Наталья Корнилова

Пантера: время делать ставки

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ВРЕМЯ ДЕЛАТЬ СТАВКИ

ПРОЛОГ С ХВАСТОВСТВОМ

— Знаешь, Артур, я так полагаю, что нам нужно как-то решать ситуацию.

Мужчина умолк и откинулся на спинку глубокого удобного кресла директорской ложи и вскинул голову, бросив взгляд на потолок — высокий, куполообразный, под которым скрещивались в дымке красные, зеленые, синие лучи светового шоу.

— Надо, брат, надо, — с еле уловимым кавказским акцентом ответил Артур Даникович. — Вот и Миша так же думает.

— Какой Миша?

Артур Даникович усмехнулся. Под куполом разгоралась багровая тьма. В десяти метрах под ней занялось лазерное зарево, обнажая контуры круглого ринга. Артур Даникович прищелкнул языком и сказал:

— Эй, красиво, да! А потом еще красивей будет. Ты, брат, увидишь.

— Какой Миша? — настойчиво повторил собеседник.

— А вот он сидит. Мой друг и соратник, как говорится. Миша, ты, я так поныммаю, немножко знаком. Э, Храмов, заснул, что ли?

— Заснешь тут, — ответил Миша Храмов, — тут не до сна.

Обещанное Артуром Даниковичем действо полилось — красиво и темпераментно. Артур Даникович Ованесян прищелкивал языком и время от времени толкал локтем под бок своего гостя:

— Э, красиво, да? Это у меня Филя делает. Он раньше, при коммунистах, комсоргом был, так что ему не впервой раскручивать всякие разные шоу. Да ты смотри, брат.

Человек, именуемый братом, кивал, подтверждая, что действо, которое ему показывали в подсветке красных, зеленых, синих лучей, действительно ему нравится. Его длинный нос и массивный подбородок, щедро подкрашенные разноцветными бликами, тоже становились полноценными участниками спектакля.

— Филя у меня молодец, дрессированный, — продолжал хвастать Ованесян. — Он и персонал подбирает, причем мастерски. Все — высший сорт. Правда, случаются непонятки, но на такой случай у меня вот Миша есть. Да ты смотри, смотри! Ай, как красиво!!

— С тобой, Артур, посмотришь, пожалуй, — откликнулся носатый брат. — Ты же трещишь, как сорока.

Артур Даникович не обиделся, а еще раз прищелкнул языком и повторил: «Ай, как красиво!» Но, очевидно, он принял высказанное к сведению, потому что замолчал минут на десять и молчал до тех пор, пока логическая часть действа подошла к завершению и плеснули, как волны, голубоватые лучи, тут же оплывшие алыми языками.

Световое шоу было в самом деле поставлено с большим вкусом и изобретательностью. Артур Даникович не зря нахваливал свое хозяйство.

— Ну вот, первая часть кончена, — сказал он. — Ну как тебе, брат? А?

Брат молчал.

Артур Даникович похлопал его по плечу, потом легонько потряс.

— Ну ты что, задремал, что ли? Ай, нехорошо! Да ты что, в самом деле?

Он тряхнул его посильнее, и тут голова того, к кому он безуспешно взывал, бессильно упала на плечо, и длинное смуглое лицо повернулось к Артуру Даниковичу в фас. Ованесян взглянул на него и вдруг гортанно вскрикнул. Почти синхронно с криком Артура вскочил Миша.

— Эй, что такое? Да вы что?! — взревел Ованесян. — Да как же! А ну… Миша, ты понял?

— Будет сделано, — угрюмо сквозь зубы ответил Храмов и поднял руку, подавая кому-то команду…

Состояние Ованесяна, близкое к панике, можно было понять. Еще бы! Во лбу человека, которого он назвал братом и перед которым так назойливо хвастался своим шоу, под самой левой его бровью, торчал кончик какого-то металлического предмета…

Носатый был убит наповал.

1

Родион Потапович Шульгин склонился над бумагами. На его вытянутом смуглом лице отражалась озабоченность. Угол рта подергивался. Если бы я не знала, что в данный момент он ничем не занят, да и не может быть занят, потому что образовалось приличное «окно» между последним законченным и гипотетическим новым, то есть еще не начатым и даже не заказанным делом.

Родион Потапович бездельничал третью неделю, а вместе с ним и я. С одной стороны, мы могли себе это позволить, поскольку наше общее дело, детективное бюро с незамысловатым названием «Частный сыск», подбило неплохой баланс за ноябрь и в декабре могло ничего не делать, спокойно поджидая Рождество и новогодние торжества. С другой — безделье затягивает и выматывает похлеще любой, даже самой утомительной работы. Я-то хоть находила применение своим силам, регулярно посещая спорткомплекс, тир, бассейн и солярий: я полагала, что физическая форма всегда должна быть на пике, невзирая на обстоятельства. Я даже увлеклась модным в последнее время дайвингом. А вот мой босс, почтенный Родион Потапович, не делал абсолютно ничего. Он сидел в кабинете и с утра до вечера либо забавлялся с компьютером, точнее говоря, то ли лазил по Интернету, то ли оптимизировал базы данных, либо пил коньяк с лимоном и смотрел при этом НТВ-плюс или ТВ-семь, спортивные каналы. Родион Потапович вообще не смотрел ничего, кроме новостей и спорта. К кинофильмам он был равнодушен, особенно не жаловал голливудскую кухню и запросто мог спутать «Годзиллу» с «Титаником».

Но вот какая в последнее время обнаружилась странность. Обычно в нерабочее время он держал документы исключительно в сейфе или в ящике (согласно заветам Глеба Жеглова), а тут на его рабочем столе почему-то постоянно громоздились горы бумаг. И он их время от времени просматривал. Я просто не могла понять, что это, собственно, за документы такие.

Кажется, мою озабоченность разделяла и супруга Родиона, моя близкая подруга Валентина. Пару раз я застала ее с остервенением рвущей в лапшу бумаги, которые валялись по всему кабинету Родиона Потаповича.

Лицо у Вали при этом было самое что ни на есть мрачное и решительное.

Позже, присмотревшись, я разобрала, что это распечатки каких-то спортивных соревнований, но без результатов. В разрисованных табличках значились названия команд, игроков, чемпионатов, таблицы пестрили непонятными цифрами, как математические таблицы Брадиса. Некоторые из этих цифр были обведены рукой босса, а на полях кое-где виднелись приписки, сделанные Родионом же: «выносной», «верняк», «относ», «экспресс» и какой-то «коэф. 880».

Позже я спросила Родиона, что значат эти записи и вообще все, что связано с распечатками и с мрачным лицом Валентины. Он не ответил, потому как был откровенно не в духе, а вот Валентина оказалась поразговорчивее, и я услышала от нее следующее:

— Я теперь не знаю, радоваться мне или беситься от того, что он сейчас отдыхает. С одной стороны, я всегда хотела, чтобы он работал поменьше и не выматывал себя, как бывает, когда… когда у вас загруженность. Сейчас дел нет, он отдыхает. Вроде бы радоваться надо, а я… а я думаю, что скорее бы он начал раскручивать какое-нибудь дело посложнее, чтобы его отвлекло от этого… относа.

— Относа? — переспросила я, вспоминая такое же слово на краях распечатки.

— Ну да! Так он называет посещение букмекерской конторы, которая находится тут неподалеку. Пункт приема ставок, понимаешь?

— Так что же, Родион пристрастился к тотализатору? — догадалась я.

— Ну да! Еще как пристрастился. Я-то думала, что он все умеет делать в меру. Даже свои излюбленные коньяки пьет по чуть-чуть, а не как многие мужики — пока под стол не упадут, не остановятся. А сейчас, — Валентина понизила голос и развела руками, — сейчас думаю, лучше бы он даже выпивал чуть побольше, но… но не это.

— А что же ты видишь тут страшного? Ну, развлекается. Это же игра. Ничего страшного.

— А ты видела его квитанции о ставках? — спросила Валентина, понизив голос почти до полного его исчезновения. Я вынуждена была навострить уши, чтобы не терять ниточки ее рассуждений. — Нет? А вот я видела. Да. Видела. Знаешь, какие там суммы проставлены? Ужжжас! — прожужжала она. — И главное, непонятно, на что тратятся! Ведь лучше бы на хозяйство истратить, чем… вот так! Ну какое, Машка, скажи мне, удовольствие отнести свои деньги в контору и поставить их на какую-то там футбольную или хоккейную команду, которая все равно проиграет? А деньги уплывут. Какое в этом удовольствие?

— У мужчин свои удовольствия, — сказала я, хотя внутренне во многом разделяла опасения Валентины, — не нам с тобой судить. В конце концов, он же не последнее несет в эту букмекерскую контору, средства-то позволяют. Я же тебе говорила, что нам удалось очень неплохо…

— Я знаю! — перебила она меня. — Но все равно — нельзя сорить деньгами! Деньги никогда не бывают лишними, — назидательно добавила она.

Знакомые дидактические нотки царапнули слух. Я только махнула рукой:

— Эх, не за того ты замуж пошла, Валька! Тебе нужно было выходить за Берта Сванидзе. Обменивались бы с ним поучениями и были бы довольны и счастливы!

— Кстати, Сванидзе сегодня звонил, — вдруг раздался голос Родиона Потаповича, и он, улыбаясь, вошел в комнату, где расположились мы с Валей, — говорил, что его могут послать в командировку куда-то то ли в Балашиху, то ли в Зеленоград. Очень недоволен.

— Балашиха, Зеленоград… Я понимаю, что Альберту Эдуардовичу было бы предпочтительнее отправиться в командировку куда-нибудь в Брюссель или Базель, — сказала я. — Но, к сожалению, в упомянутых городах прекрасно обходятся и без господина Сванидзе.

— Это точно, — согласился босс, широко улыбаясь. В этот вечер он просто лучился довольством и прекраснодушием. — Обойдутся и без него.

— Ты, Родион, что-то уж больно довольный, — подозрительно зыркнула на мужа Валентина. — Что, удачный день?

— Вот именно, — кивнул он. — Удачный. А тебя, Валя, и не поймешь. Когда я хмур, тебе не нравится, когда весел — опять недовольна.

— Потому что и в том и в другом случае тебе до меня нет дела! — неожиданно вспылила та и, вскочив с кресла, бросилась к лестнице. Босс поднял было руку, чтобы ее задержать, но где там!..

— Что это с ней? — недоуменно спросил Родион Потапович, несколько мрачнея. — Опять чем-то не угодил?

— Может, это несколько и не мое дело, но мне кажется, босс, что вы уделяете ей мало времени. Все-таки она ваша жена, у вас семья, ребенок. Когда у нас идет расследование, тут дело понятное — занятость по самое «не могу». Но сейчас, когда мы три недели ничего не делаем… не знаю, — пожала я плечами. — Эти ваши бумажки, распечатки…

— Понятно, — сказал Родион, — достаточно. Эпитет «удачный» применительно к нынешнему дню отменяется. А мне сегодня, между прочим, крупно повезло. Выиграл.

— Вы ходили в казино? — строя дурочку, спросила я.

— Прошла моя ставка в букмекерской фирме, — отозвался босс. — Ставка, что называется, «относная». И вдруг — удача! Выиграл довольно приличную сумму.

— Рада за вас.

— Между прочим, — начиная горячиться, проговорил Родион Потапович, — претензии ко мне Валентины несколько… гм… необоснованны. Я прекрасно понимаю, что ей не нравится. Но я, между прочим, в плюсе. Пропер ставку, а не сдал!

— Жаргонизмы, — сказала я. — «Относ», «пропер ставку», «верняк». Это так говорят в букмекерской конторе «Фаворит», которая тут за углом?

— Да.

— И что же все это означает? — спросила я. — Видно, вы увлеклись не на шутку, босс. Затянуло.

— А это очень-очень интересно! — выпалил он. — Особенно же для человека, разбирающегося в спорте.

— Я, увы, не разбираюсь.

— Именно поэтому стреляешь, как член олимпийской сборной России по стендовой стрельбе, и плаваешь почти как Франциска ван Альмзик.

— Не знакома с такой. Это пловчиха?

— Пингвин! Пловчиха, понятное дело. Олимпийская чемпионка.

— Вы и на плавание делаете ставки, босс?

— Нет. Только на футбол, хоккей и теннис. Например, сегодняшняя выигрышная ставка была на восемь футбольных матчей, два хоккейных и один теннисный. Я поставил «экспрессом». Это значит, — увлекаясь, продолжал босс, — что если я не угадываю исход хотя бы одного матча, то сгорает вся ставка. Зато в случае выигрыша коэффициенты перемножаются и… Ну вот, к примеру, — говорил он, беря в руки лист с распечаткой, — матч девятнадцатого тура чемпионата Англии по футболу, «Блэкберн» — «Манчестер Юнайтед». Ставка на «Манчестер» — 1,85. Это значит, что если я поставлю на него и выиграю, то вместо ста рублей получу сто восемьдесят пять, вместо тысячи — тысячу восемьсот пятьдесят, ну и так далее. А «экспресс» — это единая ставка на несколько матчей, и один из таких «экспрессов» я, как говорят в таких конторах, «пропер». То есть выиграл. А мог запросто «отнести» — проиграть.

— То есть «относ» — это проигрыш, а «пропирание» — выигрыш? — скучным голосом спросила я.

— Да!

— И сколько же вы сегодня «проперли»?

— Поставил я полторы тысячи на «экспресс» с общим коэффициентом 88. Почти и забыл надеяться. И вдруг — «пропер»! Так что умножай полторы тысячи на восемьдесят восемь — и получишь мой сегодняшний выигрыш!

— Полторы на восемьдесят восемь… — Я возвела глаза к потолку. — Это же сто тридцать две тысячи… больше четырех тысяч долларов! И это вы выиграли с полутора «штук» рублей?

— Да. Так что ты понимаешь, почему я такой довольный. Такие выигрыши случаются редко, это правда, — сказал босс. — Зато метко. Сегодняшний выигрыш, кстати, почти покрыл мои убытки за месяц…

— Что-о? — воскликнула я. — Значит, за этот месяц вы «отнесли» в вашу букмекерскую контору больше, чем весь сегодняшний выигрыш?..

— Ну, мне не везло, — уклончиво ответил босс. — Бывает. Да я еще ничего! Там есть такой Александр Александрович Бранн, известный на всю Москву «относчик» по кличке Труха, так он за последний год «отнес» свою квартиру на Земляном Валу! Там, кстати, рядом и главный офис «Фаворита»…

— Понятненько, — протянула я, начиная понимать недовольство Валентины, видевшей эти злополучные квитанции с суммами ставок. — Ну что ж, удачи вам в игре. Кстати, а что такое «выносной» матч?

— «Выносной» матч? — Босс наморщил лоб. — А где это ты видела?

— У вас там на этих распечатках сбоку приписано. Такие… заметки на манжетах.

— Ах, ну да. Видишь ли, Мария, «выносной» матч, или «верняк», — это когда фаворит встречается с соперником, много ему уступающим. Итог встречи тогда предопределен, и фаворит «выносит» соперника вперед ногами. К примеру, если бы толкались танк Т-80 и первая модель «жигуля» — кто кого перетолкает? Хотя случается, что и «выносные» ставки срабатывают. В таких случаях выигрыш того, кто ставил на аутсайдера, то есть более слабого, и выиграл, «пропер» — огромен. Что, тебе интересно, а? — вдруг резко сменил он тему.

— Ну… ну да, босс… — пробормотала я. — Интересно. А что?

Родион Потапович взглянул на часы и проговорил:

— Ну что же, девять часов вечера. Пойду в кабинет, сделаю ставку по Интернету. Если хочешь, заходи ко мне через полчасика. Выпьем немного коньячку и…

Продолжение культурной программы на вечер озвучено не было. Внизу, в приемной, залился трелью звонок входной двери. Родион осекся и снова посмотрел на часы, как будто за те несколько секунд, которые он их не видел, на циферблате могло что-то существенно измениться.

— Интересно, кого это несет в такое время и в такую погоду, а? — проговорил он. — Дома бы сидеть, чай попивать, сериал идиотский посматривать, а тут…

— Пойду гляну, — сказала я. Звонок тем временем повторился раз и другой, мелодия бурлила с какой-то волнообразной назойливостью. — Кажется, там кому-то очень надо.

— Спокойнее, — предупредил меня Родион и вслед за мной стал спускаться по лестнице, ведущей на первый этаж, в вестибюль, он же — приемная перед рабочим кабинетом босса. — Не забудь спросить кто…

— Да уж понятно. — Я прошла к своему столу и глянула на экран монитора, на котором должна была появиться физиономия посетителя. К моему удивлению, никого и ничего не появилось. Камера внешнего обзора фиксировала площадку перед домом, освещенную двумя фонарями, выхватывала участок залитого водой асфальта. Седые клочья грязного снега подтаивали. Ненужная декабрьская оттепель снова превратила погоду в мутный мокрый кошмар. Тонкий покров недавно выпавшего снега сходил, отчаянно цепляясь за жизнь. Неуютно оголялась земля…

— Босс, там никого нет, — доложила я.

— В самом деле?

— Да, никого.

— Но ведь кто-то звонил же!

— На мониторе никого нет.

— Мария, если тебе несложно, выгляни. Осторожно. Не исключено, что это балуются. На прошлой неделе дворник Калякин точно так же названивал в половине двенадцатого ночи и просил найти свою метлу. Тебя тогда не было. Понятно, что количество выпитого в желудке дворника исчислялось мегалитрами.

— Я-то открою, — сказала я недовольно, — но, только если это шуточки, я этого шутничка «вынесу», как эти ваши фавориты в «верняках»!..

И я подошла к двери и потянула на себя ручку. Дверь отворилась. К моим ногам с глухим шумом упала… девушка. Она упала и застыла в неподвижности. Скрюченные пальцы левой руки, поднятой до уровня уха, безжизненно царапнули пол.

С головы девушки соскользнула серая вязаная шапочка и упала на пол. Пролились белокурые волосы. Я замерла от изумления. За моей спиной возник босс. Он на мгновение отпрянул, словно его коротко ткнули в грудь, а потом выговорил:

— Нет, ты ее уже не «вынесешь». Кто-то «пропер» ее чуть раньше тебя…

2

Я не стала медлить, а натянула ботинки, накинула плащ и выскочила на улицу, тщательно захлопнув за собой дверь. Взгляд метнулся от площадки перед дверью, где я заметила следы крови, к фонарям. Чахлый снег под ними был истоптан многочисленными следами. Не нужно было обладать аналитическими способностями Шерлока Холмса или хотя бы моего босса, чтобы понять — только что тут происходила отчаянная и, главное, молчаливая борьба. Ведь все произошло под нашими окнами, а никто не слышал ни звука.

Я осмотрелась вокруг. Никого. Вероятно, те, кто убил эту девушку, давно испарились. Я прищурилась и увидела на снегу кровь и — выбитый зуб. Резец. На лице убитой девушки я повреждений не заметила, следовательно, зуб принадлежал преследователю. Или — одному из преследователей, что вероятнее, если высчитывать по следам.

«Так… — подумала я, разглядывая снег, — здесь она шла спокойно… здесь она побежала, а ее нагнали… нагнали, судя по всему, в нескольких метрах от двери нашего офиса. Так… драка. Наверное, девушка была неплохо подготовлена физически, если отбивалась от нескольких мужчин и все-таки сумела вырваться и подбежать к двери, где ее убили… чем? Вероятно, выстрелом в спину. Ну, это скоро выяснится, а вот как она сюда попала и зачем — боюсь, это уже останется тайной».

— И где она? — вдруг прозвучал из-за дерева скрипучий старушечий голос, и ко мне подкатился внушительный колобок, затянутый в желтое старомодное пальто и в пуховый платочек, из-под которого желчно блестели глаза и топорщился длинный — такие суют во все щели — нос. Это была пенсионерка из соседнего дома, Ариадна Никифоровна, самое несносное существо во дворе. Ей до всего было дело. Она искренне полагала, что от нее не должно укрыться ничего: кто куда ездил, кто кого пригласил в гости, кто пришел домой пьяным и прочее и прочее. За эти ее качества Родион Потапович привлек бабку к внештатной работе в нашем агентстве и подкидывал неплохие прибавки к пенсии. Кстати, зачастую деньги не выбрасывались на ветер. Ариадна Никифоровна была прирожденным сыщиком, этакой русской мисс Марпл, но если английский аналог был беззлобной старушкой, этаким божьим одуванчиком, то наша бабуля — крокодилом в юбке, пусть и вышедшим на пенсию и обзаведшимся выпадающей вставной челюстью.

— Кто — она? — переспросила я.

— Ну, эта… цаца.

— Какая цаца, Ариадна Никифоровна?

— А эдакая… которая на такси прямо во двор заехала. Как будто нельзя выйти из тачки пораньше и несколько метров пройти. Она бы еще в подъезд зарулила!

Я начала смутно подозревать, что мне повезло. Если Ариадна Никифоровна видела, как во двор заезжало такси и как из него выходила эта девушка, то боевая старушка могла досконально запомнить все подробности. И скорее всего, запомнила.

— Я вышла на улицу с собакой, — продолжала старуха, — прогулять ее. Животному же нужно гулять! — с напором надвинулась она на меня, как будто я резко возражала против выгула собак во дворах (а надо бы возразить!). — Гуляю, — продолжала она. — А тут такси во двор заезжает, и оттуда эта мымра вываливается. Вся такая… этакая. Я подумала: проститутка. Дай, думаю, прослежу, к кому того… приехала. А она — к вам вроде как. А тут же в арку еще одна машина въезжает…

— Какая машина?

— А такая… которые в сериалах про бандюганов! Жип, — ответила Ариадна Никифоровна.

— Джип?

— Ну да, жип. И написано что-то по-ихнему… по-американски. А из жипа выскочили два здоровилы таких… здор-рровых! И за этой припустились. Ага, думаю, это ее эти… менеджеры… спонсоры… сутенеры, о! — подобрала она наконец нужное слово. — И за ней! А я пока успела, разве за ними угонишься! Они туда, к вам побежали, за деревьями мне не видать. Я — туда, а они мне навстречу. Я еле отскочить успела. Думаю — еще пристрелят, как в сериале «Крот». Ага. Сели они на свой жип и умотали. А я — сюда. У меня нога болит, — сообщила Ариадна Никифоровна, — вот только и подошла. А тут уже ты, Маша.

— А такси?

— Что — такси?

— Где такси?

— Так уехало же.

— А номер, Ариадна Никифоровна, номер вы не успели запомнить? — осведомилась я.

— Чей? Бандюганов этих… сутенеров? Дык он у них был грязью забрызган. А оббежать машину, чтоб сзади зайти и там посмотреть, я не успела. Уехали раньше.

— Нет, не джипа номера. Такси.

— Ах, такси? Номер? А как же! А вдруг, думаю, пригодится. Номер я даже записала, вот! — И она протянула мне сложенную вдвое бумажку, на которой карандашом был выписан номер такси. Я глянула и аккуратно уложила в карман.

— Еще вопрос, если позволите.

— А ну так задавай, Машенька, — с готовностью откликнулась та. — Я ж этих… кого… думала, может, тебе и Родиону Потапычу пригодится… а то мало ли оно что… жизнь-то вот какая пошла, абы как!.. — на подъеме закончила она свою бессвязную речь.

— Спасибо. Почему вы решили, что эта девушка — проститутка?

— Ну а что ж? Время позднее, погода опять же… а она разъезжает! Да и не видела я ее тут что-то раньше, значит — нездешняя. А в такую пору… в такую, значит, пору по гостям одни бляди ходют! — закончила она.

Аргументация была исчерпывающей, не подкопаешься. Я спросила:

— Значит, вы видели, как те двое бросились за ней вдогонку? Так?

— Ага. Вдогонку. А потом за деревьями не видно было, что там, значит… вот. А как они обратно пошли, я решила узнать, куда девица подевалась. А тут тебя встретила. А девицы нет.

— А может, та девица я и была? — улыбнулась я.

Старуха прищурила один глаз и глянула на меня с гневным недоумением. Потом глаз раскрылся, а вместе с ним и рот, из которого хлынуло:

— Да? Ты? Да и не стыдно тебе, Маша, мне, старой, голову морочить? Я ж хоть и постарела, но из ума еще не выжила. Та была в куртке и в кожаных этих… штанах, и совсем другая… да! А ты в плаще… да и вообще — что, я тебя, нашу соседку, от какой-то шлюхи не отличу?

— А может, она вовсе никакая и не проститутка?

Но Ариадну Никифоровну было бесполезно сбивать с единожды занятой позиции. Как писал два с лишним века назад турецкий генерал, комендант крепости Измаил, «скорее небо упадет на землю и Дунай потечет вспять». Теми же принципами мыслила и моя твердокаменная соседка и никогда не оставляла занятых рубежей, даже если ее мнение было заведомо ошибочным и абсурдным.

— А кто ж она, как не эта, прости… прости, господи, а?.. Вышла, пошла. А у Вовки Колесникова жена уехала в Турцию за шмотками на неделю, вот Вовка и рад стараться, пока жены-то нет. Небось она к нему и шла-то, а потом куда-то пропала. Ты ее видала али нет?

Я неопределенно повела плечами и спросила:

— А те, кто выскочил из джипа… вы, случаем, не разглядели их лиц?

— Да кто ж их разберет, они все на одно лицо. Один был бритый, как в «Агенте национальной безопасности». Он, когда назад шел, все плевался и матерился, не хуже нашего дворника Калякина во хмелю. Я потом глянула. Кровью бритый плевался. Врезал ему кто-то хорошо.

«Вот кому зуб выбили», — подумала я.

— А второй, кажись, потише шел. То есть он вообще молчал, а лица я толком не разглядела. Кажется, белобрысый. Ну да. Светлые такие волосы. Теперь, когда у нас в Москве валом черномазых и негров всяких, белобрысых-то почти и не осталось. А сегодня пошла в магазин, так там стоит огромная такая негра в кепке, полмагазина загромоздил своей тушей… негра эта, значит…

— Спасибо, Ариадна Никифоровна, — прервала я поток расистских соображений, — благодарю за информацию.

— А что, важно? Важная информация, говорю?

— Пока не знаю. Но может статься…

— Ага! И я говорю. Вы уж, коли полезно будет, на пользу, значит, то вы уж с Родион Потапычем не забудьте старуху-то. Ага?

— Ага, — ответила я. — Значит, номеров на джипе не видели?

— Да нет же.

— А какого он цвета-то хоть был?

— Черный. Это уж точно. Или темно-темно-синий. Нет. Точно. Черный.

* * *

Я вернулась в офис. Девушка все так же лежала на полу, хотя Родион оттащил ее к стене.

— Ну что? — спросила я.

— А у тебя?

— Есть номер такси, на котором она сюда приехала.

— Да ну! — воскликнул Родион. — Это уже кое-что… И кто же засек?

— Ариадна Никифоровна. Она ее за проститутку приняла.

— Посмотрим. Может, и правильно приняла. Я тут глянул, значит…

— И что?

— Огнестрел. Судя по всему, стреляли в упор, с близкого расстояния. И вообще, странная ситуация.

— Да уж. Я там осмотрела место происшествия. В общем, насколько можно обобщить на основе уже известного, ситуация развивалась следующим образом, — сказала я. — Убитая подъехала сюда на такси с номером таким-то. Шофер высадил ее непосредственно во дворе, и тут же через арку во двор въехал некий черный джип с забрызганными грязью номерами, из которого выскочили двое мужчин. Один — мощный парень с бритым черепом, другой, пониже, — блондин. Естественный или крашеный. Они бросились вдогонку за девушкой. Нагнали ее в нескольких метрах от двери нашего офиса, и завязалась потасовка. Вероятно, покойная владела искусством самозащиты, потому что она выбила бритому резец — зуб валяется там, на снегу, и еще есть кровь.

— Да? В таком случае она нанесла удар не рукой. Руки у нее абсолютно не повреждены, а удар, которым выбивают зуб здоровому мужику, требует значительного усилия.

— Значит, она ногой ему врезала. А потом девушке удалось вырваться и добежать до нашей двери, дважды позвонить. Тут ее уложили выстрелом в упор.

— Двумя выстрелами в упор, — поправил босс. — Я обнаружил два пулевых пробоя. Ну-ну, дальше. Ты все очень интересно излагаешь.

— А дальше — почти ничего. Я так полагаю: они не хотели стрелять, но не исключали такой возможности, потому что на пистолет был предварительно навинчен глушитель: мы-то ведь ничего не слышали, да и Ариадна Никифоровна, что самое характерное. А слух у нее, несмотря на возраст, как у горной лани, я уже многократно в этом убеждалась. Так вот, стрелять они не хотели, потому что, если бы у них было в планах просто убить ее, они сразу же стреляли бы на поражение. Не стали бы вступать в рукопашную и жертвовать, так сказать, зубами.

— Логично, — сказал Родион Потапович.

— Убив ее, эти двое тут же скрылись, девушка упала на самом пороге, потому ее и не было видно с наружной камеры. Она сползла по двери, и тут я распахнула… ну, дальше все известно. Кстати, Ариадна Никифоровна видела этих двоих, когда они уже возвращались к машине. Один отплевывался кровью и бессвязно матерился. Второй шел молча, это был как раз блондин.

— А такси? — спросил босс. — Такси к тому времени уже уехало?

— Судя по всему, да. Да и чего водителю тут задерживаться? Деньги он получил, пассажирку высадил — все.

— Ясно, — сказал Родион Потапович. — И какие у тебя есть по этому поводу соображения?

— Я не думаю, что она шла к нам, — сказала я. — Если бы мы были ей нужны, она выбрала бы более удачное время, да и откуда ей знать, что мы живем в том же доме, в каком у нас офис? Наверняка она звонила так, от отчаяния, в расчете, что кто-то поможет.

— Но ведь она сумела постоять за себя, — заметил босс.

— Но в результате все равно была убита.

— А я все-таки думаю, что она направлялась именно к нам.

— Почему? Или постойте… вы, значит, уже успели ее обыскать?

— Частично, — сказал босс. — Я посмотрел только в сумочке, саму ее не обыскивал.

— И что же примечательного у нее в сумочке?

— Да есть кое-что. Вот пейджер. Заметь — пейджер, а не мобильный. Далее: железнодорожный билет Москва Павелецкая — Воронеж на сегодняшнее число, на 19.10. Билет выдан на имя Малич И.В. Или Малича И.В. — по фамилии нельзя определить, мужчина пассажир или женщина.

— Вряд ли бы она стала таскать с собой чужие билеты, — заметила я. — Да еще на сегодняшний день. Этот воронежский поезд уже несколько часов как в пути.

— Ну, как знать. Например, вряд ли бы какая девушка стала таскать с собой в сумочке наручники.

— А у нее наручники?

— Совершенно верно. Причем очень своеобразной конструкции, знаешь ли — западноевропейская модель: каждые десять минут наручники защелкиваются на одно деление туже, и если их вовремя не снять, то они просто раздробят запястья.

— Чудно, — пробормотала я под нос.

— Кроме этого, я нашел то, на основе чего, собственно, и сделал вывод, что она шла именно к нам. Вот, гляди. Наша визитка. Что характерно, мы особенно визитки не раздаем, так? А у этой Малич, или кто она там, была визитка последнего заказа. Я недели две как получил из типографии. Понимаешь? Значит, она крепко интересовалась нашей конторой. Кроме того, она не поехала сегодняшним поездом, хотя должна была, как следует из этого билета.

— А вы уверены, что она — Малич?

— Документов при ней не оказалось. По крайней мере, в сумочке. Ну-ка глянь у нее в одежде.

Я пошарила по карманам убитой — сначала в куртке, потом в брюках. В куртке я обнаружила зажигалку, телефонную карту, билет на месяц в метро и календарик. В брюках не оказалось ничего, кроме сложенного вчетверо листа. Лист лежал в заднем кармане. Я развернула его, и мое лицо вытянулось: это была распечатка букмекерской конторы «Фаворит» с перечнем будущих спортивных соревнований и матчей. Правда, в отличие от тех распечаток, что приносил домой босс, эта была выполнена на превосходной бумаге с водяными знаками, как на деньгах, и явно не на дешевом принтере, как букмекерские бумажки Родиона. А на высококачественном оборудовании. Полиграфия была высшего качества.

— Это по вашу душу, босс, — сказала я, — покойная, верно, тоже увлекалась ставками на результаты спортивных матчей. А я-то думала, что этим грешат одни мужчины.

— Да неправда это! — вскинулся Родион Потапович. — Я сколько раз встречал в пунктах приема ставок девушек! Правда, ставят они все больше на теннис, да и то не по спортивным достоинствам, а по симпатичности: «Я, — говорит, — на Сафина поставлю, он такой миленький!», «А я на Кафельникова, он такой беленький». Дай-ка сюда бумагу. Та-ак, — протянул он, рассматривая лист, — не знаю, где ей дали такую распечатку, но уж наверняка не в обычном пункте приема ставок. Это ж не распечатка, а почетная грамота за достижения в области типографского дела какая-то! — резюмировал он. — Интересно, где это она разжилась?

— Не знаю и вам не советую, — проговорила я. — По крайней мере, этой девушке ваш «Фаворит» счастья не принес.

Родион развернул распечатку посередине.

— Ого! — сказал он. — Тут что-то написано.

— «Спартак» — чемпион, — пробормотала я недовольно.

— Да если бы. Погоди… неразборчиво уж больно. Сейчас… «Катя, Марина, Пе-ть-ка…» Совсем дальше не поймешь, — босс присел за стол и вооружился двояковыпуклой лупой. — «Петька, следующая буду я, а потом…» Гм… «а потом Амалия». Все. Писано женской рукой в минуту сильного волнения гелевой ручкой. Дешевой, — подытожил босс. — Н-да… И что все это значит?

— Что-нибудь да значит. А уж то, что нужно звонить в милицию и еще давать показания до середины ночи, — это уж как пить дать.

— В милицию?

— Ну да. А что, мы и дальше будем мариновать тут бедную девчонку? У нас все-таки не филиал морга. Не дай бог еще Валя увидит, тогда визгу будет — потолок рухнет.

— То есть ты предлагаешь перекинуть дело ментам? — чуть напрягся босс.

— Конечно! В конце концов, это их профиль. «Глухарь» тут капитальный, хотя ловить можно. Но не нам же!

— Почему?

— Хотя бы потому, что нам не заказывали расследования и вряд ли кто-либо его оплатит. Да и не вижу смысла. Ей все равно не помочь, и…

— Ты рассуждаешь, Мария, как самая безобразно ушлая америкашка! — вдруг вспылил босс. — С таким… этаким… капитальным прагматизмом! Я, конечно, понимаю, жизнь у нас такая, деньги — во главе угла, но ведь она шла к нам, ее убили на пороге нашего офиса, она успела нажать звонок, и ее убили. Понимаешь? Она шла к нам, а не в милицию, и теперь — дело чести разобраться в том, кто и зачем убил ее на пороге нашего дома. Думаешь, я всегда сдираю деньги? Да ничего подобного! Есть такие дела, за которые брать деньги, знаешь ли, грех. Не скажу, что это из таких, но раз так сложились обстоятельства!

— Да хорошо, разве я против? — сдалась я. — Только я пока что не понимаю, к чему, знаете ли…

— Непременно поймешь, — проговорил он, крутя в руках лист элитной распечатки, — поймешь… А знаешь, я чувствую, что это интересно. Никогда, знаешь ли, не видел таких распечаток. Никогда. И эта надпись: «Катя, Марина, Петька, следующая буду я, а потом Амалия». И что это за Петька, который вклинился в чисто женскую компанию? Да и вообще… Нужно навести справки. А ты, Мария, завтра же с утра разыщешь водителя, который вез эту девушку к нам. Это не ахти как сложно.

— Понимаю… — пробормотала я. — Встретить праздники без лишних геморроев мы никак не можем. Ну хорошо, босс. Если вы приняли решение, то остается только подчиниться.

— Я принял решение, — торжественно заявил он. — И вот что. Я осмотрю площадку перед домом, а ты пока что вызови-ка милицию…

3

Наутро дом был как улей: Валентина спешно собирала вещи, чтобы в очередной раз сбежать от мужа к тетке в Тверь, как она это делала по нескольку раз в год. Она хотела отметить Рождество и встретить Новый год спокойно, а тут оказалось, что Родион взялся за новое и совершенно необязательное, по мнению Валентины, дело. Чем в очередной раз проявил тотальное неуважение к своей супруге и к ее роли в доме.

Босс встретил этот выпад благоверной с присущим ему спокойствием. Он как бы между делом заявил, что Валентине еще вчера не нравилось, что он убивает время «относами» в букмекерскую контору, а теперь, когда стало не до «относов», она снова пенится и бурлит, как газовая шипучка. Впрочем, Валентину можно понять: далеко не каждая женщина сохранит спокойствие, узнав, что в ее доме — труп плюс соответствующее количество милиции по данному невеселому поводу.

Всю первую половину следующего дня я посвятила поискам водителя, который подкинул убитую девушку до нашего двора. Я постаралась сделать это максимально быстро, потому что учитывала аналогичное желание у бандитов, совершивших вчера это убийство. Кто знает, может, они посчитают таксиста за нежелательного свидетеля и быстренько уберут либо запугают его.

К счастью, к тому моменту, как я нашла его, таксист не выглядел ни запуганным, ни тем более мертвым. Шофер, массивный круглоголовый мужик средних лет, в потертой джинсовой куртке, напротив, стал улыбаться и предлагать транспортные услуги. В ответ же на мой главный вопрос он сказал:

— Вчера в десятом часу вечера? Или чуть раньше? Да, я отвозил на Сретенку девушку. Приличная такая. Заплатила очень хорошо.

— Эта? — Я показала фотографию.

— Да вроде бы. Ну да, эта. Она еще всю дорогу молчала, и только одну фразу сказала. То есть две. Первую — это куда ехать, а вторую… это когда она просила музыку выключить.

— Музыку?

— Ну да, — кивнул таксист, — музыку.

Он включил магнитолу, и из расположенных у заднего стекла колонок выбилась унылая мелкоуголовная песенка следующего содержания (или что-то наподобие): «И вот бежит а-аот мусоров, спаса-а-аясь, фррраерр-малолетка-а-а!..»

— Достаточно, — сказала я. — Милый у вас репертуар. А «хвоста» за вашей машиной вы не заметили?

— В смысле, не ехал ли кто за нами?

— Да.

— Да ехали, конечно. Мало ли кто мог за нами ехать!

— К примеру, черный джип?

— А может, и ехал. Разве я всех упомню? А что насчет той девчонки, то, может, за ней поклонники катаются. Ревнуют, а, любезная? — Он хитро подмигнул.

— Может, и так, — сухо сказала я. — Но только вряд ли бы поклонник стал убивать ее двумя выстрелами в упор.

Таксист смешался. Его нижнюю челюсть потянуло вниз. Он провел широкой, как лопата, ладонью по затылку и выговорил:

— Как? Как… вы сказали?

— Примерно через две минуты после того, как вы высадили ее в том дворе на Сретенке, она была убита двумя выстрелами в спину. Теперь понимаете, почему я так интересуюсь?

— Черрт!.. — только и выговорил тот. — Черт! Да у кого же рука-то поднялась? Вот гниды!

— Да, есть немного, — отчетливо произнесла я, — так что теперь вы понимаете, почему я спрашиваю о «хвосте». Ладно, зайдем с другой стороны. Вы въехали во двор по дороге между домами, не так ли?

— Да, — растерянно ответил тот.

— А убийцы въехали через арку. Где вы ее высадили?

— Ну… там дом такой, с первым этажом красного кирпича, старинный… У первого подъезда, значит, этого дома я ее высадил.

«Около ста метров до нашего офиса, — подсчитала я. — Сначала она шла пешком, не видя преследователей, а потом побежала. Но тем не менее они ее настигли…»

— А долго вы стояли после того, как она вышла?

— Так сразу же уехал, — сказал таксист. — Что мне дальше-то там делать? Сразу и поехал. И никакого черного джипа я там не видел.

— Благодарю вас, — кивнула я. — Если что, я вас найду. А если вас найдет кто-то помимо меня, то будьте любезны, позвоните вот по этому телефону.

— А что? — Он чуть понизил голос. — Что-то, вы думаете… может произойти, да?

— Я этого не исключаю. Маловероятно, но — не исключаю. Но вы все-таки не того… Все нормально.

* * *

Босс сидел, вцепившись обеими руками в волосы и склонив голову почти до столешницы. Ноутбук был отодвинут почти до самого края стола, и одно неловкое движение могло бы его и столкнуть.

— Что-то новое? — спросила я. — Так быстро?

— Ну… в целом, — пробурчал он, но что-то в его интонациях заставило меня вздрогнуть от зародившегося предчувствия: есть! Есть что-то такое, что подвигло моего босса на глубокое раздумие, что-то взрывное, что-то качественно новое.

Я присела на диван и, сцепив ладони, бросила:

— И что же, Родион Потапович? Есть?

— Есть, — кивнул он. — Не думал, что так быстро. В общем, девушку в самом деле зовут… звали Малич, Инна Владимировна. У ментов в базе данных есть на нее кое-что, достаточно банальное. Сама она из Украины, в Москве, наездами или постоянно, давно, с девяносто седьмого года, хотя самой еще двадцать два. Кстати, измышления нашей несносной соседки, Ариадны Никифоровны, о том, что девушка — проститутка, оказалось, имели под собой некоторую почву, хотя в нашем случае и достаточно условную. В девяносто восьмом году у Инны было два привода за проституцию, в девяносто девятом депортирована из России. Имеет условную судимость за наркотики.

— Вот как! — воскликнула я.

— Так что от образа невинно убиенного агнца, можно сказать, ничего не осталось. Гражданка Малич жила в Москве безо всякого подобия регистрации и временной прописки, более того, она оправдывала свое присутствие в столице очень простым и распространенным способом: каждые три дня меняла железнодорожные билеты. Ведь немосквич имеет право жить в столице без регистрации только три дня.

— Она меняла билеты каждые три дня?

— Или ей меняли. Что тоже вполне вероятно. Малич жила на съемной квартире практически в центре Москвы, на Земляном Валу, с подругой. Ни она, ни подруга не работали, хотя за квартиру ежемесячно отдавалось пятьсот пятьдесят долларов. По наведенным справкам выяснилось, что Малич и подруга почти каждый день были дома — с утра и до вечера. Соседи их не видывали и не слыхивали.

— Продолжала заниматься проституцией?

— Нет, — покачал головой Родион Потапович, — едва ли. По крайней мере, ни в одной из известных эскорт-контор она не состояла, а чтобы жить в такой квартире и поддерживать подобный уровень жизни, нужно неплохо зарабатывать. Очень неплохо.

— А подруга? Ее уже нашли, поговорили с ней?

— Вот тут-то и начинается самое интересное. Подругу, с которой Инна Малич обитала в своей съемной квартире на Земляном Валу, звали Екатерина Деева. Она тоже из Украины, та же история, что и с Инной. Но главное…

— Что?

— Екатерина Деева убита неделю назад в ночном клубе «Эдельвейс». Двумя выстрелами в спину. Чувствуешь?

— Двумя выстрелами в спину? Как она, эта Малич?

— Совершенно верно. Деева номинально состояла на работе в фирме сотовой связи, но она появлялась там всего раза два или три, хотя числится около полугода. Зарплату получала только на бумаге, денег ей никто не давал.

— Деньги шли к ней с другой стороны.

— Предположительно. Но, — босс воздел указательный палец к потолку, — это еще не самое интересное. Помнишь эту надпись на распечатке?..

— Надпись? «Катя, Марина, Петька, следующая буду я, а потом Амалия», — наизусть сказала я. — Конечно, помню. Номер первый в этом перечне Катя — это, я так понимаю, Деева? Вы к этому клоните?

— Не только. Дело в том, что в течение этой недели было зарегистрировано еще несколько смертей, которые я склонен ставить в тот же ряд. Четыре дня назад возле станции метро «ВДНХ» сбита машиной некая Марина Иванникова. Насмерть. Эта молодая женщина, по-моему, ей двадцать пять, родом из Белоруссии, числится инструктором в фитнес-клубе.

— Так, значит… — мрачно произнесла я.

— Теперь далее. Помнишь, я спросил, каким образом в женскую компанию, названную по именам в той надписи, затесался некий Петька. Это — загадка. Если не считать разгадкой следующее происшествие, имевшее место позавчера. За день до убийства Инны Малич. Так вот, от ужасающей дозы героина в своей квартире — на Земляном Валу! — умерла некто Петра Ионеску, уроженка Молдавии, живущая в Москве на съемной квартире без документов, без регистрации, на непонятные деньги. Петра… сокращенно может быть и Петька. Ей — двадцать три, кандидат в мастера спорта по фехтованию. Занималась культуризмом. Вот такие дела, Мария.

— Хорошенькое дельце, — выговорила я. — То есть все эти девушки убиты именно в том порядке, в каком они названы у Малич?

— Совершенно верно. Но и это еще не все! Вот, подойди сюда, Мария, — босс со значительным видом поманил меня пальцем и указал на TFT-матрицу своего ноутбука, проще говоря, на экран. — Гляди. Видишь, я расположил этих девушек в том порядке, в котором они были убиты и в котором, кстати, они и названы у Малич. Вот что получилось: ДЕЕВА Екатерина (из Украины); ИВАННИКОВА Марина (из Белоруссии); ИОНЕСКУ Петра (из Молдавии); МАЛИЧ Инна (из Украины). Не находишь тут никакой последовательности?

— Гм… ну… стоп! — выдохнула я. — Деева, Иван-ни… И-он… Ма-лич! Ну конечно… Фамилии расположены в алфавитном порядке!

— Вот именно, — удовлетворенно подтвердил босс. — Я обратил внимание на то же самое. Это может оказаться и случайностью, а может, и нет. Я пока что не могу утверждать, что убитые женщины были знакомы между собой, но, быть может, вскоре основания так думать появятся.

— Вообще-то убийства в алфавитном порядке — это несколько смахивает на киношные голливудские убийства… «Терминатор» там и все такое, — заметила я.

— Не знаю, не смотрел, — поморщился босс. — А в нашем случае ситуация совсем не киношная. Особенно если учесть, что две пули, которые убили эту Инну Малич, попортили нам дверь.

— И после подобных заявлений вы еще упрекаете меня в цинизме и прагматизме? — улыбнулась я.

Родион Потапович никак не отреагировал на мою реплику. Он потер виски, вероятно инспирируя таким образом мыслительный процесс, а затем произнес:

— Самое интересное еще впереди. Перечень не закончен. В записи Малич, в этой цепочке смертей, упоминается еще одно звено. Некая Амалия. «…а потом Амалия», — процитировал он записку. — Дело за малым: предположить, что этой Амалии тоже угрожает опасность, и найти ее прежде, чем ее убьют. Сбереженное звено цепи, быть может, развернет всю ситуацию в более понятный ракурс.

— Мудрено выражаетесь, Родион Потапыч, — сказала я. — Но мысль ясна. И как же вы собираетесь найти в огромном мегаполисе одного-единственного человека исключительно по имени? Конечно, Амалия — имя достаточно редкое, но, я так полагаю, на всю Москву тысяч пять Амалий наскрести можно. А если еще учесть, что она может быть не зарегистрирована, как все эти несчастные женщины, то… шансы близки к нулю.

— Как бы они ни были малы, мы не имеем права ими пренебрегать, — сказал Шульгин. — Тем более что искать следует не только по имени и регистрации. Во-первых, с уверенностью можно сказать, что это молодая женщина, едва ли старше двадцати пяти, в крайнем случае — тридцати лет. Так что можно откинуть могучую когорту грозных престарелых Амалий с отчеством Ивановна, Петровна и Сидоровна, обитающих в столице.

— Тогда уж скорее Карловна или Фридриховна, — заметила я. — Амалия — немецкое имя.

— Ну, или так, — кивнул босс.

— А что же во-вторых? Вы сказали, во-первых — это молодая женщина. А во-вторых…

— А во-вторых, Мария, ее фамилия начинается на буквы от М до Я включительно. То есть всех Ивановых, Крафтов и Апфельбаумов можно исключить. Далее: эта Амалия от М до Я вполне может быть не зарегистрирована в Москве, но засветиться в ментовских базах данных или в раскладах по братве.

— У вас к такой информации доступ есть?

— А что ты думаешь? Что информация в криминальных кругах хранится в форме маляв и предъяв? Ничуть не бывало. Все данные давно переведены в электронную форму. Кое из чего можно и черпануть, хотя сразу скажу — тут у меня возможности невелики. Но надеяться стоит. И последнее: мне что-то кажется, что эта Амалия может проживать на Земляном Валу. Именно там жили трое из четверых погибших.

— И кажется, именно там, на Земляном, находится главный офис вашей чудесной конторы «Фаворит», не так ли? — ехидно осведомилась я.

— Совершенно правильно. Ну что ж, Мария, попробуем поискать эту Амалию. Я надеюсь, что это не так сложно, как мы предполагаем.

Первоначальный запрос дал пятнадцать с половиной тысяч Амалий, прописанных (только прописанных!) в Москве. Отсев по возрастному критерию оставил в поле зрения две тысячи четыреста сорок две женщины. Пофамильное прореживание сократило это число до восьмисот. Тем не менее все равно не представлялось возможным проверить эту уйму Амалий, особенно если учесть, что искомой дамы могло там и не быть. На этот счет босс разродился древнекитайской поговоркой, сказав:

— Да, тяжело искать черную кошку в темной комнате, особенно когда ее там нет.

— Вы же грозились справиться по каким-то особым базам данных, — напомнила я.

Босс грозно взглянул на меня и буркнул:

— Вот что, моя дорогая. Иди пока что погуляй. Не отвлекай меня. Я должен сосредоточиться.

Я пожала плечами и вышла из кабинета босса. В планах было посещение спорткомплекса или бассейна: в последние дни я запустила плавательную подготовку. Я переоделась и вышла на улицу.

Погода установилась неожиданно хорошая. За ночь похолодало до пяти градусов ниже нуля, и выпал снежок. Он запорошил следы вечерней драмы, скрыл пятна крови. О том, что перед дверями нашего офиса была убита девушка, напоминали только две вмятины на двери.

Я вышла из арки. Именно под этой аркой проехала вчерашним вечером машина с убийцами Инны Малич. Я пожала плечами, подумав, что Родиону Потаповичу виднее, чем заниматься, и если ему заблагорассудилось, то пусть копается в очевидном «глухаре», разгребание которого к тому же никто не оплатит. Ну что же… я вздохнула и вдруг — неожиданно для себя — направилась в пункт приема ставок букмекерской фирмы «Фаворит». Той самой, где босс выиграл накануне круглую сумму, той самой, лист с распечатками которой я вытянула из кармана убитой чуть ли не на моих глазах девушки.

Как оказалось, я была права, когда подвергала сомнению, что в подобные заведения ходят лица женского пола. В довольно небольшом помещении с двумя бронированными кассами — пунктами приема ставок — находилось с полдесятка мужчин различного возраста, социального положения и степени нахмуренности. Рослый мужик в сине-черном пуховике «Umbro» только что получил выигрыш и деловито пересчитывал сотенные купюры. Два помятых индивида тоскливо мяли в руках квитанции: этим повезло меньше. У стенда, заклеенного табличками футбольных и хоккейных чемпионатов разных стран, стояли два молодых человека и потягивали пиво. Время от времени они переталкивались локтями и бормотали на своем специфическом жаргоне:

— Ы-ы-ы… опять отнес!

— Да ладно! Наши еще начнут переть! А то понабрали одних ужасных ниггеров в состав и думают, что круто.

— Глянь, Серый, телка ниче.

Последняя фраза, произнесенная таинственным шипящим шепотом, явно относилась уже ко мне. Оба молодых человека с пивом смерили меня испытывающими взглядами. Я отвернулась и стала рассматривать таблички, в которых ровным счетом ничего не понимала. Таблички, приклеенные к стеновым стендам, были распечатаны на листах формата А4 и особым качеством печати не отличались. Примерно то же самое, что на букмекерской макулатуре босса. Чья-то шкодливая рука написала напротив некоторых из названий футбольных команд: «Чмо», «Продались», «Мерзавцы» и внушительное «Лохи педальные!!!»

Молодые люди с пивом проследили направление моих взглядов и многозначительно переглянулись. Один из них сказал:

— Н-да… это Бранн старается. Наскальная живопись.

— Все таблички исписал. Недаром у него прозвище — Труха. Он всем ставки сглазить может. Говорят, что никто из тех, кому Труха через плечо заглянул, не выиграл. Даже если на «верняк» ставит. Слышь, Василий, давай заправим ставочку, а?.. Надеюсь, что Бранн за это время не явится. А то он, говорят, по всем городским конторам шмонается. «Относы» у него грандиозные. И другим поганит.

Я вспомнила, что Родион говорил мне о некоем Александре Александровиче Бранне, известном на всю Москву «относчике» по прозвищу Труха, который проиграл в тотализатор свою квартиру.

Молодые люди склонились над распечаткой, обводя шариковой ручкой, очевидно, те соревнования, на которые собирались делать ставки, я хотела уж было идти, как вдруг на всю контору прозвучал раскатистый, неприятно вибрирующий голос с визгливыми нотками:

— Здойово, ойлы!

Человек, сказавший это, совершенно игнорировал букву «р» и произносил ее ближе к «й». Я обернулась. На пороге стоял человечек в очках, в коричневой болоньевой куртке того древнего образца, что считался писком моды лет этак двадцать — двадцать пять назад. Человек улыбался, показывая желтые неровные зубы. Он был в вязаной шапочке, а его пластмассовые очки были надеты весьма своеобразным манером — дужками поверх этой шапочки. Так, что они не соприкасались с ушами.

— А я вот тоже пьйишел… ставочку сделать, — объявил он с порога.

Реакция присутствующих мужчин была неожиданной: молодые люди выронили пиво и схватились за головы, а человек, считавший деньги, судорожно сунул их в карман и опрометью выскочил из конторы, как черт, спасаясь от ладана. Двое небритых и помятых индивидов синхронно швырнули на пол квитанции, и один из них заорал на чудо в очках поверх вязаной шапочки:

— Ты чего сюда приперся, урод?

— Да я, йебята, шел мимо, хотел вот зайти, экспьйесс пьйопейеть, — отозвался он. «Экспресс пропереть», — сообразила я. Это значит — выиграть по нескольким ставкам сразу, собранным в одну. Кажется, так. Но я не успела воссоздать в памяти местную терминологию, согласно науке, преподанной мне боссом накануне вечером, потому что события разворачивались в совершенно непредсказуемом ключе.

Мрачные мужики сорвались с места и бросились к очкарику. Сильный удар первого отбросил того к самому порогу, а набежавший второй несколько раз ударил картавого ногой по ребрам. Я едва не задохнулась от неприятного удивления и, возникнув за спиной разошедшегося экзекутора, рванула того за плечо:

— Эй, мужик, ты сдурел, что ли? Что ж ты его метелишь? Он тебе в отцы годится!

Мужик резко обернулся. Сверкнули бешеные глаза, и меня оглушил рык.

— А ты, клава, валила бы отсюда, а? Чего трешься-то, дура? Давно приключений на свою задницу не наживала, шалава?

Такого количества оскорблений в свой адрес, вываленных зараз, я не слышала уже давно. А тот, кто меня всем этим огорошил, повернулся к лежавшему на полу очкарику и, несмотря на его всполошенное: «Бьйатцы, да вы что же дейетесь, бьйатцы?..» — врезал ему ногой еще раз.

— Ну ладно… — пробормотала я, — букмекер хренов…

И, сжав кулак, с длинного замаха ткнула наглецу в район почки. Кажется, удар вышел приличным, потому что мужика завернуло вопросительным знаком, его физиономия оказалась в метре от меня на уровне моего бедра. Напрашивался нацеленный удар коленом в голову, что я и исполнила, так что беднягу, не следящего за словами и действиями, откинуло на пол. Второй помятый мужик нерешительно пробормотал: «Да ты чего, подруга, быкуешь?..» — но избранный им робкий тон не сошелся с его дальнейшими действиями, потому что он попытался достать меня прямым ударом по лицу. Он-то не достал — зато достала я, и прямиком в солнечное сплетение. У малого сбило дыхание, и он скорчился возле лежащего на полу картавого очкарика, который, кажется, даже не понял толком, что произошло.

Молодые люди, уронившие свое пиво, глядели на все происходящее оторопелыми взглядами расширенных глаз.

— Да чего ты нас-то? — простонал мужик, которому я попала в солнечное сплетение. — Он же, гнида, нам весь фарт сбивает. Удачу спугивает! Он же — Труха! Ходит, тварь, по конторам, суется в квитанции, и все — никогда ничего не выиграешь! Сглаз от него идет… во-от. Если он явится при том, как ставку делаешь, то все — плакали «бабки». Его уж… его уж и добром просили, чтоб он не совался, и били — все равно, ни в какую. А мы вот опять «отнесли»!..

Другой мужик медленно, словно нехотя, поднялся с пола, смахнул с лица кровь из рассаженной брови и буркнул:

— Размахалась… Никита нашлась! Вот «отнесла» бы сама пару «штук» из-за этого фуфела, тогда бы не гладиаторствовала. Пшол отсюда, Труха! — рявкнул он на поднимавшегося очкарика.

— Да вы что, ойлы? — еще возражал тот. — Я же поставить хотел. На чемпионат Нойвегии и еще — Фьйанции. Йазве я виноват, что вы, пайни, опять «отнесли»?

— Дождешься, самого тебя отнесут, — буркнул мужик с разбитой бровью, — на кладбище… Пошли отсюда, Макс. Не хрена тут теперь делать. Если Труха причапал — кранты.

И страдальцы вышли, диковато посматривая на меня. Тот, кого они назвали Трухой, знаменитый «относчик», известный даже моему боссу, поправил очки и обратился ко мне:

— Вы меня пьйосто выйучили. Я думал, что эти дуйни совсем с ума сошли. А вы их вот, обьйазумили.

— Вы, Александр Александрович, лучше бы домой шли, — хмуро посоветовала я.

— А вы что, меня знаете? — взъерошился он. — А я вот что-то вас не пьйипомню.

— Я вас, честно говоря, тоже.

— Эти ойлы, что-то мне непонятно, они как-то… не так! — бормотал Бранн-Труха, отряхиваясь с совершенно невозмутимым видом, как будто ему было нипочем попадать в такие переплеты. (Как оказалось впоследствии, так оно и было!) — Я, дойогая моя, не люблю хамства. Эти йебята, навейно, пьйосто в неудачный день меня встьйетили. «Отнесли», вейно, по пайе тысчонок, что ж, с кем не бывает?

— А вы, дорогой господин Бранн, говорят, не по паре тысчонок «относите», а сразу целыми квартирами? — проговорила я. — Ладно. Всего наилучшего.

И я вышла из пункта «Фаворита» и пошла по улице. Бранн увязался за мной. Он мелко семенил в двух шагах от меня и бросал короткие отрывистые реплики:

— А что ж вы ушли-то, дойогая? Ведь, навейное, ставочку пьйишли сделать? Что ж не сделали-то? Навейное, на теннис хотели ставить? Йазные там Куйниковы, Кафельниковы, пьйавильно? Или фигуйное катание с синхьйонным плаванием? Майия Киселева, «Слабое звено»? Ну куда же вы так быстьйо? Я ведь хотел вас поблагодайить за то, что вы меня так выйучили. Может, зайдем в кафе, по пайе пива выпьем? Или вы, пайдон, шампанское пьете? Тогда извините, я сегодня не пьйи деньгах. Да пиво тоже ничего. А шампанское — так, кислая шипучка! Пойдем пьйогуляемся?

«Вот старпер навязался на мою голову, — подумала я, — его сначала выручай, а теперь он еще и клеить меня будет… ухажер».

— А если что нужно, так вы мне позвоните… если что поставить захотите, так я вам йазъясню все-все по тотализатойу! Я на этом деле, так сказать, собаку съел. Так что вы уж не стесняйтесь! На этом деле можно неплохо зайаботать, если с умом подойти. — И он затеребил рукав своей древней болоньевой куртки.

Телефон свой он мне все-таки всунул. Я машинально положила бумажку в карман и пошла к метро.

4

В офис я вернулась приблизительно часа через три. В кабинете босса было тихо, Валентина, очевидно, уже отправилась на вокзал. Я присела в кресло, и в этот момент из кабинета Родиона Потаповича послышался шум отодвигаемой мебели и что-то с грохотом обрушилось. Я вскочила и решительно направилась к Шульгину.

Родион Потапович сидел на полу и моргал. На полу валялись осколки пепельницы. При моем появлении Родион заморгал еще интенсивнее и стал подниматься.

— В чем дело? — спросила я. — Что случилось-то?

— Да так, — пробормотал он, — стул неудачно отъехал… А вообще, Мария, мне кажется, что — повезло.

— Да ну? Нашли эту Амалию?

— По крайней мере, есть такая вероятность, что раскопал адрес именно ее. В общем, из баз данных удалось сцедить несколько десятков подходящих Амалий, большинство из которых не имеет прописки, но проверять всех — мы могли бы просто не успеть. И тут я подумал, а не пробить ли мне эту Амалию, предположив, что она как-то причастна к «Фавориту»… ведь у той Инны Малич была распечатка, которой я отроду не видел, но какая, быть может, в ходу у работников и VIP-клиентов тотализатора. Я подумал, а что, если и Амалия?..

— Ну и?..

— Получил два адреса. Во-первых — Широкова Амалия Алексеевна, Тучковская улица, 5, корпус третий, квартира сорок восемь. Кассир в «Фаворите», касса номер 333, легко запомнить. У станции метро «Багратионовская». Прописка у нашей дамы московская. Двадцать семь лет, в разводе, бывший инструктор по стрельбе. Имеет условный срок за мелкое мошенничество.

— Пестрая биография. Тучковская улица, это где?

— Да где-то по Филевской линии, — махнул рукой босс. — Теперь вторая. Шпеер Амалия Карловна. Живет на съемной квартире, проспект Мира, 148, квартира… в общем, где-то около… гм… метро «ВДНХ». Прописки не имеет. Данные о месте жительства, представляешь, получил через одного знакомого хакера, который делает ставки через Интернет. Ловкая комбинация, долго рассказывать. Да и не нужно, наверно. Словом, эта Амалия Карловна — тоже любопытный фрукт. Она сама из Казахстана, хотя по национальности, как это явствует из фамилии, немка. В Москве живет, кажется, около двух лет. Числится топ-менеджером пункта приема ставок «Фаворита» по адресу: проспект Мира, 141. Неподалеку от места жительства. Перед законом чиста, как ангел, но, кажется, имеет широкие знакомства в спортивной среде, откуда, как известно, много выходцев в криминал. Все это так… наметки. Так что, дорогая моя, бери машину и поезжай по этим двум адресам.

— Да на метро, наверное, побыстрее будет, — угрюмо сказала я, — сейчас пробки начнутся…

— Ну как знаешь.

Я пошла к выходу. На самом пороге задержалась и, весело улыбнувшись, произнесла:

— Кстати, босс, я только что познакомилась с вашим знаменитым Бранном по прозвищу Труха. И не только познакомилась, но и спасла его, так сказать, от средних и мелких неприятностей, как-то демонтаж ребер и гематомы по площади тела.

— Что, его опять бить собирались? — осведомился Родион Потапович.

— Ну да. А что, его все время бить собираются, коль скоро вас это не удивляет? Фарт он им, видите ли, сбивает, удачу отпугивает. Глупости!..

— А ты просто с ним мало общалась. Я много слышал. В самом деле те люди, которым приходилось с ним сталкиваться, попадали в удивительно идиотские ситуации, могущие только при страшном невезении возникнуть. К примеру, один бухгалтер решил восполнить недостачу в балансе и рискнул, поставил круглую сумму на «экспресс». Тут уж — пан или пропал. Ставки все рискованные, и только одна ставка шла наверняка — «Манчестер Юнайтед» у себя дома играл с «Болтоном». Это такие английские клубы, — пояснил он, видя мое безмятежно невежественное лицо, — футбольные. «Манчестер» сильнее на три головы, так что вероятность того, что он «Болтону» проиграет — почти нулевая. Примерно такая же, как если бы, скажем, семилетний мальчик побил взрослого здорового мужика. Так вот, оформил бухгалтер ставку, получил квитанцию, стоит, рассматривает. Тут за его спиной возникает Бранн, со свойственной ему бесцеремонностью заглядывает через плечо и говорит: «Рискованные ставочки, знаешь ли, но могут и «пропереть». Хотя вот, конечно, «Манчестер» точно выиграет. За это можешь не волноваться, «Манчестер» не подведет, матч будет «выносной». Сказал так Бранн. Ну и что же? Подошло время, стали поступать результаты. И надо же. Все ставки выигрывали одна за другой. Оставалось только результата этого «выносного» матча дождаться, бухгалтер уже и шампанского купил, выигрыш обмывать, и тут приходит результат матча: проиграл «Манчестер»! Проиграл этому несчастному «Болтону» дома, 0:1 проиграл!! Ну и что же? Бухгалтер так настроился на то, что он уже выиграл, что не выдержал потрясения и в тот же день напился — не шампанским, понятно! — и повесился. И это не единственный случай, когда Бранн сглазил результат, — закончил босс. — Таких случаев масса. Бывают такие нефартовые люди, у которых неудачливость такая, что распространяется и на всех, с кем эти люди соприкасаются. Бранн из таких. Недаром его Трухой прозвали.

— Все понятно, — кивнула я. — Кстати, этот Труха оставил мне свой телефончик. В кармане куртки у меня.

— Смотри, Мария, — засмеялся Родион Потапович, — не пойдет знакомство с ним тебе на пользу, того и гляди…

* * *

Сначала я направилась к Амалии Алексеевне Широковой, проживающей в Филях. Делая выбор в пользу именно ее, я не руководствовалась никакими логическими соображениями. Все равно, скорее всего, пришлось бы ехать по обоим адресам, так что следовало выбрать, куда сначала. Широкова по некоторым деталям своей биографии показалась мне более реальной кандидатурой (молода, бывший инструктор по стрельбе, работает кассиром в «Фаворите», имеет условную судимость) для того, чтобы оказаться той самой Амалией — из списка Малич.

На работе ее не оказалось, я выяснила, что кассиры работают посменно. Оставалось только отправляться домой.

Амалия Алексеевна жила в панельной шестнадцатиэтажке с роскошным видом на гаражный кооператив. Двора как такового не имелось, в подъезд можно было пройти через лысый, открытый всем ветрам пустырь, на котором красовалось какое-то жалкое подобие детской площадки. Несмотря на несезон, мальчишки в пуховичках гоняли мяч. Я тут же вспомнила невезучего Бранна и улыбнулась.

Квартира сорок восемь, в которой проживала Амалия Алексеевна, располагала дверью, обитой потертым кожзаменителем. На кожзаменителе был краской выведен номер квартиры — хромоногая «четверка» и пузатая цифра «8», напоминающая снеговика с огромным туловищем и маленькой головой. Звонок имелся, но, как показало ближайшее будущее, не функционировал.

Не открывали довольно долго. Я уж было подумала, что никого нет дома и Амалия Широкова по месту прописки не присутствует, как вдруг послышались нетвердые шаги, защелкал замок. Грохотание замка не помешало мне услышать глухое бормотание:

— Кого это еще там принесло?.. В выходной не дадут… отлежаться. — Дверь приоткрылась ровно на столько, на сколько позволяла цепочка, и я увидела желтолицую женщину лет сорока или сорока пяти на вид, с припухшими маленькими глазами и носом-кнопочкой. У нее был капризный рот и вздернутая верхняя губа, из-за которой лицо приобретало выражение глуповатой ошеломленности.

— Вы… кто?

— Амалию Алексеевну могу видеть?

Цепочка тускло звякнула и натянулась. Женщина моргнула и недовольно произнесла низким голосом:

— А на кой она вам?

— Да так, — сказала я, вытягивая из сумочки удостоверение на имя работника уголовного розыска — «липа» страшная, как выражался босс, но весьма действенная, особенно в тех случаях, когда дар убеждения не действовал. — Я хотела бы задать Амалии Алексеевне несколько вопросов. Правда, вы так и не ответили, дома ли она.

— Она… да, ну…

— Вы ее мама?

— Я — Амалия, — наконец разродилась она, отстегивая цепочку.

Так. Не напутал ли босс? Ведь по паспорту ей вроде как двадцать семь лет, а выглядит лет на пятнадцать старше. Если не на двадцать. Впрочем, при ближайшем рассмотрении выяснилось, что открывшая мне женщина в самом деле едва ли старше тридцати лет, а припухлыми глазами и нездоровым цветом лица она должна быть обязана неумеренному потреблению алкоголя. А что она неравнодушна к спиртному — следовало из устойчивого запаха перегара, пахнувшего на меня.

Я прошла в прихожую. Тут пахло так, словно только что вымаривали тараканов, а где-то в углу давно уже разлагалась всеми забытая престарелая крыса. Хотя интерьер квартиры не назовешь нищенским: в прихожей стоял огромный шкаф-купе, а в гостиной красовался дорогущий домашний кинотеатр, покрытый внушительным слоем пыли.

Впечатление захламленности усугублялось ворохом разнообразной обуви, наваленной у стены. Кроме того, в большой картонной коробке я углядела пачку смятых квитанций с суммами ставок — точно такие же квитанции я видела у босса, у тех мужиков, что били Бранна, да и у самого Бранна, наверное, их хватало.

Верно, работница «Фаворита» сама грешила игрой на тотализаторе.

— Амалия… можно просто, без Алексеевны?.. Я хотела спросить: вы работаете в известной букмекерской фирме «Фаворит», в одном из пунктов приема ставок, кассиром, не так ли?

— Да, — отозвалась Широкова, щуря на меня свои глазки-щелочки. — А что такое?

— Мне хотелось спросить… — Я сделала паузу, чтобы более внятно сформулировать основной вопрос к Широковой, но мне не дали продолжить. Причем весьма оригинальным способом. В гостиной послышался какой-то неясный шум, и в стену прихожей с грохотом ударился и разбился вдребезги горшок с кактусом. Несчастное растение и комья земли разлетелись в разные стороны.

Я вздрогнула.

— Амаль-ка… шмаль-ка, — послышался мутный, заплетающийся, но определенно мужской голос, — прошма…лька… кого там еще принесло? Если Иваныч пришел за долгом, то скажь ему, что денег нету! Вот продадим твой видик и от…дадим ему. А то взял моду приходить к честным людям в дом… и трр… требовать денег. Ишь — взял!..

В прихожей появился расплывшийся в талии мужчина, чем-то неуловимо напоминающий кастрированного кота. Как и полагается коту, он был усат, причем усат чрезмерно, только один его ус располагался параллельно земной поверхности, а второй находился в бессильном падении. На животе мужчины ходила и дрябло подрагивала могучая жировая подушка. Три последовательно продолжающих друг друга подбородка вызывали ассоциации с мехами гармошки.

Ко всему прочему мужчина был пьян как сапожник. Что он тотчас же и продемонстрировал — выпучил налитые кровью глаза и заорал, срываясь на визг:

— А к-кому я сказал, ш-што-бы… не бы… не было!.. А вот я тебе покажу, как хо-ор…ррроших людей на бабло вскрывать!.. Ты — алкаш, Иваныч. Сказал же я тебе, Ив-ва…ныч, чтобы ты сюда не казал своей поганой хари… я сам тебя найду. Говорил? А ты н-не слушал… ну так… ну так пеняй на себя. А ты, Амалька, шкура све-ден-ная… ггысь отсе-довва!!

— Это никакой не Иваныч, Саша, — проговорила опороченная Амалька. Но бесполезно увещевать человека, который не может отличить молодую женщину от алкоголика Иваныча. Мужик, пошатываясь, двинулся на меня и тут же, навернувшись через туфлю, шарахнулся мордой об пол. Из незадачливого пьянчуги незамедлительно хлынул фонтан проклятий. Впрочем, в голове толстого Саши, верно, что-то стронулось от удара, потому что вслед за проклятиями последовала тирада следующего содержания, не имевшая ни малейшего отношения к вышеприведенному бреду об Иваныче:

— Прр… простите, товарищ сержант… я пьян. Ну… быввает. Как будто ты, сержант, не бываешь пьяным. Не поеду ни на какую конференцию!! — вдруг заорал он, разбрызгивая слюну, и пополз на четвереньках из прихожей. — Ник-куда!.. Почему напустили полную квартиру китайцев?

— Вот нажрался, пакость, — брезгливо сказала Амалия, держась за стену. — Сашка, заткни пасть, а то ведь дождешься у меня!..

Толстяк слушал ее, все так же стоя на четвереньках, глубокомысленно прикрыв один глаз. На последнем аккорде Амалиевой речи он поднял одну ногу, как собака, справляющая малую нужду, и завыл:

— «Наш ковер — цветочная поляа-а-ана, наши-и стены — сосны-велика-аны, н-наша крыша…»

— Простите, что вот так, — буркнула Амалия, не глядя на него. — Это мой бывший муж. Он — алкоголик. Да вы и так заметили, что уж я… мы с ним давно в разводе, но он все никак сюда дорогу не может забыть. Привязчивый, как пиявка… Ну ничего, сейчас я его поучу!

С этими словами она вынула из кармана фляжку и, отхлебнув из нее внушительный глоток, и явно не кефира, крупными раскачивающимися шагами направилась в комнаты. Пьянчужка пытался схватить ее зубами за щиколотку, но она отбрыкнулась, а толстяк тряхнул подбородками и заорал:

— Я трррребую!.. Кто вы такие? Я — к министру! Вы знаете Шаляпина? Я — его сын. Его и еще Айседоры Дункан!.. — Он несколько раз ударился головой о стену и продолжал: — Меня все знают. Вы читали Цицерона? И он меня знает. В-в-вы!.. А позвольте, — забулькал он, с подозрением глядя мимо меня в зеркало и, очевидно, распаляясь на собственное отражение, — кто в-вы такой? Решительное безобразие!! Н-нет… вы знаете, кто у меня крыша? Ореховские? Солнцевские? Как бы… ннне так!.. «На-а-аша крыша — небо голубое-е-е-е!..» — пропел он продолжение песенки из «Бременских музыкантов».

Неизвестно сколько продолжалось бы это соло, не появись Амалия. В ее правой руке был… пневматический пистолет. В левой была зажата коробочка со свинцовыми пульками. Амалия вскинула пистолет и, зажмурив один глаз, выстрелила прямо в Сашу. Тот взвыл и схватился рукой за плечо, а потом захохотал и рявкнул:

— Рррррвите, сатрапы!.. Кусайтесь, псы! Ннно! Нас не задушишь и не убьешь! Отзынь на три лаптя! — вдруг заревел он и поднялся на ноги, как, верно, это сделала бы собака, наглотавшаяся бормотухи и возомнившая себя человеком. — Задавлю-у!!

Амалия умело перезарядила пистолет и выстрелила вторично. На этот раз пуля попала в задницу Сашки. Он повалился так, как будто в него разрядили обойму «калаша». При этом он рвал воздух скрюченными пальцами и ревел во весь голос:

— Як умрру, то захова-а-айте на Вкраине милий!..

Пропев это, он широко и сладко зевнул, показав достижения отечественной стоматологии за последние десять-пятнадцать лет, и, свернувшись калачиком, заснул прямо на полу, положив голову на кучу обуви.

— Только так и понимает, — сказала Амалия, опуская пистолет. — Ведь как надерется, сволочь, так и начинается этот концерт. Он же раньше пел в хоре, пока не выгнали за пьянство. Ну и хрен бы… Не хотите дернуть? — вдруг, прищурившись, спросила она.

— Кого… дернуть?.. — наивно спросила я. Реплика Амалии прозвучала по меньшей мере двусмысленно, особенно в сочетании со словом «хрен» в предыдущем предложении.

Та отрывисто хохотнула:

— Не кого — что! Пива дернуть не хотите? А то еще есть водка, если не пива, — продолжала рассуждать она, — если с таким идиотом не пить, так свихнуться недолго.

— Нет, спасибо. До появления вашего супруга…

— Бывшего!..

— …бывшего супруга, совершенно верно, — кивнула я. — Так вот, до появления вашего бывшего мужа я хотела вас спросить, вы не знали такую Инну Малич?

На лбу Амалии появились кожные складки, очевидно, символизирующие значительное умственное усилие. Потом она покачала головой и выговорила:

— He-а. У меня, конечно, есть подруга Инна, но…

— Что — но?

— Но она подружка моей матушки, которая в прошлом году померла, и я ту Инну только по пьянке по имени называю, а так она — тетя Инна. Инна Петровна Альп. Она — немка, а мама ее называла Альцгеймер. По названию болезни — старческого слабоумия.

И Амалия Алексеевна выразительно покрутила пальцем у виска.

— Все ясно, — вздохнула я. — Я так полагаю, что имена Екатерины Деевой, Марины Иванниковой и Петры Ионеску вам также неизвестны?

Амалия опрокинула стопку водки с таким видом, с каким престарелые тетушки образца упомянутой Инны Петровны Альц принимают микстурку. Закусила палец. В ее глазах засветилось томительное напряжение мысли.

— Погоди-ка, — сказала она. — Ионеску? Петька, да? Ее Петькой сокращенно зовут, хотя и баба?

— Да, Петька, — быстро подтвердила я.

— Дак слышала же! От мужиков. Мужики ж не все такие алкаши, как мой идиот бывший, — невесть к чему стала уклоняться она от магистральной темы. — Мужики, говорят, и непьющие бывают.

— Бывают. А от каких таких мужиков вы слыхали об этой Ионеску?

— А что она, натворила что-нибудь?

— Натворила.

— Ну я ж знала, что все бабы — дуры! — обрадовалась Амалия Алексеевна. — А то прямо уж куда там — крутая, крутая! И Сан Саныч говорил, что всякое бывает, но редко случается…

— Какой Сан Саныч?

— Да Бранн. Его еще Труха зовут.

«Вот те на, — подумала я. — Чем дальше живешь, тем больше понимаешь, что мир тесен. Даже такой огромный каменный мир, как столица нашей родины, город Москва». Я пожала плечами и проговорила:

— Бранн Александр Александрович, не так ли? Такой картавый, в очочках старомодных, правильно?

— Вы его знаете? Вы что, тоже на тотализаторе играете?

— Почему вы так решили?

— Потому что все, кто мало-мальски часто бывает в московских тотализаторских конторах, знают Бранна. Он вездесущ… н-да. — Амалия Алексеевна выпила еще. — У нас в «Фаворите» по Москве почти полсотни отделений приема ставок, чуть ли не четыреста касс, а он умудряется везде побывать, все повидать.

— Везде побывать, все повидать? Интересно, а мог ли ваш Александр Александрович Бранн, знающий все «фаворитские» пункты и всех, кто причастен к играм, видеть вот это?

И я вынула из сумочки элитную распечатку спортсоревнований, на которые следовало делать ставки. Как помним, такого документа не приходилось видеть даже моему боссу, который с некоторых пор стал завсегдатаем «Фаворита».

Амалия мутно посмотрела сначала на меня, потом на распечатку, осмотрела бумагу, покрутила ее в руках, а потом медленно покачала головой:

— Н-нет. Такой что-то не видывала. Хотя вроде — наша. Только… уж больно навороченная. Если все распечатки на такой бумаге делать да такого качества, то наша контора через неделю в трубу вылетит. Некоторые ж по пяти распечаток за день берут, а ставят по сорок рублей — минималку, какая у нас разрешена.

— Значит, подобную бумагу вы видите первый раз?

— Ну да. А откуда она у вас?

— Птичка на хвосте принесла, — коротко ответила я. — Спасибо, Амалия Алексеевна. Всего наилучшего.

— Что, и прямо вот так уйдете?

— В смысле? — Я остановилась.

— Ну… так и не выпьете?

— Нет, спасибо. Да и вам, мне кажется, уже стоит приостановиться. Не говоря уже о вашем муже. То есть — бывшем муже.

С этим я оставила гостеприимную квартиру господ Широковых.

5

Амалия Карловна Шпеер, вторая из дуэта, подобранного боссом, жила в старой панельной шестиэтажке, одной из многих подобных, сгрудившихся вокруг небольшого зеленого парка, даже не парка, а маленькой зеленой зоны без подобия разбивки и даже лавочек. Конечно, «зеленой» эту зону можно было назвать с большой долей условности, а к тому времени, как я обнаружила нужный дом, данная территория вообще могла бы называться белой: пошел снег. Густой, пушистый, разлапистый, он быстро покрыл землю довольно внушительным слоем. Стало как-то уютнее, что ли. Несмотря на то что снег слепил глаза, я не сетовала на погоду.

Квартира Шпеер располагалась на первом этаже, и при желании я даже могла заглянуть в окна, затянутые не только пеленой падающего снега, но и надежными металлическими решетками, защищающими от несанкционированных проникновений.

Я прошла в подъезд и позвонила.

Надо сказать, что квартира Шпеер была оборудована двумя дверьми. Одна, наружная, металлическая, была открыта настежь. За ней была вторая, утлая, с облезлой зеленой краской и пластмассовой ручкой. Я подергала за ручку: вторая дверь была заперта.

Как и в случае предыдущего визита, я не сразу дождалась, пока мне открыли. Пришлось позвонить раз и другой. Я уже было отчаялась, как за дверью кто-то зашевелился.

Я позвонила еще раз.

Теперь за дверью не только зашевелились, причем куда более явственно, чем в прошлый раз, но и чихнули. Я склонила голову набок, прислушиваясь, и окликнула:

— Эй!

Чихнули вторично, и послышались пыхтение и слабая возня. Это не могло не вызвать у меня тревоги. Не могу сказать, что для того были объективные причины, но порой я больше склонна доверять своей интуиции, чем подыскивать логическое объяснение ситуации. Причем подобные ситуации случаются тем чаще, чем сложнее и напряженнее момент. Потому я не стала окликать никого вторично, а просто разбежалась и выбила дверь плечом. Я ожидала, что от моего наскока просто-напросто сломается замок — он был откровенно утл, — но то, что дверь и вовсе с треском и хрустом соскочит с петель, оказалось полной неожиданностью. Черт!.. Я потерла плечо и, проскользнув по упавшей двери, устремилась в прихожую, машинально прикрыв за собой внешнюю, металлическую, дверь.

В моей руке оказался пистолет. Ноздри чуть расширились и затрепетали, ловя воздух, в котором, как запах, могли угадываться флюиды возможной опасности.

Квартира оказалась маленькой, однокомнатной, и осмотр ее не занял много времени. Кухня была пуста, на столе разбросаны остатки недоеденной трапезы — кусок жареной курицы, картофельное пюре и несколько кружочков лимонов, посыпанных сахаром. Под столом же стояла банка пива. Она была пуста, но, судя по свежему запаху, выпита совсем недавно.

В комнате также никого не было. Но я же ясно слышала, что в квартире кто-то сопел и чихал! Причем едва ли он успел спрятаться так, чтобы я не заметила его сразу.

Остался один вариант: смежный санузел. Кто бы ни был этот чихун и сопелка, упорно не желавший свести со мной знакомство, но он может прятаться только там. В ванной.

Я шагнула к белой крашеной двери ванной комнаты и увидела в двери… несколько сквозных дыр. Ноги невольно откинули меня к стене, и тут раздался — стон.

Но он доносился не из ванной, как можно было подумать. Я повернулась. Стон повторился. Теперь уже не оставалось сомнений в том, что он доносился… из-под утлой деревянной двери, которую я вышибла нерасчетливым ударом. Я шагнула к ней и приподняла.

Под дверью лежал человек.

Я едва вновь не уронила дверь от неожиданности. Но, собравшись, рывком подняла дверную панель и прислонила к стене. Потом села на корточки возле неожиданно обнаруженного таким примечательным образом индивида и, взяв его за подбородок, повернула к себе лицом.

Лицо было в крови, на переносице косо сидела раздавленная оправа очков, на лбу переливался огромный кровоподтек, но — я почти тут же узнала этого человека. Узнала несмотря на то, что видела его до того всего лишь раз в жизни.

— Ну, здравствуйте, господин Бранн! — неприветливо произнесла я. — Опять вам не повезло. Но если ваше появление в конторе «Фаворит» объяснимо, то что вы делаете тут, в чужой квартире?

— А в-вы? — пробормотал он.

— Отлично! — воскликнула я. — Входная дверь настежь, в ванной — изрешечена пулями, а он задает встречные вопросы. Ну-ка вставай! Как ты сюда попал?

— А очень пьйосто… я подошел к двейи, а тут как дейнуло, и меня пьйямо двейю по башке. Ну, я и сомлел. А вы на моем месте, думаете, бодьйились бы?

— Я спрашиваю, не как ты попал под дверь, а как ты вообще попал в квартиру, дорогой Сан Саныч Бьйанн! — передразнила я его, охваченная внезапным приступом раздражительности.

— В квайтийу? Да я пьйишел в гости к Амалии, я ее, значит, знаю. А что, мне уже нельзя и в гости сходить, да? Между пьйочим, я ее давно знаю, а вот вас вижу во втойой йаз в жизни, — энергично воспротивился он моему напору.

— Во второй раз? И второй раз мне приходится приводить вас в вертикальное положение, — несколько снижая обороты, отозвалась я. — И что же, ты видел Амалию?

— Нет, она запейлась в ванной. И двей у нее была откьйита. Не котойая в ванной, а входная. Потому я свободно вошел. Это я уже захлопнул.

— А железную забыл захлопнуть, — сказала я. — Но это несущественно. Значит, ты не видел Амалию? Она все время в ванной, да? А что ж ты тут тогда трешься? Ну-ка встань к стене. Спокойнее! — Я ткнула его под ребра дулом пистолета. — Вот так. Без резких движений. А то от них бывает расстройство кишечника. Сейчас глянем…

И я повернула от себя ручку двери ванной. Дверь не подавалась. Я дернула сильнее, а потом с силой ударила по двери ногой. Силовые методы помогли больше, и дверь раскрылась.

В ванне, заполненной водой, лежала обнаженная молодая женщина. Ее голова, плечо, правое предплечье и грудь были прострелены. На разбитом выстрелами кафеле виднелись кровавые разводы. Сказав, что ванна была заполнена водой, я исходила из назначения емкости. А на взгляд казалось, что ванна до краев налита кровью.

Из-под моего локтя выглянула голова Бранна, и человечек по кличке Труха тут же отшатнулся и, картавя и размазывая слоги, что-то забормотал себе под нос. То, что показалось бы комичным в иной ситуации, теперь лишь усугубило тягостное впечатление.

— Она? — выдохнула я.

— Она! — в тон мне отозвался Бранн.

— Вы хотите сказать, Александр Александрович, — медленно начала цедить я тоном ведущей «Слабого звена» Марии Киселевой, — что вы пришли сюда не далее как несколько минут назад и перед вами встала проблема в виде запертой двери ванной комнаты. А зачем вообще вы сюда пришли? Покойная Амалия Шпеер мало походит на человека вашего круга. Ваш круг, как я успела усвоить, — это «относные» мужички, которым не везет на тотализаторе и которые срывают досаду на вас.

— Да я… да я к ней заходил вьйемя от вьйемени, — бормотал Бранн, — она же менеджейом йаботала в контойе. Ага… Вот я к ней и зашел. Ну да.

— Ладно, Александр Александрович, показания вы будете давать в милиции, — сказала я. Набрав 02 и сказав все, что надо, я снова обратилась к Бранну: — Александр Александрович, значит, вы водили знакомство с Амалией Шпеер. И давно?

— Да нет, не очень. Да я с ней и не водил особого знакомства-то. Нет. Она йаботала менеджейом…

— Это я уже слышала.

— Тогда я и не знаю, что вам сказать. К тому же, дойогая моя, я вас совсем не знаю, чтобы, значит, вам отвечать. Может, вы и есть киллей.

«Ничего себе, — подумала я, — какова наглость! Пришла, застала его в квартире наедине с трупом недавно застреленной девушки, он еще и открывать не хотел… и он же имеет нахальство говорить мне, что я киллер! Ну и тип… неудивительно, что его в пунктах приема ставок колотят!»

— А вы можете мне и не отвечать, — сказала я спокойнее, — у вас и так кто надо и что надо… спросят в общем-то. Я бы просто хотела у вас спросить как у знатока… вопрос, быть может, несколько не к месту, но все же. Так вот, я разжилась распечаткой «Фаворита», но оказалось, что распечатка какая-то странная. Никогда не видела таких. И в том пункте на Сретенке, где вас немного помяли, а я выручила, таких распечаток тоже не было.

Бранн оживился. Очевидно, предмет заинтересовал его куда больше, нежели труп в ванной.

— Я не могу сказать вам вот так, навскидку, — заявил он, подбоченившись. — Я должен посмотьйеть эту йаспечатку. Ну-ка!

И он бесцеремонно протянул руку, и я с некоторым колебанием вложила в нее бумагу, найденную у убитой Инны Малич. Сердце кольнуло от того, что, быть может, я передаю распечатку — маловероятно, но теоретически возможно — убийце и самой Инны, и Амалии Шпеер, лежавшей там, в ванной, за продырявленной несколькими пулями дверью. Хотя нет… вряд ли… да и не похож он на… Не похож-то не похож, а кто-нибудь создавал тот стандарт, на который должен походить убийца?

Пока все это вихрем пролетело в моей голове, Бранн повертел в руках распечатку, несколько раз хмыкнул и произнес:

— И где же это вам такую дали? Я тоже такую хочу. Вид у нее такой… культуйный. М-да… а что это тут написано от йуки?.. — пробормотал он, но в следующую секунду я вырвала бумагу и уложила в свою сумочку:

— Много будете знать, скоро состаритесь!

— Н-да? — скептически хмыкнул он. — Состайюсь? В таком случае, дойогая, вам куда вьйеднее любопытствовать, потому что вам есть куда стайеть, а вот я уже и без того стайик. И мне эта ваша поговойка — как мейтвому пьйипайки!

— Какой вы философ… — пробормотала я, и тут в сумочке зазвонил сотовый. Я поспешно вытянула его и произнесла, подозрительно косясь на Бранна:

— Слушаю.

— Мария, это я тебя побеспокоил, — прозвучал в трубке голос босса, — как у тебя там дела?

— Как сажа бела.

— Н-да? Значит, не нашла эту Амалию?

— Напротив, нашла, но уже…

— Понятно, — сухо прервал меня Родион Потапович, — значит, не успели. Что ж, этого следовало ожидать. Так какая Амалия оказалась той самой, искомой?

— Шпеер. Я к ней поехала второй. Теперь ясно, что к ней нужно было ехать первой, потому что примерно в те же сроки, как я боролась с зеленым змием у Широковой и ее муженька, кто-то вошел в квартиру Шпеер и убил ее в ванной. Не входя туда, в ванную, — пятью выстрелами через дверь.

— Та-ак! Значит, не на ту поставила.

— Да и неудивительно! — вспыхнула я. — Неудивительно, что не на ту поставила, как вы изволили выразиться! Еще бы эта ставка, по вашему букмекерскому жаргону, «проперла»!! Как она могла «пропереть», если я застала тут, в квартире Шпеер, знаете кого?.. Да ни за что не угадаете! А ведь я вам уже подкинула подсказку — что этот человек и везение суть вещи несовместные!

— Неужели… — Босс начал фразу и закашлялся.

— Он самый! И я очень подозреваю, что даже если он и не убивал эту Амалию, то так тут наследил, столько «пальчиков» понаставил, что менты не будут особенно думать, а мигом сцапают его в качестве главного фигуранта в этом деле!

В дверной проем просунулась окровавленная голова Бранна, на переносице коего все так же сиротливо болталась растерзанная оправа:

— Вы думаете, что они подумают на меня? Вы так думаете, что они…

— Тише!! — рявкнула я на него. — Сиди смирно, Труха! А то у меня от звуков твоего невезучего голоса сейчас батарейки в сотовом сядут!

— Ты уж его не сильно гоняй, — сказал босс, — он вряд ли к этому причастен. Просто, верно, опять ему чертовски повезло.

— Я бы даже сказала: «чейтовски».

— Вот-вот, — невесело засмеялся Шульгин. — Ладно. Сиди там до упора, пока не приедут менты. А у меня, кстати, посетитель. Я сейчас приеду, сама познакомишься с ним.

— Приедете, босс? Сюда?

— Да, а что?

Для моего тяжелого на подъем начальничка, меньше всего склонного покидать свой уютный кабинет по любому поводу, такое поведение было нетипично. Он был ленив в передвижениях, как Майкрофт Холмс, брат великого сыщика. А тут он вдруг сам выражает желание приехать, без всякой просьбы и напоминания… чудеса, да и только.

— Приезжайте, — отозвалась я. — Только откуда вы знаете, куда ехать, если я только что эту Шпеер об-на-ру-жи…

Ледяной смешок босса прервал мою необдуманную тираду:

— Мария! Ну ты в самом деле!..

— Ах да… — сконфуженно пробормотала я. — Ну что ж… приезжайте, приезжайте.

* * *

Но первым приехал вовсе не Родион Потапович с его так и не названным посетителем, а, как это ни странно, милиция. Толстый усатый мужик в мятой куртке, похожий на прекраснодушных ментов из одноименного сериала примерно так же, как горный козел походит на лесного оленя, внес напор и сумятицу. Он воскликнул еще с порога:

— Так-так! Превосходно! Очень типичная такая мокруха! А вы кто? — обратился он ко мне.

Я представилась.

— А, ну-ну, — неодобрительно покачал он головой. — Знаю я вашего брата. Только под ногами путаетесь. — Говоря это, он метался по квартире, подносил к глазам те или иные вещи, зачем-то понюхал крем для обуви, а потом начал совать палец в дыру в двери ванной, говоря: — Ну да ладно! Значит, явившись сюда с целью вести свое собственное расследование, вы застали тут этого гражданина! А-атлично! Да еще с такой помятой харей? Прросто великолепно!

— Я зашел пьйоведать… — пискнул Бранн-Труха.

— Прррекрррасно!! — Раскатистое «р» опера из угрозыска звучало просто-таки симфонией торжества закона над жалким смазанным «й» незадачливого бедняги Трухи. — Проведать зашел, папаша? Что ж так плохо проведал-то? Впрочем, тут яснее ясного. Этот тип, — ткнул он пальцем в Бранна, — пришел к гражданке Шпеер, она сама открыла дверь, что явствует из показаний… гм… а потом застрелил ее в ванне, сделав это для запутывания следствия через дверь! Ага, так оно и было.

— После чего решил немного погостить в квартире убитой, — с досадой сказала я, — в то время как застреленная хозяйка встала из ванны и в высшей степени предусмотрительно заперлась изнутри. Так, что ли?

Тяжелое лицо опера тронулось складками. Он поерошил на затылке волосы и проговорил:

— Гм… по-вашему, все было не так?

— Конечно, — уверенно ответила я.

— Ишь! — фыркнул он. — Умная нашлась! Василюк, — повернулся он к застывшему за его спиной сержанту в перекосившейся форменной фуражке, — где у нас такие умные кукуют, а?

— В обезьяннике, товарищ капитан!

— Нет, там на переквалификации… а где самые умные?

— В КПЗ, товарищ капитан! — повторно доложил сержант Василюк.

— Вот-вот, — фыркнул капитан, — ну и как же было по-вашему?

— Насколько могу судить, — едва скрывая раздражение, проговорила я, — Шпеер находилась в ванной все то время, как убийца входил в квартиру. Она, верно, даже не слышала, как он пришел. На это указывает запертая изнутри задвижка.

— Ну, благодаря вашим усилиям она уже не заперта, — хмыкнул Василюк, — а сломана.

— Это несущественно, капитан, — холодно сказала я. — Любая экспертиза, если вам угодно, покажет, что задвижка была заперта. И запереть ее могла только Шпеер. А убийца вошел самостоятельно, никто ему не открывал. «Если только не Бранн отпер, — подумала я про себя. — Но вряд ли он причастен, в самом-то деле…»

— Как же убийца открыл входную дверь? — буркнул капитан.

— Отмычкой или ключами, если угодно. Это уже ваши эксперты скажут. Он вошел в квартиру, выстрелил через дверь пять раз для верности и преспокойно ушел, даже не проникая в ванную с целью убедиться, действительно ли мертва Амалия Шпеер.

— Ну-ну, — буркнул тот, — «убедиться»… А ничего девчонка-то была, — добавил он, рассматривая убитую в упор, — ладненькая какая. Фигура прямо как у голливудской телки. Только все натуральное, наверное. Ничего, наверное, при жизни-то… это самое…

В его голосе прозвучали какие-то похабные нотки, и я почувствовала растущее желание вытянуть капитана как следует по квадратной отекшей физиономии. Деятель!!!

— Все время была в ванной! — вдруг с ударением сказал капитан. — А кто же в таком случае разбил морду этому вашему… подзащитному? Очки вон висят, как тряпочка. Или это он сам о стену гикнулся? А? Что молчите?

— Это не я молчу, это вы говорите, — ответила я. — А что касается разбитого лица, то гикнулся он не об стену, а об эту дверь. Если точнее, то дверь сама, по вашему выражению, гикнулась о лицо этого человека. Это было, когда я…

— Ладно, — перебив меня, сказал капитан, — разберемся в управлении. Придется проехать с нами. Василюк, бери этого старикашку и эту… — он выпятил в моем направлении губу, — умную. Пусть на допросе поумничает. А старикашку мы расколем, это верняк.

— Но я никого не убивал! Пьйавда, чистая… пьйавда!!. — запротестовал Бранн, когда два рослых милиционера взяли его под локотки. — Я… ничего… ни-ко-го…

— Гнилой ты человек, папаша, — сказал капитан, разваливая лицо в усмешке, — тут, наверное, по всей квартире твои пальчики, тебя застали у трупа, пистолетик небось едва успел скинуть, а ты еще и брыкаешься. Многих сажали и без таких улик, понял, папаша?

— Да, — за онемевшего Бранна ответила я, — и многие были невиновны.

Лицо капиташи, так не похожего на правильных киношных Соловцов-Лариных-Мухоморов, помрачнело.

— Давай, пузырься! — вдруг рявкнул он на меня. — Василюк, эту тоже на выход, я же сказал!..

— Одну минуту, капитан, — быстро проговорила я, — а ваш дедушка, случаем, не служил в НКВД?

6

Неизвестно, до чего бы я дошла в своей бесплодной полемике с этим мерзким свинорожим капитаном, не появись на месте событий босс. Не знаю уж, какой документ предъявил он капитану, но тот немедленно умерил пыл и заговорил непривычно тихим, без раскатистой «р» и энкавэдэшных вводных оборотов, голосом:

— Обнаружен труп. Подозреваемые задержаны и направляются в…

— Погодите, товарищ капитан, — спокойно прервал его босс, — не гоните лошадей. Куда вы тащите этих людей? Почему здесь столько ваших подчиненных? Лучше бы вместо ваших сержантов позвали пару хороших экспертов.

— Да это недолго, предусмотрено, я…

— Да уже не надо, — оборвал его Родион Потапович, — все предусмотрено, так что эксперты приедут и без ваших хлопот. Ну что, Мария, я вижу, капитан успел тебя очаровать?

— Еще бы! — мрачно отозвалась я. — А Бранна он очаровал так, что тот, кажется, и вовсе дар речи потерял.

— Ну, для Бранна потеря дара речи — процесс обратимый, и в самые скорые сроки, — улыбнулся Шульгин.

Как бы подтверждая прогноз босса, Бранн-Труха заговорил, бурно жестикулируя и разбрызгивая слюну:

— Между пьйочим, я тут совсем ни пьйи чем. Я не знаю, почему так подумали, словно я это все сам подстьйоил! Я же ведь сьйоду никого не обижал, как йаз наобойот, я всегда хотел помогать, чтобы йебята делали пьйавильный выбой в ставках и выигьйивали деньги и удовольствие, чтобы…

— Спокойно, Бранн, — сказал Родион, — понятно, что ты не убивал Амалию Шпеер. Но вот все остальное говорить совершенно излишне. Чем меньше болтаешь, тем спокойнее живешь. Капитан, — повернулся он к несносному оперу, — подождите экспертов в подъезде. Как только они приедут, уведомьте. А пока что извольте покинуть квартиру. Я должен все осмотреть.

— Что такое вы с ним сделали, Родион Потапыч, что он так сразу присмирел? — спросила я.

— Да ничего особенного, уверяю тебя. Просто нужно уметь внушать людям уважение.

«Наверное, босс показал тому какое-нибудь ужасное удостоверение и ловко сослался на известного этому придурку-капитану генерала МВД, — подумала я, — не иначе».

— Мария, познакомься, — произнес он, указывая на доселе не замеченного мной молодого человека лет двадцати, стоявшего спиной к стене, руки по швам. Молодой человек имел чрезвычайно бледный вид и почти не дышал. — Это Виталий Храмов, — представил его Родион. — Он посетил наш офис совсем недавно и попросил об услуге. Поскольку Инна Малич была убита у дверей нашего офиса в тот момент, когда она туда направлялась, он хочет, чтобы мы довели расследование до конца и нашли убийц. Разумеется, с полным финансовым обеспечением, — добавил босс чуть тише, так, чтобы последнюю его фразу слышала одна я. — Виталий был близким Инне человеком.

— Мы хотели с ней пожениться, — сказал Виталий, вглядываясь в меня с тем остекленело-ошеломленным видом, с каким малый ребенок впервые взирает на новогоднюю елку. — Я хотел, чтобы мы уехали из Москвы в Петербург, где у меня квартира… я вообще там живу и работаю, а в Москву так, наездами.

— Вы знали Амалию Шпеер? — спросила я.

— Амалию… м-м-м… ах, вы говорите о… Нет, я видел ее один раз, в клубе, когда мы ходили вместе с Инночкой примерно месяц назад… а что?

— Да так, — сказал Родион, беря его за руку и ведя по направлению к ванне, — взгляните!

— О!! — пробормотал Виталий, мгновенно отворачиваясь от вида тела в ванной. — Это… я ее видел… да, это та, в клубе… Амалия.

— Достаточно, — сказал Родион, — э, не надо! — воскликнул он, видя, что Виталий Храмов меняется в лице и пытается ухватиться за дверную ручку, чтобы сохранить равновесие, — вот этого делать не надо! Не хватало еще, чтобы к нервным расстройствам вы добавили и отпечатки ваших пальцев на ручке в квартире убитой! Держите себя в руках, Виталий. Отойдите от ванной! — чуть повысил он голос, а потом, не удовлетворившись словами, подтолкнул Храмова в спину. — Все ясно. Последняя из списка Инны мертва.

— Кстати, даже Бранн не видел таких распечаток, какая лежала в кармане Малич, — вполголоса сказала я. — Он даже пытался у меня узнать, где я такую раздобыла.

— Ему сейчас только за распечатками гоняться и клепать по ним квитанции ставок, — мрачно пробормотал босс. — Затреплют ведь на допросах… а то как бы он по глупости чего не ляпнул. Он у нас ведь на редкость везучий, да и другим счастье приносит, сама знаешь.

— Знаю… — пробормотала я. — Приносит… и сам приходит. Труха…

— Дело, Мария, скверное, — сказал босс, — впрочем, как и все, что нам приходится расследовать. Но тут, видишь ли, с самого начала гора трупов, причем два убийства произошли непосредственно в поле нашего зрения. Пять убитых девушек, понимаешь? Что касается Амалии Шпеер, то ее, как и остальных, убирал профессионал. Представляешь, как быстро? Спокойно отпер квартиру, пять выстрелов через дверь, а потом просто заглянул в одно из отверстий, убедился, что девушка убита, и спокойно покинул место преступления.

— Вы-то откуда знаете? — бросила я.

— Просто поставил себя на место убийцы, — отозвался Родион Потапович.

Не скрою, что при этих словах по моей спине пробежал жутковатый холодок…

* * *

Невезучего Бранна-Труху все же забрали с собой менты, но иного ожидать и не приходилось. Хорошо еще, что я не разделила его участь.

— Вы не успели рассказать мне о себе и Инне, — спокойно обратился к Виталию Храмову босс, — можете продолжать. Кстати, Мария, поведи машину. Мы едем к Виталию. Где вы остановились, Виталий?

— Когда я в Москве, я обычно останавливаюсь у брата. Да мы и с Инной часто там ночевали: брат часто в отъезде.

— Брат у Виталия весьма любопытный человек, — повернувшись ко мне, сообщил Родион Потапович. — Михаил Храмов, по прозвищу Хром, очень разносторонняя личность. Ведет дела с господином Ованесяном, совладельцем букмекерской конторы «Фаворит», почтительным клиентом которой я часто изволю являться.

Виталий даже вздрогнул.

— Откуда… откуда вы знаете? — пробормотал он.

— Да грош бы мне цена, если бы я, будучи знаком с человеком около часа, не навел о нем справок. Тем более что ваша семья настолько яркая, что особо и трудиться не пришлось. Я сделал это непосредственно тогда, когда мы еще беседовали у меня в кабинете, а потом я позвонил Марии, — пояснил словоохотливый Шульгин. — Откровенно говоря, ваш отец, Храмов Сергей Сергеевич, был довольно известным человеком в Ленинграде. Он же, если мне не изменяет память, работал в горисполкоме, и не последним человеком там был. Затем подался в бизнес, переехал в Москву.

— Да, все правильно, — сказал Виталий. — Быстро вы все это… и про меня уже что-то успели узнать?

— Да нет, не особенно. Вы, к счастью, еще не успели оставить глубокого следа в тех информационных источниках, из которых я черпаю сведения. Впрочем, какие ваши годы, — иронично хмыкнул босс.

Квартира Михаила Храмова, который был заочно отрекомендован боссом как Хром, оказалась неожиданно скромной по интерьеру, хотя и значительной по размеру. Наверное, раньше тут обитал сам Сергей Сергеич Храмов, умерший почти десять лет назад, как шепнул мне Родион, и с тех пор ничего тут не менялось. А то, что считалось роскошью в начале девяностых годов, стало весьма скромным по новорусским понятиям.

Самого хозяина, то есть Михаила Сергеевича Храмова, дома не оказалось. Как частенько, сообщил нам Виталий. Вообще же Виталий с момента приезда жил у брата уже полторы недели, а с тех пор видел его всего два или три раза.

Легко предположить, что Храмов-старший был весьма занятым человеком. С широкими знакомствами и большим количеством друзей, о чем свидетельствовала хотя бы огромная, где-то полтора на два с половиной метра, картина, изображающая группу молодых людей в древнеримских тогах, но с широкими лицами и бритыми затылками на современный манер. У ног «древних римлян» в томных позах лежали несколько голых женщин с телами богинь, но лицами, встречающимися на соответствующих сайтах с приписками: «Красотки. Ждем в гости состоятельного господина с желаниями».

В углу картины красовалась надпись: «Мишану от друганов».

— Декаданс, — заявил Родион, оглядев картину, — хотя по исполнению — ложноклассицистский подход. В общем, хорошая картинка. Баксов семьсот, наверное, стоит.

— Я не знаю, сколько стоит, — ответил Виталий, хотя его вовсе и не спрашивали. — Это Михаилу друзья подарили. Приобрели у какого-то художника-копииста, который в Пушкинском музее реставратором работал.

— Тогда еще меньше стоит. Долларов четыреста-пятьсот, — вздохнул Родион. — Ну да ладно. Вернемся к основной теме. Виталий, у вас есть предположения, кто мог преследовать Инну и ее друзей?

— Я не знаю… она всегда была такая миролюбивая.

Босс досадливо улыбнулся:

— В самом деле? Ну, к вопросу о миролюбии… вы не знали, что ваша Инна имела черный пояс по карате?

Виталий выпучил глаза:

— Что-о?

— Вот выписка из аттестата Днепропетровского клуба восточных единоборств, которую я затребовал по факсу, — спокойно проговорил Родион Потапович. — Кстати, вы были знакомы с Екатериной Деевой, которая жила вместе с вашей подругой Инной в съемной квартире на Земляном Валу?

Виталий поморгал. По его ошеломленному виду было видно, что он и не подозревал о многом из прошлого его убитой возлюбленной. Хорошо еще, что босс не упоминал при нем о двух приводах этой Инны Малич за проституцию.

— Вы знали Екатерину Дееву? — повторил вопрос Родион Потапович.

— Катю? Да, да. Она… она… ее сейчас нет в Москве.

— Почему же, она сейчас как раз в Москве.

— А мне… мне Инна сказала, что Катя уехала в Днепропетровск. Гостить к родителям. Ведь она, Катя, тоже из Днепропетровска, как и Инна. А что? Почему вы спрашиваете? Вы… вы что-то от меня скрываете?

— Да нет, отчего же? — пожал плечами босс. — Отнюдь. Я и не собираюсь от вас скрывать, что чуть больше недели назад Екатерина Деева была убита в ночном клубе. Ровно за семь дней до гибели Инны Малич.

— Вы… вы правду говорите?

— Мне нет смысла говорить вам неправду. Далее. Вы знали Марину Иванникову и Петру Ионеску?

— Н-нет, — помотал он головой, — я никаких таких не знал.

— А при вас Катя и Инна упоминали, скажем, имя Петька?

— Да… но…

— Так это и есть Ионеску. Вы, вероятно, полагали, что это мужчина. Ясно. Все пятеро погибших были знакомы между собой, хотя я подозревал это с самого начала. Теперь, Виталий, поговорим о том, как и где вы познакомились с Инной.

— Я? Я познакомился с ней… на выставке. Она была в Третьяковке… с этой — с Катей. Я приезжал тогда к брату, как и в этот раз. Они рассматривали картину «Иван Грозный и его сын Иван», как сейчас помню, и Катя спросила у меня нечто вроде: «А вам не жутковато смотреть на это, нет, молодой человек?» Я сказал, что это же — искусство. Живопись. А мой отец всегда приучал меня к эстетике и говорил, что если при созерцании картины Рембрандта, Тициана или Репина у меня не бежит по спине божественный холодок, то я — не человек, а просто куча глины.

— Очевидно, в таком же духе ваш отец воспитывал и вашего брата, Михаила?

— Да, — ответил Виталий, не улавливая нотки сарказма в голосе Родиона.

— Иначе и быть не могло, — бесстрастно откликнулся босс, смерив эпическое полотно «Мишану от друганов» ироничным взглядом. — Эстетическое воспитание полезно. Виталий, а чем занималась Инна? Ведь, насколько я понимаю, она где-то работала?

— Вы знаете, она часто переходила с одной работы на другую, искала, так сказать, свое призвание, — патетически ответил Храмов-младший, — и ее подруга, Катя… а что, правда, что у Инны был черный пояс по карате? А мне она казалась такой беззащитной! Она же… совсем, совсем другая. Пояс… по карате! Она же неловкая… не могла правое от левого отличить. Путалась.

— Правое от левого? — переспросил Родион. — Это интересно.

— Да, не могла. Это даже такая болезнь есть, когда человек упорно путает правое и левое. И никак с этим не сладить. Это как дальтонизм. А вы про Инну тут такое говорите. Она… она…

— Не отвлекайтесь, Виталий, — предупредил Родион, — не будем сочинять апологию Инны. Я же показал вам выписку из соответствующего документа на этот счет. Так что оставим этот вопрос. Значит, Инна не работала?

— Я же сказал…

— Это она сама вам говорила или вы знаете?

— Дело в том, что между нами было обоюдное доверие, — снова занудил Виталий. — Если бы я поставил под сомнение ее слова, если бы стал проверять, в самом ли деле она работает там, где говорит, то… то я мог бы оскорбить ее и спровоцировать разрыв!

Я закатила глаза: решительно, этот человек неисправим. Очевидно, нечто подобное чувствовал и Родион Потапович, потому что он посмотрел на меня с видом безнадеги. В его глазах было написано: «Разве можно в наше время быть таким прекраснодушным идиотом?»

Хотя чем-то этот Виталий мне даже нравился…

— Вот что, — сказала я, — вы, Виталий, не нервничайте и говорите, прошу вас, по порядку и по существу. Значит, вы не знали, где трудилась Инна и какие именно работы она сменила.

— Нет, но доверие, которое…

— А ее подруга Екатерина также не говорила вам об этом?

— Она работала в салоне сотовой связи, — досадливо поморщился Виталий. — Это мне известно, она давно уже работала там, около года.

— Ясно. А ваш брат… он был знаком с Инной и Екатериной? Насколько я поняла, ваш брат занимается тем, что… гм… является одним из учредителей букмекерской фирмы «Фаворит», не так ли?

— Я никогда не вхожу в дела брата.

— А чем, позвольте спросить, занимаетесь вы сами?

— О, это очень просто, — вмешался Родион. — Виталий Сергеевич известный в Петербурге пианист. Он выигрывал несколько международных конкурсов, в том числе в Вене и Лос-Анджелесе.

— Не выигрывал, вы несколько преувеличили, — скромно потупился тот, — а получал вторые премии. Гран-при мне ни разу не приходилось брать.

— Ну ничего, — утешил Шульгин, — какие ваши годы. Еще и Гран-при возьмете. Ведь ваша семья вообще очень талантлива. По крайней мере — разносторонняя.

«Да уж, — подумала я про себя, — разносторонняя, куда там. Отец — функционер и номенклатурщик с эстетским уклоном, старший сын — непонятно кто, но веет устойчивым бандитским душком, младший — этакий молодой Вертер, тип с романтической бледностью лика и идиотским розовым флером во взгляде на жизнь. Разносторонность! А тут еще и проект брака с милой девушкой, играющей на доверии, очаровашкой, непонятно за что получившей черный пояс по карате, несколько записей в личное дело по факту проституции, а потом и — две пули в спину. Разносторонность черт-те какая!..»

А Храмов-младший, скромно потупившись, заметил:

— Да. Отец воспитывал нас, чтобы…

— Кстати, а как ваш брат относился к возможной вашей женитьбе на Инне? — вдруг спросил Родион.

— Брат?

— Он самый.

— М-Михаил?

— У вас есть другие братья? — вставил босс.

— Михаил… не знаю, спросите у него самого… когда придет. Кстати, чуть не забыл, — оживился Виталий, грациозно откидывая волосы со лба, — Михаил сам нас и познакомил.

— Вы же только что сказали, Виталий, что познакомились в Третьяковке, — недоуменно заметила я.

— Да, но… Дело в том, что в Третьяковке я сам не посмел бы познакомиться с девушками и показал их Михаилу. Я вообще достаточно скован в обществе девушек, а Михаил — он посвободнее. В общем, я показал ему на Инну и Катю, а он засмеялся и сказал, что мигом с ними договорится. Я не поверил, он же сказал, что вообще познакомиться с девушками легче легкого, просто не надо подходить к этому так сложно, как будто это урок сольфеджио.

— Он так и сказал? — с сомнением спросил Родион. — Прямо про сольфеджио?

— Ну, быть может, и не совсем так, — засомневался Виталий Храмов, — он как-то иначе выразился, но смысл был именно такой.

— И он подошел к ним и познакомился?

— Да. Они смеялись, а потом подошли ко мне, и Катя сказала: «Что же вы, Виталий, побоялись познакомиться с нами около «Ивана Грозного»? Царя испугались?»

— Сдается мне, что этот Михаил Храмов уже был с ними знаком до того, — проворчал Родион себе под нос.

— Что? — не расслышал Виталий.

— Да так, мысли вслух. Ничего серьезного. Мне хотелось бы встретиться с вашим братом Михаилом. Ждать его бессмысленно. У вас есть его мобильный телефон?

— Д-да, — ответил Виталий, — сейчас дам. Одну минуту… ой! — вдруг проговорил он, прислушиваясь. — Кажется, нам повезло. Кто-то пришел. А ключи — только у Михаила.

— Виталька-а-а! — разнесся на полквартиры голос Храмова-старшего. — Тут? А кто это у тебя? Девчонку, что ли, завел? А и верно! — провозгласил он, входя в гостиную и упираясь взглядом в меня. — Ничего так. Да я тебе и говорил, чтобы ты не убивался больно. Девчонок-то много, из-за всех не переубиваешься! Слушай, подруга, — обратился он ко мне, не давая вставить слова никому из нас, — а тебя как зовут? Случаем, не Женя? А то у нас с братцем рокировочки происходят. Когда у него была Инна, у меня была Женя, а на днях я как раз Инну себе подцепил, значит, он теперь должен уважить брата и обзавестись Женей.

— Нет, не Женя, — ответила я, окидывая Храмова-старшего не совсем дружелюбным взглядом. Хотя особо смотреть было не на что: у Михаила была вполне заурядная внешность, единственным светлым пятном в которой следовало признать обширную лысину, да еще, пожалуй, привлекали к себе внимание цепкие серые глазки, глядящие насмешливо и как-то напористо.

— Ее зовут Мария, — отозвался сидящий в кресле Родион, — а моя фамилия Шульгин, и я хотел бы с вами поговорить, Михаил Сергеевич.

— Чего? Со мной? А вы кто такой? — Храмов повертел головой и кивнул кому-то невидимому: — Натаха, заходи! Давай, тащи сюда… веселящую влагу. А то я сегодня что-то не разминался еще.

Вошла длинноногая девица с фигурой из дорогих глянцевых журналов и глуповатой физиономией и поставила перед Храмовым бутылку белого вина и вазу с фруктами. Михаил Сергеевич выпил, заел гроздью винограда, с достоинством поковырялся в зубах и буркнул:

— Ну, говорите, что там еще?

— Я пойду прилягу, — смущенно заявил Виталий, — мне, знаете, что-то нездоровится. Михаил, тебе эти люди все объяснят.

Он ушел. Храмов-старший воззрился на нас.

— Мы из детективного бюро «Частный сыск», — без всяких предисловий объявил Родион Потапович, — наняты вашим братом Виталием для расследования убийства Инны Малич, его невесты. Приступили к своим обязанностям, согласно контракту, с сегодняшнего дня. В общем-то приступили вовремя, потому что не далее как два часа назад в своей квартире была убита сотрудница вашей фирмы «Фаворит» Амалия Шпеер.

Если Родион хотел удивить Михаила, то он едва ли этого добился. Храмов покрутил гроздь винограда и произнес:

— Хотите вина? Легкое столовое, белое. Я, как с водярой завязал, другого не пью.

— Нет, спасибо.

— А вы, девушка? Как вас — Мария? Ну… Не хотите, не надо. А вино хорошее. Мне для желудка полезно. Что касается убийства сотрудника моей фирмы, то это, конечно, грустно, но у нас в «Фаворите» несколько сотен сотрудников. Всех не упомнишь. Будут расследовать. Конечно, наши менты опять «глухаря» навесят и будут квакать: дескать, нет улик.

— То есть вы ничего не скажете.

— Нет. А Виталька давно взрослый — пусть что хочет, то и делает, кого хочет, того и нанимает. Только пусть сам за это «бабло» отваливает, у меня не просит. А такие частники, как вы, небось не хило запросили-то.

— Я понял вашу точку зрения, Михаил Сергеевич, — проговорил босс. — Это ваше личное дело, и вы можете не разделять горе брата и считать его надуманным. Но вы могли бы ответить на несколько наших вопросов?

Тот пожал плечами:

— Да валяйте. Только особо много вы от меня не услышите. Потому что я ничего особо и не знаю. А эту Инну видел несколько раз в жизни, и если говорить сразу, то мне, жива ли она, померла ли, — по барабану. Да, чикнули девчонку. Жалко. Да мало ли сейчас народа гибнет? Вон в «Норд-Осте» и моложе погибли… на Дубровке. А у нас пару недель назад машину с девчонками с Котельнической взорвали. Жалко, но — жизнь такая. — Философ-браток налил себе еще вина и махнул рукой. — Ну валяйте, сыпьте, чего там у вас.

— Я полагаю, что вы знали Инну Малич до ее знакомства с Виталием и лучше, чем Виталий, — сказал босс. — Я ошибаюсь?

— Ну конечно, ошибаетесь, приятель. Откуда мне ее знать? Не знал и знать особо не хотел. А брата познакомил… у него с телками всегда проблемы были, в общем. — Он бросил на меня насмешливый взгляд, потом опять переключился на Родиона и договорил: — Так что я ее не знал. И, если вы гнете дальше, никакого отношения к ее смерти и смерти еще каких-то девчонок не имел. Я говорю достаточно доступно?

— Да.

— А Виталька — он слепой. Я, конечно, попытаюсь его отговорить, чтобы он переводил на вас «бабки», но это, наверное, бесполезно: уж если парень уперся, то это все — диагноз. А к этой Инне он, видать, крепко присох.

— Хорошо. Мы поняли. А теперь, господин Храмов, я обращусь к вам не как к брату Виталия, а как к директору «Фаворита»…

— К директору? Натаха, — повернулся он к девице, — принеси-ка мне чего-нибудь пожрать. Там мясо вроде было. Давай. А я вам не директор, значит, — продолжал он. — Директор — это у нас Филька Каморин. Вот его и клюйте, если по производственным вопросам. А я — учредитель.

— Вместе с господином Ованесяном, не так ли? — вклинился Шульгин.

— Знаете, что ль? Ну да, с Ованесяном, Артуром Даниковичем, если официально. Там еще и третий учредитель есть, если что. Только я с ним не контачу. Да он в наши дела и не суется…

— …хотя у вас с Ованесяном шестьдесят с чем-то процентов акций на двоих, а у него — блокирующий пакет.

В маленьких глазах Храмова блеснуло раздражение, густо замешанное на интересе.

— Слушай, — чуть привстав, сказал он, — откуда ты такой всезнайка взялся? На каждую хитрую задницу с лабиринтом у тебя свой хрен с винтом. Ишь!..

— Откуда взялся, там больше нет. Разобрали. Михаил Сергеевич, мы сейчас продемонтрируем вам одну интересную штуку. Пока что нашего любопытства насчет нее никто не удовлетворил. Вы же, как учредитель, безусловно, должны знать, что это такое. Мария, будь любезна, покажи Михаилу Сергеевичу.

Я бросила на колени Храмова-старшего злополучную распечатку с роковой записью, перешедшую к нам от Инны Малич и с тех пор побывавшую в руках Амалии Алексеевны Широковой и невезучего Бранна-Трухи.

— Что это еще такое? — пробурчал Храмов. — Откуда она у вас?

— Михаил Сергеевич, — неподражаемым тоном отозвался Родион Потапович, — как говорят в детском саду, мы первые задали вопрос. Я так понимаю, вам известно, откуда такое качество печати. Как учредителю.

— Черт его знает, — протянул тот, — знаете, по-моему, вам лучше обратиться к этому… к Фильке. Я — без понятия. В натуре говорю. Филька у нас массовик-затейник, этот, как его… пиарщик. Ну и все такое. Вопросы лучше к нему.

— Под Филькой вы понимаете Каморина Филиппа Юрьевича, директора букмекерской фирмы «Фаворит»; по крайней мере, я так понял, — отчеканил Родион.

— Ну да, — сказал Храмов. — А вы что, серьезно будете ворошить это дело из-за… гм… пурги, которую гонит мой брат?

— Честно говоря, Михаил Сергеевич, — вмешалась я, — убийство девушки сложно назвать «пургой». Особенно если это убийство напрямую связано с еще несколькими преступлениями, которые, кстати, сцепляются с вашей фирмой.

Храмов-старший помолчал. Потом постучал пальцем по столику, на котором стояла ваза с фруктами, и отчеканил:

— Вот что, девушка. Если вы гнете, что тут замешан я или наша контора, то напрасно вы это делаете. И вообще, женщинам следует царствовать на кухне. Как вот Натаха. На-та-а-аха! Жрать готово? Где ты там, а?

— Приятного аппетита, господин Храмов, — сухо сказала я, поднимаясь.

В квартире Храмова нам больше нечего было делать.

7

— Не скажу, что я заподозрила этого Михаила Сергеевича, но тем не менее довожу до вашего сведения, босс, что я посчитала возможным оставить в его квартире «жучок», — доложила я, когда мы сели в машину.

— Ну что ж, — отозвался Родион Потапович, — это не лишено целесообразности.

— Да уж конечно! — воскликнула я. — Да… а что мы делаем дальше? У вас есть план?

— План?.. Разумеется, у меня есть план, — отозвался он, — для начала мы вернемся домой и отужинаем. На сегодня хватит треволнений. А завтра, Мария, будет вот что: мы разделимся. Я поеду в одно место, ты — в другое. Потом, что называется, объединим усилия, ну и…

Такое проявление инициативы со стороны босса меня удивило. Обычно он был крайне инертен и предпочитал не покидать своего кабинета, как уже было замечено несколько выше. А тут не только приехал по своей инициативе сначала на квартиру к убитой Амалии Шпеер, а потом к Храмову, но и предложил — сам! — разъехаться по разным адресам. Это могло означать только одно: дело приобретало большой интерес для Родиона Потаповича.

— И куда же поедете вы? — спросила я.

— Я поеду к Каморину Филиппу Юрьевичу, директору фирмы «Фаворит». Не всегда же выпадает такой удобный случай познакомиться с главой любимой букмекерской конторы! — усмехнулся Родион.

— С вами ясно. А что вы уготовили мне, босс?

— Еще проще. Ты, Мария, поедешь на квартиру, которую снимали Катя Деева и Инна Малич, эти любительницы живописи и Третьяковской галереи. Представишься как человек, готовый снять квартиру, причем желательно без посредников. Без посредников — это лично хозяйке пойдет вся сумма. Понимаешь меня?

— А если она уже сдала?

— Нет, не думаю. Я звонил ей сегодня и просил пока что придержать квартиру. Кстати, оказалось, что Инна Малич уже неделю как там не живет — с того самого дня, как убили Дееву, ее подругу.

— Неделю как не жила, — поправила я.

— Ну да. При этом многие из вещей Инны остались в квартире. Хозяйка, неприятная, если судить по голосу, женщина, подумала, что нечего играть в прятки, и решила расторгнуть контракт, потому что Инна и Катя на две недели задержали месячную выплату за квартиру. Вот, правда, уведомить о своем решении самих жилиц ей не удалось. По известным нам с тобой причинам. Кстати, мне кажется, что эта дамочка — владелица квартиры — до сих пор не знает, что обеих ее постоялиц убили.

— То есть под предлогом, что я хочу снять квартиру, мне следует тщательно осмотреть…

— Вот именно!

— Но зачем такие сложности, босс? Не проще ли ткнуть этой даме в ясны очи одно из удостоверений или, скажем, взять с собой Альберта Эдуардовича Сванидзе, который имеет право осматривать что ему заблагорассудится… все-таки работник прокуратуры… и… Что вы смеетесь, Родион Потапыч? Ну что вы так хохочете-то? Я вас не понимаю.

— Ох!.. — выдохнул босс, справившись с приступом накатившегося хохота. — Ну и ну!.. Это надо же — так ловко сказать.

— А в чем дело-то? — заершилась я.

— Да по сути ни в чем, — уже спокойнее проговорил он. — Теперь отвечу на твой вопрос. Не надо светиться перед ней тем, что мы ведем расследование. Это, очень может статься, перестраховка, излишняя предосторожность, но тем не менее… Кто ее знает? А что касается того, почему я так смеялся, то ты сейчас сама поймешь. Дело в том, что я очень убедительно просил эту даму, ее зовут Вероника Максимовна, придержать квартиру и не открывать съемной вакансии в риэлторских конторах. Я сказал, что если меня устроит, то я заплачу на сто баксов больше. Конечно же, она согласилась и теперь ждет меня или моего представителя завтра в десять утра.

— Это ясно. Но не совсем ясно все-таки, что вас так развеселило.

— Ах да. Дело в том, что ты упомянула нашего общего знакомого, господина Сванидзе. Так вот, когда эта Вероника спросила меня, с кем она имеет честь, дескать, представьтесь, я сказал первое имя-отчество, что пришло в голову.

— И это было… — уже догадавшись, в чем дело, произнесла я.

— Ну да! Альберт Эдуардович! Так что завтра, придя к этой мымре, я хотел сказать — почтеннейшей женщине, ты скажешь: я от Альберта Эдуардовича.

* * *

Проходя по Земляному Валу на следующий день, утром, я поневоле оглянулась в сторону неоновой вывески с футбольным мячом, из которого словно бы выбегала надпись «Фаворит». Тут же переминались с ноги на ногу несколько мужчин: контора еще не открылась. «Мужики небось жаждут «отнести», как Бранн, — подумала я. — Кстати, как там, в КПЗ, этот бедняга. Надо будет сегодня позвонить. Или лучше это сделает босс. А то старикашку замордуют. Тот капитан, верно, захочет повысить раскрываемость, так что будет «колоть» несчастного Труху по полной программе…»

По улице летела поземка. За ночь наконец-то изрядно похолодало, и установилась настоящая зима, такая, какой ей и следовало быть. А не сырая насморочная погодка, словно бы зависшая между небом и землей в раздумье: то ли вернуться обратно к поздней осени, то ли перейти в студеную зимушку.

Квартира, в которой жили Инна Малич и Катя Деева, располагалась в большом сталинском доме, с широким двором и просторными чугунными воротами, препятствующими въезду во двор машин. Этот дом находился буквально в паре кварталов от сакраментального места — пункта приема ставок, возле которого, спасаясь от холода, подпрыгивали и топтались несколько страдальцев.

Через несколько минут я звонила в дверь нужной мне квартиры. Никаких звуков за дверью не возникло, но уже через несколько секунд я почувствовала, что меня пристально разглядывают в «глазок». Потом высокий, с металлическими нотками женский голос спросил:

— Вы к кому?

— Я к Веронике Максимовне. От Альберта Эдуардовича, — заученно ответила я. — Посмотреть квартиру.

За дверью замолчали, и было очевидно, что меня подвергают детальному осмотру. Правда, согласно инструкции босса, я оделась максимально чопорно. Не знаю, зачем он дал мне рекомендацию нарядиться в стиле сорокалетней матроны, но одно несомненно — Шульгин никогда и ничего не делает просто так. На мне была черная шуба, платок и очки, а все вместе вызывало ассоциации с Ольгой Дроздовой в фильме «Бандитский Петербург». Правда, Дроздовой следовало бы сделать старушичий макияж и изменить прическу на более старомодную.

Судя по всему, моим внешним видом остались довольны, потому что дверь открылась и меня пригласили:

— Входите. Вероника Максимовна — это я.

Вероника Максимовна оказалась сухощавой дамой с морщинистой шеей и неожиданно молодым для ее возраста — ну уж никак не меньше пятидесяти лет, если судить по ряду косвенных признаков — лицом. У нее был вздернутый нос и пряди в виде колечек, спускавшиеся с висков.

— Доброе утро, — внушительно сказала я деланым контральто. Меня даже забавляла эта неуместная, на мой взгляд, игра. — Меня попросил Альберт Эдуардович. Сам он не смог выехать. Ему нужна хорошая квартира. Но без посредников. Сами понимаете, что он готов заплатить больше, чем если бы найм оформлялся через соответствующее агентство.

— Да, да, — закивала Вероника Максимовна. — Я прекрасно понимаю. А вы…

— А я уполномочена посмотреть квартиру. Если мне понравится, то я сообщу Альберту Эдуардовичу и внесу деньги. За первые три, шесть или девять месяцев — как вам будет угодно. Кстати, Вероника Максимовна, а сколько вам платили предыдущие постояльцы?

— Пятьсот пятьдесят долларов, — ответила Вероника Максимовна. — Но ведь вы сами понимаете, квартира в центре, очень уютная, со всеми удобствами, в прекрасном доме…

— Я прекрасно понимаю. Не стоит оправдываться, что вы. Цена — божеская. Я даже думаю, что Альберт Эдуардович мог бы предложить вам семьсот или восемьсот, в зависимости от того, в каком состоянии я найду квартиру.

— Ну так не будем медлить. Приступим к осмотру, — с готовностью проговорила хозяйка. — Только… только тут есть один момент…

— Какой? — нахмурилась я. — Проблемы? Часто отключают воду? Или что-то еще?

— Дело в том, что… э-э… м-м-м…

— Нина Петровна, — подсказала я.

— Дело в том, Нина Петровна, что предыдущие постояльцы оставили тут некоторые из своих вещей. Если вам понравится и Альберт Эдуардович снимет эту квартиру, то я быстро вывезу все ненужное. Это без проблем. Просто они съехали достаточно неожиданно, и…

— Неважно, — прервала ее я. — Это мелочи. Пройдемте в комнаты, Вероника Максимовна. Прежде всего я хотела бы осмотреть их.

— Хорошо, Нина Петровна.

Я мысленно прокляла себя за то, что назвалась этим дурацким ФИО. Не хочу обидеть женщин с именем Нина, просто у Альберта Эдуардовича Сванидзе в свое время была жена, с которой он теперь состоял в разводе, жуткая квашня, похожая на колоду, которая к тому же чрезвычайно дурно одевалась и имела обыкновение орать на всех неприличным для ее богатырских габаритов тонким писклявым голоском. Так что эта Нина Петровна навеки скомпрометировала в моих глазах самое имя Нина.

Квартира в самом деле оказалась весьма приличной. Она была недурно обставлена и казалась очень уютной. Вероника Максимовна, которая почуяла, что в ее лапы забрел жирненький кусочек, вертелась ужом, показывая товар лицом, а себя — чаще диаметрально противоположным седалищным органом. Она непрестанно трещала, давая подробнейшие характеристики интерьеру, чуть ли не вплоть до даты выпуска и покупки.

Я открыла шкаф.

— Недурные тут тряпочки, — сказала я, двумя пальцами беря какую-то кофточку, — дешевенькие, конечно, но — ничего.

— Я вам говорила, предыдущих постояльцев, — заговорила хозяйка, — тут жили две девушки, ничего, приличные девушки, только вот поступили они некрасиво, куда-то сбежали, а за месяц не заплатили. Даже вещи оставили.

— Это они, наверное, в счет уплаты, — сказала я скептически, — хотя вряд ли то, что висит в этом шкафу, стоит пятьсот пятьдесят «зеленых».

— Да, да, да, — охотно закивала Вероника Максимовна, — вы позволите, Нина Петровна, я отлучусь на две минуты, а потом приглашу вас на кухню. Вы пока что оглядитесь. Вам ведь нравится?..

— Угу-м-м, — неопределенно пробурчала я, строя из себя суровую новорусскую матрону, — посмотрим… Ну вы идите, идите по своей надобности.

Отлучка Вероники Максимовны была как нельзя кстати. Едва она успела выйти из комнаты, как я тут же направилась к массивному старинному письменному столу и выдвинула один за другим несколько ящиков. Перевернула стопки журналов, поворошила какие-то каталоги, календари, проспекты… Словом, тех нескольких минут, что отсутствовала Вероника Максимовна, мне вполне хватило, чтобы очень тщательно осмотреть обе комнаты и сделать выводы о характере их бывших обитательниц. Было бесспорно, что обе девушки были довольно неаккуратны в быту, любили кофе и сладкое — об этом говорили соответствующие пятна на обложках и страницах журналов, — следили за модой и собирались приобретать последние модели сотовых телефонов. У Инны Малич, как помнится, был пейджер, что очень удивило моего босса. Все это можно было определить из характера найденных мною рекламных проспектов и пометок в них. Кроме того, Инна и Катя часто ходили в кинотеатр, но исключительно на утренние сеансы, и в ночной клуб «Эдельвейс», где и была убита дней десять назад Катя Деева. Целую кипу соответствующих билетов я обнаружила на полке в тумбочке для телевизора.

Кроме того, кто-то из них — а может быть, и обе — регулярно посещали букмекерскую контору «Фаворит» и делали ставки. Я обнаружила пару десятков квитанций, фиксирующих ставки, и две или три распечатки соревнований примерно двух- или полуторанедельной давности. Правда, эти распечатки были самыми обычными — на сложенных вдвое листах формата А4, выполненных на обычном же принтере. Кучи подобной макулатуры лежали на столе и под столом моего босса.

Но вся эта информация не давала ни малейшего намека на то, чем занимались убитые девушки и почему им было суждено принять такую страшную смерть.

Я уже было отчаялась найти что-либо примечательное, как вдруг из одного из журналов выпал лист. Я нагнулась и подняла его. Это был оригинал-макет художественно выполненного объявления, гласившего:

«ПРИГЛАШАЮТСЯ ДЕВУШКИ 18–25 лет, с хорошей внешностью и физической подготовкой, для участия в шоу-балете «Гладиаторши». Наличие спортивных разрядов (спортивная, художественная гимнастика, плавание, фехтование, лыжный спорт, единоборства и др.) приветствуется. Иногородним предоставляется жилье, оформляется временная прописка. Не интим. Тел. (095)765-0056».

Я выдохнула и, быстро сложив лист бумаги вчетверо, сунула его в карман шубы, которую я так и не сняла и даже не расстегнула, войдя в квартиру. Повезло! Кажется, повезло!.. Если бы обнаружила подобное объявление в газете или в журнале, пусть даже обведенное рукой Инны, что свидетельствовало о том, что это ее заинтересовало, то это все равно ничего не значило бы! А тут… наличие оригинал-макета свидетельствовало о том, что Инна или Катя, а то и обе, имели прямое отношение к указанной в объявлении структуре. То, что макет объявления был вложен в журнал, говорило о том, что съемщицы квартиры не придавали ему особого значения. Да! Объявление не было им нужно, потому что они уже работали там. А лист, очевидно, был захвачен в офисе.

Я оглянулась и, вынув из кармана только что положенное туда объявление, развернула лист и на обратной стороне прочла:

«Виталик. Новый моб. телеф. — 89035219339».

Все понятно! Инна, а это писала именно она, я узнала по почерку, хотя тот образец, который я имела возможность видеть раньше, носил явные признаки поспешности и смятения, узнала новый телефон Виталия Храмова — а речь, очевидно, шла именно о нем! — и записала его на первом, что попалось под руку. А под руку попался вот этот листок с оригинал-макетом объявления на другой стороне. Очевидно, в тот момент Инна была на работе, в офисе их конторы. Хотя это уже только гипотеза…

«Ну что же, — подумала я, — есть что сообщить Родиону. Участие в шоу-балете «Гладиаторши»! Ну, наверное, там-то Инна и работала. Особенно если учесть, что «приветствуется наличие спортивных разрядов». У нее-то был пояс по карате… о чем не подозревал этот лопух Виталик Храмов».

В этот момент в комнату вошла Вероника Максимовна.

— Ну что? — спросила она. — Вам нравится? Да, вы ведь еще не видели кухни!

— Ах да, кухни, — рассеянно повторила я.

— И ванной с туалетом. Раздельный санузел! — произнесла хозяйка с такой гордостью, словно в ее туалете была представлена часть экспозиции Эрмитажа.

— Раздельный… — эхом повторила я. — Ну хорошо, Вероника Максимовна, в любом случае мне нужно поговорить с Альбертом Эдуардовичем. А в том, что у вас хорошая сантехника, я убеждена.

— Так позвоните ему! — проговорила хозяйка. — И сообщите свое решение. Лучше вы не найдете!

— Не сомневаюсь, — сказала я холодно. — Мне нужно еще кое-куда съездить. В течение сегодняшнего дня мы вас уведомим. И уже потом рассчитаемся. До свиданья.

— До свиданья, — несколько растерянно проронила мне вслед хозяйка.

* * *

— Вот что, Родион Потапович, — произнесла я, — этот замечательный текст, кажется, может стать ключиком к этому делу. По крайней мере, не исключено, что именно там, в шоу-балете «Гладиаторши», работали Инна и Катя. Не стоит забывать и Петру Ионеску, которая была КМС по фехтованию и занималась культуризмом, а также Марину Иванникову, числящуюся фитнес-инструктором. Амалию Шпеер тоже хиленькой не назовешь. Так что, Родион Потапович, перед нами выстраивается стройная схема вербовки красивых и физически развитых девушек с временной пропиской или без оной, где приветствуется спортивный разряд и гарантируется отсутствие интима. В чем лично я сильно сомневаюсь.

— Интересно, — сказал босс. — Дай-ка сюда эту бумагу. Попробую пробить номерок по своей базе. Сейчас глянем… — Он пробежал пальцами по клавиатуре и с интересом глянул на экран. — Хм… так. По этому номеру зарегистрирован спортклуб «Царь-девица». Название-то какое претенциозное. Н-да! Все смешалось в нашей матушке-России. Спортклуб набирает девушек для шоу-балета. Бандит Храмов и театрал Каморин сообща руководят букмекерской конторой. Я ведь был у этого Каморина, Мария! Очень любопытный тип, очень! Он, знаешь ли, по образованию — режиссер, окончил ВГИК, ни больше ни меньше! Учился вместе с отпрысками киношной элиты — Бондарчуками, Янковскими, Табаковыми, знаешь ли. А теперь вот… впрочем, о Филиппе Юрьевиче Каморине дальше. Пока что о твоей находке поговорим. Ну, какие у тебя есть мысли?

— А все очень просто. Нужно туда позвонить.

— И?.. — прищурился босс, не глядя на меня, а что-то колдуя над ноутбуком. Но ответить я не успела. Босс вскинул голову и громко произнес: — О! Так я и думал! Именно так я и предполагал.

— Что такое?

— Да вот свеженькая информация в Интернет-версии газетки «Работа для вас». Я тут через поисковое… в общем… гм… слушай: «Организация производит СРОЧНЫЙ набор девушек для участия в шоу-балете…» — и далее все то же самое плюс тот же самый телефончик, что и у тебя в этом оригинал-макете. Главное, что — срочный! Правильная постановка вопроса. А почему, спрашивается, срочный?

— Потому что, вероятно, налицо большая убыль прежнего личного состава шоу? — предположила я.

— Совершенно верно. Совершенно верно! Легко предположить, а с некоторым усилием можно и обосновать, что все пять девушек — Инна, Екатерина, Марина, Амалия и Петра — работали в одном и том же месте. В каком? Сегодняшний день дал ответ на этот вопрос. Так что, Мария, будем действовать. Снимай трубку и звони. Хотя нет… трубку не трогай, давай через спикерфон… через громкоговорящую связь.

— Номер не засекут?

— Да не должны, — уклончиво ответил босс. — Я защиту поставил… вроде ничего. Да и не будут они проверять-то. Что они, шпионы, что ли?

— Ясно.

— Что говорить, представляешь?

— Да уж, конечно, — с улыбкой ответила я.

— Ну, действуй! Да… еще вот что… проверь одну мою мысль: скажи сначала, что ты москвичка, а потом опровергни себя саму, представься… гм… как Елена из Днепропетровска. Умеешь имитировать легкий украинский акцент?

— Умею. Значит, Елена из Днепропетровска? — иронично переспросила я. — Ну и деятель вы, Родион Потапыч Шульгин. Как скажете!..

Трубку сняли после первого же гудка. Приятный женский голос ответил:

— Слушаю.

— Добрый день, — прощебетала я, — простите, я по объявлению вас беспокою.

— Да, я вас слушаю.

— Я прочитала в газете объявление и подумала, что мне подошло бы… я хотела узнать: как мне… что это за работа?

— Там же написано. Шоу-балет для элитного клуба. Двухнедельные курсы. В зависимости от вашей подготовки. Как у вас с «физикой»?

— В школе «четыре» было. Я эти физические законы никак не выучу, — наивно пожаловалась я. Босс едва не прыснул от смеха при виде моей гипертрофированно глупой мины на лице. — Ньютоны там, яблоки всякие…

— Вы меня не поняли, девушка, — в голосе говорившей послышалась легкая досада, — я не о той физике. «Физика» — это физическая подготовка. Для отбора в наш шоу-балет требуется хорошая физическая подготовка. Понимаете? У вас есть спортивный разряд?

— Ну да, — ответила я. — Я плаванием занималась, гимнастикой и еще единоборствами восточными. Где-то на уровне КМС.

— Восточные единоборства? А чем именно вы занимались?

— Карате, — быстро ответила я. — У меня этот… четвертый дан. Вот.

— У вас хорошая внешность?

— Мужчины не жаловались, — легкомысленно ответила я. — Значит, хорошая.

И я коротко описала себя.

— Ваш возраст?

Я вопросительно глянула на Родиона. Он показал мне два пальца, а потом еще три.

— Двадцать три года, — сказала я.

— Чем занимались раньше?

— Я была инструктором по фитнесу, — уже безо всяких подсказок ответила я.

— Избыточного веса нет, диетами себя не мучаете, алкоголем, курением не злоупотребляете? — засыпала меня блиц-вопросами женщина.

— Что вы! — обиженно ответила я. — Не курю и в рот не беру.

Босс хрюкнул от смеха, услышав такую чудную формулировочку.

— Ну что же, — произнесла абонентка, — еще один вопрос: вы — москвичка?

— В смысле — живу ли в Москве? Да, тогда я москвичка.

Молчание. Потом собеседница тихо спросила:

— Я имею в виду, есть ли у вас прописка?

— А это нужно? Тогда есть.

— Это совершенно необязательно. Если вы нам подойдете, мы все оформим. Так есть или нет?

— Нет, — призналась я, умело фальшивя.

В голосе говорившей послышалось, как мне показалось, удовлетворение, когда она отпустила следующую замечательную фразу:

— Не беда, временную прописку можно оформить без проблем, через нашу организацию. Как вас зовут?

— Елена.

— Откуда вы?

— Из Днепропетровска, — ответила я, едва сдерживая улыбку от того, какую свирепую гримасу скроил при этих словах мой почтенный босс, господин Шульгин Р.П.

— Хорошо. Елена из Днепропетровска, — уже совсем доброжелательно сказала та. По всей видимости, то, как я себя расписала, произвело впечатление. — Я вас записала. Вы можете подойти к нам сегодня в три. Или нет, знаете что… перезвоните по следующему номеру, спросите Геннадия, скажите, что вы от Арины на предмет собеседования.

— На пред-мет собесе-до-вания, — старательно повторила за ней я. — Ага. Поняла. Ген-на-дий.

— Именно. Он вам все скажет.

— Сейчас возьму ручку и бума-ажку, — протянула я. — Генна-адий. Хорошее имя. Как у крокодила. Я записываю.

— Диктую.

После того как я завершила разговор, босс довольно хмыкнул и произнес:

— Ну-ка повтори номер этого самого Геннадия. Сдается, что он уже следующее звено во всей этой шараге. Ну-ка глянем, что у нас по номеру, который тебе только что продиктовали. А и правда, Геннадий, надо же! — спустя несколько секунд выговорил он, не отрывая взгляда от экрана ноутбука. — Самый натуральный Геннадий, довольно старый абонент МТС. В смысле — у него номер сотового зарегистрирован еще в прошлом году. И какое благообразное имя! Благовещенский Геннадий Глебович, 1974 года рождения. Красиво звучит, правда? Даже благолепно.

— А вот Гена Благовещенский звучит несколько иначе… в таком крупноуголовном, что ли, ракурсе…

— Как Толик Саратовский или Никола Питерский, — смеясь, подхватил Родион.

— Вот-вот.

— Ладно, не привередничай. Геннадий и Геннадий. Не обманула тебя эта Арина. Ты пока что звони ему, а я попробую пробить по базам какую-нибудь информацию. Что-нибудь по нему да и есть. Не ангел же он, хоть и — Благовещенский…

8

По номеру, данному мне Ариной, мне ответил очень приятный, мягкий, даже с чуть жеманными интонациями мужской голос:

— Я вас внимательно слушаю.

— Здравствуйте, Геннадий! — выпалила я.

— Здравствуйте. А с кем имею честь?

— Я от Арины на предмет собеседования, меня зовут Елена. Мне сказали, что вы…

— Совершенно верно, я, — отозвался тот. — Ну, ежели Арина сразу дала вам мой номер, то приходите сегодня в мою группу. Поглядим.

— В какую группу?

— Как в какую? В учебную. Вам, кажется, говорили о двухнедельных курсах. Если понравитесь, зачислю вас напрямую, а дальше — будет видно, исходя из вашей формы.

В голосе Геннадия вибрировали мягкие кошачьи обертоны, что придавало сходство с известным на всю страну мурлычащим тембром «мумий-тролля» Ильи Лагутенко.

— Я поняла. Куда и когда приходить?

— К пяти вечера. А куда, записывайте адрес. Да, и не забудьте прихватить с собой документы… вы ведь не из Москвы?

— А почему вы так решили?

— А выговор у вас не московский. Я бы даже сказал — украинский…

Я засмеялась и, сказав «до зустричи», положила трубку. Родион выжидательно смотрел на меня. Я сказала:

— Оказывается, у меня не московский выговор. Видите, Родион Потапович, как удачно я имитировала легкий украинский акцент? Вам срочно рекомендуется повысить мне зарплату за неплохие сценические данные.

— Что ты артистка, так я это давно знал, — серьезно сказал он. — Мне вообще часто приходится сталкиваться с артистами. Вот, к примеру, господин Каморин, Филипп Юрьевич.

— Да, конечно! Что у вас там с ним?

— Полная любовь и взаимопонимание у меня с ним, — ответил Родион Потапович в тон мне, — и взаимные расшаркивания. Очевидно, его уже хорошенько предупредили, потому что он буквально с порога встретил меня заверениями в совершенном ко мне почтении, тут же предложил выпить коньяку… причем именно того, который я больше всего люблю, а потом выразил готовность обсудить дела «в футбольном королевстве», как он выразился. Словом, кто-то подробно доложил ему о всех моих пристрастиях.

— Ну как — кто? Храмов Михаил Сергеевич, кто же еще?

— Храмов? Доложил даже, как и какими порциями я предпочитаю пить «Реми Мартин», учитывая, что в нервной обстановке я иногда употребляю не сам коньяк, а коньячный спирт в малых дозах? Так, что ли?

— Да, таких нюансов Храмов мог и не знать, — согласилась я. — Ну а что он сказал насчет той — элитной — распечатки?

— О, он все мне объяснил! Слишком хорошо объяснил, чтобы я мог ему не поверить. Дело в том, сказал Филипп Юрьевич, что эти VIP-распечатки были подготовлены в типографии к пятилетию «Фаворита» и розданы лучшим, самым почетным игрокам в тотализатор, среди которых есть два тренера и три почетных президента футбольных клубов Москвы, один тренер национальной сборной, один председатель спорткомитета при мэрии, несколько друзей «Фаворита», как выразился Каморин… в общем, тираж был невелик и расходовался сообразно замыслу технического директора, то есть Каморина Ф.Ю. Тиражи таких VIP-распечаток будут теперь традиционно рассылаться самым уважаемым клиентам конторы. Кстати, он тут же поспешил меня включить в их число. Правда, я сказал, что распечатка мне не нужна и что я впредь буду делать ставки по Интернету, но Филипп Юрьевич сказал, что я могу принять это как сувенир. Знаешь что, Мария, — продолжал босс, — этот Филя, как назвал его Храмов, напоминает мне горностая. Такой же длинный, гибкий, пронырливый. И — хищный. Человек с воображением и мозгами. И что он делает на скучной канцелярской должности, для меня пока что загадка. Не его это, не его. Да и Храмов обозвал Каморина массовиком-затейником. Неспроста. Каморин, я тебе уже говорил, с режиссерским образованием, постановщик сценических действ. Ему бы ежели не в театр — там денег немного платят, — так в ночной клуб или дансинг какой. Филипп Юрьевич у нас знатный выдумщик.

— То есть вы хотите сказать, что ваш визит к Каморину ничего не дал? — проговорила я.

— Ну почему же… Дал. Мы узнали, для чего нужны эти глянцевые типографские расписания соревнований, на которые принимаются ставки, — с горечью сказал босс.

Перед встречей с Геннадием босс, приняв торжественный вид, решил наставить меня на путь истинный. Откровенно говоря, подобные наставления зачастую были утомительными и бесполезными, но за длинными рассуждениями скрытный Родион Потапович маскировал свои подлинные суждения.

— Я, конечно, не самый большой специалист в области макияжа, но все-таки хотелось бы, чтобы ты соответствовала продекларированному возрасту, — важно заявил он.

— Что, простите?

— Ты сказала этой Арине, что тебе двадцать три года. На самом деле тебе двадцать восемь, так что пять лет нужно выкосить.

— Вы, как всегда, предельно галантны.

— Я веду расследование, а не даму в процессе вытанцовывания кадрили, — отрезал босс. — Так что не до галантности. Впрочем, не буду наставлять тебя в чисто женских вопросах. Я о другом. Тебе нужны документы. Я тебе их подготовил. Точнее, они у меня и так были на один из… гм… шестнадцати вариантов развития расследования. Так что тебе будет нелишне познакомиться со своим новым паспортом.

И он протянул мне книжечку с украинской символикой.

— Хохляцкий паспорт? — произнесла я. — Ну-ка… та-а-ак! Кривошлык, Елена Тарасовна… прописана в городе… Днепропетровске, Украина! И фото… где вы взяли такое фото, Родион Потапович?

— Да лет пять назад, когда мы только начинали работать, ты сфотографировалась на какую-то официальную бумагу и жаловалась, что плохо получилась — как сопливая девчонка какая-то. Фотки позже не пригодились, и ты их выкинула. А я подумал, что фото может сойти за нужное, вынул из урны и оставил себе. Ну вот — пригодились как раз через пять лет, значит.

— Ну и жук же вы, Родион Потапыч! — не удержалась я от восклицания, однако же в нем почти помимо моей воли прорвались нотки восхищения. — Честное слово, за вашу скрытность вас когда-нибудь… повесят!

— Если только на мемориальной доске «Почетные граждане нашего округа», — сдержанно отозвался Родион Потапович. — Ну, как тебе Елена Тарасовна?

— Ничего, так себе Елена Тарасовна. Только что же, выходит, моего батьку звали Тарас Кривошлык?

— Радуйся, что не Бульба, — смеясь, отозвался хитромудрый господин Шульгин.

* * *

По адресу, продиктованному мне Геннадием Благовещенским, располагался оздоровительный центр «Радуга». Центр находился в первом этаже старой четырехэтажки, и попасть в него мог действительно только очень развитый физически человек. Немощный телом просто не сумел бы преодолеть добрых полсотни ступенек, а потом оттянуть на себя громадную дверь, снабженную адекватных размеров пружиной и противовесом. Конструкция двери была древней. По всей видимости, оздоровительный центр «Радуга» не был затронут московским строительным бумом и предпочитал существовать по старинке. Только этим можно было объяснить наличие пружин и противовесов типа тех, что пугали старух в хрестоматийном втором доме собеса в «12 стульях» Ильфа и Петрова.

Центр, как выяснилось несколько позже, состоял из тренажерного и гимнастического залов, а также раздевалки и душевых. Других помещений не предусматривалось.

На входе меня остановил ушастый охранник в футболке, обтягивающей здоровенный торс, и грубо спросил:

— Э, куда? Ты это, типа — записывалась?

— Мне нужен Геннадий, — кротко сказала я, одергивая короткую курточку-пуховичок. — Он здесь?

— А чего? — резонно ответил тот. — Здесь. И чего?

— А где он? Позовите его.

— А он тебя знает? — не отставал охранник.

— Послушай, если я тебя прошу, значит, знает.

Неизвестно, до каких неожиданных коллизий разросся бы мой спор с упертым охранником, если бы не открылась дверь находящейся неподалеку раздевалки, за которой я увидела несколько переодевающихся, а то и просто голых девиц, и не вышел пружинистой походкой невысокий стройный человек. Он мог бы сойти за подростка, если бы не большой опасный развратный рот, как у актера Макдауэлла в фильме «Калигула», и не наглые прищуренные глаза, в которых таилась злая ирония.

На синей футболке человека висел маленький бэйдж: «Геннадий, тренер».

— Я, наверное, к вам, — произнесла я. — А вот этот товарищ меня не пускает.

— Вы, наверное, Ольга?

— Нет, я…

— Значит, вы — Елена, — усмехнулся он, — сегодня ко мне направили двух новеньких, Ольгу и Елену. Конечно, теперь я узнаю вас по голосу. Извините, что сразу не угадал.

— Ну что ж, что не угадали, — пожала плечами я, — вы же не Копперфильд.

— Да где уж там, — мягко отозвался он, — где уж там… Копперфильду. Слава, пропусти ее.

— Слава, а вы по какой методике качали уши? — озорно спросила я здоровенного охранника и упорхнула прежде, чем до того дошел оскорбительный смысл вопроса.

— Идемте за мной, — сказал Геннадий, — я погляжу, имеет ли смысл нам вообще с вами заниматься.

Мы прошли в тренажерный зал. Геннадий сделал рукой неторопливый жест, и его большой рот искривился:

— Раздевайтесь.

— В каком… смысле? — спросила я.

— В каком-в каком? В прямом! Вы что, в пуховике будете? Ну-ка гляну вашу растяжку. Можете сесть на шпагат?

Я чуть заметно усмехнулась. Решительно, этот Геннадий и не подозревал, что шпагат, которого он от меня требовал, — сущая безделица по сравнению с тем, что я умела благодаря одному человеку…

* * *

Этому человеку я была обязана решительно всем.

Его звали Акира. Он был японец, и, несмотря на то что я была русская, а он научился говорить по-русски только на пятидесятом году жизни, я считала его своим отцом. Акира был последним представителем японской школы, названия которой он нам не сообщал. Как это практикуется в сценариях дурных голливудских фильмов, школу обозвали сектой, запретили, распустили, всех последователей уничтожили или затравили. Но это был не фильм. Все произошедшее с Акирой было на самом деле, и не мне разбираться, почему человек уехал из богатой преуспевающей Японии в тогда еще не распавшийся Советский Союз, который именовали оплотом тоталитаризма и «империей зла». Империя эта стала для Акиры второй родиной и полигоном для реализации многих нерастраченных сил и замыслов. Россия вообще очень благодарная страна для всяческих проб и экспериментов. Как пелось в известной песне: «Русское поле-е экспериме-енто-ов!..»

В Советском Союзе Акира не остался одинок. Ему было дано разрешение взять на воспитание детей из детдома. Вне всякого сомнения, искусство выживания, которым в совершенстве владел Акира и которое он хотел передать, внедрить на чужой земле, не могло найти более удачного исходного материала, чем дети из советского детдома. Существа, которые с самого начала знали, что в этой жизни им предстоит завоевывать все с самого начала. С нуля.

Акира взял на воспитание пятерых детей. Четырех мальчиков и девочку. Девочка хорошо помнит тот день, когда невысокий, чужой, немногословный человек со странным мягким акцентом и смуглыми мягкими руками вошел в комнату, тронул ее за плечо и сказал что-то негромким гортанным шепотом. Девочка вырвалась и бросилась к окну, за которым стелились усталые, осипшие от сырости сумерки. Ветвь дерева скрежетала по стеклу, как кисть человека, который силится, но не может влезть в окно. Девочка села у холодной батареи отопления, а человек с раскосыми глазами взял ее за руку и напевно произнес что-то на странном языке. Девочка едва ли поняла бы что-то и на родном, русском, она была напугана тем, что ее хотят вырвать из серой и бедной, но привычной уже жизни детдома.

Но когда человек с раскосыми глазами сказал свое затаенное, то, что, быть может, он пронес с собой за сотни и тысячи километров, — девочка успокоилась и затихла. Потому что независимо от нее самой, от ее не оформившегося еще детского разума пришло сознание того, что ей не следует бояться человека с раскосыми глазами и смуглыми мягкими руками. Потому что, быть может, этот чужой мужчина молчал многие дни, согревая слова в душе, как большое и сладкое яблоко в руке, чтобы отдать это яблоко и тихие осенние слова маленькой русской девочке у нетопленой батареи.

Мне легко представить себе чувства этой маленькой детдомовской девочки. Потому что ею — больше двух десятков лет назад — была я.

Акира вырастил нас и научил своему удивительному искусству. Странным и глубоким было оно, это погружение в древнее японское мастерство выживания.

То, чему он обучил нас, было искусством двояким. С одной стороны, мы стали более совершенными физически и духовно. С другой — применяемые Акирой методики могли возвратить человека в первобытное состояние, благо будили древние подкорковые зоны мозга и сигнальные системы, которые имеются у зверей, но отмерли у современного человека. Впрочем, мы не стали пещерными людьми, не стали писать пиктограммами и изъясняться ударами дубины. Так вот, учение Акиры основывалось на психологическом погружении в образ того или иного животного. Какого именно — определял Акира по ему одному ведомым критериям.

Во мне он выловил пантеру. Гибкую, опасную, быструю кошку, не такую сильную, как тигр или лев, но более изворотливую и грациозную. Опасную, как все красивые женщины.

Акира говорил:

— Я не вселяю в вас зверя. Я просто бужу его. Если человек научится на время гасить свое сознание, его животная сущность даст ему такую силу, о которой он и мечтать не может, будучи человеком. Когда человека зажимают в угол, его помутившееся от страха сознание может помешать ему спастись. Зверь не думает, не размышляет. Он делает то, что диктует ему инстинкт. Зверь — спасется там, где человек гибнет. Только минута опасности становится для нас мгновением истины. Только тогда выходит на поверхность подлинная сила.

То, что Акира называл подлинной силой, мои братья — я так называла их, хотя мы не были кровными родственниками, — понимали по-разному. Тот брат, в котором Акира поднял медведя, мог голыми руками проламывать кирпичные стены. Брат-волк отключал боль и мог резать свои руки бритвой, а потом порезы заживали едва ли не за день. Брат-тигр мог в прямом смысле этого слова одним ударом вырвать сердце из живого человека.

У меня не было их титанической мощи, но я была изворотливей. Я могла быть самой живучей, и я доказала это, оставшись в живых единственной из всех них. Не хочу поднимать этот пласт своей памяти, потому что я не брат-волк и не могу, не хочу резать по живому.

Но я помню. Сила, поднятая во мне Акирой, живет. И потому тот физический минимум, который мог потребовать от меня этот Геннадий, человек с бархатным голосом и ртом императора Калигулы, я могла выполнить шутя…

9

Я без особых проблем выполнила продольный и поперечный шпагат, сделала сальто даже без посредства легкоатлетического подкидного мостика, а потом продемонстрировала несколько приемов из своего боевого арсенала. Ведь я заявила, что владею карате. Нужно было подтверждать слова действием. Я никогда не занималась карате как таковым, но мои возможности позволяли мне без труда сымитировать три-четыре основных приема. Большего Геннадий и не потребовал.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Теперь разденься до нижнего белья. Я должен взглянуть на твою фигуру. С физической точки зрения ты нам подходишь, поглядим, как ты будешь с точки зрения эстетической.

— До нижнего белья? До трусов, что ли?

— Да можешь и трусы снять, если сквозняка не боишься, — с мурлыкающими интонациями ответил он. — Если ты думаешь, что я собираюсь на тебя покуситься, то зря надеешься. Я вообще женщинами как-то не очень интересуюсь.

— И в этом есть свои плюсы, — сказала я, послушно раздеваясь и оставляя на себе минимум одежды, почти не скрывающий тела. Геннадий осмотрел меня со всех сторон, как барышник осматривает лошадь, и сказал:

— Ну ладно. По мне так вовсе ничего. А что, знаешь, Елена… ты одна из тех редких женщин, из-за которых я жалею о своей ориентации.

Я глупо хихикнула, чтобы не выпадать из роли днепропетровской дивчины Лены Кривошлык:

— Правда? Ой, спасибо.

— Нашла за что благодарить, дура, — пробормотал он себе под нос, очевидно думая, что я не услышу. Впрочем, не суть важно и то, что я все-таки услышала его милую реплику. Потому что в зал вошел охранник, тот самый, с накачанными ушами, а за ним проследовала рослая, под метр восемьдесят с хвостиком девица с лошадиным лицом и безвкусным макияжем. Охранник проговорил:

— Гена, тут к тебе того… еще, типа…

Продолжения фразы мы не дождались, потому что ушастый богатырь увидел меня в полураздетом или почти совсем раздетом виде и прищелкнул языком. Следующая его фраза не имела отношения к предыдущей, и, наверное, предполагалось, что она не будет услышана мной, а равно и Геннадием:

— Не, ну, Гена, чего же это тебе, чуду голубому, такие девки отваливаются!.. Все равно же они тебе и даром не нужны!

Впрочем, бас все равно раскатился на весь тренажерный зал. Геннадий вытянул руку в гневном жесте и выговорил:

— А ну пошел вон отсюда! Еще услышу, уволю, урод перекачанный!

Индивид с перекачанными ушными раковинами поспешил удалиться. Под футболкой недовольно перекатывались могучие мышцы спины. Геннадий глянул на приведенную охранником девицу и проговорил:

— Очевидно, вы — Ольга?

— Да, — ответила та.

— От Арины на собеседование?

— Ага. То есть — да.

— Раздевайтесь, вот как она, — кивнул Геннадий.

Ольга разделась без лишних разговоров. У нее было длинное мускулистое тело, с ногами как у манекенщицы, если не считать более мощных бедерных мышц. Плечи и грудь у нее также были хорошо развиты, и я могла определенно сказать, что эта самка занималась спортом и достигла значительных успехов. И этот спорт был явно не шахматы и не настольный теннис.

Геннадий одобрительно и равнодушно растягивал рот в длинной улыбке. В его голосе снова прозвучали кошачьи бархатные нотки, когда он протянул:

— Та-ак. Не-едурррно. Ага-а. Чем занималась?

— Мастер спорта по академической гребле, — ответила та. — Владею приемами самбо, им я два года занималась.

— Са-амбо? — промурлыкал Геннадий. — Не-едуррно. Ну что же, девочки, вы обе очень хороши. Очевидно, у меня сегодня удачный день. Только вот есть одна проблема: нам пока что нужно заполнить только одну вакансию. Было пять, но на четыре мы уже взяли девочек. Так что осталось только одно место. А вас двое, и вы обе, как я только что сказал, очень даже хороши. Нужно решить, кто из вас останется и приступит к интенсивным тренировкам, чтобы потом войти в шоу-балет «Гладиаторши». Местечко хлебное, что и го-ово-рить. Иной раз по три штуки баксов в месяц бывает. А то и все пять. Ну, девочки, я вас сам рассудить не могу.

Ольга враждебно покосилась на меня. Было видно, как напряглись ее руки и ноги. Плоский живот еще больше вжался, и она стала похожа на одну из тех каменных кариатид, что поддерживают архитектурные сооружения. Ясно, что она сильнее меня физически. Но сила — это еще не гарантия успеха. Если ее вдохновляли названные Геннадием суммы, то меня задело другое. То, что вакансий было пять. Именно пять, по числу убитых девушек: Екатерина, Марина, Петра, Инна, Амалия.

— Геннадий, — сказала я, улыбаясь, — а в чем суть этого вашего шоу-балета «Гладиаторши»? Танцы… с саблями, что ли? Или как?

— Вы слишком любопытны, милая Елена, — сказал Геннадий. — Но так уж и быть. Перед лицом и прочими органами двух таких очаровательных леди откроюсь: специфика нашего шоу-балета состоит в имитации боевых действ. Надеюсь, вам известно, кто такие гладиаторы? Ольга, вы?

— Ну, это такие… в древности… которые, в общем, — содержательно ответила та.

— Мысль понята. Впрочем, интеллект и эрудиция у нас не главное. А вы, Елена, что думаете по этому поводу?

— По поводу гладиаторов? Это — рабы, которые сражались насмерть в цирках и на ристалищах, — сказала я и добавила: — Это мы по истории проходили, еще в школе.

— Ну и ладно. В общем, милые леди, поступим так: сейчас вы устроите маленькое гладиаторское шоу между собой, а я посмотрю да понаблюдаю. Кто выиграет, та и победила. Но чтобы без увечий мне! — грозно предупредил он. — Первая, кто поставит сопернице синяк, будет выпровождена не солоно хлебавши! Нам не нужны выбитые зубы, синяки под глазом и про-о-очие неудобства-а, — добавил он прежним мурлыкающим тоном.

— Я тебе сейчас покажу цирки и дристалища, — сказала Ольга сквозь зубы, — образованная нашлась…

— Не дристалища, а ристалища, — в тон ей ответила я. — Ты небось, прежде чем сюда пришла, работала в туалете ершиком, нет?

— А тебя, случаем, муж не бьет или это у тебя макияж такой? — ядовито отозвалась она.

— Юморная, да? Но Геннадий сказал, что для этой работы юмор, как и интеллект с эрудицией, не главное, — незамедлительно парировала я.

Она фыркнула:

— А что это у тебя ручки дрожат? Не алкоголизм ли?

— У меня-то со здоровьем все в порядке. А вот у тебя что-то правый глазик прямо смотрит, а левый в сторону. Пути к отступлению высматриваешь?

— Ну ты и сука! — прошипела она, верно исчерпав лимит сарказма, положенного ей природой.

— Вот мы и перешли на личности, дорогая бойцовая курица, — сказала я, чуть пятясь. — Кстати, а где ты себе лифчик покупала? У меня две таксы-близнецы, они всегда рядышком бегут, так им намордники нужны. Твои чехлы как раз по размерчику.

— Ну, шалава, держись! — И она рванулась ко мне, а я уклонилась и проскользнула под ее локтем со словами:

— Ой, тетенька, не надо! С детства боюсь лошадей!

Геннадий беззвучно хохотал, осев на сложенные стопочкой гимнастические маты…

После этого обмена комплиментами я оставила болтовню: противница оказалась несколько быстрее, чем я могла предположить, исходя из ее габаритов и мышц. Не знаю, способствует ли академическая гребля, да еще в сочетании с самбо, скорости реакции, но Ольга оказалась стремительной, как каноэ, несущееся к олимпийскому финишу. Будь я помедленнее, я несколько раз уже могла угодить в ее захват, а там меня ожидали такие тиски, что не поздоровилось бы и мужику, даже такому здоровому, как охранник Слава с мускулистыми ушами-переростками.

Впрочем, я все равно не пускала в ход и половины своих возможностей. Конечно, я прекрасно сознавала, что могу вырубить эту Ольгу одним мгновенным ударом и даже убить, — но этого не нужно. Геннадию требовалось шоу. Он его получит. И потому я играла с монументальной Ольгой в кошки-мышки, ее длинные руки вспарывали воздух, грозя вот-вот поймать меня, но всякий раз я ускользала.

Геннадий замурлыкал и вынул блестящую фляжку, из которой отхлебнул внушительный глоток. Судя по тому, как заблестели его глаза, там был явно не кефир.

— Давайте, кобылки! — проявив сомнительное остроумие, пришпорил он. — Берегите филейные части! В задницах, говорят, самое сладкое мясо!

Кажется, Ольга разозлилась не на шутку. Наверное, даже опасность не попасть на работу из-за предупреждения Геннадия — не наносить телесных повреждений — померкла для нее, затемненная желанием достать, смять меня, восторжествовать надо мной, а там будь что будет, ведь победителей не судят!

Я изогнулась и, сделав мгновенный выпад, ударила ее под ложечку. Вполсилы. Зря я пощадила ее. Мой кулак встретил сплетение сильных мускулов, и в следующую секунду она успела перехватить мое запястье и рванула так, что, не подайся я по вектору ее движения, рука была бы вывихнута. Я упала лицом на пол, успела сгруппироваться и спружинить, но тут она рухнула сверху и сжала меня руками. Моя шея попала в мощный локтевой захват, перед глазами помутилось, и тут я поняла, что такое — два года интенсивного занятия самбо, помноженного на годы и годы тренировок в академической гребле. Ольге было, вероятно, чуть за двадцать, но спорт превратил ее руки в могучие гидравлические рычаги, а все тело уподобил плотно скрученному веретену стальных нитей.

Зря я играла с ней, задействуя даже не половину — десятую долю своих возможностей. Могу доиграться!

Она хрипела у меня над ухом, пытаясь вырубить, выключить. Я смогла перевернуть ее на спину, сама оказалась сверху, но моя шея была по-прежнему в роковом локтевом захвате, от которого едва ли смог бы избавиться даже сильный мужчина. В пылу борьбы с нее сползли трусики и лифчик, опрометчиво названный мной сдвоенным «намордником для такс-близнецов»; мое же собственное белье трещало. Все это доставляло Геннадию еще большее удовольствие, хотя он и заявлял декларативно, что он — педераст и женщинами нисколько не интересуется.

Конечно, я могла достать ее своими накладными когтями, выполненными по эксклюзивному заказу из титана и по внешнему виду ничем не отличающимися от обычных женских ногтей, аккуратно и эффектно накрашенных. Но этого делать не стоило: Геннадий явно не любил крови и того, чтобы ему портили товар. Товар — это нас, кандидаток.

Меня выручила только моя гибкость, поставленная Акирой и оттренированная мною до совершенства. Я извернулась так, что получила возможность ударить пяткой в ее живот. Первый удар скользнул по боку, зато второй попал прямо в солнечное сплетение и сбил ей дыхание. Она содрогнулась и на секунду ослабила хватку, но этого мгновения мне хватило, чтобы вынырнуть из ее захвата. Она согнулась на полу, а я вскочила, нарочито эффектно изогнувшись, и сделала над ней сальто, приземлившись так, что одна моя нога встала справа от ее корпуса, а другая — слева, буквально в сантиметре от ее обнаженного бедра! Она лежала подо мной, ненадолго ослепшая от боли, и я, склонившись, коротким тычком выгнутой ладони ударила ее в висок. Не очень сильно, отточенным, отработанным ударом.

Глаза Ольги закатились, она вздрогнула всем телом и замерла, а я застыла над ней, наклонившись, вытянув вперед бьющую руку и эффектно выставив на обозрение Геннадия, как выразился он сам, «филейную часть».

— Уф! — выдохнул он. — Ловко. Надолго ты ее… того?

Я выпрямилась и пожала плечами:

— Ну, Геннадий… минут на пять.

— Красиво двигаешься, — похвалил он. — Я-то в этом толк понимаю, все-таки балетную пластику преподавал. Красиво, как кошка дикая… тигрица или эта — пантера.

— Вот именно, — сказала я тонким голоском. — Если хотите, Геннадий, поглядите. На ней ни одной царапинки нет. Как вы и просили.

— Да ну? — пробормотал он, еще раз глотнув из фляжки. — Ну-ка… глянем. — Тренер приблизился к неподвижно лежащей Ольге, склонился над ней и, взяв руку, поднял, а потом уронил. Рука упала, как полено. Геннадий потыкал пальцем почему-то в грудь Ольги, а не в те места, куда я наносила удары, и сказал:

— Да, действительно — никаких синяков. Где это ты так научилась-то, а? Молодец.

— Можно одеваться? — спросила я.

— Одевайся. Сейчас поедем к нам.

— А мы разве не у вас?

— Ну… сейчас тоже у нас, но много есть таких мест, про которые я могу сказать: «у нас». Сейчас мы поедем… увидишь, в общем. Ты, наверное, там и не была ни разу.

— Где? — захлопала я ресницами.

— В Караганде. Я думаю, что тебя возьмут. По крайней мере, я скажу, чтобы брали. Полина Львовна, тамошняя директриса и худрук, так сказать… в общем, вряд ли будет против. Приступишь сразу к репетициям в основной группе. Двухнедельные курсы тебе не нужны. А как у тебя с хореографией?

— Немного… — застенчиво отозвалась я.

— Ну, ну, не на-адо вот этого. Все у тебя нормальна-а. У меня же глаз наметанный, вижу. Мне ведь главное не то, чтобы у тебя была фигура, как у Клавы Шиффер, а чтобы двигалась ты пластично и владела своим телом. Это — главное.

— А она владеет? — спросила я наивно и ткнула пальцем в Ольгу.

— И она владеет, — сказал Геннадий. — Ее я тоже возьму. Но — в предвариловку. Данные у кобылы хорошие… этакий круп…

Геннадий продолжал реализовывать свою скверную привычку применять к человеку зоологические, в частности коневодческие, термины.

— Так куда мы едем?

Он развернулся ко мне всем телом и выговорил:

— Ладно, скажу уж, какая разница. В клуб «Эдельвейс». Слыхала про такой?

Я машинально покачала головой, и тотчас же всплыли слова Родиона: «Екатерина Деева убита неделю назад в ночном клубе «Эдельвейс». Двумя выстрелами в спину. Чувствуешь?..»

Я чувствовала.

* * *

Геннадий привез меня в клуб «Эдельвейс» и ввел в просторный кабинет, у дальней стены которого сидел лысеющий мужчина средних лет, с высоким лбом, в приспущенных почти на кончик носа дорогих очках. Он то и дело утирал с лица пот, хотя в кабинете не было жарко. На его лице было странное, какое-то блуждающее выражение. Он чуть прикрыл глаза и, упершись в столешницу обеими руками, мутно смотрел на дверь, из которой появились мы с Геннадием.

При виде этого мужчины вальяжный кот Благовещенский вдруг посерьезнел, побледнел и весь подобрался. Он медленно приблизился к столу, но тут сидящий за ним мужчина, опустив глаза к столешнице, выговорил словно бы с усилием:

— Стой, где стоишь. Чего тебе?

— Мне нужна Полина Львовна, — сказал Геннадий.

— А ты… а ты кто такой?

— Я Геннадий Благовещенский, работаю…

— A-а, не трещи… погоди, — перебил его мужчина, срывая с носа очки и вертя их в руках. — Ага… та-ак, — он прикрыл глаза. — Ну… а это кто-о с тобой?

— Кандидатка, — ответил Благовещенский, еще больше вытягиваясь и бледнея, — она… она — на вакансию, которая после… в общем…

— А-а, — вновь перебил его сидящий за столом, — ты, значит… чего тебе?..

— Я же говорил, — терпеливо повторил Геннадий, — мне нужна Полина Львовна, директор.

— Поли-ина… та-ак… Льво-овна, — протянул тот, совсем закрывая глаза и откидываясь на спинку кресла, а руками упруго упираясь в столешницу. Создавалось впечатление, что он наслаждается звуками собственного голоса. Или — еще чем-то… ну… черт побери, как же я сразу не расслышала!

— Но… — начал было снова Геннадий, но тут мужчина за столом изогнулся, схватился рукой за собственный подбородок и запрокинулся назад. Геннадий испугался и рванулся было к столу, но я успела схватить его за руку и остановить свистящим шепотом: «Да ты куда? Стой… а то — уволят!» Он испуганно глянул на меня, и тут сидящий вдруг заорал:

— По-о-ой, ласточка, пой, ка-а-а-ак люблю-у голос тво-о-о… о-о-о!!!

Мужчина вдруг швырнул об стену очки и широко открыл рот, запрокидываясь назад до упора. Его тело несколько раз содрогнулось, а потом он опустил руку и начал гладить… собственное колено, что ли.

Нет. Не колено, и уж тем более не собственное. Потому что колено не могло бы вынырнуть из-под стола, обернуться черноволосой, аккуратной женской головкой, а потом повернуться к нам лицом. Невозмутимо вытереть губы ребром ладони, а потом поглядеться в зеркальце, проверяя макияж, в особенности губную помаду, и произнести как ни в чем не бывало звонким, мелодичным голосом:

— Геннадий? Это вы? А с вами — на вакансию? Сейчас я буду. Приведу себя в порядок. Ждите.

И она упорхнула в боковой кабинет. Господин поднялся из-за стола и, подойдя к Геннадию, похлопал его по щеке, а потом повернулся ко мне и сказал:

— Вы очень красивы, леди. Благодарю вас, что вы не пустили его ко мне. У меня наконец-то получилось. Всего вам наилучшего.

— У вас… — пролепетал Геннадий.

— Что? — недовольно повернулся к нему господин, снова вытирая со лба пот.

— У вас… ширинка расстегнута.

— А? A-а. Ну спасибо, Геннадий. Бывай.

— До свиданья, Филипп Юрьич, — проговорил Благовещенский, зябко ежась на диванчике для посетителей.

«Филипп Юрьевич? — ударило в голове. — Стоп! Уж не Каморин ли это? Но что делает директор «Фаворита» в ночном клубе «Эдельвейс», да еще днем, да еще принимает интимные оральные услуги от Полины Львовны, которая сама тут не последний человек? Что за… черт?»

Мои размышления были прерваны мягким толчком в бок и голосом Геннадия:

— А… а как ты догадалась, что ему не плохо, а просто… у него… член сосут, в общем?!

Я повернулась и, на мгновение оставив наигранную наивность a la Елена Тарасовна Кривошлык, прелестная днепропетровчанка, грубо проговорила:

— Она чавкала!

— Ну и дела… — выдохнул Геннадий. — Конечно, он крут, но чтобы так… вот этак… ну, карусель!

— А кто это? — тихо спросила я. — Кто это был?

— Тсс! — Благовещенский приложил палец к губам. — Это — Каморин, серьезный человек! Он тут, в клубе, всем заправляет! И всеми делами заправляет, и всем девчонкам заправляет! — пошловато скаламбурил он напоследок, но не могу сказать, что шутка эта была в сильном диссонансе с только что завершившейся сценкой с участием Каморина и Полины Львовны.

В этот момент дверь бокового кабинетика открылась, и вышла Полина Львовна. Она сдержанно улыбнулась и произнесла чуть нараспев:

— Вы — Елена? Геннадий уведомил меня по телефону, что вы нам подходите. Я — управляющая клубом «Эдельвейс» Ангелова Полина Львовна.

10

Полина Львовна была миниатюрной миловидной женщиной лет около тридцати. Ничто в ее внешности не могло навести на мысль, что она способна сидеть под столом и ублажать начальника, как это делают — такова уж правда жизни! — некоторые рвущиеся сделать карьеру секретарши. Впрочем, было видно, что свой важный пост она занимает не так давно и еще не привыкла к тем привилегиям, которые он предполагает.

— Ну что же, — продолжала она, — я всецело полагаюсь на Геннадия в кадровом вопросе. Он утверждает, что вы полностью отвечаете нашим требованиям и даже сверх того.

— Я не знаю, — снова вживаясь в роль Аленочки Кривошлык, проговорила я, — он, наверное… в общем, он… я — как вы скажете.

Моя сбивчивая речь была озарена приветливой улыбкой Полины Львовны.

— Не робейте, — сказала она. — Все будет хорошо. На сегодня, я думаю, Геннадий вас больше не станет утомлять, а послезавтра с утра приступим к работе. Бумаги будут оформлены. Оставьте у нас свой паспорт и телефон, по которому вас можно найти.

— У меня нет телефона, — промолвила я.

— Не беда. Позвоните сами. Послезавтра утром, запомнили?

— Да.

— Вот и прекрасно. Вы свободны. И ты, Геннадий, тоже свободен.

— Но, Полина, я хотел узнать…

Ее брови чуть дрогнули. Лицо стало суровым.

— Свободен! — повторила она, понизив голос. — Иди, Гена. Завтра поговорим, если будет о чем.

В коридоре Гена Благовещенский разразился взрывом отборного мата. Основные его претензии сводились к тому, что Полина Львовна с неуместной для нее фамилией Ангелова — злобное, глупое, тщеславное, похотливое и продажное существо, что это существо без году неделя пробралось в начальнички, а уже вовсю дает понять своим старым друзьям, что они для нее — низший сорт. Воспользовавшись его подогретым состоянием, я спросила:

— А что, Геннадий, эта Полина — она что, недавно управляющей работает?

— Ну да! Недавно? Недавно! Да она, может, с пару месяцев как работает, а до нее Амалия была, вот та нормальная девчонка!..

— Амалия? — переспросила я.

— Ну да, Амалия! Знаешь что, Лена… хочешь выпить? У меня, честно говоря, нервное расстройство после этих… чавканий под столом! Выпьем? Только не в «Эдельвейсе», у меня на него денег не хватит! Ну — вперед?

— Ты же не любишь женщин.

— Кто сказал? А, правда — я сказал. Ну ладно. Я знаю одну забегаловочку, там недорого и прилично, пойдем, а? Там бармен хороший. Знакомый…

Я согласилась. Геннадий Благовещенский представлялся мне очень неплохим материалом для выдаивания информации. Особенно если учесть, что Каморин Филипп Юрьевич, директор «Фаворита», был обнаружен в кабинете управляющей клубом «Эдельвейс», а предшественницей Ангеловой на упомянутой должности была женщина с редким именем Амалия…

В маленьком подземном кабачке с комичным названием «Толстый Лева» с бюстом соответствующего русского классика на входе Геннадий быстро надрался водкой и пивом. Он сидел на стуле возле стойки и беседовал попеременно то со мной, то с жирным барменом, которого, как несложно догадаться, тоже звали Лева:

— А ещщщ…ио меня упрекают, что я, значит… мужчинами. А как? Да я ж из-за нее… так и получилось, что я из-за нее во всех женщинах и разочаровался… раз-зо…чаррр… эх, раз, еще раз, еще многа-а, многа раз!

— Гена, — говорила я, — тебе, верно, уже хватит.

— Хватит? — возмущенно вскинулся он. — Ты… кто? Ты что это меня… совестить? Ты — совесть нации? Этот… Солценицын… Наговицын… Вицын?

— У меня был знакомый еврей по фамилии Цицын, — вдруг гулким басом сказал бармен. — Он каждый день пил столько же, сколько ты сегодня, Гена. Все думали, что он умрет от алкоголизма, а он взял и уехал в Израиль, а там попал в теракт и был смертельно ранен. И когда умирал, все время повторял: «И стоило ехать? Там бы, в России, я и пил, и жил еще долго-о».

— Во-во, — мрачно подтвердил Геннадий, — никто не знает, где найдет, а где потеряет.

Я оттащила его за угловой столик, говоря:

— Гена, тормознись. Я тебя, например, отсюда не потащу. Ты и наверх-то не поднимешься, если будешь в том же темпе.

— Ты — хитрая! — объявил он, бухаясь за столик. — И че ты пошла в этот гадюшник? «Эдельвейс»… вей… пейс. Зажрут они тебя, — подытожил он.

Я увидела, что он пьян уже достаточно. И решила идти напролом:

— Гена, вот что… ты знал такую девушку — Инну Малич?

— Инку-то? — Он хитро прищурил один глаз и стал нацеливаться лицом в блюдце с салатиком. — Была такая. Только сейчас она уволилась, что ли. Я ее у нас уже дней десять как не видел. Я с ней спал, когда… ык!.. еще натуралом был! — гордо объявил он. — В прошлом… эк!.. году.

— А у нее была подруга Катя Деева?

Он вздрогнул и помрачнел. Мне показалось даже, что его глаза трезво блеснули:

— А ты… почему спрашиваешь? Ты ее… знала?

— Так мы ж землячки. Из Днепропетровска, — заученно отозвалась я.

— А, да. Убили ее. В «Эдельвейсе». Две пули в спину, и ищи-свищи. Кто убил, кто заказал — не нашли. А ведь народу полный клуб был, и — с концами! Да… давай выпьем за ее упокой! И еще… да! У нас ведь сразу проредили ряды — Катю убили, Инна куда-то с концами, Амалия, Маринка и Петра еще, дура… все поувольнялись, кажись. Пять человек. Амалия-то понятно, ей обидно, она раньше управляющей была, а ее потом сняли и в этот блядский шоу-балет ткнули, а через два дня и совсем уволили… а вот что Петра эта, молдаванская харя, рыпается, так я не понимаю. Этой дуре радоваться надо, что она на такой работе, «бабки» навалом гребет… а она — свалила. А ведь ее клиенты любили, у нее этот… бюст… — Он очертил руками два огромных полукружия, отведя кисти чуть ли не на полметра от тела. — Бюст… как у Льва Толстого… там, на входе. А Амалия — да, обидно, я ее понимаю, когда твое место шалава типа Польки занимает… э-эх! — И он неистово ударил кулаком по столу так, что заплясала посуда, а одна из рюмок сорвалась на пол и разбилась.

— Гена, не буянь! — сказала я строго. — Ты лучше… расскажи мне, выговорись.

— Я… я раньше с Полиной… думали, что поженимся, — сказал он. — Я, конечно, сволочь, но не такая же. А она за моей спиной с Камориным спуталась, и он нашел повод, чтобы убрать Амалию с поста управляющей. Уволили ее, в общем. Я, правда, еще и до этого с мужиками баловался, а теперь, когда Полина так вильнула… и вовсе озлился и решил с бабами завязать. Получалось.

Произнеся последнее слово, Гена бессмысленно засмеялся и совершенно неожиданно упал под стол. Все попытки вынуть его оттуда оказались бесполезны. Пришлось вызывать охрану.

Домой я попала приблизительно к половине первого. Прежде чем подняться наверх, в свою комнату, я зашла в кабинет к боссу и вкратце рассказала ему о сегодняшних впечатлениях. Он молча кивал головой и явно был погружен в свои мысли.

Значит, пища для мыслей была и без моих сообщений. Впрочем, он все-таки отвлекся и проговорил:

— Неприятная новость, Мария. Звонил я в ментуру насчет Бранна, чтобы его отпустили.

— Ну и?..

— Мне сказали, что никакого Бранна у них нет. Я попросил, чтобы меня соединили с капитаном Терентьевым, тем самым, который выступал на квартире убитой Амалии Шпеер, и получил очень своеобразный ответ. Меня заверили, что тут такой больше не работает. Понимаешь? Уволен. А Бранна у них нет, и никто не может сказать, в чем дело.

— Темнят, — сказала я.

— Темнят.

— И что вы думаете?

— А что тут думать? Перекрываются. Или умер, или еще что. Они же не церемонятся, когда хоть какие-то улики есть. Не удалось нам выручить старика-то. Не удалось. Да-а!

И он опустил голову и снова погрузился в свои размышления. Вырывать его из них было делом безнадежным, да и ненужным.

Я пожелала Родиону Потаповичу спокойной ночи и отправилась спать. Уходя, я оглянулась. Босс, казалось, и не расслышал моих слов. У него был чрезвычайно задумчивый вид.

* * *

Прошло пять дней. На протяжении этих пяти дней у босса был все такой же задумчивый вид. Только в глазах собиралось все больше угрюмой мрачности, и все чаще, чтобы как-то развеяться, он относил деньги в «Фаворит», делая ставки. Большею частью неудачные.

У меня же, откровенно говоря, было куда больше поводов для недовольства, чем у просиживающего кресло в своем теплом кабинете Шульгина. Я уже третий день подряд работала в ночном клубе «Эдельвейс».

Если уж говорить совершенно точно, то пока что в массовке, потому что Геннадий решил, что я еще не созрела до соло — и слава богу, что он так думал. Я работала только два дня, а на третий, выпавший на субботу, нас повезли в какой-то элитный клуб, бывшее бомбоубежище, ныне переделанное в центр отдыха для о-очень богатых господ. В этом центре мы, правда, выполняли только вспомогательную работу: в перерывах между кикбоксерскими поединками показывали те самые танцы, о которых говорил Геннадий: пляски с мечами, имитирующие гладиаторские бои.

Зря говорят, что работа в ночных клубах непременно — без вариантов! — связана с сексуальными домогательствами и неприличными предложениями. За эти три дня не было ничего подобного, и только как-то раз нетрезвый господин попытался сунуть мне сто баксов, но был выловлен охраной и выдворен из клуба.

Сто долларов охрана оставила себе.

На пятый день моей работы произошло то событие, ради которого, быть может, и была затеяна вся эта авантюра с трудоустройством. Событие случилось как нельзя более кстати, ибо я начала уже отчаиваться узнать что-либо качественно новое. Я не могла обнаружить никаких связей между «Фаворитом» и «Эдельвейсом», за исключением общей для двух этих предприятий фигуры Каморина.

В тот день Полина Львовна подошла ко мне в раздевалке и сказала сухо:

— Елена, вы работаете у нас совсем недавно, но я в целом вами довольна. Сегодня будет игровое шоу с мечами, и вы должны соответствовать. Будут нужные люди, и если вы произведете впечатление, то можете очень, очень неплохо заработать. Вы поняли?

— Я поняла, Полина Львовна! — пропищала я. — Поняла. А кто… кто эти люди?

Управляющая клубом осуждающе поджала губы.

— Леночка, не стоит стремиться знать слишком много, — заявила она. — Порой мне кажется, что вы и так слишком осведомлены.

«Ты, наверное, имеешь в виду свои подстольные отношения с господином Камориным, жаба, — подумала я. — Уж не его ли ты разумеешь под мутным определением «нужные люди»? Или еще кто-то, например, Храмов и его компаньон Ованесян? Хотелось бы надеяться, но кабы так — то слишком складно получалось бы… А так в жизни не бывает».

Шоу началось в одиннадцать вечера.

Его начало ознаменовалось великолепными лазерными спецэффектами — нависшая надо всем нежная алая дымка, клубы фосфоресцирующего тумана, время от времени пронизываемого вспышками разноцветных лазерных «молний». Лучи блуждали по стенам, ломаясь хаотично мечущимися линиями, отчего нарушалась ориентация в пространстве. И казалось, что пол уплывает из-под ног, а потолок и стены раздвигаются в пространстве. Из пятиполосных колонок плыл нарастающий рокот, плескало серебряное марево лучей, неожиданно взрывающееся ослепительной вспышкой, на мгновение превращающей воздух в некую светящуюся субстанцию. Финальным аккордом впечатляющей световой «заставки» обещанного «гладиатор-шоу» стали плавающие в воздухе голограммы, возникающие из упруго пульсирующих под потолком точек.

«Жан-Мишель Жарр недоделанный, е-мое! — мелькало у меня в голове. — Ишь наворотили, а! Но — красиво».

Я стояла, готовая выйти на сцену, и сжимала в правой руке меч, левая была продета в крепление щита. Оружие было легким, но выглядело очень натурально: делали по заказу, по оригиналам из музея.

На мне была одежда, скопированная с одеяний древнеримских гладиаторов: коротенькая пурпурная туника, почти ничего не скрывающая, шлем без забрала, на котором развевались красные перья, и блестящие налокотники; ноги были обнажены, обуты в сандалии на высоких вульгарных подошвах. Таких сандалий в помине не было в Риме, они были неудобны и мешали быстро двигаться, но высокая подошва, по мнению модельера, делала ноги более открытыми и соблазнительными.

Так же были одеты еще три девушки, а четыре танцовщицы в накинутых на абсолютно обнаженное тело черных сетках, в черных же вороненых шлемах с черными перьями, составляли «противоборствующую партию».

— Сегодня Полина чего-то бегает… — тихо переговаривались они. — Небось кто-то из жирных папцов приезжает на нас поглазеть.

— Да этот… Каморин.

— Я слыхала, девки, Хром будет.

— Кто-кто?

— Хром. Храмов Мишка. Он раньше в бандюгах бегал. С ним Лидка трахалась, а потом, говорят, он ее зарезал.

— Зарезал… Нашла Отелло.

Кто-то косился в мою сторону и бормотал:

— Ее оставили на соло победительницы… пять дней работает, а вылезла. Небось кого надо ублажила, стерва.

— Да заткнись ты, Верка! Вечно завидуешь! Еще Катьке Деевой завидовала, пока ее не застрелили прямо здесь!..

— Договоришься, сука!

Я стояла и с трудом сдерживалась от того, чтобы заехать кое-кому по наглой накрашенной физиономии. Хорошо, что в этот момент из-за шторы просунулась голова Геннадия, и он злым шепотом выдохнул:

— Хва-а болтать. Выход, девчонки!

И, обменявшись кто злыми, кто напряженными, кто ободряющими взглядами, мы стройно, в строго отрепетированном порядке вышли на сцену.

Полилась музыка.

Освещение зала не позволяло мне разглядеть, кто сидит в зале даже за ближайшими столиками, не говоря уже о балкончиках, где традиционно располагались те, кто не хотел обеспокоивать себя этим шоу, а просто собирался поужинать и выпить. Освещение было устроено так, что концентрировалось на нас.

Движения опытных танцовщиц были отточенными и слаженными, и даже мне с моей врожденной кошачьей грацией приходилось прикладывать все усилия. Шоу-балет «Гладиаторши» был представлен во всей красе. Имитация борьбы между «пурпурными» и «черными» была рассчитана на полчаса, за это время три. «пурпурные» девушки и четыре «черные» должны были «пасть мертвыми», то есть в самых соблазнительных позах распластаться на подсвеченной сцене. А последняя «оставшаяся в живых» должна была протанцевать победный танец над «трупами побежденных».

На эту роль выбрали меня.

Я не думала, что можно так уставать. Я бывала в сотнях переделок, Акира подвергал меня бесчисленному множеству утомительнейших тренировок и тяжелых испытаний, но я не припомню, чтобы меня так измотало. Наверное, сейчас я устала и потому, что занималась непривычным делом, которым никогда не занималась раньше. Геннадий, кажется, сильно хватил перед шоу, у него к тому же были красные глаза, наверное, не только пил, но и нюхал — а еще жалуется на безденежье, потому напутствовал меня следующим образом:

— Ты забудь, что не профессионалка. Ты должна так двигаться, как будто тебя жгут на костре, а тебе это еще и приятно.

Образно говорил. И я не могла не выложиться от и до. Не могла упустить хотя бы теоретический шанс засветиться и, быть может, приблизить разгадку гибели тех пятерых девушек. Ведь чью-то вакансию заняла я.

И мне удалось. Потому что сразу же после шоу, когда я протащилась до гримерки и там рухнула на сиденье, ко мне приблизилась Полина и сказала:

— Идем!

— Куда? — спросила я.

— Идем, говорю. Кажется, ты сделала все так, как я говорила. Идем.

— Я должна переодеться. Что же я — замыленная пойду, что ли, в этой кастрюле, — я постучала пальцем по шлему, — и в этой поддевке?

И я дернула за край туники.

— Не умничай, иди так. Ждут, говорю! — обозлилась Полина. По всему было видно, что она сильно нервничает, потому что я никогда не видела ее в таком запале. А выдержка у дамочки-то была железная: взять хотя бы тот случай, когда она с абсолютно невозмутимым лицом вынырнула из-под стола Каморина и вытерла губы ребром ладони.

— Иду, — испуганно ответила я.

— В комнате ждут, — непонятно к чему уточнила Полина Львовна.

11

Помещение, скромно поименованное госпожой Ангеловой как «комната», оказалось шикарными VIP-апартаментами с высокими, под четыре метра, лепными потолками, стильной белой кожаной мебелью, старинным бюро, гобеленами и опасно переливающимся под ногами скользким паркетом. Таким, что я боялась поскользнуться.

Впрочем, Полину Львовну в апартаменты не пустили. Рослый парень в белой рубашке без церемоний указал ей на дверь, а меня взял прямо за блестящий металлический налокотник — напомню, я была в полной гладиаторской форме — и провел до роскошного кожаного дивана.

— Садись, — коротко сказал он и вышел, прикрыв за собой большую белую дверь.

В комнате сидели двое. В одном я узнала Каморина, он расположился у окна, второй сидел в глубоком кресле. Второй был лобастый, густо заросший щетиной мужчина, явно нерусский. Грузин или армянин. Он приподнял болезненно набрякшие коричневые веки и произнес с легким акцентом:

— Не надо бояться, Елэна. Тебя ведь именно так зовут, вэрно? Ты красивая женщина. Впечатляешь. Ладно. Не буду пылить. У нас есть штатный говорун, и пусть он распыляется, у него лучше получается. А я буду пить вино.

Филипп Юрьевич Каморин отсоединился от окна и, приблизившись ко мне, сказал:

— Вы — красивая женщина, Лена, как правильно сказал Артур Даникович.

— Артур Даникович?

— Да. Можешь считать, что он владеет этим клубом. Артур Даникович увидел тебя сегодня и хочет предложить тебе выгодную работу.

— Работу? — переспросила я. — Но… но, знаете… ведь у меня уже есть работа… я… я пять дней уже вот как работаю. И…

— Милая, — перебил меня Каморин, — пять дней — как пять минут. А тебе сегодня выдался шанс, который другим может не представиться и спустя пять месяцев, и даже пять лет. Артур Даникович хочет, чтобы ты, не отходя от своей основной работы в этом клубе, имела и другую. Штучную, так сказать, но — куда более высокооплачиваемую.

— Можно заработать десять тысяч долларов за раз, если повезет, — сказал со своего места Артур Даникович Ованесян. Конечно же, это был именно он, компаньон Михаила Храмова. Надо же! А официально клуб «Эдельвейс» принадлежит вовсе не Ованесяну.

— Десять… тысяч долларов? — переспросила я.

— Да, если повезет, — ответил уже Каморин.

— Но ведь это… не…

— Что ты подумала? Спать с богатыми клиентами? Да посмотри на себя! — воскликнул Каморин, смеясь. — Да, ты смазливая, у тебя фигурка, ножки-попки-грудки и весь этот бабский набор, но, знаешь ли, какая бы ты ни была, все равно десяти тысяч баксов на раз ты не стоишь. Да самая дорогая проститутка в Москве, которая мертвого до оргазма доведет, стоит ну максимум полторы «штуки».

— Бывает две, — сказал кавказец.

— Ну вот, максимум две. А кто ты такая, Елена Тарасовна Кривошлык, чтобы тебе платить «десятину» за… будем называть своими именами… за трах? Ты видела свою шефиню, эту расфуфыренную дуру Полинку? Так вот, она думает, что стоит десяти таких, как ты, а между тем ты сама видела, как она под столом мне минет делала. И обрати внимание — совершенно бесплатно!

— Так чем же можно заработать такие деньги? — пролепетала я, задвигаясь спиной куда-то в угол дивана.

— Ну, десять тысяч — это только если хорошо повезет, — с улыбкой сказал Каморин. — Но если и не очень повезет, все равно будет прилично. Ну ты что — готова слушать?

— Давно она готова. Иначе бы нэ позвали, — перебил его Ованесян. — Не тяни, Филька, излагай ей главное.

— Конечно, Артур Даникович, — расшаркался тот. — Без проблем.

Он подсел ко мне на диван, взял мою руку в свои и, глядя прямо в глаза, неспешно заговорил самым дружеским и задушевным тоном:

— Главное, воспринимать то, что я тебе скажу, спокойно и философски. Дело в том, что ты уже делала это. Сегодня. Разница состоит в минимуме: сегодня ты танцевала, имитируя бой гладиаторов, точнее — гладиаторш, а можешь получить деньги существенно более крупные, если будешь не имитировать бой, а драться на самом деле. Понимаешь? Гладиаторские бои — древнее искусство, завораживающее, очень пьянящее, и в Москве есть немало людей, которые готовы поставить огромные деньги на очаровательных воительниц.

Я ничего не ответила, потому что у меня потемнело перед глазами, и внезапно стало ясно многое: и то, на что туманно намекал Каморин и более ясно говорил Ованесян, и то, что разумел Филипп Юрьевич под обтекаемой формулировочкой «очаровательные воительницы».

И даже то, чем могли — пусть я пока не имела оснований утверждать это наверняка, — заниматься те пятеро убитых девушек.

А главное, суть всей этой тирады высветилась перед моими глазами несколько позже.

«Готовы поставить деньги!»

Очевидно, все это, как ни старалась я сдерживаться, отразилось на моем лице, и Филипп Юрьевич сжал мою руку почти до боли и выговорил, нажимая на каждое слово:

— Не надо пугаться. Ничего страшного. В стране каждый день погибает, умирает невероятное количество людей, и никто их не спохватывается, всем плевать — и никто не считает такое отношение аморальным. А тут — просто более конкретная постановка вопроса, сулящая большие деньги, особенно тебе, с твоими-то данными!

— Значит, — тихо проговорила я, — вы предлагаете мне драться на самом деле? Насмерть? Убивать?

— Это не убийство, это — спорт, просто несколько более жестокий. Спорт всегда жесток, посмотри на спортсменов, многие из которых к тридцати годам становятся полными инвалидами, и лишь единицы доходят до вершины и зарабатывают. На одного красавчика Павла Буре, зарабатывающего миллионы, приходится сотня, а то и тысяча хоккеистов, не наживших ничего, кроме перебитых костей, выбитых зубов, сотни других травм, из-за которых здоровые парни становятся инвалидами. На одну гимнастку Алину Кабаеву, блистающую на мировой арене, тысяча девочек, сломавшихся еще в юности, прошедших через гормональную ломку и сделавшихся, не побоюсь этого слова, уродками! Так что, Елена, все зависит от взгляда на проблему. Мы с вами не будем моралистами. У нас, как в животном мире, — выживает сильнейший. И я предлагаю вам стать такой сильнейшей. Ну… дать вам время на размышление или как?

— Нэчего размишлять, — сказал Артур Даникович, — надо рэшить сейчас. А то устроил, знаешь, «Что? Где? Когда?»: время на размышление! Не надо. Сейчас пусть скажет.

Теперь мне не приходилось играть волнение и растерянность: я в самом деле была взволнованна и растерянна.

— Значит, мне придется драться… как в Древнем Риме?

— Да, — ответил Каморин.

— И убивать вот этих… с которыми я танцевала?

— Ну, не этих, других. Эти не дозрели и вряд ли дозреют, хотя при желании…

— И что, такие бои уже давно?

— Достаточно. И это неважно в нашем случае.

— А это проходит… здесь?

— Да нет, что ты, конечно, нет. «Эдельвейс» — это просто мелочь, так, бутафория, елочная игрушка по сравнению с тем, что бывает у нас на ристалище. Там крутятся большие деньги, составляются громадные пари, и если на тебя поставят значительную сумму, а ты выиграешь, то имеешь право на определенный процент от ставок, и — это зачастую сумма, даже превышающая упомянутые тут десять тысяч долларов. Одним словом — ристалище, как в древние времена. Императоры Рима ставили на бои целые состояния.

«Ристалище»… Почему-то вспомнилась та Ольга, которую я победила там, в тренажерном зале. «Ристалище»… Наверное, где-то там, в подземной Москве, приходилось бывать и Инне Малич, и Екатерине Деевой, и Петре, и Амалии… да, так. Бывать и — убивать.

— А если я откажусь? — тихо спросила я.

— Нэ советую, — отозвался со своего места Ованесян.

— Послушайся умного и уважаемого человека, — вкрадчиво произнес Каморин. — Он дурного не посоветует. Откажешься, что ж — работать у нас тебе, к сожалению, больше не придется. Оказанное доверие нужно оправдывать.

«Или смывать кровью, — подумала я про себя, — нет, ребятушки, не дождетесь. Я соглашусь. Тем более что я этого и добивалась».

— Хорошо, — тихо сказала я, — я принимаю ваше предложение. Мне, наверное, нужно будет подписать какие-нибудь документы?

Каморин взглянул на Ованесяна.

— Зачем докумэнты? — сказал тот. — Достаточно устного соглашения. Ведь ты умеешь держать слово? Вот мы и попросим тебя не разглашать ничего из того, что ты тут слышала. Понимаешь?

— Да, Артур Даникович, — тихо ответила я.

— Вот и чудесно. Филипп Юрьевич, распорядитесь выдать ей сегодняшний гонорар. Ну, скажем… — Армянин покрутил пальцем в воздухе и кивнул, — тысячу «зеленых». Ты их честно заслужила.

«Ты их честно заслужила, — повторяла я про себя, спускаясь вниз по лестнице и тупо глядя в покачивающуюся передо мной спину Каморина, — ты их честно заслужила…»

* * *

Я не думала, что меня так быстро возьмут, что называется, в прицел. Каморин в соответствии со своей фамилией завел меня в какую-то каморку, отсчитал тысячу долларов и произнес такую речь:

— Знаешь, это не так страшно, как ты думаешь. Все-таки это «гладиатор-шоу» — разновидность театрального действа, так что ничего удивительного, что актеры иногда умирают на сцене. Я-то хорошо знаю, я по образованию — режиссер-постановщик. ВГИК оканчивал. А вот не пригодилось. Знаешь ли, Лена из Днепропетровска, я ведь, прежде чем стать тем, кем являюсь сейчас, чем только не пробавлялся. Например, делал реал-шоу для бизнесменов и их жирных жен. Знаешь, как горели глаза у этих зажравшихся типов, когда мужей я переодевал в бомжей и предлагал собирать милостыню в переходах, а жен в соответствующем виде отправлял на Тверскую, и те соревновались, кто надоговаривается с клиентами на большую сумму. Обслуживать клиентов они, конечно, не обслуживали, но многие явно были не против. Если бы ты только видела, с каким видом эти хомяки подсчитывали мятые бумажки милостыни, набранные ими в переходах, и когда кто-то побеждал, радость была сумасшедшая. Один нефтяник на моих глазах отсчитал пятьдесят тысяч долларов наличными своему компаньону, который собрал в переходе, кажется, на пятнадцать или двадцать рублей больше и выиграл. Вот так отдыхает элита. Понимаешь, некоторым из богатых людей уже наскучили клубы, казино, стриптизы, яхты, бары, боулинги и все прочие составные сладкой жизни. Приелось. В Москве масса богатых, богатейших людей, которые готовы платить серьезные деньги за настоящее — понимаешь, настоящее! — шоу, а не вертелки вокруг шеста для стриптиза.

— Я понимаю, — пробормотала я.

— Да ничего ты пока что не понимаешь!.. — Каморин говорил со все возрастающим жаром, и оставалось только жалеть, что нет с собой диктофона или иного звукозаписывающего устройства. — Я поставил это гладиаторское представление по высоким стандартам мировых шоу! Ведь на Западе такое практикуется уже давно, и совсем в иных формах, чем это показывается в кино, где тупые дядьки… где тупые дядьки, накачанные до ушей и ушами тоже мускулистые, дерутся до усрачки! Не-ет… я-то знаю, я-то был во многих странах, перенимая опыт. Я был в Штатах, был в Бразилии и Колумбии, был в Мексике и Гонконге, да и в старушке-Европе, знаешь ли, там такое практикуют. «Черный тотализатор»! В это понятие вкладываются не только подковерные суммы, но и то, что предусмотрено Уголовным кодексом и все же оправдано, потому что слишком большие деньги крутятся в деле.

— Филипп Юрьевич, мне, наверное, пора… — слабо пискнула я. — Работать…

— Тебе? Пора? А кто тебе об этом напомнит? Полина Львовна? Забудь! Она тут «шестерка»! — Он был взвинчен и, я могла судить ошибочно, находился под воздействием психостимулятора. — Да эта Полина Львовна еще два месяца назад была чем-то вроде тебя, но она удачно подсуетилась, попала в струю вместо Шпеер!

— Я читала в газете, — вдруг сказала я, — что какого-то Шпеера убили несколько дней назад в собственной квартире.

Каморин откинулся назад, его глаза блеснули.

— Шпеер? «Какого-то»? Может — какую-то? Фамилия-то редкая. Амалия Шпеер, еще бы, в таком сочетании — одна на всю Москву!

— Да, кажется, Амалия Шпеер, — кивнула я, — я прочитала, что ее убили в собственной ванной несколькими выстрелами. Да, Филипп Юрьевич.

Он схватил меня руками за плечи и стал вглядываться в мое лицо так, словно я была сфинкс с извечной загадкой, которую он хотел разгадать. На его горле поршнем ходил кадык.

— Ты… не врешь? — хрипло спросил он. — Нет… правда — читала такое?

— Я вообще часто читаю криминальную хронику, — ответила я невинно, — у меня бабушка в Днепропетровске ее читает и еще детективы всякие… разные.

— Все понятно, — выговорил Филипп Юрьевич, несколько успокаиваясь, — так, значит? Ну… ладно. Я проверю то, что ты мне сказала. Про-верю… — Он вдруг снова схватил меня за плечи и, притянув к себе, пробормотал, жарко дыша в лицо:

— Я вот тебе вопрос хочу задать. Как-то у тебя все… шустро получилось. Ты, случаем, не того… не под прикрытием, а?

— Что? — захлопала я ресницами, и на этот раз мое недоумение было совершенно искренним, потому что я на самом деле не могла понять, что имеет в виду Каморин. — Вы, Филипп Юрьевич… я не понимаю.

— Не понимаешь? Ну ладно… ну хорошо, — выговорил он, больно давя на плечи, — не понимаешь… Под прикрытием — это засланная, значит. Не ментовская ты, не «конторская», а? Ладно, не хлопай глазищами. Вижу. Пошутил. Верю. Ты, Лена, сейчас где живешь-то?

— У подруги, — ответила я.

— У подруги, значит… Нет, не подойдет. Ты должна переехать. Никаких подруг, понимаешь. Впрочем, подругу мы дадим. Будете вместе жить, друг за другом… присматривать, поняла? Ты теперь у нас ценный кадр, Елена из Днепропетровска. Кстати, говорок у тебя не вполне украинский. Подделываешься, что ли?

— Как умею, так и говорю, — угрюмо ответила я, надув губы почти по-детски, — и не передразнивайтесь, Филипп Юрьевич.

Он поднял обе руки кверху, как бы говоря, мол, все — сдаюсь, и произнес:

— Вот тебе ключ, а вот тебе адрес. Будешь жить там. Завтра к тебе придет еще одна… по отбору, — хрипло добавил он, прищурив один глаз, — и тогда посмотрим, что дальше. Вот, держи бумажку с адресом хаты. А теперь выволакивайся отсюда и дуй. Да… и позови мне сюда Полину, которая Львовна. Мне с ней… посекретничать надо.

«Знаю я ваши секреты, — подумала я, выходя из каморинской каморки. — Была такая слащаво-мармеладная передачка из жизни америкашек — «У всех на устах» называлась. Вот и у вас такие же секреты, Филипп Юрьевич. И, что характерно, название передачи можно истолковать буквально…»

В раздевалке меня поджидали девчонки-танцовщицы. В их глазах светились зависть, недоумение, ожидание, тревога — вся гамма чувств.

— Повезло, — сказала одна. — Ты, Ленка, везучая. Тебя к Ованесяну водили, да?

— К нему.

— Трахали, да? Пришлось дать, ага?

Такая постановка вопроса требовала столь же откровенного ответа. Я улыбнулась и сказала:

— Нет. Это они дали. Хорошие у вас начальнички, девчонки. Квартирку мне подкинули. А то я у подруги кантуюсь. Во-от. Теперь хоть нормально, а не как…

— Все равно, как ни крути — лимита голимая, — сказала завистливая Верка, которую еще до шоу упрекали в предубеждении ко мне да и во всех смертных грехах. — Думаешь, эти уроды тебя просто так облагодетельствуют? Катька Деева вон тоже думала, а ее убили прямо у нас в клубе. А ее подружка, Инка Малич, сбежала куда-то, и с концами. Тебя, случаем, не на их хату направили? Если да, то нашла чему радоваться.

Кто-то протянул:

— Да отстань ты от нее, Верунчик. Сама-то небось только и думаешь, как бы кому из начальничков удачнее подмахнуть, чтобы и тебя на халявную квартиру определили.

— Да пошла ты, овца!..

Дальнейшей перепалки я слушать не стала, а быстро собралась и покинула клуб.

На улице было тихо и снежно. Разлапистый снег валил стеной. Было уже около половины второго ночи. Москва, укутанная белой шубой, дремала, и нарушить покой огромного мегаполиса не могли ни неоновые огни, ни вырывающаяся из «Эдельвейса» музыка, ни приглушенный шорох машин на шоссе…

Я высвободила руку из перчатки и развернула бумажку с адресом, данным мне Камориным. Несколько крупных снежинок упали на разворот, заслоняя короткую строку, и облепленная снежинками адресная надпись предстала моим глазам в таком виде: З*М**НОЙ В*Л ДОМ***КВА***7**. Снежинки, как звездочки, выложили адрес, но я вдруг поняла, где находится та самая квартира, и догадалась, что завистливая Верка была права, когда говорила, что…

Сжав зубы, я перчаткой смахнула снег с бумаги. Да!!! Сомнений больше не оставалось. Это был тот самый адрес, по которому проживали убитая в «Эдельвейсе» Екатерина Деева и застреленная у самых дверей нашего офиса Инна Малич.

12

Честно говоря, я пока что не могла осознать всего случившегося. Было очевидно: произошел качественный скачок в моем расследовании, но в то же самое время я была поставлена в очень двусмысленное положение. В любом случае следует посоветоваться с боссом. К тому же не ехать же мне сразу на эту злополучную квартиру, на которой я уже была, но под именем дурацкой Нины Петровны, представительницы Альберта Эдуардовича. Глупость какая!

Но следовало принять меры предосторожности. Откровенно говоря, я не могла забыть взгляда Каморина и его слов: «Не ментовская ты, не «конторская», а?» Значит, Филипп Юрьевич не такой уж сугубый шоумен, каким хочет казаться, понимает толк и в безопасности. Почему он сказал мне это? Вызвала подозрение? Может, сегодняшний вызов к Ованесяну — это так, проверка на вшивость?

Проверяют?..

Так или иначе, но нужно поговорить с боссом, причем напрямую. Я поймала такси и, сказав адрес, задремала. Ватная усталость сделало тяжелым тело. Хотелось закрыть глаза и отключиться, и хотя на протяжении всего пути я пыталась бодриться, меня укачало в теплом, даже душном салоне. Проснулась я от того, что таксист дергал меня за плечо и говорил:

— Э, женщина! Выходим. Приехали. С вас триста пятьдесят восемь.

— Сколько? — машинально переспросила я, и, очевидно, тон был не самым доброжелательным, потому что он исправился:

— Триста десять рублей. Строго по счетчику. Хотите взглянуть?..

— Не хочу, — пробурчала я. — Подкиньте прямо во двор. Вон в ту арку. Все, спасибо.

Я вышла из машины. Снегу навалило уже столько, что я проваливалась чуть ли не по колено. Декабрь отыгрывался за все бесснежные дни и выдавал на-гора снежную продукцию.

Я сделала несколько шагов и остановилась. Нога провалилась в сугроб, но остановилась я вовсе не поэтому. Что-то тяжелое, тревожное придавило сердце. Оно трепыхалось, как накрытая горстью птица. Предчувствие. Вот оно, неуловимо тонкое, звериное предчувствие. Летящий по ветру запах слежки.

Я шла тем же путем, что и убитая несколькими днями раньше Инна Малич. Точно так же подъехала ко двору, точно так же пересекла его под деревьями и направилась к нашему офису. И — точно так же… следят?..

Я присела под дерево и осторожно выглянула. Во двор медленно въезжала машина. Это была раздолбанная «девятка» с заснеженными седыми бамперами и обледенелыми грязными номерами. Из нее выскочила темная фигура и, очутившись под тусклым фонарем в полосе рассеянного света, обернулась рослым парнем, в котором я узнала одного из охранников «Эдельвейса». Он покрутил головой и неслышно направился по моим следам, четко видимым на ровной снежной поверхности.

Я вырвалась из-под дерева и, быстро добежав до крыльца нашего офиса, вернулась, пятясь, по своим же следам. А потом отпрыгнула в черную сень заснеженного вяза. Непрерывная цепочка следов вела к самым дверям нашего офиса, и у следившего за мной должно было создаться впечатление, что я вошла внутрь.

А вот и он. Парень ступал бесшумно, как хищник, выслеживающий свою добычу. Он даже наклонялся вперед, словно принюхивался к следам, хотя, конечно, это было излишне. Он дошел до самой двери и, глянув на табличку, кивнул головой и пробормотал:

— Вот сука! Значит, в самом деле отсюда! И ведь как все провернула, а… Ну, ничего… разберемся.

Он направился обратно, а я медленно вышла из-за дерева. Надо было видеть, как расширились его глаза, когда он увидел меня. Парень обернулся назад, желая еще раз убедиться, что цепочка следов тянется до самой двери, а потом проговорил, наверное, первое, что пришло в голову:

— Вот, подумал, что поздно уже…

— И решил проводить? — насмешливо переспросила я. — А вдруг водитель-маньяк попадется, да? Да и вообще, Москва — город опасный, полон всяческих нехороших дядек.

Он улыбнулся, и я вдруг увидела, что справа у него щербинка — не хватает зуба. Резца.

Я шагнула ему навстречу.

— Что же ты, дорогой, к стоматологу-то не сходишь? — произнесла я вполголоса. — А то вроде молодой парень, с деньгами, а щеришься. Я, конечно, понимаю, что у Инны Малич был хороший удар, но, уверяю тебя, у меня не хуже, так что я могу для симметрии подправить тебя с другой стороны…

Его лицо исказилось, и рука скользнула под куртку, туда, где, вероятно, был пистолет. Я не дала ему сделать задуманное. Мой удар легко пропорол его одежду, ногти вошли в тело, я рванула на себя — и он, выпучив глаза и застонав, повалился на снег. Я схватила его за шиворот и поволокла к машине. Он был тяжел, но фонтаны ударившей во мне яростной энергии — резерв! — были ослепительны. Я втолкнула его в салон и сама села рядом. Он хватал ртом воздух и прикладывал ладонь к тому месту, куда я направила свой удар. Всякий раз на пальцах оставалась кровь, и чем дальше, тем больше и больше ее было…

— Зубы — это не самое важное в организме, — с издевательской назидательностью заключила я. — А теперь рассказывай мне, кто велел тебе выслеживать меня и кто приказал убить Инну Малич и всех остальных девушек.

— Я… я никого не убивал, — выговорил он. — Я… охранник, а не… киллер.

— Правда? А что, ты не был несколько дней назад в этом дворе на черном джипе, а?

Он молчал. Его глаза стекленели.

— А кто меня выслеживать велел?

— Я только слышал краем уха… — быстро заговорил он, словно боясь, что каждая секунда молчания будет стоить ему новой страшной раны. — Я только слышал, что Каморин кому-то там говорил: дескать, слили информацию, что к ним в структуру… не знаю, про какую уж структуру они говорили… будут внедрять то ли из ФСБ, то ли… в общем — засланца. Я слышал…

— А сегодня кто тебя следить за мной послал?

— Филипп Юрьевич. Он сказал… сказал: проследи, Фока, куда она поедет. На всякий, говорит, пожарный. Я так подумал, что он теперь всех новеньких проверяет, не они ли засланные из мусоров или гэбэ.

— Брось дурачка-то из себя ломать, — сказала я, — если ты был тут при убийстве Инны Малич и до сих пор жив, значит, крепко тебе доверяют.

Он подался на сиденье, его глаза сверкнули:

— А хоть бы и так! Попалила меня, сука… но я тебе ничего не скажу!

— Олег Кошевой нашелся, — процедила я. — «Молодая гвардия». Конечно, ты будешь до последнего молчать, потому что, если ты расколешься, тебя свои же на дубленки пустят. А я все-таки задам свой вопрос: так кто заказал и убил девушек?

И я ударила ему двумя пальцами в район локтевого сгиба. Там проходит нервный узел, и боль жуткая. Он даже губу прокусил, чтобы не заорать, и все-таки замычал от боли и головой завертел.

— А им еще больнее было, когда их убивали, — тихо сказала я, занося руку для удара, — ну… кто?

— Я не знаю, кто заказывал, — прохрипел тот, — а выполнял… я только при одном был, когда Инку… а все остальное делал…

Он замолчал, облизывая пересохшие губы. По лбу его тек пот. Я схватила его за ухо и рванула так, что затрещали хрящи:

— Ну! Кто? Го-во-ри!!

Маневр с ухом был несколько опрометчив и вызван откровенно эмоциями; и охранник «Эдельвейса» наглядно мне это доказал. Он перехватил мою руку и взял ее в такой залом, что мне показалось, будто треснула кость. Второй рукой он схватил меня за горло. У него были дьявольски сильные пальцы, и он, честное слово, в две секунды сломал бы мне горло, если бы я, извернувшись, левой рукой не ударила его под подбородок. Что есть сил. Я почувствовала, как расходятся ткани и мои пальцы входят в теплое и влажное.

Его пальцы дрогнули на моем горле — и обмякли. Я высвободилась из-под туши убитого и, оглядев себя, увидела кровь. Я вся была в крови.

Меня трясло. Нельзя было оставлять машину тут во дворе, с трупом и сплошь залитым кровью задним сиденьем. Я перебралась за руль и, дрожащими пальцами, тем не менее четко, сломав стартер, соединила проводки. Машина завелась. Я отогнала ее на какой-то пустырь и там бросила. На все про все мне потребовалось около сорока минут, потому что я старалась ехать по наименее людным, если такое слово применимо к темному времени суток, улицам, но пуще всего боялась попасться на глаза дорожным ментам. Задержи они меня, и все труды с внедрением в структуру Каморина — Оганесяна пойдут прахом.

Бросив машину с трупом на пустыре, я столкнулась с другой проблемой: как быть с одеждой? Пришлось снять и бросить ее в канализацию, а потом поймать машину и травить жалостливому водителю легенду, что меня раздели и обчистили грабители. Не могу сказать, что водитель оказался особо гуманным, потому что вслед за моим рассказом он спросил:

— А как же тогда за проезд расплачиваться будешь? Денег-то нет?

— Договоримся, — нараспев произнесла я и положила руку ему на колено. Он было потянулся ко мне, но я отпрянула и проговорила:

— Эй, это уже на месте! А то знаю я вас, мужиков… поматросил и выбросил на улицу.

— Ладно… — проворчал тот. — Поехали. Только не вздумай обмануть…

Я велела ему остановить машину в двух кварталах от моего двора, а потом, когда он засопел и принялся было манипулировать со своими брюками, бросила ему на бардачок бумажку в двадцать долларов и вылезла из автомобиля со словами:

— Держи, кобель.

— Эй, погоди! Мы так не договаривались.

— Да пошел ты!.. — крикнула я и босиком припустила к своей арке.

— Где ты хоть «бабки» держала, что тебя обчистили, а до денег не добрались? — бросил он вдогонку.

Родион с изумлением рассматривал меня минуты две, когда я появилась в дверях, босая, в одних колготках и футболке, на правом рукаве которой расплылось кровавое пятно. Все-таки просочилась.

— Ты что… — наконец проронил он, — моржеванием собралась заняться, что ли?

— Вроде того! — с веселой злостью ответила я.

* * *

Ничего удивительного, что после подобных приключений я не спала до утра. Переодевшись и перекусив, я пришла в кабинет Родиона Потаповича, и он принялся отпаивать меня своим излюбленным коньяком. Обычно я более чем сдержанно отношусь к спиртному, но сегодня было слишком мало поводов, чтобы не выпить.

Шульгин слушал мой рассказ, не перебивая. После того как я, опустив подробности своего возвращения с залетным водителем, подвела итог вечера, Родион Потапович проговорил:

— Ну что же, кажется, пошло то, что в детской игре называют «горячо» и «еще горячее». Значит, тебя поселили на ту самую квартиру, где жили убитые Инна Малич и Екатерина Деева?

— Да.

— Совпадения, совпадения… Но чего больше в этих совпадениях, плохого или хорошего, я пока что сказать не могу. Значит, с тобой говорил лично Ованесян?

— Да.

— Совсем горячо… — пробормотал босс. — Ну что же, как говорится, можно заключить, что пошел самый цвет. Ты показала себя с лучшей стороны.

— Видели бы вы, с какой стороны себя показывают, когда танцуют в этом «Эдельвейсе», — отозвалась я.

— А тот человек, что следил за тобой и которого ты была вынуждена… убрать? Он — человек Каморина?

— Я так полагаю. Да он и сам говорил, что Филипп Юрьевич ему рекомендовал…

— Видишь ли, Мария, — перебил меня босс, — дело в том, что мне не дает покоя эта утечка информации: дескать, кто-то получил сведения, что в ованесяновские структуры будет внедряться человек из органов. Утечка, если хочешь знать, серьезная, и она смыкается с одним обстоятельством.

— Каким?

— Погоди. Все по порядку. Тебе ведь известно, что «Фаворитом» — а букмекерская контора только верхушка айсберга, на самом деле размах гораздо больший… так вот, тебе ведь известно, что «Фаворитом» владеют трое?

— Трое? Кто же — Ованесян, Храмов-старший и… еще кто-то? Третий учредитель, о котором говорил Храмов, когда мы приезжали к нему?

— Совершенно верно. Все эти дни я пытался, помимо всего прочего, узнать, кто третий учредитель. Дело очень сложное, потому что третий учредитель глубоко спрятан и, вероятно, не хочет, чтобы его имя вставало в один ряд с Ованесяном и Храмовым. Я уже отчаялся найти это имя, пробовал всякие хитрые схемы, наводил справки по всем мыслимым линиям, прибегал к финансовому мониторингу даже, а это рычаг, который доступен только ФСБ… но — тщетно. Помогла счастливая случайность. Помнишь, ты говорила, что тебя возили в клуб, переделанный из бывшего бомбоубежища или бункера, проще говоря, секретного объекта во времена СССР? Объект оставался в ведении Министерства обороны до девяносто шестого года, а потом перешел в частные руки. Оказалось, что смена хозяина этого бомбоубежища произошла при активном участии некоего Бражнина, как бы случайно являющегося отставным генералом. Причем если бы он был только простым армейским генералом, так нет же — он генерал ГРУ Генштаба, проще говоря, бывший шпион. Экс-резидент то ли в Германии, то ли в Австрии. Ну так вот, этот-то Бражнин и является третьим совладельцем «Фаворита». У него — блокирующий пакет акций, то есть без его ведома ни одно крупное решение не пройдет. И сдается мне, что во всем этом трио — Ованесян, Храмов, Бражнин — ключевой фигурой является именно последний.

— Почему вы так решили?

— Ну… — уклончиво протянул босс, — есть соображения, но они сейчас не ко времени. Есть и еще один нюанс. Ты помнишь, кто из пяти девушек был убит первой?

— Да. Катя Деева, которая вместе с Малич жила на квартире, мне сегодня предложенной.

— Ну вот. А накануне ночью в этом клубе, бывшем бункере, произошло еще одно убийство, которое, быть может, и дало отсчет всем последующим событиям.

— Еще одно?! — воскликнула я.

— Да. И если мы не знали этого раньше, то только потому, что никто не заявил в милицию и уголовного дела не заводили. Так вот, в клубе был убит некто Ара Гаранян, из Ростова, бандит чистой воды, но — заезжий и в Москве своих интересов не имеющий. По всей видимости, Гаранян приехал в Москву, так сказать, срубить какой-то штучный калым.

— В смысле?

Босс искоса посмотрел на меня.

— Гаранян — бандит, я же говорю. Если он приехал по вызову Ованесяна, то, наверное, Артур Даникович просто-напросто возжелал кого-то убрать. Но не успел. Гараняна убили самого. Кстати, он — двоюродный брат Ованесяна.

— Откуда вам все это известно? Особенно если учесть, что в милиции об убийстве Гараняна ничего не знают?

— Ну, ты прямо как ребенок, Мария. У нас в милиции много чего не знают, умышленно или неумышленно. У криминальных структур своя милиция и свои спецслужбы. Так вот, есть мнение, что хотели убить вовсе не заезжего Гараняна. Тот приехал-уехал, московским от того ни тепло, ни холодно. Метили в Ованесяна.

— Промахнулись, что ли? — усмехнулась я.

— Можно сказать и так. Кстати, Гаранян был убит очень своеобразным способом. Его убили в тот момент, когда в клубе шло шоу — типа того, в котором ты участвовала. Кто-то очень умелый кинул дротик и угодил Гараняну прямо в глаз.

— Умелый? Вы же сами только что сказали, босс, что метили в Ованесяна, а попали в этого заезжего. Какое же тут умение? Это мне напоминает натовские бомбежки Югославии, когда вместо Белграда америкашки попадали то в окраину Софии, то в китайское посольство.

— Знаешь, Мария, меня удивляет, что ты, уже побывав там, в этом клубе «Бункер» — он так и называется, — говоришь такие вещи. Особенности освещения тебе известны. Гаранян и его двоюродный брат Ованесян сидели рядом. Они похожи. Для некоторых вообще все кавказцы — на одно лицо. Так что можно и перепутать. Перепутали.

Я кивнула. Босс продолжал:

— Но что меня удивило, так это детали. Дротиком — при скоплении народа, при громадном количестве охраны, когда у всех отбирается оружие, а остается оно только у…

— У кого?

— Разумеется, у самой охраны и…

— У гладиаторш! — воскликнула я.

— Совершенно верно. У них. Не знаю, есть ли у твоих нынешних коллег в наборе оружия дротики, но по крайней мере один был. И он оказался в черепе Гараняна.

— То есть, — я перевела дыхание, — вы полагаете, босс, что одна из девушек стала исполнителем заказа? И убила этого гастролера из Ростова… перепутав его с Ованесяном?

— Я пока что воздерживаюсь от таких далеко идущих выводов, Мария, — сказал Шульгин. — Больше всего в этой ситуации меня интересует фигура заказчика. Ведь убийство было совершено при большом скоплении народа, престиж заведения мог сильно пострадать. Ведь «Бункер» посещают только о-очень богатые люди. И никто не попадает туда с улицы. Никто, только по членским картам.

— Вы кого-то конкретно подозреваете?

— Пока нет. Все будет зависеть от того, как будут развиваться события с твоим участием. А пока что мне интересен момент с утечкой информации в органы и вписывающаяся в этот момент фигура генерала Бражнина, который, как и всякий гэрэушник, прекрасно умеет заметать следы.

— Еще и какой-то Бражнин, — сказала я. — Как будто мало мне этих Ованесянов, Храмовых больших и малых, а также Камориных и Ген Благовещенских.

— Кстати, Виталик Храмов звонил мне сегодня раза три, — сказал Родион. — У него, видите ли, нехорошее предчувствие. Что-то обязательно должно произойти. Я, конечно, этого доморощенного Нострадамуса успокаиваю, но толку от этого немного. Мария, а что там с трупом? — понизив голос, спросил он. — А то ведь история очень скверная получается.

— Вы имеете в виду труп охранника из «Эдельвейса», который меня выслеживал? Я же говорила, Родион Потапыч, что я отогнала машину и бросила ее на пустыре.

— Скверное дело, скверное, — повторял босс. — Каморин непременно возьмет тебя на заметку. Плохо, что ты вовремя не заметила «хвост».

— Вы бы на моем месте тоже не заметили. Я так вымоталась, что мне в тот момент ни до чего было. Эти гладиаторские пляски похлеще разгрузки вагонов с мукой.

— А ты разгружала? — весело спросил босс. — Нет? А мне вот приходилось. Подрабатывал в юности, так сказать. Всякое бывает в жизни… Вот и ты не думала, что определишься на жительство в бывшую квартиру Деевой и Инны Малич. Надеюсь, эта Вероника Максимовна тебя не признает. Ты ведь теперь Елена Кривошлык, а когда приходила от имени Альберта Эдуардовича, кто была?

— Нина Петровна, — кисло улыбнувшись, ответила я.

13

Гена Благовещенский ждал меня в спортклубе с претенциозным названием «Царь-девица». Он был в велосипедных лосинах и обтягивающей майке, под которой прорисовывался сухощавый мускулистый торс.

— Ага, вот и наша победительница, — весело сказал он. — А ты карьеру делаешь не по дням, а по часам, дорогая моя Елена Тарасовна. Тебе бы с таким отчеством да и фамилию Бульба, цены бы не было!

— Ты думаешь, смешная шутка? — ответила я. — Не ты первый сморозил, не ты последний. Ладно. А что, Гена, ты у нас информированный человек? Не только танцульки, но и с боевым холодным оружием горазд?

— Я, Леночка, вообще на все руки от скуки. А что тебя в «Бункер» определили, так тут ничего удивительного. Я как увидел, как ты с той Ольгой двигалась, сразу подумал: тебе прямая дорога на арену «Бункера».

— А что, там в самом деле убивают, как в настоящих гладиаторских боях?

— Случается, — кивнул он.

— И калечат?

— Ну куда ж без этого. Бывает.

— Это как же так — в Москве, под боком у правительства и спецслужб, вот такие клубы?

Геннадий рассмеялся.

— Эх ты, Днепропетровск! — сказал он. — Ты думаешь, кто ходит в этот «Бункер» глядеть на натуральные бои? Среди членов клуба есть и из Госдумы, и из аппарата президента… мало ли кто! Да и, говорят, головной босс «Бункера» сам бывший генерал то ли КГБ, то ли ГРУ… черт их разберет! Так что даже если ты пойдешь в газету и подробно расскажешь об этом клубе, то ничего хорошего из этого не выйдет, а клуб никто не закроет. Говорю тебе откровенно, потому что ты теперь сама врастешь в эту структуру. Никуда не денешься.

— Но ведь… но ведь их убивают, — проговорила я. — Это же… в голове не укладывается. Почему никто не пойдет и не заявит в прокуратуру, что ли?

Гена посмотрел на меня с сожалением. Я подумала, что со своей игрой в «дурочку» начинаю немного переигрывать.

— А почему ты не пошла в прокуратуру? — понизив голос, спросил он. — Почему ты, получив халявную квартиру в центре города, подъемные плюс гарантии больших и скорых заработков, не пошла и никуда не заявила? Да потому, что лучшее, что тебе в таком разе светит, это аннулирование твоей регистрации и высылка обратно в твою «незалэжну Украину». Билет в одну сторону, шмат сала, деньги на постельное белье в вагоне и пинок под зад: езжай, дурочка, обратно до дому, до хаты. И прощай мечты о деньгах, о красивой жизни, о положении, о принце на белом коне и так далее. И еще хорошо, если тебя просто вышлют.

— А худшее? — спросила я.

— А о худшем я говорить не люблю. Я — оптимист, — заявил Гена. — Так что идем, драгоценная, приступим к тренировкам. Там, в зале, твоя группа тренируется. Отрабатывает приемы фехтования. Умеешь фехтовать?

— Немного, — сказала я.

— Сейчас проверим.

В группе, состоявшей примерно из пятнадцати девушек возрастом от восемнадцати до двадцати пяти, меня встретили более чем сдержанно, а одна из них пробормотала:

— Новое мясо привезли…

Кажется, я взглянула на нее довольно нелюбезно, потому что она, не меняя ни тона, ни выражения лица, добавила:

— А ты не обижайся, подруга. Мы все так друг друга зовем — «мясо». А то по имени как-то стремно. Мы и между собой-то стараемся не общаться. Нарочно ссоримся. Потому что подружишься, а назавтра тебя в распечатке поместят напротив этой подруги. И изволь!

— В распечатке? — переспросила я. — Как это?

— Узнаешь, — отрезала та, не пускаясь в дальнейшие объяснения.

Тренировка шла несколько часов, а потом я отправилась на новую свою квартиру. Здесь меня встретил включенный свет и шум воды. Да, мне же говорили, что подселят еще одну девушку. По всему видно, это она и есть.

Я вошла на кухню и увидела, что соседка, в новом вишневом халате, стоит у мойки и расправляется с грязной посудой.

— Привет, — сказала я. — Ты со мной жить будешь, да? Я — Лена.

Та обернулась и произнесла:

— А я знаю, что ты Лена. Уже знакомы.

Я подняла брови, и у меня неприятно кольнуло под ложечкой. Моя соседка была та самая Ольга, с которой я встретилась в тренажерном зале Гены Благовещенского. Ее длинное лицо было бледно и мрачно — очевидно, она заранее знала, кто будет проживать с ней в одной квартире…

Я села на табуретку и произнесла:

— Это они что, нарочно?

— Конечно, нарочно, — бухнула та. — Чтобы мы сразу на кухне подрались, не доходя до арены.

— Тебя тоже взяли в «Бункер»? Так быстро?

— Тебя, я вижу, тоже взяли, — ответила Ольга. — Придется с этим смириться. Этот Филипп Юрьич — мужчина с норовом. Косорезов не потерпит.

— Да уж, — сказала я, вспомнив, при каких обстоятельствах я впервые увидела господина Каморина, — не потерпит. Он — затейник…

* * *

Диалог между мной и мрачной Ольгой открыл длинную, как високосный год, неделю, в финале которой я должна была выйти на арену развлекательного центра «Бункер» и в рождественскую ночь забавлять членов клуба гладиаторской удалью. Как сказал Геннадий, ожидалось большое стечение VIP-персон, и потому следовало досконально отрепетировать действо со всеми видами оружия.

Он начал инструктирование с мечей и щитов, а закончил… дротиками. Это маленькая такая металлическая стрелка, которая при умелом ею пользовании летит со страшной силой и пробивает листовое железо.

Одной из этих стрелок и был убит гастролер Гаранян.

Что называется, вся жизнь прошла у меня перед глазами, когда я увидела, как Геннадий вынимает из ящика горсть таких дротиков, ухмыляется, а потом с силой бросает один за другим в деревянную колоду, всю истыканную металлом.

— Эти дротики, — говорил Геннадий, — имеют больше устрашающее, чем реальное действие. В поединках ты ими пользоваться не будешь. Потому что одно попадание убивает наповал, а зрителям, сама понимаешь, мгновенная развязка неинтересна. Их применяют преимущественно в боях с участием диких зверей и…

— Что-о-о? — воскликнула я. — Диких зве-ерей? И такое есть?

— Даже прямые поставщики из Африки имеются, — сказал Геннадий. — Львов берут, тигров, леопардов, пантер… гиен с павианами даже. А что? В «Бункере» полностью следуют традициям Древнего Рима. Начнем с того, что в те вечера, когда идет настоящее гладиаторское действо, все пришедшие переодеваются в белые тоги, скопированные с римских образцов.

У меня перед глазами встала картина, которую я видела в квартире Михаила Храмова. Та самая, на которой была изображена «группа товарищей» в римских одеяниях. Подумалось, что, скорее всего, ее рисовали именно там, в «Бункере».

— Дурдом… — пробормотала я. — Мне все время кажется, что ты меня дуришь, Гена. Разыгрываешь.

— Все так думают, — сказал Благовещенский, — пока не попадут на арену. Да ты не дергайся так, Елена из Днепропетровска. Мы не такие кровожадные, как в Древнем Риме. Никого из гладиаторш особенно не убивают. Это ловкая имитация, Каморин на такие мастер. Конечно, было несколько случаев, когда приходилось идти на реальные потери, но это так, в виде исключения. А вот увечья — вещь более чем обычная. Одной девчонке тигр руку откусил. Бывает. А другой мечом ногу так повредили, что пришлось отнимать по бедро. Производственные травмы, никуда не денешься.

— И ты это так спокойно говоришь? — вскинулась я.

Благовещенский посуровел:

— Что-то мы с тобой слишком много болтаем! Все, в завяз! Работаем! Тебе в конце этой недели большой дебют предстоит, помни это… Лена из Днепропетровска.

Последнее он произнес со зловещей усмешкой.

Я взяла дротики и под руководством Гены начала отрабатывать броски. Сначала нарочно мазала, чтобы он не подумал, с чего это я так мастерски исполняю броски. Потом начала попадать. Геннадий сосредоточенно молчал, а потом, когда я попала десять раз из десяти, почесал в голове и сдавленно забормотал что-то себе под нос. Он был, видимо, озадачен.

— Н-да… — выговорил он наконец, — сколько я тут занят, такой еще не видел. Тебе, Леночка, все от природы так хорошо дается или как?

— He-а, не все, — простодушно ответила я и, показательно потупившись, сморозила первое, что пришло в голову: — Мне языки плохо даются. Сколько английский ни долбила, никак не запомню. Только что a cat — это кот, и что-то там еще насчет How do you do… вот.

— Ничего. Английский тебе тут не потребуется, — сказал Геннадий. — Если нужно, и так все переведут. А ты, скажу я тебе, перспективная.

— Это как?

— Подаешь большие надежды, — снисходительно осклабившись, сказал Геннадий. — Буду иметь это в виду.

В тот же день Родион, выслушав мой рассказ, сказал:

— Так мы можем раскачивать ситуацию до посинения. Нужно искусственно обострить ее. Если верна моя мысль о том, что хотели убрать именно Ованесяна, то… тут есть поле деятельности. Вот что, Мария. Я полагаю, что заказчик убийства Гараняна и тот, что велел устранить девушек, — одно и то же лицо. Более того, я думаю, что заказчик — свой человек в этой «фаворито-бункеровско-эдельвейсовской» структуре. И вот почему. Заказчик очень уж удачно определил момент, когда надо устранять нежелательного человека. Понимаешь, один легкий взмах руки, дротик летит в цель, пробивает череп, крови — минимум, никто ничего не замечает. Кроме того, если Ованесян не хочет, чтобы «Бункер» был скомпрометирован, он максимально шифрует все следы убийства. Не выносит сор из избы, не поднимает шуму. То есть заказчик с большой вероятностью остается безнаказанным: хозяевам «Бункера» легче спустить дело на тормозах, чем искать и наказывать виновника. Может, они бы его и нашли, но вот шум, гам, пересуды, и члены клуба принялись бы сдавать свои членские карты. Понимаешь?

— То есть… вы полагаете, что инспиратор и вдохновитель акции сидит в этой структуре?

— Да.

— И исполнитель — тоже?

— Кажется, тот охранник из «Эдельвейса», что остался на пустыре, ясно дал понять, что и исполнитель — тоже. Причем он его чуть не назвал, ты же сама говорила.

— Ну да, конечно… — пробормотала я и вскинула глаза на Шульгина: — И что же вы предлагаете, босс? Я же вижу, что у вас есть какая-то идея. Излагайте.

— Идея-то есть, но я думаю, стоит ли тебе идти на такой риск. Это мне хорошо тут сидеть, перебирать факты, перетирать информацию, отсеивая нужное, а ты-то — ты работаешь не с фактами, а с живыми людьми! Факты тоже бывают убийственными, но не в такой степени, как злая воля людей.

— Тем не менее я хотела бы услышать, что вы придумали, Родион Потапович, — настаивала я. — Куй железо, не отходя от кассы, как говорил папановский Лелик.

Родион побарабанил пальцами по поверхности стола и проговорил:

— Ну хорошо. Дело в следующем…

* * *

На другой день я пришла на работу с лицом бледным и злым. Глаза припухли, веки нервно подрагивали. На плече красовался здоровенный кровоподтек, к тому же я прихрамывала. Встретив меня в таком чудном виде, Геннадий оставил свой обычный тон кота-мурлыки и обеспокоенно произнес:

— Что это… с тобой? Проблемы?

Я молчала.

— Нет, ты не строй из себя Зою Космодемьянскую, ты толком скажи, что случилось. Ну, колись. Ско-лько-о я должен ждать, а? — нажал он капризным голосом, когда я вновь промолчала. — Ты мне в таком вареном виде не нужна. Рассказывай давай. Ну ско-лько я должен ждать?

— Да ничего. Просто анекдот грустный рассказали, — отозвалась я. — Как в телевизионной рекламе. Вот про твое «ско-лько». Звонит Ленин Дзержинскому и говорит: «Феликс Эдмундович, аг’хиважно для окончательной победы г’еволюции повесить тг’иста-четыг’еста белогваг’дейцев». — «Владимир Ильич, говорите точно: ско-лько ве-шать!»

Геннадий хмыкнул и отстал. В течение часа, пока мы отрабатывали пластику уходов от удара с мечом и без, он помалкивал. И только когда переходили к статике — я села на поперечный шпагат, левую руку выставила вперед, правую отвела назад, и так две минуты — он подошел ко мне вплотную со словами:

— И все-таки ты не сказала. Что за проблемы? — Он взглянул на секундомер: — Время!! Передохни пока. Что случилось? Могу помочь?

— Я не знаю… в общем, у меня много всего сразу. Во-первых, вчера мне чуть не перерезали глотку. Поймали в подворотне, затащили в машину. Я думала, хотят изнасиловать…

— Обрадовалась, — сквозь зубы процедил Гена.

— А они спрашивают: кто убил Инну Малич и Катю Дееву? Я говорю, что таких не знаю. А они: как же ты не знаешь, если живешь в той квартире, которую они снимали? А я сказала, что я там живу без году неделя и знать не знала, кто там раньше жил.

— А они? — нарочито расслабленно спросил Геннадий, но я уловила металлический блеск в его глазах.

— Они сказали: ты не темни, а то перережем глотку, как… и кого-то там назвали. Он вроде как охранником был в «Эдельвейсе». Я подумала, что это они меня пугают. Одно дело — меня в машину затащить, а другое — здоровенного парня из «Эдельвейса». Они же там вон какие здоровые, правда, Гена? — наивно спросила я.

— Правда… — пробормотал Гена. — И что, они имя называли? Охранника, которого якобы убили?

— Да я не помню. Испугалась. Вроде на «П». Или на «Ф». Коротенькое такое прозвище. Фига… Фоня… Фара…

— Не Фока, случаем? — вкрадчиво осведомился Геннадий.

— Точно! Фока. А что, такой есть?

— Был, — холодно отозвался Благовещенский, — был, да сплыл.

— Они что, правда его убили? — всполошилась я.

— Да нет, — буркнул тренер, — уволился по несоответствию и по собственному желанию. У него со здоровьем возникли проблемы… с горлом.

«Это точно, — подумала я, вспоминая то, как погиб выслеживавший меня человек, — с горлом у него возникли большие проблемы. Тут не поспоришь». А вслух сказала:

— Я же ни в чем не виновата, Гена. Правда? Чего им от меня надо? Я этого Фоку и в глаза не видела. А они мне сказали, что он за мной следил. Что ему за мной следить-то?

— Незачем, — с заметным усилием согласился Геннадий. — Так. А что во-вторых?

— Во-вторых?

— Когда ты начинала говорить о своих неприятностях, то сказала: во-первых, вчера мне чуть не перерезали глотку. «Во-первых». Значит, было что-то и во-вторых?

— А это еще хуже, Гена, — пробормотала я. — Мне нужны… деньги.

— Деньги? Мне сказали, что Каморин дал тебе денег. Штуку или полторы «зеленых». Не бог весть какой капитал, конечно, но для первоначального обустройства нормально. А тебе еще нужны деньги? И сколько?

— Мне, Гена, письмо из Днепропетровска прислали, — заговорила я быстро, словно боясь, что он меня перебьет, — там у меня родственники, и с ними беда. Брат младший врезался в джип, и теперь их выгнали из квартиры и собираются совсем отобрать жилье, если они не отдадут долг.

Благовещенский покачал головой и спросил:

— И большой долг-то?

Я даже вспотела от усилия показаться максимально жалкой. Не знаю, почему, но именно в этот момент губы кривила сардоническая ухмылка — еще чуть-чуть, и я точно расхохоталась бы, безнадежно и бездарно запоров свою партию неудачницы.

— Много? — повторил Гена.

— Много, — тихо сказала я, отворачиваясь.

— Да сколько? — снова стал горячиться Геннадий.

Я сочла, что уже время делиться секретами.

— Много, Геннадий Глебович, много. Десять тысяч.

— Рублей, надеюсь?

— Даже не надейся. Баксов.

Благовещенский надул одну щеку и ударил по ней кулаком. С шумом вышел воздух.

— Черт, много, — сказал он, — и что же ты думаешь делать, а, Лена?

— Не знаю, — с отчаянием в голосе повторила я.

— Деньги-то, сама понимаешь, немалые.

— Да уж конечно…

— Значит, такие дела, — пробормотал он, глянул на меня и отвернулся. Я схватила его за плечо и заговорила:

— Геночка, помоги, а! Я на все готова! Мне все равно, как, где и что! Мне только деньги нужны, срочно! Если нет, то мне все — край! Я и на вас не смогу работать, нужно домой возвращаться, помогать своим! Мне говорили, что можно хорошо заработать в этом… «Бункере». Как?

Он помолчал, очевидно что-то обдумывая. Потом медленно, тягуче, со знакомыми мурлыкающими интонациями произнес:

— Тут навскидку и не скажешь. Это большие деньги. Сразу и не присоветуешь. Вот что, Лена. Когда тебе «бабло»-то это требуется?

— Как можно скорее! И я им — денежным переводом… Только бы достать!

— Ну ты, конечно, обрадовала! Десять «штукарей» в «зелени»! Это тебе не хрен голландский, так просто не поднимешь! — он замысловато выматерился. — Ладно. Ты, наверное, сама понимаешь, что быстро такую сумму честно заработать — совсем нереально. Понимаешь?

— Да, да. Понимаю.

— Тебе обещали хорошие заработки. Ну что же… если все будет удачно, то пару тысяч баксов ты за новогодние праздники срубишь легко. А то и три.

— Но они говорили — по десять!

— Это вряд ли. Если только очень повезет. Вот что… — Он наклонился к моему уху и прошептал: — Есть один вариант. Штучная работка. Оплачивается по высшему тарифу, «десятку» свою получишь. Но вот только есть нюансы… есть сложности, и я их должен перетереть. Поняла?

— Я… да, но…

— Ты действительно готова на все?

— Да на все, конечно!.. Готова!

— Смотри, Ленка, если согласишься, то отказываться уже никак нельзя.

Он сказал это так, что у меня мороз пробежал по коже. Неужели Родион Потапович был прав, когда предлагал свой план, тут же подвергнутый мною жесткой критике? Похоже, что так. На закинутую удочку клюнули быстро, оперативно и без проволочек. Да… он опять прав. Много раз я задавала себе вопрос: каким образом он, преимущественно сидя в своем кабинете, зачастую успевает узнать куда больше, чем я во время даже самых напряженных поисков? Как Родион Потапович умудряется из множества переплетенных в один безнадежно спутавшийся ком нитей вытянуть одну-единственную, и вдруг эта нить-одиночка оказывается той, самой нужной, необходимой. Как он умудряется делать это?

Накануне он предложил мне сыграть на опережение и надиктовал то, что я должна сказать Геннадию Благовещенскому. Откровенно скажу — я была удивлена. Почему именно Благовещенскому? Почему именно это — наивно-невероятное?.. Родня, потерявшая квартиру, сумма в десять тысяч баксов, моя готовность ради нее пойти на все. Я спросила обо всем этом у босса. Он сказал:

— Сделай, как я говорю, Мария. Ты все узнаешь. Но излишнее знание не поможет сработать тебе так, как нужно. Не обижайся. Я все рассчитал. Они должны, должны клюнуть, и тогда это будет подтверждением.

— Неужели, Родион Потапыч, вы полагаете, что Благовещенский связан с заказчиком?

— Этого нельзя исключать, — уходил от прямых ответов босс.

— Кто же заказчик?

— Кандидатур на эту роль не так уж и много. Пока что не время раскрывать все карты.

— Опять роль тупого доктора Ватсона… — пробормотала я, но спорить не стала. Я знаю, что спорить с ним бесполезно.

Вот теперь, когда Геннадий сказал: «Смотри, Ленка, если согласишься, то отказываться уже никак нельзя», я вспомнила босса. Наверное, у него есть веские аргументы, если попадает вот так — в «десятку». Как я — римским дротиком…

14

Я шла по улице, глубоко задумавшись и втянув голову в плечи. Было холодно. Предрождественский морозец забился даже под теплую куртку, снег под ногами похрустывал.

Москва была готова к зимним торжествам.

— Эй! — окликнул меня кто-то. — Погодите! Постойте, погодите!

Я оглянулась. По улице за мной торопилась, бежала щуплая фигурка в вытертой старой дубленке, в которой, вероятно, какой-нибудь московский модник щеголял лет этак тридцать пять или сорок назад. Вязаная шапочка, полностью закрывающая уши, и очки в пластмассовой оправе поверх нее довершали картину.

На меня взглянули любопытные глаза, и я услышала странную фразу:

— Это вы, значит? Интейесно! Здьйавствуйте.

— Добрый вечер, — откликнулась я. — Да, это я. А вы кого ожидали увидеть?

— Да вы знаете, у меня стьйанное такое чувство: вот вижу на улице человека, знаю, что он знакомый, а вот кто он такой, никак вспомнить не могу. Глупость какая-то, да? Вот вас вспомнил. Ну что там с убийством?

— Вам виднее, — сказала я. — Вы имеете в виду убийство Амалии Шпеер? Кажется, это вас забрали в КПЗ, а не меня. Да, кстати, а куда вы подевались из КПЗ?

— Ну не жить же мне там, милая, — заявил он. — У меня и дьйугие дела имеются. Вот, напьйимей, сегодня «отнес» на йезультаты английского футбольного туйа. Ноймально.

— Нет, Александр Александрович, я что-то не понимаю, ведь мой босс звонил и…

— Ой, пьйостите! Я — в «контойу». В «Фавойит», в смысле. У меня еще один «экспьйессик» выносной имеется! Пока-пока!

И неугомонный пенсионер исчез в арке, ведущей к пункту приема ставок «Фаворита». Я посмотрела ему вслед, и почему-то вспомнилась его первая фраза: «Это вы, значит? Интейесно!..»

Интересно…

Впрочем, уже через несколько секунд я отошла от мыслей о странном старичке и окунулась в размышления совершенно иного рода. Сегодня среда, а в субботу должно было состояться грандиозное шоу в клубе «Бункер», где ожидались все владельцы «околобункеровской» структуры. Что-то должно произойти за эти три дня.

Я чувствовала, как росло внутреннее напряжение. Оно не отпустило меня и тогда, когда я пришла на квартиру и села в кресло, налив себе чаю с ромом. Мрачная Ольга при моем появлении молча удалилась в свою комнату, бросив мне на колени какую-то бумажку.

Я перевела взгляд на то, что оказалось у меня на коленях. И невольно вздрогнула. Это была распечатка фирмы «Фаворит», но совершенно другая, нежели все ординарные ее копии, которые раздаются во всех пунктах приема ставок. Это была превосходная бумага, типографская печать, водяные знаки. Словом, в точности такое же качество, как у той, роковой, бумаги с записью Инны Малич: «Катя, Марина, Петька, следующая буду я, а потом Амалия».

Я развернула бумагу и увидела… нет, не перечень спортивных матчей, на которые принимаются ставки. Тут были одни фамилии и непонятные названия. К примеру, «РЕТИАРИИ — МИРМИЛЛОНЫ. Группен-шоу». РЕТИАРИИ: Вострикова, Минько, Калинная. МИРМИЛЛОНЫ: Аннина, Глебова, Хторашвили.

Я перевела взгляд, и в пункте пятом натолкнулась на свою фамилию. Точнее, не на свою, а на… на ту, под которой я устроилась в структуру Ованесяна — Храмова. Кривошлык. И — цифры, цифры…

«Е. Кривошлык — О. Кротова» — 2,26 (8,55): 3,02 (10,0).

— Что за черт? — пробормотала я. — Что это все значит?..

Я вскочила и направилась в комнату Ольги. Она уже укладывалась спать. Я молча встала у дверей.

— Ну? — хмуро спросила она.

— Я хотела спросить, что все это значит.

— А, ты о бумажке? Так это для ставок. Тебе что, не объяснили?

В ее голосе звучала ядовитая издевка. Я подскочила к ее кровати и, схватив ее за плечо, воскликнула:

— Ты по-человечески можешь ответить? Что тут делает фамилия Кривошлык… моя фамилия? И какие-то цифры?

— А это все очень просто, — сказала она, потягиваясь всем телом, — мне вот, например, уже растолковали. А ты, наверное, очень тупая, раз тебя еще не обтесали.

— Полегче!!

— Да пошла ты… 2,26 напротив твоей фамилии означает, что на каждые сто рублей, поставленные на тебя, получится двести двадцать шесть, если ты выигрываешь. В твою соперницу верят меньше. Поэтому коэффициент больше.

— А цифры в скобочках? Вот эти — 8,55?

— О, это особый случай! — отозвалась она. — В скобочках проставлен коэффициент на тот случай, если ты убьешь свою соперницу.

— Убью?.. — пробормотала я.

— Вот именно. Допустим, у тебя есть тысяча долларов. Ты ставишь ее на себя саму, убиваешь свою соперницу и получаешь восемь тысяч пятьсот пятьдесят баксов. Видишь, как круто.

— Ты что, издеваешься?

— Зачем? Нисколько. Я просто уже участвовала в подобных шоу и знаю, что это такое.

— В Москве?

— Нет, в Чикаго. Так что я тебе не завидую.

— Какая ты осведомленная, просто оторопь берет, е-мое! — зло сказала я. — Может, ты еще и знаешь мою соперницу? Эту… О. Кротову?

— Знаю. Ее зовут Ольга Кротова. Я ее очень хорошо знаю. Потому что это — я.

Я на мгновение оторопела, а потом продекламировала классическое:

— …Молвила: «Зачем далеко? Знай, близка судьба твоя, ведь царевна эта — я».

— Вот именно. А теперь иди вон. Спать хочу.

* * *

— Здорово, Лена.

— Доброе утро, Геннадий, — кротко ответила я.

— Ну что, ты сегодня в форме?

— Как обычно.

— Готова к противостоянию со своей злобной сожительницей?

— Всегда!..

— Это не может не радовать.

— Я тоже так думаю.

— Значит, настроение хорошее?

— Если спрашиваешь, значит, хорошее.

— А, ну-ну. Пойдем.

Примечательный этот диалог, прошедший по наезженной, особенно в политике и мыльных операх, схеме — «из пустого в порожнее», состоялся в пятницу. Все эти дни Геннадий ходил нарочито бодрый, посвистывая, смотрел на меня с веселой злостью, и я уже было начала склоняться к тому, что расчет босса оказался неверен, и возжелала было сама напомнить Благовещенскому о нашем разговоре, как он прервал сомнения одним «ну-ну, пойдем» и пригласил с собой в одну из комнатушек для инвентаря, которых пруд пруди в комплексе «Царь-девица».

— В общем, так, Лена, — сказал он, смерив меня пристальным взглядом, — есть предложение. Тебе по-прежнему нужны деньги, не так ли?

— Да, конечно!

— Ну так вот, я поговорил насчет тебя.

— Да, ты упоминал. Что-то вроде «штучной работы».

Теперь он глянул на меня с легким беспокойством и переспросил:

— Что, я так говорил?

— Говорил.

— Ну, значит, мне нужно вырвать язык и засунуть его в задницу, — категорично заявил он. — Ты, Лена, вроде как девочка не пугливая и вполне компетентная. К тому же ты очень хорошо овладела всеми видами холодного оружия за сроки, которые меня просто пугают. Ну, к примеру, вот тебе дротик. Сможешь попасть им отсюда во-он в тот дверной косяк?

— Зеленый?

— Да. Видишь, там еще пятно, маляр, сволочь, по пьянке красил. Так вот в это пятно — сможешь?

Я взяла дротик, прицелилась и бросила. Дротик вошел точно в центр пятна.

— Отлично, — сказал Геннадий. — А теперь усложним задачу. Бей меня правой рукой, в которой зажат дротик. В момент удара отпусти его, и пусть он летит в пятно. Попадет — прекрасно. Не попадет — значит, будем пробовать еще. Но я все-таки думаю, что попадет.

— Зачем все это? — спросила я, хотя по коже поструился холодок: почти не оставалось сомнений, какую миссию уготовил мне Геннадий. А ведь босс, кажется, намекал…

— Ничего страшного, — сказал тренер. — Ты ведь хочешь заработать денег? Ну так бей и бросай. Бей и бросай!!

Я встала в боевую стойку и, отведя к плечу руку с зажатым в ней дротиком, вдруг сделала выпад; рука выкинулась вперед, метя чуть в сторону, правее лица Геннадия, и дротик вылетел из руки и, разминувшись с левым плечом Благовещенского (прошел пятью сантиметрами выше), попал в пятно. Войдя в дерево дверного косяка примерно в сантиметре от первого дротика.

— Уф-ф! — выдохнул Геннадий, поглядев на дело моих рук. — А он еще сомневался!..

— Кто — он? — спросила я.

— Да так… Ну что же, ты на высоте, — он похлопал меня по плечу, и его напряженный голос снова обрел привычные бархатистые нотки… — Ничего-о не-е скажешь, моя шко-ола… В общем, так, Леночка. Я слышал, что с тобой разговаривал непосредственно Ованесян Артур Даникович, не так ли?

— Да, — ответила я. — Такой… носатый-усатый.

— Так вот, этот носатый-усатый, Леночка, запомнился ли тебе, лег ли на память?

— Как?

— Натурально! — рявкнул Геннадий. — Помнишь, как он выглядит?

— Ну, помню.

— Так вот, завтра он будет в «Бункере». Южная трибуна, Красная VIP-ложа. Там, где пурпурная обивка, поняла?

— Да.

— Он будет одет в белую тогу с золотистой окантовкой, которая очень ярко отсвечивает при прямом попадании лучей прожектора. На его голове будет венок из алых роз.

— Красиво как! — сказала я.

— Тебя это не касается, — буркнул Геннадий. Сейчас он был напряжен и зажат, как никогда. Таким я его еще не видела. — Эстетика — это не по твоей части, поняла? Так вот, твой выход на арену — третий. Теперь о главном. Частности мы с тобой отрепетируем, но главное состоит в том, чтобы ты смогла метнуть дротик и попасть — слушай меня внимательно! — в голову Ованесяна. Далее, — продолжал он, как будто не замечая того, что я медленно встаю, — ты должна спокойно закончить поединок, твоей сопернице даны указания немножко попридержать свою прыть.

— Она что, тоже знает? — выдохнула я.

— Конечно, нет.

— Но…

— У тебя появились такие обороты, как «но»? — раздув ноздри, спросил Геннадий. — Я, кажется, пять раз тебя переспросил, нужны ли тебе деньги и готова ли ты к самой неблагодарной работе, какую только можно придумать? Ты кивала, говорила — да, готова. А теперь что же, на попятную?

— Нет, Гена, — пробормотала я, — но это же убийство… заказное убийство, и…

— А ты хотела заработать десять «штук» баксов поливанием цветочков в садочке? — прошипел Благовещенский, хватая меня за плечо. Я с трудом удержалась от того, чтобы не вырваться и не поставить на место этого негодяя. Его напускной бархатный тон ушел, дав место неприкрытой агрессии. Зловещие металлические нотки как бы клепали его речь. — Ты, Леночка, наверное, не совсем дура, чтобы не понимать, каким путем можно заработать много денег за один короткий промежуток времени.

— Что ты раскипятился, Гена? — перебила его я. — Не надо пылить. Я же не против. Только согласись, что прежде чем что-либо делать, нужно пять раз отрепетировать. Я понятно говорю?

В его глазах блеснуло удивление.

— Д-да, — ответил он. — А ты молодцом. Значит, я в тебе не ошибся.

— А если бы ошибся?

Он вяло пожал плечами, однако я видела, какое напряжение светилось в его глазах:

— Ну что же. Думаю, что в таком случае несдобровать ни тебе, ни мне. Что самое печальное. Мы ведь с тобой теперь в одной упряжке.

— Гена, а ты уверен, что это вообще возможно? — тихо спросила я. — Я ведь была в этом «Бункере». Там всегда полно охраны. Зрители сидят хоть и близко, да толком не разглядишь лиц. И вообще… зачем такие сложности? Не проще ли подкараулить Ованесяна где-нибудь на улице и…

— Не проще, — перебил меня Геннадий. — Не проще! Где ты его подкараулишь? Полно охраны. Не-ет, зверя надо бить в его собственном логове.

— В его собственном логове… — машинально повторила я. — Погоди… в его собственном… ведь «Бункер» — это совладение Ованесяна! Значит… значит, мы будем убирать своего хозяина? Как же?..

— А ты что, успела воспылать к нему преданностью? — ядовито спросил Благовещенский. — Мне казалось, что Оганесян вообще такой человек, к которому сложно привязаться. Хачик — он и в Африке хачик.

— Так то в Африке, а тут Москва, и…

— Ты еще долго будешь разводить полемику? — прервал тренер. — Если отказываешься, так и скажи! Только мой тебе дружеский совет: не надо крутить носом. Ты уже в деле, и вырывать тебя из дела можно, что называется, только с кровью и мясом.

«Образно выражается, — подумала я. — Ну, Родион Потапыч, ты снова оказался прав. Как же ты разглядел в милом и очаровательном Гене Благовещенском та-акую гниду?! Ведь Гена в этой цепочке исполняет роль посредника. Я — исполнителя. А кто же заказчик? Как говорил босс, он где-то близко, где-то в этих структурах…»

Вслух же я сказала:

— Честно говоря, мне пока что не верится, что возможно убрать Ованесяна так, как ты сказал. Ведь сразу же увидят, заметят, и…

— Не заметят! Проверено.

— То есть, — произнесла я, понижая голос, — проверено на практике? Значит, кто-то уже делал это? В «Бункере», вот таким способом… да?

Благовещенский с грохотом захлопнул дверь и, повернув ко мне бледное лицо, ответил:

— Да.

— Делал?!

— Все, хватит об этом. У нас осталось мало времени. Следует отработать то, что ты будешь делать завтра вечером, до мелочей. До автоматизма, поняла?..

15

Снег падал нарастающей лавиной. Он залеплял лицо, ластился к плечам и рукавам, словно ласковый белый кот с густой пушистой шерстью.

Развязка дела близилась. Я чувствовала ее горячее дыхание, и оно не могло остыть под двадцатиградусным предпраздничным морозом. Родион превосходнейшим образом просчитал ситуацию и предугадал ее развитие, и мне в очередной раз пришлось слепо следовать по указанным им схемам. Все зависящее от меня я выполнила неплохо, но то, что предстояло завтра… Это было беспрецедентно.

Прежде чем поехать в офис к Родиону, я зашла на съемную квартиру, где обитала вместе с моей завтрашней соперницей по «гладиатор-шоу» в «Бункере». Идти напрямую к нам в бюро «Частный сыск» я не рискнула, потому что слишком свежи были воспоминания о том, как меня выследили, что стало причиной трагических последствий.

Ольга сидела в гостиной и, болтая ногами, смотрела какой-то идиотский сериал про бандитов. По всей комнате были раскиданы ее вещи, обертки от мороженого и апельсиновые корки. Пахло чем-то слабоалкогольным, вроде новогодней шипучки, по недоразумению именуемой шампанским.

— И что? — спросила я недовольно. — Прибраться нельзя было?

Она не ответила, даже не повернула головы.

— Ты что, оглохла, балда? — повторно воззвала к ней я.

На этот раз она среагировала. Встала из кресла, причем оказалось, что из одежды на ней одни трусики, и выговорила нараспев:

— A-а, капризуля наша пришла-а, — язык у ней довольно прилично заплетался. — Ну, где была, уточка ты наша?..

— Почему уточка? — чувствуя подвох, спросила я.

— Потому что под-сад-ная…

Я похолодела. Остро кольнуло под ложечкой. Я бросила свою сумку на диван и ответила:

— Ты, я смотрю, выпила и несешь всякую чушь. Совсем, что ли, спятила? Завтра важный день.

Ее губы искривила усмешка:

— Ага. Важный. А для некоторых — еще и последний.

— Поэтому и готовишься? — спокойно сказала я. — Ну-ну. А что за мужик у тебя был?

— С чего ты решила?

— Да так, знаешь ли… В прихожей — запах дорогого мужского одеколона, ушел, видать, недавно. Зажигалка валяется «зипповская», а ты — не куришь. В пепельнице — три окурка «Кэптэн Блэк», да и…

— Чистый Шерлок Холмс! — перебила она меня, нагловато хохотнув. — Недаром про тебя слушок прошел, мол, ты в натуре подсадная.

— Кто такую чушь городит? — раздельно проговорила я.

— Кто? А девчонки!.. — Она закинула руки на затылок, выставив на обозрение свою обнаженную грудь, на которой виднелся внушительный такой засос, лишний раз подтверждавший мою мысль о недавнем присутствии в квартире какого-то мужчины. — Девчонки в «Эдельвейсе» говорили, что Каморин послал за тобой Фоку лысого, а потом того нашли на пустыре с перерезанной глоткой и рваной раной в брюхе. Что, сука-а… навела на мужика каких-нибудь своих, а?

Меня взяло зло. Такое, что я чуть было не ляпнула: «Почему навела? Я его сама завалила!» Конечно, нечего и говорить, от подобной ремарки я воздержалась. Но эта дура Ольга вызывала у меня такое бешенство, что, будь я сама под градусом, сморозила бы что-то архиглупое и неосторожное.

— Девчонки, конечно, много чего болтают, — продолжала Кротова, — но нет дыма без огня. — Она встала и медленно направилась ко мне. — Может, ты и в самом деле засланная, а, корова? Что молчишь? В гробу еще успеешь намолчаться, а сейчас отвечай!..

Мне показалось, что она нарочно распаляет себя. Может, это способ своеобразной психологической настройки перед завтрашним ночным действом с нашим противостоянием? Быть может. Во всяком случае, я не стала обострять перепалку, а сказала примирительно:

— Хороший хоть мужик-то был?

Она вздрогнула и посмотрела на меня так, словно ожидала подвоха.

— А что? Мужик как мужик. Козел! — бросила она.

— Жаль, — посочувствовала я. — Да я так и подумала, что так себе. Иначе бы ты не такая злая была. Богатый?

— Да Храмов это!

Теперь вздрогнула я. Ольга смотрела на меня мутными глазами, в которых плавала враждебность.

— Храмов? — переспросила я. — Михаил Сергеевич?

— Ну не Горбачев же. Храмов, конечно. Понтов много, а толку мало.

— И что это ты вдруг его пригласила?

Ольга уставилась на меня, как на полоумную.

— При-гла-си-ла? — повторила она. — Да ты рубишь, что говоришь? «Пригласила»! Так он и ждал приглашения, козел! Подвалил ко мне и говорит: «Ну что, подруга, тебя, кажись, Олей зовут, и шампанское ты, наверное, пьешь?» «Пью», — говорю. А что ему ответишь? Он же, сволочь, хозяин, чуть что не по нему, вылетишь из клуба как миленькая. Так что пришлось соглашаться. Он еще и говорит: «Тебе ведь от нашей организации квартиру сняли, так, да? Нравится квартира-то? Жилищные условия сносные? А ну-ка пойдем поглядим. Я, — говорит, — должен знать, в каких условиях обитают мои сотрудницы». Так и сказал: о-би-та-ют. Как хомячки, блин!

— Понятно, — сказала я, — значит, такие дела. Тогда ясно, почему у тебя такое плохое настроение.

— Задобрить меня хочешь, что ли? — прищурив глаза, выговорила она свистящим шепотом. — Да пошла ты! Нам завтра не детей крестить, а, быть может, оправдывать мой коэффициент 10,0! Ладно, пошла я спать. Ну тебя.

— Тебя тоже, — сказала я, — спи!

И я вышла в прихожую, оделась, обулась и хлопнула дверью. Ольга мутно смотрела мне вслед…

Спускаясь по лестнице, я вспомнила, что означал в той распечатке коэффициент ставки на Ольгу Кротову, который она собиралась «оправдать». Коэффициент был на тот случай, если Ольга убьет свою соперницу.

Меня.

* * *

Когда я с максимумом предосторожностей добралась до нашего офиса, то в кабинете босса застала брата недавнего Ольгиного гостя — Виталия. Наверное, у семейства Храмовых сегодня был день визитов, любовных и деловых. Виталий оживленно тряс головой и нудел:

— Прошло уже столько времени, я вам плачу такие деньги, а дело не сдвинулось с мертвой точки! Вы не имеете ни малейшего представления о том, кто убил мою невесту, а я все еще питаю иллюзию, что вы сумеете это сделать.

Он не повышал голоса, говорил длинными, утомительными фразами, и это, по-видимому, раздражало босса еще больше, чем если бы тот орал, выпучив глаза, и обещал застрелить Родиона или размазать его по стене. Как это бывало с особо нервными клиентами.

— Вы знаете, Родион Потапович, я думаю, правильно говорил мой брат Михаил, когда утверждал, что не надо к вам обращаться, — закончил Виталий Храмов.

При этих словах босс поднял голову и заметил меня. Его лицо осветилось улыбкой, он кивнул мне, а потом обратился к негодующему интеллигенту:

— Вы, Виталий Сергеевич, не стали слушать своего брата. Это похвально. А теперь, простите, вы отрываете меня от дела. От вашего же, между прочем, дела. Я должен работать. В самые краткие сроки я представлю вам результаты. Имена, пароли, явки, как говорит Владимир Владимирович, наш президент. Не волнуйтесь, результаты будут. Они уже есть, но боюсь, что вы еще не поняли, какая это прелесть — неведение.

— Вы, Родион Потапович, наверное, полагаете, что я не готов узнать правду? Совершенно напрасно! Другое дело, что вам нечего мне сказать. И вы отделываетесь разного рода отговорками, — заявил Виталий.

— Считайте, как вам угодно, — сказал босс. — Но ради бога, не мешайте. Не отрывайте меня от дела. От вашего же дела, между прочим. Мы работаем, Виталий, мы работаем! И есть промежуточные результаты, которые быстро превратятся в окончательные.

— В самом деле? — сказал Храмов-младший и, поймав мимолетный взгляд босса, проследил его направление, обернулся и увидел меня. Я стояла у двери, прислонившись к косяку, и наблюдала. Он вздрогнул и проговорил:

— Вы, знаете ли… так бесшумно вошли. Добрый вечер.

— Добрый, — отозвалась я. — Виталий, мой босс говорит вам весьма здравые вещи. Мы работаем, и есть подвижки. Так что не надо бежать впереди паровоза. Ну чего вы хотите добиться вашим пришпориванием?

— Я ничего не хочу добиться, — раздраженно бросил единственный интеллигент в семействе Храмовых. — Не знаю, какого рода ваши результаты, промежуточные они или какие там еще, но мне нужно только одно: знать, кто убил мою Инну и зачем он это сделал.

— Не думаю, что выверенная информация такого рода вас сильно обрадует, — вполголоса заметил босс. — Но я гарантирую, что вы все узнаете. Дело сложное, но разрешимое. Вы будете знать правду. В свое время.

— В свое время? Что вы водите меня за нос? Может… может, вы хотите сказать, что вам уже известно имя убийцы и те причины, которые…

— Да! — перебил его босс. — Еще есть вопросы? Нет? И прекрасно. Я позвоню вам послезавтра, Виталий, и расставим все точки над i. А пока позвольте пожелать вам всего наилучшего.

Это окончательно вывело Виталия из себя. Он вскочил с дивана и, засунув себе под мышку портфель, прошипел:

— Ну, знаете ли… если вы изволите шутить, то могли бы найти более удачный повод для шуток! До свиданья!

— Мария, проводи господина Храмова до двери, — кивнул мне Родион. — Благодарю.

Когда мы остались одни, я задала боссу вопрос:

— Так вы что, в самом деле знаете уже, кто убивал этих несчастных девушек?

— Мария, не уподобляйся, пожалуйста, высококультурному зануде, только что нас покинувшему, — строго сказал Родион Потапович. — Он донимал меня своими вопросами едва ли не час. Хотя я ясно дал ему понять, что мне пока что нечего сказать ему. Тебя устроит такая форма ответа?

Я пожала плечами. Родион произнес:

— «Хвоста» на этот раз за собой не привела?

— Нет.

— Уверена?

— Совершенно. Не знаю, как уж вам, Родион Потапович, удалось вызнать, что Гена Благовещенский каким-то боком причастен ко всей этой вакханалии, но он…

— Да, я знаю, — перебил Шульгин, — я уже прослушал запись с «жучка», который ты брала с собой сегодня. И не один раз прослушал. Ну что я могу сказать? Рыба клюнула. Остается только улучить момент, когда можно вытягивать наживку.

— Если меня саму не выдернут раньше, — заметила я.

— А что такое? Сложности? Рассказывай.

— Да дело в том, что моя соседка по съемной квартире сегодня привела в гости Храмова-старшего, выпила с ним, все такое, а затем пришла я и…

— Напоролась на Храмова? — предположил босс.

— Нет. Напоролась Ольга. Напоролась — в смысле выпила прилично. И в пьяном откровении назвала меня подсадной уткой, сказала, что девчонки из шоу шушукаются насчет того, что Каморин послал охранника Фоку проследить за мной, а потом этого беднягу нашли в нетоварном виде на пустыре. Дескать, подозрительно это.

— Девчонки шушукаются? — выговорил Родион Потапович, кажется, с облегчением. — Да пожалуйста! А эта соседка твоя, кажется, сведена с тобой в одну пару, ты говорила?

— Да.

— И она сегодня говорила тебе гадости, напилась, с Храмовым, значит, кувыркалась?

— Да.

— Мне кажется, эта Оля просто настраивается на завтрашний вечер. Ты ведь один раз ее проучила?

— Было дело.

— Так она просто нервничает. Не переживай, мало ли что говорят. Если бы тебя подозревали, то не стал бы Гена Благовещенский предлагать тебе прямую «заказуху». А Геннадий Благовещенский — это так, мелочь, посредник. Самые главные ублюдки во всей этой истории напрямую не работают.

— Я тоже думала, что Ольга просто настраивает себя, чтобы было легче завтра, — сказала я.

— Вот видишь! На нее вроде и ставка похуже, так что она нервничает. Ты, кстати, так и не отдала мне распечатку с коэффициентами ставок. Как фамилия этой твоей соседки, по совместительству — завтрашней… гм… спарринг-партнерши?

— Кротова.

Босс поднял голову. В его глазах блеснул задорный огонек.

— Как? — переспросил он.

— Кротова. Ольга Кротова. Да вот она тут, в распечатке.

— Ну-ка глянем, — выдохнул Шульгин. Его лицо даже засветилось от какого-то с трудом сдерживаемого нетерпения. — Где? А-га… да-а, действительно! «Кривошлык — Кротова»! А что это за коэффициенты в скобках? Я что-то раньше такого не видел.

— А это коэффициент на то, кто кого убьет, — ответила я.

Босс посерьезнел.

— Даже так… — пробормотал он. — Вот уроды… Ну ладно. Кротова! И бывает же!..

— Что? Что — бывает?

— Да так, — отмахнулся он, — это я, что называется, о своем, о девичьем… Хм! «Ретиарии — Мирмиллоны»… Как в настоящем Древнем Риме.

— А кто это такие?

— Стыдно не знать, дорогая моя Маша! Ты, как завзятая гладиаторша, должна затвердить все эти термины как «Отче наш».

— «…А если «на небеси»… так я и «Отче наш» не знаю.

— Ладно. Объясню. «Отче наш» — это в следующей серии, а вот что касается ретиариев и мирмиллонов… Мирмиллон — гладиатор вооруженный щитом и мечом. Ретиарий — гладиатор, с трезубцем и сетью, как для ловли рыбы. Похоже, что устроители шоу в «Бункере» проштудировали немало исторических источников, пока не достигли результата полного сходства. Полагаю, что к этому приложил руку господин Каморин, счастливо совмещающий два кресла — технического директора букмекерской конторы «Фаворит» и режиссера-постановщика игровых шоу в «Эдельвейсе» и «Бункере». Красавец! Черт бы его драл!

— Не будем пока о Каморине. Что мне дальше-то делать, босс? Ведь завтрашняя ночь — решающая. Я выйду на арену с этой бешеной Олей Кротовой, — при упоминании этого имени губы босса искривила непонятная мне мимолетная усмешка, — Ованесян будет сидеть в своей ложе, у меня в руках дротик… и что же дальше?

— Понятно, что не выполнять заказ. Вот что я тебе скажу, Мария: предоставь событиям идти своим чередом. Мы уже направили их в нужное русло. Только ты будь предельно осторожна.

— Но как же… идти своим чередом?

— Да вот так. У меня есть схема этого бункера. Разумеется, данные устарели, датированы они концом восьмидесятых годов, но вряд ли нынешние хозяева этого подземелья сильно его перестроили. Так… подштукатурили, подмазали, сделали кое-где современный интерьер, удобства — но в целом план помещения сохранился неизменным. Просмотри, понаблюдай, запомни. Вот она, схема. Может, пригодится. У тебя ведь неплохая зрительная память, насколько я понял за несколько лет нашей совместной работы?

— Не жалуюсь. Пока.

— Ну, если сейчас не жалуешься, то не будешь жаловаться и завтра. Вспомнишь, если что. Здесь четыре уровня. Вот магистральная галерея, вот шахты лифтов, вот эвакуационные лестницы, вот главный эвакуационный ход. Сейчас он перекрыт решетками.

— Главный эвакуационный ход? А куда он идет?

— Из бункера на поверхность, разумеется. Только выход на свет божий — в двух километрах от самого бункера.

— Зачем же такие сложности?

— А вопросы не ко мне. Вопросы к строителям и бывшим кураторам этого милого учреждения. Например, не мешало бы спросить генерала Бражнина.

— Генерала Бражнина?

— Его. — Родион Потапович уступил мне место за своим рабочим столом. — Вот, садись, рассматривай схему. Сложно, но можно постичь.

Изучение и примерное запоминание схемы заняло у меня примерно полчаса. За эти тридцать минут я затвердила план бункера настолько, что достаточно было закрыть глаза, чтобы представить любой из четырех уровней в разрезе.

На память я действительно пока не жалуюсь.

— Уф… достаточно, — выдохнула я. — Будет. Ну что, Родион Потапович, все должно идти своим чередом? Следовательно, я так понимаю, у вас есть план?

— Кое-что есть.

— Понятно. Я делаю свое дело, вы — ваше. Так?

Босс хитро прищурился:

— Ну да, так. Скажу тебе по секрету, Мария… только обещай мне, что после того, что я тебе сообщу, ты не будешь задавать дополнительных вопросов. Все вопросы — завтра. А сегодня… Идет?

Я кивнула.

— Так вот, — размеренно начал Шульгин, садясь за свой стол с какой-то особой торжественностью, — дело практически завершено. Оно — раскрыто, но еще нужно накрыть сетью всех участников этого чудовищного сговора.

— Сговора?

— Вот именно. Сговора. Накрыть сетью, как ретиарий накрывал мирмиллона на древнеримских ристалищах и аренах и как будет завтра в «Бункере». А теперь иди на свою съемную квартиру. Тебе предстоит последняя ночевка там. И — повторяю — будь осторожна.

Мы распрощались, и я вышла из кабинета. Я еще успела услышать, что босс снял телефонную трубку, набрал номер и, помедлив, сказал кому-то:

— Василий? Это Родион. Все в силе. Она подтвердила… Да. Позже. Ну, до завтра. Будь здоров.

16

В ту ночь я долго не могла заснуть, как ни убеждала себя, что сон требуется мне как никогда. Я даже выпила снотворного, чего со мной давно не бывало. Из комнаты Ольги доносился размеренный храп, что раздражало меня еще больше. Корова! И что это босс так ухмылялся, когда речь заходила об Ольге?

Эх, Родион Потапович… Меня никогда не приводила в восторг его приверженность к почти театральным эффектам. Какой смысл держать меня в напряжении целые сутки, хотя назавтра он все равно скажет мне имена виновников этой серии смертей? Но с другой стороны, его театральные эффекты в подавляющем большинстве случаев были и эффективными.

Всегда, когда бессонница томила до тошноты, а потолок тоскливо плыл перед глазами, не желая распускаться многоликим соцветием сна, вспоминался Акира. Он вырос перед мысленным взглядом, чуть огрузневший с годами, но все равно ладный, статный. Я предпочитала не помнить о том, что он давно умер, потому что всякий раз, когда его дочь Мария чувствовала себя маленькой, одинокой, слабой девочкой, как тогда, у холодной приютской батареи, он приходил и давал мне силу пантеры.

Он поможет и завтра.

Эта мысль неожиданно согрела меня, и победительный сон наконец смежил мои глаза.

Весь следующий день, до самого вечера, мне предстояло провести в квартире, потому что звонил сначала Каморин, а потом Геннадий, и нам строго-настрого было запрещено покидать пределы нашей съемной жилплощади. И нам с Ольгой, никуда не денешься, пришлось контактировать, хотя мы и пытались ограничить общение косыми взглядами в коридорчике. Ни слова, ни полслова. Я чувствовала исходящие от нее флюиды напряженности, но враждебности… враждебности не было. Наверное, она начала понимать, что мы в некотором роде сестры по несчастью. И то, что одна из нас сегодня ночью могла умереть, не подогревало злобы. Понятно, что она не могла чувствовать ко мне приязни, равно как и я к ней, но, по крайней мере, тех фейерверков эмоций, которые заставляли нас едва ли не кидаться друг на друга с кулаками и подручными средствами, не было и в помине.

Примерно в половине девятого вечера раздался звонок, и голос Гены Благовещенского дал нам знать, что ровно через полчаса он будет ждать нас в машине на углу нашего дома.

— Чтобы без опозданий, — сухо сказал он, и меня продрало по коже колючим морозцем. В голосе Геннадия не было и намека на постоянные его мурлычущие нотки.

Я передала слова Благовещенского Ольге. Она кивнула, дав понять, что приняла к сведению. Я отвернулась; в этот момент она положила руку мне на плечо и сказала:

— Ладно. Не будем напоследок дуться. Как знать, может… впрочем, нет. Все будет нормально.

— А как же коэффициенты в скобочках? — спросила я. — Ставки на тебя, на меня?

— Не будем, — отрезала она. — А ты вообще молодец. Думаю, что мне сложно будет с тобой справиться. Может, и не придется даже.

Я не поняла смысла этого «может, и не придется». Она имела в виду, что не выйдет на сцену… то есть на арену? «Сцена», «арена» — эти понятия неразрывно переплелись у меня в мозгу за эти дни так, что я не чувствовала разницы, а точнее, пропасти между ними.

— Ладно, — бросила я, — там видно будет.

— А на тебя все-таки больше ставят, — отозвалась она и ушла в свою комнату.

После этого мы не сказали больше друг другу ни слова. Вплоть до того момента, когда мы спустились вниз и на углу дома обнаружили автомобиль с Геннадием и еще двумя девушками, те также должны были принимать участие в сегодняшнем шоу. Обряженные в шиншилловые шубы, стоящие астрономических денег, они смеялись, плоско шутили и вообще вели себя так, словно ехали на светский раут — ну прямо-таки первые леди, а не «мясо» в жестоком и непредсказуемом действе…

Развлекательный центр «Бункер» снаружи казался куда меньше, чем это было на самом деле. Видна была только вершина айсберга — два этажа с круглыми, как иллюминаторы, окнами первого и затянутыми в фигурные металлические решетки окнами второго этажа. В клуб вели прозрачные пуленепробиваемые двери на фотоэлементах, автоматически открывающиеся при приближении посетителя. После этого следовало преодолеть тройной контроль: рамка-металлоискатель, затем вежливые охранник и охранница, почти неуловимыми движениями, выдающими в них профессионалов, досматривали лиц (каждый — своего пола); и наконец, следовали бронированные двери, в прорезь которых следовало окунуть свою членскую карточку и пригласительный билет с водяными знаками и системой защиты не худшей, чем у иных дензнаков. Гости могли провести время в одном из баров, ресторанов или игровых секциях с бильярдом, боулингом и казино, мы же с Геннадием спустились на лифте на три этажа вниз и отправились в гримерки.

Здесь мне еще бывать не приходилось. В прошлый раз нас привезли в «Бункер» уже экипированными и сразу «бросили» на сцену.

Гримерка представляла собой две длинные и узкие, коридорного типа, смежные комнаты с зеркалами по одну сторону и вешалками и навесными шкафчиками по другую. Помимо меня и Ольги, тут оказалось еще около двух десятков девушек. Правда, в «гладиатор-шоу» должны были участвовать не все, примерно человек пять были дублершами. Из мужчин тут находился один Гена Благовещенский. Он равнодушно взирал на обнажавшиеся прелести гладиаторш, которые облачались в свои костюмы, ведь женщинами, как известно, он не интересовался.

Девицы обладали соответствующей физической подготовкой, зачастую очень высокой — спортсменки различного профиля, несколько каскадерш, две или три из них даже засветились в фильмах, но не пробились дальше… Была даже призерка Олимпиады в командных выступлениях по фехтованию на рапирах, а также бывшая дублерша кинозвезды, о которой нынешняя гладиаторша высказывалась до удивления однообразно:

— И ничего особенного! Я у нее мужика даже отбила. Обычная баба. Нет в ней ничего такого, чтоб прям ах — и не встать. У нее я, кстати, му-жи-ка…

Все эти КМСки, мастера спорта, каскадерши плюс две-три бывшие девицы-пожарники, которые принципиально презирали «киношниц», ругались между собой, судачили, сплетничали и весело и цинично прорицали друг другу скорый конец. Самой гуманной формой прогноза на будущий матч была фраза «Я тебе, Анюта, так уж и быть, постараюсь сиськи не отвинтить, а то тебя твой тепловоз бросит».

Ольга Кротова быстро переоделась в тунику, надела шлем и получила в смежной комнате меч и щит. На меня она посматривала диковато. Потом глянула на суетящегося Гену и решительно направилась к выходу из гримерки.

— Ты куда? — окликнул ее Благовещенский. — И сколько собираешься отсутствовать?

— В туалет, — хмуро ответила та. — А тебе-то чего?

— А ты давай не груби, кобыла, — беззлобно отозвался Геннадий, глянув на часы. — Через сорок минут начало, и никуда я вас не выпущу, там любой форс-мажор может приключиться. Ладно… вали, отливай!

Ольга вышла. Геннадий посмотрел на меня и произнес:

— Ну-ка глянь, куда она с такой решительной рожей пошла. Говорит, в туалет.

— А ты-то чего боишься?

— А я того боюсь, что не дай бог с ней что случится, тогда придется и тебя снимать с шоу. А это, сама понимаешь, не в твоих интересах. — Он резко наклонился, почти коснувшись губами моего уха, и прошептал: — Аванс-то уже получила небось, уже и перевела? Так что пойди, Леночка, попаси подругу.

Я не стала спорить, тем более что я уже переоделась и была совершенно готова к участию в «гладиатор-шоу». Я встала и направилась к выходу из гримерок.

Гримерки находились на предпоследнем, третьем, подземном этаже бывшего элитного бункера, бомбоубежища социалистических времен. Ниже уровня гримерок оставался еще только один уровень, наиболее разветвленный, именно там находились туалеты для работников клуба, наряду с инвентарными, кладовыми, холодильными камерами, а также множеством помещений, ни под что не занятых.

«Н-да, — думала я, — конечно, при коммунистах застраивались капитально. Есть у меня такой знакомый, отставной майор разведвойск, так он на идее подземной Москвы даже повернут немного. Проект «Метро-2», диггеры, сталинские катакомбы, шахты и штреки, все такое… А ведь в самом деле подземные сообщения Москвы — это нечто. Самой приходилось видеть. Не удивлюсь, если боссы «Бункера» зайдут в свой подземный туалет, а выйдут на поверхность где-нибудь из катакомб Парижа. Помню, видела я у босса в компе схему подземных коммуникаций Москвы — из базы данных КГБ скачано. Ушлый вы, Родион Потапыч…»

Впрочем, я вынуждена была отвлечься от мыслей о Родионе Потапыче и вспомнить о том, что вообще-то Геннадий Благовещенский отправил меня присмотреть за Ольгой. Глупость какая-то… Какой смысл смотреть за этой кобылой, если ничего качественно нового я — после более чем недельного-то существования бок о бок — о ней не узнаю? Не-ет уж, как сказал бы сам Геннадий. Следует заняться другим.

Я воссоздала в памяти схему бункера, показанную мне Родионом. Бесспорно, схема содержала данные о старой планировке этого подземного сооружения, но, как говорил босс, кардинально оно не могло измениться.

В данный момент я находилась на так называемой распределительной площадке третьего уровня. Вниз, на уровень номер четыре, шла широкая каменная лестница, которую не отделывали под евроремонт и оставили так, как была — в пещерном стиле обычных советских бункеров. Голые стены, скупые чахоточные фонари, мягкие шорохи шагов, разлетающиеся по сторонам и далеко опережающие идущего. И — пустота. Глухая, гулкая. Откуда-то из далекого далека доносятся веселые голоса, взрывы хохота, из-за приоткрытой железной двери, где, верно, расположена инвентарная комната, сочатся чувственные стоны — надо полагать, шустрый администратор поймал уборщицу в удачной позе. Но это как бы не здесь — в другой жизни. А ты словно на первом, самом легком и самом необитаемом, уровне компьютерной игры-ходилки, бесконечного «квеста».

Пустота. Каменная клетка. Романтика подземелий. Расползающиеся, как щупальца невероятно огромного окаменевшего осьминога, тоннели.

Тоннели!

Основной эвакуационный тоннель…

Интересно, можно ли в случае чего бежать именно по нему? Мало ли какие обстоятельства сложатся по ходу сегодняшнего — праздничного, кстати! — вечера?

Я прислонилась к холодной бетонной стене, села на корточки и закрыла глаза. Нужно было вспомнить план четвертого, нижнего уровня и выяснить, как мне отсюда добраться до начала эвакуационного хода. Причем сделать это следовало как можно быстрее, потому что Геннадий мог и забеспокоиться: куда это подевались основные участницы сегодняшнего… гм… спектакля?

Да. Четвертый уровень прояснился перед глазами, как на экране только что включенного монитора. Так и есть. Схема разворачивалась перед глазами. Мне следовало спуститься на четвертый уровень по северной лестнице, пройти во-от этим длинным коридором, повернуть направо и далее — до упора. Там, по предположению Родиона, теперь находится мощная решетка, преграждающая дальнейший путь в эвакуационный тоннель.

Все оказалось несколько сложнее. Когда я прошла обозначенным в схеме длинным коридором и приготовилась свернуть направо, то обнаружилось, что поворот перегорожен новенькой сверкающей металлической решеткой. У решетчатой двери, из-за которой веяло сыростью, перед монитором сидел молчаливый охранник. Перед ним лежал «калаш», поверх «калаша» — раскрытый примерно посередине журнал. Посреди страницы расплылось ярко-красное пятно.

И пятно в журнале, и молчаливость охранника имели под собой одну и ту же причину возникновения: голова охранника была пробита и держалась вертикально только потому, что правое ухо было пришпилено к спинке стула дротиком.

Точно таким же, как тот, которым я отрабатывала броски.

Мне внезапно стало невыносимо жутко. Нет, не при виде тела охранника. Просто я почувствовала, как из темноты тоннеля на меня кто-то смотрит.

Я окаменела. Не знаю, почудилось или это было в самом деле, но то ли в моем мозгу, то ли в самом сердце каменного склепа, из черного зева зарешеченного эвакуационного хода, возникли слова: «Пусть идет. Иди!!»

И я пошла. Нет, не пошла — побежала. Помчалась!

И — я знала, чувствовала — мне смотрели вслед…

* * *

Геннадий с сомнением посмотрел на меня, когда я вернулась обратно в гримерку и присела перед зеркалом, не без смятения глядя на свое отражение.

— Ну и что? — наконец сказал он. — Ольга уже вернулась, а тебя еще нет. Ты где шляешься? Или тебе тоже приспичило, Леночка-днепропетровочка?

— Приспичило, — мрачно ответила я. — Тебе бы тоже приспичило.

— Ты что, в своем уме? — буркнул тот. — А ну-ка пойдем выйдем. Ты же сегодня дебютируешь, нельзя раскисать, поняла? Нет, ты не поняла. Идем!

Он затащил меня в какую-то подсобку, заваленную картонными коробками и офисной мебелью в разобранном виде. Если бы я не знала, что Геннадий совершенно не интересуется женщинами, то по его возбужденному лицу непременно заподозрила бы, что у него вызревают самые гнусные и похотливые планы.

Он захлопнул дверь и выдохнул:

— Ну ты что скуксилась? Боишься? Тут такие «бабки» могут отвалиться, а она нюни распускает! Соберись!! Ну ты что, в самом деле? У тебя такое лицо, как будто ты привидение увидела.

И он раскатился смехом, но таким, что я тотчас же поняла: он нервничает ничуть не меньше меня. А то и больше. Все-таки он действительно отдал свою судьбу в мои — неопытные, как он полагал — руки и теперь мог и пожалеть об этом. Поздно.

— А что, Гена, — произнесла я, — тут, в этом месте, водятся привидения, да? Уж не привидения ли Инны Малич… Кати Деевой, Ионеску со Шпеер? Нет?

Это было сказано очень необдуманно. Он уставился на меня и облизнул пересохшие губы. Было видно, что моя реплика ужалила его похлеще любого дротика.

— Ты что это такое говоришь? — отозвался он, стараясь еще быть спокойным. — Ты, Леночка… или ты… или ты никакая не Леночка?

17

Я поняла, что пора играть в открытую. Будь что будет. Узнал ли босс имена убийц или же нет, сейчас не так важно, если можно спросить самой. И иметь шансы на то, что будет получен ответ.

— Вот что, Геннадий, — тихо произнесла я, отходя к двери и запирая ее на внутренний засов, — прошу заметить, что не я тебя сюда притащила, а ты меня, и не я создала такие, скажем, идеально приближенные к интиму условия. Так что воспользуемся этим интимом и поговорим начистоту. Милый Гена, может, ты знаешь, кто убил девчонок из «Эдельвейса», а?

Гена коротко выругался и вдруг ринулся на меня. С пластикой и реакцией у него всегда все было в порядке, но на этот раз он действовал прямолинейно, как взбесившийся от избыточного количества красного цвета бык — и этим себя выдал окончательно. А излишняя горячность не пошла ему на пользу, как говорится, дважды в одном: во-первых, он обнаружил свое истинное лицо, а во-вторых, пытался убрать меня с дороги так откровенно, что мне не составило труда отразить его выпад, а потом нанести два прямых удара — в голову и в корпус. На ногах Гена не устоял и упал на пол. Лицо его залилось кровью.

Я присела перед ним на корточки и, сняв с себя шлем древнеримской воительницы, положила рядом с собой.

— Вот что, Благовещенский, — хмуро сказала я. — То, что я не Леночка, ты верно заметил. До начала шоу еще двадцать минут, так что мы еще успеем переговорить по душам.

Он поднял искаженное ненавистью лицо:

— Сука… так это ты!..

— Бесспорно, это я, — оставалось согласиться, — только вот, мне кажется, ты меня до сих пор принимаешь не за ту.

— Ты — подсадка из гэбэ, — прохрипел он, — нам уже слили информацию, что «Бункером» занялись вплотную.

Я качнула головой:

— Да нет, ты не прав. ФСБ тут ни при чем. И не станем больше возвращаться к моей персоне. Поговорим лучше о тебе. Ну что, Гена, кто тебе заказал Ованесяна — снова заказал Ованесяна, а? Ведь, кажется, его уже пытались убить, только вместо Артура Даниковича угодили в Гараняна, гастролера из Краснодара, а? А потом странным образом стали погибать девушки. Сначала Катя Деева, потом Иванникова, потом Ионеску, а потом и Инна Малич, а последней, почти на моих глазах, была убита Амалия Шпеер. Случайность, да? Знаешь что, Геночка… в ту ночь, когда была убита Инна Малич, за ней на черном джипе гнались двое молодых людей. Одного из них звали Фокой. Позже его нашли на пустыре с перерезанной глоткой. Он тоже сопротивлялся и ничего не хотел мне говорить.

— Те-бе? — переспросил он, поднимаясь на одно колено. — Так это ты его?.. Все-таки — ты? Значит, про тех, кто тебя затащил в машину, ты все придумала?

— Да. И про семью в Днепропетровске — тоже. Но мы, кажется, уговорились про меня не беседовать. Так вот, в ночь гибели Инны Малич двое молодых людей проводили ее до самых дверей сыскного агентства. Один, здоровый и бритый, был Фока, а второй, поменьше, крашеный блондин… уж не ты ли? Особенно если учесть, что сегодня мы приехали на черном джипе, точь-в-точь таком, на каком преследовали Инну.

Губы Геннадия презрительно перекривились:

— A-а, кажется, я понял, откуда ты! Ты — из этой частной сыскной конторы… около которой я пристрелил эту…

Я не дала ему договорить. Брезгливое, тошнотное чувство всколыхнулось во мне, и я наотмашь врезала ему по щеке. Титановые когти пантеры глубоко пропороли кожу, Благовещенский взвизгнул и отполз к стене. Кровь ручьем текла с его подбородка.

— Все-таки это был ты, — сказала я. — Ну, Гена, облегчи душу, расскажи. Кто заказчик? Кто велел убрать Ованесяна в тот и в этот раз? Ну что молчишь? Ведь даже если ты выйдешь живым из этой комнаты, то все равно ты не жилец. Твой заказчик тебя не отпустит. Кто?..

Гена коснулся изуродованной щеки и выдохнул:

— Храмов!!

— Михаил Сергеевич или другой, младший?

— Младший…

— Младший?!

— Н-не… Я говорю, младший… младший — это тюфяк, чмо… Конечно, старший. Михаил. Он… ему…

— Ну давай, давай! Сделай в своей жизни хоть одно доброе дело. Рассказывай!!!

Геннадию было сложно говорить. Мешала распоротая щека, да и зубы с языком, видно, тоже были повреждены. Но я вцепилась в него мрачным взглядом хищника, поймавшего свою жертву, и он понял, что сопротивляться бессмысленно.

Благовещенский заговорил:

— Старший Храмов всегда хотел… хотел владеть всей компанией — и «Бункером», и «Фаворитом», и «Эдельвейсом», и комплексом «Царь-девица»… и еще есть несколько фирмочек поплоше — и ими тоже. Ему мешал… мешал Ованесян. У Ованесяна и Храмова примерно по тридцать процентов акций… а сорок процентов у генерала Бражнина. Я его… я его никогда не видел, он предпочитает говорить по телефону. Храмов с ним встречается конфиденциально. Так вот, насколько я понял… насколько я понял, этот Бражнин заявил, что готов продать свои акции Храмову и отойти от дел. Но в таком случае, куда девать Ованесяна? Он же — компаньон. В общем, Бражнин толкал Храмова убрать своего компаньона, а не то… а не то Ованесян уберет Храмова сам. И тогда Бражнин продаст свои акции Ованесяну. Какая ему, генералу, разница, кому продавать? Деньги и у Храмова, и у Ованесяна не пахнут. Pecunia non olet… деньги не пахнут… как говорили в Древнем Риме.

— Древним Римом я сыта по горло, — сказала я. — Давай про современность.

— В общем, как я понял… этот Бражнин сталкивал лбами Храмова и Ованесяна. Ждал, кто из них первым уберет компаньона. А потом…

— А потом Бражнин и уцелевшего сожрал бы, — проговорила я, — знаем этих бывших комитетчиков…

Благовещенский качнул головой:

— Да, ты точно не из ФСБ. Но Храмов слышал, что внедрили в структуру их сотрудника… Ему сам Бражнин сообщил, что в гэбэ заинтересовались «Бункером»…

— И неудивительно, — сказала я.

— Да… неудивительно. В первый раз Ованесяна должна была убирать Амалия Шпеер. Я с ней короче всего был знаком… да она и обижена была, что с ней вот так… что Полинку-блядь вместо нее управляющей в «Эдельвейс» назначили. Шпеер согласилась убрать Ованесяна, тем более что она — профессионал, мухе в глаз попадет. В тот день были так называемые мажоритарные поединки… то есть профессионалки дрались с менее обученными. Одна профессионалка против двух дилетанток. Правда, там больше комические бои… настоящей крови не бывает… больше на хи-хи… смешно, как профессионалка накручивает этих двух коров. Там бой идет до тех пор, пока кто-то из вышедших на арену совсем голой не останется… бутафория, знаешь ли, а не бой. Я говорю — комедия…

— А тебе настоящую бойню надо, да?!

— Так вот… в тот день, когда грохнули Гараняна, выступали пять троек… каждая тройка — одна профи плюс два «мяса», это на нашем жаргоне. Профессионалки были: Деева, Иванникова, Ионеску, Малич, Шпеер. Выходили на арену согласно распечатке, то есть по алфавиту.

— Распечатке! — воскликнула я. — Так вот оно что: их убили в том порядке, в котором они шли в этой проклятой распечатке!

— Да… но только Шпеер в тот день на арену не вышла, сказавшись больной. Ее, конечно, штрафанули, но ведь на арене ее не было!!

— А Гараняна убили… — пробормотала я.

— Да… убили. Убил кто-то из тех, кто был на арене — из профессионалок, конечно, потому что попасть дротиком в глаз — это только им по силам. Шпеер, оказывается, перепоручила заказ. Не знаю уж почему. Даже я не знаю, кто из тех четырех промазал по Ованесяну и убил Гараняна. А Храмов…

— А Храмов вызвал тебя и сказал, что если ты такой болван и не справился, то теперь убирай всех возможных свидетелей. О заказе на Ованесяна знали Амалия Шпеер и кто-то из тех четырех девушек, конкретно та, которая его и убила. Значит, три погибли просто так — ни о чем не подозревая, — проговорила я.

— Я… я не хотел их убивать, — пробормотал Геннадий. — Но эта история не должна была выплыть на поверхность. Они… если бы я не… то Храмов уничтожил бы меня. И мне пришлось убирать их. По алфавиту…

— Понятно, — кивнула я. — «Эдельвейсовские» девчонки сразу сказали мне, что Дееву убил кто-то из своих, потому что чужой просто не сумел бы пронести оружие. Потом ты сбил машиной Иванникову. Потом вколол Петре Ионеску сверхдозу героина.

— Она «торчала»… она сама бы скоро перекинулась… я просто немного помог…

— Помощник! Ну, об Инне Малич, о драке перед нашим офисом и о выбитом зубе Фоки мы знаем. Фока тебя почти успел назвать тогда, в ту ночь, когда умер. А Шпеер ты застрелил через дверь. Все правильно?

— Да… меня заставил Храмов. Он… он — страшный человек. Храмов меня бы…

— Ну, страсти по Храмову — это ты не в тему. А теперь ответь мне, голубь: что это у вас возле эвакуационного тоннеля на четвертом уровне — труп охранника? Непорядок. Видно, тут кто-то кроме меня орудует. Вникаешь, Гена? Еще кто-то. Видать, много у вас образовалось недоброжелателей — с такой-то кадровой политикой.

Геннадию, по всей видимости, становилось дурно. Да и крови он потерял прилично. Он несколько раз пытался подняться с пола, но всякий раз его предательски шатало, и он опускался или на колено, или вовсе падал на пятую точку. В его взгляде было что-то от затравленного волка — то, что заставляло меня радоваться своей силе пантеры. А ведь этот урод убил девчонок, которые мне мало в чем уступали…

— Что ты думаешь делать? — спросил он.

— Я должна дать тебе отчет? Ну хорошо. Я ничего не собираюсь делать. Пусть все пойдет так, как идет.

— И ты… убьешь Ованесяна?

Я рассмеялась.

— Кажется, разум тебе начал окончательно изменять, Гена. Ованесяна? Зачем? Честно говоря, хоть я и не особенно люблю дельцов шоу-бизнеса, но этот армянин хотя бы не приказывал убивать ни в чем не повинных женщин. Как это делал твой Храмов.

— Ты меня изуродовала, — хрипло сказал он.

— Ничего страшного. Ты не девочка на выданье. Вот что, Гена. Наверное, скоро начнется ваше действо, и я должна на него успеть.

— А я?

— А ты пока полежи, отдохни!

И я ударила его обутой в римскую сандалию ногой в плечо, а потом ребром ладони нацеленно ткнула в основание черепа. Благовещенский мешком растянулся на полу. Я оттащила его за ящики и забросала коробками. Вот так. Пусть полежит. Часа два он точно не очухается.

А за два часа многое может произойти…

Особенно… если учесть труп охранника у решетки эвакуационного тоннеля.

* * *

Главный зал ночного клуба «Бункер» напомнил собой помещение цирка, быть может, только не с таким высоким куполом и далеко не с таким количеством зрительских мест. Арена в виде овала была сердцем зала и самой нижней его точкой. Арена была довольно велика. В самой протяженной своей части она достигала пятидесяти метров, шириной же — поменьше, что-то около двадцати. Пять секторов VIP-лож, а других тут и не было, лепестками ромашки разбросаны вокруг арены. С любой из этих лож открывался великолепный обзор на арену, а освещение и планировка были такими, что казалось, будто все действо происходит на расстоянии вытянутой руки.

Между секторами располагались охранники, одетые в такие же тоги, что и члены клуба, дабы не нарушать общего стиля. Под просторными складками их тог не было видно пистолетов, да и не могло быть видно, потому что клубный устав запрещал проносить в пределы главного зала огнестрельное оружие.

Исключений не было ни для кого.

При желании арена могла быть легко забрана конструкциями из металлических решеток — если на арену выпускались дикие звери. Порой решетки опускались и при боях людей — так называемых боях без правил, которые особенно ценились в клубе «Бункер» и напоминали бы Женскую лигу реслинга США, если бы не летальные исходы, которыми зачастую могли закончиться поединки.

Не женское это дело.

При обустройстве зала для шоу применялись самые новые технологии. Поверхность арены, выполненная из прозрачного пластика со световодами, при желании могла приобрести любой заданный цвет или же вовсе переливаться и перетекать, подобно морским волнам. Она то вспыхивала ярко, то тускло светилась в абсолютной темноте, высвечивая лишь тела участниц будущего ристалища. Кроме того, за каждой участницей-профессионалкой закреплялось определенное прозвище и соответственно набор световых символов, которые вспыхивали на арене в момент ее выхода. По фамилиям гладиаторши именовались только в распечатках для ставок, да и то они могли быть вымышленными.

Словом, в клуб были вбуханы огромные деньги, но с тем расчетом, чтобы еще большие деньги были заработаны. Неудивительно, что ради владения таким заведением Храмов был готов на многое — на риск, на убийства, на подлог.

Я вернулась в гримерку, когда участницы группового боя «Мирмиллоны — ретиарии» уже вышли на арену. Мы не могли наблюдать за ними напрямую, пришлось ограничиться просмотром на экране двух телевизоров, установленных тут же. На один телевизор шла картинка с одной камеры, на другой — сразу с двух.

— Вон сидит Ованесян, — сказала завистливая Верка, тыча пальцем в телевизор. — Эка он сегодня вырядился! В белом с золотистым, и на голове венок из роз! Такой больше на кладбище сгодится, — добавила она шепотом.

— Эх, Верка, договоришься…

— А кто это рядом с ним? — спросила я.

На меня посмотрели, кажется, с недовольством.

— Это кто-то из его охраны. А в соседней ложе, смотрите, Храмов. Рожа какая-то у него синяя. Небось опять пил. Или это он с горя…

— С какого еще горя?

— Ну не знаю… выпивки не хватило, например.

— Он только сухое пьет. Женька рассказывала…

Камера медленно поворачивалась, скользя по лицам собравшихся. Их было человек сорок. Что и говорить, выглядели они колоритно. Взять хотя бы толстяка с одутловатым лицом, в алой греческой хламиде и с венком из дубовых листьев на голове, он с самым заинтересованным видом говорил по мобильному, а за его спиной стоял этакий Геракл в львиной шкуре, искусственной, наверное, и держал наготове второй телефон. Показали и Храмова, который неспешно пил вино из изысканной по форме амфоры. Всю античность собрали!

И тут я привстала, и рот мой приоткрылся…

Не может быть! Я неотрывно впилась в картинку и, подождав, чтобы камера автоматически вернулась обратно, глянула на человека, который вызвал у меня такую реакцию. Он сидел довольно близко к арене, кутаясь в свое белое одеяние с таким видом, словно это была не римская тога, а промокшая банная простыня.

Я не могла не узнать его даже при довольно рассеянном освещении зала, не беспокоящем глаз собравшихся. Я не могла не узнать его.

Это был он, Родион Потапович. Мой дорогой босс.

Но как он попал сюда… сюда, куда доступ строго по членским картам и по пригласительным, которые выдаются в чрезвычайно ограниченном количестве и по личной подписи распорядителя шоу Каморина Филиппа Юрьевича?

И зачем? Придя сюда, он рискует быть разоблаченным.

Ведь и Храмов, и Каморин, чья фигура мелькнула меж секторов VIP-лож и скрылась за дверью, ведущей в техническое помещение, могут узнать его. Они видели его и знают лично. Впрочем, босс ничего не делает просто так. Не думаю, что он пришел сюда, чтобы посмотреть, как проявит себя его сотрудница. То есть я.

Шоу началось.

18

Не стану описывать всех подробностей того, что происходило до моего выхода на эту роковую арену. Честно говоря, я не могла отслеживать эти подробности, да какие там подробности!.. Даже общее впечатление было весьма размытым. В голове стучали слова Родиона: «…предоставь событиям идти своим чередом. Мы уже направили их в нужное русло. Только ты уж будь предельно осторожна».

Камера, картинка с которой шла на первый телевизор, показывала действо на арене, а две остальные, попеременно дающие изображение на второй телевизор, — что происходило в зрительских секторах. Пресыщенная публика принимала шоу сначала довольно вяло, потом начала разогреваться. Но меня во всем зале интересовали только три человека: Храмов, Ованесян, мой босс. Убийца, его потенциальная жертва и… как определить роль Шульгина во всем происходящем? «Предоставь идти событиям своим чередом!»

О том, как шло кровавое шоу, я могла судить только по возгласам, раздававшимся у первого телевизора. Две или три девушки были ранены, еще одну зрители, опустив палец книзу, приговорили к смерти, и победительница вонзила клинок якобы «в грудь» побежденной. При этом арена полыхнула кровавым заревом, и «труп», с трудом сдерживающий истерический смех, унесли. Верка-завистница должна была выйти на арену со своей парой перед нами с Ольгой. Я следила за этим поединком со все нарастающим напряжением. Не верилось, что все это происходит на самом деле — в центре Москвы, в начале XXI века.

…Верка была убита.

То, что я слышала о смертях на завораживающе красивой подземной арене раньше, померкло перед простой констатацией факта: убита. Убита ради праздного любопытства жирных скучающих уродов, собравшихся здесь в эту ночь. Мне самой приходилось убивать, конечно, но чтобы так, в порядке лотереи, за деньги… нет! Да и та девушка, с которой Верка дралась в паре, ее убийца, статная белоруска из Гомеля, вошла в гримерку с каменным лицом, а потом села на стул и уткнулась лицом в сложенные перед грудью руки. Не плакала, ничего не говорила; к ней никто не подошел, все просто ждали, пока она сама выйдет из ступора.

— Это еще ничего, — сказал кто-то, — а вот когда в распечатку ставили шоу андабатов…

— Как это?

— А это шоу вслепую. Пять на пять, красные повязки на глазах против белых повязок на глазах! Вот это было да! Толстяки и папики хохотали от души — как будто мы в жмурки играли! Ирка Бармина тогда ткнула клинком свою лучшую подругу, насмерть, а через неделю ее уволили, потому что она ушла в запой, и с концами…

Слова, по всей видимости, адресовались невольной убийце Верки, но та не подняла головы.

Не знаю, дождались ли ее остальные — меня уже вызвали на арену. Вместе с Ольгой. Так что я не услышала первых слов гладиаторши, совершившей первый «тотал», как называли это на букмекерском языке, «проперевшей» зловещий коэффициент в скобках.

Кто-то получит сегодня кругленькую сумму.

Если честно, то я никогда так не волновалась, как перед этим унизительным и смертельно опасным выходом на арену. Мелькала мысль — а зачем все это? Быть может, сорваться и бежать в эвакуационный ход, бежать, пока не поздно. Но стоило мне вспомнить зловещую решетку тоннеля и труп охранника с пришпиленным к спинке стула ухом, как ноги едва не подогнулись.

Нас с Ольгой вынесло на арену каким-то подобием эскалатора, с последней ступеньки которого требовалось соскакивать на арену как можно изящнее. Арена со световодами полыхнула под ногами нежно-лиловым, и голос ведущего шоу мягко раскатился на весь зал:

— А теперь, свободные граждане, вашему вниманию предстанут две новые воительницы! Сегодня их первая арена! Поаплодируйте им, свободные граждане!

«Свободные граждане» — это тоже что-то из римской истории. Наверное, древний этикет выдерживается тут, в «Бункере», со всей строгой буквальностью.

Мы встали друг против друга, и пока нас представляли, мы смотрели друг другу в глаза, а арена оплывала под ногами морской волной — так, что у меня кружилась голова, и казалось, что я стою не на ровной поверхности, а на утлом челне посреди великого океана.

Все-таки знает эта сволочь Каморин толк в спецэффектах.

— Блистательные гладиаторши!.. — продолжал разливаться голос, — продемонстрируют, на что они способны. Предварительные ставки сделаны, теперь время прямых ставок. Делайте ваши ставки, благородные граждане!

Воцарилось молчание. Откуда-то возник долгий, тоскливый, ворчащий звук, символизирующий собой ожидание. В ложе поднялась фигура. Человек написал что-то на табличке — и тут древние методики! — и швырнул ее на арену со словами:

— Тысяча долларов на беленькую!..

Тоскливый звук тотчас же нарос до могучего звукового вала, обрушился, и снова воцарилась тишина. Потом звук зародился снова.

Конвейер ждал новых ставок.

…Человек, вставший первым, был Артур Даникович Ованесян. Он только что поставил на своего без пяти минут потенциального убийцу.

То есть на меня, именно я была одета в белую тунику.

В соседней ложе поднялся Храмов и тоже швырнул табличку со словами:

— Два «штукаря» баксов на красную!

Ольга была в алой тунике.

И сел, чрезвычайно довольный собой. Я успела заметить, что он изрядно пьян. Тоже волнуется…

Ритуал со вставанием и швырянием табличек повторили еще несколько клубменов. Одна из этих табличек, очевидно запущенная рукой бывшего дискобола, полетела так, что едва не прошибла мне череп. Еще одна упала к моим ногам, и я поддела ее сандалией. Табличка содержала номер ложи, сумму ставки и имя той, на кого произведена данная ставка.

Я глянула на Родиона. Он тоже поднялся с места и бросил табличку так ловко, что она легла у моих ног. Я глянула на нее и увидела, что он поставил достаточно символическую для здешних стен сумму в сто долларов. Но самое интересное было, на кого он ее поставил. Не на меня.

На Ольгу.

Я еще раз взглянула на него, и он закивал. Дескать, да, я не ошибся.

Он поставил против меня!!!

— Ставки сделаны, — провозгласил ведущий, — ставок больше нет! Начинаем поединок! Три-два-ррраз… на-ча-ли!

И прозвучал протяжный, раскатившийся в ушах звук, напоминающий гонг, градуирующий боксерские бои. Ольга встала в боевую стойку, прижав к себе щит и отставив в сторону левую руку с зажатым в ней мечом. Так… она — левша. Это несколько затрудняет противостояние. Впрочем, я равно хорошо владела обеими руками и соответственно могла контролировать соперницу-левшу не хуже правши. Или — не намного хуже.

Лицо моей соперницы было максимально сосредоточенным, ноги чуть пружинили, проверяя и проминая ступни. Было совершенно очевидно, что она знает мне цену и потому будет биться с полной отдачей.

Но как же так вышло, что босс ставит против меня? Неужели он думает, что эта длинная мускулистая бабища одолеет меня? Неужели он не верит, что я могу?..

Впоследствии я поняла: неудивительно, что в пылу схватки девушки убивали друг друга. На сцене была воссоздана такая удивительная обстановка бойцовской арены, такие условия противоборства, что все лишнее отбрасывалось, как шелуха, оставалось только одно стремление — победить во что бы то ни стало! В освещении, музыке, во всей атмосфере клуба был какой-то зомбирующий эффект, когда воля участниц шоу подчинялась одному импульсу: победить! Победить во что бы то ни стало! И я поддалась ему.

Ольга отразила мой длинный выпад, направленный на то, чтобы выбить у нее меч и принудить к позорной капитуляции. Она была очень быстра. Чтобы уйти от ее контрвыпада, я вынуждена была упасть на колено, совершить кувырок через голову, в движении развернувшись к ней лицом, и встать уже в боевую стойку — к ней лицом!

В первых рядах зрители привстали.

Мы скрестили мечи так, что полетели искры. Мечи были туповатыми, так что смертельная рана могла быть нанесена только ударом огромной силы. Зато наше оружие исправно выбивало целые снопы искр. Мы кружили по арене, как две женщины-волчка, время от времени выметались вперед руки в разящем взмахе, и навстречу летел меч соперницы.

Неудивительно, что в гладиатор-шоу было много бывших каскадерш. Первые минуты у меня возникло впечатление, что я нахожусь на съемках исторического фильма.

Наверное, моя соперница не была в такой власти иллюзий, потому что, как оказалось, она действовала гораздо эффективнее. Она была быстра, как молния. Будь я помедленнее, один из ее верхних ударов пробил бы мою защиту и обрушился бы на шлем. А это оглушило бы напрочь. Но я все-таки сумела выставить защиту, воспользовавшись тем, что была вообще-то более гибкой и пластичной.

Зато Ольга лучше владела мечом. Один из ее ударов был такой силы, что я не удержала рукоять, и мой собственный меч, кувыркнувшись, упал на арену, которая немедленно полыхнула багрово-красным. Словно предвещая мой скорый проигрыш и — конец.

— Ну нет… — пробормотала я сквозь зубы и выстелилась в длинном прыжке: достать, достать оружие!

Ольга сменила тактику молниеносно. Вместо того чтобы препятствовать мне достать меч, она швырнула в меня своим щитом и угодила точно в гребень шлема. Вам когда-нибудь били по голове металлическим подносом из советских столовых, таким увесистым, словно его изготовили на танковом заводе? Вот и мне — нет. А ощущение было примерно такое, что мне врезали целой стопкой таких подносов. Я перевернулась на спину, перед глазами неистово пульсировало, но у меня хватило еще сил и ловкости выставить перед собой щит и синхронно ударить ногой, когда Ольга возникла надо мной и взмахнула мечом. Удар попал ей в голень, и ее счастье, что он вышел скользящим, иначе кость пошла бы на излом.

Но и скользящего хватило для того, чтобы она потеряла равновесие и грохнулась прямо о щит. Ох, и тяжелой она мне показалась! Я напрягла все усилия и смахнула полуоглушенную соперницу с себя.

Она растянулась рядом со мной, и я услышала, что она пробормотала:

— Ты… полегче! Ты должна… ты должна проиграть!

— Как бы не так, — ответила я немногим громче и вскочила на ноги. С некоторым замедлением, которого мне, впрочем, не хватило, чтобы ее ужалить, Ольга тоже поднялась на ноги. Ее лицо было искажено.

С лож слышались подбадривающие и негодующие крики. Кто-то требовал замочить «беленькую» немедленно. Не дождетесь! И вы, Родион Потапович, не дождетесь!

Следующие три минуты мы танцевали на арене друг против друга, уже совершенно придя в себя и теперь демонстрируя всю пластику, все совершенство своих тел. Равенство сил не поколебалось парой-тройкой выпадов и рубящих ударов с обеих сторон. Я поняла, что тогда, в первую нашу встречу в тренажерном зале Гены Благовещенского, Ольга не показала всего, на что способна.

Время от времени я поворачивала голову и смотрела на Ованесяна, развалившегося в своей ложе. Думаю, мне в самом деле не составило бы труда попасть в него дротиком, как смогла это сделать одна из пяти тех девушек…

А Родион стоял в своей ложе, приложив руку к щеке. Или он… говорил по телефону?

Вскоре мы уже не без труда переводили дыхание. Туники липли к телу. Воздух свистел, разрываемый в клочья. От постоянной смены под ногами цветов арены нарушалась координация и ориентировка в пространстве. Такое не могло продолжаться бесконечно. Кто-то должен был ошибиться.

И это сделала Ольга.

Она слишком далеко отставила в сторону свой меч, стараясь вывести себя из сферы досягаемости, и тут я бросилась на нее и, развернувшись в воздухе, ударила ногой по щиту, а мечом — по руке Ольги. Она успела отдернуть кисть, удар пришелся на перекрестье рукояти. Меч упал на пол, я перекинула свое оружие из одной руки в другую таким молниеносным движением, что в жирных VIP-ложах кто-то рыхло охнул от восхищения, и произвела длинный колющий выпад в корпус соперницы!!

Непостижимо, но Ольга еще успела закрыться от моего меча щитом, выставила вперед защищенный металлическим налокотником локоть — но я перехитрила ее. Я развернулась к ней спиной и, упав на арену ей под ноги и изогнувшись «березкой», ударила ее в грудь сложенными вместе ступнями. Элемент восточных единоборств в сочетании с акробатикой принес успех: ее откинуло метра на три, она потеряла щит и один из налокотников. Из всего вооружения при ней оставался только шлем.

Я сделала два шага и оказалась над ней. Меч скользнул по тунике и застыл в ложбинке между ключицами.

— А ты сказала, что я проиграю! — вырвалось у меня.

По арене заструились оранжевые сполохи, лучи светового шоу зашарили по вяло шевелящейся Ольге, а потом перекинулись на меня. Голос ведущего прогремел:

— Граждане! Ваше слово! Даруем ли мы побежденной жизнь или отдадим ее в красные лапы смерти?

Этот паразит, сидевший в своей комментаторской кабинке, как червь в прогрызенном яблоке, еще и прибегал к поэтическим метафорам! Я подняла глаза и обвела взглядом ложи, задержав взгляд на Храмове. Он смотрел не на меня, не на арену, не на соперницу у моих ног, он смотрел на Ованесяна, который, по его расчетам, должен был уже быть мертвым.

И этот предательский взгляд выдал Храмова с головой. Если я еще и сомневалась, то теперь все было ясно. Геннадий сказал правду: заказчиком был Михаил Храмов.

* * *

Я произнесла это так тихо, что едва ли мои слова могли услышать зрители даже ближайших лож, хотя они находились не более чем в пяти метрах от меня:

— Ну что, Оля, кажется, ты проиграла.

— Ты… ты не то делаешь, — пробормотала она. Глаза ее мутно ворочались в глазницах, было видно, что боль и общее потрясение еще не миновали.

Я встала на одно колено, не убирая меча с ее груди, и ответила:

— Со мной — это тебе не с Храмовым трахаться. Кстати, он, кажется, недоволен, что я тебя вот так на лопатки… Он предпочитает сам тебя на лопатки укладывать, да чтобы помягче было, а не на эту чертову арену!..

— Храмов… его…

— Он, кстати, на тебя поставил, — ядовито продолжала я, — так что, вероятно, досадует. У него вообще много поводов для досады сегодня будет.

— Вот это верно, — слабо проговорила она, уже ощутимо шевельнувшись, — правильно… Да убери ты от меня свою железку… еще заколешь, курица!

— Курица? А ведь еще недавно я была утка. Подсадная. Какое несоответствие, а?

— Ты — не утка, — сказала она, приподнимая голову в шлеме. Из-под него вытекала тонкая струйка крови. — И даже не курица. Ты — овца! Что ты… творишь? Ты же все сорвешь…

— Я ничего не сорву! Вот этот придурок, древнеримский комментатор, который орет на весь зал, он, наверное, сорвет голос. Хотя глотка у него луженая.

«Древнеримский комментатор» тем временем продолжал усердствовать, взывая к членам клуба. Пять или шесть милосердных граждан решили даровать Ольге жизнь, тогда как все остальные, рассерженные, надо думать, ее неэстетичным падением, приговорили ее к смерти.

Мне оставалось только нажать на рукоять меча — и лезвие пришпилит мою соперницу к арене, как бабочку к картонному листу энтомолога.

Я повернула голову и вдруг натолкнулась взглядом на моего босса. Он встал на своем месте и, перегнувшись вперед так, что едва не вываливался из ложи, усиленно жестикулировал. Я не успела разобрать, что, собственно, он хочет мне сказать, потому что лимонные лучи прожекторов и софитов сменились лучами багрово-красными, алыми, а под ногами словно разлилось пурпурное море. Спецэффекты шоу, как всегда, великолепные, и голос ведущего, захлебывающегося на ломаной латыни: «Morituri te salutant!», помешали мне понять смысл жестов Родиона. Что же, я должна убить Ольгу? Это же будет фарс, мерзкий, фальшивый, и…

Продолжить цепочку мыслей мне было не суждено. Ольга выскользнула из-под моего меча, как змея. Ударом ее колена меня отбросило в сторону. Следующим ударом она вышибла у меня меч и, как тогда, в тренажерном зале, зажала мне шею в жестоком захвате. Мы покатились по арене. «Древнеримский комментатор» зашелся в вое. Зрители вскочили со своих мест, наблюдая за схваткой. Их лица слились у меня перед глазами в одно кривляющееся, грохочущее, скалящееся лицо, многоглавый и многорукий калейдоскоп-дракон!

— Идиотка!.. — хрипела Ольга мне в ухо. — Дура, мать твою!!

Я вцепилась зубами ей в руку, и тут на мою голову обрушился удар такой силы, будто у меня перед глазами полыхнула молния, будто включили, забили солнечным светом сразу все прожектора на арене, а по ней покатилось разливанное море молодой вулканической лавы…

Обе руки Ольги были обвиты вокруг меня, одна — у шеи, вторая вцепилась в запястье правой руки. Так что удар, выбивший ослепительный свет, наносила не она.

Другой человек.

Я уже не видела, как в зал через межсекторные проходы и по служебному тоннелю врываются люди в камуфляже, с автоматами наперевес, огнестрельным оружием, напрочь запрещенным в границах главного зала «Бункера». Как гости ночного клуба, вероятно, принявшие их за представителей ролевой миссии в шоу, кричат им что-то, а потом поочередно падают на свои толстые римские зады, увидев направленные на них стволы автоматов.

Развалилось и потухло лазерное и световое шоу. Под потолком вспыхнул обычный свет. Захлебнулась музыка. Комментатора-червяка вытащили из его «яблока» и уложили носом на ступеньки.

— Всем оставаться на своих местах!

Высокий человек в серой куртке прошел к Храмову и четко проговорил:

— Гражданин Храмов, вы арестованы.

Храмов тупо молчал. Его массивная голова качнулась назад. Ему надели наручники. Из-за спин других людей вынырнул Ованесян и закричал:

— Что такое? Как вы сюда попа-али? Что за безобразие? Почему вы арестовали Храмова? Отвечайте!

— Храмова мы арестовали, — неспешно ответил человек в серой куртке, — по подозрению в организации шести заказных убийств плюс за подготовку седьмого.

— Каких шести, да? — закричал Ованесян. — И еще седьмое приплели! Какое седьмое? Чушь какая-то!

— О седьмом вы, возможно, наслышаны, гражданин, — послышался голос Родиона Потаповича, и Шульгин в своей тоге-«простыне» протиснулся к Храмову и его разгневанному компаньону. — Потенциальная жертва — Артур Даникович Ованесян, именно его должны были убить сегодня по заказу присутствующего здесь господина Храмова, Михаила Сергеевича. Кроме того, Храмов организовал убийство вашего, Ованесян, двоюродного брата, Ары Гараняна, приехавшего сюда из Краснодара. Доказательства у следственных органов имеются.

Храмов бросил на Родиона испепеляющий взгляд и пробормотал с ненавистью:

— А, это ты, ищейка? Нарыл все-таки, шавка?

— Ну, кто у нас шавка, разберемся, — отозвался тот. — Вы, если мне не изменяет память, тоже находитесь на коротком поводке у некоего Бражнина, отставного генерал-майора КГБ. Ты, Василий Алексеевич, должен его знать, — повернулся он к человеку в серой куртке.

19

Я открыла глаза.

Я лежала на потухшей арене, поджав под себя ногу и неудобно навалившись на правую руку. Ломило шею. В голове колом застряла неловкая — не острая, а скорее утомительная — боль. Передо мной стоял Родион и держал в руке табличку. Ту самую, поняла я по выражению его лица.

— А, босс, — выговорила я, — что ж вы в вашей табличке поставили против меня? На Ольгу? Ставка на… проигравшего?

— Эх, Мария, Мария, — отозвался он, — это я виноват. Каюсь. Думал, что неведение — лучший помощник в оперативной работе, не дающий лазеек для отступления. Ан нет… Ну ничего, все хорошо, что хорошо кончается. Оля, иди сюда.

Передо мной возникла моя недавняя соседка по квартире, соперница в дурацком этом бою. На ее лице блуждала настороженная усмешка.

— Вот, Мария, познакомься…

— А мы знакомы!.. — прервала его я. — Вы, босс, полагаете, что…

— Спокойно, — сказала Ольга, — не кипятись. Помнишь, я тебе все время хотела сказать, чтобы ты по-быстрому «слила» бой и не сопротивлялась? Когда загорелся багровый цвет поражения, это стало лучшим прикрытием для…

— Для захвата, — проговорил Родион. — Тихо и без шума.

— Помнишь, я говорила тебе, что ты — подсадная утка? — произнесла Ольга. — Так вот, я тебя, так сказать, оклеветала. Ты не можешь быть «уткой». Потому что «утка» — это я.

Я резко села, недоуменно уставившись на нее.

— Если уж говорить совсем точными терминами, то она, Ольга, не утка, а «крот», — заметил Родион. — Поэтому ее внедрили в эту структуру под фамилией Кротова. Шутка по-гэбэшному. Помнишь, я еще смеялся, когда ты сказала, Мария, как фамилия твоей соседки и будущей соперницы? Я просто не ожидал, что я и мой однокурсник, полковник Крыжалов, Василий Алексеевич, столкнемся так — напрямую — через наших людей. Василий, иди сюда!

К нам подошел человек в серой куртке. Это он, поняла я, командовал захватом.

— Василий, вот это и есть Мария. Они с твоей Олей немного не сошлись характерами. Но, думаю, это пройдет.

Полковник Крыжалов сухо кивнул мне и отошел. Ольга проговорила:

— Значит, ты Мария? Вовсе не Лена?

— Да… а ты, наверное, не Ольга?

— Да нет, я Ольга. Только не Кротова, а Вербицкая. Лейтенант госбезопасности. А ты здорово дерешься, Мария. Там, на отборе, я тебе немного поддалась, хотя потом пожалела. А вот сегодня работала на полную катушку, и все равно проиграла. Ты уж прости, что я тебя доставала и пилила. Так полагалось по роли. Ты нам здорово помогла. Хотя в результате мне попало на орехи.

— А мне, пожалуй, еще покрепче, — призналась я. — Ну ладно. Никаких обид.

Я протянула ей руку, и она ее с готовностью пожала.

— Но как же ваши проникли в зал? — спросила я у Ольги. — Ведь сюда не доберешься…

— Проникнуть в зал — не такая уж большая проблема, как повод, которым это проникновение можно обосновать, — замысловато ответила Вербицкая. — А проникли наши, как, быть может, ты догадываешься, через эвакуационный тоннель, который я открыла. Если бы этого не сделала я, это сделал бы твой босс, а нет — так просто взорвали бы решетку, хотя был риск, что в этом случае могла обрушиться галерея.

— Значит, ты убила того охранника?

— Да.

— Но почему вы не ворвались сразу, а выжидали, пока пройдет почти половина этого жуткого шоу? Выжидали, пока убьют Веру и покалечат еще нескольких девчонок?

— Чтобы весь состав преступления был налицо, — ответил за Ольгу Родион.

Я промолчала. Логика была жестокой, но неопровержимой. В самом деле, что ярче свидетельствовало против содержателей «Бункера», чем труп Веры?

Ничто.

— Так что вот такие дела, Мария, — проговорил Родион. — С полковником Крыжаловым мы решили сработать сообща. Я координировал операцию. Но в конечном счете всем мы обязаны именно тебе. Хотя ты еще и не осознаешь все полностью.

— Вот уж спасибо, — сказала я. — Вы ведь, Родион Потапович, еще Виталию Храмову толкали теорию, мол, какая полезная штука — неведение.

— Не сметь обижаться! — сердито-шутливым тоном рявкнул на меня Шульгин. — На обиженных воду возят!

— Босс, я устала, — обронила я. — Потом… потом поговорим. Я только хочу предупредить вас, что в инвентарной комнате третьего уровня я оставила Геннадия Благовещенского, который сознался в том, что собственноручно убил пятерых девушек из «Эдельвейса», участниц «бункеровских» шоу. Имена их хорошо вам известны, Родион Потапович. Да, думаю, и тебе, Ольга…

* * *

В эту ночь я наконец-то спала у себя дома. Впрочем, мой дом — это не моя крепость. Поскольку на первом этаже размещен наш офис, и в частности кабинет босса, а на всех прочих этажах жилые комнаты Родиона, его жены Валентины и их сына Потапа (о, ужас!), в сокращении — Тапика. Весь наш дом объединен локальной телефонной связью, так что я нисколько не удивилась, когда в восемь часов утра телефон на моем прикроватном столике пискнул и тут же замолк, автоматически включилась громкоговорящая связь, и голос босса произнес:

— С добрым утром, Мария! Как спалось?

Я не сразу поняла, что, собственно, от меня надо и кому, и босс тотчас же поставил на своем ноутбуке какую-то жизнеутверждающую попсовую песенку, от которой немедленно хочется зарыться головой в подушку и никогда уже больше не просыпаться.

Но дело сделано. Сон как рукой сняло. Я промычала:

— Ну что за выкрутасы… Родион Потапыч? Сколько сейчас? Я же, наверное, спала часа два?

— Все пять! — воскликнул он. — Одевайся, Мария, и спускайся вниз. У нас гости.

— А они пораньше прийти не могли? — съязвила я.

— Не могли. Так ты спускаешься или как?

— Или как! — отрезала я, а потом, помолчав, добавила: — Спускаюсь. Через пятнадцать минут.

— Через десять! — сказал босс и отсоединился. «Ничего не поделаешь — подумала я. — В очередной раз придется наплевать на нужды организма и идти на поводу у Шульгина».

Только тут пришла мысль, что, быть может, сам он всю ночь не спал и только что приехал в офис. Ведь он отправил меня домой прямо из «Бункера», потому что мое состояние, откровенно говоря, было далеко от нормального.

Оно было далеко от него и сейчас, но все-таки мне хватило восьми минут, чтобы умыться, одеться, причесаться, даже навести легкий макияж, и ровно через десять минут я постучала в кабинет босса и спросила:

— Можно?

— А, Мария. Входи. Мы вот с товарищами сидим и кумекаем, что к чему. На улице страшный мороз, так что мы согреваемся коньячком. Если хочешь, присоединяйся.

— Коньяк с утра? Нет, спасибо.

— Для кого утро, а для кого еще вчерашняя ночь не кончилась, — заметил сидящий на «приемном» диване седеющий мужчина, в котором я без колебаний признала полковника Крыжалова… Василий Алексеевич, кажется, так его называл Родион.

Помимо полковника в кабинете присутствовало еще одно знакомое мне лицо, а именно Ольга Кротова, оказавшаяся лейтенантом Вербицкой. Она держала в руке полный бокал коньяка и попеременно нюхала то его, то дольку лимона. Ее лицо казалось серым. Она пристально глянула на меня и заметила:

— Ну что ж, сегодня ты выглядишь свежее.

— Не могу ответить тебе тем же.

— Конечно, я ведь сегодня и спать не ложилась. И еще неизвестно, когда лягу. Мы тут с Родионом Потаповичем и Василием Алексеевичем думу думаем. Вот, тебя решили позвать. Ты же все-таки палочка-выручалочка.

— Поостругали только палочку изрядно, — заметила я.

— Это называется издержки производства, — заметил Крыжалов. Нить беседы перехватил Родион:

— Итак, Мария, почти все фигуранты арестованы. Храмов и Благовещенский дают показания. Благовещенского ты так обработала, что он уже написал чистосердечное признание.

— Надеюсь, что слово «чистосердечное» он написал слитно, а не как братки: «чиста-а сердечное»? — осведомилась я.

— Он грамотный. Признался, что девчонок убирал сам. Нюансы поднимем позже. А вот Храмова пришлось раскручивать. Тут у нас Ольга Дмитриевна постаралась. У Храмова волосы на голове дыбом встали, когда она приступила к допросу.

«Еще бы, — подумала я, — накануне у них были совсем другие беседы. А эта Ольга — психолог еще тот. Это она нарочно, что ли, — переспала с мужиком, чтобы потом его допрашивать? Хотя говорят, что через постель узнаются все слабости, и не только физические, но и психологические. Крутанула… Ловкая дама, ничего не скажешь».

— Мы давно пытались подступиться к этим товарищам — Храмову, Ованесяну, — сказал Крыжалов. — Да вот подходов не было. Сначала их вели по МВД, затем налоговая пыталась подковырнуть, а потом поступили нехорошие сигналы, и дело передали нам. Все-таки бесследное исчезновение более сотни гражданок из Украины, Белоруссии, Грузии, Эстонии, Латвии, Таджикистана, Армении, даже Польши, Румынии и Финляндии — это серьезно! Больше всего, конечно, пропадало девушек из наших бывших союзных республик. Мы хотели внедрить к ним «крота», но как-то не получалось. К тому же у них свой знаток спецслужб сидит, наш бывший коллега Бражнин. Тот еще прожженный старый лис, его просто так вокруг пальца не обведешь. Но пока что не будем о Бражнине. Пока — о Храмове и Ованесяне. Нам удалось выяснить, каким манером они вербуют девушек. Вам, Мария, было чуточку проще, потому что вы шли по следам Инны Малич. А нам пришлось торить дорожку самим. Так уж получилось, что вы и Ольга были взяты на работу одновременно. Ольгу еще могли не принять — тоже из-за вас! Но мы поднажали, и все обошлось. А потом вас поселили в одну квартиру. У них принято селить в квартиру девушек, между которыми плохие отношения. Кстати, это Благовещенский порекомендовал, чтобы вас спаровали.

— Нисколько не удивлена.

— А потом, Мария, оказалось, что ваш босс — это мой однокурсник Родион, с которым мы поддерживаем отношения. Установить это удалось почти сразу, но Ольге и вам ничего не сообщили, чтобы сохранять достоверность негативных отношений между вами. В том, что вас определят в одну пару, мы не сомневались. А тут еще и Родион затеял комбинацию.

— Комбинацию? — переспросила я. — Да, пожалуй, следовало бы объяснить, почему вы, босс, указали мне именно на Благовещенского?

— А тут все очень просто, — отозвался он. — До смешного просто. Повезло. Наконец-то повезло. Помнишь, ты установила «жучок» в квартире Храмова?

— Ну конечно.

— «Жучок», как мы все тут знаем, может срабатывать на звук. Я запеленговал сигнал, и оказалось, что это не что иное, как разговор между Храмовым и Благовещенским, касающийся как раз убитых девушек и по ошибке убранного Гараняна.

— Разговор? Телефонный?

— Нет! Прямой! Виталий Храмов искал убийц своей девушки, а убийцы сидели буквально за стеной и обсуждали, как понадежнее спрятать концы! Михаил Сергеевич костерил Геннадия и говорил, что Ованесяна все равно нужно убирать и находить исполнителя, иначе Бражнин не продаст его акции. Я попросил тебя намекнуть Благовещенскому, что из тебя могла бы получиться неплохая кандидатура на эту роль. Вот, собственно, и все. Слишком просто, правда? Храмов потерял самоконтроль и прокололся, как дилетант. Впрочем, теперь и он, и Ованесян сядут, и очень плотно. А акции…

— Что — акции?

— Акции, вероятнее всего, достанутся этому генералу Бражнину, который, наверное, и затевал свару между двумя компаньонами, чтобы выиграть самому. Молодец! Все сделал технично. Жаль, что я не могу поблагодарить его лично.

— Почему, босс?

— Да потому, что не знаю, где его искать, этого хитрого Бражнина!..

— У нас, конечно, есть на него досье, — отозвался полковник Крыжалов, — но все данные устарели. Да и подкопаться к нему куда сложнее, чем к Храмову и Ованесяну. Не говоря уже о пешках типа Каморина и Благовещенского. Кстати, судя по всему, решение Храмова убрать Ованесяна оправдано. Не по Уголовному кодексу и не по-человечески, а чисто логически: Ованесян, по нашим данным, намеревался в свой черед убрать Храмова. Быть может, Бражнин обещал ему то же, что и Михал Сергеичу. Приезд Гараняна, Отпетого бандита, из Краснодара едва ли можно назвать случайностью.

— Все ясно, — сказала я. — Потом была операция по захвату «Бункера», доступ к главному залу был получен через эвакуационный тоннель, который открыла вам Ольга, и даже если бы не она, то все равно он был бы открыт так или иначе. Я повела себя так, как и должна была вести при том минимуме информации, который у меня был. Все хорошо, что хорошо кончается.

— Особенно для генерала Бражнина, — заметила Ольга и залпом выпила бокал коньяка, который она мусолила в руке, наверное, уже с полчаса.

— Да, — кивнула я, — и еще неясен момент, а кто же все-таки убил Гараняна? Кто был первым исполнителем того, к чему хотели подтолкнуть меня?

— Чисто логическая задача, — сказал Родион. — Довольно интересная, хотя и необязательная к решению.

— И все-таки хотелось бы найти ответ. Ведь вы, босс, говорили первый, что Инна Малич пришла именно к нам, и нас это ко многому обязывает.

Босс передернул худыми плечами:

— Говорил. И не отказываюсь от своих слов. Ну что же, попробуем рассуждать здраво. Ясно, что Гараняна убила одна из пяти девушек. Заказ был дан Амалии Шпеер. Но в этот день на сцену она не выходила и просидела в знакомой тебе, Мария, гримерке. Да и тебе, Оля, тоже. Она передала заказ одной из четырех выходивших в этот вечер на арену профессионалок. Смешно предполагать, что она сделала это для отвода глаз, чтобы убить Гараняна все-таки самой. Это было бы нелепо. Итак, Амалию Шпеер мы исключаем сразу. Далее. Катя Деева. По алфавиту она идет первой, точно так же она и была убита — первой. Ее мы исключаем, равно как и идущую вслед за ней по списку Марину Иванникову, — сказал Родион.

— Почему же?

— Потому что я навел о них справки. Обе не числили в своих достоинствах такое, как меткость.

— Сомнительное суждение. Уж не у Гены ли Благовещенского вы спросили?

— А что? Почему бы и нет? Ладно. Не будем препираться. Остались две дамы: Петра Ионеску и Инна Малич. Петра Ионеску совершенно подходит для роли киллера — подготовлена физически, крепка, атлетична, прекрасно владела всеми видами оружия, включая злополучные дротики… но есть один нюанс. Ионеску и Шпеер ненавидели друг друга, это я узнал доподлинно. Никогда, никогда Петра не стала бы выполнять просьбы Амалии, особенно такой просьбы.

— Мне кажется, босс, что вы вешаете нам лапшу на уши, — сказала я. — Я же чувствую. По вашему тону. Ну-ка говорите начистоту. Вы и без того долго водили меня за нос.

Родион Потапович рассмеялся, а потом, почесав в голове, сказал:

— Ты права. Я с самого начала знал, кто убийца. Помнишь, Виталий сказал мне, что Инна путала правое и левое? В самом деле, есть такая болезнь. Так вот, я специально пошел в «Бункер» на это шоу — о, какого риска мне это стоило! — чтобы подтвердить свою догадку. Благовещенский сказал, что в ложе сидели только Ованесян и Гаранян. Ованесян всегда сидел на своем месте, то есть слева. Бросок дротика производился в тот момент, когда освещение зала приобретало багрово-красный цвет — цвет поражения. При этом сохранялся минимум видимости, так, чтобы движений киллера нельзя было зафиксировать. Правда, белые тоги посетителей видны и при таком освещении, особенно при хорошем зрении и хорошей координации движений. Именно такие качества были у Инны Малич. И именно поэтому она идеально попала в глаз расположившегося в той самой ложе человека, но не господина Ованесяна, сидящего слева, а сидящего справа — Гараняна.

Мы молчали. Родион продолжал:

— Из разговора между Храмовым и Геной мы знаем, что нужна была смерть Ованесяна. Почему же был убит Гаранян? Киллер промахнулся? Какая нелепость! Человек, попадающий с десяти метров в глаз дротиком, не может промазать аж на два метра! Инна Малич просто перепутала, где право, а где лево. Это ее качество, отмеченное ее женихом, помогло нам узнать убийцу. Правда, когда это было слишком поздно. К тому же Инна Малич, очевидно, сама бы созналась в преступлении. Нам с тобой, Мария.

— Почему вы так думаете?

Родион Потапович усмехнулся:

— А ты поставь себя на ее место. Тем более тебе это и не так уж трудно — ты почти что была на этом месте. Думается, девушке очень нужны были деньги, если она согласилась исполнить заказ за Амалию Шпеер. Убийство Гараняна скрывают, ретушируют, а потом начинается отстрел девушек. Когда Инна понимает, по какому принципу их убивают, она приходит в отчаяние. Что ей делать? Бежать! Но еще оставалась в живых и она сама, и Амалия. И Инна не села на поезд на Воронеж, она идет к нам. В милицию ей нельзя, а нашу фирму, вероятно, кто-то порекомендовал. Не знаю, как она повела бы себя в дальнейшем. Но мы не взялись бы раскручивать клубок преступлений Храмова, Ованесяна и компании без полной картины событий — это очевидно. Быть может, она хотела рассказать нам то, чего мы еще не знаем. И может, не узнаем никогда.

— Ну что же, — сказал Крыжалов, — картина, не лишенная логических изъянов, но в целом удобоваримая.

— А ты, Василий, как был педантом, так им и остался! — кольнул его Родион.

— От педанта слышу! Моя сотрудница хоть знала, что будет твориться в «Бункере». А ты молчал до последнего.

— Ну, уел, уел, — смущенно пробормотал Родион Потапович, пожимая плечами.

В этот момент раздался звонок в дверь. Кто-то пожаловал. Я вышла в приемную и глянула на монитор. Черт побери! Там красовалась постная добродетельная физиономия Виталия Храмова…

20

Ольга и полковник Крыжалов, попрощавшись, покинули наш офис, заручившись нашим согласием выступить в качестве свидетелей. Им была передана запись моего разговора с Благовещенским, где он давал мне заказ на устранение Ованесяна.

Я же поднялась наверх, чтобы не слышать разговора Виталия Храмова и моего босса. Разговору, без сомнения, предстояло быть тяжелым…

В самом деле — так оно и получилось. Родион беседовал с Виталием около часа, до меня, сидевшей, как и положено, в приемной за своим рабочим местом, долетали обрывки реплик и вопль: «Да не могло оно-о!..»

Когда на пороге кабинета показался Виталий Храмов, он был бледен и всклокочен. По лбу и вискам стекали струйки пота. Он смотрел какое-то время на меня остекленевшим взглядом, а потом метнулся из офиса, едва не снеся мощную металлическую дверь, что в принципе не по силам даже очень могучему человеку.

Родион вышел из кабинета и проводил его взглядом.

— Ну вот, — сказал он, — парень очень хотел узнать правду. Сам рвался. Я же не виноват, что его брат — бандит и убийца, а невеста исполнила «заказуху», за что и была убита, да еще подставила, на пару с Амалией Шпеер, кучу своих подруг и коллег. Ничего страшного. Кстати, сегодня вечером приезжает Валентина. Покуда ее нет, схожу-ка в «Фаворит»… пока его не закрыли. «Отнесу» пару сотен на воскресный матч английской премьер-лиги.

Я покачала головой:

— Ничему-то, босс, вас не учит жизнь! Вы продолжаете играть на тотализаторе! Кстати, — я сделала свирепое лицо, — мы с вами еще не посчитались за то, что вы поставили на эту Вербицкую-«кротиху» сто баксов, то есть против меня!

— Пусть тебя утешает то, что я поставил на проигравшего. А вообще-то я хотел любыми средствами показать тебе, что не надо упираться… ладно, я сам был виноват, не будем больше об этом. Ну, я пошел.

— Не блуждайте долго, Родион Потапыч!

Родион закивал и испарился. Я вошла в его кабинет и села за рабочий стол Шульгина. На экране его ноутбука неожиданно для себя я увидела фото не старого еще человека, с прилизанными височками и пытливым взглядом. У человека была сардоническая складка губ и большие уши.

— «Бражнин А.А., — прочитала я, — генерал-майор КГБ в отставке…» — И я проглотила все досье, опрометчиво оставленное Родионом на виду. Он так спешил «отнести» деньги, что даже позабыл свою обычную предосторожность: никогда не оставлять на мониторе содержимое любого из файлов секретных баз данных.

Я смотрела на Бражнина. Видно, этот таинственный генерал не давал Родиону покоя.

Взглянула на генерала раз и другой. Отошла. Потом посмотрела снова. Словно заноза засела в голове. Каждому из нас знакомо ощущение, что вот сейчас ты вспомнишь что-то важное — чувство неуловимое и мучительное вдвойне оттого, что ты не знаешь, какого характера воспоминание тебя посетит, что это вообще будет — образ человека, эпизод из жизни, рассуждение или просто догадка.

— Нет… — пробормотала я. — Не стоит влезать… Лучше заняться уборкой дома. Если Валентина застанет такой хаос, то влетит прежде всего мне. С Родиона — что взять? С мужиков спрос невелик, почти все они неряхи.

И я, переодевшись, решительно приступила к генеральной уборке офиса и жилых комнат, по собственному опыту зная, что босс будет отсутствовать не меньше двух часов.

Ставки он всегда делал не торопясь, с чувством, с толком, с расстановкой, хорошенько все обдумав…

* * *

Прошло несколько дней. Минули новогодние праздники, началась очередная рабочая неделя. Родион Потапович, который не стал ознаменовывать очередной Happy New Year длительным запоем, как оно случается у многих россиян и даже россиянок, да это и не было ему свойственно, тем не менее был мрачен. Что-то его снедало, но он не говорил — что.

И я, и Валентина чувствовали его угнетенное состояние. У Родиона даже аппетит испортился, а уж с этим-то, даже несмотря на щуплость и тщедушность моего босса, у него всегда все было в порядке. Валентина предполагала, что муки ее мужа связаны с посещением букмекерских контор, точнее — одной конторы. Она грозилась поджечь пункт приема ставок злосчастного «Фаворита», обещала даже по заокеанскому методу вызвать к Родиону психоаналитика, на что тот, как завзятый антиамериканист, замахал руками и даже, похоже, выругался.

Мои попытки выяснить что-либо у Родиона Потаповича также давали осечки. Впрочем, я могла предположить с большой степенью вероятности, что занимало все мысли моего драгоценного работодателя. На его столе я нашла бумажку, на которой были вырисованы генеральские погоны, чей-то внушительный профиль и крупными печатными буквами написано одно только слово: БРАЖНИН.

Надо же, от бессилия босс даже взялся рисовать, хотя никогда этим не грешил.

Я положила бумажку в карман, и Родион о ней не вспомнил.

В один прекрасный январский день он в очередной раз отправился в «Фаворит». Я увязалась за ним, заявив, что хочу поставить на теннис и лично на Марата Сафина. Босс покосился на меня, кажется иронично, и сказал:

— Ну решительно все женщины одинаковые — ставят на тех, кто посимпатичнее, а не на тех, кто посильнее!

— Ну решительно все мужчины одинаковые, — в тон ему отозвалась я, — думают, что они самые умные!

Босс пробурчал что-то, но от последующих комментариев благоразумно воздержался.

Мы пришли в «Фаворит». Здесь было совсем немного народу: три или четыре парня, а с одним из них — девушка, изрядно, кажется, подвыпившая. Ну что ж вы хотите — январь, новогодние страдания, однако.

Родион взял распечатку и стал усиленно размышлять над расписанием соревнований, на которые принимаются ставки. Я же вышла на улицу. Падал снег. Снежинки, крупные и красивые, кружили, как большие безмолвно-белые шмели. Я вынула из кармана лист с нарисованными на нем погонами и профилем, кисти Шульгина, и надписью «Бражнин». Несколько снежинок, кружась, упали на него, я подняла было руку, чтобы смахнуть их, но… вдруг рука моя застыла в сантиметре от поверхности листа. Ну надо же!

Мысль пронизала мозг, и вдруг все стало ослепительно ясно. Ну конечно! Генерал Бражнин никуда и не прятался! Лучший способ не привлекать внимания — это всегда быть на виду!

Я поспешила обратно в приемный пункт. Родион все так же старательно корпел над распечаткой. Юноша с синим лицом попытался сделать мне комплимент, но на втором же слове запнулся и преглупо захохотал. Но я была слишком захвачена своей мыслью, чтобы обращать внимание на такие мелочи.

Я схватила Родиона за локоть и затрясла:

— Родион Потапыч… Р-ро… П-по-тапыч!

— Не мешай, Мария, я составляю «экспресс», — неспешно ответил он.

— Какой еще «экспресс»? — начала было я, но тут взгляд босса поверх моего плеча помутнел, и он досадливо бросил распечатку:

— Ну все! Удачи не жди! Он все сглазит!

И я услышала знакомый голос:

— Здойово, ойлы!

— Здоровее видали, — отозвался один из мрачных мужиков. — Шел бы ты отсюда. Труха, пока по шее не получил.

Впрочем, тот не обратил на недружелюбную реплику никакого внимания, а подкатился к нам с Родионом:

— Здьйаствуйте! Как дела?

— Без вас — прекрасно, — ответил босс.

Я перевела взгляд с лица Родиона на лицо Бранна, потом схватила обоих мужчин под локти и, несмотря на то что они упирались, выволокла их на улицу.

— Что… что такое? — задиристым петушиным голосом выкрикнул босс, верно, позаимствовав некоторые интонации у Бранна-Трухи.

— Родион Потапович, — глухо проговорила я, — это перст божий. Помните, вы говорили, что генерал Бражнин все сделал технично, и выразили сожаление, что не могли бы поздравить его лично с успехом и с тем, что, по всей видимости, он завладеет всей структурой.

— Н-ну… говорил. Но какого черта!..

— Такого, — перебила его я. — У вас есть такая возможность. Простите, товарищ генерал.

И с этими словами я сорвала с Бранна-Трухи его неизменную идиотскую вязаную шапочку и вместе с ней — надетые дужками поверх нее огромные мутные очки в пластмассовой оправе. Открылись прилизанные седые виски и большие уши, и на нас глянули пронзительные серые глаза человека, который не ожидал такого подвоха и того, что я так молниеносно сдеру с него маскировку.

— Позволь, но… — начал было Родион и вдруг уставился на Бранна. Издал короткий горловой всхлип и замолчал. Они смотрели друг на друга молча. Потом Родион тихо произнес:

— В самом деле, он… Как же так?

— Дело упирается в то, товарищ Шульгин, — произнес Бранн, забирая у меня и шапочку, и очки, причем обнаружилось, что у него нет никакой картавости, — что никто и предположить не мог, что невезучий Бранн-Труха — владелец «Фаворита».

— Но, Александр Александрович… зачем вам эта маскировка?

— Люблю выходить в народ, — сказал тот, — узнать, кто чем дышит. Удовольствие ни с чем не сравнимое. И — куда более законное, чем убивать на арене девчонок.

— Вы все знали, — пробормотал Родион, — все рассчитали. А зачем вы рисковали, оказавшись в квартире Амалии Шпеер?

— Я хотел ее спасти, — сказал Бражнин. — Не успел. А тут нагрянула ваша подопечная, а потом — милиция. Меня и забрали. Правда, ненадолго.

— Еще бы! Когда я звонил в участок, там и пикнуть побоялись, куда делся задержанный Бранн. А ведь у вас и паспорт на это имя?

— Есть. Я вообще веду двойную жизнь. Как привык, так и живу. Еще с того времени, когда работал в разведке. В мое тело словно две души втиснули. Вышел в отставку, понял, что не могу жить одной жизнью. Вот так. А у вас, Мария, неплохой глаз, если вы смогли распознать меня под этой шапочкой, очками и общей маскировкой. Недуйно сьйаботано, ойлы! — визгливо сказал он голосом Трухи.

— Мне тоже казалось, что я уже где-то вас видел, — признался Родион. — Но не смог сопрячь генерала. Бражнина и неудачника Бранна-Труху. Ассоциативное мышление подкачало.

Владелец «Фаворита» повернулся ко мне и спросил:

— А как вам удалось определить, что я — это я?

— Очень просто, — отозвалась я. — Снежинки.

— При чем тут снежинки?

Я вынула из кармана бумагу с рисунками Родиона и надписью БРАЖНИН.

— Идет снег. Снежинки упали на буквы Ж и И, ну и закрыли их. Вот так: БРА*Н*Н. И тут меня осенило! Понимаете? Неясные ощущения наложились друг на друга и привели к вполне логичному выводу. Снежинки, да… То же самое было у меня с адресом квартиры на Земляном Валу, где жили Катя Деева и Инна Малич.

— Кстати, слово «Бранн» и возникло из того, что еще в училище мою фамилию залили чернилами, и разводящий прочитал ее как «Бранн», — заметил генерал.

Я искоса взглянула на него и сказала:

— А я помню, как вы встретили меня на улице, я шла от Благовещенского, и произнесли странную фразу: «Это вы, значит? Интейесно! Здьйавствуйте». Только сейчас я поняла ее истинный смысл. Благовещенский сообщил Храмову, а Храмов — вам, что есть такая Леночка из Днепропетровска, которая может убрать Ованесяна. Что она сейчас выйдет из такого-то дома. Вы, по вашему методу, решили взглянуть сами. И узнали меня. Отсюда и эта фраза.

— Кстати, я тогда легко мог бы вас разоблачить, — сказал он.

— Зачем? Мы все в конечном счете сыграли вам на руку, — с горечью произнесла я.

Бранн пожал плечами и, натянув шапочку и очки в пластмассовой оправе, повернулся и медленно побрел по улице, удаляясь от нас. Босс долго смотрел ему вслед, а потом сказал:

— Ну вот, легендарному Бранну-Трухе пришел конец. Больше он не появится в пунктах приема ставок. А ведь эти его появления были главной изюминкой «Фаворита»…

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ПОХИЩЕНИЕ ВЕКА

ПРОЛОГ С ЭСТЕТИКОЙ

Тени ложились тяжело, длинно и низко, как от глубокой усталости: заходило солнце. Пугливые его блики прыгали в большом, от пола до потолка, зеркале, отражавшем фигуру невысокого коренастого мужчины. У мужчины были необычайно подвижные руки, руки пианиста или вора-карманника. Пальцы одной непрестанно шевелились у подбородка мужчины, оглаживая бледную кожу. Во второй был ком только что размотанных, снятых с рук бинтов.

Человек смотрел на себя в зеркало. В его темных глазах стояло удивление.

— Ну что же, — наконец сказал он, — спасибо, Игорь Викентьевич. Хорошо сработал.

— А то как же, голубчик, — привычно ласково откликнулся стоящий за спиной мужчины внешне грузный человек лет пятидесяти пяти, в белом медицинском халате, с седой головой и неожиданно темными бакенбардами. Его левый глаз был затянут темной повязкой и, очевидно, не видел. Это придавало человеку некоторое сходство с ушедшим на покой пожилым пиратом. — Это моя работа. Я — медик, давал клятву Гиппократа. Что ж ты хотел? Чтоб я плохо работал, да еще для кого? Для тебя, которому я обязан?.. Ты, Витюша, хорошо меня знаешь. Мое слово — верное.

— Вот именно, знаю, знаю, — ответил тот, кого он назвал Витюшей, — потому и обратился, что знал: никто, кроме тебя, не поможет. А ведь ты мог раз сто сдать меня мусорам, если бы хотел! — вдруг повысил он голос.

— Да ну, — ничуть не смутившись, ответил Игорь Викентьевич, — глупости! Сдать человека, который…

— Который сам ходил за тебя паровозом на зону, а потом помогал там твоему сыну, Алешке, — закончил Витюша. — Ладно. Ты, конечно, не сдашь. А вот твой ассистент, Боря этот, как его…

— Сенников? Да он даже если бы и захотел, что скажет? Он твоего лица и не видел. Ни нового, ни старого. А если бы и видел… зачем ему выдавать? Если он сдает тебя, то автоматически сдает и меня, и его карьера в этой клинике, да и вообще — накрывается шляпой. Какой он после этого хирург? Какой дурак согласится лечь под нож доктора, который в свое время ходил в ассистентах у уголовного преступника, коим я немедленно стану, если Сенников нас выдаст? Вот так-то. Не глупи, Витюша. Все путем.

— Ла-адно, — протянул собеседник. — Не будем о грустном. Вот что, Викентьич. Как там Ванька-то Серебров?

— А что — Ванька? — настороженно спросил доктор.

— Да так…

— Нет, Витюша, ты уж если начал, так договаривай.

— Эх, Игорь Викентьевич, — сказал Витюша врастяжку, — вот вы не помните, а мне забыть сложно. Должок остался за нашим общим приятелем Иваном. Должок. Так-то.

— Когда же он тебе задолжать-то успел? — ухмыльнулся Игорь Викентьевич. — Ведь ты все время на зоне был в последнее время, а Иван крепко поднялся, большие деньги зарабатывает.

— Что Ваня баблосы заколачивает не слабые, это я в курсах. Не только в деньгах счастье, и не в деньгах его долг исчисляется.

— Хорошо говоришь. Сказывается образование. Не то что у твоих сонарников, урок неграмотных.

Витюша сощурил глаза, все так же разглядывая в зеркало свое и Игоря Викентьевича отражение.

— Почему же урок неграмотных? — переспросил он. — Нет, конечно, они ничего не понимают в разной там этике и эстетике, но о жизни свое понятие имеют, и порой весьма мудрое. Так что вы напрасно, Игорь Викентьевич. Да, кстати… вы не ответили на мой вопрос.

— Который?

— Ну о том, как там поживает Серебров.

— Ах, ну да. Поживает он прекрасно. Особенно если учесть, что начальником его охраны мой сын работает.

— Да ну?

Толстый Игорь Викентьевич снисходительно засмеялся:

— Ну ты, Витюша, прямо как с луны свалился. Ведь ты сам мне говорил два года назад, когда погиб прежний шеф охраны… Ты говорил, что теперь для Алексея путь в охрану Сереброва открыт. Разве ты это не говорил?

— Я мог запамятовать. Память-то мне сильно поотшибло с некоторых пор. Хотя есть много такого, чего не стоило бы забывать-то. Ладно… Игорь Викентьевич, еще раз вам спасибо за то, что меня подремонтировали. А то я думал, что все — с такой рожей меня в два счета схомутают. А теперь, теперь, пожалуй… — Витюша глянул на свое отражение в зеркале, потом вынул из кармана какую-то фотографию и мазнул по ней косым быстрым взглядом: — И теперь, конечно, не красавец, но…

— Я мог тебе и получше лицо поджать, — сказал Игорь Викентьевич, оглаживая широкими ладонями халат. — Просто ты сам не захотел. По фотографии лепил. Кто это там такой на фотографии?

— Да я пока сам не знаю, — сказал Витюша. — А что, некрасивый?

— Да… мог бы и поэстетичнее подобрать образец для подражания. «Юноша, думающий сделать жизнь с кого… делай ее с товарища Дзержинского!» — не очень точно процитировал Маяковского Игорь Викентьевич. — Впрочем, ты выглядишь посвежее оригинала, хотя сходство… да-а-а! — И доктор засмеялся, видимо, довольный итогами собственной работы.

— Поэстетичнее, да-а?.. — пробормотал Витюша. — Ты, дорогой мой доктор Звягин, тоже не самое эстетичное лицо носишь.

— А что такое?

— Глаза-то не хватает. Левого.

— Да это мне еще в университете, в лаборатории… я тебе сто раз говорил, — отозвался Игорь Викентьевич. — Взрыв, ну его взрывной волной и того… вынесло.

— В университете? Знаю я твои университеты. Впрочем, Ваньке-то Сереброву тоже, говорят, ножку отстрогало, когда на него якобы наши покушались-то… Наши, а?

— Да ладно. Дело прошлое. Кстати, ты на Сереброва не сильно злобствуй. Он же совладелец этой клиники. Так что ты и ему некоторым образом обязан. Это к вопросу о должках. А насчет моего глаза… — усмехнулся доктор Звягин. — А что тут такого? Адмирал Нельсон тоже был одноглазый, а это ему не помешало очаровать леди Гамильтон.

— Вы бы еще Кутузова вспомнили.

— Знаешь что, дражайший мой Виктор, — с некоторым раздражением заговорил медик, — если тебе не нравится мое лицо, можешь на него не смотреть. Тем более что тебе и так пора. Если ты думаешь, что мне нравится созерцать твою физиономию подолгу, пусть даже откорректированную, — то ты совершенно напрасно так думаешь. Я с тобой уже две недели мучаюсь. А мне, между прочим, тоже отдыхать положено. Ну, вам пора, почтенный Виктор Васильевич.

— Спасибо, что напомнили, — сдержанно отозвался Витюша. — Вы очень, очень мне помогли. Правда. Я даже хотел бы оказать вам ответную услугу.

Доктор Звягин пристально посмотрел на своего недавнего пациента и проговорил:

— Какую еще ответную?..

— По эстетике. Вы же улучшили мое лицо, так?

— Да.

— А я мог бы помочь вам улучшить ваше. Не дергайтесь, доктор. Я ничего такого… я с лучшими намерениями.

Пальцы его правой руки скользнули по бедру, изгибаясь в быстром волнообразном движении. Витюша улыбнулся и вдруг, круто развернувшись лицом от поднадоевшего зеркала, разом оказался в шаге от окаменевшего от неожиданности доктора. Подбородок Игоря Викентьевича подпрыгнул, искривились губы, но он не успел ничего сказать, потому что в следующую секунду Витюша вонзил в его правый, здоровый, глаз длинную заостренную металлическую полосу, которая когда-то была обычной ученической линейкой. Только в очень умелых и очень преступных руках она могла бы стать орудием убийства.

Большое тело доктора Звягина содрогнулось от непереносимой боли. Он рывком упал на колени и, запрокинув окровавленное лицо к потолку, перегнулся вперед и упал на живот. Агония была короткой — уж слишком серьезна была рана.

Витюша перевел взгляд на зажатую в его руке стальную полосу, с которой капала кровь, и пробормотал:

— Ну вот, теперь его лицо стало эстетичнее. Точнее, оно приобрело симметрию: не стало обоих глаз…

Доктор Звягин неподвижно лежал на полу, раскинув ноги. Из-под его лица уныло сочилась струйка крови, темно-красная, прихотливая, как зарево уже зашедшего почти солнца.

1

— Саша, ты будешь бутерброд с колбасой?

Полная женщина с чуть раскосыми пугливыми глазами и могучей грудью, чем-то неуловимо напоминающая вдову Грицацуеву в исполнении Федосеевой-Шукшиной, сказала это тихим торопливым голосом. Тощий, неопределенного возраста мужик, украшенный клочковатыми сединами и тусклым частоколом железных зубов, вздрогнул и переспросил:

— Что?

— Бутерброд с колбасой?

— Зачем? — перепугался мужик, теребя подвядшую щеку. — Как-кой?..

— С колбасой, — терпеливо повторила та. — Я купила.

— К-купила? Ты же… печенье хотела.

— А я и печенье тоже купила.

— Что?

— Печенье.

— П-почему? — пробормотал мужик, озираясь по сторонам. — И колбасу, и печенье? — добавил он так, словно в его голове не укладывалась возможность одновременной покупки мясопродукта и хлебобулочного изделия.

Женщина вздохнула и зашла на новый виток беседы:

— Бутерброд. С колбасой. С чаем будешь? С лимоном.

— У тебя и чай?.. — испуганно спросил мужчина, вжимая голову в плечи.

— Я у проводника попрошу. В вагоне.

— Как? В вагоне? Ах да, в вагоне… — бормотал тот, озирая стены вагонного купе, в котором, собственно, и велся этот содержательный диалог. — У проводника? А что… можно?

— Ты, наверно, не понял, — тоном вселенского терпения проговорила женщина, — я тебя спрашиваю…

Лежа на верхней полке купейного вагона, я тяжело вздохнула. Подобные диалоги мне приходилось выслушивать вот уже много часов подряд.

Я возвращалась из отпускной поездки на юг. Между утомительными расследованиями, которыми занимался мой босс, в чем я ему активно помогала, наконец вырисовалось окно в пару свободных недель, и я сполна им воспользовалась. Рывок на юг из душной, задымленной Москвы, стремительно сходящей с ума, существенно поднял мне настроение. В Сочи я отключила сотовый, не стала регистрироваться в гостинице, а сняла частную квартиру — словом, сделала все, чтобы никто не сумел найти меня до истечения отведенного на отдых срока.

Под туманным словом «никто» я понимала преимущественно моего драгоценного работодателя, Родиона Потаповича Шульгина.

Впрочем, меры, призванные огородить меня от всего мира, оказались все же недейственными в отношении Альберта Эдуардовича Сванидзе, которого я не без оснований считала едва ли не самым несносным человеком, которого когда-либо знала. Он очень любил моралистику и все свои длинные речи начинал с одного из коронных вступлений: «видишь ли, какая штука», «сейчас я поясню свою мысль» и — «сказав А, нужно говорить и Б». Альберт Эдуардович любил длинно и витиевато говорить, беда состояла только в том, что оригинальными его речи казались только самому г-ну Сванидзе. Так, Альберт Эдуардович вполне серьезно мог пояснять, что Волга действительно впадает в Каспийское море, что Останкинская башня довольно высока, а Земля вращается вокруг Солнца.

Несмотря на то что Волга впадала туда, куда надо, а град представлял собой разновидность осадков, Сванидзе мог не замечать очевидного и в быту был совершенно несносен. Он мог ковыряться вилкой в зубах, рассуждая о биноме Ньютона, и с очаровательной рассеянностью кидать в стену обувь, говоря о Микеланджело и Ренессансе.

Альберт Эдуардович имел весьма своеобразный взгляд и на современное искусство и без доли иронии мог комментировать, скажем, песенку из «Мэри Поппинс, до свиданья!» следующим замечательным образом:

— «Это было прошлым летом, в середине января…» Ну что же, вполне допустимо. Скажем, в Южном полушарии лето приходится как раз на декабрь, январь и февраль. По статистике, январь — самый жаркий месяц австралийской провинции Виктория, среднемесячная температура — двадцать четыре градуса по Цельсию. А еще есть Фаренгейт. «В тридесятом королевстве, там, где нет в помине короля…» Ну что же, тут такая штука: в Канаде и Австралии нет короля, и вообще они республики, но номинальной главой этих стран является королева Великобритании.

Вот этого чудесного индивида и угораздило поехать в Сочи в одно время со мной.

Хорошо еще, что я напоролась на него в предпоследний день отпуска. Если бы это случилось раньше, весь отдых был бы загублен на корню.

Я встретила его возле аэропорта, где собиралась брать билеты на рейс до Москвы. Альберт Эдуардович с чрезвычайно озабоченным видом поедал мороженое и крутил головой по сторонам. Одно из этих движений и стало для меня роковым: Сванидзе приметил меня.

Он широко раскинул руки и полез обниматься, деловито выговаривая:

— Чрезвычайно рад тебя видеть, Мария. Ты на отдыхе? — И хотя было прекрасно видно, что да, я на отдыхе, он продолжал развивать эту плодотворную тему: — По всей видимости, ты выбралась отдохнуть, что следует из твоего курортного одеяния и этого южного загара. Давно из Москвы? Я вот с неделю. Правда, я не загорал: боюсь ультрафиолета. Он некоторым образом вреден для моей кожи. Вот такая штука.

— Я иду брать билеты на самолет, Берт, — довольно сухо сообщила я. — Собираюсь домой.

— На самолет? — переспросил Сванидзе, и его длинное носатое лицо скривилось так, словно он раскусил зеленого и весьма неаппетитного клопа, обитающего в малиннике. — На самолет?

— Ну да.

— Видишь ли, Мария. Тут такая штука. Я, некоторым образом, не переношу самолеты. Понимаешь, бывают различные фобии, например, агорофобия — боязнь открытого пространства, арахнофобия — страх перед пауками, ксенофобия — неприязнь к чужим… — Он замкнул укороченный алфавитный перечень фобий раздавленным смешком и подытожил: — Словом, у меня тоже имеет место быть фобия. Я боюсь авиаперелетов. Тут нет ничего постыдного, — поспешно добавил он, словно я уже успела упрекнуть его в этой слабости, — между прочим, известный голландский футболист Деннис Бергкамп тоже не летает самолетами, за что и получил прозвище Нелетучий Голландец. Так что я никак не могу лететь на самолете.

— Я, верно, чего-то не понимаю… но только я собралась брать билет себе, а не тебе. Так что тебя никто не заставляет лететь самолетом, — ответила я. — Ты вполне можешь поехать поездом или даже теплоходом.

— У меня морская болезнь, — объявил Сванидзе. — Так что теплоход тоже отменяется. Я думаю, мы поедем поездом.

— Мы? — переспросила я. — Ты тут не один? С подругой, с другом?

Он засмеялся:

— А, это была шутка? Я тоже люблю пошутить. Только когда дело не касается воздушного транспорта. Поехали, — он взял меня под руку.

— Куда?

— На вокзал, — ответил он самым уверенным тоном, — брать билеты на поезд.

— Но я вовсе не собиралась ехать поездом! — запротестовала я. — Я полечу самолетом и…

— По статистике, — перебил меня Сванидзе, — по статистике авиация является вторым по опасности видом коммуникаций. На первом месте автотранспорт, а на третьем — речное и морское пароходство. Железнодорожный транспорт, да будет тебе известно, наиболее безопасный из всех. По статистике, из ста миллионов пассажиров железных дорог гибнут всего лишь шестьдесят три! Сама подумай: шестьдесят три. В авиации показатель виктимности, то есть количество жертв, на несколько порядков выше.

— Да что мне до виктимности, я собира…

— И напрасно! — назидательно прервал меня Сванидзе. — Совершенно напрасно, скажу я тебе. Особенно после одиннадцатого сентября, а сейчас уже шестое, террористы могут повторить свои акты.

— Знаешь что, Сванидзе, — смеясь, сказала я, — не знаю, о каких актах ты говоришь, но желаю тебе катиться по своей железной дороге и не попасть в число тех шестидесяти трех неудачников, о которых ты так красноречиво говорил!.. А я — за авиабилетами.

Любой другой отступил бы. Но Альберту Эдуардовичу чуждо было такое понятие, как деликатность. Он мыслил по какой-то замкнутой самодостаточной схеме и не желал из нее выбиваться.

— Маша, — терпеливо сказал он, — ты сама не понимаешь, что делаешь. Если я уж встретил тебя здесь, то я некоторым образом отвечаю за тебя перед Родионом Потаповичем. Понимаешь? Если с тобой что-либо случится, как я смогу потом смотреть ему в глаза? А ведь по долгу службы мне приходится делать это довольно часто.

Он серьезно глядел на меня немигающим взглядом. На лбу горбились вдумчивые морщинки и бугорки.

Есть такая разновидность людей, которым ну невозможно отказать. Они так безыскусственно и искренне навязывают вам свою обременительную и в общем-то совсем ненужную заботу, что не находишь в себе сил сказать «нет». Как будто, сделав это, отказав, ты нанесешь смертельное, непоправимое оскорбление.

Альберт Эдуардович Сванидзе был именно из таких людей. Сгорбив свое длинное узкое тело и нависнув надо мной, он буравил меня глазами. Весь его облик выражал такую основательность и фундаментальную предусмотрительность, что я махнула рукой и выговорила:

— Куда ж нам от тебя, Берт? Ну… поехали к твоим железнодорожным кассам. А где твой пресловутый спутник или спутница?

— Ты, — коротко, вопреки обыкновению, ответил он.

Я только покачала головой и уклонилась от правой руки Сванидзе, в которой тот держал мороженое, немилосердно меня пачкавшее.

Я еще надеялась, что нам не удастся взять билетов, с тем чтобы мы оказались в одном купе со Сванидзе. В такое время года на поезд по маршруту Адлер — Москва билет достать обычно очень сложно, тем более два в одном купе. Но я не учла того момента, что Альберт Эдуардович Сванидзе состоял на основательной работе в московской окружной прокуратуре и имел на этот счет соответствующий краснокожий документ. Так что билеты он получил без особого труда.

Мне осталось только развести руками и поблагодарить за заботу.

Но оказалось, что общество любезного Берта Эдуардовича, человека в общем-то хорошего и доброго, если отставить в сторону его чудовищную несносность и склонность к тягучим рассуждениям, — еще не самое тяжкое, что выпало на мою долю в эту поездку.

В наше купе вселилось семейство бедных родственников, числом в три человека: отец, мать и сын.

Главный плюс этого соседства состоял в том, что это были не мои родственники. Бог миловал!.. Если бы я состояла в родстве с подобными индивидуумами, я бы предпочла прописаться на Северном полюсе, лишь бы свести вероятность встречи с ними к нулю. Всю дорогу они вели невероятные по тупости диалоги сродни вышеприведенному о бутербродах, колбасе и печенье.

В купе ехали двое из упомянутых родственников: мать и сын. Отец приходил из соседнего купе и, как говорится в бессмертном романе «Двенадцать стульев», воздуха тоже не озонировал. Лежа на верхних полках, мы с Бертом только успевали переглядываться.

На фоне данных попутчиков Сванидзе казался мне лучшим из людей.

Наш первый речевой контакт состоялся на исходе пятого часа поездки и был обусловлен необходимостью ужина. Сванидзе спустился с верхней полки и стал молча (что для него неслыханная редкость) раскладывать взятые в дорогу съестные припасы, завернутые в несчетное количество мешочков и газет. Шушукающееся семейство замолкло и взирало на Берта с той пугливой подозрительностью, с какой мышь выглядывает из норки, обозревая приближающегося кота. Мать семейства спрятала бутерброды. Отец прекратил рассуждение о проводниках и опасливо захлопнул рот, верно, боясь сказать лишнее. Сын вжал голову в плечи.

— Тесноватые такие купе, — сказал Сванидзе, живший по принципу Льва Толстого «Не могу молчать!», и, что характерно, «не могу долго молчать».

Замечание Сванидзе о тесноте купе было воспринято попутчиками в неожиданном ключе. Мать семейства въехала пухлым локтем под ребра своему мужу и зашептала:

— Саша, быстро иди в свое купе! Саша, иди в свое купе! Видишь, тут и так тесно. А то ведь начальнику поезда можно пожаловаться… и тогда…

— Да я же ничего такого… — глухим шепотом оправдывался мужчина. — Я только чуть-чуть…

Сванидзе поспешил вмешаться в жаркий диалог:

— Да и я ничего такого, товарищи. Сидите, сколько вам нужно. Просто я всякий раз, проезжая по железной дороге, замечаю, что у нас в стране тесные и тряские купе. Не говоря уже о плацкартах.

Тут мужчина перепугался еще больше и бочком-бочком выдавился из купе. Супруга проводила его неодобрительным взглядом a la «поделом тебе, старый невежа! Не садись, невежа, не в свои сани!».

Сванидзе разложился ужинать. Волей-неволей я присоединилась к нему. Берт Эдуардович нарезал лимонов и вынул бутылку коньячку, которую с очаровательной непосредственностью предложил распить всем присутствующим.

Мамаша ухватилась за своего сыночка с такой самоотверженной стремительностью, словно мы предложили овердозу героина. На ее лице возникло решительное выражение: не дам растлить дитятю!.. Пятнадцатилетнее дитятко-акселерат, на голову выше меня ростом, вращало мутноватыми глазками и, кажется, мало воспринимало происходящее. Было в его лице что-то… гм… недоразвитое, что ли.

В этот момент в купе заглянул отец семейства и уже не посмел отказаться от вежливого приглашения Альберта Эдуардовича. Пугливо косясь на супругу, проверяющую под столом наличие в сумке энного количества съестного, мужик выпил коньяк и тут же был оделен двумя громадными бутербродами на закусь. Этих бутербродов с лихвой хватило бы на то, чтобы закусить бутылку водки калибром 0,7 литра; тем не менее бедный мужик старательно прожевал их под пристальным взглядом бдительной супруги.

Она ткнула его под ребра, уже в который раз, и истово зашептала:

— Саша, ты не опьянел?

Я едва сдержала смешок.

— Что? — отозвался он.

— Ты не опьянел?

— А? Как? Не-е.

— Ты закусывай, — усердно нашептывала та, — побольше закусывай. И вообще больше не пей. Понятно?

— А?

— Не пей!

— Кгрр…хм! — басовито прочистил горло Сванидзе с самым серьезным и значительным видом. — Значит, надо за знакомство. А то нам предстоит ехать в одном купе больше двух суток, и не быть при такой постановке вопроса знакомыми друг с другом — это, я полагаю, дурной тон. Меня зовут Альберт, — представился он, — если угодно — Эдуардович. Она — Мария.

Семейство переглянулось. Отвело глазки. И еще раз переглянулось. Наконец нерешительно заговорил мужчина, который, верно, несколько очеловечился после принятия стопки коньяка и обнаружил полногласный дар речи:

— Гм… это… меня зовут Але-кса… Саша.

— Алекса-ша? Своеобразно, гм, — похвалил вальяжный Сванидзе. — Как у Меншикова, когда светлейший еще торговал пирогами: Алексашка.

Мужик заморгал и продолжал с усилием, словно говорил под дулом пистолета:

— А это… я… это, вот, моя жена Ноябрина Михайловна. А это мой сын Игнат. Он — студент. То есть он почти студент. Скоро…

— Ну что же, пусть будет студент, — великодушно разрешил несколько охмелевший Альберт Эдуардович, — студент — это прекрасно. Gaudeamus igitur, juvenes dum sumus. Маша, я возьму у тебя вот этой ветчины, она очень ароматная… — И, не дожидаясь ответа, без церемоний отрезал несколько сочных ломтей, молниеносно проглотив два, а прочие стал предлагать соседям.

Алексаша послушно сжевал свою порцию, Ноябрина Михайловна же есть не стала и опасливо положила свой кусок на стол. Ее глазки бегали.

Выпив с полбутылки, Сванидзе стал весел и остроумен. Впрочем, если первое было очевидным, но насчет остроумия могли возникнуть разные мнения. Впрочем, самому себе Альберт Эдуардович всегда казался просто-таки Жванецким застольной беседы.

— Сссмешная жизнь, смешной разлад, — говорил он, — так было и так будет после… вы, Алексаша, кто по профессии, позвольте полюбопытствовать? Кто? Впрочем, я сам угадаю. Вы, Ноябрина Михайловна, очевидно, служили во флоте, раз так умело сигнализируете своему мужу?

Мать семейства вздрогнула всем телом и заколыхалась, словно батут, на который упал незадачливый спортсмен.

— Я угадаю, — продолжал развеселившийся Сванидзе, — все-таки с моей профессией надо видеть людей насквозь. Ну что же, судя по вашим ладоням, любезный Александр, вы — человек физического труда. Однако же вы скорее астенического, нежели крепкого телосложения, потому позволю себе предположить, что ваша работа не связана с задействованием большой физической силы. Далее. Вы — человек нервный, на что указывает тик вашего правого века. Так как ваша семья не дает оснований предположить, что она треплет вам нервы, то вытекает естественный вывод: нервы уходят на работу. Нервная физическая работа без задействования физической силы — что это? В вашем багаже я видел контрольно-измерительный прибор штангенциркуль. В быту он едва ли применим. Отсюда следует вывод, что это рабочий инструмент. Сопрягая все вышесказанное, я прихожу к логичному выводу, что вы — контролер на каком-либо заводе и проверяете качество продукции.

Бедный Алексаша вел себя так, словно Берт патолого-анатомировал его заживо. Он дрожал и сокращался, как гусеница. Я прервала милый монолог Альберта Эдуардовича:

— Надеюсь, вы понимаете, Александр, что все сказанное выше просто шутка. Просто по роду деятельности Альберт Эдуардович привык наблюдать и делать выводы. А вы, прошу меня извинить, оказались удачным для того объектом.

— Только он, значит, не контролер, — впервые за все время подал голос сынок семейства, преглупо при этом ухмыльнувшись, — он — школьный учитель физкультуры.

Альберт Эдуардович перевел взгляд с отца на сына и громко, с удовольствием, расхохотался. Смеялся он академично, не меняя положения тела и равномерно поднимая и опуская нижнюю челюсть.

— Ну конечно, — отсмеявшись, заявил он, — учитель физкультуры! Нервная работа, физическая… все правильно. Вот тут какая штука. Ну что же, Алексаша… извините. Давайте еще немного коньячку. Тем более вон какая закуска, значит.

Последняя ссылка была излишней: закуску Альберт Эдуардович полностью заимствовал у меня. Уже были съедены и ветчина, и курица гриль, и даже маленькая сиротливая баночка красной икры. На мою долю остались лишь чай в пакетиках, чайная же колбаса, хлеб и упаковка упадочных сосисок. Ибо, несмотря на изрядную худобу, гражданин Сванидзе отличался значительной прожорливостью, превосходящей (как это ни невероятно) даже его болтливость.

Алексаша пугался происходящего до третьей стопки. После третьей же он оживился настолько, что даже спросил:

— А вот вы, Альберт… э-э-э… Германыч, кто… ы-ы… по профессии?

— Германыч — это в рекламе про Ивана Таранова, — улыбнулся Берт, — а я Эдуардыч.

— А?

— Проехали. Так вот, по профессии я следователь Московской прокуратуры. Да не Генеральной, — добавил он, увидев, как съежилось все семейство. Не дай бог, еще попрыгают друг в друга, как складные матрешки!

Я вступила в беседу:

— Какая разница, все равно Берт Эдуардыч не при исполнении. Так что бояться нечего, даже если совесть нечиста.

— А мы… мы едем в Москву, — доложил Алексаша, неуловимо напоминая мне кого-то. — Жена моя, Ноябрина Михайловна, и сын, Игнат… он студент… почти.

— Я понимаю… — несколько недоуменно произнес Сванидзе, но тут в тему тучно ввалилась матушка семейства:

— Мы ведь и сами московские, поехали вот отдохнуть на море. Мы обычно всегда ездим… Ты как сидишь, Игнат? Не сутулься. Выпрямь плечи… ага, вот так. Мы — из Москвы. А в Сочи отдыхать ездили, да вот только мой брат, сводный, Иван Алексеевич, вызвал нас немедленно.

— А это жена моя… Ноябрина Михайловна, — сдавленно бормотал Алексаша, пряча за тонкими губами частокол железных зубов.

— Да что вы, в самом деле? — пожал плечами Сванидзе, наливая еще коньяку. — Такое впечатление, словно я вызвал вас на допрос. Надеюсь, вам известно, что Волга впадает в Каспийское море?

— Это Игнат… он должен знать, — прошептал Алексаша, старательно шевеля губами. — Он ведь у нас почти… студент.

— Вот и прекрасно, — с досадой сказал Альберт Эдуардыч. — Мария, будешь коньяк?

— Нет, спасибо.

— Ладно. Пойдем покурим в тамбур. Или ты не куришь? Куришь? Ну так просто выйдем.

Я последовала его совету. В тамбуре Альберт Эдуардович, морщась, закурил и, выпустив несколько колечек дыма, произнес:

— Ты знаешь, весь этот зверинец мне что-то напоминает. Словно уже было когда-то. Дежа вю. Дежа вю, Мария, — старательно принялся объяснять он, — это такое состояние, когда создается психофизическое впечатление, словно архетипичность того…

— Знаю, — перебила я, — проще надо быть. «Архетипичность»! А что касается дежа вю, то у меня такое же: словно уже где-то видела, слышала или читала… Читала! Ну конечно!!

Сванидзе уронил сигарету.

— Что такое? — спросил он. — Ну? Сказав А, нужно сказать и Б.

— Да все просто! — воскликнула я. — «Это вот жена моя, Эльза, урожденная Ванценбах… лютеранка. А это сын мой, Нафанаил, ученик III класса…»

Альберт Эдуардович сам был человек велеречивый и часто не мотивировал свои словоизлияния, но тут и он посмотрел на меня с опаской.

— Очень просто, многоуважаемый Альберт Германыч, как титуловал вас железнозубый Алексаша, — уже спокойнее произнесла я. — Я процитировала вам рассказ Чехова «Толстый и тонкий». Где на вокзале встретились два друга детства, один из которых дослужился до вельмож, а второй… второй нес вот эту лабуду про супругу и сына Нафанаила, в нашем случае — Игната, почти студента.

Длинное лицо Сванидзе вытянулось еще больше, вислый коршунячий нос едва не встретился с оттопырившейся верхней губой, в глазах появилось застоявшееся, как зеленое болотце, выражение озадаченности.

— А ведь ты права, — наконец сказал он. — Чехов… «Толстый и тонкий»… черррт!

И несносный следователь окружной прокуратуры раскатился громыхающим, как пустая бочка, смехом на весь прокуренный колыхающийся тамбур.

2

Мой превосходный босс, Родион ибн-Потап, был обнаружен мною там, где я и ожидала его застать: в своем кабинете, в кресле, за ноутбуком. Он глядел на экран поверх очков и время от времени неопределенно хмыкал.

— Ну, как отдохнулось на югах? — спросил он, даже не взглянув на меня. — Добрый день, Мария. Как провела отпуск, говорю?

— Неплохо, — коротко ответила я и только после минутной паузы распространилась на более подробные разъяснения: — В целом все прошло благополучно. Погода, море, фрукты. Впрочем, один такой фрукт закатился не ко времени. Я имею в виду нашего общего знакомого, Берта свет-Эдуардовича, бравого следователя Сванидзе. Он выхватил меня, что называется, из обоймы аэропорта и заставил добираться до Москвы по железной дороге.

— Двое суток?

— Двое суток, — подтвердила я. — Так что я прибыла несколько позже, чем, верно, вы рассчитывали, Родион Потапович.

— Ничего страшного. У меня все равно затишье. Заказов пока что нет. Лазаю вот по Сети.

— А как поживает любезный Потап Родионович? — осторожно спросила я, имея в виду малолетнего отпрыска моего босса, нареченного столь чудовищным именем: Потап. — Он в тесной спайке с этим отродьем Счастливчиком не подорвал еще бюджет нашей фирмы?

Босс неопределенно качнул головой, не отрывая взгляда от ноутбука. Его пальцы мелькали над клавиатурой с пугающей быстротой.

Под столом Родиона Потаповича вдруг возник протяжный звук, словно лопнула струна в пианино, а потом выдрался натужный рев, перешедший в рычание. Я невольно отпрянула. Прямо мне под ноги выкатился бич фирмы, прямой потомок динозавров, всепожиратель и всеперевариватель, кривоногое отродье, чудный шарпей Счастливчик. Не знаю, кто нарек пса этим ко многому обязывающим именем, но только лично мне он никогда не приносил удачи. Пес Счастливчик был разносторонне развитой собачьей личностью и в связи с этим имел массу хобби. Наиболее пагубным для меня хобби следовало признать склонность к пожиранию косметики, причем предпочтений в пышном косметическом букете помад, тушей и теней у Счастливчика не наблюдалось. Он жрал все.

Далее. Пес Счастливчик обожал неожиданно появляться на арене действий, когда его никто не ждал. Он обожал, рявкнув, подкатываться под ноги перепуганному посетителю, едва не сбивая его с ног, как он только что пытался проделать со мной. Разница состояла только в том, что я привыкла к выходкам шарпея, а вот нескольких клиентов, и так пришедших к нам в офис, как можно догадаться, не в самом уравновешенном состоянии, приходилось отпаивать водой. А иногда вода не помогала, и приходилось прибегать к куда более сильным напиткам.

— Пшел вон! — беззлобно сказала я Счастливчику. — Вечно ты!.. — И легонько поддела его носком туфли в круглый, как футбольный мяч, сытый бок.

Шарпей нисколько не обиделся и не испугался. Он отошел чуть в сторону и развалился на коврике, поглядывая в мою сторону нагловатыми коричневыми глазами под массивными кожистыми складками бровей.

— Сванидзе, конечно, проявил чудеса галантности, — продолжала я, — во-первых, он озаботился моей фигурой и не позволил мне много есть, чтобы не набрать вес. Он съел все, что я купила в Сочи в дорогу. Во-вторых, он познакомился в купе с чудесной семейкой редких болванов и забавлялся до икоты. Нельзя сказать, что общение с ним доставило мне удовольствие. На прощание Альберт Эдуардович оставил этим попутчикам свой и, кажется, даже мой телефон и заверил, что если что… если что…

— Если что?

— А он не договорил. Разговор происходил в вагоне-ресторане. Точнее, начался он в купе, а потом плавно перетек туда, куда и следовало.

— Н-да… — задумчиво протянул Шульгин, — бывает. Сванидзе, конечно, пьет редко, но — метко. Если начнет, так уж не остановится.

— У меня было большое искушение не будить его, когда поезд проходил через Москву, — сообщила я. — Быть может, проснувшись в Петербурге, он поумнел бы.

— Не надо ему умнеть! Он и так умный! — с ноткой протеста проговорил босс. — Беда только, что не там, где надо. Хорошо, оставим беднягу Сванидзе. Он и без нас, я думаю, икает. Отдохни с дороги, Мария, а потом я дам тебе дело. Будем готовиться к новому сезону. Люди возвращаются из отпусков, а с ними и проблемы. Так что, — Родион Потапович впервые поднял голову от ноутбука и привычно постучал полусогнутым пальцем по столу, — так что мы скоро будем востребованы.

Мой руководитель, как всегда, оказался прав. Но даже он, при всем его уме и аналитической подкованности, и я, при всей своей интуиции, не могли предугадать, как и кем мы будем востребованы в самом скором времени…

* * *

Хлопоты принес Сванидзе. По всей видимости, это было основной его миссией на этой земле, а профессия следователя, так ему не шедшая, была только неким прикрытием. Он позвонил дней через пять или шесть после того, как мы благополучно прибыли с курорта, и, аккуратно посмеиваясь в трубку, сказал:

— Тут вот какая штука вышла. Вот говорят, что Москва — столица, метрополия, а все остальное, что ни есть в России, включая Питер, Нижний Новгород и Екатеринбург, — так, деревня, глушь, Саратов.

— Саратов Саратовом, но в чем дело? — прервала его я, прекрасно зная, что предисловия Сванидзе могут растягиваться на неопределенное время, так и не затрагивая существа вопроса. — Что такое?

— Я к тому, что Москва тоже — большая деревня. Вот утверждают, что тут невозможно встретить одного и того же незнакомого человека в течение дня, а я встретил. Одну и ту же старуху — у касс стадиона «Локомотив» в Черкизове, потом у Большого, а потом на матче «Локо» — «Спартак». Позавчера был матч, двенадцатого сентября.

— В самом деле? — равнодушно переспросила я. В футболе я смыслила примерно столько же, сколько слесарь-сантехник понимает в импрессионизме. Только благодаря боссу, злостному фанату футбола, я могла отличить лысого Рональдо от элегантного Бекхэма.

— Да, позавчера. Один — один сыграли. А вчера мне позвонила… кто бы вы думали?

— Не имею представления.

— Ноябрина Михайловна собственной персоной!

— И что же ей было нужно? Сообщить, что ее муж уже не учитель физкультуры?

— Ты все шутишь, Мария. А дело, между прочим, нешуточное. Эта Ноябрина Михайловна разве что не рыдала в трубку.

— А что случилось-то?

— Да ребенок у них пропал.

— Вот этот дылда, Агафон… то есть как его там — Игнат, что ли? Пропал? Ночевать не пришел, что ли? Так, верно, на твой футбол, Берт, пошел и выпил с приятелями, задержался. А мамаша-наседка и рада хай поднять: ах, дитятко запропастилось!

— Ты меня не поняла. Я сейчас поясню свою мысль. Ты, Мария, не дослушала, а уже строишь логические цепочки. Тот индивид, дитятко, как ты выражаешься, никуда не пропадал. Игнат дома, более того, он еще с неделю будет дома, потому что, по уверениям мамаши, Ноябрины Михайловны, он возвращался как раз с футбола, упал и вывихнул ногу, да еще поцарапал лицо…

— О чей-то кулак? Понятно, — договорила я, — а кто же тогда пропал?

— Илюша.

— А кто такой Илюша?

— Это сын их богатого родственника.

— Ах, ну да, я забыла, они же бедные родственники, значит, по логике, должны быть и родственники богатые. Все это чудесно, Альберт Эдуардович, но я не понимаю, с какого боку ко всему этому примостились вы и почему вы звоните и рассказываете о пропаже некоего Илюши именно мне. Вы думаете, что мне интересно? Ничуть.

— Спокойно. Выслушайте. Я же говорил, что Москва — это огромная деревня. Так вот, получилась забавная штука. Дело в том, что отец пропавшего ребенка, Серебров Иван Алексеевич, мой непосредственный сосед по площадке. Он — сводный брат Ноябрины Михайловны.

— Да ну? И когда выяснился этот факт, семейка этих болванчиков ринулась к вам с целью найти справедливость? Так, что ли?

— Сейчас я приеду и все поясню.

— Не надо… — всполошенно начала было я, по горькому опыту зная, что визит Берта Сванидзе в офис оборачивается уймой впустую потерянного времени, двумя десятками выкуренных сигарет босса (своих у Альберта Эдуардовича никогда не было — видимо, из идейных соображений) и уж не знаю сколькими чашками кофе, приготавливать который приходится мне.

Но я не успела ничего сказать: в трубке раздались короткие гудки.

Я направилась в кабинет к Родиону Потаповичу, чтобы сообщить ему, что впору производить массовую мобилизацию боеспособного персонала фирмы: к нам едет Альберт Эдуардович Сванидзе!.. Шульгин посмотрел на меня диковатым взглядом и стал рассовывать по ящикам наваленные на столе бумаги различной степени важности и секретности. Ибо у Берта Эдуардовича была прескверная привычка хватать что ни попадя и использовать то как салфетку, то как носовой платок или как материал для протирания очков.

— Будем готовы! — отрывисто произнес он.

— Всегда готовы… — уныло отозвалась я в жанре пионерского приветствия.

Действительность превзошла самые худшие ожидания. Альберт Эдуардович прибыл не один. Когда я увидела в проеме двери его длинную узкую фигуру с тощей шеей, я сразу поняла, что корпус господина Сванидзе, буде даже расправлены обычно сутулые плечи, все равно! — корпус Сванидзе не в силах скрыть стоявшей за ним пухлой тушки. Тушка была облачена в безвкусное цветастое платье и принадлежала Ноябрине Михайловне.

Я вздохнула и предложила пройти в приемную. Беспокоить босса, который судорожно готовился к встрече со старым несносным знакомцем, я пока не решалась. Пока он сам не позовет.

Впрочем, через минуту дозволение Родиона Потаповича было получено, и Сванидзе с Ноябриной Михайловной разместились на узком кожаном диванчике в кабинете босса. Диванчик знал много посетителей с самыми разными характеристиками и весо-ростовыми показателями, но Альберт Эдуардович Сванидзе, без сомнения, был из всех них самым опасным — для обивки дивана — субъектом.

Я не спускала с него осуждающего взгляда. Руки у Сванидзе почему-то дрожали, и это не могло не привести к негативным последствиям. Сванидзе начал с того, что пролил на диван половину кофе, предложенного мной. Альберт Эдуардович посмотрел на горячую коричневую лужицу затуманенным взглядом, смахнул ее на пол — на недавно купленный, светлых тонов, ковер! — и проговорил, нимало не смутясь, по крайней мере внешне:

— Я привез с собой Ноябрину Михайловну Клепину. Да-да, Мария, нашу с тобой соседку по купе и — как оказалось — почти что мою соседку по дому. Справедливости ради стоит отметить, что соседом по площадке является ее сводный брат, гражданин Серебров Иван Алексеевич. Впрочем, это не суть важно.

— А что суть?.. — осторожно осведомился босс, переводя взгляд с энергичного Сванидзе на вяло распластавшуюся на диване Ноябрину Михайловну. Она напоминала престарелое земноводное в период спячки.

— А о сути вам скажет вот она.

— И все-таки я не совсем понимаю… — начала было я, но Альберт Эдуардович не дал мне сказать и, вопреки собственному утверждению о Ноябрине Михайловне, начал рассказывать сам:

— Дело в том, что позавчера, двенадцатого сентября, племянник Ноябрины Михайловны, Илюша, пошел в магазин за кефиром и не вернулся домой. Ноябрина Михайловна полагала, что поднимать тревогу рано, что, если не прошло двадцать четыре часа, обращаться за помощью бессмысленно. Это она, конечно, погорячилась. Нужно было уведомить кого следует сразу.

— Я же говорила вам, Альберт Эдуардович, что я не хочу обращаться в милицию, — проговорила Ноябрина Михайловна густым коровьим голосом. — У меня есть все основания не обращаться в милицию. Это если только в крайнем случае… да и то — не поможет.

— Вот что, — сказал Родион, — я вас не понимаю, Альберт Эдуардович. Давность нашего с вами знакомства вовсе не позволяет вам злоупотреблять доверием. Я не вижу, в чем мы могли бы помочь этой даме в случае, если она и дальше будет изъясняться в подобном же духе. Пусть говорит кто-нибудь один. Хотя бы вы, Ноябрина Михайловна. Проблема — ваша, потому и вам слово.

Гражданка Клепина покорно кивнула.

— Рассказывайте с самого начала. Со всеми подробностями. Не тяните. Тем более что время дорого.

— С самого начала?

Она произнесла это таким тоном, что я на полном серьезе напугалась: не стала бы гражданка Клепина в самом деле излагать ab ovo, как говорили древние римляне, — с самого начала. «Сказал — да будет свет; и стал свет». Ну, и так далее.

Впрочем, в ветхозаветные предания старины глубокой Ноябрина Михайловна не полезла, но начала действительно издалека.

— Я… и мой муж, Саша… Саша — это мой муж… поехали отдыхать в Сочи, — путано сказала она. — В-выдалась возможность. Да. Мы вообще-то в этом году в Сочи с июня жили. У нас там тетушка живет. Вот и мы… А потом… Иван… он уведомил меня, что я должна вернуться в Москву, потому что он уезжает за границу в деловую поездку, а посмотреть за Илюшей некому. А домработницам он не доверяет, да и вообще… зачем домработница, если есть сводная сестра? — с горечью проговорила она. — У него и нет домработниц, в квартире и в загородном доме вечно бардак… если бы не я. Вот. Иван позвонил мне и сказал, чтобы я немедленно из Сочи… как он выразился — верталась назад. Я, конечно, вернулась, и он уехал в Германию. А Илюша — он очень хлопотный мальчишка… ушел, я приглядывала за ним с балкона, но меня отвлек Игнат, и я… я не углядела. Илюша… пропал.

— Позвольте, позвольте, когда это было? — спросил Родион Потапович, снимая и протирая очки. Это было первым и самым верным признаком того, что босс раздражается. Еще бы! Ему пытались пропихнуть дело, которым должен заниматься участковый лейтенантик, а уж никак не он, Родион Шульгин, сыщик высшей категории! Я знала за боссом этот грешок — некоторое самомнение — и потому прекрасно понимала его состояние.

— Что? — переспросила Ноябрина Михайловна.

— Когда пропал мальчик?

— Двенадцатого. Двенадцатого сентября, позавчера… я же уже говорила.

— А в котором часу мальчик вышел, как вы говорите, за кефиром?

— А в перерыве.

— Что, простите?

— В перерыве футбольного матча. Игнат смотрел, вот я и запомнила.

— Футбольного матча? «Локомотив» — «Спартак»? Следовательно, мальчик вышел на улицу между сорока пятью минутами шестого и шестью, поскольку матч начался в пять вечера, — подсчитал Родион. — А где это происходило?

— Что? — переспросила тугоухая посетительница.

— Я спрашиваю, где это произошло? На какой улице?

— Так на Космодамианской набережной это, значит… — ответила Клепина. — Вышел во дворик, а там рядом магазинчик маленький. Прямо во дворе. Мы там всегда продукты покупаем. Этот магазинчик с нашего балкона даже видать. Вот он туда и пошел, Илюша. И исчез. Совсем исчез. Я думала, он под деревом спрятался… там под нашими окнами деревья растут, и поэтому не видно из окна, что у подъезда происходит. Спустилась. А его нет. Около подъезда вообще никого не было. Тишина.

— Я-а-асно, — мрачнея, протянул Родион, — значит, по-вашему, мальчик вышел из дому среди бела дня, в центре Москвы, в час пик, когда на улицах полно людей и особенно машин — и пропал? Тем более шел он не куда-нибудь в неопределенном направлении, а в магазинчик, который виден из вашего окна? Куда же он мог деться? Вы знаете, Ноябрина Михайловна, а не склонен ли ваш Илюша к злым шуткам? Как он к вам относится?

Гражданка Клепина потупилась. Она затеребила рукав и стала возить своей растоптанной эрзац-туфлей по нашему многострадальному — недавно купленному и уже помеченному Сванидзе! — ковру.

— Я поняла, что вы имеете в виду, Родион Потапович, — проговорила она, — вы думаете, что мальчик просто над нами подшутил. Я тоже так сначала и подумала, потому что он проказник и некоторые его шутки и выходки очень злые. Видите ли, он, Илюша, из богатой семьи, в то время как я… мы…

«Бедные родственники», — подумала я.

— Бедные родственники, — в такт моим мыслям договорила Ноябрина Михайловна.

Родион не спеша, с достоинством откашлялся и промолвил:

— Видите ли, уважаемая. Боюсь, что у нас не сложится. Дело в том, что за такие дела, что вы сейчас изложили, наша фирма не берется. Это, как говорится, чистая бытовуха, и обращаться за расследованием к нам бессмысленно. Как, скажем, бессмысленно копать огород экскаватором, — подпустил хвастливую метафору Шульгин. — Бессмысленная и чрезмерная трата сил и средств. Видите ли, Ноябрина Михайловна, наша фирма занимается более серьезными делами, и меня удивляет, что наш общий знакомый, Альберт Эдуардович Сванидзе, не предупредил вас об этом. Равно меня удивляет, что он не поставил вас в известность о расценках, которые у нас в ходу. Это довольно приличные суммы, а вы, прошу прощения за откровенность, сами только что сказали, что ваша семья не из состоятельных.

— Но мой сводный брат, Иван… — заикнулась Ноябрина Михайловна. — Он… он — богат.

— Он — быть может. Но почему же в таком случае не пришел он сам? Ведь своими средствами распоряжается он, и никто другой.

— В этом-то и вся проблема, — видя, что Ноябрина Михайловна растерялась, произнес Сванидзе. — Он ничего не знает. Он ничего не знает и не должен знать. В силу тех же причин Ноябрина Михайловна не может обращаться в милицию, потому что, как только там узнают о пропаже Илюши Сереброва, тотчас же сообщат его отцу. Иван Алексеевич — человек известный, влиятельный, водит знакомство с генералами из Московского ГУВД, так что вот такая перечница.

— Если он узнает, то он меня убьет, — пролепетала Ноябрина Михайловна. — Он — такой. Ему все равно, если Илюша не отыщется, то мне — все, конец.

— Понятно, — сказал Родион Потапович, кажется, не особо доверяя на слово ни Сванидзе, ни его рыхлой спутнице. — Сложная ситуация. Но…

— Я готова заплатить любые деньги! — воскликнула Ноябрина Михайловна. — Иван оставил нам довольно крупную сумму, чтобы Илюша ни в чем не нуждался! Я заплачу, я заплачу, сколько попросите… сколько надо! Альберт Эдуардович сказал, что вы одно из лучших частных агентств Москвы, что у вас все конфи-ден-циально, — не без труда выговорила она, — деньги… деньги не проблема!.. Лишь бы только Илюша… лишь бы только!..

— Я понял, — сказал Родион Потапович, переводя взгляд на Сванидзе, — хорошо, Ноябрина Михайловна, мы вас подробно заслушаем. Прежде всего расскажите о семье этого Илюши и о ваших взаимоотношениях с ней. Ведь вы сами сказали, что Илюша злой шутник, а этого не может быть на пустом месте. Ребенок из богатой семьи — это мина замедленного действия. Я по-прежнему оставляю в силе версию, что он вас разыгрывает. Но тем не менее…

— Он не разыгрывает, Родион Потапович! — воскликнула Клепина с жаром, который во всем ее аморфном существе сложно было заподозрить. — Не разыгрывает! Сначала я тоже думала, что это так, а потом… потом!..

— Что — потом?

— Вот это.

И она протянула боссу аккуратно сложенный вдвое лист бумаги. На нем крупными буквами было напечатано: ВАШ РЕБЕНОК ВНЕ ОПАСНОСТИ. ЖДИТЕ.

— Напечатано на хорошем лазерном принтере, — сказал он. — Почти новом, в эксплуатации не больше месяца. Гм… интересно. А сам Илюша не мог?..

— Что вы, он и писать-то толком не умеет, книжки в руках не держал! Все больше за компьютером сидит, всякие ходилки-бродилки…

— Хорошо. Я думаю, Ноябрина Михайловна, нам нужно сразу договориться вот о чем. Если вы все-таки решаете прибегнуть к услугам нашей фирмы, в чем я сам, честно говоря, пока не вижу неизбежной необходимости, то нужно подписать контракт. Это — материальная сторона. Поскольку существует такая неприятная вещь, как договор и смежный с ним аванс. Мария сейчас подготовит документы, и если вас устроят сумма и сроки, то мы возьмемся за это дело. Но я все-таки честно предупреждаю: не вижу необходимости платить такие деньги, если можно обратиться куда следует совершенно бесплатно или найти более дешевую структуру. Впрочем, я готов взять свои слова назад, если вы откроете нам нечто такое, что оправдает затраты.

— Нечто такое есть… по порядку, — пробормотала та и на некоторое время онемела, когда я представила ей контракт со значащимися там суммами. Честно говоря, я ожидала, что Клепина поднимется и молча уйдет, подумав, что над ней издеваются. Аванс в две тысячи долларов — для простого обывателя сумма, слабо укладывающаяся в голове. Особенно если это только аванс.

Но Ноябрина Михайловна неожиданно проявила себя с лучшей стороны. Она взяла контракт и, вдохнув воздуху в грудь, подписала дрожащей рукой. Потом зажмурилась, верно, для того, чтобы не видеть сочетания своей подписи и диких нулей в гонорарной части документа, протянула бумаги мне. Я пожала плечами и аккуратно уложила их в папку.

— Ну что же, — сказал Родион. — Я вас слушаю очень внимательно.

3

— Дело в том, что семья моего сводного брата… — начала Ноябрина Михайловна, — она… она всегда нас использовала. Это всегда так было. Еще когда мой папа женился на матери Ивана и мы стали жить вместе… Иван и его мать на нас ездили. Теперь, когда мой папа и моя мачеха, мать Ивана, давно уже умерли, осталось все то же самое: Иван получает все лучшее, а я… а мне — не везет. Ну вот такая я по жизни. Он так меня и зовет: невезучка. Вот так.

«А что ж, похоже, — думала я, — судя по всему, запас невезучести у этой дамы очень большой, потому как она распространяет его еще и на своего мужа и своего сына. Те тоже какие-то… чахлые».

— Иван быстро заработал большие деньги и выдвинулся, — продолжала посетительница, — он вообще очень… очень расторопный парень. Про таких разные завистники говорят: о-от, наворовал, скотина, народного добра, нахапал, на крови людской нажился-натрескался! А кто говорит? Кто говорит? Кто сам ничего сделать не смог в жизни! Если такой умный — укради, как он, Иван! Но так укради, чтобы тебя не в тюрьму посадили, а в законодательное собрание, да еще почет и уважение оказывали и как мецената и благотворителя хвалили. Вот так. Нет, я Ваню не оправдываю. Он свои деньги недобрым путем заработал. Он и мне предлагал помочь… денег предлагал, чтобы я свое дело открыла… да только я прогорела, долгов только понаделала. Он, Иван, долги, конечно, погасил, то есть… сделал так, чтобы их как бы не было. А мне сказал: эх ты, невезучка. Это все еще до кризиса было. А после кризиса у него у самого не заладилось, только сейчас стал выправляться. А я уж больше и не пыталась. Нет у меня коммерческой жилки, понимаете, — словно оправдываясь, сказала она.

— Ясно. Но это к делу не относится.

— Да, да. Не относится. Так вот, у Вани семья небольшая: он да его сын Илюша, это еще от первого брака, от Таньки. Правда, есть у него еще третья жена, я ее Камиллой Романовной зову, а Саша, мой муж, за глаза Кобылой Барановной… значит.

Я беззвучно засмеялась.

— Иван человек тяжелый, — продолжала Клепина, — он мне так и сказал: «Если, Нонка, с сыном что-нибудь случится, я тебя под асфальт закатаю, так и знай! Сейчас дорог много строится, так что найдут лет через тысячу, при раскопках. Или вообще не найдут».

— И что же?

— Не найдут, — жалобно выговорила Ноябрина Михайловна, и на глазах ее выступили слезы, — он такой… он может. Он да… может.

— Понятно, — в который раз сказал босс, — я наведу более подробные справки о вашем сводном брате, о нем пока что больше не будем. Перейдем к этому вашему Илюше. При каких обстоятельствах он пропал? Расскажите подробнее.

— Он… он сказал, — волнуясь, произнесла Ноябрина Михайловна, — что пойдет в магазин за кефиром. Но это он так, издевался. Он никогда не пьет кефира. Ему подавай что-нибудь дорогущее… новомодное. Избалованный ребенок. Как он ест!.. Поковыряет, расшвыряет по тарелке и уйдет. Мученье с ним! А ничего не сделаешь. С деньгами у нас плохо, а Иван всегда хорошо подкидывает, когда… вот так. Илюша… он над нами постоянно издевается. Особенно над Игнатом. Игнат у нас неразговорчивый, не очень развитый, а Илюшка мальчишка бойкий, хоть ему и всего-то семь лет. Скоро восемь… уже почти восемь, да. Но он хитрый, жестокий… а Игнат — он мягкосердечный, так что ему всегда доставалось от младшенького.

— Доставалось? Ну, например.

— Вам, наверно, будет смешно… — едва не плача, проговорила Ноябрина Михайловна, — но только у этого бесенка фантазия… как фонтан у него фантазия! Чего он только не придумает, чтобы, значит, нас зацепить! То подложит кошку в микроволновую печь, то бросит в уборную петарду, которые на футболе… а то он пару раз Игната пугал… нет, не буду.

— А как относится к Илье ваша семья? — цепко спросил Родион.

Клепина заколебалась. Ее полное лицо пошло волнами.

— Ну… — протянула она. — Ка-ак… я даже не знаю… ребенок он еще… ну и…

— Зато я знаю, как к нему соседи относятся, к этому чудному Илюше, — вдруг подал голос Сванидзе. — Все-таки я сосед этого самого Сереброва. Терпеть они его не могут, вот что. Шкодный мальчонка, каких свет не видывал. Уж как он любит выставиться, так уж хлебом не корми. И еще он страдает пироманией.

— Что? Как? — всполошилась Ноябрина Михайловна. — Какой еще… пиро-ма… кушать, что ли, любит? Так я же говорю — плохо он кушает…

— Пироманией, — до отвращения привычным мне поучительным тоном начал Берт Эдуардович, — называется настойчивое стремление везде и всюду внедрять огненную среду. Поджигать. От греческих слов «пирос» — огонь и «мания»… понимаете. Проще говоря, упрощенно, пироман — это человек, который любит совершать поджоги. Как Герострат.

Судя по ошеломленному лицу гражданки Клепиной, о Герострате ей слыхивать не приходилось, а пироманию она посчитала опасной болезнью — типа ОРЗ, чесотки или краткосрочного запора.

— Так что Илюша Серебров особой любовью двора не пользовался, — продолжал Сванидзе, — все только и ждали, пока Иван Алексеевич Серебров дождется окончания строительства своей новой элитной квартиры в комплексе «Вертикаль» и переедет туда. Боятся его люди, — непривычно коротко закончил он.

— Хорошо. Я вкратце принял к сведению. Значит, вы опасаетесь своего сводного брата и хотите, чтобы Илья был найден до того, как приедет его отец. Куда он уехал, вы говорили?

— В Германию.

— Да, правильно, в Германию. А когда он вернется?

Ноябрина Михайловна бросила растерянный взгляд на Сванидзе, потом медленно развернулась всем телом в нашу с Родионом сторону и ответила:

— Сегодня.

Воцарилось молчание. Наконец босс поднялся из-за стола и отчеканил:

— Значит, так, любезная Ноябрина Михайловна. Если отец мальчика приезжает сегодня, то скрыть от него факт исчезновения Илюши можно только чудом, потому что найти мальчика в течение сегодняшнего дня — это фантастика. Причем ненаучная.

— Но он тотчас же улетает в Италию еще на неделю…

— Так! А сколько он намерен присутствовать в Москве?

— Сегодня… сегодня ночь, а завтра утром у него самолет до Милана…

— Сегодняшняя ночь. То есть, вы хотите сказать, вам стоит протянуть ночь, как-то утаив от Ивана Алексеевича факт пропажи сына, — и дальше вы будете иметь недельную передышку, не так ли?

— Да… вы правильно сказали. Мне лишь бы… лишь бы он сегодня не узнал, а дальше я заплачу, сколько надо… чтобы Илюшу…

— Это я уже слышал. Что скажешь, Мария?

— А что я могу сказать? — подала голос я. — Исчез мальчик. Судя по тому, что я тут услышала, он сам мог подшутить над своими опекунами, и эту версию тоже можно отработать. Но не как основную, а как одну из теоретически вероятных. Но главное, как я поняла, — это не допустить, чтобы этот милый Иван Алексеевич Серебров узнал о пропаже сына.

— Совершенно верно, — кивнул босс. — Вот что, Октябрина Михайловна, вы можете пока ехать домой, мы свяжемся с вами в самом скором времени и уведомим, как нужно себя вести. Эдуард Альбертович вас довезет.

То, что босс начал путать имена и отчества, могло свидетельствовать только об одном: Шульгин уже включился в дело, сколь бы банальным и малоинтересным оно ни представлялось.

Услышав свое переставленное местами имя-отчество в сочетании с глаголом «довезет», изгоняющим его из нашего офиса, Сванидзе недоуменно поднял брови и проговорил:

— Поясню свою мысль. Тут какая штука. Я, Родион, хотел поговорить насчет того, что…

— Господин Сванидзе! Я вас прошу, — сухо произнес Родион Потапович, — проводите Ноябрину Михайловну. Она разволновалась. Тем более вам по пути. А возможность изложить свои соображения вам еще представится. И ты, Мария, пока иди к Валентине. Она, кстати, сегодня уезжает в Тверь к родственникам.

— И пса заберет? — обрадованно воскликнула я.

— И пса. Ну, идите, Альберт Эдуардович.

Сванидзе неодобрительно пробурчал что-то под нос, но был вынужден подчиниться…

Босс хотел остаться один.

* * *

Ровно через час я вошла в кабинет Родиона Потаповича. Он сидел в привычной корявой позе, плечом одной руки прижимая к правому уху телефонную трубку, а пальцы левой плотно уложив на клавиатуру ноутбука. При моем появлении он буркнул в трубку что-то вроде «благодарю», водрузил ее на аппарат, а левую кисть перебросил с клавиатуры на затылок.

— Веселый человек, — сказал он.

— Кто? Ваш собеседник, с которым вы только что рассоединились?

— И он тоже. Но в данном случае речь не о нем. Я тут посмотрел по своим базам данных, порыл по каналам… одним словом, вырисовался достаточно полный портрет господина Сереброва Ивана Алексеевича. Чудесный человек, могу я тебе сказать. Достаточно упомянуть, что еще несколько лет назад он был приличным таким криминальным авторитетом по кличке Сильвер.

— Сильвер?

— Ну да, Сильвер. Угадай, почему Сильвер?

— Наверно, от фамилии Серебров, — предположила я. — Silver по-английски — «серебро».

Родион раздумчиво качнул кучерявой головой:

— Ну что ж… быть может, и это. Но в данном случае повод для погоняла несколько другой. Ты читала Стивенсона — «Остров сокровищ»?

— Читала. И еще мультфильм смотрела. — Я не стала говорить, что смотрела забавный мультфильм «Остров сокровищ» только позавчера и хохотала, как в первый раз, — иначе босс счел бы меня за двинувшуюся в детство особу. — И что?

— Так вот, там был пират Джон Сильвер. И у него был некий физический дефект…

— Постойте, босс, — медленно выговорила я, — так что же, выходит, Серебров — одноногий? Как пират Стивенсона?

— Совершенно верно. Только у того пирата, если мне не изменяет память, нога была отнята по самое бедро, а у Ивана Алексеевича — поменьше. У него нет ступни и полголени. А как он потерял ногу… о, примечательная история. Несколько лет назад, а именно в августе девяносто шестого года, Иван Алексеевич попал в пренеприятнейшую историю. Ехал он на своем джипе, никому практически не мешал, но в один прекрасный момент с машиной Ивана Алексеевича поравнялся некий автомобиль, из которого джип Сереброва был расстрелян в упор. Погибли тогда водитель и компаньон нашего героя. Лишившись управления, джип съехал с трассы, перевернулся и въехал в столб. А те добрые души, что расстреляли машину, совершили контрольный маневр. Нет, они не стали стрелять в голову каждому из пассажиров — слишком уж утомительно. Они просто подъехали к перевернутому джипу и бросили туда динамитную шашку.

— Милые люди! — выдохнула я.

— И я о том же. Динамитная шашка была, разумеется, зажжена. У Сереброва было около десяти секунд, чтобы выбраться из салона джипа. Но, как на грех, салон машины деформировался при падении, и Сереброву зажало ногу. Зажало так, что безо всяких шансов высвободиться. Что же сделал этот достойный джентльмен?

— Догадываюсь… — тихо сказала я.

— Да! Серебров — бывший спецназовец, он всегда имел при себе так называемый «нож выживания» — боевой НРС. Этим ножом он в считанные секунды оттяпал себе ногу и выполз из салона джипа за пару мгновений до того, как тот превратился в пылающий факел. Ему тогда удалось выжить, как ты сама понимаешь. Да, кстати: тех, кто на него покушался, так и не нашли.

— Ну, это как раз неудивительно.

— Словом, Иван Алексеевич — человек примечательный и, что называется, с боевыми традициями. С ним мне сталкиваться никогда не приходилось, но кое-что нарыть удалось. Немного, но нам больше и не надо, тем более если учесть, что мы будем заниматься не им, а его сыном.

— А чем занимается сам Серебров?

— Вполне легальным бизнесом. Сейчас все легализировались, даже те, что раньше промышляли похищением людей и рассылали по почте отрезанные части тела. Теперь они, вероятно, открыли колбасные цеха и торгуют сырокопчеными колбасами. Что касается Сереброва, то он промышляет золотишком. Под его крылышком — два ювелирных магазина. Кроме того, он держит платную автостоянку и, кажется, имеет свой кус в автосалоне «Родео», дилере БМВ, что около метро «Крестьянская застава». Платит налоги. Добрый семьянин. Вполне. Жен меняет, как перчатки. Если качество сообщается количеством, то лучшим, чем наш Сильвер, семьянином был разве что английский король Генрих VIII, у которого было шесть жен, да наш доморощенный Иоанн Васильевич Грозный, у которого было, по различным историческим данным, то ли шесть, то ли восемь жен, да еще Федька Басманов в придачу. А вот Иван Алексеевич женат четвертым браком, вопреки утверждению Ноябрины Михайловны, что он женился только в третий раз. Впрочем, гражданку Клепину можно простить: уследить за всеми бабами господина Сереброва — тяжкий труд. Эта Камилла, которую супруг Ноябрины Михайловны за глаза именует Кобылой Барановной, довольно известная персона. Бывшая манекенщица агентства «Ред старз». Вице-мисс Москва-1997. Образование, как ни странно, очень солидное — иняз МГУ. «Француженка». Диплом, конечно, куплен. В общем, достаточно стандартная биография супруги «нового русского».

— Ясно. А этот Илюша, значит, от первого брака?

— Да. Наверно, развитый парнишка, если папаша совершенно не следит за его воспитанием, а если и следит, то только через посредство таких реликтов былой эпохи, как это семейство Клепиных. А Ноябрина Михайловна в самом деле сильно перепугана, — сменил тему босс. — Боится своего брата. Я бы тоже, наверно, боялся. Еще бы! Ведь если перевести имя Иван Серебров на английский, получится в точности — Джон Сильвер! А его, как известно, боялся сам Флинт…

— Да, — сказала я, — дело на первый взгляд банальное. Скорее всего, оно останется таким и на второй, и на третий взгляд. Только одно мне стало сразу непонятно.

— Что же именно?

— Поведение Сванидзе.

— А чем вас смутил почтенный Альберт Эдуардович? — с неудовольствием проговорил Шульгин.

— А своей заботой! Конечно, он часто лезет не в свое дело, то тут — что-то уж слишком! Я не думаю, что его так тронула судьба этих Клепиных, что он тотчас же поволок Ноябрину к нам, а сам сидел с крайне озабоченным видом и кивал головой. Не похоже на него!

— Тем более что, по отзывам сванидзевского начальства, — с нажимом выговорил босс, и в его сощуренных глазах блеснул огонек, — у нашего общего знакомого работы выше крыши! И у него не должно оставаться времени на то, чтобы развозить по благотворительным конторам всяких Ноябрин, Октябрин и Сентябрин! Кстати, удобное у нее имя, — снизил обороты босс, переходя на другую плоскость беседы, — можно менять каждый месяц. Допустим, в январе — Январина, в августе, понимаешь ли, Августина, в марте и вовсе Мартина, ну и так далее.

Родион был явно оживлен. Я поняла: моя мысль о несколько нехарактерном поведении Альберта Эдуардовича Сванидзе попала на благодатную почву…

4

Я отправилась к Клепиным. Точнее, на квартиру к Ивану Алексеевичу Сереброву. Квартира располагалась в старинном доме в центре Москвы. Окна выходили на тихий двор, являвший собой разительный контраст с тем, что происходило буквально в пятидесяти метрах от него: вечный, неиссякаемый поток машин, время от времени образующий мучительную пробку, словно происходила закупорка в венах. А серебровский дворик был тихим и очень уютным, здесь была детская площадка и развесистые клены, уже начавшие ронять листву.

Я осмотрелась и увидела в первом этаже соседнего дома небольшой магазин с незамысловатым названием «Продукты». Верно, именно туда направлялся Илюша Серебров якобы «за кефиром», как он сам издевательски поведал Ноябрине Михайловне.

Я набрала на домофоне серебровского подъезда номер квартиры, и мне ответил дрожащий басок, в котором я немедля узнала голос попутчика по купе — железнозубого Алексашу:

— Да, слушаю.

— Александр, это Мария…

— Да-да!.. — не давая мне закончить, обрадованно воскликнул он. — Мы все вас ждем. Открываю.

Я поднялась на второй этаж и остановилась перед огромной металлической дверью. Тренированный глаз поймал искусно замаскированную мини-видеокамеру, вмурованную в верхний косяк двери. По всей видимости, Иван Алексеевич понимал пословицу «Мой дом — моя крепость» до плачевной буквальности, потому что высившуюся передо мной дверь, начиненную к тому же хитроумной электроникой, едва ли смог бы преодолеть даже самый хитроумный квартирный вор.

Квартира Сереброва поражала своими размерами. Очевидно, раньше это была не одна, а две или несколько квартир, которые были скуплены богатым Сильвером и превращены в одно большое место жительства. Иван Алексеевич, надо полагать, питал неодолимое отвращение к разного рода стенам, потому что практически все переборки и простенки были снесены, что делало квартиру похожей на один огромный зал. Только кухня и ванные-туалетные комнаты располагались, что называется, сепаратно. Да еще три спальни. Прочая часть квартиры, от вешалки до роскошного домашнего кинотеатра у дальней стены, было единым пространством.

В углу, на огромном белом диване-аэродроме, сидело все семейство Клепиных. Они походили на забитых серых мышек, попавших в обиталище кота в отсутствие хозяина. Открывший мне дверь Алексаша (сказать «глава семьи» как-то не поворачивался язык) тотчас же вернулся в угол гимнастической трусцой.

— Так, значит, — произнесла я, оглядывая евроквартиру. — Разрешите, я с вами присяду.

Хотя места на диване было еще более чем достаточно, Ноябрина Михайловна толкнула локтем в бок своего бессловесного отпрыска Игната и пробормотала поездной скороговоркой:

— Подвинься! Подвинься, говорю!

— А?

— Пересядь в угол… расселся.

— А-а…

Я с трудом сдержала усмешку. Алексаша буравил меня взглядом и старательно вращал глазами, очевидно, стараясь придать своему лицу наибольшую озабоченность. Но никакие гримасы не могли скрыть его истинного душевного состояния: супруг Ноябрины Михайловны был перепуган до отупения.

— Ну что же, — произнесла я, — уютное тут местечко. Хорошо устроились.

— Да это не мы устроились, — торопливо пояснила Ноябрина Михайловна, словно боясь ввести меня в заблуждение, — это Иван… это он хорошо устроился. Вот. А мы… мы живем в тридцатиэтажке на Большой Черкизовской… около стадиона… этого…

— «Локомотив», — подсказал Игнат, болтая ногой, на которой красовался редкой нелепости и аляповатости тапок — полосатый с красным помпоном. — «Локомотив».

— Да-да. Так. Там. А тут… тут Иван… он…

— Ноябрина Михайловна, — прервала я быссмысленное лопотание Клепиной, — вы не отказались от мысли, что Илья может вас разыгрывать? Кажется, вы упоминали, что Илья мальчик… гм… увлекающийся. Вы говорили, что случаи подобных исчезновений, оказывающихся розыгрышами, уже были. Не так ли?

— Да-да. В прошлом году, например. Иван точно так же уезжал куда-то в заграницу… да-да. Илюша убежал из дому, а потом нам позвонили вот сюда и таким… деланым басом потребовали прийти ночью в Филевский парк, назвали условленное место и сумму, которую мы должны были с собой принести. Очень большую сумму. Почти такую же, как у вас в авансе… восемьсот долларов, что ли.

Я кивнула с самым серьезным видом: действительно, для семейства Клепиных и восемьсот долларов могли встать в большую проблему.

— И вы ходили?

Она замотала головой. Овечьи кудряшки, накрученные по древнему советскому методу, бигудями, расплескались по плечам. Толстое кроткое лицо Ноябрины Михайловны выражало смятение:

— Нет, нет. Мы не ходили. У Ивана есть определитель номера… Игнат случайно взглянул и увидел, что звонят из нашей собственной квартиры на Большой Черкизовской. Мы немедленно туда поехали и застали там Илюшу и его дружка, Марата. Марату — тринадцать, он на пять с половиной лет старше. Когда мы спрашивали, зачем они это делали, они только заливались хохотом… бессмысленным таким хохотом. Мне показалось, — Клепина зажмурила глаза и вжала голову в плечи, словно вот-вот ожидая удара, — мне показалось, что они были… не пьяные, а какие-то… Словно… вот! — выдохнула она. — У них на диване лежало зеркальце, а на нем была рассыпана соль… или сахар.

— Почему вы решили, что это соль? Или сахар?

Клепина недоуменно взглянула на меня:

— А что же? Белый… соль или сахар… ну, может, сода.

Я не стала говорить, что соль, сахар или сода на зеркальце — вообще-то довольно редкое зрелище, особенно если учесть, что есть еще один белый порошок, в противоположность вышеназванным довольно часто насыпаемый на зеркальную поверхность. Конечно, этот порошок и восьми-, а также тринадцатилетний ребята — сочетание дикое и противоестественное. Но отпрыски богатых семей, чье воспитание пущено на самотек, способны на многое. Даже — на пробное употребление кокаина в восемь неполных лет.

— Сода, — машинально проговорила я, — хорошо. Ноябрина Михайловна, я могу пройти в комнату Ильи?

Надо было видеть, как она заерзала, покраснела и заморгала. Лицо же Алексаши густо побагровело. Один Игнат, топорное существо, сидел неподвижно и, кажется, не очень входил в суть происходящего.

— В комнату… в Илюшину… комнату? — переспросила Ноябрина Михайловна. — Но… знаете… а это необходимо, М-мария?

— Совершенно необходимо, — заверила я. — Быть может, после осмотра комнаты я даже скажу вам, кто мог быть причастен к исчезновению Илюши или же этот милый ребенок в очередной раз вас мистифицирует.

— Просто мы никогда не входим в комнату Ильи, — залпом выпалила Ноябрина Михайловна. — Иван запрещает, да мы и сами как-то… не рвемся. Знаете… у него такой изощренный ум… что просто страшно.

— У Ивана?

— Нет. У Илюши. Он постоянно что-то придумывает… я даже боюсь. Мы стараемся никогда не оставаться с Илюшей наедине. Поодиночке не приезжаем, только все вместе. Мало ли… что… мало ли что, я говорю.

Я сухо кивнула и повторила скорее утвердительным, нежели вопросительным тоном:

— Так я могу войти в его комнату?

— Да… пожалуйста. Но только…

— Что?

— Осторожнее, я вас умоляю.

— Да я там ничего не помну и не испорчу.

— Главное, чтобы вас там… — вдруг бухнул молчавший до сей поры Игнат, — чтобы вас там не помяли и не испортили. Вот.

— Игнат! — возмущенно возопила мать семейства Клепиных и в очередной раз протаранила своим увесистым локтем грудную клетку сынка.

— Там еще кто-то есть? — поинтересовалась я.

— Нет, но…

Я не стала слушать дальнейших разглагольствований Клепиных. По своему кратковременному, но уже насыщенному опыту общения с представителями этого семейства я поняла, что толку и смысла из их нытья не вытянешь, бесполезно. И я направилась к внушительной отлакированной двери с филенками из волнистого туманного стекла.

Именно на нее указывал подрагивающий сосисочный палец г-жи Клепиной.

* * *

Я повернула ручку в виде оскаленной львиной головы и потянула дверь на себя. Потянуло жженой тканью и какими-то химикатами. Я вошла в комнату.

Жжжих!!!

…Если бы не моя реакция, не миновать здоровенного синяка на лице или того хуже — выбитого глаза. Я едва успела присесть, над моей головой прожужжала и гулко ударила в дверную панель стрела с массивным резиновым наконечником. Сила удара была такова, что на поверхности двери образовалась небольшая вмятина.

— Милый ребенок, ничего не скажешь!.. — выговорила я, присев на пол и оттуда разглядывая, при помощи какого хитроумного устройства, нитью соединенного с дверью, был совершен пуск этой стрелы. Если это сделал сам Илюша, то можно было только подивиться смекалке этого дитяти. Неудивительно, что рыхлые Клепины панически боялись входить в комнату воспитанника.

Не сходя с места и не меняя позы, я огляделась.

Комната Илюши Сереброва была просторным и щедро украшенным помещением. Евроремонт не в силах был скрыть живого полета фантазии ее юного обитателя. Стены, оклеенные тяжелыми обоями с шелкографией, были обильно испещрены «граффити» — модным искусством настенного рисования. Судя по рисункам и надписям, Илюша подавал надежды не только как инженер-механик (имеется в виду выпускающая стрелы конструкция, реагирующая на открывание двери), но и как художник-абстракционист. Кроме того, там и сям красовались наклейки с чудовищно популярными у малолеток «покемонами», а венчал экспозицию постер из какого-то, мягко говоря, эротического журнала с голой красоткой, незамысловато демонстрирующей все секреты своей анатомии.

На столе, заваленном разнокалиберным хламом, стоял включенный компьютер. Его, разумеется, не трогали с момента исчезновения мальчика. На клавиатуре лежала распечатанная упаковка сока. Из нее капало на клавиши для левой руки: Esc, Shift, F1, Caps lock и прочие.

По всей комнате была разбросана одежда, компьютерные диски, видеокассеты без подкассетников, какие-то кубики, шарики; у стены сиротливо лежала какая-то оргразвалина, в которой я, присмотревшись, узнала принтер. Видимо, его швырнули о стену, и с такой силой, что треснул корпус и вывалились внутренности.

Помимо стола, компьютера и тотального бардака, в комнате наличествовали также кровать (естественно, незастеленная), огромный шкаф-купе, тренажер «Kettler», на который были налеплены засохшие жвачки и вкладыши от них, а также тумбочка с техникой: телевизор, видеомагнитофон и серебристый музыкальный центр «Пионер» с компактными четырехполосными колонками и торчавшими в одной из них двумя дротиками из-под дартса.

Я подняла голову. На люстре висела размалеванная фломастером кукла с задранным платьем. Она была привешена петлей за шею, а к ноге была привязана картонная бирочка с надписью: «КАМИЛА СУККА».

— Милый мальчик, ничего не скажешь, — повторила я, — вешает свою мачеху Камиллу Романовну на люстре, а для непонятливых снабжает доходчивой надписью. Ничего, что имя «Камилла» написано с одной «л», зато эпитет «сука» — с двумя «к».

Я встала и осторожно двинулась по ковру, успев заметить натянутую в пяти сантиметрах от пола тонкую ниточку. Ожидая подвоха, я снова села на пол и легонько тронула ниточку пальцем. Тотчас же открылась с мелодичным звоном стоявшая на столе прямоугольная коробочка, оказавшаяся бутафорским гробиком, и восставший оттуда пластмассовый мертвец отвалил нижнюю челюсть и гаркнул на полкомнаты утробным басом:

— Пошел на х… пошел на х… пошел на х..!

Сакраментальная фраза была повторена трижды, к тому же с сильным немецким акцентом. Я даже вздрогнула, хотя и ожидала сюрприза.

«Ну и игрушечки у младшего Сереброва, — подумала я, — неудивительно, что эти тюфяки Клепины панически его боятся. Даже мне тут немного не по себе: того и гляди, что-нибудь на голову свалится или перепугает».

Стараясь двигаться осторожно, я приблизилась к столу. Стол был большой, двухтумбовый, несообразно огромный для маленького мальчика. Я потянула на себя верхний ящик правой тумбы — и тут же с глухим карканьем мне в ухо ударило что-то тяжеленное.

Я не устояла на ногах и повалилась на пол, прямо на ниточку, и убравшийся было с ворчанием в свой гроб мертвец снова выскочил, как черт из табакерки, и по кругу повторил свое троекратное доброе напутствие.

Я приоткрыла правый глаз и осторожно ощупала правое ухо. В нем гудело так, словно я была в глубоком опасном тоннеле, а ко мне приближался поезд метрополитена. Я подняла голову и увидела, что над тумбой стола, высовываясь из полуметрового ящичка, прикрепленного к стене как раз на уровне среднего человеческого роста, покачивается боксерская перчатка. Именно она и ударила мне в ухо с силой боксера полусреднего веса, а привела ее в действие мощная пружина, на которой перчатка сейчас и покачивалась.

Я мысленно выругалась. Что еще ожидает меня в этой комнате ужасов? Наверное, все соседи и домочадцы в самом деле должны радоваться исчезновению этого несносного мальчишки. Это соображение медленно, но верно вызревало в моем мозгу, встряхнутом злополучной перчаткой.

— Неудивительно, что никто не залезает в его вещи, — шепотом проговорила я, уже опасаясь повышать голос: а вдруг тут стоит звуковой анализатор, который в ответ на голосовой сигнал приведет в действие очередной хитромудрый камуфлетик Сереброва-младшего. «Как в фильме «Трудный ребенок», — подумала я, — а многие полагают, что америкашки выдумывают этих своих детишек-монстриков, от которых никакой жизни ни родителям, ни соседям».

Последующий осмотр комнаты, со всеми надлежащими предосторожностями, дал следующую картину. В ящиках правой тумбы стола я нашла массу вещей, мало приветствуемых у детей Илюшиного возраста: сигареты, порнографические журналы, набор экзотических зажигалок («Беречь от детей!»), а также несколько початых коробок с шоколадными конфетами, кучу безделушек, снова CD, несколько перезревших бананов, модели иномарок и радиоуправляемого робота. Ящики второй, левой, тумбы стола были заблокированы, и мне пришлось прибегнуть к помощи великолепного набора отмычек, всегда имеющихся у меня в сумочке.

Замок оказался на удивление хитрым и неподатливым. Пришлось повозиться.

На этот раз я открывала стол более чем внимательно, ибо тупая боль еще не выцедилась из пострадавшего правого уха. Подумалось, что даже при работе с матерыми бандитами не приходилось быть настолько настороже, ибо логику взрослого человека можно просчитать, а вот ребенок совершенно непредсказуем.

В верхнем ящике стола оказались беспорядочно набросанные бумажки, в большинстве своем чистые. Среди них я обнаружила несколько рисунков, около двадцати десятков квитанций о пополнении счета сотового номера, а также сам телефон, к которому относились квитанции. Это был навороченный LG-510W, назойливо рекламируемый по ТВ.

«Хороши игрушки для семилетнего ребенка, — подумала я, — комп, сотовик, сюрпризы-ловушки… То ли еще будет».

То ли еще было. В нижнем ящике я обнаружила маленькую цифровую видеокамеру. Она была настолько миниатюрна, что спокойно укладывалась в ладонь. Впрочем, миниатюрность камеры наверняка сочеталась с громадностью стоимости: такая «игрушка» для семилетнего Илюши наверняка стоила не меньше двух с половиной — трех тысяч долларов.

Камера была заряжена. «Интересно, — подумала я, — какие сюжеты волнуют этого малолетнего оператора. Надо взглянуть. Это чудо техники подсоединяется напрямую к компьютеру… вот так, кажется. Ну-ка!..»

На огромном семнадцатидюймовом мониторе возникло изображение. При виде первого кадра я, как ни опасалась звуковых анализаторов и прочих недетских шалостей, все-таки не сдержалась и воскликнула:

— Ну ни фига себе… «Сам себе режиссер»! Н-да… это уж в рубрику «А вам слабо!».

Впрочем, я отклонялась от истины, как Лев Давидович Троцкий от ленинизма. То, что я увидела на экране монитора в комнате семилетнего ребенка, ни за что не пропустили бы в известную передачу РТР, упомянутую выше. Точно так же я сомневалась и в том, что этот милый сюжетик вообще поставили бы в сетку вещания. Конечно, у телевидения есть славные традиции, приумноженные показом сценки с участием человека, «похожего на Генерального прокурора», но тем не менее…

По ходу просмотра я убедилась, что ни РТР, ни иной, даже существенно менее целомудренный, канал отснятого Илюшей ни за что не показал бы. Цифровая видеозапись с беспощадной отчетливостью и яркостью отобразила сцену, украсившую самый откровенный порнофильм. Стоящий спиной к камере голый мужчина занимался оральным сексом с брюнеткой, лица которой первоначально не было видно по понятным причинам. Впрочем, парочка сменила позицию, и я увидела точеное, чуть влажное лицо молодой женщины лет двадцати с хвостиком. Хвостик был небольшим, чего нельзя было сказать о любовном опыте дамы. Из последующего просмотра явствовало, что в сексе она понимает. За семь с половиной минут парочка сменила пять поз, а потом мужчина замычал и довершил начатое бурным оргазмом. Брюнетка извивалась и постанывала. Ее красивое лицо искажалось, полные яркие губы кривились, приоткрываясь и выгибаясь колечком. Пикантная родинка возле уголка рта придавала лицу женщины голливудский, но несколько дешевый колорит.

Мужчина повалился на диван, широко раскинув ноги. В кадр попало его побледневшее от наслаждения лицо. Прядь темных волос прилипла к мокрому лбу. Он тяжело дышал, двигаясь всем телом — хороших таких античных пропорций. На вид мужчине было лет тридцать, и камера надолго прилипла к его лицу, показывая крупным планом то рот, то гладко выбритый подбородок, то несколько длинноватый нос, то большие глаза с короткими темными ресницами, то полоску белых зубов, перламутрово сверкающих под немного вздернутой верхней губой.

— Давай еще, — прошелестел голос не попавшей в кадр женщины, и тотчас же она попала в фокус. Узкой ладонью она растирала свою грудь с набухшими сосками, и в формате этой груди размера этак третьего с половиной, а то и четвертого, пальцы казались особенно тонкими и хрупкими.

— Не, пока не-а, — односложно отвечал мужчина. — Ты прямо как эта… как их… суккуб.

— Сук-ка… кто? — выговорила женщина, и на ее лицо легла тень недоумения. — Ты что такое сказал?

— Обиделась, что ли? Ты не то подумала. Суккуб — это такое… ну, вроде черта, только красивого и женского пола. Она, суккуб, значит, нападает на мужиков, ну и затрахивает их до смерти…

Та улыбнулась довольно:

— А, ну… тогда другое дело. Сук-куб. Это я…

На этом запись оканчивалась. Я вынула из камеры мини-диск, на котором была записана приведенная выше сценка, и осторожно уложила в свою сумочку. Откровенно говоря, я была в шоке. Нет, не от записи — на своем веку мне приходилось видеть сценки куда похлеще, — нет, от того, где я нашла ЭТО. В столе у семилетнего мальчика. Кто эти люди, если он хранил камеру под ключом и диска из нее не вынимал?

Если говорить честно, мое настроение резко испортилось. Пропал тот злой и веселый кураж, который навеяли эти злоключения со стрелой, мертвецом и перчаткой на пружинке. Происходящее перестало быть забавным.

Я механически вставила перчатку на прежнее место, приведя в действие механизм зарядки. Захлопнула гроб с пластиковым мертвецом. Вставила стрелу в арбалет и прицепила пусковую ниточку к двери. Впрочем, нет. Прицепить я не успела. Из громадного зала, где остались Клепины, вдруг послышался грохот, чей-то писк, а потом все потонуло в раскатах мощного баса:

— Мать вашу, урррроды!! Я что, епта, зря вам баблосы отстегиваю? Где он, епта? Че ты на меня выпялился, чмондрик, бля? Где, бля, Илюха, спрашиваю? Где сын, епта?

5

Я приложила щеку к прохладной поверхности двери. Только этого мне еще и не хватало. Семейный скандал! И несложно было догадаться, кому принадлежал тот рокочущий бас, что разрывал сейчас в клочья кроткую тишину, царившую в квартире. Бас принадлежал хозяину квартиры, Ивану Алексеевичу Сереброву. И в этом не могло оставаться никаких сомнений.

— Ваня, я хотела тебе сказать… — послышалось жалкое лепетание Ноябрины Михайловны. — Тут такое…

— Какое? Вы что, опять отвезли его к себе, в ваше вонючее Черкизово? Говорил я, чтобы мальчишка туда ни ногой! Понятно тебе, Нонка? Не нравится ему в вашем убожестве, а вы все туда же!

— Иван Алексеевич, но мы… — послышался сиплый голос Алексаши, но хозяин дома обрушился на того всей лавиной своего грохочущего баса:

— Что-о? И ты еще взялся квакать? На тебя что, гимнастический козел упал на разминке, что ли?

— Я больше не работаю учителем в…

— Ну, значит, какой-то другой козел! Впрочем, не будем о козлах… с меня и тебя одного, Клепин, хватает. Я же сказал: никуда мальчишку без присмотра не отправлять!! Я ясно ведь сказал, так, дура? Тебе, Нонка, говорю! Что на меня пялишься, тупая овца?

Откровенно говоря, создавалось такое впечатление, что я попала на съемки скандального ток-шоу «Окна» с Дмитрием Нагиевым. Впрочем, на «Окна» привлекались актерские силы, артисты сшибают халтурку и приработок к не ахти какому театральному окладу. А тут все было вживую.

Я осторожно выскользнула из комнаты Илюши, ловко прикрепив ниточку к двери так, что она огорошила бы еще так любого вошедшего. Оказавшись в громадном холле, я остановилась у стены, все еще никем не замеченная, и рассмотрела вновь пришедших.

Иван Алексеевич Серебров оказался могучим мужчиной под два метра ростом, в просторных синих джинсах и серой толстовке, поверх которой по-тинейджерски, на шнурке, болтался мобильник. Очевидно, Иван Алексеевич ездил в Германию по неформальным вопросам, потому и не надел деловой прикид. Впрочем, и без того он выглядел чрезвычайно внушительно. Под толстовкой легко угадывался мощный торс. Литая шея бугрилась мускулами. Обширное лицо с широко расставленными глазами и мощным подбородком излучало грубую силу и властность. Но почему-то, несмотря на все братковские атрибуты, Серебров не выглядел этаким «быком». Было в его облике что-то значительное, солидное, харизматическое, что не давало возможности числить его обычным бандитом, ныне удачно попавшим в волну легализованного бизнеса и вынужденно сменившим братковские замашки и жизнь «по понятиям» на деловой костюм и безнес по-европейски.

Иван Алексеевич, чуть прихрамывая, надвигался на Клепиных, сжавшихся в углу дивана, и проревел:

— В общем, так, уроды!! Если через пять минут мальчишка не будет здесь, то — вы меня знаете!

Ноябрина Михайловна переполошенно задергалась. Рыхлый подбородок бессильно распустился на три дряблых жировых складки. Она хотела что-то сказать, но язык явно ее не слушался.

— Да ладно тебе, Ваня, — раздался довольно низкий женский голос, и я увидела высокую, почти с Ивана Алексеевича (хоть и на десятисантиметровых каблуках), девицу в деловом сером брючном костюмчике. У нее было преувеличенно бледное лицо, чуть раскосые глаза и большой капризный рот.

— Что ты пристал к своим лошкам? — произнесла она. — Да никуда он не денется, твой Илюшка. Где-нибудь в автоматы режется со своим придурочным дружком Маратом.

…Я не узнала ее сразу. Макияж сильно меняет женщину, а на том мини-диске она была без макияжа. Но как только она заговорила, я узнала ее. Увидела родинку над губой. Да, это она. Та развратная дамочка, которую ее любовник-красавчик аллегорически именовал суккубом.

— Хо-одит где-нибудь, — тягуче повторила она, растягивая гласные. — Поехали лучше, Ваня, куда-нибудь в сауну. Я уста-ала с дороги. Ну Ваня-а!..

— Молчи, Камиллка, — буркнул Серебров, — не лезь не в свое дело! Я лучше знаю.

— Да-а, — с уже знакомыми мне обиженными интонациями протянула та и села в кресло. После этого она потеряла к происходящему всякий интерес, начав рассматривать свои ногти с таким неподдельным вниманием, словно она видела их в первый раз.

— Так я жду, — сказал Серебров. — Что молчите? Я вам помолчу!!! — вдруг взревел он и, схватив попавшую ему под руку керамическую вазу, швырнул ее о стену над головами Клепиных с такой силой, что несчастный сосуд буквально растерло в порошок. Головы бедного семейства осыпало керамическим крошевом и мелкими осколками. Ноябрина Михайловна нервически вскрикнула, а Алексаша, наверно, вспомнив, что биологически он мужчина, нерешительно приподнялся навстречу разгневанному хозяину дома.

Впрочем, ближайшее будущее показало, что этот маневр был излишним. Серебров поднял громадный кулак и коротко, совершенно без замаха, ткнул в лоб Алексаши. Однако и этого мизерного усилия хватило, чтобы несчастного Клепина сорвало с места, раскрутило вокруг собственной оси и хорошенько приложило о стену.

Алексаша, оглушенный, рухнул на пол. Ноябрина Михайловна задрожала всем телом и, вытянувшись, упала в обморок. То есть — она упала бы в буквальном смысле, если бы уже не полулежала на диване. А так — она только лишилась чувств и закатила глаза.

Игнат, единственный из семейства бедных родственников сохранявший сознание, закусил нижнюю губу и мелко дрожал. По его лбу градом тек пот. Идиотский полосатый, с красным помпоном тапок свалился с ноги и обнажил бинт, которым была перетянута лодыжка Игната.

Я поняла, что и так промедлила.

Я отделилась от стены и произнесла:

— Добрый день, Иван Алексеевич.

Голова на литой мускулистой шее повернулась медленно, как в короткой выдержке из фильма про динозавров. Небольшие темно-серые, с желтизной, глаза посмотрели на меня с нескрываемым раздражением. В басе Сереброва я не нашла и намека на нотку удивления, когда он коротко спросил:

— Вы — кто?

— Иван Алексеевич, я в некотором роде старая знакомая Ноябрины Михайловны, и так как ваш сын, как вы сами, верно, прекрасно знаете, сорванец, каких поискать, меня отрядили играть с ним…

— Играть? Во что?

— В прятки, — невинным голосом ответила я, неспешно приближаясь к Сереброву.

— Старая знакомая? — медленно выговорил он. — Откровенно говоря, сударыня, вы слабо напоминаете существо, к которому применимо слово «старая». Вы, верно, оговорились. Так что потрудитесь объяснить, кто вы и что здесь делаете. И я не помню, чтобы у моей сводной сестры Ноябрины водились знакомые вроде вас. Я вас слушаю очень внимательно.

Интонации Сереброва были упруго скованы, словно обручем, безукоризненной, вежливой сдержанностью. Даже сложно было представить, что этот человек, минуту назад столь обильно употреблявший словечки типа «овца», «чмо», «уроды», теперь столь непринужденно и избирательно, почти изящно, конструирует свою речь.

— Иван Алексеевич, мне бессмысленно объяснять, кто я, если вы все равно меня не знаете. Скажу только, что мы вместе были с Ноябриной Михайловной и ее семьей в Сочи, откуда они приехали по вашему вызову несколько дней назад. Я пришла в гости и застала полный аврал. Ваш сын очаровательный мальчик, но ему нужно поменьше инициативы, а то из этого получается полный дурдом. Если хотите, полюбуйтесь. Он — в комнате.

Только что очнувшаяся Ноябрина Михайловна смотрела на меня широко раскрытыми глазами. Мне показалось, что она действительно поверила, будто Илюша в комнате.

Алексаша зашевелился у стены и стал сплевывать на пол.

— Пойдемте, Иван Алексеевич, да и вы, Камилла, — пригласила я. — Очень забавно.

Та провела по мне режущим взглядом. Такие, как она, всех людей мерят по своему образцу, и потому — уверена! — она начала расценивать меня как конкурентку. Несмотря на то, что она была законной супругой, а меня Серебров видел первый раз в жизни.

— Он там, — повторила я. — Мы играем с ним в прятки. Прячется он, как Чингачгук. Хотите — поищите.

— Ну хорошо, — первой откликнулась Камилла, и меня почему-то продрало по коже от того, как это было сказано. — Ваня, пойдем глянем… на сыночка.

И она принялась улыбаться, запуская в пространство такие фальшивые улыбки, что меня едва не передернуло.

Сильвер пожал могучими плечами и, покосившись на слабо шевелящегося Алексашу, буркнул что-то вроде: «Что ж молчали, уроды, что он там? Теперь вот сами виноваты… что мне под горячую руку…»

Ноябрина встала с дивана и, схватив меня за руку, быстро зашептала:

— Он что, Мария… он — действительно… он — опять нас разыграл?

— Он вообще большой шутник, насколько я поняла, — в тон ей отозвалась я и, не слушая дальнейших вздохов Клепиной, вслед за Камиллой и Иваном Алексеевичем направилась к злополучной двери Илюши.

О, я знала, что произойдет. Конечно, на это я и рассчитывала, когда показательно-бледная Камилла потянула на себя ручку двери и получила прямо в лоб такой удар стрелой, что не устояла на ногах и скатилась прямо на руки своему благоверному.

— Это тебе не перед камерой позировать, проститутка!.. — злорадно пробормотала я.

— Ой… что это… как… а-а… — бормотала та, пуча на серьезного Сереброва свои раскосые ясны очи. — Ваня… на меня… я умираю… это — киллер!..

— Какой киллер, кобыла! — рявкнул Серебров и, не мудрствуя лукаво, уложил «раненую» супругу на пол и ввалился в комнату. Я перешагнула через длинную ногу Серебровой и последовала за ним, еле скрывая нервный смех. Серебров прошелся по комнате сына, как слон по посудной лавке, несколько раз проговорил: «Илюшка, черт, я тебе сейчас задам! А ну, вылезай… со своими дружками-идиотами будешь шутки шутить!» Разумеется, он не снизошел до того, чтобы заметить растянутую на полу ниточку, и из стоящего на столе гробика тотчас же выскочил мертвец со своей сакраментальной фразой-напутствием, которую я услышала соответственно в седьмой, восьмой и девятый раз.

Серебров недоуменно потоптался на месте, оглянулся на меня и выговорил:

— Что это за похабщина?

— Эта вещица, судя по акценту, сделана в Германии, — невинно отозвалась я. — Наверно, вы и привезли. Да это еще что. В правом верхнем ящике стола…

Я не ставила себе целью заложить Илюшу. Я знала, что в верхнем правом ящике стола лежали и предосудительные журналы, и сигареты, и еще много чего… но всего этого Ивану Алексеевичу не суждено было услышать, потому что я знала, какой эффект воспоследует после выдвигания ящика.

…А так как голова Сереброва находилась куда ближе к хитрому механизму с выскакивающей перчаткой, чем моя — четверть часа назад, то и удар он получил такой, что на мгновение потерял ориентацию в пространстве. На ногах он, в отличие от меня, устоял, все-таки здоровенный мужик, но руки слепо хватанули воздух, и я поняла, что на несколько секунд он ослеп и оглох:

— Чи-о-оррррт!..

— Вот именно, — сказала я. — Даже хуже.

Иван Алексеевич остервенело пнул ногой сломанный принтер (очевидно, им и разбитый, судя по метанию ваз в холле) и коротко, но очень содержательно выругался.

— Быть может, он в шкафу, — проговорила я.

Иван Алексеевич молча проследовал к шкафу-купе, рванул дверцу, и в ту же секунду послышался негромкий хлопок, и хлынувшие из шкафа клубы черного дыма, как разорвавшая упаковку спресованная под чудовищным давлением вата, в несколько секунд захлестнули кабинет. Этот новый сюрприз в очередной раз заставил меня вздрогнуть, но Иван Алексеевич взревел так, словно ему воткнули в мягкое место шашлычный шампур:

— Ты-ва-аю ма-а-ать!! Ты, выблядок мелкий!!! Да когда же!.. Я тебя в детдом! В колонии сдохнешь, и-ди-от!!!

И он, пнув стеклянную филенку так, что она только чудом не разлетелась вдребезги, выметнулся из комнаты, при этом едва не навернувшись через все так же лежащую на полу Камиллу Романовну. Кашляя, я выскочила из злополучного помещения и плотно прикрыла за собой многострадальную дверь. И подумалось: если этот мальчишка вытворяет такое заочно, то на что же он способен, присутствуй тут лично?..

— Вот ублюдок, — уже спокойнее повторял Иван Алексеевич, вынув из бара бутылку «Хеннесси» и плеснув себе в бокал. — Конечно… без матери растет, сорванец… оно понятно, но все-таки чтобы так… Пиротехник! — закончил он и одним движением опрокинул напиток в рот.

— Вот видите, — примирительно произнесла я, — думаю, Иван Алексеевич, вы теперь не удивляетесь, что Ноябрина Михайловна, вконец измучившись с Илюшей, позвала меня на подмогу?

— Н-нет. А вы кто по профессии? Не укротитель тигров? — с впервые проклюнувшейся искоркой юмора спросил Иван Алексеевич.

— Нет. Я… флорист, — ляпнула я первое, что пришло в голову.

— Кто?

— Флорист. Работаю с цветами, составляю букеты.

— На похороны? — хмыкнул Серебров.

Я мягко повела плечами:

— По-всякому бывает. Случается, что и на похороны.

— Это у вас очень хорошая профессия, — мрачно сказала Камилла, появляясь уже в вертикальном положении. На ее лбу красовался здоровенный лиловый синяк, уже начинающий переливаться всеми цветами радуги. — Полезная для нас. С таким Илюшей нам всем цветы на скорые похороны пригодились бы.

— А тебе, мне кажется, слова не давали, — перебил ее Серебров. — Ладно. Теперь я хоть уверился, что он здесь.

— Что, больше не хотите поискать отпрыска? — с улыбкой спросила я.

Сильвер пощупал рукой отбитое ухо и ответил:

— Нет уж, спасибо. У меня утром самолет, а я не хочу лететь в Италию по частям. А это вполне со мной случится, если я наткнусь на еще один Илюшкин камуфлет. Но откуда он берет все эти штучки — перчатки, стрелы, дымовую завесу? Плохо следите!! — перекидываясь на привычную жертву, погрозил он кулаком Ноябрине Михайловне и иже с ней. — У-у, дождетесь у меня! Прилечу через неделю, чтоб он встречал меня у трапа чистенький и причесанный… безо всяких фокусов! Все понятно?

— Да, Ваня… понятно, — растерянно ответила Ноябрина Михайловна.

— Надеюсь на это! На вот на расходы! — И он, кинув на колени сводной сестре несколько крупных купюр, вышел из квартиры, тяжело ступая. Содрогнулся пол. За муженьком зацокала озлобленная Камилла. Наконец мощно выстрелила захлопнутая дверь.

Ноябрина Михайловна глубоко и протяжно вздохнула — и вторично лишилась чувств.

* * *

— Ну что я могу сказать вам, многоуважаемая Ноябрина Михайловна? — произнесла я, когда та очнулась. — Крутой нрав у вашего родственника, ничего не скажешь. Впрочем, мне кажется, что Илюша многое унаследовал у отца.

— Значит, он действительно… никуда не девался? Значит… он там… вы видели его?

— Кого?

— Илю…шу.

— Ах, вот вы о чем. Вы знаете, не хочу вас огорчать, но — Илюши там нет.

Клепина заморгала и подалась вперед всем телом так, что ее могучая грудь запрыгала.

— Как — нет? — испуганно спросила она. — Но… как же? А на кого же, в таком случае, ругался Иван?

— Вы нас… мис-ти…фицируете!.. — вдруг сподобился выговорить Алексаша.

Я посмотрела на него с неприкрытым раздражением. Тоже мне — оратор! Проклюнулся!

— Вот что, почтенная чета Клепиных, — сказала я, — я никого не мистифицирую, как только что выразился уважаемый глава семейства. То, что мне удалось показать присутствие Илюши в комнате, в то время как его там не было, — это большая удача. Удача прежде всего для вас. Не знаю, что было бы, не поверь мне Иван Алексеевич. Скорее всего, он продолжил бы экзекуцию, применяя самые варварские методы. Хотя, как ни странно, господин Серебров произвел на меня скорее положительное, чем отрицательное впечатление. Да и сын…

— Что — сын? — вдруг проснулся в углу Игнат. — Он придурок. Я его терпеть не могу. То, что вы сейчас видели, — это еще ерунда. Он и не так… он вообще…

Сформулировать свои претензии к Илье более содержательно у Игната, верно, не хватило словарного запаса. Он раздраженно заморгал и замолк.

«Бедные вы люди, — подумала я, — мне кажется, что дай вам хоть все состояние Сереброва, вы все равно остались бы теми, кто есть, на всю вашу жизнь — бедными родственниками, существующими на подачку…»

В этот момент в дверь позвонили. Ноябрина Михайловна умоляюще уставилась на меня и попросила:

— Если это снова он… Мария, вы не могли бы… не могли бы открыть дверь?..

— С удовольствием! — громко сказала я.

Взглянув на монитор видеофона, на котором отражалась площадка перед дверью, я увидела длинноносое лицо Берта Сванидзе. Он оживленно крутил головой и ерошил волосы на затылке. Я сглотнула раздражение и открыла дверь:

— Снова свиделись, Альберт Эдуардович.

Он нисколько не удивился. Помялся на пороге и сказал с настойчивой ноткой:

— А, ты уже здесь. Я так и думал. Ну что, дай я войду.

«Я-то здесь, — мелькнуло в голове, — а вот что делаешь здесь ты, горе-работничек прокуратуры? Кажется, ты должен быть на службе, где у тебя работы выше крыши!» Но тем не менее я с самой радушной улыбкой впустила его в квартиру, отметив:

— Вы, Альберт Эдуардович, пропускаете самые пассионарные моменты. Пассионарность — это такая спираль накала страстей, когда…

Кажется, я довольно удачно скопировала его обычный поучительно-дидактический тон, потому что он недоуменно уставился на меня, а потом, что-то пробурчав, прошествовал мимо меня в квартиру. Его лицо было несколько бледнее обычного, а нос, кажется, — несколько длиннее.

— Ну что же? — проговорил он, останавливаясь посреди холла, как солист балета в центре огромной, залитой светом белой сцены. — Есть договоренность о дальнейшем сотрудничестве?

— А как же! — сказала я. — Еще как! Особенно договорился Иван Алексеевич Серебров, твой, Берт, сосед! Он тут договорился до рукоприкладства и дымопуска! Правда, и ему самому влетело. А вот что угодно тебе?

Сванидзе вальяжно выпрямился, разведя в стороны тощие сутулые плечи, и начал:

— Соседская солидарность…

Я не стала слушать. Пока Берт втирал очки растерянным Клепиным, я спустилась вниз, во двор. Следовало поподробнее разглядеть место, где, словно по волшебству — среди бела дня в центре столицы России! — пропал и не объявился семилетний мальчик. Пусть большой выдумщик, но не до такой же степени!..

Кроме того, я видела, что отец Илюши, Серебров-Сильвер, был искренне встревожен отсутствием своего сына. На пустом месте не будет бесноваться и бить вазы даже такой экспансивный и необузданный человек, как Иван Алексеевич. Значит, у него есть причины беспокоиться за сына. Как просто было бы спросить у него об этом напрямую, но контракт!.. Подписанный с Клепиной контракт лишал меня возможности разглашать тайну исчезновения мальчика, следовательно, говорить с Серебровым откровенно.

Впрочем, после сегодняшних фокусов в комнате можно было усомниться в том, что этот Илюша вообще пропал, а не, скажем, забавляется особо изощренным образом.

Было и еще одно. Мини-диск с записью сексуальной сцены. Одним из действующих лиц была Камилла Сереброва, а ее партнер был явно не законный муж, Иван Серебров. Другой. Зачем мальчик хранил эту недетскую информацию? Чего он добивался? Или это было для него очередной жестокой игрой, возможностью шантажировать нелюбимую — еще бы, уже третью по счету! — мачеху?

Я оглядела двор. В принципе, это был достаточно типичный двор, таких тысячи в столице, миллионы в стране. Два старинных дома, корпуса которых шли буквами «Г», смыкаясь над аркой, образовывали неправильный прямоугольник. Периметр этого прямоугольника разрывался только в одном месте: там, где дом Илюши Сереброва, заканчиваясь, не доходил метров пятнадцати до торца второго дома. Во втором доме был злополучный магазин «Продукты». Чтобы дойти от подъезда Илюшиного дома до магазинчика, нужно было преодолеть асфальтовую дорогу шириной метров в пять, перескочить непривычно высокий бордюр, а затем пролезть через разрыв в сетке забора, обносящего детскую площадку в центре двора (иначе пришлось бы делать большой крюк, а как это сделает задорный семилетний мальчик, если можно пройти более коротким и интересным путем?). Затем следовало пролезть во второй лаз — и оказываешься прямо перед дверями магазинчика.

Итого — тридцать метров, если по прямой, и не менее ста, если идти по-человечески, то есть по дороге.

Я решила пройти предположительным путем Илюши. Был прекрасный осенний вечер и, естественно, двор не был пуст. На лавочках сидели старушки, на площадке под надзором мам играли дети, и, естественно, весь этот контингент со смешанными чувствами взирал на взрослую, прилично одетую женщину, которая пролезла в детскую дыру в заборе и, не отрывая взгляда от земли, проследовала так до второй дыры в заборе. Кто-то крикнул, что тетя потеряла шампунь от перхоти. Кричало явно дитятко, одержимое идеями рекламы. Кто-то из старушек на весь двор прошипел, что «совесть она потеряла, а не…».

Разумеется, подобное инспектирование ни к чему не привело. Если не считать того, что ко мне подошел малыш лет пяти-шести, в пестрой курточке и с лохматыми светлыми вихрами, и спросил:

— Вы что-то ищете, тетя?

Я с усилием взглянула на мальчика. Он стоял и, держа в руке веревочку от игрушечного экскаватора, улыбался.

— Тебя как зовут? — спросила я.

— Леша.

— Вот что, Леша. Ты такого — Илюшу Сереброва — знаешь, нет?

Улыбка потухла. В голубых глазах мальчика вырисовалось что-то отдаленно напоминающее испуг. Он отвернулся и пошел по направлению к металлической, раскрашенной в радужные цвета лестнице. Я нагнала его со словами:

— Леша, извини. Я тебя расстроила? Ну прости, маленький. Ты ведь играл вместе с Илюшей, нет? Или он всегда — отдельно от вас?

— Он с нами не играл, — тихо и непривычно серьезно для такого маленького ребенка ответил мальчик — он это… он такой… плохой он.

К нам подошла высокая женщина в зеленом плаще, по всей видимости, мама этого Леши. Она вопросительно взглянула на меня, и я пояснила:

— Простите, я спрашивала у вашего сына об Илюше Сереброве. Живет в вашем дворе такой…

— Да, я знаю, — ответила женщина. — Знаю этого Илюшу Сереброва. Второй день его что-то не видно. А что вы о нем спрашиваете? Вы кто?

— Да так, — сказала я, а потом подумала и вынула из сумочки одно из «липовых» удостоверений, которыми снабдил меня босс. «Корочки» МВД. — Я из милиции. Хотела вот задать несколько вопросов.

— Так вы по поводу пожара, который устроил этот безобразник на позапрошлой неделе? — обрадовалась женщина. — И так задыхались от жары и от торфяников этих дурацких, а тут еще и дымовал на дворе такой, что не продохнуть. Я думала, что папаша этого Сереброва, бизнесмен, — она сказала это так, словно произносила не название вполне уважаемого в нашей стране рода деятельности, а нечто вызывающее животное отвращение, типа того, что вызывают слизни или мокрицы, — я думала, что его папаша все замял. Дал, кому надо, на лапу, и все спустили на тормозах. Значит, вы по поводу того случая?

— Можно сказать, что и так, — уклончиво произнесла я. — Скажите, а как во дворе относятся к семье Серебровых?

— А как они того заслуживают, так к ним и относятся! — с жаром произнесла женщина. — Наглые они все. И Ванька этот здоровый, и метла эта его — Кристина ее, что ли…

— Камилла.

— Ну, или Камилла. Сразу видно, чем они в жизни путь пробивают — наглостью и похабством. Леша, ты иди пока поиграй с мальчиками, — попросила она сына, стоявшего тут же с раскрытым от любопытства ртом и, верно, давно не видевшего свою спокойную маму столь возбужденной. — Иди, сказала. А Илюшка этот — хулиган. От него житья нет. Он у моего мужа все шины в машине проколол. Забавлялся. Вадим, это муж, хотел идти разбираться, да его отговорили. Себе дороже. У этого Ваньки Сереброва таа-акие мордовороты! А он хоть и бизнесмена из себя строит, все равно физиономией не вышел. Бандитом за километр несет!

— Спасибо, — сказала я. — С этим ясно. Значит, не любят их. Простите, а где вы были примерно в это же время позавчера?

— Где? Да с работы только пришла. Хотя нет, нас пораньше… С мужем была. Нет… постойте… Вадим на футбол пошел, в тот день футбол был, этот, как его… «Спартак» играл. С кем-то. А я вышла во двор. Ну да. Мы с Лешей гуляли, как вот сегодня. На этой площадке и гуляли.

— А в промежуток между без четверти шесть и шестью часами вы где были, не припомните?

Женщина покачала головой:

— Ну-у, такая точность. Впрочем, в шесть я здесь была — да. Точно. Там, у моего подъезда, еще бабки шушукались, что скоро, через пять минут то есть, сериал начинается, а это — в шесть.

— Значит, без пяти шесть вы были здесь?

— Ну да. Была.

— А вы не видели в это время и в этом месте Илюшу Сереброва?

— Да вообще нет как будто. Его вообще-то сложно не заметить. Он — шумный. То стрелялку какую-нибудь тащит, то взрывает что-то… петарды вроде. Не было его. Впрочем, можно у Леши спросить. Он бы точно заметил.

Вызванный свидетель Алексей был заслушан и заявил, что в указанное время никакого Илюши Сереброва во дворе не приметил.

После этого я направилась в магазин, где толстая и неожиданно улыбчивая продавщица сказала мне примерно то же самое: Илюшу она хорошо знает, его как-то сложно не знать, но в тот день, в четверг двенадцатого сентября, она его не видела.

— Забавный мальчишка, — сказала она, неодобрительно улыбаясь, — то сникерс сопрет, то покупателю на спину своим красящим баллончиком брызнет… в общем, не соскучишься. А что, собственно, произошло?

Мне хотелось сказать, что произошло, но я справедливо рассудила, что не имею на это права: до тех пор, пока отец мальчика Иван Серебров в Москве, в России, я не могла говорить об исчезновении Илюши.

Потому ничего больше я предпринимать не стала, а вернулась в офис.

6

Босс сидел на том же месте, словно никуда не уходил, но я-то знала, что мысленно и электронным путем он высветил все досягаемые подробности жизненного пути Ивана Сереброва-Сильвера и теперь перерабатывал полученные сведения в мозгу.

— A-а, Мария, — сказал он без особого оживления, — ну что, как успехи?

— Ничем особенным похвастать не могу. Да и вообще — дело вялотекущее, как шизофрения. Зато в мой актив можно записать кое-что из личной жизни Серебровых.

Выслушав меня, Родион Потапович рассмеялся, но, закончив со смеховой реакцией, сделался непроницаемо серьезен. Я проговорила:

— И вообще, босс, чем дальше катится дело, тем больше я уверяюсь, что этот мальчишка мог никуда не пропасть, а просто морочит головы домашним, которых он не особенно жалует. В особенности своих нянек Клепиных. Да и эта Камилла, которую он так ловко заснял на камеру и чье чучело он вешает на люстру… она едва ли станет питать к нему нежные чувства. Но, даже не видя его, Илюшу, я почувствовала, что мальчишка дьявольски, необыкновенно изобретателен и смекалист. Во дворе его боятся даже взрослые. Я не спрашивала у людей в упор — пока не спрашивала! — но, думаю, любой из них с радостью согласился бы с тем, что Илья мистифицирует свое семейство. Ведь такой случай уже был, как излагала гражданка Клепина. Тот самый случай, с гигантской суммой выкупа в восемьсот баксов в Филевском парке. С этим приятелем… Маратом.

Босс внимательно слушал меня, не перебивая. Когда я закончила, он осуждающе поджал губы и проговорил:

— Мария, вот что я хочу тебе сказать. Я вполне понимаю твое состояние и твои амбиции. Разумеется, настроение у тебя сейчас самое что ни на есть шапкозакидательское. Конечно, после грандиозного дела с вывозом за рубеж изобретения мирового значения и разоблачения в нечистоплотности генерала ФСБ… после всего этого тебе кажется смешным искать какого-то капризного мальчишку, который к тому же, быть может, никуда не пропадал, а сидит где-нибудь в укромном местечке и хохочет. Но!.. — Босс назидательно покачал вытянутым указательным пальцем. — Каждое дело нужно отрабатывать добросовестно, каким бы банальным оно ни казалось. Шапкозакидательство — это проявление непрофессионализма. А теперь о самом деле. Да, быть может, оно неяркое, хотя мне кажется, что в нем могут быть весьма интересные моменты. Несмотря на кажущуюся бытовуху. Во-первых, условимся принять за аксиому то, что Илюша Серебров действительно пропал. Если аксиома окажется неверна, то нам автоматически нечего делать. Мы оставляем себе аванс и как честные белые люди выходим из игры. Но повторю: он пропал, и это принято за непреложную точку отсчета. Во-вторых, скажу о том, почему я решил взяться за это расследование. Не скрою, что я сделал это единственно из-за Сванидзе. Слишком уж большой интерес проявляет он к этому Илюше, даже вот в гости пришел — и к нам, и на серебровскую квартиру.

— Значит, если бы эта Ноябрина Михайловна пришла одна, вы бы не стали подписывать договоренность?

— Ни в коем разе. Да она одна и не пришла бы. Не осмелилась бы. Ее Сванидзе взбаламутил. А у Сванидзе, Мария, тонкая интуиция, недаром все-таки он работает в прокуратуре и, как ни странно, успешно. Значит, есть в этом деле нечто такое, что насторожило Сванидзе. Пока не понимаю, что именно. В упор спрашивать у него не хочу — не чистая работа, как говаривал некто О. Бендер. Я думаю, разберемся.

— Разберемся, — мрачно сказала я, — значит, работу на полных оборотах начнем позже? С завтрашнего дня, после того как Серебров улетит со своей… гм… супругой в Милан?

— Да. К супруге этой тоже надо присмотреться повнимательнее. Все-таки запись на мини-диске… если рассудить формально, очень недурной мотив для контрдействий.

Мне показалось, что от мудреных круглых выражений Шульгина, словно позаимствованных у Берта Сванидзе, у меня начинает безнадежно кружиться голова.

— Кроме того, — разгоняясь, как экспресс Москва — Петербург, продолжал Родион Потапович, — мне удалось получить несколько более подробные сведения об Иване Алексеевиче Сереброве. То, что он дважды судим, я тебе уже говорил, не так ли?

Я молча кивнула, хотя ничего подобного не слышала.

— Уголовные дела на него рассматривались в прокуратуре того округа, где живет и работает Сванидзе, — продолжал Родион Потапович, — удалось выяснить, что в девяносто третьем году наш общий друг Альберт Эдуардович проявил недвусмысленные усилия по засаживанию Сереброва за решетку. Сереброву дали условняк, но Альберта Эдуардовича Сильвер оттого больше любить не стал. Далее. Дело о расстреле и взрыве серебровской машины, имевшее место в 1996 году, также, судя по всему, попадало на стол к Сванидзе. Мне удалось просмотреть кое-какие материалы этого дела. Так вот, в качестве главного подозреваемого там фигурирует некто Коломенцев Виктор Васильевич, он же Ковш. Чудный человек, особенно если перелистать страницы биографии. Прекрасный человек. Сотрудничал в измайловской преступной группировке, вследствие чего непонятно, как он мог так долго оставаться в живых. Особенно если учесть, что по профзанятости он был киллер. На совести этого Ковша, говорят, не один упитанный дяденька с цветущим здоровьем, безвременно почивший.

— Но с какого боку в этом деле можно пристегнуть этого Коломенцева Вэ Вэ? — недоуменно спросила я.

— Ты меня не дослушала. В девяносто шестом, когда Сильвер остался без ноги, Ковша притянуть в качестве главного обвиняемого не удалось, посадили его за какую-то мелочь. Отсидел он около четырех лет. В двухтысячном Коломенцева освободили условно-досрочно, и тут же, откуда ни возьмись, в марте того же года убивают начальника охраны фирмы и двух телохранителей Сильвера, а сам он уцелевает только потому, что его прикрыл своим телом этот вот убитый начальник охраны. Сильвер берет для своих структур нового шефа службы безопасности, некоего господина Звягина. А Ковша посадили, но полностью доказать его вину не удалось, так что дали всего — всего! — семь лет. А в нынешнем, две тысячи втором, году мы видим, что Серебров обеспокоен своей и сыновней безопасностью. Просто так орать на этих Клепиных он не стал бы. Впрочем, волнуется он больше за себя, ведь если бы он к Илюше в случае опасности приставил бы охрану, того же Звягина, а не этих горе-Клепиных, все бы было по-другому. И какое-то странное совпадение, именно в мае этого года Виктор Васильевич Коломенцев бежит из колонии строгого режима, где содержался уже более двух лет. Кстати, до сих пор не найден. Хорошо заметает следы.

— Пока что я не вижу, с какой стороны можно было бы отрабатывать версию этого киллера Коломенцева, — сухо сказала я. — Вот Камилла Романовна Сереброва с ее неизвестным любовником — это пожалуйста!

Шульгин хитро прищурился:

— Неизвестным? Одну минуту… — Он пробежал пальцами по клавиатуре ноутбука, потом требовательно глянул на принтер. Тот зажужжал, и оттуда вылетел лист. Я взяла еще совсем теплую бумагу и глянула. На листе крупным планом проступила фотография мужчины лет тридцати. Я даже приоткрыла рот. Это был тот самый… тот самый, что именовал Камиллу суккубом, а та обижалась, находя в этом слове звуковые параллели с другим словом — куда более обидным. (Вспомнилось: КАМИЛА СУККА. Это Илюша по аналогии, наверное, известную ему «суку» с двумя «к» написал…)

Я вскинула глаза на хитро ухмылявшегося босса:

— Но черт возьми… как так быстро? Как вы его раскопали?

— А это очень просто, Мария, — ответил Шульгин. — Данные на этого человека у меня были уже до того, как ты принесла эту замечательную видеозапись. Остается только удивиться глупости этой Камиллы. Крутить амуры с начальником службы безопасности собственного мужа…

— Как? — воскликнула я. — Это и есть новый начальник охраны…

— Господин Звягин. Совершенно верно. Авантажный мужчина. Впрочем, вам, женщинам, виднее.

— Значит, этот Звягин — любовник Камиллы, а Илюша поймал их врасплох, — рассуждала я. — Интересная получается петрушка. Если к исчезновению мальчика теоретически может быть причастна охрана самого Сереброва, то-о… — Я развела руками. — А тут еще всплыл этот ваш Ковш — Коломенцев.

— Если мне не изменяет память, ты жаловалась на малоинтересность расследования? — усмехнулся Родион Потапович. — Как говорится в басне: «Так поди же — попляши!»

Я только улыбнулась в ответ делано застенчивой улыбкой.

* * *

В тот день мне действительно пришлось поплясать, после чего у меня отпали все основания упрекать дело в малоинтересности и банальности. Я даже не предполагала, что цитата из Крылова в устах босса реализуется с такой плачевной буквальностью.

Я приехала в серебровский двор еще до полудня. Он был пустынен. Теперь я могла вполне спокойно, не отвлекаясь на окружающих, обследовать место событий.

Впрочем, особых горизонтов для обследования не имелось. Пройдя предположительным путем Илюши и попутно обшарив палисад и детскую площадку, я пришла к усиленно напрашивающемуся выводу, что никуда он не мог деться, если бы сам не захотел. Ну никуда! Если бы его пытались похитить, то нашли бы более удобное место, нежели пятачок двора в самом центре Москвы, и более удобное время…

— Ищете? — вдруг возник над моим ухом веселый дребезжащий голос. — Я-то вас давно приметил. И как успехи?

Передо мной оказался высокий благообразный старик в коричневом пиджаке с орденскими планками и орденом Отечественной войны II степени на лацкане. Над его лысым черепом словно воскуривался редкий белесый дымок. Вероятно, этот ореол и был всем, что осталось от былой шевелюры. Недостаток волос был восполнен в другом месте: у старика была весьма солидная и окладистая борода. Дед пристально смотрел на меня веселыми водянисто-голубыми, с красными прожилками, глазами. Его нижняя челюсть чуть подрагивала. На худой шее залегли глубокие складки кожи.

— Вижу, ищете, — повторил он. — Что на этот раз пропало, коллега?

— Почему вы решили, что я ваша коллега?

— Ну, если ищете, значит, коллега. Хотите портвейну?

Я поспешно отказалась. Дед вынул из-под пиджака бутылку портвейна «777», которого я не видела в Москве вот уже лет пять, неспешно налил в граненый стакан, до того топырившийся в правом кармане брюк, и медленно, со вкусом, выпил. Крякнул и распустил по всей бороде сияние довольной улыбки.

— Теперь можно и поговорить, — сказал он и протянул мне руку. — Бородкин, Антон Антоныч. Майор разведвойск в отставке.

Я машинально пожала ему руку. Дед хитро подмигнул и, вынув из очередного кармана сырок, стал закусывать свой портвейн. Пока происходил процесс пережевывания, я хотела было улизнуть, но не тут-то было. Бородатый отставной майор с подходящей к внешности фамилией Бородкин вцепился в мой локоть с той силой и цепкостью, с коими, верно, шестьдесят лет назад он тащил через линию фронта пленных фрицев-«языков».

— Да куда же вы? Я могу быть вам полезен, — убежденно сказал он. — Вот вас как зовут?

— Мария, — ответила я, думая, что старик в самом деле мог бы мне помочь. — Меня зовут Мария. Антон Антонович, скажите, а вы знаете Илюшу Сереброва?

Старик Бородкин закрыл морщинистым веком правый глаз, зато в левом глазу удвоилась хитрость, с которой он смотрел на меня.

— А как же, — после паузы ответил он, — положено знать, так знаю. Илюша Серебров? Он, конечно, пропал без вести? Ушел и не вернулся?

Я даже вздрогнула от этих негромких, почти веселых слов.

— Вам что-то известно?

— Многие пропадают, — никак не реагируя на мой вопрос, ответил старик, — многие, говорю. Москва не резиновая, говорю. Трое приезжих являются — два коренных москвича тотчас же пропадают. А почему они сюда едут, эти приезжие? Это что, их город? Это мой город! Они что, лежали в задубевшей от мороза земле близ Волоколамского шоссе, когда по нему шли гитлеровские танки? Они стояли насмерть под Клином? Нет! Они что, отстояли Москву, чтобы теперь здесь селиться? Нет! Тогда почему я, коренной москвич, должен уступать им место под московским солнцем только потому, что я стар?

Отставной майор явно разволновался и оттого отклонился от темы, на которую я хотела бы с ним поговорить. Волнение он погасил традиционными в России методами: налил себе второй стакан портвейна и выпил — на этот раз нервно, большими булькающими глотками. И нельзя сказать, чтобы выпитое как-то отразилось на нем.

— Антон Антонович, — произнесла я, — вам что-то известно об исчезновении Илюши Сереброва?

— С позавчерашнего дня только об этом и думаю! — заявил успокоившийся дед.

— Почему именно с позавчерашнего?

— А как с футбола пришел, так и думаю!

Так. Еще один любитель кожаного мяча. Главное, чтобы он снова не ударился в воспоминания и от Волоколамского шоссе плавно не перетек к ЦСКА и «Динамо». Впрочем, если он был на стадионе в Черкизове, то он никак не мог находиться в этом дворе в те пятнадцать минут, в интервале которых исчез мальчик.

— С футбола? — переспросила я. — Значит, вы были на футболе?

— Был! — с гордостью объявил отставник.

— На стадионе «Локомотив»?

— Да. То есть нет. Какой еще стадион? Да вы знаете, какие там цены? — вскипятился старик Бородкин. — А у меня — пенсия… А билет — двести пятьдесят рублей, говорю. Двести еще были. Да там старухи-спекулянтки стоят, на бедность жалуются, а у каждой на шее по энтому… по телефону висит! Телефонистки, ерш их в душу!

— Значит, вы не были на стадионе? — гнула я свою линию.

— Да нет! Дома я смотрел матч. В перерыве вот вышел, говорю. За пивком. Моя старуха, пока жива была, запрещала мне пивко-то, а теперь вот некому запрещать — я теперь как в молодости… и пивко, и портвешок, и даже стольничком водочки иногда жонглирую.

— Вышли в перерыве? В магазин? Вот в тот магазин?

— Ну да.

— И видели Илюшу?

— А и видел. — Дед старательно выпучил глаза. — Я уже даже попытался произвести дознание, но у меня поясницу прихватило. Не полез.

— К-куда не полезли? — спросила я, с удивлением глядя на боевитого деда.

— А туда! Куда Илюшка, оголец этот, делся. Да он никуда и не мог больше деться.

— И куда? Куда он делся? Что вы видели?

Дед воздел кверху указательный палец и назидательно потряс им в воздухе — ну совершенно как Сванидзе в момент одного из своих лиро-дидактических отступлений.

— Куда он делся-то? — настаивала я.

— А ты сама подумай.

Я пожала плечами и стала рассуждать вслух:

— Вышел из подъезда, но в магазине не был. Из двора никуда не выходил… (Дед кивал головой со все увеличивающейся амплитудой.) Домой не вернулся, посторонних лиц во дворе вроде не замечено… ну не сквозь землю же он провалился, в самом деле!

Тут амплитуда колебательных движений дедовой головы достигла наибольшей абсолютной величины.

— Вот именно! — воскликнул он с убежденностью, которая меня поколебала. — Вот именно: провалился сквозь землю! Идем, Маша, идем! — провозгласил он, таща меня за локоть. — Идемте, я вам все сейчас покажу! Это же так просто… так очевидно! Даже если бы я его не видел… я его не видел?.. гм…

Отставной майор буквально лучился улыбкой. Антон Антоныч с невероятной для людей его возраста и звания прытью дотащил меня практически до подъезда Илюши Сереброва и пнул носком туфли в небольшой дощатый настил, лежавший на асфальте.

— Сплошная бесхозяйственность! — убежденно сказал он при этом. — Никакой ответственности, говорю. Люди совсем страх потеряли, вот все и валится из рук. Раньше-то, при товарище Сталине, небось не валилось бы из рук-то, говорю…

— Антон Антонович, я не понимаю, какое отношение имеет эта деревяшка к исчезновению Илюши, да и ваши слова о бесхозяйственности — они, конечно, справедливы в какой-то мере, но все же…

— А вы сами не догадались? — перебил он теперь уже сам меня. — Да вот посмотрите!

И, схватив дощатый настил, он приподнял его с силой, которую сложно было заподозрить в его престарелом высохшем теле. Под досками блеснула чернота, и я увидела колодец канализационного хода. Крышки люка не было.

— Вот где бесхозяйственность, — с завидным для такого возраста жаром продолжал Антон Антоныч. — Бесхозяйственность и злой умысел! Представьте себе, Мария, — выходит из подъезда человек, а из-под вот этого настила выскакивает работничек, хватает несчастного, как Тузик грелку, и геть!.. След простыл. Конешно, взрослый человек — он сопротивляться будет. А если ребенок? — Он строго уставился своими водянисто-голубыми глазами куда-то поверх меня. — Если ребенок выходит, под ноги, разумеется, не смотрит, как у нынешней детворы полагается… все куда-то по верхам глазеют. Его схватить и под землю утащить, как черт в преисподнюю, — так оно ж ничего не стоит!

— Вы это предполагаете или видели? — спросила я.

Дед Бородкин на секунду смешался, пожевал губами, а потом, строго отерев рукавом орденские планки, проговорил:

— Конечно. Конечно, видел, говорю. А что же? Поглядим. А предполагать — это и всякий штатский… то есть, говорю, и всякий профан может предполагать. Только что он там напредполагает? Гольную муть, и бездоказательно. У нас в разведке за отсутствие аргументов пулю в затылок пускали, случалось, — снова ударился он в воспоминания. — Всякое бывало, говорю.

— Значит… — Я даже схватила его за запястье, — значит, вы видели, как Илюшу затащили в канализационный подвал?

— Точно так, — строго ответил дед, оглаживая бороду. — Сейчас полезем вызволять. А то как же? Детей воровать — это последнее дело! Вот попробовали бы они меня, отставного майора разведвойск, выкрасть, я бы тогда на них посмотрел! Прямо в самые зенки бесстыжие посмотрел!

«Да кому ты, старый пень, на фиг нужен, — грустно подумала я, но мне понравилась та молодцеватость, с которой была сказана последняя фраза. — Дед, конечно, в порядке. Молодцом!..»

— Сейчас оскоромлюсь, и в путь, — сказал старик Бородкин, присаживаясь на придорожную лавочку и вынимая почти опустошенную предыдущими набегами бутылку «трех семерок», а затем второй сырок, — без этого дела никак. Это как в песне: «…и сто грамм, без них нельзя!..»

«Ишь ты, какой продвинутый дед, — подумала я, — Шевчука цитирует».

Отставной майор двумя могучими, совсем не старческими глотками допил свою амброзию и, высоко поднимая ноги, словно идя по болоту, направился к колодцу.

— Э-эх, братцы-батарейцы!.. — ухнул он и, склонившись над люком, чуть ли не провалился туда. Я даже испугалась за сохранность его ветеранских костей. — Угу-гу-у-у!! — раздался его голос уже из-под земли. — Спускайтесь сюда, тут такой плацдарм для разведки!

— Вот прыткий дед… — пробормотала я. — Он еще нас всех переплюнет. Неужели в самом деле видел или просто выпил на одну бутылку портвейна больше, чем сегодня, и уже на полном серьезе делился фронтовыми воспоминаниями с зелеными чертиками?

В любом случае, решила я, даже эту канализационную версию нужно проверить. Тем более что этот Антон Антонович настаивает на том, чему он был очевидцем, и вроде он в здравом уме и твердой памяти. Пока…

— В порядке? — окликнула его я.

— Ы-ау-а-а! Дава-ай… сы-лазь, — отозвался он.

— Фонарик бы вообще-то…

— У меня уже есть, говорю, — сказал дед. — Захватил. Мало ли оно что. Я всегда с собой фонарик ношу. А то как же? Жизнь-то теперь темная пошла, дурманная…

7

Я нырнула вслед за стремительным дедом, оказавшимся к тому же на редкость предусмотрительным. И пусть только кто-нибудь скажет после этого, что наши пенсионеры не приспособлены к жизни в условиях нынешней России! (Кстати, мой босс, Родион Потапович, всегда ратовал за то, чтобы привлекать пенсионеров к деятельности нашего сыскного агентства, конечно, на внештатных условиях. Он полагал, что у многих представителей самого старшего поколения сильнее развиты наблюдательность и оперативность. Сказывается сталинская закалка…)

Антон Антоныч ждал меня внизу. Он уже обнаружил какой-то лом и усиленно упирался им в какую-то темную перегородку. Чтобы добраться до этой перегородки, нужно было поднырнуть под огромную теплофикационную трубу.

— А что там? — спросила я, едва не стукнувшись о трубу головой.

— Вы слышали когда-нибудь о подземельях Москвы? — свистящим шепотом осведомился он. — Впрочем, что я спрашиваю?.. Если вы москвичка, то вы обязаны были это слышать!

— Слышала, — кивнула я. Да я бы ответила утвердительно, если бы и понятия не имела об этих подземельях. Уж больно грозен этот дед!

— Подземелья существуют с давних пор… говорят, их рыли еще при Иване Грозном, — со вкусом докладывал бывший майор разведки. — Но больше всего нарыли при Сталине, говорю. Когда строили метрополитен. На самом деле в том количестве туннелей, что вырыли, можно было построить пять метрополитенов, говорю!..

— Но пустили-то в эксплуатацию один.

— Один! — подняв палец, воскликнул Антон Антоныч. — В этом вся загвоздка! То-то и оно, что один пустили! А все остальное — все остальное засекречено!

— Прошу простить меня, товарищ майор в отставке, — произнесла я, — но мне пока что не очень понятно, какое отношение имеют сталинские секретные строительные проекты к исчезновению Илюши Сереброва!

Дед Бородкин раздраженно дернул себя за обозначенный в фамилии фрагмент волосяного покрова.

— Молодеш-шь пош-шла!.. — прошипел он. — Ничего не понимают, все надо разжевывать. Разжевыва-ать! — повторил он. — Вы, Ирина, наверно, не поняли, какое секретное дело я хочу вам доверить. Вот смотрите!..

И он толкнул перегородку, которую поддевал ломом. Раздался убийственный железный скрежет. Я невольно содрогнулась. Дед посветил фонарем, и я увидела, что за отошедшей перегородкой зияет пустое черное пространство.

Бывший майор разведки приложил к губам палец и произнес:

— Тс-с! Ни слова. Это секрет, говорю.

При этом от него так пахнуло портвейном, что я с трудом переборола в себе желание вылезти из зловонного подземелья на вольный воздух. Только усилием воли мне удалось сдержать себя. Версия, пусть даже самая сомнительная и мутная, должна быть отработана.

— Я и не думала, что в самом центре Москвы существуют выходы к таким катакомбам, — сказала я.

Бородкин коротко хмыкнул.

— Это что! А «метро-два»? А приходилось ли видеть вам поезда-призраки? А сражаться с гигантскими крысами-людоедами? Вот и то-то. Спускаемся.

Преодолев еще одну лестницу высотой метров в тридцать, никак не меньше, мы оказались на дне вертикального тоннеля. Дед Бородкин оглаживал лучом своего фонаря тускло отсвечивающие бетонные бока и что-то сдавленно бормотал себе под нос. Тоннель казался глухим, без выхода. Откуда-то снизу тоскливо сочились звуки текущей воды. Бородкин скупо подмигивал.

— Я открываю это вам только потому, что вы мне пондравились, Полина, — выговорил он, в очередной раз перевирая мое имя. — Глянулись, как говорили в наше время. У нас тут сбор.

— У кого?

— У нас. У нас тут действует штаб. Сейчас я вам его покажу. Подныривайте вот сюда, в пролом. Я все-все обскажу.

И оперативный дед скрылся — в самом деле, в каком-то проломе, который я, с моим наметанным глазом, и не заметила даже! Мне ничего не оставалось, как отбросить прочь эмоции и версии о том, что Бородкин — маньяк (или: параноик, маразматик, старый шалун — кому что больше нравится), и последовать за Антон Антонычем.

Пахнуло парным теплом и канализацией. Темнота обступала и топталась, как стадо окруживших меня слонов экзотической черной масти. Донеслись голоса:

— Ээх, жись моя… ж-жестянка!

— А он и грит…

— Плюнула на плешь ему и послала к лешему!.. — выводил кто-то арию Бабы-яги из мультфильма «Летучий корабль».

Я увидела металлическую площадку, застеленную каким-то невероятным тряпьем. В центре площадки на металлическом листе горел костер. Поверх тряпья стояла лавка, напротив нее громоздилось старое кресло, невесть как туда попавшее. На лавке виднелись три фигуры, на тряпье примостились еще две, маленькие, очевидно — мальчишеские. В кресле же — никого нет. Точнее, не было до нашего прихода. Потому что мой эксцентричный провожатый, добравшись до пустого кресла, тотчас же бухнулся в него и откинулся на спинку, переводя дыхание. Где-то шумела вода.

— Здарррово, Антоныч! — вывел чей-то нетвердый голос.

— Что за фамильярности? — строго спросил дед Бородкин. — «Антоныч»! Ты, Калабаев, смутьян. Дисциплины ни хрена не знаешь. Опять пьян с утра?

— Да я, Анто… товарищ майор, по маленькой!

— Знаем мы твои маленькие. Залил шары, так и говори. Ну что, есть какие результаты? Появлялись те — ремонтники? Докладывайте по порядку.

— А ты что, не один? Кто это с тобой? — вскинулись два или три голоса, среди них один тонкий детский.

— Все в ажуре, говорю, — откликнулся дед Бородкин. — Я ее еще вчера приметил. Про Илью выспрашивала. Вот я и привел — выяснить, что к чему.

— Тут у тебя, дедушка, надеюсь, не филиал НКВД? — спросила я. — Выспрашивать как будешь, с пристрастием или без?

— Шутите, шутите, — проворчал тот, — НКВД… НКВД — это было серьезно, хотя и душегубы. А сейчас — проворовались все. Я тут и решил по старому образцу — секретную организацию. И место нашел — под землей. Так что мы сейчас, можно сказать, в штаб-квартире.

— Серьезно?

— Да нет, как будто шучу, — проворчал тот. — Серьезно, конечно. Я стараюсь за всей жизнью двора следить, чтобы все в порядке. А то на власти надежды нет, приходится самим, говорю. Спасение утопающих — дело рук самих энтих вот утопающих. Вот я и присматриваю, чтобы все было под контролем. А то ведь вы все шутите, — снова завел он, раскачиваясь туда-сюда, — шутите, говорю. Илюшка вот уже дошутился — пропал средь бела дня. Его, наверно, нашими коммуникациями протащили. Те — ремонтники… Не иначе как из серебровского офиса навели. Я этих гадов давно в нечистом заподозрил… только и норовят, как людям жизнь еще горше сделать. Понаехали, понаехали.

— Товарищ майор, — быстро сказала я, боясь, что дед снова скатится на причитания об экспансии иногородних, — вы о ком только что говорили? Вы кого-то подозреваете в причастности к исчезновению Ильи? Вы вот только что сказали: «давно заподозрил в нечистом»… кого?

— Это очень просто, говорю, — бубнил дед, оглядывая своих «соратников». — Ну-ка, Калабаев, доложи, что ты видел в тот день, когда был футбол. Двенадцатого.

Мужик в телогрейке, с сизым пропитым лицом и красным носом, встрепенулся и проговорил:

— А что ж двенадцатого? Двор я мел с утра… как опохмелилсси. В одиннадцать закончил, стало быть… опохмеляться, в смысле, закончил. А потом да — двор начал мести. Дворник я. Местный. А что? Хорошая профессия, между проч-чим. Лучше оно — метлой махать, чем дым глотать на заводе, значится.

— Ты, Калабаев, по существу, — сказал Антон Антонович Бородкин, меся пальцами подбородок, — по существу давай. Нечего за свою профессию агитировать, говорю. Про Илюху давай докладывай, говорю.

— А ничего дурного про Илюху не скажу. Шебутной он сильно. Придумает вечно что-то. Листья все время поджигал. А мне что? Пусть. Листья я и сам жгу, правда, на заднем дворе. А в тот день тихо было во дворе-то. У нас вообще двор тихий. Машины сюда почти что не заезжают, их все больше на стоянку возле дома ставят, да и шлагбаум опять же есть. Я сам его и подымаю, если что.

— И кто же в тот день заезжал? — спросила я. — Когда ты двор мел.

— Да никто почти. Гнилин Алешка на своей «восьмерке» заезжал, он в автосервисе работает и во дворе машину ставит, чтоб ее на стоянку не надо… Только у него во дворе такая и есть — зеленая «восьмерка», грязная, как из задницы. Он еще со шлагбаумом долго возился. Ровно обессилел.

— Со шлагбаумом? — переспросила я.

— Ну да, со шлагбаумом. Это — железка такая перегораживающая, а не еврей, — вдался он во вдумчивые пояснения. — Шлагбаум-то.

— И он возился со шлагбаумом?

— Ну да. Но он точно ни при чем. Ни при чем, он детей не тронет. Почтительный он, — отрекомендовал дворник Калабаев и с чувством отпил из бутылки, которую тут же спрятал в рукав. — А больше, кажись, никто, вот только еще, значит, «Скорая» приезжала.

— «Скорая»?

— Ну да, «Скорая». Хотя насчет скорости — это одно название, конечно, по два часа едет. А ежели сердце прихватит или там печень — так ведь загнесси раньше, чем они, санитары эти, на помощь медицинскую пожалуют, — распространялся дворник Калабаев.

— А во сколько она приезжала?

— Да вот не припомню. Я уже к тому времени похмелился хорошо. В пять, а может, и в шесть.

— То есть к тому времени, как Илюша вышел из дома, «Скорая» еще могла стоять под окнами… у подъезда, где живут Серебровы? — спросила я, припоминая слова Ноябрины Михайловны: «Я думала, он под деревом спрятался… там под нашими окнами деревья растут, и поэтому не видно из окна, что у подъезда происходит…» — Что там было, у подъезда?

— А я не помню, — буркнул Калабаев. — Илюшку-то я видел. Днем. Он мне телефоном своим хвастался новым. Хороший такой телефон. Мне как раз позвонить нужно было. Я спросил.

— И что?

— И позвонил, — отозвался Калабаев, — а что? Илья — он парень хороший. Душевный. И Лешка Гнилин, который ехал на своей «восьмерке», — тоже душевный. Не мог он, значит…

Психологические характеристики, даваемые пьющим дворником Калабаевым своим соседям, не отличались разнообразием. Я кашлянула и задала наводящий вопрос:

— То есть вы не помните, стояла ли «Скорая» в тот момент, когда Илья выходил из подъезда вечером?

— А откуда ж мне знать, — пожал плечами тот, — Илья, он не докладает. Я его не видел, когда он вечером выходил.

— Ты ж говорил, что видел! — возмутился дед Бородкин. — Ты же мне сказал, что видел, как Илюшку в люк затаскивали, Калабаев!

— Вы сами, Антон Антоныч, говорили, что видели Илью практически в момент его похищения, — напомнила я.

— Так я со слов Калабаева говорил! — снова выплеснул возмущение отставной майор. — Он говорил, что видел!.. Я и просил его доложить повторно, чтоб ты, Марина, меня слышала. А он, знать, с пьяных глаз сбрехнул!!

Дед-разведчик меня еще разве что только Феклой и Марфой не титуловал, подумала я.

— А теперь он говорит, что не видел!.. — разорялся тем временем Бородкин. — Ты что же это, рядовой в запасе Тимур Калабаев, говоришь такое?..

— Мало ли что мне с пьяных глаз… — бормотал тот. — Я тогда увлекшись был, вот и сказал, что…

— Но «Скорая» была точно? — уточнила я.

Калабаев вяло трепыхнулся и вырвал бутылку из пальцев почти стащившего алкоголь пацана:

— Куд-ды, шкет! Положь эту гадость и никогда в ее сторону и не гляди! Вишь, какой я синий? Это вот от пиянства! Что ты сказала там, а? — наконец-то удосужился среагировать он на меня.

— «Скорая» была точно? — повторила я.

— А… точно!

— А к кому она могла приезжать?

— Ну… а хрен его знает. Хотя погоди… к этому, который над прокурором живет… к Гирину.

— Кто такой Гирин?

— Так из двадцать первой же квартиры! Гирин, Абрам Ицкакович.

— Не Ицкакович, а Ицхакович, — поправил мальчишка, сидящий у ног дворника.

— А я что говорю? Ицкакович он и есть. Он, хотя бы и еврей, в отличие от шлагбаума… а — человек такой… — Калабаев покрутил пальцем в воздухе, подбирая эпитет для определения сущности гражданина Гирина, а потом выдал уже проверенное: —…э-э… душевный! Сердце у него. Больное, в смысле. Вот к нему и катается «Скорая», значится. Он уж пару раз кони чуть не двинул. Больной он. А так мужик хороший, душевный.

— А не известен ли вам, случаем, мальчик по имени Марат, с которым дружил Илья? — осторожно спросила я. — Он с ним еще, помнится, выкидывал всякие злые шутки. Изобретательные ребята.

Дворник Калабаев демонически захохотал. Эхо покатилось куда-то вниз и грянуло, распадаясь на мелкие, как раскатившийся бисер, отголоски. Мальчишка у ног дворника зашевелился и сказал:

— А я Марат. Чего тебе? Про Илюшку? Пропал он. Он со мной еще позавчера на связь выйти должен был. И — нет.

— Так это ты тот самый Марат, что в свое время требовал за Илью восемьсот баксов, которые следовало оставить в Филевском парке, да?

— Ну, я, — угрюмо сказал Марат, оправляя ворот олимпийки. Судя по всему, мальчишка был отчаянный. И — из бедной семьи. Понятно, почему он дружил с Ильей, у которого были такие забавные игрушки, как телефон за четыреста долларов и цифровая видеокамера за три тысячи.

— Ясно, — сказала я, окидывая взглядом могучую подпольную организацию, — спасибо за информацию.

— Так вы еще главного не знаете, говорю! — рявкнул дед Бородкин. — Не успела выслушать, а уже туда же: «спасибо»! Илюшку те, которые под ремонтников, похитили, а вовсе не те, которые в «Скорой»! Я уверен, потому что… ты знаешь, как тебя, Мария… (Уррра! Первый раз попал правильно!) В общем, тут есть один ход. В подвал. На этом ходе вся моя версия строится. Идем-ка.

Мы тронулись в путь, а вслед нам прошелестел ехидный голосок дворника Калабаева:

— Ишь Антоныч старается! Молодуху склеил и рад ей показывать всякие укромные уголки, старый блядун… Ну, Антоныч! А девка-то, видать, ничего. И глаза такие. Ничего. Хорошая девка. Душевная…

* * *

Не стану описывать тех катакомб, через которые повел меня дед-организатор. Скажу только, что чудом уцелела моя одежда и обувь. Если бы, не дай бог, надела туфельки даже на минимальном, пять-семь сантиметров, каблуке, я сломала бы себе ногу. К счастью, в данный момент я была безо всяких шпилек, на устойчивой плоской подошве.

— Скоро ли? — спросила я, когда мы начали взбираться по какой-то проржавевшей грязной лестнице, по которой к тому же, кажется, сочилась вода.

— Скорая какая… — ворчал дед. — Сразу ей все вынь да положь, говорю. Потерпеть не может.

— А это вода течет?

— Конечно, вода. Еще бы не вода. Мы ж под Москвой-рекой. Ясно тебе?

— Что?

— Под рекой. Да. Ну-ка, иди сюда. Спрыгивай с лестницы, дальше наверх не полезем.

— Совсем? — содрогнувшись, спросила я.

— Пока что.

Вслед за дедом Бородкиным я спрыгнула с лестницы в какую-то нишу. Ниша была проделана в бетонной стене, угрожающим массивом вздымающейся не меньше чем на пятьдесят (насколько я могла судить) метров надо мной, плюс еще те двадцать, что мы уже поднялись по упомянутой ржавой лестнице.

— Катакомбы… — бормотал дед. — Понастроили бункеров, а теперь давай все рассекречивать… Нельзя же так.

Говоря это, он углублялся в нишу.

— Молодеш-шь, молодеш-шь… Иди-ка сюда, говорю. Вот — глянь. Это что? И еще потом будешь говорить, что в нашем городе пропасть человек не может. Особенно через это подземелье. Тут, может, тысячи пропадают, и никто их не ищет. А если и поищет, то не найдет никогда. Вот так-то. Гляди, говорю.

Смысл дедовых монологов, смысл ужасный и леденящий кожу не меньше, чем промозглый холод подземных коммуникаций, дошел до меня не сразу. За то время, пока он изрекал свою филиппику, мы углубились в нишу метров на десять. Ниша оказалась входом в огромный и гулкий, все расширяющийся тоннель, во многих местах притопленный жидкой грязью. Дед выхватывал фонарем участки бетонного пола… собственно, пола почти не было видно, под ногами хлюпала вода, вяло жмакало серое месиво, там и сям был разбросан щебень, строительный мусор, попалось даже несколько бутылок. Майор Бородкин уверенно увлек меня к стене, где виднелось несколько куч мелкого строительного камня, поверх которого лежали две или три полосы мягкого изоляционного покрытия, таким обматывают трубы парового отопления. Дед поворошил в куче щебня и наконец проговорил:

— Ну вот… а ты не верила. Гляди!

И он толкнул носком ботинка какой-то белый предмет округлой формы, который я сначала было приняла за крупный камень.

Но это был не камень. Присев на корточки, я разглядела, что белый округлый предмет — не что иное, как человеческий череп.

— А, распознала? — спросил меня отставник таким радостным тоном, словно сделал мне подарок, а не показал человеческие останки. — Вот и то-то, говорю. Тут таких много, если побродить по лабиринтам. А если хорошенько побродить, то не факт, что сам не станешь вот таким черепом, говорю.

— И вы думаете, что Илюша Серебров мог пропасть в этих катакомбах? — выдохнула я. — А как велики они?

Дед Бородкин посмотрел на меня как на полоумную.

— Вся Москва, милая моя, — наконец ответил он, — вся Москва, — а кое-кто из молодежи, которые лазали по этим ходам, говорят, что некоторые — огромные! — тоннели тянутся до Домодедова и даже чуть ли не до Зеленограда и Коломны. И ты, из спецслужб, этого не знаешь?

— А почему вы решили, что я из спецслужб?

Ответ Антон Антоныча был великолепен:

— А что же я, сериалов не смотрел, что ли? У меня глаз наметанный к тому же. Я вашего брата, да и сестру, зараз распознаю.

— В общем, так, дедушка, — с некоторым раздражением произнесла я, — ваша версия о подземном похищении, конечно, своеобразна и в некоторой степени подкреплена этими… гм… видами, но все же… все же…

— Ага! — вскипел дед. — Ты еще не веришь! Ну ладно, говорю. Я показал тебе, куда пропал Илюша Серебров, а теперь я покажу тебе, кто его сюда спровадил, то есть какая контора! Уж они-то хорошо знают, как забраться под Москву! Идем, говорю!

И он с нестарческой силой поволок меня в обратном направлении — к лестнице. Прошлось пролезть еще около пятидесяти метров вверх, что по высоте равняется примерно двадцатиэтажному дому, и мы оказались на железной площадке перед ржавой решетчатой дверью. На двери висел замок. Я хотела было предложить воспользоваться моими отмычками, которые помогли мне в комнате Илюши, но Антон Антоныч молча извлек из кармана большой ключ и вставил в замок. Тот открылся с противным скрежетом.

— И куда ведет этот ход? — спросила я.

— В подвал, говорю.

— Понятно, что не на смотровую площадку Останкинской телебашни!

— А ты не говори, — буркнул дед, — ты иди. Эх, портвешок закончился! — с сожалением добавил он.

Коридор оказался неожиданно коротким — для меня, уже привыкшей к масштабам, показанным мне старым отставным армейским разведчиком. Всего-то метров десять. Мы очутились в подвале, сплошь заваленном шифером и черепицей (часто битыми). Складское помещение. Дед Бородкин с таинственным видом поманил меня пальцем и проговорил:

— У них там то ли каптерка, то ли вахта… черт-те!.. Ты приложи ухо вот к этой квадратной трубочке.

«Квадратная трубочка» оказалась внушительным металлическим сооружением двух метров в диаметре, выпукло выставлявшим свою грань из бетонной стены. Очевидно, это был фрагмент большого вентиляционного хода. Но на всякий случай я спросила:

— А что это такое?

— А воздух проходит, — махнул рукой Антон Антоныч и, очевидно, с целью наглядно продемонстрировать мне циркуляцию воздушных масс, дыхнул на меня. Зря он это сделал. У меня едва не загнулись штопором ресницы. Но я стойко перетерпела химическую атаку, а дед Бородкин продолжал:

— Воздух проходит. Отдушина… это — вентиляция, что ли. А может, лаз. Но тут слыхать, как говорят. Наверху — фирма, говорю. Угадай, кто ее хозяин и кто там главным охранником бегает.

Я приложила ухо к поверхности холодного металла и действительно услышала глухие слова:

— …Уехал. Да. Сегодня.

Голос был густой, кажется, женский.

— А почему один? — раздался второй голос, низкий, звучный баритон. — Он что-то заподозрил?

— Что?

— Ну, насчет…

— Да нет! — прервала собеседника женщина. — Ничего. Он этих шавок опять притащил — вот это плохо. Не нравится мне все это, Леша. Не нравится. Если развод, то все — конец. Все рухнет, что мы с тобой…

— Не говори ничего, Мила, — отозвался мужчина. — Мы еще посмотрим. Что мальчишка путается в ногах, это, конечно, плохо, но решаемо…

Я задержала дыхание, проклиная себя, что не могу усмирить хотя бы на минуту горячее, толчками, биение сердца, из-за которого можно было упустить хотя бы слово из этого обрушившегося на меня разговора… тем более что, кажется — я узнала, точнее, угадала, собеседников.

Это были Камилла Сереброва — ее характерное контральто и тягучие гласные «а» и «о» я определила без труда — и, с большой долей уверенности, Звягин. Алексей Звягин, начальник охраны Сереброва. Любовник жены своего босса.

А надо мной был офис отца пропавшего Илюши.

8

Много мне услышать не удалось: голоса исчезли. Я повернулась к Антон Антонычу и спросила:

— И что из того, что вы вывели меня к фундаменту серебровского офиса? Если верно, что при желании и умении можно подлезть хоть под пол-Москвы, то…

— А вот и не то! — перебил меня неугомонный старик. — Я-то давно слежу за этой Камиллой. Она путается с кем ни попадя, а Ванька Серебров — дурак. То есть он не дурак, но слишком занят, чтобы углядеть шашни своей бабы.

Я не стала рассуждать с подозрительным стариком по поводу того, кто и с кем путается: было совершенно ясно, что в этом вопросе он даст мне сто очков вперед. Нужно было выбираться из этих лабиринтов и уже на воздухе раскидывать мозгами, что и к чему.

— Чтобы выйти, нужно обратно идти, плутать или как-то иным путем можно выбраться?

— Отчего же, говорю, — вскинулся дед Бородкин, — запросто оно и можно. Тут есть короткий путь, значит… в отсек сейчас нырнем, там штольня и штрек есть, их преодолеть, и выйдем на грузовую ветку метро. Там метров сорок пробежать, а оттуда напрямую можно подняться. Главное — успеть пробежать сорок метров, говорю. А то коли поезд… Ну ладно, пойдем! — Он взял меня за руку и потащил.

— Нет уж, — решительно сказала я, выдергивая руку, — сорок метров! Меня не Анна, не Каренина звать, чтобы вот так решительно — под поезд! Лучше вернемся по тому пути, каким сюда пришли. Настоящие герои, как говорится, всегда идут в обход.

— A-а, вот то-то и оно, что в обход, говорю, — осуждающе проворчал дед Бородкин. — В обход…

Избавившись через час от компании Антон Антоныча и его могучей организации, оставшейся в своих катакомбах пить излюбленный сивушный портвейн (откуда они его брали в Москве-то?), я вышла на солнце и воздух и ужаснулась своему виду. Не стану описывать, как и чем я перепачкалась, скажу только, что за то время, пока я ехала в метро (машину не брала), на меня оглянулись по меньшей мере раз сто. Хорошо еще, что ехать до Сретенки всего две станции…

В офисе босс молча оглядел мою измочаленную персону и, втянув ноздрями воздух, произнес:

— Где бывала, что видала? Или тебя, Мария, пардон, откомандировали на мусорку?

Родион Потапович, как всегда, особо не стеснялся в суждениях-выражениях.

— Нет, — с досадой ответила я, — забралась в подвал и слушала задушевные беседы Камиллы Серебровой и ее сердечного дружка, а по совместительству любовника Звягина.

— И что?

— А ничего! Конечно, они могут быть причастны к исчезновению Ильи, но пока что тому никаких доказательств! Кроме того, мне тут подкинули еще версию…

И я рассказала о «Скорой», Гирине, Антон Антоныче свет-Бородкине и его славной подземной организации, промышляющей самопальными экскурсиями по подземной Москве. Родион Потапович слушал очень внимательно, время от времени вставляя короткие емкие вопросы. Но когда я завершила свой, если пользоваться терминами деда Бородкина, доклад, босс заговорил вовсе не о скорой медпомощи.

— Значит, этот дед-разведчик подозревает Звягина?

— Он, по-моему, подозревает всех. Даже меня. А к себе затащил для проверки на вшивость. У него, конечно, не все дома. Хотя в определенной логике и здравом смысле дедушке не откажешь. О наблюдательности я умалчиваю — старый волк все-таки.

— Мне не дает покоя этот Алексей Звягин, начальник охраны Сереброва, — признался босс, — любовник этой Камиллы. То, что он с ней кувыркается, — ничего страшного. Мало ли людей спит с женами своих начальников? Бывает. А вот справки о семье этого Звягина дали результат следующий: в июне сего года в городе Сочи был убит Звягин Игорь Викентьевич, житель Сочи и работник частной клиники пластической хирургии. Доктор медицинских наук, хирург. Смерть наступила от проникающего ножевого ранения в мозг. Ножевого… гм… или, по показаниям экспертизы, рана была нанесена полоской остро заточенного металла. Так вот, тот Звягин — отец нашему Звягину.

— Когда он был убит? В июне?

— Двенадцатого июня, — чуть помедлив, ответил босс. — А ровно через три месяца, двенадцатого сентября, исчезает Илюша Серебров. Что это — совпадение? Быть может. А может, и нет.

— Вы же говорили о некоем Коломенцеве по прозвищу Ковш, киллере, — напомнила я. — А теперь перекинулись на Звягина.

— Просто не хочу растерять нюансов. Учитывай малое, тогда и большое придет, — в дидактическом духе Сванидзе ответил Родион Потапович. — А ты, я вижу, — резко перебросился он от одной темы к другой, — находишься под впечатлением бородкинских катакомб?

— Да, — призналась я. — Под впечатлением. И вообще этот дедушка меня впечатлил.

— Меня тоже, если судить по рассказу. Ладно. Подведем промежуточный итог. Хотя, конечно, подводить особо нечего. Можно только выделить векторы дальнейшей работы. Ты, Мария, проверишь эту «Скорую» и побеседуешь с этим сердечником Гириным.

— Кстати, он живет прямо над Сванидзе.

— Далее. Этот Звягин и Камилла Сереброва… попытайся последить за их, так сказать, жизнедеятельностью в ближайшее время.

— Боюсь, это будет довольно затруднительно.

— Ничего. И не такое проворачивали. Тем более что удалось же уследить за ними семилетнему Илюше.

— Илюша вообще прыткий паренек, — угрюмо сказала я.

— Это верно. Значит, тебе все ясно?

— Так точно! — по-армейски ответила я.

— А я тем временем займусь архивами. В частности, изучением дела об убийстве Игоря Викентьевича Звягина в июне этого года. Несложно догадаться, что оно повисло «глухарем». Убийцу так и не нашли. Пока — не нашли. Но есть показания персонала клиники, в которой работал доктор Звягин. В этих показаниях отмечено, что из больницы исчез один из пациентов, помещенный туда еще в мае. Личность этого пациента в документации никак не засвечена, хотя это и положено. В клинике, конечно, блюдется строгая анонимность, потому как там часто лечатся знаменитости, разные эстрадные звезды, актеры и так далее. Но даже они фиксируются в больничной документации: кто, кому, как, какая операция, кто оперировал, кто ассистировал. А этот пациент находился в клинике более двух недель, и его лица никто не видел. Медсестра, приставленная к одиночной палате, в которую поместили этого таинственного пациента, показала, что никогда не видела его лица. Она полагает, что лицо было сильно изуродовано. Впрочем, эти выводы она сделала только на основании того, что голова человека была забинтована плюс наложена постоянная медицинская маска. На основании того, что пациент был положен в клинику без отметок в документации и оперировался лично доктором Звягиным, — продолжал Родион, — я делаю вывод, что это личный и очень близкий знакомый доктора. Более того, доктор этому человеку обязан. Да, все говорит именно за это. Пожалуй, убийца — именно этот незнакомец.

— И у вас есть предположение, кто это?.. — осторожно спросила я.

— Конечно, есть.

— И?..

— Это недоброжелатель доктора Звягина, — с лукавой улыбкой ответил Родион Потапович, — то, что он его убил, говорит о том, что относился он к доктору не лучшим образом.

— Издеваетесь, босс? — проговорила я. — Чудно. Ну что ж, пожелайте мне удачи в бою, как пел Цой. Пойду наводить справки о той «Скорой», что приезжала на выезд к Гирину.

* * *

На врачей удалось выйти только на следующий день.

— Да, я был у этого… как его… Гирина, — сказал сухопарый врач, — а в чем, собственно, дело?

— Я из милиции, — коротко сказала я и предъявила одно из своих «липовых» удостоверений. — Мне хотелось бы знать, во сколько вы приехали на выезд к Гирину.

— Гм… — пожал плечами сухопарый, — а кто его знает. Это водитель наш, Славка, должен знать. А мое дело — лечить.

— Понятно. Когда вы были в подъезде дома Гирина и возле этого подъезда, вам не приходилось видеть вот этого мальчика?

И я протянула врачу «Скорой помощи» фото Илюши Сереброва, влепив настороженный взгляд в лицо медика. Тот взял фотографию, глянул на нее и снова пожал плечами с совершенно равнодушным видом:

— Да не видел я его. Нет.

— Припомните.

— Не видел. Разве что Ося Колобок, санитар, видел. Щас позову. О-ося!

Вызванный санитар Ося, он же Иосиф Колоб, оказался рыжим детиной под два метра ростом и со здоровенными, до пояса оголенными ручищами, густо поросшими рыжей шерстью. Он походил не столько на медработника, сколько на мясника со скотобойни. Если представить себе собирательный образ «пожирателя детей», то санитар-мясник Ося подходил к нему идеально.

Фотографию Илюши он разглядывал, верно, с полчаса. И сбоку, и с оборотной стороны. При этом он пришлепывал губами, и от него шел устойчивый запах медицинского спирта. Этот запах был самым медицинским из всего, что было в его облике.

— He-а, — наконец сказал Ося. — Не было такого. А что, умер, что ли? Вроде свеженький.

И он непонятно к чему захохотал. Спиртовое веяние усилилось. Я была мало склонна воспринимать сомнительный юмор Оси и сказала:

— Значит, не видели?

— А на кой он мне? — сказал гражданин Колоб. — Я заправлялся. Работа у нас нервная, без спиритуса вини денатурати, — щегольнул он ломаной латынью, — недолго и остекленеть. Вот и лечил нервы.

— Вы мало похожи на человека, у которого расстроены нервы, Иосиф, — сухо отметила я.

— Правда? — пробасил тот. — Ну, будем считать, утешила, родная. А тебя как зовут? — приступил он ближе.

— Ося, не шали, — предостерег его сухопарый врач, — товарищ — из милиции. Иди вон к Таньке из кардиологии клейся.

— Яволь, барин, — козырнул веселый санитар, похожий на мясника, и удалился. Следующим собеседником оказался водитель Слава. Этот был куда менее несносен и огромен, чем санитар Ося, и отвечал хоть и без особой охоты, но быстро и четко.

— Мы приехали в начале шестого, — сказал он. — Да, в начале шестого. А через десять минут уехали. Мальчика этого не видел. Я вообще никого не видел. Был там какой-то пьяный дворник, вот его приметил. Он спал на груде листьев в глубине двора. Этого типуса еще с прошлых раз запомнил. Я ведь к этому Гирину в третий раз еду.

— Да, знаете, — подключился врач, — этот Гирин — он ипохондрик. Такой человек, который думает, что он болен. Причем болен решительно всем, хотя сам здоров, как бык. Нет, конечно, у Гирина есть отклонения в работе сердца. Но они незначительные. Да в его возрасте у него просто идеальное сердце — для семидесяти-то лет! У молодежи сейчас кардиология сплошь и рядом. Не говоря уже об онкологии и урологии.

— Ну что же, — проговорила я, — спасибо. Если будет нужно, обращусь.

— А что, у вас тоже со здоровьем проблемы? — проговорил сухопарый. — Цвет лица у вас бледный, да. Недосыпаете, вижу. Так что будут проблемы…

— Спасибо, — буркнула я, — я не то имела в виду. Не проблемы.

— А, с мальчиком? Вам же сказали, что не видели такого. Не видели. До свидания.

* * *

— Я буду жаловаться в соответствующие инстанции. У меня связи! Это полное пренебрежение правами граждан! Как-кое бе-зо-бра-зие!!! Больной человек вызывает «Скорую», ждет чуть ли не два часа, и наконец они являются! — Сидящий передо мной совершенно лысый человек, в черной шапочке и в роговых очках с толстенными стеклами, потряс в воздухе воздетым кверху указательным пальцем. — Вы согласны, что служба «03» находится в безобразном состоянии, не правда ли?

Я едва успела кивнуть, а человек в шапочке уже снова накатился, как лавина:

— Я гостил у племянницы, она живет в Нью-Йорке, и там у нее прихватило сердце, так они приехали через считаные минуты. Счи-тан-ные минуты! Видели ли вы когда-либо подобное у нас, а, милая моя? Ничуть! И не ищите даже.

Абрам Ицхакович Гирин — а это был именно он — выпалил свою гневную речь и удовлетворенно откинулся на спинку кресла. Его круглое лицо порозовело. Откровенно говоря, этот человек, которому по паспорту было семьдесят один год, выглядел цветущим пятидесятипятилетним мужчиной. Его не старили даже чудовищные древние очки.

— Абрам Ицхакович, — произнесла я, — простите, а в котором часу приехала «Скорая»?

— Да ровно через два часа после того, как я ее вызвал! Безобразие!!

— Так. А когда же вы ее вызвали?

— А вот это, милая моя, я могу сказать вам совершенно точно. Совершенно точно. Вызывал я ее без пятнадцати четыре. Именно так. Без пятнадцати четыре, — с явным удовольствием прислушиваясь к собственному голосу, этакому значительному баритону, повторил он.

— Таким образом, получается, что они приехали без четверти шесть, не так ли?

— Значит, так оно и получается, — строго сказал Гирин. — А вы, милая моя, наверное, увлекались в школе математикой? Так ловко считаете. Мой внучатый племянник Аркаша выиграл городскую олимпиаду по математике. Между прочим, он и в биологии силен. Его папа, мой племянник Ленечка, блестящий ученый. Член-корреспондент Академии наук. Понимаете? И при всем при этом в нашей стране отвратительно работают службы. Я уж не говорю о спецслужбах, — нажал он голосом на приставку «спец». Лысина его порозовела.

— Абрам Ицхакович, — терпеливо проговорила я, — в сущности, мы еще не добрались до главной темы. Ради чего, собственно, я и спрашивала вас обо всем этом.

— Так вы из комитета общественного контроля? — всполошился он. — Знаете, а я уж было думал, что с исчезновением советской власти все эти гражданские образования также почили в…

— Простите, но я вовсе не оттуда. Вы даже не дали мне представиться поподробнее. (В очередной раз пришлось засветить многострадальное удостоверение.) Известен ли вам Илюша Серебров?

Гирин смотрел на меня с остолбенелой задумчивостью, наклонив голову набок. Потом склонил голову к другому плечу, как пожилой попугай, и проговорил:

— Так вот оно что, значит. И сыном уже заинтересовались. А я говорил. Я, между прочим, предупреждал Ивана Алексеевича, что бесконтрольно ребенок расти не может. Сколько эксцессов, боже мой! — Он всплеснул пухлыми ладонями. — Это же сущий беспредел, как говорят теперь. И что же натворил наш юный Серебров? По чести сказать, — понизив голос, хитро произнес Гирин и почему-то оглянулся на дверь, ведущую в соседнюю комнату, — мальчик тревожный. Сума ему, конечно, не грозит, в семье денег куры не клюют, но таки ж тюрьма!.. Вот в чем вопрос, — почти по-гамлетовски закончил он. — Не люблю я этого Илюшу. Не люблю.

— Абрам Ицхакович, примерно в то самое время, когда к вам приехала «Скорая помощь», Илюша вышел из дома в соседний магазин и пропал. Понимаете? Не вернулся, хотя прошло уже почти три дня.

— Исчез? — выговорил Гирин. — То есть как это… исчез? Куда?

— Ну, например, некоторые ваши соседи полагают, что он провалился сквозь землю, — отозвалась я, припоминая деда Бородкина, — в буквальном смысле.

Гирин непонимающе глянул на меня поверх очков:

— Сквозь землю? Ну, знаете… И что, прямо так до сих пор не вернулся?

— Вот именно.

— А куда же смотрит отец?

— А отец уехал. Нет его в России.

Гирин зацокал языком:

— А-та-та! Скверно. Ай как скверно! Боже ж ты мой, дожили! И вы думаете, что эта «Скорая» могла увезти ребенка? Да? Ну же, признаться, такая гипотеза могла бы быть не лишена вероятия. Тем более если вспомнить обличье того санитара, огромного, рыжего!.. Он — вполне мог, милая моя. Он похож на польского живодера. И при всем при этом, милая моя, санитара того зовут точно так же ж, как моего младшего зятя. Старший-то у меня Фима, он в Израиле, а вот младший — Иосиф. Подумать только!..

На лице гражданина Гирина отразилось неподдельное негодование. Казалось, он был раздосадован тем обстоятельством, что санитар Ося — тезка зятя, куда больше, чем исчезновением мальчика.

— Вы знаете что, милочка, — добавил он, — вы сходите к Сванидзе, Альберту Эдуардовичу. Я его дядюшку знавал. Прекрасный был человек, хотя и в КГБ работал. А племянник подкачал.

— Чем же это? — спросила я. Нелестные суждения о моем недавнем соседе по купе неожиданно задели меня за живое.

— Подкачал, — повторил Гирин. — Прокурорский он. Мы таких в тайге лопатами глушили. Такие, как этот Альбертик, всю жизнь в тени да в тепле отсиживались. В то время как другие… э-эх! На севере диком стоит одиноко, особенно утром, со сна!.. — неожиданно закончил он.

— А вы что, были политкаторжанином?

— Да был я, — нехотя отозвался Гирин. — На Колыме. И в дурдоме был. Хорошо выгляжу, правда? Так я вам скажу, девушка: в дурдоме все хорошо выглядят. Все. Особенно кто в смирительной рубашке. А к Сванидзе сходите. Может, он вам что и преподнесет. Он, между прочим, с Иваном Алексеичем, отцом Ильи, на ножах. И такой же таки гром на весь подъезд стоял, когда с неделю назад Илюшка проколол прокурору покрышки, и Альберт Эдуардыч обещал Илюшку отделать по-свойски. Я свидетель. Я слышал. На лестничной клетке Сванидзе ругался.

— Альберт Эдуардович обещал Илью наказать? — медленно вымолвила я.

— А то ж. Говорил, что посажу, дескать, тебя в мешок и отвезу на свалку, чтоб тебя, Илью то есть, там бомжи на закуску слопали.

— Он так говорил?

— Так он в ораторском пылу что угодно провозгласить может. Да вы у отца, у Ивана Алексеевича, спросите. Он на шум выскочил и Сванидзе едва не пришиб. Тот едва дверь захлопнуть успел. А Иван Алексеевич пообещал, что если тот тронет его сына, то он шавку прокурорскую — так Серебров выразиться изволил — пристрелит собственноручно. Вот такая у нас тут идиллия, — закончил Гирин. — Вы спросите у Иван Алексеича.

— Так он же уехал, я говорила.

— А, совершенно верно. Запамятовал. Память у меня, знаете, ослабла. Да и вообще здоровье не то стало. Не то. А эта «Скорая помощь»… — вернулся Абрам Ицхакович на накатанную колею.

— Благодарю вас, — кивнула я. — Не могли бы вы оставить мне ваш номер телефона? Мало ли что потребуется уточнить… и чтобы не приходилось беспокоить вас визитом.

— Да, конечно, — ответил Гирин, провожая меня до входной двери. — А к Сванидзе вы все-таки спуститесь. Он в квартире подо мною живет. Я его залил однажды, — добавил он и с сим, не прощаясь, захлопнул дверь. Эхо удара гулко раскатилось на весь подъезд. Это эхо, по всей видимости, сильно напугало невзрачного человечка с козлиной бородкой и в коротковатом, старого фасона, плаще мышиного цвета. Человечек поднимался по лестнице мне навстречу. Он вздрогнул и выронил чемоданчик прямо к моим ногам. После этого он не поднял чемоданчик, а смотрел на меня и остолбенело моргал.

Я наклонилась и подцепила чемоданчик пальцем.

— Вот, возьмите, — проговорила я.

— Спа-спасибо. Там… там инструменты, — невесть к чему сказал он.

— Вы — слесарь-сантехник? — улыбнулась я.

— Н-нет. Позвольте. Я не слесарь. Я — доктор. Врач. А почему… почему слесарь?

Я грустно улыбнулась и прошла дальше. Человек поморгал мне вслед и, засеменив, остановился перед квартирой Гирина. Весь его вид выражал испуг. Он посмотрел по сторонам и позвонил в квартиру Абрама Ицхаковича. «Кто?» — послышался деловитый басок хозяина. «Абрам Ицхакович, это я, Лакк», — ответил человечек и, пыхтя и отдуваясь, провалился в недра гиринской квартиры.

Л-а-к-к. Смешная фамилия, и еще смешнее он ее выговорил: по буквам, чтобы каждая звучала в отдельности.

Впрочем, размышления о смешном коротком человечке с еще более смешной и короткой фамилией Лакк быстро оставили меня. Не до того.

Я остановилась посреди лестничного пролета и задумалась. По сути, сообщение Гирина о крупной ссоре Сванидзе и Серебровых могло объяснить то внимание, с которым Берт Эдуардович отнесся к факту исчезновения мальчика. Он точно так же опасался, что подозрения падут на него, и Иван Алексеевич Серебров, с его крутым нравом, короткий на расправу здоровяк, доставит бедному прокурорскому работнику массу неприятностей. Еще бы, обещать мальчишке посадить его в мешок и отвезти на свалку, чтобы Илью «слопали на закуску бомжи», — это мог ляпнуть только человек с языком ну совершенно без костей. Как у Альберта Эдуардовича Сванидзе.

Я вспомнила бегающие глаза Берта, когда он вместе с Ноябриной Михайловной Клепиной вошел в наш офис. Я вспомнила его подрагивающие руки, из-за чего он, собственно, пролил кофе на новый ковер светлых тонов. Предательская мысль посетила меня.

…А что, если в самом деле? Почему бы и нет?

Он? Но зачем? К чему усложнять себе жизнь? Я знала Берта Сванидзе не так давно, но успела его изучить. В сущности, это был очень неплохой человек. И едва ли он подходил на роль похитителя детей. А даже если и причастен к исчезновению Илюши каким-то боком, то вряд ли это произошло по его злому умыслу. Это могло произойти только в одном случае: на него кто-то надавил. Но в любом случае, так или иначе, нужна была встреча со Сванидзе. И — разговор начистоту.

9

Дома я его, разумеется, не застала. На работе разыскать его удалось не сразу, а мобильный телефон экономный Альберт Эдуардович отключал всякий раз, когда находился возле стационарного телефонного аппарата, домашнего или рабочего. Наконец удалось выловить его, но Сванидзе был сумбурен, чем-то явно огорошен, и потому мне удалось перекинуться с ним буквально несколькими фразами:

— Берт, нужно встретиться и поговорить. Когда сможешь?

— Что… а… ну… я…

— Если ты сейчас не занят, то давай сейчас.

— Не, сейчас не… В общем, вечером. Знаешь… это… клуб «Маренго»? Я там пью кофе с коньяком. Это… ты не знаешь… это — в Кузьминках.

— Зачем же пить кофе в Кузьминках, если живешь в центре? Экономишь, что ли?

— Я, знаешь ли… поясню свою мысль. Там — уютно и народу… значит… вот.

Против обыкновения Альберт Эдуардович был на редкость косноязычен. Только серьезная причина могла расстроить его не в меру полноводный дар речи.

— Что-то случилось?

— Мария, все потом… все — потом. Значит, в «Маренго»… подтягивайся туда к девяти вечера. Спросишь у бармена, где я. Там меня хорошо знают. Он тебе объяснит. А теперь — извини, тут, знаешь ли, запарка на работе…

Из трубки полились короткие гудки: Альберт Эдуардович, не говоря «до свидания», бросил трубку. Это так не походило на его обычные церемонные, тягучие прощания по полтора часа, что сомнений больше не оставалось: Сванидзе взбаламучен, что называется, до последней черты…

Я села в машину и выехала на трассу. Грозный час пик еще не пробил, но в центре движение всегда такое, что иной раз хочется в сердцах хлопнуть дверцей и пойти пешком. Впрочем, не стоило отдаваться на откуп эмоциям. На повестке дня стояло знакомство, очное или заочное, с Алексеем Игоревичем Звягиным. Начальником охраны Сереброва, любовником его жены и — возможно — человеком, который сыграл не последнюю роль в исчезновении Илюши Сереброва. Так или иначе, но Алексей Игоревич был перспективной фигурой для дальнейшей проработки.

Я свернула в относительно тихий и комфортабельный переулок, решив добраться до серебровского офиса окольными путями. Так было длиннее, но спокойнее. А автомобильные пробки выводили меня из себя и лишали возможности спокойно размышлять.

Но не тут-то было. В одном из хваленых тихих переулков меня тормознул щеголеватый автоинспектор и, приложив руку к фуражке, вежливо проговорил:

— Старший инспектор Кириллов. Ваши документы, пожалуйста.

— Да, конечно, — сказала я, расстегивая сумочку и доставая права и техпаспорт, — а в чем дело, товарищ инспектор? Скорости я точно не превышала.

Щеголеватый инспектор не ответил: он просматривал документы. Потом наклонился к окну и проговорил:

— Видите ли, Мария Андреевна, вам придется потерпеть небольшую и несколько неприятную процедуру. Но ничего страшного, если, конечно, все чисто. Дело в том, что мы сейчас пробиваем данные по угону. Ваша машина в точности походит на угнанную. Так что вам придется пройти в нашу служебную машину и немного подождать, пока мы все проверим и перепроверим.

— Какой еще угон? — переспросила я. — Вы, господин инспектор, наверняка ошиблись. Ну хорошо, — раздраженно добавила я, — хорошо, проверяйте! Но ведь вы меня часа три проманежите, а у меня дела.

— Еще раз извините, — любезнейшим тоном сказал старший инспектор Кириллов, — я прекрасно понимаю ваше возмущение. Но только и вы войдите в наше положение. Прошу вас, выйдите из машины.

Я пожала плечами и подчинилась. Бело-голубая машина автоинспекции стояла тут же, на углу небольшого уютного парка, коими так богата столица.

— Вот сюда, на переднее сиденье, — кивнул инспектор Кириллов, — пожалуйста.

Я пробурчала под нос что-то о чрезмерной старательности ментов, когда это не надо, а когда надо, вырисовывается сплошная халтура, и села в машину. Но развить мысль о несвоевременности оперативных мероприятий, предпринимаемых представителями законности, мне не удалось. За спиной возник глухой, сумрачный шепот, прорвался резкий звук, и темно-серая хрустящая пелена вырисовалась перед глазами. Это было так просто — заманили, накинули на голову мешок… я вскинулась, чтобы дать отпор, но в нос и тотчас же в легкие проникло что-то тошнотворно-сладкое, я конвульсивно вдохнула глубже, и каркающая тьма заклубилась у меня перед взором. А потом — потом было так, как бывает, когда в ходе прямого эфира с площади какой-нибудь хулиган бьет по камере, камера падает об асфальт, разбивается — и вместо четкой картинки на первый план прорывается черно-белая, с рябящими белыми звездочками, пустота…

* * *

Я очнулась от надсадного бормотания в виске. Сначала я подумала, что это кто-то бубнит мне в правое ухо, но тут же поняла, что я просто прихожу в себя, и шумит в голове.

Я открыла глаза. Так получилось, что я обрела зрение на несколько мгновений раньше, чем слух, потому что я увидела упитанного молодого человека, который, глядя на меня, беззвучно шевелил губами. Бессловесное шевеление длилось секунд пять, пока наконец я не различила:

— …глядит. Ну, сейчас узнаем, что к чему. Добрый день, красавица.

— Добрый, коли не шутите, — пробормотала я и интуитивно повернула голову влево. Там стоял брюнет в темных брюках и белой рубашке. На боку в кобуре обозначался пистолет. Красивое лицо брюнета было хмурым, волосы растрепались. Он глядел на меня с явным неудовольствием.

— А я думала, что вы повыше будете, господин Звягин, — пробормотала я.

Да, это был он, начальник охраны Сереброва. Так получилось, что я ехала к нему самостоятельно, а меня подвезли. И уж конечно, я не рассчитывала, что встречусь со Звягиным при таких обстоятельствах.

Лишь после того, как я увидела главного из тех, кто меня захватил, я окончательно определилась в пространстве. Мы находились в просторной комнате с высоченными потолками и минимальным количеством мебели. Я полулежала на диванчике, подогнув под себя ноги, а правая моя рука затекла, я ее почти не чувствовала. И это неудивительно, потому что она была неестественно выгнута и пристегнута наручником к батарее. Запястье ломило.

Я привстала и несколько изменила свое положение на диване так, чтобы рука начала снова обретать чувствительность, а браслет наручников не так впивался в кожу. Звягин молча наблюдал за мной.

— Ну что же, — наконец сказал он, — вот и поговорим. Выйдите все.

Трое молодых людей в одинаковых черных костюмах тотчас же покинули комнату. Остался только Звягин и еще один, в котором я при ближайшем рассмотрении признала того самого старшего инспектора Кириллова, который приятно удивил меня любезной манерой обращения. Он подошел к окну и прикрыл жалюзи. В комнате образовался мягкий голубоватый полумрак, приятный для глаз.

— Кто вы такая? — отрывисто спросил Звягин.

— Мне кажется, что об этом вам может рассказать вон тот господин, который представился мне старшим инспектором Кирилловым. Он видел мои документы и знает, как меня зовут.

— Меня вовсе не интересует, как вас зовут! — отрезал Звягин. — Мы не в клубе, и я с вами не заигрываю, так что ваше имя меня не интересует. Я спрашиваю, какого черта вы третий день вынюхиваете во дворе Сереброва!

— Третий день?

— Третий! Сначала ходила к этим Клепиным, потом во дворе с синяками терлась, а сегодня у Гирина была! Что вы делаете во дворе моего шефа?

— Вашего шефа? — переспросила я, невинно захлопав ресницами. — Простите, у такого важного молодого человека, как вы, еще и шеф есть? А я думала, что вы сами босс.

— Ты мне тут дурочку не валяй, корова, — грубо сказал Звягин. — Ты чего вынюхивала во дворе, а? Что тебе надо?

— А я думала, что вы сами догадаетесь, — ответила я.

Звягин пожал плечами и вынул из внутреннего кармана фотографию Илюши Сереброва.

— Вот это, — произнес он, — вот это я нашел у тебя в сумочке. Кроме того, там же были несколько «паленых» удостоверений и связка отмычек. Если бы ты была из мусарни, то не таскала бы с собой подобное барахло. К тому же у тебя «беретта», а такое оружие в органах не носят. Кто ты такая? Почему у тебя в кармане фото Ильи? Ну, говори, сука!

— А вы не такой вежливый, как ваш сослуживец, господин Кириллов, — сказала я угрюмо, — или он не Кириллов? Что он не инспектор, я уже вижу определенно.

Звягин и тот, кто представился мне Кирилловым, недоуменно переглянулись. Алексей Игоревич милостиво озвучил обуревавшие их эмоции:

— Да ты че, швабра, ума лишилась последнего? Она тут еще и вопросы задает!

Сказав это, Звягин коротко размахнулся и влепил мне увесистую пощечину. По всей голове пошел гул. Моя голова мотнулась назад, и показалось даже, что страдальчески хрустнули шейные позвонки.

— Вот истинный джентльмен, — проговорила я, выплевывая струйку крови прямо на диван. — Сразу дает даме понять, что ему от нее надо.

Звягин не спеша вынул пистолет из кобуры. Снял его с предохранителя с тем сладострастным видом, с каким он занимался сексом с Камиллой Серебровой. Его глаза возбужденно блестели. «А, он же любит садо-мазо, — припомнила я фрагменты той видеозаписи, — экспериментатор!.. А такие обычно изобретательны».

— Вот что, моя дорогая Маша, — сказал Звягин. — Я не буду долго тебя уговаривать. Я вообще не люблю уговаривать женщин: считаю это насилием над личностью. Все женщины сами просили и умоляли меня, чтобы я их осчастливил. Так что я буду краток: или ты сейчас же внятно и четко рассказываешь, кто ты такая и какого хера трешься где не надо, или я последовательно простреливаю тебе ручки и ножки, а потом трахаю по полной программе. Вот этим пистолетом в том числе. И не думай, что меня смутит вид крови. Это меня даже заводит.

И он с чрезвычайно игривым видом прицелился в мою левую ногу, свисающую с дивана. Я невольно подобрала ее под себя.

— Не поможет, — коротко сказал мне Кириллов.

— А что мне… что я должна рассказать? — быстро заговорила я. — Я ничего такого не делала. Я не понимаю, что вас могло бы заинтересовать в моем графике. Тем более, кажется, вы и так хорошо меня пропасли.

— Так, да? — отозвался Звягин. — А к чему у тебя в сумочке фото Ильи? А? Это ведь ты… — он приблизился ко мне на два шага, — это ведь ты, драгоценная, его забрала, так? А теперь ждешь, когда приедет отец Ильи, Серебров, чтобы тянуть из того деньги. Так?

— У вас хорошая фантазия.

— А зачем же тогда у тебя это фото? Тем более, как мне кажется, оно из семейного архива Серебровых, не так ли?

Я промолчала.

— Правильно, — продолжал Звягин, — ну конечно, это ты похитила Илью. Это ведь ты была позавчера в квартире Сереброва, не так ли? Ты, ты. Ты очень ловко представила все так, словно Илья у себя в комнате. Иван Алексеевич сдуру не догадался, а вот Мила… Камилла — она смекнула, что никакого Ильи там и в помине нет. И не спрашивай, как она догадалась. Догадалась. Что же теперь ты ответишь? Ну? Где Илья, сука? Если с ним что-то случилось, тебе кранты, понимаешь, тварь?

— Вы все любезнее и любезнее, — выговорила я. Нижняя губа начала напухать, язык тоже ворочался, как будто в него залили свинца, так что говорила я с трудом. — Не знаю, кто похитил Илью, но по вашему чудесному поведению, Алексей Игоревич, создается впечатление, что это сделали вы.

Он нахмурился.

— Так, ты знаешь, как меня зовут? Чудесно. Ты вообще, я смотрю, информированная дама. Ну что же — поделись улыбкой, то бишь информацией, своей, и она к тебе не раз еще вернется. Как поется в песенке. Ну что же ты заглохла? Валяй, разглагольствуй дальше. Пока это меня забавляет. Хуже будет, когда эта волынка мне наскучит. Правда, Кириллов?

— Совершенная правда, Алексей Игрич, — с готовностью отозвался «инспектор».

«Сказать правду? — подумала я. — А что, если этот Звягин и есть похититель Ильи? По всему выходит, что так оно и есть. Иначе он не стал бы так дергаться, не стал бы прокатывать эти опасные и дорогостоящие штуки с мнимой автоинспекцией. Видно, крепко он на нервах сидит. Так сказать правду? Ведь хуже не будет. Даже в том случае, если он действительно забрал Илюшу для каких-то своих целей. Правда, он утверждает, что это сделала я… Ну что же, сыграем, если так. А то он такой бешеный. Еще в самом деле ноги поотстреляет, а они мне дороги как память».

— Алексей Игоревич, — выговорила я, — я, конечно, могу быть с вами откровенна, но где гарантия, что я выйду отсюда живой? Вы, судя по предыдущим эпизодам, человек увлекающийся. Распотрошите, как курицу, и над могилкой не всплакнете. А у меня отправиться на тот свет в планах пока не значится.

— Ты будешь еще и условия ставить?

— А почему бы и нет? Вы же не беспредельщик. Так что придем ко взаимовыгодному решению, а?

Я произнесла это так уверенно, что в его глазах даже мелькнуло сомнение. Ага! Наверняка подумал, по себе ли ношу взял! Надо двигаться в том же направлении. Я пошевелила цепью наручников и сказала:

— Господин Звягин, я представляю частную структуру, которая задействована в поисках Ильи Сереброва. Попрошу отметить для себя — поисках, а не похищении, как вы тут великодушно предположили. Мой босс — человек с очень большими связями, и ему не составит труда вычислить вас в случае, если со мной что-либо произойдет. Я не преувеличиваю. (Хотя, бесспорно, преувеличение имело место быть.)

— Частную структуру? — переспросил Звягин. — Кто же, простите, вас нанял? Иван Алексеевич?

— Он ничего не знает об исчезновении сына, так что не задавайте провокационных вопросов, — сказала я. — Нет, мы наняты не им.

— А кем же?

— Дело в том, Алексей Игоревич, что я лишена удовольствия ответить на ваш вопрос. Наш клиент пожелал остаться анонимным, и я не назову его имени.

— Вот как? — прошипел Звягин. — Не назовете? А, быть может, этот ваш клиент и есть тот самый, кто похитил Илью… а потом он нанял вас для отвода глаз, чтобы…

— Нет, нерабочая версия, — перебила его я, — вы противоречите самому себе, Звягин. Видно, вам ужасно хочется найти Илью первым. Если он уже не у вас.

Звягин побледнел и вскинул было пистолет, но усилием воли смирил себя и с длинной натянутой улыбкой спросил:

— Конечно, я хочу его найти. Все-таки это сын моего босса, которому я предан. Похищать… зачем мне похищать его?

Не знаю, что произошло со мной в следующий момент. Наверно, сказалось влияние чертова Берта Сванидзе, любящего брякать чудовищные вещи в самый для того неподходящий момент.

— Ну, хотя бы затем, чтобы он не говорил отцу про вас с Камиллой, а еще лучше — не передал ему запись, где вы, господин Звягин, образно именуете ее, Камиллу, суккубом. Такое женское демоническое существо, как вы ей сами поясняли, отдыхая после секса.

Воцарилось молчание. Звягин словно окаменел. Кириллов, кажется, тоже не ожидавший такого оборота беседы, кашлянул и произнес:

— Ни хрена себе! Ты что, Леха, в самом деле оттопыриваешь жинку Сереброва? Я же тебе говорил, придурку, — не лезь, запалит она тебя! Она привыкла только своим сладким местом подмахивать, а в мозгах у нее пустота зияющая, так что зря это ты так с ней, ду-ри-ла…

Звягин молча повернулся к нему. Скрежетнули белые голливудские зубы. Вскинулась рука с зажатым в ней пистолетом, и грянул выстрел. Кириллов схватился за левую сторону груди. Сквозь его пальцы, конвульсивно комкающие рубашку, толчками выбивалась кровь. Колени парня подогнулись, и он, обернувшись вокруг собственной оси, ничком упал на пол.

Убит.

Звягин, кажется, и сам не понял, что он только что сотворил. Я увидела его перекошенные белые губы, сощуренные яростные глаза-щелки и поняла, что если в следующую секунду не предприму чего-либо очень решительного и кардинально меняющего ситуацию, то мне — конец. Такой глупый, бессмысленный, как и всякая смерть человека, вынужденного умирать в двадцать семь лет.

Я попыталась, растянувшись, достать до своей «беретты», которая вместе со всем содержимым моей выпотрошенной сумочки лежала на журнальном столике в полутора метрах от дивана. Тускло звякнула, натягиваясь, цепочка наручников, браслет рванул кожу запястья — и в то же самое мгновение Звягин врезал по столику ногой.

Стеклянная столешница разлетелась вдребезги. Столик сложился вдвое. Мои вещи посыпались на пол, пистолет отбросило почти что к окну.

— Ишь, сука! — негромко сквозь зубы проговорил Звягин. — Разгубастило ее! Видишь теперь, что со мной шутки плохи!

— За что ты его убил?..

— Его? Кириллова? За то, что болтал не по делу. — Звягин успокаивался. Его бледное лицо приобретало более живой оттенок, губы порозовели. Он налил себе полстакана виски, бросил кубик льда и выпил несколькими глотками. На зубах захрустел лед.

— Ну ты и псих, Звягин, — злобно сказала я, — кто тебя, дерганого такого, в охрану-то серебровскую взял? Да еще на ключевую должность? Нервный! Как ты теперь из этого дерьма выпутываться будешь-то? Ну, пристрелишь ты меня, ну, трупы заныкаешь, а дальше-то что? Все равно рано или поздно приплывешь!

— А ты молчи, — деревянным голосом сказал он, — откуда знаешь про нас с Камиллой?

— Да так, есть одна запись. Видео. Хорошее такое видео. В фильм категории XXX не стыдно вставить.

Он полуприкрыл глаза веками, отчего его лицо приобрело отстраненное и надменное выражение.

— Где она?

— Запись?

— Да.

— В надежном месте. И если ты меня убьешь, то она тут же попадет куда следует, — блефовала я.

— Уж не в полицию нравов ли? Дескать, как дядя с тетей себя плохо ведут…

Он еще и шутит!

— Ты сам представляешь, дорогой мой Звягин, куда и кому, — ответила я. — В конце концов, даже когда Ивана Алексеевича нет в городе, можно отправить ему по «электронке». А если видео его заинтересует, можно представить и подлинник.

— Су-ка! — раздельно выговорил он. — Значит, так. Я должен получить эту киношку.

— С удовольствием тебе ее отдам, если ты подскажешь, где мне найти Илью, — отозвалась я.

Он словно очнулся. Вскинул на меня тяжелый взгляд. В глазах плавали недоумение и злоба.

— Ты сама поняла, что сказала? — бросил он. — Откуда я знаю, где Илья? Зачем он мне нужен?

Я хотела проверить реакцию. Я сказала:

— Зачем? Ну, хотя бы затем, чтобы разъяснить ему запреты для детей до шестнадцати лет. Нельзя смотреть порнуху, а уж тем более снимать ее.

Звягин вскочил в кресле и выпучил на меня глаза. Таким возбужденным он не был даже в тот момент, когда убивал Кириллова. Тогда было холодное бешенство, а теперь — теперь было видно, что он ошеломлен. Оглушен тем, что я ему сказала, как мешком по голове. Да. Он ничего не знал. Он не знал, что Илья их выследил. Потому что сейчас он изумился совершенно искренне, и он не притворялся: ТАК сыграть нельзя. Ведь не Смоктуновский же он!

— Как? Иль… Иль-я? — густо запинаясь, пробормотал он. Его лицо пошло багровыми пятнами. — Он… это он нас с Камиллой?.. Он — на камеру?

— Совершенно верно, — сказала я, почти против воли наслаждаясь его замешательством, чувствуя себя сильнее, хотя он сидел с пистолетом в руке, из которого только что застрелил человека, а я корчилась на диване, прикованная к батарее наручниками. — Все так и есть, Алексей Игоревич. Илюша вообще очень развитый мальчик. Мало ли в чем он еще мог уличить своих домашних?

— Брешешь… — пробормотал Звягин. — Что ты знаешь… откуда ты знаешь… брешешь!

— Господин Звягин, так мы ни до чего не договоримся. Вы, конечно, можете меня убить. У вас это получается удивительно элегантно и, главное, безо всякого повода. Но лучше бы вам этого не делать. Зачем вам нужно, чтобы Иван Алексеевич наслаждался операторским мастерством своего сына? Серебров человек ревнивый, горячий, сама видела. Он вас размажет. Или не так?

— Хорошо, — наконец сказал он. — Я подумаю. Ты пока тоже поразмышляй.

С этими словами он вышел из комнаты, оставив меня наедине с трупом Кириллова. Я печально посмотрела на тело убитого. Честно говоря, несмотря на гнусную выходку этого типа с ролью автоинспектора, Кириллов мне даже понравился. По крайней мере, я бы предпочла, чтобы он стоял в комнате в добром здравии, а вместо него валялся этот гнусный красавчик, начальник серебровской охраны Звягин.

Впрочем, у Кириллова не оставалось более никаких проблем в связи с безвременной кончиной, в то время как у меня этих проблем был вагон и маленькая тележка. Однако же их можно было как-то решить. С этой мыслью я осмотрела наручники, которыми меня приковали к батарее.

…Откровенно говоря, Звягин поступил очень опрометчиво, оставив меня одну. Он, верно, подумал, что я окрылена простенькой надеждой променять свою жизнь на «киношку». Подумал, что я не рискну ничего предпринять из опасения навлечь на себя его гнев. Ах. Алексей Игоревич, Алексей Игоревич! Не вы первый столь самонадеянны.

Я вытянула пальцы щепоткой, чувствуя, как кровь пульсирует в кончиках. Я знала, что нужно одним резким движением высвободиться из браслета наручника, «пронырнуть» его, иначе все пойдет прахом: второй попытки не будет. Боль не позволит. Освобождающий рывок причинял кисти такую боль, что повторить его было выше человеческих сил.

Я зажмурилась и, придержав браслет второй рукой, рванула…

Рррраз!! Кисть прошла сквозь браслет, на коже тыльной стороны ладони заалели две полосы, быстро тяжелея, ширясь и отекая кровью.

Ничего. Это — ни-че-го. Самое трудное — впереди. Я не любила тех эпизодов в моей жизни, когда требовалось все, на что я была способна. Тогда в обыкновенной молодой женщине просыпалось существо иного порядка, в корне отличное от нее самой. То существо, которое поднял и взлелеял во мне мой покойный учитель Акира. В последнее время я старалась как можно реже вспоминать о нем, не потому, что мне чужды благодарность и признательность, а — из чувства самосохранения. Акира был пограничным существом, балансирующим на некой грани. Бытия и небытия, жестокости и нежности, разума и инстинкта. Человека и зверя. Акира научил меня выживать, когда я, детдомовская девочка, еще только начинала открывать глаза на мир. И каким же большим и жестоким казался он мне тогда!

Теперь, когда Акира давно мертв, когда существо, поднятое и взлелеянное им во мне — пантера! — просыпается все реже, а моя жизнь все спокойней укладывается в предначертанные ей рамки, я стараюсь не будить в себе зверя. Жуткую, первородную способность, освобожденную изощренным искусством Акиры, — способность убивать легко и быстро. Когда я становилась на грань, когда люди или обстоятельства вынуждали меня цепляться за последнюю возможность выжить — во мне что-то сдвигалось. Наверное, нечто подобное происходит с сомнабулами.

Но сомнабулы чаще всего — это безобидные и бессмысленные лунатики. А пантера, просыпающаяся во мне, не подконтрольная волевым усилиям, — была страшна. Кошка-оборотень, кошка, повинующаяся инстинктам, точнее, одному, но сильнейшему инстинкту: самосохранения. И так всегда. Ведь стоит судьбе поставить меня на грань небытия, на ребро безумия и в двух шагах от гибели — и эта кошка пробуждалась. Всегда, раз за разом — одно и то же — жуткое пробуждение. Вспыхивали желтые фосфоресцирующие глаза, из мягких-мягких подушечек на лапах мгновенно выныривали несущие гибель когти, и тонкий звериный нюх неотвратимо подхватывал летящий по ветру запах крови. Никогда, никогда не желала я такого, но это происходило помимо моей воли!..

Сейчас я была спокойна. Я знала: пока что ситуация подконтрольна мне, и бессознательно просила этих людей, этих молодчиков Звягина не препятствовать мне уйти. Не дай бог им поставить меня на грань. Не надо! Ведь тогда — куда что разлетится, уйдут все обстоятельства и все мотивы, забудутся Илюши, Серебровы и Звягины, и останется только одно: я должна выжить! Только это будет биться в мозгу, только это будет направлять все мои действия.

Я подобрала с пола свой пистолет, аккуратно сложила в сумочку свои вещи. Вставила в «беретту» новую обойму.

И шагнула к окну.

10

Я полагала, что нахожусь где-то в городе. Ничуть не бывало. Когда я приоткрыла жалюзи, открывшиеся лесопосадки ясно указали на то, что я за чертой Москвы. Конечно, зеленых насаждений и в столице хватает, но что-то я не слышала о постановлении столичного правительства, разрешающем строить коттеджи в парках, скверах и естественных лесополосах Москвы.

Меня привезли на дачу. Ну что же, пусть дача. Я откинула жалюзи и, открыв окно, выглянула наружу. Мне повезло в том, что это был второй этаж, а не первый или, тем более, полуподвальный. Действительно — повезло, без иронии. Потому что на окнах первого и полуподвального этажей коттеджа были мощные металлические решетки, протиснуться сквозь которые мог разве что жидкометаллический киборг Т-1000 из фильма «Терминатор-2».

На окнах второго этажа решеток не было. Я высунула голову в окно. На улице было уже довольно темно, и я, прикинув, решила, что времени около восьми вечера. Я выбралась наружу и, повиснув на руках, спрыгнула вниз. Приземлилась довольно удачно, в цветочную клумбу, где была мягкая земля. Я выбралась из клумбы и бросилась к ограде, которой была обнесена дача. Возле запертых фигурных ворот топтался парень в камуфляже и с автоматом. «Ишь ты, — подумала я, — строят из себя крупных авторитетов. Даром что этот Леша Звягин себя-то в руках держать не может, не говоря уж о других. Бараны!»

Я улучила момент, когда охранник повернулся ко мне спиной, и перемахнула через ограду. Дальнейший путь до ближайшей дороги оказался короток. Я тормознула ближайшую машину, в которой оказался любвеобильный кавказец. Он тут же предложил мне познакомиться поближе, и только после того, как я предъявила ему пистолет, несколько умерил свой пыл.

— Довези до Кузьминок, а, — попросила я, глядя на него доверчивыми глазами, но не убирая пистолета.

Кавказец закивал.

Ну что ж, следовало признать, что на этот раз я отделалась легким испугом. Что отнюдь не облегчает ситуации. То, что еще недавно казалось в меру занудным, в меру банальным делом с пропавшим мальчиком (ежегодно по России пропадает двадцать тысяч детей, и девяносто процентов уже никогда не находят!), существенно осложнилось. Я стала свидетельницей убийства. На моих глазах застрелили человека. Кроме того, этот Звягин знал, что у меня находится компрометирующий его материал. Этого компромата с лихвой хватило бы на то, чтобы он, по меньшей мере, вылетел с работы. С некоторой степенью вероятности можно было бы заключить, что ознакомься Иван Алексеич Серебров с тем, что отснял его сын Илья, и Алексей Звягин мог не только вылететь с работы, но и умереть не своей смертью, как его отец, Игорь Викентьевич.

Но вряд ли Звягин был причастен к исчезновению Ильи. Это заключение можно вывести из многих слагающих, но главным я все-таки считала свою интуицию. И она мне подсказывала, что Звягин тут ни при чем. Да не удивился бы он так Илюшиным операторским успехам, будь мальчишка у него!

Тут что-то другое.

И я, переведя дыхание, сконцентрировала свои мысли на приближающейся встрече со Сванидзе.

Выйдя из машины в Кузьминках, на улице с длинным патриотичным названием Памяти Юных Ленинцев, я тут же позвонила боссу. Родион Потапович схватил трубку мгновенно, чего за ним практически никогда не наблюдалось.

— Да! Мария? — произнес он, в то время как я не успела еще и слова произнести. — Ты?

— Совершенно верно, босс, это я. Могу вас поздравить: меня чуть не убили. Сбежала.

— Конечно, Звягин?

— Он самый.

— Нервничает?

— Не то слово, босс, — проговорила я, подумав, что по телефону распространяться о бездумном убийстве Кириллова не стоит. — Весь на нервах.

— Значит, уже знает.

— Знает? Что знает?

— Сегодня вечером Иван Алексеевич Серебров вылетел рейсом на Москву из Милана. Сорвался, можно сказать.

— Вот как. А откуда вам это известно, босс?

— Да есть человек в Аэрофлоте. Я попросил его отслеживать по компьютеру все заказы на имя Сереброва. На всякий случай. Ну вот. Случай и оправдался.

— Но почему он оставил Италию? Он же на неделю…

— Значит, были причины. Были причины, — повторил Родион Потапович. — Быть может, кто-то сообщил ему об исчезновении сына. Кто-то… но кто?

— Да, причина может быть, пожалуй, только эта, — проговорила я, — только эта. А кто сообщил, как вы думаете?

— Пока не знаю. Но — непременно узнаю. Непременно узнаю, Мария, — твердо проговорил Родион. — А насчет Звягина ты меня не удивила. Он, верно, тоже узнал, что его шеф вылетел. Позвонили доброжелатели из Италии.

— Когда же Серебров будет в Москве?

— Сейчас без пятнадцати девять. Через пять минут его самолет заходит на посадку. Так что в начале десятого Серебров уже будет спускаться по трапу.

Сообщив мне это, босс, не прощаясь, положил трубку, сочтя разговор завершенным.

Серебров возвращается! Черт побери! Нарочно не придумаешь! Это кто же мог маякнуть отцу пропавшего ребенка, что Илья уже четыре дня как исчез? Ведь все, решительно все были против того, чтобы Серебров узнал — и Клепины, и Звягин, и Камилла, а соседи едва ли могли знать номер личного сотовика Ивана Алексеевича! Совершенно ясно, что сообщил кто-то близкий, кто-то хорошо знакомый — и мне в том числе знакомый!..

Бедная, бедная Ноябрина Михайловна! Вот уж воистину кому попадет на орехи по полной программе!

Я взглянула на свой мобильник. Без пяти девять! О том, где находится пресловутый клуб «Маренго», я не имела ни малейшего представления. Правда, несколько сердобольных прохожих примерно указали мне, в какой стороне это находится, но они смотрели не столько на мое лицо, сколько на грязную обувь (после клумбы на звягинской даче), порванную куртку и заляпанные кровью джинсы.

Да, кстати, и на лицо-то они старались не смотреть больше по той причине, что распухли щека и нижняя губа, в углу рта запеклась кровь.

Сначала мысленно, а потом и вслух я костерила злополучного Звягина, от которого воспоследовали такие неприятности, которые, впрочем, казались невинным пустячком по сравнению с тем, что могло последовать дальше. Клуб «Маренго» я наконец нашла, но меня не захотели пускать туда на том основании, что я не соответствую нормам фейс-контроля.

Пришлось доставать чуть ли не самое грозное (и самое липовое) из моих удостоверений и тыкать в нос охраннику, чтобы тот сменил гнев на милость…

* * *

Сванидзе я нашла в ВИП-кабинке, где тот уныло распивал кофе. Без коньяка. При этом он безбожно курил и вяло просматривал какую-то газету. То, что он не придавал чтению прессы особого значения, я поняла из положения газеты: Альберт Эдуардович держал ее в перевернутом виде.

При моем появлении он молча развел руками.

— Да, неприятности не только у тебя, Сванидзе, — сказала я, присаживаясь. — Я, как видишь, тоже сопричислена лику мучеников. А что у тебя неприятности, так это видно по твоему кислому виду и по сегодняшнему телефонному разговору, когда ты, что называется, не смог пояснить свою мысль.

— Да уж, — буркнул тот, — пояснишь тут… А у тебя-то что? Попался особенно горячий поклонник?

— Можно сказать и так. Но я первая спросила, как говорят дети. Что у тебя за такая запарка на работе? Я же не просто так, из праздного любопытства.

Сванидзе отвернулся и едва ли не уткнулся длинным своим носом в кофе.

— Глупости какие-то, — наконец ответил он, — звонили на работу с угрозами.

— С какими еще угрозами?

— С очень даже реальными. Говорили, что Иван Алексеевич узнает, что я похитил его сына, и тогда мне конец.

— А ты что?..

— Да нет, конечно! Как ты могла подумать? Идиотизм какой-то… — пробурчал Сванидзе. — Я сам понимаю, что это чисто нервное, но когда тебе, скажем, каждый день звонят и говорят, что ты негр, то поневоле начнет казаться, что твоя кожа темнеет, что волосы начинают курчавиться, а в голосе появляются африканские шаманские завывания. Понимаешь, Мария?

— Берт, и все-таки ты темнишь. С какого перепугу будут звонить с такими глупостями именно тебе? И кто звонит?

— Голос мужской. Мерзкий такой. И словно бы… ты знаешь, такое впечатление, что я его слышал уже. Недавно… или давно. Противный такой голосок… и очень информированный, знаешь ли, Мария! Упоминает любопытные подробности из моей личной биографии, да такие, что я и сам изрядно подзабыл.

— Что за подробности?

Сванидзе снова потупился. Что выглядело весьма фальшиво.

— Да так, знаешь ли… — буркнул он, — разные там юношеские шалости.

— А то, что ты обещал Илюшу Сереброва посадить в мешок и отвезти на загородную свалку на закуску бомжам, это он в перечень юношеских шалостей включал?

Сванидзе, казалось, даже не удивился. Просто терпеливо заморгал и пробормотал:

— А, уже разболтали? Ну, было по глупости… Он мне, скотина, покрышки проколол. А тебе кто сказал? Этот… как его… дворник Калабаев или дед Бородкин?

— Нет. Гирин, Абрам Ицхакович, твой сосед сверху.

— Наседка болтливая тож… — буркнул Сванидзе. — А что он меня заливает постоянно, не говорил?

— И это говорил. Он вообще много чего говорил, и преимущественно не по делу. Хотя впечатления сплетника он все-таки, наверное, не производит.

— Это Гирин-то не производит? — обрадованно воскликнул Сванидзе, очевидно, удовлетворенный соскальзыванием беседы с неприятной для него темы. — Да он, знаешь ли, такой тип, что палец в рот не клади. У него, между прочим, подзорная труба есть. Говорят, он с ее помощью в окна подглядывает — кто чем занят. Не то, чтобы сексуальный маньяк, его секс вроде как не интересует, а — вообще. Для общего развития.

— В вашем дворе вообще много товарищей, интересующихся жизнью соседей, — произнесла я, — взять хотя бы упомянутых тобой деда Бородкина, Антон Антоныча, и дворника Калабаева. Эти тоже всем подряд интересуются. Непонятно только, как среди таких наблюдательных граждан среди бела дня мог пропасть мальчик, а ведь совершенно очевидно, что пропал он где-то у них под носом, далеко не отходя. Да и эта записка: «Ваш ребенок вне опасности…» Между прочим, Берт, ты с самого начала стал темнить. Привел в наш офис эту Ноябрину Михайловну. Принял участие в ее судьбе, так сказать! Да никогда бы ты не стал ее приводить, если бы исчезновение мальчика и тебя каким-то боком не касалось.

Сванидзе покачал головой и произнес:

— Знаешь что, Маша… история старая и неприятная, и если захочешь, то тебе расскажет твой же босс. Он тоже, кажется, в ней поучаствовал.

— Родион Потапович? В какой такой истории? — недоуменно воскликнула я.

— А ты спроси. Мне рассказывать — как-то неловко. Да и не надо это тебе. Меньше знаешь — дольше живешь.

Та-ак, подумала я. Родион Потапович! Опять он что-то усиленно скрывает от меня! В принципе, это в духе моего босса: приберечь главную тайну на десерт и эффектно, с привлечением чуть ли не театральных декораций раскрыть ее. Господин Шульгин никогда не трудился раскрываться передо мной до конца и, несмотря на то что мы сотрудничали с ним уже несколько лет, я тем не менее не могла представить себе масштабов его возможностей и определить, откуда он черпает ту или иную информацию. От этого возникало немало неприятных ситуаций. К примеру, однажды я почувствовала за собой слежку и в результате хитрого маневра выловила того, кто, как оказалось, за мной следил. А это оказался человек Родиона. Страховочный вариант.

И таких случаев было немало, причем иногда — с более печальным исходом. Обижаться на Шульгина было бессмысленно, потому что он только улыбался в ответ на мои упреки в недоверии и говорил, что информация — это как лекарство: отпускается дозированно. И чаще всего мне было нечем крыть. Босс просчитывал развитие ситуации на несколько шагов вперед и не давал мне поводов для нареканий — кроме тех, что построены сугубо на эмоциях.

Однажды я ему сказала:

— Знаете, Родион Потапович, ваши шерлокхолмсовские штучки с недомолвками могут выйти боком. Возникнет неожиданная ситуация, которой могло бы не быть, если бы вы мне больше доверяли. Знаете, быть глупым доктором Уотсоном — не самое приятное занятие.

Босс улыбался и пожимал плечами…

Так, значит, он и теперь не потрудился довести до меня все стороны этого дела. Есть какая-то старая история, о которой не хочет говорить Сванидзе и переводит стрелки на Родиона. А крайней то и дело оказываюсь я.

— Знаешь что, Берт, — зло проговорила я, — пей-ка ты свое кофе, шути, веселись, а я пошла!

Сванидзе успел поймать меня за локоть:

— Погоди же! Сейчас я поясню свою мысль. Думаешь, мне это все нравится? Глупости. Кто-то звонит и угрожает, а я буду веселиться, как ты только что сказала, и списывать на чьи-то шутки? Да как бы не так! И если ты думаешь, что дело лишь в исчезновении этого нечастного ребенка, то как бы не так! Боюсь, что самое неприятное ждет нас впереди!

— Ага. Например, непредвиденное возвращение Ивана Алексеевича Сереброва. Он, кстати, уже в Москве.

Сванидзе вопросительно посмотрел на меня и хотел что-то сказать, но в этот момент зазвонил мой мобильный. Взглянув на экранчик, где высветился номер звонившего, я убедилась, что меня беспокоят с квартиры Сереброва.

Признаться, сердце екнуло. Едва ли за такой короткий срок Иван Алексеевич Серебров мог добраться от аэропорта до своей квартиры, к тому же он не мог знать моего телефона, но тем не менее…

— Слушаю.

— Мария, это Ноябрина Михайловна! — всколыхнулся в трубке перепуганный голос. — Это я… я одна… я боюсь!

— Ноябрина Михайловна, говорите спокойно и по порядку. В чем дело?

— Просто я осталась одна, совсем одна… Их тоже похитили!..

— Кого? Кого похитили?

— Сашу и Игната!

— Как — похитили?

— А вот так! Их нет!

— Может, они просто пошли прогуляться?

— Прогуляться? Да вы что, издеваетесь? — Ноябрина Михайловна всхлипывала, взвизгивала и уже не выбирала выражений. — Какое — прогуляться? У Игната вывихнута нога, я же вам говорила, что он вывихнул ногу в день того проклятого матча, когда исчез Илюша! Куда… куда ему идти-то? Особенно в такую отвратительную погоду? Дождь, слякоть… Что же мне делать?

— А ваш муж, Александр?

— Его тоже нет! К тому же его вещи раскиданы! На полу — кровь! Я уехала к подруге на вечер, сейчас приезжаю, а их нет! Не-е-ет!! Никого, никого нет, огромная пустая квартира, понимаете вы, нет?!

«Очередные выходки Звягина и команды? — подумала я. — Бросился за мной в погоню по горячим следам и приехал на квартиру к Сереброву, где обретаются эти богом обиженные Клепины? Но зачем? Зачем похищать этого слабоумного Игната, зачем похищать этого Алексашу, который похож… черт знает на что он похож?! Зачем все это?»

— Вы можете приехать? — Ноябрина Михайловна уже почти рыдала.

— Одну минуту, — сказала я и вопросительно глянула на мрачного Сванидзе: — Берт Эдуардыч, ты сейчас куда? Не домой ли?

— А куда ж еще…

— Ты на машине?

— Ну да.

— Подкинешь?

Он кивнул.

— Ноябрина Михайловна, — сказала я уже в трубку, — ждите. Через полчаса. Никому не открывайте, на телефонные звонки не отвечайте. Если приедет… — Я чуть не ляпнула: «Если приедет Иван Алексеевич, ему тоже не открывайте, у него ключи должны быть», — но поспешно добавила: — Если приедет кто-нибудь из родственников и знакомых, тоже не открывайте.

— Какие еще родственники и знакомые… — простонала та.

— Я позвоню вам условным сигналом, вот так… — И я описала, как именно я позвоню в дверь. — Ну все. Ждите.

— Ты уже допил кофе? — повернулась я к Альберту Эдуардовичу.

— Да.

— Готов?

— Поехали. — Сванидзе помолчал, а потом, поколебавшись, спросил: — А что, Серебров в самом деле в Москве?

— Да, здесь. По крайней мере — должен быть, — быстро ответила я.

11

Ноябрина Михайловна Клепина встретила нас в позе вселенского горя: заламывая руки и выдирая волосы на висках. Впрочем, разглядев ее ближе, я сделалась куда как далека ото всякой иронии. Глаза Клепиной сильно распухли и покраснели, они постоянно слезились, даже когда она и не плакала.

Сванидзе молча прошел в квартиру вместе со мной.

— Вот… — только и выговорила бедная родственница, проведя нас в одну из спален и указывая на разбросанные по полу вещи: брюки, рубашки, носки. — Вот… это вещи Саши. Это его…

— Это спальня Александра, — сказала я, опускаясь на корточки и внимательно разглядывая пол. — Так?

— Да…

— Очень интересно… А где спал Игнат? Ведь вы сказали, что ему нужен был покой и он почти не ходил. Где он лежал?

— Так… он… в моей комнате.

— Он находился там постоянно?

— Ну разве только в туалет…

— Мне кажется, чтобы идти в туалет, не нужно проходить мимо комнаты Александра. Откуда же тогда здесь это?

И я вытянула из-под кровати тапок, который был позавчера вечером на Игнате. Тот самый, в черно-белую полосочку и с кретиническим красным помпоном, похожим на нос бутафорного пьяницы.

Ноябрина Михайловна недоуменно уставилась на тапок и наконец выговорила:

— Может, они поменялись… гм…

— Может, и так. А что касается раскиданных вещей и следов крови на полу, то тут вы совершенно правы, Ноябрина Михайловна. А у вас у самой есть какая-нибудь версия?

Она всхлипнула и вперила в меня испуганный взгляд.

— Ну, предположение, что тут могло произойти, — поправилась я.

— Ах, да… А что же? Ворвались в квартиру, схватили, похитили. Саша и Игнат отбивались, пролили кровь, но силы были неравны…

Изложив эту героическую версию, по фабуле напоминающую древнерусский эпос «Евпатий Коловрат» (о битве полка русских богатырей с тьмами поганого Батыя), Ноябрина Михайловна зарыдала.

— Быть может, она недалека от истины, — сказал Берт Сванидзе. — Нужно опросить соседей и тех, кто был во дворе. Там ведь постоянно вечером кто-то есть, так?

— Отлично, — сказала я, — ты побудь с Ноябриной Михайловной, а я пока что опрошу соседей. Если версия моей клиентки верна, то должен же был кто-то что-то слышать, правильно? Кстати, Ноябрина Михайловна, у вас есть фонарик?..

— Найду… А зачем?

— Пойду искать золото в Альпах, — бессмысленной фразой из рекламы ответила я.

* * *

Соседи по площадке ничего не слышали. Как уже упоминалось, квартиры по одну сторону площадки принадлежали Сереброву (и были переделаны в одну, а лишняя входная дверь замурована), в другой жил Сванидзе, а еще в одной обитала полуглухая озлобленная бабка и ее дочка с мужем, которые в момент моего прихода упоенно выясняли отношения. Как оказалось, делали они это уже часа два или три, с рукоприкладством, битьем посуды и переводом кухонной мебели на дрова, так что ничего не слышали. И не услышали бы, вторгнись в их дом даже улюлюкающая орда недавно упомянутого хана Батыя.

Абрам Ицхакович Гирин, живший этажом выше, не открывал. То ли его не было дома, то ли он изволил почивать. Или просто не хотел общаться. Последнее было наиболее вероятным.

Я пошла на улицу. В этот момент мимо меня прошмыгнул маленький пугливый человечек и опрометью бросился бежать к стоявшей неподалеку грязной «восьмерке». Машинально я прихватила его за плечо:

— А ну-ка, стойте.

Он вздрогнул так, будто я ткнула его электрошокером. Я развернула его к себе лицом и произнесла:

— Погодите… где-то я вас уже видела. Вы от кого?

— Я от Гирина, Абрам Ицхакыча, — проговорил он, дергая рукой. — Я его лечу. Я — врач. Я его лечу, я его знакомый, — повторил он еще раз.

Я вспомнила.

— A-а, вы доктор Лакк, — сказала я, улыбнувшись этой смешной фамилии. — Как здоровье Абрам Ицхаковича?

— Уже лучше. Теперь он вне всякой опасности, — еще в большем темпе частил он. — Мне пора. Пора.

— До свиданья, гражданин Лакк, — сказала я. «Вне всякой опасности». Где-то я уже слышала эту фразу. Где?

Доктор Лакк сел в свою «восьмерку» с гнутым крылом и поехал к шлагбауму. Тут ему пришлось выскакивать из машины и поднимать железку. Он пыхтел и пыжился, но сил не хватало. Если бы не случайный прохожий, то он и не сумел бы.

Я отвернулась от шлагбаума…

Было уже около десяти вечера. Дул отвратительный промозглый ветер, шел мелкий дождь. Под ногами чавкала грязь. Фонари расплывались мутными желтыми кляксами. Ничего более скверного нельзя было придумать.

Я огляделась по сторонам, а потом мой взгляд упал на уже известный мне деревянный помост. Фонарь освещал его дрянным рассеянным светом. Помост был сдвинут, и под ним мутно прорисовался ломоть пустого черного пространства.

Я приблизилась на два шага и тут увидела у бордюра что-то красноватое. Я наклонилась и потянула это нечто пальцами.

…Нет, этот предмет был красен не оттого, что был перемазан в крови. Ничуть. Просто это был помпон с дурацкого тапка, которые носил Игнат Клепин. Один тапок валялся наверху под кроватью в спальне Алексаши, а второй… фрагмент второго я держала в руках.

Я пробормотала себе под нос ругательство и, положив помпон в карман, откинула помост в сторону и полезла в колодец. Я зажгла фонарь. Сердце колотилось. Не знаю, отчего, но я была уверена в своей догадке: концы сегодняшней головоломки с исчезновением Клепиных спрятаны вот в этом черном, как африканская ночь, канализационном колодце.

Я медленно спускалась. Вчерашняя экскурсия с Антон Антонычем Бородкиным дала представление о том, сколь осторожно следует вести себя при этом входе в подземный лабиринт. Лестница, сырая, холодная и ржавая, леденила пальцы.

Наконец я спрыгнула на дно. Я подняла фонарь, освещая пространство. Откровенно говоря, я не очень хорошо помнила, где Антон Антоныч поддевал своим ломиком, открывая доступ в подземную столицу. Но я пока что и не могла представить, зачем мне это может понадобиться. Я провела фонарем по бетонной стене, по полу, выхватила фрагмент огромной трубы, обернутой желтой изоляцией… и негромко вскрикнула от неожиданности.

Из-под брошенной на землю полосы этой самой изоляции торчала босая человеческая нога. Я подошла и, опустив фонарик, подняла край полосы. Высветилась вторая нога, в крови и забинтованная.

Я отшвырнула изоляцию и замерла.

Передо мной неподвижно лежал Игнат Клепин. Его всклокоченная голова была как-то неловко повернута, подбородок оказался почти что над левым плечом. Пальцы конвульсивно переплелись, лунки ногтей уже посинели. Он был мертв.

Ему просто свернули голову, как куренку.

Я опустилась возле него на колени и аккуратно обшарила его одежду. Потом не без труда разжала его пальцы и увидела, что они в крови. Глубокий порез был на указательном, среднем и большом пальцах правой руки. С большой степенью вероятности можно было заключить, что порез был нанесен одним и тем же орудием, одним и тем же движением.

Кровь уже засохла. Обследовав тело, я пришла к выводу, что Игнат умер около полутора, максимум — двух часов тому назад.

— Нарочно не придумаешь… — машинально пробормотала я. — Эх, Игнат, Игнат… А твой непутевый папаша, верно, валяется где-то тут поблизости… Или же затащен чуть поглубже и брошен в одном из тоннелей этого пресловутого «метро-два». Там его никогда не найдут. Или найдут много лет спустя, как говорил дед Бородкин.

«И не только говорил, — пришла мысль, — но и показывал. Тот череп в россыпи щебня. Как говорил Антон Антоныч, куча народу пропадает, и никто не находится. Эта смерть бедного Игната, к сожалению, бросает свет на участь Ильи Сереброва. Скорее всего, мальчика тоже уже нет в живых. А найти тело семилетнего ребенка в гигантских катакомбах, которые, по уверению все того же майора Бородкина, размером со всю Москву… нет, это нереально».

Но кто убил Игната? Кто убил Игната и, наверно, его отца, Алексашу? Это требовало разгадки.

И вдруг мороз продрал меня по коже. Я внятно услышала стон. Человеческий стон. Он доносился из глубины подвала, оттуда, куда под крутым углом уходили огромные трубы. Я негромко позвала, но ответа не получила. Тогда, светя себе фонариком, начала медленно спускаться по откосу вдоль труб.

— Кто тут?

Нет ответа. Но он и не потребовался, ответ пришел уже через несколько шагов, когда я наткнулась на ржавую решетку и — у ее подножия — на лежащего ничком человека. Я тронула его за плечо и попыталась перевернуть. Человек издал стон, и я почувствовала, как по моей руке течет что-то горячее.

Я направила луч фонаря ему в лицо. Обычно человек жмурится или вовсе закрывает глаза, когда в темноте ему светят в лицо. Но этот не зажмурился. Его глаза были бессмысленны. Во рту пузырилась кровавая пена.

В шее торчала металлическая заточка, по которой все еще сочилась кровь. Кровь была всюду — на полу, на решетке, на одежде человека. В некоторых местах она уже подсохла, и можно было сказать, что удар был нанесен не несколько минут назад, а гораздо раньше. Быть может, этот человек мучился здесь — со смертельной раной! — час или более того.

Верно, его ударили заточкой примерно в то же время, как убили Игната. Или — чуть позже.

Лицо лежащего передо мной человека было так искажено, что я не сразу узнала в нем… нет, не Алексашу.

Дворника Калабаева, члена чудо-организации отставного майора Бородкина.

Кажется, он увидел меня. Зашевелился. Чудо, что он вообще все еще жив с такой раной в шее.

— Ка… ва… — вырвалось у него.

— Что? Что?

— О-ни…

— Кто — они? Кто тебя пытался убить? Кто убил Игната? Где они?

Говоря все это, я не отдавала себе отчета в том, что Калабаев чисто физически лишен возможности отвечать на такое количество вопросов. Когда же я сообразила, то немедленно полезла за телефоном, чтобы вызвать «Скорую». И тут же выругалась: нет приема. Пришлось вылезать из люка, что, впрочем, я сделала с облегчением. Калабаева я трогать не стала, следуя главному медицинскому принципу: не навреди. С такой раной в шее даже малейшее усилие может стать для него смертельным. Да, это чудо, что он жив до сих пор.

Обретя под ногами асфальт серебровского двора, я вызвала «Скорую». После этого я не стала подниматься в квартиру, а села на лавочку под детским грибком. Мысли вращались вокруг убитого Игната и тяжело раненного дворника Калабаева.

«А что, если это один и тот же автор, на нем и смерть Игната, и исчезновение Алексаши, да и Ильи, если копать дальше? — мелькнула мысль. — А что? Почему бы и нет? Дед Бородкин знает эти кварталы как свои пять пальцев, плюс еще метров на сто под ними — в буквальном смысле! Мотивы? Мотивы могут быть у кого угодно. Ведь бывали же случаи, когда озлобленные жизнью, нищетой представители старшего поколения похищали детей новых русских и требовали за них выкуп, проще говоря: «Делись, живоглот!» Случалось. А дед Бородкин и его организация теоретически вполне способны… К тому же в их «организации» состоит этот мальчишка Марат, который уже как-то раз требовал выкуп за Илью. Шутка шуткой, но в каждой шутке, как известно, есть доля правды.

Что касается сегодняшнего кошмара, то порез на пальцах Игната вполне соответствует той заточке, что торчит сейчас в шее Калабаева. Быть может, Игнат пытался вырвать заточку, и вырвал… но конструировать такие непроверенные версии — пустая трата времени.

Нужно проверять».

В этот момент послышались раскаты сирены, и перед шлагбаумом, преграждающим въезд во двор, остановилась машина «Скорой».

— Твою мать! — гаркнул кто-то. — Нагородили тут р-р-разных рогаток, не продерешься! Ося, подними эту чер-рртову железяку!

Я поднялась с лавки. Ну конечно! Во двор въезжала та самая машина, которую ожидал по своему вызову Гирин. Она тормознула у подъезда, и из машины вышла уже знакомая мне команда: сухощавый доктор, могучий санитар Ося, а за рулем остался сидеть водитель Славик.

— Эй! — крикнула я и помахала рукой. — Вы не в подъезд идите! Там пока что со всеми все в порядке. Хотя, к сожалению, это временно, — добавила я, думая о том, что Ноябрина Михайловна еще ничего не знает.

— А, это вы? — пробасил огромный Ося. — Что же вы на ветру да на дождике сидите-то? Прохватит, потом будете маяться. Или в тепло не к кому идти?

— Вы, Иосиф, сейчас пригодитесь мне как мужчина, — сказала я. — Готовы?

— А как же! — гаркнул тот. — Такой симпатуле и не услужить!

— Вы меня не поняли. Я пока что и без вас обойдусь. А вот те двое, что там, в люке, вряд ли. Вот вам фонарь. Там у решетки лежит человек с проникающим ножевым ранением шеи. Его нужно осторожнее…

Ося наморщил лоб и без дальнейших рассуждений полез в канализационный колодец…

* * *

Не стану описывать, что сталось с Ноябриной Михайловной после трагической новости о смерти сына и исчезновении тела мужа. Упомяну только, что ее увезли в больницу вместе с дворником Калабаевым.

Последний до больницы не доехал. Он скончался в машине «Скорой».

Меня же и Альберта Эдуардовича Сванидзе придержали в серебровской квартире приехавшие менты. К Берту, приняв во внимание место его работы и занимаемое положение, отнеслись с большим уважением и осторожностью, а вот со мной расшаркивались меньше. Впрочем, Сванидзе вступился за меня и заявил, что я его давняя и проверенная коллега и работаю в очень солидной фирме.

Благодаря Сванидзе я освободилась гораздо раньше, чем это могло быть. К тому же босс куда-то запропастился, он не брал трубку. А уж Родион Потапович был способен вытащить меня практически из любой неприятности, связанной с милицией. Сказывались его пресловутые связи, о которых он так мало мне говорил.

Обошлось без вмешательства босса. Ведущий расследование опер проговорил:

— Ну что же, спасибо. Надеюсь, что вы сказали правду. Всю правду, — выделил голосом он.

— Всей правды я, к сожалению, и сама не знаю, — отозвалась я, — но как узнаю — непременно скажу. Так что вы, товарищ оперуполномоченный, на всей правде не настаивайте.

— Она сегодня перенервничала, — сурово пояснил Сванидзе, видя, что опер недовольно на меня косится, — так что вы уж не очень.

— Откуда у вас повреждения на лице? — спросил тот.

— На дачу ездила, — буркнула я. — На забор напоролась. Устраивает такой ответ?

Сванидзе фыркнул, опер махнул рукой и крикнул своим:

— Ладно, сворачиваемся. Труп в морг, заточку на экспертизу. Все!

— А где хозяин квартиры? — повернулся он ко мне. — Серебров Иван Алексеевич?

— Он должен быть здесь, — сухо ответила я.

— А где же он?

— Должен вот-вот приехать. Задерживается, значит. Или вообще решил дома не ночевать.

«Хотя вряд ли, — договорила я про себя, — если вернулся из Италии, то уж не для того, чтобы шляться по клубам со своей потаскушкой Камиллой. Или… или на него напрямую вышли похитители его сына? Быть может. Хотя, как это ни печально, Ильи скорее всего нет в живых… Но не надо каркать! Будем надеяться на лучшее».

— Будем надеяться на лучшее, — повторила я вслух.

— У тебя есть предположения? — осторожно спросил Альберт Эдуардович.

Я оглянулась на уходящего опера и негромко, раздельно произнесла:

— Мне кажется, что у тебя — у тебя — есть предположение. Не так ли, Берт?

Сванидзе молча глянул на меня и отвернулся…

Домой, то есть в офис, мне пришлось ехать на метро. Для тех, кто не знает, скажу, что офис находится на первом этаже того же здания, на втором этаже которого я обитаю.

Второй день, пусть не подряд, мне приходилось ехать домой на метро. Сама по себе поездка на метро не была для меня чем-то из ряда вон выходящим — все-таки я не принадлежу к сонму небожителей, — но второй день на меня оглядывались. Еще бы… такой видок.

От метро я прошла пешком, благо недолго. Наш двор уже спал, убаюканный тихим дождиком. Центр, а тихо. Только прислушавшись, можно было различить еле внятный рокот машин… Посреди двора торчала она, наша башня, некогда перестроенная из простой трансформаторной будки. С виду она походила не уменьшенную копию небоскреба, только лишенную грандиозности и ладности, присущей этому виду зданий. В свое время офис надстраивали этаж за этажом, пока не возвели этакую вавилонскую башню. Вавилонское же смешение языков у обитателей этой башни тоже имело место: Родион часто не мог найти общего языка со своей супругой Валентиной, я упорно не принимала пса Счастливчика, а всем нам был чужд язык маленького Тапика, лепечущего на чудовищном младенческом наречии.

Впрочем, Валентины и Тапика сейчас в Москве не было: Родион отправил их погостить к родственникам в Тверь.

Подходя к своему нескладному, но очень уютному дому, я чувствовала, как утихают во мне волнения и потрясения сегодняшнего дня. Их было много, слишком много, чтобы дать спокойно уснуть, не перебрав всех перипетий: знакомство с врачами, беседа с Гириным, всполошенный и косноязычный Сванидзе, назначающий свидания на окраинах, веселые ребята Звягина, убийство Кириллова, побег с загородной виллы, и, наконец — звонок Ноябрины Михайловны, вслед за которым открылось новое преступление: похищение Алексаши и убийство его сына Игната. Да и сама Ноябрина Михайловна госпитализирована.

Это если не упоминать аврального прилета Сереброва, о котором сообщил мне босс. Да и самого босса что-то долго в офисе не было. Сейчас надо будет у него спросить…

Я вынула ключи и открыла входную дверь. В приемной был включен на полную мощность верхний свет. Я подумала, что Родиону Потаповичу, на которого иногда находили соображения экономии и он начинал проверять платежки по коммунальным услугам, следовало быть повнимательнее.

На пороге валялся ботинок. Я подумала, что проклятый шарпей Счастливчик в очередной раз проник в обувной шкаф и распотрошил его до основания. Хотя нет… не может быть. Счастливчика-то забрали в Тверь.

— Босс! — позвала я. — Я вернулась. Ну и веселый был день, скажу я вам, босс. Сейчас зайду к вам и расскажу все по порядку.

И я направилась к нему в кабинет. Дверь была чуть приоткрыта, и я не глядя толкнула ее.

— Босс, я…

Слова застыли у меня на губах, а я застыла от ужаса. Нет, день еще не кончился… он еще не кончился, этот проклятый день!!!

Прямо передо мной в своем кресле полусидел мой босс. Лица его я не видела, потому что босс уронил голову на крышку стола. Его кудрявые волосы слиплись от крови. По поверхности столешницы растекалась лужица крови.

По столу были раскиданы осколки хрустальной вазы, которая обычно стояла на журнальном столике. Осколки же валялись и на ковре.

— Родион… Пота… — вырвалось у меня, но остаток фразы предательским сухим комом застрял в горле. Я увидела такие подробности, которых не смогла охватить первым взглядом.

В правой руке босса был пистолет. Его, босса, пистолет. Он любил все немецкое, и это был его «вальтер». Мои колени подогнулись, и я мягко скользнула на пол.

Господи, он застрелился!!

…Нет. Этого не может быть.

12

Постаравшись быстро прийти в себя, я приблизилась к столу и осторожно приподняла голову Родиона Потаповича. Слава богу! Слабый, нитевидный пульс едва прощупывался. Но он жив, жив! Второй раз за вечер я набрала номер «Скорой»…

Только после этого, оглянувшись, я увидела то, что доныне ускользнуло от меня.

На диване, который обычно облюбовывали наши посетители, сидел, точнее, полулежал мужчина. Его массивный корпус был неподвижен. Он сидел, склонив голову на плечо. Его можно было бы принять за спящего, если бы не одно «но».

Этим «но» была красная точка пулевого пробоя на лбу и спускающаяся из него до переносицы ниточка крови.

Я вздрогнула и откинулась назад всем телом, потому что узнала убитого.

Это был Иван Алексеевич Серебров. Сильвер.

Но что он делал в нашем офисе и как разыгралась эта трагедия?

Одной «Скорой» теперь не обойдешься. Я набрала 02 и скрепя сердце произнесла:

— Убийство на Сретенке. Записывайте точный адрес…

После этого, подумав, я позвонила Сванидзе. Он взял трубку на десятом гудке и пробормотал затухающим сонным голосом:

— Ну, кого еще?..

— Это Мария, слушай сюда, Эдуардыч. Приезжай немедленно к нам в офис. По пустякам мотаешься, а тут такое… Ты все-таки в прокуратуре по нашему округу, не исключено, что это дело тебе поручат.

— К-какой округ? — сонно лепетнул он. — К-как-кое еще дело?..

— Мокрое, — отчеканила я. — Родион валяется с разбитой головой, а еще у нас тут наличествует труп Сереброва. Вот такие дела!

Сванидзе на том конце трубки издал непонятный сдавленный звук, а я сказала: «Жду!» — и бросила трубку.

Я осмотрелась по сторонам и, стараясь ничего не задевать, начала обследовать кабинет. Я быстро наткнулась на чужеродный предмет, которого никогда не видела у Шульгина ранее. Предмет лежал на полу у ног Сереброва.

Это был маленький диктофон, которые обычно используют журналисты. У нас таких отроду не водилось, Родион использовал куда более совершенную звукозаписывающую технику. Даже Валентина, которая была очень демократична в своих пристрастиях, никогда не пользовалась такой примитивщиной. Да и зачем ей диктофон?

Я вынула из сумочки спецперчатки, очень тонкие, почти не снижающие чувствительности ощущений. Такие перчатки остряк Сванидзе именовал «наручными презервативами». Юмор сомнительный, но по существу — верно. Я взяла в руки диктофон. В нем была кассета. Она была отмотана до самого конца. Я отмотала чуть вперед: тишина. Я отмотала побольше. Опять тишина. Я перемотала кассету на самое начало и снова включила воспроизведение. Та же тишина. Я уже хотела выключить, как вдруг услышала звук захлопываемой двери: это пошла запись.

Я с трепетом стала слушать.

«— Это вы будете Родион Шульгин, да? (Я узнала могучий голос Сереброва, сейчас лежавшего передо мной на диване мертвым.)

— Да.

— Моя фамилия Серебров. Я хотел с вами поговорить. (В голосе говорившего слышались откровенная агрессия и вызов.)

— Вы, бесспорно, можете со мной поговорить, но вовсе не обязательно держаться такого тона.

— Вы еще меня учить будете, что ли? Ладно, епта! Нечего трепаться попусту. Мне сказали, что это ты похитил моего сына! Мой сын исчез и… (Серебров издал что-то вроде рычания.) Это ты, бля, это ты!

— Иван Алексеевич, если не ошибаюсь? Так вот, Иван Алексеевич, смею вас заверить, что вы ошиблись. Я не похищал вашего сына. Отнюдь.

— Что же тогда ты и твоя вонючая конторка суете в это свой нос? Я знаю, епта, что у тебя рыло в пуху. Отвечай!!

— Я не понимаю, господин Серебров, на основании чего мы можем с вами дискутировать. Мне кажется, что вы не привели никаких доказательств, говорящих в пользу вашей версии. Вы не привели имени человека, который навел вас на эту версию, бесспорно, являющуюся абсурдной. И поставьте на место вазу, очень вас прошу. Вы ее разобьете.

— Ничего!!

— Так я жду имя вашего осведомителя.

— Имя?! Мне назвать имя, да, бля? Ты очень этого хочешь, гнида? Нет ничего проще, епта! Пожалуйста! Разуй глаза и смотри же, тва-а-а!..»

И я услышала звук выстрела. Пауза. Потом послышался невнятный возглас, короткий вопль, в котором я с ужасом и не сразу определила голос своего босса. Тупой отзвук удара. Потом пролился звон разбитой вазы, чьи осколки валялись сейчас на столе босса и на ковре.

После этого до самого конца кассеты шла тишина. Абсолютная, не разрываемая ни единым звуком. Тишина продолжалась до тех пор, пока не послышался звонок в дверь.

Это приехала «Скорая».

Невесть к чему вспомнив Абрама Ицхаковича Гирина, славного и частого пользователя скорой медицинской помощи, я пошла открывать…

* * *

На этот раз отделаться так легко, как на квартире Сереброва, мне не удалось. Менты просидели до утра, снимая отпечатки пальцев и шаря по дому. Меня подвергли тройному допросу: первый — до приезда Сванидзе, второй — после, с участием Берта Эдуардовича, уже бывшего при исполнении и потому совершенно не улыбавшегося. Третий же раз я повторила свой рассказ при каком-то сером человечке, на которого я сразу почему-то подумала, что он из ФСБ. Серый человек приспускал очки и улыбался одним углом рта…

Родиона, так и не пришедшего в сознание, увезли в больницу; Ивана Алексеевича — в морг. Самое интересное, что на опознание вызвали Звягина. Это мне сообщил Берт.

— Ну что же, — сказал Сванидзе, когда мы наконец остались наедине, — мутное дело. Непонятно мне, с чего это вдруг Родиону понадобилось убивать Сереброва.

— Ты думаешь, что Сереброва убил Родион? — ахнула я.

— А почему нет? Если экспертиза покажет, что Серебров застрелен из шульгинского «вальтера», то тогда все к одному.

— А голова?

— Что — голова?

— Разбитая ваза и — кто голову Родиону разбил?

— Серебров. А что? Он был в состоянии аффекта. Серебров вообще человек вспыльчивый. Он швырнул в Шульгина вазу, а тот, в порядке самообороны, конечно…

— В порядке самообороны не стреляют на поражение, а уклоняются! — выговорила я. — Ты что, Сванидзе, сдурел, что ли?

— Как вы разговариваете с представителем прокуратуры! — появился в дверях кто-то из приехавших ментов.

Сванидзе устало махнул на него рукой:

— Идите. Я сам уж…

— Значит, ты, Сванидзе, думаешь, что это Родион убил Сереброва? — не отставала я. — И чтобы потом легче было его посадить, записал все на диктофон, которого у него, кстати, отродясь не было.

— Ну а что ты хочешь? Запись подтверждает, что так все оно и было: Серебров держал в руках вазу, нервничал. Шульгин попросил поставить вазу на место и назвать имя человека, который черт-те чего наговорил Сереброву и вынудил его экстренно вернуться из Италии. Серебров в ответ швырнул в Родиона вазу, а Родион выстрелил. Все подтверждает именно такое развитие событий. И если экспертиза признает запись подлинной, а выстрел совершен из пистолета Шульгина, то такие улики, пардон, опровергнуть будет очень тяжело.

— Но зачем, зачем боссу убивать этого Сереброва? Да я не верю, что он мог так поступить!

— Вы, Мария Андреевна, вообще, по всей видимости, мало знаете своего босса, — прозвучал негромкий голос, и я увидела того самого человека, которому вынуждена была пересказывать картину событий в третий раз. Он уселся напротив в мое собственное кресло в собственной моей комнате, где мы со Сванидзе беседовали. В неформальной, так сказать, обстановке. Серый человек продолжал:

— Ваш босс, Родион Потапович, человек с большим будущим и с не менее внушительным прошлым. Вы о нем, я так понимаю, знаете в рамках только вашей сыскной деятельности, плюс кое о чем догадываетесь. А если вам неизвестно, что он за человек, то как же вы можете утверждать, кто он такой?

— Я даже не знаю, кто вы такой, — с отчаянной дерзостью отозвалась я.

— Это легко исправить. Меня зовут Валентин Евграфович. Я давно знаю товарища Шульгина. Я знаю его около четверти века. Я думаю, это достаточный срок, чтобы судить о Родионе Потаповиче с несколько большей определенностью, нежели судите о нем вы, Мария. В общем, вот я вам что скажу: мы, конечно, подключимся, попробуем помочь Родиону Потаповичу, но есть вероятность того, что даже наша помощь может не сработать. Этот Серебров в определенных кругах известен под кличкой Сильвер, к тому же у него большие прихваты в органах. С генералами из ГУВД коньячком на дачах не раз разминался. Так что не простой смертный. Что же касается убийства, то пока что версия одна: стрелял Шульгин. И пока ничто не указывает на то, что это подстава.

— Подстава! — с уже меньшей убежденностью сказала я. — Он… не он это.

— Если подстава, — продолжал Валентин Евграфович, — то надо предполагать, что на месте преступления был третий человек. И именно он убил Сереброва. Ведь именно так вам бы хотелось думать? Но пока что следов его присутствия не обнаружено. Или он хорошо заметал, или — что самое вероятное — никакого третьего человека не было вовсе. Вовсе!

— Но откуда диктофон? Откуда эта идиотская запись? Ведь у Родиона Потаповича никогда не было всего этого! Зачем делать запись, если она может послужить главной уликой?

— Вот видите, как уверенно вы говорите, — сказал серый человек, — вы уверены, что это — подстава. Именно на это и мог рассчитывать Родион Потапович. Он мог применить прием с диктофоном в расчете на то, что кто-то подумает: имитация. В первую очередь — подумаете вы. Такая вот хитрая двойная инсценировка.

— И что же, и голову он сам себе разбил?

— Нет, я полагаю, экспертиза покажет, что вазу швырнули в голову Родиона Потаповича именно с позиции Сереброва.

— Но как же тогда? — совсем запуталась я. В голове творилось черт-те что. Во всем теле плавала какая-то непреодолимая, липкая, жуткая усталость, но я знала, что все равно не смогу заснуть. Неужели босс в самом деле убил этого Сереброва? Зачем?

Очевидно, Сванидзе понимал, о чем я сейчас думаю. Он кашлянул и коротко произнес:

— Спать ложись. Утро вечера мудренее. Тем более что уже три часа ночи.

— Я не засну, — упрямо сказала я.

— Выпей снотворного. Или чего-нибудь… покрепче.

— Давай, — сказала я, вынимая из шкафчика бутылку, — но только ты, Берт Эдуардович, пьешь со мной! Да, кстати, а кто такой этот Валентин Евграфович? Он откуда?

Сванидзе по-лошадиному мотнул головой и безо всяких предисловий типа «сейчас поясню свою мысль» выговорил:

— А ты что, маленькая? Сама не понимаешь? Ну что уставилась, Машка? Грозилась споить? Ну так наливай!

…Вот и кончились эти жуткие, невероятные сутки, остекленело думала я через час, с трудом доковыляв до своей кровати. Вот и кончились. А все начиналось с исчезновения семилетнего мальчика. И никто не может сказать, что завтра не будет еще хуже.

13

Ситуация была сложнейшая.

Порывшись в памяти, наутро я пришла к выводу, что за последнее время не попадала в более сложную и запутанную ситуацию, чем сейчас. Босс в больнице, над ним висит обвинение в убийстве, и не кого-то там, а крупного бизнесмена с большими связями. Клиент, заказавший нам расследование, также в плачевном состоянии, если считать клиентами все семейство Клепиных: Ноябрина Михайловна в больнице, Алексаша пропал или убит, Игнат мертв. Конечно, в таких обстоятельствах нечего было и думать о продолжении розысков Илюши Сереброва.

Как ни кощунственно так говорить, но лично для себя я почти стопроцентно уверилась в гибели мальчика.

Если же брать меня саму, то и мое положение нельзя было назвать оптимистичным: пусть я пока что не пропала без вести и не убита, даже не ранена, но этот сумасшедший Звягин (как его взяли в охрану с такими нервами-то?) знал, что я единственная свидетельница — свидетельница того, как он застрелил Кириллова. И меня он в покое не оставит, так что приходится быть настороже. Мягко говоря.

В кабинет босса я избегала заходить. Пусть осколки подобрали, а следы крови стерли, тело Сереброва увезли — все равно мне было бы жутко оказаться наедине с этими молчаливыми стенами, видевшими все, что произошло, но ни за что не расставшимися бы со своим знанием.

В полдень позвонил Сванидзе и сказал, что ему удалось добиться того, чтобы дело об убийстве Сереброва поручили ему. Это было, пожалуй, единственной хорошей новостью, потому что тут же Берт Эдуардович сказал о результатах экспертиз. Баллистическая экспертиза установила, что Иван Серебров был убит именно из «вальтера» Родиона, и выстрел производился именно с того места, где располагался мой босс.

Пленка с записью разговора также была признана подлинной, без малейших признаков монтажа.

Все это не могло не удручать. К тому же сам босс не пришел в себя, и впечатление моего жуткого одиночества усугублялось. Валентине же, жене босса и моей лучшей и единственной подруге, я звонить не смела. Что я ей скажу? Что ее муж в больнице, без сознания, с черепно-мозговой травмой, а над ним, как дамоклов меч, висит ужасное обвинение?

Оставалось только с трепетом ожидать момента, когда Родион Потапович придет в сознание и начнет давать показания. Я верила в ум и логику Шульгина и надеялась, что он сумеет отмести и разрушить все обвинения.

…Если он невиновен.

Червь сомнения, зароненный в меня серым человеком, Валентином Евграфовичем, не желал умирать. Он исподволь подтачивал меня, мучил и не давал ни на секунду успокоиться хотя бы на том, что босс невиновен. Все время копошилось: а вдруг? А если я чего-то не знаю? А если?..

Но в любом случае сидеть сложа руки я не могла. Я не должна была, я не имела права бездействовать!

Я явилась в прокуратуру к Сванидзе, тем более что у меня была официальная повестка. Впрочем, все мои показания уже были запротоколированы и подшиты к делу, и я могла не использовать право явки. Но я пришла. Потому как было о чем поговорить.

Альберт Эдуардович сидел в позе согбенного вопросительного знака, уткнувшись длинным своим носом в бумаги. В его лице читался еще больший вопрос, нежели тот, что рисовала его спина. При моем появлении он даже не поднял головы, высвободил руку и ткнул куда-то в угол:

— Присаживайся вот туда.

Лишь через три минуты он соблаговолил обратить на меня внимание.

— Ну что же, — сказал Берт Эдуардович сухо, — дела как сажа бела. Когда Шульгин придет в сознание, ему предъявят официальное обвинение.

— Значит, и ты думаешь, что он виновен?

— А что мне остается думать? Что мне остается думать? Выстрел, которым был убит Сильвер, производился из пистолета Родиона — эксперты подтвердили. На пистолете — пальцы Родиона и ничьи более. Что касается вазы, то это ею пробили голову Шульгину. Серебров и пробил. Все совпадает, и экспертиза соответствует! Ясно как божий день, а тут еще и эта запись, как нарочно!.. — И Сванидзе стукнул кулаком по столу.

— Вот именно, что как нарочно, — пробормотала я. — И что же теперь?

— А что теперь? Лучшее, на что можно рассчитывать, — это формулировка «Убийство в состоянии аффекта». Но три года — это как минимум. А можно и до семи. Больше, конечно, не дадут, принимая во внимание положение и разные там заслуги Родиона… но и что там?… И этого хватит.

— Но ведь не в сроке дело! Ведь это перечеркивает всю его карьеру, всю жизнь! Это же означает крах нашей фирмы, крах всего!

— А ты о фирме думаешь? — холодно отчеканил Берт Эдуардович, барабаня пальцами по столу. — О ней бы сейчас следовало думать менее всего. Тем более что офис вполне могут подпалить, взорвать, снести бульдозером, да и просто опечатать.

Перечисляя все эти варианты расправы с нашей «вавилонской башней», Альберт Эдуардович последовательно загибал пальцы. Я почувствовала, как меня начинает душить холодное бешенство:

— Это кто же так мило обойдется с нами?

— Ну кто… — протянул Сванидзе, — если бы Родиона обвиняли в убийстве, скажем, Игната Клепина, то бояться было бы нечего. Самый боевитый член его семьи, Ноябрина Михайловна, сейчас лежит в больнице. А отец, тряпка, даже если бы и не пропал, все равно не посмел бы ничего предпринять. О таких, как он, вытирают ноги. Но все несчастье состоит в том, что Родион стрелял не в Игната, а в Ивана Алексеевича Сереброва. Кличек типа Сильвер так просто не дают, а у каждого Сильвера есть своя лихая абордажная команда. Есть она и у покойного.

— Вы, Альберт Эдуардович, — проговорила я сквозь зубы, — конечно же, имеете в виду абордажную команду под руководством бравого боцмана Звягина Алексея Игоревича?

— И его тоже. А есть еще много людей, кто не оценил поступка Родиона Потаповича.

— Вы так говорите, как будто виновность босса для вас — дело решенное, — сказала я. В моем голосе проскальзывали металлические нотки; я слышала их как бы со стороны. Я всегда слышу свой голос со стороны, когда начинаю впадать в грех гнева. — Оно и понятно: Волга впадает в Каспийское море, вопрос ясный.

Сванидзе подался вперед и произнес вполголоса:

— Ты, Маша, зря на меня обижаешься. Зря тянешь. Что я могу сделать? Все против него. К тому же я не уверен, что Родион в самом деле не убивал Сильвера.

— Но ведь был же кто-то, кто позвонил Сереброву в Милан и сказал ему, что якобы это Родион похитил Илюшу! — напомнила я. — Ведь было же! И тебе тоже звонили, сам говорил, сам трепыхался!!

— Видишь ли, Мария, — грустно сказал Сванидзе, — сам я, к сожалению, ничем не могу помочь Шульгину. Что я могу противопоставить таким ужасающим прямым уликам? Ни-че-го. Если я даже скажу, что сам имел основания опасаться Сереброва и потому всячески способствовал тому, чтобы он не узнал о пропаже сына… даже если я скажу, что мне звонили с угрозами — ну и что? К делу Родиона это не подошьешь. Я сам ничего не могу сделать. Я веду дело. Я буду вести его так, как будет позволено. А Валентин Евграфович… помнишь Валентина Евграфовича?..

— Ну да. Вчерашний.

— Так вот, он сказал, что у Родиона много недоброжелателей. Очень влиятельных. И коли его подставили так основательно… понимаешь. Да и Серебров был не последний человек. За него, как говорят братки, впрягутся. Несдобровать Шульгину.

— Что ты ему отходную-то поешь? — разозлилась я. — Ладно. Я вижу, ты только языком трепать горазд у Родиона в кабинете да халявный коньячок с сигарками там употреблять! А как жареным запахло, так и рад стараться! Под козырек! Ну давай, служака, тяни государеву лямку! Бывай!

— Погоди!

Я остановилась на самом пороге. Сванидзе встал из-за стола и поднял руку, веля мне остаться.

— Погоди, — повторил он. — Не кипятись. Я действительно мог помочь ему только тем, что принял это дело. Другой следователь вел бы его еще хуже. А вот ты, Мария, ты — другое дело. Тебе и карты в руки. Садись и слушай.

Он был серьезен до мрачности. Голос Сванидзе, звучный баритон, сгустился до баса и стал так низок, что иногда давал оттяжку в хрип.

Я повиновалась и присела. Альберт Эдуардович заговорил медленно и раздельно:

— Ты в самом деле не знаешь о Родионе многого. Помнишь, в «Маренго» я упоминал о старой и неприятной истории, в которой принимал участие твой босс?

— Ну да. Ты еще сказал, что пусть он тебе и рассказывает. И еще — что история эта как-то связана с теми звоночками, что шли на твой номер.

— Точно. Тогда я не рассказал. Теперь — расскажу. Слушай и мотай на ус.

— Не обзавелась усами как-то… — пробормотала я.

— Да, кстати. Чуть не забыл. В «Маренго»-то я пошел не по собственному желанию, а — по договоренности с анонимом, который мне названивал. Он велел прийти туда и сказал, что я могу за себя не опасаться, и мы решим все разногласия. Велел пригласить туда также и тебя, но ты сама напросилась!

— Что ж ты раньше-то не говорил?!

— А ты раньше и не спрашивала. Теперь о нехорошей истории, о которой я в «Маренго» упоминал. Так вот. История эта имела место в девяносто шестом году. Больше шести лет тому назад. Но от времени, что называется, не помутнела. Сомнительная была история, что и говорить. Имеют к ней отношение и Серебров, и я, и Родион, и еще один человек, о котором ниже. Так вот, в девяносто шестом году ты еще не была знакома с Родионом Потаповичем, так что о том, чем он занимался до тебя, имеешь весьма размытое представление. Я же знаком с ним более твоего. Так вот, в девяносто шестом набирала силу операция по зачистке нескольких преступных группировок. Вычищали их из Москвы. Работали и МВД, и прокуратура, и спецслужбы. Серебров состоял в одной из этих криминальных группировок, но с ним удалось договориться. Он вообще человек ушлый, понял, что воевать с органами в тот момент не стоило. Кроме того, с помощью Сереброва удалось нейтрализовать еще одну крупную банду, для чего нужно было вывести их на открытый конфликт. Не буду объяснять все детали, но была предпринята подстава: спецслужбы организовали имитацию покушения на Сереброва…

— Это когда он потерял ногу?

Сванидзе осекся. Пристально посмотрел на меня и наконец проговорил:

— Так ты знаешь?

— Только то, что на него покушались и что он, чтобы вылезти из горящей машины, был вынужден отпилить себе ногу.

— Совершенно верно. Ногу он потерял чуть раньше, но об этом мало кто знал. А кто знал, тот погиб в расстрелянном джипе.

— То есть он подставил под расстрел собственных людей?

— А так было надо. Если бы его люди узнали, что он пошел на соглашение с ментами и «конторой», то сами бы его прикончили. А так — ничего. Покушение было широко разрекламировано, и по ряду улик подозрение пало на банду, которую возглавлял некто Доктор и его сын. А козырной картой этого Доктора был киллер по прозвищу…

— …Ковш.

Сванидзе кивнул:

— Вот именно. Ковш. Коломенцев Виктор Васильевич.

— Да, Родион упоминал. А кто на самом деле расстреливал машину Сереброва?

— Бригада из спецслужб. А координировал ее, к слову, твой босс.

— Черт возьми! — пробормотала я. — А притянули к делу этого Ковша?

— И всю банду. Там была виртуозная подстава, все подумали, что Сильвера убивали они, люди Доктора. Инцидент широко подавался в СМИ, Сильвер давал интервью с больничной койки, потом его избрали в городское собрание — мучеников у нас любят! Ну и поехало. Из предводителя банды рэкетиров Сильвера наш герой превратился в преуспевающего бизнесмена Ивана Алексеевича Сереброва, подряд дважды избранного в городское законодательное собрание. И все потому, что вовремя сдал свою бригаду и удачно подставил коллег — группировку этого Доктора. Бригаду Сильвера почти всю уничтожили, людей Доктора… гм… половину перестреляла сама братва — в отместку за якобы обиженного Сереброва, за беспредел. Другие пошли на зону. Дело Ковша этого вел лично я. Опасный, очень опасный человек, но в девяносто шестом он загремел за то, чего не делал. Верхушку подставленной банды Доктора разогнали: сын Доктора сел, а сам Доктор вернулся к основной профессии. Он же был хирургом.

Внезапная мысль пришла мне в голову:

— Погоди… а этот Доктор — случаем не… не доктор Звягин, которого убили в Сочи три месяца назад?

— Верно, — несколько растерянно ответил Сванидзе.

— А его сын, который пошел на зону, — это уж не Леша ли Звягин, нынешний главный телохранитель Сереброва?

— Точно. Но ты откуда…

— От верблюда! — воскликнула я. — Интересная получается заварушка! Доктор убит, Сильвер убит, Родион в больнице и под следствием, а этот чудный Леша…

— Ты его подозреваешь? — отрывисто спросил Сванидзе.

— Его? Видишь ли… Хорошо, откровенность за откровенность. У меня есть все основания этого Звягина-младшего подозревать. Потому что только вчера он хотел меня убить. Почти получилось.

— Как это?! — воскликнул Сванидзе.

— А помнишь, в каком виде я пришла вчера к тебе в «Маренго»? Так вот, я была прямо от него. Он на моих глазах застрелил своего же сотрудника Кириллова, а потом…

Я вкратце изложила Берту историю моих взаимоотношений с начальником серебровской охраны.

— То есть ты предполагаешь, что науськать Сильвера на Шульгина, позвонив в Милан, мог Звягин, и угрожать мне по телефону… это делал тоже он, так?

— Почему бы и не он?

— Видишь ли, Мария… — Сванидзе заколебался. — Есть такое понятие, как профессиональная интуиция, тебе оно, конечно же, не чуждо.

— Вроде бы как.

— Так вот, мне кажется… если смоделировать ситуацию со Звягиным в роли главного злодея… то не мог он сделать всего этого сам или с помощью своих подручных. Сначала убил Кириллова и едва не угробил тебя, потом марш-броском до квартиры Сереброва, где были отец и сын Клепины… причем экспертиза установила, что Игнат Клепин убит примерно в восемь часов вечера, а Звягин, по твоим же собственным словам, был с тобой за городом.

— Да, в восемь он был там, — с некоторой растерянностью отозвалась я.

— Вот видишь. Кроме того, я перебрал в памяти то, что мне говорил по телефону этот аноним… ты знаешь, это едва ли мог быть Звягин или его человек. Нет. Это — другой.

— Кто же?

Сванидзе проговорил тихо:

— Как ты думаешь, можно ли считать совпадением то, что в конце мая этого года из колонии строгого режима сбежал Коломенцев, а двенадцатого июня в Сочи убит Игорь Викентьевич Звягин, в прошлом — бандит Доктор? Лично я никогда не поверю в то, что это — совпадение. Думаю, что никто из участников рассказанной тебе истории также в это не поверил бы: ни Серебров, ни Родион Шульгин.

— Значит… Ковш?

— Да, — отрывисто сказал Сванидзе. — Он. У меня нет доказательств, но я чувствую: он. Я его спинным мозгом чую. Я два раза вел его уголовное дело, оба раза он сел. Понятно, что после этого чувствительность повысится.

— Значит, еще один: Коломенцев, — проговорила я. — И ты уверен в том, что звонки с угрозами — его рук дело, точно так же он мог позвонить и Сереброву в Милан…

— Мы все имеем основания его опасаться, — скороговоркой произнес Берт Эдуардович, — и я, и Родион, и Серебров… впрочем, Иван Алексеевич Ковша больше не опасается. Он вообще никого больше не опасается.

— Значит, вы вели его дело?

— Точно. Этот Ковш всегда отличался тем, что обладал чрезвычайно цепкой памятью и всегда все помнил. Ничего не терял из виду. Он вообще очень своеобразный киллер. По образованию — актер. Учился в Петербурге, хотя сам родился, кажется, где-то в Прибалтике. Умен и остр на язык. Хотя прочим оружием владеет не хуже языка. Мастер спорта по фехтованию на рапире. В общем, индивид еще тот. Ладно, Мария. Иду на должностное преступление. Ради Родиона. Вдруг — не он? А ты можешь что-то сделать. Вот дискета. На нее я скинул кое-какую информацию о подставе девяносто шестого года, когда Сильвер якобы потерял свою ногу. Затем тут досье на Доктора, он же Звягин-старший, и Алексея Звягина. Оперативная информация по покойному Сереброву. Ну и, наконец, по Ковшу. Внимательно изучи. И не дай бог дискета попадет в чужие руки: вылечу с работы — только так! Уволят по должностному несоответствию.

Я кивнула.

— Теперь у тебя на руках все карты, — сказал мне вслед Альберт Эдуардович. — Смотри не перебери! Будь осторожна, Маша…

* * *

«Ну что же, дорогая моя, — думала я, идя по коридору прокуратуры, — игра и в самом деле предстоит интересная. Судя по всему, придется скататься в Сочи, откуда я вернулась не так давно. Если, конечно, тут забот не привалит… Скажем, новости по семейству Клепиных. А тут много непонятного. Илюша, Иван Серебров, Родион — это еще понятно, не последние люди. Можно поиметь свою выгоду, их прижучив. Но кому же это, интересно, понадобилось — с риском запалиться, попасть на глаза соседям! — выволакивать из квартиры двух никчемных типов, а потом убивать их в самом центре и сваливать в колодец? Неужели в самом деле кодла деда Бородкина? Вряд ли. Клепины, по их классификации, свои братья-пролетарии. Тут, скорее всего. Калабаев напоролся на убийц и получил свою порцию железа. Или не так…»

Внезапно пришел в голову вопрос, который еще пару дней назад был основным, а теперь задвинулся на задний! план, как маленький ребенок, оттертый толпой больших и агрессивных взрослых. Вопрос: а куда же все-таки делся Илюша Серебров? Кто — его?..

Во всей этой ситуации больше всех мне было жаль именно этого мальчика. Мальчика, которого я в глаза не видела, чья перчатка ударила мне в ухо, чей выкидной игрушечный мертвец послал меня по известному адресу, а стрела едва не выбила глаз. Мне стало жаль Илюшу больше, чем босса, который с разбитой головой лежал сейчас в больнице. Больше, чем Игната, убитого ни за что ни про что. Больше, чем Ноябрину Михайловну, потерявшую сразу сына, мужа, а также пусть сводного, но — брата.

Где он, Илюша? Неужели лежит с пробитой головой там, в мертвой тьме, черной тишине, источенной звуком капающей где-то воды? Там, в ста метрах ниже уровня московских улиц, на глубине, куда не смеют зарыть даже поезда метро?

Наверное, у меня не будет больше времени позаботиться о нем. Настало время иных забот.

Всю ночь я читала информацию с дискеты Сванидзе. Наутро я вылетела в Сочи первым же рейсом.

14

Когда я встретилась со Сванидзе возле Сочинского аэропорта, я не думала, что мне предстоит вновь оказаться на том же месте через неполные две недели. Тем тяжелее было вернуться в Сочи обремененной таким грузом проблем, потому что погода стояла тут точно такая же. Когда я уезжала отсюда, отдохнувшая и счастливая, все было так же великолепно.

Найти клинику пластической хирургии, где работал Звягин-старший, оказалось довольно просто. Она располагалась недалеко от городского муниципального пляжа в зеленой пальмовой зоне. Клиника была обнесена высокой металлической оградой со сработанными под золото навершиями. Сквозь прутья ограды просовывались широкие листья пальм. Тут же росли магнолии и рододендроны.

Оказалось, что лечь на косметические процедуры, а уж тем более на операцию можно только по предварительной записи.

— Откровенно говоря, я не понимаю, что вам исправлять в лице и фигуре, — недоуменно произнесла статная женщина-врач с тяжелым подбородком, ведающая распределением мест в клинике, — у вас, слава богу, никаких изъянов нет. По крайней мере, я не вижу, а у меня, поверьте, глаз наметанный.

Я сразу поняла, как мне следует себя вести.

— Вы зна-аете, — протянула я мямлящим жеманным голоском, бессознательно подражая, кажется, Камилле Серебровой, — мо-ой муж, он недоволен моим носом.

— Носом? — вежливо переспросила та. — Обычно мужчин не устраивает другое: грудь или…

— А его не устраивает нос! — капризно перебила я. — И вообще, кажется, его ничего не устраивает! Ну взгляните на меня, что ж ему надо? Зажрался!

— Дело в том, что сейчас у нас напряженка, — сказала врачиха. — Места есть, но не хватает обслуживающего персонала. Два оперирующих хирурга в отпуске, и обслуживать всех желающих… Разве если неофициально, — понизила она голос, — но это будет несколько дороже.

Я пожала плечами:

— Ну, деньги не проблема. Муж сказал, что пусть меня это вообще не волнует. Сколько я должна уплатить?

— В зависимости от того, кто будет оперировать, — неопределенно произнесла та. — У нас хирурги экстра-класса, таких и в Европе немного, а оборудование — прямые поставки из Штатов. Так что…

— Знаете, — нагло заявила я, — когда я была здесь в апреле проездом из Швейцарии в Таиланд, мне рекомендовали доктора… гм… забыла фамилию. Звучная такая фамилия. Говорили, что он лучший врач в вашей клинике.

— Звучная? Не Мендельсон?

— При чем тут Мендельсон? Я уже замужем и…

— Вы не поняли. Мендельсон Михаил Борисович — это один из наших врачей. Не его вам рекомендовали?

— Нет. Русская фамилия. Звонкая такая… музыкальная.

— Есть Скрипник Андрей Григорьевич, — перечисляла врач, — как раз музыкальная фамилия: скрипка… Есть Кленов, хотя это больше биология. Сенников, Богданов, Золотов…

— Вспомнила! — провозгласила я. — Звягин! Звягин Викентий Викентьевич.

— Игорь Викентьевич, — поправила меня женщина, — к сожалению, он у нас больше не работает.

— Уволился?

— Можно сказать, что и так. Но зачем вам непременно он? У нас масса других врачей. А если вам так уж рекомендовали Звягина, то можете обратиться к доктору Сенникову. Это наш молодой специалист, он несколько лет ассистировал Звягину, а с нынешнего года оперирует самостоятельно.

— Сен-ников? — переспросила я. — Ассистент того… Звягина? Молодой, говорите? — И я потянулась всем телом, как сытая кошка. Врач покосилась на меня, и в ее глазах ясно читалось: «Блядовать на курорт приехала, да?» Я пожала плечами и кивнула: — Молодой — это хорошо. Только, может, он неопытный какой? Он самостоятельно… сколько?

— С июня этого года. Но никто не жаловался. В нашей клинике часто проходят лечение «звезды», так что случайные люди в персонал не попадают. Значит, доктор Сенников?

— Давайте его. И сколько я… неофициально… — я показательно скривила губы, — буду должна?

— Пока внесите первый взнос, — сказала та. — Полный расчет по завершении вашего пребывания здесь.

И она назвала сумму. Я внутренне содрогнулась, поняв, что даже трехдневное пребывание в этой клинике влетит мне в копеечку. Но, ничем себя не выдав, небрежно кивнула:

— А-ага. Никаких проблем. Можно сразу налом или карточкой?

— Как вам будет удобно, — ответила та.

Так я оказалась в клинике, где работал и был убит Игорь Викентьевич Звягин — в свое время известный в криминальном мире под прозвищем Доктор. Погоняло не мешало Звягину-старшему оставаться хирургом высокой квалификации.

Сделать операцию на нос выпало аж на третий день моего пребывания в клинике. Два предыдущих были отведены под подготовку, общий осмотр организма и косметические процедуры. Сюда входило такое разнообразие названных процедур, что даже не возьмусь их перечислять. По всей видимости, мне собирались накрутить счет на полную катушку. Впрочем, я зарегистрировалась по паспорту Савельевой А.М., так что ничего страшного…

Мне отвели одноместную палату, и в первый же день меня навестил высокий молодой врач с орлиным профилем и смешным сочинским выговором, который я не могла слышать без улыбки. Это и был доктор Сенников.

После процедуры первичного ознакомления с новой пациенткой доктор Сенников сказал:

— Ну что же, я буду навещать вас каждый день. Оперируемся послезавтра. Хотя не знаю, зачем вам потребовалось корректировать свою внешность.

— Нос длинноват, — брякнула я. — Муж сказал.

Сенников прищурился, а потом поспешно согласился:

— Н-да. Длинноват. Поправим. В Голливуд поедете!

«Что, в самом деле длинноват? — смешалась я. И тут же отругала себя: — Значит, босс там в больнице с пробитой головой кайфует, обвинение в убийстве и все такое… а я тут нежусь в элитной клинике и переживаю, что мне сказали, будто нос несколько длинноват! Причем перед этим я сама настаивала, что он именно таков. Ну, знаете ли, драгоценная…»

— Доктор, а это не больно? — проворковала я.

— Операция делается под общим наркозом.

— А общий наркоз — это больно? — последовал следующий гипертупой вопрос на засыпку.

— Общий наркоз для того и делается, сударыня, чтобы не было больно, — пояснил он. — Состояние вашего сердца вполне позволяет применять общую анестезию, так что нисколько не больно. А теперь мы обсудим, какой именно нос вы хотели бы получить.

И он вынул из принесенного с собой кейса кучу шикарных глянцевых проспектов, на страницах которых можно было бы найти сотни носов, губ, ушей и т. д. — любой формы и размеров. Мы принялись выбирать. Я бездумно ворковала, пытаясь произвести на Сенникова впечатление максимально глупой и недалекой особы. Мне кажется, это удалось. На втором получасе обсуждения он начал снисходительно улыбаться и посматривать на меня, кажется, вполне размягченным взглядом.

— Доктор, — сказала я, — я, честно говоря, ехала в вашу клинику, чтобы мной занимался доктор Звягин. А вас я выбрала потому, что вы были у него ассистентом. А доктор Звягин уволился, да? У вас мало платят?

— Нет, платят у нас прилично, — ответил он. — Так вы выбрали нос?

— Еще минуту. Я должна подумать. А вам как кажется, какой бы мне больше пошел? — спросила я и начала поправлять на груди симпатичный лиловый халатик, в которых ходили пациенты клиники. Халатик разъезжался, а под ним больше ничего не было.

Он убрал глаза и быстро ткнул пальцем в один из носов:

— Думаю, вот этот. По конфигурации носового хряща…

— Ой, не надо таких страшных слов, — пискнула я. — Я вообще боюсь медицинских слов. Они вообще такие колючие… как скальпель. Доктор, я только сегодня приехала из Африки, меня просили передать для него кое-что…

— У Игоря Викентьевича были знакомые в Африке? — спросил Сенников.

— Ну да, если я их там встретила. Такой милый мужчина. Он меня на верблюде катал… Ах, да! Так где же я могу найти Игоря Викентьевича?

— А его нет. Если хотите, передайте для него мне.

— Знаете, доктор, — сказала я, видя, что заход с этой стороны не удался, — я выбрала нос. Вот этот!

И я, не глядя, ткнула ногтем в один из глянцевых носов так, что порвала накладным титановым ногтем (отточенным, как бритва, и применяющимся в экстремальных ситуациях) страницу…

* * *

Операция должна была состояться вечером третьего дня моего пребывания в клинике. До наступления этого вечера я узнала много нового о своем здоровье. Диагностика в клинике в самом деле была поставлена блестяще. Мне дали массу не имеющих отношения к операции рекомендаций, и я, внутренне дрожа от напряжения, подумала, во сколько же обернется каждая из этих рекомендаций в итоговом счете, который мне предъявят по прохождении всего.

С доктором Борисом Сенниковым мы познакомились так близко, что перешли на «ты» уже на второй день. Он оказался очень милым молодым человеком и по собственной инициативе рассказывал многое из своей практики. Так как я сама была «левым» клиентом и в официальный отчет лечебницы о своей деятельности не входила, я полюбопытствовала:

— А интересно, Боря, много тут через вашу клинику проходит «халтурок»? Ну, «левых» пациентов?

— Случается, — улыбнулся он.

Я прикрыла глаза и спросила таинственным шепотом:

— Боря, а вот если в вашей больнице тайно появится преступник и попросит переделать ему лицо… то вы как — делаете?

— Преступник? То есть?

— Ну, допустим, человек, сбежавший из тюрьмы. И он приходит к вам и просит изменить ему внешность, чтобы никто не узнал. Сделаете?

— Ты это всерьез спрашиваешь или в шутку?

— Конечно, в шутку. Мне просто интересно, как это бывает… ну… — Я покрутила в воздухе пальцем, пытаясь подобрать слова, а потом рассмеялась бессмысленным звонким смехом. — Сделали бы? За большие деньги?

Сенников улыбнулся:

— А почему бы и нет?

— То есть он приходит темной ночью, вы делаете ему операцию, и он уходит. Никем не замеченный…

— Ну ты прямо как ребенок, — смеясь, сказал Сенников. — Куда он пойдет? Во-первых, операция по корректировке лица — сложная и долгая. Делается под общим наркозом несколько часов. Это же не просто — кардинально менять лицо. Нужно лепить форму носа, подбородок тесать, менять разрез глаз, корректировать губы, работать по конкретным фрагментам лицевого покрова…

— Ой, как сложно! А дальше?

— А дальше несколько часов пациент отходит. Повязки остаются на лице еще несколько дней. Правда, в нашей клинике применяется новейший заживляющий раствор, ускоряющий курс реабилитации. То есть — привыкание к новому обличью, — поспешно добавил он, видя, как глуповато вытягивается мое лицо, — кожа подживает, косметические рубцы рассасываются, все такое… Ясно?

— Ну… не очень. И как же дальше? После этого бандита можно отпускать?

— Да куда он денется? Две недели реабилитации, а по-хорошему — и все два месяца, если полное изменение внешности.

— И потом его никто не узнает?

— Ну, это смотря кто будет делать операцию, — сказал Сенников. — Если я, то — никто. А ты что, бандитка и собралась внешность… того?

— Ну, разве я похожа на бандитку? — протянула я, обиженно надув губы. — Да и муж у меня такой… культурный. Кажется, он владеет большой сетью прачечных.

— Почему ты так решила?

— Ну… он все время говорит кому-то по телефону: «P-разведи… замочи… отожми!» Как в рекламе про моющие средства.

Кажется, я довольно удачно подала эту реплику. Доктор Сенников смеялся до слез. Потом он погладил меня по голове и проговорил:

— Ну ладно… иди отдыхай, готовься к вечеру. Прачка!

— Боря, а… а сколько будет заживать мой нос? — спросила я. — Этот… курс реабилитации… долго он?

— Недолго. Быстро адаптируешься. Нос подкорректировать — это пустяки. Так что ты, дорогая, ступай.

— А ты меня в ту операционную, где оперировал доктор Звягин, да?

— Конечно. Я всегда там работаю. Когда ассистировал еще, да и сейчас.

Вечером меня направили в операционную. Я удачно сыграла волнение и даже всплакнула. Ассистентка Сенникова меня утешала и даже дала обещание, что я совершенно ничего не почувствую. Правда, смятение нахлынуло на меня настолько, что по ошибке вместо своей палаты я зашла в помещение электронной картотеки, где хранилась приватная информация по всем пациентам. Рослый охранник встал мне навстречу из глубокого кожаного кресла и проводил обратно в коридор, чуть подтолкнув в спину.

Последние полчаса, истекавшие до начала операции, я сидела на террасе, окна которой выходили во двор клиники. Мысли лихорадочно крутились, выстраивая цепочки дальнейших действий, логические и лишенные всякой логики. Солнце заходило. Длинные тени легли на двор, выложенный плиткой. В этот момент распахнулись ворота, и к клинике проехал черный джип. Он припарковался буквально под тем окном, возле которого я сидела, и дверца медленно приоткрылась. Показалась длинная женская нога, и я подумала, что приехала очередная самодурствующая барыня того типа, что изображала сейчас я, но не наигранная, а самая что ни на есть натуральная. Вслед за ногой неспешно показалась и сама краса-девица, облаченная в купальный костюмчик.

Из другой дверцы выпрыгнул мужчина. Он покрутил головой, потом подал руку своей спутнице и зашагал по направлению к парадному входу. Зеркальные двери клиники раздробили на десяток отражений стройную женскую и высокую, атлетичную мужскую фигуры, и я отпрянула от окна, потому что узнала приехавших. Я не ожидала видеть их здесь, в бархатном Сочи, полагая, что они остались в дождливой и холодной Москве.

Это были Алексей Звягин и Камилла, вдова Сильвера.

15

— Савельева? — возник за моей спиной рослый человек в белоснежном халате, под которым рисовались бронежилет и табельное оружие. — Пройдите за мной. Вас ожидает доктор Сенников.

Откровенно говоря, я даже не шевельнулась на это: «Савельева». Правда, через несколько секунд вспомнилось, под каким именем зарегистрировалась, и потому чисто машинально развернулась и пошла вслед за охранником. Но шло только тело: я сама осталась там, во дворе, по которому печатал шаг Алексей Игоревич Звягин. Человек, имеющий все основания меня убить.

Савельеву провели в роскошную операционную. Здесь пациентку ожидало кресло с подголовником, подлокотниками и кучей каких-то проводков. Улыбающийся доктор Сенников указал на него и произнес:

— Ну, готовы? Уверяю, это не страшнее, чем лечить зуб под хорошей анестезией. Только зуб — это местная анастезия, и вы все видите, а здесь вы усядетесь с комфортом, а встанете уже преобразившейся красавицей. Ну, ну!

Очевидно, после того, как я увидела Звягина и Камиллу, на лице проступила сильная бледность, потому что Сенников перехватил мое запястье, прощупал пульс, покачал головой и произнес:

— Ну что так волнуешься, глупая? Сама ведь хотела. Не ногу же тебе отрезаем, в конце концов.

«Ногу — это, значит, Сереброву, — лихорадочно мелькнуло в голове. — Одноногий… Сильвер…»

Из палаты вышли все, кроме Сенникова и ассистентки, хрупкой девушки в голубоватом халате. Я напряглась и приготовилась сделать то, что давно уже просчитала в мозгу… но в этот момент за дверями палаты послышались громкие голоса, и я, холодея, услышала:

— Где Сенников?

— Никак нельзя к нему, — услышала я голос охранника, который привел меня, — он занят. У него важная операция. Немедленно покиньте предоперационный покой.

— Да мне его на секунду! — услышала я громкий голос Звягина. — На пару слов, и все!

— Никак нельзя.

— Да ты че, меня не помнишь, что ли? Тут мой папик работал! Доктор Звягин. Ты че, совсем, что ли? Тебя ж попрут, если будешь упираться, барбос!

Тишина. Под каблуками заскрипел паркет. Потом голос охранника куда менее уверенно произнес:

— Покиньте помещение. Идет операция. Что за шутки…

— Вы, мужчина, не поняли, — послышался низкий голос Камиллы, — у нас мало времени. Я вообще только что с похорон мужа, так что мне не до шуток, как вы только что сказали.

Я затрепыхалась в кресле и пробормотала, капризно кривя губы:

— Боря, скажи им, чтобы они не орали! Мне и так хреново… ну что им надо! Боря… пошли ассистентку, чтобы они…

— Да я сам! — отмахнулся Сенников и крупными шагами пошел к двери. Он распахнул ее и рявкнул отрывистым баритоном, которого я никак не ожидала от этого мягкого и деликатного человека: — Господа, немедленно покиньте помещение! Идет операция, и я не могу рисковать здоровьем пациента.

— Боря, да ты что… — начал было Звягин, но Сенников сказал, что он освободится только после операции, и резко захлопнул дверь. Я слышала, как ругался Звягин, а потом донесся голос Камиллы:

— Мы посидим там, в коридоре, в креслах. Скажите там доктору, что мы его ждем сразу после его гребаной операции. Пока, мужчинка.

— Безобразие, — ровным голосом сказал Сенников. — Клиника отпускает такие деньги на службу безопасности, а покоя нет и во время операции. Правда, он, как ты слышала, сын рекомендованного тебе доктора Звягина. Весьма кстати: вот и передашь ему то, что тебе, по твоим словам, велел вручить Игорю Викентьевичу милый мужчина, катавший тебя на верблюде. Но на сегодня достаточно лирики. Простите меня за причиненные неудобства, — перешел он на деловой тон. — Ассистент, анестезию!

И в его руке появился шприц.

— Совершенно не больно, — приговаривал Сенников, выпячивая нижнюю губу, — совершенно не…

— Доктор, — выговорила я нежным голоском, — а вы уверены, что они ушли? Звягин и с ним…

— Да, конечно, — с некоторым оттенком удивления произнес Сенников.

— А охранник?

— Да не волнуйтесь вы так, честное слово. Нас никто не побеспокоит. Один укол, и все пробле…

— Не надо этого, — прошептала я и вдруг рывком поднялась из кресла, неуловимо быстрым движением выхватив у ассистентки шприц с анестезией.

Она не успела даже пикнуть, как я ввела ей все содержимое шприца. Ассистентка несколько секунд стояла, как оглушенная сильным ударом по голове, а потом начала заваливаться. Я успела подхватить ее на самом излете падения и уложить на пол.

Не то она действительно стукнулась бы головой…

* * *

— Не надо этого, — повторила я, глядя на окаменевшего доктора Сенникова, — спокойно! Наконец-то мы с тобой, Боря, оказались в сугубо интимной обстановке, когда никто не мешает нам поговорить. Ты же сам упоминал, что на время операции никто не посмеет заглянуть в это крыло здания. Если не считать таких наглых индивидов, как этот твой Звягин.

Только после того, как я произнесла — весьма ровным тоном — всю эту довольно длинную речь, доктор Сенников наконец пришел в себя. Правда, тут он повел себя далеко не лучшим образом — раскрыл рот и хотел было закричать. Я достала его длинным выпадом. Прямой удар под ребра сбил ему дыхание, и вместо громозвучного рыка, на который, как я недавно узнала, доктор Борис Сенников был вполне способен, у него вырвался только сдавленный стон.

Следующим движением я прихватила его за шею и нажала ногтями под подбородок так, что он мотнул головой от боли: ногти чуть вошли в кожу.

— Не надо резких движений, Боря, — предупредила я, — эти ноготочки не тупее твоего скальпеля. Изготовлены по спецзаказу, при желании можно пробивать тонкое листовое железо, если умеючи. Так что твою кожицу снимут, как шкурку у мандарина. Не хочу быть с тобой грубой, Сенников. Просто другого выхода не было.

— Что тебе… надо? — прохрипел он. — Ты… кто?..

— Ты меня не знаешь, и этого достаточно. В общем, так, Боря: читала я твои показания по делу об убийстве доктора Звягина и поняла, что темнишь ты недаром. Это ментам можно лапшу на уши вешать, у них плановое хозяйство. А мне не надо.

— Ты… от кого?

— А тебе от кого надо? Ты вообще ушлый парень. Вопросы еще задаешь, хотя тебе не о том сейчас думать следует. В общем, сядь, — и я с силой толкнула его на кушетку, — и не вздумай даже пикнуть. А то придется подрезать тебе голосовые связки. Вот так.

И я полоснула рукой по кожаному чехлу кушетки, отчего тот рассадился надвое. Доктор Сенников оторопело посмотрел на это и тут же получил в лоб первый вопрос:

— Кто был тот человек, что проходил лечение у доктора Звягина с конца мая по двенадцатое июня этого года?

— Да я уже…

— Только не надо говорить, что ты уже все рассказал на следствии. Я читала твои показания. Отписка. Даже не понимаю, как тебе могли поверить. Например, ты утверждаешь, что никогда не видел лица того человека, хотя ассистировал доктору во время операции, а потом говоришь, что пациенту подправляли нос. Хотя есть мнение, что ему была произведена кардинальная корректировка внешности.

— Я говорил правду…

— В самом деле? Ну ладно. Если не я, так другие спросят. Кстати, Сенников, тебе было известно, что Игорь Викентьевич Звягин в свое время подавался в криминал и в середине девяностых был известен там как Доктор? Глава крепкой такой бандитской группировки. Это потом он стал солидным человеком. Но это ему не помогло.

— Я… я ничего не знал. Это… это провокация.

— Да? Провокация? Я вообще удивляюсь, как ты до сих пор жив. Тот человек убирает свидетелей, понимаешь? А ты — не просто свидетель, ты ассистент при операции, которую делали тому человеку. Он может убрать тебя в любой момент, а ты его прикрываешь. Вот смотри, — я порылась под халатиком и вынула конверт с несколькими фотографиями. — Смотри. Вот фото, где Звягин сфотографирован с неким Серебровым. Этот Серебров — известный московский авторитет Сильвер. Так вот, не далее как шестнадцатого сентября Серебров убит. Фото прилагается.

И я бросила на колени бледному Сенникову фотографию, где застреленный Сильвер распластался на диване в нашем офисе. Врач мельком глянул на фото, потом проговорил:

— Вы… из спецслужб?

— Будем считать, что так, — ответила я. — Ты, Боря, меня за эти три дня хорошо изучил, я, можно сказать, мягкая и пушистая, но сейчас дело нешуточное. Человек, который проходил лечение в этой вашей клинике, совершил уже три убийства! Это — не считая июньского, когда он ударил заточкой в глаз доктора Звягина. Вся Москва на ушах. Между прочим, Боря, — я наклонилась к доктору Сенникову, — не знаю, зачем к тебе приехал сын покойного Игоря Викентьевича, судя по всему, вы коротко знакомы… но приехал он сюда с женой убитого Сереброва. Не иначе хочет получить кое-какие разъяснения. Так вот, Сенников, или ты мне сейчас все выкладываешь, все-все, что тебе известно, или…

— Или? — пробормотал он.

— Или за тебя возьмусь уже не я. Пойми, я тут не ради собственного удовольствия. Нос подрезать… если ты будешь молчать, как в июне, то тебе подрежут не только нос, но и многое другое.

Уже через несколько минут трясущийся Сенников согласился изложить мне все, что знал о таинственном пациенте, убившем доктора Звягина.

— Он поступил к нам двадцать седьмого мая, — торопливо говорил Сенников, — я в самом деле не видел его лица… но я все-таки пластический хирург, могу кое-что сказать и через маску, которую ему надел доктор Звягин. Судя по всему, у этого человека были сильно повреждены кожные покровы лица… я сужу по тем медикаментозным средствам, которые применял доктор Звягин.

— Конечно, — сказала я, — человек, которого мы подозреваем, при побеге из колонии строгого режима (Сенников содрогнулся) повредил не только лицо, но и руку.

— Руки, вы хотите сказать? — поправил тот. — У этого человека постоянно были забинтованы обе кисти.

— Конечно, — кивнула я, — это чтобы не оставлять отпечатков пальцев. Странно, если бы он лежал в перчатках. Это вызвало бы подозрения. А в бинтах — ничего, нормально, никаких подозрений. Но ты продолжай, Боря. Ты еще не понимаешь, что спасаешь себе жизнь этим рассказом. (Я хотела прибавить еще несколько трескучих предостережений, но, взглянув на пепельно-бледное лицо врача, подумала, что и так произвела на него впечатление.) Ты говорил о том, что ты можешь определить черты лица даже и сквозь медицинскую маску.

— Да. У него были высокие скулы и уши… большие такие уши. Сильно прижатые к голове, как… как у боксеров. Небольшой нос. Крупный череп галльского типа, мощные надбровные дуги, выпуклый лоб… да, лоб.

— Например, вот такой лоб, — сказала я, протягивая ему еще одну фотографию, на которой был изображен Коломенцев В.В., Ковш, — такой, каким он был в девяносто шестом.

Сенников внимательно посмотрел на фото. Его губы подергивались.

— Да, похоже… — наконец сказал он. — Хотя внешность неяркая, может быть погрешность…

— Дальше!

— Он пробыл в восьмой палате около недели, прежде чем доктор Звягин не вызвал меня, чтобы ассистировать. «Это мой близкий человек, — сказал он, — и потому я прошу вас во время операции не смотреть на лицо оперируемого. Вы просто будете подавать мне инструменты… в общем, как обычно». Я, конечно, несколько удивился такому требованию, но не придал особого значения. Во время операции я тем не менее несколько раз взглянул на него. Мельком. Доктор уже приступил к оперированию носового фрагмента, так что… ничего ясно разглядеть… вы ни разу не видели лица на кресле пластического хирурга?.. Вот если бы видели, то поняли, что они все — безликие.

— Не будем ударяться в лирику. Ты ухаживал за ним после операции, не так ли?

— Да, около недели. За это время он не сказал ни слова. Я вообще думал, что он — немой. Прежде чем не…

— Ну! — крикнула я, приступая к нему. — Говори!

В иной ситуации Сенников никогда бы мне ничего не сказал. Но тут, в операционной, я подловила его на состоянии максимальной незащищенности. Еще бы!.. Он настраивался на возню с капризной бабой, подрезание носика, косметические штрихи скальпеля, а тут такое!.. Доктор пошевелил губами и выдохнул под моим яростным взглядом (я сжала его запястье до крови, но он, кажется, и не почувствовал боли):

— Я услышал, как он говорит. Там, перед зеркалом, в предоперационном покое. Двенадцатого.

— В тот день, когда был убит Звягин…

— И я слышал все это. Точнее — самое окончание их разговора. Они говорили… они говорили — об эстетике.

— Об эстетике? — переспросила я.

— Да. И еще упоминали вот этого вашего… Сереброва… и еще они упоминали имена…

— Кого?

— Адмирала Кутузова и генерала Нельсона.

— Что? Ка-ко-го Кутузова?

— Михаила Илларионовича, — растерянно ответил Сенников.

— Кутузова? Нельсона? А, ну да. Они оба были одноглазыми, как и Игорь Викентьевич, — кивнула я. — Об эстетике, значит. И кончился этот разговор об эстетике… ударом в глаз и побегом пациента. А почему же вы не помешали? Испугались?

— А вы бы на моем месте?.. — выговорил Сенников дрожащими губами.

— Ну, — проговорила я, — я-то не мужчина, мне простительно. Впрочем, вы, кажется, тоже. И после того, как убийца выскочил в окно, вы… ну, дополняйте!

— Я увидел кучку окровавленных бинтов, тех, с его рук… и… и — вот, — пробормотал доктор Боря. — А когда приехала милиция, я испугался… клиент-то ведь был левым, в документах не числился, я подумал, что меня могут уволить, и…

— И, чтобы скрыть факт должностного злоупотребления, вы скрыли обстоятельства смерти вашего шефа.

— Н-не только поэтому. Я… я боялся. Мне звонили и говорили, чтобы я молчал.

— Кто?

— Звягин. То есть — его сын. Он говорил, что они сами во всем разберутся. Что не надо пускать в дело ментов, что они сами найдут убийцу и поквитаются с ним.

— До сих пор ищут, — пробурчала я, — впрочем, я думаю, что есть резон пойти и спросить обо всем у самого господина Звягина-младшего.

— Н-не надо, — замотал головой Сенников, — если он узнает, что я… если он узнает, то… он меня убьет. Не говорите ему… не говорите ему, а я отдам вам…

— Что?

Сенников сглотнул, покосился на неподвижное тело своей ассистентки и, торопливо сглатывая слова, заговорил:

— Там, в предоперационке, я нашел не только тело Игоря Викентьевича и окровавленные бинты. Я нашел… нашел…

— Ну говори, не мямли! — прошипела я, поднося вытянутый указательный палец к его лицу. — Ну!!

— Она валялась возле открытого окна. Наверно, убийца потерял ее, когда вылезал на улицу. Он потерял, а я подобрал и никому не показывал. Это была… фотография.

— Фотография?

— Да. Он держал ее при себе. Я думаю, что это фотография человека, чью внешность скопировал Игорь Викентьевич при операции.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что я слышал, что еще до операции Звягин бурчал насчет того… дескать, не мог придумать лица получше, взял за основу какого-то мужлана… поэстетичнее надо бы.

— Та-ак… — пробормотала я. — Двенадцатого… а сколько заживает лицо после такой операции? Чтобы не осталось следов?..

— Чтобы совершенно — два-три месяца, — последовал ответ.

Я вскочила с кушетки:

— У тебя есть эта фотография?

— Да… она у меня в сейфе.

— Дома?

— Да нет, здесь. У каждого из персонала есть свой личный сейф с индивидуальным кодом… да.

— Ты отдашь мне эту фотографию! — решительно сказала я. — Идем! Только переложи свою ассистентку на кушетку, чтобы она не валялась на полу. А я надену ее халат и стерилизующую лицевую повязку. Пошли!

16

Мы вышли из операционной и оказались в том самом предоперационном покое, в котором чуть более трех месяцев назад был найден труп доктора Звягина. Я подошла к зеркалу, большому, от пола до потолка. В этом зеркале прыгали последние блики заходящего солнца, багрово-красные, дотлевающие. В зеркале я увидела свое отражение: лицо, скрытое лицевой повязкой, напряженно сощуренные глаза… Быть может, тогда, в жарком июне, убийца тоже настороженно вглядывался в свое новое, еще не поджившее лицо.

— Вот здесь он лежал… — пробормотал Сенников, указывая на фрагмент паркета. — Игорь Викентьевич.

— Понятно, — сказала я, вытягивая на себя ручку массивной больничной двери, выводящей в коридор. Тут, в коридоре, я незамедлительно увидела Звягина-младшего и Камиллу. Они вальяжно развалились в креслах в зеленом уголке. Камилла наматывала на палец лиану. В тот момент, когда к ним приблизился бледный Сенников, она дернула лиану так, что оторвался не один отросток, а весь побег.

Я подтолкнула Сенникова в спину: дескать, спрашивай, что им было от тебя нужно. А сама остановилась, скрытая толстой бочкообразной пальмой.

— Не надо… э-э… портить растения, — тускло сказал доктор Боря.

— Да-а ладно, — отозвалась та. — Мой покойный муж имеет большой пай в этой клинике, а я его единственная наследница. А тут какая-то поганая лиана…

«Ишь сволочь, — подумала я, стоя за пальмой, — не успел умереть Серебров, не успел исчезнуть его действительно законный наследник Илюшка, а эта жаба уже все к своим ручонкам прибирает…»

— Мы приехали к вам с Алексеем, начальником моей охраны… впрочем, вы с ним уже знакомы… — надменно продолжала Камилла, — чтобы отдохнуть после тяжелых потрясений, которые выпали на нашу… гм… долю.

«На вашу долю, тварь!.. — злобно думала я. — Долю!! Видно, большая у тебя доля в этой клинике, если ты себя так нагло ведешь! Эх, Илюха, Илюха!»

— Простите, — проговорил доктор Сенников, — вы говорите, вы — вдова Ивана Алексеевича Сереброва?

— Ну да. Еще четыре дня назад была жена. Причем, — в голосе Камиллы послышался сарказм, — верная жена. Есть у меня такой пункт в брачном контракте, по которому я получаю состояние мужа только в том случае, если не буду уличена в измене. Ну вот… не уличена. А теперь и уличать некому.

— Мила, ты пьяная! — послышался голос Звягина. — Вроде чуть-чуть выпили, а ты набралась. Ждали-то всего полчаса, и за полчаса надралась, как малолетка.

— На ррадостях…

— Да что ты несешь, дурра?!

Доктор Сенников откашлялся и проговорил:

— Вы пришли ко мне для того, чтобы сообщить все эти сведения, при этом срывали операцию? По-моему, даже ваша доля в клинике не дает вам права мешать ее работе. Господин Звягин, проводите вашу спутницу до машины или до комнаты отдыха — как вам будет угодно.

— Ну, эскулап, — послышался голос Камиллы, — считай, что ты уволен. Л-леша… а чего мы к нему вообще приперлись?

— Вы говорили, что на пару слов, — сказал врач, — ну, говорите свою пару слов. Только побыстрее.

Звягин открыл было рот, но тут заметил за пальмой меня. Он покачал головой, потом перевел взгляд на Камиллу, которая успела напиться за то время, пока я задушевно беседовала в операционной с доктором Борей, и сказал:

— Вот что, доктор, давай-ка подгребай сегодня к десяти вечера в ресторан «Синьор Помидор». Тебя на входе будет ждать мой человек, он тебя проведет. Базар к тебе есть легкий. А ниче фигурка у твоей медсестрички, — добавил он, выходя из зеленого уголка и шлепнув меня пониже талии. Я еле сдержала себя от того, чтобы не зарядить Лешеньке по его наглой лощеной морде. Или просто — напомнить, что это крыло клинического корпуса вообще-то является роковым для людей, носящих фамилию Звягин. В особенности — предоперационный покой с зеркалами от пола до потолка…

— И где же хранится твоя фотография? — спросила я Сенникова. — Где эти личные сейфы?

— В отделе хранения, — коротко ответил доктор Боря. — Это где компьютеры с базами данных стоят, в смежной комнате.

— Охранник, — мрачно резюмировала я. — Вот что, Боря. Без фокусов. Молча пройдешь и заберешь фото. Попробуешь предупредить охранника — получит сначала он, а потом ты. Боря, честное слово — несмотря на мой невинный вид, мало не покажется.

— Я верю, — сказал он. — Все будет нормально. Зачем мне скандал?

— Это верно.

Сенников не обманул. Уже через минуту он вышел обратно, неся в руках плотно запечатанный конверт. Конверт был толще, чем можно было предположить из того, что там была одна фотография. Я взвесила конверт на ладони, а Сенников, легко поняв мое недоумение, произнес:

— Там изложено на бумаге то, что я тебе только что рассказал. Это я на всякий случай готовил.

— Ну да, — кивнула я, — предусмотрительный ты наш. Это мне напоминает одного моего знакомого, который ходил с пистолетом без разрешения на ношение оружия, а вместо этого разрешения имел в кармане заявление: дескать, нашел и несу в отделение милиции. Каждый день заявление переписывал. Дату-то нужно ведь было менять.

— Тебя бы на мое место… — мрачно выговорил он.

— Меня на твое? А тебя на мое? Да с удовольствием, — сказала я. — Впрочем, ты из этого «Синьора Помидора» тоже можешь не вернуться.

— Вы так думаете? — перешел он от испуга на «вы».

— Просто этот Леша Звягин в свое время подрабатывал беспредельщиком. Была такая милая профессия, да сейчас немножко подзаглохла. Но люди его склада так просто не перековываются. Это тебе не монашка на исповеди в страстной четверг. Ладно, доктор. Мне пора.

— А как же мне быть? — выговорил он. — Идти в этот… в «Помидор» или нет?

— Возьми отпуск, Боря, — помахав ему конвертом, ответила я, — поезжай куда-нибудь отдохнуть. Куда-нибудь на Кипр или Мальорку, я думаю, твои отпускные тебе это позволяют. В общем, скройся из города сегодня же. А если что, позвони вот по этому телефону. Это мой рабочий. В Москве.

— А кого спросить-то? — чуть не плача, выговорил он. — Ты ведь, верно, не эта… не Савельева, а?

— Спроси Марию, — коротко ответила я.

Я покинула клинику поспешно и не оглядываясь. Конверт лежал в сумочке и даже сквозь нее жег бедро. Мне казалось, что кто-то смотрит вслед. Пристально, не мигая. Быть может, это и в самом деле было так. Доктор Сенников? Да едва ли. Сейчас он занят тем, что переваривает случившееся. Я так загрузила беднягу уверениями в неотвратимой опасности, что даже сама начала верить, будто Сенникову что-то угрожает. Впрочем, все ходим под богом и каждому из нас грозит свой дамоклов меч. Так что с этой позиции все было чисто. Другое дело, что у Алексея Звягина могло не быть и намека на то, что я ему приписывала: надавить, расколоть, замочить Сенникова! Быть может, наследничек (а ведь он, верно, метит этой Камилле в мужья) просто приехал ознакомиться с новым владением, к тому же тут работал, жил, а потом и умирал его отец. А с Сенниковым он мог быть знаком и раньше, хотя и не коротко. Да, так оно, судя по всему, и было.

Я остановилась на углу и вдруг, хлопнув ладонью по сумочке, звонко засмеялась. На меня оглянулись прохожие, а какой-то небритый маленький армянин, верно, восприняв мой смех как призыв к действию, подкатился на кривых, как турецкие сабли, ногах и залопотал:

— Э, я Андроник, да. Харощий пагода, э?

Я не видела армянина. Я пробормотала сквозь несколько истерический смех:

— А самое-то приятное во всей этой свистопляске — по счету не заплатила! Три дня на халяву, а! Разорят Сенникова теперь, наверно…

— Э, пачиму так говорищ, — строго налегал сбоку армянин Андроник, — всо заплачу, щьто надо! Ны-ка-кой халява! Пойдем гуляй в рэсторан, да?

Только тут я заметила назойливого сына юга. Но ничего не сказала, а быстрой походкой начала удаляться по внешнему периметру ограды клиники. По направлению к морю. Армянин кричал и сигнализировал мне вслед, как целая команда матросов в авральной ситуации, но я не обращала на него никакого внимания. Я шла до тех пор, пока не оказалась в тихой аллейке. Никого не было. А так как в Сочи мало таких мест на природе, где можно остаться в одиночестве, то я не стала привередничать и искать более гарантированного уединения. Тут горел фонарь, и его свет был достаточно ярок, чтобы разглядеть все, что нужно.

Я вынула из сумочки конверт и разорвала обертку. Сердце подпрыгивало, как подбитая камнем птица. Мне даже в голову не приходило, что, открыв конверт, я могу вынуть оттуда фото совершенно незнакомого мне человека. Или то, что Сенников мог подсунуть мне фотографию своей собачки или хомячка. Или открытку с изображением Пап Буба Диупа, игрока футбольной сборной Сенегала, с восторгом поминаемого Родионом все лето и навязшего в зубах до такой степени, что даже я запомнила это попугайское имя.

Я вытянула фотографию из конверта и глянула.

Человек был совершенно незнаком мне. То есть — я не сразу узнала его, до такой степени невероятным было то, что именно ЕГО фото оказалось в этом конверте. Я смотрела на фотографию и чувствовала, как мороз струится по коже. Нет! Этого решительно не могло быть. Никак не могло быть, потому что не могло быть никогда! Но… я подняла голову к темному небу, и рой мыслей закружился у меня в голове, я едва не потеряла равновесие и не ухнула в растущие под боком кусты. Глупость какая! Я сунула фото обратно в конверт и пошла прочь из аллейки. Угрюмая, последовательная работа шла в мозгу: как, как ЭТО могло произойти?

Дойдя до ярко освещенной витрины магазина, я вынула конверт и снова извлекла фото. Теперь оно было освещено настолько ярко, что не оставалось сомнений: я не ошиблась. То, что в аллейке могло было быть списано на изъяны освещения, теперь не имело права на существование. Ошибки быть не могло. Это был именно ОН.

И чем дольше я думала об этом человеке, тем больше понимала, что ситуация проясняется для меня и что многое становится на свое место с беспощадной и неотвратимой легкостью.

* * *

Из Сочи я улетала через два дня. В свете новых соображений, возникших у меня в связи с получением от Сенникова роковой фотографии, я провела в городе еще два часа. Преимущественно в частном секторе. Наконец, посчитав работу на этом фронте выполненной, я взяла авиабилеты обратно в Москву.

Кстати, выяснилось, что я сохранила такое вредное для человека моей профессии качество, как совесть. Я позвонила в клинику и попросила пригласить к телефону доктора Сенникова. Оказалось, что он уволился. Правда, мне посоветовали позвонить ему домой, и в результате нескольких звонков у меня оказался номер сенниковского сотового.

— Привет, Боря, — сказала я, — ты, значит, и вовсе ушел с работы?..

— Кто это? — Голос звучал всполошенно.

— Это тебя беспокоит твоя недавняя пациентка. Я, кажется, не заплатила за три дня содержания в клинике?

Он закашлялся.

— Да, я помню, — сказал он тихо. — Кстати, ты оказалась совершенно права.

— Что, Звягин тебя все-таки выловил и угрожал?

— Лучше бы он угрожал. Он дал мне на попечение свою мымру. Эту Камиллу. Она опять приперлась пьяная. Заявила, что ей нужно увеличить грудь, а если ей не понравится, то этот силикон мне в задницу зальют. Так и пообещали. А главврач, видно, сильно их опасается, потому как не вмешивается. Так что даже хорошо, что ты меня так… огорошила. Сам бы я ни за что… да. Это же как в анекдоте: хорек птица гордая, пока не пнешь — не полетит. Я бы с насиженного места ни за что не стронулся бы, даже после того, как Звягин мне по пьянке заявил, что я, верно, и зарезал его отца, чтобы место занять. И попросил на глаза не попадаться. А что, правда, этой дуре большое состояние отошло? — после паузы спросил он. — Этой… Камилле Романовне?

— Некоторые зовут ее Кобылой Барановной, — сухо отозвалась я. — А насчет наследства — правда. Она у нас, как верная супруга, по контракту отхватила.

— Везет же дурам, — сказал он и положил трубку.

На этом наш диалог прервался. Откровенно говоря, как я ни кляла себя за глупость, все равно не могла отделаться от угрызений совести. Дескать, испортила доктору Боре жизнь.

…Сванидзе встречал меня в аэропорту. Верно, дела в самом деле шли у него неважно, если он находил время для поездки в аэропорт и — оправдания для траты этого времени. Он ссутулился еще больше, длинный нос вытянулся, щеки, напротив, втянулись, и он стал похож на большую, преждевременно одряхлевшую хищную птицу.

— Ну, что у тебя? — спросил он. — Есть новости?

— Да кое-что.

— И?.. — с живостью спросил он. — Сказав А, надо говорить и…

— Знаю, знаю. Все по порядку, Берт. Сначала — ты докладывай, как говорит твой сосед Антон Антоныч Бородкин. Как там идет следствие?

Альберт Эдуардович помрачнел, в глазах тусклыми желтыми огоньками загорелось раздражение.

— Дело дрянь, — отозвался он. — Поясню свою мысль. Родион пока что в себя не пришел, до сих пор не очухается. Вокруг него наплели уже несколько томов обвинений. Только успеваю допросы прокатывать. Там уже и без меня настряпали. Верно говорил Валентин Евграфович, что много у Шульгина недоброжелателей. И еще — не думал, что у покойного Сильвера столько покровителей в ментуре. Пришел ко мне не далее как позавчера один пышный генерал, развалился в моем кабинете, что у себя в ванной комнате, разве что в рожу мне не плюет. Говорит: ну что, следак Сванидзе, как там продвигается дело по Шульгину? Я отвечаю, что работа идет, что работа, понимаете ли, кипит, а он мне: «Да что вы тут, знаете, развонялись? И так все понятно! Совсем прокуратура работать разучилась, надо пришпорить через кого следует!» И сказал мне тот генерал, что и так все понятно, что надо Шульгина закрывать на «пятнарик», в крайнем случае — на семь вырисовывается, не меньше. Дескать, отпечатки, запись, баллистическая экспертиза и… «Чего же тебе надо, собака?» — как говорил Иван Васильевич Грозный режиссеру Якину в соответствующем фильме. Погано. Такое впечатление, что меня специально ткнули носом в это дерьмо: дескать, сажай своего приятеля на полную. А не взяться — не мог, сама понимаешь. Единственная надежда, что он очнется и сможет давать внятные и серьезные показания — вменяемые показания. Которые хоть чуть-чуть бы поколебали железобетонную уверенность в его виновности. Но знаешь, Мария, — понизил он голос, — вот скажет мне Родион, что он не убивал… пусть там хоть сто прямых улик, все равно: поверю! Поверю, что это не он! И будем искать… Так что там у тебя?

— Не надо, Берт Эдуардыч, — покачала я головой, — не надо. Рано еще — сглазить боюсь. Спугнуть боюсь. Извини, но пока придержу при себе. Скажу только, что надежда есть. Надежда есть.

— Ладно, — махнул он рукой, — садись, подкину. Я на машине. Кстати, Мария, я, некоторым образом, учел, что ты сказала мне насчет Звягина. О факте убийства этого Кириллова и так далее. Послал ему повестку с требованием явиться ко мне в кабинет. Как бы не так! Не пришел.

— Конечно, не пришел. Он уже два или три дня как в Сочи отирается. С Камиллой, кстати. Я их там видела. Цветут и пахнут. Воистину непорочная пара! — буркнула я. — Между прочим, Камилла получает деньги Сереброва лишь при условии, что она ни разу ему не изменила. Вот такая штука. А она, сам понимаешь, со Звягиным не только сейчас…

— С доказательствами только слабовато, — вздохнул Сванидзе, — н-да…

Я промолчала. Уж с чем с чем, а с доказательствами неверности Камиллы было все в порядке.

— Альберт, — сказала я, — а напомни, во сколько, по оценке экспертизы, был убит Серебров?

— А что? Примерно в одиннадцать — начале двенадцатого вечера.

— Так. А во сколько был убит Игнат Клепин?

— Приблизительно в восемь.

— А в одиннадцать, если мне не изменяет память, мы с тобой плотно завязли у Клепиных. Знаешь, что общего между убийством Сереброва и убийством Игната Клепина?

Сванидзе пожал плечами:

— По мне, так явных параллелей я бы проводить не стал.

— Да я тоже. Вот только общее между ними то, что убийца изначально знал, что никто ему не помешает и что никого из тех, кого не следовало бы видеть, дома не будет. Он знал обо всем этом заранее.

— Ты что, думаешь, что и там, и там поработал один и тот же человек?

— Подозреваю что-то такое… А на квартире Сереброва, как я предполагаю, просто произошел непредвиденный несчастный случай.

Сванидзе вопросительно взглянул на меня:

— У тебя есть разгадка?

— Вот что, Берт Эдуардович, я хотела бы сейчас направиться в кабинет босса и прослушать ту злополучную пленку, как говорится, по месту записи. Грубая работа, понимаешь, нарочито грубая. Если Родиона подставили, то делали это показательно, очень показательно. Кто надо, понял: подставили. Формальных доказательств подставы — никаких. Издевательство, понимаешь — издевательство.

Альберт Эдуардович долго молчал, а потом сказал:

— Я понимаю, у тебя есть основания не совсем мне доверять. Можно, я сейчас скажу, можно? Так вот. Мне кажется, что ты уже знаешь истинное лицо убийцы.

Слово «лицо» он произнес особым тоном, под большим нажимом…

17

Сванидзе включил диктофон с указанного мной места и положил его на стол.

«— Я не понимаю, господин Серебров, на основании чего мы можем с вами дискутировать. Мне кажется, что вы не привели никаких доказательств, говорящих в пользу вашей версии. Вы не привели имени человека, который навел вас на эту версию, бесспорно, являющуюся абсурдной. И поставьте на место вазу, очень вас прошу. Вы ее разобьете.

— Ничего!!

— Так я жду имя вашего осведомителя.

— Имя?! Мне назвать имя, да, бля? Ты очень этого хочешь, гнида? Нет ничего проще, епта! Пожалуйста! Разуй глаза и смотри же, тва-а-а!..»

— Вот! — воскликнула я. — Вот с этого момента — особенно интересно.

— Но ведь он так и не назвал ничьего имени! Имени того, кто ему звонил в Милан.

— Да я не про разговор. Тут другой интерес. Послушайте, в какой последовательности идут звуки. Я все время вспоминала в Сочи, как же так могло произойти. Вот смотри: сначала идет выстрел, так? Потом — вопль. Это Родион Потапович кричал. Потом отзвук удара. А потом ваза летит, попадает в голову Шульгину и разбивается о поверхность стола. Если представить, как это происходило с точки зрения Родионовых недоброжелателей, то картина получается следующая: Родион сидит в своем кресле, напротив него, на диване, расположился Серебров. Серебров нервничает и крутит в руках вазу, за которую Родион опасается и потому просит Сереброва поставить ее на место, а потом назвать имя осведомителя. Серебров в ответ советует разуть глаза и смотреть, но договорить не успевает, потому что именно в этот момент Родион, словно не пожелав услышать искомое имя, стреляет в Сереброва. Потом, словно осознав, что он наделал, начинает кричать, рискуя привлечь внимание соседей. И это человек, совершающий убийство! Серебров с огнестрельной раной мозга, безусловно смертельной и, что характерно, смертельной мгновенно — тем не менее умудряется швырнуть в босса вазой, да еще попасть! Да так попасть, что Родион Потапович до сих пор в себя прийти не может. — Я сделала паузу, а потом добавила чуть тише: — Ну вот что, собственно, получается. Нелепость. Неужели ты допускаешь, что события развивались именно так? Да еще этот идиотский диктофон… Он лежал на полу рядом с Серебровым.

— И на нем отпечатки пальцев Сереброва.

— Чувствуешь, какая грандиозная липа? Но больше всего меня волнует, почему кричал Родион. Ведь он кричал ДО того, как ваза попала ему в голову и разбилась.

Сванидзе прокашлялся и вопросительно посмотрел на меня:

— Ну и какое же ты даешь тому толкование?

— А вот послушай. Убийца действовал согласно тщательно разработанному плану. У него оказался единственный прокол: Игнат. Игната убивать было необязательно.

— А Алексашу?

— И Алексашу, — поспешно ответила я. — Убийца звонил Сереброву и сказал, что Илюшу похитили, а похитил Родион Шульгин. Зная по своему прошлому, на какие трюки способен Родион, Сильвер поверил. К тому же, по всей видимости, он прислушивался к мнению убийцы и не мог им пренебречь. В то же самое время ты сидел в «Маренго», да и я тоже. Он об этом прекрасно знал, потому направился прямо к нам в офис, где гарантированно застал одного Родиона. Родион, ни о чем таком не догадываясь, впустил его, и убийца начал молоть чушь, вытягивая время. В этот момент пришел озлобленный Серебров, которому убийца сам же и назначил время, во сколько удобнее явиться к Родиону.

— Да… но как же…

— А вот тут начинается самое интересное. Убийца, человек, с которым Родион, безусловно, знаком, делает хитрый финт: он говорит, что боится Сереброва, и, надо сказать, у него для того есть все причины. Родион позволяет тому спрятаться у себя за креслом.

— Что-о? — воскликнул Сванидзе. — Спрятаться? Он что… ребенок, что ли? Неужели…

— Конечно, нет, если ты подумал, что убийца — маленький мальчик Илюша Серебров. Конечно, нет. Но и тот, кто приходил к Родиону, никаких опасений у него не вызывал. Понимаешь? Он позволил убийце спрятаться за креслом, а сам впустил Сереброва. Тем более что убийце некуда было деваться, — я обвела рукой кабинет, — некуда, понимаешь?

— Ну и?..

— А что — ну и? Дальше все происходило как по писаному. Точнее — по записанному. Вот на этом диктофончике. Убийца, сидя за креслом, записал всю беседу, а в кульминационный момент вынырнул из-за кресла. Вот почему Серебров кричал: «Разуй глаза и смотри!» Потому что осведомитель, тот, кто звонил в Милан, встал за спиной у босса и лицом к лицу с Сильвером. Но большего Иван Алексеевич сказать не успел. Он был застрелен. Пистолет убийца взял из ящика стола Родиона. Босс всегда возмутительно небрежно относился к хранению личного оружия. Как он узнал об этом… о, я думаю, сам босс объяснит нам, почему убийца знал о местонахождении пистолета. Все.

— А дальше?

— А что тебе нужно дальше? Дальше все объяснимо. Конечно, когда Сереброва застрелили из-за плеча Родиона, то босс закричал. Убийца вышел из-за кресла и, взяв из рук Сереброва вазу, с силой бросил в голову боссу. Попал. Ваза разбилась. Занавес.

— Но ведь Родион может узнать его! Он же жив и даст показания, — пробормотал Сванидзе. — Он укажет настоящего убийцу и…

— И — ему никто не поверит. У убийцы великолепное алиби. Это я объясню позже. А сейчас я поехала к Родиону в больницу. Навещу.

Альберт Эдуардович потянул узкими плечами и пробормотал:

— Я с тобой. А то тебя долго промурыжат, а потом вообще не пустят.

* * *

Босс лежал в прекрасной одноместной палате, но в коридоре у дверей ее сидели два амбала в камуфляже, контролировавшие доступ к больному. Оно и понятно. Как заявил мне один из этих деятелей охранного фронта, «все-таки уголовного преступника стережем, хоть и больной». Тут мне стало ясно, что имел в виду Сванидзе, говоря, что меня промурыжат, а потом и вовсе не пустят. И не пустили бы, если бы не Берт, который, как следователь, ведущий дело, имел право проходить к Родиону в любое время и проводить с собой кого сочтет нужным.

— У вас пять минут, гражданка, — крикнул мне вслед охранник. — А то в целях безопасности…

— Поговори у меня, дылда, — проворчал Сванидзе, — картошкой поедешь торговать… А то развоевался. Идем, Маша.

В палате нас ожидал сюрприз в виде толстой медсестры, красящей ногти. Не знаю, где она покупала лак, но вонь в палате стояла такая, что и здоровый человек почувствовал бы себя дурно, не то что бездвижный Родион. При этом она умудрялась листать пальцем журнал и смотреть на полную громкость какой-то идиотский сериал (Родион лежал в ВИП-палате, а там в противоположность больничным койкоместам для простых граждан предусмотрено чудо техники — телевизор).

Я так и остановилась в дверях.

— Ничего себе уход за больным, — проговорила я. — Н-да, это не Рио-де-Жанейро и даже не частная клиника в Сочи. Там таких безобразий я что-то не видела. Любезная! — окликнула я медсестру, которая, кажется, не слишком и среагировала на мою фразу. — Вы что, не могли найти другого места для окраски ваших органов? Тут же не продохнешь. Как в лакокрасочном цеху.

— Не нравится — не нюхайте, — ответила та. — Вы к Шульгину? Так пусть он и жалуется.

Такое откровенное издевательство вывело меня из себя. Но я еще держалась.

— Так ведь вы лучше меня знаете, что у него серьезная черепно-мозговая травма, — выговорила я. — Так что он не может жаловаться, и неизвестно когда сможет.

— Ну вот дождитесь, — нагло отозвалась бочка в белом халате. — А пока что если посещать его пришли, то посещайте, а то время закончится.

Эта косноязычная фраза вывела из себя даже терпеливого Берта Сванидзе. Он поднес к глазам медработницы свое удостоверение окружной прокуратуры, а потом тихим шипящим голосом проговорил:

— Поясняю свою мысль. Видите ли, какая штука. Я следователь Сванидзе, ведущий дело об убийстве, и этот человек — обвиняемый. Так что потрудитесь выйти вон и не появляться тут до тех пор, пока мы не сочтем нужным покинуть палату. Помещение — проветрить, и впредь не допускать! Все ясно?

Медсестра молча кинула пузырек в карман халата и, забрав журнал, вышла вон, нисколько не смутившись и даже не потрудившись выключить телевизор.

— Вот корова, — сказал Сванидзе. — Ну, пусть считает, что она меня разозлила. Ты пока тут побудь, а я пойду скажу этим господам на входе, чтобы они сходили за главврачом. Сейчас я им пропишу сиделкину грелку!! Щас!

И он вышел из палаты.

Пока он говорил, я присела на край кровати и смотрела на Родиона. Его лицо было зеленовато-серым, а кончик носа побелел, словно отмороженный. И вдруг веки его дрогнули, и он открыл глаза.

— Очнулся… — пробормотала я вне себя от радости. — Очнулся!

Первый раз я видела своего босса в таком беспомощном состоянии, но никогда еще он не вызывал у меня столько нежности. Наверное, потому, что я никогда не воспринимала его как мужчину, а — как мудрого друга и руководителя. В данный момент проснувшееся в моей груди чувство больше всего напоминало материнское. Словно передо мной лежал маленький заболевший мальчик.

Он чуть повернул голову и разлепил губы. Я поняла, что он хочет что-то сказать, но не может. Я поспешила прийти ему на помощь.

— Родион, не надо говорить! — выговорила я. — Только в себя пришел, а тут… Вот что. Босс, я уже многое знаю. Я продвинулась в своем расследовании, Но мне нужна ваша помощь. Я задам несколько важных вопросов, а вы ответите на них «да» или «нет». Если «да» — то закройте и откройте глаза; если «нет» — то несколько раз моргните. Сможете?

Он закрыл и открыл глаза. «Да».

— Вот и хорошо. Босс, вам уже лучше?

«Да».

— Хорошо. Только не волнуйтесь. Я вас не мучаю своими вопросами?

Он заморгал. «Нет».

— Вы помните все, что произошло в вашем кабинете приблизительно в одиннадцать часов шестнадцатого сентября?

Он показал, что да, помнит. Я судорожно сжала руки.

— Я хочу задать вам главный вопрос: это вы убили Ивана Сереброва?

Он заморгал, и его лицо слегка исказилось. «Не убивал».

— Я знала, что это так. Босс… кроме вас и Сереброва, с кабинете был третий человек?

«Да».

Оставался последний, самый главный вопрос. За дверью послышались приближающиеся шаги, и я, вынув из сумочки фотографию, переданную мне доктором Сенниковым, сунула под нос боссу:

— Это он?

Реакции не последовало. Родион вперил в фотографию мрачный взгляд, прошло несколько секунд, дверь распахнулась, и тут Родион опустил веки, закрывая глаза. И тут же вскинул веки. Я не могла ошибиться в выражении его темных глаз. «Он»!

Я судорожно сунула фото обратно в сумку, и слова подошедшего Сванидзе донеслись до меня как в тумане:

— Я этим церберам устроил экспресс-взбучку! Сказали, что немедленно сходят за главврачом. И пусть только этот главный эскулап попробует задержаться! Ну… что он тут? (Родион снова лежал с закрытыми глазами, не подавая признаков жизни.) Ничего?

— Ничего, — неопределенно сказала я. — Давай посидим в тишине. Несколько минут. Подождем этого твоего главврача, и будешь с ним ругаться. А я выйду.

В палату заглянул охранник и сказал, что главного врача нет, но сейчас придет замещающий его Петр Петрович.

— Петр Петрович, — зловеще произнес Сванидзе. — Ну сейчас я этому Петру Петровичу устрою.

Петр Петрович появился вслед за собственным же голосом. Судя по его раскатам, возмущаться зам главврача начал еще в коридоре, а закончил следующей тирадой в палате:

— Вы меня отрываете от дела. Я занят! Морозова нет, и я за главного. Что у вас?

Альберт Эдуардович изложил, в чем дело. Петр Петрович ответил раздраженной фразой, из коей следовало, что хоть Сванидзе и СЛЕДОватель, а совать во все свой длинный нос ему не СЛЕДУет. Визгливые нотки в голосе Петра Петровича показались мне знакомыми, и я обернулась, чтобы поглядеть на этого медика-нравоучителя.

…Откровенно говоря, я не сразу его узнала. Сейчас в его фигуре было столько же осознания собственной важности, сколько забитости и какой-то… приплющенности, что ли, в пору двух наших встреч в подъезде, где жил Серебров, а также и ныне здравствует Абрам Ицхакович Гирин. Я улыбнулась и произнесла:

— Здравствуйте, доктор Лакк.

Замечательно, что он меня не узнал. Или сделал вид, что не узнал.

— Не имею чести, — несколько визгливо ответил он. — Или, пардон, я вас лечил?

— Петр Петрович, а как вы оцениваете состояние вот этого пациента? — спросила я. — Шульгина.

Доктор Лакк важно посмотрел на Родиона поверх очков, а потом ответил с подпрыгивающими нетерпеливыми интонациями, встречающимися в голосе у щенка, поедающего мозговую кость:

— А, черепно-мозговая? Его около недели назад привезли, так? Припоминаю. Ну что могу сказать? Пока что ничего обнадеживающего, но и — ничего страшного, да! По крайней мере, по крайней мере — ваш друг вне опасности. Так что ждите, пока он придет в себя.

Что-то тупо дернуло в горле. Я невидяще посмотрела на доктора Лакка. Он, верно, уловил в выражении моего лица, что до меня не дошел смысл сказанного, и потому повторил еще раз. А потом вышел. Но я уже не заметила этого.

«Ваш друг вне опасности. Ждите, пока он придет в себя…» — и другое: ВАШ РЕБЕНОК ВНЕ ОПАСНОСТИ. ЖДИТЕ. Именно так гласила записка, подброшенная Клепиным после исчезновения Илюши. Ну что же! В этом деле для меня почти не осталось тайн. В теории.

Посмотрим, что будет на практике…

* * *

— Вместо того чтобы заниматься серьезным делом, — ворчал Сванидзе вечером того же дня, — я сижу тут с тобой в машине и выслеживаю этого твоего доктора Лакка. И фамилия-то какая-то идиотская.

— Не идиотская, а финская, — отозвалась я. — Навела справки. Он, оказывается, по отцу финн.

— Финны все алкоголики, — бубнил Берт Эдуардович, — я как бываю в Питере, то всякий раз, когда встречаю пьяного в дым, знаю, что это — финн.

— Да ладно тебе на финнов-то тянуть, — отмахнулась я. — Стоп! Вот он вышел. Если сейчас не поедет к Гирину, можешь меня распять.

— Или раз шесть, — буркнул Сванидзе. — Ладно, поехали за твоим финном. А почему ты думаешь, что он едет к Гирину?

— Тоже навела справки. Так вот, агентура в гиринском дворе сообщила, что этого Лакка видели входящим в подъезд, где живет Гирин и жил Серебров, почти каждый день. Что это он так зачастил?

— А у тебя есть предположения? — всполошился Сванидзе. — Кто тебе сказал, что он того… каждый день?

— Есть такой — Антон Антоныч Бородкин. Пенсионер. Так вот он мне и сказал. Антон Антоныч все знает. Вот он отслеживает всех соседей и посторонних. Кто куда, кто к кому…

— Кто — кого, — мрачно продолжил Сванидзе. — Странно только, что такой наблюдательный товарищ не заметил, как Илюша Серебров вышел из подъезда и что с ним случилось.

— А у него уважительная причина. Он в этот самый момент направлялся в магазин за пивом. В тот самый магазин, куда шел Илюша. Но он предусмотрительно оставил, что называется, агента — дворника Калабаева. Правда, тот был пьян и ничего не видел, кроме грязной синей «восьмерки», принадлежавшей некоему Гнилину. То есть он думал, что это Гнилин, и еще удивлялся, что тот с трудом поднимает шлагбаум, хотя обычно делал это с легкостью. А это был не Гнилин, а как раз Лакк. Вот такие дела.

— И ты думаешь, что Лакк причастен к исчезновению Илюши? Что он его похитил?

— Причастен — да. Но похитил — нет, он его не похищал.

— Говоришь загадками. А как же тогда?..

— Сейчас разберемся. Ведь уже подъехали почти. Оставим машину тут. Видишь, как он пыжится со шлагбаумом? Вот то-то. Поднять шлагбаум некому, дворник Калабаев-то зарезан.

— Что, ты думаешь, и его Лакк?..

— Не гони лошадей, Берт Эдуардович. Пойдем-ка лучше за нашим клиентом. Видишь, как он бодренько подруливает к подъезду Гирина. Навострился, привычку приобрел. А ведь двенадцатого толком не умел…

— Двенадцатого? Когда пропал Илья?

— Вот именно. Ну, пошли за ним. Он наверняка к Гирину.

— Но что он там делает, у Гирина-то?

— Постой. Выждем. Выкури сигарету, и пойдем. Позвоним в дверь, и ты попросишь у Гирина… ну, градусник. Если он, конечно, не откроет. А если откроет, то сразу войдем и спросим доктора Лакка. А если совсем повезет, застанем его при исполнении.

Второй вариант — без вопросов о градуснике — прошел. Я молча отодвинула в сторону Абрама Ицхаковича и ринулась в квартиру. Гирин, мне кажется, даже потерял дар речи, потому что в ближайшие полторы секунды я не услышала в спину ни одного нарекания. Но когда дар речи к нему вернулся…

Впрочем, это не помогло. Я вошла в проходную комнату, гостиную, где Лакка не увидела. Я решительно направилась к двери, ведущей в спальню. Дверь отворилась. Я бесшумно проскользнула внутрь и — увидела Лакка. Он склонился над изголовьем лежавшего на постели человека. Всклокоченные темные волосы, бледная кожа, бинтовая повязка. И — это был ребенок. Я неслышно шагнула и заглянула в лицо лежащему. Я ни разу не видела его вживую, но тотчас же узнала.

Это был Илюша Серебров.

18

— Ну что же, любезный Петр Петрович! — громко проговорила я. — Мои догадки оказались верными, и, не скрою, я этому очень рада!

Лакк вскинулся всем телом и затрясся. Затрясся, еще не видя меня, но, очевидно, на этот раз узнав по одному голосу. Я продолжала, не обращая внимания на то, что в дверях комнаты буквально окаменели Сванидзе и мгновенно прекративший свои словоизлияния Абрам Ицхакович Гирин.

— Мне следовало догадаться еще раньше, что мальчик, которого мы ищем вот уже больше десяти дней, никуда особенно не пропадал, а лежит буквально в нескольких метрах от собственной квартиры. Не надо смотреть на меня такими отчаянными глазами, гражданин Лакк! В больнице вы, кажется, были очень важный деятель, а тут вдруг склеились. Не надо. Возьмите себя в руки! Не моргать! Лучше рассказать все начистоту.

— Я все расскажу… я все расскажу, — проговорил Лакк, и его лицо пошло крупными красными пятнами, — я не хотел… так получилось.

— Не хотел похищать? — воскликнул от дверей Сванидзе, только сейчас оправившийся от неожиданной развязки. — Как это так?

— Я… я не похищал. В тот день… в тот день я ехал к Абраму Ицхаковичу, мы с ним поддерживаем отношения еще с университета. Вообще сердце — это не моя специальность, но в силу профессии я все равно… понимаю и в кардиологии. Так вот, двенадцатого у Абрама прихватило сердце. Он вызвал «Скорую», а потом, не дождавшись, позвонил мне. «Скорая», как я узнал позже, тоже приезжала, но Гирин их по-быстрому выставил. Потом приехал я. Я никак не мог въехать во двор, пришлось поднимать шлагбаум… самому пришлось. Я подъехал к подъезду Гирина, и тут из него выскочил мальчик и — прямо под колеса. Я хотел затормозить, но — поздно. Я его сшиб. Я выскочил из машины и быстро осмотрел его. Оказалось, что он без сознания… черепномозговая, сотрясение мозга. Я быстро поднял его к Абраму Ицхаковичу. Так получилось, что меня никто не видел, под окнами растут деревья, а моя машина закрыла обзор, если кто смотрел со стороны детской площадки… словом, я поднял Илью в квартиру Гирина и поставил диагноз. Черепная травматология — это же мой профиль.

— А почему же вы не уведомили родственников мальчика? — сурово спросил Берт Эдуардович.

— А вы войдите в мое положение! Сшиб ребенка, а у меня — условный срок за то, что я сбил человека полтора года назад. Я…

— А, так вы страстный автолюбитель! — кивнула я. — Чудно. Продолжайте.

— Меня бы сразу посадили, и тем вернее посадили, что отец мальчика — бандит, то есть… бизнесмен! Вот Абрам Ицхакович его знает.

— Да и я знаю! — злобно процедил Сванидзе, подогреваясь сознанием того, что он созерцает виновника всех своих страхов, сомнений и бед. — И что?

— Он бы меня… убил. (И правильно бы сделал, отразилось на лице Сванидзе.) К тому же мальчика нельзя было транспортировать. При подобных травмах малейшая встряска может иметь непредвиденные и самые тяжелые последствия. Ну вот… я и решил лечить его здесь. Приходил к Абраму Ицхаковичу. Тем более Абрам Ицхакович заверил, что мальчика не скоро хватятся: отец за границей, мачеха крутит любовь с начальником охраны, а бедные родственники… над ними Илья и не так издевался, как говорят. Стерпели бы и это.

— Это вам все Абрам Ицхакович сказал? — выговорила я сквозь зубы.

— Да… он.

— Ну что же, Петр Петрович, благодарите вашего пациента Гирина. Не исключено, что ваше врачевание будет иметь нехорошие последствия. Лет на пять общего режима.

Лакк закатил глаза и вдруг грохнулся в обморок. При этом он упал так неудачно, что ударился головой о край кровати. Редкие волосы на его выпуклом черепе окрасились кровью.

— Черрт! — воскликнула я. — Какой слабонервный эскулап! Ну что вы смотрите, Абрам Ицхакович? Идите вызывайте «Скорую»… вы в этом вопросе большой мастер!

На этот раз «Скорая» ехала существенно быстрее. Забрали и Илюшу Сереброва, и так и не пришедшего в себя доктора Лакка. Сванидзе распорядился отвезти обоих в ту же больницу, в которой лежал Родион, для чего, кажется, несколько превысил свои служебные полномочия.

Когда пострадавших увезли, Сванидзе посмотрел на меня мутными глазами и произнес:

— Конечно, этот Лакк, будем откровенны… редкостный чудак на букву «м», да и вы, Абрам Ицхакович… (Вопреки обыкновению, Гирин скорбно молчал.) Но все равно — никто не заставит меня поверить, что он и есть убийца. Не похож он на убийцу, чтоб меня!..

— А он и не убийца, — отозвалась я. — И давайте, Альберт Эдуардович, на темы, близкие к упомянутой, поговорим в другом месте. Хорошо?

Сванидзе кивнул.

— А все-таки, как ты вычислила этого доктора Лакка и то, что мальчик в квартире Гирина?

— О, это было непросто. Но начнем с того, что я в первый визит к Гирину наткнулась на Лакка. У него был удивительно всполошенный вид, и больше всего он испугался, что я приняла его за слесаря-сантехника. Конечно, одна встреча — это ничего. Однако я встретила его же в день убийства Игната Клепина. Тут я задумалась. Особенно после того, как он, пыжась, поднял шлагбаум и проехал через него на грязной зеленой «восьмерке». Именно такая есть в этом дворе у некоего Гнилина, и именно его якобы видел в день исчезновения Илюши дворник Калабаев. Калабаев еще сказал, что Гнилин удивительно туго поднимал шлагбаум, хотя обычно делал это с легкостью. А в том-то все и дело, что в день исчезновения Ильи во дворе стояла машина Лакка, а никакого не Гнилина. После этого я заинтересовалась Лакком. Попросила Антон Антоныча Бородкина проследить, в какие дни Лакк приходит к Гирину. Врач-травматолог, специализирующийся на черепно-мозговых повреждениях, каждый день ходит в квартиру к человеку, у которого нелады с сердцем, — это забавно. При этом Лакк испуган. Но все это — еще ничего, я не находила прямой связи между исчезновением Илюши и визитами Петра Петровича Лакка. А обнаружила я ее только сегодня днем. Да! Лакк сам невольно разоблачил себя, когда сказал о Родионе: он вне опасности, ждите. Точно такая же фраза была в письме, полученном Клепиными. И тогда все стало ясно. Еще несколько мелких штрихов, которые я не стану приводить, потому как они угадываются без особых проблем — и все. Картина инцидента восстановлена.

После того как мы со Сванидзе вышли из квартиры Гирина (немедленно наглотавшегося таблеток от всех мыслимых заболеваний), я произнесла:

— Главное, что меня радует, это то, что теперь наследство не достанется этой жабе Камилле. Ничего. Пусть полирует свои телеса в сочинской клинике. Тут ее ждет превосходный сюрприз.

Я была очень довольна собой.

Во дворе ко мне подошел Антон Антоныч Бородкин, уже подшофе, и объявил, что после похорон дворника Калабаева у него нет ни копейки на организационные моменты. Тонкий намек был понят, за праведные труды на тучной ниве шпионажа дед Бородкин получил пятьсот рублей и, удовлетворенный, удалился в магазин. В тот самый злополучный магазин.

Сванидзе посмотрел ему вслед:

— Теперь дело за главным: поймать убийцу.

— Я все-таки надеюсь, что это только вопрос времени, — ответила я. — Очень скорого времени. И ловить убийцу будешь ты. Родион подтвердил, что я вычислила правильно. Теперь можно не бояться, что спугну. Никуда он не денется.

Сванидзе затаил дыхание. Пнул ногой горку красно-желтых листьев и проговорил:

— Ну… и кто?

— Знаешь что? Идем к Ноябрине Михайловне в больницу. По-моему, еще не поздно. Меня в последнее время по каким только лечебницам и врачам не носило. Она ведь лежит в той же больнице, что и Родион Потапович, только в другом корпусе. Я с ней хотела переговорить. Не поздно?

— Половина седьмого вечера. Не поздно, там посетителей до семи пускают. Сейчас позвоню, узнаю, как она, — сказал Сванидзе. — А ты пока побеседуй с Антон Антонычем, вот он идет. Уже тепленький. Верно, твои деньги — в коня корм.

Антон Антонович приблизился с развевающейся по ветру бородой. Кожные складки на его шее подрагивали. Он пошевелил нижней челюстью вправо-влево, а потом проговорил, распространяя вокруг устойчивый запах алкоголя:

— Значится, так и не нашли Алексашку-то Клепина? А мы, — продолжал он, не дожидаясь моего ответа, — в катакомбах его ищем. Главна-а, Игната бросили близко, а того беднягу, говорю, куда-то потащили. И ведь не видел никто, надо ж! Ах да, Калабаев видел. Выпьешь за упокой раба божия Тимура? — протянул он мне початую бутылку водки и привычный сырок. — За Калабаева?

— Не люблю пить за упокой, — тихо ответила я.

— И это правильно. Я тоже не люблю. Ну так выпей за здравие! Илюшка-то ведь нашелся, говорю? Нашелся! Вот и… говорю!

— Мария, — подошел Сванидзе, — ну, позвонил я Ноябрине Михайловне. Сказали, что ее к телефону пригласить не могут. Она в скверике гуляет. К ней — посетитель.

— Понятно, — сказала я, чуть отталкивая упорно предлагаемую мне водку, — потом, Антон Антоныч… потом!

— Обещаешь? — хитро прищурился дед.

— Обещаю, что с тобой делать!

* * *

Больничный сквер облетал ранними желтыми листьями. Легкий полумрак струился меж деревьями. Зажгли несколько фонарей. Светлые аллеи мягко стелились под ногами.

Мы со Сванидзе шли по направлению к больничному корпусу, где лежала Ноябрина Михайловна. Аллея, которой мы следовали, вливалась, как и несколько ей подобных, в круглую площадь, обсаженную старыми вязами, с каменными скамейками по периметру, с неработающим, довольно-таки обшарпанным фонтаном в центре. Здесь гуляло большинство пациентов со всех корпусов. Правда, сейчас было весьма прохладно, и больные предпочитали теплые палаты, не рискуя получить простуду сверх основного заболевания.

— Где-то здесь, — сказала я.

— На ловца и зверь бежит! — воскликнул Сванидзе. — Вон она! А с ней какой-то человечек, отсюда не вижу. Погоди… черрт! Да это ж ее муж, Алексаша! Нашелся, хлопец! Ты смотри, какие у них лица сумрачные! Может, не будем беспокоить? Все-таки им сейчас не до нас.

Я молчала.

— Ну, ты как думаешь?

— Нет, — выдавила я, — мы им не помешаем. Идем, Альберт Эдуардович.

— Ты уверена?

— Да. Идем, сказала.

Пока мы разговаривали со Сванидзе, Алексаша и Ноябрина Михайловна развернулись и пошли в противоположную сторону аллеи. Мы последовали за ними. Нагнали притихшую, но вновь соединившуюся семейную пару метрах в ста от круглой площади, на изгибе аллеи, где стоял массивный железобетонный блок и лежали несколько железных прутов арматуры. Я нырнула за ствол раскидистого вяза и потянула за собой ничего не понимающего Сванидзе. Ноябрина Михайловна села на блок, Алексаша предварительно расстелил на холодном бетоне свою куртку.

— Тебе не холодно, Саша? — жалобно спрашивала та. — Нет? Ты похудел, Саша. Ты ведь похудел?

— Похудел, — покорно отвечал тот. — Может, не будешь сидеть на бетоне? Простудишься.

— Я чуть переведу дыхание, а потом пойдем обратно в корпус. А ты куда уезжаешь, Саша?

— Что?

— Ты куда уезжаешь?

— Я же тебе сказал, Нона. Я нашел себе работу. У нас нет денег. Я должен заработать. А тебя я отправлю в Сочи, к тетке. Отдохнешь, подлечишься.

— Я не хочу…

Алексаша раздраженно отвернулся и тут взглядом наткнулся на меня. Он вздрогнул всем телом, как будто увидел Минотавра или еще какое-либо легендарное чудище. Поняв, что больше прятаться бессмысленно (тем более что Берт давно толкал меня в бок, не понимая, что мы играем в партизан), я вышла на аллею.

— Добрый вечер, Ноябрина Михайловна. Добрый вечер, Александр, — сказала я.

— Ах, Маша, — вздохнула Ноябрина Михайловна, — что же это вы так… все — зря. Наверно, опять меня чем-нибудь огорчите? Если да, то лучше уходите, не надо. Не хочу ничего знать, с меня хватит Игната. Вот слава богу, что Саша жив остался. Ему чудом удалось… — Она всхлипнула. — А я слышала, что и Ваня… что Ваню… Это — правда?

— Да, Ивана Алексеевича застрелили, — сумрачно сказала я.

Ноябрина Михайловна вдруг потемнела лицом, посмотрела на меня так, словно различила за моим миловидным обличьем лицо чудовища, и выдохнула:

— Да как же… да вы же!.. Это же ваш начальник — это он убил Ваню! И как же вы могли набраться наглости сюда прийти, чтобы смотреть на меня… вашими бесстыжими глазами? Может… может, еще денег попросите за то, что вы трудились, ехали ко мне?

— Я, кстати, к нему ходил, — вдруг брякнул Алекса-ша, — смотрел.

— Зачем? — не поняла Ноябрина Михайловна.

— Да так… просто.

Я полуприкрыла глаза веками и произнесла:

— Ноябрина Михайловна, у меня действительно есть для вас новости. Одна хорошая, другая — наверно, тоже хорошая, но это зависит от того, под каким углом на нее посмотреть. Так вот, хорошая: я нашла Илюшу.

Клепина заморгала своими коровьими ресницами. Смысл сказанного доходил до нее медленно, вливался по капле. Я покосилась на Алексашу, сжимавшего локоть супруги. Его темное лицо было сумрачным и не выразило особой радости от услышанного.

— Нашли… Илюшу? — наконец проговорила Ноябрина Михайловна. — Гы-де?

— Давайте сейчас не будем об этом. Главное, что он жив, хотя и не могу сказать — здоров. У него сотрясение мозга, он помещен в эту же больницу. С ним все хорошо.

— Ну, слава богу… — пробормотала Ноябрина Михайловна. — Слава… вы меня извините, что я вот так резко… резка…

— Ничего, — махнула рукой я.

— Но я ведь, верно, должна… денег, да?

— Вот что, Ноябрина Михайловна, — заговорила я, не обращая никакого внимания на ее реплику насчет денег, — теперь о главном. Илюшу я нашла, но тот человек, из-за которого все произошло, не виновен в том кошмаре, который посетил в последнее время вашу семью. Тот человек, у которого был Илюша, напротив, хотел как лучше, и, наверно, не его вина, что получилось… вот так. Ноябрина Михайловна, я хотела определиться с главным: кто убийца?

— У…убийца? — переспросила она.

— Вот именно. Убийца вашего сына и вашего брата, тот, кто едва не отправил на тот свет и моего близкого человека. Вы хотите знать, кто он?

Ноябрина Михайловна встала с железобетонного блока так резко, что Алексашина куртка соскользнула с холодной серой поверхности и упала на асфальт.

— Вы… знаете, кто он? — пролепетала она.

— Да, знаю, — сказала я. — И у меня есть много доказательств, подтверждающих вину этого человека. Вернее, этого нелюдя. Потому что Игната можно было и не трогать.

Из глаз толстой женщины брызнули слезы. Ничего. Правда всегда полезна, сколь бы горька она ни была.

— Откровенно говоря, Ноябрина Михайловна… да и вы, Саша, послушайте, куда же вы отворачиваетесь?.. Убийца не питал ненависти к вам, Игнату, всему вашему семейству Клепиных. Он ненавидел Сереброва. Серебров в свое время подставил его, и убийца, назовем его Виктор, решил отомстить. Он сбежал из тюрьмы в мае этого года. Правда, к вашему сводному брату не слишком-то приблизишься. Охрана у него была прекрасная. Тогда Виктор пошел на хитрость. Он сделал себе пластическую операцию по коррекции внешности. Доктор Звягин, делавший операцию, был после того убит.

— Что? Пластическую операцию? — щеря железные зубы, пробормотал Алексаша.

— Да. Пластическую операцию. Что характерно, он сделал себе внешность вхожего к Сереброву человека, схожего по телосложению. Близкий человек, я предполагаю, тоже был умерщвлен, а его место заняла его точная копия — преобразившийся убийца. Он долго оставался неразгаданным, что позволило ему совершить массу преступлений и главное — убить Сереброва. При этом он удачно подставил Шульгина… но об этом — не суть важно.

— То есть вы хотите сказать, что убийца — член нашей семьи? — пробормотала Ноябрина Михайловна, а Алекса-ша, как всегда, покорно закивал. — Да… так? Но это же… глупость, не бывает такого!..

— Вы, вы… наверно… — деревянным голосом выговорил Алексаша, — и кто же он?

— А вы, Александр, точно хотите знать?

— Ну… наверно, если Ноябрина… она… — Бедный родственник, как всегда, нерешительно оглянулся на свою супругу.

Я улыбнулась и хлопнула в ладоши:

— Извольте! Я скажу. Более того, я покажу. Потому как далеко ходить не надо. Убийца — это вы, Алексаша!!

19

Кувыркаясь, к нашим ногам упал лист, и все отчетливо слышали его шелест.

Все окаменели. Даже Сванидзе, который давно был подготовлен к тому, что я знаю убийцу. Из горла Александра вырвался полураздавленный смешок.

— Убийца — это вы, — продолжала я, — и я могу это легко доказать. Достаточно снять у вас отпечатки пальцев, чтобы определить, что вы — никакой не Александр Клепин, а самый что ни на есть киллер Виктор Коломенцев по прозвищу Ковш! Что, не так? — придвинулась я к нему. — У вас и сейчас руки в перчаточках!

— Холодно потому что… — пробормотал тот.

— Продолжаете играть? Я знаю, что у вас с лицедейством все в порядке, потому что вы актер по образованию. Сванидзе, возьми-ка этого честного гражданина под белы ручки. Если я ошиблась, чему оставляю полпроцента, то принесем свои извинения и отпустим восвояси.

Лицо Клепина преобразилось. Еще секунду назад растерянное и помятое, он вдруг разгладилось. В глазах блеснула жестокая решимость. Он резко отпрянул и, наклонившись, схватил с асфальта прут железной арматуры.

— Совсем другое дело, — с удовлетворением заметила я, — вот теперь, господин Ковш, вы в истинном своем обличье, несмотря на это лицо.

— Не наколись, клава! — насмешливо предупредил он.

Я не спеша вытянула из сумочки пистолет и произнесла:

— А что мне накалываться? У меня дистанционное управление. Брось железяку, Ковш!

— Ладно… — потухшим голосом выговорил он и стал опускать прут. Это меня и обмануло. Бывший актер снова прекрасно сыграл свою партию. Его лицо выражало такое неподдельное разочарование, что я на мгновение расслабилась… и этого мгновения вполне хватило для того, чтобы он ударил меня арматурой по руке, в которой я держала пистолет. Острая боль пронзила кисть. Пистолет вылетел и закувыркался в приаллейной траве.

— Ага! — бросил он. — Ну, пока, дорогие!

И он, бросив прут, помчался по аллее. Я стояла, бессильно опустив руку и закусив губу. С кончиков пальцев капала кровь.

— Он, он… — бормотала Ноябрина Михайловна, и вдруг начала падать. Сванидзе с чувством выматерился и успел подхватить женщину.

— Как она все время не вовремя сознание-то теряет! — бросил он.

— Побыл бы ты на ее месте… Ладно. Позаботься о ней, а я пока что займусь этим Ковшом.

— У тебя — рука!..

— Ничего. Придется его одной левой… — грустно пошутила я и, сорвавшись с места, побежала по аллее. В конце ее мелькала фигура Коломенцева.

…Нет, гонки и финальной схватки героя и антигероя, как в образцово-показательных американских боевиках, не получилось. Мне даже не потребовалось продемонстрировать всю свою легкоатлетическую подготовку. Когда Коломенцев выскочил на круглую площадь, я была от него метрах в пятидесяти и крикнула что есть сил:

— Задержите… задержите его!

Лимит везения Коломенцева был исчерпан. Мимо проходили два рослых санитара, и один из них прихватил Ковша за плечо. Тот развернулся и ударил его в подбородок, но второй тотчас же обрушил на голову Виктора свой мощный кулак. Ковш упал на спину, но еще брыкался. Я настигла его и ударила ногой под ребра. Перед глазами багрово клубилась ярость. Ковш дернулся, вскинул руку с растопыренными пальцами, и я тотчас же полоснула по ней ногтями. Титановые накладки глубоко пропороли предплечье, и Ковш, скрипнув зубами, испустил короткий сдавленный вопль.

Я, тяжело дыша, опустилась на корточки и проговорила:

— Ну что, Ковш, — роль провалена…

* * *

Мы сидели в кабинете Сванидзе.

Мы — это я, сам хозяин кабинета и Ноябрина Михайловна, которая отпросилась из больницы. А также — Коломенцев, запястья которого украшали наручники.

Моя догадка оправдалась совершенно: снятые у «Алексаши» отпечатки пальцев подтвердили, что перед нами действительно уголовник-рецидивист Коломенцев, он же киллер Ковш, «вычерпавший» немало жизней.

— Я одного не могу понять, Коломенцев, — сказал следователь Сванидзе, преисполненный профессиональной важности, — зачем вы терлись в больнице? К Шульгину заходили, к Клепиной. Уж конечно, не совесть мучила. Так зачем?

— А вам не понять, гражданин начальник. Что касается Шульгина, то хотел полюбоваться… знаете, приятно пожинать плоды трудов своих. Нет ничего приятней мести, как это ни банально звучит.

— Опять актерствуешь, Коломенцев. Это слова из роли или как?..

— Да нет, отактерствовался. А что касается Ноябрины, то тут я не хочу говорить. Наверное, к пятидесяти годам сделался сентиментален. Никогда не был женат, а тут влез в шкуру другого человека и, знаете, — пригрелся.

— Не будем об этом, — недовольно сказал Сванидзе. — Сантименты… Но при всех своих сантиментах ты, верно, не уставал пасти Шульгина — пришел ли он в сознание? Ведь ты думал, что, пока он не обрел дар речи, ты в безопасности. Что же ты его не убил?

— Хотел, чтоб его судили. Ты, гражданин начальник, и судил бы, — сказал Коломенцев и улыбнулся. Теперь у него была белозубая улыбка, слишком ослепительная, чтобы быть естественного происхождения. А железные зубы Алексаши были бутафорией, гримом. Актеры, играющие в сериалах бомжей и алкашей с десятком зубов на всю ротовую полость, знают, как «обрабатывать» зубы для таких ролей.

— А теперь, Коломенцев, будут судить тебя.

— Это верно. Но все ж я получил удовольствие от того, как один мой обидчик судит другого за убийство третьего. Помнишь, Сванидзе, девяносто шестой, когда Серебров с Шульгиным разыграли пантомиму с покушением, ты вел деланое следствие, а сел — я.

— Невинный агнец, — подала голос я.

Он сверкнул на меня глазами:

— А что, невинный! Конкретно в том эпизоде я был невиновен. А меня посадили! А многих из наших, кого сдал Серебров, перестреляли. Вот, я отплатил им той же монетой. Если бы не вы, сударыня, — с неожиданной галантностью оборотился он ко мне, — то я сейчас бы спокойно попрощался с Ноябриной и уехал за границу. У меня все было подготовлено как раз к сегодняшнему дню.

— Вот актерство тебя и погубило, — сказала я. — Переиграл. Нужно было драпать, а не строить из себя короля Лира в изгнании. Ну что — рассказывай.

— Что рассказывать-то?

— Как дошел до жизни такой. В принципе, я и так все про тебя выяснила, мне только нужно выяснить несколько моментов. Вот один из них.

И я бросила на колени Коломенцеву фотографию, взятую у доктора Сенникова. На ней растерянно улыбался своими железными — настоящими железными! — зубами Алексаша. Подлинный Александр Клепин. Подлинность фотографии подтверждалась надписью на обороте кривыми печатными буквами: «Саша в Туле, ноябрь 2001 года».

— Откуда взял? — спросила я. — Ну, рассказывай. И Ноябрина Михайловна тебя послушает.

— А что тут рассказывать? — пробормотал Коломенцев. — И нечего тут рассказывать. Когда я сбежал из колонии, она под Краснодаром, то добрался до Сочи, к Звягину, и совершенно случайно наткнулся на них. Я в какой-то сарай заполз и там заснул, а утром проснулся от голосов. Сарай тетке Клепиных принадлежал, а мужик по телосложению был — моя копия. А когда я узнал, что они — родственники Сереброва, то подумал, что такие совпадения бывают раз в жизни и надо ими воспользоваться. Я выкрал фотографию этого Александра. Весь день пролежал в сарае, слушал, как они общаются, на ус мотал. А потом подумал, что я бы без труда сыграл этого Алексашу. Фигура у него в точности как у меня, с женой он не спит, потому как пять лет импотент. Жена рассеянная, глуховатая, подслеповатая, сын — недоразвитый. Не узнают, подумал. И ведь потом все оправдалось! — Коломенцев бросил быстрый взгляд на неподвижную Ноябрину Михайловну. — Потом я пошел к Звягину и…

— Это все известно. Он сделал тебе операцию, ассистировал Сенников, ты валялся в клинике две недели, а потом убил Звягина, чтобы не оставлять свидетеля, и сбежал. Жил в Сочи?

— В Сочи. Наблюдал за своим прототипом. Перенимал его походку, тембр, манеру разговаривать. Привычки. Два месяца наблюдал. Два месяца они в Сочи жили, а, недурно! А еще жаловались на Сереброва! А сами на его денежки на югах круглое лето. Ваня всегда был человек щедрый.

— Продолжайте, — сухо сказал Сванидзе.

— В один прекрасный день Клепин пошел купаться, — продолжал Коломенцев. — Кстати, пьяный. Я поднырнул к нему и потянул за ноги. Ну, понимаете… Когда все закончилось, я надел клепинские плавки и вышел на берег.

— А труп?

— Давайте не будем при дамах, — сказал Коломенцев. — От трупа пришлось избавляться сложным и очень неприятным путем. Я потом скажу для протокола.

— Какие мы галантные! О дамах думаем. Ну, дальше.

— А дальше вы знаете. Мы же с вами ехали в купе. Вместе. Вы еще так ловко угадывали мою профессию, гражданин начальник. Что и говорить, Шерлок Холмс из вас никудышный. Ну, продолжу. Толчок всем нынешним событиям дало исчезновение Илюши. Я подбил Ноябрину обратиться к Шульгину. Тут же удачно приплелись и вы, Сванидзе. Я все просчитал. Я позвонил Сереброву в Милан и, представившись своим настоящим именем, сказал, что его сын похищен и находится у Шульгина. Доказательства, сказал я, будут представлены в Москве. Для этого Серебров должен был приехать в половине одиннадцатого вечера к Шульгину в офис. Но в тот же день у меня возникла накладка. Я сидел в спальне у Сереброва и разбирал его вещи. Вошел Игнат, сказал: «Зачем ты убил моего отца?» Узнал. Определил. Понятно, что после этого мне ничего не оставалось, как…

— Понятно. Имитация похищения была недурной. Что мы еще могли подумать? А дворник Калабаев на свою беду стал свидетелем вашего преступления. И вы убили его любимым оружием, тем же, что и доктора Звягина, — заточкой, выполненной из железной школьной линейки. А после этого отправились к Шульгину и… что вы ему там говорили?

— Разную чушь. Это неважно. Он сам вам скажет. Когда очухается. Я разыграл очень милую сценку. Вы даже не представляете, какое лицо было у Родион Потапыча, когда бедный трясущийся родственник вынырнул из-за кресла с собственным его пистолетом и уложил Сереброва! Кстати, пистолет он мне сам показывал, говоря, что никого не боится, что у него всегда при себе заряженный пистолет. И ящик выдвигал. Ну вот, собственно, и все. Даже то, что вы, — повернулся он ко мне, — как-то вычислили меня… впрочем, я сам виноват, когда при побеге из клиники потерял фотку. Ее, конечно, Сенников подобрал?

— Он.

— Ну и ладно. Кстати, Шульгина бы посадили, если бы вы меня не поймали. Но я и сейчас доволен! Все свое получили.

В этот момент Ноябрина Михайловна подняла голову. В ее припухлых красных, заплаканных глазах не было ненависти. Просто — несоизмеримая усталость. Она взглянула на убийцу своей семьи и произнесла:

— Что… и я получила свое… С-саша?

Я отвернулась…

ЭПИЛОГ

Большой и щедрый сюрприз поджидал Камиллу Сереброву и Алексея Звягина по возвращении из Сочи. Первая, к ужасу своему, узнала, что Илюша жив и наследует своему отцу, а она, супруга, не имеет права ни на рубль, потому что нарушила условия брачного контракта. Соответствующее доказательство в виде видеозаписи ее кувырканий со Звягиным-младшим прилагалось.

Деловой и половой же ее партнер, г-н Звягин, был огорошен еще основательнее, когда ему предъявили обвинение в убийстве гражданина Кириллова. Обвинение проходило по статье УК «Убийство в состоянии аффекта». Впрочем, у Звягина хороший адвокат…

Доктор Лакк все еще в больнице. Родион выписался. Ноябрина Михайловна живет с племянником, который, кажется, стал гораздо серьезнее. Но взрослеть такой ценой — не приведи господи…

Впрочем, Илюша все-таки позволяет себе подпускать, так сказать, «детские неожиданности». На днях он со своим приятелем Маратом налил лужу особого мгновенного клея из Японии под дверь Антон Антоныча Бородкина, позвонил в звонок, бросил поверх клея горящую бумажку и убежал. Дед открыл, увидел огонь и принялся его затаптывать. В результате чего тапок с правой ноги Антон Антоныча намертво приклеился к лестничной площадке.

Отставной майор разведвойск был очень недоволен. Такой прокол.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Наталья Корнилова
Пантера: время делать ставки

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ ВРЕМЯ ДЕЛАТЬ СТАВКИ

ПРОЛОГ С ХВАСТОВСТВОМ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

ЧАСТЬ ВТОРАЯ ПОХИЩЕНИЕ ВЕКА

ПРОЛОГ С ЭСТЕТИКОЙ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

ЭПИЛОГ