Сергей Зверев

Дикий опер

© Зверев С., 2014

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2014

Пролог

Начальник Управления собственной безопасности ГУВД Екатеринбурга Быков положил трубку и отложил очки в сторону. С минуту думал, после чего вынул из кармана мобильный телефон и нажал кнопку быстрого вызова.

– Антон? Как далеко ты от квартиры?

– Полчаса езды, – ответил ему молодой уверенный голос.

– Через полчаса я жду тебя там, – сказал полковник и отключил связь.

Он ехал на конспиративную квартиру, о существовании которой знали всего несколько человек в ГУВД. На седьмом этаже обыкновенного девятиэтажного дома начальник УСБ встречался со своим лучшим сотрудником. Капитан полиции под прикрытием Антон Копаев, бывший оперуполномоченный уголовного розыска, а ныне оперуполномоченный Управления собственной безопасности ГУВД, был лишен необходимости прибывать на службу по утрам на селекторные совещания, гладить форменные брюки и носить фуражку. После увольнения из уголовного розыска, а случилось это пять лет назад, его никто и никогда уже не видел в форме. Для всех Копаев – сотрудник строительной компании, менеджер, «манагер», бывший. Многие при встрече с ним откровенно сожалели об уходе Антона из уголовного розыска. Жаловались на перемены, вспоминали прошлое, а Антон, кивая, сочувственно разводил руками, огорчался и вздыхал. И никто не знал и знать не мог, что Копаев продолжает службу и по-прежнему носит погоны полицейского. Но если раньше он разыскивал воров, грабителей и убийц среди признанного отребья, то сейчас ему приходилось заниматься тем же самым, да только среди тех, кто носит погоны – среди сотрудников полиции.

Звонок из Москвы Быкова огорчил. Начальнику Главного управления собственной безопасности для работы в столице понадобился опытный, уравновешенный, физически крепкий сотрудник, способный сыграть роль следователя Следственного комитета. Два часа назад в номере московской гостиницы «Потсдам» было совершено убийство, и до сих пор имеются все основания полагать, что к нему причастны люди в погонах. Кроме того, ситуация осложнена версией об участии в преступлении закавказских преступных группировок. Можно было использовать сотрудника УСБ ГУВД Москвы, но начальник Главного управления решил задействовать сотрудника со стороны.

Огорчился полковник Быков не поэтому. Антон занимался делом о коррупции в ГИБДД Екатеринбурга, уже имелись наработки, и вот теперь приходилось уводить из дела Копаева и заменять его другим сотрудником. Пока тот войдет в курс дела, пока притрется… Но руководителю Следственного комитета и руководителю ГУСБ понадобился опытный опер. И последний позвонил Быкову. Тревожить кого-то за Уралом смысла не было – пока «следователь» долетит, у виновных лиц появятся обоснованные подозрения.

– То есть как работать за следователя Следственного комитета? – удивился Антон. – Это же липа! Дело развалится.

– Если только ты не развалишь, – спокойно парировал Быков.

– Нет, я понимаю – смешаться с бандюками под прикрытием. Но смешаться под прикрытием с сотрудниками Следственного комитета?..

– Ты будешь расследовать дело – присутствовать на всех следственных мероприятиях. В твоем распоряжении будет группа, состоящая из сыщиков МУРа, и эксперты. После окончания работы ты передашь дело кадровому следователю по особо важным делам Следственного комитета России. Он закончит работу.

– И такое возможно? – искренне удивился Антон, открывая для себя новое в практике работы правоохранительных органов.

– Такое делалось не раз, но не все об этом знают. Часто дело с самого начала ведут опытные специалисты из ФСБ, Управления собственной безопасности и даже ГРУ. И когда искомый результат получен, дело передается обычному следователю.

– Я об этом не знал.

– Об этом узнают только те лица, которым это поручается, и только в последний момент. Когда работа будет закончена, ты передашь дело следователю Следственного комитета, и он доведет его до суда. Если таковое вообще случится…

– А он будет информирован, что является частью игры?

– Нет, конечно.

Антон в растерянности прошелся по комнате и подошел к окну. В песочнице играла детвора – это было понятно. Голубь, сунув голову под крыло, сидел на ограждении балкона – это тоже было понятно. Остальное было непонятно.

– Зачем такие сложности? Пусть следователь расследует, а я буду заниматься своим делом! К чему усложнять?

Быков размешал сахар в чашке чая и откинулся в кресле.

– Копаев, внедриться ты уже не сможешь – не хватит времени. Тем более, если там орудуют кавказцы. Ходить по пятам за следователем – даже дурак поймет, что ты прибыл забрать чью-то голову. А продажный коп с хорошим стажем выкупит тебя через две минуты.

– Я бы не был так категоричен, – усмехнулся Антон.

– Твоя главная задача – понять, кто из сотрудников полиции или смежных ведомств замешан в коррупции в рамках этого уголовного дела.

– Когда совершено убийство?

– Убийство совершено, скорее всего, вчера, но труп обнаружен два часа назад.

– И руководству уже известно, что имеет место коррупционная составляющая?!

– Значит, уже известно. Или есть подозрения. Тем более, если потерпевший лицо известное. – Быков присмотрелся к оперу. – Ты не устал, сынок?

– Может, и устал, – признался Антон.

– На том свете отдохнем. Итак. В гостинице «Потсдам» убит человек. Чтобы не путать тебя, больше не скажу ни слова. – Быков бросил на стол пухлый конверт. – Здесь деньги, удостоверение и билеты. Прибудешь в Москву, сразу направишься в Следственный комитет России. Там тебя ждет заместитель руководителя. Он в курсе и будет тебя вести. Главное, запомни: ты – следователь. Ты – расследуешь дело. Но помни: твоя задача – отыскать людей в погонах, причастных к убийству. Если причастными окажутся люди из законодательной или судебной власти – на тебя никто не обидится. Это всё. Твой самолет через два часа.

– Я что, не успею и душ принять?

– А ты бегом, – посоветовал Быков, похлопал Копаева по плечу и направился к выходу из квартиры. Чашка чая на столике осталась нетронутой. На пороге полковник обернулся.

– Удачи, следователь Приколов.

Глава 1

Коридорный хорошо помнил – ночью горничная Майя доложила, что господин из триста семнадцатого номера еще с вечера просил зайти к нему, разбудить и принести чашку кофе со стаканом апельсинового сока и двумя поджаренными тостами. Коридорный еще подумал тогда: «Насмотрелись фильмов. Какой русский, будь он трижды состоятелен, будет утром пить сок и хрустеть хлебом?» Майя не успевала с уборкой, тем не менее желание клиента в этой гостинице, как и в остальных других, было законом. А законы для того и существуют, чтобы их исполнять. А потому Майя попросила Колмацкого заменить ее с доставкой. Сумела найти для этого нужный момент – ночью, когда в контексте общей обстановки его отказ выглядел бы откровенным свинством. И он, конечно, согласился, ибо взаимовыручка в «Потсдаме» в чести.

Коридорный еще раз поморщился и прихватил из кухни разнос. Посмотрел на часы, убедился, что в его распоряжении еще целых семь минут, и вызвал лифт.

Сок с тостами… Зажрались. Хотя лишний доллар или купюра в пятьдесят рублей не помешает. Лучше, конечно, пятьдесят рублей. Это больше, чем доллар.

Если бы в подъезде его дома был такой лифт, он превратился бы в кабинку туалета общего пользования в считаные дни. Люди в стране живут такие, что по утрам запивают хрустящие тосты апельсиновым соком, морщась и скрипя пораженными кариесом и пародонтозом зубами, а в обед сливают продукт переработки этого, не приемлемого для русского организма завтрака на пол лифта. А вечером, заходя в номер, проводят пальцем по блестящей полировке мебели и очень сердятся, когда обнаруживают пыль. Серчают, что унитаз не сверкает, хотя уже спустя час, стоя над ним, попадают туда лишь с третьего раза. Стряхивают на стену и, не вымыв руки, идут в спальную, чтобы переодеться к коктейлю.

Коридорный любил не всех господ. Некоторые даже не умеют толком подать чаевые. Либо развернут купюру, как в булочной, и протянут. Либо, наоборот, воровато оглянувшись – то ли от жены, то ли от копов, – свернут бумажку так, словно собираются засунуть ее под язык ли еще куда-нибудь, и втолкнут в руку. Не успеешь подхватить – на пол упадет. Есть те, что потупее. Они полагают, что коридорные приходят в восторг, когда им запихивают купюры за лацканы куртки, за отвороты ее рукавов, в карман.

Нормальный, уважающий себя господин всегда возьмет купюру, переломит ее пополам и протянет, держа не как отрез использованной туалетной бумаги, а с чувством выполненного долга. Для нормального человека дать коридорному на чай – это не проявление роскоши и не способ блеснуть чешуей перед спутницей, а такое же нормальное явление, как после туалета помыть руки. Даже если ты их и не обмочил случайно.

Лифт пискнул. Постоял, раздумывая, и бесшумно раздвинул створки. Определенно, положительный лифт.

Он постучал и прислушался к тишине. Как же постоялец зарабатывает на свой тысячедолларовый костюм, если в половине девятого утра, в пятницу, спит, как пожарный? Люди, которые хотят иметь в кармане деньги, встают в пять утра. Бреются, умываются, чистят курточку, надевают плоскую шапочку без козырька и идут на заработки. А этот спит.

Он еще раз постучал и одному ему известным тембром в голосе, могущим разбудить не всех вокруг, а лишь того, к кому обращен призыв, сказал:

– Обслуживание в номерах!

Делать нечего, не возвращаться же с подносом на кухню. Коридорный – парень грамотный, работает не первый год, а потому знает, что, уйди он, и уже через десять минут администратору поступит звонок и грузный голос начнет орать, что он вчера делал в номер заказ, а до сих пор нет ни заказа, ни хотя бы вежливого в нем отказа. Предупредит, что в следующий раз он остановится не в «Потсдаме», а в какой-нибудь профсоюзной гостинице, где, по крайней мере, не нужно ломать голову над тем, самому идти в столовую или ждать, пока пожрать тебе принесут.

Вынув из кармашка на груди врученный Майей ключ, коридорный вставил его в замок и провернул. Обычно в таких случаях разнос следует оставить на столике, не проходя в спальную, и уйти. Но он шел сюда не для того, чтобы принести пожрать толстяку в тысячедолларовом костюме. Коридорный исполнил заказ и теперь хочет получить за это небольшую порцию уважения.

А потому дверь он захлопнул громче, чем того требовало вороватое проникновение в номер, и кашлянул.

– Обслуживание в номерах, – сказал еще раз и пнул приоткрытую дверь ванной.

Дверь стукнулась о косяк, отскочила назад и снова, словно издеваясь, встала в исходное положение. Пинать ее второй раз было бы чересчур. Хотя и хотелось.

– Кофе остывает, – сказал коридорный тем негромким, но проникающим на уровень подсознания голосом, который с виду безразличен, а пробирает до самых костей.

Да что же это такое, в самом-то деле?! Это просто свинство и ни что иное!.. Туфли у порога, пиджак в шкафу, и не нужно пытаться убеждать его, коридорного, что этот толстяк нынче ночью, заказав предварительно английский завтрак, свалил из «Потсдама» в одних брюках и носках, чтобы за него не только не платить, но его и не есть.

Отбросив в сторону условности, оговоренные в функциональных обязанностях коридорного, расписанные до мелочей и вывешенные на стену администраторской, он подкинул на руках поднос и вошел в комнату. И остановился в сомнении, стоит ли идти дальше.

Рубашка толстяка, словно подстреленная на лету птица, валялась в углу спальной, распластав рукава-крылья. Галстук цвета гадюки, умершей от ядовитой крови укушенного ею человека, повис на спинке стула. Кейс в распахнутом виде покоился на полу, левый носок лежал под тяжелой портьерой, и свет, рвущийся из-под нее, окрашивал оба эти предмета в желто-серый цвет. Опытному коридорному ничего не стоит отличить правый носок от левого, если один из них находится на ноге клиента.

Так вот, правый носок был надет на ногу толстяка. И из одежды это было все, чем он мог прикрыть свою наготу. Нельзя сказать, что вся спальная была залита кровью, боже упаси. Невозможно даже утвердительно заметить, что она вся была ею забрызгана. Работал эстет. Перерезав жертве горло, он накрыл ее одеялом и откинул его лишь тогда, когда конвульсии прекратились.

Взгляд коридорного сейчас напоминал фокус старого фотоаппарата. Он четко видел лишь один предмет, а все остальное вокруг было мутным, словно лишенным резкости восприятия. И предметом этим была массивная золотая цепь на шее толстяка, завалившаяся в глубокую резаную рану. Коридорный видел в «Потсдаме» всякое, но такое яркое ощущение невероятности, как при виде этой цепи, он не испытывал ни разу. Стреляли, было дело, резали – не в диковинку, проституток били и душили – не впервой, но чтобы вот так, заказав с вечера тосты и сок, и наутро с цепью в горле…

Коридорный сглотнул сухой комок и подошел к телефону. Поднял трубку и понял, что не может набрать номер. В полуметре от него покоилась голова с двумя мутными, словно загаженными канализационными сливами озерами, глазами и перепачканный засохшей кровью рот. Куда поставить поднос, будь он трижды проклят?

Освободив руки, коридорный потряс руками над телефоном с логотипом гостиницы, попытался подумать, не смог и снял трубку.

– Администратор, – таким же сочным и многообещающим голосом (за разумную плату, разумеется) произнесла трубка.

– Павел Маркович, – коридорный облизнул губы, – я в триста семнадцатом, – повертел головой и стер со лба невесть откуда взявшуюся испарину, – стою.

– Колмацкий, ты, что ли? – недоверчиво, сменив многообещание на разочарование, уточнил Павел Маркович Яресько. – А зачем ты там стоишь?

– Тут клиент.

– Я знаю, Колмацкий, – ответил ему администратор. – Там клиент, причем серьезный. В связи с этим я не понимаю, зачем ты там стоишь.

Филипп, или Филя, как звал его весь персонал «Потсдама», перевел взгляд с тумбочки на цепь и почувствовал раздражение.

– Мне даже как-то неудобно говорить об этом, Павел Маркович, но я стою над мертвым клиентом.

Администратор струхнул – Колмацкий чувствовал это по едва уловимому гуденью проводов – велел оставаться на месте, отдал странное распоряжение «не топтать» и ждать. Выслушав этот мистический бред, коридорный уселся на тумбочку и, изредка стреляя взглядом в сторону жуткого профиля, поднял с разноса блестящую крышку. Сначала выпил, конечно, кофе. А потом, уже не отдавая отчета своим действиям и не сводя глаз с лица трупа, стал хрустеть тостами и прихлебывать из высокого стакана сок. Покойник оказался весьма предусмотрительным человеком и позаботился об аппетите и наличии еды у коридорного заранее. Колмацкий ел, дико вращал красными белками и чуть сожалел о том, что толстяк не заказал на утро стакан водки и соленый огурец.

Администратор пришел не один. Он пришел с начальником службы безопасности, двумя ее сотрудниками и двумя горничными. Зачем здесь горничные, Колмацкий не понял, но присутствие в номере сотрудников СБ оправдал сразу. Те поставили его лицом к стене, зачем-то обыскали, надели наручники, после чего уложили на пол лицом вниз. Над его головой раздавались телефонные переговоры с полицией, всхлипы горничных и кряхтение администратора. Из последнего Колмацкий понял, что толстяк обещал ему что-то, но слово не сдержал. И у Колмацкого, тяжело дышащего на паркете, складывалось впечатление, что виновником этого является именно он.

До приезда МУРа ничего существенного не произошло. Лишь Колмацкого подволокли ближе к стене, вывели одну из горничных, причем ноги ее заплетались, как при сиртаки, да с тумбочки рухнул разнос. Сразу после этого вывели вторую горничную – ее состояние ничем не отличалось от состояния только что покинувшей номер коллеги.

Приехала полиция, перед глазами Колмацкого замелькали ноги, и разнотонные голоса над ним, кажущиеся голосами с небес, стали задавать вопросы, которые часто слышатся при просмотре полицейских боевиков.

Вскоре Колмацкого взяли за руки и поставили на ноги. Павел Маркович тут же указал на него пальцем и сказал: «Это он». И после этого у Колмацкого даже тени сомнений не осталось, что в моменты кризиса, совпадающие с суточными дежурствами, он ходит по «Потсдаму» и режет клиентов.

Потом его увели в подсобное помещение, где заперли, и через дверь он слышал, как оперативники нервничают. Причина была понятна: следователь Следственного комитета запаздывал.

Но через два часа все успокоились.

Следователем оказался крепкий молодой человек лет двадцати шести – двадцати восьми, атлетического телосложения, приятно пахнущий свежим одеколоном, к которому все присутствующие не сразу, а постепенно стали обращаться «Антон Алексеевич» и объяснять ситуацию в том виде, в котором коридорный докладывал ее администратору по телефону. Лица из числа персонала приглушили звуки голосов, стали расступаться перед ним, как волны перед волнорезом, и опять-таки нехотя сводить дело к тому, что труп обнаружил все-таки Колмацкий, а не кто-либо другой.

Приколов – так представился следователь – в первые две минуты нахождения в номере успел сделать три вещи: уточнил, кто из числа персонала есть кто, удалил прочь всех, кого привел администратор Яресько, и велел снять наручники с Колмацкого.

Коридорный сидел на стуле и удивлялся тому, как медик работает с трупом. В прошлом году его двоюродная сестра принесла первенца, и она точно так же вертела малыша, надевая на него ползунки и пеленки, как сейчас медик вертел огромное тело, лежащее на кровати. На бочок, посмотрели спинку… На другой бочок… Опять посмотрел. Выложил на животик…

Когда из уст и резаной раны на шее трупа раздался свист, похожий на усталый выдох, Яресько побледнел, а коридорный обеими руками схватился за сиденье стула. Казалось – еще мгновение, «резаный» проснется, встанет и, придерживая голову, чтобы она, полуотрезанная, на запрокинулась назад, прошипит: «Какого черта?»

– Спокойно, – равнодушно предупредил медик, обнаружив на лицах не привыкших к подобным сюрпризам Яресько и Колмацкого белизну. – Это выходят скопившиеся в легких газы.

Вот так. Всё просто и объяснимо. Труп задышал, потому что газы. Хорошо быть судебным медиком – в любой ситуации штаны всегда остаются чистыми и сухими.

– Вы можете что-нибудь сказать о причинах смерти? – вдруг спросил Яресько, чем мгновенно приковал к себе внимание всех присутствующих.

Нет! Он, наверное, интересовался не этим! Администратор в силу своих должностных полномочий хотел знать, как такое могло случиться. Как удалось человеку, не замеченному ранее в дурных компаниях и вряд ли пившему горькую с уличными отморозками, наутро оказаться в постели с перерезанным горлом. Яресько радел за авторитет гостиницы и должен знать, как такое могло произойти, дабы исключить повторение этого страшного урока. Но Яресько впервые участвовал при подобных событиях, и он смотрел фильмы. А потому ничего более неуместного в этот момент он выдавить из себя не смог.

Через мгновение все оправились и снова занялись своими делами, но медику не замечать Яресько показалось недостаточным, а потому он, даже не посмотрев в сторону управляющего, ответил сухо:

– Его отравили, разве вы не видите? Сейчас девять часов утра, – добавил он, перестав обращать внимание на Яресько и глядя на запястье своей руки. Его окровавленные, скользкие и липкие на вид пальцы, обтянутые резиной медицинской перчатки, неприятно блестели. Врач быстро произвел в голове какие-то вычисления. – Он мертв около восьми-девяти часов. Получается, смерть наступила в период с полуночи до часу ночи. Более точно смогу дать ответ после вскрытия. Есть много факторов, предполагающих ошибку. Огромный вес, закрытые форточки, способ причинения смерти… Нет, ответ смогу дать никак не ранее сегодняшнего вечера.

Вернув тело в исходное положение, добавил:

– А цепь хорошая. Такое плетение впервые в жизни вижу. А ведь посмотри – никому не нужна оказалась.

Колмацкий сидел, крутил головой и всякий раз, когда администратор начинал напоминать следователю, что труп обнаружен коридорным, замечал, что следователя это раздражает все больше и больше. В конце концов этого Приколова Яресько достал, и следователь спросил:

– В котором часу вы прибыли на работу?

– Я? – растерялся Яресько. – Я, простите, и не уходил. Я в гостинице со вчерашнего вечера. Меня просто никто не видел. Я лег спать в одиннадцать вечера.

– Присмотрите за ним, – велел старшему из муровцев Приколов, и коридорный отметил, что после этого Яресько оказать помощь следствию уже не пытался.

Между тем время шло, следователь за два часа исписал около пятнадцати листов каких-то протоколов, опросил с десяток лиц, хорошо знакомых Колмацкому, и где-то в районе обеда по гостиничному расписанию Антон Алексеевич – так звали следователя – добрался и до Яресько с коридорным. Но начал все-таки с администратора, чтобы закончить Колмацким. Настойчивость Яресько, по всей видимости, свои плоды все-таки принесла.

Из протокола допроса Яресько:

По существу заданных мне вопросов могу пояснить следующее. Я являюсь администратором гостиницы «Потсдам» на Шаболовке с ноября 2007 года.

Вечером 23 сентября 2013 г., точное время указано в книге регистрации гостей – 20.30, в «Потсдам» прибыл гражданин в сопровождении одного мужчины. Он снял 317-й номер, что расположен на третьем этаже, сказал сопровождавшему ему мужчине: «Я завтра приеду сам за полчаса до начала встречи» и поднялся наверх. Снявшего 317-й номер гражданина я больше не видел до тех пор, пока коридорный Колмацкий Ф. О. не сообщил мне в 8.30 24.09.13 г., т. е. на следующее утро, что тот мертв. Колмацкий позвонил мне по телефону и сказал: «Я стою над мертвым клиентом». После этого я немедленно вызвал начальника службы безопасности и, дождавшись его, немедленно поднялся в номер. Там я увидел, что на кровати в крови лежит вчерашний гость, а на тумбочке рядом с ним сидит Колмацкий. В тот момент, когда мы вошли, он ел принесенные гостю тосты и запивал их соком.

Я отдал начальнику СБ распоряжение Колмацкого задержать и вызвал по телефону полицию. Более ничего пояснить не могу.

Вопрос: Вы знали ранее гражданина, который 24 сентября был обнаружен вами мертвым в номере?

Ответ: Никогда (скрип стула).

Вопрос: Вам известно его социальное положение?

Ответ: Нет (скрип стула). Конечно, нет.

Вопрос: Когда коридорный Колмацкий прибыл на работу?

Ответ: 24 сентября 2013 года в семь часов утра. В дополнение хочу сообщить, что коридорный Колмацкий давно вызывал у меня подозрения как человек необщительный, склонный к интригам. Я подозреваю, что он даже берет взятки в виде чаевых от клиентов.

Вопрос: А вы когда прибыли?

Ответ: Как и положено, в семь часов ровно…

Колмацкий, когда сотрудник МУРа ввел его в номер с уже пустующей кроватью, выглядел оправданно растерянным. За то время, что он провел в подсобке и в номере, он успел обдумать свое положение и резонно предположить, что после слов медика в убийстве его вряд ли обвинят, но вот в соучастии или, чего доброго, в подготовке преступления – могут. Очень даже могут, потому что вчера, 23 сентября, часов в десять вечера ему позвонила из «Потсдама» горничная Майя и сообщила, что в гостинице такая скука, что хоть ложись и помирай. Колмацкий понял горничную правильно и уже в одиннадцать был на службе.

До половины второго в пустующем «люксе» они занимались тем, что называется дружеским сексом. Никаких обязательств, долговых расписок и устных обещаний. Просто секс, сигарета, пара анекдотов из жизни гостиницы, глоток водки, душ, снова секс, на этот раз чуть более острый и тщательный, короткая передышка, еще раз душ – и Филя уехал домой, спрыгнув из окна второго этажа, створку которого держала Майя. Контакты между персоналом гостиницы администрацией не поощрялись. Тем более настолько тесные.

Но вот стоит ли говорить об этом следователю? Пораскинув мозгами, Колмацкий решил этого не делать. Следственный комитет ныне олигархов как редис сажать не стесняется, чего говорить о коридорном, который, как оказывается, ночью трахался с девкой из горничных, которая должна была тащить в этот номер поднос, но вдруг отказалась, и потащил он, коридорный? Сразу установится преступный сговор, появятся блестяще найденные следствием доказательства того, что горничная с коридорным в момент соития решили богатого мужика прирезать, чтобы деньги выкрасть, а после службы прогулять. В «Потсдаме» за время работы Колмацкого произошли еще три убийства, и, судя по настрою Следственного комитета не оставлять ни одного тяжкого преступления нераскрытым, их придется брать на себя вместе с этим толстяком. У Колмацкого были знакомые, по большей части из числа тех, что заезжали в зону не раз, и все они в один голос твердили о том, что добывать показания правоохранительные органы умеют, когда хотят.

– Ну-с, – бросил между тем следователь, зачем-то откладывая в сторону готовый к заполнению протокол допроса, – где вы перешли Яресько дорогу, господин Колмацкий?

Филя подобного начала не ожидал. Как раз в тот момент, когда следователь открыл рот, он готовился давать ответ на вопрос: «Вы не хотите облегчить свою душу?» А тут – нате. Где перешел… На Майке и перешел. Так и говорить, что ли? Правду, что ли?

– С чего бы администратору гостиницы показывать пальцем на какого-то коридорного, вместо того чтобы сохранять реноме гостиницы и утверждать, что персонал, естественно, не при делах? – спросил, развалившись в кресле, следователь.

«Хороший вопрос, – подумал Колмацкий. – В смысле, плохой. Не отвертишься».

– Есть у нас горничная, зовут Майей, – мысленно перекрестившись, начал коридорный. – Симпатичная девушка, в позапрошлом году стала «Мисс Тверь», но улетать с родины для продолжения карьеры не захотела, и на этом карьера ее топ-модельная закончилась. Рост у нее – сто семьдесят три. Узка в бедрах, точна в движениях, мила лицом.

– Это не ее вели по коридору, когда я сюда поднимался?

Коридорный сказал, что уводили двоих, а потому вопрос для него сложен.

– Правильный овал лица, – настоял Приколов.

– У них у обеих правильный. С неправильными, простите, сюда не берут.

– Вот здесь родинка, – следователь отвернул воротник рубашки и показал почти на груди точку.

– Нет, не она, – решительно замотал головой Колмацкий. – Наверное, вы Вику видели.

Следователь успокоился и вновь стал весь внимание. Похоже, он любил рассказы такого рода.

Поняв это, Колмацкий продолжил повествование и в три последующие минуты поведал о том, как в прошлом году Павел Маркович подкараулил Майю в одном из номеров, когда та чистила в нем ванну, прикрыл за собой дверь, и только поставленный на конкурсе глубокий голос «Мисс Тверь-2012» не позволил администратору стянуть с нее трусики ниже колен.

Конечно, сказал увлеченный своим рассказом Колмацкий, это делается не так. И такой мужчина, как администратор, мог запросто сводить Майю в ресторан после его закрытия, попросить халдеев принести и поставить на стол бутылку сангрии, креветок, и не нужно было после этого проникать в ванную, как разбойнику. Если бы так поступили, к примеру, с ним, коридорным, то он тоже, скорее всего, закричал бы.

И потом, вместо того, чтобы загладить свою вину все той же сангрией и по-мужски своего таки добиться, Павел Маркович стал необоснованно придираться к Майе по поводу плохо протертой пыли на комодах в номерах, не до блеска вычищенных унитазов и пресекать все контакты девушки с лицами мужского пола. Последнее удавалось ему особенно плохо, ибо Майя всегда задерживалась в номерах знатных господ подолгу и почасту, и вовсе не для того, чтобы почистить на клиенте пиджак. Факт этого Яресько бесил. Сама мысль о том, что кому-то она дает и, наверное, еще и кричит при этом, но не такой дурниной, как при нем, приводила администратора в исступление. А в феврале месяце сего года, когда у него, Колмацкого, был день рождения, находящаяся с ним в хороших отношениях Майя подарила коридорному торт и мягкую игрушку, зайца. Ставший свидетелем этого безобразия Яресько почему-то решил, что между двумя вариантами мисс выбрала не его, а коридорного, и после этого от Майи администратор фактически отвязался, перенаправив свою ревность в сторону Колмацкого. Отношения с того памятного дня пошли вкось, Яресько, черствая душа, стал придираться уже к нему и в разговоре всякий раз старался подколоть.

А потому нечего удивляться тому, что, когда в номере зарезали клиента, тот сразу указал на Колмацкого. А Колмацкий, между прочим, когда обнаружил труп, сам сообщил об этом администратору. А мог вообще никому не сообщать. Унести поднос обратно и сказать, что номер заперт.

Всё.

– А я всегда думал, что гостиница – это место отбывания наказания представителей различных профессий, объединенных в одну команду под названием «персонал», – сказал Антон. – А тут видишь, зайцы… Филипп Олегович, скажите честно – а вы там тоже бывали?

Колмацкий яростно завертел головой, и Приколову в какое-то мгновение показалось, что та сейчас открутится и упадет на паркет. По его глубокому убеждению так не по-хозяйски относятся к важному органу только те, кто пытается отрицать очевидное.

– А ведь лукавите, Филипп Олегович, – вкрадчиво улыбнулся следователь и постучал по бланку протокола допроса согнутым пальцем. По тому месту, которое ранее обозначил для коридорного, как уголовная ответственность за дачу ложных показаний. – Ой, лукавите! То, что на груди Майи под наглухо и под горло запахнутым форменным платьем горничной нет родинки, вы знаете, а факт того, что она это платье перед вами расстегивала почти до пояса, отрицаете. У вас что, раздевалка совмещенная?

«Вот так и попадают в казематы, – с огорчением подумал Колмацкий. – И ведь что самое обидное, сам все рассказал. Пустили его по рельсам, он и прикатил».

Теперь даже не стоит внезапно вспоминать, как на пляж вместе с Майей ходили или она над его столом склонялась. Ушлый «важняк» из Следственного комитета показал на такое место на груди, что без снятого купальника отсутствие родинки и не различишь.

– Ну… Было пару раз, засаживал, – раскололся Колмацкий. – А кто ей, спрашивается, тут не засаживал? Один Яресько, дай бог ему здоровья!

Антон кивнул и подтянул к себе протокол. Колмацкий думал, что на этом месте следователь самоудовлетворение завершил, но последний вопрос застал его просто врасплох.

– И когда во второй раз?

– Что?

– Последний раз из пары, спрашиваю, когда был?

Коридорный опешил. Усаживаясь на этот стул, он не предполагал, что беседа польется в таком русле.

– Определенно не помню…

– Бросьте, – возразил тот, кого муровцы звали Антоном Алексеевичем. – Сто семьдесят три сантиметра, узка в бедрах, зелена во взгляде, зайчиков дарит. У меня тоже была такая, Колмацкий. Правда, зверей не вручала, все больше билеты в Большой. И я точно могу сказать, что последний раз секс у меня с ней был двадцать восьмого июля две тысячи тринадцатого года. В гримерке одного народного артиста, позволившего мне немного развеять тоску, пока он исполнял партию Ленского. Бросьте, Колмацкий, такие не забываются.

– Неделю назад, в четыреста втором номере «люкс». Два раза подряд без остановки.

– Вот это по-мужски. Я о желании сотрудничать. Вас сейчас отвезут в Следственный комитет, у меня еще несколько вопросов, задать которые я планирую лишь у себя в кабинете. А напоследок банальный вопрос из арсенала следователя-формалиста. Как вы распоряжались своим временем в период с двадцати двух часов вчерашнего дня и до трех часов ночи сегодняшнего?

И Колмацкий признался, что ночь он провел дома, в однокомнатной квартире в Южном округе столицы. И ему очень жаль, что подтвердить это никто не может. Пришел он около десяти, когда соседи с улицы уже вернулись, а ушел в шесть, когда те из квартир еще не вышли. Но ведь это не доказательство того, что дома он не ночевал?

– Конечно, нет, – согласился Приколов. Коридорный ведь расписался в том, что предупрежден об уголовной ответственности за дачу ложных показаний. А за это, простите, до двух лет лишения свободы. Вот так, в совершенно раскованной обстановке беседы со следователем ляпнешь чего не подумав – и бирка на фуфайку на два года. Колмацкого муровец по фамилии Тоцкий увел, второй сыщик по фамилии Дергачев привел горничную. Та еще не совсем оправилась от первого посещения триста семнадцатого номера и выглядела бледно.

– Здравствуйте, Майя, – приветствовал ее следователь, вынимая из кармана упаковку жвачек и отправляя одну из них в рот. – Как вы себя чувствуете?

Вопрос был излишним, так как было совершенно очевидно, что ощущает она себя не очень. Тем не менее на стул девушка села и желание давать необходимые показания выразила.

– У меня такое впечатление, Майя, что вы хронически не высыпаетесь.

Она подняла на следователя свободный взгляд и по его глазам попыталась выяснить подоплеку такого странного начала допроса. По ее мнению человек из Следственного комитета должен был уточнить место ее работы, она саркастически покривить губы – мол, не самый умный вопрос, даже в условиях служебной необходимости – и начать говорить о том, что убитого гражданина она никогда ранее не видела. И так далее – в духе незабвенных кинофильмов о буднях советских и российских правоохранительных органов. Вопрос – ответ, вопрос – ответ. «Я вас вызову, если понадобитесь. – Конечно, я никуда уезжать не собираюсь».

В реальности выходило не так. Симпатичный молодой человек мгновенно определил, что она сегодня не спала. Не плакала, не страдала от увиденного, а именно не выспалась.

– Я не по глазам это понял, – предугадывая поток ее мыслей, объяснил Приколов. – У вас припудренные мешки под глазами. Мешки доброй юности, когда они являются еще не мешками, а едва заметной невооруженным взглядом припухлостью. Лицо у вас чистое, и только под глазами тончайший, чуть придавленный подушечкой слой пудры. Значит, скрывали ночную усталость. Нужно себя беречь. Филипп, он мужчина, ему проще. У него после бессонных ночей мешки начнут появляться позже, после тридцати пяти, женский организм тоньше, его нужно опекать.

Она вспыхнула и тут же попросила объяснений по поводу Колмацкого. При чем здесь Колмацкий? Что говорил Колмацкий? Зачем, вообще, она здесь? Если из-за того, что попросила коридорного отнести в этот номер поднос, так это из-за занятости, а не по другой причине.

И Приколов объяснил ей, тактично пережевывая жвачку, что Колмацкий здесь совершенно ни при чем, как и она. И все, что здесь сейчас происходит, это дружеская беседа под роспись в протоколе допроса свидетеля. И, кстати, напрасно она так самозабвенно выгораживает Колмацкого. Он, к примеру, в отношении нее этим не занимался. Не выгораживал. И если Приколов знает теперь о наушниках в ванной, так это благодаря исключительно откровениям Колма…

– Негодяй, – она вспыхнула, тут же погаснув. – А я ему торт…

– И зайца, – напомнил Приколов.

Теперь решай, кто из них больший подлец – Яресько или Филя! Или остальные, с кем приходилось сталкиваться. Один кроме кроличьей любви на большее не способен, второй – как Маугли. Поимеет и – через окно, по деревьям. Остальные – за пятьдесят баксов. Надень эту офицерскую форму… ударь меня по спине бархоткой… поговори со мной на английском языке… неважно, что не знаешь, просто поговори по-английски…

А этому она – зайца. И что он с ним сделал? Сожрал, наверное, тварь.

– Он не рассказывал вам, как по стенам лазает?

– Нет, – удивился Приколов. – А, позвольте спросить, зачем он это делает?

– Как это зачем? Колмацкий – самец. Чтобы достать ночью женщину (в этот момент она покраснела, потому что по логике вещей она должна была произнести – «самку»), он приезжает к ней ночью, неправильно истолковав дружеский звонок, пробирается через окно на стене, склоняет к разговору, а потом снова уходит по стене.

– На самом деле? – следователь рассмеялся. – И в котором часу он акробатировал?

– В одиннадцать приехал, – сказала Майя, – и в половине второго ночи уехал. – А то, как она поняла, тут только одну шлюху видят! Все правильно: один озабоченный в ванной нападает, второй через окно, остальные слюни вытирают, когда она по коридору идет! А с кем она в номерах, так это не их животное дело! И ничего постыдного в ее поведении нет, потому как в помойной яме все пахнут дерьмом! Она не замужем, проституцией не занимается, имеет трудовую книжку и постоянную регистрацию в Москве!!! И это ее дело, кому давать, а кому не давать!..

В номер заглянул Тоцкий, чтобы убедиться в том, что горничную не режут.

– Ну-ну-ну… – пробормотал Приколов. – Полноте. А то у меня сейчас магнитофонная лента расплавится.

– У вас включен магнитофон?!

– А вы за что в протоколе только что расписывались?

Он посмотрел на часы. Короткий тайм-аут был необходим, время на пребывание в номере еще было, и он собрал сыщиков на перекур.

А в окна барабанил, стремясь вмешаться в расследование, сентябрьский дождь. Он швырял в стекла пригоршни воды, склонял к земле деревья и обещал, что это последний раз, когда он смирился с пребыванием на своей территории бабьего лета.

Мобильный телефон убитого, найденный в кармане его пиджака, мог ускорить процесс понимания ситуации. Таким людям, как покойный Резун, звонят каждые пять минут. Но телефон был отключен, стрелки на настенных часах показывали начало второго дня, и до сих пор еще никто не спохватился, что губернатор Мирнской области не вышел на связь.

Приколов уже дважды запрашивал Мирнск. «Скажите, – спрашивал он в первый раз у секретаря по телефону, – где можно найти Константина Игоревича?»

«Он улетел в Москву, – отвечала секретарь, – и будет только послезавтра».

Яресько дал показания: Резун прибыл не один, с ним был мужчина, и этому мужчине Константин Игоревич сказал, что прибудет сам за полчаса до встречи. Что это за встреча? Если в Администрации, то Приколов об этом давно бы уже знал. Если в Совете Федерации – тоже. Да и секретарь Резуна бы знала, а не говорила глупости о незапланированных поездках шефа.

Словом, дело губернатора Мирнской области в Москве – тайна, покрытая мраком. Мужчина, прибывший с Резуном в отель, знал, что тот приедет на встречу сам. Но до сих пор не взволновался и не вернулся в гостиницу, чтобы узнать, почему Резун на ту встречу не прибыл. Значит, либо час встречи еще не настал, либо теперь кому-то очень невыгодно, чтобы информация о близости с Резуном, ныне покойным, просочилась наружу. И это правильно, что губернатор такие встречи не планирует заранее. Видимо, знать о них должен лишь узкий круг лиц.

– Пройдемся, – сказал Приколов, вставая с насиженного места. – Знаете, что такое следственный эксперимент?

«Это он так шутит», – подумали Тоцкий с Дергачевым, опера с десятилетним стажем. Знают ли они, что такое следственный эксперимент…

Они подошли втроем к двери триста второго номера, и Приколов сказал Дергачеву:

– Сейчас бежишь в триста семнадцатый, находишься там ровно пять минут, потом также бегом возвращаешься к нам. Время пошло…

«Вот так всегда! – думал сыщик, тяжелой поступью осенних ботинок барабаня по ковровому настилу коридора. – Когда нужен подопытный зверек, старший оперуполномоченный МУРа Дергачев всегда к услугам Следственного комитета». Пробыв в номере пять минут – время засекал не по наручным часам, а по настенным, – он выскочил, прикрыл за собой дверь и финишным спуртом достиг двери триста второго номера.

Пять минут и двадцать одна секунда. Подумав, Приколов толкнул дверь, и она открылась. Они вошли в чистый и прохладный триста второй, оборудованный, как и триста семнадцатый, кондиционером, и следователь, облегченно вздохнув, приказал:

– Раздевайся и ложись в постель.

– Грехи мои неискупаемые… – прокряхтел Дергачев, оскорбленный тем, что его заставляют выполнять экспериментальный труд без всяких разъяснений.

– Я проверяю одну навязчивую мысль, – сказал Приколов, с обидой догадываясь, что его не понимают. – Майя Кормухина под влиянием не зависящих от нее факторов дала показания о том, что в ночь убийства Резуна к ней прибыл Колмацкий. Дело было в одиннадцать часов. Они занимались любовью несколько раз и всякий раз по очереди удалялись в душ. Кормухина уверяет, что и он и она под душем пробыли по десять минут. И сейчас я пытаюсь выяснить, можно ли успеть за то время, пока партнер отмывает в ванной свое грешное тело, успеть прикончить Резуна и вернуться как ни в чем не бывало в постель.

Приколов проверял обоих. Было достаточно причин, чтобы производить проверку как в отношении Колмацкого, так и в отношении Кормухиной. Почему женщина? Потому что Приколов не знал, что существуют мужики, которые перед тем, как лечь спать в гостиницах, раздеваются без причин догола и, во-вторых, трусы снимают вперед носков. А горло… Горло перерезать могла и Майя. Тельце у нее тренированное, ручки крепкие, ножки стройные и сильные.

Одеться, добежать, «перерезать», вернуться, раздеться и лечь Дергачев успел ровно за десять минут.

Не факт. В ожидании очередного контакта с желаемым телом время под душем могло течь медленно. В этих же самых условиях из-за сожаления о том, что сделать нужно много, а ночь коротка, оно могло лететь стрелой. Дело не в часах, а в голове.

Но все это не имеет никакого смысла и значения, если Кормухина и Колмацкий были заодно.

И дважды лишено смысла, если они действительно просто любили друг друга и принимали после этого душ.

Он поднял руку и осмотрел на часы.

– Пять часов двадцать пять минут.

Оперативники встревожились и проверили свои часы.

– Неверно, – робко возразил Дергачев. – Два часа двадцать пять минут. Стоят, наверное?

– Пять часов двадцать пять минут, – упрямо повторил Приколов, выходя из номера, – мы находились в гостинице. Все, что нами сделано, это подробный документальный отчет о проделанной работе, присутствующий в полном объеме в папке каждого нераскрытого преступления. Говорят, отрицательный результат – это тоже результат. А я вам так скажу, уважаемые коллеги. Отрицательный результат – это не достижение. Это просто отрицательный результат.

Глава 2

Из рапорта начальника УФСБ по Южному федеральному округу РФ директору ФСБ России:

«Секретно. Экземпляр единственный.

Докладываю, что в ходе реализации оперативной информации сотрудниками УФСБ по ЮФО проведен ряд оперативно-розыскных мероприятий в г. Грозном, в ходе которых задержан и отработан на причастность к неочевидным преступлениям ряд лиц, подозреваемых в сотрудничестве с руководителями международных террористических групп, ориентированных на преступную деятельность на территории Российской Федерации.

В ходе разработки фигуранта S-24, имеющегося в Вашей картотеке, возникли основания полагать о наличии причинно-следственной связи между активизацией групп, ориентированных на проведение терактов на территории ЮФО, и участившимися случаями захвата исполнительной власти в ряде субъектов РФ.

При проведении комплексного допроса S-24 стал давать показания относительно того, что международные террористические организации, финансирующие деятельность банд боевиков на территории Республики Чечня, избрали новое направление своей деятельности, представляющее реальную угрозу безопасности государственной власти России.

Из числа наиболее склонных к организаторской деятельности и имеющих авторитет на клановом уровне лиц кавказских народностей избираются руководители этнических организованных преступных сообществ, которые на протяжении двух последних лет осуществляли проникновение во властные структуры ряда субъектов РФ. Имея прочную финансовую связь с местными преступными группировками и мощную финансовую поддержку из-за рубежа, лидеры этих сообществ ориентированы на переподчинение государственных интересов политических кругов России интересам международных террористических организаций.

Используя получаемые средства, МТО (международные террористические организации) действуют в рамках существующих на территории России преступных правил. Будучи информированными о неприязни русскоязычного населения к преступным группировкам этнического типа, руководители МТО руководствуются принципами мотивации русских традиций. К наиболее распространенным явлениям такого рода является «коронование» вышеуказанных лиц для придания им статуса «воров в законе».

Как пояснил S-24, по имеющейся у руководителей МТО информации традиционные принципы такого статуса в России уже утрачены, однако среди населения и руководителей предприятий, а также некоторых политических деятелей бытует мнение о том, что лица, наделенные статусом «вора в законе», являются лицами выше правил, борьба с которыми правоохранительными органами если и ведется, то недостаточно слаженно. Ориентация МТО на наделение избранных ими лиц «воровскими званиями», по мнению S-24, является более качественной, нежели организация крупномасштабных террористических актов.

Избранные лица «коронуются» вопреки правилам не за заслуги перед преступным миром, а за средства, выделяемые из-за рубежа. Внося порядка $ 100 000–200 000, МТО внедряет в ряды уважаемых в преступных кругах лиц своих людей, которые организуют дисбаланс в воровских традициях ОПС России и перенаправляют их деятельность в интересах МТО.

Лица, выдвигаемые на исполнение такого рода функций, избираются из числа бывших партийных работников СССР, о деятельности которых утрачена информация, и из уважаемых на Кавказе исламских религиозных деятелей ваххабитского толка.

В связи с перспективой появления реальной угрозы безопасности государственной власти и проверкой данной информации полагал бы следующее:

1. Ориентировать работу внедренных в преступную среду лиц на выявление «пиковых воров» и выяснение организационно-штатной структуры их ОПС.

2. Посредством деятельности внедренных лиц организовать столкновение интересов «воров в законе» с интересами «пиковых воров» на уровне стремления проникнуть в структуры государственной власти. Необходимы следующие действия: дискредитация выдвигающих свои кандидатуры лиц с сомнительным прошлым, не поддающимся быстрой проверке, организация пересечения интересов при перераспределении зон преступного влияния, сброс достоверной информации в не владеющие данной оперативной обстановкой структуры избирательных комиссий и подразделений полиции».

Убийство в московской гостинице главы администрации Мирнской области произвело на белый свет не столько шокирующее, сколько удручающее впечатление. Очередное убийство. Удивляться, как не страшно это осознавать даже сидя в своей квартире, нечему, и все, что оставалось горожанам, это довольствоваться своим социальным положением. Не богат – значит, не посадят. Не пытаешься стать еще богаче – значит, не убьют.

Так за что убили губернатора?

По всей видимости, исходя из конкретной мизансцены в «Потсдаме», у него отнимали носки, и, уже лишившись всего, и оставшись в чем мать родила, за свой левый он сражался до конца. Нечего и удивляться тому, что он наступил очень скоро.

– Я разве говорил, что знаю мертвого господина? – прохрустел голосовыми связками Яресько, и следователь потянулся рукой к кнопке воспроизведения ленты на компактном «Сони». – Господин Приколов, я никогда не лгу. И только поэтому я имею авторитет человека, которому можно доверить хозяйство целого отеля…

«… Вы знали ранее гражданина, который 24 сентября был обнаружен вами мертвым в номере?

– Никогда (скрип стула).

– Вам известно его социальное положение?

– Нет (скрип стула). Конечно, нет…»

– Правильно, – подтвердил Павел Маркович. – Это я говорил.

«… А вы когда прибыли?

– Как и положено, в семь часов ровно…»

Яресько развел руками, не понимая, что ему хотят продемонстрировать. Приколов произвел с техникой какие-то действия, и она начала выдавать прямо противоположную последнему заявлению администратора информацию.

«… – В котором часу вы прибыли на работу?

– Я? Я, простите, и не уходил. Я в гостинице со вчерашнего вечера. Меня просто никто не видел. Я лег спать в одиннадцать вечера…»

По лицу Павла Марковича пробежала тень, смахнула цвет здоровой кожи, и на свободное место тотчас заползла мертвенная бледность.

– Позвольте… – Яресько стал хватать ртом воздух, как только что насаженный на кукан окунь. – Это когда вы писали? Это вы писали до того, как предупредили, что будет вестись запись!.. Это незаконно!..

Но он замолк, снова ожидая провокаций, потому что пленка опять перемоталась и из динамиков в уши администратора полился знакомый до боли голос.

«… – А всерьез он только горничных лапает. Подкараулит, когда та в номере пылесосит или пыль протирает, заходит и начинает: «Ну, как вам, новенькой, у нас?» Та ему, мол, ничего, привыкаю, нравится. А он ей лапку – раз! – под юбчонку. «Нужно, – говорит, – молодые таланты наверх поднимать. Как вы смотрите, девушка, на должность старшей горничной?» Та ему отвечает, что старшей горничной, оно, конечно, неплохо было бы, но поскольку она сию минуту собирается грязной тряпкой вмазать по роже работодателю, то эта мечта просто-таки рассыпается в прах. Тот ручку – раз! – обратно и уходит из номера. Я сам из шкафа это видел, ей-богу! Зашел поговорить, а тут он нагрянул… Если мне память не изменяет, то ему еще ни одна не дала. А Майка рассказывала, как пошла однажды в триста первый ванную мыть. Там какой-то урюк облевался, так она наушники плеера в уши вставила, респиратор надела и пошла. А тут чувствует, как у нее трусики до колен упали так, словно резинка лопнула…»

– Перекрутил немного, – поморщился Антон, возвращая пленку к тому месту, где Колмацкий свидетельствует о том, как Яресько сообщает о серьезности клиента. – Извините.

В организме администратора происходили странные преобразования. Он теребил воротник сорочки, ослабляя петлю на галстуке, которого у него на шее не было, потому что отобрали в дежурной части. Павел Маркович багровел, бледнел, и по всему было видно, что Колмацкий прав. Перевести из горничных в старшие горничные описанным выше способом Яресько никого не удалось ни разу.

– Это клевета… Он ответит за это. Маньяк… Нашел объект для своей больной фантазии, сволочь…

– Ну, это суду решать, – мудро заметил Приколов.

– Суду?.. – Приколов слова не слышал, он догадался о нем по движению администраторских губ.

Конечно. Какая у администратора короткая память! Ведь следователь подробно разъяснял ему его права и обязанности, указывал на официальные бумаги и говорил об уголовной ответственности…

– Вы должны меня понять. Я отец двоих детей, младшему из которых пятнадцать лет. Из-за клеветы какого-то маньяка разрушится семья, чей очаг был согрет любовью и доверием…

– Так я насчет Резуна, – напомнил Приколов.

И речь полилась, как река в половодье. Торосы предложений разбивались, дробились в сало, растворялись в воспоминаниях администратора, как алюминий в серной кислоте. И к пятнадцатой минуте разговора перед Антоном Копаевым вырисовалась незатейливая и весьма смахивающая на правду картина.

Где-то по истечении двадцати минут монолога Яресько в кабинет заглянул Тоцкий. На лице его значилось: «В данный момент Армагеддон не намечается, но было бы неплохо, если вы это выслушаете прямо сейчас».

Антон был несказанно рад. Поскольку Яресько, увлекшись, начал рассказ уже по второму кругу, предполагая, что чем больше он наговорит, тем проще будет договориться со следователем, наступал момент, когда его следовало притормозить и попросить стереть с уголков рта накипевшие слюни.

Он окажется здесь вторично через несколько часов. Это самый простой способ перепроверить то, что сейчас он, увлекшись, наболтал. И попросить начать сначала. Хоть сейчас-то он не сомневается в том, что его пишут?

– Так я насчет записи… – мучаясь от полной зависимости, напомнил Яресько.

И его, взволнованного, увели. А сыщик, покосившись на портрет Президента, присел на соседний стул.

Опер потратил время не зря. Задачу первую, наиболее доступную для быстрого исполнения, он выполнил в течение часа. Муровцам из его отдела понадобилось ровно столько времени, чтобы установить наличие аналогичных случаев, имевших место за последний год. Речь шла не об убийствах губернаторов, а о подобных происшествиях, где присутствовал бы нож, перерезанное им горло, левый носок или нагой вид. Словом, все, что могло показаться похожим на случай в «Потсдаме».

Ребята сработали на совесть. Восьмого сентября, за две недели до убийства мирнского губернатора, на улице Енисейской в Бабушкинском районе был обнаружен на лавочке некто Бекмишев. Прибывшие по сообщению перепуганной бабушки с Бабушкинской врачи стали свидетелями необычной картины. На лавке спиной вверх валялся пьяный до изумления мужик, глухо матерился и боялся крутить головой. Кричал, что его ограбили и почти зарезали.

Действительно, в части своего повествования мужик Бекмишев был прав. Но не в части вывернутых карманов. Его шея носила следы хирургического вмешательства и была… Абстрагируясь от выражения «перерезана», следует употребить слово «порезана». Да! Она была порезана на полсантиметра от уха до уха, причем ни один из внутренних органов, отвечающий за жизнеспособность бекмишевского организма, поврежден не был. Вообще, складывалось впечатление, что Бекмишев шел, потом споткнулся, упал на серп и получил молотом по затылку.

Странного посетителя перевязали в клинической больнице, и уже на следующее утро тот, как и положено, сбежал.

Это были все аналогии, на которые напрашивалась оперативная память МУРа. Словом, с первым заданием проблем не было, и Тоцкий выполнил его быстро. Выполняя второе распоряжение Копаева-Приколова, уже являвшегося к тому моменту старшим оперативно-следственной группы по расследованию дела по факту убийства губернатора Мирнской области Резуна, он вернулся в номер.

Но вернулся не сразу. Едва майор сообщил, что они следуют наверх, администратор затеял суету с поиском ключа с деревянной грушей и номером «317» на ней. После того как номер был освобожден, ключ вернулся в распоряжение администратора, и тот, конечно, его утерял. Но, подстегиваемый незнакомым Тоцкому ранее моложавым кавказцем, решил проблему быстро. Дубликат ключа нашелся в горницкой.

С майором поднимались на этаж трое из персонала «Потсдама»: дежурный администратор (не путать с Яресько, занимающим эту должность не через двое суток каждый месяц, а постоянно), дежуривший в ночь убийства, и уже допрошенный следователем начальник службы безопасности. А также человек, разговаривавший с начальником СБ в тот момент, когда Тоцкий обратился к последнему. Именно этот южанин с чистым и чуть бледным лицом проявлял усердие в поисках утерянного ключа от злополучного триста семнадцатого номера. «Охранник», – пронеслось тогда в голове майора. Однако, когда процессия, возглавляемая опером, уже почти поднялась на третий этаж, выяснилось, что один из троих, воспринятый Тоцким как охранник, в списках рядового персонала «Потсдама» не значится.

– А вы кто? – удивился Тоцкий, остановившись на полпути.

– Занкиев Сагидулла Салаевич, – сказал чернобровый джентльмен с седыми висками. Последнее выглядело странно, ибо на вид, если не учитывать виски, джентльмену было лет тридцать. Тридцать три – от силы.

– Замечательно. Но мне бы хотелось, так сказать… Вы кем здесь?

– Управляющим.

Заставив кавказца сориентироваться при ответе в падежах, незаметно для окружающих майор решил две задачи. Во-первых, стало ясно, что человек образован и «маму» с «папой» в беседах не путает. Во-вторых, ему нужен был тон. Любой кавказец свою должность, пусть даже он вагоновожатый, произнесет с таким пафосом, чтобы все убедились в том, что он здесь человек не случайный, и не от безысходности, и не от малого ума, а непременно – по собственному большому желанию и, что самое главное, – по призванию.

И он услышал этот тон. Спокойный, без ноток дерзости, вызова и снобизма. Он родился управляющим «Потсдама».

– Наконец-то, – сориентировавшись, сказал Тоцкий. – А мы уже подумали, что вы в командировке.

– Я с утра был сильно занят.

– Даже сильнее чувства, которое испытали, узнав, что в вашей гостинице убили человека?

– Я не испытываю чувств, – то ли красовался, то ли честно признавался управляющий. – Я делаю бизнес.

И Тоцкий в этой ситуации принял единственно верное решение. Он попросил подождать его, спустился вниз и пригласил с собой еще одного молодого человека, ошибиться в социальной и должностной принадлежности которого теперь было просто невозможно. Тот был одет в коротенькую синюю курточку, шапочку без козырька и лакированные туфли. Коридорный, который, если исключить фрагмент лица, выглядывающий из-под шапочки, один в один – Колмацкий, задержанный Приколовым.

Теперь уже впятером они поднялись наверх, администратор отпер замок в двери триста семнадцатого номера, и процессия, проникнув внутрь, заняла зал двухкомнатного номера.

– Зачем мы здесь? – равнодушно поинтересовался управляющий и подошел к настенному зеркалу пригладить виски.

– В этом номере, – сыщик показал на пол, – убит государственный чиновник. А на этой кровати, – он обратил внимание на еще не прибранную, засохшую в замысловатых красных бурунах простынь, – ему перерезали горло. В этой связи я хочу задать ряд вопросов должностным лицам гостиницы, имевшим к этому косвенное отношение.

– Это каким образом, скажем, я имел к этому отношение? – уткнувшись в следователя враждебным взглядом, поинтересовался начальник службы безопасности.

– Хороший вопрос, – заметил Тоцкий, щелкая кнопкой на папке. – Главное, своевременный и в порядке правильной очередности. Именно с вами я и хотел побеседовать в первую очередь.

На столик, упиравшийся в пол четырьмя ножками, исполненными в виде лап кого-то из семейства кошачьих, упал лист. Буквы принтерной печати на нем слегка выгорели, как и положено при длительном нахождении документа под стеклом при искусственном освещении, но заглавие читалось легко даже с высоты человеческого роста.

– Это «Инструкция начальнику Службы безопасности гостиничного комплекса «Потсдам», подписанная Занкиевым Эс Эс. Я, так и не найдя за пять часов Занкиева Эс Эс, начал было волноваться.

Занкиев снова посетил плацдарм перед зеркалом и на этот раз пригладил поручиковские усы. Обычно так демонстрируют присутствующим: ты – сам по себе, да и я тебя не вижу.

– Пункт четвертый «Инструкции», – Тоцкий подтолкнул лист к начальнику службы. – Что там написано?

И майор отметил, что тот ведет себя точно так, как и управляющий. Взрослый дяденька лет сорока по фамилии Дутов сунул руки в карманы, отошел к окну и уже оттуда, рассматривая скользящие по Шаболовке авто, заговорил: «Начальник СБ отвечает за безопасность лиц, проживающих в гостиничном комплексе, включая и ночное время, если те находятся внутри гостиничного комплекса».

– Хотите взвалить вину на персонал? – вдруг спросил Занкиев. – Мы сделаем господину Дутову выговор за халатное отношение к службе. Но не его же вы собираетесь обвинять в убийстве?

– Как вы сказали? – тихо процедил Тоцкий. – Взвалить?

Ему очень хотелось подойти к этому управляющему и подышать утренним завтраком в рот. Жена замоталась ночью с ребенком и не успела подсуетиться на кухне. Компенсируя это, Тоцкий на ходу прикупил два пирожка с капустой и выпил пластиковый стаканчик кофе.

– Нет. Взваливать не хочу, ибо, когда взвалю, предупреждать не стану. Вы это мгновенно почувствуете на своих плечах. Но до вас, Занкиев, очередь еще не дошла. Сейчас имеет право отвечать Дутов.

– Дутов ответит, – пообещал Занкиев. – Но за свои действия отвечать будете и вы. Разница в том, что Дутов ответит перед вами, а вы – перед… Вам хорошо известна фамилия «Лейников»?

– Фамилия заместителя кафедры философии МГУ мне известна хорошо, – чувствуя в воздухе какое-то напряжение, ответил Тоцкий. Оперативный нюх майора стал улавливать какие-то неприятные нотки тревоги в воздухе, но Тоцкий не мог понять, откуда они исходят. Вынув из кармана телефон, он набрал номер и посмотрел на Занкиева.

На стене тикали часики, по которым совсем недавно сверял время Дергачев, отрабатывая армейские нормативы, на кровати по-прежнему бугрилась простынь, Занкиев продолжал гладить шерстку под носом, и в номере все сильнее отдавало какими-то нечистотами.

– Слушаю, – наконец-то отозвался вызываемый абонент.

– Тимофей Тимофеевич, это Андрей. У вас все в порядке?

– Да, Андрюша, – приветливо отозвался голос. – Сегодня со мной произошла презабавнейшая историю. Я приеду, расскажу!

– Лучше сейчас, – попросил Тоцкий, не сводя глаз с откровенно скучающего Занкиева.

– Семинар через минуту… Ну, да ладно. Представляешь, приходит ко мне сегодня молодой человек и предлагает пятьсот долларов за четверку в «зачетке». Открыто, не стесняясь, представляешь? – Тоцкий услышал в трубке задорный смех, свидетельствующий о том, что такие номера со старым профессором не проходят. – Но самое удивительное заключается том, что я его впервые вижу!

– Я понял, – Тоцкий через силу улыбнулся. – До встречи, – и сложил телефон. – Вот, оказывается, чем вы были сегодня заняты.

Последнее относилось уже к Занкиеву, который впервые за все время проявил на своем лице живой интерес.

– Мы так и будем разговаривать в присутствии прислуги?

– Для вас это прислуга, а для меня понятые.

– Это одно и то же, – не задержался с ответом Занкиев. – Если бы они вышли до того момента, когда вы начнете осуществлять оперативно-следственные действия, наш разговор был бы более продуктивен.

«Школа», – уверился Тоцкий, кивая коридорному и дежурному администратору на дверь…

– Дай угадаю, – попросил, прервав рассказ майора, Приколов. – Когда вы остались втроем, господин Занкиев выразил разочарование по поводу того, что лучшие сотрудники гостиницы томятся в тюрьме, в то время как зверь, перерезающий людям горло, гуляет на свободе и жирует. А без Яресько механизм гостиницы вообще заклинит уже через несколько часов… Кто такой Лейников Тимофей Тимофеевич?

– Это мой тесть, – сказал майор и поставил на стол пепельницу, в которой только что лишил жизни дымящуюся сигарету.

Антон шумно выдохнул воздух через сжатые губы, но в остальном с собой справился.

– Ловко. Отсутствовав несколько часов, господин Занкиев решил вопрос о предупреждении Тоцкого о том, что в жизни профессора Лейникова могут наметиться значительные перемены. Слишком резво начато, ты не находишь?

… Тоцкий находил. Выслушав Занкиева с большим вниманием, он с минуту молчал, после чего повернулся к окну:

– Дутов, переместитесь, наконец, к столу. Пока я не переместил вас к Петровке.

Занкиев попросил вывести коридорного и дежурного администратора, оставив в номере начальника своей службы безопасности. Он вывел прислугу, а получилось, что – понятых. То есть – свидетелей разговора. Чувствуя некоторую свободу, Дутов подошел нехотя, не вынимая из карманов рук, а Занкиев пошел еще дальше.

Он приблизился к столу, сунул руку в карман и вынул конверт так быстро, словно тот сам заскочил в его ладонь.

– Андрей Андреевич, – сказал управляющий, зачем-то отодвигая в сторону Дутова и занимая его место, – моя гостиница – эталон законопослушания и высокого качества оказываемых услуг. То, что произошло внутри ее стен, не укладывается в ее обычный быт.

Тоцкий уже почти был уверен в том, что за дверями стоят люди Занкиева. Все развивается в рамках плохого сценария, на качество которого у сценариста просто не хватило времени. Размышляя, как далее будет происходить дача взятки, что прозвучит в просительной части и как действовать при возможном входе в номер непрошеных гостей, майор поднял со стола папку и поместил ее под мышку. И почувствовал, что остался в гостинице один напрасно.

Между тем Занкиев не делал никаких попыток усугубить ситуацию, а просто положил конверт поверх «Инструкции». Тонкий жест, далеко идущий.

– На Яресько завязана вся организация работы гостиницы. Он честнейший из людей. Зачем мучить хорошего человека?

– Что-то вы о Колмацком ни слова, – заметил Тоцкий.

– На Колмацком не завязана организация работы всей гостиницы.

Майор подошел к столу, склонился над конвертом и, слушая затаенное дыхание присутствующих… вырвал из-под конверта инструкцию.

– Я вам сообщу, – сказал и вышел из номера.

– Мне нужно было время, чтобы предупредить Лейникова, – объяснил он Приколову.

Да, это были издержки «одиночного плавания», в которые изредка пускаются оперативные работники МУРа.

Получилось следующее. Поняв, что в гостинице что-то случилось, Занкиев все утро и половину дня провел в работе. Выяснял, кто возглавляет следственно-оперативную группу, возможно, даже выяснял в Следственном комитете, правомерна ли она, то есть вынесено ли постановление на ее создание, и, когда понял, что руководит ею никому не известный следователь Приколов, тут же переориентировал свои интересы на более доступное лицо – Тоцкого. И проверка состоялась.

Несомненно, Занкиев положил уже немало сил. И вряд ли теперь намерен отступать. Вопрос другой: зачем ему это все нужно?

Он делает попытки вынуть Яресько из следственного изолятора, словно это администратор совершил убийство, и при этом администратор является родным братом управляющего.

Антон допил чай и поставил чашку на стол.

– Лейникова – в отпуск, в деревню. У него есть на примете деревня? Так вот, справку из поликлиники – и туда. Сердце. Нужен свежий воздух, максимум романтизма и минимум незнакомых студентов с зачетными книжками в руках. А Яресько можно отпускать. Не потому, что Тоцкий влип. Пусть сам выкручивается опер. Не дело это – по гнездам разврата в одиночку шататься. Потому что наговорил Павел Маркович под запись магнитную и бумажную столько, что сейчас он, скорее, на стороне следствия, нежели управляющего. А чтобы ввести в стан неизвестных пока врагов подругу-непонятку, нужно сделать так, чтобы и рыбу съесть, и кости сдать.

Спустя полчаса Приколов уже подписал у Генерального обоснованный рапорт о необходимости направления в Мирнск двоих сотрудников МУРа для выяснения двух вопросов. Чем занимался господин Резун на посту губернатора, исполняя функции оного, и чем увлекался на досуге.

И вечером этого же, двадцать четвертого сентября, через два часа после того, как из ИВС вышли растерянные Колмацкий и Яресько, Тоцкий и Дергачев уже пили минеральную воду в самолете, уносящем их на восток.

Глава 3

Яресько поначалу не поверил в происходящее. Выйдя из изолятора на улицу со шнурками и брючным ремнем в руках и копией постановления об освобождении, в случае несогласия с которым в этой части ему предлагалось обжаловать действия следователя Следственного комитета Приколова, он с минуту постоял перед зданием на Красной Пресне, потом двинулся по улице.

Нашел лавочку, вдел шнурки и направился дальше. Потом вспомнил о ремне, вдел и его.

Потом вспомнил о деньгах и решил остановить машину. Но сначала…

Администратор воровато оглянулся и вошел в пахнущий сыростью двор. Нужно срочно ехать на экспертизу и в присутствии врача фиксировать побои, нанесенные ему при допросах.

Еще раз посмотрел по сторонам, уперся руками в стенку с выщербленным кирпичом и несколько раз вскользь ударил ее своей височной частью. Из рассеченной брови хлынула кровь.

Яресько испугался. Ему в зрелом возрасте лицо никогда не били, а потому откуда, спрашивается, администратору «Потсдама» было знать, что из рассечения на твердых участках головы крови порой бывает больше, чем от ножевого ранения в грудь?

Она, алая, лилась ручьем и заливала одежду. Яресько стирал ее платком, возвращенным в дежурной части, и холодел от той мысли, что не хватало еще от кровопотери потерять сознание и оказаться доставленным в больницу как жертва уличного нападения.

Кровь остановилась, и администратор решил выгулять часов пять, пока она засохнет, чтобы со спокойной душой отправляться на судебно-медицинскую экспертизу. Пусть снимут побои.

На чем он остановился? Ах да, били опера. Приколов, следователь, тот не бил. Он курил ему в лицо, опершись ногой в стул, на котором сидел Яресько, и говорил препакостнейшие вещи. Мол, сознаваться в убийстве нужно. Мол, управляющего уличать. Куда, мол, деньги и золото Резуна дел? Нет, нет, о золоте – ни слова. Цепь-то какая на шее осталась… Просто – деньги. Где, мол, кричал Приколов, деньги? Сука, мол.

И тут он вспомнил о своих деньгах. Вернули все до последней копейки. И ключи от квартиры вернули, и «Ролекс», и перстень с александритом, и платок. Но платок уже весь мокрый, и Яресько выбросил его в урну.

Колеса завизжали, машина остановилась.

– Куда едем, командир?

– На Большую Оленью, – буркнул администратор, падая на переднее сиденье.

– Далеко до Большой Оленьей, – предупредил водила лет тридцати на вид.

– Не обижу, – пообещал администратор.

Он хранил покой до того момента, пока по старой шоферской привычке не разговорился таксист-частник.

– Это я сейчас «частник», – объяснял он. – Из парка ушел, потому что невыгодно. Ремонт, бензин – за свой счет. «Три тополя на Плющихе» видел? Вот точно так же стоишь, стоишь… А лицензию получать – еще дороже выходит. Так что сейчас приходится вот так, на подхвате… Вот куда, сволочь, лезет?! Ты вправо прими, бес!.. Если повезет – то дальний рейс. На Большую Оленью, к примеру.

Яресько поджал губы, поморщился и отвел взгляд от переднего стекла к боковому. Вот эти «вагонные встречи» он никогда не поощрял ранее, а сейчас, когда после стольких лет езды на «Мерседесе» вынужден был слушать этот шоферской бред, он казался ему еще более навязчивым, чем десять лет назад.

– А мы ведь раньше, прежде чем в парк устроиться, экзамен по истории Москвы сдавали, – рассказывал водитель. – Чтобы было чем клиента во время поездки развлечь. О домах памятных рассказывали, датах, о площадях, о людях, которые город прославили. О любой улице мог наговорить, причем истинной правды. И ты знаешь, не одни мы, московские таксисты, такой экзамен сдавали. Это по всему СэСэСэРу практиковалось! – такой вот, единый госэкзамен…

Яресько устал, и у него заболела голова. Она заболела еще в изоляторе, сразу после откровений следователю. После сражения с довоенными постройками она просто раскалывалась. И болтовня водителя была тем самым раздражителем, который эту боль усиливал.

– А про Большую Оленью что расскажешь? – закрыв глаза, буркнул Яресько. – Что на ней живут чукчи?

– Нет, на ней живут самые настоящие олени, – ответил таксист.

Яресько на какое-то мгновение открыл глаза. Разве тот не знает, что Яресько не в гости едет, а домой?

– Между прочим, я живу на Большой Оленьей, – предупредил, ожидая смущения, администратор.

– Я знаю, – ничуть не тушуясь в ответ, сказал водитель, и Яресько встревожился, – что ты живешь в пятом доме на Большой Оленьей.

На Павла Марковича нахлынули воспоминания о Занкиеве, о последних событиях, о своей слабохарактерности в кабинете следователя, и захотелось тут же выйти. Но сделать это было невозможно. Водитель так втиснул машину между стоящими рядом, что в образовавшуюся щель невозможно было бы даже просунуть руку.

– Только олень, выйдя из ИВС, направится во двор восьмого дома Стремянного переулка, чтобы раскроить себе голову, а после обвинять в этом правоохранительные органы. Но делать это глупо изначально, потому что в СМЭ работают не лохи, и они обязательно зафиксируют время более позднее, чем час твоего освобождения из изолятора.

Машина проехала после светофора метров семьдесят и прижалась к обочине. Водитель заглушил двигатель и развернулся к администратору.

– Голову тебе разобьют обязательно. Но не правоохранительные органы. Ты сам знаешь кто. А потому я покажу тебе сейчас Москву, историю которой изучал не в таксопарке, а на истфаке МГУ. В тридцати метрах от нас приармянился белый «Фольксваген», который пасет тебя уже целый час, и нам следует от него оторваться. После мы доедем до аэропорта, и я усажу тебя на первый же рейс, убывающий в Питер. У тебя неподалеку от Аничкова дворца живет баба, о которой не знает никто, кроме нас и твоей жены. Полгода тобой даже пахнуть не должно в столице. Если хочешь жить, конечно. Вот телефон. Звонить каждый день в девятнадцать часов. Все понял?

Ошеломленный Яресько вертел в руке визитку, единственным достоинством которой было семь цифр, и не знал, что ответить. Хотя, понял он, естественно, все.

– А… жена…

– Жена не знает, где ты будешь и у кого. Ее сейчас в Москве вообще нет. Она с детьми решила пройтись на кораблике по Средиземноморью. Если хочешь попасть в программу по охране свидетелей, делай все в точности с инструкцией. Все понял?

Яресько сглотнул сухой комок и кивнул головой.

– Молодец, Павел Маркович. Ты не олень. А сейчас советую пристегнуться.

* * *

Заключения экспертиз легли на стол Приколова не в шесть часов, как обещал судебный медик, а в начале восьмого. Первый документ свидетельствовал, что никаких телесных повреждений на теле Резуна, за исключением перерезанного горла, не обнаружено. Смерть причинена режущим предметом, имеющим неровную режущую кромку, одним движением. Засомневавшись в том, что информация воспринята им адекватно, Приколов поспешил снять с телефона трубку и набрать номер медика.

– Иван Матвеевич? Рад, что застал. Объясни мне, пожалуйста, что такое «оружие с неровной режущей кромкой». А то прямо-таки фантазии не хватает. Пилой, что ли?

– Как тебе объяснить, Антон… – С первой минуты медик называл Антона на «ты», и это не выглядело фамильярностью – медик был почти вдвое старше Копаева. – Поверие, что нож тем лучше, чем ровнее его лезвие и чем оно острее, неверно. Человеческое тело имеет такую структуру, что лучше всего оно приходит в негодность от воздействия не ровных и острых предметов – хотя и от этого тоже, – а от фигурных. Скажем, мечи самурайские на боковой стороне лезвия имеют волнообразные срезы. Поэтому, когда им рубят с оттягом по ногам, рукам и головам, они отваливаются, а не надрубаются. Отвалить вражескую голову можно и казачьей шашкой, но на это уйдет в два раза больше силы, что в бою, как ты понимаешь, невыгодно. Воин устает в два раза быстрее. Еще пример – нынешние ножи для рукопашного боя. Они сплошь зазубрены. Ножи в ближнем бою уже не модно втыкать в плоть. Чиркнул по запястью противника вполсилы – и тому уже не до героизма. Слабое движение рассекает и вены, и сухожилия, и даже повреждает кость.

Продемонстрировав в очередной раз свой арсенал познаний, он закончил тем, чем, по мнению Антона, должен был начать:

– Я полагаю, что преступник резко провел специально предназначенным для диверсионных целей ножом по горлу Резуна слева направо, чем причинил ему смерть.

Приколов на мгновение оторвался от трубки, прислонил свою голову к стене и провел по своему горлу ладонью.

– То есть убийца был правша?

– А на себе показывать, Антоша, нельзя! – правильно понял молчание следователя медик. – Хотя прикинул ты правильно. Голова губернатора находилась у самой стены, проход справа. Можно предположить, что преступник оперся на грудь Резуна левой рукой, а правой резко и сильно провел лезвием по горлу. Но, Антон, если он оперся свободной рукой не на грудь, а на лоб Резуна, тогда резал он рукой левой.

И вдруг медик огорошил Приколова. Неугомонный Столяров, которому перерезанного горла показалось мало, произвел повторную экспертизу, результаты которой готовился предоставить следователю завтра к обеду. Оказывается, в желудке губернатора была такая доза клофелина, что…

– Словом, много, Антон, очень много. Теперь даже не знаю – огорчил тебя или обрадовал.

Приколов поблагодарил и положил трубку. При теперешнем положении, когда версии отсутствуют, радоваться или огорчаться новой информации не имеет смысла. Надежды Быкова, равно и надежды руководителя Главного управления собственной безопасности МВД, пока не оправдывались. До сих пор не известен даже мотив убийства, не говоря уже о подозрениях в причастности к преступлению кого-то из силовых структур.

Антон вчитался в текст, поморщился. Видимо, преступник провел ножом сильно: из заключения следовало, что лезвием почти наполовину рассечен межпозвоночный диск между вторым и третьим позвонками. Еще чуть-чуть, диск был бы рассечен пополам, и уже ничем не сдерживаемая рука отвалила бы голову губернатора.

Впечатляла и длина лезвия. Медик настаивал, что она составляет не менее двадцати трех – двадцати пяти сантиметров. Что ж, ему, специалисту, виднее.

Ответ на второй вопрос, поставленный перед медиком, был ясен, а потому разговора о нем и не заходило. Смерть потерпевшего наступила в период между 23.30 и 00.30. Что тут уточнять? Медик своих цифр обратно все равно не заберет. То же время он указывал и при первичном осмотре трупа.

Второе заключение – заключение экспертизы, которую проводил Молибога – эксперт-криминалист при Следственном комитете, было еще более загадочным. Не потому, что Приколов не понимал смысла напечатанного, а потому что он, опер, находясь в ясном уме и трезвой памяти, никак не мог догадаться, как в желудке убитого Резуна могли быть обнаружены вареные креветки, которые он запивал пивом «Портер» непосредственно перед смертью. Непосредственно… Очень хочется уточнить у Молибоги, что он имел в виду, когда в документе под названием «Заключение экспертизы» употреблял беллетристический термин «непосредственно».

Копаев открыл записную книжку, нашел в переписанных утром номерах нужный. Набрал номер.

– Молибога? Добрый вечер. Это Приколов.

– Приколов? – огорченно удивился криминалист. – Только не говорите, что нужно срочно куда-то ехать!

– Спокойно, Молибога, – попросил Антон. – Я обратный кроссворд разгадываю. Есть слово, а к нему нужно подобрать определение из имеющихся.

– Ну, если тебе нечем больше заняться, да и жена моя к соседке ушла… А что за слово?

– «Непосредственно».

– Ну, вы даете, – удивился эксперт. – Тут много определений может быть. Скажем… – Молибога долго молчал, потом стал бормотать что-то насчет того, что слово идиотское, вставить его в кроссворд мог только маньяк-сексопат, и, вообще, смотря перед чем это «непосредственно». А в конце, попав в тупик, он просто разозлился. – В огонь этот кроссворд, к чертовой матери! Что там из вариантов ответа есть?!

– Тут много, – хищно улыбнулся Копаев. – Двухмесячная подготовка космонавтов непосредственно перед полетом на околоземную орбиту. Ходатайство адвоката непосредственно перед судебным заседанием. Надевание презерватива непосредственно перед актом. Ну и, наконец, пиво «Портер», креветки, перерезанное горло.

– Жена пришла… Там, это, понимаете… Судя по креветкам, они еще не успели разложиться под желудочным соком. Жидкость в желудке крепость не утратила, значит, выпита перед смертью. Я имел в виду, что он ел и пил в номере.

Копаев-Приколов положил трубку и засмеялся. Так бы и писал! А то – «непосредственно»… Резун пил пиво под креветки, скорее всего, не один, потому что в одиночку мужик будет пить пиво не с деликатесами, а с воблой. Даже губернатор. Креветки – это стиль демонстрации возможностей, и распушать перед самим собой хвост губернатор вряд ли стал бы. Значит, был гость, а поскольку на кухне «Потсдама» уверяют, что ничего, кроме сока, кофе и тостов, Резун в номер не заказывал, угощение принес с собой гость. Вот он-то, скорее всего, Резуна и обидел.

И сразу после появления на свет этого вывода резонно встал вопрос: а почему Резун ел креветки и запивал их «Портером» в чем мать родила? Гостем была женщина, и поздний ужин принесла она, дабы восполнить пробел, как говорит Молибога, «непосредственно» перед этим? Или после этого?

Медик утверждает, что этого не было вовсе. Поели, и Резун умер? Вполне возможно. Однако характер повреждения свидетельствует о том, что резал мужик. На этом настаивает все тот же Столяров. Однако у Майи, например, ножки и ручки, нужно заметить, развитые… В конкурсах красоты рахиты не участвуют.

Приколов, чувствуя, что количество версий увеличивается в прямо пропорциональной зависимости от времени его раздумий, бросил заключение на стол и полез за сигаретами.

В конце концов, могла быть в гостях женщина. Пришла, принесла, поели, попили, сказала: «Я на минутку, милый», – и ушла в ванную. Резун не стал тратить время на лишние хлопоты, принялся раздеваться, и в тот момент, когда стаскивал правый носок, в комнату вошел мужик. «Привет, милый», – поприветствовал, перерезал губернатору горло и накрыл с головой одеялом, чтобы не забрызгаться кровью. Прижал к кровати и держал до тех пор, пока Резун не умер. Потом вместе с женщиной убрали принесенное угощение, затерли все следы и ушли.

Вот и вся история, если подходить к ней не с точки зрения философской конвергенции и попыток найти в действиях преступников ультразамысел, а просто. Как делал бы сам. Антон, попадая впросак, часто начинал думать: будь мне это нужно, что бы делал я, дабы выглядеть тем человеком, который исполняет заранее обдуманный план, но совершает ошибки в силу различных объективных причин?

Так куда могли деться остатки креветочного ужина из номера убиенного Резуна?

Сев в машину Следственного комитета, он велел ехать в «Потсдам».

«Цепь, – думал Антон, разглядывая начавшие проявляться на темных улицах, но еще бледные неоновые огни. – Медик был прав, цепь неординарная. Разовая работа, исполненная из червонного золота. Девятьсот девяносто девятую пробу носят сейчас, наверное, только цыгане. Продажа наркотиков – дело опасное, деньги нужно постоянно укладывать стопкой, но так много не накопишь. Придут борцы с наркотой и все выметут под опись. В земле деньги не сохранишь, да и смысла закапывать нет. Пока выкопаешь, их или деноминируют, или другие нарисуют. С банком цыгану связаться, это все равно, как если в уголовный розыск пойти работать. А последний из цыганских ментов – из «Неуловимых».

Золото. Вот то, что не портится в земле, не занимает много места и при необходимости легко превращается в наличные. Но проба должна быть непременно девятьсот девяносто девятая.

– И вот у нас появился вовсе не цыганский барон, а светский губернатор Резун, на шее которого золотая цепь из червонного золота весом в двести восемьдесят три целых семьдесят три сотых, если верить Молибоге, грамма…

А жена Константина Игоревича, на всякий случай, этой цепи на шее мужа при отъезде его в Москву не помнит. Она ее на шее мужа вообще не помнит. Справедливости ради нужно заметить, что вопрос тот в мертвецкой был задан сразу после опознания.

– Так что это за цепь? – пробормотал Копаев.

* * *

Фойе. Это лицо каждой гостиницы.

Приколов миновал этот мавзолейный участок и остановился у зеркальной перегородки.

– Вам место? – тут же поинтересовался дежурный.

Антон сверкнул удостоверением и справился о помещении для горничных. Его тут же провели, и в глазах портье, назначенным в качестве проводника, опер увидел вопрос о том, нужно ли брать у следователя папку. Решил, что такой багаж мужик в силах донести сам, и повел Копаева по закоулкам коридоров. Первый этаж – административная часть «Потсдама» скрывалась от людского взгляда за мощной дубовой дверью. Комнаты для персонала женского пола, мужского, портье, горничные, уборщики, технички, слесари, повара…

Горничные встретили Антона равнодушно, словно к ним зашел не мужчина в расцвете сил, а портье. Провели по нему взглядом, безошибочно определили статус, финансовое положение и мотивацию поведения. Догадавшись об этом, Копаев отпустил несколько незатертых шуток, во время которых выискивал нужный объект для беседы, выбрал, и, сообщив напоследок, что не видел женщин милее, чем здесь, пригласил будущую собеседницу с собой.

По представлению Антона, это была самая опытная, старослужащая горничная. Во время выбора он колебался между дилеммой: молодая и разговорчивая или взрослая и умеющая держать рот на замке. Последняя, судя по всему, работала в гостинице долго, и это давало основание полагать, что держать на замке рот и быть послушной руководству она умеет. А это предполагало определенные проблемы при общении. Но зато у нее было главное качество, которое перевешивало все остальные. Она знала в этой гостинице всё.

Не успел Копаев распахнуть дверь, как от нее отскочил портье…

Знакомая сценка.

Они вышли, поднялись на третий этаж, причем по пути Антон толковал о чем угодно, только не о деле. И, лишь когда дверь триста семнадцатого номера распахнулась, он вынул из кармана непочатую пачку жвачки, сдернул с нее часть обертки и бросил в урну. И тут же в смущении остановился.

– Что ж я так… Кто-то только что убрал, а я… – и сделал попытку наклониться.

– Ничего страшного, – заметила не имеющая опыта общения с такими монстрами, как Копаев, горничная. – В девять придет девочка и уберет.

– Разве не утром? – удивился Антон.

– Девочка приходит и утром, и вечером, – улыбнулась она, приятно удивленная порядочностью следователя. – И оба раза в девять.

– И с девяти вечера до девяти утра у вас в гостинице лежит мусор и озонирует здание? – он рассмеялся. – До отеля «Виктория», что в Лондоне, нам все-таки далеко. Не успеваем за прогрессом.

Она просто обязана была стать на защиту гостиницы, в которой проработала пять лет. И стала:

– Муниципалитет, – делая ударение на каждом слове, что должно было внушить следователю уверение в том, что «Виктория» по сравнению с «Потсдамом» – забегаловка, – вывозит мусор из нашей гостиницы ровно в половине одиннадцатого вечера ежедневно. Так что ничего в здании не озонирует.

Да, он был прав в своем выборе. Так подробно объяснять дураку-следователю могла только опытная горничная.

Шагнув в прихожую, он резко распахнул дверь и выбросил в коридор руку. Втаскивать удерживаемого за ухо насмерть перепуганного такой атакой портье он не стал и вышел сам.

– Подслушиваем у косяков? Подсматриваем в щели? Принюхиваемся к запахам в женских номерах?

– Я хотел… – морщась от ужаса, пролепетал портье.

– Еще раз увижу – оторву пипетку, – пообещал Антон. – Где у тебя пипетка?

– Вот здесь…

– Я имел в виду нос. Но раз так, то оторву обе пипетки, – оглянувшись, Копаев сделал шаг назад и врезал ногой по тощему заду портье.

Когда он вошел, горничная никак не могла совместить милую улыбку на его лице со звуком, перепутать который с чем-то другим никак невозможно.

– Кто убирал этот номер и в котором часу? – и он подошел к ней вплотную, словно собирался поцеловать.

Женщина испугалась, в ее глазах проскользнул и был замечен Копаевым страх за то, что она сболтнула лишнее.

– Что вы застыли? Я спросил имя горничной, наводившей порядок в этом помещении.

– Таня, – ответила она. – Полчаса назад, – добавила, вспомнив, что вопрос состоял из двух частей.

– Таню, – провозгласил Антон. – Сейчас, – добавил он, не видя в движении горничной стремления к выходу.

Они спустились по лестнице, но Таня уже ушла.

Поднялись на второй этаж. Там Таня в коротеньком белоснежном передничке протирала в номере люкс пыль с телевизора.

Следователь оказался настоящим грубияном. Он взял девушку за руку, вытащил из ее второй руки метелку и бросил на диван. Провел в коридор и завис над ней, как фонарь, зная на предыдущем примере, что на горничных это действует убедительнее всего.

– Тридцать минут назад вы убирали триста семнадцатый номер. Куда вы его снесли? Мусор, я имею в виду, конечно.

Она повела его по катакомбам коридоров в подвал. Подвальное помещение было разделено на две части. Подземная автостоянка и мусорный отсек.

Отправив девушку восвояси, он вошел внутрь и тут же пожалел, что не оставил папку в машине. Мусоросборник напоминал дно большой лифтовой шахты, куда сваливался мусор со всех этажей. Оставлять ее за дверью было глупо, а потому он, зажав ее под мышкой, занялся раскопками. В конце концов, не так уж много в гостинице людей, балующихся креветками. Разыскав среди груды отходов выдернутую из горшка и выброшенную вместе с засохшим фикусом деревянную рейку, которая, по-видимому, этот фикус и поддерживала до самой его смерти, он посмотрел на часы. В его распоряжении был один час и пятьдесят три минуты. Если, конечно, «муниципалитет» пунктуален и приезжает минута в минуту.

Очень быстро он стал классифицировать мусор по принадлежности. Гора отходов с человеческий рост, лежащая перед ним, состояла из разных категорий. Вот этот хлам, с опилками и стружкой – из столярной, табличку на которой он успел разглядеть, поспевая по коридору за портье. Сотни черных, свернутых в шар полиэтиленовых пакетов – из номеров, дело рук горничных. Разворачивать придется каждый, и Антон, разрывая тугие мешки одним движением, ронял на свои рукава чужие окурки, фантики, пустые пачки сигарет, использованные презервативы и даже белокурый женский парик.

Гостиница живет своей жизнью, немного отличающейся от нормальной. Здесь все проще. И, если рядом с презервативами обнаруживается парик, значит, ночь была чертовски хороша…

Через час поисков, ненавидя запах, идущий от него, Копаев кончиками пальцев выдернул из пачки сигарету и закурил. Отошел к стене и понял, что за те пятьдесят три минуты, если по дороге с водителем мусоровоза не случится сердечный приступ, он ничего не найдет. Нужен оригинальный ход. Или, на худой конец, просто разумный. Догадка. Наитие с небес, опустившееся в это зловонное, плохо вентилируемое помещение. Но музы сюда не забредают даже по ошибке, им тут нечего делать. Хотя музу можно провести и завлечь сюда обманом.

Креветки, «Портер»… Он перелопатил уже полтонны мусора, шелестящего, чавкающего и сочащегося, но не обнаружил среди этих мешков ни одного, где присутствовала бы упаковка из-под креветок или бутылки из-под портера. С бутылками можно не надеяться. Они сюда не спускаются. Тормозятся наверху, чтобы реализовываться в пункты приема. То же самое – с алюминиевыми банками из-под напитков. Потому он и не нашел ничего, кроме трех фигурных бутылок из-под водки, не пригодных под сдачу, да с десяток таких же емкостей из-под вина.

Один раз ему посчастливилось – он наткнулся на пакет, принесенный из триста семнадцатого номера. Не найдя в нем ничего более примечательнее какой-то квитанции, он сунул ее в карман и продолжил раскопки.

Креветки, креветки… Или, как пишет эксперт-криминалист Молибога, – «вареные креветки». Ну, понятно, что вареные. Сырые креветки, это то же самое, что и живой рак. Антон не видел ни одного, кто пил бы «Портер» и закусывал его сырыми раками.

Муза, прорвавшись сквозь наглухо запертые двери мусорной шахты, испачкала крылья, порвала подол платья и рухнула, тренькнув лирой, у ног советника.

Креветки… Они вареные! Никто не станет варить креветки в номере! – что он ищет?! Он ищет упаковку из-под креветок, маленьких красных морских тараканов, считающихся деликатесом, разрывая мешки с мусором из гостиничных номеров!

В «Потсдаме», как и в других гостиницах, считающих себя пятизвездочными отелями, пища готовится исключительно на кухне!..

Когда он вернулся к горничным, число которых за последний час заметно поубавилось, оставшиеся сдержались изо всех сил, чтобы не наморщить носики. От следователя несло так, словно он пил весь вечер, всю ночь, утром вылез из мусорного бака, похмелился и пришел.

– Где смена поваров, работавшая в эту ночь? – Можно было с этим вопросом зайти напрямую к дежурному администратору, но Копаев был уверен, что сейчас поступает правильно. – Я задал вопрос из области теоретической физики?

Одна из обладательниц тонких длинных ног и коротенького фартучка показала на стену. В этом направлении находился выход из «Потсдама», Донское кладбище, Париж, Куба, Япония и Омск. Люди, отвечающие подобным образом, не понимают, что показывают при этом на себя.

Оказалось, имелась в виду комната, расположенная через стену. Там переодевалась для отбытия домой раскрасневшаяся за сутки бригада поваров и поварят. Они должны были уйти через несколько минут, но как раз именно этого времени им и не хватило. Антон без стука вошел в комнату и обнаружил там троих людей в городском одеянии, которые стоя ожидали четвертого, снимающего белые хлопчатобумажные брюки. Ждали они его, если соразмерять время с содержимым пивных бутылок в их руках, порядка десяти минут. Но губит людей не пиво, губит людей вода. Та, что вдруг прорвала кран на кухне, и один из отработавших смену кухонных работников остался, дабы перепоручить работу прибывшим слесарям.

– Здравствуйте, господа, – сказал, не скрывая удовольствия, Копаев. – Вижу, торопитесь. Понимаю. А потому спрашиваю – лезть в карман за удостоверением или на слово поверите? У меня руки, видите ли, грязные.

Он вспомнил. Один из четверых, присев на стул, вспомнил! Это он готовил креветки под чесночным соусом в половине одиннадцатого вечера. Пришла Майя и сказала: «Приготовь козлам креветок». – «Почему козлам?» – спросил он, догадываясь по лицу Майи почему. «Доллар пожалели», – ответила Майя, и повар понял, что ошибся.

Он сварил креветок, выложил на блюдо, украсил зеленью, приготовил в горшочке соус и вызвал Майю. Но той почему-то не оказалось на месте («Майя в это время была с Колмацким в «люксе», – вспомнил Антон), и заказ унесла Зина.

«Парад имен!» – взревел внутри опера УСБ демон.

– Она говорила, в какой номер готовится заказ?

Не говорила.

– Кто-то еще этой ночью заказывал креветок? Я ко всем обращаюсь.

Все помотали головами – не слышали о таком.

Копаев вернулся к горничным. Их стало в два раза меньше. Наступала смена, и Антону посчастливилось, что он вообще кого-то застал.

– Где Зина?

Молчание было ему наградой. Группа работниц тянула время, чтобы переодеться и уйти.

– Хотите стать главными героинями сериала «Разочарованные»? – удивился Копаев. – Не вижу проблем. Рисую перспективы. Через три минуты после того, как я не получу ответа, ни одна из присутствующих дам хранить трудовую книжку в этой гостинице уже не будет. После этого попробуйте только сунуть нос на Тверскую – увезу за сто первый километр.

Антон очертил в воздухе круг, означающий МКАД, отмерил от края обеими руками аршин в сторону и показал, где будут находиться упрямые горничные. Если соразмерить масштаб, это было уже где-то под Самарой. Не «сто первый», разумеется, но Копаев изо всех сил старался дать понять, что ради такого дела государственного бензина не пожалеет.

– Зина вместе с Колей пошли к нему домой.

«Я сегодня сойду с ума», – подумал Копаев, но вслух терпеливо пробормотал:

– Кто такой Коля, где Коля живет? Как Зина выглядит?

На этот раз ему повезло. Не придется ни в мусоре ползать, ни заманивать на свалку уже затаившую обиду музу. Горничная Зина, честно отработав смену, ушла с электриком Колей, имеющим в «Потсдаме» статус Тарзана, к нему домой на Шаболовку. Неподалеку от этого дома пишутся сценарии для «АБВГДейки». А что касается последнего вопроса следователя, Зина – девушка приятной наружности двадцати двух лет, имеющая каштановые волосы, зеленые глаза и особую примету: ее Коля ужасно картавит и заикается.

– Картавый, заикающийся Тарзан? – переспросил Копаев. – Ну-ну. Хотелось бы посмотреть, как он колотит себя в грудь и оглашает джунгли победным криком.

В коридоре, на выходе из хозблока в фойе, он вдруг столкнулся с Занкиевым. Не справясь с эмоциями, Сагидулла Салаевич дернул носом, но в основном выдержал неожиданность стойко.

– Почему вы меня не известили, что допрашиваете моих людей?

Антон хотел выйти, не заметив управляющего, но его вопрос заставил оперативника сбросить обороты и остановиться.

– Вы не видели своего администратора?

– Если я не ошибаюсь, вы содержите его в СИЗО, – подумав мгновение, ответил Занкиев и машинально пригладил усы.

Копаев шагнул к нему на неприлично близкое расстояние.

– А с братом своим когда в последний раз связывались?

– С братом? – тихо пробормотал Занкиев. И вдруг сделал несколько шагов назад, выдернул из кармана телефон и набрал на нем номер. От его приглушенных, но резких и гортанных чеченских фраз в фойе наступила тишина. Вряд ли кто из подчиненного персонала видел своего хозяина в таком беспомощном и взволнованном состоянии.

– Ты где, Али? – спрашивал младший Занкиев старшего. – Что с тобой? У тебя все в порядке?

– У меня все в порядке, брат, – отвечал старший младшему. – Но два часа назад со мной произошла странная история. На Тверской-Ямской мой «БМВ» остановила полиция и заставила выйти из машины. Меня поставили лицом к капоту и обыскали карманы в присутствии понятых. Брат, эти шакалы подкинули и нашли в моем правом кармане пакетик с белым порошком. Я клялся, что он не мой, доказывал, что меня подставили, потому что я с Кавказа, но меня увезли в дежурную часть какого-то отделения полиции Центрального округа, составили протокол и посадили в камеру. Через полчаса выпустили, извинились, сказали, что в пакетике был аспирин, и я должен был сразу сказать об этом полицейским, а не морочить им голову. Меня выпустили, и я не потратил на это ни единого доллара. Я ничего не понимаю, брат. Менты совсем сошли с ума, брат.

– Я хорошо понимаю, брат, – сказал Занкиев-управляющий. – Я очень хорошо все понимаю. Я перезвоню тебе, брат.

Он захлопнул телефон и спрятал его в карман.

– С ним все в порядке? – встревожился Антон. – У вас пропал с лица загар.

Ни слова не говоря, тот сделал презрительную мину и, отшатнувшись от того места, где стоял, повернулся к следователю спиной.

– Идите ко мне, Занкиев, – громко, убивая и без того мертвую тишину фойе, приказал Копаев. – Я не закончил с вами. Или хотите сесть на заднее сиденье моей машины?

Он видел эту муку подчинения, отражавшуюся от лица управляющего, как от зеркала. Это было не просто неприятно. Занкиеву было невероятно стыдно подчиняться и подходить к следователю, словно решившая вдруг повиноваться вышедшая из-под контроля собака. И Антон, чтобы это видели все, сократил расстояние между ними до критического.

– Вы, кажется, обладаете недюжинной фантазией? – опер пожевал губами. – В стране эльфов троллям чудить опасно. Запомните это, управляющий. И никогда более, вы слышите – никогда – не начинайте разговор со мной с вопроса. Только с приветствия. С улыбки. С радости на лице. С удовольствия на нем. На кафедре философии МГУ есть такой профессор – Лейников. Вы его, скорее всего, не знаете. Так вот он утверждает, что глупость – это дар божий, но злоупотреблять им не следует. Надеюсь, вы понимаете, о чем я.

На входе, перед зеркальной вертушкой, Антон повернулся и на этот раз громко сказал:

– Завтра в десять часов утра я жду вас в своем кабинете. Номер кабинета спросите у Залимхана Тадиева.

Он вышел, сунул в рот новый пластик жвачки и вернулся в фойе. Картина, представшая его взору, Антона позабавила. Управляющий только что закончил нажимать на своем телефоне кнопки и снова собирался куда-то звонить.

– Я забыл, Занкиев, не суетитесь. С Тадиевым тоже все в порядке, просто он сейчас в Турции. Впрочем, если вам легче дозвониться до него, нежели поинтересоваться номером моего кабинета в Следственном комитете, звоните.

И вышел. Нельзя следователя Следственного комитета ловить в коридоре гостиницы, как полового, и требовать отчета о проделанной работе. Нельзя. А с оперуполномоченными Управления собственной безопасности МВД так поступать и вовсе не следует.

Глава 4

Заколдованный круг имен, фамилий и адресов. Губернатор Мирнской области, приехав на пару суток в Москву, окутал свое присутствие в столице плотно сотканной паутиной лиц, не имеющих к его присутствию в столице никакого отношения. Удивляться было нечего, ибо чем выше статус объекта преступления, тем шире круг подозреваемых. Это бесспорная истина, открытая Копаевым давно. С тех самых пор, когда он впервые ступил на крыльцо здания ГУВД в Екатеринбурге.

Еще задолго до убийства Резуна он знал, что губернаторов просто так не убивают. Всем известно, что руководители администраций субъектов РФ по улицам, как в былые годы царь-батюшка, не ходят, с простым людом разговаривают лишь для телевидения и через мощный кордон личной охраны. И если случилось так, что приехали в Москву инкогнито, то не для того, чтобы поучаствовать в заседании Совета Федерации или выпросить в Минфине пару сотен тысяч для тренажерного зала в Мирнске. Резуна привела в столицу причина, не имеющая к его служебной деятельности никакого отношения. Либо имеющая, но не имеющая ничего общего с его функциональными обязанностями главы администрации.

Губернатора невозможно ограбить. Например, его нельзя избить в темном переулке, отобрав сотовый телефон и портфель с планом строительства дорог в области. Нельзя прирезать в пьяной бытовухе, потому что тот если и пьет, то, как правило, лишь в компании председателя областного суда, начальника ГУВД области да пары министров. И предполагать, что это председатель Мирнского областного суда, не выдержав пьяных оскорблений, чиркнул складным ножом по горлу губернатора, по меньшей мере, несерьезно.

В «Потсдаме» (Антон проверил) на момент умерщвления губернатора, помимо Резуна, находились: президент сотовой компании «Энком» (гуляющий с бабами и сорящий деньгами, как фантиками), управляющий банком «Зеро-банк» (тоже без охраны и тоже с проститутками) и многие другие, у кого по определению наличных было больше, нежели у руководителя дотационного региона страны. Между тем бумажник Резуна, демонстративно брошенный посреди комнаты, был вывернут наизнанку, и все, что там к моменту прибытия Тоцкого оставалось, это фотография жены и любимой собаки. Кейс, обнаруженный Колмацким, был пуст.

Получается, следователь должен был увериться в том, что Резуна ограбили.

Но именно по этим установленным фактам Антон догадался об обратном. Резуна не грабили, его просто «убирали» с дороги. Если в кейсе перевозилась взятка из Мирнска на предстоящее заседание кабинета министров и убийцам это было хорошо известно, тогда зачем выворачивать кошелек губернатора? Чтобы добавить мелочь к миллионам из портфеля и обогатиться еще тысяч на десять рублей? Да и цепь, позабытая на трупе, стоила гораздо больше той мелочи, что нашли в кошельке. Человек, резавший горло Резуну, вряд ли побрезговал бы потом ее снять.

Серая пятиэтажка, чье состояние уже прямо свидетельствовало о том, что стоять ей здесь и позорить столицу осталось недолго. Антон поднялся на второй этаж и занес над дверью руку. Дернул автоматически в воздухе, как человек, с детства пораженный ДЦП, и замер. Меж косяком и створкой, обделенной какими-либо излишествами, включая даже дерматин и второй замок, виднелась щель. Копаев воткнул в дверь палец и слегка надавил. Створка открылась.

Они начали здесь, в коридоре. Это вне сомнений. Вот левый ботинок Тарзана, вот обе туфли Зины. И лежат они так, словно их сбрасывали с ног движениями, коими вратарь выносит мяч в поле. Защелкнуть замок времени уже не было. Антон пошел по следу, удивляясь этапам раздевания. Вот блузка Зины (скорее всего, Зины), рядом – трусы Тарзана (во всяком случае, так думалось, что Тарзана). А чуть поодаль – брюки Тарзана. Нечего и удивляться тому, что дверь не заперта, коль скоро трусы он успел снять вперед брюк. Очень, очень хочется посмотреть на этого Копперфилда.

Торопились, ох, торопились… Не дай бог так оголодать.

Квартира двухкомнатная, родителей у Тарзана, как всем известно, нет, а потому события в маленькой комнатке развивались стремительно и мощно. «Укуси, укуси меня!» – слышалось из нее. Раздавался рык, вскрик, свидетельствующий о том, что просьба исполнена. И скрип ДСП, напоминающий стон дерева в разгар тайфуна, возобновлялся с новой силой.

«Повег’нись!.. Повег’нись вот т-так!.. Нет, вот т-так!.. Нет, не т-т-ак!.. Да, вот так, кг’ошка!».

– Записать бы это, – пробормотал Копаев.

Он вспомнил, что он не ел с самого утра. Тихо вернувшись в коридор, он так же тихо закрыл замок, прошел на кухню и переступил через лежащий на полу опрокинувшийся пакет с провизией. Он был принесен из гостиницы, и сомнений в этом не было никаких: упакованные в целлофан бутерброды, несколько бутылок вина (одну такую он видел в мусорной шахте), зелень и баночки с консервами. На какие шиши это закуплено, было неясно. Скорее, не закуплено, а вынесено из кухни в тот момент, когда поваренок чинил прорвавшийся кран и уделять внимания остальному был не в состоянии.

«А-а!» Антон вздрогнул и распечатал один из бутербродов. Был он с красной икрой, и хлеб под ней хрустел. Проверил холодильник, принюхался к одной из бутылок, чтобы не оскоромиться спиртом вместо минералки, и с удовольствием перекусил.

В зале он, под вопли из запертой спальной – «А теперь ты мне так!» – расположился на диване и подтянул к себе распахнутые и позабытые хозяином нарды. Расставил фишки и стал бросать кости не на доску, дабы не стучать, а на диван.

Копаев был мужчиной. Появиться в дверях с папкой в руке в эти мгновения было выше его убеждений. Он не столько понимал Тарзана, сколько саму суть происходящего. Даже если бы за дверями сейчас находился не слесарь «Потсдама», а убийца, он, скорее всего, дал бы процессу закончиться в нормальном режиме. Есть принципы, переступать через которые некоторые мужики не могут, и Антон к этим мужикам относился в полной мере. Он продолжал бросать кости даже после того, как вопли прекратились и по спальне стали расплываться глубокие стоны.

«Давай еще, но по-дг’угому?»

– Э-э нет! – возразил Копаев, встал и уже стоя выбросил кости. Выпало два и один. Не беда, все равно проиграл. Себе.

Теперь можно было в тактичность не играть, и он резко толкнул дверь. Она отлетела, взору его предстало то, что он увидеть ожидал. Зина закричала дурным голосом. Так же, наверное, вопила Майя, когда ею, слушающую Селин Дион через наушники, пытался овладеть со спины Яресько.

– Спокойно, – предупредил Антон, не глядя на Зину, пытающуюся из бутылки ситро сделать дерево, за которым можно было спрятаться. Взгляд его был прикован к очумевшему от послесексового стресса слесарю. – Я – сле… Словом, пара ответов на мою пару вопросов, и я ушел. Не нужно спрашивать, кто я, иначе мне придется представиться. Считайте, что я – ваша скромность.

– Я сейчас тебя и пг’и… пг’и…

– Пристыжу, что ли? – попытался угадать Антон.

– Пг’ибью, – озверело пообещал Тарзан Коля и встал с кровати.

Вид его, лишенный одеяний, за исключением черных носков, почти как у Резуна, был не впечатляющ. Даже в тот момент, когда он еще не до конца отошел от вожделения. Копаев мог бы и ему, как Занкиеву, объяснить, что не нужно подходить вот так, к следователю, но вместо этого выбросил вперед ладонь, и царь джунглей, перелетев через низкую спинку кровати, рухнул на нее, и под ним что-то треснуло. Оставалось надеяться, что это все те же доски из ДСП.

– Я же попросил – спокойно, – напомнил Антон и поднял с пола кроватную накидку. – Зина, повар из кухни приготовил этой ночью креветки под чесночным соусом. Куда вы доставили блюдо?

– Креветки? – вращая дикими глазами, она куталась в накидку, словно ее пробирал холод. – Господи, дура я. Я не туда унесла? Простите, ради бога… Передайте Анатолию Сергеевичу, что больше это не повторится.

«Анатолию Сергеевичу?.. Это Дутову, что ли?!»

– Зина, я не из службы безопасности вашей гостиницы. Я из Следственного комитета, – увидев в глазах девушки настоящее отчаяние, Антон подавил в себе досаду. – Да мне плевать на эти креветки! Я спрашиваю – куда вы их унесли!

– В триста восьмой номер… – с трепетом в голосе пролепетала горничная. Ее вера во всемогущество Дутова стала еще сильнее.

– Кто там находился, когда вы принесли блюдо?

Он мог прочитать мысли девушки до самого дна ее сознания. Они читались с ее лица, как с листа бумаги. Поверить в то, что перед нею следователь, она не может. Сейчас она думает о том, что за ней следила СБ «Потсдама». Ей сделали заказ, она его исполнила, да не по тому адресу. Дутов за такие промахи карает жестоко, он чтит авторитет гостиницы. И сейчас он послал своего головореза, дабы окончательно разобраться с делами.

Это было все, что отражалось от лица горничной, замотанной в кроватную накидку.

Быть может, она обязательно бы соврала. Перед следователем за подобные мелочи отчитываться необязательно. Однако с Дутовым шутить не стоит, до сих пор никто так и не нашел Лизу, исчезнувшую из гостиницы сразу после того, как у одного банкира пропал из номера кейс с деловыми бумагами. И она заговорила.

В том номере, помимо одного славянина, находилось еще двое кавказцев. Славянин молчал, молчал и один кавказец, а второй догнал ее в прихожей, положил руку чуть ниже талии и предложил сто долларов за ночь. Взгляд его был мутен, но алкоголем не пахло. Пахло потом, причем так сильно, словно он не мылся несколько недель.

«Приготовь козлам креветок», – вспомнил Антон показания одного из поваров. Она назвала их козлами не потому, что доллара не дали. А потому что предложили то же, что и Зине, и пахло от них так же.

Зина, понятно, отказалась и быстро вышла из триста восьмого номера. Более она в этот номер не входила и вряд ли вошла бы, даже если бы ей предложили большие чаевые. Зина очень не любит две вещи: кавказцев и скисший запах пота. А два в одном просто ненавидит.

– Тебе к-конец, – пообещал Тарзан. К тому моменту, когда Зина разговорилась, он окончательно пришел в себя. Теперь его вид был еще менее впечатляющ. От вида того остались лишь носки, вяло свисающие со ступней сорок второго размера.

– Как выглядели славянин и те кавказцы?

Светловолосый молчун из номера предпочитал пастельные тона, а потому одет был в тонкий кремовый свитер и светлые брюки цвета кофе с молоком. На ногах были туфли такого же цвета. Да, она чуть не забыла. У славянина, когда он зевнул, обернувшись на приход горничной, во рту блеснул металлический зуб желтого цвета.

Больше она ничего рассмотреть не смогла, потому что дело горничных – это убирать номера и исполнять заказы, а не запоминать черты клиентов.

– Сядьте на место, – попросил Копаев Колю, который ходил по комнате в поисках одежды, хотя у Антона было подозрение, что он ищет не ее, а тяжелый предмет.

Кавказцы были одеты, как самые настоящие кавказцы: широкие брюки типа «слаксов», черные рубашки и черные кожаные куртки, которые они не снимали даже в номере. Аккуратно, как всегда, стриженные, юмор, как обычно, на уровне вагоновожатого, и руки, прилипающие обычно к тем частям тела горничных, которые те пытаются максимально обезопасить от противоправных посягательств. Естественно, речь идет не обо всех кавказцах, а лишь об отмороженных. Настоящие мужчины себе такого не позволяют. Особенно кавказцы.

Кто бы спорил… Но почему – особенно? Разве настоящие мужчины делятся на кавказцев и остальных?

Ответа на этот вопрос Антон не дождался. По-видимому, этому мешал Тарзан, курящий свою сигарету на краю постели.

– Зина, при попытке выяснить, кто из горничных работал на третьем этаже и должен был в тот день доставлять заказы, я услышал уже три имени: Таня, Зина, Майя. У вас что, сезонный переполох? Три горничных ночью на этаж – не много ли?

Зина замялась. Ей очень не хотелось говорить то, что потом вызовет к ней антипатию у коллектива.

– Видите ли… Вообще, работать должна была я. Я и работала. Когда же в гостинице бум и вероятен большой доход, некоторые горничные остаются, чтобы подзаработать. И в ночь остались Майя и Таня. Кажется, была еще одна, но я не помню точно кто.

Оказывается, чем пьянее гости и чем их больше, тем выше заработок обслуги. За бурную ночь переполненного этажа можно заработать несколько тысяч.

– Значит, – насел Антон, – ни Майя, ни Таня никого не подменяли и работали по собственной инициативе?

Да, ответила она. Администрация это знает, но кто из руководителей будет противиться тому, что заказы исполняются в срок? Единственная, кто оказался в убытке, это горничная, дежурящая в эту ночь. Это, как правило, новенькая, которая не может воспротивиться давлению горничных-старожилок.

Окончательно убедившись, что Зина сказала все и теперь для большего правдоподобия и демонстрации сотрудничества начинает рассказ по второму кругу, Копаев поднял со стола папку и попрощался. Посоветовал Коле его не провожать и запереть дверь после.

В одноместном триста восьмом номере гостиницы с двадцать второго сентября, то есть за два дня до убийства Резуна, был зарегистрирован некто Арташевский Герман Яковлевич. Он покинул гостиницу утром двадцать четвертого, через четыре часа после обнаружения трупа губернатора Мирнской области. Исходя из описаний лиц, имеющих возможность что-то о нем вспомнить, Арташевский «был во всем светлом». Светлые брюки, джемпер, рубашка, туфли. И сам был светлым: русоволосым, с бесцветными глазами. Разговаривал тихо, ходил медленно, в контакты с персоналом не вступал.

Вот так и «снимают» с себя все особые приметы, подумалось Копаеву. Завтра этот человек переоденется во все черное, то есть в то, во что привык по своему обыкновению одеваться, заговорит своим нормальным голосом и начнет в гостиницах выставлять рекламации персоналу. Его, с такими новыми свойствами, не узнают даже здесь, в «Потсдаме».

Антон разговаривал с работниками гостиницы, и в каждом их новом ответе слышал: «До чего же ты всем здесь уже надоел…»

Переодевшись и приняв душ, Антон почувствовал себя лучше. Разобравшись с карманами лежащего в пакете пиджака, в котором осматривал мусорную шахту, он вынул из него мятый бланк квитанции. Такие заказываются в типографиях руководством гостиниц для выставления счетов клиентам.

Он прошел к столу, разгладил лист и сел.

«23.09.2013 г. – 25.09.2013 г. 3 х $ 420 = $ 1260». Это понятно. Три дня в номере люкс обошлись члену Совета Федерации Резуну в одну тысячу двести шестьдесят долларов США.

«Заказ в номер». Далее идет перечисление всего, что успел слопать до прибытия Дутова с его братвой Колмацкий, с выведением последней, итоговой суммы: «…$ 140». Чего и говорить, позавтракал Филя неплохо.

Словом, с этим тоже все понятно. Но вот что такое: «3792 – 332525 – 4 х 7,5 = 30»? С математикой у Антона было все в порядке с самой школы. Даже без применения калькулятора или логарифмической линейки было ясно, что ответом на это математическое предложение будет не «тридцать». Пусть обсчитали, пусть насчитали лишку, пусть. В гостиницах это случается. Гораздо реже бывает, когда не «натянут». Но таких математических выкладок с явными происками издевательств Копаеву видеть еще не приходилось.

К четырем часам, нарисовав на листе бумаги около двух десятков чертей и кубических форм, он встал и дошел до настенной полки.

На этот раз долго искать истину не пришлось. Она была даже ближе, чем рядом. «3792» – это код Мирнска. «332525» – это, как следовало теперь догадаться, один из абонентов этого города с покинувшим его губернатором. «4» – это количество минут, потребовавшееся Резуну для разговора, а «тридцать» – это сумма в рублях, которую должен был заплатить будущий труп гостинице за пользование ее междугородней телефонной связью.

Копаев расстегнул на папке замок, уложил в нее квитанцию и снова улегся на сдвинутые стулья. В половине восьмого он распахнет настежь окно, проберется в душ и вынет из сумки свежий костюм с рубашкой.

Но это будет утром, а до того момента, как его снова примет еще не просохшая за ночь душевая, на его столе прозвонит телефонный звонок.

Глава 5

Из рапорта начальника УФСБ по Южному федеральному округу Директору ФСБ РФ:

Секретно. Экземпляр единственный.

Настоящим докладываю, что в ходе разработки S-24, задержанного в результате спецоперации в г. Грозном и дающего показания в отношении международной террористической организации (МТО), спецподразделением ФСБ установлен и задержан фигурант F-11, проходящий по Вашей картотеке лиц, имеющих отношение к исламским террористическим группировкам. В результате разработки последнего получена следующая информация.

МТО готовит ряд акций на территории Российской Федерации с целью проникновения в высшие эшелоны исполнительной власти на уровне субъектов РФ. Как показал F-11, целью лиц, внедряемых в администрации областей, будет являться дискредитация либо физическое устранение руководителей администраций, вынужденное навязывание досрочных выборов и продвижение в качестве кандидатов реально существующих членов МТО.

Основной опорой при ликвидации политических разногласий между ныне действующими политическими силами и электоратом будут являться преступные организованные группировки, которые к указанному моменту уже должны будут признать «новые силы», возглавляемые «пиковыми ворами», и депутаты областных советов, наиболее склонные к решению различных вопросов за материальное вознаграждение.

В ходе допроса F-11 показал, что в ближайшее время должно состояться устранение одного из глав северных территорий Российской Федерации. В качестве объекта будет избрана область (край), где нет глубоких внутригосударственных интересов (нефть, газ, золото, алмазы и др.). В качестве подтверждения своих доводов F-11 указал на факт уже случившегося акта в отношении одного из губернаторов РФ, устраненного в ходе его планового облета территории на вертолете. Теракт был проведен с целью установления характера и последовательности действий властных структур и Президента страны при данных обстоятельствах. Выводы, сделанные МТО, позволили ей сформировать мнение о верности выбранного пути захвата государственной власти в Российской Федерации.

На основании изложенного полагал бы выявить каналы связи указанных лиц с МТО с последующим включением в оперативную игру с использованием спецсотрудников ФСБ, действующих под прикрытием организованных преступных группировок и являющихся их активными членами.

– Антон Алексеевич?.. – раздался в трубке трепетный голос.

– Кто спрашивает?

– Это Майя.

– Как вы узнали номер моего телефона?

– Мне его дали в Следственном комитете. Не хотели, но я сказала, что это по делу об убийстве в отеле «Потсдам». Нам нужно срочно встретиться.

– Как насчет девяти часов утра в моем кабинете?

– Вы не поняли, – осуждая следователя Приколова за недогадливость, сказала Майя. – Нам нужно встретиться сейчас. Желательно, у меня на квартире.

«Уж не готовят ли темные силы мне козу?» – первое, о чем подумал видавший виды Копаев. Голос девушки был испуган. Этот голос умолял его не медлить. Антон понял, что ехать все-таки придется. Без МУРа, без страховки.

– Куда приехать? – спросил он.

– На Волховскую, десять. Пятая квартира.

– Это неправильный ответ, Майя. Вы живете в Добрынинском переулке, восемь. В одиннадцатой квартире.

– Господи!.. – прошептала она в припадке безысходности. – Да, я не дома. Но какое это может иметь значение сейчас?! У меня проблема.

– Значение того, что вы обманываете меня с первой минуты, заставляя не доверять в целом. Если нет никакой разницы, так, может быть, вам стоит позвонить Колмацкому? Он, как я понял, специалист по разрешению проблем.

– Хорошо, – сказала она. – Я позвоню Колмацкому. Только вряд ли его заинтересует новость о том, как меня искали Дутов и его отморозки. Хорошо, я позвоню ему…

– Пятая, говорите?

В этой квартире все было в лучших традициях жанра. Просторная, светлая гостиная, фигурный потолок, малиново-серебристые стены с незамысловатыми панно из причудливо выгнутых, ввернутых из земли и покрытых лаком корней каких-то растений, тонкие длинные вазы с какими-то наполнителями-ассорти из семян тропических фруктов, и, конечно, спальная, с кроватью, не сходя с которой можно было играть в настольный теннис.

Еще была лестница, ведущая с пятого этажа квартиры на шестой. Двухуровневая трехкомнатная, коих в Москве много, и принадлежат они, как правило, людям высокого достатка.

Квартира, выдержанная в четком соответствии жанра бытия одинокой женщины, стервы от бизнеса. Жилище сестры Майи, горничной «Потсдама», благоухало ароматами пряностей, и чувствовалось, что уборку в ней делает приходящая уборщица – настолько не верилось, что стерва будет сама мыть пол и смахивать мохнатой бархоткой пыль с бюстов неизвестных истории мыслителей и адмиралов. В этой связи у Копаева возник вопрос, озвучить который он решил чуть позже.

– Хорошо у вашей сестры, – начал он издалека, прощупывая удобный плацдарм для выяснения обстоятельств столь срочной связи. – Чувствуется во всем этом великолепии некая уверенность. Что уснешь за крепкими стенами. Что проснешься и у твоего горла не будет дрожать чей-то нож.

Майя была бледна, по всему чувствовалось, что в этой части разговора она со следователем поспорить была бы рада, но у нее нет как раз той уверенности, о которой он ведет речь.

– Я боюсь, – сказала она, шагнув к Антону.

– А кто сейчас не боится? – он отошел к стене, где располагалось с дюжину фотографий. – Вот и я боюсь.

Чего он боится, он решил не говорить.

– Меня ищет Дутов, – метнувшись к столику, она вынула из бара бутылку виски и нашла два пузатых стакана.

– Воловатый малый, что за порученца при Занкиеве? Удар в пах, и он отстанет.

– Господи, – опять запричитала она. – Кажется, я ошиблась…

– В том, что для исповеди выбрали меня? – уточнил Копаев. – Скорее всего, да. Я вам не доверяю. У меня какое-то предубеждение относительно вашей искренности. Вы звоните мне ночью из квартиры стоимостью в пару миллионов долларов, говорите, что она сестрина, и пытаетесь внушить мне мысль о том, что полезны в моем деле.

Прохаживаясь по жилищу, Антон заметил, что квартира эта чересчур богата для того, чтобы сестра Майи сама делала в ней уборку. Ясно, что сюда приходит какая-то тетя, чтобы присматривать за помещениями и закупать по списку, выложенному заранее на столик хозяйкой, продукты. Между тем Майя, родная сестра этой хозяйки, сама убирает в чужих квартирах чужую блевотину, пылесосит в них и протирает пыль. И Копаев уверен – получает за это гораздо меньше, чем домработница ее, как она сказала, сестры.

Потрогав пальцем ветку в икебане на столике – действительно живая? – опер добавил своим словам резона. Он усомнился в том, что, будь у него брат и живи он в таком достатке, он вряд ли позволил бы ему прислуживать. Даже ради собственного авторитета воспротивился бы этому факту. Снабжал бы деньгами, снял квартиру, купил машину. А иначе ему обязательно в приватной беседе сказал бы кто-то из партнеров по бизнесу: «Знаете, Копаев-старший, нам кажется, что доверять вам нельзя. Если уж даже Копаев-младший сшибает чаевые и рад тому, тогда чего ждать нам, вашим деловым партнерам?»

Майя сделала глоток из стакана и заметно успокоилась. Ее первое мнение о том, что нарвалась на недотепу, после этих слов выветрилось, как и тревога после первого глотка. Много ли нужно женщине? Немного мужской логики, глоток крепкого спиртного, и она готова поделиться даже маленькими женскими тайнами.

– А вы не настолько глупы, насколько я представляла.

– А насколько я глуп?

Теперь она даже улыбнулась. Это не просто умный мужчина. Это мужчина, способный из любой фразы вылепить нужную себе форму. Сейчас ей обязательно придется сказать, что он совсем не глуп. Но она побоялась это сделать. Впервые за последний год ей не стремились залезть под юбку, а потому не было нужды грубо отвечать. Этот новый вариант отношений между мужчиной и женщиной казался ей удивительно незнакомым.

– Вы правы. Это квартира не моей сестры. У меня вообще нет сестры. Это гостевой дом моего продюсера, которому я сегодня дала согласие на сотрудничество. Фото, визаж, демонстрация от кутюр. Вы знаете, чем отличается кутюр от прет-а-порте?

– Первое человек с нормальной психикой никогда не наденет, чтобы выйти на улицу, а ко второму будет стремиться, пока жив. Майя, я не готов к этой беседе, – Антон поморщился и сел в кресло. – Вы хотели мне что-то сообщить. У вас пять минут.

Майя допила стакан, отставила его в сторону и быстро пересказала короткую историю. В парафразе минувших событий, имевших место два часа назад, она звучала следующим образом. Уволившись из «Потсдама» и получив расчет, бывшая горничная уехала на снимаемую ею квартиру. Не успела она упаковать два скромных чемодана с вещами, как в дверь позвонили, и в открытую ею дверь вошел Дутов. Вошел не один, а с кузнецами. Он сел в кресло, а кузнецы быстро раздели Майю и уложили на кровать. Дальнейший разговор происходил именно в том положении вещей, когда она лежала на кровати, а Дутов сидел в кресле. А кузнецы стояли рядом с кроватью и сожалели, что разговор затягивается.

Майе к такому своему состоянию было не привыкать. Приехав из убогой деревеньки, расположенной на околице страны, она некоторое время маячила по Тверской между музеями Островского и Немировича-Данченко, пока ее не увидел один из продюсеров конкурса красоты. Так Майя стала «Мисс Тверью», хотя в Твери ни разу не была. Но до конкурса было еще множество случаев, когда ей приходилось вот так лежать в компании множества мужчин. То есть само по себе явление Майю не шокировало, пугало другое – суть разговора.

Ей захотелось обратить внимание следователя на несколько ключевых моментов. Во-первых, ее так никто и не изнасиловал, хотя все предпосылки к тому имелись. Во-вторых, чтобы этого не произошло и в дальнейшем, она должна взять оба чемодана и исчезнуть из столицы.

В-третьих, никогда, даже под самыми изощренными пытками, она не должна вспоминать, как ходила принимать заказ на креветки в триста восьмой номер. То есть, помнить, конечно, должна, ибо отрицать это, при наличии десятка свидетелей, глупо, но вот кто находился в комнате и как выглядел, она помнить не обязана.

И ее, нагую, в окончании разговора напугали окончательно. Быть может, если бы не эта угроза, то на остальное она просто плевать хотела. Ей пообещали скрутить голову, если она хоть раз вступит в контакт с Приколовым.

– Именно со мной? – уточнил Антон.

– Именно, – подтвердила она.

Взвесив все, Копаев поинтересовался:

– Зачем вам нужно было связываться со мной и подставлять себя под удар, вместо того чтобы просто взять два чемодана и уехать?

И он посмотрел на нее, ожидая ответа. Слишком много логики было в его вопросе и мало в ее предыдущем рассказе.

– А они меня все равно убьют, – вдруг ответила она и потянулась к бутылке.

– Тогда им незачем было устраивать стриптиз на снимаемой вами квартире, Майя. Вас бы просто убили.

Она встала, прошла к лестнице, ведущей наверх, и уселась на нижнюю ступеньку.

– Они просто еще не знают того, что меня нужно было не пугать, а убивать.

Антон почесал висок, поморщился и попросил экономить его время.

– О том, что я была с Колмацким, вы знаете. О том, чем мы занимались, вам тоже известно. Но когда Филипп очередной раз отправился в душ, кажется, это было во второй раз, мне захотелось пить. Я проверила бар, но минеральной воды там не оказалось. Номер только что освободился, его прибрали, но еще не приготовили к въезду новых клиентов. И тогда я вынула из кармашка фартука ключ от триста девятнадцатого номера, накинула на себя платье горничной и выскочила в коридор. Прошла в триста девятнадцатый, взяла из бара одну бутылку «Нарзана» и вышла с нею в коридор. И в тот момент, когда я выходила, я услышала шаги. Испугавшись, что меня застанут за неприличным делом, я закрылась в номере и вышла лишь спустя минуту. А когда выходила, услышала: «Ну, проходите, раз так». – «Спасибо». Потом захлопнулась дверь, и я поняла, что это дверь триста семнадцатого номера. Того самого…

– И что с того? – уже почти засыпая, поинтересовался Копаев.

– А то, – морщась от досады за непонимание следователем ситуации, повысила голос бывшая горничная, – что голос, которым говорилось «спасибо», принадлежал человеку, который в триста восьмом номере выглядел как белое пятно среди кавказцев!

Антон пригладил висок и посмотрел на верхнюю часть витой лестницы. У него стало складываться обоснованное предположение, что его по ней ведут, чтобы он рано или поздно свалился с большими последствиями для себя. Интересно, Майя хорошая девочка? Или ее попросили еще раз сыграть роль девочки с Тверской-Ямской? Дутов мог это придумать. Не вопрос. Если то, что она говорит, игра, то она срежиссирована очень примитивно. Половина ее рассказа, там, где раздевание, похожа на правду. А потом девочка начинает частить в подробностях. «Ну, проходите, раз так…» Она чуть не описалась от страха, что ее застукают на краже бутылки «Нарзана», и при этом сохранила феноменальную способность запоминать детали разговора.

– Если вы не видели человека, говорившего в коридоре с хозяином номера, тогда почему вы считаете, что «бледный» человек вошел в триста семнадцатый номер, а не, скажем, в триста девятнадцатый?

– У вас есть на работе сейф?

– Есть. На нем написано, что при пожаре его необходимо выносить в первую очередь, и ответственный за это я, – мысленно махнув рукой, Копаев дотянулся до бутылки и налил себе добрую порцию виски. – И мне становится жутко от той мысли, как рядом со мною будут падать горящие балки, а я буду нести на спине этот засыпной сейф весом в двести пятьдесят килограммов. Вы хотели провести какую-то аналогию? – И он выпил.

– И вы наверняка знаете, как он скрипит?

– Знаю, – выбрав на блюдце ломтик лимона побольше, он уронил его в рот, как в пропасть. – В марте под моим окном так кричит насилуемая стаей отмороженных котов кошка.

Сравнение ей понравилось, и Антон с иронией заметил, что на собственное метонимическое выражение у девушки фантазии не хватает. Она задумалась, и с характерным для женщины недалекого склада ума выдала:

– А вот дверь триста семнадцатого номера звучит, как… как пискнула мышь, потом – вскрикнул во сне ребенок. Я на третьем этаже знаю, как звучат двери всех номеров.

Антон с сожалением посмотрел на часы. Рассказ девушки мог быть как сенсацией, так и плохо приготовленной кашей-размазней для следователя, не желающего сомневаться в очевидном. Хотя приехал он, во всяком случае, не зря. Во-первых, уже дважды из разных уст был упомянут человек во всем «светлом», во-вторых, подтвердился на практике следственный эксперимент с Дергачевым. За то время, пока Филя Колмацкий мылил ноги, успеть прирезать Резуна можно было вполне.

Это было все, что хотела сообщить следователю Майя. И понять ее он был должен. Бывшая горничная «Потсдама» с этого момента являлась ценным свидетелем, могущем на опознании указать на человека в «светлом» как на лицо, заходившее в номер к губернатору Мирнска за несколько минут до смерти последнего.

Он отправил ее туда, откуда она с трудом выбралась. В родную деревеньку на околице России. Каждые два дня она должна была звонить ему на мобильный телефон и докладывать, что ничего необычного с нею не происходит. Но перед этим, конечно, дал расписаться под текстом в бланке протокола повторного допроса свидетеля. Копаеву было не привыкать заполнять такие бланки на самых неприспособленных для этого поверхностях: на коленях над трупом, лежащим между рельсов, над трупом в туалете, имеющем площадь в полтора квадратных метра. А потому столик, за которым примостился следователь между початой бутылкой виски и блюдцем с нарезанным лимоном, казался просто идеальным рабочим местом.

Он отвез девушку на вокзал, посадил на поезд и вернулся в Комитет.

Посмотрел на стоящую посреди комнаты раскладушку, на часы и решил лечь.

Глава 6

Раз в три-четыре часа Антон связывался с Быковым. Докладывал об обстановке, сообщал новости. Уже не было для него загадкой, почему его, опера Управления собственной безопасности, подключили к делу. Убит губернатор региона, а это значит, что к убийству его причастны как высшие круги криминальных сообществ, так и правоохранительные органы. Последнее звучало в этом контексте особенно печально, но обсуждению не подлежало. Суть преступных сообществ заключается в том, что в их структуре непременно присутствуют представители власти. Дело поручили человеку, который никоим образом не заинтересован в исходе дела и надежен, судя по характеристикам.

– Когда вернутся Тоцкий с Дергачевым? – спросил Быков.

– Вернуться они должны сегодня.

– Сегодня? – удивился Быков. – И что они, спрашивается, наработают за сутки или чуть больше?! Пять часов лету туда, пять обратно и там двадцать.

– Этого вполне достаточно, – отрезал Копаев. – Я их посылал не для проведения следственных действий, а для сбора приватной информации о служебной и внеслужебной деятельности Резуна. Двадцать часов для этого чересчур много. Думаю, еще и порыбачить успеют.

– А что, там рыба есть? – машинально, разглядывая страницы приколовского дела, спросил полковник.

– На побережье Карского моря? – усмехнулся Антон. – Знаете, иногда заходит. Семга норвежская, сельдь, тунец.

Быков отмахнулся, сетуя на свою задумчивость, и спросил:

– Зачем ей это надо, Антон?

– Вы о Майе? Боится девчонка. Думаю, хочет, чтобы в Комитете знали, кого искать, если с ней неприятность случится. Это в каждом живет. Маленький клочок мести, пришитый к воздушному шару, наполненному страхом. И потом, она не сделала еще ничего плохого, чтобы подозревать ее в заведомо ложном доносе.

– Или мы просто об этом не знаем, – заметил Быков.

– Согласен. Но не знаем же? Она опознала гостя Резуна по мелодике голоса. А дверь опознала по скрипу. Честно говоря, очень хочется, чтобы девочка участвовала на суде в качестве свидетеля. А потому я и отправил ее в Ростовскую область, к родителям. За отсутствием в нашей…

– Да, да, да, – перебил Быков, всегда ставящий тюфяк между начинающим разбегаться Копаевым и российским правосудием. – За отсутствием в нашей стране программы охраны свидетелей. Я понял. Ты в первый раз с этим сталкиваешься?

– Ни разу не сталкивался с обратным.

– Тогда работай.

Копаев понимал начальника. Уже в кабинете он перелистал уголовное дело, пытаясь найти в показаниях допрошенных хотя бы одну неувязку. Таковая не обнаруживалась, как он ни старался. Все было ровно и гладко, единственное, что не увязывалось в общую канву показаний, это новые признания бывшей горничной. Впрочем, назвать неувязкой это было нельзя. Скорее, поправка к имеющемуся материалу.

Яресько в Петербурге, Майя уже в дороге на юг. Оставался Колмацкий, и с ним следовало разобраться в ближайшее время. События были настолько малопонятны для Копаева, насколько хорошо в них разбирались Занкиев и Дутов. Нет никакой уверенности, что смерть Резуна – дело их рук, но в том, что они в какой-то степени поучаствовали в этом, нет никаких сомнений. Но пока брать их по очереди за грудки и прижимать к стене так же глупо, как и составлять фоторобот подозреваемого на основании описания бывшей горничной.

Креветки заказывались в триста восьмой номер, их ел Резун. В триста восьмом были чеченцы, а Занкиев, на всякий случай, тоже чеченец. Занкиев пугал Тоцкого, начальник его СБ пугал Майю. Занкиев хотел, чтобы Яресько отпустили. Все настолько откровенно, что складывается впечатление: организатор сей суматохи не до конца продумал операцию. Домыслил лишь до того момента, когда лезвие ножа закончило свое движение по горлу губернатора. Думать дальше он не счел нужным. А потому теперь мало верится, что управляющий гостиницей своими откровенно наглыми наездами пытается спасти репутацию заведения. Хотя деньги, конечно, предлагал. Но разве взятка так предлагается – в присутствии свидетеля, в гостиничном номере?

Пискнула мышка, крикнул ребенок…

– Машину! – бросил Антон в трубку дежурного телефона.

– Проводите меня до триста семнадцатого номера, – попросил Антон Занкиева. Из этого следовало, что управляющий должен тут же вызвать горничную или дежурного администратора с ключом от требуемого помещения. Что, собственно, и произошло. Последний опять искал ключи, словно терял их всякий раз, когда прибывала прокуратура, а Занкиев снова разговаривал с кем-то по телефону на своем родном языке.

Пролистав журнал регистрации гостей за последние два месяца, Копаев удовлетворенно хмыкнул и поднял любопытный взгляд на управляющего.

– А что за помещение находится рядом с триста семнадцатым номером? Справа, я имею в виду.

– Триста пятнадцатый номер, – с угрюмым кавказским сарказмом доложил Занкиев. По его сегодняшнему поведению было видно, что копаевская шутка с аспирином произвела на него должное впечатление.

Действительно, на дубовой двери были прикручены три литые цифры: «3», «1», «5». Но интересовало Антона другое. Остановив движение горничной, уже приготовившейся распахнуть открытую дверь, опер отстранил ее в сторону и сделал это сам.

«Писк!..» – и октавой ниже – «Вау!..».

Антон не выдержал и рассмеялся. Девочка очень точно идентифицировала звуки. Именно – мышь и малыш.

Занкиев хищно прищурился. Было видно, насколько лихорадочно его мозг ищет ответ на неадекватное поведение следователя. Звуки – это он понял. Но почему смешно – нет.

– Всякий раз, когда захожу в этот номер, меня всякий раз одолевает желание остаться здесь навсегда… – признался, не скрывая удовольствия от уюта, Копаев.

– Так за чем же дело стало? – спросил Занкиев, за спиной которого уже стоял непонятно откуда взявшийся начальник службы безопасности. – Хорошим людям мы всегда рады. Для вас проживание будет бесплатным.

– Но как только я вспомню о том, что означает здесь «остаться навсегда», сие желание меня тут же оставляет. Где мы сейчас остановились? – Любуясь кованым панно, весом около килограмма, он снял его со стены и залюбовался отражением от него солнечных лучей.

– Я не знаю, где вы остановились, – усмехнулся Занкиев, дернув щекой от незабвенного унижения. – По-моему, вы, наоборот, никак не можете остановиться.

– Так я объясню. Мы остановились напротив стены, разделяющей триста семнадцатый номер с триста пятнадцатым, – удовлетворенно констатировал Копаев и, как детскую летающую тарелку, с силой запустил панно в огромное настенное зеркало.

Попал он очень удачно. Бронзовое панно, пробив насквозь зеркало, свернуло с треноги стоящую за ним видеокамеру и плашмя врезалось в голову незадачливому оператору. Двухкомнатный триста семнадцатый номер одним движением руки Антона превратился в четырехкомнатный. Собственно, другие две комнаты гостиничным номером назвать можно было с большой натяжкой. Скорее, это была фотолаборатория, совмещенная с архивом отснятого материала. Оператор после неожиданного попадания завалился на бок и сейчас сидел, упершись одной рукой в край дивана, а другой – зажимая сочащуюся со лба кровь.

Копаев снова рассмеялся и шагнул к образовавшемуся в стене окну, внешне напоминающему раздаточное. В такие подают кухаркам грязную посуду, собранную в обеденном зале. Он смахнул с «подоконника» осколки зеркала и всем телом развернулся к управляющему и оцепеневшему Дутову. Вид Занкиева также отличался от спокойного. Следователь Приколов смотрел на него и смеялся. И теперь Занкиев уже не удивлялся этому смеху. С его губ вот-вот должны были сорваться слова: «Ты посмотри, что делается в моей гостинице», однако произнести их было настолько трудно, насколько легко следователю Приколову следить за этим процессом.

– Иди сюда, убогий! – позвал Копаев мучающегося от контузии оператора. – Иди, дорогой, пока я в тебя еще чем-нибудь не запулил! – повысил он голос, увидев, как тот пытается исполнить его команду через дверь. – Лезь в это дупло. Я тебе сейчас «Оскар» давать буду.

Шагнув к двери, к которой уже шагнул Дутов, Копаев вбил в нее ногу, и она захлопнулась с грохотом, как капкан.

– Простите за банальщину, Дутов, но – руки вверх. Сразу после того, как выложите оружие на стол. И вы, Занкиев, если имеете, тоже, – Антон скользнул рукой за спину и, не вынимая из кобуры пистолета, демонстративно взвел курок.

Дутов выложил «Глок» сразу, Занкиеву пришлось для этого подумать. И только тогда, когда Антон выдернул «макаров» из-за ремня, смирился и подчинился. На полировку стола бесшумно опустился никелированный «вальтер». Потом пришлось подчиниться вторично и отойти к окну.

Копаев замешкался с оператором. Потеряв терпение, он схватил его, вползающего в номер, за шиворот, и этого мгновения Дутову хватило, чтобы метнуться к столу.

– Глупый фраер! – крикнул Копаев.

Он поддел стол коленом, и оба пистолета слетели с него в противоположную персоналу гостиницы сторону.

Боль Дутов переживал гораздо мучительнее, чем угрызения совести. Ему достаточно было посмотреть на сломанную кость в своей ладони, вывернутую наружу и острую, как шило, чтобы орать, заглушая команды следователя. Он находился в шоке. Отводил глаза от раны и замолкал. Возвращал взгляд на торчащую с наружной стороны ладони кость и начинал орать. И это продолжалось, казалось, бесконечно долго.

В воздухе висел сладкий запах сгоревшего пороха. Антон опустил «макаров».

Занкиев обладал более крепкими нервами, он просто молча наблюдал, как следователь Приколов разговаривает по телефону с отделением полиции. Приглаживал усы, молчал и казался невозмутимым. Впрочем, Антон не поставил бы и ломаного гроша на то, что тот не орал бы точно так же, раздроби девятимиллиметровая пуля руку ему, а не начальнику его службы безопасности.

– А я-то все удивлялся, слушая Тоцкого! – восклицал Антон, укладывая телефон в карман. – Чего это он раз десять вспомнил, как Сагидулла Салаевич, предлагая ему взятку, усы свои чешет перед зеркалом! Так ведь майор – человек, преданный мелочам. Сколько раз администратор свои щеточки почесал, столько он и вспомнил!

– На колени!.. На колени! – вдруг рявкнул он, заметив напряжение в ногах Занкиева. – Ну?!

Тот покорно опустился на пол. Дутова просить было не нужно, тот находился там уже давно.

– «Скорую», – молил, оглашая замкнутое пространство ревом, главный охранник управляющего. – Я теряю руку!..

– Что это за волшебное зерцало, так манящее управляющего? – сказал Копаев. – На стене, общей с соседним номером, обозначенным как триста пятнадцатый. И тогда я решил проверить, что это за номер такой, в который не селят гостей на протяжении последних нескольких месяцев. Вы помните мой вопрос, Занкиев? Я справился, что за помещение рядом с триста семнадцатым номером. И вы должны были ответить, что это номер, но он не используется. Например, по той причине, что в нем идет ремонт. И я, быть может, поверил бы. Но вы сказали – номер. И я сразу проверил то, что подозревал. Вижу, что не ошибся.

В комнату, вталкивая друг друга, вломились несколько сержантов в бронежилетах.

– Всех троих рассадить по разным машинам. Доставить в окружной ИВС.

– И какое преступление я, по-вашему, совершил? – улыбнулся Занкиев. – Уж не убийство ли губернатора Резуна?

– Боже упаси, – успокоил его Антон. – Пока по подозрению в совершении преступления, предусмотренного частью первой статьи двести двадцать второй и частью второй статьи сто тридцать седьмой Уголовного кодекса. Ирония судьбы, Занкиев. Мы в номере, состоящем из тех же цифр.

– Это что за хрень? Что за статьи?

– Незаконное ношение оружия и вмешательство в частную жизнь. Лоховской набор. И ты знаешь, мне даже приятно, что ты наконец-то заговорил своим языком. Честное слово, приятно.

Глава 7

Просмотра видео ему хватило как раз до того момента, когда в его кабинет ввалились усталые, заросшие двухдневной щетиной Тоцкий и Дергачев. Последние застыли на пороге, когда им стало ясно, что следователь Приколов с увлечением просматривает порнографию. С экрана показывали кино, сюжетом напоминающее запрещенное Госдумой видео. Скорее, это была кассета, проданная Приколову на немецком блошином рынке.

– Раздевайтесь, проходите, – обрадовавшись прибытию своих легатов, радушно предложил он. – В контексте моего просмотра это звучит несколько кощунственно, но я не могу оторваться от этого уже третий час.

На его столе горкой лежали кассеты. Они были подписаны карандашом, чтобы не перепутать, и на каждом ярлыке пластмассовых корпусов значились фамилии более-менее известных в городе лиц. Кто ему их подсказал, догадаться было нетрудно – рядом со следователем сидела пунцовая начальник управления по связям с общественностью ГУВД Москвы.

– Спасибо, – поблагодарил ее Антон, и девушка не без радости исчезла из кабинета.

– Ребята! Я вам скажу… – приглушенно пробормотал Приколов. – Имей я желание заработать, я поднял бы за неделю столько бабок, что не снилось иному нефтяному магнату. В этом сериале столько фамилий… С мальчиками, с девочками, причем несовершеннолетними, с женами других известных лиц… Триста семнадцатый номер – это номер для избранных. Сюда селятся потенциальные жертвы вымогательств, и, представьте, я не слышал, чтобы хоть кто-то из них заявил в полицию или прокуратуру. С кавказским размахом работа сделана, ей-богу… Но в архиве не хватает двух кассет. С Резуном и Тоцким. А теперь, – вдруг посерьезнел он, – о Мирнской области.

Во-первых, они привезли, как и обещали, рыбу. Пара копченых семг, литровая баночка красной икры. Воздух в кабинете мгновенно наполнился ароматом, заставляющим слюну выделяться в три раза быстрее, и Приколов тут же убрал подарки в холодильник.

Мирнская область… Богатый край, земля, облюбованная господом и дьяволом и периодически переходящая из рук в руки, как хутор на Западной Украине в период приручения Махно советской властью.

Резун Константин Игоревич был в ней человеком не случайным, то есть – не приезжим. Он родился в Мирнске, вырос в нем, выходил с отцом в море и не понаслышке знал, что такое тянуть из воды сети, полные северного улова. Путина сменялась продажами, а потому был Резун не простак и в деле реализации улова. Он трудился бригадиром, был капитаном маленького рыболовецкого траулера, был командирован по комсомольской путевке в институт, потом – в партийную школу. Партия ушла, забрав с собой воспоминания о светлой жизни, но к тому моменту, когда это случилось, Резун стал уже «господином», начальником рыболовецкого хозяйства. В конце девяностых освоил Мирнск и четыре года добросовестно руководил городом в роли главы городской администрации. В две тысячи шестом решился на предвыборную борьбу и даже удивился, насколько легко ее выиграл. А потом – еще раз.

И это та часть информации, которую оперативники вытравили в Мирнской областной администрации. По месту работы Резун характеризовался положительно, как крепко стоящий на ногах хозяйственник, видный политик, принципиальный человек, честный и любивший свою семью из трех человек: жену и двух дочерей.

Это о достоинствах. Их спутниками всегда являются недостатки. У Константина Игоревича их было немного. Если отбросить вредную привычку курить, остается, вообще, один.

Непреодолимое увлечение карточными играми. Губернатор поигрывал и занимался этим на вполне профессиональном уровне. Был чемпионом области по покеру, однако на катранах замечен не был. Это было скорее хобби в часы досуга, нежели неизлечимая болезнь.

Однажды на спор Резун выиграл у директора колхоза соседней области контракт на поставку сельскохозяйственной продукции. После этого остается лишь догадываться о причинах передовых позиций области Резуна за весь период его руководства.

Бывало дело, губернатор, не будучи губернатором на отдыхе, выигрывал и суммы. И те всякий раз оказывались либо в детских домах в виде фруктов, либо в школе в виде компьютера.

– Черт возьми! – восхитился Приколов.

Перед ним легла папка с изложением уже услышанного материала на бумажном носителе, и он, ни секунды не колеблясь, отодвинул ее локтем на край стола.

Наиболее ярко и живо была описана жизнь Константина Игоревича в материалах, полученных муровцами от местных представителей Управления по борьбе с организованной преступностью. Как обычно бывает в таких случаях, чернила есть, бумага есть, но нету виноватого. В ФСБ по Мирнской области, куда направили стопы опера, перед ними стали «месить тесто», рассказывая мирнские анекдоты, и интересоваться, какая погода в Москве. Для того чтобы разговорить их руководство и объяснить цель прибытия, Тоцкому понадобилось добрых два часа. Когда люди на севере России, отвечающие за ее федеральную безопасность, поняли, что дело серьезнее, чем просто формальная проверка фактов, стали более уступчивы. И вскоре перед московскими операми стала появляться та часть информации о деятельности Резуна, которая оказалась недоступной ни в администрации, ни в ГУВД города Мирнска.

Жил Константин Игоревич действительно хорошо и правильно. Имел квартиру в высотке в центре Мирнска, особняк за городом, на берегу Енисея, замок, похожий на логотип диснеевской корпорации, и две дачи. Два катера, общим водоизмещением в двадцать тонн, прогулочную яхту и небольшой домик на острове Вилькицкого, для отдыха «по-северному», совмещаемого, как правило, с избиением морских котиков и нерп.

Удивительно, но за эту любовь к морю Резуна никто никогда не упрекал. Население области три года назад восприняло его идею выдвинуться в кандидаты вторично с восторгом. За семь лет правления областью Резун для населения сделал немало. Зарплаты учителей стали выше, школы начали приобретать вид, похожий на учебные заведения, пенсионеры не жаловались на пенсию, а армейцы – на количество выделяемых квартир.

И перед Тоцким встал вопрос. Мирнская область не славится нефтью. Никто не слышал, чтобы в ней когда-либо добывали газ или уголь. Алмазов, как триста лет ни старались, не нашли, среди местечек, известных своими курортными видами, побережье Карского моря не числится.

Вопрос: откуда бабки на новый «Мазерати»?

Ответ: рыба.

Даже не так. Ответ звучит следующим образом: РЫБА!

Навага, треска, сельдь, тунец, выуживаемые траулерами флотилии Мирнской области и перерабатываемые на ее же заводах, приносят прибыль, сравнимую разве что с золотом, которого в Мирнской области нет, как и серебряных руд. Как нет медных руд и марганцевых, селитры и колчедана. Но есть рыба, и она заменяет все.

Приблизительно четверть рыбной продукции, выбрасываемой на рынки России, поступает, по сведениям Министерства рыболовства, из Мирнской области, а потому спрашивается, зачем ей, этой области, такие проблемы, как буровые вышки и угольные карьеры? Засорение окружающей среды, гнилые реки, тухлые озера и ветер, разносящий пепел по всей необъятной северной территории? Есть природа, есть чистая вода, есть в ней рыба, которая среди населения всегда будет иметь спрос, потому как в ней есть фосфор, она легко усваивается организмом и на порядок дешевле самого дешевого мяса.

И через час рассказа сыщиков о проделанной работе Приколов понял, что на данный момент не услышал ничего, за что Резуна, губернатора Мирнской области, следовало бы умерщвлять таким варварским способом. То, что в его крае рыба плодится лучше, чем в Приморье, – не причина. И даже не повод.

На стол советника легла вторая папка, и он также, локтем, сдвинул ее на край стола. Обе ему пригодятся, несомненно. Но вряд ли сегодня. Глаза муровца тлели странными угольками, и вряд ли от того, что он только что услышал.

Ловом рыбы в Мирнской области занимаются несколько гражданских флотилий. Одна, являющаяся по сути монополистом, составляет половину всех судов, выходящих в Карское море на промысел. Есть еще две, и они делят пополам вторую половину улова. Еще более невыгодным для остальных рыболовных компаний образом развита и сеть сбыта готовой и сырой продукции. Этим двум маломерным флотилиям достается около десятой доли рынка. Есть еще десятки самодеятельных рыболовецких бригад, с ними, не покладая весел, борется водная полиция. Понять, почему борется, нетрудно, ибо деятельность этих кооператоров ориентирована на сугубо внутренний рынок города Мирнска и весей, расположенных вокруг него, но без лицензии, дающей на это право. Власти города, коим совсем недавно управлял сам Резун, полагают, что действия таких рыболовов подрывают городской бюджет. Налоги-де не платят, преступность поощряют.

– Кто распределяет и регулирует квоты на отлов?

К этому вопросу Тоцкий был готов. Разумеется, квоты распределяются в Министерстве рыболовства, в Москве. То есть здесь. На долю же покойного ныне Константина Игоревича и его Комитета по рыбным ресурсам выпадала обязанность распределения этих разрешений внутри области между рыболовецкими компаниями.

– Хотел заострить внимание на обороте готовой продукции, – сказал порядком уставший майор. – Он, ежегодный, составляет что-то около полутора миллиардов долларов.

– А теперь тема, обойти которую было бы верхом несправедливости, – выждав и понаблюдав за реакцией следователя на цифры, продолжил Тоцкий. Он продолжил, потому что никакой реакции не последовало: – Мирнск – эпицентр активизации этнических преступных группировок. По информации тамошнего УБОП, в городе их насчитывается около семи, но наиболее активные и многочисленные – чеченская и дагестанская.

Приколову не нужно было добавлять, что они наиболее организованные. Любому, кто борется с преступностью, следует время от времени проходить стажировку в Москве. Если по статистике МВД в стране ежедневно совершается четыреста квартирных краж, то есть – каждые три с половиной минуты взламывается чья-то квартира, вынимается из сумки сотовый телефон или уводится из гаража автомобиль, то по статистике Московского уголовного розыска каждый третий разбой в столице совершается организованными этническими преступными группами, часть дохода от которых обязательно уходит в воровской общак организованных преступных сообществ, возглавляемых лицами с Кавказа. Так называемыми «пиковыми ворами». К общепринятому пониманию категории «вор в законе» они, как правило, никакого отношения не имеют и «коронованы» за деньги, вносимые в ОПС. Для объявления фигуранта «пиковым вором» достаточно двоих в камере и доказательства внесения в общак определенной суммы. Такие коронации у истинных воров не признаются, а потому на «толковищах», которые часто происходят в Москве и Подмосковье, воры настоящие с ворами «пиковыми» общего языка, по обыкновению, не находят. Такие встречи заканчиваются поножовщиной или стрельбой, и в результате происходит то, что языком известного каждому школьнику биолога Чарльза Дарвина именуется естественным отбором. Пустую нишу занимает следующий «пиковый», имеющий нужную сумму, и все возвращается на круги своя.

Но Москва впитала в себя элиту преступного мира. Как натуральную, так и прочую, «апельсиновую». «Апельсин» – вор, получивший звание не за заслуги перед преступным миром, а за бабки. Здесь тусуются и правят уголовным миром уважаемые в блатном мире люди и различные отбросы, считающиеся лучшими в своей категории. Мирнск – другое дело. Элита его преступного мира, прибыв в Москву, окажется не на своем пастбище, а потому все стадо мгновенно попадет под седла более авторитетных людей. По этой причине мирнский криминалитет в столицу едет лишь для того, чтобы прозябающие там в роскоши воры решали их местечковые проблемы.

Но случаются и исключения из правил. Если верить Тоцкому, который сослался на разговорчивость в приватной беседе заместителя начальника Мирнского УБОП, один из таких «пиковых» по фамилии Бараев со свойственным кавказским темпераментом на достигнутом не остановился и решил чуток приподнять планку дозволенного. Чтобы Приколов понял, о какой высоте идет речь, когда в ряду с ней упоминается планка, муровец решил прояснить для советника понимание слова «достигнутое» по-мирнски.

Руслан Резванович Бараев относился к той породе полярно настроенных к жизни людей, которым нужен миллион и сразу либо ничего, но уже через час – два миллиона, и еще быстрее, чем сразу. О таких в блатном и в ментовском мире говорят «отмороженные», и это определение тридцатилетнему чеченцу подходило лучше всего. Внезапно он оказался на Севере, что очень странно с точки зрения выбора места дальнейшей службы для человека горячих кровей, и выбираться оттуда уже, видимо, не собирался. Выстроил на берегу Енисея дворец…

– Уж не он ли Резуна? – высказал предположение Антон. – Участок под картошку не поделили?

– …прибрел квартиру в Мирнске, окружил себя взводом охраны…

– Тоцкий, я устал. Чем Бараев занимается в Мирнске и чем он оказался нужен нам при расследовании уголовного дела по убийству губернатора Мирнска?

На данный момент точной информации о направленности деятельности Бараева не существует. По крайней мере – в архиве и оперативных сводках ГУВД Мирнской области.

– Тогда зачем ты мне все это рассказывал два часа?

Тоцкий нервно помигал левым веком – по-видимому, от результата своей командировки он и сам находился не в восторге, но тем не менее пояснил:

– В феврале у подъезда собственного дома был расстрелян заместитель Резуна господин Осипов. На его место назначен некто Шахворостов… забыл имя.

Антон посмотрел на исписанные листы бумаги и нашел нужное.

– Павел Павлович?

– Точно! Так вот, с приходом Павла Павловича, который, кстати, постоянно находится в Москве для решения организационных вопросов и тут же живет, в администрации области начались небольшие волнения.

– Круг обязанностей Шахворостова? – устав от прелюдий, спросил Приколов.

– Рыба, – вздохнул Тоцкий и оглянулся, ища поддержки у Дергачева. – Рыба, господин следователь, и еще раз рыба. Свежая, мороженая, консервированная.

– Осипов тоже занимался рыбной стороной вопроса?

– Конечно. И распределением квот на отлов на местном уровне, и регулировкой трудовых разногласий между компаниями, и антимонопольной деятельностью при сбыте готовой продукции, – Тоцкий загнул три пальца и тут же стал разгибать их в обратной последовательности. – Распределение продукции зам. Резуна организовывал таким образом, чтобы более мелкие компании не разорялись от монополизации рынка компаниями крупными. Поддерживал политику, позволяющую организовывать дополнительные рабочие места на муниципальных предприятиях.

Постепенно разговор вошел в продуктивное русло, но Антон, щадя уставших после долгой дороги сыщиков, отправил их на несколько часов отдохнуть. В последний момент, дождавшись минуты, когда они стали подниматься со стульев, он спохватился:

– Да! Ребята… Вопрос на бегу. Вы хорошо осмотрели помещения триста семнадцатого номера?

Тоцкий ответил, что занимался этим лично. И о квитанции, о которой говорит следователь, слышит впервые.

– Тогда для меня кое-что непонятно, – и Приколов вынул из папки квиток из «Потсдама». – Мусор из номеров выносят в девять утра и девять вечера. Из гостиницы его вывозят в половине одиннадцатого. Резуна убили в двенадцать, то есть после вечерней уборки, а утренней уборки не было, потому что ею занимались вы. Между тем мною в мусорной шахте был найден пакет из номера Резуна, а в нем – эта квитанция. И у меня возникает вопрос. Как она могла там оказаться?

На стене тикали часы, за окном, едва различимый, слышался шум авто. Еще чуть потрескивала глянцевая квитанция в руках следователя. Больше никаких звуков в кабинете слышно не было.

– А что еще находилось в том мусорном пакете вместе с квитанцией?

Антон упер взгляд в стену, и перед его глазами поплыли кадры пребывания в самом отхожем месте пятизвездочного отеля.

– Там, в пакете, была упаковка из-под чипсов. С пяток фантиков от шоколадных конфет. Кожура от апельсина, да! – кожура от красной рыбы, – он покосился на холодильник, который навеял на него воспоминания, хотя пахло рыбой не из холодильника, а от оперов. – Пакеты из номеров были маленькими, с такими горничные ходят в карманах, чтобы не таскать с собой большой мешок у входа. И это все, что было в маленьком мешке.

– Женщина, – сказал Дергачев.

Тоцкий покачал головой и, не глядя на капитана, объяснил Антону:

– Он не женат. А потому не знает, что женщина обязательно оставит после себя продукцию, широко разрекламированную по телевидению. С крылышками, на каждый день. Мусор выбросили в девять вечера, а до этого часа любая женщина, остановившаяся не в приюте для бездомных, а в отеле, обязательно посетит душ и выполнит все необходимые для нее мероприятия.

Он искал поддержки у неженатого Приколова, и тот, поняв очевидное, кивнул и поджал губы. Да, конечно. Душ, все дела… Тоцкому виднее. Вот только…

– Вот только твоя версия летит к черту, если выяснится, что женщина, остановившись в номере на час, тут же уехала по делам, а часов в двенадцать, вернувшись, наелась конфет, апельсинов, приняла душ и выполнила все, как ты их называешь?.. Да, мероприятия.

Но ясно было одно. Квитанция, выписанная Резуну и оплаченная им по счету, попала в мешок с мусором не в его номере и не в номере, куда заказывали креветки под чесночным соусом. В третий номер.

Приколова выдернул из задумчивости сигнал телефона. Он вынул трубку и крякнул, стряхивая с себя остатки непонимания:

– Да!

– Антон Алексеевич, вы в кабинете? – звонили с первого этажа, с поста полиции. – К вам на прием молодая особа просится. Из гостиницы «Потсдам». Райс – ее фамилия.

Антон попросил женщину впустить, а сам быстро поведал операм о результатах своей сыскной деятельности. Показывал на наглухо завязанный мешок в углу кабинета, сетуя на то, что нет времени даже выбраться в химчистку, и говорил, что о сотруднице гостиницы по фамилии Райс слышит впервые.

– Здравствуйте, – сказала она, когда ей уже дважды разрешили войти через прикрытую дверь. – Я Мария Райс. Горничная.

Приколов вспомнил. Та самая, разговорчивая, встревавшая в разговор вперед горничной бывалой и тем путающая последней все карты.

Она сказала, что у нее неприятности. Ее увольняют. Скорее, не по причине недобросовестного отношения к служебным обязанностям, ведь раньше этот вопрос не вставал, а из-за откровенности, которой она предалась в момент прибытия следователя Следственного комитета. Сразу после этого вопрос и встал.

– Вы хотите, чтобы я восстановил вас на работе? – с иронией в голосе уточнил Антон.

– Нет, что вы… – она смутилась, и вскоре стало ясно почему. – Я, тогда, в горницкой, сказала не все. Я испугалась, что старшая обязательно отрапортует руководству. Впрочем, так оно и вышло.

Она была хороша. Директорат «Потсдама» умел подбирать кадры. В горницкой и сам Антон испытал ощущение, что попал в раздевалку конкурсанток конкурса красоты. Теперь становилось ясно, что избавлялись от красивых сотрудниц в «Потсдаме» так же легко, как и принимали на работу.

– Вот видите, – разозлился он. – Когда следователь ползает в помойной яме и перебирает своими руками нечистоты, остальные хотят остаться стерильными. Но, едва они сами оказываются в дерьме, тут же бегут к следователю.

Тоцкий покосился на мешок в углу.

– Так что же вы не сказали мне в горницкой, лучистая?

– Я видела Майю…

– Я ее тоже видел. И видел Тверь. А потому в корне не согласен с жюри.

– Видела ее той ночью. Мне нужно было отнести заказ в триста четвертый номер, я поднялась с ним на этаж и увидела Майю. Она быстрым шагом шла от меня в сторону увеличения номеров и прижимала что-то к груди.

Тоцкий поймал взгляд Антона и понял, что это для него не новость.

– Мне показалось, что она обернулась, и я машинально прислонилась к стене. Вот так… – Маша показала. – Кажется, она делала что-то… – она пожала плечами и немного покраснела. – Мне показалось, что она делает что-то, что идет в разрез с установленными правилами. Я работаю всего несколько недель, и не хотелось сразу портить отношения с девушками. Подумала, что стать свидетелем чего-то неправильного будет не лучшим способом наладить отношения, и дождалась, пока Майя зашла в один из номеров и закрылась на ключ. Я подождала еще минуту и направилась в триста четвертый номер.

– В котором часу это было? – экономя время, отрезал Антон, и, судя по всему, это был последний вопрос.

– Ровно в двенадцать. Я должна была принести заказ в полночь, но из-за встречи в коридоре опаздывала на пару минут. Однако женщина в номере даже не посмотрела на меня. Пришлось озвучить свой приход и сообщить, что заказ доставлен, а она молча указала рукой на столик – там лежала купюра в сто рублей. Вообще-то это против правил. Чаевые нельзя брать самой, не из рук. Но я взяла и ушла. А женщина что-то читала, лежа в халате на кровати, и на мое «до свидания» лишь подняла руку. Книжка, наверное, была интересная, мне пришлось стучать дважды, пока не услышала: «Войдите!» Хорошая клиентка, мне понравилась.

Приколов молчал, вид у него был не впечатленный, и Мария объяснила еще и то, о чем рассказывать не собиралась. Оказывается, в ту ночь она работала на втором этаже, но на втором этаже нет номеров люкс. Значит, нет обеспеченных постояльцев, что предполагает отсутствие заказов, когда можно было бы получить хорошие чаевые. И она из чувства солидарности с горничной Зиной, подругой которой являлась, изредка выполняла по ее просьбе заказы на третий этаж.

– Спасибо, – поблагодарил следователь. – Это все?

«А разве этого мало?!» – зеленым гневом светились ее глаза.

Он поставил на пропуске подпись, понаблюдал, как за девушкой закрылась дверь, и вдруг указал Дергачеву на выход: «Верни ее».

Она снова внесла в пропахший табаком кабинет аромат туалетной воды с привкусом карамельки и робко подошла к столу.

– Какой заказ был вами выполнен в триста четвертый номер? – Антон устало разминал пальцами переносицу и морщился от ожидания совершенно ненужного ответа. Он должен был получить его еще минуту назад, но за чередой более важных тем забыл задать вопрос. От этого ответа не зависело ровным счетом ничего, но он вернул горничную, чтобы после ее ухода не осталось ненужных терзаний.

– Женщина попросила принести бутылку «Гёссер» и несколько ломтиков кеты.

И она испугалась молчанию, встретившему ее сообщение.

– Кета, – выдавил наконец следователь, вторично уверяя ее в том, что она пришла к нему напрасно. – Это красная рыба. Я правильно понял?

Он развернулся к муровцам всем телом.

– Совершенно верно. Там была еще пустая банка из-под пива «Гёссер». Ёмкостью в пятьсот миллилитров.

– Да, – подтвердила очередная бывшая горничная гостиницы «Потсдам». – Но у нас на складе были бутылки лишь по триста тридцать миллилитров, и две таких ей показалось много, а одной мало. Потребовала одну пол-литровую, и мне пришлось пройти с рыбой через ресторан. Но бутылок не было, были банки. И одну я взяла.

Лицо следователя Приколова приобрело живой оттенок, и он указал девушке на свободный стул.

Глава 8

Из рапорта начальника УФСБ по Южному федеральному округу директору ФСБ РФ:

Секретно. Экземпляр единственный.

Докладываю, что в ходе реализации оперативной информации, полученной в ходе допросов S-24 и F-11, нами были установлены два адреса явочных квартир МТО (международной террористической организации) в Республике Дагестан (г. Кизляр, мрн «Черемушки», д. 22, кв. 14) и в Республике Северная Осетия – Алания (г. Моздок, ул. Крылова, д. 41, кв.2).

В результате проведенных оперативных установок было выяснено, что данные квартиры являлись снимаемыми по устному договору с хозяевами, которые никакого отношения к описываемым событиям не имеют. При проверке адреса в РСО – Алания сотрудники УФСБ по ЮФО вынуждены были открыть огонь на поражение. В квартире был обнаружен труп Араева Аслана Аслановича, 1980 г. р., уроженца Республики Дагестан, а рядом с телом – остатки документа, подлежащего восстановлению. При проведении химической экспертизы и экспертизы спектрального анализа образец документа был реконструирован, в результате чего в нашем распоряжении имеется письмо, адресованное руководителю одного из ответвлений исламской террористической организации «пиковых воров» одним из руководителей МТО.

В тексте говорится о необходимости немедленного уничтожения сотрудников Следственного комитета и полиции в случае завладения ими информацией о направленности деятельности МТО в части внедрения в государственные структуры исполнительной власти действующих членов МТО.

Кроме того, в документе, адресованном «пиковому вору», присутствует руководство по принудительному привлечению к деятельности ныне действующих сотрудников МВД и Следственного комитета в интересах МТО. В тексте есть точные указания на моменты, являющиеся опорной точкой при вербовке сотрудников указанных ведомств.

На основании полученных данных считал бы необходимым поставить в известность работников правоохранительных органов, расследующих уголовные дела аналогичного состава преступлений или занимающихся оперативным сыском в этом направлении…

Судебное заседание не длилось и двадцати минут.

Конвой вывалился из зала, а правозащитник взял Занкиева под локоток и вывел из зала судебных заседаний.

– Я не понял, – дал хрипотцы управляющий «Потсдама». – Меня освободили?

– За такие бабки, – адвокат улыбнулся, – можно освободить даже Ходорковского. Но у Миши, дай бог ему здоровья, нет таких бабок. Поэтому он сидит, а вы на свободе. Я подвезу вас до места, где нас встретят ваши люди.

На Ленинградском его уже ждали. Из черного «Лексуса» вышел знакомый чеченец, приобнял и усадил в машину.

Они уехали в какой-то особняк в Серебряном Бору.

Дизайнерский ландшафт участка, барбекю, свежий воздух. Хозяин особняка и хозяин Занкиева выглядел гостеприимно. Постепенно ощущение свободы опьянило управляющего «Потсдама». Он сидел за столиком рядом с хозяином, отвечал на вопросы и находил себя абсолютно счастливым. В какой-то момент у хозяина в кармане заиграл кавказской мелодией телефон. Он налил Занкиеву вина и только после этого вынул трубку.

– Он у вас? – прозвучал вопрос в трубке.

– Да, – ответил хозяин. – Все в порядке.

– Его свобода – явление временное.

– Я вас понял.

Человек на том конце связи отключился.

Хозяин подумал и занес руку над столиком. А потом перевернул трубку экраном вниз и положил.

Стоящий за спиной Занкиева кавказец вынул из-за пазухи пистолет с прибором для бесшумной стрельбы, поднес к затылку управляющего «Потсдама» и нажал на спуск.

Мозги окропили стеклянную столешницу. Смахнув с рукава рубашки кровавый сгусток, хозяин особняка поднял свой бокал и до дна выпил.

– Аллах видит, Аллах вершит суд, – сказал он.

Встал и направился к домику.

– Найдите мне коридорного Колмацкого. И приведите следователя, который вывозил Занкиева в суд.

Сентябрьская ночь окончательно вошла в свои права и опустила на Подмосковье тяжелое темное одеяло.

* * *

Он ходил по помещению дежурной части тюрьмы, обхватив голову руками. Казалось, что сейчас рядом с дежурным по тюрьме находится не следователь Следственного комитета, а пять минут назад осужденный к пожизненному лишению свободы узник.

Метнувшись к столу дежурного, Антон с грохотом оперся на него и, словно не понимая смысла сказанного ему мгновение назад, снова спросил:

– Кто разрешил везти Занкиева в суд?!

Майор, принимая чужую вину за свою, виновато пробормотал:

– На постановлении стояла подпись следователя Следственного комитета Южного округа и его подпись. Приехал адвокат…

– Занкиев содержался за мной! Почему вы отдали задержанного без моего ведома?! – взревел Копаев, хлопая кулаком по печати на бланке. Он его уже осмотрел и все понял. И сейчас больше неистовствовал, чтобы спустить гнев, нежели для того, чтобы вернуть в тюрьму невозвратимое – Занкиева. – Это – не моя подпись! А это – не печать Следственного комитета! Ты документацию изучаешь, майор? У тебя есть образцы оттисков печатей учреждений?!

Дежурный стал понимать, что вина не такая уж и чужая. До пенсии оставался год с небольшим, до суда над ним, невнимательным, – не более трех месяцев. Не успевал.

– Товарищ следователь… Адвокат…

– Да я на конце министра тяжелой промышленности вертел всех адвокатов! – уже не контролируя себя, закричал Антон. – Ты понимаешь, что наделал?! Ты даешь себе отчет в том, что сделал?

Приколов смахнул со стола папку и вышел из тюрьмы. Тюрьма стала для него тесной. Уже на улице, с яростью втыкая палец в кнопки мобильного телефона, он зашел за угол здания, где не могло оказаться свидетелей, и дал волю накопившимся чувствам. Если кто-то из тех, кто хорошо знал Антона, увидел бы его сейчас в таком состоянии, он наверняка решил бы, что его укусила змея.

Произошло соединение, и Антон услышал голос Быкова.

– Алексей Алексеевич, докладываю. Какие-то мерзавцы подделали бланк вывода Занкиева на процесс по делу о его ходатайстве об изменении меры пресечения и увезли в Замоскворецкий суд.

– Я не ослышался?

– Ну, если вы поняли из моих слов, – окончательно вышел из себя Приколов, – что воскрес Мао Цзэдун, то вы ослышались.

– Да не горячись ты! – не понимая, что произошло, вспылил начальник УСБ Екатеринбурга. – Как вывели на процесс? Материал ведь у тебя?! – постепенно догадываясь о масштабах наглости, он повысил голос. – Как вывели?! Кто вывел человека, находящегося за Следственным комитетом? А начальник Комитета в курсе?!

– О, вы поняли, – без вызова сострил Антон. – Тогда я перехожу к основной части. Судья Замоскворецкого суда, рассмотрев предоставленные материалы и выслушав следователя и защитника, пришел к выводу, что Занкиева задержали незаконно.

– Освободил? – поинтересовался Быков.

– Еще как освободил.

– Ну, так радуйся. Можешь заполнять первые строчку интересных тебе фамилий. Разве не за этим ты командирован? А ты еще удивлялся, почему нештатный следователь должен заниматься этим делом. Да московского следака уже давно бы к рукам прибрали, парень!

– Занкиев исчез, следователя после процесса тоже никто не может найти, – сообщил Копаев.

– Как его фамилия? Того следователя?

– Мошков. Следователь, мать его, Мошков.

– Повиси немного, – попросил полковник, и Антон услышал, как клацает клавиатура компьютера. Через минуту раздалось: – Спешу тебя обрадовать. Среди следователей Следственного комитета Москвы нет человека с такой фамилией.

– Тогда, может, и под судью кто-нибудь прихерился?

– Вполне возможно. Работай дальше. Теперь связь каждые два часа. Доложи руководителю Комитета немедленно.

Копаев выполнил просьбу наоборот. Он спрятал телефон в карман и вошел в здание тюрьмы. Свернул в дежурную часть, чем окончательно разочаровал дежурного, и опять качнул его стол.

– Кто ночью дежурил?

– Власов.

– Где живет Власов?

– В Пыжевском переулке.

* * *

– Узнаешь?

– Нет.

– Тогда выйди на улицу, – сказал Антон и, не оборачиваясь, стал спускаться по лестнице.

Подполковник Власов подумал, с чем может быть связан приезд такого молодого следователя, накинул поверх спортивной куртки куртку кожаную – на улице моросил зарядивший со вчерашнего вечера дождь – и спустился со своего второго этажа для разговора.

– Документы ваши можно посмотреть? – спросил он, понимая, что подполковнику разговаривать просто так не к лицу.

– А автобиографию на капоте машины не набросать? – вполне серьезно предложил Копаев. – Нам нужно еще с одним человеком поговорить.

– В смысле? – сменившийся дежурный по тюрьме Власов, настороженно разглядывая «Форд» с двумя крепкими парнями в салоне, выдохнул в сторону следователя пары еще не переварившихся пельменей.

– В том же смысле. В сто восьмидесятой «хате» четвертый месяц гниет Виктор Николаевич Полозков. Он за Следственным комитетом за бандитизм. Надо бы, командир, случку организовать. На прежних условиях.

– Как вас понимать? – мертвыми глазами глядя на Копаева, пробасил подполковник.

– Я вас еще раз спрашиваю, – глядя на хорошо знакомого ему дежурного по тюрьме, проворочал языком Копаев, – вы меня помните или нет?

– Впервые вижу, – ничуть не сомневаясь, ответил подполковник. Характерная черта многих дежурных, ставящих личную жизнь превыше служебной, – невозможность сопоставления служебной деятельности с бытовой рутиной. Увидь подполковник Антона через решетку дежурной части, его озарило бы быстрее, чем Копаев вспомнил бы фамилию самого дежурного. – Что вы хотите?

– Мило, – похлопал глазами Антон. – Тогда я объясню. Вчера мне нужно было поговорить с Занкиевым, и мой человек с ним поговорил. Сегодня мне нужен Полоз, но встреча с ним невозможна, потому что Антон Филимонович забыл, что это именно он может ее организовать. Антон Филимонович, если вы недовольны суммой, так вы говорите об этом. Говорите! Только не делайте вид, что я ошибся адресом. Я удвою ее. Мне важен этот разговор. У Полоза начинаются напряги с Комитетом, и целому ряду людей это ненужно. У вас когда отпуск?

– Ну, в ноябре.

– Я вижу, вы на хорошем счету у руководства. Шутка. Что делать в ноябрьской России? Наматывать на кулак сопли и ждать лета. Но лето рядом. На Кипре в ноябре плюс двадцать пять. Как насчет турне на двоих на три недели?

– На троих, – с хрипотцой поправил Антона Власов. – И пансион, а не полупансион.

Копаев задрал подбородок и погладил кадык.

– Разве это в два раза больше, чем за Занкиева? По-моему, это в пять раз больше.

– Я рискую, – теперь голос подполковника стал напоминать одышку туберкулезного больного перед залпом влажного кашля. – Очень рискую. С такой периодичностью меня через месяц возьмут за жопу и открутят голову.

– Антон Филимонович, – сказал Антон, возлагая на плечо уже бывшего дежурного руку, – вы завышаете сроки. За жопу вы уже взяты.

Он толкнул его в сторону «Форда», и из машины вышел Тоцкий.

– Надень на него наручники моим именем, – дабы задержанный не сомневался в происходящем, Копаев толкнул его еще раз. – Очень хорошо, что вы плотно позавтракали, Власов. Порядки вы знаете, поэтому в курсе, что кормить в «красной хате» ИВС Центрального округа сегодня вас уже не будут.

Он сыграл наобум и сорвал куш. Но никогда еще не был так разочарован от этого. Он видывал разные виды и теперь с непонятным сомнением в душе убеждался в их все большей чудовищности. Что за сомнение терзало его душу? Он не мог ответить на этот вопрос. Лишь полчаса спустя, когда перед въездом в ворота изолятора временного содержания ему пришлось предъявить служебное удостоверение, он не спрятал его по привычке в карман, а с удивлением, словно видел его впервые, разглядел.

А дежурный по изолятору даже не взглянул в корочки – он узнал следователя Приколова. Ведь дежурный находился на службе. А потому отождествлять фото с личностью ему не было необходимости. Интересно, а узнал бы он Приколова завтра, если бы тот нагрянул к нему поутру да после тяжелой смены?

Глава 9

Два часа пролетели, как одно мгновение.

За те сто двадцать минут, пока следователь разговаривал с предприимчивым подполковником, поставившим доступ к арестованным на прочную коммерческую основу, Тоцкий установил принадлежность номера телефона, указанного в квитанции, оплаченной покойным губернатором.

Власов манерничал минут пятнадцать. Но чем чаще он говорил о «чудовищной провокации», тем сильнее на глазах грустнел и старел. Когда, наконец, стало ясно, что дальнейшее упорство унижает его, он сломался.

Готовый к такому обороту Копаев мысленно добавил к предстоящему разговору пару часов. Только юный и необтесанный опер сейчас мог развесить уши и послушно принимать на веру то, что прозвучит в кабинете. Антон этот рубеж перешагнул давно, и в тот момент, когда Власов задумчиво произнес «Хорошо…», приготовился отделять зерна от плевел и агнцев от козлищ. Попадая в такой переплет, люди от правоохранительных органов сводят свою роль в преступлении лишь к стоянию «на стреме» или стороннему наблюдению. Нет, не участвовал, нет, не делал, но попустительствовал, не донес, и в том кается. Наказывайте! – за недонос.

Так оно, собственно, и случилось. Власов промычал, что его обманули, сунув под нос пропуск, а он, слепой и старый дурак, не рассмотрел как следует. Вот и вся вина. Не сажать же за это! – в самом-то деле…

– Ты что, дурак, Власов? – погрустнел Антон. – Ты кому вливаешь эту шнягу? Кто был ночью в тюрьме?!

Около десяти месяцев назад подполковник, у которого заболел сын, вышел от его лечащего врача в состоянии транса. У мальчика обнаружили лейкемию в начальной стадии, то есть в той, когда еще не поздно начать биохимическое лечение и уничтожить болезнь на корню. Операция и лечение в Германии стоили около десяти тысяч евро. С этой цифрой в голове Власов вышел из больницы и приехал домой. Обзвонил родных, близких, знакомых, подсчитал, сколько стоит его машина, помножил на текущий курс и вывел итоговую цифру: ровно десять тысяч евро. И последующие лет десять жизни должны уйти на погашение этой задолженности, а на такую рассрочку не соглашался ни один из близких и знакомых. Власов отчаялся и едва не запил. Помог один из бывших сослуживцев, живущих ныне в Питере. Он сказал, что помочь может, но для этого необходима обратная услуга. При этом забывается сама сумма долга. Просто услуга в ответ.

Власов, когда ему объяснили, к чему сводится обратная связь, сначала едва не отказался. Дело в том, что в тюрьме содержится человек, и нужно человеку помочь.

Как сказал чернявый проситель, чуть ломая русский язык южным акцентом: «Одному сидеть не хочется, другому – умирать от белокровия». Словом, договорились. В следующее свое дежурство Власов провел в тюрьму человека, который около четверти часа на чеченском языке разговаривал с арестантом.

Дальше больше, и вскоре Власов понял, что десять тысяч евро, которые он наивно принял за оплату единичной услуги, не что иное, как единовременное пособие за участие в постоянном сотрудничестве. Спрыгнуть с подножки этого поезда уже невозможно, и матерый подполковник попал в историю, попасть в которую не рассчитывал именно по причине своей матерости.

Из протокола допроса Власова А. Ф.:

Вопрос: Как зовут человека, предложившего вам 10 000 евро на лечение сына в обмен на незаконный допуск к содержащимся под стражей лицам?

Ответ: Он представился как Магомед-Хаджи. Знаю, что он ездит на джипе «Лексус» черного цвета. Ему около пятидесяти пяти лет, ростом около ста семидесяти пяти сантиметров, крепкого телосложения, по-русски говорит с едва заметным акцентом. Возможно, он из бывших партократов.

Вопрос: Почему вы так решили?

Ответ: У него уверенная и спокойная манера поведения, он часто употребляет такие выражения, как «человеческий фактор», «кадровая работа», «ответственность».

Вопрос: 26 сентября в тюрьму зашел именно он?

Ответ: Да. Но это было впервые. Раньше он приезжал ко мне, договаривался, но для разговора прибывали другие лица.

Вопрос: Сколько раз вы организовывали такие разговоры?

Ответ: Раз семь, наверное. Быть может, восемь…»

– Телефон 332525 в Мирнске установлен в кабинете директора рыболовецкой компании «Северный промысел», – докладывал Тоцкий.

– Как интересно, – заметил Антон. – Резун, целый губернатор, звонил ночью в офис директора рыболовецкой компании. Скажи, сыщик, когда в Москве полночь, который час в Мирнске?

– Четыре часа.

– Значит, директор сидел в четыре часа утра в своем кабинете и ждал звонка губернатора? Это очень интересно.

Командировочное удостоверение лежало в столе Копаева еще с обеда. Разведка боем оперативниками проделана. Они «засветились» в Мирнске, подергали за кончики ниточек, установили для местных темы для размышлений.

«Приехали два мента, – наверняка говорят в Мирнске, – а следователь сюда не торопится».

Ищут концы в Москве. И ничего в этом удивительного. Что такое Мирнск? Разбитая тапкой муха на карте России. Другое дело – Москва. Все дела «по-крупняку» решаются там. Такое мнение и у Следственного комитета, коль скоро для выяснения причин смерти Резуна на север прибыли два муровца. Уверятся в этом все, кто есть нехорошие люди, и начнут активно заметать те следы, которые проявились в результате приезда полицейских. И приехать в этот момент в Мирнск следователю Приколову – ммм… – чмок! – самый смак.

«Что там наработают эти двое?» – спрашивал Быков. А разве Антон посылал сыщиков в Мирнск что-то нарабатывать?

Он посылал их поднять легкий ветерок и сдуть листву с присыпанных наспех трупов. Продемонстрировать отсутствие своего интереса к мирнским разборкам. Расслабить напрягшихся, спрятавшихся за кустами нехороших парней. Пусть вздохнут и выйдут из-за кустов. Навстречу следователю Приколову, шагающему из аэропорта с портфелем в руках.

– Когда у тебя самолет? – поинтересовался во время последнего разговора Быков.

– В девять вечера. Я возьму Тоцкого, – отвечал Антон.

Было это два часа назад.

Оперуполномоченный Мошков, великолепно сыгравший роль следователя Следственного комитета в тюрьме, ехал в Серебряный Бор в хорошем настроении.

Позавчера к нему подъехал дядька с явными признаками второй чеченской кампании на лице, уговорил поучаствовать в «концерте» вместе с судьей, вручил конверт и коротенькую фабулу недоразумения, случившегося с Занкиевым («Судья писал, – пояснил дядька, – так что все в теме»). Судья, сказал дядька, в курсе. Все в курсе. Просто задержанного без процесса не освободить, и в зале судебного заседания нужно строгое лицо в виде следователя. Никто не проверит и не узнает.

И Мошков поучаствовал.

А полчаса назад дядька позвонил и попросил приехать. Наверное, концерт он оценил на совесть и теперь хочет добавить. Наверное, и судья там будет.

– Я к Магомеду, – сказал Мошков в переговорное устройство перед воротами особняка в Серебряном Бору. Подумал, и исправился: – К Магомеду-Хаджи.

Его впустили, пригласили из машины за дом, откуда слабый и на удивление теплый ветерок уже доносил аромат жареного мяса.

Магомед-Хаджи сидел за столиком и пил красное вино. Рукав его рубашки был заляпан чем-то красным. «Наверное, вино пролил», – догадался Мошков.

– Садись, дорогой, – сказал хозяин, широким жестом указав Мошкову на стул перед собой. – Хочу угостить тебя красным вином из погребка бордоских виноделов и мясом.

Вино было разлито, и, когда фужеры опустели во второй раз, хозяин спросил:

– Ты купил детям игрушки на те деньги, что я тебе подарил? Купил ли жене красивое платье?

– У меня нет жены, – весело рассмеялся Мошков. Вино приятно грело желудок на холодке улицы и разливалось дымкой в голове. Сам двойной вопрос чеченца привел его в хмельной восторг. У него нет жены, так откуда могут быть дети?

– А скажи, Олег, – мягко улыбаясь, проворковал хозяин, – спрашивал ли кто тебя о том процессе?

Мошков отмахнулся.

– Как вы и просили, я целый день добросовестно болел. И потом, вы же сами говорили, что этот процесс кривотолков не вызовет?

– Так я не понял, – еще мягче спросил чеченец. – Спрашивал или нет?

– Да нет же! – Вино продолжало веселить, и Мошков, уже не скрываясь, рассмеялся еще громче. – Никто не спрашивал, Магомед-Хаджи. Никто не интересовался. Я выполняю свою часть договора.

– А это мы сейчас посмотрим, Олег, – казал чеченец и что-то отрывисто пролаял на родном языке.

От дома отделились двое и, внушая Мошкову тревогу, подошли. Выслушав из уст хозяина еще несколько фраз, они спокойно подошли к оперу-лжеследователю и первый из них выбил стул из-под Мошкова.

Страшным Мошкову показалось не то, что с ним потом делали, а осознание ошибки, которую он совершил, соблазнившись тремя тысячами долларов. В том, что нынешние события не тянут даже на компенсацию морального ущерба для него, он убедился уже через несколько минут.

Его несколько раз опускали под воду в наручниках, и всякий раз, когда напряжение в голове достигало критической точки, давали глотнуть свежего воздуха. За те секунды, пока он успевал набрать в легкие свежего воздуха, хозяин успевал задать прежний вопрос.

– Нет!.. – кричал Мошков, выпуская спасительный воздух, и его снова опускали под воду. Вино, так благодушно предложенное хозяином, сводило на нет все усилия юриста третьего класса. Оно давило на мозг изнутри, вытесняло остатки кислорода и создавало в голове такое давление, что почти разрывало капилляры.

Три тысячи долларов. Столько стоит билет на экскурсию в ад.

– Убейте его. И разыщите Колмацкого.

Он не ослышался? Он правильно понял?! Он сказал – «Убейте его»?! Плевать на какого-то Колмацкого!.. Его-то за что?!

Его отволокли к какой-то яме, он увидел нож и боль под кадыком. А потом захотелось спать. Удивительно, но чем глубже становился сон, тем слабее чувствовалась боль.

* * *

Самолет оторвался от взлетной полосы Шереметьево, и дрожь в салоне мгновенно прекратилась. Антон посмотрел в окно – он любил смотреть, как большие здания за считаные секунды превращаются в спичечные коробки, а грибные рощи в кляксы в тетрадках первоклассников. Тоцкий, напротив, повернул голову к проходу. Он эти превращения мог наблюдать лишь держа в руках пакет, любезно предоставленный компанией «Аэрофлот».

В Мирнске их никто не встречал. А кто бы встретил, если двое из Москвы прибывали в город вечного Рыбного Дня как хорошо организованная группа «домушников-гастролеров»?

Такси. И – они в Мирнске.

«Здравствуйте, здравствуйте… Я – Приколов, следователь по особо важным, из Следственного комитета, на всякий случай. А это – Тоцкий, из МУРа… А кто ждал? Никто не ждал. Мы сами не думали, что прилетим. Но, как говорится, чем больше бумажек, тем чище… Да, да. Она, родная. Кстати, коль уж мы об этом заговорили… А кто сейчас исполняет обязанности покойного Резуна? Шахворостов Павел Павлович? Мы еще зайдем».

На выходе из кабинета первого этажа Антон заметил, что делопроизводитель даже не дождалась их выхода – схватила трубку и принялась чвакать кнопками на телефоне.

– Поднимается небольшой шумок… – сказал Копаев Тоцкому. – Кажется, нас действительно не ждали. Люблю вот так, по-татарски.

– По-английски, – поправил майор.

– По-английски уходят. Ты видел, как изменилось лицо леди, что с нами разговаривала?

– Она была живая? – подыграл Тоцкий. – Я думал, она давно здесь сидит.

Шахворостовым оказался степенный мужчина лет этак сорока на вид с вялым взглядом и чуть провисшим над брючным ремнем животом. Его серый костюм с черной рубашкой очень гармонировал с синеватыми мешками под глазами. О прибытии столичных гостей он был уже наслышан, однако сделал вид, что приятно удивлен. Встал из-за стола, раскинул руки и помчался навстречу следственной группе. В голове Копаева в этот момент даже блеснула мысль о том, кого он поцелует первым: сотрудника МУРа – начальника отдела по борьбе с бандитизмом или его, оперуполномоченного УСБ Екатеринбурга.

Целовать господин Шахворостов никого не стал. Видимо, посчитал, что это будет уже слишком. С разбегу изменил направление движения, подставил под гостей два стула и вернулся на свое место. Развел руками и стал говорить так же, как, по всей видимости, и думал:

– Безмерно скорбим. Большая потеря. Эту утрату не восполнить никем. Он был хорошим человеком. Преданным своему делу бойцом. Данко. Да, Данко.

– Эк куда вас занесло, – ничуть не удивился Копаев, понимая, что для более впечатляющего траурного спича у и. о. губернатора времени просто не было. Этот текст телеграммы, выданный «на ура», – продукт фантазии за тот отрезок времени, пока Антон с Тоцким поднимались с первого этажа на третий.

– Мы любили его, – сказал Шахворостов, – как отца. Он жил этим городом, этой областью. Субъектом Федерации… Знаете, это как у поэта. Помните? Боже, будь я самым сильным князем, Но живи от моря вдалеке, Я б, наверно, повалился наземь, Грыз её и бил в слепой тоске. Он был таким.

«Отходит, – констатировал Антон. – А я-то грешным делом подумал, что он «тормоз». Но он, оказывается, разудалый молодец, и ухо с этим фраером от бога нужно держать востро».

– Так оно и вышло, – подтвердил Копаев, вынимая из кармана пачку жвачки и бросая на спинку соседнего стула плащ. – А потом с веселой дрожью, закружившись вкруг оркестра, Звуки падали к подножью Задушённого маэстро.

– Надушенного, – машинально поправил Шахворостов и тут же встрепенулся: – Вы тоже знаете Гумилева?..

– К сожалению, нет. Не успел, – Антон закинул в рот скрученный в трубочку пластик. – Только его дело НКВД в архиве ФСБ листал. Из личных интересов. Где чай?

Не привыкший к такого рода перекатам и. о. ринулся было сам, потом о чем-то вспомнил и стал искать на пульте кнопку. Нашел, нажал.

«Чуть было сам не заварил, – со злорадством подумал Копаев. – Парень не на своем месте. Короткий зондаж – и он тут же прокололся. Уважаемые пацаны даже для москвичей за чаем не бегают. Усадили, усадили в кресло… Сейчас я тебя еще паче огорошу, и мы найдем подтверждение спонтанной версии».

– Пока на хлеб мажут красную икорку… – Антон завис над столом. – Мы же с красной икоркой бутерброды будем есть? Так вот… Все приказы и распоряжения Резуна за две тысячи одиннадцатый-двенадцатый год, – он вытянул перед собой руку в нацистском приветствии, показывая, какой высотой он хотел бы видеть стопку, – сюда. Сейчас.

И грохнул ладонью по столешнице.

– Это… – засуетился Шахворостов.

– Это очень просто, – перебил Копаев. – Снимаете с аппарата трубку и говорите делопроизводителю: «Сюда, мать твою!» И документы через пять минут будут у вас на столе. Их занесет делопроизводитель в юбке, разодранной от быстрого бега.

Пока и. о. разговаривал с канцелярией, Антон черкнул пару фраз на листке, вырванном из блокнота, и протянул Тоцкому. Жест этот, без сомнений, вне внимания Шахворостова не остался, но он и на этот раз не мог предугадать, что и зачем делает следователь.

«Познакомься с директором «Северного промысла». Возьми двоих из ГУВД. С улицы мне позвонишь».

Шахворостов уже с неподдельной тревогой в глазах проводил муровца из кабинета и уложил трубку на рычаги.

– Вы знаете, я ожидал…

– Что приедет группа из Москвы человек восемь, засядет в Следственном комитете Мирнска, его руководство начнет давать вам указания, а вы приносить выполненную работу руководителю следственной группы, – закончил Антон. – Это уже не актуально. Я люблю работать с людьми, видеть их чаяния, блеск глаз, дрожание бровей под высоким сводом лба… И тем приятнее потом переворачивать последние листы расследованного уголовного дела и ощущать плоды своего труда. Помните, как у поэта: «Я закрыл «Илиаду» и сел у окна. На губах трепетало последнее слово. Что-то ярко светило – фонарь иль Луна, И медлительно двигалась тень часового»… – найдя взглядом урну, Копаев наклонился, выплюнул в нее жвачку и обернулся на шум в дверях. – А вот и делопроизводитель. Здравствуйте, Анна Поликарповна. А вы говорили – архив закрыт, ключ у архивариуса, а тот в отпуске…

Глава 10

К пяти часам вечера, когда у Шахворостова от долгого сидения в губернаторском кресле стала горбом выгибаться спина и на лице выступили муки голода, Копаев успел разложить одну тысячу триста семьдесят два документа на две стопки. В первую легли внутренние приказы и распоряжения, относящиеся к кадровой службе и организационно-штатной работе, во второй стопке оказались документы «внешние». Распоряжения Резуна относительно положения дел в области.

Несколько часов назад, как и было велено, Тоцкий вышел из здания областной администрации и тут же позвонил Антону.

– Слушаю, – сказал тот, поглядывая на и. о., суетящегося над документами вместе с делопроизводителем.

– Я поехал?

– Да, хорошо, что вы мне позвонили, – сказал Копаев. – Директора рыболовецких компаний уже доставлены? А руководители организаций закупки продукции и сбыта? И остальные тоже? Это хорошо! Служебные, домашние и мобильные телефоны этих лиц – под контроль, отсекать каждого звонившего. Да, и членов их семей, – добавил Копаев после небольшой паузы.

– А как насчет Енисея? – уточнил Тоцкий, выдыхая сигаретный дым. – Повернуть?

– Да, и сводки по аналогичным преступлениям ко мне к двадцати часам, – распорядился Антон и отключил связь.

– А вы говорите – «следственная группа», – сказал он ровно в семнадцать часов окончательно потерявшему покой Шахворостову. В кармане Шахворостова и на его столе в общей сложности уже раз двадцать звенели телефоны, но он всякий раз отключал связь. – У государства, губернатор, не так много денег, чтобы катать по стране следователей, имея таковых в каждом городе. Я изымаю эти документы в присутствии понятых. Озаботьте последними начальника вашей службы безопасности, который спит на входе. Пусть поймает на улице двоих, наименее склонных к потере памяти граждан.

Тоцкий улыбнулся, отключил телефон и направился к проезжей части. После этого телефонного разговора у господина Шахворостова вряд ли появится желание звонить кому-то и предупреждать о прибытии гостей из Москвы. Подчиненные его, конечно, сброс такой информации осуществят, но для людей серьезных это не более чем информация из вторых уст. Первые же уста Копаев замкнул до того момента, пока Тоцкий не познакомится с директором компании «Северный промысел». Он дал ему время до восьми, учтя все трудности, что могут стать на пути майора. Поздним вечером ситуация, конечно, прояснится, но главное группой будет сделано: исходящая и входящая документация Резуна за текущий год изъята, знакомство с абонентом телефонного номера 332525 случится. Два человека, прибывшие в город без встречающего их ансамбля с караваями в руках, на несколько часов перекрыли основные каналы информации.

В Следственный комитет следователь Приколов направится – понял майор – только после администрации области. То есть завтра. Имея на руках документы областного значения и информацию о «Северном промысле». «Возьми двоих из ГУВД», – сказал следователь, и муровец должен был понять это распоряжение как готовность задержать телефонного собеседника Резуна по собственному усмотрению. Значит, Тоцкий должен прибыть в ГУВД Мирнска и поступить точно так же. Никто не должен знать об истинных целях прибытия москвичей. Говорят, некоторые в полиции взятки берут да оперативной информацией торгуют. Сплетни, конечно, но подстраховаться не мешает. Попробуй, выяви этих, некоторых, из основной части. Как не страховаться, если Приколов даже местному Следственному комитету не доверяет? Злые языки болтают, что и там встречаются люди не без изъянов.

«Здравствуйте, я из МУРа. Мне нужно два ваших сотрудника для проведения оперативных мероприятий в компании «Северный промысел» по факту обнаружения в Москве двух вагонов с мороженой рыбой без документов». Откажет начальник МУРу? И не подумает.

Генерал, конечно, людей дал. И те, ориентируясь в Мирнске, как у себя в квартире, через четверть часа привели сыщика к красивому стеклянному входу под высотным зданием. «Северный промысел» – значилось на одной из вывесок.

– Здравствуйте, а где мы можем познакомиться с директором вашего предприятия господином Жорниковым? – Тоцкий был учтив, насколько может быть учтивым майор МУРа перед гоняющим во рту жвачку слоновидным охранником.

– По какому вопросу? – прожевал тот.

– По аМУРному.

– Ты со мной так не шути, – предупредил охранник и сглотнул пол-литра набежавшей слюны.

– Где он? – улыбнулся Тоцкий.

– По какому вопросу? – пластинка в голове охранника закончилась и встала на новое воспроизведение.

Между тем майору меньше всего хотелось представляться. Менты по обе стороны от него откровенно скучали, и по их лицам читалось, что они знают что-то, чего не знает он. Такое впечатление, что помощи от них ждать не приходится.

Тоцкий вдруг фыркнул, крутнул шеей и вдруг схватил охранника рукой за кобуру. Тот перестал жевать и машинально бросил свою руку на ладонь опера.

Тоцкий отшатнулся и сокрушительным ударом пробил головой в лицо охранника. Девчушка за компьютером пискнула и закрыла рот ладонью.

Широкая лава крови из расплющенного носа устремилась к поясу исполина, треть жизни проводящего во сне, треть на службе, а треть в атлетическом зале, и он, уже находясь в состоянии глубокого нокаута, сделал несколько шагов – один ниже другого, назад. Не останавливаясь, Тоцкий пробил ему в грудь ногой, и в углу раздался грохот.

– Девчонку взять и за мной, – приказал он очумевшим от увиденного операм.

«Вот это два вагона рыбы, – пронеслось в головах обоих одновременно, – и это как тогда МУР по «мокрухам» входит?..»

Сплоченной компанией они прошли по коридору и уперлись в лестницу.

– Куда дальше, детка? – спросил он ее.

Она показала, и они поднялись на второй этаж.

– Сейчас?

Она указала на дверь, которую Тоцкий тут же приоткрыл.

– Хай, Савелий Николаевич.

– Что такое? – недовольно оторвался мужчина лет сорока от телефонного разговора. – Вы кто такие? – увидев насмерть перепуганную секретаршу, он снова взялся за телефон.

Один из оперативников Мирского ГУВД попытался выразить по этому поводу недовольство и даже потянулся к телефону, однако Тоцкий его остановил.

– Руслан, ко мне сейчас какая-то бригада ввалилась и, судя по крови на куртке одного из них, мой охранник плохо себя чувствует. Ага… Я жду.

– У вас есть такой – Руслан? – смешливо уточнил Тоцкий у местных сыщиков. Получил ответ «нет» и рассмеялся. – Значит, звонил не в полицию. Бандитам Савелий Николаевич звонил.

– Что вам нужно? – перестав понимать ситуацию, стал искать тему для беседы директор.

– Мне нужно, чтобы ты сейчас сообщил своей крыше, что я приглашаю ее на встречу. – Не давая хозяину кабинета ответить, он взял его за пуговицу на рубашке и слегка потянул к себе. Ровно на столько, чтобы тот перебрал по полу ногами. – За Мирнском есть недостроенная фабрика. Через час. Приедет «муравейник», я приведу свой.

И опера покинули здание.

– Твою мать… – только и смог выдавить директор, опускаясь в кресло.

– Прокол небольшой, коллега, – заметил один из местных оперов.

– Какой? – насторожился Тоцкий.

– За Мирнском строится не фабрика, а завод. Крыша сразу поймет, что ты не местный. Я же говорил – завод, завод…

– Я слышал, как ты говорил. И мне нужно было именно это – чтобы меня приняли за «залетного». Сколько на «земле» работаешь?

– Пятый год.

– Ничего, научишься.

Через десять минут Тоцкий уже докладывал Копаеву о проделанной работе.

– Значит, через сорок пять минут за городом в ожидании «стрелы» будет стоять бригада, крышующая «Северный промысел»?

– Да, я пойду туда один, – сказал Тоцкий, – пусть поверят в наглость приезжих.

– Не ты, а я.

Тоцкий опешил.

– Прошу прощения… Но следователю в оперативные дела лучше не вмешиваться. Случись что, придется выкручиваться, а без оперативного опыта… Там же народ грузить нужно будет и одновременно пробивать!

Копаев рассмеялся:

– Ты за меня не беспокойся. Как-нибудь управлюсь.

– Но ведь порезать могут.

– Могут. И тебя могут. Все, обсуждению не подлежит. А теперь слушай внимательно. Времени у нас в обрез. Сразу после того как я подойду к бригаде, ты и туча копов повалите нас на землю. Меня бить в кровь. После всех рассадить по камерам. С кем посадить меня, я покажу. Все понял?

Тоцкий понял лишь, что нужно сделать. Больше он ничего не понял.

Все случилось так, как запланировал Антон. Едва он вышел из машины и подошел к группе кавказцев, с пренебрежением рассевшихся на капотах трех машин, во двор стройки вкатились два автобуса с зарешеченными надписями и начался спектакль со стрельбой. Вскоре избитого Копаева и семерых кавказцев затолкали в автобус и доставили в ближайшее отделение полиции, в котором Тоцкий совместно с начальником РОВД принимали гостей.

Дежурный довел Антона до камеры и втолкнул внутрь.

– Пакши прибери, барс, – бросил Копаев находящемуся там кавказцу и уселся на нары.

– Что за стрельба-шмальба? – Поинтересовался кавказец, гонор которого был сбит жестким задержанием. – Тут уже дышать нечем, да?

– Какая сука сдала? – Антон поднял тяжелый взгляд на кавказца и приложил снятую рубашку к разбитому лицу. – Это так с вами вопросы решать можно?

– Э, ты о чем говоришь? – возмутился тот. – У меня все лицо в кровь. Я сам себя избил?

– Значит, языками болтаете как помелом! Если не мы и не вы, значит, те, кому твои люди спустили инфу! Местные – вы, а не мы!

– А вы кто, вообще?

«С этого вообще-то и нужно было тебе начинать», – подумал Антон, вслух бросил:

– Из Москвы. Здесь скоро будет большая война, если я отсюда не выйду. Если пронесется слух, что я набил вам «стрелу», а после оказался у ментов, к вам будет много вопросов.

– Слушай, ты рот закрой! – вскипел кавказец. – Это я тебя сюда посадил?!

– Вы здесь, я вижу, хорошо живете, – продолжал наседать Копаев. – Губернаторов «мочите», «стрелки» прокалываете! Красота, а не жизнь!

– Выйдем отсюда, будем разбираться, – спокойно пообещал кавказец. – Все выясним.

– Так же выясните, как выяснили, кто пристрелил вашего бывшего… как его… Хозяина, короче.

– Резуна? – уточнил кавказец. – Есть грань, за которую переступать нельзя. Понял, да?

Копаев понимающе покачал головой. Поспорить с этим постулатом было трудно. Он откинулся на спину и заложил руки за голову. «Пассажир» ему попался «дармовой», и опыт подсказывал Антону, что при разговоре с такими людьми торопить события не следует. Они сами начнут выкладывать информацию, главное, проявить полное отсутствие интереса к их персоне. Последующие полчаса протекли в полной тишине.

Антон оказался прав, и это было настолько ожидаемо, что он даже не обрадовался, когда услышал:

– Когда люди тебе говорят – сделай нам хорошо, и предлагают деньги, отказывать людям нельзя. А когда ты пытаешься сделать этим людям плохо, тут спрос особый. Нюанс, да?..

– Нюанс? – переспросил Копаев. – Не, ты не прав. Это не нюанс, нюанс иначе выглядит… Это коренное отличие. Вы правы. За это стоит «мочить». Как собак.

– Послушай, да, это не тебе судить, – предупредил кавказец. – Твое дело – край, – вспомнив о чем-то, он отвалился на стену и вальяжно развалил ноги. – А какая такая рыболовецкая компания? Я тебя в первый раз вижу.

– А ты что, всех в лицо здесь знаешь?

Кавказец опустил ноги на бетон.

– Э-э. Ты, наверное, не понял, с кем разговариваешь, да? Ты с Маликом разговариваешь. Ты под кем ходишь?

– У меня приказ, – сообщил опер. – Зачем мне крыша? Я из Москвы.

– Какой приказ? – стал закипать назвавшийся Маликом. – Резуна приказ?

– Игоря Константиновича, – подтвердил Копаев.

– Константина Игоревича, – поправил кавказец, – да? Твой Резун наподписывал приказов. Сейчас снизу смотрит, как трава растет.

– Приказ Резун подписывал, а готовил его Шахворостов. Он-то, я надеюсь, еще жив?

Малик прищурился.

– А ты зачем здесь сидишь? Ты, человек из Москвы? Украл на базаре яблоко? Э-э-э. Я кого спрашиваю?

В принципе, Антон уже выяснил все, что хотел. Перед ним сидела самая обыкновенная «шестерка», «торпеда», владеющая лишь той частью информации, которую только что выдала. Нельзя сказать, что результат превзошел все ожидания, но и куцых намеков было достаточно, чтобы сформировать некоторое мнение о положении вещей в городе. Оставалась мелочь.

– Шахворостов будет губернатором, – сказал Антон. – Это мне известно без выборов. И побоку мне крыша. Моя крыша теперь – Шахворостов.

– Э-э, ты, наверное, ни разу гостей в офисе не встречал? Новенький, да? Эта «криша» Шахворостов под нашей кришей, а потому, когда я отсюда выйду…

– Ты еще скажи, что ты и у Резуна кришей был, – ухмыльнулся Антон.

– Вы если хвост не подожмете, то как Резун будете на баяне в раю играть во всем белом.

– На арфе.

– Чего?

– На арфе играть, – поправил Копаев.

Малик говорил еще долго и много. За ним никто не шел, и он решил использовать вынужденное время пребывания в заточении для экономии времени на воле. Копаев подошел, ткнул каблуком дверь и попросил вывести в туалет. Это был условный сигнал для дежурного, что дело сделано.

– Дергачев опустится на святую землю Мирнска через полтора часа, – доложил Антону Тоцкий, чувствующий себя виновным за то, что это следователь набрал на тело клопов, а не он.

И это был первый в истории Мирнска случай, когда гостя из Москвы вели в сауну не для взятки, а для дезинфекции.

Глава 11

Установить местонахождение женщины, заказавшей в номер пиво и рыбу, не представилось возможным. Заказ поступил в начале двенадцатого, горничная Маша его выполнила, и при проверке книги гостей Дергачеву стало ясно, что гостья триста четвертого номера въехала в гостиницу в половине девятого вечера, а покинула ее в начале восьмого утра.

«Марьясова Вера Александровна», – значилось в книге. Проставлено время прибытия и время убытия.

Марьясовой Веры Александровны в маленьком Мирнске не значилось. Не значилось этого имени и в списках пассажиров, прибывших в Мирнск воздушным транспортом. И в списках прибывших железной дорогой тоже. Фантом, растворившийся в северном ветре областного центра.

Допросы и разговоры по душам с персоналом гостиницы также не дали никаких результатов. Марьясову никто не видел, не слышал. Между тем именно ей горничная Маша Райс доставила в ночь с двадцать третьего на двадцать четвертое сентября пиво «Гёссер» и кету. Сразу после чего была отчислена из штата.

Антон сидел в парилке, со злорадством думал, как из его искусанного тела вытравливается попусту потраченный клопами яд, и пытался понять, как могло случиться невероятное исчезновение из номера дамы, любительницы книжных романов.

Есть труп губернатора, и нити преступления ведут в Мирнск. В этом городе на берегу Енисея действует исполняющий обязанности главы области Шахворостов. И новый губернатор, как уже можно было убедиться, вполне устраивает организованное преступное сообщество, возглавляемое неким Русланом. В свое время Резун не сумел поддержать интересы этого сообщества и стал не просто бесполезным, но и ненужным. Это то, что касается предполагаемой версии убийства.

Что же касается очерченной группы лиц, то их количество и степень участия прямо-таки наталкивают на мысль, обратную версии о заказном убийстве, связанном с профессиональной деятельностью Резуна.

Он найден в постели нагим, с золотым украшением, не снятым с шеи, однако карманы его одежды вывернуты, а кейс демонстративно пустует. В гостинице «Потсдам», где проживал и нашел свою смерть губернатор, на момент его жизни находились странные кавказцы и один человек «из славян». Их видела Майя, горничная. Что они делали там и как их присутствие связано с Резуном – неизвестно. Зато Майя хорошо помнит скрип двери триста семнадцатого номера и голос светловолосого, которого Резун нехотя запустил к себе.

Есть Яресько, который на допросе признался, что владелец и управляющий гостиницы Занкиев частенько устраивал в «Потсдаме» приют для сомнительных лиц кавказской национальности. При этом так же частенько случалось, что даты посещения гостиницы совпадали с производимыми в Москве и ее окрестностях террористическими актами. Антон по этому поводу Быкову уже отзвонился, но из полученных на данный момент сведений следовало, что управляющий Занкиев исчез так же внезапно, как и лжеследователь Мошков.

Чеченцы, пахнущая копченой рыбой дама, светловолосые русичи, располосованное горло… Слишком сложно все для банального устранения от дел одного периферийного губернатора.

Такие дела. После дел тех и думай, где чей след. А Майя говорит – «пи-и – вау!». И ведь точно заметила – именно так, а не наоборот, хотя при закрывании дверей должно быть: «вау! – пи-и». Нет? Закрывал ведь дверь Резун, верно? А не открывал! Горничная открыла – точно! «пи-и – вау!». Антон специально послушал. Закрыл: «вау! – пи-и». Получается, что Майя из-за уступа вышла в тот момент, когда Резун гостя на пороге встречал, а не когда дверь закрывал.

Вот из-за этих недоразумений и мелочных придирок Антон женщину, нужную себе, так до сих пор и не нашел. Они все, как Майя – говорят одно, делают другое, а думают третье. И при том требуют постоянного внимания к себе и участия. А Копаев разве не внимателен? Сказала одна такая, Майя: дело было так. Советник отнесся к ее словам со всем участием и внимательностью. И что вышло на поверку? Вышло наоборот. И при этом еще не известно, что она думала в тот момент, когда говорила. А вы говорите – бирюк. Да не бирюк Копаев! Он внимательный.

Дергачев приехал, как от него и требовали: небритый, развязный, в кожаной удлиненной куртке. На шее его висела золотая цепь-«веревка» толщиною с палец.

– Я его боюсь, – сказал Тоцкий, в ответ на что капитан длинно сплюнул ему под ноги и поправил на брюках мотню.

Антон рассмеялся.

«Нет, не пойдет, – решил он. – Враз расколят».

Из Москвы, помимо цепи, Дергачев привез новости. Ему позвонил Яресько и отчитался за безопасно проведенные двое суток жизни. Это радовало. Огорчало другое. Яресько после нервных потрясений не мог выйти из стресса, и это состояние сказывалось на всех жизненных функциях его организма, включая обильное потовыделение и невозможность воспроизводства. Уже на вторые сутки пребывания в квартире своей знакомой Павел Маркович лежал в постели, как бревно, и тешил секретаря директора банка ценных бумаг рассказами о хорошей погоде в столице. К окончанию вторых суток секретарь начала ощущать себя глупо. А после поставила ультиматум: либо Яресько возьмется за ум, то есть – за дело, либо пусть убирается прочь. Старший оперуполномоченный МУРа Дергачев посоветовал администратору выйти на Невский, полистать прозу и сходить к психоаналитику. И предупредил, что если он не возьмется за «дело», то есть – за ум, то у него пропадет еще и аппетит.

Звонила Майя. Спрашивала, как дела. «Нашли убийцу?». – «Почти». – «А с Дутовым разобрались?». – «С ним пока хирурги разбираются».

Переживал по поводу потери руки Дутов страшно. Проклинал всех, включая Кавказ, Следственный комитет и меткость ее представителей. Говорил на допросах, что хватать оружие не хотел. Хотел поправить пистолет на столе, чтобы тот ровно лежал. Мол, бывший военный, а в армии все либо параллельно, либо перпендикулярно. «Глок» же лежал по диагонали, и это причиняло ему нравственные страдания.

Маша Райс уехала в Омск, к тете. Уже звонила, говорила, что долетела хорошо.

– А где плохие новости? – не выдержав, врезался в монолог капитана Антон.

К плохим новостям относилось отсутствие чудом вышедшего из-под контроля управляющего гостиницей Занкиева и лжеследователя Мошкова. Как в воду канули. Что касается судьи Харлампиева, отправившего Занкиева на свободу, то судейское сообщество проявило недюжинную солидарность и встало за него стеной. Представление Генерального прокурора России было рассмотрено, как и положено, в десятидневный срок, то есть – в тот же день. Судебная коллегия в составе трех судей Московского городского суда, быть может, и разрешила вопрос Генерального по существу, однако квалификационная коллегия судей не дала на то согласия. Четырнадцать ее членов от правосудия и семь членов от общественных организаций сделали все возможное для того, чтобы на основании предоставленных на ее заседание материалов состава преступления в действиях коллеги Харлампиева не усмотреть.

«Еще не хватало, – сказал один из членов, – чтобы нас подвигли на рытье расстрельных рвов те, кто хочет использовать нас в своих конкретных сиюминутных целях. Конвергенция правосознания еще не случилась, и на данном этапе мы должны сказать твердое «нет!» всем носителям реакционной трансцендентальной правосубъектности, кто с вызывающей очевидностью новой оппозиционности попирают сами основы права»…

– Ну-ка, дай сюда, – не поверил своим ушам Копаев, забирая из рук капитана ксерокопию решения квалификационной коллегии судей.

Перечел и убедился: Дергачев трезв.

Он переломил документ вчетверо и, зло прищурясь, спрятал его в карман.

– Я это сохраню, – пожевав губами, вытянул из кармана жвачку. – Я всегда говорил, что одна голова – хорошо, а две – уже некрасиво. Что спрашивать с того, у кого двадцать один член. Я это сохраню.

– Ты не пойдешь на «стрелку» с кавказцами, – огорошил Антон Дергачева.

– Тогда я зря волок на себе эту цацку, – заключил Дергачев, трогая цепь.

– Туда пойду я.

– Тогда ты цепь бери.

Антон рассмеялся:

– Правильные пацаны с «рыжьем» уже не ходят, по нему узнают барыг.

И Копаев вспомнил о цепи. Кажется, он давал задание Тоцкому проверить цепь Резуна?

И майор признался, что ничего интересного в цепи нет. Она изготовлена не на заводе, а кустарным способом. Клеймо имеет, но ничего общего с клеймом установленного образца нет. Но, самое главное, цепь действительно девятьсот девяносто девятой пробы. В таких изделиях цыгане хранят честно заработанные на реализации наркоты деньги.

– Проведи обыск в любом цыганском особнячке, – заметил Тоцкий, – и после долгих часов раскопок обязательно будут обнаружены килограммы золота девятьсот девяносто девятой пробы в изделиях кустарного промысла.

– Цыганская цепь на шее губернатора? – усомнился Копаев. – Он не барон, часом?

– Может, в карты выиграл? – предположил Дергачев, и все засмеялись.

Смешно сказал.

– Что же я, зря приехал? – огорчился Дергачев.

– Нет, не зря. Сейчас сядешь в камеру. Одному мне, что ли, клопов кормить?

Глава 12

Да, Резун звонил в четыре часа по местному времени в офис Жорникова. Да, он разговаривал с ним. Сыщик Дергачев первое задание выполнил. В камере сидели двое – директор компании по лову и переработке рыбных ресурсов «Северный промысел» Жорников и представитель одного из преступных сообществ Москвы – Куджо, более известный на Петровке, 38 как Дергачев Игорь.

– Не слишком – Куджо? – засомневался Антон.

– Всегда было впору, – гарантировал капитан, из чего становилось ясно, что неуловимого Куджо знает если не вся Москва, то ее часть – точно.

Куджо в течение первой четверти часа объяснял Жорникову, кто он такой и по какому случаю оказался в одной с ним камере, вторую четверть разъяснял тяжкие последствия в результате отказа сотрудничать и давать информацию и последующие полчаса, уложившись, таким образом, в шестьдесят две минуты, слушал.

Пикантность ситуации заключалась в том, что в камере было темно, а Дергачев, выпросив под честное слово ящик пива у специалиста из отдела «К», привез из Москвы микрофон со звукопередающим устройством под стать тем, коими пользуются дикторы центрального телевидения для организации программы. Маленький микрофон, вставляемый в ухо, соединяется с передающим устройством посредством провода телесного цвета. Разговаривая в камере с Жорниковым, Дергачев организовывал для следователя и майора целый спектакль по радио. Для подобных бесед такое устройство удобно, и есть возможность записывать каждый звук в разговоре. Для выполнения же второй задачи устройство было бесполезно. Прийти к кавказцам с микрофоном в ухе и передаточной коробкой под курткой – беспросветная глупость, на которую не решился бы ни один человек старше десяти лет. К Бараеву нужно идти с пустыми карманами.

Оружие тоже исключалось. По давно заведенным правилам правильные пацаны с железом на «тёрки» не прибывают. С железом прибывают отморозки и «пиковые», и вот именно это и вселяло в Тоцкого недюжинное опасение. В десять часов утра следователю Следственного комитета России МУРа придется идти на заброшенный завод, запруженный чеченскими уголовниками, имея в резерве лишь интеллект.

Но другого пути встретиться с главой чеченского сообщества, возможно, причастным к убийству Резуна, не было.

Риск заключался еще и в том, что вместо авторитетного головореза, перекроившего всю организационно-штатную структуру областной администрации, на завод мог приехать другой.

До встречи оставалось совсем мало времени. Отдавая последние распоряжения, Копаев заодно слушал и доклад Дергачева о проведенной беседе с Жорниковым в камере.

– Мне, право, неудобно, что все так случилось… – сказал Жорников.

– Неудобно прикуривать от горящего офиса. А от слова «право» меня прямо-таки выворачивает, – говорил опер, и говорил так, что у Антона ни тени сомнения не оставалось в том, что его сейчас действительно вывернет. – Но больший дискомфорт мне доставляет не это. Двадцать третьего числа покойный Константин Игоревич приезжает в Москву и говорит мне: «Здравствуй, Виталька, рад тебя видеть. Когда твои люди приедут ко мне, чтобы отогнать черных помойных мух? Они засидели мне все крыльцо областной администрации, весь кабинет и даже стол. Они прессуют моего компаньона Жорникова и уже контролируют все побережье. Даже крабы, которых отродясь не бывало в Карском море, таскают им в клешнях монеты». Я отвечаю ему: «Нормально, Константин. Все под контролем. Уже завтра к тебе приедут мои люди и наведут порядок»…

– Можно называть вас Виталием? – робко перебивает директор.

– Можно, – разрешает Дергачев. – Но завтра, если мы поймем друг друга. А сейчас зови меня Куджо…

– …И я приехал! И что я вижу? Резун помер. И губернатора не успели даже отпеть, как его «компаньон» Жорников уже пригрел у себя в конторе «пиковых» и носит им ясак. Что за дела, директор? Тебе звонил Резун? Он должен был позвонить тебе ночью, двадцать четвертого, а? Звонил?

В стане «Северного промысла» слышится замешательство, выражающееся в сиплом дыхании через нос.

– Что ты смотришь на меня, как корова на сосну?

Сип не прекращается, но и новых звуков не следует.

– У тебя ребенок сейчас где? – неожиданно спрашивает Дергачев.

– Сабрина?.. – шепчет директор. – В школе, наверное…

– Неплохо, – улыбнулся Копаев. – Это самый верный способ сбить возрастного человека с продуктивного мышления.

– Ты посмотри! Слышит! А может, и не в школе, верно? Ты уже и сам сомневаешься. И правильно делаешь. Потому что сегодня до дома ее провожать будут москвичи. Так я о звонке.

– Он звонил, но я не думал, что речь ведется о смене крыши! Константин Игоревич сказал: «Я добьюсь для тебя новых квот, но ты должен отказаться от услуг чеченцев и сделать заявление копам».

– Что ты замолчал? Это не все, что он тебе сказал.

– Губернатор должен был с утра поехать в Генеральную прокуратуру. – Жорников чертыхнулся, и стало слышно, как он елозит по импровизированным райотделовским нарам. А потом вдруг осмелел, и Антон почувствовал в его голосе иронию. – «Когда твои люди приедут ко мне, чтобы разогнать черных мух?»! «Приедь, разберись»!.. Он заявление поехал в Генпрокуратуру делать! Приехал бы ты!.. Разобрался… Он по вашу душу в Москву полетел! Черные, белые!.. Мне, в конце концов, если уж в этой стране так заведено, все равно, кому платить! И чьи распоряжения свыше выполнять – тоже фиолетово! Мне главное – доход постоянный иметь и дочери воспитание дать за рубежом!

– Потише говори…

– Ты пойми, здесь рыбу добывать, все равно что уголь в Донбассе!.. – понизив голос на две октавы, послушно-беззвучно орал Жорников. – В любую минуту метан рванет и завалит к чертовой матери!.. Он знал, что я в офисе буду, и позвонил в четыре утра. Если, говорит, не пойдешь утром в ГУВД, то я утром пойду в Генпрокуратуру с дописанным к тексту абзацем. И прочитал: «Также прошу привлечь к уголовной ответственности следующих руководителей компаний, поощряющих организованную преступность, ввод денежных средств в теневой преступный бизнес и добровольное привлечение в штат предприятий должностных лиц по этническому признаку»…

– Что такое последнее? – уточняет Куджо. – Я об этническом признаке.

Жорников шуршит одеждой. Кажется, забыл, впечатленный собственными откровениями, что сигареты там же, где ремень со шнурками.

– Три последних года, пока я руковожу компанией, в области стали происходить удивительные вещи. Северный город, где раньше гвоздика 8 марта стоила, как хорошая рубашка, вдруг стали прибывать с юга люди. И могло сложиться впечатление, что там им вдруг стало жарко. Причем всем одновременно! Асфальт положить, цветы продать, персики предложить… А потом эти продавцы персиков вдруг переоделись в пиджаки больших размеров, пересели из киосков в «Мерседесы» и стали не предлагать, а настаивать. Где у кого покупать, какие сделки заключать, а от каких отказываться. Авторынок перешел к ним, расцвела проституция – дай бог ей здоровья! – а штаты государственных и коммерческих структур, особо продавленных бывшими «цветоводами», стали ими же и заполняться. Если руководитель русский, то зам обязательно не русский. Из «цветоводов». Ты, Виталий, Шахворостова видел? Это будущий губернатор, поверь мне на слово! В столицу уже проплачено! Реклама, телевидение, избирательная кампания – все это не даст сбоев ни при каких обстоятельствах. А Шахворостов меня к себе уже вызывал – да, да! – вызывал! И знакомил с будущим заместителем, который будет отвечать за рыбный промысел и перераспределение местных квот. Знаете, Виталий, как его имя?

– Куджо, – поправил Дергачев. – Меня зовут Куджо.

– И его почти так же! – взревел Жорников. – Магомед-Хаджи его имя!..

Паузы капитан директору не дал.

– Так, значит, человек, радеющий за образование своей дочери, ты Резуна и приговорил в «Потсдаме»?

– Я так и знал! – отчаянно взвыл Жорников, заставив Копаева и Тоцкого отшатнуться от устройства. – Я так и думал, что вы это скажете. Но если пошевелить мозгами – скажите, зачем мне это нужно?! Чтобы завтра ко мне в замы, как к Шахворостову, подали «чеха», а послезавтра тот пересел в мое кресло?

– И кто же тогда, по-твоему, Костю порезал?

– А кому, по-вашему… после всего того, что я рассказал… это больше всех было нужно? – спросил Жорников.

И капитан сделал это:

– Тебе привет от Магомеда-Хаджи.

– Вы… от…

– Магомед-Хаджи был прав, – сказал Дергачев. – Оставлять тебя ментам никак нельзя. Ты так и не спросил у себя, как здесь московский браток вдруг оказался? Здесь Москва-то не котируется, а? Здесь-то другие в цене, барс!

– Поверьте… – залепетал Жорников. – В моем положении… Я никогда не был в камере… Я разговаривал с вами, боясь за жизнь. Но я никогда бы… Вы слышите – никогда! – не сказал бы никому на допросе!

– А я не прокурором тебе представился, кажется. Так как насчет Резуна?

– Что вы имеете в виду? Никому не говорить? Я клянусь, Виталий! Если вы Виталий, конечно…

– А что ты не должен говорить?

– Ну, – сказал Жорников. – Это… Ну.

– Ты бы так со мной полчаса назад разговаривал, – съерничал Куджо. – О чем ты теперь будешь молчать, даже если тебе заточенные спички под ногти вгонять будут? Поклянись, шакал, иначе я сделаю то, что должен сделать. Пока на крик менты сбегутся, удавлю, как жабу!..

– Я не помню, как меня просили перечислять деньги на счет предвыборной кампании Шахворостова, – заторопился директор. – Совершенно забыл, как передавал суммы «Северного промысла» Магомеду-Хаджи для решения каких-то вопросов в Москве. И абсолютно потерял из памяти тот день, когда выделил председателю Мирнского областного суда два миллиона долларов для снятия в будущей предвыборной кампании двоих кандидатов… Всё, кажется. Можете удавливать, Виталий, и просить при этом повторить. Не вспомню.

– Нет, не всё, – угрожающе просипел ненасытный Дергачев. У него память, по-видимому, была крепче директорской.

– Да! – вскинулся Жорников. – Чуть не забыл! В смысле – только что забыл. Я не помню, как Магомед-Хаджи звонил с моего офисного телефона какому-то Занкиеву – всё, что я понял из чеченской речи… Это ведь неважно? Но я все равно забыл.

– Это всё?

– Я даже не помню, как здесь оказался. Если это имеет значение, конечно.

«Готовый клиент для официального допроса под роспись», – понял Копаев.

Часы на стене над головой дежурного по райотделу показывали начало шестого утра.

* * *

Когда прозвенел звонок, Магомед-Хаджи находился в своей квартире на Цветном бульваре. Звонил Бараев. Руслан рассказал хозяину о происшествии в Мирнске, о приезде в город московских копов и поделился тревогой на этот счет. Вместе с этим неизвестный москвич назначает встречу, и, судя по всему, он не из тех, кто забывает о времени ее назначения. Москвич являет собой, со слов его братка, с которым тот сидел в камере, серьезного человека, решающего большие проблемы сразу и без раздумий. Вполне возможно, что за ним стоит какая-то часть деловой Москвы и совершенно точно – какая-то часть старого криминального мира.

Но Магомед-Хаджи сказал, что ничего удивительного в этом нет. Убийство в «Потсдаме» слишком сложно для понимания Следственного комитета. Понять, что стоит за перерезанным горлом, они не смогут, а спрос нынче с этих структур велик, как никогда. За смерть государственного деятеля обязательно должен кто-то ответить. И проще всего найти того, кто возьмет на себя эту ношу. По всей видимости, такого кандидата уже нашли.

Полиции нужно помочь. Они успокоятся, когда объявят о смерти человека, убившего губернатора.

– Убей его, этого москвича, – приказал Магомед-Хажди, не раздумывая ни секунды. – Наше дело – воля Аллаха, и мы не имеем права рисковать навязываемыми нам московитами разборками. Убей любого, в ком ты увидишь безопасность нашего дела. Осталось недолго, Руслан. За Мирнском будет Красноярск, Томск, Новосибирск. Мы возьмем эту страну неверных, когда они не будут даже догадываться об этом. Убей его, Руслан, и докажи, что Резуна прикончил именно он. Скоро мы сами будем диктовать условия. От Сахалина до Прибалтики, от Карского моря до границ с Таджикистаном. Это наша земля, Руслан. Убей его.

Бараев, выйдя из связи, задумался. Убить – дело нехитрое. Много ума и средств на это не нужно. Как сделать, чтобы это не потянуло за собой неприятностей из столицы, – вот это проблема.

Проще убить мента. В прошлом году один такой, с погонами, тоже решил, что бессмертен и всемогущ. Затеял глупое расследование с протоколами. Бараев, он никогда не был против протоколов. Главное, чтобы в них все было правильно написано. Поехали к начальнику этого пострела, объяснили, дали. Тот прислушался как обычно, как обычно взял, но никаких изменений в действиях его следователя не произошло. Напротив, появилась какая-то нечеловеческая озлобленность.

Пригласили следователя в кафе, поговорили. И, нарушая все законы арифметики, сказали:

– Э-э. Зачем людей хороших обижаешь? Люди всегда готовы добром платить. Вот тысяча добра. Вот еще одна тысяча. Вот еще пять. Если не хватает десять тысяч добра, ты так и скажи. Мы дадим еще столько же.

Не понял. Из кафе вышли, а на выходе СОБР в штатском стоит. И взяли человека под протокол. Это у них называется взяткой. Это не давление. Это была благодарность. А чтобы мент понял, что такое «давление на следствие», его положили под пресс на заводе металлических конструкций. Несчастный такой случай получился. Доследственная проверка потом подтвердила наверняка – несчастный. А прокурор, человек грамотный и по всем понятиям правильный, постановление об отказе в возбуждении уголовного дела своею подписью отменил и велел уголовное дело возбудить. «Все должно пристойно выглядеть, – объяснил он потом Руслану. – А то, что это такое – следователь в лепешку на нерабочем заводе? Какой же это несчастный случай? Это нераскрываемое убийство».

Начальник потом взял дело под личный контроль и до сих пор контролирует. А как не контролировать, если добра ему столько уже уплачено, что прямо-таки неудобно цифру вслух называть? Зато главную проблему решили: наконец-то появился отказной материал. И сразу, пока не утихли страсти, вопрос: а нельзя было сразу этот материал оформить, дабы под пресс не ложиться?

А жене следователя Бараев лично деньги возил. И на могилу мужа цветы возлагал. Светлую память о порядочных людях нужно чтить. Руслан – человек законопослушный, сам порядочный, внимательный к чужому горю. Сам кончил, за свои и закопал.

Но одно дело – мента, да с ведома его руководства, и совсем другое – авторитета столичного, на разборку прибывшего. Магомеду-Хаджи, конечно, виднее, его ум ослеплен святой борьбой, однако стрелять и резать за московского вора будут не его, а Бараева. Руслан сам за священную войну, но подумать о будущем не мешает. В этой стране чем выше положение человека, тем больше крови он может лить, не опасаясь ответственности – за что вора прощают, за то воришку бьют.

Так что подумать стоит.

Движения на заброшенном кораблестроительном заводе начались задолго до назначенного времени.

В одном Копаев оказался прав. Он выбрал именно то место, что уже давно использовалось для подобного рода разговоров. Здесь десятками умирали в неравных боях «правильные» пацаны, решались вопросы отчуждения чужой частной собственности и выяснялись причины наезда «залетных» на чужие владения. Антону об том, понятно, было неизвестно, и о заводе он вспомнил случайно, увидев его впервые, когда самолет заходил на вираж для посадки в Мирнске. А потому место, спонтанно избранное им, оказалось привычным для Бараева и его многочисленной банды.

Здесь уже давно были насижены места для снайперов и засад.

И ровно в шесть часов утра по местному времени люди Бараева стали проникать на территорию завода парами и тройками, заполняя привычные для будущей встречи исходные позиции.

Бараев не боялся чужака. Он боялся последствий, которые могут возникнуть в результате неверного с ним обхождения. Будь тот из Кемерово, Омска или Твери, разговор, если бы и состоялся, был бы непродолжителен. На заводе тысячи мест в заваленных подвалах, где стынут кости десятков объявленных ментами в розыск пропавших без вести. Одним меньше, одним больше – какая разница?

Но московский мужик – дело серьезное.

На часах – семь тридцать, а на завод не ступила нога ни одного из его людей. Это значит, что москвич не готовится заранее. Либо дурак, либо приготовился еще раньше.

Место предстоящей встречи было окружено двумя десятками вооруженных людей Бараева к половине девятого утра, за полтора часа до назначенного времени. Вполголоса переговариваясь, они посматривали друг на друга и лениво жевали привезенные с собой лепешки с зеленью. Их взгляды были прикованы к выездам с завода, ибо никто не обещал, что противная сторона не решится сделать точно такой же демарш.

Бараев знал, что поступает против правил. Он сидел в российской тюрьме с известными в криминальных кругах людьми, общался с братвой на воле, имел тесные контакты с авторитетными представителями Москвы и Питера, но всякий раз, когда обстоятельства требовали соблюсти неписаный закон взаимоотношений, он от них отступал.

Нельзя прибывать с оружием на встречу. Он делал это всякий раз, причем на пистолете был снят предохранитель, а патрон находился в стволе.

На встречи не для посторонних ушей, обозначаемые как приватные, нельзя привозить с собой шалман. Он привозил, причем старался привести столько, чтобы при аналогичной попытке визави людей у него было в два раза больше.

Не мстить старикам, женщинам, если они не участвуют в криминальных отношениях и не являются равноправной стороной, и ни при каких обстоятельствах не трогать детей. Бараев не раз убивал и тех и других, и не было для него лучшего предмета вымогательства, чем похищенное дитя.

Никогда не оскорбляй равного себе, дабы не разжечь войну, рождающую смерть. Бараев не знал этого правила.

Не убий вора в законе. Он уже сделал это, и о том не жалел.

Такие люди не живут долго даже в условиях скоротечности жизни каждого человека, ступившего на путь активного совершения преступлений. Но Бараев был молод, а потому не верил в смерть. Тем более ее не боялся. Смерти нет. Есть вечная жизнь, дарованная Аллахом, и Аллах тем милостивее, чем воинственнее его подданный. Благоверного ведет по суетливой жизни Шариат, и только он – закон для Бараева.

– Руслан, машина у центральных ворот! – передал по радиостанции Абдул-Керим. – В машине один, это человек из Москвы.

Бараев поджал уголки губ. Включив фары своего джипа «БМВ», он выехал из цеха навстречу приближающемуся «БМВ» незнакомца. Приземистый седан-«пятерочка». Скорее рабочая лошадка, чем авто для куража. Номеров Бараев на машине не заметил. Быть может, московская братва нынче решила вешать их на бортах – кто знает, а может случиться, что незнакомцу их не хочется светить. Руслану бояться нечего – его «001» знает весь Мирнск.

Вышли они одновременно, причем Бараев направился к собеседнику, а тот прижался задом к крылу своей «бомбы» и не спеша вынул из кармана пачку жвачек.

«Вот так раз», – подумал Бараев, начиная чувствовать чудовищную неприязнь к человеку, которого видел впервые в жизни. Он, вор, идет к нему, а тот ожидает его, словно дважды коронованный. На середине пути крепыш Бараев остановился, зевнул и сложил руки на груди. Очки снимать он не стал. Было неудобно – сентябрь нынче выдался несолнечный, но снимать очки было бы приглашением к разговору. А он никого не приглашал. Его пригласили. И он приехал.

Незнакомец откинул фантик, отвалился от машины и, сунув руки в карманы, направился к Бараеву. Как Руслан ни стремился, обнаружить в этих карманах посторонних предметов он не смог. Чуть удлиненная куртка на приехавшем была расстегнута, и будь в ней пистолет, как у него, она давно бы уже отвисла. Ростом москвич был почти на полголовы выше, в плечах также широк, шея – не карандаш в стакане, хорошая шея, хотя и не борцовская. И, главное, не было очков. Голубые озера глаз смотрели прямо в лицо Бараева, и не было в них ни волн тревоги, ни ряби волнения.

– Здравствуй, – сказал он, подходя к кавказцу на метр. – Есть разговор.

– Ты не тот, с кем я хотел бы его иметь.

– Много слов, кавказ, – просто бросил приезжий и в одно мгновение превратился для Бараева в перспективного покойника. Хоть вызывай Абдул-Керима для обмерки его тела для гроба. – А можно было просто сказать: здравствуй. И слушать дальше. Потому как не ты просил, а тебя просили. Говорят, ты вор. Но пока от вора у тебя только матросская походка.

В Бараеве забурлила злоба, которую он тут же подавил. Ему сказали в лицо правду, и сказали ее, не боясь. Первое обижало, второе бесило. Но осторожность побеждала. За несколько последних лет с ним так не разговаривали ни разу. Даже в Питере. Не о Мирнске речь.

– Я на положении, – согласился чеченец. Подумал, посмотрел на круг, в котором они стояли, и сплюнул в сторону, но градусов на десять все-таки ближе к северу. Сам Бараев стоял на юге. – А ты-то кто?

– Тебя на положение в «Крестах» два обкумаренных «апельсина» поставили, – растирая подошвой потрескавшийся асфальт, усугублял свое положение незнакомец. – И мне говорили, что они под «шмалью» сами не понимали, кого ставили и за что. Но мы-то это знаем, верно? За бабки. Ты не вор. Ты – «пиковый». Вору старых правил всерьез тёреть с «апельсином», это как для верующего поссать в купель.

– Ты!.. – побледнел Бараев.

– Но я не старых кровей. Времена меняются. Есть разговор, и говорить придется, хочешь ты этого или нет.

– Как тебя зовут?

– Меня зовут Копаев.

– Не слышал.

– И я о Бараеве не слышал, пока меня в эту помойку съездить не попросили, – молодой человек стрельнул взглядом по крыше одного из цехов, над которой мелькнула голова не удержавшегося от любопытства чеченца, и улыбнулся. – Но если спросить Гогу Центрового или Диму Цуркадзе, кто такой Копаев, они даже под овердозой шмали вспомнят московского парня при понятиях. Но они подтвердить не смогут. Гогу под Индигаркой братва прирезала за торговлю героином, пожалев и не надев на уши презервативы. А Цуркадзе умер в соседнем с моим бараком под Красноярском. А ведь я тогда говорил ему: «Дима, завязывай с отравой». А он сказал: «Ладно», ушел в барак и ударил по вене. В итоге: перебор с порошком – делирий – кома – смерть.

– Зачем ты искал со мной встречи?

– Ты хоть бы гранату из кармана вынул, – усмехнулся Антон. – Какой ты вор? Ты «баклан» по жизни.

Бараев потерял покой. Обернувшись туда, где темнела в ста метрах от машин разворованная металлоискателями трансформаторная будка, забормотал как оглушенный:

– Ты, шакал, много на себя берешь. Ты думаешь, я поверю в эту дрянь? – он обернулся и подставил свету мертвенно-бледное лицо. Едва заметная щетина на нем казалась пороховыми крупинками после выстрела в лицо в упор. – Понты колотишь, залетный. Зачем приехал?

И отошел на шаг вправо.

Копаев, беззаботно разминая правой рукой шею, последовал за ним, отойдя на шаг влево.

– Я так и знал, что ты начнешь беситься не потому, что я объявил миру, что ты самозванец. Тебе предъявляют за это, Бараев. Заодно и за беспредел, который ты устроил. За Резуна, с которым были связаны интересы многих в Москве. Ты убил его и лишил куска хлеба многих уважаемых людей в столице. В Одинцово был сходняк, и меня просили сказать тебе об этом.

Бараев сунул руку в карман, чуть помешкал и вынул пачку сигарет.

– Ты не можешь мне ничего предъявлять. Не той масти.

– Верно, – у Копаева дернулось веко. – Я не той масти. Я «мокрушником» никогда не был. И проституток не возил. И утюги на живот никому не ставил. Этим занимался ты, отморозок «пиковый»! Братва просила передать тебе следующее: ты будешь прощен и останешься жив, если ответишь за смерть Резуна пятью миллионами баксов. Но только после того, как ответишь на вопрос: смерть Резуна была нужна тебе или кому-то еще?

Терпение Бараева перестало сопротивляться рефлекторным приступам. Но он понимал, что все должно быть красиво. Если уж собеседнику придется умереть, то пусть подчиненные видят, что хозяин великодушен.

– Я даю тебе ровно две минуты, чтобы выехать за территорию завода. И восемь часов, чтобы покинуть город. И остаток жизни, чтобы не появляться у меня на глазах.

Он развернулся и, пнув дорогой туфлей ржавую консервную банку, направился к джипу. Теперь Копаеву не имело смысла шагать вправо или влево. Он знал, что снайпер в будке держит его в объективе. У человека из «БМВ»-седана оставалось не более двух трех-пяти секунд.

– Меня просили передать тебе еще кое-что, – произнес Антон. – Если наш разговор не состоится, у Магомеда-Хаджи будут крупные неприятности.

Бараев резко остановился и поднял вверх руку. Не так трудно было понять этот жест, коль скоро не прозвучало выстрела.

– Это так ты даешь мне две минуты? – улыбнулся белесыми и непослушными губами опер.

Не пожалел Бараев, что не успел завершить историю. История стала приобретать иной цвет. При чем здесь Магомед-Хаджи? Откуда эта улыбающаяся свинья о нем знает?!

– Сколько в него вложено? Десять миллионов долларов? Двадцать? Кто за них отчитается перед вашими черными хозяевами? Ты? А спросят, конечно, тебя. За сегодняшний расстрел представителя из Москвы, который пытается урегулировать отношения. Так кому была нужна смерть Резуна?

Бараев дернул крепкой шеей и решился. Обернулся в сторону цеха и что-то гортанно прокричал. На его зов из полуразвалившегося строения вышли двое в коротких спортивных куртках и, не дрожа ни единым мускулом на лишенных интеллекта лицах, подошли к хозяину.

– Обыщите его, – приказал Бараев по-русски. – До трусов. Надеюсь, московская братва не выскажет мне за то, что я предпринял все меры предосторожности для защиты от хитрых ментов.

Копаев сплюнул на землю и лениво поднял в стороны согнутые в локтях руки. Его подвели к седану, и вскоре на его капоте образовалась кучка предметов, которые тут же принялся изучать Бараев.

Больше всего Бараева заинтересовала справка об освобождении. Из нее следовало, что Тимошенко Святослав Владимирович осужден Новосибирским областным судом за бандитизм и отбыл по приговору суда в колонии особого режима в Убинском двенадцать лет. Он уже полгода находится на свободе, и теперь получается, что московский криминал принял его с уважением, доверяя особо важные задания. Все правильно. В этой колонии сгинул Дима Цуркадзе.

Сначала на справке было фото Дергачева, его пришлось срочно заменить.

Абдул-Керим к обыску авто Копаева отнесся с известной долей старательности. Осталось лишь отодрать обшивку салона и разобрать колеса. Выбросил на землю запасное колесо, домкрат, знак аварийной остановки и туристический топорик, завернутый в пакет.

– Ты поосторожней с инвентарем, бродяга! – прикрикнул на него Антон, укладывая в карманы справку и телефон.

Чеченец зачастил что-то на родном языке. Солнце приподнялось над цехами и, совершенно не понимая, что радоваться над потенциальным полем битвы, то есть – трупами, грех, стало пригревать остывшие за ночь кирпичные стены и провалившийся асфальт площадки.

– С чего ты решил, что он мент? – встревожился Бараев.

– Я его видел где-то, хлебом клянусь! В Екатеринбурге, кажется!

Услышав слово «Екатеринбург», Антон напрягся. Если его сейчас узнают как опера из ГУВД, где до Управления собственной безопасности он работал в уголовном розыске, и смогут это обоснованно доказать, все пропало.

– Он мент, Руслан, хлебом клянусь!

Бараев поморщился и опять крутнул шеей.

– Послушай… Я не могу считать ментами всех, кто тебе не нравится как человек. Это уже в пятый раз, когда ты на стрелках признаешь мента из Екатеринбурга. Ты сидел там, поэтому для тебя кругом екатеринбургские менты.

Чеченец помнил Копаева – он задерживал его в 2006 году за кражу женской сумочки в больнице Екатеринбурга, но убедить Бараева в своей правоте не мог. Вспомнил его и Антон, но лишь безучастно улыбался.

– Он ме-е-ент!.. – хрипел с пеной у рта чеченец.

– Тогда докажи! – вскричал Бараев.

– Не могу…

Бараев решительно махнул рукой, приказывая прекратить этот разговор.

И тогда чеченец решился на поступок, оправдать который потом можно будет своей горячностью.

Антон увидел его быстрее, чем тот начал к нему свой ход. Он услышал щелчок предохранителя и краем глаза увидел его, уже приблизившегося.

Копаев начал разжимать крепко стиснутые губы, когда у виска его замер ствол пистолета. Рука Антона скользнула ко рту, но в этот момент произошло невероятное.

Один из людей Бараева, что-то гаркнув по-своему, ударил по руке чеченца, и пистолет отшатнулся в сторону. Их разговор не занял более пяти секунд, после чего Абдул-Керим, поблескивая чернотой глаз в сторону непрошеного гостя, отошел в сторону. Он шел как побитая собака, которой не разрешили укусить за ногу случайного прохожего. Собака будет ждать. Теперь она не успокоится, пока не улучит момент, чтобы вцепиться тогда, когда этого никто не будет видеть.

Словно туземцы из джунглей, к месту стоянки машин стали подтягиваться невидимые ранее боевики. Они окружили плотным кольцом джип, в который уселись Копаев с Бараевым и лениво переговаривались друг с другом.

Антон украдкой посмотрел на часы и поправил на сиденье полы куртки.

– Куда-то спешишь?

– В железнодорожную кассу за льготным билетом.

Бараев осклабился.

– Смешно сказал. Где проблема у Магомеда-Хаджи?

– Кому была нужна смерть Резуна? – упрямо повторил Копаев.

Бараев потерся спиной о спинку и расстегнул пуговицу на рубашке.

– Резуна-Мазуна… Зачем это людям из Москвы?

Антон вынужден был опуститься до того, чтобы начать объяснять. Если бы перед ним сидел представитель уважаемого ОПС, он ни за что так не поступил бы. Ситуация требовала вопросов, а не отчета. Но Копаев знал: «пиковые» не признают понятий еще и потому, что не знают о них. Бараев сидел на строгом режиме за совершенно беспардонные преступления. За что и был отторгнут лагерными авторитетами на дальний отгон.

Но зоновское следствие – как зоновское «радио». Второе выключить невозможно, а от первого не скроешься, и заведомо ложных показаний на процессе не дашь. Свидетели от такого следствия, как правило, не скрываются и говорят правду.

А Бараев оказался что на воле бесом, что в зоне. Оттого и ненавидел все вокруг. Оттого и чтил шариат. Он единственный, кто отпускает грехи в прямой зависимости от количества литров пролитой чужой крови. В зоне такой человек – покойник. На воле – «пиковый вор».

Абдул-Керим отошел от джипа и подозвал к себе молодого боевика.

– Ты должен выйти за ворота, – сказал он, указывая на покосившиеся и изъеденные ржавчиной, совершенно непригодные для сдачи на пункт приема металла створки. – Ты выйдешь и обойдешь всю северную стену. Ты свяжешься со мной по радиостанции, если не найдешь ментов, и не свяжешься, если их увидишь. Я буду ждать ровно десять минут. Если тебя задержат, мы тебя не знаем, и ты нас не знаешь. Аллах сам разберется и окажет помощь. Он велик.

– Аллах акбар! – подтвердил юный сподвижник Бараева. Отдал автомат и посеменил к воротам.

Едва он оказался за ними, тут же почувствовал удар по голове. Перед его глазами вспыхнули два фиолетовых фонаря, и он, ведомый чужой силой, рухнул на землю, чтобы освободиться и подать сигнал. Он был уже на животе, когда раскрыл для крика рот, но кто-то – кажется, это был великан из сказок матери – вскочил ему на спину и придавил крик подошвой. Из горла бандита вырвался лишь протяжный сип, сдобренный липкой слюной, и в то же мгновение он ощутил чудовищную боль в руках. И потерял сознание сразу после того, как услышал хруст сустава собственного плеча.

Глава 13

Из рапорта начальника УФСБ по Южному федеральному округу Директору ФСБ РФ:

В ходе продолжающейся разработки S-11 нами установлено, что при планировании террористической деятельности МТО уже осуществила ряд действий, направленных на подрыв конституционного строя Российской Федерации. Как сообщил S-11, несколько недель назад МТО была запланирована операция по физическому устранению от должности главы администрации Мирнской области Резуна К. И.

Убийство Резуна К. И. было совершено в г. Москве в гостинице, принадлежащей входящему в дочернюю организацию МТО «Мучеников и мстителей Ислама» Занкиеву С. С. Сам Занкиев после осуществления акции был задержан по подозрению в совершении преступления, не связанного с данным происшествием, но в результате активных действий МТО ему удалось уйти из-под контроля Следственного комитета. Его местонахождение в данный момент не установлено.

Следствие по делу убийства Резуна К. И. ведет сл-ль по особо важным делам Приколов А. А., и в данный момент он со вверенной ему под начало следственно-оперативной группой находится в г. Мирнске. В настоящее время установлено, что он уже провел ряд следственных мероприятий в администрации Мирнской области, изъяв из архива ряд документов, относящихся к деятельности Резуна. Членами его группы в офисе рыболовецкой компании «Северный промысел» был задержан директор компании Жорников. Последний, по информации S-11, также входит в состав дочерней МТО организации «Мученики и мстители Ислама».

Политика террористической организации «Мученики и мстители Ислама» не имеет с традиционным толкованием ислама ничего общего, ориеентирована на внедрение в наиболее зашоренные и неграмотные круги населения идей ваххабизма и насильственного насаждения трактовки шариатского управления.

По сведениям, полученным из международных источников, указанное крыло МТО ориентировано на захват государственной власти и постепенное вытеснение идей демократического общества. Для этого на южных рубежах Российской Федерации искусственным путем (диверсии, теракты в отношении высших должностных лиц ЧР и т. д.) создается обстановка напряженности, ориентирующая главное внимание политических кругов России на стабилизацию ситуации на южных границах. Используя образовавшиеся пустоты в координации управления государственными структурами, МТО посредством своего «филиала» производит инфильтрацию реакционно настроенных политиков в структурах городского и областного самоуправления.

На данном этапе контроля над ситуацией полагал бы необходимым информировать Приколова А. А. об истинном положении вещей и опасности, которой он и члены его следственной группы подвергаются в ходе расследования уголовного дела по факту убийства Резуна К. И.

Антон уже давно пересчитал всех, находящихся в данный момент в его поле зрения. Перед джипом расположились тринадцать человек, еще одного, четырнадцатого, один из помощников Бараева отправил за территорию завода. Судя по тому, что он вышел за ворота и больше не появлялся, он нашел то, что искал.

На трансформаторной будке расположился снайпер.

Еще один разместился за сгоревшим кузовом старенького «Москвича», напоминающего выпотрошенную воблу. Его месторасположение указывало на то, что бандит полностью контролировал центральный въезд на завод.

Значит, шестнадцать. Это те, кого Антон видел. Не исключено, что на этажах цехов находятся еще несколько человек. При правильном распределении сил и средств, в чем отказать этим людям невозможно, следовало согласиться, что завод они контролируют обстоятельно, настроены решительно, и взводом СОБРа их удивить и тем паче испугать вряд ли удастся.

Бараев сидел рядом на сиденье и бормотал что-то о торгах. Он готов передать информацию об истинных мотивах убийства губернатора, а Копаев должен поделиться сведениями, что и кому известно об опасности, нависшей над Магомедом-Хаджи.

Антон слушал его и понимал, что длина его жизни напрямую зависит от протяженности разговора. В том, что Бараев его с завода не отпустит, сомневаться уже не приходилось. Уже почувствовав раз на груди жжение от отражаемого оптикой снайперской винтовки солнечного зайчика, Антон понимал, что второй раз вскидывать вверх руку Бараев не станет.

Им ничего не известно о двадцати бойцах СОБРа, однако счастливое спасение из безвыходных ситуаций случается лишь в «бондианах». Для выстрела в упор любому из здесь присутствующих понадобится секунда.

Между тем человек в трансформаторной будке стал проявлять признаки нервозности. Крошечный зрачок объектива, хорошо различаемый Копаевым среди других солнечных бликов, сначала погас, потом вновь появился, а после стал мигать. Человек с винтовкой шевелился, и делал это резко и возбужденно.

И опер не удивился, когда в кармане Бараева затренькал телефон и тот стал говорить с кем-то, ни разу при этом не посмотрев на собеседника.

А потом к джипу подошел помощник «пикового». Что-то говорил ему, показывая на ворота, и возбужденно сверкал черными глазами.

Сложил Бараев телефон, уложил его в куртку и внимательно посмотрел на капитана.

– А что за люди за забором завода, уважаемый?

– А что за люди стоят перед джипом, дорогой? – в тон ему поинтересовался Антон.

Пока Бараев соображал, как второй вопрос может являться ответом на первый, опер УСБ поддал жару:

– Всем известно, что на встречи прибывают только те, кому назначено. Я послал утром своих людей посмотреть, как обстоят дела на заводе, дабы потом не пришлось наблюдать, как навстречу мне вылетает конница. И что мне сказали мои люди? Что завод запружен людьми с черными волосами и они вьют гнезда на крышах, отложив в сторону снайперские винтовки. И ты считаешь себя «законником»?

Помощник Бараева шагнул к окну и выдохнул в лицо Антону пары полупереваренного чеснока:

– Там менты в масках и камуфляже, легавый. Ты – мент.

Бараев улыбнулся. Улыбнулся и его помощник.

– Ты, кажется, сидел, Бараев? – сбивая мысли врагов в кучу, спросил Антон.

Не понял его Бараев. Не сообразил и его помощник. А Копаев потянулся пальцами к своей губе и вдруг выбросил языком изо рта блеснувшую в лучах утреннего солнца полоску стали.

– Шакал!.. – взревел Абдул-Керим, сходя с ума от ярости.

– Назад, – тихо попросил Бараев. По-русски попросил, чтобы его понял мент.

– До сонной артерии полсантиметра, бес «пиковый», – проговорил Копаев, вжимая половинку лезвия под левое ухо мирнского авторитета. – Привычки зэков – привычки ментов, Бараев. Если ты сидел, то шмонать должен был не карманы мои и не машину. А заглянуть в рот обязан был.

– Ты не выйдешь отсюда, – прохрипел, стараясь придумать что-то толковое, чеченец.

– Вот этого, слюнявого, за руль.

Посыл относился к Абдул-Кериму, и Бараев понял, что выйти отсюда можно.

– У меня рука устает, – сознался Копаев и лезвие врезалось под кожу на несколько миллиметров. – Еще минута, и она сорвется.

Боли, на удивление, Бараев не чувствовал. Лишь ощущал горячую струйку, забегающую под расстегнутый воротник рубашки. Под воротником было тепло, но ниже, куда сбегала кровь, она была тем, чем есть – липкой жидкостью.

– С этого момента – ни слова по-чеченски, – попросил Антон. – Я сижу так, что, если сзади меня ударит пуля, упаду назад. Ты понимаешь, что это значит?

Понимал Бараев, понимал. Мент не может отвалиться от него, оставив у горла руку. Рука поедет вслед за ментом.

Он приказал, и Абдул-Керим сел за руль. Приказал – завел двигатель. Включил скорость. И медленно поехал в сторону ворот. Копаев двигался взглядом вдоль площадки и вынужден был сожалеть, что у человека всего одна пара глаз. Было бы хорошо контролировать сейчас и Абдул-Керима, и Бараева, и бандитов, которые, поняв, в чем дело, разбежались по своим привычным укрытиям и готовились к бою. Единственное, что мог сейчас делать Антон, это спуститься по спинке, утягивая за собой «пикового» авторитета, чтобы оказаться вне поля зрения снайперов.

Если бы у него была еще одна пара глаз, он увидел бы гранату еще до того мгновения, как Бараев вытянул из ее запала чеку. И теперь сложилась странная ситуация. Джип стоял на выезде из ворот. Копаев держал вонзившееся в горло чеченца лезвие, а тот держал в кулаке гранату.

За спинами сидящих в джипе началась стрельба…

Тоцкий видел все.

Как произошла встреча, как обыскивали следователя Приколова, как происходил разговор в джипе Бараева. Следить за развитием самого разговора, понятно, он возможности не имел, ибо окуляры его армейского бинокля располагались от места встречи почти в пятистах метрах – в верхнем помещении водонапорной башни, снабжавшей завод водой в начале пятидесятых.

А потом за территорию вышел человек с радиостанцией в руке.

– Объект на снос, – тут же велел Тоцкий.

Приказ его был выполнен.

Лиц следователя и бандита муровец не различал, но по движению рук Бараева и спокойствию Приколова он понимал, что следователь сознательно пошел на конфликт. Значит, иного пути у него не было. Вероятно, Бараев стал пытаться подавить эго человека, прибывшего вместо ожидаемого. Стал прощупывать, зондировать его статус.

А Приколов невозмутимо шаркал подошвами по асфальту, словно пытался стереть с них приставшую коровью лепешку, и смотрел под ноги.

Он шаркает – читал Тоцкий – значит, пока все в порядке. Идет банальный предварительный зондаж. Если положит руки на голову, словно устав держать их на весу – совершенно безобидный и разбитной жест уютно чувствующего себя человека – значит, информация пошла. Если начнет разминать шею правой рукой – тревога. Если левой – срочно нужна помощь.

Что его обыщут, Тоцкий не сомневался. А потому, если Приколов при досмотре поднимет руки, лишь согнув их в локтях, – все идет по плану. Вытянет обе руки вверх – штурм.

Если на видимой территории завода начнут происходить события, не вписывающиеся ни в один из предполагаемых вариантов плана, Тоцкий обязан был начать штурм без колебаний. Что, собственно, и сделал, когда за руль джипа уселся знакомый ему Абдул-Керим.

Бандиты Бараева метнулись к укрытию, джип плавно тронулся с места, и Тоцкий все понял.

– Андрей, – закричал он в радиостанцию Дергачеву, словно от громкости его голоса зависела дальность его звучания, – пускай СОБР! Пускай СОБР, Приколов в провале!..

И площадка перед выездом с завода превратилась в набережную Мирнска, куда спешит всякий восьмого июля, в День города. Сегодня фейерверка не было, хотя звук был втрое сильнее, чем при праздновании. Из-за накренившегося забора внутрь очерченной им территории с частотой в доли секунды полетело несколько десятков гранат со слезоточивым газом и вводящие любого нормального человека в состояние делирия спецсредства под романтическим названием «Заря». Они взметнулись в небо и, ведомые верной рукой и силой тяжести, стали покрывать площадь в несколько сотен метров…

– Что будем делать, воин? – спросил Бараев, сжимая дрожащей рукой гранату и морщась от боли под ухом.

– Сидеть и молча молиться, что ни в одно из двух закрытых окон не залетит пуля, – отвечал ему Антон, которому очень хотелось стереть с виска каплю пота.

Бронированный «БМВ» чеченского авторитета был хорош. Он был снабжен стальной плитой, защищающей брюхо машины и мужское достоинство пассажиров. У него были пуленепробиваемые стекла, а в двери, капот и крылья вмонтированы листы, способные держать автоматную очередь в упор. Об осколках и говорить не приходится – что щебень на дороге, отлетающий из-под колес попутной машины.

Но Антон, когда говорил об окнах, был прав. Пассажиры в этом импровизированном танке живы, пока ни одна из шальных или прицельных не влетела в окно. Броня, она прочна с двух сторон. И если сейчас, срикошетив от стены забора, близ которого стоит джип, проскочит пуля, она окажется мухой, попавшей в литровую банку. Сидящие внутри будут встречать ее своим телом до тех пор, пока убойная сила снаряда изойдет на нет.

– А-а-а… – голова Абдул-Керима, встретив одну из таких, дернулась вправо, потом влево, отбрасывая в противоположную сторону пригоршню кровавого месива, и с мертвым стуком ударилась лбом о верхний край руля. Копаев видел, как от удара сломалась переносица боевика и из ноздрей его, побелевших от раздвинувшихся хрящей, хлынула кровь.

– Нам сегодня везет, Руслан, – заметил Антон.

– Ш-шакалы!.. – всхрипел от горя, чуть дернув головой и гранатой, Бараев.

– Ну, ну, ну… – успокоил его опер, чуть вытягивая из раны лезвие и трогая чужую шею свободным пальцем, чтобы убедиться в отсутствии хлынувшего из сонной артерии водопада крови. – Будем жить дальше.

Стрельба на улице не прекращалась ни на секунду.

В кармане Антона сыграла мелодию телефонная трубка.

Он выдернул телефон и посмотрел на экран.

– Я слушаю вас, товарищ полковник!

– Плохо слышно, Антон! – кричал в трубку Быков. – Шумы в эфире!

– Да это не шумы, это стрельба. У вас что-то срочное?

– Вот черт… – выдавил Быков. – На всякий случай: во дворе дома известного тебе фигуранта нашли тела Занкиева и Мошкова.

– Это лжеследователя, что ли? – оцепенел Копаев. – Вместе с управляющим «Потсдама»? А судьи Харлампиева рядом с ними не было?

– Их закопали в одной яме. Соседка из дома, совмещенного с землей, где нашли тела, заметила, как стая бродячих собак дружно роет котлован. Там что, на самом деле стреляют?

– На самом деле.

– Тела в яме были присыпаны таким образом, чтобы в ней в последующем уместился еще один труп.

– Наверное, Харлампиева, – предположил не хотевший простить судейской бессовестности Копаев.

– Или Колмацкого, – сказал Быков. – Его, кстати, нигде не могут найти.

– Я понял, – засуетился Антон, замечая, что бог войны Марс стал покровительствовать войскам специального назначения. – До связи. У меня тут масть пошла.

– Нехорошая ситуация, – вздохнув, сказал Антон. Руки его уже занемели, и он уже не сводил глаз с гранаты. Одно дело держать на весу бритвенное лезвие, и совершенно другое – шестисотграммовую гранату. – Нам бы сдаться, а, Бараев? Руки у обоих устали.

– Я сейчас разожму руку, пес, и все закончится, – пообещал чеченец. – Не волнуйся.

– Почему же не разжимаешь?

– Хочу посмотреть перед уходом, кого из своих людей в рай допускать, а кого резать.

– Не круто? – удивился Копаев. – У вас у врат что, уголовники дежурят? А Магомеда-то Хаджи мы взяли в Москве, Бараев. Сдал всех вас с потрохами.

– Ты лжешь, пес!..

– Говорит, – невозмутимо продолжал опер, – хотел, как Шамиль: повыдрепываться для вида, а после – на службу государеву. Стал бы губернатором, говорит, пересадил бы всю эту скверну. Железом каленым выжег. Это про вас, шестерок.

Бараев хищно осклабился. Посмотрел на кулак свой, побелевший от напряжения, за окно, где СОБР вязал пленных и собирал раненых, и сплюнул себе под ноги.

– Не мы, так другие придут… Вы здесь пассажиры временные.

Антон хотел спросить: «Где это – здесь?», но этого не понадобилось.

– Это земля Аллаха. Если Магомед-Хаджи шакалом оказался, будет другой. Если ты врешь, собака, то ждать недолго.

Его опустошенный взгляд капитан успел поймать за мгновение до крика Бараева и с силой провел лезвием по его шее…

Иного пути у него не было. Ему не нужен был сейчас решительный жест, разжимающий пальцы, сдавливающие чеку. Сев в машину, Абдул-Керим предусмотрительно защелкнул центральный замок, и за три-четыре секунды, пока горит пороховой столбик во взрывателе, дотянуться до панели, нажать на кнопку, распахнуть дверь и вывалиться из джипа Копаев не успел бы при всем желании. Даже при желании выжить.

За мгновение до крика «Аллах акбар!» Антону нужно было внутреннее расслабление Бараева. Достичь его он мог только одним способом.

Понимая, что теряет важного свидетеля, он рассек авторитету артерию и заставил его вздрогнуть всем телом…

С таким звуком тонкий нож шелестит, разваливая кожуру дыни.

Кисть не разжалась, а просто ослабла. Этого мгновения оперу хватило, чтобы упасть ниц, на колени бандита и, обливаемому его горячей кровью, схватить зубами взрыватель гранаты.

Хватать ее рукой было поздно, да и рука та, занемевшая от получасового напряжения, уже не слушалась. Он просто выбил бы гранату непослушной кистью. Та закатилась бы под сиденье. И тогда оставалось бы уповать лишь на то, что без ног, если повезет, жить тоже можно.

А теперь повезет, если чека окажется на зубах.

Не повезет, если меж них… Рулетка, которую закрутили «пиковый» вор и екатеринбургский коп…

Глава 14

– Посмотрите под сиденьями кольцо, – попросил Антон спецов, отшатнувшихся от него в тот момент, когда он, залитый кровью с ног до головы, вышел из джипа с гранатой в руке. – Впрочем, пошло оно к черту…

Сделав короткий разбег, он зашвырнул «лимонку» в окно третьего этажа цеха.

– Спятил, что ли?! – взревел один из собровцев. Рука его была уже перевязана, и после всего произошедшего ему явно не хотелось потратить на себя еще несколько метров бинта.

– Заткнись, – миролюбиво буркнул Копаев и прошел к Тоцкому.

– Иначе никак нельзя было? – спросил тот, вглядываясь в отвисшую нижнюю губу чеченского авторитета, с которой свисала застывшая струйка крови.

– Он гранату вынул, когда штурм начался, – Антон оттирался как мог от крови. – А я ему «мойку» под кадык. Так и сидели сорок минут, как два пидора на лавочке у Патриарших прудов.

– Есть толк? – робко бросил Тоцкий, помогая ему снять куртку. – Помимо разгрома бандформирования, разумеется…

– Толк? Толк есть.

Копаев подошел к джипу и потянул на себя ручку. Из дверцы, вывалившись, как мешок картошки, повис Бараев. И тут же из его карманов посыпались: записная книжка, мелочь, сотовый телефон и новая карточная колода. Антон поднял ее, распечатал и жестом матерого каталы размешал карты одной рукой. Собрал в гармошку, протрещал ими в руке и, не глядя, выбросил из колоды одну. Она упала «рубашкой» вверх, и Тоцкий наклонился, чтобы ее поднять.

– Говорила бабка: «мусор» – не прокладка, – выдавил Антон и бросил колоду на землю. – Забери телефон и книжку. И брось карту к колоде. А то сейчас люди приедут, изымут, пересчитают и начнут выяснять, где тридцать шестая. Вот так и появляются румынские версии.

Тоцкий уставился на картинку удивленным взглядом.

– Ты посмотри… Точно. Пиковый.

* * *

Бараев сказал: «Мы скоро будем здесь». Он сказал, что эта земля – их. Хотя никогда она их не была. Он сказал, что если Магомед-Хаджи шакал, то вместо него придет другой. И клялся перед тем, как разжать руку, что они утопят все от гор до северных морей в крови.

Разжал пальцы, хотя у него в резерве было несколько вариантов ухода не только от смерти, но и от неволи. Но он предпочел умереть. Выход у него был, но он сознательно пошел на смерть. На такой шаг в состоянии решиться только тот человек, для которого идея превыше жизни.

«Мы скоро будем здесь», – сказал Бараев и пошел на эшафот с криком о величии Аллаха.

На сколько еще вопросов нужно ответить Копаеву, прежде чем найти ответ на вопрос, кто убил Резуна?

Зачем – теперь теряться в списках вариантов предполагаемого умысла не стоило. Резун мешал говорить им вслух, что эта земля – их. Ответ на этот вопрос у следствия был.

И Антон почувствовал усталость, легшую ему на плечи. В московской гостинице «Потсдам» перерезали горло государственному чиновнику, обчистили карманы его одежды и унесли содержимое кейса. Банальный разбой, сопряженный с убийством, если смотреть с точки зрения следователя, не желающего впутываться в сложные взаимоотношения политического характера.

– К вам обращался губернатор Резун по поводу странной политической обстановки в области? – поинтересовался он у начальника Следственного комитета Мирнской области.

Тот, задумчиво поводя пальцем по идеальной чистоты столешнице, покачал головой.

– Нет. Не припоминаю такого случая.

– Ваш ответ предполагает вероятность того, что такой случай может припомниться, если вы постараетесь.

– Да нет же! Резун не обращался в ГУВД! – чуть порозовел начальник. Мысль, что его допрашивает следователь, хотя бы и из Москвы, мешала ему сосредоточиться.

– У меня к вам три вопроса, – Антон поднял глаза на хозяина кабинета.

– Версий убийства Резуна у меня нет, – предвосхитил москвича начальник СК Мирнской области.

– Не сомневаюсь. Тогда два вопроса, – Копаев дотянулся до папки и подтянул ее к себе. Пролистал отпечатанные, еще липкие фотографии, нашел одну, где было больше красного, и развернул правильным видом к хозяину кабинета. – Два последних года этот человек терроризировал город. Почему губернатору области, чтобы найти защиту власти и закон, понадобилось лететь в Москву? Почему он ни разу не обратился для этого в Следственный комитет?

– Надеюсь, вы не рассчитываете на то, что я стану оправдываться перед вами или просто давать пояснения по поводу откровенно провокационной ремарки? – подкатился на колесиках к столу и положил на него локти мирнский начальник.

Пауза затянулась.

Копаев, не отрываясь, смотрел в глаза собеседника, тот не отрывал взгляда от советника.

– Боже упаси, – сказал, наконец, к величайшему облегчению обоих, Антон. – Как раз на это я не рассчитывал. Просто хотел убедиться, что правильно делал, что не рассчитывал.

Устало подняв папку, он встал со стула и направился к двери.

– Я попрошу ваших следователей сделать подробный отчет о проделанной на заброшенном заводе работе к двадцати одному часу. Всего хорошего.

– А третий вопрос? – полюбопытствовал начальник СК.

– Разве вы не заметили, что я задал два подряд? – Копаев не выдержал и улыбнулся. – Не заметили. Потому что для вас они прозвучали как один. Ибо ответ на них – один. Кстати, почему вы не удивились, когда я назвал причину поездки Резуна в столицу?

Впрочем, это был уже четвертый вопрос, на который они не договаривались. А потому он вышел, но перед тем, как захлопнуть за собой дверь, еще раз попросил подготовить для него отчет. Чтобы за суетой не подзабылось.

По Мирнску прокатилась серия задержаний и арестов. Еще недавно районные суды в лице некоторых своих представителей, никак не могущих установить в причинах нахождения у людей Бараева оружия и наркотиков состав преступления, вдруг вспыхнули беспристрастностью и строгостью.

Первое октября – не лучший момент для начала отпусков руководящих работников, но на севере начальники подобных мелочей не замечают. Вдруг решил сорваться с места Шахворостов. К нему подошли уж на взлетно-посадочной полосе Мирнского аэропорта и попросили отложить в стороны чемоданы. Большого человека встречал у крыльца прокуратуры Копаев. Встретил, провел наверх. Водитель исполняющего обязанности губернатора первые четыре часа честно ожидал шефа у ворот, понимая, что тот ездит в Следственный комитет только по делам и не более чем на час. Потом стал волноваться. Поднялся, нашел московского следователя.

– А где Павел Павлович? – спросил.

– Он в СИЗО, – просто ответил следователь Приколов. – А вы кто? Водитель? Ехали бы вы на море. Сейчас на Черном удивительная жара.

А председатель Мирнского областного суда Водопьянов Сергей Андреевич вдруг засобирался в почетную отставку. Это было удивительно вдвойне, ибо еще несколько недель назад шестидесятипятилетний Сергей Андреевич ездил в Москву, с кем-то разговаривал, кого-то убеждал и, вопреки ныне действующему законодательству, на одном лишь личном обаянии «оптинского старца» вырвал себе из-под юбки стыдливо отмахнувшейся Фемиды еще один год руководства судом субъекта Федерации. На днях ему, заслуженному юристу страны, должны были вручать орден «За заслуги перед Отечеством» какой-то степени, как вдруг из столицы прилетела телеграмма в Москву пока не приезжать.

И Сергей Андреевич засобирался. И вместе с ним вдруг засобирались: председатель квалификационной коллегии судей, председатель Совета судей и трое из кассационной инстанции, которые срок выслужили, но могли еще приносить великую пользу российскому правосудию не менее пяти лет. Но тоже засобирались.

Копаев следил за событиями пока молча, без комментариев, справедливо относя эту суматоху на счет приближающегося межсезонья.

– У вас когда пора березового сока наступает? – спрашивал Антон, стоя у окна и держа руки в карманах, у областного прокурора.

И областной прокурор, в светлых шортах и цветастой рубашке, пожимал плечами. Почему в шортах? Потому что тоже направлялся отдохнуть. В «Лексусе», с женой, с сыном и пятью чемоданами. Издал приказ, подписал, получил в бухгалтерии отпускные и прямо с этими отпускными был приторможен у КП на выезде из города.

– Ты знаешь, кто я такой, сопляк?! – кричал он, выбегая из-за руля, когда молоденький старший лейтенант из ГУВД настойчиво просил его пересесть в тарахтящий рядом с лакированным «Лексусом» «уазик». – Я тебя с землей смешаю!..

– Завтра, – шептал старлей, не веря собственной наглости и помахивая постановлением следователя Следственного комитета России Приколова. – Возможно – завтра. Но не сейчас…

– В мае, наверное, – бормотал прокурор, уже четверть часа разглядывая ходатайство Генерального прокурора перед судом о применении к себе меры пресечения «заключение под стражу». – Я не пью березовый…

– Напрасно, – огорчился Копаев. – А я, вы знаете, выезжаю изредка из Москвы, кладу руки на березу и пытаюсь представить, как отдаю ей свою усталость и забираю ее силу… Где сейчас находится Магомед-Хаджи Магомедов?

– Кто это? – удивился прокурор.

– А здесь березу найти сложно, – говорит следователь Приколов. – Здесь в основном сосны. А они, насколько мне известно, силу не дарят и усталость не забирают. Наоборот, они забирают здоровье. Сколько у вас в области «красных зон», старший советник юстиции?

– Бросьте!.. – выдыхает тот, в шортах. – Вы калиф на час, Приколов. Не пройдет и двух суток, как все станет на свои места. Вы из тех, кто с поднятым забралом бросается на ветряные мельницы? Или в Следственном комитете дана модная ныне указуха на «охоту на ведьм»?

– Откуда у вас «Лексус», старший советник? Разве без ведьминых заморочек вы можете позволить себе такую покупку?

– Вы из налоговой службы? Если нет – обратитесь туда! Это гонорар за две книги, с которых исправно уплачены налоги.

– Вы писатель? – Приколов удивился так сильно, что даже вынул руки из карманов и уселся за прокурорский стол. – В каком жанре творите? Фэнтези? Детектив в стихах? Сказки для взрослых?

Прокурор не ответил, но перед тем, как отвернуться, бросил невольный взгляд на стеклянный резной шкаф.

Чудовищное любопытство окатило Копаева, оторвало его от кресла и направило к шкафу. Вот они, десятка два книг с одним и тем же названием. Точнее – почти с одним. Наверное, еще не раздаренные друзьям и знакомым авторские экземпляры.

– «На страже Закона». Любопытно… – Антон с хрустом переломил новенький том пополам. – А вторая книга как называется? «На страже Закона-2»?

Мирнский прокурор недовольно сыграл глазами и с отвращением поджал губы.

– «Эпоха сетлментов и «дикой» виры ушла вместе с застойными явлениями западных веяний, наступила пора священной войны с преступностью и наполнения российского бытия реальным нравственным и правовым содержанием». Это вы для кого писали, позвольте вас спросить?..

– Для таких, как вы, деятелей от правового беспредела, – ответил, поднимая влажный от отчаяния взгляд, прокурор. – Людей, способных уничтожить построенное, не создавая ничего нового.

Антон взял книгу под мышку и прошел к креслу.

– Это что я, по-вашему, уничтожил? – на этот раз вопрос звучал вполне серьезно, хоть вызова в нем и не чувствовалось. – Органичные связи меж отраслями организованного преступного сообщества? Есть такое дело, каюсь. Четверо из семерых задержанных на заводе уголовников, не сговариваясь, на допросах говорят о том, как можно было избежать возбуждения уголовного дела. Задержали тебя на разбое или с оружием на улице – сообщи Руслану Бараеву и заплати ему десять тысяч долларов. Он проблему решает, уплачивая кому-то в прокуратуру половину.

Копаев аккуратно уложил книгу напротив себя и развел руки:

– Я бессонницу заработал, вычисляя, кто этот «кто-то». И пока единственной версией, которая крутится у меня в голове, является подозрение на уборщицу тетю Симу. Это ведь она полчаса назад входила и спрашивала, когда мы выметемся отсюда, чтоб не мешать ей мыть пол?

За окном шел холодный дождь – идеальное время отпусков для больших руководителей. В кабинете было тепло и сухо. В воздухе витал аромат прокурорского лосьона после бритья.

– А потому я возвращаюсь к вопросу о Магомед-Хаджи Магомедове, – молвил неугомонный следователь Приколов. – Так где сейчас находится уважаемый Магомед-Хаджи?

– Он в Турции, – прозвучал ответ. Словно из прокурора эту информацию вырвали клещами.

– Вы точно знаете, что он в Турции?

– Он звонил мне четыре часа назад, – сказал прокурор. Для него все было ясно.

– Это плохо, что он в Турции. Что вы ему сказали?

– Я объяснил, что пока до меня дело не дошло, намерен официально улететь в Гагры, а на самом деле – в Германию.

– У вас там счет?

– Да. И у Водопьянова тоже. Это ведь уже допрос?

Следователь Приколов улыбнулся. Прокурор процесс знает. И сталкивает следователя Следственного комитета в пучину приема чистосердечных показаний.

– Магомедов нужен мне в Москве, – Копаев внимательно посмотрел на прокурора. – Если уж у нас намечается контакт со следствием, то я хочу, чтобы вы приложили руку к задержанию Магомеда-Хаджи. Делайте это поскорее, пожалуйста. Мне порядком поднадоел ваш продажный город.

Глава 15

К концу первой декады октября Антон полностью выяснил для себя ситуацию, которая имела место в Мирнске.

Город погряз в бесправии, организованная преступность практически полностью парализовала правовую деятельность государственных структур, слилась с ней и явила миру новые, трансгенные формы существования чудовищного по форме и содержания явления, именуемого организованным преступным сообществом. Любая из трех ветвей власти находилась под полным контролем Бараева, Магомедова и их банды. Правосудие Мирнской области, ведомое одряхлевшим физически и деморализованным внутри Водопьяновым, вкусив величия и отсутствия опаски ответить за содеянное перед правосудием, не боясь ни суда Верховного, ни суда Высшего, отстраняла от должности независимых судей, встававших на пути этой набирающей ход махины, создавала условия для беспрепятственного проникновения криминала во властные и коммерческие структуры и питалась от них, как вурдалак питается кровью загнанной в угол жертвы.

Надзирающий за исполнением законов орган – областная прокуратура, пораженная вирусом коррупции не менее, чем судебная власть, создавала все предпосылки, чтобы город полностью оказался подвластен сообществу Магомедова и Бараева.

Те, кто пытался сопротивляться, подлежали уничтожению. Кто помогал в меру своих сил и возможностей – оставались работать под диктуемые свыше правила поведения на службе и в быту.

Копаев засел с карандашом и бумагой за стол гостиничного номера и вместе с оперативниками подсчитал вероятный ущерб, нанесенный области действиями новой политической структуры. Выходило ни много ни мало, а почти два бюджета области.

Он не поверил, и пересчитали еще раз. Нашли ошибку. Копаев успокоился. Ущерб составлял что-то порядка двух с половиной бюджетов. Это было более похоже на правду.

Ночь была длинна. Октябрьские ночи всегда длинны, потому что спать мешает дождь, а он в это время года вечен. Чашки чая, беспрестанно доставляемые коридорными в номер, пустели быстро.

К началу пятого часа утра разделенный на четыре части лист на столе был заполнен убористым почерком оперативника УСБ. Из четверых губернаторов известных ему регионов четверо не были случайными людьми, поставленными для исполнения обязанностей глав администраций областей «центром». Все они пришли и сели в кресло губернаторов не с улицы и приехали не из Москвы. Каждый из рано ушедших губернаторов до вступления в должность жил в крае и был предан работе. Исключением являлся лишь отставной генерал, но это скорее подтверждение правила, нежели исключение из него – руководимый им до поры регион был серьезным стратегическим плацдармом, из которого черпала силу и средства армия страны, не сумевшей сберечь своего генерала.

Все четверо до вступления в должность имели глобальный опыт руководящей работы и, как принято теперь давать характеристику по данному виду заслуг, являлись «грамотными управленцами». Все должности от низового исполнительного звена до руководителя на «Мерседесах» они прошли без присвоения внеочередной должности. Проще говоря – каждый из них не понаслышке знал специфику деятельности работы краевых работников, понимал их проблемы и мог безошибочно определить степень их причастности к теневому бизнесу.

По-видимому, последнее и явилось приговором для каждого из них. Все четверо рано или поздно столкнулись с дилеммой: уступить надвигающемуся криминалу или преградить ему дорогу в регион.

И все четверо ушли из жизни не по собственной воле.

И все это в течение четырех последних лет происходило вдали от могущественных правоохранительных органов федеральных центров и смежных с ними областей. И как-то невразумительно после этого выглядит роль Бараева и Магомедова – роль банальных преступников, пытающихся перераспределить ареалы влияния по примеру русскоязычных «братьев».

Копаев отложил карандаш в сторону и растер покрасневшие глаза. Дотянулся до чашки. Чай в ней давно простыл. Он в который уже раз снял трубку телефона и услышал почтительный, но уже отдающий нотками подозрительности голос коридорного по имени Толян.

– Толян, это я.

– А, понял, – отозвался тот. – Сейчас вскипячу и принесу.

– И коньяка туда влей чайную ложку. Только чайную, Толян! Понимаю, что надоел, но не клофелину, Толян, а коньяку!

Коридорный хохотнул. Ему нравился этот мужик. Он еще ни разу не дал на чай, и в этом, наверное, прав. «Если каждый раз давать коридорному на чай после стольких чашек чая, то у коридорного разорвется мочевой пузырь, и он ошпарит себе ноги», – сказал мужик Толяну, и тот ему после этого все простил.

«Интересно, – думал Толян, опять поспевая на этаж с подносом – откуда этот мужик? По привычным прикидкам – вроде не блатной. Хотя какая-то часть поведения этому определению принадлежит. Голос с хрипотцой, движения вялые, но уверенные, взгляд не резок, но тверд и остер. Наверное, все-таки, из братвы. Причем серьезной, братвой себя не именующей. Скорее – крупным бизнесменом от авторитетного столичного сообщества. Двое с ним – порученцы. Шестерки, если по-нашему, по-мирнски. Мальчики на побегушках».

На четвертом этаже гостиницы, спорно называющей себя четырехзвездочным отелем «Север», Толян привычно прошагал пятнадцать шагов и остановился у номера, даже не глядя на табличку. Он работал в гостиничном сервисе «Севера» пять лет без малого, поэтому номер с подносом в руках нашел бы даже в полной темноте.

Поправив плоскую шапочку с резинкой под подбородком, он согнул средний палец пополам и образовавшимся выступом четырежды стукнул в дверь. Три раза – мало, чересчур скромно. Не дадут чаевых, примут за фантика. А пять раз и больше долбит в дверь только отмороженный почтальон, принесший повестку в суд злостному неплательщику алиментов. Алименты – тема для Толяна близкая. Он потому и продрался в коридорные в этот отель сквозь строй конкурентов, что нужно было выплачивать бывшей за три года.

– Анатолий, ты?

– Я, Антон Алексеевич, – ответил довольный коридорный, успевший сойтись с загадочным гостем довольно близко. Единственное, что отравляло Толяну общение с ним, были двое его посыльных, всякий раз глядевшие на персонал как на злоумышленников. Оно понятно – тот же «коридорный» уровень. Стерегут. Да еще стремление одних слуг показать свое превосходство над чужими слугами.

А гость наверняка своими делами дорогостоящими занят. Дверь одной рукой открывает, а второй что-то прячет за спиной. Наверняка – документы. Эти столичные всегда становятся подозрительны, попав на периферию. У себя же дома их хоть голыми руками бери – бомбы, мины, киллеры… А чего здесь бояться? Кому нужен этот договор, который он в задний карман прячет?

Толян прошел к заваленному бумагами столу, выставил на него чашку и, выдавая свое нежелание покидать номер, завел поднос за спину.

– А кто же еще, как не я, Антон Алексеевич?

– Ну, мало ли, – буркнул всегда спокойный гость. – Может, другой коридорный.

Толян улыбнулся и тут же отреагировал (почему бы не подхватить, раз собеседник не прочь завязать диалог?):

– Два коридорных ночью на одном этаже столкнуться не могут. Точно так же, как не могут столкнуться две горничных или два управляющих.

Последнее сравнение ему понравилось больше всего. Два управляющих – смешно сказал, ей-богу, оригинально.

– Что так? – удивился мужик.

– После двадцати двух часов в гостиницах остается по одному коридорному на этаже и одной горничной. А про администратора вообще говорить нечего, – сказал последнее и пожалел. Хорошая шутка, повторенная дважды, – уже не шутка.

– Садись, – вдруг разрешил мужчина. Отпив чая, он вдруг стал похож на доброго барина, решившего от нечего делать поиздеваться над холопом. – Давно здесь?

– Нет, – ответил поумеривший свой пыл Толян. – Первый год. До этого в «Адмирале Бенбоу» работал. Скукота. Одна пьяная матросня и проститутки на пару с командировочными. Основные ночные заказы – презервативы и водка.

– А что, во всех гостиницах на ночь по одному представителю профессии остается? – и гость снова отпил чая.

– Ну, не знаю, как во всех, но любой управляющий – не дурак. Зачем платить лишние деньги персоналу, если одному ночью делать бывает нечего?

– Резонно, – и мужик вдруг окаменел. Лишь чашка в его руке, чуть подрагивая, играла кляксой чая.

– Чего еще? – спросил Толян. – Может, коньяку?

Но тот вместо ответа встал и прошелся по номеру.

– Ночевал я как-то в одной гостинице, Анатолий, – сказал мужчина. – У меня работа такая – по стране шляться и за порядком следить.

«Понятно», – подумал Толян, поджимая ноги.

– И забрел я как-то в Самаре в одноименную гостиницу.

«Слышали, – подметил коридорный, – ее в пример ставили».

– И убили там одного уважаемого человека. Застрелили прямо в номере. «Лопатник» стащили, кейс вскрыли, барахлишком не побрезговали. Словом, тысяч на тридцать материального ущерба было.

– Мелочь, – поддержал Толян. Не удивляться же такой сумме на виду у такого гостя.

– Да, пустяк. И придумала тамошняя полиция, что ограбили постояльца горничная с коридорным. Выяснилось, что ночью она пригласила его в гостиницу, объяснила, чем мысли ее в последнее время заняты, и ты представляешь, Толя, – встретила-таки понимание.

И придумала эта гадкая парочка вот что. Было горничной известно, что постоялец – уважаемый то есть человек – сделал в одиннадцать часов вечера заказ в номер. Пиво с рыбой. Прихватила подельница поднос и направилась в номер…

– Стоп, стоп… – поняв, что он тут уже свой парень, Толян решил не быть подневольным слушателем. – Ерунда получается, ваше благородие.

– Почему? – удивился Копаев.

– Вы здесь сколько живете? Неделю? К вам в номер хоть раз после двадцати двух горничная в номер заходила?

Приколов почесал подбородок и вперил взгляд в потолок. И, покопавшись в закоулках памяти, согласился с тем, что Толян прав. Не заходила.

– По гостиничному этикету после десяти часов вечера горничные в номера клиентов не входят. Входят пацаны в бескозырках без лент, – и коридорный гулко ударил себя кулаком в грудь. – Международный этикет, Антон Алексеевич. Женщина из числа персонала, входящая после десяти вечера в номер клиента, – шлюха.

– Вот-те раз… И что, так принято везде?

– Вы говорите, что по стране шляетесь всю жизнь. В гостиницах регистрацию имеете. Так вспомните! – И Толян, чрезмерно довольный тем, что ему удалось удивить авторитетного мужика, откинулся на спинку стула.

И Копаев с нервным тиком в левом веке снова вынужден был согласиться с правотой коридорного. Да, черт возьми! К нему в номер после десяти вечера ни разу не заходила женщина из числа персонала! Да как же так?..

– Послушай, Толян… – опустился до фамильярности Копаев. – А вот я бывал в московском «Потсдаме», так там…

– О-о! «Потсдам»! – мечтательно взревел коридорный. – Я бы все отдал за службу там. «Потсдам»… Это же – «Астория»! «Интернациональ»! «Москва»! – царствие ей небесное… Это отель строгих правил, где за малейшую промашку персонал остается на улице в поисках работы попроще. Там ошибку тебе не простят. За тебя ее исправит другой, вновь нанятый. В таких гостиницах в номера не только после десяти женщины не входят, но и мусор два раза в день выносят.

– Впечатляет, – заметил Копаев, разглядывая собеседника. – А если заказ делает женщина?

– Антон Алексеевич, – с разочарованием протянул Толян. – Какая разница, если есть правила, которые нельзя нарушать? Ветеранам войны ведь не разрешается переходить улицу на красный свет светофора, хоть они и льготы имеют? И мочиться посреди площади женщинам, имеющим на воспитании детей до полутора лет, тоже нельзя, верно?

И Толян заметил, как гость стал «мять» его взглядом, словно пытался найти самое худое место.

– Алиментщик?

Коридорный покраснел. Вокруг все были правы. Это серьезный человек. Интересно, женщин отговаривать и порчу снимать он умеет?

– А то.

– Пустое, – отмахнулся мужчина. – Заговорил я тебя, старичок. Ступай…

– А что там дальше было, в «Самаре»? – Толян оказался любопытным малым.

– Да ничего особенного. Поймал я их и посадил, мерзавцев.

– В смысле… посадил? Так вы…

– Я председатель военного трибунала в Гааге.

– А…

– Давай, Толян. Спокойной ночи.

Антон проводил коридорного до двери, закрыл ее на замок, вынул из-за пояса брюк пистолет и уложил его под подушку. Подошел к телефону и набрал номер начальника отдела МУРа по раскрытию тяжких преступлений. В Москве сейчас – два ночи. Вряд ли тот будет рад этому звонку. Разговор можно было отложить на завтра, но слишком уж велико было желание.

– Товарищ полковник, – заторопился Антон, – прошу простить за беспредел, но у меня к вам два вопроса, – услышав разрешение, задал. – Колмацкий еще не обнаружен?

– Нет, – молвил глухим ото сна голосом муровец. – Хорошо сидит где-то экс-коридорный «Потсдама». Очень хорошо.

– Или – лежит? – предположил на всякий случай Копаев.

Начальник отдела отвечал, что следователь не прав. МУР вчера получил информацию, что видели Филиппа в кафе на Тверской, выехали на место, но тот уже ушел. Значит, жив курилка.

– А Майя вам не звонила? Я просил ее названивать каждые несколько дней.

Вот Майя, в отличие от Колмацкого, пунктуальна. Каждые три дня в кабинете начальника отдела МУРа трещит телефон, и «Мисс Тверь» сообщает, что родители живы, она никак не может привыкнуть к деревенской жизни и предается скуке за Достоевским. Последний звонок был вчера.

– Что-то новенькое, – с недоверием изрек Копаев. – Майя может предаться чему угодно, но только не скуке и не за Федором Михайловичем. А в котором часу она звонила?

– В девять утра, – ответил Смагин и попросил у Копаева разрешения уйти в спальную.

Антон положил трубку и посмотрел на оперов. Счастливые люди. Они спят на кроватях, раскинув руки и даже толком не раздевшись. Сейчас их мысли где-то далеко от Мирнска, блуждают, усталые, в лабиринтах необоснованной логики сновидений. Дергачев, наверное, сидит за одним столом с Бараевым и пьет красное вино. Выясняют, как промеж них могло такое случиться. Бараев говорит ему – мы скоро будем здесь. Все. И куда ты подашься, мент? В столицу? Ха, опоздал. Мы уже там. На Пречистенке, в Сокольниках и Лужниках. Сидим и решаем, что с вами, шакалами, делать.

Тоцкий, тот и дышит ровнее, и лицо у него менее напряжено. И снится ему, как он с «ТТ» Абдул-Керима ходит по фруктовому рынку в Южном административном округе столицы и пытается купить для жены апельсины. «Почем кило?» – спрашивает, тыча стволом в груду оранжевых мячиков. А продавцы, те, что почернее, начинают вдруг дико кричать, показывать на «ТТ» и убегать в разные стороны.

Он сейчас хмурится, Тоцкий. Жена сказала – без апельсинов не возвращайся. А с апельсинами, сказала, возвращайся. Он видит их, но не может купить. Эх, беда…

Копаев тряхнул потяжелевшей за ночь головой и посмотрел на часы. Начало седьмого. Самолет завтра в час дня. Чтобы выспаться – море времени. Но сначала обязательно душ. Смыть накопившуюся усталость и лечь на третью, свободную кровать.

Интересно, что ему приснится? Как он идет по улице, а навстречу ему Магомед-Хаджи? Знать бы, когда мимо проходить будет, а иначе так и не встретиться им никогда уже, наверное. Дважды такие люди мимо друг друга по улице не проходят.

Прокурор мирнский говорил, что низок тот ростом, да умом велик. Седая, по годам, голова. То ли пятьдесят ему, то ли шестьдесят…

– Что ж, вы, прокурор, – удивился Антон, – не выяснили, кто вам зарплату платил? Какой же вы… Впрочем, о чем это я? Вы и без этого на прокурора не похожи.

Черняв, словом, Магомедов, усики тонкие носит (на Занкиева усики похожи, понял Копаев) под мясистым носом, поступь мягкая, но тяжелая. Партократичен в выражениях, педантичен в выборе одежды, тих в речи.

Душка, а не человек. Психотерпевт, а не заместитель и. о. губернатора Мирнской области по вопросам рыбного дела. Прямо-таки фантазии не хватает, как на его огороде в Серебряном Бору два трупа с перерезанными кадыками образовались! И не просто случайных прохожих, а самых настоящих подозреваемых по уголовному делу по факту убийства Резуна: управляющего гостиницей «Потсдам» Занкиева и горе-следователя Мошкова. Как часто судьба в одной яме соединяет людей, которые до этого момента не знали о существовании друг друга.

Глава 16

Из Анкары он вылетел первым же рейсом. В любой другой ситуации, получив звонок от сумевшего уйти от полицейской облавы человека Бараева, он не выходил бы из своего особняка на Паши-Мурата все время следствия. И теперь у него было два пути: в Англию, где уже давно под покровительством властей находится один из ичкерийских лидеров, либо в Москву, улаживать дела.

Он выбрал второе. И делал это не спонтанно, руководствуясь разумным началом. Оставался бесхозным «Потсдам», документы на владение которым ему по глупости успел передать Занкиев, и дела, отложить которые Магомед-Хаджи был просто не в силах.

Из главных дел значились два. Оставался не найденным его людьми коридорный по фамилии Колмацкий, и в СИЗО томился Дутов, предоставлять которого на судебное следствие было верхом беспечности. Эти двое стояли у Магомеда-Хаджи костями в горле, перебивали все планы и являлись реальной угрозой. Он говорил Занкиеву – устрани всех, кто участвовал в операции по ликвидации мирнского губернатора. И дал на это денег. Немного по общим масштабам, но достаточно для того, чтобы заплатить московским киллерам за такое количество жертв, которое могло бы легко вселиться в подъезд скромной пятиэтажки.

Но тот жил беспечно, надеясь на поддержку, и умер так же, самонадеянно.

И теперь ошибки придется исправлять ему, Магомеду-Хаджи. Все бы ничего, Следственный комитет вряд ли вышел бы на исполнителей и свидетелей, но этот неожиданный погром на недостроенном заводе заставил Магомедова задуматься о том, что опасность не так уж далека.

Человек звонил, говорил: «Беда. Вах! Беда! Все умерли, а кто не умер, повязаны, как бараны перед резкой».

Эта новость Магомеда-Хаджи волновала не особенно. В сообществе лихо «коронованного» Бараева работали люди, далекие от стратегических целей. У Руслана служили тактики, коим неведома высшая цель их деятельности. Что они могут рассказать «важнякам» из Комитета? Что Бараев организовал преступное сообщество? Аллах великий, да кто этого не знает?!

Что Бараев взял под контроль всю область? Тоже не новость.

Много может разболтать прокурор. Но и его чистосердечные показания, при условии, что он на них решится, сведут все версии Следственного комитета к единой мысли: в Мирнске работало преступное сообщество, возглавляемое Бараевым, под покровительством какого-то Магомеда-Хаджи Магомедова. И что это за информация для последующего предъявления Магомеду-Хаджи обвинительного заключения? Тьфу!..

Пока же информации о том, что прокурор попал в поле зрения Комитета, не поступало. Кто там от этого Комитета корпеет над делом Резуна? Кажется, Занкиев называл фамилию Приколова. Незнакомая Магомеду-Хаджи фигура. Магомед-Хаджи знает многих, и многие ему обязаны, как и он обязан им. Но Приколов в их числе не значится. Быть может, просто потому, что их раньше ни разу не сводила судьба? Чем он отличается от тех, кто улыбается, завидя Магомеда-Хаджи? Ничем. Такой же обездоленный вниманием судьбы служащий с серьезным удостоверением, который ищет пути выгодного отката на пенсию.

С прокурором решено. Пока сигнала от него нет, прокурор безопасен и даже удобен. При таком количестве профессионального компромата, коим владеет в отношении мирнского стража закона Магомед-Хаджи, тому лучше молчать и не соваться со своими чистосердечными. Другое дело – Колмацкий и Дутов. Первый не знает Магомеда-Хаджи, но знает, как убивали Резуна, потому что убивал лично. А второй знает Магомеда-Хаджи, потому как в силу обстоятельств был вынужден постоянно находиться с Занкиевым. Не известно, какой частью информации Дутов владеет, ибо этот представитель тейпа Занкиевых – Сагидулла никогда не отличался большим умом и молчанием.

В любом случае нельзя допустить, чтобы эти двое предстали перед судом. Пусть Следственный комитет их сейчас мнет, пусть… Чем больше намнет, тем больше получит информации. Предоставит ее общественности, и после того как Дутов и Колмацкий покинут этот мир, эти заявления вместе с Комитетом будут подняты на смех. Кремль и подотчетный ему Комитет снова начинают войну с ветряными мельницами! Охота на ведьм началась! А когда выяснится, что подтвердить это некому, для мирового сообщества станет ясно, что Кремль опять застрял в грандиозной, им же развязанной провокации.

Хорошая новость для старших братьев. Они объявят всему миру через «Аль-Каиду» о геноциде кавказского народа, идею которого новый Президент позаимствовал у своего далекого предшественника. Кремль хочет потопить юг России в крови. Из администраций областей и городов изгоняется руководящее звено, национально принадлежащее к кавказским народностям! Приезжайте, лорд Джадд! Посмотрите на этот жуткое, бесчеловечное нарушение человеческих прав!.. И эта страна хочет добиться уважения в мире… Она объявила всем, что выбралась из непролазных дебрей беззакония и организованной преступности и наконец-то вышла на правовое поле…

Вот оно лицо кремлевской правовой «целесообразности». А вы, члены ЕЭС, уже начинаете сомневаться в своей недавней уверенности, что эта страна недостойна статуса демократической. Вы напрасно сомневаетесь. Поезжайте на Кавказ – и вы поймете, что без оружия и охраны туда ехать небезопасно. Федеральные войска расстреляют вас, как кроликов.

А вы, члены ООН, до сих пор сохраняете за представителями этой дикой страны право вето…

«Вот это хороший тезис для вступительной речи специалистов по идеологии старших братьев, – согласился Магомед-Хаджи, когда самолет с ним на борту стал стучать шасси по посадочной полосе Шереметьево. – Они взяли в плен низовое уголовное звено, не могущее прояснить весь масштаб происходящих явлений. Пусть будет так. Деньги потрачены все равно не напрасно, главное, чтобы картина происходящего в Мирнске укладывалась в рамки обычной схемы преступного сообщества, коих в России бесчисленное множество».

В Москве у Магомеда-Хаджи была группа людей, без колебаний преданных делу. Они тоже не в состоянии постигнуть величие цели. Они не посвящены, это преданные, как домашние животные, люди. Но Магомед-Хаджи каждого из них вытянул из жерновов следственной машины Следственного комитета, когда они в этом нуждались. И сейчас они должны вспомнить, каких сил Магомеду-Хаджи это стоило.

В Гороховском переулке случился переполох. Устроил его не Урицкий со своей ЧК, а молодой парень лет тридцати на вид, на ходу выпрыгнувший из троллейбуса, следующего сорок пятым маршрутом.

За парнем выскочил другой, и оба они помчались по переулку, сбивая в сторону пешеходов встречных и попутных. При этом ни у кого не закрадывались сомнения относительно того, что один убегает, а второй изо всех сил старается его настичь.

В районе следующей остановки второй парень уже почти догнал беглеца, но тот вырвал из его цепкой руки рукав толстой кожаной куртки и зарядил еще быстрее. Пробегая мимо стальной урны, он по-футбольному, изящно откинул ее за себя, и упорный преследователь врезался в нее, как регбист в чужой строй.

Прохожие услышали брань и коллегиально изменили свое отношение к происходящему. Сначала им казалось, что полицейский догоняет преступника, и даже пытались оказать преследователю содействие, но после выражения тем своих чувств вслух мнения наблюдателей полярно разделились. Первым понравился финт с урной, и они болели за увеличение расстояния между молодыми людьми, другие жаждали, когда второй догонит первого и набьет ему морду. За что тот будет бить морду первому, никто, конечно, не знал, да и не было это столь важно. Главное, чтобы морду стали бить. Среди постоянно случающихся пожаров, взрывов и захватов заложников москвичам все сильнее хочется прикоснуться к исконно русскому и ощутить себя частью могучей империи. А империи этой без битья морд никогда не существовало.

Уже не осталось никого из тех, кто видел, что эти двое выскочили из сорок пятого троллейбуса. А потому наиболее живучей по-прежнему оставалась версия о хищении сотового телефона и желания этот телефон не отдавать.

На пересечении Гороховского переулка с Басманной улицей, как раз перед входом в храм Никиты Мученика, молодым человеком, выпрыгнувшим из троллейбуса вторым по счету, была предпринята очередная попытка финишного спурта. Он уже почти догнал выдыхающегося в агонии погони беглеца, но тот на ходу вырвал из рук крестящейся на купола бабушки пакет с пластмассовой бутылью святой воды и с разворота врезал ею надоедливому погонщику в голову.

Бабушка дико закричала, второй парень изменил направление, его занесло, и он со всего маху влетел в сидящий перед храмом, как воробьи на проводе, строй попрошаек. Еще некоторое время по асфальту звенела, раскатываясь в разные стороны, мелочь. Ее уверенно собирали, вскочив на ноги, безногие и слепые калеки. И, когда строй, наконец, вновь принял привычный вид, безногие снова спрятали ноги, а слепые уставились в небо, из кустов из-за их спин, сдирая с одежды паутину и отряхивая пыль, появился тот самый, сквернослов.

Проводив глазами с каждой секундой уменьшающуюся в размерах спину преследуемого, он вытянул из кармана пачку «Мальборо» и, задыхаясь в рваном дыхании, уселся рядом с убогими.

Убогие тут же захотели курить. Отказывать им в этом перед церковью парень не решился и стал выдавать по одной, с каждым разом замедляя движения.

Наконец, это ему надоело, и он с размаху бросил пачку на асфальт.

– На, на! Курите на здоровье!.. – вытянул из кармана блестящий сотовый телефон (значит, дело было все-таки не в краже) и выпустил в серое небо струйку белого дыма. – Коростылев? Коростылев? Это Саликов… Ушел, гад.

Ему на голову, по-видимому, сыпался град проклятий, он ждал, пока они закончатся, и его губы дрожали. Наконец, его прорвало:

– У меня семь разбоев нераскрытых, а я за коридорными бегаю!..

Заинтригованные каличи превратились во внимание и склонили головы. Последним, почти к дороге наклонившимся, был убогий, на груди которого висела табличка, призывающая всех бросать ему мелочь для операции на позвоночнике.

– Бегаю по Москве, как кенгуру! – возмущался парень с липкой паутиной в волосах, брызгая слюной в телефон. – Что?.. Да плевать, что она прыгает, а не бегает! Поставили бы ей задачу на такого фигуранта, побежала бы!..

Захлопнув трубку, он с ненавистью посмотрел на сидящего рядом слепого и резко выбросил в сторону его черных круглых очков пальцы.

Слепой такой провокации перед церковью, конечно, не ожидал, поэтому тут же откинулся в сторону. После этого сидящий рядом с ним хромой зачем-то спрятал за спину костыли, а следующий, с проказой, раскатал штанину, обнажающую чудовищную рану. Парень был явно не из тех, кто в Светлое Христово Воскресение и на Покров метает гривенники в чужие кепки.

– Удрал, гад, – сказал он собравшимся.

– Может, помочь? – предложил безногий.

Парень сориентировался в своем местонахождении, развернулся и пошел в сторону остановки.

Следующий инцидент спустя два часа случился на улице знаменитого летчика Талалихина, который, по мнению меньшинства знатоков летного дела, прославился тем, что совершил первый воздушный таран. Вторая часть из указанной категории склоняется к документальной версии и настаивает на том, что летчик Талалихин в свою бытность был не совсем искусным пилотом, а потому столкновение в небе трактует как банальное ДТП (ВТП, в данном случае). Оставшиеся просто утверждают, что этот таран далеко не первый, каким его хотят представить.

Как бы то ни было, именно на этой улице появился, разметывая прочь от себя население Москвы, все тот же молодой человек в кожаной куртке из толстой кожи. Оглядываясь назад и быстро переставляя ноги, он бежал по тротуару, перепрыгивая через сумки граждан на остановке, а за ним мчался, свистя в футбольный свисток, полицейский в форме.

Капитан полиции, держа в одной руке фуражку, во второй держал пистолет и при сложившихся обстоятельствах никак не мог не только прицельно выстрелить, но и даже грохнуть из табельного ПМ в воздух. Все пространство над погоней было перемотано проводами троллейбусной линии, и ставить ГУВД в неудобное положение перед мэрией участковому уполномоченному явно не хотелось.

– Стой! – кричал он, пять минут назад узнав в прохожем разыскиваемое Следственным комитетом лицо. – Стой, стрелять буду!..

Этой фразой он уже примерно с километр пугал не преследуемого, а прохожих. Тот же, к кому это обращалось, после каждого предупреждения искал места полюднее или клочок земли, где небо с проводами.

На пересечении с Брошевским переулком появился он, герой.

Правильно вычислив маршрут движения погони, герой лет сорока на вид встал на пути уходящего от погони человека, широко расставил ноги и раскинул руки. Не было до конца понятно, что он в таком своем положении хотел делать – то ли получить соразмерный его позе орден из рук начальника ГУВД Москвы, то ли напрячься и встретить преступника железным брюшным прессом, да только свидетелем событий у Никиты Мученика два часа назад он не являлся, а потому сам больше нуждался в помощи, нежели был в силах ее оказать.

– Держи его! – срывая от счастья голос, закричал капитан. – Дер!..

Лихорадочно помотав на бегу головой во все стороны, дабы получше оценить обстановку, парень в кожаной куртке врезаться в крепкого мужика не стал. Первым шагом он на огромной скорости воткнул ногу в живот герою, а второй уже вставал ему на плечо.

А герой все стоял и ждал удара чудовищной силы в грудь. Удара пока не было, зато чувствовалось, как кто-то спрыгивает с его спины.

Но удара он все-таки дождался. Кометой, влетевшей в его искусно установленный силок, оказался участковый уполномоченный, только что ожидавший завала обоих тел на асфальт, а потому не сбавивший скорость ни на йоту. С хрустом сминая героя, он слился с ним в едином порыве борьбы с преступностью, и этот яркий пример тесного сотрудничества правоохранительных органов с общественностью устремился к вынесенному из магазина по продаже лицензионных компакт-дисков лотку.

Так уничтожают контрафактную продукцию. Под катком ломается и уничтожается все. Уцелеть у нескольких сотен пиратских копий не было ни единого шанса.

Как не было ни единого шанса остаться на ногах у продавца и еще у нескольких покупателей, выбирающих из предложенного ассортимента фильмы по душе.

Где-то среди них кряхтел герой. Капитан, все-таки сумевший удержать фуражку, пытался подняться. А мальчик лет пяти, нашедший в двадцати метрах от остановки пистолет Макарова, ни за что не хотел отдавать его маме. Но та справилась с сыном и вернула табельное оружие капитану. Погоня была завершена.

– Ушел, сука, – не стесняясь истеричного плача продавщицы компакт-дисков, сказал участковый уполномоченный. Он вынул из кармана станцию и почти то же самое повторил в ее переговорное устройство.

– Плохо, – проскрипел из радиостанции на всю улицу чей-то голос. Капитан был рад тому, что рация цела и лишь рычажок громкости чуть вывернулся на максимум. – Херово это, Костенко.

Капитан приглушил звук, отряхнулся, надел на голову фуражку и невозмутимо посмотрел на жителей обслуживаемого им участка.

– Свистка никто не видел?

С людьми, преданными ему с покорностью гончих псов, Магомед-Хаджи встретился в одной из своих, зарегистрированных на чужое имя, квартир. Те приехали, каждый на своем автомобиле, припарковав их каждый у разного из подъездов дома. Так же порознь поднялись в квартиру, причем оставшиеся снаружи контролировали вход, и разместились на необъятных просторах сорокаметровой залы, являющейся главным украшением временного жилища хозяина. Все, чем была богата квартира в остальном, это: кожаная мягкая мебель, домашний кинотеатр, столовая утварь в ореховом кухонном гарнитуре и небольшой столик пред диваном.

Между тем отношение к мебели соответствующим ее стоимости назвать было нельзя. Хозяин сидел в кресле, задрав ноги на кожаный подлокотник, его гости разместились на двух диванах, даже не сняв мокрых от дождя курток. Ничего, кроме чая, они не пили. Не курили.

– Вы – моя гвардия, – сказал, спустив с подлокотника ноги, Магомед-Хаджи. – И дети Аллаха. Чем быстрее воин покинет этот мир, помогая праведникам найти верный путь в стране неверных, тем быстрее он обретет вечный рай. Он войдет в царствие Аллаха и покажет ему руки, черные от крови неверных. Он скажет: «Эта кровь пролита во имя Тебя и во имя Твоего великого дела».

– Велик Аллах, – тихо, стараясь взять на тон ниже хозяина, произнес один из гостей, и остальные молча провели ладонями по щетине.

– Аллах просит, – продолжал Магомед-Хаджи, – смерти нескольких неверных. Они вытирают зады сурами Священного Писания и направляют стадо неверных, обрекая на погибель наше дело.

– Шакалы!.. – глухо воскликнул еще один. – Кто эти неверные, хозяин?

– Да, – поддержали все. – Кто эти люди?!

И Магомед-Хаджи назвал три фамилии. У вас, сказал он, есть деньги. Есть связи в Москве. Подчиненные люди. А потому перерезать глотки или застрелить, как собак, коридорного, Дутова и следователя Следственного комитета им не составит труда. Бывали задачи и более сложные, а уж размазать по мостовым Москвы кровь троих врагов – сущий пустяк.

И ровно через девятнадцать часов в камере СИЗО умер Дутов. Умер тихо, словно смирился. Его нашли с крошечной раной под сердцем – уколом спицы. Трудно определить, кто это сделал. В камере, помимо бывшего начальника службы безопасности, было двадцать восемь душ. И никто никак не мог вспомнить, как и когда нашел свою смерть Дутов.

Около двух часов, когда камера погрузилась в тишину, с нар поднялся один из арестантов. Подошел к шконке, где лежал подследственный Дутов, и пошарил рукой в «курке» под лежаком. Беззвучно вытянул заточенную до остроты иглы вязальную спицу и потряс Дутова за плечо.

– Эй. Эй.

– А?! – с беззвучным восклицанием развернулся тот к абсолютно черному проходу между шконками.

– Курево есть?

Узнав голос, Дутов стал сонной рукой искать карман.

– Нет, так нет, – спокойно заключил тринадцатый и, упирая обратный конец спицы в одно из отверстий в пуговицы рубашки, зажатой в ладони, с неслышимым треском проткнул грудь Дутова между седьмым и шестым ребром. «Нет, так нет», – повторил он, держа в пригоршни рот будущего покойника и садясь ему на ноги.

– А у кого есть? – равнодушно продолжал спрашивать убийца, зная, что этот разговор никто не вспомнит поутру из-за его обыденности.

Когда Дутов затих, он встал и направился к параше. Оправил естественные надобности и улегся спать.

За последующие сутки Копаев опросил всех и получил ровно двадцать четыре версии. Если исключить фантастические, как, например: «Вполне возможно, что этот «пассажир» пришел в хату уже с дырой», и те, что прозвучали из уст готовящихся для исследования в Центр социальной и судебной экспертизы имени Сербского: «Луч из перста божьего пронзил его тухлое сердце», Антону оставалась для отработки лишь одна, звучащая между строк.

«Начальник, этот «керенский» не был жилец с первого дня. Пугался стука «отсекателя», как грома. Все время, когда была его очередь спать, не спал, а лежал молча, отвернувшись к «теще». Он ждал смерти, и она пришла. Кто приколол? Да где тут поймешь? В такой-то сутолоке. Ищи, начальник»…

Хоть разбейся. Убийство в хате «большесрочников» раскрытию не подлежит. Факт.

Был в хате один, из «смертников». В полосатой робе, он находился в камере лиц, осужденных к большим срокам, более обоснованно, чем начальник СБ. Дутова должны были отсадить в другую камеру, но не успели из-за приема новых постояльцев.

Копаев велел, и «смертника» привели к нему. В положении «согнувшись пополам», с заведенными за спину руками и растопыренными в сторону пальцами рук. Наручники с таких арестантов при допросах снимать не положено.

Когда такие люди попадают из «Черного дельфина» в обычную тюрьму, им кажется, что наступил рай господень. И когда обычные зэки видят такого «пассажира», они дают себе слово даже не плевать на улице, если отсидят и им посчастливится вернуться домой живыми.

Первые две недели «смертник» учится есть. Ложкой. Предложенное вареное яйцо он съедает вместе со скорлупой в течение десяти секунд, расцарапывая и травмируя гортань и желудок. Чашку он хватает двумя руками и, держа ее на весу, когда зэки усаживаются за стол для приема пищи, ест через край. Жевать «смертник» не умеет. На прием пищи в «Черном дельфине» ему отводится не более двух минут, и нужно успеть съесть первое и второе с куском хлеба, не оставив после себя ни крошки. Если через две минуты надзиратель такой колонии увидит недоеденные остатки на тарелке либо, наоборот, найдет припрятанное, следует немедленное наказание. «Смертника» жестоко избивают палкой, и при этом он обязательно должен громко кричать. Крик входит в число обязательных требований, предъявляемых к «смертнику». С перерывами он должен быстро орать: «Спасибо за науку, начальник», между этими воплями – издавать жалобные вопли избиваемого человека, надрывая голосовые связки. Это должны слышать все заключенные в тюрьме особого режима.

Зачем Антону нужно было останавливать свой взгляд на «смертнике» камеры, где почил Дутов? Человек, далекий от понимания истинного положения вещей, без раздумий решит эту проблему так, как ему подсказывает его, ненасыщенный криминальным или следственным прошлым, опыт: следователь решил привязать убийство к подозреваемому, которому подозрение государства же совершенно безразлично. Проще говоря – пришить к многочисленным томам дела «смертника» тоненькую папочку, которая никак на его судьбу повлиять уже не может.

Но дело не в низости Приколова. Профессионалы не боятся кривотолков, ибо уверены в том, что их поймут профессионалы, противодействующие им. Поймут зэки. И у них не вызвало удивления, почему следователь потянул для допроса именно «полосатого».

Житель «Черного дельфина» знает, что он уже никогда не увидит свободы. Узник «Черного дельфина» возьмет на себя все, лишь бы оказаться в условиях, отличных от режима содержания на этом особом режиме. Ему нужен этап… Этап! – черт возьми, и ничего иного!

Если ему повезет и он окажется на этапе, он сделает все возможное для того, чтобы совершить еще одно убийство. Повезет ли в этот раз – неизвестно, зато в резерве есть еще один труп, в котором можно покаяться, будучи возвращенным в «Дельфин». И тогда снова – этап. Срок длиннее не станет, зато изменятся условия пребывания.

Киносъемка для гуманистических телепередач западного толка, где узники каются в грехах, сидят за столиком, держа ногу на ноге и почитывают Библию перед аккуратно свернутым пакетом с печеньем, – это не более чем киносъемка для гуманистических передач западного толка. У «смертника» в «Черном дельфине» нет печенья. Как нет и свежего постельного белья, что белеет за его спиной, когда репортер рассказывает, а камера снимает.

– Зачем ты убил Дутова? – спрашивает Копаев.

– Ты знаешь, – отвечает «полосатый», держа руки в наручниках на голове – так их видно конвою и следователю.

– Кто заказал?

– Поговорим через полгода, если не случится в этот раз. Тогда и пооткровенничаем.

– Я попробую выбить для тебя свидание с одним из родственников, – подумав, обещает Антон. Он подумал, потому что ему нужно было время, для того, чтобы решить – выбьет или нет. Понял – сможет.

– Свидание?.. – шепчет «смертник». – Свидание? Мне не нужно свидание, меня никто не ждет. Если только… – его лицо омрачает тяжелая мука размышлений. – Если только бабу… За бабу сможешь, начальник? За бабу! Шлюху! – чего тебе стоит на вокзале найти?! Один час, начальник! Всего один час!

Антон поднялся.

– Сорок минут, начальник?! Полчаса! Пятнадцать минут?! На раз, начальник! На раз, я расскажу!.. Ты – сука!.. Пес троекуровский!..

С губ его, с которых совсем недавно сыпалась яичная скорлупа, падает пена. По-человечески следователю его жаль. Этот «полосатый» в «Черном дельфине» уже пять лет. И его ему жаль, потому что Антону известно, что с ним делает персонал колонии.

И Приколову его жаль. Как тварь. «Смертник» кричит, потому что видит, как следователь уходит, уступая место конвою.

– Я убил, я!.. – хрипит он, наклоняясь вперед и заводя за спину руки. – И попросили об этом здесь!.. Но остальное – если не случится! Ты понял?! Если не случится!

Если не случится побег. Копаев это знает. А еще он знает, что обязательно не случится. Но сейчас из «смертника» не вытянуть ни слова.

Остался Колмацкий.

Глава 17

Шахворостов Павел Павлович, доставленный для проведения следственных действий в Москву, оказался самым несчастным человеком в городе. Он привык жить в дорогих гостиницах, а ужинать в самых респектабельных ресторанах. Однако Антон, вглядываясь в его печальные глаза и слушая его, понимал, что и. о. губернатора Мирнской области – один из наисчастливейших людей, повстречавшихся ему с того момента, как был убит Резун.

Шахворостов до сих пор был жив. И по имеющейся у Копаева информации никто даже не проявлял к нему интереса.

Это было удивительно. Поразительно, сверхъестественно.

Умер Занкиев. Мошков умер. Дутов отдал концы. Яресько, администратор «Потсдама», жив лишь только потому, что спрятан за кулисы в начале первого акта. Так же, как и Майя.

А Шахворостов, дававший и продолжающий давать в отношении покойного Бараева и ныне здравствующего Магомедова показания, жив. И никто даже не интересуется – как ему там, в Лефортово? Не голодает ли? Не скучает? Не нужны ли ему сокамерники, вооруженные спицами и озабоченные проблемой продолжающейся жизни Шахворостова. Вообще, после таких показаний и. о. никто даже не спрашивает – а не зажился ли ты на этом свете, Шахворостов?

Удивительно. Все, кто что-то знал о Бараеве и Магомедове, мертвы. Участники этой истории ушли по одному, не хлопая дверью. Остался Яресько, но его найти трудно. Да и ищут ли? – вот в чем вопрос! Колмацкий – тот тоже неуловим, но его следствие по «кукушкам» не прятало, у Фили у самого чувство собственной опасности – позавидовать можно. Майя далеко, ее тоже достать не так просто.

Но Копаев усмехался всякий раз, когда произносил эту фразу – «нелегко достать». А Дутова в «Красной Пресне» легко было убивать? А Занкиева уводить перед самым носом следствия?

Значит, дело не в проблеме обнаружения и ликвидации, а в целесообразности данного деяния.

Странно. Очень странно. Удивительно тем, что именно Шахворостов дал наиболее яркие показания в отношении Бараева и Магомедова, как обличающие их организованно-преступную деятельность. Редкая статья УК, подтверждаемая документально и устно: «Организация преступного сообщества». Как раз по линии Копаева работенка, если учесть, что то сообщество имело задачи контролировать всю Мирнскую область.

Из протокола допроса Шахворостова П. П.:

Вопрос: Скажите, какие, по-вашему, преследовали цели упомянутые вами Магомед-Хаджи Магомедов и Руслан Бараев?

Ответ: Я, надеюсь, мои добровольные показания будут учтены при составлении вами обвинительного заключения. Я полностью готов к сотрудничеству со следствием, как гражданин. И потому заявляю прямо: сообщество, организованное Магомедовым и Бараевым, знакомыми мне лично, является преступным по сути и направлено на теневой контроль за всей экономической деятельностью Мирнской области.

И после этого Павел Павлович до сих пор жив?

Можно было подумать, что у Магомедова, оставшегося в тоскливом одиночестве, закончился административный ресурс. Читай – возможность давать распоряжения подчиненным по причине отсутствия последних. Однако последние события с Дутовым являются утверждением, обратным этому. Людей у Магомеда-Хаджи хватит на всех, как ни кощунственно это звучит в свете его последних деяний. Значит, причина в другом. Причина в том, что умирают все, кто мог бы сказать на следствии и суде нечто большее, чем обвинить сообщество Магомедова в организации преступного сообщества.

* * *

В Рыбном переулке ему снова не повезло. Молоденький лейтенант, сидящий в кожаной тужурке на гнедом коне, смотрел на него минуты две. Потом сунул руку за пазуху, вытащил маленький и плотный прямоугольник бумаги, по фактуре напоминающий фотографию, крикнул что-то напарнику и всадил шпоры в ребра гнедого.

Он заволновался. На него двигались упругой рысью два коня, но еще более угрожающе выглядели два мента, восседавших на них как тамплиеры.

Откинув в сторону брикет мороженого, он вскочил и помчался к Варварке.

Беспрестанно оглядываясь, слыша за спиной учащающийся цокот копыт по мостовой, он вдруг вспомнил кадры из фильма с участием Высоцкого. Высоцкий играл какого-то ловеласа, которого за амурные дела преследовал Командор.

По Варварке он бежал уже галопом, потому как преследователи за его спиной взяли в карьер. Как бородавочник, убегая от леопарда, старается забраться в дебри, чтобы отобрать у врага преимущество в скорости, он стал скользить через уличные кафе, которые, по счастью, еще не успели перенести внутрь заведения. Нынче небо было чисто, в воздухе пахло приближающейся зимой, однако не было надоевшего дождя. И люди пользовались последними минутами уходящего солнца, чтобы в последний раз в этом году о нем вспомнить. Они парами, тройками и просто в одиночестве сидели за пластиковыми столиками, прихлебывали из чашек горячий кофе и млели от контраста тепла внутри и холода снаружи.

Истома изредка прерывалась молодым человеком, мчащимся меж столиков. Он сбивал стулья, проливал кофе на одежду сидящих, словом, делал все, чтобы последний теплый день уходящего года остался в их памяти как самый мерзкий.

Все было бы ничего, ему можно было просто набить морду. Но…

Но потом были кони.

Попасть под них никто не хотел. Они ворвались в теплый октябрьский день вестниками революционных погромов, хрипели раздутыми крыльями ноздрей, скалили рыжие зубы и пинали все, что находилось перед ними. Кони не умеют посещать кафе. Жрать с руки – да. Молоденькая девушка протянула на перчатке кусочек эклера гнедому, и тот всосал его, двигая губами, как пальцами, в свое нутро.

– Но-о! – сказал его наездник в форме, и конь, перевернув два стула, шаркнул пахнущим ядовитым потом боком по кожаному плащу кормилицы и зацокал дальше.

– Козел! – крикнула она, и было совершенно ясно, что относилось это не к гнедому.

В яблоках, тот оказался еще более смышленым. Он нес сержанта МВД, двигая челюстями, как жерновами. И с каждым движением его жилистых челюстей у него в пасти исчезал чудовищно дорогой букет из французских фиалок. Такие на Варварке по двадцать долларов с упаковкой. Нет, наверное, большей обиды, чем настоять на встрече с пассией, разориться на цветы и кофе, видеть ее, приближающуюся, и после стать свидетелем того, как обе чашки проливаются на твои брюки, а скачущий к горизонту конь мента сжирает твой, еще не подаренный букет.

– Ап! – воскликнул один из наездников, и гнедой сиганул через металлическое ограждение тротуара.

– Смотри, дорогая, – сказал мужик из завизжавшего тормозами «Мерседеса», – «красные» наших гонят.

И, дождавшись, когда решетку радиатора миновал гнедой и приблизился в яблоках, нажал на переставленный с «КамАЗа» на «шестисотый» звуковой сигнал.

Всю свою жизнь конь провел в полицейских конюшнях. Он видел «Мерседесы» каждый день и их не боялся. И ни разу за свои два года постоянной регистрации в Центральном административном округе Москвы не видел «КамАЗа». И ни разу его не слышал. А потому стал уносить сержанта в привычное себе место – к Кремлю. До Красной площади было минуты две активного галопа, и жеребец старался вовсю.

Добравшись до Никольской, парень рухнул на лавку. Из пятнадцати последних дней он спал всего шесть. Ел на ходу и справлял нужду исключительно в экологически чистых туалетах. Последний раз он был в своей квартире три недели назад. Но и тогда не вошел в нее, заметив у подъезда машину, а в своих окнах – чужие лица. Его жизнь превратилась в ад, и он не умер от голода только потому, что время от времени заходил в сберкассу и снимал со счета деньги.

Прикурив сигарету, он стер со лба пот и несколько раз глубоко затянулся.

Дальше так жить нельзя. Складывается впечатление, что вся полусотня тысяч ментов в этом городе знает его в лицо и ловит, оставив все дела, только его. Затяжка, еще одна…

Пошарив в карманах, он выгреб содержимое и нашел телефонную карточку. Неподалеку был и таксофон. Еще раз подумав, стоит ли это делать, он уже почти отказался от внезапно возникшей идеи, однако тут же вспомнил пену, падающую с лошадиного храпа, и решительно двинулся в таксофону.

«Вставьте карту… Осталось три разговора»…

– Здравствуйте, подскажите, пожалуйста, номер телефона Следственного комитета…

«Осталось два разговора»…

– Здравствуйте, это Следственный комитет? Подскажите, пожалуйста, номер телефона следователя Приколова…

«Остался один разговор»…

Он глубоко вздохнул, решился и быстро набрал семь цифр.

– Мне следователь Приколов нужен… А где он? В соседнем… Послушайте… Попробуй повесить трубку!.. – взревел на всю улице парень в куртке и врезал кулаком по пластиковой будке. – У меня остался последний разговор! В кармане – четыре рубля сорок копеек!.. Я не чистил зубы двадцать три дня, и мне в лицо плюются ментовские лошади! Позови Приколова, мать твою, или я за себя не отвечаю!..

Отдышавшись, он некоторое время ждал и стирал пот. И когда услышал: «Приколов, слушаю», взмолился:

– Антон Алексеевич… Я с вами разговаривал в «Потсдаме»? С вами же?..

– Же. А ведь, Колмацкий, я настаивал, чтобы вы звонили мне каждые три дня, а не каждые три недели.

Коридорный покривился.

– Ну, был грех, простите. Звоню же.

– Как жизнь?

– Так, нормально… – пробормотал Филя. – Смешалось в кучу – люди, кони…

– Какие кони?

– Весь мир сошел с ума, Антон Алексеевич. Я одного понять не могу: у ментов в городе дел больше нет, кроме как меня гонять? Я даже помочиться без опаски быть задержанным не могу! Темноты жду!.. Что за беспредел?!

– Никакого беспредела. Просто я выхлопотал через Следственный комитет и публично объявил награду тому сотруднику полиции, который задержит гражданина Колмацкого.

– Чего? Награду? – не понял, не поверив ушам, Филя. – Какую награду?

– Поездка на двоих на неделю в Швейцарию, на Праздник Сыра.

Колмацкий сглотнул слюну.

– То-то я смотрю, они все больше парами атакуют… Как к вам подъехать?

Запомнив, он уже почти оторвался от будки, как вдруг услышал за спиной знакомый, леденящий душу цокот копыт. Вжавшись в пикающую трубку ухом, Филя изловчился и посмотрел через собственное плечо себе за спину.

По свободной от людей улице Никольской, обгоняя самого себя, скакал конь в яблоках. Он глухо хрипел, жевал удила и выглядел перспективным лидером на предстоящем ежегодном Лондонском дерби. Сержант с заведенным под подбородок ремешком фуражки несся на нем как жокей. Полицейский громко матерился, кричал «стой» и «запорю», и при этом по голосу его чувствовалось, что слезть ему хочется уже больше, чем остановить.

Колмацкий прикурил последнюю сигарету и пошел пешком к указанному адресу. Во-первых, на метро или трамвай не было денег, во-вторых, ближайшая станция метро находилась как раз неподалеку от Следственного комитета.

А во МХАТе в это время как раз давали бессмертную «Чайку». На одном из балконов, совершенно не вникая в суть происходящих на цене событий, сидел Магомед-Хаджи. Около получаса назад ему позвонили его люди и сообщили, что обнаружили Колмацкого. За коридорным гнались конные полицейские и приблизиться к объекту у них не было возможности. Неподалеку от Никольской машина уперлась в тупик, и Колмацкий вышел из-под наблюдения. Пешая разведка обнаружила его уже в центре. Он шел пешком, и у людей Магомеда-Хаджи уже не оставалось ни тени сомнения в том, что коридорный двигается либо к Совету Федерации, либо к Следственному комитету. Поскольку участвовать в утверждении нового пакета законов Колмацкий вряд ли собирался, люди Магомеда-Хаджи подтвердили свою готовность к действию.

– Убери в квартире и помой после этого руки, – улыбаясь, сказал Магомед-Хаджи и тут же пояснил обратившей на это внимание старушки рядом: – Сына одного дома оставил. Дети нынче такие: чуть ослабишь контроль – и они уже на улице среди наркоманов и преступников.

Дама, очарованная отеческим участием, молчаливо кивнула и снова поднесла к глазам театральный бинокль.

Копаев не из пустого интереса справлялся у Колмацкого, откуда он следует и каким маршрутом пойдет к Комитету. А потому нет ничего удивительного в том, что, когда разговор Антона с коридорным еще продолжался, Дергачев и Тоцкий уже мчались на машине к телефонной будке.

Спешившись, они увидели Филю, шагающего семенящей походкой и погруженного в свои мысли.

– Хоть бы раз оглянулся, – съязвил, прикуривая на ветру, Дергачев.

– Он уже очумел от оглядок.

Пропустив его мимо, оперативники МУРа двинулись следом. Когда до ворот прокуратуры оставалось не более пятисот метров, майор дернул Дергачева за рукав.

– Впереди – синий «BMW» с правительственными номерами.

Ничего примечательного в том, что неподалеку от множества чиновничьих структур города стоял немецкий красавец. И номера, по принадлежности которых легко догадаться, что стоит он тут не просто так, удивления вызвать не могли. У Тоцкого вызвал подозрение лишь тот факт, что сквозь зеленую заводскую тонировку стекол иномарки просматриваются лица тех, кто не может являться чиновниками по определению. Три небритые физиономии, а под ними – плечи, обтянутые кожей курток.

Тоцкий толкнул Дергачева вперед – «Следом!», сам остановился и под углом стал рассматривать в витрине наряженный в дорогой итальянский костюм манекен. На материи костюма, отражаясь от стекла, шевелилось множество теней спешащих вдоль и поперек Большой Дмитровки пешеходов, но мгновенная концентрация сыщика позволила быстро вычислить тех, кто торопился по самому важному делу.

Они шли так же, как минуту назад опера – плечом к плечу, уверенно, в едином ритме. И взгляды их, отражаемые от стекла, позволяли Тоцкому правильно вычислить их направление. Они упирались в спину торопящемуся на встречу к следователю Приколову Колмацкому.

– Я не понял, – громко, чтобы слышал Дергачев, воскликнул Тоцкий. – Где тут этот Исторический музей?

Капитан отошел от места расставания уже порядка двадцати метров и после восклицания майора остановился и тоже стал смотреть в витрину. Дергачев внезапно залюбовался размещенной за витриной подборкой бюстгалтеров. Между чашечками самого заманчивого из них, ажурного и красного, он увидел тех, к кому обращался с восклицанием заблудившийся периферийный турист по фамилии Тоцкий.

Всё! Теперь те двое – его забота. Забота же капитана – «БМВ» и Колмацкий. Это ясно. Об этом сейчас и говорил ему Тоцкий.

– Там, – показал один из кавказцев, указывая себе за спину в направлении Лужников.

Они оба почти обошли туриста, как тот вдруг схватил обоих за рукава.

– Где «там»?! – вскричал опер, почти сталкивая их вместе. – Вы, москвичи, как поляки!

– Уйди с дороги, – просипел один из кавказцев и, восстанавливая взгляд на спине преследуемого, стал сдвигать сыщика с узкого тротуара.

«И ни одного рядом», – тоскливо подумал о коллегах в форме Тоцкий, снова цепляясь руками за кавказцев…

Дверца «БМВ» приоткрылась, и на асфальт опустилась нога в туфле.

«Да посмотри же ты перед собой!» – едва не вскричал Дергачев, видя, как Колмацкий упрямо движется к иномарке.

В «БМВ», видимо, решение было принято. Туфля исчезла, дверца мягко и беззвучно захлопнулась, зато так же неслышно на ней наполовину опустилось стекло. Освежать салон в октябре месяце подобным образом, при наличии кондиционера?

Ни секунды не думая, Тоцкий метнулся к Колмацкому, которого уже почти успел догнать.

И в тот момент, когда из щели в дверце показалось тупое рыло прибора для бесшумной стрельбы, муровец накрыл собой дернувшегося всем телом от неожиданности коридорного и стал увлекать его за собой к спуску в ресторанный «погребок».

Они покатились по лестнице, больно ударяя ноги и руки, а на самом входе, вверху, где они находились мгновение назад, стали щелкать, словно семечки на сковороде, и плеваться крупными крошками кирпичи.

– МУР, бродяга! – представился приготовившемуся к обороне Колмацкому капитан и выдернул откуда-то из нутра пистолет. – Лежать, бояться!

И побежал вверх по лестнице…

Плевки выстрелов Тоцкий скорее почувствовал, чем слышал. Москва – шумный город. Как и лес. И хищникам, чтобы выжить, к умению хорошо слышать нужно добавлять умение хорошо чувствовать.

Кавказцы за секунду до хлопков потеряли терпение и стали освобождать от карманов руки – столкнуть тупого туриста с тротуара локтями не получилось, и единственный способ отвязаться от него – это в суматохе улице незаметно врезать ему в челюсть. Психологический практикум, предложенный сыщиком МУРа, оказался для них сложен. Оперативник, хорошо понимая, что находится в карманах кавказцев и почему подозреваемые держат в них руки, банальным, ориентированным на рефлекторное мышление приемом заставил их оставить оружие в покое.

И они оставили его, потому что внезапно назревшая, ничем не связанная с главным делом разборка вмешалась в планомерное течение событий. Именно этим непрофессионал отличается от профессионала. Нападающий НХЛ, выходя один на один с вратарем, никогда не остановит свое желание забить, даже если сзади его будут бить по лицу клюшкой.

Выстрелы хорошо были слышны, но не все их слышащие понимали, что это выстрелы.

С первым звуком работы оружия в «БМВ» Тоцкий откинул в сторону полу заранее расстегнутой куртки и молниеносно выдернул из кобуры пистолет. Руки кавказцев не просто сработали медленнее. Они не сразу поняли, что происходит.

– Спокойно, спокойно, – приказал майор. И крикнул в стороны: – Уйти в сторону! Работает МУР! – И снова кавказцам: – Спокойно, без шороха…

Но шорох случился. Сдали нервы у того, что стоял ближе к стене дома. Скользнув за спину напарника, он стал шелестеть мягкой кожей куртки, высовывая из-за напарника то локоть, то полу одежды. И лишь голова его с горящими глазами виднелась из-за плеча подельника. Расчет был сделан четко – законопослушный мент в такой ситуации стрелять не станет, потому что потом придется отписываться перед прокуратурой за поражение того, кто оружием ему не угрожал. Нынче за расстрел мирных жителей карают сурово – южанин это знал лучше самого Тоцкого.

И тот, что был перед опером, поняв то же, медленно повел рукой за пазуху…

Женщина на другой стороне улицы дико закричала. До девятнадцатого октября две тысячи тринадцатого года ей ни разу не приходилось видеть, как из человеческой головы вылетают мозги и впечатываются в витрину магазина мужской одежды. Они, мозги, багровые и густые, похожи на аджику, расплесканную по полу. С этого дня она никогда не прикоснется к аджике и забудет ее вкус.

Человек, стоявший у самой стены, чуть завалился назад и стал падать. Его затылок, крепкий, поросший черной и густой щетиной, прикоснулся к витринному стеклу, и оно осыпалось, как горох из сита. Осколки падали на лицо его, ранили скулы, щеки, но он не закрывал ни рта, ни глаз. Он был мертв задолго до того, как лопатки его коснулись мощеного тротуара.

Увидев смерть друга, поняв, что обратно мозги не собрать и голову его не склеить, второй оставил попытки дотянуться до оружия за пазухой и дернул из рукава нож. Лезвие блеснуло в воздухе. Короткие взмахи, шутейный дриблинг, уверенные движения в плечах – было видно, что нож в руке держит не уличный хулиган, а знаток своего дела.

– Мужчина, да? Иди, возьми! Положи пистолет, положи удостоверение! Иди и возьми! А?

Тоцкий посмотрел в сторону Дергачева. Из «БМВ» выходил некто, выставляя перед собой полуметровый ствол пистолета. Удлиненный глушителем, он выглядел настолько нелепым, что все происходящее казалось невероятным.

– Ты уж прости меня, – сказал Тоцкий, увернувшись от очередного взмаха и нажимая на спуск. – Не до спарринга мне.

Гортанный вскрик мучающегося от боли мужчины заглушил все движение вокруг. Катаясь по земле, бандит шлифовал своей дорогой курткой грязный асфальт и орал, держась окровавленными руками за колено.

«Дергачев, Дергачев», – металось в голове майора, когда он мчался к «погребку».

И вдруг грохнул выстрел. Владелец снабженной ПБС многозарядной «беретты» выгнулся коромыслом. Еще один выстрел, и он, сделав два шага назад, рухнул назад. От таких ударов обычно ломается копчик, но бандита, не выпускающего из руки пистолет, сейчас, по-видимому, тревожил больше не перелом, а пули, засевшие в его грудной клетке.

Превозмогая боль и слабость, он выгнул руку, направляя длинный ствол внутрь «погребка», и…

И Тоцкий, на мгновение замедлив бег, выстрелил от бедра, не целясь. На спине уже пораженного капитаном бандита лопнула куртка, из нее вылетел сноп красной пыли. Рука его безжизненно пала, и следом за ней рухнул он сам.

Майор находился от «БМВ» в двух десятках метров, когда из него, упирая в небо стволы пистолетов, выскочили двое оставшихся из пятерки, предназначенной для ликвидации Колмацкого.

«А этот парень знает больше, чем думал Приколов», – мелькнула мысль у Тоцкого. И он ускорил ход, чтобы сократить радиус возможного поражения случайных лиц.

Между тем улица пустела с каждой секундой. Еще недавно по этому участку спешили десятки прохожих, сейчас же она больше напоминала Москву сорок первого года. Ни одного случайного лица. Лишь сотрудники полиции, один из которых до сих пор находился в подвальном спуске в ресторанчик, а второй упрямо бежал навстречу собственной смерти. Они да хорошо организованная банда.

Добежав до декоративного каменного ограждения, обозначающего спуск в подвал, первый из двоих пассажиров «БМВ» завел руку за ограждение и стал стрелять из пистолета как из автомата – непрерывно нажимая на спусковой крючок. Пули, отражаясь рикошетом от бетонных стен замкнутого помещения, барабанили по его стенам дробью. Второй одарил своим вниманием Тоцкого и, присев на колено, выбросил в сторону муровца обе руки. В них, намертво сжатых, оперативник видел едва различимый на фоне чужой черной куртки дульный срез «ТТ».

Стрельбу он начал скорее для того, чтобы поторопить противника. Тому тоже захочется сделать все быстрее, и это собьет прицел.

И в тот момент, когда Андрей Тоцкий понял, что он не попал, а в грудь его, сбивая дыхание, ворвался жар, он услышал выстрелы там, где их не должно было быть слышно. Кавказец стал заваливаться вперед, дрогнул рукой, выпустил «ТТ» и оперся другой рукой в мостовую.

Потом завалился на локоть.

И секунду спустя, сваливая с нижней губы порции густой крови, рухнул на нее лицом.

«Приколов… – слабея, вспомнил майор. – Зачем он здесь?..»

Ему вдруг стало легко и свободно. Он никогда не чувствовал такого блаженства. Изображение расплывалось, глаза следователя, всегда внимательные и ясные, стали вдруг принимать расплывчатые очертания. А речь Приколова из четкой превращалась в звучание пленки, зажеванной в магнитофоне.

«Ско-о-ру-ю-ю», – говорил Приколов медленно, словно хотел посмешить собою окружающих. – Не-ме-дле-енно…»

И свет для Тоцкого погас.

Глава 18

Из рапорта начальника УФСБ по Сибирскому федеральному округу директору ФСБ РФ:

Секретно. Экземпляр единственный.

Докладываю, что после совещания, организованного Вами в начале октября с. г., при взаимодействии с УФСБ по Южному федеральному округу, установлено следующее.

05.10.2013 г. в г. Мирнске при проведении следственно-оперативных мероприятий следственной группой, возглавляемой старшим следователем Генеральной прокуратуры советником юстиции Приколовым А. А., произошло разобщение организованного преступного сообщества, зарегистрированного и контролируемого ОРЧ г. Мирнска как «Бараевское». Во время спецоперации под руководством Приколова сотрудники МУРа и СОБР провели краткосрочное оперативное внедрение. В ходе операции следственной группе удалось собрать вместе и задержать наиболее активных членов ОПС Бараева (в Вашей картотеке проходит под кличкой Руслан Маленький, K-17). В ходе операции сам Бараев Р. Р. и семь приближенных к нему лиц, состоящих на учете в Мирнском УБОП, оказали активное вооруженное сопротивление и были уничтожены. Еще семь задержаны и впоследствии водворены под стражу Мирнским областным судом по ходатайству ст. следователя Приколова А. А.

Одному из участников тех событий, Вагаеву К. Т. (значащемуся в учетных списках УБОП как приближенный Бараева и наиболее склонный к совершению тяжких преступлений член ОПС), удалось уйти из кольца окружения.

Вагаев К. Т. (псевдоним – «Сурен») является штатным офицером УФСБ по Сибирскому федеральному округу, и с февраля 2011 г. был внедрен нами в ОПС Бараева после одиннадцатимесячного нахождения его в колонии особого режима в Убинском для реанимирования разработанной руководством УФСБ по СФО легенды его криминального прошлого. После событий на Мирнском судостроительном заводе он немедленно покинул область, дезавуировал свое настоящее и через известных ему сотрудников УФСБ (по плану внештатной ситуации) вышел на руководство УФСБ по ЮФО.

Сурен подтвердил, что об организации Бараевым или известными ему лицами убийства губернатора Мирнской области Резуна, как и о том, что Следственным комитетом в данный момент на территории Мирнской области проводятся следственно-оперативные действия, он не знал. Он утверждал, что никто из подчиненных Бараева не был информирован об участии упомянутых лиц в убийстве.

Кроме того, Сурен доложил, что ему ничего не было известно и об организованной работе Следственного комитета во взаимодействии с МУРом и ОРЧ на территории судостроительного завода. Из информации, доведенной до приближенных Бараева им самим, следовало, что должна произойти встреча с человеком, представляющим серьезную опасность для существования ОПС. О том, что прибывший человек будет интересоваться подробностями убийства губернатора Мирнской области, Сурен узнал непосредственно на встрече.

Во время встречи один из людей Бараева, которому было дано задание ликвидировать незнакомца сразу после разговора, попытался уверить главаря, что прибывший – сотрудник правоохранительных органов. Сразу после этого этот человек был взят Суреном под контроль, и в одном из эпизодов встречи Сурену удалось предотвратить убийство незнакомца.

При досмотре, устроенном Бараевым прибывшему, Сурен получил возможность убедиться в том, что Зазаев, уверявший, что пришелец – сотрудник полиции, был прав. Тот продемонстрировал справку об освобождении из колонии особого режима, где в свое время закреплял свою легенду Сурен.

Сурен уверен в том, что за все одиннадцать месяцев пребывания в данной колонии он ни разу не встречался с этим человеком, что означает только одно – прибывший на встречу человек предъявил фиктивную справку об освобождении, т. е. является либо самозванцем, желающим заработать дешевый авторитет среди «пиковых» воров, либо штатным сотрудником криминальной полиции под прикрытием. Первое наименее вероятно, так как организовать проверку прошлого освободившегося недолго, а последствия этого предсказуемы.

Во время перестрелки Сурен дважды предотвращал убийство полицейского посредством ликвидации фигурантов, проявивших откровенное устремление уничтожить субъект оперативного эксперимента.

Подготовка Сурена и его оперативной легенды заняла два года. В рамках его деятельности им было выдано правосудию более пятнадцати наиболее опасных членов ОПС Бараева, предотвращены три заказных убийства высокопоставленных лиц и дезорганизовано двенадцать криминальных мероприятий на территории Мирнской области. В результате несогласованности действий высших должностных лиц правоохранительных структур провалено долгосрочное оперативно-разыскное мероприятие, гарантировавшее в перспективе качественные результаты.

Учитывая изложенное, прошу Вас принять меры реагирования в рамках Вашей компетенции по недопущению разобщенности действий правоохранительных структур и риска для жизни их сотрудников.

Полагал бы:

а) скоординировать работу подразделений ФСБ смежных регионов, работающих по разработанным ранее планам в параллельных направлениях;

б) информировать Генеральную прокуратуру РФ об этой работе;

в) информировать ст. следователя Приколова А. А. и лиц, входящих в его следственную группу, о необходимости согласованности действий в этом направлении…

Эта информация не будет доведена до Антона ни сразу по получении, ни после.

Глава 19

Он сидел в кабинете следователя Приколова, и руки его даже после инъекции анальгина с димедролом ходили в треморе, словно после тяжелейшего похмелья. Разговаривать с ним было практически невозможно. Но нельзя было и не разговаривать с ним.

Колмацкий сейчас плохо слышал, видел лишь свои дрожащие ладони, и в уголках губ его скопилась слюна. Привести его в чувство ни медикаментозным вмешательством, ни посредством участия психиатра было невозможно.

– Филипп, – терпеливо повторяла штатный психолог Следственного комитета, – что вас волнует? Чем вы озабочены? Давайте поговорим об этом?

– Она что, дура? – шепотом спрашивал у Приколова Дергачев, держа сигарету бинтовой повязкой. – Она не понимает, чем он озабочен? Давайте лучше я с ней поговорю?

Майора Тоцкого час назад увезли в городской морг прямо с улицы. Дергачева бинтовали долго и терпеливо, и капитан находился под воздействием стресса.

Его расстреливали сверху в упор, с высоты двух метров, и все, за чем он мог спрятаться, – небольшая выемка в стене, но она была занята Колмацким. Коридорного в нее, поняв, что теперь стрелять будут сверху, втиснул сам капитан. И все, что оставалось ему делать тогда, когда прозвучал первый выстрел из двенадцати, – молиться и верить, что он будет, как недавно говаривал Антон Бараеву, жить.

Одна пуля чиркнула по его запястью. Вторая прошила брючину и впилась в стену.

Третья, едва не оторвав большой палец, прошила ладонь между ним и указательным.

За спиной его блажил дурниной Колмацкий. Как утопающий хватает за шею своего спасителя и тащит на дно, так и коридорный выталкивал Дергачева под огонь, пытаясь убежать из проклятого места.

Когда под ноги капитану упала дымящаяся «беретта», он сполз на заплеванный бетон и уперся в него окровавленными руками.

Дополз до верха лестницы, увидел следователя, держащего на коленях голову мертвого Тоцкого, и только тогда почувствовал боль. Еще через мгновение, не сумев с ней справиться, потерял сознание.

От тех лекарств, что ему ввели, он сейчас был возбужден, глаза его блестели нездоровым огоньком. Он словно позабыл, что теперь их осталось только двое.

– Я сам с ним поговорю, – решительно сказал Копаев, вставая и грубо провожая психолога до двери.

– Это невозможно! Человек не контролирует свой психоэмоциональный статус!

Она так и вышла – спиной вперед, протестующая.

Он дошел до сейфа, проскрежетал его дверцей, вынул бутылку водки и с хрустом свинтил пробку.

Налил себе, Дергачеву и замер над Колмацким.

Стоял он недолго. Наступив коленом на его колени, он прижал щуплого коридорного к стулу и закинул назад его голову.

Клацание зубов и глухой вой Колмацкого длился недолго. Нельзя долго выть и одновременно пить водку. Руки его цеплялись за рукава пиджака Антона, но это было сопротивление ребенка, которому ставят прививку.

Когда Колмацкий впервые в жизни выпил залпом триста граммов, он понял, что, оказывается, это вполне возможно. Особенно когда тебе при этом пальцем давят за ухо и выплюнуть жидкость нет никакой возможности.

– Кони… – сказал коридорный, когда дыхание его восстановилось. – Кони в Москве.

– Он перебрал, – предположил Дергачев.

А Колмацкий попросил сигарету, прикурил ее и расслабленно выдохнул дым в потолок.

– Я не понял, что нужно было этой бабе?

Приколов объяснил. Заодно спросил:

– Почему тебя хотели убить, Филипп? Ты что-то знаешь об убийстве Резуна?

– Да, – масляными глазами он встретил взгляд Копаева. – Его убили. В смысле – горло перерезали.

Антон смотрел на него и вспоминал свою таблицу, где справа значились потенциальные покойники, а слева – никому не нужные фигуранты. Все они стояли на сцене, когда начинался спектакль, и время само разделило их на подлежащих ликвидации и никому не нужных.

Копаев думал, что устранят Шахворостова, а они убили Дутова. Предполагал, что будет охота за Яресько, а они убрали Зазаева. Полагал, что нужно подальше прятать Майю, а они окружали Колмацкого.

Ирреальность.

Почему те, кого Антон обозначает знаком минус, бандитов интересуют, а те, за кого он боялся, здравствуют?

Он узнал почему. Понял сегодня, когда кровь изо рта Андрея сливалась ему на колени. Ответ прост. Он расследует преступление, имеющее не тот знак. Не ту символику, не то внутреннее содержание.

Значит, подобным содержанием были наполнены и предшествующие случаю с Резуном три трагических эпизода, связанных с гибелью высших должностных лиц субъектов Федерации.

– Что ты делал в гостинице в ту ночь?

Колмацкий поднял на Антона уже окончательно пьяные глаза.

– Драл Майю.

– И все?

– И все. Она позвонила, сказала, скучает… На ее языке это значит, что хочется так, что уже невмоготу. Знакомая история… Мне тоже хотелось. А искать другую при наличии такой дивы – глупость. А при ее согласии – так просто маразм. Я не прав?

– Но тебя же не за это хотели убить? – глухо спросил Антон. – Что ты мог видеть? Что слышать? Чему стать свидетелем?

Коридорный, стараясь быть по пьяни предельно честным, принялся мягко хлопать по краю стола, с каждым хлопком выдавая по предложению.

Он был дома, она позвонила. Сказала, давай проведем вечер вместе. Он приехал, залез по лестнице, она впустила. Прошли в свободный номер…

– Сразу вопрос, – перебил Антон. – Это была не смена Майи, верно? Если так, тогда почему она осталась?

Ей, сказала, с семи утра нужно было подменять подругу. И она решила не рисковать с опозданием, поскольку ехать далеко.

Копаев подумал. От дома на Добрынинском переулке до гостиницы – четверть часа езды. Даже при том условии, что женщина будет дома краситься, завтракать и напевать, встать нужно в шесть. А освободилась она в десять вечера дня предыдущего. Неувязка…

– От Добрынинского-то?..

– От какого Добрынинского? – взвился Колмацкий. – Волховская…

– А Добрынинский? – уже не имитируя удивление, уточнил Антон.

Колмацкий не знает никакого Добрынинского! Майя всегда жила на Волховской. Что?.. Сестра?.. Первый раз слышит. Он бы знал. Черт… Что ж он так сегодня напился…

А что касается «видел – не видел», он может ответить следователю Приколову, как человеку, которого уважает, честно, как человек, требующий к себе хотя бы немного уважения.

Пришел – увидел – полюбил. Ушел. И, если его всякий раз за это убивать, то стрелять его нужно было еще в восьмом классе, когда он склонил к сексу двадцатилетнюю пионерскую вожатую прямо в пионерской комнате.

Колмацкого, погрязшего в воспоминаниях реальных и надуманных, уже с трудом держащегося на ногах, увели. Психолог уже успела сходить к начальнику и доложить, что следователь опоил свидетеля и теперь свидетеля несут к выходу, чтобы положить на какую-нибудь лавочку.

Это была ложь чистой воды. Начальник уже был осведомлен о том, что свидетеля несут на муровскую «кукушку». Психологи, они… Просто мало кто знает, что психологи в большинстве своем как раз те, кому помощь психолога нужна в первую очередь.

– Что делать будем, Антон Алексеевич? – спросил Дергачев. И потому, что этот вопрос явно не относился к расследуемому делу, Копаев догадался – капитан пришел в себя.

Антон прошел к окну, положив по пути руку на склоненную голову сыщика, потрепал и посмотрел на улицу. Время идет, а ничего не меняется. Он уйдет, а мимо этого здания, привыкнув к нему, как к скворечнику за окном, будут торопиться люди.

– Будем жить.

Человек из «БМВ» умел терпеть боль. Получив пулю в грудь от Тоцкого и еще одну от Копаева – в плечо, он скрежетал зубами, бормотал сквозь них какие-то неведомые русскому слуху проклятья, и, по мнению врачей, откровенничать не собирался.

Копаев выслушал это мнение молча. Его куртка, лацканы пиджака и воротник рубашки, заляпанные кровавыми пятнами, совершенно не гармонировали со спокойствием, которому мог бы позавидовать далай-лама. А врачи говорили и вглядывались в его зрачки – для них, врачей, такое спокойствие после ведра пролитой крови и пятерки трупов – своих и чужих – это не мужество, а шок.

Но следователь был невозмутим, его зрачки правильно реагировали на свет, и он был вполне адекватен в вопросах и ответах. Наверное, просто тупой – решили врачи, указывая ему на палату, где лежал человек из «БМВ».

Он лежал, оскаленный, на панцирной сетке без матраса, с привязанными к раме ногами и прикованными наручниками руками. Против его воли ему в обе вены на руках лился физраствор неверных и их же грязная кровь.

Он уже дважды пытался вырвать капельницы зубами и умереть, как подобает воину, но после второй безрезультатной попытки ему примотали голову к кровати куском простыни.

– Где Магомедов?

– Пш-шел, ш-шакал!.. – почти по-русски был ответ.

Антон захлопнул за собой дверь, вставил под ручку спинку стула, а больной, видя такие многообещающие приготовления, рассмеялся сквозь боль.

– Ты не на том небе ищешь Аллаха, – сказал Копаев, расстегивая куртку и садясь напротив.

В лицо ему ударился сгусток крови. Он стер его рукавом и как ни в чем не бывало откинулся на спинку.

– На твоем небе нет Аллаха, – и полез в карман куртки.

Раненый дернул бровью. От боли, скорее всего, не от удивления. Хотя удивляться было чему. В руке ненавистного русского, чью фотокарточку нашли в кармане доставленного в больницу, появилась бутылочка с кровью, запечатанная резиновой пробкой. Обычная медицинская бутылочка, в которую фармацевты наливают фурацилин, а некоторые экономные мамы используют по иному предназначению, натягивая на нее соску. Словом, бутылочка ничем не отличалась от той, из которой в вены раненого сливался физраствор.

– Свиная кровь идентична по своему составу с человеческой, – молвил между тем, деловито вынимая иглу из бутылки с физраствором, подлежащий ликвидации следователь. – И мне совершенно наплевать на то, где Магомедов. Я найду его без тебя. Но в благодарность за проявленный героизм я волью в тебя, скота, свиной крови. Готов умереть и войти в царство Аллаха преданным воином? Входи.

И игла-капельница пронзила резиновую пробку бутылки.

Раненый, напрягая последние силы, дико закричал. Он видел, как бордовая жила, спускаясь по пластиковой «вене», устремилась к его руке.

Грязное животное, свинья… Прикоснуться к свинье, съесть ее мясо… Проклятый во все века род, вечные муки после смерти!.. И как случилось так, что через мгновение ее кровь смешается с его кровью?! Еще минуту назад он был готов к вечной жизни, дарованной Всевышним! Он чист верой, по колени в крови неверных, и осталось ровно полметра до того часа, когда он превратится в свинью! О, Аллах, которого нет на его небе!.. О, Аллах!..

– Я не могу так умереть, – сказал он, наблюдая, как красной нитке осталось сбегать не более пятнадцати сантиметров.

Приколов сдавил колесиком жилу системы. Течение крови прекратилось.

– Он в «Потсдаме», – не отрывая дрожащих ресниц от локтя, прошептал раненый.

Не поверив дрожи, Антон выпрямил жилу и снова переломил. Теперь до вены больного оставалось не более сантиметра.

– Он в «Потсдаме»… – едва слышным шепотом, не замечая ручьев пота, заскользивших по вискам, повторил больной.

Выдернув из вены бандита иглу, Копаев, рисуя ею на полу кровью замысловатые сюжеты, намотал на бутылку капельницу и выбросил в урну.

– Если бог есть, – глухо сказал он, убирая стул от двери, в которую кто-то ломился с требовательными криками – наверное, врач, – то он выбрал для сна не лучшее время. Но Тоцкий все равно будет у него. Если нет, тогда какая разница, какая в тебе кровь? Ты жил, как свинья. Свиньей и подохнешь. Но сначала я покажу тебе, что такое ад. Я тебе обещаю это. Я, оперуполномоченный Управления собственной безопасности ГУВД Екатеринбурга Антон Копаев.

И, чтобы тот слышал, повернулся к пробившим оборону врачам:

– Я вас очень прошу. Я вас заклинаю. Спасите этому человеку жизнь.

Магомед-Хаджи заканчивал последние дела. Осталось последнее – продажа гостиницы приехавшему из Итум-Кале уважаемому человеку. Сто сорок миллионов долларов из государственного бюджета, украденных из средств на восстановления республики-призрака, должны были оказаться на счету Магомеда-Хаджи через два часа. Следовало подписать документы и сверить свой договор с экземпляром договора компаньона. На Аллаха надейся, а верблюда привязывай.

Находиться в этом месте, хотя ни разу этот отель своим присутствием Магомедов не освящал, ему было крайне неудобно. В номере, в коридоре, на входе и даже с тыльной стороны здания располагались двенадцать его телохранителей. Но когда и кого они спасали, когда речь шла о задержании?

Охрану Магомед-Хаджи набирал не по объявлению и не по послужному списку в чеченских кампаниях федеральных войск. Если для Бараева количество убитых солдат и офицеров РА и МВД играло какую-то роль, порою даже первостепенную, то для Магомедова, воспитанного советской системой и вскормленного на Западе, главным в подборе лиц, осуществляющих его личную охрану, всегда было профессиональное мастерство. Среди двенадцати, что были рядом, чеченец был только один. Но и тот был возвращен из Колумбии, где охранял одного из дельцов от наркобизнеса после задержания того местной полицией.

Остальные являли собой симбиоз лиц различных национальностей, не имевших для хозяина никакой роли. Каждый из них мог как с легкостью ресторанного вышибалы осуществлять фейсконтроль, так и с невозмутимостью работника ФСО ронять хозяина на пол в тот момент, когда в голове стоящего неподалеку убийцы лишь созрело желание сунуть руку за пазуху.

Один из таких и обнаружил неприметную для обычного глаза суету рядом со входом. Хотя суеты, как таковой, не было. Просто в фойе «Потсдама» вошли двое, один из которых тут же направился к администратору, а второй с облегчением поставил на мраморный пол две тяжелые сумки. Дошли…

И телохранитель тут же почувствовал неприятный сигнал, на звонок еще не похожий, но саднить душу уже начавший. Откуда дошли? До ближайшего вокзала… Но «Потсдам» – это не та гостиница, в которую спешат командировочные. И с тяжестями сюда не являются. Волочь самим сумки с грузом через весь город для того, чтобы приехать в гостиницу, где стоимость номера в пять раз выше среднегородской? Или их таксист «причесал», заработав на лохах лишнюю тысячу?

Посмотрев себе под ноги, словно мучаясь от безделья, телохранитель подошел к администраторской стойке так, словно идти не хотел, но лучше уж сюда, чем снова на улицу.

– Могу вам помочь? – участливо справился дежурный администратор.

– Сейчас, вся команда соберется, – ответил прибывший. – С тренерами говорите.

– Шахматный турнир? – спросил, прикинув на глаз рост и вес «сборников», администратор.

– Футбольный, – буркнул тот и отвернулся, давая понять, что разговор закончен.

Отойдя в сторону, телохранитель приметил еще двоих. И через стеклянную стену входа ему хорошо было видно, как двое с сумкой, затянувшись в последний раз, выбросили сигареты в урны.

Более телохранителю ничего примечать было не нужно. Развернувшись к лестнице, он стал пальцами чесать лоб – так, во всяком случае, виделось со стороны, и, улучив момент, быстро произнес в микрофон, приклеенный к запястью:

– У нас гости. Пока четверо.

Эта информация дошла до всех, включая и того, что сидел у входа, утонув в кресле, полностью закрытый газетой. Краешек «Файнэншел-таймс», словно надорванный неумелой рукой, чуть свисал в сторону и открывал читателю полный доступ к зале, оставляя его самого невидимым. Второй видел четверку странных типов в спортивных костюмах, их сумки, объем которых явно не соответствовал равному количеству уложенной в них формы, и встряхнул чтиво. Первый понял и направился к лестнице.

Третий, у входа, сел в кресло и движением локтя бесшумно раскрыл кобуру. Она, запружиненная, наполовину вытолкнула из себя пятнадцатизарядную «беретту».

Все трое внизу плохо представляли, с кем предстоит иметь дело, заварись сейчас каша. Хозяин сказал – его жизнь интересует многих, и те готовы так же многим рискнуть, чтобы ее забрать. По большому счету, охране безразлично, кто готовит финал жизни клиента. Это не их компетенция. Единственное, что они постеснялись бы делать, это стрелять в полицию. Но о полиции в речи хозяина никогда не слышалось ни слова. Он удачливый коммерсант, и это очевидно, иначе вряд ли те, кто его охранял, приступили бы к работе. Криминал в его деятельности – да, есть такое дело. Но кто из удачливых коммерсантов не связан с криминалом? В России нет удачливых бизнесменов, с теневой стороной в своей деятельности не связанных. Главное, чтобы другой криминал не посягнул на криминал хозяина.

Но каша заваривалась, и к дегустации ее все были готовы. Жаль только, что не успел как следует приготовиться тот, что стоял под окнами номера, где готовился к контракту Магомед-Хаджи.

К первому подошли двое пьяных и попросили прикурить. Когда тот отмахнулся, ему сообщили, что в Москве вот так, необоснованно, посылать не принято. В Москве принято обосновывать.

Он был профессионалом, и на конфликт не пошел. Сообщать в рукав тоже не торопился, потому что сообщать – это поднимать самого себя на смех перед коллегами. Просто отошел на три метра левее, сказав, что не курит.

Нет – сказали ему. Теперь вопрос уже не в сигаретах. Дело в необоснованности. К нему подошли и с уважением попросили закурить, потому что оказались в нужде в самый неподходящий момент. И отмахиваться от них вот так, рукой, это не по понятиям.

Алкаши числились, по всей видимости, в начинающих, потому что и куртки на них были в порядке, и обувь хороша, и шапочки не в перьях. Просто ребята перебрали и теперь куражатся…

Тот, у лифта, досады не почувствовал и выводов не делал. Дверь сыграла колокольчиком, он оглянулся через плечо, как делал это сегодня уже почти два десятка раз, и тут же получил по затылку. Чем получил – он понял сразу. В природе не существует ни одного телохранителя, не получившего за свою карьеру хотя бы единожды пистолетной рукояткой по голове. К чести охранника сказать, он бы справился с этой проблемой, ибо не существует в природе телохранителей, чей затылок та рукоятка бы пробила. Но далее события развивались уже совсем неправильно. Его оторвали от пола и превратили в приспособление, коим десять веков назад восставшие крестьяне выбивали ворота замка феодала. И этим орудием они воспользовались соответственно. Не прошло и пяти секунд, как телохранитель понял – его хотят ввести в контакт со стеновыми панелями, расположенными в трех шагах от лифта. Вводят… Ввели…

На улице между тем события развивались по восходящей. Один из пьяных мужиков сказал, что если человек, которого он не уважает, не хочет разговаривать с ним сейчас, то он готов забить стрелу на Патриарших. Пусть пацаны послушают и решат сами, кто прав, а кто виноват…

Телохранитель нервничал, от толчка в плечо у него уже вылетел из уха крошечный слуховой аппарат, а потому получать информацию он не мог, как, впрочем, и передавать ее. Непонятно откуда взявшиеся отморозки «пёрли на броне», останавливаться не собирались, и все шло к тому, что останавливать их все-таки придется.

– Да что ты с ним базаришь, брат? – развернувшись к другу, стали общаться друг с другом отморозки. – Это лох!

«Брата» качало из стороны в сторону, от падения его удерживал лишь другой «брат». И откуда вдруг в глазах взялась темнота, а в голове тяжесть, телохранитель понял не сразу. И только потом, когда он уже лежал животом на ледяном асфальте, а над ним раздавались привычные слуху каждого москвича слова «МУР» и «лежать!», телохранитель вспомнил об отсутствии запаха алкоголя вокруг. И тут же похвалил себя за то, что его не озарила догадка ранее. Мог бы и стрельбу начать. Тот случай, когда глупость удерживает от еще более глупого поступка. Стрелять в МУР нельзя. Сроки на суде за это объявляют нереальные.

Телохранители в зале спохватились вовремя, но так же вовремя и остыли. Уголовный розыск не столь славен быстротой обнажения оружия, первенство в этом, безусловно, на стороне лиц, тренирующихся для этого по специальной программе.

Но вот по части кричать громко, вгоняя холод в кровь специально тренированных лиц, и во время их ступора бить нещадно, тут уголовный розыск – золотые руки…

Что вялые подходы к административной стойке! Что маскировка под невидимого свидетеля? Клочья «Файнэншел-таймс» и обрывки проводов из рукавов еще не успели опуститься на пол фойе, как их обладатели уже хрипели и думали о том, как могло так случиться.

– Господа!.. Что происходит?!

Это восклицание администратора, случайно попавшего в замес и лишившегося не только шеврона на груди, но и собственных золотых запонок. Он пытался поднять со скользкого пола золотой герб гостиницы. А потом размахивал им, как удостоверением депутата Государственной думы, чтобы те, кто был в спортивных костюмах, не приняли его случайно за пособника их врагов.

– Вызовите поли…

Что всегда мешает ментам штурмовать «малину», так это лишние звуки. А потому администратор выпустил из внезапно ослабшей ладони шелковую эмблему с бахромой ниток, закатил глаза и, выпустив из ноздри тонкую струйку крови, спустился к телохранителям.

– Здесь только полиции и не хватало, – недовольно буркнул, растирая кулак, один из муровцев. И было непонятно, что он имел при этом в виду.

Дергачев уже забегал на второй этаж. За ним, стараясь попадать след в след – так быстрее и слаженнее, – мчались двое из подразделения его бывшего начальника Тоцкого. Будут меняться времена, перевешиваться вывески, и власть каждый раз будет иметь свой народ по-своему, но отдел по борьбе с бандитизмом Московского уголовного розыска будет каждый раз вот так взбегать на этажи.

Второй этаж. Выстрел. «МУР»!

Крик поймавшего пулю и пожалевшего, что не бросил оружие.

Второй, у дверей номера, оказался непонятливым. Увидев в коридоре тень в спортивном костюме, он машинально вскинул руку и нажал на спуск. Тень дернулась в сторону, распластав руки, и эхом вслед за выстрелом и криками прошелся стук упавшего на пол «макарова».

В следующий же момент телохранитель Магомеда-Хаджи ощутил удар в плечо и с удивлением, словно не веря, посмотрел на алый бисер, выплеснувшийся из плеча и окропивший стеновые панели. Это – мое?

Твое! И на крошечные точки, рассматриваемые охранником, выплеснулась целая лава крови.

«Я не успел сбросить ствол, – с горечью, еще не понимая, что умирает, подумал охранник. Он шипел простреленным горлом и смотрел на стену. Теперь там было на что посмотреть. – Я не успел…»

– «Скорую»! Гаврилов – «трехсотый»!

Дергачев смотрел на происходящее совершенно спокойным взором и не верил в то, что рядом нет Тоцкого. Как же так, без него…

Рядом с ним трещала дверь в номер, где находился в окружении телохранителей Магомед-Хаджи. Дергачев точно знал, что их – четверо. Шторы они задернули, войдя… Телохранители-шкафы с умными рожами просмотрели. Под кровать заглянули, воду в туалете спустили, шумоискателем розетки и телефон проверили… В туалете врага нет! «Жучки» отсутствуют. В шкафу чисто. Полный интим! Конспирация по-ленински! Дети! Де-ти!..

Как говорил «уважаемый человек из Итум-Кале», когда к нему подошел и схватил за ширинку Копаев:

– Я не знал, клянусь хлебом!

А кто знал? Эти, спускавшие воду, тоже не знали. Так у них положено – вошел, осмотрел, простукал, спустил. Взрывного устройства нет, задница клиента останется неприкосновенной.

Но чтобы вот так… Как в «Десятом королевстве», через зеркало…

Не учили их этому в ассоциации. Поэтому, когда через стенное зерцало пошел СОБР, вспомнить о пистолете смог только один. Но рука его, скользнувшая под пиджак, так и замерла на уровне пояса. Чересчур мужской жест, чтобы стрелять. Каждый собровец во-первых – мужик и только во-вторых – офицер полиции. Если, к примеру, каждый раз, когда он отойдет за угол и возьмется за гульфик, в него начнут целиться или, чего хуже – пугать, то ничего хорошего из этого не выйдет.

– Тихо, тихо.

Этот шепот старшего лейтенанта в «сфере» и бронежилете, вломившегося в номер, был громче всех воплей, заставивших присутствующих упасть на паркет и заложить руки за голову.

И все поняли – не нужно шуметь. Не нужно делать лишних движений. Хозяин разберется.

Но Хозяин разводить тему и пугать спортсменов и СОБР не торопился. Он лишь дотянулся до пузатого бокала с коньяком и резко выплеснул содержимое в лицо «уважаемого человека из Итум-Кале».

Администратора тоже откачали. Перелома хрящей носа не было, но жить с ватой в ноздрях пару часов ему рекомендовали категорически.

– Здравствуйте, Магомедов.

В номер, переступая через осколки, кровь и проходя сквозь пороховую гарь, вошел мужчина лет тридцати. Представляться ему не стоило. Скорее, это он не знал в лицо Магомедова. Хрустнув куском зеркала на полу, он положил ладонь на короткий автоматный ствол собровца и опустил. Прошел к столику, смахнул с кресла все те же осколки и мягко сел.

– Уведите их.

Через две минуты в изуродованном помещении остались двое. Копаев покрутил в руке пол-литровку «Хеннесси», поставил на место и вынул пачку жвачек.

– Знаковое явление, Магомедов, – бросая фантик на пол, Антон мягко задвигал челюстями. – В этом номере все началось, здесь же все и заканчивается.

– Не понимаю, о чем вы, – отреагировал Магомед-Хаджи. – Как вас, кстати?..

Копаев поморщился. Он видел этот разгром вокруг, слышал приглушенный рокот внизу, чувствовал запах страха, выделяемый собеседником, и понимал, что главное почти закончено… И помнил смерть Тоцкого, перед которой все меркнет. Как это нелепо сейчас – «Как вас, кстати?»…

– Для вас ведь обвинение в организации преступного сообщества будет спасением, не правда ли?

– О чем вы? – изумился Магомедов. Он был поражен вопросу. Магомед-Хаджи – уважаемый человек, бывший секретарь Октябрьского райкома партии Грозного. В те времена, когда люди не убивали друг друга по причине национальной вражды и не рвали великую страну на куски. Он приехал, чтобы заключить сделку. Он не преступник – он бизнесмен!

– Кто убил Резуна, Магомедов?

Вах!.. Какого Резунова?! Магомед-Хаджи честный человек, бежавший к созиданию от войны!.. Он сделает все, чтобы доказать это! И никакого Резунова он не знает.

– Не сомневаюсь. Трое из соседних областей тоже – твоих рук дело? Или у вас каждый отвечает только за свои регионы?

Чудовищно… Глаза Магомеда-Хаджи блестели черным огнем, но для пущего правдоподобия в них читалась мужская обида. Он сделал бы все для этого человека, стань тот его другом. Он отдал бы за него жизнь. Делился бы хлебом и пил воду из одного кувшина. Так зачем друг так обижает его?

Приколов впервые со дня смерти Тоцкого улыбнулся. Но улыбка эта скорее напоминала оскал уставшего от погони волка над бездыханным телом загнанного хоря.

– Я вот что подумал, Магомедов, – выдохнул, сгоняя с лица неестественное выражение, Антон. – Если начать садить тебя за насильственный захват власти, то по санкциям статьи максимум, который тебе светит, это двадцатка. Но нужно еще постараться доказать эту двадцатку, а не двенадцать, скажем, правда?

– Конечно, дорогой Антон Алексеевич, – другим голосом влился в разговор Магомедов.

– Поэтому я делать этого не собираюсь.

– Я уже вижу картину: вы и я на веранде вашего дома в Алмаде, – согласился Магомедов. – Перед нами расстилается Атлантический океан, уснувшее солнце на ночь уходит в море, и его красный, густой свет разливается по всему побережью. В наших бокалах играет вино цвета разбухающей розы, и я показываю вам на мачту вашей яхты, чуть качающуюся на едва заметном движении океана.

– А где это – в Алмаде?

– Это Португалия, господин следователь, – благодушно пояснил седовласый кавказец. – Сто километров от мыса Рока. Магомед не забывает старых друзей и все лучшее отдает им. Мы пожили, Антон Алексеевич, отдали все лучшее. Пора молодым воспользоваться нашими достижениями.

Копаев провел пальцем по столешнице и машинально стер с нее несуществующую пыль.

– Но посягательство на жизнь государственного деятеля я тебя взять на себя заставлю. Там тоже от двенадцати до двадцати, но есть еще волшебное слово «либо». Ты знаешь, что в уголовном кодексе подразумевает выражение «либо», Магомедов? Это «вышка». Но сейчас не стреляют. Сейчас везут либо в «Черный дельфин», либо в «Черный лебедь».

Антон облизнул пересохшие губы и прилепил жвачку к столешнице.

– Если вдруг тебе повезет и через двадцать пять лет Президент объявит тебе помилование и ты доживешь до этого, при этом я сомневаюсь в обоих случаях, ты ужаснешься тому, как изменилась жизнь.

Я видел тех, кому повезло. Около года они учатся жрать по-человечески. С удивлением рассматривают зубную щетку, и у них дрожат руки, когда они видят полотенце. Они никак не могут привыкнуть, что трижды в день их не избивают. Совершенно не могут сориентироваться, сколько метров туалетной бумаги нужно отрывать от рулона, и просыпаются ровно пять раз за ночь. И некоторые, у которых процесс адаптации никак не может закончиться, кричат в темноту, чтобы не избили, что есть мочи…

– Осужденный Магомедов! Номер триста семнадцать! Статья сто двадцать семь! Я грязная тварь, начальник!

Смуглое лицо Магомедова пошло бледными пятнами. В проеме двери номера появился Дергачев с пистолетом в руке. Дернув веком и увидев не то, что ожидал, смыл с лица молочный цвет, неловко вставил пистолет в кобуру и ушел.

– У меня был друг. Его фамилия была Тоцкий. Я так и не успел сказать ему, что он мой друг. Его убили твои людоеды всего в десяти минутах езды от этого места. Поэтому, грязная тварь… – Копаев медленно встал из кресла и вытер пальцами пенистые уголки губ, – не смей мне говорить о том, что такое дружба в ста километрах от мыса Рок.

Капитан снова появился, но теперь в руке его блестели воронеными гранями наручники.

Стоя спиной к месту только что закончившегося разговора, Копаев терпеливо дослушал двойной треск фиксаторов на браслетах и вышел вон.

Спустя полчаса он, отправив Дергачева домой, позвонит в прокуратуру Ростовской области. Ему ответит заместитель прокурора и очень удивится вопросу о деревне, где, знал Копаев, проживает Майя. Из этой деревни нельзя не только позвонить, но и отправить письмо. Для этого нужно ехать в район. Следователь видел когда-нибудь деревню из двадцати домов, напоминающую сбившиеся в кучу старообрядческие скиты? Вот это и есть та деревня.

И он понял, что нужно ждать. Быков уверял, что в последний раз девушка звонила в МУР два дня назад. Значит, следуя ее логике и указаниям следователя, очередной ее звонок должен поступить завтра. Это означает, что с начала десяти часов утра – времени, когда обычно звонила Майя, и до поздней ночи он не сможет выйти из кабинета. Разговаривать с ней должен именно он, потому что только он знает, как заставить Майю вернуться в Москву.

Ночь он провел в Комитете. Смерть Тоцкого в этих стенах оправдывалась лучше, чем в номере гостиницы. В служебном кабинете проще произносить банальные фразы о том, что все смертны, а человек, надевший погоны, смертен вдвойне, ибо знал, на что шел.

Но спокойствие не приходило. Напротив, беспокойство, большое и коварное, втискивалось в душу Копаева, распирало ее, рвало по швам и все больше утверждало на пост главного действующего лица этой ночи бессонницу. Спать действительно не хотелось. Он уже трижды пытался склонить голову и забыться, но всякий раз включал сначала свет, а потом чайник.

Утром, когда в окне черное небо стало подпускать в свои цвета легкий фиолетовый оттенок, Антон уже не напоминал собой человека, хорошо отдохнувшего и свежего. Тридцать – тот возраст, когда резко уходит молодость и медленно подкрадывается зрелость.

Дежурное полотенце, дежурная щетка, свежая сорочка. Он вернулся из душа восстановившимся физически, но чуть придавленным изнутри. И в девять часов он уже без всякого желания пил из своей, не успевшей остыть за ночь кружки, надоевший, пропитавший весь рот оскоминой, чай. Он ждал, и верил, что дождется.

И в двадцать две минуты десятого на столе его прозвенел телефон. Звонок, направленный в МУР, был переадресован специалистами в кабинет Следственного комитета.

Антон кивнул, и спец из отдела «К» ГУВД Москвы молча подтвердил свою готовность к действию. В тот момент, когда Копаев снимал с аппарата трубку, он включил приставку. «Скворец», как именуют его в своем «ботаническом» мире специалисты компьютерного дела. «Скворец» подмигнул двумя лампочками, потом еще одной, и по экрану, который был развернут от Антона, забегали глаза спеца.

– Здравствуйте, – сказала трубка приятным женским голосом. – Мне нужен начальник отдела, он ждет моего звонка.

– Как вас представить? – Копаев спрашивал, играя роль до конца. Его не было – она звонила начальнику отдела МУРа. Привыкла к этому, и теперь ей нет дела до Копаева. Она тоже играет свою роль до конца.

– Как вас представить?

Она сообщила.

– Майя? – обрадовался Антон. – Рад вас слышать! А я тут как раз к начальнику на пару минут забежал.

Она подумала и тоже обрадовалась. Она также рада была его слышать. И даже справилась о здоровье: первый импульс растерянного человека. Поблагодарил за заботу и вдруг вспомнил о делах.

– Майечка, это хорошо, что мы тут встретились. Помните, вы рассказывали мне о человеке в светлых одеждах, замеченном вами в номере с кавказцами?

– Да, конечно, – ни секунды не колеблясь, ответила она. – Помню. У него еще золотой зуб был.

– Замечательно, – обрадовался Антон. – Его нужно опознать, Майя.

Она снова замолчала, а спец с другого края стола кивнул головой – «дело сделано». Чиркнул что-то на листке бумаги и протолкнул рукой в сторону Копаева. И в тот момент, когда Майя признавалась, что ей страшно, советник читал: «991 – 71–99».

Он уверял, что в опознании трупа нет ничего страшного, если подойти к этому с точки зрения биологии, а спец толкал ему второй листок.

«Мытная, 12–44».

Антон указал спецу на дверь и покрутил рукой, словно держа в нем баранку.

Тот вышел в коридор и сказал четверым молодым людям, расположившимся у окна:

– Мытная. Дом двенадцать, квартира сорок четыре.

И когда Антон убеждал Майю, что поездку из Ростовской области до столицы Следственный комитет оплатит в полном объеме, включая поездку с вокзала на такси, муровцы из отдела Тоцкого уже рассаживались в синий «Форд» у входа.

– А вы не думаете, что меня опознают быстрее, чем я кого-то опознаю? – капризничала девушка.

– Я предполагаю это, хотя маловероятно, – признался Копаев. – И вышлю за вами двоих крепких ребят из МУРа. Вы поедете в отдельном купе с охраной, какая не всегда бывает у Президента страны. Ну же, Майя, перестаньте меня огорчать…

Она честно звонила и задавала свои ненавязчивые вопросы. Начальник отдела МУРа, человек умный, по мере возможностей отвечал ей тоже искренне и таким образом, чтобы ситуацию извратить, но общую картину этим только украсить. И теперь для Майи стало очевидным следующее: Следственный комитет держит руку на пульсе всех упомянутых ею преступников. И сейчас выходило, что фантома «во всем светлом» нашли, но нет уверенности в том, что это тот самый «светлый», о котором говорила Майя.

– А вы попросите Зину опознать! – вдруг воскликнула Майя. – Она его тоже видела!

Копаев это знал. Перепуганная Зина в подробностях разъяснила, как зарабатываются деньги горничными и коридорными в день «большого прихода». Он посмотрел на часы. МУР сейчас где-то в районе Большой Полянки.

– Майя, но ведь это нужно не Зине, а вам?

Она опять подумала и сказала:

– Но ведь Зина ближе?

И Копаев вдруг справился о здоровье Майиных родителей. У него тоже под Владимиром семья, и после отмены Государственной думой льгот те чувствуют полную беспомощность: не хватает денег на лекарства, нечем платить за свет. Он увлекся и, наверное, в порыве чувств вдруг стал вспоминать о деревенской жизни. Как собирал ягоду, ходил встречать выпасенную пастухом на пастбище скотину…

– Вас сейчас родители отправляют встречать скот? – смеясь, поинтересовался он.

Она опять подумала и ответила, что этим занимается мама.

– Я ее понимаю, – согласился Антон, который минуту назад ни с того ни с сего засомневался в профессионализме спеца из «К». Теперь он немного успокоился. Прав был и заместитель прокурора Ростовской области. Первый утверждал, что из деревни, где сейчас находилась Майя, невозможно позвонить. Второй уверял, что Майя в Москве. И только что Копаев убедился, что она вообще никогда не жила в деревне. Выгнать утром из загона скот для отправления на пастбище в конце октября не сможет даже перепившийся колхозник. – Такую дочь нужно беречь.

Стрелки на часах убеждали, что муровцы если не поднимаются в квартиру на Мытной, то дом уже обязательно нашли.

– Майя, а откуда вы знаете, что его видела именно Зина, а не Таня, которая тоже в тот день незаконно подрабатывала?

– Кого его?

Хороший вопрос. Но она вовремя спохватилась:

– О человеке в светлом мне Зина говорила.

Хороший ответ. Но Копаев его ждал.

– А Зина настаивает на том, что она этого вам не говорила. И Таня, кстати, то же самое утверждает.

– Подождите минутку, Антон Алексеевич, кто-то пришел…

Копаев улыбнулся. На деревенский узел связи, которого в деревне отродясь не бывало, кто-то пришел, и Майю это беспокоит.

Трубку подняли и поднесли к уху – он это слышал, но говорить по понятным причинам абонент не торопился. Тот, кто это делал, делал это не в первый раз. МУР не глупит.

– Приколов у телефона, – представился Антон.

– Мы здесь, – тут же прозвучал мужской голос, и Копаев велел ему вернуть трубку девушке.

– Как же так, Майя? – спрашивал, уже расслабившись, он. – Как же так? А вы говорите мне, что находитесь в деревне.

Майя молчала и теперь вряд ли пыталась выиграть этим время. Оно, время, было безвозвратно упущено.

Он рассказал ей, как однажды к ней подошел Занкиев, часто пользующийся услугами прелестной сотрудницы. Он сказал, что девушка может хорошо заработать. Но все в этом мире имеет свою цену. За принесенный вовремя поднос со спиртным реально получить доллар, за экспресс-услуги интимного характера – в пятьдесят раз больше. Но при таких способах получения денег, как ни крутись, вознаграждение все равно не будет более одной купюры. Складывать их вместе месяцами – не самое рентабельное предприятие. Он, Занкиев, не знает ни одной горничной, разбогатевшей на чаевых. И не слышал ни об одной проститутке, начавшей зарабатывать в конце карьеры больше, чем зарабатывала ранее. Работай они даже в три смены, их доход увеличится ровно настолько, чтобы последующие дни восстанавливать силы, проедать заработанное и не выходить на работу. Здоровья и гарантий будущей счастливой жизни такой труд не внушает. Напротив, сказал Занкиев, будущее таких людей – потемки.

И он предложил.

Но предложил не сразу. Около недели он возил Майю по ресторанам и другим гостиницам. Однажды даже привез девушку в казино, где выиграл для нее тысячу долларов и тут же подарил, как мелочь.

Майя будет возражать этой новости? А как насчет задокументированных показаний водителя Занкиева и крупье из казино «Князь Игорь»?

И вот, когда управляющий понял, что девушка полюбила нормальную человеческую жизнь, рассказал о новых способах заработков.

Один из таких был не самым приятным, но самым высокооплачиваемым. И самым быстрым, позволяющим уйти от роли прислуги сразу и навсегда. И стать подругой человека, казавшейся ей самым главным в этом мире.

Словом, Занкиев предложил Майе совершить убийство.

Делов-то! – войти в номер, раззадорить клиента, зайти в душ, а после выйти и перерезать ничего не подозревающему мужику горло. Занкиев даже показал Майе нож – тонкий, острый, с зазубринами по обеим сторонам лезвия. Он сказал – если сильно и резко провести им по горлу и накрыть клиента с головой одеялом, то он умрет в течение нескольких минут.

Всего каких-то несколько минут отчаяния, борьбы с самим собой – и на расчетном счете Майи образуются ровно двадцать тысяч самых настоящих долларов США.

Майя сначала отказалась. Воспротивилась, вскричала, что не ожидала такого от любимого человека! На что получила ответ: ни о какой любви речи не шло и идти не может. И никто грязной потаскушкой освещать свой жизненный путь не собирается. Предложение поступило, и Майе теперь не остается выбора, потому как в случае отказа она становится опасным свидетелем, нахождение которого в здравии не входит в планы управляющего.

И Майя поняла, что, увлеченная бриллиантовым туманом, попала в силок, выбраться из которого может лишь с помощью охотника, его установившего. Применить мудрость и выйти из безвыходного положения невозможно, ибо мудрость – это глубокий ум, опирающийся на жизненный опыт. Жизненного опыта у Майи не было, но главное состояло не в этом, а в отсутствии того, что на этот опыт могло бы опереться.

На всякий случай Занкиев решил Майю проверить и заодно дать почувствовать вкус заработанных денег. Так двадцать первого сентября в Бабушкинском районе, на другом от гостиницы конце Москвы, сначала появляется, а после доставляется в больницу тяжело раненный оборванец – бродяга без определенного места жительства. Но в тот вечер рука у девушки дрогнула, и вместо того, чтобы перерезать горло спящему на земле бомжу, она лишь разрезала на его шее кожу и мышцы. Жертва эксперимента до сих пор жива, ходит по Енисейской и все рассказывает о каком-то мерзавце, который подкрался к нему, беспомощному, полоснул «пером» и обчистил карманы. Для придания пущей важности и представления истории в глобальном свете косоротый отныне гражданин Бекмишев уверяет собутыльников в том, что у него утащили две тысячи долларов. Ему, конечно, никто не верит, над ним смеются! Но знали бы эти весельчаки, насколько близок в своей лжи Бекмишев!

Вполне возможно, что именно на такую сумму после экспериментальной акции и обогатилась «Мисс Тверь». Ведь не мог же Занкиев не заплатить, верно? Копаев, тот на его месте заплатил бы обязательно. Отсчитывал бы купюры медленно, чтобы слить их зелень с обязательным пониманием фигуранта простой истины – кого «мочишь», столько и получаешь.

И когда деньги оказались у Майи, она поняла, что пять минут нервоза – только что, кстати, состоявшегося и в отрицательном смысле на жизнь горничной не повлиявшего – стоят того, чтобы заработать в десять раз больше. Горло, оказывается, режется, как масло. Только в отличие от последнего не крошится.

И Майя дала согласие.

В день, указанный Занкиевым, она остается для «заработков чаевых», благо есть тому оправдание. Политика гостиницы позволяет в дни «большого нашествия» третировать молоденьких горничных, отнимая у них принадлежащий им по праву заработок. Но гостиница в тот день переполнена не была, напротив, почти пустовала, и это было первое, что натолкнуло Антона на подозрения.

На третьем этаже работала Зина, которая явно не справлялась с работой даже при помощи Тани, и, чтобы не сорвать работу, им помогала еще одна девушка – Маша. Но кто из них знал, что гостиница пустует? Никто.

Таким образом, присутствие горничной Майи не в свою смену объяснялось легко и просто. В «Потсдаме» так зарабатывают ежедневно. Собственно, на этой путанице и строился банальный расчет. Пока Следственный комитет распутает концы нитей: что можно горничным, что недопустимо, какие действия поощряются, какие пресекаются, он, Комитет, сам утратит интерес к делу.

Вот она, благодатная почва. При такой расточительности сил и средств персонала никто не может являться свидетелем событий, происходящих на двух этажах. Все могут только что-то слышать или только что-то видеть. Именно так и появляется информация из нескольких уст, принять которую за истинную очень просто: в триста восьмом номере находятся кавказцы и некий светлолицый мужчина, одетый в светлые одежды.

Сначала эта история возникла из уст Майи. Она пришла к поварам и сделала заказ на креветки, назвав клиентов-кавказцев «козлами». И с этой минуты Зине, принесшей «козлам» заказ – креветки и пиво «Портер», вовсе не обязательно замечать, что клиенты – не кавказцы, а цыгане, а светловолосый их приятель, зарегистрированный как Арташевский Герман Яковлевич, – не столь уж светловолос. МУРу понадобилась ровно неделя, чтобы установить, что эта троица – «гастролеры» из Казани, занимающиеся карточным бизнесом. И отношения к убийству губернатора не имевшие.

Уехали они не в тринадцать часов, как это значится в книге регистрации гостей, а в час ночи, сразу после событий. Опера из МУРа доподлинно установили, что, приняв заказ, эти трое убыли на четвертый этаж гостиницы, где почти до трусов обыграли питерских «катал». Потом уехали, как принято в их среде, не попрощавшись. Пиво и креветки остались в номере нетронутыми, и об этом знала только Майя, которой сообщил об этом Яресько. Для чего Яресько это сообщал, никому объяснять не нужно. Пустой, заранее оплаченный номер 308, полный стол деликатесов, несмятая кровать…

– Единственное, над чем я ломал голову, – говорил в трубку Антон, – была цепь. Но всякое событие имеет свое объяснение. Никто не свят. Грешил помалу и государственный чиновник Резун. Кто-то тратит баснословные суммы на блесны, воблеры и катушки для спиннингов. Кто-то собирает марки, кто-то профессионально увлекается алкоголизмом. Константин Игоревич Резун имел слабость к азартным играм. И только его мастерство, живо описанное членам моей группы на вотчине Резуна, объясняло наличие на его перерезанной шее цепи из золота девятьсот девяносто девятой пробы. По-видимому, Игорь Константинович перед тем, как цыгане до трусов раздели питерских, раздел до трусов их. «Гастролеры» в турне, как правило, большие суммы не прихватывают, разживаются ими по дороге, а потому проиграли небольшую сумму и золотую цепь. Эта же цепь явилась и подтверждением информации, полученной оперативниками МУРа. Проигравшись, цыгане двинулись латать дыры в бюджете, а залатав, поспешили исчезнуть из гостиницы, даже не перекусив.

Последнее сподвигло главного администратора к очередному штурму неприступной крепости. Собственно, ради этого Павел Маркович и остался на ночь. Но администратор не понимал, что этим предложением он Майю не завлекает, а наоборот, не оставляет себе шансов. Она отказывает, обозленный Яресько уходит к себе, а номер 308 превращается в штаб-квартиру преступной организации, именуемой союзом «Занкиев – Майя».

И вот, выбрав момент, Майя заходит в номер к Резуну. Поводов к тому может быть множество, однако, как бы они ни выглядели, становится ясно, что зашла Майя не зря, а зайдя, старалась вовсю.

Судебно-медицинская экспертиза установила, что Резун сначала умер, а потом разделся. Такое обычно бывает, когда хотят выставить лицо в неприглядном свете. Можно было предположить, что Майя исполняла танец живота или играла глазами. Глядя на Майю, уверенность в этом лишь укрепляется. Однако это было лишним, и вот почему.

Принятое на ночь пиво после перелета и целого дня забот усыпило его и завалило могучее тело на кровать.

Когда Майя вернулась, Резун был недвижим. И ей, как тогда, на Бабушкинской, осталось лишь довести дело до конца. На этот раз рука ее не дрожала, потому как на кону стояла чудовищная по ее меркам сумма. И девушка сделала все так, как велел Занкиев, знающий толк в перерезании глоток. Развалив горло губернатора, она накрыла его одеялом, а потом, наверное, сама долго удивлялась, как порою медленно умирает человек и как быстро порою зарабатываются крупные суммы денег.

Ощутив внутренний толчок, обозначивший начало ее новой жизни, Майя забирает из кейса убитого ею губернатора документы, как велел Занкиев, и уходит.

Но это не вся история. Любой, кто прибудет в гостиницу от Следственного комитета, первым делом выяснит, кто в номер Резуна заходил, с какой целью, и круг подозреваемых уместится на одной пятерне следователя.

Риск в подобном деле недопустим, говорил Майе Занкиев. Есть пути, которые кажутся человеку прямыми, но конец их – путь к смерти. А потому, если хочешь владеть тем, что даровал счастливый случай, нужно быть умнее тех, кто пойдет по твоему следу.

И Майя понимает, что ей нужно алиби. То есть доказательство того, что она в момент смерти Резуна находилась в другом месте. Кто это алиби может подтвердить? Не тот, говорил ей Занкиев, кто тебе предан, а, наоборот, кто сможет продать тебя при первом удобном случае. Обмануть человека, который подтвердит твое алиби, – вот главное искусство злодея, говорил Занкиев, понимающий толк в этом деле…

«Филипп, – сказала Майя, лукаво теребя телефонный шнур, – меня съедает тоска».

«Нет проблем, – ответил ей Колмацкий, только что снявший брюки, но после звонка снова их надевший, – я сейчас буду».

«И я буду», – подтвердила Майя и приготовилась к встрече.

Пустовал триста четвертый номер, из которого должна была этой ночью выехать крашеная блондинка лет тридцати пяти на вид. Об оставлении номера было известно заранее, и это дало возможность Майе приготовить идентичный парик.

Следователь Приколов, я, не поленился спросить о таком в магазине напротив гостиницы, и там сообщили, что такой был продан в восемь часов вечера двадцать третьего сентября. Продавщицы постоянно записывают в свои общие тетрадки проданный товар – так легче объясняться с хозяином.

Крашеная блондинка – не тот случай, если не пройдет номер с «кавказцами». Это Майе, наверное, тоже подсказал Занкиев, очень хорошо понимающий разницу между кавказцами и цыганами. Подставить незнакомку нетрудно – в ее номер будет унесен весь мусор из триста семнадцатого номера.

Заказав в триста четвертый номер пиво и рыбу – свое любимое блюдо, Майя назвала прислуге время по телефону – двенадцать часов. И даже пригрозилась, что накажет, если та опоздает хотя бы на минуту.

Где-то в половине двенадцатого Майя отправляет Колмацкого в душ и отправляется к Резуну. Тот уже готов к смерти, и Майя делает все быстро и умело.

Во второй раз уже почти стерильный коридорный направляется в ванную без пяти минут двенадцать. В это же время Майя быстро проходит коридор…

И в этот момент ее замечает Маша Райс, молоденькая горничная, которой выпал случай прислуживать вздорной бабе из триста четвертого номера, заказавшей кету.

– Когда-то, уже совсем давно, – напомнил Копаев, – Майя сказала мне, что ходила ночью в другой номер, чтобы взять бутылку «Нарзана». И даже назвала номер – триста девятнадцатый. Взяла минеральную воду и вернулась в номер. А вот Маша рассказала мне, и ей совершенно незачем было лгать, как Майя уходила в сторону увеличения номеров, что-то пряча у себя на груди. Увеличения, Майя, а не уменьшения! Если учесть, что ваш роман с Колмацким происходил в триста втором номере, то уходить с прижатой к груди бутылкой вы могли только из триста девятнадцатого номера, а это значит, что вы должны были двигаться в сторону уменьшения номеров, а не увеличения!

Ответ прост – Майя прятала у себя на груди вовсе не бутылку «Нарзана». И, во-вторых, она торопилась не к Колмацкому. Но оставим это на потом.

Итак, пока Маша прячется за выступом в стене, Майя проходит в номер, накидывает на коротенькое платье горничной халат, надевает парик и укладывается спиной ко входу читать книгу. Она хорошо знает порядки в гостинице, а потому оставляет на столике купюру для прислуги. Поворачиваться к Маше лицом нельзя, но… Но женщина в парике так хорошо знает порядок приема чаевых, что, даже не видя эмоций горничной, щелкает пальцами – «возьми!».

Быть может, эта женщина часто бывает в гостиницах, а потому знает и порядки. А может быть, эта женщина знает порядки так хорошо потому, что… сама горничная?

Как бы то ни было, Следственный комитет теперь имеет три факта.

Факт первый: тот период времени, когда умирал Резун, горничная Майя провела в триста девятнадцатом номере с Колмацким. И тот это уверенно подтверждает.

Факт второй: из номера, где ночевала блондинка, был вынесен мусор, среди которого находился парик и квитанция на оплату счета Резуна.

Факт третий: в триста восьмом номере куражились кавказцы с каким-то «светлым» мужчиной, и вид их был далек от законопослушания.

Второй и третий факты – так, на случай осложнения ситуации. Но именно они должны были выстроить окончательные версии Следственного комитета. Нельзя же из одного невероятного, но очевидного пытаться выстраивать другое, еще более невероятное!

А вот первый постулат – фундамент. Майя к убийству не причастна, и Филипп Колмацкий, который непременно расколется при допросах, лучшее тому подтверждение.

– Я все никак не мог понять, Майя, – отпив из стакана на столе воды, уставшим голосом сказал Копаев, – зачем ты вызывала меня на ту квартиру ночью. И все удивлялся опытности в даче чаевых блондинки. А совсем недавно понял, что ничего сверхъестественного в этом нет. Ты знаешь, как правильно подавать и принимать мелочь. А тот вызов в ночь…

Он улыбнулся, невидимый для собеседницы, и прикурил сигарету.

– Я действительно был похож на «Скорую помощь». Нужно было подлечить твою будущую версию подтверждением того, что в коридор ты выходила для того, чтобы сбегать за «Нарзаном». На самом же деле ты видела, что твои маневры с гостиничными номерами заметила Маша, вошедшая к тебе, посветлевшей волосами, двумя минутами позже. Странно, правда? Зловредная баба из триста четвертого номера строжится и грозится разнести гостиницу в пух и прах, если горничная опоздает с пивом. Когда же та опаздывает на пять минут, та молча благодарит ее чаевыми. Впрочем, это мелочь в череде шероховатых выступов поверхности, по которой ты скатывалась все ниже и ниже. Выступы, они ведь и для следователя – выступы.

Не было никакой белокурой дивы. Не было никаких кавказцев, покинувших гостиницу в тринадцать часов на следующий после убийства Резуна день.

Была Майя, горничная «Потсдама», исполнительница главной партии в чужой опере. И арию эту довести до конца не удалось. Она просит Колмацкого, с которым разделила ночь пополам с Резуном, отнести последнему поднос. Допрашивать, конечно, будут Филиппа. Яресько, питающий к нему неприязнь, покажет, конечно, на него. Колмацкий будет врать, потом расколется и скажет правду. И Майя подтвердит алиби коридорного следователю, который даже не догадается о том, что это алиби для горничной.

На том конце таилось молчание.

– Знаешь, Майя, – Антон помедлил, угадывая, какую реакцию вызовет его сообщение, – мне хочется знать, как ты сейчас себя чувствуешь.

– Я поражена изумлением и вашим очевидным психическим расстройством. Пока моя вина лишь в том, что я не доехала до деревни и вернулась в Москву. И мне хочется знать, по какому праву вы мне все это рассказываете!.. – выговорила на одном дыхании она. – Вы представляете, что вам придется все это доказывать?!

Что ж. С этим голосом еще придется повозиться. Это не Колмацкий и не Яресько. И даже не христопродавец Власов.

– Я просто хотел знать, как ты отнесешься к тому, что в тот момент, когда ты заходила к Резуну с ножом под платьем, – Антон взял паузу и закончил: – тот уже был давно мертв от передозировки клофелином, который вы с Занкиевым влили в его пиво.

Тишина.

Еще тишина.

И еще. И только потом – стук. И еще раз стук. Грохот. Топот.

– Антон Алексеевич!.. – раздался в трубке знакомый мужской голос.

– Что там у вас?

– У нас бессознательная баба.

– Да? – вынимая жвачку, бросил Копаев. – Ну, вызывайте «Скорую».

И повесил трубку.

Эпилог

Первый снег лег, как и обещали синоптики, в начале ноября. Жидкое полотно опустилось на землю, и ветер, пронизывающий, злой, гонял острые и твердые крупинки по мостовым. Собирал их в кучки под бетонным ограждением тротуаров, накапливал, словно про запас, если вернется тепло, под крышами домов и носил по воздуху, бросая в лица прохожих.

Что изменилось с сентября? Наступил холод, и ждать второго бабьего лета безрассудно. Природа берет свое неизменно, и этот снег в начале ноября нужно принимать безоговорочно точно так же, как дождь в сентябре, футбольное судейство и смерть.

Копаев закончил это дело. Осталось за малым. Передать его штатному следователю и исчезнуть. Это случится сегодня.

Тоцкий, тот уже ничего не увидит и не узнает. Когда со дня его смерти исполнилось девять дней, Антон попросил Дергачева захватить себя к вдове и ее сыну. Молча посидел там час, выпил несколько раз по полстакана водки, попросил у нее фото майора, которому уже никогда не стать подполковником, и незаметно ушел.

Фотографию Тоцкого Антон положил в карман. Никто не должен знать его настоящих чувств, как не знал до сих пор. Все понты – они на стенах в конспиративной квартире в Екатеринбурге. На тех фото Антон вместе с людьми, которых никто не знает и не узнает никогда.

Из рапорта старшего оперуполномоченного Управления собственной безопасности ГУВД г. Екатеринбурга начальнику УСБ полковнику Быкову:

«Докладываю, что в ходе расследования уголовного дела № 173-Р/17 – 04 по факту убийства Резуна К. И. мне стали известны следующие факты.

Международной террористической организацией, филиал которой базируется на южных границах Российской Федерации, проводится крупномасштабная операция в отношении государственной власти России, направленная на подрыв государственного строя страны путем ликвидации государственных деятелей, противостоящих этому нашествию и пользующихся своим административным ресурсом.

Основными задачами МТО (международной террористической организации, название которой и руководство которой мне не известны поименно), являются:

1. Захват политической власти в регионах России, которые представляют особый государственный и стратегический интерес страны.

2. Переподчинение интересов населения России, ориентированных на демократические завоевания, деятельности новой общественно-политической формации, которую представляют эмиссары МТО, внедряемые в преступную среду российского криминального бизнеса.

3. Захват политической и экономической власти в России.

В связи с особой важностью и высокой сложностью проверки и реализации данной информации предлагаю перенаправить ее для реагирования и проверки по подследственности в Федеральную службу безопасности Российской Федерации».

Он поставил дату, подписался и посмотрел на часы.

Накинув куртку и смахнув со стола папку, он вышел в коридор и прошел по нему, молчаливо пустующему, до лестницы. До того места, откуда совсем недавно Дергачев возвращал блеснувшую маленькой звездочкой в непроглядной тьме Марию Райс.

И вдруг остановился. Нашарил в кармане рапорт, вынул и, пока шел к выходу, комкал его и мял, словно сбирался втереть в кулак.

На выходе, прицелившись, бросил в урну. Плотный кругляш бумаги, сыграв от обеих стенок, упал в ее нутро и исчез навсегда.

Менее всего Антону хотелось выглядеть наивным. Что станет с рапортом, не выбрось он его сам? В лучшем случае, он окажется в том же виде в урне начальника УСБ Быкова. Кто поверит в написанное человеком, которого выдернули из провинции разрешить дело, чтобы избежать кумовства на месте? Тогда почему не отправить бумагу в урну сейчас?

Копаева потом вызовут и спросят: «Какая твоя главная мечта, Приколов?»

«Мир во всем мире», – ответит он.

«Тогда зачем войну объявляешь? В тот момент, когда она уже ведется, враг уже почти разбит, мы стоим у его ворот, и не сегодня, так завтра запросит о пощаде?»

И будет выглядеть он дураком.

А на улице действительно холодно. Тоцкий был прав, когда утверждал, что с непокрытой головой в октябрьскую Москву лучше не соваться.

А в Екатеринбурге сейчас еще холоднее.

Зима наступает. Зима…

Content

Сергей Зверев
Дикий опер

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Эпилог