целом все это было большим заболоченным полем, которое, что ли, выравнивали, для чего заваливали мусором — пластиковыми бутылками, алюминиевыми банками и т. п. Не сказать, впрочем, что местность собирались таким методом осушить, скорее использовали как свалку — там явно все всосется. Со стороны центра пустырь теперь начинали засыпать песком, с непонятными намерениями. Банки и бутылки сияли против начинающего заходить солнца почти как море. Равномерно и красиво.

Что до какой-то особой погоды, то отчасти да — небо, его состояние менялось быстро. Впрочем, это был облачный день, а где же в Москве еще есть в центре такое открытое пространство. Невысокие строения вокруг, большое поле: небо здесь было полностью открытым. Но, собственно, само это место Москвой как-то и не было.

Следов того, что тут что-то строили, а оно провалилось в бездну, не видно. Чтобы кто-то что-то волок — тоже нет, хотя в болотистой почве следы бы давно затянулись. И уж где тут могла быть пельменная? Разве что в какие-то совсем отдаленные времена, когда вокруг заборов не было.

То же с бомжами: пустая, неприкрытая болотистая территория — что им тут? Спать негде, а если в овраге вдоль железной дороги со стороны Жебрунова, так подобные овраги есть не только здесь. Следов присутствия нет, разве что в остром углу треугольника в сторону «Электрозаводской» стоял разрушенный дерматиновый стул, вокруг которого валялись пластиковые бутылки и даже банка из-под кетчупа. Вряд ли это относилось в жизни бомжей, скорее уж каких-то ж/д рабочих.

Тем более серебро в кладах. В какой точке пустыря и кто его мог бы искать? Да, в сторону «Электрозаводской» были остатки гнилых бревен, допускающие, что тут могли стоять какие-то избы, совсем уж в древности. Что ли те самые лесоторговцы с Леснорядской? Но и тут копай себе сколько угодно, кто ж помешает? Конечно, когда-то тут могли жить, движение поездов не было интенсивным, и хватило бы банального перехода отсюда где-нибудь в районе «Матросской тишины». Если вообще тогда существовали все три эти ветки.

Что до того, что тут могли и грохнуть, — да как же нет: если кто-то с кем-то встречается в темноте на пустыре, может быть по-всякому, тем более в соответствии с общим фэн-шуем местности. Трава — да, зеленела, там, где не было раскатанного мусора. Цветочки росли красивые, но дикие, не вписывались в схему Чапека из «Года садовода» на тему растительности возле железнодорожных путей. Но были неплохи. Интенсивные цвета лютиков, чертополоха и еще десяток других, названий которых не знаю. Цикорий, да, синенький. Еще странные желтые: цветок из большого количества мелких цветков, каждый из которых почти как очень мелкая ромашка, но без лепестков, только из желтых сердцевин. Еще что-то едва-едва желтое, но кустистое, как укроп примерно. Пятна чего-то белого, совсем невесомого, а еще мелкие колокольчики, бело-лиловые.

Голуби вспархивали над пашней, много голубей — причем над той частью, которую пытаются привести в ровный вид с непонятной целью, — а там же вообще ничего не растет, что они жрут? Ближе к «Рязанской-Товарной» была гора свежего песка. Решил посмотреть, что это: что копают, что засыпают. Вот тут и возникло осложнение — вполне реальное, о котором авторы заметок не сообщили: собачки. Стая бродячих собак, которая обнаружилась среди горы песка, не вызвала желания подходить ближе. Деваться-то некуда: две дыры в заборах отсюда далеко, а убегать по этому полуболоту и далее по рельсам — хоть до «Электрозаводской», хоть до Казанского, хоть до платформы «Ржевская» возле «Рижской» — бесперспективно.

Но, собственно, что еще тут делать? Железнодорожные пути мило блестят, солнце к закату, летние восемь часов — не так чтобы все безмятежно, но — резюмируя — никакой аномальности. Собачки между тем стали проявлять внимание. Сначала один стал смотреть в мою сторону, а потом пригавкнул; с лёжек привстали остальные и поглядели тоже. До них было метров сто пятьдесят. Я понял, что пора идти к лестнице во дворе на Жебрунова — она ближе. Перескочил наконец тупиковую насыпь перед гаражами, стал забираться на их крыши, и — упс — во рву между насыпью и гаражами клубится еще один собачий прайд. Но это был выводок каких-то совсем молодых. Что ли в этом месте стаи и размножались. Они на меня внимания не обратили, я залез на гараж, они остались там, а я слез во двор.

Выводы

Немедленных последствий посещения аномалии не было, не считая некоторой усталости, объяснимой — дело заняло часа четыре. Немного болела голова, но явно не из-за местной мистики. Впрочем, почему-то захотелось килек в томате, которых не ел уже лет двадцать. Вероятно, какая-то ассоциативная цепочка ощущений: рельсы, поле, кисловато-жестяночный вкус килек, соотносящийся как с запахом шпал, так и с общей несуразностью покинутой территории. Зачем-то пошел не в сторону Сокольников, а к «Красносельской», по Леснорядским переулкам. Собственно, вывод позитивный: тайного там нет, но людям все еще хочется, чтобы оно было. Проблема всегда в том, к чему сейчас можно прицепить, прикрепить свое желание тайного. Кто уж к чему цепляет, общественно-признанных штук для этого теперь мало, вот и пробуют прицепить свое желание к чему угодно. Да вот, на Леснорядской, возле школы, веселая надпись на асфальте — обычно пишут «Маша, я тебя люблю» и т. п., но тут: «А НА НЕБЕ ТОЛЬКО И РАЗГОВОРОВ ЧТО О МОРЕ…»

Вообще, когда кругом пусто, когда нет конкретных зацепок для мыслей, они все равно возникают, только практически в вакууме. И место, где они возникают, можно даже считать специальным пространством, где все — братья и сестры, вне зависимости от деталей. Хотя там все уже почти и не тушки-тельца, но вполне физические мурашки по позвоночнику еще сохраняются. Как пустырь, в самом деле: ничего в этом пространстве нет, оно неуютно, и его могут использовать даже как свалку, но это ему не мешает. То есть ему не мешают те, кто его использует сдуру, не догадываясь, что оно такое на самом деле. Словом, в общем человеческом уме могут быть такие полости, которые обществу незаметны. А там интересно.

Это пространство не только для нетипичных коммуникаций, но и чтобы иметь там ощущения, которые нельзя получить из рутины. Его, как обычно, нет нигде, а точка входа в него всюду. Можно бы его спроецировать на что-нибудь надежное, вроде Hoch-культуры, но это не будет корректно, тут все же media, а не message. Впрочем, и медиа, и месседж, и субъект тоже. Словом, такое пространство, в котором можно находиться, его не формулируя и даже не зная о его существовании. Разве что оно собирается — в варианте ощущения его как целостной штуки — постепенно, из отдельных точек: то тут себя проявит, то там. Мерцает. Но мгновенно его в такие моменты целиком не увидеть, а потом очередное мерцание забудется, вот полость и не распознается по шагам. Но тут не о метафизике, а о городах — в каждом всегда есть такая внутренняя полость.

Словом, аномальность леснорядской местности отчасти даже подтверждена, хотя цепочку этих рассуждений можно было произвести где угодно — коль скоро данная полость повсеместна. И, соответственно, аномальной быть не может. Но вот Москвы как таковой там не было. Нет московской шшщикаги, ручаюсь. Так что городская легенда и может состоять в том, что в Москве есть место, которое хоть и в центре, но Москвой не является, в чем тайна и состоит. Но тогда два варианта: Москвы там нет потому, что это аномальное место; второй: Москва устроена иначе, привязывает к себе иначе. Первым вариантом пренебрежем как ничтожным, надо беречь реальность.

Беречь реальность

Реальность будет в том, что — несмотря на способность некоторых мест распространять себя неизвестным способом — есть и практические дела. Вообще, от минимума: что надо учесть и что сделать, чтобы прижиться в новом городе? Так, чтобы себе там соответствовать: взаимно поладить, дойдя до состояния, когда ничего больше о нем в принципе знать и не надо. Как если бы переехал в новый район того же города.

В случае такого переезда начинаем с вещей. Для простоты пусть будет не капитальный переезд, а со съемной квартиры на съемную. Вещей мало, они легкие. Кастрюля, сковородка, кружки-тарелки (упакованы в какие-то газеты), их немного. Бывают книги, тоже с разбором, они при переездах и убывают. Ноутбук, разумеется. В нем и вся частная жизнь, которую перевозишь, документы в таких квартирах не хранишь. Бритва — обычно да. Зубные паста-щетка тоже обычно да, но чуть менее вероятно — обычно покупаешь заново, вместе с прочим мелким хозяйством. Что еще? Больше всего одежды — потому что сезоны: это если в городе живешь больше года. Одеяло, постель, подушки и даже — как излишество — плед. Также и пустяки, которые все что-то не выкинуть, мелкая ерунда. Обычно остается запасной ключ, впрочем — впрочем, он лежит на работе — сдублирован на случай потери основного, а основной при выезде сдается хозяевам. Иногда просто кидается в почтовый ящик, а и иногда остается невостребованным.

Полотенца, тапочки, вилки-ножи, открывалка, ложка. Еще кухонное: половник, плоская штука, которой ворочают то, что на сковородке. Дуршлаг. Брусок для точки ножей, вантуз — обычно их в съемных квартирах не бывает, а с сантехникой беда всегда и всюду. Разумеется, набор инструментов: плоскогубцы, отвертки, молоток. Возможно, запасные лампочки, если они попались под руку при сборах. Вскрытая пачка стирального порошка в пакете. Ушные ватные палочки. Круг оставшейся липкой ленты. Все.

На новом месте должна быть кровать. На кухне там могут быть сковорода и кастрюля, и даже лучше, чем свои перемещенные. Сначала надо подключить ноутбук к сети, это главное. Затем исследование сантехники: чинить ли сразу или терпит — в момент арендования ее никогда не поймешь в деталях, кроме самых гиблых случаев. Сантехника даже раньше, чем закупка продуктов. Но и затем тоже не закупка продуктов, а покупка мелкого хозяйства: губки, жидкость для мытья посуды, стиральный порошок впрок. Салфетки, туалетная бумага, хотя какой-то рулон с собой и забрал. Это все приятно: губки, салфетки, тряпки всякие кухонные — разноцветные, свежие; ничего, что химических цветов. Еще надо сделать копию ключа. То есть это уже выход на улицу. А ее, когда шел смотреть квартиру, тоже не разглядел в деталях — преждевременно.

Надо узнать местные базовые точки, расположение магазинов. Маршруты транспорта, по карте они не всегда понятны в нюансах. Искать тот же хозяйственный, разумеется, то есть — спросить во дворе или на улице, по дороге в любую сторону. Продукты — то же самое, но их надо исследовать, это уже не хозяйственные вещи, а есть же и брезгливость. Продукты сначала только на первый вечер и утро, разве что немного сухих веществ впрок: чай, крупа, соль — соль обычно с собой не берешь, но она часто стоит и в квартирах.

Заодно ощупывание места: во дворе дорожки такие, цвет домов такой, деревья растут вот какие. На горизонте — если тут виден горизонт — видно это. А солнце в квартире с утра, или вечером, или днем, или никогда? Во все это потом надо встроить свою сверхтушку: и не тушку вроде, но как же не тушку, когда это все равно ее проблемы, пусть и с учетом районного неба.

Локальные позиции должны быть оформлены, чтобы не обращать на них внимания. Это делается достаточно быстро, за полдня, а тогда уже и вписался, сделав факт переезда фактически не бывшим. Но еще надо совместиться с районом в целом: это, по крайней мере, снимет ощущение, что не понимаешь, где и зачем существуешь вообще — в бытовом варианте. Район надо понять вне границ его практической топографии, что ли. Должна быть, появиться некая его точка, ощущаемая чувственно. Каждое место предполагает такую штуку, как пилюлю, которую выпьешь — и станешь таким, каким тебе тут надо быть, чтобы тебя тут не перекосило. Тем, что и производит шщикага, а затем у тебя появится доступ и к районному shared, и с жизнью уже все хорошо.

Итак, что входит в минимальный комплект «Чикаго»? Наличие реки Чикаго, конечно. История — ну вроде не обязательно. Или вот было неясно, что там за пара флагов на зданиях — один-то американский, а второй: белое полотнище с голубыми (голубой как в аргентинском флаге) полосами вдоль краев, с небольшим отступом. В белой середине — четыре алые шестиконечные звезды, это что?

Это флаг Чикаго-лэнда, всей территориальной единицы. Ну, это знать надо. Вообще, как все-таки называть горожан? В оригинале они Chicagoans, иногда Chicagonians, а как это все-таки по-русски? Чикагцы, чикажцы, чикажане, чикагоны, чикагородцы? Нет, вот это неважно, какая разница, как это могло бы быть где-то по-русски? Перевод исключен, следует оперировать фаренгейтом и милями, а не умножать их в километры. Ну и всякое такое. Тут же и эти увеличивающиеся в количестве птички, как масса накапливающегося знания территории. Она накапливается дальше, а потом что-то продавливается, и проходишь в ту вышеописанную полость, которая и есть город, после чего уже совсем легко: упаковка снята, ты внутри. И уже знаешь, в какие клеммы там воткнуться, чтобы быть собой и там.

Как обычно, все будет путано-запутано. Да, это бытовая метафизика, причем ее отношения с бытовой реальностью в Чикаго имеют склонность — учитывая некоторые уже изложенные случаи — иметь вид казусов. И да, только после этих слов я вспомнил, что мы же ездили в храм к бахаистам. Не специально ездили, сделали круг по дороге в Эванстон, храм там чуть дальше, еще севернее.

Бахаи и другие спиритуальности

Бахаи (по их идее) — это как если собрать все святое вместе, ликвидировать пресловутые не достигающие неба перегородки между верами, вот и выйдет эта религия для всех подряд и сразу. Без особых ритуальных и регламентных деталей. Без таинств, надо полагать, но тут наверняка не знаю. Короче, чтобы все и для всех сразу.

Я отчего-то считал, что бахаисты уже из new age, но они оказались с историей. Там есть даже свои священные писания, отчего и классифицируются как «религия откровения». Основатель, Бахаулла (1817–1892), почитается как последний из «Богоявлений», каковыми, помимо Бахауллы, там считают Авраама, Моисея, Будду, Заратустру, Кришну, Иисуса Христа, Мухаммеда, Баба и т. п.

Впрочем, Бахаулла обнулил все предшествующие Богоявления, сообщив, что есть только одна религия, «неизменная Вера Божия, вечная в прошлом, вечная в грядущем». Это как если бы уже придумали такую еду, которая содержит в себе настолько сразу все, что даже и пить не надо. Впрочем, я не уверен, что они дошли до таких обобщений.

То, что оказалось храмом, было громадным белым яйцом на подставке. Просторный участок с растительностью, на холмике — мощная конструкция в виде фактически яйца в подставке. Яйцо, точнее его скорлупа белая и почти гладкая, с угловатыми элементами декора. Яйцо примерно наполовину или на две трети утопает в подставке — чрезвычайно похоже на сувенирные Фаберже. Вокруг, конечно, красота: изрядные акры земли, деревца, кустики и дорожки. Апрель, все только что расцвело, свежее желтое, бордовое и т. п. Посередине дорожек устроены бассейны с голубой водой (голубой кафель на дне). Фонтанчики, конечно.

Вблизи видно, что поверхность яйца неровная, там мелкая резьба по камню, примерно мавританского типа (ну, я представлял себе это так). Словом, все витиеватое, переплетенное, колонны украшены резными же символами всего подряд: кресты, звезды Давида, полумесяцы, что-то еще магометанское. Разве что Оума не было. Да, оум — есть же история про Вивекананду на Конгрессе религий в Чикаго? — уместно вспомнил в этот момент я… И да, все вокруг сиреневое, белое, светло-желтое. Рай, словом, в простодушном, но логично воспринятом варианте.

Внутри там почти пусто: яйцо же вытянутое, так что зал в поперечнике значительно меньше высоты купола. Что-то вроде кафедры-трибуны, а остальное место занято скамейками, они по кругу лицом к трибуне. Изнутри все такое же белое, с той же резьбой, никаких других украшений, кроме этого. Во всем присутствовала не то что насупленная задроченность — так сказать нельзя, это было бы оценочным суждением, — но некая стерильность, не обеспеченная смыслом. Но такие штуки, как этот храм, было бы уместно ставить в аэропортах, в уменьшенном, конечно, виде. Выполняли бы функцию сразу для всех, да и гигиенично.

На входе там был человек в форме джентльмена: англосаксонский, в сером костюме, а не в чем-то экзотическом. Сухой и официальный, фотографировать не позволил, прошипел «заходите ещщщщще» на прощание. Окрестности — да, примерно райские, в смысле они явно реализовали на практике какие-то свои представления об этом. Странно только, что деревья невысокие, хотя храм здесь уже давно.

Потом мы поехали в Эванстон, а по дороге — в «Джорданос», чтобы я там съел уже наконец глубокотарелочную пиццу (deep dish), запах которой (было в самом начале) некоторые радиослушатели канала WNG считают запахом города Чикаго. С бахаи прямой связи в этом факте не было, но общее, пожалуй, присутствовало. То ли просто потому, что сначала они, а теперь она, то ли именно эта толстая пицца и была вполне однородным всецелонасыщающим, как бахаи, продуктом. Пусть она и не доведена до окончательно равномерной массы, но как промежуточную стадию ее можно рассматривать. К пицце, конечно, претензий не было.

Если отнестись к теме абстрактно, то — вдобавок после пиццы — ясно, почему бахаи мне не понравились, хотя они и такие абстрактные, что просто Абсолют. Потому что неувязка: если уж все такое Одно, без различий и об одном, то зачем вообще строить храм и рассаживать цветочки? Все это ощутить можно и в метро. Там причем это лучше, быстрее и надежнее — если умеешь. Но это придирки, не для меня же они старались, храм строили и сад разводили. С садом же лучше, чем без сада. Даже если там кафельные бассейны, фонтаны и идеологические основания.

Но раз уж тут спиритуализм в экзотической форме, то принялись резонировать и прочие местные реалии того же сорта. Чикаго тут всегда был в тренде. Разумеется, Конгресс религий и Вивекананда — я знал, что там побывал Вивекананда, после чего по миру пошли веданты и раджа-йоги в плохом и хорошем смыслах. Еще в Чикаго есть Библейское общество, которое производит Библии в мягких зеленых обложках на всех языках. Их здание я уже видел — основательное. Еще, конечно, станция метро «Лойола» возле Университета Лойолы, немаленького.

С иезуитами все просто: те два миссионера, которые картографировали бассейн Миссисипи и оказались по факту первыми чикагцами, были иезуитами. Так что начальниками, которым они сообщали о том, что следует прорыть канал до озера, было руководство этой провинции ордена. Библейское общество тоже не тайна, в Америке оно распространено, разве что в Чикаго основано еще в 1840-м. При том что сам город отсчитывается от 1837-го. В России Пушкина убили, а в Америке Чикаго возник, такие дела.

Сложнее с Вивеканандой. Итак, Конгресс религий в Чикаго. Вивекананда (ученик — не совсем в теоретическом смысле — Рамакришны, практик и пропагандист: брошюры «Афоризмы Патанжали» и «Шесть наставлений о раджа-йоге» вполне хороши) добирается каким-то образом из Индии до Чикаго, выступает на конгрессе, и индуизм становится фактом западной жизни. Об этом я знаю лет тридцать, только никогда не интересовался тем, что это был за Конгресс, какие религии имелись в виду, кто проводил. Почему именно в Чикаго? Откуда Вивекананда вообще об этом узнал, как туда добирался? Это же 1893 год, да еще и за океаном.

Ну да, пишут, что в очередной период своего духовного роста Вивекананда ходил по Индии. Дойдя до крайней южной точки полуострова, он посмотрел в сторону океанской дали и понял: пора в Чикаго, на конгресс. По легенде так: в Чикаго, на конгресс, чтобы принести им наконец свет. Не зная даже дат работы конгресса (будто он был постоянным) и не имея адреса оргкомитета (по одной из версий, он его потерял — но откуда взял?). Как тогда можно было хотя бы примерно рассчитать время пути? Однако успел ровно к открытию, нашел куда прийти, его пустили и сразу же в первый день конгресса дали выступить, чуть ли не первым. И на Западе все стало хорошо: с индуизмом, ведантой, йогой и буддизмом.

Конгресс религий

Выяснять тут недолго: конгресс был не сам по себе, а небольшой частью Чикагской всемирной выставки, 1893-го. В общей рамке (прогресс во всех его вариантах) была не только промышленная часть. Мероприятия, которые назывались конгрессами и парламентами (в разных переводах; этот, например, в оригинале Parliament of the World’s Religions), имели антропологический уклон (тоже тема выставки): труд, медицина, торговля и финансы, литература, история, искусство, философия, наука. Среди них и дискуссии по поводу Всеобщей религии. Слово «конгресс» (или «парламент») вполне уместно: это была не сходка мистиков, не совещание высшего клира обычных церквей, но нечто даже потребительское, добавлявшее в программу выставки еще и духовность в уместном виде.

Понятно, мероприятие организовали экуменисты. Объявили его «первой попыткой собрать представителей восточных и западных духовных традиций для создания глобального диалога вер» («gathering of representatives of Eastern and Western spiritual traditions the first attempt to create a global dialogue of faiths»). Конечно, экуменисты, но один источник называет еще конкретнее: «В 1893 г. теософы организовали и провели в Чикаго Всемирный конгресс религий». Впрочем, этот источник не вполне достоверен, у него дальше сообщено, что «от индуизма выступал знаменитый Вивекананда». Ну, знаменитым он стал все-таки именно после конгресса, неаккуратно. Да, вот так в подобных случаях все непременно хочет стать глубокой пиццей, но это, разумеется, не умаляет важности события.

Спиритуалисты были традиционны в объявлении смысла мероприятия: «Все религии положительны и являются путями человека к Богам или к Высшей Истине». В общем, в 1893-м все это и находилось в Чикаго. Далее пояснялось, что «Боги выражают себя в многообразии, мировые религии есть творчество человека и Богов», а «суперэкуменизм — это религиозный плюрализм». Ну в самом деле, тогда это могло быть и в новинку. В итоге суперэкуменизм призывал «отбросить фанатизм, нетерпимость, ограниченность, религиозную гордыню, деление людей на христиан, мусульман, буддистов, индусов, иудеев». Что в общем правильно. А заодно звучал призыв к политическому равноправию — что, разумеется, тоже дело.

Все, как у бахаистов, откуда и версия: может, они в Чикаго тогда и завелись? Но нет (справочник), появились там позже, через десять лет после конгресса. По крайней мере не в прямой связи с ним. Впрочем, в 1903-м их там уже было столько, что они решили сделать себе храм. Самый первый на свете храм бахаи тогда еще только строился, в Ашхабаде. Думали года четыре, и в 1907-м Коррин Тру (бахаист и именно True) поехал из Чикаго в Палестину, чтобы утвердить постройку лично с Богоявлением, Абду’л-Баха (-ой?). Благословение тот дал, но порекомендовал строить подальше от даунтауна и обязательно чтобы возле озера. Так что внутренним зрением Чикаго в деталях видят хоть из Индии (Вивекананда), хоть из Палестины. Но ведь и в самом деле: и Вивекананда вовремя доплыл, и Абду’л-Баха увидел этот холмик возле озера за Эванстоном, и да — холмик и храм я видел в натуре!

Да, действительно, этот конгресс-парламент стал знаковым для экуменистов и т. п., его очень долго поминали как «первый случай рождения формального межрелигиозного диалога во всем мире». Но это было лишь мероприятие в рамках выставки. Собственно, все еще интересно: как Вивекананда туда все-таки попал? Как тогда распространялась информация? Это не риторический вопрос: информация распространялась по телеграфу. Были уже и трансатлантический кабель, и связь Британии с Индией.

Конгресс работал с 11 до 27 сентября. Кто был, кого не было? Не было представителей официальных, что ли, церквей. Впрочем, имелись склонные к экуменизму католики. Не было официальных индуистов и сикхов. Зато была куча новых «религиозных движений», как-то: спиритизм и христианская наука (Christian Science), представленная ее основателем Mary Baker Eddy (дама). Да, впервые в США там появились и бахаисты, так что все-таки они укоренились в Чикаго именно через это мероприятие.

Это бы ладно, но веданта — дело серьезное, пусть даже и оказалась потом в несколько пестром контексте. Где, наконец, Вивекананда говорил? А в The Art Institute of Chicago он выступал. Конгресс-парламент открылся 11 сентября в World’s Congress Auxiliary Building, в этом здании теперь и находится The Art Institute. Вивекананде дают слово в первый же день и чуть ли не первым — как они вообще составляли программу, он же только объявился?

Источники неведомой точности утверждают, что Вивекананда сначала нервничал, но вознес молитву Сарасвати (богине знания), тут же воодушевился и произнес: «Сестры и братья Америки!» После этого (сообщается) семь тысяч присутствующих встали и устроили ему овацию, которая длилась две минуты. Я не уверен, можно ли в здании Арт-института (старый корпус) разместить столько народа. Разве что на всех этажах во всех крыльях.

Далее Вивекананда повел себе тоже вполне презентационно. Приветствовал «самую молодую из стран» от имени «самого древнего монашеского ордена в мире, Vedic sannyasins» и процитировал два кусочка из Вед, который подходили к ситуации. Первый: «Все потоки, текущие из разных мест, смешивают свои воды в море…» Второй: «Кто бы ни искал Меня через любые формы, я приму его; все люди идут путями, которые в конце приводят ко Мне». Сообщается, что, хоть это и была краткая речь (получается, что процитировано практически все), она сразу отразила весь дух конгресса и смысл его универсальности. По правде, Вивекананда упаковал экуменизм, теософию и все прочее в индуизм, а они и не заметили. Но что тут через сто двадцать лет поймешь.

Вивекананда выступил и в конце, 26 сентября. Доклад назывался «Буддизм как завершение индуизма», а где-то была еще и его реплика «О Будде». Возможно, это одно выступление, а потом топики разделились. То, что индуист продвигал Будду, было нетипично, да и сам он уточнил, что — не буддист. Впрочем, хвалил он примерно так: это не так важно, что после Будды буддизм стал ерундой — ну, примерно так, — зато сам он был хороший парень и думал о народе.

Вивекананда и полемизировал: ему чрезвычайно не нравилась идея врожденной греховности человека, а также — непротивления злу насилием. Странно это. Не в том даже дело, что человек из Индии против непротивления насилием, но сам-то он писал про разные йоги, откуда такой уклон в социальность? Возможно, тогда в Чикаго было слишком ветрено и шумно, чтобы медитировать.

Кроме индуистской там были еще некоторые развившиеся затем истории. Был Soyen Shaku, которого потом назвали «первым американским предком дзен», Анагарика Дхармапала представлял «южный буддизм», Вирчанд Ганди от джайнистов.

Словом, это было не узкопрофессиональное духовное мероприятие, а примерно в духе фестиваля комиксов в «Маккормике». Но этот фестиваль — дело славное, так почему бы и нет, а если и промелькнут совсем уж некавайные фрики, так что ж. Они повсюду и всегда мелькают. К тому же все эти люди что-то произвели на конгрессе, не говоря уже о том, что организовали сам факт. Но можно посмотреть и контекст, в котором они встречались.

Всемирная выставка 1893 года

Это была не первая Всемирная Expo — одиннадцатая. Четыре уже прошли в Париже, две в Лондоне. Даже в США чикагская не первая, уже была в Филадельфии. А первая прошла в Гайд-парке в Лондоне, в 1851-м. Главным пунктом там стал Хрустальный дворец из железа и стекла, и все это делалось не просто так, а со смыслом, as a way to bring together societies fragmented along class lines. В общем, тоже экуменизм, социальный.

Сейчас они что-то затихли, эти экспо. Раньше-то да, Париж, «Рабочий и колхозница», павильон Шпеера, Брюссель со скульптурой атома. Проводятся, но как-то на периферии жизни, даже если и в более-менее крупных городах вроде Милана. На выставку 2015-го претендовал Екатеринбург — не получилось, теперь хочет ее в 2020-м. Но чикагская, 1893-го, вышла одной из самых масштабных. Помимо тотального экуменизма, там была и частная тема: выставка посвящалась 400-летию открытия Америки, отчего называлась еще и World’s Columbian Exposition. По этому случаю испанцы предъявили реплики колумбовых каравелл Pinta, Santa María, Niña, а норвежцы поступили неполиткорректно, обидев по факту саму идею: приплыли в Чикаго на копии гокстадского дракара.

Упс, так вот в чем смысл заметки, которую я прочел в Chicago Tribune незадолго до этого абзаца! Официальные представители Chicago Park District сообщили, что у них возникли финансовые и технологические проблемы с каким-то кораблем викингов — его пора реставрировать, поэтому лучше бы снять его с баланса города и отдать некоммерческому обществу Friends of The Viking Ship Inc. Сообщалось, что «the repair, relocation and exhibition of the ship could cost $3,120,000», а у города денег нет. И вообще, не их это профиль, «The Park District is ill-suited», плохо подходит для того, чтобы рассказывать общественности об уникальном культурном вкладе Норвегии в колумбову выставку и американскую жизнь.

Это тот самый дракар и есть. Причем, хотя идею выставки норвежцы как бы уязвили, приняли их хорошо. Потому что это же все не так всерьез, а — развивающее развлечение и плюрализм точек зрения, так что викинги вполне согласовывались с испанцами. Но откуда, собственно, норвежцы плыли на своей рабочей копии? В Чикаго же озеро, а не океан, а по озеру-то и индейцы туда-сюда перемещались?

Архитектура

Справочники сообщают, что «в архитектурном отношении это был триумф принципов бозара». «Бозар» (в него превратилось французское beaux-arts, «изящные искусства») — малоприятная шутка середины XIX века: смешать в кучу все подряд. Барокко, античность, ренессанс, орнаменты с золотенькими вставочками, финтифлюшки — лишь бы вышло богато. Карнизы, пилястры, широкие арки, расписные колонны, гирлянды, цветочки и медальоны — цементно-гипсовые, разумеется. В Америке такой стиль любили, да.

Пишут, что выставку строили одновременно с восстановлением Чикаго после пожара («Великого»). Странно, сначала надо бы город восстановить, а потом уже заявляться с выставкой? Но это описатели перестарались с драматизмом: пожар-то был в 1871-м, двадцать два года прошло, чего уж. На 600 акрах возле озера воздвигли 200 сооружений, обустроив также лагуну и каналы. Надо полагать, окупилось: за полгода выставку посетили 27 миллионов человек. Все это — за исключением пары зданий — находилось к югу от центра. Можно бы подумать, что Музей Филда (похож по архитектуре на строения ярмарки) с той поры так и стоит, но нет. В том районе к выставке относится только Арт-институт, который отдельно и строили, причем капитально: музей собирался переехать туда после выставки, в связи с чем оплатил строительство (или часть). Прочие здания (кроме еще парочки) были времянками. Так что размах строительства был не таким уж умопомрачительным.

Судя по фотографиям, антропологическая тема понималась организаторами как этнографическая, отчего данный аспект даже доминировал над торжеством прогресса. Но прогресс тоже присутствовал, и именно он требовал ответа на вопрос: что станет главным пойнтом всей выставки? Чтобы как Хрустальный дворец или Эйфелева башня? Особенно нервировала последняя: ее построили к выставке 1889-го, а когда в 1891-м чикагский оргкомитет объявил конкурс на Главную точку, то оказалось, что Эйфелева так воздействовала на соискателей, что они в основном предлагали построить башню еще выше. Собственно, ранние мысли о «чикагском Шпиле».

Но местный, из Иллинойса, инженер Феррис (George Washington Gale Ferris, Jr. — не тот Ferris, который был великим бумажным архитектором Манхэттена, тот — Hugh) предложил построить громадное колесо обозрения. Потому что в детстве он видел колеса водяных мельниц и был еще вполне молод, чтобы о них не забыть. Он это сделает, и это станет первым колесом обозрения в истории. По заслуге и почет: по-английски такие штуки так и называются — Ferris wheel. Но сначала, как обычно, идею не приняли. Феррис завелся, потратил $25 000 собственных средств на чертежи и спецификации (что-то много по тем долларам, откуда они у молодого инженера?) — оргкомитет согласился. Но если Эйфелеву частично финансировало правительство Франции, то Феррис должен был искать деньги сам. Нашел.

Любопытно, конечно, что прогресс был олицетворен аттракционом. Впрочем, прогресс в нем тоже имелся, потому что все это было громадное и тяжелое. Колесо (диаметр 80,4 м — 264 ft) сидело на оси (длиной 14 м и диаметром 2 м). Ось колеса весила 70 тонн и была самой большой стальной кованой деталью в истории техники — в 1893-м. Колесо приводили в движение две паровые машины мощностью в 1000 л.с. каждая. К ободу колеса прикрепили 36 кабин, каждая — размером приблизительно с автобус (20 сидячих и 40 стоячих мест — ergo пассажировместимость аттракциона составляла 2160 человек). Колесо делало полный оборот за двадцать минут (по другим сведениям — за десять). Оно было выше самого высокого небоскреба того времени, хотя и в четыре раза ниже Эйфелевой башни.

Размер понятен, пафос тоже. Публика тогда еще не могла увидеть город Чикаго с этакой высоты (ну, небоскребов не было), так что спрос имелся. Колесо запустили 21 июня 1893-го (так что и участники Конгресса религий могли на нем прокатиться), за время выставки на нем проехались 1,5 млн посетителей, которые заплатили за поездку по 50 центов. Сейчас взяли бы… Доллара три-пять? Скорее, пять. Или даже десять. В итоге организаторы получили $730 000 прибыли — по тем долларам много, а точнее можно оценить, сравнив с общими затратами ($250 000). В общем, сближение всего этого с «Маккормиком» и фестивалем комиксов имеет конкретные основания. Фестиваль такой, фестиваль сякой. И серьезный, и развлекательный. Через fun к познанию.

Однако это не принесло счастья Феррису. Он продолжил строить свои штуки, но почему-то не сообразил, что дело же не в самих колесах. Не в каждом же американском городке круглый год всемирные ярмарки! Умер он рано, в прискорбном (сообщают) состоянии духа и финансов. Но успел построить еще несколько своих колес, в частности — в Вене в 1897-м. Оно существует до сих пор, и это — легендарный Riesenrad (см. The Third Man), который стал даже отчасти градообразующим.

Почему именно в Вене? Полагаю, потому, что — судя по фотографии — на чикагской выставке колесо стояло неподалеку от ее венского сектора. Венцы на него каждый день глазели, вот и захотели себе такое же. Но тут тоже непонятно: куда мог выбраться в своей депрессии и т. п. Феррис? Может, имелась в виду не постройка им лично, а просто покупка лицензии? В разных источниках пишут разное, самый нейтральный вариант: «The Wiener Riesenrad is a surviving example of nineteenth-century Ferris wheels». Да, по-английски все эти шутки и называются Ferris wheels, но в этой истории все же имелось в виду и его личное — в какой-то степени — участие. С источниками всегда беда.

В любом случае в Вене — не чикагский экземпляр. Тот после закрытия выставки демонтировали, через год перетащили в район Линкольн-парка, несколько лет колесо крутилось там, в 1904-м его отправили на Всемирную ярмарку в Сент-Луис, где по ее окончании и подорвали динамитом.

Куда все это подевалось

Выставка стояла в Jackson Park. Ее Palace of Fine Arts станет Field Museum of Natural History, а потом Филд переедет в новое здание возле Loop’а, и там теперь показывают тирекса Сью. А старое здание займет Museum of Science and Industry. Остальные — времянки. Штук двести построек белого цвета из дерева, которое покрыли какой-то специальной штукатуркой (что ли смесью цемента с джутовым волокном). Поскольку было лето, а рядом озеро и все это — белое, то эмоции возникали хорошие. Причем времянки были громадными, представление о размерах может дать хотя бы тот же Арт-институт, учитывая, что на выставке-то он размером не выделялся, потому что строился из реальных материалов. В общем, его вид, а также вид нынешнего Филда — если их фасадам добавить завитушек — соответствуют тому, как выглядели павильоны.

Плюс к ним этнографические объекты с завезенным населением соответствующего типа. Дагомейская деревня, поселение индейцев Аляски, арабская деревня, японские пруды с японскими лодками, чайные сады и пагоды на берегах прудов — уже не японские, а еще чьи-то. Цейлонские строения; что-то бразильское, чрезвычайно пышное, как если бы Сакре-Кер поверх еще украсили выпуклыми узорами из крема. Даже Old Vienna, в самом деле — старая. Ее представляли не дворцы, те-то в 1893-м были еще вполне актуальны. Они построили деревеньку вроде Гринцинга, венского экскурсионного места, куда теперь возят туристов на автобусах, или же они сами ездят туда на 38-м трамвае, — чтобы как бы в аутентичных хойриге пить молодое вино и прочий Sturm. В чикагскую Вену продавался отдельный билет за 25 центов — судя по тем же фотографиям. Видимо, как и на все этнографические мероприятия такого рода: у входа в германскую деревню висел плакат с той же ценой.

Сосиски предлагались и у немцев, и у венцев. Впрочем, были и куски самой Вены — все, разумеется, беленькое, плавно-изогнутое, с присущим им тогда пафосом, тоже не без завитушек и имперского золота. А если торговый павильон, так уж со всевозможной торговой роскошью. До модерна тогда дело еще не дошло.

На выставке были даже какие-то скалы — то ли привезенные, то ли сооруженные на месте из цемента: откуда же скалы в болотах возле озера? Имелся вполне натуральный первый паровоз из Нью-Йорка, а британцы приволокли типичный викторианский домик. Турецкая деревня с турецкими дамами, как бы живущими там. Венецианские лодки — не гондолы, а с прямоугольным парусом. Даже некие перистиль и квадрига — посвященные «пионерам гражданских и религиозных свобод» — громадные, метров по пятьдесят в высоту, не меньше. Немецкий павильон с затейливыми коваными воротами и чуть ли не в стальных стенах. Минареты и вигвамы. Ирландская деревня с ирландским же, пусть и небольшим, замком. Ростральная колонна — совершенно как в СПб., но белая — не имевшая при этом никакого отношения к российскому павильону. Того, собственно, и не было, экспозиция располагалась в общем Промышленном.

Разумеется, на родине экспозицию критиковали, а как иначе: Российскую империю представляли Морское министерство, Главное управление почт и телеграфов, а также частные экспоненты (всего 600, в том числе 12 — по отделу «Электричество»). Никакого единого имиджа и кураторского подхода. Критиковали так: «отсутствие собственного павильона и выход в свет каталога русского отдела с опозданием на два с половиной месяца привели к тому, что огромная страна совершенно потерялась на этом всемирном празднике». Вообще, выпустить каталог на два месяца позже события (открытия или закрытия?) по-своему неплохо.

Дальше и вовсе желчная критика. По свидетельству некого современника, «создавалось впечатление, что русские прибыли в Чикаго, чтобы удивить мир несколькими плугами да пятью ящиками сахара». Отмечалось, что «в русском земледельческом отделе было выставлено слишком много водки, и притом на первом плане». Вот этот источник конкретно приврал — есть же фотографии. Не все так ужасно, а что до водки — ну да, но там все было куда богаче.

Да, «Почта России» представила макеты упряжек разных эпох с муляжами кучеров. Но, во-первых, это было хорошо исполнено, во-вторых — этим все не ограничилось. Да хотя бы отдел минералогии или мануфактуры с платьями, предъявленными весьма дизайнерским образом. Морское министерство привезло кучу моделей судов — вполне уместно в общем контексте (Колумб, дракар, Венеция). Несколько залов были точной копией Третьяковки и, очень на то похоже, именно с теми картинами, что обычно висят в настоящих залах. На фоне остальных — видно по фотографиям — все нормально. Норвежцы, например, выставили велосипеды. А что до участия министерств, так у немцев, шведов и много у кого еще там были даже копии своих госстроений. Временные германские ратуши, правительственные здания Венесуэлы, Южного Уэльса и т. п.

Был еще и технический экуменизм — должен же от экуменизма быть толк хотя бы в таком варианте? Там прошел Международный конгресс электриков, на котором ввели «международные электрические единицы, основанные на вещественных эталонах»: ом, ватт, джоуль, фарада, вольт, ампер, генри. Представления давал Тесла: пропускал через себя ток напряжением в два миллиона вольт, улыбался и держал в руках сиявшие лампочки. Потому что он-то знал: убивает не напряжение, а сила тока, а ток высокой частоты проходит только по поверхностным покровам. Также Тесла соотнесся с темой выставки и разобрался с колумбовым яйцом: как яйцо поставить вертикально, не разбивая с кончика? Сделал медное яйцо, сунул его в электромагнитный индуктор, яйцо принялось вращаться и встало как надо.

Теслой технические развлечения не исчерпались. Был движущийся тротуар, в общем — как теперь в аэропортах, но лучше. Он, длиной 730 метров, был с навесом и скамейками. Люди, которые добрались на выставку по озеру, переходили с причала на конвейер и со скоростью пешехода ехали ко входу. Публика могла глазеть на машину, пришивающую по 1 тыс. пуговиц в час на солдатские мундиры; на библиотеку из книг, написанных только женщинами; на какую-то беседку из кукурузы и т. п.

Словом, не так чтобы повсюду дух прогресса, но явный энтузиазм и ощущение, что ли, дверей, которые открылись во что-то хорошее, — несомненно. Вообще, это же такой Жюль Верн. Это его время, и тут же маячат уже и Конан Дойль с Шерлоком Холмсом — отчасти в облике Теслы.

Кроме Palace of Fine Arts и World’s Congress Building сохранились еще несколько объектов. Норвежский павильон забрали в музей Little Norway in Blue Mounds, Wisconsin. Поляки из Maine State увезли свой Maine State Building, пристроив его в качестве библиотеки. Dutch House (представлял Какао ван Гутена) перевезли в Brookline, Massachusetts (в Бостоне). Они тоже строились не как временные. Алтарь и боковые створки St. John Cantius in Chicago (825 North Carpenter Street in Chicago, Illinois, католическая, польская, Kościół Świętego Jana Kantego) тоже вроде бы с выставки. В общем, бережливыми были землячества.

Все прочее должно было исчезнуть. Но пусть критики и называли строения «украшенными сараями», они были такие беленькие, свежие и приятные, что возник план перевести их все чуть ли не в мрамор, точь-в-точь какими были. Не вышло: в июле 1894-го все сгорело. То есть уже на следующий год, в итоге обеспечив конкретный перформанс: быстро строим, что-то происходит, а потом — оп, все исчезает, будто и не было.

Чтобы закрыть тему не пожаром, следует сообщить, что на выставке — не в основной части, а где-то сбоку — посетителей обеспечивал entertaintmen Скотт Джаплин. Вводя тем самым в обиход регтайм. Да, в Чикаго-то блюз и джаз, но это же была ярмарка, и надо развлекать.

Flag of Chicago

Как теперь выбраться из истории? А вот через городской флаг: он историчен, но висит на улицах повсюду и каждый день. Надо его разобрать в деталях. Итак, Flag of Chicago является белым полотнищем с голубыми (голубой — как в аргентинском флаге) полосами вдоль краев, чуть от них отступив. В белой середине — четыре алые шестиконечные звезды. Сочинили его к восьмидесятилетию города: в 1837 году Чикаго зафиксирован официально как город, в 1917-м придумали флаг. Сначала там были только две звезды, в 1933-м и в 1939-м добавили еще по одной. То есть иногда его модифицируют.

Звезды — не просто так, а отмечают градообразующие события. Одним была Всемирная выставка. Вторым… да, тут с градообразованием сложнее: Великий чикагский пожар 1871-го. Третья звезда добавлена в 1933-м, в честь выставки «Столетие прогресса» (1933–1934) — еще одна всемирная выставка, имевшая в виду и столетие Чикаго. Темой снова были инновации, девиз «Science Finds, Industry Applies, Man Adapts», причем можно обратить внимание на то, что инновационность присуща и самой звезде: ее добавили на флаг уже в самом начале мероприятия, если не до начала.

Четвертую нарисовали в 1939-м, она символизирует Fort Dearborn, еще одну легендарно-базовую точка города. Форт построили в 1803-м на берегу реки Чикаго, возле перекрестка Michigan Avenue and Wacker Drive. Примерно где здание Chicago Tribune. Где-то там должен быть bronze marker in the pavement, я не видел. Остатков-то форта давно уже нет.

Тоже, в общем, битва и свое Бородино. Во время войны 1812-го 9 августа генерал William Hull приказал коменданту форта Nathan Heald спешно эвакуироваться. Но это означало, что придется оставить все запасы, которые тут же заберут индейцы potawatomi и продадут их англичанам (врагам). Heald решил, что будет держать оборону, тем более что 15 августа к нему уже приближалась колонна дружественных Miami Indians, которых из форта Wayne вел дядя его жены, капитан William Wells. Но Potawatomi их атаковали из засады, убив многих. Все закончилось утратой форта. По другой версии, эвакуация форта все же началась, но дальше — то же самое: 500 potawatomi атаковали из засады, убили 86 человек, а форт сожгли. Причем potawatomi захватили Heald с женой Ребеккой и перевезли их через озеро в форт Детройт; там их у potawatomi выкупили британцы, которым им (пленникам) пришлось сдаться. Затем американцы их выкупили обратно. Окончательно форт исчез позже: в 1816-м его отстроили и вывели из обихода только в 1837-м. Логично: это год, когда Чикаго стал городом. Отдельные части форта канули при расширении реки Чикаго в 1855-м и после пожара в 1857-м. После Великого чикагского пожара было утрачено уже все.

Чрезвычайный исторический синхронизм. Если бы российские школьники изучали Чикаго, то им было бы просто: форт сгорел вместе с Москвой, город основан в год смерти Пушкина, ну а в 1917-м там придумали флаг, даже с алыми звездами.

Есть тема пятой звезды, которую хотели добавить уже несколько раз. В первом случае дело было в 1940-х, когда некто написал в Chicago Tribune: не пора ли городу отметить звездой свою великую роль в наступлении атомного века? Да, атомную бомбу сделали тут, в Чикагском университете, в Гайд-парке. Точка, в которой 2 декабря 1942 года была произведена «первая контролируемая устойчивая цепная ядерная реакция», находится в пяти-шести кварталах западнее, на Stagg Field football stadium (S. Ellis Avenue between E. 56th and 57th Streets).

Есть и ландмарк, объясняющий, что небольшая группа ученых под руководством Энрико Ферми сделала это тут: место, где стоял первый в мире ядерный реактор Chicago Pile-1, маркировано скульптурой Генри Мура «Ядерная энергия». Описать ее сложно; в общем — тройное основание: то ли тренога, то ли условные существа как бы поддерживают что-то вроде шара. Может, это даже атомный взрыв, но только хороший, управляемый к общему благу. Сейчас это место на территории кампуса университета («between the Max Palevsky West dormitory and the Regenstein Library»). Но пятую звезду добавлять не стали — все-таки двусмысленно.

Причем даже в онтологическом варианте двусмысленно: что тут добро, а что зло и как отличить одно от другого? Вот чикагские бойни. С одной стороны, крупнейшая в мире точка мясного производства, что определенно является индустриальным достижением. Но с другой-то — чуть ли не главный исторический ад на Земле, по версии защитников животных. Несмотря даже на то, что эта двоякость была источником креатива для Карла Сэндберга (who called Chicago the «hog butcher for the world»), В. Маяковского (очерк «Чикаго» в «Мое открытие Америки» Э. Синклера (Upton Sinclair’s «The Jungle»). Ну и да, вроде нехорошо, но есть-то надо.

Потом бойни закрыли, с 1971-го животных убивают не в черте города. Впрочем, бойни закрывали церемониально и тоже двусмысленно. Есть такая версия: по ходу закрытия был публично зарезан последний баран — явно не имевший производственного значения, в качестве чисто символической жертвы. Вот так на свете все перепутано. Звезду на флаг по этому поводу наносить и не собирались: ни по поводу величия боен, ни по поводу закрытия. На landmark, конечно, установили (National Register Number: 72000451), Old Stone Gate, Chicago Union Stockyards, W. Exchange Avenue and South Peoria Street.

Hidehey!

Если уж атомный проект, то неподалеку и Барак Обама, президент США. Потому что бомба была возле его дома (от Chicago Pile-1 — пять кварталов на юг и шесть на запад), 5046 S. Greenwood Ave. Chicago IL 60615. Дом — двухэтажный с мансардой и полуподвалом; темно-бордовый с белыми окнами и колоннами, в глубине сада, елка у ворот. Обама, когда в Чикаго, там ночует, сообщая прессе о желании выспаться на своем диване. Ходит по знакомым соседям; какая-то охрана, разумеется, присутствует, отчего местные обламываются со своими планами — оцепление к ним в гости людей не пускает. Но в целом гордятся, тем более что приезжает он не часто. Имеет же человек право приехать к себе домой, back to that same old place, sweet home Chicago.

Эту песенку Обама и сам пел на какой-то чикагской тусовке. Она в городе чуть ли не гимн. Текст можно и привести (половину, дающую представление о целом), потому что сентиментальность повсюду чуть разная, здесь она вот такая:

Come on

Oh baby dont you wanna go

Come on

Oh baby dont you wanna go

Back to that same old place

Sweet home Сhicago

Come on

Baby dont you wanna go

Hidehey

Baby dont you wanna go

Back to that same old place

Oh sweet home Сhicago

Well, one and one is two

Six and two is eight

Come on baby dont ya make me late

Hidehey

Baby dont you wanna go

Back to that same old place

Sweet home Сhicago

И так далее, еще примерно столько же, с развитием арифметики до six and three is nine, nine and nine is eighteen и т. д. Признаюсь, я не понимаю значения слова «hidehey». Возможно, это уже чрезвычайно местное знание, которое они не раскрывают никому. Перевода в словарях не найти, а некая французская девушка, которая еще в августе 2007-го на форуме «French-English Vocabulary / Vocabulaire Français-Anglais» спросила «What does actually mean the „Hidehey“ in the famous Blues Brother’s Lyrics?», так и не получила ответа.

Конечно, это может быть просто ля-ля-ля, но я все же спросил Илью: слово «hidehey» из Sweet home Сhicago — это просто ля-ля-ля или там какой-то все же смысл? Ответ Кутика: «Смысл есть: хайд — это типа хайд-энд-сик, прятки по-нашему… а хей — это „оттенок“, в американском оч популярное слово… т. е. и ля-ля-ля, и все, что выше… Можно, наверное, перевесть и как: прячь оттенки (в императиве)».

Вот так. А как еще им оттуда пояснять очевидные для них вещи? Возможно, в русском варианте это могло бы быть «не выёживайся» — чем «не прячь оттенки»?

Но вот же девушка знала песенку именно по The Blues Brothers, хотя на самом-то деле это старый блюзовый стандарт, в котором слова все время менялись, а Чикаго его приватизировал в середине 30-х прошлого века. Ну, после «Блюз бразерс» песенка окончательно стала чикагской — это чуть ли не главный местный фильм, на сайте его фанатов исследовано все до кадра и составлена карта локейшнов, в которых действуют герои. Мест там сорок с чем-то, причем ни один из локейшнов не туристический: тюрьма, промзоны, задворки, автострады, лавки, церкви в нейборхудах и т. п. Кроме финала, там они ездят на машине по Richard J. Daley Plaza вокруг скульптуры Пикассо.

Фаны гордятся не только художественными достоинствами в целом, а еще и тем, что теперь такое уже никто не снимет — все эти гонки на сто миль в час по городским улицам и массовый crash двух дюжин полицейских машин под Лупом. «Теперь бы такое, конечно, сделали в CGI», — хмыкают они в комментариях с чувством превосходства. В чем, разумеется, следует обнаружить все то же балансирование горожан между реальностью и фантазией: будто у них это происходило реально, а не в фильме. Хотя да, снимали-то на натуре.

UPD: Чуть позже, во время редактирования книги, история про hidehey получила продолжение. Пришло новое письмо от Ильи (это он прочитал отправленный ему черновой вариант):

«Под оттенком я имел в виду, что каждое слово, начинающееся на „hey“ (н-р, heyday), значит совсем другое, чем междометие… Здесь, думаю: скорее уж черт и дьявол (hell), чем просто „ура“ и „уа-уа“… Измени про „оттенок“, ок?

Еще я могу (если хочешь) перевести блюз на русский, чтоб был тебе стишок в книгу. Могу попытаться сегодня вечером, н-р; голова для „великих дел“ не готова, но такое хорошо ее заняло б. (Было бы забавно попытаться перепереть это на русский.)

Оттенок как значение тоже есть, естественно: н-р, hey of honey blond is rose blond… это немного из языка парикмахерских, но и из старой поэзии и фольклора…

Cмысл, думаю: hide + nuance + hell = не валяй дурака, что-то такое….

…или: эй, какого ляда!»

«Н-р» — это у него «например».

Что ж, через день пришло письмо с переводом и пояснениями:

«Предисловие:

Люблю… блю… блюз — по именно такому фонетически-смысловому канону построены все завывания (заклинания) блюзов.

Текст каждого отдельного блюза — это некий условно-старый народный канон плюс индивидуальные вариации, т. е. осовременивание канона за счет самого „свежего“ сленга. Но так, чтобы канон был виден (слышен).

Перевести такое просто невозможно: песенно-народное не переводится на родное, если не придумать что-то почти — или полностью — экспериментальное.

Текст, который я попробовал переложить, именно что народный: его знает абсолютно каждый в Америке, то есть 100 % населения от 12 лет, а особенно припев „Oh sweet home Chicago“, рифмующийся по-американски с go.

Начало Come on, Baby, как и все прочие Baby, come on, здесь означает совершенно то же самое, что и цыганско-русское ну, еще раз… в эх, раз, ну еще раз, еще много, много, много, много раз… А припев sweet home Chicago значит по-американски столько, что априори надо соглашаться со всеми потерями.

Я не стал придумывать никаких ошарашивающих рифм к Чикаго, хотя „благо“ наверняка не лучшая, но лучшей — по смыслу — я просто не смог выдумать: рифма „тяга“ — литературщина, а ни „шарага“, ни „общага“ и т. п. — по смыслу ну никак. Не стал я и переводить „бэйби“ ни „крошкой“, ни „малышкой“: коннотации не те.

А самое первое, что пришло мне в голову, когда я думал об этом блюзе по-русски, было чуть переиначенное хлебниковское: Бэбибэби — пелись губы…»

Далее — перевод именно того, что приведено выше в оригинале, так что теперь Sweet home Сhicago есть и на русском.

… Ну, еще раз!

Бэйби, ну разве не бла… не благо…

Ага, еще раз!

Бэйби, ну разве не благо

Вернуться назад, домой?

Дом, о мой дом Чикаго!

…Ну, еще раз,

Бэйби, ну разве не благо?

Эх, раз-раз-и меня гром,

Бэйби, ну разве не благо

Вернуться к себе домой?

Дом, о мой дом Чикаго!

… Ну, еще раз да еще будет два,

А два да еще три — целых пять…

Бэйби, не заставляй меня ждать!

Эх, раз-раз-и меня гром,

Бейби, ну разве не благо,

Ага, вернуться домой!..

Дом, о мой дом Чикаго!

Чикаго и человечество

За последние семьдесят лет Чикаго как минимум трижды оказал воздействие на развитие всего человечества. Бомбу сделали, раз. Потом у них появился Милтон Фридман, который поборол кейнсианство, устроил неолиберализм и сделал корпорации самыми главными на свете. А Обама, похоже, теперь хочет сделать с экономикой что-то другое. Не так, что, мол, сделает — вот тогда и будет третье воздействие, нет, оно уже есть, поскольку об этом задумались. То есть город определяет тренды, а на вид — сама скромность. По поводу Фридмана никаких разговоров о новой звездочке и не было. И наоборот, кстати: 1 мая, День международной солидарности трудящихся, тоже остался без звездочки, а он тоже родом из Чикаго.

Вместо этого они думали добавить звезду в честь Гарольда Вашингтона, первого афромэра Чикаго (в начале 1980-х). Но не добавили, так что по этой линии шанса нет и у Обамы, эта тема уже не считается темой. Разве что он вдруг и в самом деле произведет реформу мирового капитализма, это уже другое дело. Если, конечно (в соответствии с местным менталитетом), при этом ввергнет всех в кризис и депрессию.

Потому что да, такой менталитет: еще раз пятой звездой они хотели наградить себя по случаю Chicago Flood 1992-го. Тогда возле одного моста забивали какие то дополнительные сваи, по ходу дела пробив — если вкратце — перемычку между рекой Чикаго и подземным тоннелем, отчего вода поперла под весь город (тоннели там под всем центром — не Капоне, не метрополитена, но производственные и коммуникационные, подробности — см. Chicago Tunnel Company).

Вроде бы странно: масштаб события был все же невелик — быстро справились. Но эта история подчеркивает их склонность гордиться собой в случае чего-нибудь катастрофичного. Что-то сгорело или затоплено — заслужили звезду на флаг. Впрочем, наводнение осталось без звезды, а следующим поводом стали Олимпийские игры 2016-го. Но их отдали Рио-де-Жанейро. Конечно, тут следовало добавить звезду именно в этой связи, почему-то не сообразили.

Да, отчего на флаге шестиконечные звезды и почему они именно такие. Пятиконечные не годятся — они представлены на флаге США. А именно эти выбрали потому, что звезды такого дизайна не были найдены ни на одном флаге в мире (по состоянию на 1917 год). «Такого» — чтобы лучи исходили практически из точки. Почти как шипы, острые.

Вторая звезда, или Триллеры Чикаго

Конечно, здесь уместна история про вторую звезду. Великий чикагский пожар происходил с 8 октября по 10 октября 1871 года. Сгорело все, по крайней мере большая часть города. Считается одной из самых масштабных катастроф XIX века, но (как в случае с Москвой, пожар которой послужил ей немало к украшенью) после этого Чикаго и сделался одним из главных городов США. Про Москву здесь не лирическая натяжка. Как утверждается, тогда «местные газеты отмечали, что размеры пожара превзошли пожар Москвы во время Отечественной войны 1812 года». Вот что они об этом знали? Да, а на самом-то деле — вся эта книжка просто про фактчекинг.

Вроде бы дело началось в девять вечера 8 октября 1871 года в сарае на задах дома DeKoven Street 137. Популярная версия состояла в том, что виной всему была корова Патрика и Кэтрин О’Лири. Корова опрокинула керосиновую лампу: лягнула там что-то, ну и все. Версия появилась в виде слуха еще во время пожара и была опубликована в Chicago Tribune сразу же, как только потушили. Автор заметки про корову Майкл Эхерн вскоре признал, что корову выдумал, но это уже ничего не изменило. Нет и доказательств того, что гореть начал именно дом O’Leary, но — в среднем — О’Лири считается главной причиной.

Другие варианты. Самодеятельный историк Ричард Бейлс считает, что пожар начался, когда Дэниел Салливан (он первым сообщил о начале пожара) пытался украсть молоко из сарая и поджег там сено. Еще один журналист Chicago Tribune, Энтони ДеБартоло, полагал, что пожар произвел Луис Кон во время игры в крепс. Причем, согласно книге Алана Вайкса, опубликованной в 1964 году, Кон кому-то признался в содеянном.

Россия — раз уж с ней возникают странные связи — тоже не осталась в стороне. Некто А.Г. Степаненко утверждал, что пожар возник из-за приближения к поверхности Земли фтороводородного облака, которое образовалось при извержении некого вулкана. Последнее сближает тему пожара с экуменизмом и связи всего со всем, что в данной истории также уместно. Вот он, человеческий диапазон любых предположений: от коровы и керосинки до приблизившегося из космоса фтороводородного облака.

Ну а согласно базовой, легендарной версии, соседи тогда кинулись к сараю О’Лири, желая его потушить. Самим не удавалось, а тут и беда с пожарными: пишут, что накануне они устали на других пожарах, поэтому отреагировали не мгновенно, да еще и поехали не в ту сторону. А когда наконец доехали до сарая, поняли, что ситуация вышла из-под контроля: «The firefighters, exhausted from fighting a large fire the day before, were first sent to the wrong neighborhood. When they finally arrived at the O’Leary’s, they found the fire raging out of control» — так сейчас выглядит официальная версия. Юго-западный ветер гнал огонь к центру, пламя перекидывалось на соседние дома. К полуночи (то есть за три часа) огонь перекинулся через южный рукав реки Чикаго. Там дома были деревянные, стояли плотно, плюс еще и пришвартованные вдоль реки суда, а также деревянные тротуары, угольные склады и т. п. Раскалившийся воздух поджигал крыши уже и на расстоянии от огня. Центр выгорал, пожар ширился, горожане побежали в северную часть, за реку, но огонь добрался и туда. В итоге все сгрудились в Линкольн-парке и на берегу озера Мичиган, а закончилось все только 10 октября — потому что пошел сильный дождь.

В 1956-м остатки дома О’Лири снесли и на их месте построили (в естественном наклонении чикагского ума) Чикагскую пожарную академию. Пожар пережили лишь несколько зданий, самое логичное из них — Чикагская водонапорная башня, она стоит на прежнем месте. Сгорел весь центр — и Chicago Tribune, и Mag Mile, и район Арт-института.

После пожара обнаружили 125 погибших. Считается, что всего их было 200–300. Позже там поняли, что это еще немного: в 1903-м в пожаре театра «Ирокез» погиб 571 человек, а в 1915-м, когда в реке Чикаго затонул корабль Eastland, — 835. Последний факт ошарашивает, если учесть особенности реки, например ее ширину. Но, собственно, существует же фактчекинг. Все просто: это был круизный корабль, его арендовали для прогулки по озеру, он перевернулся на стоянке. Потому что его забили под завязку, две с половиной тысячи. Стал крениться от причала, перевернулся и ушел на дно. Да, глубина там всего 20 футов, но люди сразу заходили внутрь, поскольку — хотя и июль — утро было промозглым. Корабль потом достали, перевели в ВМС, сделали канонеркой и переименовали в Wilmette. Две войны потом еще отслужил.

Итак, Великий чикагский пожар — вторая звезда на флаге. Все сгорело в 1871-м, а через 22 года они провели Всемирную выставку. Все-таки города тогда были еще небольшими.

Raising of Chicago

Это не катастрофа, а наоборот, но она с трудом поддается рациональному осознанию. Raising of Chicago — «комплекс инженерно-технических и строительных работ по постепенному повышению уровня грунта в городе, осуществлявшийся в течение 1850–1860-х гг.». Улицы в центре подняли на 4–5 футов (1,2–1,5 м), кое-где — до 8 футов (2,4 м). Прежние дороги, тротуары, здания и сооружения либо перестроили, либо подняли. Дело финансировали город и домовладельцы.

Смысл мероприятия состоял в том, чтобы сделать в городе систему канализации. Сопоставляя даты: сначала они подняли город, потом он полностью сгорел, затем они его отстроили и провели Всемирную выставку. Всего-то за сорок лет, неплохо.

Гидрологические аспекты ситуации: Чикаго расположен на берегу озера Мичиган, следовательно — низина, болота. Высота берега всего 2 фута (60 см) от поверхности воды, так что почву дренажом не обустроить (для стоков дождевой воды и нечистот). Не то что после весенних паводков, но и после сильных дождей на улицах в жиже вязли даже лошади. Возможно, это и привело к зарождению элегантной чикагской мизантропии: одну из дорог, например, прозвали Slough of Despond — «Трясина отчаяния». При этом «отчаяние» тут как бы даже дважды, потому что и Slough, кроме «трясины» имеет значение «отчаяния», а также «уныния» и «депрессии». В особо унылых местах они ставили знаки: «Кратчайший путь в Китай» («Fastest route to China») или просто, но основательно: «Дна тут нет» («No Bottom Here»). И т. п.

Соответственно, сансостояние города тоже было унылым, а когда в 1854-м пришла холера и умерли чуть ли не 6 % жителей, там задумались. Или как-то устроить канализацию, или вообще закрывать данный городской проект. В 1856-м утвердили план Ellis S. Chesbrough. Это красиво: сначала прямо по улицам, с учетом требуемого уклона, раскладывались канализационные трубы. Из соединяли, засыпали. По новому уровню заново прокладывали дороги и тротуары. Здания либо перевозили на другие участки, либо очень конкретно поднимали.

Первым поднятым каменным зданием стал дом на северо-восточном углу Randolph Street and Dearborn Street (4 этажа, 21 м в длину, 750 тонн, кирпичный). Поднят в январе 1858-го на 6 футов и 2 дюйма (1,88 м) двумястами винтовыми домкратами. Пресса утверждала, что все прошло «без малейшего ущерба для здания». Они там хорошо оцифровывают, в сети лежит чуть ли не вся Chicago Tribune. Вот эта заметка («Tuesday morning, January 26th, 1858, front page, column two»): «THE HOUSE RAISING ON RANDOLPH STREET. The raising of Mr. Newhall’s brick block, on the corner of Randolph and Dearborn streets, has excited the public curiosity for some time past, and crowds of persons were constantly collected about the building to watch the operation». Похоже, задокументировано все. Впрочем, как следует из деятельности фирмы Journatic и истории с коровой О’Лири, иной раз журналисты были склонны пренебрегать личной ответственностью за полную объективность излагаемого.

В том же году подняли еще 50 каменных домов («The contractor was Bostonian engineer James Brown, who went on to partner with longtime Chicago engineer James Hollingswort»). Компания Брауна и Холлингсворта стала первой и, похоже, основной в проекте. На следующий год они уже по мелочам не работали, заключали контракты на подъем сразу кварталов.

К 1860-му они натренировались так, что — оп, и поднята половина квартала на Лейк-стрит — ряд магазинов, офисов, типографий и т. п., «общей длиной 98 м, представлявших собой 4-х и 5-этажные кирпичные и каменные дома с площадью основания почти 4000 м² и весом (с учетом подвесных тротуаров) в 35 000 т». Горожане ко всему этому так привыкли, что все продолжало функционировать: и возле зданий, и внутри. Люди приходили и уходили, делали покупки, работали. За 5 дней 600 рабочих с помощью 600 винтовых домкратов подняли квартал на высоту 1,42 м, после чего в образовавшийся проем вставили новые фундаменты. Стояли себе по периметру и равномерно поднимали, крутя, видимо, ручки. А кто-то, наверное, управлял ритмом: ууух, ууух.

Или дома перевозили, в основном — деревянные каркасные. Привыкли и к этому, относясь к перемещению даже многоэтажных домов в предместья как к обычной грузоперевозке. Дэвид Макрай (некто просто путешественник): «Не было и дня, пока я находился в городе, чтобы мне не попался один, а то и несколько домов, покидавших свои кварталы. Однажды мне встретилось девять таких зданий. Выезжая на конке с Грейт-Мэдисон-стрит, нам пришлось дважды останавливаться, чтобы пропустить дома, пересекавшие улицу». Перемещали и кирпичные здания, причем магазины были открыты, даже когда людям, чтобы попасть в них, приходилось влезать в двери на ходу.

Они уже так не обращали внимания на этот процесс, что его не замечали и приезжие. В 1862-м Ely, Smith and Pullman поднимали The Tremont House Hotel на юго-восточном углу Lake Street и Dearborn Street (тот самый Пульман, который позже спроектирует спальный, «пульмановский» вагон). Здание было кирпичным, 6 этажей, больше квадратного акра по площади основания, 4000 кв. метров. Все функционировало, даже когда здание зависло в воздухе. Некоторые важные постояльцы отеля (в том числе и некий сенатор) не подозревали, что в закрытом с улицы котловане работают 500 человек. Они не замечали вообще ничего, разве что один из клиентов озадачился, обнаружив, что крыльцо, ведущее в гостиницу, с каждым днем становилось все выше, а окна здания, которые ранее находились на уровне его глаз, в день его отъезда оказались на несколько футов выше его головы.

В общем, отель (годом ранее бывший самым высоким зданием Чикаго) подняли на 1,8 м. Конечно, как тут не быть в городе подземельям и тоннелям? Их и не копали, они образовались, когда город подняли. А потом это сгорело, а потом они еще раз все построили заново. Причем, за пожар себе звезду на флаг назначили, а за подъем города — нет. Мизантропы, но элегантные.

Теперь

Вот сижу я теперь, через полгода после возвращения из Чикаго, в Москве, но — как бы снова в «Старбаксе» на станции «Вашингтон»; печатаю в ноутбуке, гляжу в окно — там эстакада метро, ходят люди, все привычно. По инерции после историй про постройки, пожары, rising и проч. меланхолично думаю, когда же они ее, эстакаду, построили. Столь же машинально гуглю: The Loop как имя собственное появилось в 1895–1897 годах после строительства эстакады. Ну, в общем, понятно, что тогда же и построили. После выставки, значит. О перестройке Петли ничего не сообщалось, значит — аутентичная, исходная.

Строгий город. Не зря я его стал описывать, входить с ним в шэринг и всякое такое. Только, возможно, надо было педантично заносить в файл подвернувшиеся темы, чтобы затем их расписывать и ставить галочки о выполнении. Все было бы под контролем, а теперь уже не найти в компьютере, куда я складывал то, что попалось. Потому что не вспомнить, куда именно сложил, а вот теперь бы пригодилось. Но можно поступать наоборот: easy come easy go — вот что сейчас попадется, то и добавить в историю. Вообще, тут интересно: всякая история, даже любое здание тебя как раз отвязывают от самого себя — отчуждают тебя от них: и историй, и зданий, и от их деталей и прошлого. Потому что вот они сейчас, сегодня стоят тут, но все их истории в них уже включены: зачем этим историям быть еще и отдельно? Город не музейный, принципиально. Разве что мемориальную бронзовую плашку на тротуаре положат.

Надо иначе. Собственно, для меня тут получилось так, как если бы что-то открыли, даже разрезали — и можно посмотреть, что там внутри. А там множество, россыпь небольших волшебных шариков. Часть из них я скопипастил, часть описал заново, и теперь надо все зашить обратно. Так, на живую нитку — оно само срастется, быстро: потому что этому помогут новости. Какие там теперь новости?

Саммит НАТО

В мае 2012-го был саммит НАТО. К нему готовились, обсуждали: что да как перекроют. Саммит был назначен в том же McCormick Place, где фестиваль комиксов, — вот, обсуждали, перекроют ли метро под ним. Не помню, чем закончилось. Вроде да, перекрыли. То есть влияние мероприятия на судьбы мира совершенно не обсуждали. Понятно, что туда приехали антиглобалисты и антинатовцы со своими протестами, но местных больше интересовало, что будет с LSD и Мичиган-авеню. Да, их перекрыли, а заодно и Interstate Highway 55 возле «Маккормика».

Также в прессе измывались над городскими властями, которые еще до начала все подсчитали и принялись гордиться тем, какую большую выгоду саммит принесет городу. А вы как считали? — спрашивали их. Столько-то участников саммита займут места в отелях, следовательно, отели получат такую-то прибыль? ОК, а если бы они не приехали, то что, отели бы стояли пустыми? Или о деньгах, которые фирмы дополнительно получат от притока гостей. ОК, получат, но какая часть этих фирм платит налоги именно в Чикаго?

Наконец некто не выдержал и написал в Chicago Tribune: давайте, что ли, определимся — хотим ли мы, чтобы Чикаго стал глобальным городом? Вообще-то, мы всегда к этому стремились. Всемирные выставки, в 2016-м претендовали на Олимпиаду и т. п. Но тогда надо привыкать к бремени мировой столицы и терпеть естественные неудобства. Когда в Нью-Йорке во время ассамблеи ООН улицы перекрывают, как там реагируют? Да никак. Или любопытствуют, что это за флажок мимо проехал, и все. Возник ли консенсус по этому поводу, я не уследил, возможно, что не успел оформиться. Но саммит провели, конечно.

CTA на юге

Также в 2012-м возникла тема электричек на Юге, в южных частях города. В начале лета сообщили, что город постановил поставить на ремонт южный участок Red Line CTA. С мая 2013-го, на пять месяцев. Они подсчитали, что хоть это и очень неприятно, но все равно удобнее и выгоднее, чем ковыряться на линии четыре года, чиня ее на ходу. Пресса представила решение так: «относительно короткая, пусть и сильная боль все же лучше нескольких лет строительной мигрени». Цена проекта $425 млн.

Это примерно как если бы в Москве на полгода перекрыли тоже красную ветку — что получилось бы? Впрочем, такое однажды уже было: в начале 2000-х от «Спортивной» до «Университета» вместо метро ходили автобусы. А дальше и не знаю, что было от «Университета» до «Юго-Западной»? Впрочем, тогда обошлось парой месяцев, не дольше — точнее не вспомнить. К тому же здесь южный участок красной чуть ли не такой же по длине, как вся «красная» в Москве: 10 миль, девять станций, от Cermak-Chinatown до «95th Street».

Публика, конечно, недовольна, а те, кто ездит на работу каждый день, вообще в прострации: да, понятно, что пустят автобусы, но они же не так надежны, «the buses make you late». И вообще, чего это они именно с югом так поступают, вот когда северную часть красной чинили, так обошлись без закрытия.

Любопытна аргументация, примененная для умиротворения. Поясняли, что по состоянию путей весь этот сегмент — самый ужасный в городе. Среди всех восьми линий CTA тут больше всего медленных участков, slow zones. Если проект не запустить, то в следующем году такими зонами пришлось бы сделать 60 % пути. Какие тут ненадежные автобусы, когда уже и велосипедисты едут быстрее, чем электричка. А если закрыть, то с сентября 2013-го будет счастье. Надо только немного потерпеть, ведь иначе счастья не бывает.

Было сообщено о том, что сделают взамен. Добавят альтернативные блага в виде бесплатных челночных автобусов между станциями Red Line на 69-й, 79-й, 87-й и 95-й улицах и станцией Garfield station на «зеленой» линии — та меньше загружена. Увеличат вдвое количество автобусов, идущих как по маршруту Red Line, так и в сторону Green Line, выдав на это время еще и скидку в 50 центов. Плюс особые отношения с фанатами White Sox (бейсбол), которым пообещали придумать способ какой-то специальной доставки с юга на U.S. Cellular Field, где «Сокс» играют (это тоже юг, но почти возле Лупа).

Добавляют, что проект откроет тысячи строительных вакансий и даст 200 новых — почему-то постоянных — рабочих мест водителей автобусов, причем жителям South Side будет отдаваться предпочтение при найме на эти места. Всерьез решили: в мае 2013-го начинают, в сентябре заканчивают, и мир станет лучше.

Gangs in Chicago

Раз уж южная часть, то там — стреляют. Новости в Chicago Tribune начинаются с того, сколько стрельбы было ночью. Что в этой связи делают officials? Искренне признают, что не знают, что с этим поделать — это ж южные районы, там по ночам особенно темно и как-то все альтернативно устроено.

Структуру в целом они понимают. Есть списки gangs по городу, этот — по состоянию на конец 2009-го («This list may not reflect recent changes»). В алфавитном порядке: «14K Triad, Almighty Black P. Stone Nation, Almighty Saints, Almighty Vice Lord Nation, Black Disciples, Chicago Gaylords, Chicago Outfit, Folk Nation, Four Corner Hustlers, Friends Stand United, Gangster Disciples, Hell’s Lovers, Hells Angels MC criminal allegations and incidents, La Raza Nation, Latin Eagles, Latin Kings (gang), Maniac Latin Disciples, Mickey Cobras, North Side Gang, Outlaws Motorcycle Club, People Nation, Simon City Royals, Popes (gang), Spanish Gangster Disciples, TAP Boyz (The Arabian Posse), Los Zetas».

Понятно, что в основном друг в друга стреляют граждане из gangs (дележ территории и т. п.), но часто попадают и в посторонних. В декабре 2012-го произошел пятисотый смертельный случай за год, что не стало историческим рекордом, но в предыдущие годы было все-таки меньше. Пресса, разумеется, пишет о том, как в этой связи реагируют те же officials.

Они реагируют даже по-человечески, то есть — как это повсюду делают официальные лица: отмазываются разными способами и даже не без выдумки. Где-то в конце весны 2012-го Superintendent городской полиции Garry McCarthy заявил на пресс-конференции: «We have a perception problem here, and I don’t know how to overcome it, except to keep communicating the facts. And that’s what we’re going to continue to do». Для него тут в основном «проблема восприятия», с которой следует бороться, восстанавливая связь с фактами. Связь он восстанавливал, приводя статистику, которая — по его словам — становилась благоприятней. Число убийств в последнем месяце (видимо, в мае 2012-го) уменьшилось на 17 %, количество перестрелок за девять из последних десяти недель в сравнении с прошлым годом уменьшилось тоже.

Так что все налаживается, проблема в восприятии, а какие-то мероприятия они, разумеется, проводить будут, например — усиливая бдительность на выходных, когда стреляют больше всего. То есть полицейских будут отправлять на внеурочную борьбу со стрельбой, причем мэр Rahm Emanuel пообещал, что — невзирая на дурное состояние городского бюджета — деньги на выплату сверхурочных он найдет, потому что согласен: выходные — самое интенсивное время по части насилия. Также мэр согласен, что надо искать новые способы овладения ситуацией. Тут имелась в виду тема отношений с «группой антинасилия» CeaseFire, которая «employs convicted felons to mediate gang conflicts» — потому что именно перестрелки банд доставляют основное количество трупов. Что ли это о том, что «Перемирие» находится в прямом контакте с тюрьмами и будет контактировать с сидящими авторитетами, чтобы те разруливали ситуацию на воле? Возможно, имея в виду не только интересы общества как такового, но и нечто более узкоспециальное. Может, CeaseFire само хочет всех модерировать и строить. С одной стороны как бы хорошо, но с другой — сомнительно.

Эта тема обсуждается публично, тому же McCarthy на пресс-коференции соответствующий вопрос задали. СМИ передают его ответ: «„Tricky, tricky question“ he replied to a question over „CeaseFire“’s role on the streets… Нe went on to express concern about „CeaseFire“ „undercutting that legitimacy that we’re trying to create with the community“». В общем, он признает двусмысленность ситуации, но тем не менее: «…we’re going to work with „CeaseFire“ in a different fashion» — «мы будем работать с „CeaseFire“ другим способом», правда, не пояснил, каким.

Я обнаружил и теоретический взгляд на проблему. Whet Moser в блоге Chicago Journal рассуждал о том, что при такой массовости пальбы все еще нет вменяемых исследований ситуации. Почему это происходит — мотивации, жизненные ценности и т. п. А значит, нельзя понять, за какие ниточки дергать, кроме очевидных: не делать в субурбах тупики, получше освещать улицы и т. п. Поводом к рассуждениям для него стала статистика, которая принялась выдавать странные цифры: количество перестрелок в сравнении с прошлым годом увеличились, но не сильно, а вот число смертельных исходов возросло резко. Нет, он понимает, что граница тут условная, кому-то повезло, что пуля скользнула по черепу, а еще два миллиметра — было бы убийство. Тем не менее прямой зависимости между числом перестрелок и смертей нет, так что там действует какая-то непонятная механика, совершенно не исследованная.

Но одно-то исследование он нашел, о чем, собственно, и написал. Экономисты из Columbia University, Brendan O’Flaherty and Rajiv Sethi, изучали убийства в окрестностях Ньюарка. С 2000-го по 2007-й в Newark огнестрельных смертей случилось в два раза больше, чем по Америке в среднем. При этом — никакого заметного роста числа перестрелок, их даже меньше стало. Понятно: чем больше перестрелок — тем больше вероятность, что в кого-то попадут; а тут — не так, следовательно — работают какие-то другие факторы. Самый простой: «Murders rose mainly because shootings became more deadly», попадания стали смертельней. Логично. Эту очевидность они расписали по пунктам:

(i) potential murderers acquired better weapons with the capacity to fire more frequently, so a higher proportion of gross gun discharge incidents involved multiple shots — потенциальные убийцы приобрели скорострельное оружие, которое еще и бьет точнее. Стрельба из одиночной становится многократной, ну и кучнее, да;

(ii) potential murderers acquired higher caliber weapons that were more likely to kill when they did not make direct hits — они купили себе оружие крупного калибра, которое убивает даже тогда, когда само попадание могло бы и не стать смертельным;

(iii) potential murderers acquired more skills — натренировались (точность, кучность);

(iv) стали стремиться именно убить жертву, например — подойдя к ней ближе, медленнее перемещаясь на машине (стрельба из машины — дело распространенное) или делая больше выстрелов;

(v) менее эффективной стала работа «скорой медицинской помощи».

Любопытно, что в пункте (iv) вообще не упомянут такой вариант: стрелять же могут и для того, чтобы запугать жертву или просто вывести противника из дела, — вовсе не обязательно, чтобы конкретно грохнуть. А тут, значит, предварительно не запугивают, а сразу. Но это не отражено — и то ли это уже социальная составляющая, не поддающаяся измерению, то ли у них столь деликатно себя вести просто не принято.

Затем экономисты свели в таблицу статистику выстрелов-попаданий, расстояний-калибров и т. п., пытаясь взвесить упомянутые факторы. Тему полностью не раскрыли, но факт подтвержден: да, перестрелки стали летальнее. А репортер из Chicago Journal Moser попытался упаковывать науку в общественно-понятный формат. Делают они это так же, как и повсюду — включая личные чувства: «Living in Chicago, I hear gunfire occasionally. Usually it doesn’t bother me all that much. It does, however, when a shooting, from the sound alone, sounds like an explicit intent to kill». Словом, в Чикаго он иногда слышит стрельбу, но она его, как правило, не беспокоит. Однако бывают случаи, когда одиночный выстрел явно обозначает чье-то желание кого-то убить… Далее он рассуждает о том, как все меняется, в том числе — причины роста убийств: «Калибр играл меньшую роль в 2004-м и большую — в 2007-м. Многократные выстрелы повлекли за собой более чем половину роста смертей в 2007-м, но лишь десять процентов за год до этого — тогда основной была смерть от одиночных выстрелов».

К предлагаемым стратегиям сокращения убийств он всерьез не отнесся. Конечно, экономисты в статье предлагали лишь увеличить количество полицейских и социализировать тех, кто вышел из тюрьмы, «чтобы им можно было чем-нибудь заняться после работы в среде, где нет оружия, а споры улаживаются по-дружески или по крайней мере на кулаках, не более того». Кто же это воспримет всерьез. Для него проблема еще и в том, что статистические данные по убийствам неизбежно упрощены, under the bottom-line statistics, there’s an immense amount of complexity, статистика все рисует поверхностно, а под этими цифрами полно сложностей. Словом, солярис: что-то варится в темных глубинах нейборхудов, выбрасывая на поверхность только трупы.

Пока все остается неопределенным и без научной основы. В конце сентября 2012-го WBEZ разместил на сайте свежую интерактивную карту «In Chicago, gangs abound, but where are they?». Используя при этом данные Chicago Police Department. Чтобы хоть так.

Food Trucks

Летом 2012-го The Chicago City Council обнародовал новые правила, по которым должны будут работать food trucks, самодвижущиеся продуктово-закусочные лавки. Трейлер-микроавтобус, боковую стенку убирают — там прилавок. Хот-доги, сэндвичи, пончики, маффины, кофе и т. п. Разумеется, новое уложение имело в виду улучшить все и сразу, прежде всего — общее сансостояние. Вышло, как в таких случаях бывает всегда и всюду, сурово. Возможно, городские власти просто не очень-то любят всю эту уличную торговлю.

Теперь эти штуки не должны приближаться к стационарному общепиту ближе чем на 200 футов. Но это не столько санитарные требования, сколько лоббирование интересов владельцев стационарных точек — чтобы их клиентура не отвлекалась на пончики. Еще, что ли, какая-то штука с налогами: стационарные должны иметь преимущество, потому что платят больше. Американское налоговое законодательство я не знаю, но вроде бы имелся в виду и такой аргумент. Конечно, город обвинили в лоббизме, критики выражались даже кулинарно-поэтически: «The brick and mortar restaurant lobby got ahold of (the plan) and it was stuffed with protectionism and baked in the oven of paranoia».

Сансостояние тоже потребовало многого. Во-первых, внутри нельзя готовить на огне. Никакого-никакого огня, даже закрытого. Мало того, нельзя готовить вообще, а можно только продавать расфасованную еду. Сэндвичи, запеленатые в пленку, например. И никакого кофе, а пей колу.

Общество стало бороться. Отдельные владельцы говорили, ладно, мол, они готовы согласиться, что готовить нельзя. Но они же должны иметь возможность хотя бы добавить клиенту сальсу или собрать бутерброд по его желанию? Впрочем, вариант с возможностью готовки имелся, но он должен был соответствовать кодексу Чикаго по части вентиляции и оборудования газопроводов. Эти требования тоже meetable, приемлемы, но увеличат цену автолавки на $10 тыс., до $20 тыс. К тому же вентиляция (с вытяжками, как в кухнях стационарных ресторанов) поднимет высоту машин до 13 футов, так что в некоторые чикагские тоннели они не впишутся. Некоторые авторестораторы собирались даже обратиться к властям с вопросом: а нельзя ли тогда просто готовить на улице, сбоку?

В нагрузку к 200-футовой зоне они должны закупить систему отслеживания GPS (от $600), а если нарушат правила парковки и встанут к стационарному общепиту ближе, то будет им штраф в $1000. Чикагский народ недоумевает: GPS не умеет видеть точнее 20 футов, как они там поймут, стоит грузовик в 210 футах от ресторана или в 190? Но штрафовать собираются именно на основании этих данных. Вообще, зачем GPS, парковки там прекрасно отслеживают патрульные — чем, собственно, в основном и занимаются.

Еще одна засада: автолавки не должны стоять на одном месте дольше двух часов. Да, есть уже знак, обозначающий парковку, на которой могут стоять только фуд-траки, причем за вычетом 2 am — 5 am, то есть минус три ночных часа. Да, не более чем два часа. Сначала допускалось круглосуточное функционирование, а потом — улучшая схему — ввели паузу с 2.00 до 5.00, заодно запретив фуд-тракам вставать на свободных парковках, «даже с разрешения собственника». То есть только на площадках, которые помечены вышеупомянутым знаком. Разумеется, некоторые реалии я мог и не понять, но они там тоже не понимают и негодуют.

Потом издали постановление, определив 23 места парковки «мобильных продовольственных транспортных средств» и назвав их местами стоянки для «продовольственных грузовиков, способными к обработке по крайней мере двух продовольственных грузовиков одновременно». Однако запнулись на лицензиях: некоторые граждане все-таки попытались сертифицировать готовку на своих бортах, но эти бумаги никак не могут начать выдавать.

Некто Rich Levy пожаловался в газету, что ему пришлось закрыть свой Haute Sausage truck после того, как он безуспешно пытался получить лицензию по новым правилам. Да, он еще попытается, но уже обобщает чуть ли до не максимально возможного там системного уровня: «Отдел здравоохранения не должен закрывать глаза на вопросы безопасности, но их требования должны быть разумными. Они должны работать с нами, а не против нас. Они должны быть полезны для предпринимателей в этом городе, а не вредить им». Всюду жизнь, да.

Где системность?

Вот в чем тут point, если сравнивать с Россией: они выражают неудовольствие, но — всегда по конкретному поводу. Южная ветка, стрельбы, фуд-траки. Или Medicare Обамы, как уж максимум возможной общефедеральности и долгосрочности. Но они не обобщают до выхода за пределы конкретного предмета. Причем ведь балаболят все подряд и обо всем. Разницы в откровенности между частными разговорами, радио и газетами нет, но вот нет там какой-то… Нет, задушевности там тоже полно, эмоции и простодушие тоже есть, но все это строго по теме.

Нет такой штуки, на которую сворачивали бы вне зависимости от темы. Судьбы родины, например: как нас тут всех и куда все катится, доколе? О чем-то таком говорят разве что кандидаты в президенты перед выборами, но в 2012-м консерваторы, например, так и не навязали тему национальных ценностей в варианте, что главнее: свобода, предпринимательство или правительство? Попытались, но дискуссия не завелась. Ну так, тоже несистемно попытались.

Один раз я такое нашел

Это был единственный пример хоть какого-то обобщения, пусть даже на городском уровне. Тоже по конкретной теме, но все-таки… Chicago Tribune разыскала репортера Kathy Bergen, которая была в Копенгагене, когда рассматривалась заявка Чикаго на Олимпийские игры 2016-го, а потом была и в Брюсселе, где НАТО обсуждало тогда еще будущий чикагский саммит. Вопрос был примерно о том же, о чем написана эта книжка: а что вообще в Европе могут знать-понимать про Чикаго?

Вопрос расстроил девушку. Ну вот, сказала она, когда мы неудачно попытались заполучить к себе Олимпиаду, то они чуть-чуть вспомнили, что есть на свете такой Чикаго. А так о нас очень мало знают. Частные истории, не больше. Приедут к нам, сфотографируют что-то на мыльницы, там еще дата съемки в углу стоит — чтобы вспомнить, что где-то когда-то были. Не больше.

А газета ее спрашивала потому, что занялась темой «официальные лица чикагского туризма», поскольку в городе проходило что-то вроде слета местных туроператоров. Смысл мероприятия состоял в том, чтобы придумать такой план, который бы оживил туризм — мэр Emanuel как раз захотел увеличить поток туристов к 2020 году на 25 %. Хотя бы потому, что надо наполнять бюджет.

Но и туроператоры не сказали больше. Да, в мире Чикаго воспринимают как город, замкнутый в себе и на себе. Аль Капоне, Майкл Джордан и Опра Уитни — вот и все, что могут вспомнить, — и что с этим делать? Им бы, туристам, рассказать о побережье, о том, что тут можно совместить радости большого города с природными красотами… Но Европу изводит экономическая неопределенность, да еще и обменный курс между долларом и евро не в их пользу. 25 % роста к 2020-му, это непросто.

«Мы тут в „catch-up“ играем», — резюмировал Warren Wilkinson из чикагского бюро путешествий в Бельгии. Вот и все, что было в прессе на хотя бы отчасти общесистемную тему за полгода как минимум. А catch up — это «стараться не отстать», «держаться наравне с кем-то». Словом, все время догонять ситуацию. Впрочем, есть еще и игра c таким названием. Для укрепления в контексте ее описание приводится без перевода.

«Catch Up. This is a great game for groups of children and works with mixed ages well. You will need at least 4 children and up to 8 (any more than that and you should split them into two groups).

Age: 5+

Skills:

Patience!

Rhythm and chanting

Equipment:

2 dice

3 counters or small toys for each child

How to play

The object of the game is to be the first to win 3 counters. The children sit in a circle around a table or on the floor. Split the dice so that the oldest child has one and the child sitting opposite has the other. Put the counters in the middle.

The children who do not have the dice begin to create a rhythm by first slapping their knees (or the table) once and then clapping their hands once. When all children are synchronized they begin to chant as follows:

[Each section of the chant is marked by / and takes two beats]

/ Are you / ready? / Are you / ready? /

/ If ~ / so ~ / let’s ~ / go! ~ /

/ Roll now! / slap clap / What have you got? / slap clap /

/ Must you pass? / slap clap / Hope not! / slap clap /

Repeat the chant over as play continues.

Play can get quite hectic! At the „Roll now!“ command, the children with the dice roll — hoping for anything but a 6! If it is 6, they must pass the die to the player on their left and take up the chant.

A child wins the round when he is still in possession of a die and is passed another from the child on his right. The winner of the round collects a counter. The first to collect 3 counters wins».

Похоже, что в психофизических нюансах понять ее возможно лишь в случае, если сам играл в нее с пяти лет. Таковы издержки мультикультурности, не нивелируемые глобализмом.

Catch up, slap-clap

Теперь будет последняя попытка все это понять. Возможно, тут склеиваются причины и следствия: если они перетряхивают всякий повод в СМИ, то не остается эмоций перетирать то же самое с нуля на приватных кухнях — а печальные обобщения заводятся именно там. Кроме того, доля слухов и домыслов невелика: публично высказывается все, что можно, большего не придумать. Опять же, если есть прозрачность ситуации, то все уткнется в конкретного персонажа или в неизбежность пережить замену рельсов южной части красной линии.

Здесь неудовольствия, возникшие по конкретным поводам, не влекут за собой частных общих выводов депрессивного свойства: жизнь не удалась, потому что все устроено не так. В России-то всякий вопрос всегда имеет сбоку общую системность, отчего при разговоре о любой конкретной проблеме все тут же уходят от проблемы (тем более что ее детали обычно и неизвестны) к этой метафизике, надежной. Любая тема тут же делается вечной, эмоциональной и эгоцентричной. Но на этом уровне дальше может быть только депрессия, поскольку все смертны, а смертным метафизику в полном объеме не вместить.

Но если такой злой онтологии нет, то от нее же и не надо защищаться. В самом деле, нет у них разговоров о том, что, типа доколе? — не считая, конечно, риторики политиков. Ну а если политики это уже делают, то зачем же остальным их копировать, у них работа другая. К тому же базовые ценности осязаемее в конкретных случаях, и нельзя же себе представить, что весь штат Иллинойс примется переживать и обсуждать нюансы кадровых назначений завсекторами вашингтонского Белого дома…

Может, там все так потому, что у них есть выборы. Не потому, что они влияют на ситуацию, а просто — из-за неизбежной временности персонажей, отчего текучка не связывается с онтологией и устройством мироздания. Этим занимаются в других областях, а граждане без соответствующих склонностей и образования не испытывают необходимости лезть во все это и думают конкретно.

Но отчего в большинстве проблемных случаев у них возникает удовлетворенность, хотя большая часть их них не может быть разрешена, как со стрельбой? Возможно, в каждом случае становится понятно, как что происходит, а тогда можно ощутить — можно тут что-то сделать или нет. Нет — значит нет. Злая онтология не возникнет, раз уж она не заложена во все подряд с самого начала. А что не в раю живем, так это известно. Выговариваются они, что ли, по крайней мере.

Еще раз, российская схема: есть а) некие общие чаяния и представления о добре и зле, ситуационные, в общем; есть б) бытовуха, проблемы которой не узнать в деталях. Совмещение того и другого, то есть ощущение очередного онтологического облома, всякий раз укрепляет такую схему. А здесь (в «Старбаксе» возле «Вашингтона») иначе: событий много, они просвечены, на них можно вменяемо реагировать, а зачем тогда обобщения и идеология? Но, с другой-то стороны, идеология ведь должна обеспечивать договорную реальность? Сиюминутное должно быть согласовано в некой рамке? Ну да, если все складывается из текучки, то можно заниматься и производством умственных дерривативов на тему, сколько исходной идеологии включено по факту в конкретную сиюминутность. По факту-то, юридически и т. п. включено все. Можно дойти даже до предположения, что идеология настолько входит во все, что уже и не ощущается, она там распределена равномерно и всё — вывернувшись наоборот — внутри нее, в одном воздухе.

Это бы заодно пояснило, отчего тут повсюду вокруг Чикаго, даже в часе езды от центра. Да по тому же принципу. Но идеология у них зафиксирована в базовых документах, а что тогда это их базовое, почти небесное Чикаго?

Но эта растворенность здесь давно бы уже дошла до такой степени, что не ощущалась бы вовсе. Даже в качестве всегда существующей связи вещей и событий. Она стала бы привычной, перестала бы ощущаться, следовательно — и склеивать тоже. Новые события начнут расшатывать привычную связь, и все рассыплется? Или это привычно уже, как стол: кладешь вещь на него не глядя — потому что он, разумеется, там? Но идеология хотя бы зафиксирована, все началось с нее, а откуда взялся Чикаго?

Что есть его первоисточник, рамочный документ? Не блюз же, не Аль Капоне, не «Волчья точка». Да, есть звук шшщикага, есть свое shared, есть полость, в которой происходят коммуникации. Эта механика не сломается. Но не может ли произойти так, что все расклеится, механика сделается отдельной и та же шшщикага окажется не присоединенной ни к чему?

В этой книжке, конечно, об этом — она вовсе не о Чикаго, он тут частный случай. Потому что некоторые хорошие части жизни устроены так же: звук-код, shared, полость коммуникаций, где возникает воздух, выходящий за границы этой среды. В быту нет ничего, что обуславливало бы существование всего этого, но все это существует и так. Среда сама по себе этакий Чикаго. Вопрос, производит ли эта механика и ее воздух или он все же должен возникнуть откуда-то еще? Неважно — существует, да и ладно: а иначе бы и этот вопрос теперь не возник.

Вот о чем все это было: некоторые вещи вроде бы не существуют, а все-таки они есть. Шшшикага, как продукт Чикаго (или наоборот), продержится еще долго, даже если прекратится сам Чикаго. И даже потом, когда никто и не вспомнит, что у нее была какая-то связь с этим городом.

Вышел из «Старбакса», над головой скрипит электричка. Сумерки. И вот тут у автора возникло ощущение такой взаимной полноты бытия и города, что он уже не будет нарушать ее дальнейшими рассуждениями. Ну а читатель, оказавшись в этой точке, знает уже намного больше, чем знал в начале истории. В сумме: six and three is nine, nine and nine is eighteen, easy come easy go, sweet home Chicago.

Content

Андрей Левкин
Из Чикаго

Из Чикаго, Is Chicago

Чикаго с воздуха

Прискорбная подготовка

Уже внутри

Динозавр

Комиксы

Перуанцы

Millennium Park

The Art Institute of Chicago

Джордано-пицца

CTA

Езда

The loop и литература

Светский центр

Обратно

Урбана

Дорога

Урбана и Ноубрау

Еще пара дней из Чикаго

Вернувшись и думая, то есть — ощущая дальше

Английский и жизнь

Глубокая дырка

Чикаго в Москве

Ал Капоне кое-где под землей

Зеленая мельница

Бэкграунда нет, но возникает вариант

Можно ли все-таки так поступать, то есть — писать на расстоянии?

Любознательный город

Что на дне реки Чикаго?

Леснорядский треугольник, теория

Леснорядский, практика

Выводы

Беречь реальность

Бахаи и другие спиритуальности

Конгресс религий

Всемирная выставка 1893 года

Архитектура

Куда все это подевалось

Flag of Chicago

Hidehey!

Чикаго и человечество

Вторая звезда, или Триллеры Чикаго

Raising of Chicago

Теперь

Саммит НАТО

CTA на юге

Gangs in Chicago

Food Trucks

Где системность?

Один раз я такое нашел

Catch up, slap-clap