Татьяна Корсакова

Беги, ведьма

© Корсакова Т., 2015

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

* * *

Лучше один день быть человеком, чем тысячу дней быть тенью.

Китайская поговорка

– …А потом они умерли. Все умирают, такова человеческая природа.

Тень склоняет голову, искорка-сердце сверкает чуть ярче, словно ставит точку в конце сказки. Сказки у тени разные, но всегда чем-то похожие. И забываются почти сразу, не нужно даже пытаться их запоминать. Может, потому иногда кажется, что на самом деле тень хитрит, рассказывает одну и ту же сказку?

А потом они умерли…

Это правда. Все умирают. И она тоже умерла. Кажется…

Все умирают, такова человеческая природа…

– А у теней какая природа?

Не то чтобы ей так уж интересно, скорее просто хочется столкнуть уже почти позабытую сказку с накатанных рельсов.

Тень отвечает не сразу, и у нее есть время, чтобы рассмотреть по-ученически прилежно сложенные на коленках руки. Они словно чужие: тонкие пальцы, узелки суставов, нити сосудов. Руки полупрозрачные, сквозь них просвечивает ткань джинсов. И черно-синие разветвления вен кажутся диковинным, но не очень красивым узором. Ей становится неинтересно. И вопрос больше не представляется важным, забывается, как и сказка. Тень может не отвечать. Зачем отвечать на вопрос, утративший важность сразу после рождения? Мертворожденный вопрос…

– Какая природа?

Голос тени похож на шум летнего дождя. Наверное. Что такое летний дождь, она тоже почти забыла. В теневом мире воспоминания умирали первыми. Сначала она пугалась, проводила регулярную ревизию памяти и всякий раз чего-то недосчитывалась. А потом привыкла и перестала пугаться. Наверное, потому, что вслед за воспоминаниями пришел черед эмоций. Так объяснила тень, и она согласилась.

– Тень – это тьма, но не черная, а проницаемая, у всякого человека своя. – Искорка-сердце снова мигает, подсвечивает тень золотистым и по самому краю багряным. Раньше багряного не было. Или она просто забыла?

Хочется спросить, так сильно хочется, что узор из вен вздувается и пульсирует в такт золотой искорке. Только бы успеть, пока и этот вопрос не утратил смысл.

– Ты меняешься, – добавила она.

Получился не вопрос, а утверждение, брат-близнец уверенности. И значение этих слов она еще помнит.

– Меняюсь. – Тень кивает, соглашаясь. – Только слишком медленно. Ты сильная.

Она не сильная. Она… почти забыла, какой была, какая есть.

– Не хочешь успокоиться. – В голосе тени – грусть. Или удивление?

– Я хочу.

Успокоение – это как смерть? Надо спросить.

– Тогда не сопротивляйся. – Тень накрывает ее ладони своими, тоже полупрозрачными, с черно-синими руслами пульсирующих вен. – Видишь?

Она видит, но пока не понимает. Она не уверена, что ей нужно понимать. Достаточно сказок, которые рассказывает тень. А еще картинок. Картинки даже лучше сказок. Картинки возвращают потерянные воспоминания.

– Покажи мне, пожалуйста.

– Показать?

Смутно знакомое лицо совсем близко. Когда у тени появилось лицо? Она не помнит, всматривается в черные провалы глаз и не видит там ничего, даже собственного отражения. А раньше видела?

– Мне придется оставить тебя одну. – Полупрозрачные пальцы касаются щеки, но она не чувствует прикосновений. А раньше чувствовала? – Ты меня слышишь?

Она слышит. Чтобы показать картинки, тень должна уйти. Ненадолго, надолго она никогда не уходит. Боится?

Страх – единственное чувство, которое не забывается. Страх – это иголочки по истончившейся шкуре и холод в голове. Страх приходит, когда уходит тень, свивается за спиной тугими кольцами, шуршит в тишине стальной чешуйчатой броней, смотрит так пристально, что холод в затылке переплавляется в олово и тяжелой шипящей каплей сползает по позвоночнику. Когда приходит страх, хочется обернуться.

– Не оборачивайся… – Глаза-провалы все ближе. – Никогда не оборачивайся, и все закончится хорошо.

– Сказка закончится хорошо?

– Сказка… закончится.

Раньше она бы расстроилась, сказки – единственное развлечение теневого мира, но сейчас ей все равно. Только немного страшно.

– Я скоро вернусь.

Это правда, тень никогда не врет и всегда возвращается до того, как она успевает наполниться страхом до самого края. Иногда ей становится интересно, что случится, если тень не вернется, но думать об этом не хочется. Последнее время думать хочется все меньше и меньше. Мысли уходят вслед за чувствами, просачиваются сквозь тонкую ткань теневого мира.

– Веди себя хорошо. – Волос касается легкий ветерок. В теневом мире нет ветра, это тень ласково погладила ее по голове. – И не оборачивайся. Просто любуйся картинкой.

Ей хочется спросить, что же там, в темноте за спиной, но тень исчезает, и потребность задавать вопросы вместе с ней. Остается только страх и… нетерпение.

…Эта картинка грустная. Небо серое, без просветов, расчерчено черным на одинаковые квадраты. Косой дождь стекает по квадратам мутными струями, мешает смотреть, раздражает. Узловатая ветка с мелкими листочками тянется к ней, пытается нарушить математическую выверенность квадратов. Не дотягивается, зависает близко-близко, почти у самого лица. На ветке какая-то мелкая птаха, отважная, как канатоходец, рискнувший испытать судьбу в самый разгар бури. Птаху не жалко, у нее есть отличная страховка – крылья. Незнакомые, почти забытые слова поднимаются со дна памяти, как всплывают мелкие щепки со дна лужи. Лужа неглубокая, серая, как и небо, в ней отражающееся. Хочется посмотреть, попытаться увидеть… Что? Она не может вспомнить, как ни старается. Просто смотрит, как косые струи дождя почти насквозь пронизывают серую лужу, перемешивая сорванные ветром листья и обломанные стебли шиповника.

Шиповник… слово шипит, шуршит сброшенной змеиной кожей где-то за спиной…

Не оборачиваться. Тень сказала, если не оборачиваться, все будет хорошо.

Первая игла из тысячи впивается в основание шеи. Не больно. Пока не больно. Холод в затылке загустевает, превращаясь в хрустальный шарик. Если качнуть головой, шарик зазвенит мелодично, как колокольчик. Динь-дон…

А птаха на картинке продолжает бороться с дождем, цепляется за ветку, косит черным, как бусина, глазом. У птахи внимательный взгляд и четкие намерения. Птаха открывает клюв, но перезвон в голове заглушает ее голос. Лучше бы он заглушал голоса тех, кто приходит из ниоткуда сразу, как только уходит тень. Эти невидимые визитеры страшны. От их алчных взглядов хрустальный шарик плавится, а боль от игл становится почти невыносимой. И это страшно, потому что в теневом мире боли нет, потому что теневой мир – это бесконечная сказка, которая сразу забывается, оставляя после себя тоску, почти такую же сильную, как страх. И только картинки спасают от этого непонятного, тянущего, как зубная боль, чувства неправильности происходящего. А еще разговоры с тенью. Но сейчас тени нет, а за спиной в темноте кто-то стоит, и тяжелый взгляд превращает иглы боли в стальные гвозди, заколачивает в тело по самые шляпки. Она шипит, сжимает виски руками, а птаха испуганно срывается с ветки. С исчезновением единственного живого существа и без того невеселая картинка совсем тускнеет, становится мертвой.

– Ты не справилась. – Этот голос она не слышит, а чувствует. Шляпками стальных гвоздей, впивающихся в плоть. – Слабая.

– А тень говорит, что я сильная. Врет? – Еще тень не велит оборачиваться, и она не станет. Этого нельзя делать ни за что!

– Тени никогда не врут, просто не говорят всю правду. Такова их суть.

Значит, вот какая у них суть – не говорить всю правду.

– А если спросить?

– А тебе очень хочется спрашивать? – В голосе слышится насмешка. – Тебе вообще много хочется?

Нет. Сказать по правде, ей вообще ничего не хочется, даже сказок. Если только картинок. Картинки позволяют вспоминать и чувствовать, позволяют хотеть…

– Она очень нетерпеливая. Такая же, как ты. – Голос проходится невидимым молотком по невидимым шляпкам невидимых гвоздей, вырывает из горла даже не крик, а сип.

– Больно?

– Больно!

– Это хорошо. Это означает, что шанс еще есть.

– У кого?

– У тебя. Глупая, но сильная. Твоя тень тебя не обманула, а моя кровь не подвела.

Кровь – это что-то густое и черное. У остальных – красное, а у нее – черное. Чужая кровь, непрошеный подарок, от которого только боль и слезы. Кто даритель? Тот, кто стоит за ее спиной…

– Не оборачивайся. – На плечи ложатся тяжелые ладони. Цепкие пальцы больно впиваются в плоть, не стряхнуть, не вывернуться.

– Кто нетерпелив?

– Тень, твоя тень. Ей не стоило оставлять тебя здесь одну, не стоило уходить. Страшно?

– Страшно.

А еще больно. Невидимые пальцы играют на жилах, как на струнах. Она кричит, но не слышит собственного крика.

– Что еще? Что ты чувствуешь?

Хватка слабеет, и ей кажется, вот сейчас она упадет.

Не падает, остается стоять, как подвешенная на ниточках кукла. Ниточки-нервы привязаны к шляпкам гвоздей, и невидимый кукловод решает за куклу, что она должна делать. Руки поднимаются, поворачиваются ладонями вверх. Черный рисунок вен похож на жилки на кленовом листе. Красиво, а с болью можно стерпеться.

– Что ты чувствуешь?

– Мне интересно.

– Что тебе интересно?

– Что там.

– Где?

– В картинках, которые показывает тень.

– В картинках…

Натяжение нитей слабеет, и руки безвольно падают вниз, словно она им больше не хозяйка. Становится обидно. Еще одно забытое чувство. Пальцы сжимаются в кулак.

– Злишься. – Голос не спрашивает, голос утверждает. Ударить бы со всей силы, до крови. Любой, хоть красной, хоть черной.

Черная кровь. Что в ней особенного? О чем она забыла и сейчас так мучительно пытается вспомнить?

– Это плохое место для всех. Даже для меня. А для такой, как ты, оно смертельно опасно. Странно, что ты до сих пор держишься.

– Какая я? Кто я?

– Правильный вопрос. Другой бы спросил, где он, но ты все еще чуешь суть вещей. Тебе здесь не место.

– А где мне место?

– Там.

Птаха вернулась, вцепилась коготками в ветку, посмотрела неодобрительно.

– Там красиво.

– Там красиво, потому что там настоящая жизнь.

Жизнь – это ветер в лицо и холодные капли на коже, и запах безвременников, и вишневые лепестки на ладони. Жизнь – это то, что она почти забыла, от чего добровольно отвлеклась ради чего-то очень важного.

– Она поспешила, твоя тень. Ты еще не все забыла, а она решила, что уже может уйти.

– Куда?

– В настоящий мир, чтобы когда-нибудь поменяться с тобой местами.

– Поменяться местами?..

– А ты не знала? Не слышала никогда этой сказки? – В голосе – насмешливое удивление. – Слишком поздно я тебя встретил, слишком мало сказок рассказал.

Сказок… Сказки ей рассказывала бабушка. Когда-то очень давно, уже и не вспомнить когда. Те сказки сладко пахли леденцами, от которых ладошки становились липкими. Те сказки перетекали в веселые и радостные сны. Были и другие, уже почти забытые, с запахом пыли, мокрой собачьей шерсти и грозы. Эти сказки оставляли на ладони черную лужицу крови и прорастали в жизнь кошмарами. Эти сказки рассказывал умирающий старик. Сказки шли довеском к чему-то страшному, но неизбежному, как майская гроза.

Картинку перечеркнула белая молния, на мгновение расколола на две совершенно одинаковые половинки. Птаха испуганно взмахнула крыльями, но осталась на ветке.

Страшные сказки ей рассказывал… Сказочник!

– Не оборачивайся! – Тяжесть чужих рук на плечах делается невыносимой. – Не вздумай на меня смотреть.

– Почему?

– Потому что соблазн убить тебя и без того слишком велик. Мне тяжко, девочка. Мир теней одинаково немилосерден как к живым, так и к мертвым. Это плохой мир.

– А я, я какая: живая или… мертвая?

– Живая. Пока. Тебе осталось недолго, если…

– Если что?

– Если откажешься от моей помощи.

– И что будет?

– Ты сама станешь тенью. Будешь жить тут. Или не жить. Не думаю, что у теней есть настоящая жизнь. А потом, может, через сотню, может, через тысячу лет в твой мир придет вот такая же сильная, но глупая, и вы заключите сделку, которую нельзя нарушить. Ты исполнишь желание, тени в этом мастера. И она, та, другая, останется с тобой, а потом и вместо тебя.

– А я?

– А ты вернешься в мир живых.

– Тенью?

– Не тенью, но и не человеком.

– Кем тогда?

– Сумраком в человеческой оболочке.

– Неприкаянной душой?

– У сумрака нет души. Сумрак – это сумрак.

– Я не хочу становиться сумраком.

Картинку снова раскололо на части, послышался гром.

– Значит, тебе стоит попытаться уйти, вернуть себе свою жизнь. Пока я здесь, пока твоя тень отсутствует.

– Я заключила сделку.

– Честная. Честная и глупая. У нас с тобой тоже была сделка, ты приняла мою силу.

– Я стала ведьмой.

Ведьма. Слово не кажется ей ни страшным, ни неприятным. Констатация сути, только и всего.

– Посредственной ведьмой, если уж начистоту.

Ей бы обидеться, да вот не получается. Что ж обижаться на правду!

– Но лучше посредственная, чем мертвая.

– Вы хотите мне помочь?

Желание обернуться, посмотреть Сказочнику в глаза невыносимое.

– Не смей! – Голос оглушает, почти сбивает с ног. – Не смей оборачиваться. Я не затем пришел, чтобы убить, я хочу спасти.

– Почему? – Ей и в самом деле интересно. Любопытство заглушает боль. – Зачем мне помогать?

– Я помогаю не только тебе, но и себе. Так будет правильно.

– Но договор…

– Я не подписывал никаких договоров, и я пришел к тебе, а не к твоей тени. Говори сейчас, пока еще есть время. Ты хочешь вернуться?

Может быть, теневой мир не так уж и плох, может быть, ей стоило подумать, прежде чем ответить? Она не стала думать.

– Да!

– Будет больно.

Словно когда-то выходило по-другому. За все нужно платить.

– Будет больно, и результат неизвестен. В мир живых мне ходу нет. Даже оказавшись здесь, я нарушаю правила.

Хочется спросить, какие тут правила, но она не станет, потому что понимает – Сказочник не ответит.

– Тебе придется справляться самой.

– Как и в прошлый раз. – Она не хочет его уязвить, просто так получается. – Извините.

– Не извиняйся. Мне это не нужно. Я просто предупреждаю, рассказываю о возможных последствиях. Они могут быть… непредсказуемыми. Ты можешь умереть, переступив границу миров.

– То есть гарантий никаких нет. – Ей кажется, что она улыбается. Или это просто гримаса?

– Гарантий нет, есть шанс. Ты сильная. Однажды ты справилась.

– Тогда все было по-другому.

Тогда она умирала, и опасный дар, принятый из рук ведьмака, называющего себя Сказочником, казался единственным шансом на спасение. Тогда ей тоже пришлось пересечь границу, переродиться в ведьму. Что принес ей тот дар? Наверняка ничего хорошего, коль уж она оказалась в теневом мире, коль уж снова встала перед выбором.

– И всякий раз будет по-другому. Радуйся, ты не бежишь по кругу, как загнанная цирковая лошадь. Ты отдаешь, но и получаешь тоже. Это честно.

– Да, это честно.

А картинка меняется. Дождь и птаха на мокрой ветке исчезают. Вместо них возникает комната. Светлые стены, высокая кровать, аккуратно застеленная клетчатым пледом, тумбочка, на ней, корешком вверх, раскрытая книга. Хочется увидеть название, и она смотрит. «Сказки Ганса Христиана Андерсена». Снова сказки… И кресло, придвинутое к самому окну. Черный дерматин, строгий хром, прорезиненные ручки, два больших колеса с прилипшим к ободу то ли листочком, то ли конфетным фантиком. В кресле – женщина. Тонкие руки на подлокотниках неподвижны, точно неживые. Русый завиток над ухом, шея, кажущаяся очень длинной из-за коротко остриженных на затылке волос. Легкий наклон головы, будто женщина прислушивается к грозе. А лица не рассмотреть. Никак не рассмотреть…

– Кто это?

– Ты знаешь.

Тяжесть чужих ладоней уже не кажется мучительной, она защищает, не дает потеряться окончательно, успокаивает.

Женщина в кресле на колесах выпрямляет спину, вздрагивает русый завиток, бледнеет тонкая полоска кожи на шее, пальцы впиваются в подлокотники, словно противясь невидимой силе, пытающейся их разжать. Женщина оборачивается медленно, словно нехотя. Может быть, ей тоже нельзя оглядываться?

Лицо похоже на кукольное: высокие скулы, глупо округлившийся рот, пустые незрячие глаза, в которых ничего не отражается.

– Это не я… – Хочется кричать, но не получается. Хочется умереть, но ее лишили даже такой малости. Она сама себя этого лишила.

– Это не ты, – соглашается Сказочник. – Это она.

– Она?

– Твоя тень.

Руки с тонким рисунком вен взмывают вверх, застывают над головой, скрюченные пальцы скребут воздух. Голова дергается влево-вправо, как у марионетки.

– Она учится управляться с твоим телом, примеряет его, как примеряют новое платье. Пока у нее не слишком хорошо получается, но тени быстро учатся.

В бессмысленных кукольных глазах зажигается огонек. Понимание?.. Изумление?.. Рот раскрывается еще шире, вены на шее вздуваются от неслышимого крика. И картинка идет трещинками, как разбитое зеркало.

– Зря она оглянулась. – На самом деле Сказочнику совсем не жаль. Наоборот, он рад. Если, конечно, Сказочник вообще способен радоваться. – Тебе не нужно ее бояться. В мире живых тень – это всего лишь тень, даже такая предприимчивая. Она будет слушаться, станет служить верой и правдой. Тени умеют проигрывать и принимать новые правила игры.

– Теперь правила изменились?

– Скоро изменятся. Я разрываю ваш договор, моих сил на это хватит.

Наверное, нужно попрощаться по-настоящему, поблагодарить за то, за что так и не успела поблагодарить, сказать что-нибудь правильное, соответствующее моменту.

– Ты изменишься. Снова. – Голос Сказочника слабеет, превращается в шепот. – И я не могу сказать наверняка, какие это будут перемены.

– Спасибо. – Все ее смятение, вся ее благодарность умещаются в одно-единственное слово.

– Живи!

Толчок в спину бросает ее вперед, грудью на потрескавшуюся, утратившую краски картинку. Острые осколки впиваются в кожу, проходят насквозь, заставляют кричать в голос, молить о пощаде. Она не хочет в мир живых! Там слишком больно, слишком остро. Невыносимо! Но давление все усиливается, проталкивает агонизирующее тело в ощетинившуюся осколками раму, вдавливает в мир, а мир в нее, заставляет умирать от боли миллионы и миллиарды раз, разрывает на мелкие клочки, распыляет на молекулы. Для чего? Чтобы собрать как конструктор уже по ту сторону? Если повезет, если хоть одна из смертей закончится воскрешением…

Не единожды мертвая, насквозь прошитая осколками неласкового мира, она оборачивается. Ей нечего терять!

Он стоит, раскинув в стороны длинные руки. Высокий старик, лицо которого она успела забыть. А позади, за его сутулой спиной, беснуется тьма, мечутся сумрачные тени, упустившие добычу.

– Иди же! – Лицо Сказочника искажено. Ему так же больно, как и ей самой. Если не больнее… – И прости меня. Я не думал, что кто-то посмеет…

– Мне страшно! – кричит она перед тем, как умереть в самый последний, самый мучительный раз…

* * *

…Тонкий визг, похожий на звук бормашины, до предела натягивал нервы, вгрызался в мозг стозубым зверем, заставлял метаться из стороны в сторону в жалких попытках спастись. Но тело не слушалось, глупое тело забыло, как нужно спасаться.

– Жорж, держи крепче! Руку держи!.. – Женский голос злой и немного растерянный. Незнакомый. – И голову…. Лидия, зафиксируй ей голову, пока она не покалечилась. За ее голову наши снимут, если что-нибудь случится.

В руку впивается что-то острое, становится сначала жарко, а потом сразу холодно.

– Орет-то как. – А этот голос густой, прокуренный, и пахнет от человека дешевыми сигаретами. – Все не заткнется никак.

– Жорж, ты бы сам заткнулся. И держи крепче. Крепче, я говорю, держи!

Острое ворочается в вене, одаривая попеременно то жаром, то холодом. А от визга закладывает уши.

– А силищи-то сколько у этих шизиков! – удивляется прокуренный голос. – В ней же весу, как в воробье, а как брыкается! Троим не совладать. Почти год сидела чуркой пластилиновой, а теперь брыкается.

– И окно разбито, – дребезжит прямо над ухом визгливый женский голос. – Хелена Генриховна, кто окно-то разбил?

– Разберемся, Лидия. Нам бы сейчас с пациенткой сладить. – Игла выскальзывает из вены, оставляя на коже прохладную дорожку из капель. – Что-то лекарство медленно действует.

– Да оно совсем не действует, – басит тот, кого зовут Жоржем, – никак не угомонится, убогая. А до того ж смирная была… Что это на нее нашло?

– Стекло как-то странно разбито, – продолжает жужжать голос той, кого зовут Лидией. – Посмотрите, оно все в трещинках.

– Думаешь, это она его? – Запах табака усиливается, а хватка на руке, наоборот, ослабевает, и позвоночник, до того выгнутый дугой, вдруг теряет жесткость, обмякают напряженные до судорог мышцы, а тело проваливается во что-то мягкое, пушистое. И визг исчезает. Как хорошо!

– Заткнулась. – В голосе Жоржа радостное облегчение, словно ему было так же больно, как и ей, а теперь вот отпустило.

– О чем вы говорите?! Сама она не смогла бы в таком состоянии. – Твердые пальцы ощупывают лицо, оттягивают веко.

Становится слишком ярко и больно, и не получается ничего разглядеть из-за вспыхнувшей в капле слезы радуги. Радуга – это семицветье яркого и живого, ничего общего с бесцветным теневым миром. Радуга – это вестница жизни.

От облегчения, от осознания свершившегося чуда хочется плакать, и она плачет. Слезы сбегают по щекам горячими солеными ручейками.

– А что у нее с лицом? – спрашивает та, которую зовут Лидией. – И с руками? И вообще… у нее вся кожа в порезах.

– Это не порезы. – Прохладный палец замирает на пути слез, останавливает ручеек. – Это какое-то… не знаю. Похоже на аллергию.

Это не порезы и не аллергия, это следы, оставшиеся после перехода границы между мирами. И внутри у нее такие же следы, они болят и кровоточат.

– А в стекло кто-то камнем запустил, или ветка во время грозы ударила, – бубнит Жорж.

– Ветка до окна не дотягивается, не говори глупостей. Отодвинься, дай мне ее послушать.

К груди прижимается что-то холодное, не больно, но щекотно, и сердце начинает биться сильнее, отзываясь на прикосновения.

– Тахикардия. Впрочем, после такого приступа ничего удивительного. Жорж, перенеси ее на кровать. Лидия, да отпустите вы уже ее голову. Все закончилось, неужели вы не видите?

Ее сгребают в охапку, как куль тряпья, голова запрокидывается, а кончики пальцев чиркают по пластиковому подлокотнику кресла. Тело парит в воздухе, и парение это пугает, сводит уставшие мышцы новой волной судороги.

– Опять, что ли, Хелена Генриховна? – Жорж швыряет ее на что-то пружинно-мягкое. В этом суетливом жесте – страх пополам с брезгливостью.

– Жорж, аккуратно! – Хелена Генриховна, у которой твердые, бесцеремонные пальцы, с каждой секундой раздражается все сильнее. – Лидия, зафиксируйте ее! И прекратите наконец пялиться в окно! Когда закончите здесь, скажете завхозу, чтобы заменил стекло.

На запястьях захлестываются ремни, мягко, но неумолимо тянут руки вниз – фиксируют. Страх накатывает с новой силой, вжимает затылок в подушку, сучит пятками по шерстяному покрывалу, выгибает тело дугой. Она не хочет, не позволит, чтобы ее опять связывали!

– Жорж, помоги! – командует Хелена Генриховна, и в вену снова впивается игла. На сей раз совсем не больно, ласково.

– Все хорошо, Арина. – Кто-то – она не понимает, кто из троих – гладит ее по волосам. – Сейчас вам станет легче.

И ей в самом деле становится легче. Мир превращается в шерстяной плед, укутывает коконом, убаюкивает.

* * *

…И снова она пришла в себя от визга, но не назойливого, а едва слышного – металлом по стеклу, а потом сразу же по нервам. Нервы обнажены и растянуты, мягкими кожаными браслетами прикручены к маскирующейся под кровать дыбе. Больно. И очень хочется пить.

– Первый раз вижу, чтобы так стекло треснуло… – дребезжит высокий старческий голос, перекрывая не то скрежет, не то осипший визг. – Если бы камнем саданули, так дыра бы осталась, а тут такое дело…

– Какое? – А этот хриплый голос она знает, слышала раньше.

Слышала, но не видела его обладателя. Может, попробовать посмотреть? И она попробовала.

Занавесь из ресниц очень долго не желала подниматься, словно заржавела, прихватилась сыпкой рыжей коростой, и стало страшно, что ржа просыплется мелкой трухой прямо в глаза, ослепит.

– Так какое дело, Никодимыч? – В голосе Жоржа – ленивый интерес.

– А такое, что давление на окно было равномерное. Ну, вроде как огромную подушку к стеклу приложили и надавили со всей силы. Только сила для такого дела нужна немаленькая.

Ресницы поддались, дрогнули, верхние веки поднялись со скрежетом, как проржавевшие ставни. Она затаилась, приготовилась к новой боли.

Боли не было. Во всяком случае, не в глазах. Ощущение песка под веками – это же сущие пустяки.

А мир белый, с серебряными глазками встроенных светильников. Она и в самом деле больна, если приняла за мир самый обыкновенный потолок. Белый потолок, желтые стены, задвинутое в угол кресло-каталка. У распахнутого настежь окна – двое. Первый, рослый, грузный, в небесно-голубой робе и белых тапках, жадно курит, пряча сигарету в кулаке. На фалангах пальцев, поросших редкими жесткими волосками, зеленая наколка «Жора». Она отчетливо видит каждую затертую временем букву.

– Не боишься, что Хелена застукает? – спросил щуплый усатый мужчина в заношенном рабочем комбинезоне.

В нем не было ничего выдающегося, кроме, пожалуй, широкого кожаного пояса с ячейками и крючками. К поясу крепились молоток, плоскогубцы, стамеска и еще с десяток незнакомых Арине инструментов.

– Не застукает. – Жорж выглянул в окно, сплюнул. – В город свалила, на какое-то совещание, а Лидка – свой человек, не сдаст. Да и что там сигареты! Я, Никодимыч, сегодня еще и стопарь пропущу после пережитого стресса.

Арина закрыла глаза за мгновение до того, как Жорж обернулся.

– Что было-то? – Скрипнул кожаный ремень, наверное, Никодимыч извлек из петли инструмент. – Что за переполох, из-за которого сама Хелена посреди ночи примчалась?

– А вот она случилась, психичка эта!

Арина кожей почувствовала шарящий по ее телу взгляд Жоржа.

– Она ж вроде не буйная была. – Инструмент с легким стуком переместился на подоконник. – Сколько она тут? Полгода?

– С прошлого октября.

– Значит, почти восемь месяцев.

Восемь месяцев… Горло сдавила судорога, а нервы, и без того натянутые до предела, казалось, завибрировали. Восемь месяцев!

– Каталепсичка. – Жорж снова сплюнул. Значит, отвернулся к окну, и можно открыть глаза. – Кукла пластилиновая, манекен. Я, Никодимыч, таких вот тихушников особенно не люблю. Часами сидит неподвижная, пялится в одну точку, слюни пускает. А заглянешь в глаза – и жуть берет. О чем она думает? Что видит?

Не думала… Почти год ни о чем не думала. Восемь месяцев, как одно мгновение. Сказки чередой, и ни одной не запомнила. Сказки не запомнила, себя почти забыла…

– А решетки на окне зачем же, если она тихушница и кукла пластилиновая? – Никодимыч тоже поплевал, только на ладони, чтобы сподручнее было держать инструмент. – Для тихушников же главный корпус, там вообще, считай, санаторий.

– Спрашиваешь! – Подоконник скрипнул под центнером живого Жорикова веса. – Ты у Хелены спроси. Это ж она у нас хозяйка Медной Горы, что велит, то остальные и делают. Платят за эту убогую денежки немалые, каждый месяц кап-кап зеленые. Заплатили за одиночку с решетками, стало быть, и сидеть ей в одиночке. Да ей-то без разницы, хоть одиночка, хоть главный корпус с остальными тихушниками. Она же ничего не соображает. Овощ!

Неправда! Она не овощ! И соображать, кажется, начинает. А про одиночку с решетками очень интересно. Но больше страшно…

– Я бы на Хеленином месте сунул ее в какую-нибудь камору, а сюда еще одного богатого шизика пристроил, чтобы жилплощадь не пустовала.

– Вот поэтому ты, Жорик, и не на Хеленином месте. Жадный больно.

– Я не жадный, Никодимыч, я практичный. Если хочешь знать, я вообще не понимаю, зачем с такими вот убогими возиться. Ну какой от них толк? Они ж не понимают ничего, не чувствуют. Вот сейчас сигарету об нее загашу, а она и не пискнет, потому как чурка бесчувственная.

Ошибается толстомордый Жорик, вовсе она не бесчувственная чурка. Уже нет! И если он попробует, если только посмеет… Нервы снова завибрировали, как гитарные струны.

– Да ты что! Какая ж она тебе чурка?! – Голос Никодимыча тоже завибрировал, от негодования. – Она живой человек, девчонка еще совсем. А ты… сигареты гасить. Фашист ты, Жорик! – И Никодимыч зло сплюнул, а потом загремел инструментами, заглушая смущенное бубнение фашиста Жорика.

Молчание длилось и длилось, лишь изредка нарушалось постукиванием молотка и скрежетом стеклореза, а Арина лежала с закрытыми глазами, постепенно, как к яду, приучая себя к мысли, что жизнь ее теперь вот такая: палата-одиночка с решеткой на окне, инвалидное кресло и ортопедическая кровать с кожаными наручниками. Психушка! Пока тень развлекала ее сказками, тело, оставшееся без присмотра, оказалось в психушке. Как оказалось? Это еще предстоит выяснить.

– Никодимыч… – Приглушенный бас Жорика нарушил молчание. – С сигаретами – это я погорячился, признаю. Я ж не совсем оскотинился.

– А иногда кажется, что совсем. – Никодимыча, похоже, тоже угнетало молчание, потому что в голосе его больше не было прежней брезгливости, разве что усталое раздражение. – У Хелены вместо глаз льдинки, иногда кажется, что не баба, а ходячий калькулятор. Теперь вот ты с этими своими… заявками. Сигареты бы он тушил… – Никодимыч замолчал, снова принялся греметь инструментами.

– А может, я это все со страху? – Бас Жорика упал до едва слышимого шепота. – Может, она только с виду обычная девчонка, а на самом деле…

Никодимыч перестал греметь инструментами, ждал.

Арина тоже ждала. Какая же она на самом деле?

– Она ж вроде как тихая. Каталепсия у нее. Как посадишь, так и сидит. Руки ей над головой поднимешь, два часа так продержит. Мне Лидка специально показывала. Смотри, говорит, Жорик, какая пациентка чудная, точно кукла. И про каталепсию объяснила. Типа, есть такой синдром у шизиков, когда они вот такими куклами могут часами, а то и днями оставаться. А с этой случай вообще особый, она такая уже вон сколько. Хелена ею сильно интересуется, и не только потому, что за нее кто-то бешеные бабки отстегивает, а потому что в каком-то смысле она – медицинский феномен. Чего с ней только не делали, как только не лечили, а ей хоть бы хны. Сидит себе и сидит… истуканом. Лидка говорит, бесхлопотная пациентка, даже жалко ее.

– Это Лидка ей книжку принесла?

– Она. Хелена велела девчонке каждый день сказки читать. Мол, шизикам тоже нужно общение. Вот Лидка, добрая душа, и читала. Она ж правильная, навроде тебя. Велено делать, она и делает. Хелену во всем слушается, даже там, где и не нужно.

– Что-то ты больно путано, Жорик, рассказываешь. – Снова раздраженно заскрипел стеклорез.

– Ненавижу, когда вот так, железом по стеклу. Аж челюсть сводит. По-хорошему, давно нужно рухлядь эту деревянную заменить на нормальные стеклопакеты. Бабок, что ли, не хватает?

– Дурак ты, Жорик, тебе б только ломать, а тут же история. Ну что за старинный особняк со стеклопакетами! Это же курам на смех! А стекло заменить мне совсем не сложно, и ломать для этого ничего не нужно. Так что тебя напугало?

– Вот злой ты человек, Никодимыч. – Жорик вздохнул, чиркнула спичка, потянуло сигаретным дымом. – А вот я возьму и не стану рассказывать! Больно нужно…

– Дело твое. – В голосе Никодимыча не слышалось и тени интереса, и Арина едва не заскрежетала зубами от досады, ей было важно знать, что же с ней не так. Ведь что-то же точно не так, психушка – лучшее тому доказательство.

– А пожалуй, все-таки расскажу! Не могу в себе такое носить, сам боюсь свихнуться. Так что, Никодимыч, хочешь не хочешь, а выслушать тебе придется.

– Да говори уже, хватит воду в ступе толочь, заинтриговал.

А уж как она заинтригована! До иголочек под ногтями.

– Той ночью мы с Лидкой дежурили вдвоем. – Жорик говорил медленно, словно и сам уже сожалел, что начал этот разговор. – И что-то ей там занемоглось, а ты же знаешь, как Хелена относится к таким вещам. Шаг в сторону – сразу штраф. И ведь нагрянуть может в любой момент, дома ей не сидится. Ну вот, Лидка носом клюет, глаза трет, журнальчик какой-то читать пытается, чтобы не заснуть. Стало мне ее жалко.

Никодимыч многозначительно хмыкнул.

– А ты не хмыкай! У меня, может, тоже сердце имеется. Да и к Лидке интерес есть, чего уж там! Говорю я ей: «Иди поспи, я за тебя тут покараулю. Если что, разбужу». Да и что тут за работа – присматривать за каталепсичкой! На койку ее из кресла перетащил, ножки вместе, ручки по швам, пледиком укрыл, сказал «баю-бай» – и все дела. Много ли ей нужно для счастья?

Для счастья надо много, она это точно знает. Вот для начала освободиться от пут. Наручники хоть и мягкие, а держат надежно, руку выдернешь – если только вместе с суставом. Может, и придется… с суставом, если ничего другого не останется.

– Лидка только велела ночник в палате не выключать, типа по инструкции не положено. А как по мне, так зряшная трата денег. Это я тогда так думал, а теперь вот не знаю, что и думать. Мне теперь иногда даже кажется, что я и сам того…

– Чего – того?

– Двинулся. Ты только не смейся, не вздумай даже! Я ж мужик бывалый, у меня пять лет отсидки за плечами, за эти пять лет чего только не навидался, а тогда – вот ей-богу! – нервишки сдали, как увидел.

– Что увидел, Жорик?

– То, что не должен был. Лидка на диванчике прикорнула, а я, значит, за столом. Сижу так, чтобы все двери передо мной: и запертая входная, и открытая, которая ведет в палату. Сидел-сидел и от безделья задремал. Да и что я, не человек, права не имею?

– Имеешь, Жорик. Нынче у нас у всех этих прав хоть соли, вот только живется отчего-то все равно плохо.

– А проснулся резко, как в бок меня кто заточкой пырнул. Сел, глазами хлопаю, башкой мотаю и вижу… – Жорик сделал паузу, затянулся вонючим сигаретным дымом. – Вижу, на стене палаты – тень. Значит, каталепсичка наша в кресле сидит и книжку со сказками листает. То есть саму каталепсичку я не вижу, а только ее тень. Такая, знаешь, странная, вроде как не в больничной пижаме, а в платье с такими рукавами пышными, «фонариками», и прическа высокая, на старинный манер – завитушечки всякие, локоны. Мне бы уже тогда смекнуть, что это «жу-жу» неспроста. Откуда у каталепсички платье с «фонариками» и локоны, когда Лидка ей каждый месяц волосы стрижет в целях гигиены, а платья такие больным по уставу не положены! Я же спросонья о другом подумал, мол, вышла девчонка из ступора, решила на ночь глядя книжечку полистать, сунулся в палату, а там…

И снова молчание, и совсем не драматичное, а растерянное, даже испуганное.

– И что там? – не выдержал Никодимыч.

– Боюсь, не поверишь.

– А ты расскажи, глядишь, и поверю.

– Не оказалось никого в кресле. Девчонка истуканом в койке лежит, а тень…

– Что – тень?

– Тень сама по себе. Книжку на стене листает, а в настоящей книжке страницы сами переворачиваются.

– Сквозняк?

– Я тоже так подумал. Только окно было закрыто. Откуда сквозняку взяться? И тень опять же… как живая. Я вошел, а она голову повернула… Обе. Сначала тень, а следом и девчонка. Лежала себе, в потолок смотрела, а потом голову повернула и уставилась глазищами черными-черными. Смотрит и улыбается, да так, что лучше и не видеть. Обе смотрят… каждая сама по себе.

– Пил? – спросил Никодимыч после паузы.

– В тот день ни капли во рту не было.

– Значит, не проснулся до конца. Приснилось, примерещилось. Спросонья еще и не такое увидишь – да хоть черта с рогами.

– Собаку! Черта с рогами не видел, врать не буду, а вот тень собачью увидел. Худая такая псина, узкомордая. Прямо у ее ног.

– Чьих?

– Тени. Ты не понимаешь, что ли, Никодимыч, о чем я толкую? Ее тут часто видят. Я думал, это шизикам только мерещится, а мне-то уж точно никогда, даже с большого перепоя. А тут – бац! Вот я и думаю, кто рехнулся: я или мир?

– Мир давно рехнулся. Угости-ка сигареткой, коль уж хозяйки нет.

Чиркнула спичка, и палата снова наполнилась дымом.

– Вот и я решил, что мир. В себе-то я больше уверен.

– Лидии сказал?

– Зачем? Вот ты мне не веришь, а она, думаешь, поверила бы? Но понаблюдать решил.

– За кем? – уточнил Никодимыч.

– За обеими, каталепсичкой и тенью.

– И как наблюдения?

– Смеешься, да? А вот никак наблюдения. Хотел на телефон записать, и знаешь что?

– Что?

– Ничего не записалось. Не то что тени, самой палаты не видно. Вот смотри, что получилось.

Все-таки пришлось открыть глаза, чтобы увидеть, как в неуклюжей лапе Жорика появился смартфон каких-то чудовищных размеров.

– Видишь? – Толстый палец, отмеченный полустертой буквой «Ж», с ученическим старанием скользил по экрану смартфона. И язык Жорик высунул. Наверное, от усердия.

– Ничего не вижу.

– Потому и не видишь, что ничего не заснялось. Я потом специально несколько раз проверял. И всякий раз вот такая фигня. Как такое может быть?

– Не знаю. А во всякую такую чертовщину не особо верю. Может, проектор где-то спрятан?.. – В голосе Никодимыча уверенности не было ни капли.

– Зачем? – спросил Жорик. – Шизикам мультики показывать? А что тогда с записями, которые исчезают? Кстати, о записях. Помнишь, когда эту, – Арина поспешно закрыла глаза, – каталепсичку сюда заселили, Хелена распорядилась установить в палате камеру наблюдения. Типа, девица совсем ку-ку, за ней особый надзор нужен. Так вот камеру пришлось демонтировать, потому что она все время глючила. Теперь я думаю, что это неспроста.

– Погоди-ка. – Арина услышала приближающиеся шаркающие шаги. – А что это у нее с кожей? – Взгляд у Никодимыча был не таким тяжелым и назойливым, как у Жорика. Взгляд этот можно было выдержать. Особенно с закрытыми глазами. – Вся в каких-то трещинах…

– Хелена сказала, что это аллергия. Типа, на лекарства. Ей лекарств этих знаешь сколько ввели, пока угомонили.

– А чего ее успокаивать? Сам же говорил, что она тихушница. А тут, смотрю, еще и привязали.

Скрипнула половица, брякнули прикрепленные к ремню инструменты: Никодимыч вернулся к окну.

– Была тихушницей, а потом словно взбесилась. Я начало концерта не застал, мне Лидка потом рассказала. Гроза сегодня какая была, а? Громыхало так, что собственный голос не услышишь. Вот и Лидка не сразу услышала, что с каталепсичкой что-то не то.

– Сам-то где был?

– Пробки вкручивал. Грозой пробки повыбивало. Лидка говорит, сначала стекло зазвенело, а потом девчонка завизжала, точно ее черти рвут. Лидка бросилась в палату, а тут вот такой тарарам: стекло выдавлено, девчонка визжит и в корчах бьется, а на коже ее выступает кровавая роса, как будто кровь у нее через шкуру выдавливают. Так Лидка сказала, но я думаю, это ей просто с перепугу показалось. Потому что когда я в палату прибежал, крови никакой не было, ни капельки. Только кожа у нее была вот такая. Нет, хуже. Сейчас она уже огурчик против того, какой была.

Да уж, огурчик… Огурчик, который протерли через сито. Но выжила! Как бы то ни было, несмотря ни на что.

– А Хелена сказала, что аллергия. Может, и аллергия, врачам виднее.

– А привязали зачем?

– Хелена велела, чтобы не покалечилась. Была тихой, стала буйной.

– Сейчас вроде нормальная, спит.

– Спит, потому что получила лошадиную дозу успокоительного. Тут любой вырубится.

Она не любой, лошадиные дозы на нее не действуют. Почти не действуют. Но знать об этом никому не нужно. По крайней мере, до тех пор, пока она не разберется, что происходит и как она оказалась в клинике для умалишенных.

* * *

Арину оставили в покое только к ночи. Приходила Хелена, разглядывала, ощупывала, заглядывала в глаза, задавала вопросы. От ее прикосновений холод растекался по всему телу, выстуживал позвоночник, рождал пупырышки дрожи на коже, заставлял отстраняться и молчать. Она еще не готова отвечать на вопросы. Ей бы самой получить ответы. Интуиция или черная ведьмакова кровь нашептывали – молчи, еще не время! Сил тоже не было. «Лошадиная доза», которую по приказу Хелены повторили ближе к вечеру, не лишала рассудка, но совершенно обессиливала.

Наверное, Хелена удовлетворилась осмотром, потому что на ее лице появилась и тут же исчезла улыбка. Лицо заслуживало особого внимания. Породистое, холеное, с чеканным профилем, твердым подбородком, жесткой линией губ, оно было похоже на лик античной богини, которая из прихоти явилась в мир простых смертных и, облачившись в белоснежный халат, снизошла до разговора.

– Как вы себя чувствуете, Арина? – Взгляд голубых глаз ощупывал ее так же бесцеремонно и настойчиво, как до этого пальцы. Голос звучал мягко, профессионально. – Вы меня слышите? Вы понимаете, что я говорю?

Арина и слышала, и понимала, но продолжала молчать.

– Вы заставили нас поволноваться, но теперь все будет хорошо. Я надеюсь.

Она тоже надеялась. Все хорошо – это слишком много, но если ей развяжут руки, станет вполне терпимо.

Наверное, Хелена была отличным психиатром или умела читать в душах своих пациентов, потому что спросила:

– Вам неудобно? Прошу прощения, это была вынужденная мера. Мы боялись, что вы себе навредите.

Она уже навредила. Вычеркнула из жизни почти год. Вспомнить бы еще, ради чего. Ее память напоминала мешок с прорехами, часть воспоминаний растряслась и потерялась. Хорошо, если не безвозвратно.

– Но сейчас вы выглядите очень даже неплохо. – Ноготь, покрытый бесцветным лаком, прочертил бороздку на Арининой щеке. – Даже проявления аллергии уже почти исчезли. Замечательно! – Ноготь вдавился в кожу, словно поставил жирную точку в конце сказанного.

Больно не было, было неприятно.

– И я считаю, что вас уже можно развязать. – Хелена убрала руку от ее лица, улыбнулась. – Вы ведь обещаете вести себя благоразумно?

Не обещает, пока не разберется, что есть благоразумие в Хеленином понимании, пока не поймет, что ее благоразумие выгодно не только Хелене.

– Да она и пальцем не шелохнет после такой-то дозы, Хелена Генриховна. – На заднем плане маячил Жорик.

– Жорж, – голос Хелены заледенел, – у тебя есть глубинные познания в фармацевтике?

– Простите, Хелена Генриховна. – Жорик отступил на шаг и даже вроде как стал ниже ростом. – Я просто подумал…

– Тебе не нужно думать, тебе нужно просто выполнять мои распоряжения. Развяжи ее!

К койке Жорик подходил с опаской, бочком, в глаза Арине старался не смотреть и так же старательно избегал малейшего тактильного контакта, когда расстегивал ремни сначала на лодыжках, потом на запястьях.

– Сделано! – отрапортовал, отходя к окну.

Окно застеклили и закрыли, не оставили ни единой щелочки, отсекли влажный, пахнущий недавним дождем и скошенной травой воздух.

– Как вы себя чувствуете? – в который раз спросила Хелена, и Арина в который раз промолчала.

Разговоры могли расплескать те жалкие крохи памяти, которые еще остались. Она не могла так рисковать.

– Если хотите, можете сесть.

Она хотела, чтобы ее наконец оставили в покое.

– Вставать я вам пока не рекомендую. Вы еще слишком слабы, но прогресс очевиден. – Хелена кивнула, подтверждая сказанное. – Теперь вы с нами. Вы выбрались.

Она выбралась. Не сама, сама бы она не смогла. Из мира теней ее вывел – нет, вытолкнул! – Сказочник, а вот дальше придется самой.

Пауза затянулась. После такой паузы Хелене самое время откланяться и уйти. И она ушла, но перед этим подалась вперед, приблизила лицо так, что Арина смогла почувствовать запах ее губной помады. Корица и немного ванили…

– Вы ведь расскажете мне? – Этот жаркий шепот предназначался только ей одной. Жорик у окна ничего не услышал. – Вы расскажете мне, что там видели?

Там – это где? В теневом мире?

– Поверьте, мне лучше рассказать. – Губы, подведенные корично-ванильной помадой, почти касались Арининой щеки, словно Хелена хотела ее поцеловать.

Арина закрыла глаза, отгородилась от Хелены и назойливого мира густым пологом ресниц.

– Я еще вернусь. – Дыхание Хелены щекотало висок. – Теперь мы будем с вами часто общаться. Возможно, мы даже подружимся. Это ведь очень важно, чтобы между врачом и пациентом не было недомолвок.

Захотелось зажать уши руками, чтобы не слышать этот настойчивый шепот, но руки не слушались.

– Спокойной ночи. – Хелена отошла от кровати. – Надеюсь, вам приснятся интересные сны. Я верю, что сон способен исцелять тело и душу, а вы слишком долго обходились без сна.

Хелена ошибается, наоборот, Арина слишком долго жила во сне. Так долго, что теперь реальный мир кажется ей страшным сном.

– Жорж, ночник не выключай и предупреди Лидию, чтобы приглядывала за пациенткой. Если что, я на связи – звоните!

Легкие Хеленины шаги, тяжелая поступь Жоржа-Жорика, тихий скрип петель и щелчок запирающегося замка. Наконец-то ее оставили в покое. Теперь можно попытаться вспомнить хоть что-нибудь из того, что было до теневого мира.

Арина лежала с закрытыми глазами, прислушиваясь к телу, которое отказывалось подчиняться. Если сосредоточиться, можно попробовать пошевелить пальцами. Рука, лежащая поверх клетчатого пледа, чуть дернулась. Арине показалось, что даже помимо ее воли. Хороший ли это признак, она не знала. Скорее нейтральный. Восемь месяцев в инвалидной коляске еще не означают того, что она парализована, просто мышцы ослабли и «лошадиная доза» делает свое черное дело.

Черное дело… У нее тоже есть что-то черное. Глаза? Жорик что-то говорил про глаза…

Кровь! Черная кровь – прощальный подарок Сказочника. И кровь, и сила! По крайней мере, силы этой хватает, чтобы сознание оставалось относительно ясным. Но ясный ум в недвижимом теле – слишком мучительно и неправильно. С этим нужно что-то делать. Для начала сосредоточиться, почувствовать то, что называется силой. Когда в зарешеченное окно заглянула луна, у нее получилось пошевелить сначала одной, потом и другой рукой.

Эксперименты пришлось прекратить и притвориться спящей, когда щелкнул дверной замок. В палату вошла Лидия, постояла у Арининой кровати, поправила подушку и сползший плед, снова вышла, оставляя пациентку наедине с луной. Лунный свет был яркий, едва ли не ярче света от ночника. Он расплескался по полу, дотянулся до неподвижных Арининых рук.

Пора!

На сей раз у нее получилось даже сесть, упершись ладонями в матрас. Голова закружилась, как и палата перед глазами. Захотелось снова лечь, зажмуриться, пережидая головокружение и нахлынувшую тошноту, но Арина себе не позволила. Слишком много времени потеряно безвозвратно, слишком неясные у нее перспективы. Она должна подготовиться.

К чему? Арина не знала, но чувствовала – перемены грядут.

Она посидела, кренясь то влево, то вправо, как горький пропойца, а потом как-то вдруг почувствовала, что головокружение ослабло, а сил стало чуть больше. Этих сил хватило на то, чтобы спустить ноги с кровати, почувствовать подошвами влажную прохладу пола. И палата больше не кружилась, застыла, позволяя себя разглядеть, показывая то, что не показала днем.

Окно с новым стеклом, свежевымытым и оттого почти невидимым, – просто прямоугольный провал в стене, забранный решеткой. Ячейки решетки не мелкие, но и не достаточно крупные, чтобы в них пролез кто-то крупнее кошки. Этот факт особенно тревожит. Решетка, а еще запирающаяся на замок дверь. Не пациентка, но пленница, птичка в хромированной клетке.

Кресло-каталка с аккуратно сложенным пледом стояла в углу. На прикроватной тумбочке в тусклом свете ночника – закрытая книга сказок. Сказки, по мнению Хелены, способствуют адаптации пациента к реалиям настоящего, невыдуманного мира. Больше на тумбочке ничего нет, даже стакана с водой. А пить хочется, в горле – сушь. И где-то обязательно должна быть вода, нужно только поискать. Хотя бы взглядом. Арина поискала и нашла дверь, почти сливающуюся цветом с цветом стен. Пусть она и в клетке, но клетка эта для вип-персон, и, значит, здесь обязательно должны быть удобства.

С кровати Арина не вставала, а сползала. И так же, почти ползком, обеими руками придерживаясь за стену, добиралась до заветной дверцы. За дверцей прятался санузел. Душевая кабинка, умывальник, унитаз – все белоснежное, начищенное до блеска, благоухающее освежителем воздуха. Махровое полотенце на вешалке и ситцевый халатик в цветочек, какой-то слишком уж легкомысленный для этого мрачного места. А вот зеркала нет. Наверное, отражения нервируют здешних обитателей.

Арина крутнула вентиль, кран чихнул и мелко завибрировал, а потом в раковину ударила тугая струя холодной воды. Она пила жадно, как заблудившийся в пустыне путник. Пила, плескала водой в лицо, терла руки лишенным запаха мылом. А потом ее вырвало, сначала водой, а следом желудочным соком, и сразу же стало легче, «лошадиная доза» Хелениных лекарств испугалась холодной воды. Это хорошо, когда противоядие так близко и такое доступное. Это просто замечательно!

Захотелось встать под душ, очиститься от макушки до пяток, но Арина решила не рисковать. Персоналу незачем знать ни о ее чудесном метаболизме, ни о найденном противоядии. Персонал должен считать ее слабой и беспомощной, одурманенной лекарствами. По крайней мере, до тех пор, пока она не разберется в том, что происходит. А это значит, самое время вернуться в постель.

Лидия заглянула спустя час, постояла в дверях, прислушиваясь, но входить в палату не стала. Да и зачем заходить, если лошадиная доза успокаивала пациентку до самого утра! Может, и самой вздремнуть удастся, ночь ведь длинная, а начальство далеко. Лидия зевнула, потянулась до хруста в суставах и закрыла дверь.

* * *

Арине не спалось. Мысли кружились хороводом, пытаясь вырваться за пределы палаты-одиночки, но у них ничего не получалось, память по-прежнему оставалась дырявым мешком, из которого все сыпались и сыпались воспоминания.

…Густой сиреневый дух больше не радует, а пугает. Сплетенные ветви куполом над головой. Нужно бежать, спасаться. Серый Волк идет по следу…

Тяжелая книга с пожелтевшими от времени страницами, но неизменно прекрасная. За такую книгу можно убить и умереть.

Хмурый старик в неудобном кресле. Черный пес на подстилке из грязных тряпок. Тихое рычание…

Рычание не было воспоминанием. Арина слышала его так же отчетливо, как песни цикад за окном.

Пес чернее ночи сидел посреди палаты и смотрел на Арину по-человечески умными глазами. Огромный, матерый, похожий на волка, он не казался ей ни страшным, ни опасным. Пес был родным, потерянным и вновь обретенным.

– Блэк?

Имя сорвалось с губ само, безо всяких усилий с Арининой стороны, и пес чернее ночи тоже сорвался с места, гигантским прыжком преодолел разделявшее их расстояние, положил лобастую голову ей на колени, заглянул в глаза и улыбнулся. Да, этот чудесный пес умел улыбаться!

– Блэк, это ты? – Обхватить мощную шею обеими руками, зарыться лицом в густую шерсть, привычно почувствовать, как кожа отзывается на прикосновения покалыванием, совсем не больно, чуть-чуть щекотно.

Он лизнул ее в щеку, и щека стала мокрой от слез. Как давно она не плакала? Как давно ничего не чувствовала? И где все это время был ее призрачный пес?

Воспоминания возвращались, вспыхивали в мозгу яркими картинками и причиняли боль. Почти каждое из них…

Старое веретено с отполированной тысячей прикосновений рукоятью. Кровавая дорожка на раскрытой ладони: алое смешивается с черным, меняет суть вещей, меняет ее саму. Теперь она ведьма, и с этим придется жить. Если удастся спастись от того, кто идет след в след.

Вросшая в землю избушка в самом сердце затянутого дымом болота. Две старушки смотрят одновременно строго и ласково – охраняют. Блэк у запертой на тяжелый засов двери тоже охраняет от тех, кого приводит ночь, кто заглядывает в мутное оконце и просится в гости.

Серый Волк, тот, кто шел след в след, но пришел не затем, чтобы убить, а чтобы спасти. Колючий ежик серых волос, серые глаза, сигарета, зажатая в загорелых пальцах, и слова… «Тебе здесь не место, ты должна пойти со мной…»

И она идет вслед за красным клубком к дереву, ветви которого держат небо, а кора исписана именами: много женских, мало мужских. Ее имя теперь тоже там, вырезано на черной коре на веки вечные, и можно уходить. А клубок ныряет в болотное озерцо, тянет за собой, убивает. Чтобы родиться ведьмой, нужно сначала умереть.

И она умирает.

Новый мир встречает болью и шипастым ошейником. Новый мир смотрит на нее сквозь насмешливый прищур врага. Дементьев – враг, уставший рядиться другом. В его руке пульт. Щелк – и шипы на стальном ошейнике приходят в движение, прокалывают кожу, грозят задушить за неповиновение. Карманная ведьма. Цепная ведьма. Это так занимательно. Это так больно…

Гроза, дождь сплошной стеной. Дождь оплакивает ее бестолковую жизнь, которой вот-вот придет конец. Ей не страшно, она почти смирилась с неизбежным. Но Волков, ее Серый Волк, не желает сдаваться, требует от нее невозможного…

И невозможное расцветает на ладони огненным цветком, невозможно красивым и невозможно опасным. Если все сделать быстро, ошейник получится снять до того, как он превратится в гильотину для глупой новорожденной ведьмы.

– Сделай хоть что-нибудь! – Лицо Волкова искажено яростью, но на самом деле он боится. За нее.

И она делает! Ей удается отсрочить неизбежное, подарить самой себе шанс. Щелк – и ошейник ощеривается шипами уже в руке Волкова, а не на ее шее. Вот такая маленькая победа волшебства над техническим прогрессом. Ей бы радоваться, но не получается. Теперь гроза бушует внутри нее, ярость оскорбленной ведьмы собирается в черные тучи, ищет выхода. Ярость знает, кто ее цель, и наносит удар, не целясь, не рассчитывая силы, но точно зная, что Дементьеву, человеку, посмевшему посадить ее на цепь, не уйти. Ярость точнее пули. И беспощаднее.

Обугленная рука врага в дорожной пыли не вызывает даже тени удовлетворения. Она сделала то, что требовала ее ведьмовская суть, – отомстила. Не убила, но покалечила, ответила ударом на удар.

Кап-кап… Слезы катятся по щекам, падают на призрачную шерсть ее призрачного пса, вспыхивают серебряными звездочками. Слезы отмывают воспоминания от пыли забвения и возвращают на полки памяти. Их еще много, полок, которые нужно заполнить этой ночью.

Пряничный домик посреди одичавшего вишневого сада. Сладко пахнет дымом, кофе и сигаретами. Подружка Ирка смеется и трется щекой о глянцевый бок книги. На обложке ее, Аринино, имя. И книга тоже ее, написана ручкой с золотым пером, прощальным подарком Волкова. Когда самое страшное осталось позади, когда в новой жизни есть пряничный домик и вишневый сад, а утро начинается не с просчитывания путей отступления, а с чашки ароматного кофе, нужно радоваться любым подаркам, даже прощальным. И она заставляет себя радоваться, старается позабыть прошлое, но все равно каждую ночь втягивает в свои сны Волкова. Сны – это мелочь, с которой невозможно расстаться. Сны – это тонкая ниточка между ней и Волковым, ниточка, которая в реальной жизни давно оборвалась.

Ручка с золотым пером занимает почетное место на полке памяти, рядом со стопкой пахнущих типографской краской книг. Блэк ласково тычется лбом в колени, смотрит внимательно.

…Этот призрак особенный. Бывают, оказывается, и особенные призраки. Марго, мертвая ведьма с расписанным под гжель кошачьим черепом – экзотика даже для мира мертвых.

– Нас убивают… Кто-то убивает нас одну за другой! – Марго смотрит из-под рыжей челки и гладит расписную черепушку. – Ты должна мне помочь.

Она не должна, но помогает, идет за неуловимым убийцей, натыкаясь на трупы… Ведьмы умирают в муках, и в их мертвых глазах ей чудится укор – не успела, не спасла от чудовища. Ведь только чудовище может напасть на ведьму, только ему это под силу.

У чудовища пшеничные кудри и чуткие пальцы музыканта, оно выстилает свой путь мертвыми ведьмами и мертвыми безвременниками. Оно ходит кругами, иногда заглядывает в гости, оно просит – пока только просит – не вмешиваться. У чудовища свои взгляды на мироустройство и справедливость, ему нельзя мешать. А ей нужна помощь. Без помощи ей никак.

Волков далеко и помогает на расстоянии: советами, связями, криком.

– Не лезь в это дело, Арина!

«Ах, Андрюша, ну сколько можно!..» – Мурлыкающий голос в телефонной трубке заглушает голос разума. У этой кошечки на Волкова в тысячу раз больше прав, чем у нее. А рысь волку не подружка. Не нужно мешать, пусть живет как хочет. А она как-нибудь сама…

И она не мешает. Из последних сил старается не мешать, не впутывать. И идет все дальше и дальше по дорожке из мертвых безвременников, рука об руку с Марго, призраком убитой ведьмы. И находит…

Иногда зло неочевидно. Иногда зло рядится в одежды если не дружбы, то равнодушия. Убийство себе подобных – страшный грех, но Саломее, ведьме, чья жизнь уже на излете, плевать. Выжить хочется любой ценой, и она выживает как умеет, убивает своих же сестер, забирая их жизни и их силу.

Рыбачья избушка тонет в наползающем от реки тумане. Ее деревянный пол, как серебром усыпанный чешуей, становится подмостками для финальной сцены. Один режиссер – три актрисы. В конце останется только режиссер, Саломея.

Анук, ведьма старая и мудрая, смотрит с тоской – не уберегла Арину, не сумела спасти глупую девчонку от беды.

Марго, ведьма мертвая и неупокоенная, шепчет – прости, втянула в историю, накликала беду.

А Саломея говорит-говорит, пытаясь оправдать то, чему не может быть оправдания, а потом замолкает. Рука с кинжалом не дрожит. Чтобы завершить начатое, нужно всего лишь убить. А потом наступит счастье и совесть заткнется, с совестью всегда можно договориться. Все это в глазах Саломеи прячется за вуалью безумия. И только Арина знает – счастья не будет. Счастье, замешенное на крови, – это уже не счастье.

Умирать страшно, но она готова. Когда все шансы использованы, остается одно – смирение. И черный клинок в руках безумной Саломеи больше не пугает.

Шансы бывают разные. Оказывается, она слишком мало знает о том, какие козыри прячет судьба в рукаве. Волков, новый герой в уже почти сыгранной пьесе. Нашел, прилетел с обратной стороны земли, не бросил. Вороненая сталь пистолета против булатной стали древнего клинка. Опыт земного мужчины против опыта ведьмы.

В глазах Анук – отчаяние. Мудрая Анук уже знает исход этой битвы.

В глазах Марго – надежда. Наивная Марго еще верит в чудеса.

В глазах Волкова – колдовской туман морока, а в руке – тот самый кинжал. Кинжал тянется к Арининой шее. Морок победил, захватил в свои сети еще одну жертву.

– Убей ее!

Этому приказу нельзя не подчиниться, но Волков медлит, пытается бороться с тем, что невозможно победить.

– Убей! Или ты, или она – выбирай!

Волков делает выбор… Рукоять черного кинжала застряла между ребер, подрагивает в такт биению сердца, отмеряет мгновения оставшейся Волкову жизни. Тик-так…

Волков сделал свой выбор, и когда он умрет, Арина тоже умрет, потому что жизнь без него не имеет смысла. Не нужна ей такая жертва. Только не такая!

Черная кровь просыпается от ее крика. Черная кровь знает, как поступить. Нужно замкнуть круг и попросить…

Живая ведьма, мертвая ведьма, их тени… В хороводе судьбы этих четверых достаточно. В теневом круге мертвое становится чуть менее мертвым, а живое – чуть менее живым. Теневой круг – это сила, которой нельзя противиться, которая может все.

– Чего ты хочешь? – Тень смотрит ласково, и искорка в том месте, где у тени должно быть сердце, ярко вспыхивает.

– Хочу, чтобы Волков жил!

Она уже знает, тень выполнит просьбу. И условие ее тоже знает. Пусть так, она готова. Ей нужно лишь попрощаться. Но проститься с Волковым тень не дает. Не из злобы, а потому что так надо. Для Волкова. И она соглашается. Волков будет жить. Иногда чудеса случаются, а какая цена уплачена за чудо, неинтересно даже ей самой.

И Анук будет жить. Старая, мудрая Анук чует путь, по которому тень уводит Арину, кричит:

– Возвращайся! Ты сможешь…

Она не может. Да и не хочет уже – договор с тенью вступил в силу.

А Саломеи больше нет. Неувядающая красавица встретила свое чудовище, то самое, что усыпает путь мертвыми безвременниками. У чудовища грустные глаза и печальная улыбка, а чуткие музыкальные пальцы красные от крови. Чудовище перебирает мокрые от утренней росы плети рогоза, словно струны. Оно спокойно. Наконец-то исчез зуд, и вернулась способность чувствовать мир как раньше. В этом мире слишком много красного, но чудовище привыкнет. Главное дело сделано, долги розданы, можно наконец отдохнуть. Чудовище оборачивается и прощально машет Арине рукой. Оно тоже чует грядущие перемены.

А теневой мир ждет. Раздвигает полог из темноты, готовит сказки. В мире теней очень много сказок, нужно только попросить, и они станут твоими.

Воспоминания ранят. Воспоминания убивают в который уже раз. Арина больше не плачет – воет в голос. И верный Блэк подпевает. Их песня заставляет луну заглянуть в зарешеченное окошко, а Лидию в палату.

– Это что у нас тут такое?

Руки Лидии мягко, но настойчиво разжимают объятия, распутывают сплетенные на загривке Блэка пальцы. Пес рычит, отступает к стене. Лидия испуганно оглядывается, но тут же сосредотачивается на Арине.

– Тише, не надо шуметь.

В вену втыкается игла, поршень загоняет в кровь успокоительное, и Арина благодарна за этот дар, она смотрит в равнодушные глаза Лидии и улыбается.

– Спи! – Лидия толкает ее на подушку чуть сильнее, чем того требуют правила, раздраженно. Лидию можно понять: ночью хочется спать даже профессиональным медсестрам, и слишком беспокойные пациенты не вызывают ничего, кроме глухого раздражения.

– Спасибо. – Первое сказанное слово кажется волшебным «сезам». Она не разучилась разговаривать с людьми. Теневой мир вернул ей не только воспоминания, но и голос.

– На здоровье. – Белесые брови Лидии удивленно ползут вверх, ныряют под накрахмаленную до хруста шапочку, а густо подведенные тенями глаза округляются. Это ведь довольно неожиданно, когда с тобой заговаривает нафаршированный успокоительными овощ. – Что ты… вы? – Профессионализм берет верх над удивлением, и брови возвращаются на место, а глаза и вовсе превращаются в узкие щелочки. – Что вы сказали?

– Пить. – Арине и в самом деле хочется пить. А еще избавиться от настороженного взгляда Лидии. – Можно?

Лидия молча выходит, чтобы через мгновение вернуться, неся граненый стакан с водой. Арина пьет жадно, теплые струйки стекают по подбородку, Лидия ловко стирает их салфеткой.

– А теперь баюшки, – говорит ласково, но во взгляде нет ничего, кроме холодного любопытства. – Я уколола вам снотворное, оно сейчас подействует.

Снотворное уже действует, веки тяжелеют, а язык становится большим и неповоротливым. Арина кивает в знак благодарности. Лидия тоже кивает в ответ, обходит растянувшегося на полу Блэка, пятится к двери. Лицо ее превращается в размытое пятно. Захлопывается дверь, щелкает замок. Прежде чем провалиться в забытье, Арина успевает заметить тени.

Дама с высокой прической в платье с рукавами-фонариками гладит узкомордую борзую. Арине хочется увидеть хозяйку этой удивительной тени, но сон побеждает…

* * *

Арину разбудили пение птиц и бьющий в окно солнечный свет. Пахло сырой землей, подвявшей скошенной травой и персиковым джемом. Запахи были чудесными и звуки тоже, и она улыбнулась, не открывая глаз.

– Вы проснулись. – Этот голос был как холодный душ, он убил очарование новорожденного дня, толкнул в объятия реальности.

Хелена сидела на стуле, скрестив руки на груди, забросив ногу на ногу. Поза одновременно расслабленная и закрытая. Нужно быть психиатром, чтобы заставить пациента терзаться такими вот противоречиями. Вопрос – хороша ли Хелена в роли психиатра? И как далеко она готова зайти ради спасения заблудшей души?

– Лидия сказала, вы разговаривали с ней этой ночью. – Хелена качнула ногой, изящная винного цвета туфелька соскользнула с пятки, повисла на носке. – Это очень хорошо.

Хорошо ли? Хелена – опасный собеседник. И не нужно иметь хваленую ведьмовскую интуицию, чтобы это почувствовать.

– Арина, вы меня слышите?

– Слышу.

– И говорите. – Хелена удовлетворенно кивнула. – Это несомненно прорыв. Как вы себя чувствуете?

Сказать правду? Пожалуй, не стоит.

– Слабость.

– Слабость – это нормально. Вашему организму потребуется время.

Время на что?

– Вы знаете, какое сегодня число?

– Не уверена.

Она знает, что почти год жизни. Этого достаточно.

– Двадцатое мая. Представляете?

Вместо ответа Арина кивнула, говорить все еще было тяжело.

– Вы голодны? – Хелена меняла темы разговора с той же легкостью, с которой карточный шулер тасует колоду. – Вы должны быть голодны. Зондовое кормление – далеко не самая лучшая альтернатива хорошему завтраку.

Зондовое кормление… Теперь понятно, почему так саднит горло. Что еще делали с несчастным телом во время ее отсутствия?

– Зондовое кормление, капельницы, катетеры. – Хелена словно перечисляла СПА-процедуры. – Должна признать, вы очень хлопотная пациентка. Но при этом и очень любопытная. С медицинской точки зрения.

Только ли с медицинской?

– Вам нужно поесть. Давайте-ка я вам помогу.

Ей нужно в туалет и умыться, но у Хелены другие планы. С Хеленой лучше не спорить. Пока.

Тихо скрипнула дверь, в палату с подносом в руках вошла медсестра. Не Лидия – другая, старше, грузнее, улыбчивее.

– Завтрак. – Медсестра поставила поднос на тумбочку, помогла Арине сесть в кровати.

– Сначала инъекция. – Шприц, уже наполненный чем-то мутно-бурым, Хелена достала из кармана халата. И укол Арине сделала сама. Ловко, не хуже, чем до этого Лидия. – Ничего особенного, – она поймала вопросительный взгляд Арины, – укрепляющие витамины. В сон от них вас клонить не будет. Зоя Петровна, продолжайте!

И Зоя Петровна продолжила, повязала на шею Арине салфетку. Как малому ребенку. Или как немощному инвалиду.

– Спасибо, вы свободны. – Хелена махнула рукой, потянулась к подносу.

Медсестра Зоя Петровна без лишних слов попятилась к двери.

– Что у нас тут? – Хелена изучила содержимое подноса. – Оладьи с персиковым джемом.

Арина наблюдала за руками Хелены, за тем, как вилка наколола кусок оладьи, обмакнула его в джем. Что она хочет? Прикормить, как дикое животное, заставить есть с руки?

– Я сама.

Она не животное и не инвалид.

– Вам нужно набираться сил. – Хелена словно ее и не слышала. – Силы вам еще понадобятся.

Вилка зависла перед Арининым лицом.

– Я сама.

– Не нужно со мной спорить. – Рука с вилкой дернулась, капля джема упала на одеяло. Хелена поморщилась. – Проявите благоразумие, откройте рот.

Ярость подкатила душной волной, сдавила горло, выбелила кожу на сжатых в кулак костяшках пальцев. Зарычал Блэк. Не на Арину – на Хелену. И Хелена нервно повела плечом, словно услышала этот беззвучный рык. Она смотрела на Арину, не отрываясь, словно чего-то ждала, какого-то действия.

И действие последовало. Волна ярости превратилась в волну тошноты. Арину вырвало, а Хелена вдруг улыбнулась, словно одержала победу в одном лишь ей ведомом бою.

– Вижу, вы не голодны. – Она отложила вилку, вытерла пальцы салфеткой. – И посторонняя помощь вам не нужна.

Нужна. Ей так дурно, что, кажется, тяжело даже дышать.

– Это очень плохо. – Хелена вторила ее мыслям. – Это шаг назад. Без доверительных отношений между врачом и пациентом не может быть исцеления и нормального лечения.

– Мне не нужно лечение. – Слова царапали измученное горло, а в голове шумело так, что Арина не слышала собственный голос.

А вот есть хочется. Даже теперь, после того как желудок вывернуло наизнанку. Непривычное чувство. Впрочем, теперь ей все чувства непривычны.

– Вы так считаете? – Хелена откинулась на спинку стула, качнула ногой.

– Мне нужно позвонить.

Она еще не решила кому. Может, Ирке? Ирка врач, она сумеет разобраться с этой… выдрой.

– Вам не нужно никому звонить. – Хелена улыбнулась, демонстрируя идеально ровные, идеально белые зубы. – Когда придет время, я сообщу вашему опекуну.

– Опекуну?

Ирке! Конечно, Ирке. Кому же еще? Ирка ее никогда бы не бросила, она ее лучшая подруга. Вот только знает ли Ирка про решетки на окнах, ремни и зондовое кормление?..

– Зоя Петровна! – Хелена чуть повысила голос, и в палату тут же вошла давешняя медсестра. – Приберитесь-ка тут. – Хелена кивнула на испачканное одеяло и как ни в чем не бывало продолжила: – Что вас удивляет, Арина? У вас такой диагноз, при котором вам просто необходим опекун.

– Какой у меня диагноз? – Пульс стучал в висках, а к горлу снова подкатил колючий ком.

– Если не углубляться в терминологию…

– Давайте углубимся.

– А смысл? У вас ведь нет медицинского образования, чтобы понять. – Хелена улыбалась, разговор доставлял ей удовольствие. – Ну, пусть будет шизофрения.

Пусть не будет! Нет у нее никакой шизофрении!

– Знаете, каталепсия, то странное состояние, в котором вы пребывали долгое время, – это один из симптомов….

Каталепсия – это один из симптомов теневого мира. Но кто поверит в теневой мир? Хелена, может, и поверит, у Хелены явно нетрадиционный подход, но вот как она интерпретирует услышанное?

– Так что сами понимаете, ситуация у нас складывается очень серьезная. Тяжело лечить, когда пациент противится лечению. Вы согласны, Арина?

Она не согласна! Ни с одним сказанным словом. Но ведь можно попробовать договориться.

– В таком случае я хочу поговорить со своим опекуном. Кто она?

– Она?! – Неужели ей удалось удивить Хелену? – Почему вы решили, что ваш опекун – женщина?

Потому что никого ближе Ирки у нее нет. Потому что Ирка врач и знает, как работает система. Но Хелена удивлена, и удивление ее искреннее.

– А кто тогда?

– Один очень достойный джентльмен. – Архаичное «джентльмен» из уст Хелены прозвучало гармонично.

В Аринином окружении был только один человек, которого можно назвать джентльменом. Волков… Смог бы он упечь ее в сумасшедший дом?..

– У нас очень респектабельное и очень хорошее лечебное заведение, а ваше пребывание здесь оплачивается более чем щедро.

Каталепсичка… Кукла пластилиновая. Зондовое кормление, капельницы, катетеры… Выдержит такое хоть один джентльмен? У Волкова работа. Волков сегодня здесь, а завтра уже на другой стороне Земли. Он профессионал, но не в медицине, и поэтому сделал то, что представлялось ему единственно разумным – устроил Арину в очень респектабельное и очень дорогое лечебное заведение, обеспечил уход и нормальное существование, оплатил расходы, откупился…

Нет, Волков не такой! Он едва не умер вместо нее. За нее! Он не стал бы откупаться. У него просто не было другого выхода. А Хелена… кто знает, какая она с богатыми клиентами, как хорошо умеет прятать свою змеиную суть?

– Все равно я хочу с ним поговорить.

– Боюсь, на данном этапе это невозможно. – Хелена покачала головой.

– Почему?

– Вам нельзя волноваться. Ваше нынешнее состояние нестабильно. Разговор с кем-то из вашего прошлого может спровоцировать рецидив.

Хелена оттолкнула медсестру, подалась вперед, и в ее змеиных глазах Арина увидела правду. Ей не позволят позвонить, как не позволят выйти из стен их чудесного заведения. Это ведь так привлекательно – пациент с абонементом, очень дорогим абонементом. Привлекательно, не хлопотно и выгодно. А опекуну можно рассказывать сказки о том, что состояние его подопечной стабильно тяжелое, что проводимое лечение не дает эффекта, но уход – уход! – за ней великолепный, такого не найти больше нигде. А если опекуну захочется свидания с подопечной, в ход пойдут чудесные лекарства, способные превратить здорового человека в овощ. Состояние стабильно тяжелое, но уход идеальный, можете сами в этом убедиться!

– Он не знает, что я пришла в себя.

– Уверяю вас, он узнает! А пока вы должны мне довериться. Я ваш лечащий врач, я знаю, что для вас лучше.

– И что для меня лучше?

Блэк подкрался к Хелене сзади, примерялся к шее, ждал команды. Блэк не любил, когда обижали его хозяйку. Но еще не время для активных действий. Им нужно осмотреться.

– Вы должны научиться видеть во мне друга, доверять мне безоговорочно, принимать мою помощь с благодарностью.

– А если он перестанет платить?

Это очень важный вопрос, пусть и провокационный.

– Он не перестанет, уверяю вас.

– Деньги могут закончиться. Иногда такое случается. Тогда вы отпустите меня?

– Нет. – Хелена улыбнулась светло и радостно, сжала Аринин подбородок пальцами с такой силой, что ногти ее больно впились в кожу.

Блэк зарычал, а медсестра поспешила скрыться за дверью.

– Все хорошо. Все нормально, – сказала Арина Блэку.

– Вы так думаете? Я рада это слышать и готова считать это шагом вперед. – Хватка Хелены чуть ослабла.

– Зачем я вам? – Арина хотела ударить, врезать со всей силы, испортить идеальную линию римского профиля, но накатила очередная волна тошноты, и она сдержалась. Блэк тоже сдержался, послушался.

– Вы уникальны. Настоящий бриллиант в моей коллекции уродов. Мне интересно с вами, а когда мне интересно, я никому не позволяю себе мешать. Никому! И знаете, Арина, есть много способов добиться желаемого, но в ваших же интересах быть хорошим пациентом.

Хелена разжала пальцы, встала, расправила складки на халате. В эту же секунду в палату снова заглянула медсестра.

– Вам еще что-нибудь нужно, Хелена Генриховна? – спросила тихо, почти шепотом.

– Унесите это! – Хелена кивнула на поднос. – Пациентка отказывается от еды.

– Зонд?..

– Это, пожалуй, лишнее. Ей просто нужно нагулять аппетит.

В дверях Хелена обернулась:

– Подумайте над моими словами, Арина. Очень хорошо подумайте.

* * *

Хелена ушла, медсестра осталась, обвела палату внимательным и чуть растерянным взглядом, шагнула к тумбочке со стоящим на ней подносом.

– Точно не хочешь? – спросила, понизив голос до шепота.

Арина хотела. Чтобы бороться, нужны силы.

– Зоя Петровна, заберите еду! – Хелена ушла, но вернулась, заглянула в палату. Колючий взгляд задержался на Арине, но тут же уполз в сторону. – И обеда не нужно. А воды дайте. Без воды никак нельзя. – Сказала и ушла, теперь уже окончательно.

Медсестра Зоя Петровна вздохнула, сказала все тем же шепотом:

– Не надо с ней спорить, она этого не любит.

Арина это уже заметила. А есть хочется, аж до дрожи в руках…

Желудок заурчал громко и требовательно. Зоя Петровна покачала головой и забрала с тумбочки поднос.

– Она проверит, – сказала, пряча глаза. – Она все проверяет. И если что, сразу бьет рублем. Понимаешь?

Арина понимала, но от этого желание поесть не пропадало.

– Я скоро приду. – Зоя Петровна отступала спиной к двери, держа поднос с завтраком на вытянутых руках.

– Все хорошо, – сказала Арина и прижала ладони к животу. – Все нормально.

Хлопнула дверь палаты, щелкнул замок. Если ничего не предпринимать, очень скоро эти тюремные звуки станут привычными. Нужно подумать.

На голодный желудок думалось плохо, но голова оставалась ясной. Введенные Хеленой витамины если и действовали, то не на мозги. Это радовало. Подошел Блэк, положил голову на край кровати, зажмурился, когда Арина пробежалась пальцами по жесткой шерсти.

– Мы что-нибудь придумаем.

Блэк кивнул, соглашаясь, а Арина спустила с кровати босые ноги, огляделась. На спинке кресла-каталки висела одежда: синяя юбка, белая блузка, шерстяная кофта грязно-серого цвета и серые же туфли без каблуков. Униформа для здешних постояльцев. Или только для нее? Там же, на кресле, лежал пакет с бельем, хлопковым, унылым, но новым, с этикетками.

Арина сгребла одежду, прихватила пакет и, пошатываясь, придерживаясь одной рукой за стену, побрела в ванную. На двери не было защелки. Еще одна мера безопасности, защита пациентов от самих себя. Плевать!

Арина стащила ситцевую ночную сорочку, измятую, пропитанную потом, запахом лекарств и рвоты, швырнула в угол, шагнула в душевую кабинку и до упора вывернула вентиль. Напор воды был слабый, невесомые капли вуалью оседали на волосах, медленно стекали по лицу. Волосы словно чужие, жесткие и короткие, обрезанные Лидией не слишком старательно и от этого не слишком ровно. Шампунь из одноразового пакетика ничем не пахнет и почти не пенится, хорошо, если моет. А мыло и вовсе норовит выскользнуть из рук. Ну и пусть! Главное, есть вода, и будет чистота, пусть по-казенному стерильная, без запаха и блеска, но уж какая есть.

Выходить из душа не хотелось, но Арина себя заставила, напоследок включив холодную воду на максимум. Холод сначала вышиб из разомлевшего тела дух, заставил шипеть сквозь стиснутые зубы, а потом стало так легко, что захотелось плакать. Но плакать она не стала, вместо этого выключила душ и почистила зубы. Щетка в пластиковом стаканчике, паста пахнет мятой, но пенится так же плохо, как мыло и шампунь. Хочется посмотреть на свое отражение, но зеркала нет, и ее словно бы тоже нет. Стерли из нормальной жизни…

В дверь постучали, но тут же, не дожидаясь ответа, открыли.

– Уже и помылась? – Зоя Петровна смотрела на нее с одобрением. – Это хорошо, когда к чистоте тянет.

Арина молчала, отжимала полотенцем мокрые волосы, выжидала. Зоя Петровна вздохнула, сунула руку в карман халата, извлекла завернутый в фольгу сверток и сказала:

– Пойдем, поешь, пока Хелена на обходе.

В свертке был бутерброд: кусок неестественно розовой вареной колбасы и прозрачный ломтик сыра между двумя кусками батона. Обед Зои Петровны, Арина сразу это поняла и протестующе помотала головой.

– Ешь! – Медсестра нахмурилась. – Что ж тебе до ночи голодной ходить?

– А вы? – Рука уже сама тянулась к бутерброду.

– Не волнуйся, не последним куском с тобой делюсь. Только не говори никому, особенно Лидке. Лидка – Хеленина наушница. В старшие медсестры рвется, вот и выслуживается. Да ты жуй быстрее, пока не увидел кто.

В ее жизни не было бутерброда вкуснее! Арина съела все до последней крошки, облизала пальцы.

– Голодная. – Зоя Петровна внимательно наблюдала за тем, как она ест. – Это хорошо, значит, оживаешь. Раньше-то тебя приходилось силой кормить. А много ли сделаешь силой-то? Худющая стала, что таранка, даром что Хелена тебя своими витаминами пичкала. – Зоя Петровна неодобрительно покачала головой и тут же улыбнулась: – Ну ничего, теперь-то дело уж точно на лад пойдет. Чудо, считай, уже случилось. Никто не верил, что ты выкарабкаешься. Виданное ли дело, столько месяцев ни живая ни мертвая, иссохла вся, волосы клочьями лезли. Лидка с Жоркой уже прикидывать начали, когда преставишься. Да и я сама грешным делом…

– А Хелена?

– А Хелена в тебя верила. Она ведь и в самом деле очень хороший врач. У нее дипломов столько, что ими можно всю твою палату оклеить.

Ошибается Зоя Петровна, Хелена верила не в нее, а в деньги. Ну и любопытство, конечно, делало свое дело. Медицинский феномен, лучший экспонат в коллекции уродов.

– Это Хелена велела тебе книжки на ночь читать, чтобы развлекать, значит. У Лидки хорошо получалось, а у меня дикция, видите ли, не та. – Зоя Петровна поморщилась. – Вот Лидка и читала каждое свое дежурство, выслуживалась. – Женщина поднялась со стула, тяжело опираясь обеими руками на Аринину кровать, сказала сердито: – Колени болят, спасу нет. Но ты никому не говори, больных Хелена не любит. Душно-то как! Вечно Лидка окна задраивает.

Зоя Петровна распахнула настежь окно, впуская в палату громкое чириканье воробьев и солнечный свет. Арина тоже подошла к окну, выглянула наружу настолько, насколько позволила решетка, вдохнула полной грудью свежий утренний воздух. Из окна было видно немного: куст шиповника, старый клен, почти высохшая лужа и дорожка, мощенная красной плиткой.

– А что там дальше? – спросила она, пытаясь увидеть хоть что-нибудь за стеной кустарника.

– Главный корпус. Лечебница здесь недавно, всего пару лет, а раньше, еще до революции, была графская усадьба. В здании, в котором сейчас главный корпус, жили господа, а тут, – Зоя Петровна постучала пальцем по подоконнику, – был гостевой флигель. После революции усадьба в основном пустовала.

– Почему? – Арина коснулась решетки, осторожно пробуя ее на прочность.

– Крепко все, на совесть. Даже не сомневайся, – сказала Зоя Петровна тем же тоном, которым рассказывала про усадьбу. – А пустым дом стоял, потому что далеко от города.

– Какого города?

– Пробовали открыть тут пионерский лагерь, – медсестра словно и не услышала вопроса, – но не вышло из этой затеи ничего, закрыли через пару лет.

– Отчего закрыли?

– От греха подальше. Не велено нам пациентам всякие байки рассказывать. Хелена за этим делом строго следит, еще строже, чем за дисциплиной.

– Какие байки?

– Я же сказала, не велено. – Зоя Петровна закрыла окно, точно не сама пару минут назад сетовала на духоту. Может быть, чтобы их разговор никто не услышал? – В постель ложись, отдохни пока, – сказала строго.

– А потом? Что будет потом?

– А потом – суп с котом! – Зоя Петровна, не говоря больше ни слова, вышла, сердито хлопнула дверью, но замок запереть не забыла. Блэк проводил ее тоскливым взглядом, ткнулся лбом в Аринины колени.

– Попались мы с тобой. – Она потрепала пса за ухом, прислушиваясь к тому, как затухают покалывания в кончиках пальцев, улеглась на кровать поверх покрывала. – Давай думать, как выбираться.

Пока получалось, что никак. Слишком мало информации, а та, что есть, обрывочная. Надо затаиться, понаблюдать, если понадобится, изобразить покорность судьбе и Хелене. Вот только поверит ли ей Хелена? Что-то подсказывало, что не поверит…

Дверь открылась, когда Арина обдумывала рассказ о графской усадьбе.

– Вставай! – с порога велел Жорик и оперся широким плечом о дверной косяк.

Он разглядывал Арину с любопытством и с хорошо скрываемой, но все равно ощутимой опаской. На память тут же пришел его разговор с завхозом про тень, которая сама по себе. Арина тоже видела тень. Или ей просто показалось?

– Ну, кому говорят? – Пятерней правой руки Жорик поскреб бицепс левой, на коже остались красные следы от ногтей. – Вставай и переползай в кресло.

– Зачем? – Арина села, бросила предупреждающий взгляд на готового к прыжку Блэка.

– Прокатимся с ветерком.

Все-таки Жорик переступил порог, в два шага оказался возле Арины, посмотрел сверху вниз. Теперь в его мутном взгляде читались досада и удивление, с чего это он, такой большой и грозный, испугался какой-то малахольной девчонки? Толстый палец с обведенным траурной каймой ногтем осторожно коснулся Арининой щеки, он словно проверял, живая ли она на самом деле. Арина отшатнулась, Блэк припал к земле, готовый по первой же команде броситься на врага, а Жорик ухмыльнулся. Было в его улыбке что-то недоброе, заставляющее челюсти напряженно сжиматься, а зубы поскрипывать.

– Садись! – Легонько, тем самым пальцем, он ткнул ее в грудь, и Арина едва не упала.

– Я могу сама.

– Не можешь. – Жорик подхватил ее за подмышки, пересадил в кресло. – Без моего разрешения ты можешь только молчать и пускать пузыри. – Он уперся лапищами в подлокотники кресла, навис над Ариной, обдав запахом лука и мятной жевательной резинки. – И попробуй только кому-нибудь пожаловаться. – Лапища стиснула горло, легонько, но дышать сразу стало нечем.

Арина забилась, пытаясь высвободиться. Рык Блэка перешел в грозный рев.

– Сидеть, – прохрипела Арина, обеими руками обхватывая поросшее шерстью Жориково запястье.

– Это ты мне?! – Хватка ослабла. Наверное, от удивления.

Это она Блэку, но с Жориком тоже придется что-то делать.

– Как псу шелудивому команды раздаешь? – Морда Жорика налилась нездоровой синюшностью, того и гляди хватит удар. Пусть бы и хватил. Ей и самой хотелось ударить, врезать кулаком в кадык. Вот только сил нет, ни человеческих, ни… ведьмовских.

Она так поразилась этому открытию, что перестала бояться. Совсем. И Жорик почувствовал, отступил, зашел за спину и прошипел:

– Ты, коза, допрыгаешься! – И толкнул кресло с такой силой, что Арина едва из него не вылетела.

Удержалась, вцепилась руками в подлокотники, уперлась пятками в подставку для ног. Поехали. Выехали из палаты в небольшую комнатушку, оборудованную под сестринский пост. Место за столом было пусто, видимо, Зоя Петровна отошла куда-то по делам. В комнатушку вели еще три двери, все три оказались закрыты. Наверное, одна медсестра присматривала за четырьмя пациентами. Входная дверь тоже была заперта. Жорик брякнул связкой ключей, пару секунд выбирая нужный, открыл дверь, толкнул кресло с Ариной в яркий прямоугольник дверного проема, слегка придержал за ручки на пологом спуске, покатил по дорожке из красной плитки мимо кустов шиповника и гортензии. Арина смотрела во все глаза, запоминала.

Флигель, место ее заточения, был выкрашен в оптимистичный ярко-желтый цвет, черепичную крышу его украшал флюгер в виде золотого петушка. От ветра петушок вертелся и тихо поскрипывал. Над шиповником мирно гудели пчелы. Пастораль. Если бы не решетки на окнах…

Дорожка из красной плитки послушно нырнула под колесики, кресло подпрыгивало, заставляя все тело мелко вибрировать. От этой тряски челюсти приходилось держать крепко стиснутыми, чтобы ненароком не прикусить себе язык. Жорик бы обрадовался. Жорик нарочно толкал кресло рывками и слишком резко притормаживал на поворотах. А поворотов было много, дорожка петляла между аккуратно подстриженными кустарниками, как уходящий от преследования заяц. Арина тянула шею, смотрела, запоминала изгибы и повороты, выискивала прорехи в зеленой изгороди. Придет время – а оно обязательно придет! – и эти знания пригодятся. Слева хозяйственные постройки, пищеблок, склад, гаражи – все серое, безликое. Скучный новодел, стыдливо прячущий свое несовершенство за частоколом из туй. За хозпостройками – забор, тоже серый, тоже скучный, трехметровый. И никаких деревьев поблизости. Наверное, чтобы у здешних обитателей не возникало соблазнов выяснить, что же там, за забором. Не хватает только колючей проволоки и вышек с автоматчиками. А может, они и есть? Сколько она видела того забора!

Дорожка снова вильнула, обогнула куст можжевельника и влилась в аллею с аккуратными скамейками на гнутых чугунных ножках и невысокими чугунными же фонарями. С обеих сторон к аллее подступали могучие дубы, в тени которых тоже виднелись скамейки, на которых отдыхали – или просто сидели? – пациенты, мужчины и женщины в такой же, как у Арины, одежде. Две дамы преклонного возраста степенно прогуливались и о чем-то тихо беседовали. Выглядели они если не счастливыми, то уж точно довольными жизнью. На скамейке, на самом ее краешке, сидел старичок благолепного вида, на коленях он держал раскрытую книгу. Старичок был похож на профессора, вот только книжку держал вверх тормашками. Рядом на той же скамейке, но на другом конце в вальяжной позе, нога за ногу, развалился парнишка. Глаза его были закрыты, а голова ритмично дергалась, словно в такт игравшей в наушниках музыке. Вот только не было никаких наушников, призрачная музыка звучала у парнишки в голове.

– Салют! – Приглядывающий за дамами, старичком и парнишкой санитар приветственно взмахнул рукой.

Скрипнули колеса от излишне резкой остановки, Арина вцепилась в подлокотники.

– Салют! – Жорик за ее спиной тоже приветственно вскинул руку, обдав смрадом потного, немытого тела. – Гуляем?

– Утренний променад. – Санитар благодушно улыбался и обмахивался журналом с кроссвордами. – Жарища-то какая, а! Будто и не было дождя. Май месяц на дворе, а солнце смалит, как в августе. Дамы, эй, дамы! А куда это вы, голубушки, направляетесь?

Дамы-голубушки сошли с аллеи и неспешным, но энергичным шагом двигались в глубь дубовой рощи.

– Белочек кормить. – Старичок профессорского вида вытащил из кармана брюк горсть желудей. – Белочки хотят кушать! – Он печально вздохнул.

– Ох ты ж боже мой! Яков Давыдович, голубчик вы мой! – Санитар свернул журнал в кулек, ссыпал в него желуди и закричал: – Голубушки, разворачиваемся на сто восемьдесят градусов! – И, подмигнув Жорику, добавил: – Дурдом!

– Так дурдом и есть, – согласился Жорик, и Арина шкурой почувствовала, как его обветренные губы растянулись в усмешке.

А дамы-голубушки тем временем обогнули дуб и все тем же прогулочным шагом направились обратно к аллее.

– Свою-то куда катишь? – поинтересовался санитар, подбрасывая на ладони желудь.

– На анализы. Она же того, – на шею сзади слегка надавили шершавые пальцы, – вышла из ступора.

– Да ты что! – Санитар длинно присвистнул, присел перед Ариной на корточки и спросил: – Ну и как ты, голубушка?

Во взгляде его не было зла – лишь незамутненное любопытство. Чувствовалось, что работа ему нравится, а пациенты совершенно не раздражают.

– Голубушка с норовом, – ответил за нее Жорик и сдавил шею чуть сильнее. – Хелену нашу умудрилась на коня посадить.

– Да Хелена с коня и не слезает, считай, – хмыкнул санитар и оглянулся, то ли чтобы проверить своих подопечных, то ли чтобы убедиться, что начальницы нет поблизости. – А ты, голубушка, совсем отощала, смотрю, кожа да кости. Но ничего, у нас кухня отменная, как в ресторане. Откормят тебя быстро. Кормят тут как на убой.

Кормят на убой… а на убой не хочется. У нее совсем другие планы. Но Арина заставила себя улыбнуться санитару как можно приветливее. Если повезет, одним врагом будет меньше.

– Ишь, какая славная! – Тот тоже расплылся в улыбке, потрепал ее по щеке, достал из кармана робы леденец на палочке. – Угощайся, голубушка.

Леденец Арина взяла, глюкоза полезна для мозга. Только бы Жорик не отобрал.

– А где твой пятый? – спросил Жорик, косясь на леденец.

– Утихомирили. – Санитар поднялся с корточек. – К нему сегодня ночью приходила сама. Орал так, что пришлось будить дежурного врача. – Он понизил голос: – Что-то часто она в последнее время приходит.

– И чего хотела? – В сиплом голосе Жорика вдруг прибавилось трещинок.

– А кто ж ее знает! Ходит и ходит. Вот и Горохов ее зимой видел.

– Это который сторож? – уточнил Жорик.

– Он самый.

– Так Горохов и не просыхал, считай, а с пьяных глаз кто только не привидится. – Жорик замолчал, а потом вдруг спросил: – И какая она? То есть что Горохов про нее рассказывал?

Жорику было интересно, а Арина все никак не могла взять в толк, о ком речь. Сначала она подумала о Хелене, но, по всей видимости, санитар имел в виду кого-то другого. Кого-то, чье появление в стенах этого заведения как минимум странно.

– Как призрак графинюшки выглядел? – Санитар погладил Арину по голове. – Да как тень. Платье длинное, прическа высокая, в кудрях, а в глазах – бесовской огонь. И говорила она Горохову: «Кончай водяру жрать!» – Санитар засмеялся, но смех у него получился странный, каркающий.

– Трепло ты, Степка! – Жорик зло сплюнул. – Выдумываешь всякое…

– А какой вопрос, такой и ответ. – Санитар Степка примиряюще вскинул руки. – Белочка к Горохову приходила, а не призрак, вот поэтому я за здоровый образ жизни, а ты…

Договорить он не успел, одна из дам тоненько завизжала:

– Цербер! Исчадие адово! Уберите! Уберите!!!

Перед дамой, метрах в пяти, сидел Блэк. Просто сидел и смотрел, Арине показалось, чуть удивленно.

– Да что же это сегодня творится?! – Степка хлопнул себя по тощим бокам и припустил к подопечной, которая к тому времени с ногами забралась на скамейку и голосила уже сверху:

– Адов пес по наши души грешные! Убери! Прогони, Степанушка!

– Лидия Петровна, голубушка вы моя, бегу, бегу!

Степка и в самом деле побежал, но не прямо, а по дуге, огибая невидимого для обычных людей Блэка. Со стороны это казалось странным, и Жорик скептически хмыкнул, а потом сердито толкнул коляску вперед по аллее.

– Хорошо тут у нас, – послышался над самым ухом его сиплый голос. – Весело, да?

Вопрос был риторический, и Арина не стала отвечать, лишь едва заметным кивком головы отозвала Блэка. Если некоторые из здешних обитателей в самом деле способны видеть потустороннее, то нужно подумать, во-первых, о технике безопасности, а во-вторых, о призраке женщины, которая приходила в виде тени – тени! – к сторожу Горохову, Жорику и, вполне вероятно, к самой Арине тоже.

У главного здания, приземистого, двухэтажного, опирающегося на четыре колонны особняка, аллея делилась на две дорожки, огибающие буйно цветущую клумбу. Жорик свернул влево, подкатил кресло не к центральному входу, а к неприметной двери, нажал кнопку вызова, и дверь тут же распахнулась, впуская их в прохладный, пахнущий лекарствами коридор.

– Есть кто живой? – Крик Жорика эхом прокатился по помещению и затих как-то уж слишком быстро.

На его зов из-за ближайшей двери выглянула то ли медсестра, то ли санитарка, раздраженно замахала руками:

– Чего орешь?

– Привез на анализы. Принимайте! – Жорик приткнул кресло к стене. – Приказ самой.

– Ходячая? – То ли санитарка, то ли медсестра бросила на Арину раздраженный взгляд.

– Ходячая. – Жорик полной грудью вдохнул прохладный кондиционированный воздух, фыркнул как жеребец.

– Так чего сидим? Кого ждем?

– Это вы мне? – Арина не сразу поняла, что обращаются к ней.

– Нет, это я тени отца Гамлета! Взяли, понимаешь, моду – здоровых кобылиц в колясках как инвалидок катать!

Значит, все-таки санитарка, медсестры в этом заведении вымуштрованные. Арина медленно встала. Жорик даже не сдвинулся с места, чтобы ей помочь. Это хорошо, пусть держится от нее подальше.

– Новенькая? – Санитарка тоже не вмешивалась.

– Старенькая, из флигеля. – Жорик прижался спиной к стене, поскреб выпирающее из-под робы брюхо.

– Так она же вроде…

– Меньше болтай, Людка, забирай девку. Как управятся, позвони – я приду.

* * *

Кровь темно-бордовая, почти черная, цвета переспелой вишни, тянулась за поршнем шприца неспешно, словно нехотя. Процедурная медсестра озадаченно поглядывала то на Арину, то на уже почти полный шприц.

– Глянь-ка, цвет какой. – Санитарка Людка тоже смотрела на шприц как зачарованная. – Кровь черная, что деготь.

– Так уж и деготь, Людмила Васильевна! Скажете тоже.

– А то! Что я, кровищи не навидалась? Я ж всю жизнь в медицине. И в хирургии работала, и в стоматологии. Даже в морге доводилось. А такого вот не видела.

– Может, со свертываемостью что-то? – Игла вынырнула из вены, медсестра прижала к месту укола ватку, велела: – Зажимайте!

Арина послушно зажала. Если бы ее спросили, она, возможно, рассказала бы, что свертываемость тут ни при чем, что кровь цвета переспелой вишни досталась ей в довесок к некоторым способностям, но ее никто не спрашивал. Да и кто станет хвастаться ведьмовскими талантами в стенах сумасшедшего дома?! Только сумасшедший и станет. А она нормальная, только ведьма.

После анализов были еще кардиограмма и энцефалограмма, затем взвешивание, после которого Арина осознала, как сильно похудела за последние месяцы.

– Кожа да кости, – сказала Людка и любовно погладила себя по крутым бокам, а медсестра лишь неодобрительно покачала головой.

Жорика вызвали через час. Был он мрачен, цыкнул на Людку, сунувшуюся было с разговорами, недобро зыркнул на Арину, но тут же отвел взгляд.

– Хелена велела, чтобы с анализами не затягивали, – буркнул, ни к кому конкретно не обращаясь. – Садись, – ткнул пальцем в грудь, – покатимся.

Палец был толстый, заскорузлый, с пораженным грибком ногтем. Арина сцепила зубы, чтобы не зашипеть, не отшатнуться. Прислушалась к себе, ожидая какого-нибудь другого отклика: не брезгливого отвращения, а того, что лежит за гранью, того, с чем она до сих пор не научилась управляться. Не было отклика. Черная кровь безмолвствовала. Значит, еще не время. Или Жорику просто повезло.

Обратно к флигелю ехали той же дорогой, и Арина снова смотрела во все глаза, запоминала то, что упустила в прошлый раз. Дорогую иномарку, приткнувшуюся у куста гортензии. Охранника в серой униформе с дубинкой на поясе и рацией в нагрудном кармане. Бронзовую табличку с завитушками и надписью «Дубки». Наверное, на заре существования поместья дубы и в самом деле были дубками. Тот, кто посадил деревья с любовью и заботой, знал, что никогда не увидит их зрелого величия. Гораздо проще высадить быстрорастущие тополя или липы и через несколько десятков лет наслаждаться прогулками по тенистому парку. Но хозяин усадьбы – или хозяйка? – выбрал дубы, предпочел мечту реальности.

Площадка для отдыха была пуста, санитар Степка развел своих голубушек и голубчиков по палатам. Других пациентов тоже не было. В этом месте и в самом деле оказалось очень тихо, только издалека доносился приглушенный стрекот газонокосилки. Санаторий… Или пионерлагерь… Чем же не угодила усадьба с уютным названием «Дубки» пионерам? В те далекие времена еще слыхом не слыхивали о частной собственности и рейдерских захватах. Все самое лучшее, самое экологичное отдавали детям. А дети вот… не захотели.

Зоя Петровна сидела на боевом посту, опираясь массивным бюстом о столешницу, и что-то записывала в расчерченный от руки журнал. Все двери, кроме той, что вела в Аринину палату, были закрыты.

– Забирайте!

Жорик не рассчитал. Или, наоборот, Жорик рассчитал все очень точно. Кресло не вписалось в дверной проем, прошло впритирку к косяку колесом и Ариниными пальцами. Она закричала, прижала к груди руку с ссаженными до крови костяшками. Закричала не столько от боли – с болью она почти свыклась, – сколько от неожиданности и злости.

– Ой, не успела. – Жорик разглядывал ее окровавленную руку с нескрываемым удовольствием. Он улыбался. – Что ж ты неуклюжая такая?

Он стоял в дверном проеме каменным истуканом, лыбился и не подпускал к Арине Зою Петровну. Наслаждался чужими мучениями. Садист.

– Да пусти ты меня! – Медсестра протиснулась в палату, захлопотала вокруг Арины. – Больно, милая?

Больно, но она справится. Не с таким справлялась. Сейчас нужно думать не о боли, а о том, чтобы Блэк и собственная ярость не сорвались с невидимой цепи. Нужно как-то сдержать закипающую черную кровь. Или не сдерживать?

Боль в руке стихла, стоило только Арине сосредоточиться, отступила в тень, затаилась. Арина, наоборот, подалась вперед, встала из ненавистного кресла и, не обращая внимания на Зою Петровну, пошла на Жорика.

Смотреть в лоб, чуть выше переносицы. Смотреть и не отвлекаться ни на что, ни на голоса, ни на боль, ни на биение собственного сердца, ни на исходящий от Жорика смрадный дух. Черная кровь знает, что делать.

Жорик перестал улыбаться. Жорик, двухметровая громадина, сделал шаг назад, заморгал часто-часто, как готовый расплакаться ребенок, а потом сжал виски руками и закричал.

Арина тоже закричала. Раскаленная спица боли вонзилась в мозг, вошла в точку выше переносицы, провернулась, ослепила, сбила с ног.

Она лежала на боку, не в силах пошевелить даже пальцем, а рядом, скрючившись, валялся Жорик. По отвисшей нижней губе медленно стекала нитка слюны, и на полу у небритой щеки уже образовалась лужица. Веки Жорика мелко подрагивали, словно он спал и видел сон. С ее собственными глазами тоже было что-то не то, окружающий мир казался размытым и нечетким. Боль растекалась, наполняла собой черепную коробку, а к горлу неминуемой волной подкатывала тошнота. Ее вырвало, и в голове что-то взорвалось, снова ослепило, а потом погрузило во тьму…

– …Какой-то приступ… Я не понимаю, что произошло. Они как-то одновременно… – Голос Зои Петровны дребезжал, как крышка на закипающем чайнике.

– Точно оба? – В голосе Хелены слышался интерес, такой острый, такой осязаемый, что ощущался даже из темноты. – И вы можете дать мне гарантию, что между ними не было никакого физического контакта?

– Не было, Хелена Генриховна. Это же все на моих глазах произошло. На эпилепсию похоже… Как будто приступ. Сначала у него, потом у нее.

– Значит, эпилепсия… Сначала у него… Зоя Петровна, что у нее с рукой? – В голосе Хелены появился металл, ничего хорошего не предвещавший, а Зое Петровне нужна эта работа. Хелена хорошо платит. – Что с рукой, я вас спрашиваю!

– Ссаднила… оцарапалась.

– Как оцарапалась? Из-за вашего недосмотра? – Голос Хелены смягчился, но мягкость эта была еще опаснее металла.

Зоя Петровна все поняла правильно.

– Это Жорж.

– Недосмотрел?

– Нечаянно. Хелена Генриховна, я почти уверена, что нечаянно.

– Что он сделал?

– Не рассчитал. Он так сказал. Не рассчитал… слишком близко к двери. Вот она и зацепилась.

– Зацепилась рукой за косяк? Сама?

Молчание. Зоя Петровна борется с собственной совестью, просчитывает варианты. Она не злая, она поделилась с Ариной бутербродом, а теперь попала в неудобную ситуацию.

– Почему вы молчите? Хватит мямлить, мне нужны четкие ответы!

– Жорж толкнул кресло слишком сильно, и она не успела убрать руку с подлокотника. – Зоя Петровна говорила очень быстро, словно боялась передумать. – Если бы он не спешил и не дергался, все было бы хорошо. Но он поторопился…

– Дальше.

– Я хотела помочь, перевязать, но она не позволила.

– Почему? Это ведь, должно быть, очень больно.

– Не знаю. Не могу сказать. Она просто отмахнулась от меня, встала и пошла на Жоржа.

– Просто встала и пошла?

– Она же слабая совсем, против Жоржа что дите малое. Я думала, он ее остановит.

– А он?

– А он схватился за голову и закричал, а уже потом упал. И она тоже упала. Но никто никого не трогал, даже пальцем не прикасался. Клянусь!

– Не нужно клясться. Что еще за пошлость! – По полу процокали каблуки, и Хелена спросила: – Жорж, ты в порядке?

Ответом ей стало невнятное мычание. Жорж еще не в порядке, если не может изъясняться нормально. Это хорошо. Плохо другое – сама Арина тоже не в порядке. Головная боль почти прошла, но слабость такая, что даже дышать тяжело. Или ей снова что-то ввели, чтобы утихомирить?

– Жорж, ну что ты мычишь, как телок? Голова болит? Кружится? Сколько пальцев?

– Д-ва… – Жорик медленно, но верно учился разговаривать, а вот считать еще не научился.

– Три! Пил что-нибудь?

– Воду. Ничего крепче.

– Может, покурил?

– Хелена Генриховна… – Жорик застонал, завозился, видимо, пытаясь сесть. – Вы же меня знаете.

– То-то и оно – я тебя знаю. Ну так что с тобой приключилось?

– Перегрелся, наверное. Жарко… Но уже все хорошо, сейчас оклемаюсь. Только голова болит, собака.

– И у нее солнечный удар? От какого такого удара у нее кровь на руке, Жорж? И не смотри на Зою Петровну. Я не дурочка, вижу, когда меня пытаются обдурить. Ты нарушил инструкции.

В голосе Хелены не было ни злости, ни укора. Казалось, тот факт, что Жорик нарушил инструкции, ее даже порадовал. И Жорик это почувствовал, своим не совсем человеческим, а скорее звериным чутьем понял, что наказывать не станут, а если повезет, если он правильно разыграет карту, то и похвалят. Не при свидетелях, а кулуарно.

Арина тоже поняла. Жорик не отступится, с молчаливого дозволения Хелены будет третировать, издеваться, а Хелена станет делать вид, будто ничего не происходит, наблюдать со стороны за интересной пациенткой, поставленной в неинтересное положение. До смерти ее, пожалуй, не замучают, побоятся, но при осторожном подходе сделать с ней можно если не все, то очень многое. Жорик сволочь и садист, а вот интерес Хелены пока не совсем понятен. Кроме профессионального любопытства, должно быть что-то еще.

– Недоразумение случилось, Хелена Генриховна. – Судя по голосу, Жорик больше не боялся за свою шкуру. – Недосмотрел, каюсь.

– Оштрафую, – пообещала Хелена, но всем присутствующим было ясно – не оштрафует. – И вас, Зоя Петровна, если о случившемся… недоразумении станет известно за пределами этой комнаты. Или вовсе уволю. Вы ведь медсестра, ответственность в первую очередь лежит на вас. Опекун нашей пациентки – человек очень серьезный, с ним шутить опасно. Как думаете, что случится, если он об этом, вот об этом… недоразумении узнает? Тут уже не об увольнении речь пойдет, а о судебном разбирательстве. У вас есть деньги на хорошего адвоката?

– Хелена Генриховна… – Зоя Петровна плакала, и Арине хотелось вцепиться Хелене в волосы. Это в лучшем случае.

– У вас, кажется, внучка на иждивении? Только это меня и останавливает от принятия радикальных мер. Растить ребенка в одиночку очень тяжело. Я все понимаю и рассчитываю на взаимное понимание.

Нет, вцепиться в волосы – это слишком мягко. Хелена заслуживает чего-то более… изощренного. Откуда у нее этот талант – ломать людей? Врожденный? Благоприобретенный?

– И перестаньте рыдать. Лучше посмотрите, как она. Нет, я сама.

Кровать – ее перетащили на кровать? – тихо скрипнула под Хелениным весом, и Арина едва не скрипнула зубами, когда лица коснулись твердые бесцеремонные пальцы, ощупали, оттянули верхнее веко.

– Поразительная устойчивость. – Пальцы исчезли. – Арина, вы меня слышите? Я знаю, что слышите.

А если знает, то зачем спрашивать?

– Нам с вами, дорогая моя, нужно быть очень осторожными. Вы еще не окрепли, плохая координация движения и, как следствие, травма.

Вот, оказывается, из-за чего травма. Из-за общей слабости и плохой координации. А Жорик – ангел с крылышками. Или сообщник?

– И этот приступ… Я ведь вас предупреждала, надо беречься, слушать рекомендации врачей. Мои рекомендации. – Прохладная ладонь накрыла ее пальцы, сжала крепко и больно. – Мы ведь так славно ладили с вами все эти месяцы.

Конечно, славно. С каталепсичкой отчего же не поладить? А голова болит, просто раскалывается. Не помогают Хеленины лекарства.

– Откройте глаза, Арина. Я хочу видеть, что вы понимаете, о чем речь.

– Где мой опекун?

Веки тяжелые, налитые свинцом, еще попробуй подними. Но у нее получилось. Лицо Хелены плыло и двоилось. Две Хелены – это явный перебор, и одной более чем достаточно. Остальные присутствующие в комнате были вне поля зрения.

– Он занят, я же вам говорила. Но как только он разберется со всеми делами, сразу же приедет. Вы очень много для него значите. Это так… трогательно.

– Когда?

– Скоро. Наберитесь терпения и сил. Вы же не хотите, чтобы он увидел вас такой.

– Какой?

– Вот такой! – В ладонь легло складное зеркальце, милая, очень недешевая безделушка: серебро, отделка полудрагоценными камнями. Арина не видела, скорее знала. И знание потянуло за собой воспоминание. Или видение? Вот только чье?

…Саксофон рыдает, оплакивает то, что никогда не вернуть. Не самая подходящая музыка, но он ее любит. Это видно, для этого не нужно никаких специальных ухищрений. Он любит саксофон, односолодовое виски и сигареты, хотя к саксофону и виски больше подошли бы сигары. Но ему, как ни странно, идут именно сигареты. И длинные, почти до плеч, пепельно-серые волосы идут, и усталый прищур пепельно-серых же глаз, и сизая щетина, которую все время хочется потрогать. Он слушает саксофон, пьет односолодовое виски большими, но неспешными глотками и через кисею дыма наблюдает за тем, как она подводит губы алой помадой. Мужчинам нравится алая помада, а что нравится ему, она скоро узнает…

Зеркальце выскальзывает из рук, падает к носкам его дорогих, но давно не чищенных туфель. Жалко будет, если разобьется. Вещица дорогая, купленная по случаю в Венеции.

– Прошу вас. – В одной руке он умудряется держать и сигарету, и подобранное с пола зеркальце. Не разбилось, это добрый знак.

– Спасибо, я такая неловкая.

– С кем не бывает.

А улыбка у него красивая. Чуть кривоватая, немного насмешливая. С этими длинными волосами, щетиной, сигаретами, улыбкой и нечищенными туфлями он похож на флибустьера.

– Хелена. – Она протягивает руку первой. Она современная женщина и не боится флибустьера с глазами цвета пепла.

– Андрей. – Протянутую ладонь он принимает бережно, осторожно касается поцелуем кончиков пальцев. Какой галантный ей попался флибустьер…

…Зеркальце – серебро, полудрагоценные камни – упало на пол, но перед этим Арина успела рассмотреть отражение. Не свое – Волкова. Оказывается, у них с Хеленой есть кое-что общее. Мужчина, похожий на флибустьера, в равной мере равнодушный и галантный, способный заинтриговать любую женщину, даже искушенную хищницу. Рысь волку не подружка. Волк нашел себе змею…

– Вам нехорошо? – Хелена, забыв об упавшем зеркальце, подалась вперед, сжала запястье, нащупала пульс. – Вам настолько не понравилось то, что вы там увидели?

Ей не понравилось. До такой степени не понравилось, что хочется выть, но… не дождутся! Ведьмы не плачут! Вот такой у нее теперь девиз.

– Но ведь это все поправимо. Выздоровление, конечно, долгий процесс, но если хорошенько постараться, если довериться…

Хелена говорила ласково, словно мать родная, но в глазах ее кружились хороводы снежинок, а от улыбки стыла кровь в жилах. Даже хваленая черная кровь не выдерживала…

– А опекун ваш приедет очень скоро. Обещаю. И к его прибытию мы должны вас как-то подготовить. Чтобы ни у кого не случилось шока. Вы меня понимаете?

Она понимает. От встречи с опекуном может случиться шок. Вот только у кого? У нее? У Волкова? Или, может, у Хелены? Интересно, Хелена знает про них с Волковым?

Подумала – и самой стало смешно, как беспомощно и наивно получилось. Когда-то, много месяцев назад, Волков был готов умереть за нее, а сама она едва не умерла, отвергая этот страшный дар единственно доступным способом. Тогда между ними в самом деле что-то было. Что-то настоящее, но слишком хрупкое, чтобы выжить в этом мире. И сейчас их с Волковым нет. Рысь волку не подружка. Есть пациентка и ее опекун. Жизнь изменила правила игры. В который уже раз…

– Я хочу позвонить. – У нее еще есть Ирка, есть Анук. Нужно только напрячься и вспомнить номера их телефонов. – Я хочу позвонить подруге.

– Сожалею. – Хелена развела руками. – Это против правил.

– А кто придумал правила?

– Я. – Хелена сунула зеркальце в карман халата. – В этом месте все правила придумываю только я, – добавила она так, чтобы расслышать смогла только Арина. – Хотите чего-нибудь еще?

– Хочу спать.

– Это легко устроить. – В вену воткнулась игла, и боль ушла, забрав с собой Хелену.

* * *

…Ей снился дом. Позолоченный закатными лучами фронтон с фамильным гербом в виде дубовой ветви. Мощные колонны, слишком мощные, на ее вкус. Лестница в семь ступеней, нижняя со щербиной, в которой так и норовит застрять каблучок, и приходится щербину обходить. До блеска вымытые стекла отражают пурпурное небо, и от этого кажется, что дом пылает. Красиво и жутко, но скорее все-таки красиво. Большая круглая клумба с красными цветами. Она не знает, что это за цветы, но дает себе слово спросить у Карла Фридриховича. Карл Фридрихович Шток – садовник от бога. Петруше повезло, что Карл Фридрихович принял его приглашение, потому что своими силами они бы с обустройством парка не справились. Слишком много дикой земли, чересчур грандиозна задумка: огромный пруд, дубовый парк. Петруша так решил. Коль уж он граф Дубривный, то и в новом родовом гнезде место только дубам-исполинам. Чтобы память о нем осталась на века. А ей не хочется красоты после смерти, ей хочется красоту прямо сейчас: липовую аллею, которую папенька заложил в день ее рождения, чтобы весело, зелено и сладкий цветочный дух. Липы – дивные деревья, девичьи. Так сказал Карл Фридрихович. И он же Петрушу уговорил аллею не вырубать, убедил, что дубам без других деревьев будет плохо, что в царстве Флоры должна царить гармония. Женское начало, мужское начало. Тень и свет. Петруша сначала сомневался, а потом все-таки согласился с ее просьбами и доводами Карла Фридриховича, только пожелал, чтобы дубов в парке было многим больше, чем других деревьев. Собственно, тем Петрушины пожелания и ограничились. Остальное – аллеи, фонари, парковые скамейки, беседки и цветники – он доверил ей, Лизе. И она радовалась этому доверию как ребенок. Радовалась, но боялась оплошать, даже в малой малости подвести любимого Петрушу.

– Не волнуйтесь, фрау Элиза. – Карл Фридрихович посасывал трубку, прятал в густых усах хитрую улыбку. – Вечер покажет, каким был день. Послушайте-ка лучше, какая мысль пришла в мою седую голову.

И начинал рассказывать удивительное, а потом рисовать прутиком на дорожке схемы и чертежи. И она, Лиза, все-все понимала, хоть Петруша и говорил, что дамам в делах инженерных нипочем не разобраться. А папенька, царствие ему небесное, наоборот, наставлял: «Учись, Лизавета, всему, чему только можно. Умение за плечами не носить». И она училась, слушала папенькины рассказы, от гувернантки не пряталась, к прислуге приглядывалась. Однажды даже напросилась со Стешкой корову подоить. Пеструшка, самая спокойная из стада, стояла смирно, только косилась подозрительно, а когда Лиза слишком уж увлекалась, нервно переступала с ноги на ногу. Молока получилось надоить полведра. Больше Стешка, девчонка, которая присматривала за скотиной, не позволила.

– Довольно животинку мучить, – сказала и тут же испуганно носом шмыгнула, потупилась.

Лиза не обиделась и не разозлилась, вытерла сладко пахнущие молоком руки о подол платья, подхватила ведро, чтобы папеньке показать.

Не показала: оступилась и растянулась посреди двора, молоко пролила и даже всплакнула немного от обиды, а еще от боли в оцарапанных коленках. Выручила Стешка, быстро, не успели слезы высохнуть, надоила нового молока, но ведро Лизе отдавать не стала, сказала, насупив белесые бровки:

– Сама донесу, а то еще снова…

А папенька Лизины старания тогда очень хвалил, выпил большую кружку принесенного молока, поцеловал дочку в лоб, подхватил на руки и долго кружил, подбрасывал аж до самого неба. Мама пожурила за испачканное платье, но было видно, что она нисколько не злится, а ругается для порядка, чтобы Лиза не забывала, как должно себя вести воспитанной барышне.

А на Крещение, когда снега насыпало столько, что Лиза могла спрятаться за сугробом с головой, с папенькиного благословения кучер Яков взялся учить ее управляться с запряженной в сани тройкой. Коренника поставили спокойного, тягловитого, а вот пристяжные попались с норовом. Лизе казалось, что косятся они на нее с неодобрением и, стоит лишь дать слабину, понесут по накатанной снежной дороге за самый горизонт. Но боялась она только первое время, а потом освоилась, правила лихо и вполне уверенно и даже научилась бандитскому посвисту, как у Соловья-Разбойника. Свистеть так же громко, как у Якова, у нее не получалось, но и ее потуги вызывали одобрительную усмешку на по-цыгански смуглом Яшкином лице.

– Ай, молодца! Ай, лихая девка! Охолони, не гони! Вертаться пора.

Вертаться не хотелось, снег летел в лицо, Лиза радостно смеялась и отмахивалась от мороза шерстяной рукавичкой.

К дому вернулись в сумерках. Мама уже ждала на подъездной аллее – волновалась. На Якова глянула так, что тот вмиг словно стал меньше ростом, а на Лизу вовсе не посмотрела, лишь велела:

– В дом иди!

В доме ждали пироги с зайчатиной и чай с малиновым вареньем, а еще долгий разговор об ответственности. Мама говорила тихим голосом, но Лиза понимала: еще чуть-чуть – и она сорвется на крик. Не со зла, из-за волнения, из-за того, что дочь поступила безответственно, заставила родителей волноваться. А папенька молчал. Когда мама злилась, он старался не вмешиваться, прятался за газетой и клубами сигарного дыма, но на Лизу поглядывал одобрительно, даже подмигнул однажды, когда мама отвернулась.

Той крещенской ночью ей снилась метель. Метель кружила, окутывала жарким коконом, который приходилось разрывать руками, отлеплять от лица, чтобы сделать хоть один вздох. Утром Лиза проснулась совсем больной, с жаром и разрывающим внутренности кашлем.

Воспоминаний о болезни осталось немного: душное одеяло, которое все время давит на грудь и от которого хочется избавиться. Холодные мамины руки на лбу, которые слишком быстро нагреваются, но с которыми все равно легче. Питье, то горькое, то сладкое, но непременно горячее, просачивающееся сквозь крепко сцепленные зубы тонкими ручейками. Глухой папенькин голос: слов не разобрать, но она знает – папенька читает ей сказки Андерсена. Пусть бы про Русалочку, сказка про Русалочку прохладная и пахнет солью. Или про Снежную королеву, там вообще зима, а зимой не так жарко. Лиза сильная, ей нужно потерпеть. И она будет терпеть, потому что воспитанные барышни не могут позволить себе глупости в виде слез.

Иногда, кроме родительских, Лиза слышала и другие голоса. Они говорили непонятное, и после сказанного мама начинала плакать, хоть сама же учила, что слезы на публике – это дурной тон. Один голос был особенно настойчивый. Его Лиза слышала чаще остальных.

– …Слабые легкие… никакого противления болезни… Если выживет, потребуется длительное восстановление…

Она выживет! Назло голосу. Легкие, может, и слабые, но сама она сильная.

– …А если и не выживешь, не велика печаль. – Эта девочка, так похожая на нее саму, приходила все чаще, ложилась рядом в постель, гладила по волосам, заглядывала в глаза и улыбалась. – Уйдешь со мной. Будем играть, я стану рассказывать тебе сказки. Ты ведь любишь сказки?

– Люблю. – Только девочке, так похожей на нее, Лизе удавалось ответить, только ее прикосновения забирали боль.

– Вот и я люблю. – Маленькая ладошка заслоняет свет ночника, и можно больше не жмуриться. Это хорошо. – Нам будет весело, обещаю.

А в груди у девочки золотая искорка, то вспыхнет, то почти погаснет. Как звездочка на ночном небе.

– Пойдем со мной.

И ей хочется уйти, но папенька с мамой расстроятся, потому что туда, куда зовет ее девочка с искоркой вместо сердца, им дороги нет.

– Не могу. Может быть, в другой раз. Хорошо?

– Хорошо. – Девочка соглашается легко, словно заранее знает, каким будет ответ, заплетает волосы в косу. Сначала Лизины, потом свои. Или коса заплетается сама?

– Расскажешь сказку?

– Расскажу. Выбирай любую.

– Расскажи сказку с хорошим концом.

– Сказок с хорошим концом не бывает. Если, конечно, это настоящая сказка.

Ей интересно, как сказка может быть настоящей, но спрашивать Лиза не станет. Не в этот раз. Она спрашивает другое:

– Мы еще увидимся?

– Я буду приходить, пока ты этого хочешь.

Девочка спрыгивает с кровати, отступает к стене. Свет от ночника падает так, что не разобрать: вроде бы девочка, а вроде бы тень девочки. Какие забавные иногда случаются сны…

Лиза пришла в себя на излете зимы, когда никто, даже папенька с мамой, уже не чаял. Открыла глаза, полюбовалась морозным узором на стекле, а потом своими ладошками – тонкими, полупрозрачными, как у девочки из сна, и как-то сразу поняла, что самое страшное позади, что с неминуемой весной вернутся и силы.

Папенька с мамой плакали. Оба. Обнимали ее, зацеловывали до сбивающегося дыхания и роняли соленые слезы на иссушенную за время болезни Лизину кожу. А потом мама кормила ее с ложечки и расчесывала волосы костяным гребнем, а папенька просто сидел в кресле и наблюдал. Он постарел за эту зиму, ввалились глаза, заострился подбородок, а в пышных усах появилась седина, и взгляд его был хоть и по-прежнему ласковый, но сторожкий, словно папенька все время ждал беды.

Не будет никакой беды! Все у них теперь пойдет хорошо. Лиза так ему и сказала.

Поверил ли? Ей очень хотелось, чтобы поверил.

Выздоравливала Лиза медленно, несмотря на все старания. Вставать на ноги ей не разрешали очень долго, а когда наконец разрешили, Лиза упала. Не зашиблась, даже ударилась совсем не больно, но мама заплакала. В последнее время плакала она часто, нимало не заботясь этикетом. А папенька ничего не сказал, поднял Лизу на руки, отнес на кровать, поцеловал в лоб и ушел.

Его не было долго, и на все Лизины расспросы мама отвечала с печальной улыбкой:

– Он вернется, ангел мой. Все будет хорошо.

Папенька вернулся к Пасхе, вошел в Лизину комнату большой и шумный, поцеловал сначала в щеки, потом в лоб, сказал ласково:

– А вот и я, Лизок! Погляди-ка, кого я привел!

Смотреть особо было не на кого. Невысокий неприметный мужчина расположился у раскрытого окна. Смуглая кожа, крючковатый нос и смоляные волосы, заплетенные в тонкую косицу. Примечательными у незнакомца оказались только глаза: черные и блестящие, как у вороны. Он и был похож на ворону, и даже голову поворачивал совершенно по-птичьи.

– Жак де Борей, – отрекомендовался незнакомец и подмигнул Лизе.

Только сейчас она увидела шпагу с сияющим эфесом.

– Елизавета Васильевна Степнова. – Лиза вспомнила мамины уроки и, хотя мсье Жак ей не нравился, вежливо улыбнулась.

– Лизонька, мсье Жак станет твоим… – договорить папенька не успел, в комнату вошла мама, смерила гостя внимательно-настороженным взглядом и, словно пытаясь защитить Лизу от всех невзгод, встала между ней и гостем.

По сдержанным улыбкам, которыми они обменялись, стало ясно, что папенька познакомил их раньше. А еще было видно, что маме мсье Жак не по сердцу. Она ничем не выдавала свое нерасположение, но Лиза все равно знала.

– Мсье Жак был так любезен, – папенька торопился заполнить неловкую паузу, – что принял мое приглашение погостить этим летом в нашем доме.

По маминому лицу скользнула тень раздражения, но тут же исчезла, спряталась за вежливой улыбкой.

– Я буду вашим ментором, мадемуазель Элизабет. – Мсье Жак шагнул к кровати и тоже улыбнулся, только не маме, а исключительно ей, Лизе.

Эта улыбка изменила все, из почти урода превратила его в красавца, прогнала стылость из черных птичьих глаз, и Лиза вдруг неожиданно для самой себя подумала, что папенька поступил очень правильно, подарив ей мсье Жака на целое лето. Ментор – это же учитель? Гувернер? Наверное, мсье Жак повидал многое, наверное, его жизнь была полна опасностей и приключений, и если она попросит – а она обязательно попросит! – он ей все расскажет.

– Мне кажется это странным. – Мама не дала ей возможности ответить. – Елизавета в таком состоянии… ей нужны силы, чтобы окрепнуть.

– И я дам ей эти силы, мадам. – Мсье Жак склонил голову в едва заметном, но все же почтительном поклоне. – Уверяю вас, у меня есть все необходимые знания и навыки.

– Но доктор говорил… – Мама все еще колебалась.

– Доктор говорил, что Лиза не доживет до весны, – оборвал ее папенька. Наверное, впервые в жизни оборвал. – А она выжила. Она очень сильная девочка. Ей нужно лишь помочь, поставить на ноги и подтолкнуть.

– Когда человека толкают, он обычно падает.

– А когда опускают руки и перестают бороться, он умирает. – Папенька бросил быстрый взгляд на Лизу, проверяя, не обидели ли ее слова.

Не обидели. Что ж обижаться на правду! А выздороветь и в самом деле хочется, только вот ноги отчего-то не держат.

– Ольга! – Папенька обнял маму за плечи, сказал мягко: – Мы уже все перепробовали.

– И ничего не помогло. – Она прижалась лбом к его груди, но тут же выпрямилась, вздернула подбородок.

– Я помогу, – сказал мсье Жак тихо, но его все услышали. – Человеческий организм – удивительный механизм, он на многое способен. Иногда даже на невозможное. А дети сильнее взрослых. Мадемуазель Элизабет, если вы мне доверитесь, обещаю, все получится.

– Я верю вам, – сказала она и залилась румянцем, а мама, наоборот, побледнела.

– Но должен предупредить – легко не будет. Будет больно, и слезы будут тоже. А я окажусь безжалостен, я забуду, что передо мной леди. И вы тоже забудете.

– Василий… – не сказала, а выдохнула мама, и в этом вздохе слышалась покорность судьбе.

– Все будет хорошо. – Папенька поцеловал ее в висок, а Лиза подумала, что теперь уж точно все будет хорошо.

Она ошиблась. То есть хорошо становилось, но очень медленно, а обещанных слез и боли было много. Мсье Жак оказался беспощадным… ментором.

Он начал с осмотра Лизиных ног, ощупал каждую мышцу, каждое сухожилие. Его пальцы были горячими и твердыми, а прикосновения совсем не бережными. Лиза шипела от боли, но старалась сдерживать слезы, а мама отворачивалась к окну, когда им обеим становилось совсем уж невмоготу. После ног пришел черед спины. Тут руки мсье Жака были ласковы, а прикосновения почти невесомы, и Лиза позволила себе успокоиться, а мама приблизилась к кровати и ревниво следила за каждым движением мсье Жака.

– Все будет хорошо, – сказал он наконец, и во взгляде мамы Лиза увидела надежду. – Все еще можно исправить, но придется потрудиться.

– Это все из-за слабых легких?

– И из-за них в том числе.

– Но она не ходит…

– Она пойдет, а легкие можно тренировать. Сегодня же и приступим.

Ах, как же он был беспощаден, этот похожий на ворона чужак! Он придумал для Лизы упражнения и следил, чтобы она все делала правильно. А у нее ничего не получалось. Вот совсем ничего! Она плакала, от бессилия и злости до крови кусала губы, винила ментора в жестокосердии, а он внимательно выслушивал все сетования, а потом говорил:

– А теперь, мадемуазель Элизабет, повторите-ка последнее упражнение еще пять раз.

И она повторяла. Сначала пять, потом десять, а потом и все тридцать, чтобы в один прекрасный момент осознать, что невозможное становится возможным, стоит только захотеть. В начале июня Лиза встала на ноги и не упала, в середине месяца сделала первые шаги от своей кровати до окна и обратно. И пускай ноги не слушались, а поясница и вовсе грозила переломиться пополам, Лиза понимала – теперь у нее точно все будет хорошо. В тот день она перестала плакать, а мама начала улыбаться мсье Жаку. В конце июня Лиза впервые вышла во двор. Там и упала. Но падать в мягкую траву было совсем не больно, и она рассмеялась. И мсье Жак рассмеялся вместе с ней. Его смех казался похож на воронье карканье, но Лизу это больше не пугало. Жаркое солнце путалось в его смоляных волосах, золотило смуглую кожу, и Лизе он казался почти красавцем.

– Меняем методу, мадемуазель Элизабет, – сказал ментор, отсмеявшись.

– Все хорошо? – На их смех во двор вышла мама, приложила ладонь ко лбу, чтобы лучше видеть.

– Все прекрасно, мадам Ольга! Мы идем купаться!

– Нет, погодите! – Мама сбежала с крыльца. – Это совершенно невозможно! Лиза не умеет плавать!

– Значит, самое время научиться, – сказал мсье Жак таким тоном, что мама не стала перечить, а Лиза так и вовсе обрадовалась.

До пруда было недалеко, и всю дорогу мсье Жак нес Лизу на руках. Он шагал размеренно, дышал ровно, мышцы под тканью белоснежной сорочки бугрились, а в вырезе что-то тускло поблескивало. Не нательный крестик – что-то другое, круглое. Лизе хотелось спросить, что это, но она не стала, просто смотрела, как солнечный свет просачивается сквозь сплетение липовых ветвей, и думала о том, как это здорово – учиться плавать. Мама, идущая рядом, тоже думала о чем-то приятном, на губах ее блуждала мечтательная улыбка.

Вышли к пруду. В обрамлении старых лип он казался огромным зеркалом со стальным оттенком, как у шпаги мсье Жака. Мсье Жак бережно опустил Лизу в тень под кряжистой липой. Девочка упрямо встала на ноги, обеими руками обхватила шершавый ствол, а мама тут же подхватила ее за талию.

– Излишняя опека вредна не только будущим воинам, но и юным леди, – сказал мсье Жак и, сбросив башмаки, ступил на узкую полоску песка.

– Должно быть, вода холодная? – спросила мама, продолжая поддерживать Лизу.

– Вода прекрасная!

Не расстегивая, через ворот, мсье Жак стянул сорочку, швырнул на куст ивняка, потянулся. А Лиза не могла оторвать взгляда от его спины: мускулистой, загорелой, исполосованной шрамами. Мама тоже смотрела, в ее взгляде была брезгливость пополам с жалостью. А мсье Жак вскинул вверх руки и с головой ушел под воду. Стальное зеркало пруда слабо качнулось и тут же успокоилось.

Его не было так долго, что взволнованная мама, позабыв о необходимости поддерживать Лизу, подбежала к воде. Черная волна с белым кружевом пены лизнула подол ее платья и наверняка замочила туфельки, но мама этого не заметила, она стояла, прижав обе руки к груди, и взглядом пыталась прощупать дно пруда. А Лиза нисколечко не волновалась. Мсье Жак не из тех, кто может погибнуть так глупо. Просто у него очень сильные легкие, и сам он тоже очень сильный, несмотря на свой невысокий рост.

И она оказалась права! У противоположного берега черная пленка воды натянулась и лопнула, выпуская на поверхность сначала голову, потом загорелые плечи. Лиза услышала, как шумно вздохнула мама, и сама вздохнула тоже, только не от облегчения, а от восхищения. Мсье Жак приветственно помахал рукой и неспешными, сильными гребками поплыл обратно. А мама, словно устыдившись проявленной слабости, наоборот, поспешно отступила от воды.

– Вы нас напугали, – сказала она сердито. – Так нельзя!

– Покорнейше прошу простить, мадам. – Мсье Жак улыбался, на лице его поблескивали капельки воды. – Это была всего лишь демонстрация скромных человеческих способностей.

– И я тоже так смогу? – спросила Лиза, замирая от восхищения.

– Вы сможете даже лучше, мадемуазель Элизабет! Вы очень сильная и выносливая. Ну, приступим? – Он говорил, но смотрел при этом не на Лизу, а на маму.

– Это точно не опасно?

– Не опаснее, чем бальные танцы, но гораздо полезнее. Вы присоединитесь к нам, мадам?

– Я?! – Мама, казалось, смутилась, а потом разозлилась: – Конечно же нет! Что за глупости?!

– В таком случае мы сами! – У липы, за которую продолжала цепляться Лиза, он оказался в два шага, склонился в шутовском поклоне, подхватил девочку на руки и шепнул: – Ничего не бойтесь, моя маленькая мадемуазель!

В реку мсье Жак вошел с Лизой на руках. Шел, неспешно погружаясь в черную воду. Когда вода лизнула пятки, Лиза ойкнула, а мсье Жак рассмеялся, качнулся и разжал объятия.

Она испугалась, кажется, даже закричала. Не от неожиданного холода, а именно от страха, от того, что вот сейчас она утонет, и все ее старания выздороветь пойдут прахом. А в лицо полетел веер брызг, заглушая крик, мешая дышать…

* * *

– Арина? Арина, да просыпайся ты! – Ее выдернули из воды, схватили за плечи, затрясли.

Арина замахала руками, пытаясь выплыть, не утонуть в черном пруду, закашлялась и открыла глаза.

Не было никакого пруда, и мсье Жака не было. Только палата-одиночка с зарешеченным окном и медсестра Зоя Петровна со стаканом воды в руке.

– Ну, слава богу! – выдохнула она и поставила стакан на тумбочку. – Вечер уже, я бужу тебя, бужу… Вот водой даже пришлось… – Уголком махрового полотенца Зоя Петровна принялась вытирать мокрое Аринино лицо. – Испугалась, что ты снова… того.

Хотелось сказать «не дождетесь», но вместо этого Арина покачала головой:

– Со мной все в порядке, не беспокойтесь.

Во рту пересохло, язык ворочался с трудом, и собственный голос казался ей вороньим карканьем. Пить хотелось ужасно, и на стакан с водой Арина посмотрела с вожделением. Зоя Петровна все поняла правильно, долила воды из графина, поднесла стакан к Арининым губам.

Она пила, не обращая внимания на стекающие по подбородку прохладные ручейки и саднящую боль в горле. К кровати подошел Блэк, посмотрел внимательно и сочувственно. Зоя Петровна тоже смотрела. Чего только не было в ее взгляде: жалость, сожаление, стыд. Ей было неловко за случившееся с Ариной. Хорошим людям отчего-то всегда неловко за чужое скотство.

– Еще? – Она забрала опустевший стакан, протянула полотенце.

– Нет, спасибо. Долго я спала?

– Почти шесть часов. Я бы, может, тебя и не будила, но ты закричала. Плохой сон? – Зоя Петровна пристально всматривалась в Аринино лицо, словно по глазам хотела угадать ответ.

Сон и в самом деле был плохой, по крайней мере, последняя его часть, та, где мсье Жак решил ее утопить. Или не ее, а девочку Лизу, жизнь которой она примерила в собственном сне. Елизавета Васильевна Степнова…

– Скорее странный. Наверное, это от лекарств.

– Наверное. – Зоя Петровна не стала спорить, но во взгляде ее читалась какая-то недосказанность. – Ты голодна? – спросила она, отворачиваясь к окну. – Я позвоню на пищеблок, чтобы принесли ужин. Раз Хелена не оставила на этот счет особых распоряжений, значит, ужин тебе можно. – В ее голосе слышалась надежда, но не было уверенности. Казалось, одно лишь упоминание имени Хелены вгоняло ее в ступор. Арине стало жалко медсестру, и девушка чуть было не сказала, что не голодна, но пустой желудок красноречиво взвыл, протестуя против обмана. Как бы то ни было, если она собирается убраться из этой чертовой психушки – а она собирается! – ей нужны силы и ясная голова. Над ясностью мыслей еще предстояло поработать, а вопрос с пищей насущной нужно решать прямо сейчас.

– Я бы не отказалась, – сказала и виновато улыбнулась, словно это не ее пребывание в стенах клиники оплачивалось опекуном более чем щедро.

Думать о Волкове как об опекуне было проще и безопаснее, чем просто думать о Волкове, видеть его глазами Хелены, вожделеть его холодным Хелениным сердцем. Волков и Хелена знакомы? В этом нет ничего удивительного. Она, Арина, их связующее звено, мостик между клиентом и врачом. Но в том видении было что-то… личное, до сих пор причиняющее боль. Арина сцепила зубы, чтобы не застонать.

– Больно? – Зоя Петровна озабоченно посмотрела на ее забинтованную ладонь. – Дать обезболивающее?

Хватит с нее лекарств!

– Я просто очень хочу есть. – У нее даже получилось улыбнуться

– Уже звоню на пищеблок. – Зоя Петровна прихватила полотенце, вышла из палаты, не забыв запереть дверь.

Вернулась она через пятнадцать минут с подносом в руках, улыбнулась заговорщицки:

– Я сказала, чтобы положили двойную порцию.

– Спасибо.

Кормили в дурдоме хорошо, почти как в ресторане. Только положив в рот кусок сочной куриной отбивной, Арина поняла, как сильно проголодалась. Она ела быстро, почти не чувствуя вкуса. Съела все до последней крошки и с удивлением подумала, что не отказалась бы от добавки.

– Нельзя так много за один раз, – сказала Зоя Петровна, заметив, с каким выражением лица Арина рассматривала опустевшую тарелку. – Но это хорошо, что ты начала есть. Это просто замечательно!

Арине вдруг захотелось покурить. Хотя бы одну затяжечку. Но в стенах дурдома курение наверняка запрещено, так же как мобильные телефоны и неудобные вопросы. А если вопрос нейтральный? Просто ради удовлетворения любопытства?

– Можно спросить?

– О чем? – Лицо Зои Петровны тут же напряглось, а в глазах появился едва ли не испуг. – У меня инструкции.

– Я хотела спросить про поместье.

– Про какое такое поместье? – Зоя Петровна чуть расслабилась.

– Про это, в котором сейчас клиника. Кому оно принадлежало до революции? Я видела табличку с названием. «Дубки», кажется.

– Все верно, «Дубки». – Зоя Петровна успокоилась окончательно, даже на спинку стула откинулась. – Видела, какие тут дубы?

– Дубы прекрасные. Сколько им, лет сто?

– Около того. Их как раз последний хозяин поместья и посадил. Петр Дубривный его звали. Богатый был очень, говорят. Ну, конечно, богатый, – Зоя Петровна взмахнула рукой, – если такую домину содержал, парк заложил, пруд выкопал.

– На территории есть пруд?

– Уже нет, засыпали еще при Советском Союзе. Как пионерлагерь решили организовать, так и засыпали. Дети же, за ними и без пруда глаз да глаз нужен.

– А почему с пионерлагерем не сложилось? Место ведь в самом деле красивое, я утром кое-что успела увидеть. Это из-за призрака? – спросила Арина осторожно, чтобы не спугнуть.

– Какого такого призрака? – Зоя Петровна снова села на стуле прямо, словно спицу проглотила. – Что еще за глупости? Откуда взялись?

– Санитар рассказал. Степан, кажется. Кто-то из его подопечных ночью видел призрак дамы. Он так сказал.

– Степка! – Зоя Петровна поморщилась и брезгливо вытерла руки о край полотенца. – Язык без костей. Все мелет и мелет всякую чушь про призрак хозяйки, людей пугает, которые и без того блаженные. Креста на нем нет.

– Так это графини призрак? – Арине становилось все интереснее.

– Да не слушай ты, милая моя, всякие глупости! Степка соврет, недорого возьмет. И если уж на то пошло… – Зоя Петровна понизила голос до шепота и опасливо покосилась на открытое по случаю жары окно, не подслушивает ли кто. – Не было никогда никакого призрака. Знаешь, у каждого старого места должна быть своя история, чтобы непременно с привидением. А тут не просто место, тут целая графская усадьба, вот и навыдумывали. Я даже в местной газете однажды читала эту чушь. Представляешь? А Хелена тогда страшно разозлилась, в суд на журналиста подавала.

– За что? Чем ей мешают сказки?

– Вредят такие сказки имиджу больницы. Вроде бы серьезное заведение, респектабельное, а тут призрак! Курам на смех.

– А как ее звали? – спросила Арина.

– Кого?

– Графиню, чей призрак тут видят.

– Так не может быть никакого призрака! Сколько ж можно толковать?! И знаешь почему?

– Почему?

– Потому что графиня Елизавета Дубривная в семнадцатом году вместе с малолетней дочкой уехала за границу и с тех пор никогда в Россию не возвращалась. Да что говорить! Вон Хелена наша как раз из рода Дубривных, она праправнучка Елизаветы. Той самой, чей призрак якобы видел брехун Степка.

Вот, значит, как! Хелена потомственная графиня, взявшаяся вдохнуть в разоренное родовое гнездо новую жизнь. Слегка сумасшедшую жизнь, если уж начистоту. А девочку из сна звали Лизой. Та ли это Лиза, которая, уже будучи взрослой, сбежала от революции за границу? И главный вопрос: почему она приснилась Арине? Нет, есть еще один вопрос. Чью тень Арина видела минувшей ночью? И чью тень видел Жорик? Или Жорик тоже пустобрех? Не похож. На садиста и психа похож, а вот на охотника за привидениями ни капельки.

– А что стало с графом? Тоже уехал за границу?

– Нет, граф не уехал. – Зоя Петровна покачала головой. – История с графом какая-то мутная. Что правда, что выдумка, поди разбери. Я слышала, что он жену с дочкой вперед отправил, а сам остался разбираться с финансами. Богатый был род.

– Разобрался?

– Не успел. – Зоя Петровна пожала плечами. – Убили графа то ли большевики, то ли мужики свои же. Время-то было смутное. – Зоя Петровна замолчала, надолго задумалась, а потом снова заговорила так тихо, что не разобрать: – Но кое-кто до сих пор считает, что богатства свои граф Дубривный за границу не переправил, а спрятал прямо тут, в поместье. Искали этот клад, ясное дело. Весь парк перерыли, как кроты.

– Нашли что-нибудь?

– Кто? Дурни эти?! – Зоя Петровна коротко хохотнула, но тут же прикрыла рот ладонью. – Ничего не нашли, потому что все это сказки. Поверь, детка, если бы что-то тут и было спрятано, Хелена бы своего не упустила, нашла, из-под земли достала бы.

– А с пионерлагерем что? – спросила Арина, поджимая под себя озябшие ноги.

– Холодно? – Зоя Петровна набросила ей на колени плед. – А что с пионерлагерем?

– Почему его закрыли? Не из-за призрака же? Да и кто поверит в призрака, когда коммунизм недостроен еще?

– Из-за людской безалаберности закрыли, из-за несоблюдения техники безопасности. Я же работала в лагере в то время. Медсестрой в здравпункте. Все это на моих глазах случилось.

– Что – это?

Прежде чем ответить, Зоя Петровна взглянула на наручные часы, и Арина испугалась, что исчерпала лимит и вообще задает слишком много вопросов. Но, похоже, Зое Петровне и самой хотелось поговорить. Иногда хочется поговорить хоть с кем-нибудь, пусть даже и с пациенткой психиатрической лечебницы.

– Началось все с пруда, – сказала она наконец. – Пруд осушили и решили засыпать. Было это как раз перед открытием смены. Пригнали технику, людей, привезли песок. Бригада рабочих как раз вот в этом флигеле и жила. Главный корпус для детей перестроили, а флигель оставили для администрации и техперсонала. В бригаде шесть человек и Генка-бригадир седьмой. Видный был парень, интересный. Многие девки, что в лагерь работать нанялись, на него заглядывались. А он глаз положил на посудомойку Маринку. Хорошая девочка, тихая. Немного странная, но это мне, наверное, тогда просто так казалось из-за ее скромности. Все девчонки после работы вместе собираются, сплетничают, хихикают, с парнями из бригады заигрывают, а эта всегда особняком. Не знаю, чем такая тихоня Генке приглянулась, только проходу он ей не давал.

– А она что? – спросила Арина.

– А она не хотела с ним. Это я уже потом поняла, когда застукала их, стыдно сказать… – Зоя Петровна помолчала. Арина ее не торопила, продолжение истории она уже знала. Тут и ведьмой не нужно быть. – Случилось все вечером, захотелось мне чаю, заглянула на пищеблок, а там они… На Маринке кофтенка порвана, сама вся в слезах, а у Генки, значит, портки спущены. Маринка сразу ко мне бросилась, вцепилась, дрожит, плачет, но ни слова не говорит. А он, стервец этакий, лыбится, смотрит прямо в глаза и брешет: «Помешали вы, Зоя Петровна, романтическому свиданию. Я вот только-только Мариночке предложение руки и сердца сделал». Ага, и портки сразу скинул от избытка чувств! Я ему так и сказала, пригрозила начальнику сообщить и парторгу. Он же партийный был, передовик-ударник. И знаешь, мне показалось, что испугался, прощения стал просить. Только не у Маринки, а у меня. А что у меня-то? Посмотрела я на Маринку, а она белая вся, видно, что не верит его словам и боится, а еще стыдится. Времена-то тогда такие были… высокоморальные. Если бы разговоры пошли, ей бы вовек не отмыться, даром что жертва безвинная. К мужикам-то общество во все времена было снисходительнее. Вот и сказала я этому паразиту, чтобы собирал свои вещички и валил на все четыре стороны. Он и согласился. Не сразу, правда, снова пришлось парторгом припугнуть. Маринку я той ночью у себя оставила. И скажу тебе, повезло девочке, что так вышло.

– Почему?

– Потому! – Зоя Петровна взмахнула рукой. – Дальше слушай. Утром Генки и след простыл, даже вещи не забрал. Все, конечно, удивлялись, одна я правду знала. Ну и Маринка. С ней, кстати, Генкин дружок все поговорить порывался. Видно, знал что-то про Генкины выкрутасы, но я не позволила. Сказала, что некоторым надо руки не распускать и бедных сироток не обижать, а если уж невмоготу, то и разговор с такими кобелинами будет особый, у парторга на ковре. Дружок все правильно понял и от Маринки отстал. За четыре дня котлован засыпали, землю разровняли, бригада уехала, а пионеры, стало быть, въехали. И все бы хорошо, да только уж больно досужие пацанята попались. Или вожатые их мало общественно полезной работой нагружали? – Она вопросительно посмотрела на Арину. Арина в ответ лишь пожала плечами. – Как сейчас помню ту парочку. Сидорцов и Перепеча, хулиганы, каких поискать! Считай, на каждой линейке их песочили, а им что в лоб, что по лбу. Балбесы! Вот и забрались от нечего делать эти два оболтуса в подвал. Потом уже на следствии выяснилось, что ключи от подвала стянули у завхоза. Так-то подвал всегда заперт по технике безопасности. Но вот не уследили… – Зоя Петровна вздохнула, – и Сидорцов с Перепечей полезли после отбоя в подвал. Сказать по правде, ничего интересного в подвале не было. Так, разный хлам. Но это ж дети! Лазили-лазили и нашли на свои задницы приключение. Орали так, что весь лагерь перебудили. Я их потом полночи валерьянкой отпаивала.

– Что они нашли, Зоя Петровна?

– Дверку в погреб. Тяжелую дубовую дверку. И подняли ведь, так им хотелось в погреб заглянуть. Заглянули, а там Генка-бригадир, мертвый, с переломанным хребтом. Нашелся, значит. – Зоя Петровна торопливо перекрестилась. – Шум тогда поднялся, страшно вспомнить. Дружок Генкин сразу на Маринку указал, мол, у нее был мотив. Но я девочку отстояла, так следователю и сказала: «Со мной Маринка той ночью была, когда Генка в погреб провалился». Так тогда и постановили, что несчастный случай, что Генка за какой-то надобностью спустился в подвал и не увидел открытый люк в погреб, темно было.

– А кто же потом люк закрыл?

– Вот и следователь мне этот вопрос задавал. Да кто угодно мог закрыть. Хоть даже и завхоз. В темноте-то мог и не разглядеть, кто там в погребе лежит. Это же мальчишки с собой фонарик прихватили, когда вниз полезли. И вот что я тебе скажу, вещи такие не для детской психики. Сидорцов-то еще ничего, а Степка Перепеча, мне кажется, именно тогда малость умом и повредился.

– Степка?..

– Ага, тот самый, что теперь про призрака рассказывает. Он и тогда рассказывал про тень дамы, что рядом с Генкой сидела и по голове его гладила, а им с Сидорцовым пальчиком погрозила. Я потом специально Сидорцова расспрашивала, только он ничего такого не видел. Померещилось Степке со страху. И вот скажи ты мне, зачем после такого переживания сюда возвращаться?

А и правда, зачем? Арина бы не вернулась. Или вернулась?..

– Уже в ту смену стало ясно, что не выйдет толку из затеи с пионерлагерем. Слухи-то поползли о том, что в подвале господского дома труп нашли. Половину детей родители почти сразу домой забрали, несмотря на все заверения администрации. Да я, если честно, и сама бы так поступила, если бы мой Димочка…

Зоя Петровна замолчала, невидящим взглядом уставилась в стену, а Арина вспомнила слова Хелены о малолетней внучке, которая у Зои Петровны на иждивении. Когда с родителями все хорошо, бабушки детей не растят.

– Погибли они, – сказала Зоя Петровна сухим, треснувшим голосом. – Димочка и Люда, невестка моя. Поехали к Людиным родителям на автобусе, а автобус потерял управление… У кого синяки да переломы, а моих деток не стало. Осталась только Настена, внучка моя, наверное, чтобы я совсем с ума не сошла. Вот так и живем с ней вдвоем уже седьмой год. Девочка умная, добрая, в институт поступать собирается. А сейчас же все за деньги, хоть ты умница, хоть разумница, хоть круглая сирота. Вот и кручусь. – Она посмотрела прямо Арине в глаза, и взгляд ее был жесткий, с прищуром. – Теперь понимаешь, почему я так… все по инструкции?

Арина кивнула. Как такое не понять!

– Платят здесь очень хорошо. В обычной больнице мне столько никогда не заработать. Так что не проси меня ни о чем… таком. Не сделаю. Мучиться буду, переживать, но у Настены я одна осталась и работу эту потерять никак не могу.

– Я не буду вас ни о чем таком просить, Зоя Петровна. – Арина осторожно погладила женщину по руке. – Я все понимаю. Но разговаривать ведь вы со мной можете?

– Разговаривать могу. – Зоя Петровна улыбнулась уголками губ и добавила: – Пока Хелена не запретила.

– Еще не запретила?

– А ты как думаешь?

– Тогда расскажите еще про пионерлагерь. Ведь тут еще что-то стряслось.

– Тем летом больше ничего. Детей было мало, работы персоналу тоже. Так что хороший в целом выдался год.

– А следующий?

– А следующим летом снова ЧП, только уже не один несчастный случай, а сразу два. История грустная и одновременно глупая. Лето, помню, выдалось холодное, дожди как в мае зарядили, так только в середине августа закончились. Сидели все в четырех стенах, а удовольствия в этом мало, как детям, так и взрослым. Вот и развлекались кто как умел. Физрук у нас был, Федором его звали. Видный из себя мужик, спортивный. Женщинам такие нравятся. И Федор тоже нравился, девицы к нему так и липли, да только несвободный он был. Женился, как это сейчас говорят, по залету. Жену беременную в городе оставил, а сам в лагерь, вроде как на заработки. Да только какие по тем временам заработки? Все на голом энтузиазме и соцобязательствах. Одна такая энтузиастка из вожатых Федора и окрутила. Только не больно он и сопротивлялся, про жену беременную не особо вспоминал. – Зоя Петровна фыркнула, еще раз поправила лежащий на Арининых коленях плед, а когда заговорила, голос у нее был задумчивый: – Хватились их на вечерней линейке. Из-за дождя и холода линейку проводили в спортзале, чтобы дети не вымокли и не заболели. Поискали, конечно, но не особо настойчиво, решили, что в город укатили. У Федора как раз и машина была, старый «жигуленок». Начальник лагеря возмущался, помню, грозился выговором с занесением, но было ясно, что простит. Но гараж на всякий случай проверили, убедились, что Федоровой машины там нет, и окончательно успокоились. В город тогда многие вожатые ездили, кто в кино, кто на танцы. Вот только после отбоя, по-тихому. Тревогу забили уже к обеду следующего дня, когда ни Федор, ни зазноба его так и не появились. Связались с женой, думали, он к ней поехал. Да только если и ехал, то не доехал. А нашли к вечеру. Снова дети обнаружили, вот такая незадача. Есть тут на территории конюшня, осталась еще с давешних времен. Приспособили ее под склад, стаскивали туда все, что выбросить жалко. Вот в той конюшне Федоров «жигуленок» отыскался, а в салоне он сам с зазнобой. Мертвые…

– Что с ними случилось?

– Известно что – угорели. Миловались в машине, печку включили и заснули. Так потом следователь объяснил. Несчастный случай. Только после того несчастного случая лагерю конец пришел. Вспомнилась и Генкина смерть. А три смерти в месте, где дети отдыхают, – это уже перебор. На третий год еще пытались возобновить работу лагеря, но только не вышло ничего. А там перестройка, реформы – не до детей стало.

– И что, с тех пор поместье пустовало? – Сумерки за окном сгущались, наполнялись бархатной синевой. За разговорами незаметно подкрался вечер, застрекотали цикады. – Места ведь какие красивые.

– Места красивые, а вот до города далеко. Это сейчас у всех машины, и чем дальше от шума, тем престижнее, а раньше все по-другому было. Для лечебницы это место как нельзя лучше подходит, если уж начистоту. – Зоя Петровна глянула на часы и покачала головой. – Заболталась я с тобой, а у меня еще забот полон рот. – Она медленно, со стоном, поднялась со стула.

– Последний вопрос… – Арина тоже встала. – Вы видели моего опекуна?

– Нет. – Зоя Петровна покачала головой. – Мое дело маленькое, а с клиентами Хелена общается сама. – Она перевела взгляд на окно, спросила: – Может, закрыть?

– Не нужно, спасибо.

– Спать ложись.

– Уже выспалась.

– И то верно. У меня вот тоже вопрос… – Она запнулась. – Часто это с тобой?

– Каталепсия?

– Она самая.

– В первый раз, и хорошо б, в последний.

– А сегодняшний приступ? – Взгляд Зои Петровны снова сделался сторожким.

– А что со мной случилось? Я ничего не помню.

Арине и в самом деле хотелось понять, что же с ней произошло. Наверняка она знала только одно: это «что-то» не было связано ни с каталепсией, ни с успокоительными, ни с пребыванием ее в сумасшедшем доме, это «что-то» касалось ее внутреннего «я», ярости, искавшей, но так и не нашедшей выхода. Или не ярости, а силы? Она собиралась ударить Жорика, но не просто кулаком, а скорее ментальным кулаком. И у нее почти получилось, вот только удар… срикошетил? Странная мысль, но обдумать ее стоит.

– Ты… – Зоя Петровна задумалась, подбирая правильные слова. – Жорик сделал тебе больно. Я думаю, нарочно сделал. И ты просто пошла на него, буром поперла. У тебя было такое лицо… Мне стало страшно. И Жорику тоже. А потом вы оба упали: сначала он, следом ты. Остальное ты знаешь, слышала небось мой разговор с Хеленой.

– Кое-что слышала. – Арина ощупала голову, словно за прошедшие часы в ней могли произойти необратимые изменения.

– И как думаешь, что это с вами обоими было? – спросила Зоя Петровна, подхватывая поднос с грязной посудой. – Тепловой удар, как Жорик говорит?

– Может, и тепловой удар.

А может, и что похуже…

– Ты, Арина, с Жориком поосторожнее. – Зоя Петровна выглянула в коридор, проверяя, не подслушивает ли их кто. – Шальной он, несдержанный, но у Хелены на побегушках. Понимаешь?

– Понимаю.

Зоя Петровна кивнула, сказала уже другим, официальным тоном:

– Я верхний свет выключу, оставлю только ночник. Если что-то понадобится, позови, я тут на посту всю ночь. Или если рука заболит, скажи, дам обезболивающее. Спать точно не хочешь?

– Не хочу.

– У меня тут в столе дамский журнал завалялся. Лидка, наверное, забыла. Хочешь, почитай, чтобы не было так скучно.

– Спасибо, если станет скучно, я сказки почитаю. – Арина кивнула на книгу.

Скучно ей точно не будет, ночь можно провести с куда большей пользой. Например, обдумать варианты побега.

– Ну, тогда спокойной ночи.

– Спокойной ночи, Зоя Петровна.

Дверь за медсестрой, мягко щелкнув, захлопнулась, и Арина осталась наедине с собственными мыслями и планами на ближайшее будущее.

С кровати она вставала осторожно, помнила недавний приступ, не хотела повторения. Но оказалось, что тело вполне управляемое и даже голова почти не кружится. До окна Арина дошла по прямой, не используя стены в качестве опоры, уперлась ладонями в еще хранящий дневное тепло подоконник. Снаружи было темно, брызги электрического света от дальнего фонаря лишь кое-где разбавляли синие тени. Цикады пели самозабвенно и по-домашнему уютно, но Арина знала – все не так, как кажется. Это место – лишь красивая ширма для очень некрасивых дел. И еще… она всмотрелась в темноту, пытаясь понять, что же ее тревожит. Что-то было, что-то не определимое обычными человеческими органами чувств, ускользающее.

За ней кто-то наблюдал. Вот что ее беспокоило. Кто-то прятался в темноте и смотрел…

Жорик? После случившегося днем пытается понять, что же она такое?

Или Хелена? Наблюдает за новым экземпляром в своей коллекции уродов?

Да кто угодно! И нет никакого смысла гадать. Арина задернула штору, отошла от окна.

Захотелось в душ, под горячую воду, а потом сразу под холодную, чтобы смыть с себя всю накопившуюся за день мерзость. Мерзость в этом элитном лечебном заведении прилипала на удивление быстро и ощущалась физически.

После контрастного душа легче не стало, но Арина заставила себя думать, что стало. Она вытирала волосы, когда услышала рык Блэка, выбежала из ванной с полотенцем в руках и как раз успела, чтобы заметить легкое движение шторы. Это запросто мог быть ветер или сквозняк, но Блэк не сводил взгляда с окна и рычал тихо, сквозь стиснутые зубы.

Арина подходила к окну медленно, на цыпочках. Ей не было ни страшно, ни любопытно – она злилась. Человеку нужно право на личное пространство, даже если он – пациент психиатрической лечебницы. Особенно если пациент!

Она отдернула шторы рывком, совсем не опасаясь встретиться с неизвестным наблюдателем лицом к лицу. Блэк взвился на дыбы, уперся передними лапами в подоконник. Теперь он был ростом с нее саму. Он больше не рычал, молча вглядывался в темноту, готовый сорваться с места в любой момент. Для пса-призрака решетки – не проблема, не то что для нее. Темнота за окном была почти кромешной, но света от ночника хватило, чтобы Арина увидела…

Хрупкий стебель, полупрозрачные, почти утратившие цвет лепестки и тончайший, но все еще ощутимый аромат. На подоконнике между лапами Блэка лежал засушенный цветок безвременника, то ли подарок, то ли предупреждение от человека – или уже не человека? – который однажды без спроса вошел в ее жизнь.

Бабай…. Чудовище, сумасшедший мститель, утопивший в крови всех своих врагов. Кто она для Бабая? Еще один враг?.. Недобитая жертва?..

Цветок безвременника, то ли подарок, то ли предупреждение, был невесомый и хрупкий. Арина поднесла его к лицу. Полупрозрачный лепесток коснулся щеки нежно, как крыло бабочки. От прикосновения этого по коже побежали мурашки, и почти высохшие волосы зашевелились на загривке. Захотелось сломать, измельчить в труху этот подарок – или предупреждение? – но она не стала. Тот, кто его преподнес, все еще наблюдал, Арина чувствовала его внимательный, изучающий взгляд. Подарки нельзя выбрасывать, подарки нужно принимать с благодарностью. Даже от сумасшедших. Особенно от сумасшедших. Полгода назад Бабай вольно или невольно помог и ей, и Волкову. Хотел ли помогать и какие цели преследовал – это уже другой вопрос. Гораздо важнее понять, какие цели он преследует сейчас. Если это вообще он…

– Ты здесь? – спросила Арина шепотом, и темнота ответила ей молчанием. – Я знаю, что ты здесь.

Ничего она не знала! Альберт Бабаев, в недавнем прошлом талантливый альтист, а теперь психопат, маньяк, объявленный во всероссийский розыск. Человек, не единожды являвшийся к ней непрошеным гостем, угрожавший, но так и не осуществивший свою угрозу. Человек, для которого из всего многообразия цветов существуют только безвременники, потому что на покрывале из безвременников приняла свою смерть его единственная сестра. Или потому что время, как и сама жизнь, для него остановилось? Что делать такому в психиатрической клинике? Он запросто мог оказаться по эту сторону решетки, но никак не по ту.

– Зачем ты пришел? – Пальцы ласкают хрупкие лепестки, а голос дрожит. – Что тебе нужно?

А если это не Бабай? Если это Хелена? Психиатру положено знать, чем живет его пациент и чего боится. Может Хелена знать о Бабае и безвременниках?

Может! И вот эту фантасмагорию придумать тоже может. Зачем? А хоть и для развлечения. Или во имя науки, чтобы вскрыть еще один пласт Арининого безумия. Или, что вероятнее, убедить ее в собственном безумии.

Арина закрыла створки окна, расправила шторы. Будет жарко, но она потерпит. И не такое терпела. Кстати, в палате есть кондиционер, но он не включен. Не затем ли, чтобы окно оставалось открытым? Слишком много вопросов и слишком много вариантов ответов. Большой выбор – это тоже плохо.

Спать не хотелось. Сна не было ни в одном глазу, а мысли в голове роились бестолковые, сбивчивые. Ей нужно отвлечься, просто переключиться. Хотя бы на полчаса.

Книга сказок лежала на тумбочке рядом с ночником. Наверное, в кресле-каталке было бы удобнее, но один лишь взгляд в его сторону вызвал тошноту, и Арина села на стул с неудобной прямой спинкой, положила раскрытую книгу на колени. Что же ей читала Лидия? Лидия читала или собиралась прочесть сказку под названием «Тень». Любопытно, в чем-то даже символично. Засушенный цветок безвременника лег между страницами. В качестве закладки он смотрелся безобидно, даже романтично. Значит, тут ему и место. Блэк улегся у ног, устраиваясь поудобнее, положил морду на передние лапы, прикрыл глаза – приготовился слушать. Собака Сказочника просто обязана любить сказки. Арина улыбнулась и принялась читать вслух…

* * *

…Движение, уловимое не зрением, а скорее шестым чувством, заставило ее замолчать, медленно повернуть голову. В свете ночника примыкающая к окну стена казалась экраном, на котором невидимый проектор проецировал картинки. Очень занимательные картинки…

Тени на стене жили своей собственной жизнью. Потерявшие хозяев или просто отпущенные на волю тени. Кресло с изящно изогнутой спинкой вместо неудобного стула и Аринина тень с книгой на коленях. Аринина ли?..

Тонкий профиль: прямой нос с едва заметной благородной горбинкой, чуть выдающийся вперед подбородок, длинная шея в пене кружевных теней, высокая прическа с завитком, спадающим на лоб. Платье с рукавами-фонариками, в одной руке – книга, а вторая расслабленно свисает с подлокотника. Острый носок туфельки кокетливо выглядывает из-под пышной юбки. Туфелька покачивается вверх-вниз, в такт наклонам головы, словно женщина, от которой не осталось ничего, кроме тени, не читает книгу, а поет колыбельную. Бесшумно переворачиваются невидимые страницы невидимой книги, но Арине кажется, что она слышит их шелест. Под руку, свисающую с подлокотника, в поисках хозяйской ласки ныряет остроносая голова. У ног незнакомки тоже лежит собака. Ее тень тонка и изящна, а движения нервные. Борзая.

Блэк беззвучно скалится, но не двигается с места. А тень борзой кокетливо помахивает хвостом, нетерпеливо переступает тонкими передними лапами. Этой девочке, холеной и балованной аристократке, нравится Блэк, а Блэку просто любопытно, но опасности он не чувствует, его по-волчьи крупное тело расслаблено, мышцы под черной шкурой перекатываются лениво. А Арина забывает дышать. Сердце бьется через раз, гулко ухает в груди, стучит пульсом в висках. Это страшно, когда мир теней смешивается с реальным миром. Страшно и неправильно. И хочется бежать, вот только бежать некуда, дверь закрыта, а на окне решетка. Остается сидеть, смотреть и надеяться, что тень слепа и не видит никого, кроме своей борзой.

Тень не слепа. Тень видит. Или чувствует? Вздрагивают руки, борзая припадает к полу, поджимает хвост, потусторонний сквозняк треплет страницы невидимой книги, а тень оборачивается, чтобы посмотреть…

У тени нет лица – серое пятно в обрамлении кудрей. Зато есть золотая искорка в том месте, где должно быть сердце.

– Хочешь, я расскажу тебе сказку? – безмолвно спрашивает тень. – Я знаю одну очень интересную и поучительную сказку.

Арина не хочет, но знает, что выбора у нее нет. И когда невидимые пальцы касаются ее висков, послушно закрывает глаза…

* * *

…Лиза закричала и забилась, спасая свою жизнь, обеими руками уцепилась за что-то крепкое, незыблемое. Уцепилась бы и зубами, если бы не боялась захлебнуться. А потом пятки уперлись в дно, не грязно-илистое, а надежное песчаное, и оказалось, что вовсе она не тонет, что вода доходит ей только до подмышек, а крепкое и незыблемое – это рука мсье Жака.

– Все хорошо, мадемуазель Лизи! Не надо бояться.

Его смеющееся лицо было совсем близко, по лбу и тронутым сизой щетиной скулам стекали капли воды, а он даже не пытался их стереть, будто они ему совсем не мешали. Лиза провела рукой по собственному мокрому лицу, но стало только хуже. А вода с волос попала в глаза. Или это была не вода, а слезы?..

– Не надо бояться, – повторил мсье Жак.

– Я не боюсь! – Лиза разозлилась почти так же сильно, как до того испугалась. А может, и еще сильнее. – Пустите, я сама!

Захотелось топнуть ногой, но в воде движения сделались медленными, неуклюжими, и топнуть не получилось, а получилось лишь смешно, по-козлиному, взбрыкнуть. Но мсье Жак не засмеялся, наоборот, его лицо сделалось очень серьезным, а в черных глазах Лиза увидела отражение солнца. По одному маленькому солнцу в каждом зрачке. И от этого казалось, что глаза светятся золотым. Это было красиво, а любоваться и злиться одновременно у Лизы никогда не получалось.

– Простите, мадемуазель Лизи. – Мсье Жак склонил голову в поклоне. – Такой независимой особе, как вы, следует предоставлять больше свободы.

Слышать, что мсье Жак считает ее независимой, было очень приятно, почти так же приятно, как держать его за руку. Но Лиза разжала пальцы, отступила на шаг, демонстрируя свою обретенную независимость.

– Елизавета! – Мама стояла едва ли не по колено в воде, и по ее лицу было видно, что она готова идти дальше. – Мсье Жак, как вы смеете?! – Мама тоже испугалась за Лизу и поэтому сейчас злилась. – Она чуть не утонула!

– Мадам Ольга…

– Мама…

Они заговорили одновременно, перебивая друг друга, переглянулись и рассмеялись.

– Мама, все хорошо. Мсье Жак будет учить меня плавать.

– Вода холодная. – Мама все еще злилась, но уже не боялась. – Елизавета, ты простудишься.

– Она простудится, если вы будете кутать ее в пуховые одеяла в разгар лета. Доверьтесь мне, мадам Ольга.

У мсье Жака был удивительный дар, он умел договариваться и убеждать. За время, проведенное в поместье, его полюбили, кажется, все. Только мама все еще подозревала какой-то подвох.

– Я обещал вам, что поставлю вашу дочь на ноги, сделаю ее сильной и здоровой. И я намерен сдержать свое слово. Прошу вас лишь об одном, мадам Ольга: не бойтесь. Страх убивает тело так же неотвратимо, как и болезнь. Наша сила в бесстрашии.

– Она еще ребенок. – Мама отступила на шаг, но в словесной дуэли это означало шаг вперед.

– Ребенок, который сильнее многих взрослых.

– Она едва не умерла.

– И чтобы такое больше не повторилось, она должна быть готова отразить любой удар.

– Купаясь в пруду, как деревенская девчонка?!

– Деревенские дети отличаются завидным здоровьем. Так нам будет позволено продолжить занятия?

Мама ничего не ответила, пожала плечами и выбралась на берег. А мсье Жак удовлетворенно кивнул и, заговорщицки глянув на Лизу, спросил:

– Мы готовы, мадемуазель?

В тот день она, конечно же, не научилась плавать, но послушно повторяла вслед за мсье Жаком упражнения, призванные укреплять не только мускулы, но и дыхание. Надолго ее не хватило: ноги начали дрожать, а дыхание и вовсе сбилось, но мсье Жак сказал, что она боец. И похвала эта грела сильнее, чем шерстяной плед, который вместе с сухой одеждой по приказу мамы принесла к реке Стешка.

Пока Лизу вытирали и переодевали в сухое – как маленькую! – мсье Жак стоял на берегу, всматриваясь в черную воду. Вымокшая одежда его нисколько не заботила, а мама продолжала злиться. Лиза видела это по губам, которые побелели, и щекам, которые покрылись ярким румянцем. Руки мама скрестила на груди и в сторону мсье Жака специально не смотрела, но молчала, и за это молчание Лиза была ей благодарна.

То лето выдалось жарким и сухим, упражнения на воде стали систематическими. Утром их с мсье Жаком сопровождала Груня, Лизина нянюшка, а вечером – освободившаяся от домашних забот мама. Между ней и мсье Жаком установилось некое подобие перемирия, и перемирию этому Лиза радовалась всем сердцем. А еще она радовалась переменам, происходящим в ее теле. Она выздоравливала, день ото дня набиралась сил. Теперь к пруду и обратно она шла собственными ногами, пусть медленно, с остановками, но сама. Иногда ей хотелось побежать, но мсье Жак говорил, что еще не время. Их упражнения в воде становились все сложнее. Не обращая внимания на вялые протесты мамы, мсье Жак начал учить Лизу задерживать дыхание. Сначала на берегу. Лиза набирала полные легкие воздуха, а мсье Жак начинал медленно считать. Первый раз она продержалась до тридцати, а потом долго дышала открытым ртом, как вытащенная из воды рыба. Легкие у нее оказались слабые, врачи были правы. Но мсье Жак не хотел верить врачам, он верил только в Лизу.

– Все прекрасно, мадемуазель Лизи, – повторял он, когда Лиза уже была готова расплакаться от бессилия. – Все идет своим чередом, завтра вы сумеете больше.

И он непременно оказывался прав, на следующий день Лиза могла задержать дыхание чуть дольше. А когда счет перевалил за пятьдесят, занятия переместились с суши в воду.

– Самый главный человеческий враг, мадемуазель Лизи, – это страх. Победа над страхом – это победа над самим собой.

Мсье Жак стоял по пояс в воде и крепко держал Лизу за руки. В лучах заходящего солнца его кожа казалась бронзовой от загара, а медальон на шее ярко поблескивал. Необычный медальон с первого дня приковывал к себе Лизино внимание. Сначала ей подумалось, что это какая-то старинная монета. Наверное, из-за выбитого профиля. Профиль был мужской и чем-то напоминал профиль самого мсье Жака. Но у любой монеты должны быть две стороны, аверс и реверс. У любой, кроме этой. Однажды Лиза набралась смелости и потрогала медальон. Он был теплый и совершенно гладкий с обратной стороны. Не бывает таких монет!

– Он необычный. – Выпускать медальон из рук не хотелось, но Лиза и без того перешла границы дозволенного. Мама станет сердиться и прочитает лекцию о том, как должно себя вести благовоспитанным барышням. Но сейчас мама не видит, она отдает какие-то распоряжения Стешке, а значит, у Лизы есть время расспросить про медальон.

– Да, вы совершенно правы, мадемуазель Лизи, это очень особенный медальон. – Мсье Жак не улыбался, смотрел очень серьезно. – Что вы видите?

Странный вопрос. Что можно видеть, кроме того, что и так видно?

– Я думала, это какая-то монета.

– Думали? – Во взгляде мсье Жака зажегся интерес. – И что же?

– Это не монета.

– Почему?

– Потому что у монеты должны быть две стороны, а тут только одна.

– Что еще вы видите? – Голос мсье Жака, до этого мягкий, сделался вдруг настойчивым.

– Я вижу мужской профиль. Наверное, это какой-то царь или император, но…

– Но?

– Но он похож на вас. – Лиза неожиданно смутилась.

– Я был прав. – Мсье Жак улыбнулся, и в улыбке его ей почудилось безмерное удивление. – Вы очень необычная юная леди. Вы обладаете даром видеть то, что скрыто в тени. – Он хотел сказать еще что-то, но вместо этого велел: – А теперь вдохните полной грудью и погрузитесь в воду. С головой! – добавил непререкаемым тоном.

– Я боюсь.

Она и в самом деле боялась. Черная вода пруда внушала страх. Уйти в воду с головой – это выше ее сил.

– Что я говорил вам про страх, мадемуазель Лизи? – Мсье Жак положил ладони ей на плечи. – Со страхом можно и нужно бороться. Я знаю, я пережил все, о чем говорю. Это нелегко, но возможно, особенно для леди, которая может видеть скрытое в тенях.

Ничего такого она не может! И нырнуть в воду с головой она тоже не может!

– Мадемуазель Лизи, – голос мсье Жака обволакивал, успокаивал, – вы можете обходиться без воздуха почти минуту. Это отличный результат даже для взрослого мужчины. Сейчас вы сделаете глубокий вдох и закроете глаза, а я буду считать до тридцати. Всего лишь до тридцати. Вы готовы?

Она не готова, к такому нельзя подготовиться, но она кивает и делает вдох, такой глубокий, что становится больно в груди. Ладони мсье Жака наливаются чугунной тяжестью, давят на плечи.

– Доверьтесь мне, – слышит она перед тем, как с головой уйти под воду. – Один, два, три…

…Он велел закрыть глаза, но Лиза смотрит. Отсюда, со дна затона, черная вода пруда не черная, а прозрачная, пронизанная солнечными лучами. И совсем не страшно, зря она боялась.

– …Двадцать девять, тридцать!

Крепкие руки подхватывают ее за подмышки, выталкивают на поверхность, к солнцу, которое со дна пруда кажется серебряным медальоном мсье Жака.

– Ну, вот видите, все не так страшно! – Мсье Жак улыбается, но смотрит внимательно, словно хочет узнать, не скрывает ли Лиза от него что-то очень важное.

– Совсем не страшно! – Ей хочется смеяться от переполняющего душу восторга, хочется снова на дно.

– Вы похожи на Русалочку. – Лицо мсье Жака делается расслабленным, а улыбка становится еще шире. – Очень смелую Русалочку.

Похвала его приятна, она заставляет кровь быстрее бежать по жилам.

– Я могу дольше!

– Я в этом нисколько не сомневаюсь, но на сегодня довольно. Ваша матушка уже начала волноваться.

Мама стоит на берегу, у самой кромки воды, на лице ее уже привычная Лизе тревога и еще что-то незнакомое, почти неуловимое, появляющееся, когда взгляд переходит с Лизы на мсье Жака. Раньше такого не было, но, наверное, это хорошо, потому что мама больше не злится и не мешает занятиям…

* * *

Арину разбудил стук упавшей на пол книги и тихий скрип открывающейся двери.

– А что это ты не ложишься? – Зоя Петровна переступила порог, подняла книгу, пристроила на тумбочку. Сама она выглядела сонной, наверное, тоже вздремнула на посту.

– Хотела почитать и, похоже, уснула. – Арина потянулась, разминая затекшую поясницу, бросила быстрый взгляд на стену: никаких посторонних теней, ни дамы, ни борзой. – Который час?

В палате не было не только зеркал, но и часов. Это выбивало из колеи.

– Половина второго ночи. – Зоя Петровна зевнула. – Иди-ка в постель. Если уж спать, то в нормальных условиях.

Если уж спать, то в своей кровати, а не в палате элитного дурдома. Но от Зои Петровны тут мало что зависит, поэтому и озвучивать эту мысль не стоит. Арина послушно перебралась со стула в кровать, позволила укрыть себя простыней.

– Духотища у тебя! – Зоя Петровна распахнула окно, впуская в палату свежий ночной воздух. – Зачем закрылась? Задохнешься же в такую жару!

– А что с кондиционером? – спросила Арина, откидываясь на подушку.

– Не знаю, вроде бы сломался. Лидка завхозу заявку написала, но Никодимыч наш – мужик основательный и неспешный, поэтому не закрывайся пока. Хоть какой-то воздух. И засыпай, во сне силы возвращаются.

Это у кого как. Кому-то, может, сны и на пользу, а вот ее совершенно выматывают. Особенно сны, в которых она – не она.

– Спокойной ночи, – сказала Зоя Петровна и прикрыла за собой дверь.

– Спокойной. – Арина помахала ей рукой. И тень на стене, теперь уже точно ее собственная, тоже помахала. – Мне нужно отдохнуть, – сказала Арина, глядя на тень. – Слышишь ты меня? Больше не лезь в мой сон!

Конечно, это была не та тень, но Арина знала – ТА тоже слышит.

…Когда-то у нее получалось. В прошлой жизни она умела путешествовать во сне, могла затянуть в свой сон Волкова. Может, получится и сейчас? Она соскучилась. Легко соскучиться, когда вас разделяют не время и не расстояние, а жизнь и смерть, когда само прошлое больше похоже на сон, чем на реальность. А реальность – это палата-одиночка в доме для душевнобольных. Не факт, что получится, но попробовать-то можно?

…Ей снился пряничный домик, затерявшийся в одичавшем вишневом саду. Домик подмигивал чисто вымытыми окнами и зазывал в гости распахнутой настежь дверью. Домик помнил ее и радовался встрече. Ей оставалась самая малость – переступить порог.

Внутри было тихо, сладковато пахло догорающими в камине вишневыми полешками и горечью свежесваренного кофе. Арина прошла на кухню, посидела за столом, разглядывая оставленные ножом раны на дубовой столешнице. Раны затянулись и чуть поблекли. Арина провела пальцем по особо глубокой и длинной борозде к граненому стакану с букетом засохших безвременников, вздрогнула, встала из-за стола, оглядела свой такой знакомый и почти позабытый дом. Из полуприкрытой двери, ведущей в комнату, доносились звуки музыки, печалился о чем-то несбыточном альт, и сердце испуганно сжалось.

– Это мой дом и мой сон. Я всему тут хозяйка, – сказала Арина, распахивая дверь.

…Комната была пуста. Серый пепел в камине, серая пыль на полу, серые клочья паутины под потолком и плач невидимого альта.

– Волков, – позвала она, уже зная, что он не пришел. – Волков, ты где?

Нигде. В этом сне никому нет места, даже ей самой. Слишком тоскливо, слишком душно. Пора уходить.

Соль, рассыпанная на журнальном столике, была единственным белым пятном в сером мире ее воспоминаний. Можно пройти мимо, а можно оставить записку. Если Волкову когда-нибудь приснится эта комната, он ее увидит.

«Волков, ты мне нужен! Арина».

Черная вязь слов на белом соляном фоне. Если в доме не будет сквозняков, записка сохранится надолго. Нужно лишь поплотнее закрыть за собой дверь…

Ее разбудили солнечный свет и чириканье воробьев. Еще один погожий денек в аду. Блэк лежал у окна, Аринино пробуждение он встретил приветственным рыком.

– Привет! – Она зевнула и сползла с кровати. Что ни говори, а сны выматывали. Особенно такие сны.

Легче стало только после душа. Чистое белье и одежду Арина нашла на стуле, видимо, Зоя Петровна принесла, пока пациентка спала. Как бы то ни было, но к тому времени, как запертая дверь открылась, Арина уже сидела на стуле, полностью одетая, готовая к испытаниям нового дня. В том, что испытания не заставят себя долго ждать, она не сомневалась.

– Доброе утро! Как спалось?

В палату с пластиковым подносом в руках вошла Лидия. На подносе стоял стакан воды, лежал шприц и несколько таблеток.

– Спасибо, хорошо. – Арина решила быть тихой и милой. Возможно, к тихим пациентам в этом дивном месте проявляют чуть больше снисхождения и, что гораздо важнее, дают чуть больше свободы.

– Это замечательно. – Лидия улыбнулась профессиональной улыбкой. – Я рада, что лечение идет вам на пользу.

Лечение не идет ей на пользу, но тихие пациенты не спорят с персоналом.

– Давайте-ка сделаем укольчик витаминов, и вам станет еще лучше.

Кто бы сомневался! Арина послушно протянула руку, отворачиваться и закрывать глаза не стала, почти со спартанским спокойствием наблюдала за действиями Лидии. Содержимое шприца странного бурого цвета, которое Хелена называла витаминами, вызывало особые опасения, но тихие пациенты не задают вопросов. Таблетки Арина проглотила без дополнительного приглашения, запила водой из стакана, вопросительно посмотрела на Лидию.

– Откройте рот, пожалуйста. – Во взгляде медсестры появился холодный блеск.

– Зачем?

– Таковы правила.

– Как вам будет угодно. – Арина открыла рот, даже язык высунула.

– Очень хорошо. Спасибо! – Лидия удовлетворенно кивнула.

– А теперь я бы хотела поесть. – Получилось просительно, даже жалостливо. – Аппетит в последнее время зверский.

– Это легко организовать, – сказала Лидия, забирая поднос. – До меня дошли слухи… – Она не спешила уходить, сверлила Арину пристальным взглядом. – О вчерашнем инциденте.

– Недоразумении, – поправила Арина.

– Недоразумении, разумеется. – Медсестра кивнула. – Позвольте дать вам маленький совет.

– Конечно, буду вам признательна.

– Хелена Генриховна очень не любит такие… недоразумения. – Совет прозвучал как угроза. Интересно, так и было задумано? – Вам следует быть любезнее с медперсоналом. В нашей клинике все усилия сотрудников направлены на то, чтобы обеспечить больным максимальный уровень комфорта и избежать… недоразумений. Вы меня понимаете?

– Понимаю, кажется. – Таблетки начали растворяться в желудке, и теперь Арина шкурой чувствовала максимальный уровень комфорта, который они ей обеспечивали.

– Я распоряжусь насчет завтрака, – пообещала Лидия перед тем, как выйти из палаты.

Действовать нужно было быстро, но вот беда – действовать не хотелось, пришлось себя заставить.

Вода из-под крана была теплой и пахла хлоркой. Ничего, так даже лучше. Арина выпила больше литра, прежде чем ее вырвало. Организм сопротивлялся, не хотел расставаться с чудесными таблетками, но Арина победила. К возвращению Лидии она уже лежала в кровати, достаточно бледная и достаточно вялая, чтобы произвести нужное впечатление.

– Вижу, вам уже лучше. – Лидия поставила поднос, на сей раз с едой, на тумбочку, присела на стул. – Вы все еще голодны?

– Сказать по правде, уже нет.

– Но все равно нужно покушать. Я вам помогу. – Лидия повязала ей салфетку на манер детского слюнявчика, зачерпнула ложку овсяной каши. В своем стремлении обеспечить пациентке максимальный комфорт она зашла так же далеко, как до этого ее хозяйка. С ложкой Арина справилась бы и сама. Но спорить не нужно, тихие пациенты не спорят, а послушно исполняют команды. И она открыла рот.

Каша оказалась вкусной, и это стало хоть каким-то утешением.

– Обход через час, – сказала Лидия, уголком салфетки промокнув Арине губы. – Вы не забыли мой совет?

– Спасибо, я все помню. – Арина зевнула, устало прикрыла глаза.

Она так и пролежала с закрытыми глазами до тех пор, пока за Лидией не захлопнулась дверь.

* * *

Обход задерживался, по Арининым прикидкам, часа на три. За это время действие лекарств уже прошло, и к приходу Хелены она была в трезвом уме и ясной памяти. Арина лежала на кровати с закрытыми глазами и пыталась составить план действий, когда дверь снова открылась, впуская в палату Хелену, Лидию и Жорика.

– Доброе утро, – Хелена присела на услужливо придвинутый Жориком стул. Жорик и Лидия остались стоять. – Ну, как наши дела?

– Уже лучше. Благодарю. – Садиться Арина не пыталась и улыбаться тоже. Если бы волшебные таблетки еще действовали, она бы сейчас была именно такой: расслабленно-равнодушной.

– Приятно это слышать. – Хелена бросила вопросительный взгляд на Лидию, та едва заметно кивнула, наверное, подтвердила, что проконтролировала прием лекарств со всей возможной тщательностью.

– Мой опекун? – Арина не могла не спросить, даже в помутненном состоянии сознания она должна была помнить об опекуне.

– Он в отъезде, но я каждый день информирую его о вашем состоянии.

– Когда он вернется?

– Скоро. Вам не о чем волноваться. Разве только о вашем скорейшем выздоровлении. Вот к этому мы приложим максимум усилий.

Уже приложили. Нашпигованному седативами овощу не о чем волноваться.

– А пока продолжим терапию, чтобы закрепить достигнутый результат. Вы согласны?

Арина молча кивнула.

– У меня возникла отличная идея. – Хелена встала, и Жорик тут же отодвинул стул. – Давайте-ка прогуляемся, я покажу вам нашу клинику.

А идея и в самом деле отличная. Грех не воспользоваться таким щедрым предложением.

– Жорж, помогите.

– Я сама! – Не хватало еще, чтобы эта обезьяна ее лапала.

– Жорж… – Хелена многозначительно приподняла брови, и санитар, ухмыляясь, шагнул к кровати, сгреб Арину в охапку, пересадил в инвалидное кресло.

– Вам так будет значительно удобнее. – Хелена погладила ее по плечу. – Вы еще слишком слабы для пеших прогулок.

Жорик уже было взялся за ручки кресла, чтобы выкатить его из палаты, но Хелена его остановила:

– Мы сами, Жорж! Без посторонних.

Снаружи было хорошо. Светило солнце, жужжали пчелы, пели птички, стрекотали спицы инвалидной коляски. Хелена неспешно толкала ее перед собой по уже знакомой дорожке. Жорик плелся следом, но держался на почтительном расстоянии.

В парке под присмотром санитаров бродили пациенты. Хелена приветствовала каждого как родного. Многих из пациентов она знала по имени. Вот какой хороший главврач!

– Я покажу вам парк. В нем еще сохранились очень красивые места. Но вы, наверное, в курсе, некогда это поместье принадлежало моему прапрадеду графу Степнову, а дубовый парк заложил уже мой прадед Петр Евсеевич Дубривный, после того как женился на моей прабабке Елизавете Васильевне, урожденной Степновой. Прадед любил дубы, считал их символом рода. На его фамильном гербе была изображена дубовая ветвь. Представляете?

Арина не просто представляла, видела и дом, и герб в своих снах. Тех самых, в которых была Лизой.

Дорожка, уже не мощеная, а земляная, больше похожая на тропинку, петляла между могучих дубов, уводила все дальше и дальше в глубь парка. Здесь было заметно тише и сумрачнее, и парк все больше и больше становился похож на дикий лес, которому ни конца ни края. Где же забор?

– Территория у нас очень большая. – Хелена словно читала мысли. – Все никак не дойдут руки окультурить парк окончательно. Впрочем, так мне даже больше нравится. Есть в этом что-то первобытное.

Она подкатила кресло к открытому павильону, присела на каменную скамейку и, вытащив из кармана халата сигареты, закурила.

– Не желаете? – вопросительно посмотрела на Арину.

Арина желала, но отказалась.

– И правильно. А я вот все никак не брошу. Работа уж больно нервная. – Хелена сделала глубокую затяжку, махнула рукой маячащему в отдалении Жорику, позволяя расслабиться.

Жорик кивнул, вытащил из кармана робы мобильный и принялся кому-то названивать. Слышать их с Хеленой разговор он не мог, но взгляда не сводил. Сторожевой пес. А ее собственный сторожевой пес улегся на каменном полу павильона между Ариной и Хеленой, так, чтобы видеть обеих.

– Так на чем мы остановились? – Хелена прищурилась.

– На вашей родословной.

– Родословная… Из всей семьи осталась я одна. Последняя из рода Дубривных. Я родилась даже не в России – во Франции. И думать не думала, что когда-нибудь приеду сюда. Но я слушала рассказы бабки, пересматривала семейные фотографии и в один прекрасный момент вдруг поняла, что такое зов крови. Ни один из моих предков после вынужденной эмиграции так и не вернулся на родину, времена были не те, но историю семьи они хранили очень бережно. Слышите, я даже разговариваю без акцента. Все потому, что с рождения со мной общались на двух языках.

– Вы говорили про зов крови…

– А вы нетерпеливы.

– Простите, просто раньше никогда не общалась с потомственными графинями.

Тихие пациенты внемлют своим врачам с благодарностью, а она сорвалась.

– Признаюсь, я тоже. – Хелена посмотрела на нее сквозь дымную кисею и вдруг сказала: – И я никогда не встречала таких пациентов, как вы. Вас сложно лечить, препараты не оказывают на вас должного воздействия. Как думаете, с чем это может быть связано?

– Не знаю. – Арина пожала плечами.

– А у меня есть кое-какие предположения, но об этом потом. Мы говорили о зове крови. Так вот, к тридцати годам я осознала, что хочу вернуться на родину предков. Сначала приехала сюда в качестве туристки, поместье к тому времени было в запустении, парк одичал. Но все поправимо при определенных финансовых вливаниях. Деньги порой творят настоящие чудеса. И вот! – Хелена театрально взмахнула руками: – Полюбуйтесь, что получилось!

– Получилось красиво.

– Не только красиво, но еще и весьма прибыльно. Но мы ведь с вами не о бизнесе, мы о зове крови и наследии… – Взгляд Хелены сделался цепким, пальцы, сжимающие сигарету, побелели. – Арина, ваше дальнейшее существование зависит от моего к вам расположения. Думаю, вы достаточно умны, чтобы это понимать. И никакой опекун, каким бы влиятельным он ни был, вам не поможет. Опекун желает, чтобы вы получали должный уход и надлежащее лечение. Я обеспечиваю вам и то, и другое. Конечно, он надеется на ваше скорейшее выздоровление, но с каждым днем надежда эта тает.

– Вы не сказали ему, что я пришла в себя.

– Не сказала. Пока. – Хелена кивнула. – Ваш опекун пребывает в уверенности, что ваше состояние не изменилось. И если он вдруг захочет с вами пообщаться, то увидит весьма прискорбную картину. Поверьте, я могу подобать препараты, которые подействуют даже на такую, как вы.

– На какую?

– Мы говорили о наследии. – Хелена проигнорировала вопрос. – Ходят слухи, что на территории поместья спрятан клад. Якобы мой прадед не успел перевести свои активы за границу после революции. Это одна из любимых здешних сказок. Клад ищут почти сто лет, перекопали весь парк. Варвары.

– Я не понимаю…

– Сейчас поймете. – Хелена нетерпеливо взмахнула рукой. – Правда в том, что никакого клада нет. То, что не удалось моему прадеду, удалось моей прабабке. Она вообще была весьма энергичной особой. Именно благодаря ее стараниям семья не только сохранила, но и приумножила свои капиталы. Я очень обеспеченная женщина. Очень! Я вполне могла бы не работать и жить в праздности, но…

Всегда бывает «но», в любой счастливой истории. Вот и у Хелены оно есть.

– Но, во-первых, я люблю свою работу, во-вторых, глупо упускать возможность заработать еще больше денег, а в-третьих, мне интересна история моей семьи. – Хелена замолчала, но продолжала буравить Арину взглядом.

Арина молча разглядывала сложенные на коленях руки.

– Есть одна вещь… семейная реликвия, принадлежавшая моей прабабке и утерянная где-то здесь, на территории поместья, – продолжила Хелена.

– Вы ведь из-за этого сюда вернулись? Из-за семейной реликвии?

– Я до смешного сентиментальна. – Хелена улыбнулась. Улыбка получилась мерзкая.

– Что это за вещь?

– Медальон в виде старинной серебряной монеты. На самом деле сущая безделица, но прабабка ею очень дорожила.

Медальон в виде серебряной монеты Арина уже видела в своих снах, но принадлежал он не Лизе, Хелениной прабабке, а мсье Жаку.

– Мне нужен этот медальон, – сказала Хелена и загасила сигарету. – И вы поможете мне его найти.

– Я?! – Ей даже не пришлось изображать удивление. – Каким образом?

– Я ваш психиатр, Арина. Вы можете мне довериться. – Хелена накрыла ее ладонь своей, и Арина едва удержалась, чтобы не оттолкнуть ее руку. – К тому же я знаю вашу тайну.

– У меня нет никаких тайн.

– Вы ошибаетесь, тайны есть даже у обычных женщин. Что уж говорить о… ведьмах?

Наверное, Арине стоило удивиться или возмутиться, а лучше просто рассмеяться прямо Хелене в лицо, но она не удивилась, не возмутилась и не рассмеялась, потому что понимала – владелица клиники не блефует. Она на самом деле знает правду.

– Молчите? – Хелена подалась вперед, уперлась ладонями в подлокотники кресла. – Почему вы молчите?

– А что вы хотите услышать? Признание в ведьмовстве?

– Для женщины, совсем недавно обретшей себя, у вас просто поразительная выдержка. – В голосе Хелены слышалось удивление, смешанное с одобрением. – Что это, как не еще одно доказательство вашей исключительности?

– Кто вам сказал?

Волков не мог. Волков не стал бы делиться с посторонними чужими тайнами. А если не с посторонними?..

– У меня свои источники и свои возможности.

– Вы знаете, я бы, пожалуй, закурила.

– Я вас понимаю. Прошу! – Хелена протянула ей пачку сигарет и изящную серебряную зажигалку.

На зажигалке был выгравирован старинный герб рода Дубривных.

– Я ценю историю своей семьи. – Хелена улыбнулась. – Ну, что же вы? Закуривайте! А я сделаю вид, что ничего не вижу. Жизнь состоит из противоречий и исключений. Будем считать, что это одно из них.

Мягко щелкнул кремень, высекая искру. На кончике зажигалки заплясало синее пламя. Если смотреть на мир сквозь огонь, мир меняется. Радикально…

…Широкая кровать со сбитыми простынями. Белоснежная рубашка на темном, почти черном полу. Рядом мужские туфли, дорогие, но давно не чищенные, и изящные лодочки на десятисантиметровой шпильке, а красное коктейльное платье забилось под кресло, с подлокотника которого свисают чулки. Пустая бутылка из-под виски на серебряном подносе и на три четверти полная бутылка с мартини, россыпь фруктов, к которым так и не прикоснулись. Комната в вуали табачного дыма. Мужчина у большого, до пола, окна курит, держа сигарету в кулаке, словно прячет хрупкий огонек от ветра. Вытертые джинсы, незастегнутый ремень тускло поблескивает пряжкой. Жилистая спина с густым нездешним загаром, шрам в виде звездочки под правой лопаткой, шрам в виде молнии на левом плече. Пепельные волосы взъерошены, завиваются на концах. Мужчина проводит по ним пятерней, оборачивается… и Арина закрывает глаза, чтобы не видеть, сжимает зубы, чтобы не закричать. Иногда видения причиняют боль. Это как раз такой случай…

– Что с вами?

Огонек зажигалки давно погас, а сигарету она так и не прикурила.

– Задумалась.

– Бывает. – Хелена забрала зажигалку, высекла огонь, помогая прикурить.

Арина благодарно кивнула, глубоко затянулась первой за долгие месяцы сигаретой. У сигареты был горький вкус, дым царапал горло, словно проверял Арину на прочность. Ничего, так даже лучше. А запас прочности у нее еще есть. Пока есть…

– Что вы видели? – Хелена всматривалась в ее лицо. – Вы ведь сейчас точно что-то видели. Я знаю.

– Это были не видения, а воспоминания. – И это даже не ложь.

Хелена кивнула. Поверила или сделала вид, что поверила?

– Не слишком приятные воспоминания, надо полагать.

– Слишком неприятные. Так что вам от меня нужно? Каким образом я могу вам помочь? Поиск потерянных вещей – это не мой конек.

– А что ваш конек?

– Я не знаю. – Она пожала плечами. – Мне сложно контролировать свои… способности. Особенно сейчас, когда я под действием лекарств.

Вот это ложь, но на войне как на войне.

– Увы, лекарства – это неизбежное зло. – Хелена развела руками. – Зная ваш потенциал, я не могу рисковать.

– Откуда вы знаете про мой потенциал?

– Это неважно. Важно, что я знаю и что ваше будущее зависит от моего к вам расположения. Поверьте, Арина, мое расположение дорогого стоит. А о том, как выглядит мое нерасположение, вам лучше не знать. Так вы готовы к диалогу?

– Мы уже разговариваем.

– Этого недостаточно. Мне нужно ваше согласие. Поймите, я ведь могу вас заставить, но опыт подсказывает мне, что добровольное сотрудничество лучше принудительного, а пряник лучше кнута.

– Что я должна сделать?

– Вы должны узнать у нее, куда она спрятала медальон.

– У кого?

– У тени.

– У тени?..

– Ах, Арина, до чего же с вами тяжело! Хотите еще одну историю из местного фольклора?

– Я люблю истории.

– Каждый уважающий себя замок обязан иметь мрачное привидение. Это, конечно, не замок, – Хелена развела руками, – но место достаточно интересное, с собственной историей и собственным призраком. Его многие видели, особенно часто он является пациентам. Мне думается, что до людей с ущербной душой ему гораздо проще достучаться.

– Кому?

– Призраку, обитающему в поместье. Но я думаю, это не совсем призрак, скорее тень, оставшаяся без хозяйки много лет назад. Некоторые рассказы очевидцев это подтверждают. И, что гораздо важнее, за последние полгода чаще всего ее видели во флигеле, в вашей, Арина, комнате. Тени неравнодушны к людям со сверхспособностями, так же, как неравнодушны к душевнобольным.

– Чья это тень?

– Я не знаю. – Хелена пожала плечами. – Есть у меня кое-какие догадки, но я поделюсь ими чуть позже, когда буду уверена. Собственно, это и неважно. Важно другое: тени многое знают и многое видят, они очень любопытные твари. Склонность к соглядатайству – это их суть. Человек никогда не обращает внимания на свою тень, а вот тень следит за каждым шагом хозяина. Скажите, вы уже видели ее? – Хелена крепко, по-мужски, сжала Аринино запястье. – Только не врите мне.

– Видела.

– Это хорошо. – Пальцы Хелены разжались. – Конструктивный диалог – это всегда наилучший вариант. Она попробует с вами связаться.

– Как? Не думаю, что тени умеют разговаривать.

– Разговаривать не умеют, но зато умеют показывать. Вы знаете, в каком состоянии мозг человека наиболее чувствителен к информации из тонкого мира?

– В каком?

– Пограничном. Озарения и видения чаще всего случаются на границе между сном и бодрствованием, когда бег мыслей замедляется. И это пограничное состояние можно обеспечить медикаментозными средствами.

– Будете накачивать меня лекарствами?

– У меня нет другого выбора. К тому же вашей нервной системе нужна поддержка. Кстати, она вам уже что-то показала?

Хотелось ответить, что ничего, но Хелена достаточно проницательна, чтобы почуять такую ложь.

– Я видела это поместье таким, каким оно было лет сто назад: дом, хозпостройки, пруд. Где-то поблизости должен быть пруд.

– Был. Его засыпали пару десятков лет назад. – Хелена удовлетворенно кивнула. – А дубы? Вы видели дубы?

– Нет, раньше здесь был другой парк. Я видела липы.

И снова удовлетворительный кивок.

– А люди?

– Нет, я видела только пейзажи.

– Значит, еще не время.

– Вы уверены, что она мне покажет?

– Да, у теней и ведьм особая связь. Им проще понять друг друга. – Хелена встала, обошла кресло, взялась за ручки, сказала, склонившись к самому Арининому уху: – И не вздумайте меня обмануть.

Без угроз не обошлось. Кто бы сомневался!

– А что взамен? – Арина не стала оборачиваться и смотреть на Хелену снизу вверх. – Что я получу взамен?

– Мое расположение. Поверьте, это немало. Видите Жоржа?

Жорж закончил разговор и теперь лениво поигрывал мобильником.

– Он бывший уголовник, отсидел пять лет за изнасилование. Но, сами понимаете, бывших насильников не бывает, а к вам Жорж питает какой-то особый, я бы даже сказала, нездоровый интерес. Если вдруг он сорвется с поводка…

– Без вашей команды не сорвется.

– Всякое бывает. Подумайте об этом.

– Просить о телефонном звонке, думаю, нет смысла? Ни опекуну, ни подруге.

– Вы же умная девушка, Арина. – Кресло тронулось с места. – Вы все прекрасно понимаете.

Она понимала. Ее снова решили посадить на цепь, сделать карманной ведьмой. Вот только сейчас вместо ошейника с шипами использовались психотропные препараты. Интересно, насколько надежны эти невидимые путы? Надо будет на досуге проверить.

В палату они вернулись к обеду, а после обеда Лидия принесла шприц – залог бесперебойного пограничного состояния. А шприц – это не таблетки, промыванием желудка не отделаешься.

Игла вошла в вену почти без боли, свое дело Лидия знала.

– Хороших снов, – сказала она с улыбкой и до самого подбородка укрыла Арину простыней.

* * *

Лиза научилась плавать! Сначала плавать, а потом и нырять, как рыбка. Набирать полные легкие воздуха, с головой уходить под воду, ложиться на дно, перебирая пальцами мелкие камешки и ракушки, а потом переворачиваться на спину и смотреть на солнце. Мсье Жак смеялся и называл ее Русалочкой, а мама больше не боялась, не прохаживалась в тревоге по берегу, то и дело норовя броситься в воду на Лизино спасение. И с мсье Жаком они больше не пикировались, а разговаривали спокойно, как старые друзья, временами даже забывая про резвящуюся в пруду Лизу, а иногда ненадолго, всего на несколько минут исчезая из поля зрения. Лиза не боялась, она чувствовала себя взрослой и сильной, способной переплыть пруд без посторонней помощи. Ей этого не позволяли, и однажды она ослушалась…

Тень от старой липы была такой густой, а солнечные зайчики от воды такими яркими, что разглядеть сидящих под деревом никак не получалось. Но вот смотрят ли они в ее сторону? Лиза сделала несколько гребков к середине пруда, прислушалась, не окликнет ли ее мама или мсье Жак. Не окликнули.

Нырять ей нравилось даже больше, чем плавать, и она нырнула. Здесь вода была прохладнее, чем у берега: прогретая у поверхности и колодезно холодная у дна. Но мсье Жак говорил, что холод способствует закаливанию и его не нужно бояться. Лиза и не боялась – смело погрузилась в черные недра.

Здесь, на середине пруда, все оказалось по-другому, на дне не было камешков и ракушек, но зато плавали рыбы, серыми тенями скользили мимо Лизы, косились удивленно. Она попробовала поймать одну, но ничего не вышло, рыба устремилась вниз, в лес водорослей, нырнуть следом Лиза не решилась. Если только потом, после глотка воздуха. Ей нравилось отталкиваться ногами от дна и взмывать вверх, к тусклому из-за толстого слоя воды солнцу. Она чувствовала себя птичкой. Но сейчас почему-то не получилось. Что-то держало Лизу на дне, не отпускало к солнцу и воздуху.

Чудище! Страшное черное чудище выползло из леса водорослей и ухватило ее за подол сорочки. Лиза забилась, борясь одновременно и с чудищем, и с невыносимым желанием закричать, вдохнуть хоть что-нибудь, пусть даже воду. Их силы были неравными, маленькой рыбке не устоять против чудища, даже если рыбка сильная и смелая.

Воздух в груди закончился, а вместе с ним закончились силы и смелость. Лиза вдохнула, дивясь тому, что больше совсем не боится. Если лечь на дно, чудище ее не тронет, оно уже успокоилось, не дергает за подол, не пугает осьминожьими щупальцами, знает, что Лизе от него никуда не деться.

Солнечный диск был похож на серебряную монетку. Аверс есть, реверса нету. Такая забавная монетка…

– Не бойся. – Девочка, похожая на Лизу, сидела верхом на чудище, уперев босые пятки в черные замшелые бока. Только никакое это не чудище, а старая коряга, но теперь уже и неважно. – Не бойся, скоро ты умрешь, и мы будем вместе.

Захотелось сказать, что она знает и ничего не боится, но не получилось.

– В мире теней скучно, но вдвоем нам будет весело. Не противься, поскорее умирай.

Она уже почти умерла и почти научилась дышать водой, как самая настоящая Русалочка. Может быть, это и есть смерть?

– Я давно тебя жду. – Девочка, оседлавшая корягу, нахмурилась. – Помнишь, ты обещала, но не пришла. Я обиделась.

Но сейчас все по-другому, Лиза знала, чувствовала это своим умирающим сердцем. Больше девочке не придется ждать. Уже скоро…

Солнце-монетка мигнуло, сорвалось с небосвода, упало в воду серебряной искоркой. Наверное, захотело попрощаться с Лизой. Солнце-монетка красивое: с одной стороны гладкое, а с другой – с картинкой. А следом змеится цепочка, это чтобы солнце смогло вернуться обратно на небо, когда попрощается.

– Так нечестно, – вздохнула девочка, похожая на Лизу. – Это не по правилам.

Солнце-монетка упало на раскрытую Лизину ладонь картинкой кверху. Картинка как на медальоне мсье Жака, но другая. Профиль не мужской, а детский, ее, Лизин, профиль. Так забавно…

– Пойдем. – Девочка, похожая на нее, спрыгнула с коряги, протянула руку.

– Куда?

– Он изменил правила. – На медальон на Лизиной руке она старалась не смотреть. – Пойдем, я покажу тебе дорогу обратно.

– Куда – обратно?

– К жизни. – Девочка вздохнула.

Дорога обратно на самом деле не дорога, а лесенка, убегающая вверх, к солнцу, которое снова вернулось на небо. Девочка взбиралась по ступенькам, не выпуская Лизиной руки.

– Ты ангел? – спросила Лиза. Когда-то мама рассказывала ей про ангелов.

– Я не ангел. – Девочка обернулась. – Я – это ты, твоя темная половина. А теперь пойдем, время на исходе.

…Лесенка закончилась пустотой и тишиной, а еще болью. Кололо в груди и животе, а в горле булькало.

– Ольга, перестань! Не мешай мне. – Голос мсье Жака был злой и сосредоточенный. Лиза никогда раньше не слышала, чтобы он так разговаривал с мамой.

– Это все из-за нас. Это наша вина! Господи, что же я натворила! – Мама не плакала, мама кричала в голос. – Жак, она мертва! Моя девочка мертва… Не трогай ее! Что ты делаешь?! Не смей трогать моего ребенка!

Мсье Жак ничего не ответил, он просто ударил маму по щеке, Лиза услышала звук пощечины и мамин всхлип. А потом ее перевернули и сдавили грудь так сильно, что она закричала от боли. Вместе с криком из горла выплеснулась вода. Много воды. Сейчас она снова захлебнется и умрет теперь уже по-настоящему. Лиза закричала еще громче, зашлась в кашле. Кашляла долго, выдавливая из себя воду, страх и остатки так и не случившейся смерти, а потом, обессилевшая, повисла на руках мсье Жака.

– Вот и все. С возвращением, мадемуазель Элизабет. – Голос мсье Жака дрожал. – Теперь все будет хорошо.

– Я знаю. – Она открыла глаза и зажмурилась от ослепительного ясного солнца.

– Лизонька! – В ту же секунду она оказалась в маминых объятиях.

Мама целовала Лизу в макушку, лоб и щеки, плакала и снова целовала. Лиза вся была мокрая, слипшиеся волосы лезли в лицо, но мама этого не замечала. Мсье Жак молча сидел в сторонке, по-стариковски ссутулив спину, он смотрел в черную воду пруда. На его загорелой груди больше не было медальона. Потому что медальон теперь висел на Лизиной шее.

– Сними это немедленно! – Мама потянула за серебряную цепочку с такой силой, что та больно впилась Лизе в шею. – Сними это с моей девочки! – Она уже не кричала, а визжала, и на ее бледных до синевы щеках отчетливо выделялся красный след от пощечины.

– Ольга! – Мсье Жак перехватил ее запястье, сжал, притянул к себе и продолжил тихим, прежним своим голосом: – Мадам, послушайте меня внимательно, в произошедшем несчастье виноват только я. Я пренебрег своими обязанностями, и ваша девочка едва не утонула из-за меня.

Мама хотела что-то сказать, но мсье Жак ей не позволил, заговорил быстро, повышая голос:

– Я виноват и готов понести наказание. И я должен просить прощения у вас, мадемуазель Элизабет.

Она не понимала, совершенно потерялась в происходящем, но мсье Жак не прав. В том, что случилось, виновата только она одна. И мама не должна на него злиться и смотреть таким диким неправильным взглядом.

– Все хорошо. – Одной рукой Лиза вцепилась в маму, другой в мсье Жака. – Слышите, все хорошо! Я просто немного наглоталась воды. Никто не виноват!

– У вас благородное сердце. – Мсье Жак улыбнулся уголками губ, но в глазах его Лиза видела неизбежное. Он уйдет, и никто – ни Лиза, ни мама – его не удержит. А мама и не станет удерживать, мама хочет, чтобы он ушел и никогда больше не появлялся в их жизни. И желание это причиняет маме боль куда более сильную, чем боль от пощечины.

– Я никому не скажу.

Лиза всего лишь имела в виду, что никто не узнает о том, что она едва не утонула, а они вдруг отшатнулись от нее. Или друг от друга?.. Теперь у мамы побелела не только кожа, но и губы, а лицо мсье Жака превратилось в камень.

– Лиза… – По маминым щекам катились крупные слезы, а она даже не пыталась их стереть. – Боже, как же я виновата!

Мсье Жак хотел было погладить маму по волосам, но отдернул руку, словно обжегся.

– Мы не скажем папе, что я тонула. – Лиза все еще пыталась их ободрить и успокоить. – И тогда мсье Жаку не придется уезжать. Правда, я хорошо придумала?

– Ты хорошо придумала. – Мама прижала дочь к себе, и ее горячие слезы капали теперь на Лизину макушку. – Но мсье Жак все равно уедет. Ему уже пора.

– Ваша матушка права, мадемуазель Элизабет. Мне пора.

Она чувствовала, что это сговор двух взрослых, что мама и мсье Жак уже все решили, не сказав друг другу ни слова. И это было так обидно, что захотелось расплакаться.

– Я научил вас всему, чему собирался. – Мсье Жак посмотрел на нее с грустной улыбкой. – И кое-чему научился у вас. – Улыбка сделалась чуть веселее. – И мне хотелось бы сделать вам подарок. Мой медальон.

Мсье Жак, верно, ошибся, это совсем другой медальон. На том был мужской профиль, на этом – детский.

– Так бывает. – Мсье Жак читал ее мысли. – Очень редко, но бывает. Это ее профиль.

Лиза знала, о ком он говорит: о девочке, похожей на нее.

– Вы ведь видите ее, мадемуазель Элизабет?

Лиза кивнула:

– Она помогла мне выбраться. Она немножко разозлилась, сказала, что это не по правилам, но все равно помогла.

– О чем вы?.. – Мама переводила недоуменный взгляд с мсье Жака на Лизу. – Я не понимаю.

– Мы сейчас говорим об очень важных вещах, мадам Ольга. Прошу вас мне довериться. В последний раз. Я люблю мадемуазель Элизабет как родную дочь и желаю ей только добра. Она еще слишком юна для такого подарка, но без медальона она бы не вернулась.

Лиза кивнула. Без медальона девочка, похожая на нее, не показала бы дорогу. Девочке хотелось, чтобы Лиза ушла с ней, но мсье Жак изменил правила. А теперь медальон у нее. Значит, девочка станет ее слушаться?

– Кто она? – спросила Лиза шепотом.

– Она – это вы. Ваша темная половина, ваша тень.

– Тени не могут разговаривать.

– Тени могут многое, но людей, способных их понять, единицы.

– Вы способны?

– И вы тоже. Вы очень особенная, мадемуазель Элизабет, а это, – палец мсье Жака коснулся медальона, но ментор тут же отдернул руку, словно обжегся, – сделает вас еще и сильной, заставит вашу тень слушаться и помогать вам. Только… – Мсье Жак замолчал, и Лиза испугалась, что он передумает и заберет свой волшебный медальон. Мама тоже чего-то испугалась, смотрела на них с мсье Жаком как на незнакомцев, шептала что-то неразборчивое. Может, молитву? – Только просить тень о помощи можно лишь в самом крайнем случае, когда жизни вашей будет угрожать реальная опасность.

– Такая, как сегодня?

– Да, такая, как сегодня. – Он кивнул.

– А как мне ее попросить? Как позвать?

– Она придет сама. Тень всегда чует беду, и, возможно, наступит и такой момент, когда тень попытается вас обмануть. Не верьте, мадемуазель Элизабет, тени искусные лгуньи.

– Они злые?

Девочка-тень не казалась Лизе злой.

– Они не злые, просто иногда они любят жизнь сильнее, чем их хозяева. Вы должны любить жизнь, мадемуазель Элизабет, и тогда с вами не случится ничего плохого. И последнее: не теряйте медальон. Никогда, ни при каких обстоятельствах он не должен оказаться в руках вашей тени. Вы еще слишком юны, чтобы я смог объяснить, просто… не теряйте и не отдавайте его тени.

– А как же вы? – Лизе вдруг стало жалко, что мсье Жак остался без такой чудесной вещицы.

– Моя тень достаточно часто меня выручала, пришло время дать ей покой.

Рядом тихо всхлипнула мама, зажала руками уши. Маме было неинтересно слушать про тени…

* * *

Арина проснулась со вкусом речной воды во рту, вспотевшая, в прилипшей к телу одежде, сбросила с себя простыню, сделала жадный вдох и только потом, пошатываясь, подошла к окну. Если судить по клочку неба, видимому из окна палаты, проспала она совсем недолго. Хелена так филигранно просчитала дозу? Или ее организм учится приспосабливаться? Лучше бы второе.

Распахнув окно настежь, Арина вернулась в кровать, забросила руки за голову, уставилась в потолок. Ей предстояло обдумать сразу две вещи, обе неприятные, одну даже болезненную. С какой начинать, она не знала, но прятать голову в песок и дальше не имело смысла. Надо принять действительность такой, какая она есть, и начать наконец действовать. Увиденное во сне, несомненно, важно и кое-что проясняет. По крайней мере, понятно, что медальон – не просто побрякушка, а нечто гораздо большее, что он в самом деле принадлежал Хелениной прабабке. Тут она не соврала. А вот в остальном, куда более важном…

Не нужно быть ведьмой, чтобы понять: Хелена не отпустит свою жертву, даже если она найдет медальон. Ведьма на привязи – это очень удобно. Мало ли что еще захочется найти, мало ли с кем захочется поквитаться. Впрочем, на роль боевой ведьмы Арина не годится. Что-то сбилось в ее программе после перехода из теневого мира. Она и раньше-то не блистала особенными способностями в боевых ведьмовских искусствах. Если у нее что-то и получалось, то спонтанно: в порыве ярости или перед лицом неминуемой угрозы, без осознания того, что, а главное как, она творит. Было бы здорово сесть, сосредоточиться и проломить дыру в стене флигеля или, на худой конец, силой мысли разогнуть прутья оконной решетки, но нет, ничего такого… экстрасенсорного она в себе больше не чувствовала. Даже отголосков. Возможно, вчера, когда Жорик нарочно причинил ей боль, что-то шелохнулось в душе, черная кровь очнулась. Вот только что из этого вышло? Да, Жорику мало не показалось. Да, она уверена, что из-за нее. Но что стало с ней самой! Вряд ли Арине было многим легче, чем Жорику. Рикошет – вот что это было! И какой тогда толк в силе, которая лупит тебя сильнее, чем твоего врага? Выход остается прежний, один-единственный – побег. Но для побега необходима хотя бы минимальная мобильность, которой у нее нет. Поторговаться с Хеленой? Вытребовать себе прогулки по парку? Вот только что дадут эти прогулки, если следом цепным псом будет ходить Жорик! Остается одно: притворяться, усыплять бдительность. Вкололи снотворное – спи. Проснулась – делай вид, что еще спишь. Коси под тихушницу. За тихушниками тут не такой суровый надзор. Конечно, Хелену не проведешь, но вот персонал можно. Человек так устроен – когда все спокойно и скучно, он расслабляется, теряет бдительность. Времени мало, но пока еще оно есть. И то, что в палате начинает сбоить любая техника, тоже ей на руку. Меньше надзора, больше свободы для маневров.

Все, больше обдумывать нечего. Проблемы следует решать по мере поступления. Одна уже поступила вчера, легла мертвым безвременником на подоконник. То ли подарок, то ли предупреждение. Она не знает, что стало с Бабаем. Честно говоря, и не хочет знать. Поймали его? Скрылся? А если поймали и отправили на принудительное лечение? Маловероятно, что психопата-убийцу будут держать в частной клинике, но может быть, есть какие-то квоты, социальные программы, обязательные для частных контор? Даже если такое возможно, то никто не позволит маньяку свободно разгуливать по территории и оставлять в подарок цветочки знакомым ведьмам. Бабай должен содержаться в условиях куда более жестких, чем ее собственные, практически в тюремных. Но цветочек… вот он – лежит закладкой в книге, и цветочек фирменный. Бабаевский, считай, почерк. Кто еще мог знать про безвременники? Круг посвященных очень узок: она сама, Анук и… Волков.

Дышать стало тяжело. Что-то горячее, шипастое вскипало в груди, выплескивалось мутной пеной чужих воспоминаний. Арина зажмурилась, чтобы не видеть, не помнить. Не помогло…

Обмануть можно любого, но себя не обманешь. Волков был с Хеленой. Не просто был знаком, а был со всеми вытекающими: измятыми простынями, сброшенной впопыхах одеждой. Волков пристроил Арину в хорошую клинику, отдал под опеку отличного психиатра, а сам… не удержался. И можно сколько угодно убеждать себя, что ничего у них с Волковым не было. Не то что любви, даже дружбы, а то, что было – не взаправду, а во сне. Сны – это несерьезно, даже такие реалистичные сны. И обязательств никаких Волков на себя не возлагал, а те, что возложил, исполнил с лихвой. Спас ей жизнь, едва не умер сам. Чего еще желать? Что может быть значительнее спасенной жизни? И даже когда Арина ушла в теневой мир, а в мире человеческом превратилась в овощ, он ее не бросил.

Отчего же так больно? Не оттого ли, что отличный парень Волков из всех имеющихся на земле женщин выбрал Хелену? А выбрал бы кого другого, было бы легче?..

Арина не знала, наверняка она понимала только одно: Волков ведать не ведает, что творит с ней Хелена. Хозяйка лечебницы сама это косвенно подтвердила. И вот от этого на самом деле чуть легче. Не слишком, но все же. Волков может оказаться кем угодно, только не подлецом. И в психушке он ее не бросил, а навещает. И значит, рано или поздно снова навестит. К этому визиту нужно подготовиться, научиться справляться с лекарствами, которыми ее пичкают, приноровиться к дозам. Она уже приноравливалась. Черная кровь – это не вода, это особенная биохимия. Все получится, надо только не опускать руки и не отключать голову. Хотя бы попытаться.

Щелкнул замок. Арина закрыла глаза. Она спит, лекарство прекрасно работает. Пусть они так думают. По легкой поступи стало ясно, что в палату вошла Лидия, постояла секунду на пороге, а потом громко сказала:

– Подъем!

Арина зевнула, но открывать глаза не стала. Волшебные лекарства так быстро из своих мягких лап никого не отпускают. Она не исключение. Пусть думают, что она не исключение.

– Арина, пора вставать. – Лидия потрясла ее за плечо, сначала осторожно, а потом довольно сильно. – Вы уже проспали обед, скоро полдник. А потом Хелена Генриховна хотела с вами поговорить.

…Хелена пришла сразу после обеда, совмещенного с полдником, уселась на стул, закинула ногу за ногу, спросила:

– Какие новости?

– Мне снилась девочка. Девочке подарили медальон в виде монеты.

– Как она выглядела?

– Русые волосы, светлые глаза, на вид ей около десяти.

– Кто подарил?

– Человек, которого она называла мсье Жаком.

Хелена кивнула, как показалось Арине, удовлетворенно.

– Что-то еще?

– Больше ничего. – Арина потерла виски. – Голова болит, тут очень душно.

– Хотите конфетку за ловко исполненный трюк?

– Прогулка вместо конфеты меня вполне устроит.

– Надеетесь сбежать? – Хелена заглянула ей в глаза. – Пустая затея. От меня так просто не убежать. Если только, – она сделала драматическую паузу, – я сама не решу вас отпустить.

Врет. Врет и понимает, что Арина не верит ни единому слову.

– Мне хочется на свежий воздух. Камера-одиночка и ваше… лечение не особо способствуют раскрытию моих талантов.

– Уже торгуетесь?

Не торгуется, а определяет границы дозволенного, прощупывает почву.

– Использовать один только кнут непродуктивно. К тому же вы сами сказали, что отсюда не сбежать.

– Договорились! – Хелена встала, стул противно скрежетнул ножками по полу. – Но гулять вы будете в сопровождении Жоржа.

– Как вам будет угодно.

– Мне угодно как можно быстрее получить свой медальон.

– Сделаю все возможное.

– Уж вы постарайтесь. Потому что в противном случае… – Хелена недоговорила, но взгляд ее был красноречивее слов.

– Еще одно…

– Что?

– Я не хочу гулять в инвалидном кресле. С моими ногами все в полном порядке.

– Нет. Довольно вам поблажек. – Хелена выглянула из палаты, позвала: – Жорж, ты мне нужен!

Инструктаж слушали оба: и Арина, и Жорж. Арина внимательно, Жорж вполуха.

– И дальше чем на три метра от нее не отходи. Контакт с остальными пациентами запрещен. Ясно тебе, Жорж?

Под недобрым Хелениным взглядом Жорж вытянулся по струнке, закивал.

– Можете отправляться на прогулку. – Хелена любезно улыбнулась Арине и вышла из палаты.

– Ну, коза, поехали? – сказал Жорик свистящим шепотом, сдернул Арину с кровати, пересадил в кресло. – И без фокусов, ясно?

Она ничего не ответила, лишь покрепче вцепилась в подлокотники.

Арину никто не спрашивал, где она хочет гулять. Жорик катил кресло по той же уже знакомой дороге, что-то насвистывал себе под нос.

В парке в послеполуденный час было многолюдно. Тихушников, а было их человек пятнадцать, тоже вывели на прогулку. За тем, чтобы пациенты вели себя хорошо и не разбредались по парку, присматривали два санитара: уже знакомый Арине Степан и тщедушный мужчина неопределенного возраста в мятой робе. Неподалеку от места, где Жорик остановил кресло с Ариной, завхоз Никодимыч гремел инструментами и покрикивал на паренька в рабочем комбинезоне и засаленной кепке.

– Никодимыч, что стряслось? – Жорик приветственно взмахнул рукой.

– Поливочная система, будь она неладна! – буркнул завхоз, не отрываясь от работы, и тут же рыкнул на паренька: – Леха, ключ подай! Да не этот, а вон тот! Вот послал же Господь помощника, ничего делать не умеет!

Никодимыч с кряхтеньем распрямился, поправил ремень с инструментами, потер поясницу и шагнул к Жорику.

– Не работает поливалка! И главное, понять не могу, что случилось.

– Может, забилась? – Жорик достал из кармана сигареты, посмотрел с тоской и сунул обратно.

– Может, и забилась, только Хелене это не объяснишь. Хелена требует, чтобы цветочки и газончики поливались каждый день, а технические детали ее не волнуют. Не уехала еще? – спросил заговорщицким шепотом.

Жорик отрицательно мотнул головой.

– А курить хочется страсть как! – Он похлопал себя по нагрудному карману комбинезона, предложил: – Давай по-быстрому. Вон под дубочком спрячемся.

– Под дубочком, говоришь?

Жорик посмотрел сначала на Никодимыча, потом на Арину, а после сощурился, видимо, прикидывая расстояние до дубочка. Расстояние получалось не слишком большим, метров семь, а соблазн был велик. Он присел перед Ариной на корточки, сказал ласково:

– Ты посиди тут, милая. – Лицо окутал ядреный чесночный дух, а мощная лапища больно сжала Аринино запястье. – Только не чуди. Не надо с дядей Жорой чудить. Лады?

Она, стараясь не дышать носом, кивнула.

– Вот и умница. – Жорик выпрямился и добавил, понизив голос: – Я за тобой присматриваю. Не забывай.

– Это из флигеля девчушка? – полюбопытствовал завхоз. Впрочем, на Арину он смотрел безо всякого интереса, нетерпеливо мял в желтых от никотина пальцах сигарету.

– Она самая.

– Ну и как?

– Это зависит от того, с какой стороны посмотреть. Пойдем уже, Никодимыч, пока Хелена не явилась. – Жорик, воровато оглядываясь, направился к дубу.

– Лешка, а ты там не напортачь! – прикрикнул завхоз на парнишку-помощника и потрусил следом.

Арина осталась одна. Увлеченный шлангами и вентилями помощник Никодимыча не в счет. Конечно, уединение было относительным – Жорик не сводил с нее внимательного взгляда, – но уж какое есть…

Тихушники и в самом деле вели себя тихо, ни на Арину, ни друг на друга особого внимания не обращали. Арина заметила даму, устроившую прошлый раз переполох из-за Блэка, и порадовалась, что пес остался в палате. Лишнее внимание в ее нынешнем положении ни к чему. Жаль, что место для наблюдения неудобное: только и видно что аллею, кусок парка да угол главного здания. Погулять бы поблизости от хозпостроек, поискать черный ход.

Помощник Никодимыча закончил возиться с трубой, принялся разматывать шланг для полива. Движения его были суетливыми и неловкими, спина горбилась то ли под тяжелым взглядом завхоза, то ли под непосильным бременем ответственности. Когда шланг упал на землю в очередной раз, Никодимыч погрозил помощнику кулаком, и тот, присев на корточки, принялся шарить в траве. Что он искал, Арина не знала, она душила в себе порыв выбраться из кресла и помочь непутевому. Если к подбору среднего медперсонала Хелена подходила со всей ответственностью, то на разнорабочих явно сэкономила.

В траве вдруг зашипело, и стремительно наполняющийся водой шланг пришел в движение, по-змеиному изогнулся. Тугая холодная струя окатила Арину с ног до головы, рассыпалась веером брызг, рисуя в густом от послеполуденного зноя воздухе радугу. Арина взвизгнула сначала от неожиданности, а потом от того, что ринувшийся ловить шланг рабочий Леха опрокинул ее кресло.

Оказывается, устроить шоу в сумасшедшем доме раз плюнуть. Оказывается, тихушники лишь на первый взгляд тихие, а танцующий джигу поливочный шланг – это весьма интересный объект для наблюдений. К лежащей на мокрой траве Арине бросились одновременно Леха, Никодимыч с матерящимся Жориком и материализовавшийся из воздуха Блэк, а также человек восемь пациентов, до этого момента невозмутимых и отрешенных. И если персонал большей частью интересовала Арина, то пациентов – бьющий в небо фонтан и радуга. А потом почти идиллическую тишину нарушил женский визг. Та самая дама, подопечная Степана, увидела Блэка.

И шоу началось!

Чтобы не стать частью стихийно образовавшейся свалки из пациентов и персонала, Арина отползла в сторону, попыталась подняться на ноги. Вот сейчас бы, пока Жорик вместе со Степаном пытаются утихомирить пришедшую в неистовство даму, и убежать. Только куда? Далеко она убежит?

– Так неловко получилось. Вы уж меня простите.

Сначала она услышала голос, а потом увидела руки, тонкие и аристократически изящные, несмотря на налипшую на них грязь. Лицо разнорабочего Лехи все еще скрывал козырек кепки, но Арине хватило голоса и руки, чтобы понять, кто перед ней.

Бабай смотрел на нее по-детски ясным взглядом и улыбался чуть виновато. В нем не осталось ничего от прежнего Бабая, ничего волчьего, ничего сумасшедшего. Даже лицо его казалось молодым, почти мальчишеским. Словно кто-то стер все следы пережитого, словно не было в его жизни смерти любимой сестры и других… искупительных смертей, не было суда, заключения медико-психиатрической экспертизы о невменяемости и похожей на тюремную камеру палаты-одиночки. Только на самом дне зрачков за густой тенью белесых ресниц пряталось то, что не вытравить из души ни временем, ни искупительными смертями, – темная суть.

– Вы получили мой подарок? – Изящество и хрупкость обманчивы, пальцы музыканта могут сжимать тисками, дробить кости. А темная суть больше не прячется за занавесью ресниц, всматривается в Арину с жадностью, пытливо.

– Да, спасибо. – Теперь можно попробовать улыбнуться.

Не получилось. Рык Блэка заглушает почти все звуки, кроме тихого, вкрадчивого голоса Бабая. Блэк ждал команды, чтобы напасть.

– Отзовите своего пса. – А вот Бабай продолжает улыбаться. Милая беседа на светском рауте. Он мастер таких бесед. – Отзовите, пожалуйста.

«Пожалуйста» звучит как приказ, и Арина подчиняется.

– Блэк, сидеть!

– Наконец-то я вас нашел.

Темная Бабаева суть выплескивается из зрачков, превращает погожий день в безлунную ночь, заставляет руку беспомощно шарить в поисках веретена, а черную кровь вскипать белой пеной.

– Не надо. – Палец с обгрызенным ногтем прочерчивает на бледной щеке грязную дорожку. Блэк взвивается на дыбы.

– Блэк, сидеть! – Собственный голос кажется придушенным.

– Не делайте того, о чем потом пожалеете. Вам будет очень больно.

Даже угроза в его устах получается изящной, как комплимент. Романтик и психопат, уживающиеся в одном теле.

– Леха, что ты натворил, шельмец?! – Сиплый голос Никодимыча от злости делается свистящим.

– Руки убрал, придурок! – А в голосе Жорика – плохо замаскированное раздражением веселье. Жорику нравится хаос.

– Простите! Простите меня, пожалуйста! – Пальцы, до этого каменные, становятся испуганно-суетливыми, шарят по Арининой одежде, стряхивая грязь и травинки. – Вы не ушиблись? Я не хотел. Никодимыч, честное слово, оно само. Как ливануло…

– Я тебе дам «само»!

От подзатыльника, не слишком сильного, но обидного, кепка слетает на землю, и Бабай, который больше не Бабай, а бестолковый Леха, падает на колени, прикрывая руками белобрысый затылок.

Зачем же он стал убивать? С таким талантом к лицедейству он нашел бы себя на театральных подмостках, а не на темных тропах безумия.

– Дамочка, простите. Я ведь не сделал вам больно? – Быстрый взгляд из-под длинной челки.

Пока не сделал…

– А хотите, я вам помогу? – Все тот же взгляд, только пристальный, испытующий, и испуганное «ой» от второго подзатыльника.

Ей не нужна помощь. Только не от него…

– Вставай, коза! – Сильные руки подхватывают под мышками, рывком ставят на ноги, от чесночного духа к горлу подкатывает тошнота. – Ишь, защитника себе нашла! Такого же убогого. Да не вались ты на меня. Стой смирно! Никодимыч, переверни-ка кресло. Ага, вот так, спасибо. Садись давай! Нагулялись!

Сидение кресла тоже мокрое, но Жорику плевать, он брезгливо вытирает руки о штаны, словно вымарался в грязи. Блэк скалится, примеряется к вене, вздувающейся на бычьей шее санитара. Бабай, натянувший шкуру разнорабочего Лехи, закручивает вентиль, от усердия высунув кончик языка. Сумасшедший дом…

А у нее появилась еще одна причина для побега. Одна очень веская причина…

* * *

– Есть кто живой? – Жорик вкатил кресло с Ариной во флигель, обвел скептическим взглядом пустующий сестринский пост, хмыкнул: – Все вы, бабы, одинаковые.

С Лидией у Арины не было ничего общего, но она промолчала.

Прежде чем вкатить кресло в палату, Жорик долго примерялся, а потом велел:

– Убери с подлокотников свои чертовы руки!

Арина молча исполнила приказ.

– И Хелене о случившемся ни слова. Ясно?

– Ясно.

– Вот и славно. – Жорик был в благодушном настроении, на Арину смотрел почти ласково. – Мокрая вся…

Он вышел из палаты, но через пару секунд вернулся со стопкой одежды, велел:

– Переодевайся!

Одежда упала на кровать, Жорик поудобнее устроился на стуле.

– Чего ждем? – спросил с поганой усмешкой.

– Выйди.

– Мне по инструкции не положено оставлять тебя без присмотра, а Лидок куда-то свинтила. – Жорик огляделся, словно рассчитывая найти Лидию в Арининой палате. – Видишь, нет ее! А раз ее нет, значит, я за нее. Да ты не стесняйся, я и не такое видел.

А время поджимает. Да что там поджимает – пролетает со скоростью пули! То время, которое ей удалось украсть у судьбы. Жорик не уйдет, пока она не переоденется. Жорик жаждет бесплатного стриптиза, а она жаждет хоть на пару минут остаться одна.

Мокрая кофта прилипла к телу. Арина стаскивала ее осторожно, словно вторую кожу. Сняла, сложила. Юбка соскользнула легко, но запуталась на щиколотках. Когда пришел черед белья, Жорик сглотнул. С бельем Арина справилась быстро. Хрен тебе, а не стриптиз!

– Все, я готова, – сказала, застегивая последнюю пуговицу на блузке.

– А ты ничего. – Жорик ухмылялся. – Только слишком тощая.

Кресло-каталка отъехало в сторону с противным скрипом, когда Жорик двинулся на Арину.

– Пикантности тебе не хватает. – Одна лапища легла Арине на грудь, вторая сжала затылок. – Соскучилась небось по мужской ласке, коза!

– Хелене пожалуюсь. – От смрадного Жорикова дыхания, от мерзости ситуации Арину замутило, но взгляда она не отвела. – Хочешь?

Жорик не хотел, а напоминание о Хелене враз отбило и все желания. По крайней мере, руку он убрал.

– Думаешь, умнее всех? – процедил он сквозь стиснутые зубы. – Думаешь, Хелена всю жизнь будет так с тобой цацкаться? Наиграется и бросит. Угадай, кому бросит? Угадай, что я с тобой сделаю?

– Или я с тобой?

Боль накатила волной, пальцы сжали невидимое веретено. Жорик зарычал. Ей очень хотелось верить, что от боли. Если его боль даже вполовину слабее ее собственной, это очень хорошо.

– Ведьма! – Жорик шарахнулся в сторону, а Арина упала на кровать, почти теряя сознание. – Чокнутая психопатка!

Не видел он настоящих психопатов… Арина зажмурилась, пережидая боль. Стук захлопывающейся двери взорвался в голове снарядом, оглушил, ослепил. Что-то с ней не то. С ней в последние два года все не то, но сейчас происходит нечто особенно неприятное. Рикошет. Чем сильнее и направленнее удар, тем страшнее отдача. А силы для удара хоть отбавляй, бурлит, заполняет до краев, ищет выход. А когда находит, становится больно. Но лежать и зализывать раны нельзя. Время уходит.

Не открывая глаз, Арина пошарила под подушкой, нашла смартфон Жорика. Это была сумасшедшая идея – украсть телефон. Но в сумасшедшем доме и идеи соответствующие. А ей нужно позвонить. Просто жизненно необходимо, потому что в отличие от Хелены Бабай не ставит никаких условий. Бабай действует по наитию, и она не хочет знать, к чему это приводит и какие цветы он принесет на ее могилку.

Арине помог учиненный на прогулке хаос. Вытащить телефон из кармана Жориковой робы не составило труда. Это было самым легким и самым безопасным. А дальше… Всю дорогу до флигеля Арина молилась, чтобы телефон в кармане ее кофты не зазвонил, и когда, раздеваясь, сунула аппарат под подушку, тоже молилась. Теперь пришло время действовать.

С кровати Арина сползала на ощупь, думая лишь о том, чтобы не выронить телефон по пути в ванную. Она может позвонить только одному человеку. И не потому, что никому другому звонить не хочет, а потому что в памяти остался один-единственный номер. Когда-то Волков сказал: «Звони, если что». «Если что» снова случилось, только Серый Волк в силах вытащить ее из этого гиблого места. Достаточно лишь росчерка пера в официальных документах об опеке, и они оба будут свободны. Он с Хеленой, а она сама по себе…

Пальцы дрожали, когда Арина набирала номер, а цифры двоились. Только бы он взял трубку. Только бы не оказался на другой стороне Земли!

Гудки шли и шли. Арина пробовала их считать, но почти сразу же сбилась со счета, до крови закусила губу, теряя надежду, а когда из динамика послышался знакомый голос, растерялась.

– Слушаю. Говорите!

– Волков…

– Кто это?

– Волков, это я, Арина. – Если он не на другой стороне Земли, значит, у нее есть надежда. – Мне нужна твоя помощь.

– Какая Арина? – В голосе Волкова – сдержанное удивление, а раньше он не спрашивал, какая Арина…

К черту! Ей нужно выбраться отсюда!

– Я звоню с чужого телефона. Не перезванивай мне, пожалуйста. Просто приезжай. Я очень тебя прошу!

– Куда приехать?

– Сюда!

– Сюда – это куда?

– В дурдом! Волков, я очнулась. Все, со мной полный порядок. Я не хочу тут больше оставаться…

– Стоп! – Не просьба, а приказ – ушат холодной воды на ее горячую голову. – Откуда у вас этот номер?

Может, она все-таки сошла с ума, если Волков – Волков! – спрашивает, кто она такая и откуда у нее его номер! Тот самый номер, который он сам ей дал.

– Мне ничего от тебя не нужно. – Голос охрип, и слова приходилось выдавливать из себя силой. – Просто подпиши документы! Забери меня отсюда! Волков, миленький… – Она будет унижаться, если понадобится. – У меня никого нет, кроме тебя.

У нее есть Анук и Ирка, но так вышло, что связаться она может только с Волковым, который отказывается ее признавать. Нет, он отказывается ее узнавать!

– Девушка… Арина, я не понимаю…

Щелчок открывающегося замка поставил точку в этом таком ожидаемом и таком бессмысленном разговоре. Арина нажала на «отбой», сунула телефон в карман в тот самый момент, когда без стука распахнулась дверь ванной.

– Что вы здесь делаете? – Лидия ощупывала ее подозрительным взглядом.

– Меня мутит. – И она не соврала, тошнота подкатила волной. Арину вырвало.

Ее рвало страхом и отчаянием, и слезы из глаз катились крупные, как горошины, смешивались с холодной водой, убегали в слив.

– Я позову Хелену Генриховну, – сказала Лидия после того, как умыла Арине лицо и вытерла полотенцем.

– Не надо, мне уже лучше.

– Точно лучше? – Лидия пощупала у нее пульс, покачала головой.

– Все в порядке.

Ее и в самом деле отпустило. От осознания, что она сделала все, что было в ее силах, стало легче дышать. Ей не впервой справляться с проблемами. Раньше помогал Волков, а теперь придется своими силами. Как-нибудь…

– Может, вы дадите мне валерьянки? – Она просительно посмотрела на Лидию. – Что-то нервы расшатались.

Расшатанные нервы в стенах лечебницы для душевнобольных – это такая прелесть, новое слово в диагностике.

– У меня есть кое-что получше валерьянки, – сказала Лидия после недолгой паузы. – Одну минуту.

Минуты Арине хватило, чтобы стереть исходящий звонок, раздавить каблуком корпус смартфона и зашвырнуть как можно дальше в кусты. К возвращению Лидии она уже лежала в кровати.

– Выпейте это. – Лидия протянула ей таблетку и стакан воды. – Это прекрасное успокоительное. Пейте!

Ну что ж, эта таблетка сделает свое черное дело, потому что на экстренное промывание желудка не осталось никаких сил. Может, оно и к лучшему.

* * *

После отъезда мсье Жака Лизина жизнь изменилась, как-то враз утратила яркость. Девочка по-прежнему делала утреннюю гимнастику и дыхательные упражнения, но не получала никакого удовлетворения. А на пруд мама больше ее не пускала, да Лиза и сама не очень-то хотела. Нет, она не боялась воды, не видела в ней никакой опасности, просто берег пруда стал тем местом, где мсье Жак объявил о своем уходе, и воспоминания вызывал совсем невеселые, а Лиза не любила грустить. Довольно с нее и того, что загрустила мама. Эту тихую грусть не замечал никто, кроме Лизы. Для папы и прислуги мама оставалась прежней: любящей супругой и строгой хозяйкой. Но взгляд ее изменился, из него исчезла искра, словно в маминой душе сквозняком загасило свечу.

Исчез свет, и исчезло тепло. Движения сделались равнодушно-механическими. Когда мама вышивала, а вышивала она теперь каждый день, казалось, что руки ее живут своей жизнью, в то время как на лице не отражалось ничего, кроме… сожаления.

О чем или о ком она сожалела? Лизе казалось, что она знает ответ, но знание это отчего-то причиняло боль, и девочка старалась не искать причину маминой печали. А когда печаль переродилась в болезнь, стало уже слишком поздно. Мама угасала, уходила тихо и деликатно, не доставляя никому хлопот… только боль, а еще злость от бессилия что-либо изменить. Многим позже, уже став взрослой, Лиза поняла, что маму убила любовь. Иногда любовь тоже убивает, сначала разбивает сердце, а потом каплю за каплей забирает жизнь.

– …Сегодня твоя мама уйдет. – Девочка-тень забралась на подоконник, дохнула на заиндевелое стекло. От ее дыхания на стекле не осталось проталины, наоборот, ледяной рисунок стал еще краше. – Если хочешь, можешь с ней попрощаться.

– Я знаю. – Да, Лиза знала, предчувствовала скорый мамин уход, плакала ночами от бессилия. – И я хочу.

– Но ей совсем не обязательно умирать. – Девочка-тень спрыгнула с подоконника, прилегла на кровати рядом с Лизой. – Я знаю секрет. – Полупрозрачный пальчик почти коснулся медальона-монетки. Почти.

– Расскажи. – Секреты – это всегда интересно. А если секрет поможет вернуть маму, его обязательно нужно выслушать.

Девочка-тень улыбнулась. Лиза не видела улыбки, но знала, что ее гостья улыбается.

– Я умею исполнять желания.

Мсье Жак об этом говорил. А еще он предупреждал, что тени нельзя доверять.

– Я скажу тебе на ушко. Слушай. – Дыхание девочки-тени пахло застоявшейся в пруду водой и чуть-чуть полынью. И слова ее тоже горчили, вышибали из глаз беспомощные слезы. – Тебе нужно лишь попросить, загадать желание. Как в сказке.

Как в сказке… Вот только это очень страшная сказка.

Лиза испугалась, еще не дослушав до конца, замотала головой, закрыла лицо руками.

– Как хочешь. – Девочка-тень пожала плечами. – Это ведь твоя мама.

– А у тебя… у тебя есть мама?

– У меня есть только ты, – сказала девочка-тень и исчезла в темноте.

…А утром мама умерла. Уж не потому ли, что Лиза испугалась страшной сказки и отказалась принять условия тени?..

* * *

…Жизнь дала трещину. И Волков мог точно указать момент, когда это случилось: в тот самый миг, когда трещину дало его сердце.

– …С возвращением! – Незнакомый мужик в нелепой хирургической шапочке в цветочек улыбался Волкову одновременно радостно и устало.

– Откуда? – В горле скреблись кошки, а язык и губы пересохли, как пустыня Сахара.

– С того света, дружочек. С того света! – Мужик подмигнул Волкову и ткнул указательным пальцем куда-то в потолок. – Я такого дива за свою тридцатилетнюю практику еще не видел! Чтобы с таким ранением да все так прекрасно уладилось!

Про ранение Волков ничего не понял, как и про путешествие на тот свет, но боль в груди и реанимационная палата заставляли поверить в сказанное. Боль была тупая, но чутье подсказывало – это временно. Обезболивающие или остатки наркоза делают свое дело, а вот когда перестанут, начнется самое веселье.

– Пулю поймал? – спросил он врача.

– Не пулю, дружочек, а ножик. И что самое удивительное, когда вас на наше крылечко подбросили, ножика в ране не было. А сердце при этом вполне себе исправно работало. С такой-то дырищей в правом желудочке! А это, доложу я вам, уже медицинский феномен.

Про феномен было интересно, но вот про ножик в сердце интереснее вдвойне. Волков ничего не помнил. Вот совершенно ничего! Чей ножик? Откуда взялся и куда делся? Чья рука его держала? И, что тоже важно, кто подбросил его на крыльцо больнички?

– Вы не помните, при каких обстоятельствах получили ранение? – Врач ему, пожалуй, не поверил.

– А по голове меня не били? – Голова гудела. Так что мало ли что. Может, амнезия из-за черепно-мозговой…

– По голове не били, в сердце только пырнули. А имя-фамилию свои помните? Тут вами из органов интересуются.

Имя, фамилию и даже отчество Волков помнил отлично, а интересу людей из органов и вовсе не удивился. Обычная практика при ножевых ранениях. Он даже знал, какие вопросы станут задавать, и прекрасно понимал, что отвечать и кому нужно позвонить, чтобы ребята из органов на него не слишком наседали. То есть себя Волков осознавал целиком и полностью, чем зарабатывал на хлеб с маслом – помнил, а вот при каких обстоятельствах попал в переплет – забыл. Странная какая-то амнезия, подозрительная.

А врач все не уходил, все сопел, хмурил седые брови.

– Что? – спросил Волков не слишком вежливо и, облизав пересохшие губы пересохшим языком, поморщился.

– Интересный момент, знаете ли. – Врач улыбнулся, но как-то неуверенно. – Ранение у вас уж больно любопытное.

– Да, медицинский феномен, вы уже говорили. – Захотелось потрогать грудь, проверить, на месте ли его феноменальное сердце, но рука оказалась привязана.

– На всякий случай, – пояснил врач, но что именно на всякий случай, не растолковал. – Я не про рану, я про характер ранения. Он такой, словно вы себя сами… – Он многозначительно замолчал, посмотрел выжидающе.

– Сам себя пырнул? – Волков хотел было засмеяться, но передумал, побоялся лишний раз тревожить рану. – Вы шутите, док?

– Я – нет, а вы?

– Я похож на самоубийцу?

– Характер ваших прежних ранений и ваша выправка намекают на то, что вы знаете, как обращаться с оружием. Вполне вероятно, что вы тоже из органов или из какой-то силовой структуры.

А доктор-то не дурак, наблюдательный дядька.

– Был. И в органах, и в силовой структуре, но на вопрос вы так и не ответили. Я похож на самоубийцу?

– Нет, однако ранение и в самом деле странное. Я уж молчу про обстоятельства, при которых вы к нам попали, но… – Он хлопнул себя по коленкам и поднялся со стула. – Думаю, те, кому положено, во всем разберутся.

Те, кому положено, попытались разобраться, и Волков, как мог, старался им помочь. Не вышло. Ни следов, ни свидетелей, ни зацепок. Камера наблюдения у приемного покоя ничего подозрительного не засекла. Да и что ей засекать, если полудохлого Волкова подбросили к служебному входу, а там никаких камер и кусты в человеческий рост от самого пролома в стене, тоже, видимо, служебного. Там и слона можно было незаметно подбросить. Дорогу у пролома проверили, тоже ничего интересного – дорога как дорога. На одежде Волкова никаких следов, разве что рыбья чешуйка на джинсах. Где он эту чешуйку подцепил, черт знает. Водоемов в округе полно: речка, озера, два рыбхоза. Все не обойдешь и не осмотришь.

И амнезия, будь она неладна! Амнезия беспокоила Волкова своей какой-то странной избирательностью. Из его памяти пропали целые эпизоды. Попытка восстановить хронологию событий ни к чему не привела, стало только хуже. Волков не помнил не только день, предшествовавший ранению, куда-то испарились воспоминания о позапрошлом лете, хотя осень он помнил отлично: все свои дела, все заказы, имена и фамилии клиентов. Кто бы знал, что его уникальная, почти фотографическая память выкинет такое коленце! Знал бы, вел записи. А он не вел. Все обстоятельства дел, имена, адреса, телефоны и даты хранил не в папках и не на жестком диске, а в голове. И вот что-то в мозгах полетело, дало сбой. Информация накрылась. Пусть не вся, но ее часть. И видимо, очень значительная, коль уж кто-то пытался его убить, а еще кто-то – спасти. Или он сам добрался до больнички?

Волков спросил у доктора, но доктор был категоричен: с таким ранением он бы далеко не ушел. Значит, не сам, а его спаситель отчего-то решил сохранить инкогнито. Это тоже непонятно. Очередная странность в этом деле.

Если память Волкова и подводила, то к физическому выздоровлению он шел семимильными шагами. Рана заживала очень быстро, как на собаке. И сердце не беспокоило. Почти… Все же что-то с его сердцем было не то. Волков долго не мог подобрать определение этому неприятному ноющему чувству в груди, а потом вдруг понял – это тоска. Не простая хандра, а какое-то особенно ядовитое, разъедающее сердце и душу чувство. Словно воспоминания вырезали по живому, отняли что-то важное, то, что по доброй воле он никогда бы не отдал. Чутье, которое затаилось, но никуда не делось, нашептывало, что нужно разбираться в случившемся как можно скорее, по горячим следам, пока нападение не повторилось или, что еще страшнее, не загрызла тоска.

Из больницы он фактически сбежал. Уходил, кстати, через тот самый «служебный пролом» в стене. На дороге поймал частника – и ищи-свищи. Впрочем, «ребят из органов» поставить в известность о своих планах он не забыл. Ребята нормальные, службу несут исправно, ссориться с ними без особой нужды незачем. А он хоть и не подозреваемый, но все равно фигурант по делу. Сколько дело будет тянуться и как быстро развалится, другой вопрос, но закон без особой надобности лучше не дразнить. Он так и сказал Митьке Селиванову, старинному приятелю и боевому товарищу, а по совместительству высокому полицейскому начальнику, приехавшему проведать его в больничку, а заодно собственнолично изучить ситуацию.

– Мешать вам не стану, но и без дела сидеть не буду. Мить, ты ж меня знаешь.

Митька знал, поэтому лишь вздохнул неодобрительно, а потом велел:

– Ты, Волк, хоть в курсе меня держи и смотри там… Уж больно близко эта сволочь к тебе подобралась. Теряешь нюх, Серый?

Нюх он, может, и не потерял, а вот память точно. И с этим нужно что-то делать. Желательно побыстрее.

И он попытался. Когти рвал, чтобы разобраться в происходящем. Даже сходил на прием к известному на всю страну гипнотерапевту. Ничего не вышло. Подсознание Волкова сопротивлялось, не желало делиться с хозяином информацией. Так сказал известный на всю страну гипнотерапевт, и Волков послал его к черту. Что-то было в его подсознании, гудело назойливо, намекало. На что намекало, он так и не понял. Может, на то, что сеанс гипноза с ним уже проводили, и вполне успешно?

А квартиру его московскую обыскивали. Возможно, пока он валялся на больничной койке, а возможно, раньше. Он бы и не заметил, если бы специально не искал следов вторжения. И чувство это было сродни дежавю, словно Волков уже проходил это раньше, в той части жизни, которую сгрызла амнезия. А с тайником и запасной квартирой все было в порядке. Похоже, об их существовании человек, учинивший обыск, не догадывался. Но прятаться Волков не стал, просто утроил бдительность. В сложившейся ситуации лучший способ выследить врага – это самому стать наживкой. Митька Селиванов был прав, когда говорил, что эта сволочь подобралась слишком близко. Для спеца уровня Волкова это непростительно. Нож в сердце… Это же как нужно было расслабиться! Первым делом его кровь проверили на наркотики. Ничего не нашли, даже следов алкоголя. Черепно-мозговой травмы тоже не было, значит, в момент нападения он находился в сознании. Был в сознании, а удар в сердце не отразил.

И сам удар… Слова хирурга не шли из головы. Не то чтобы Волков сомневался в своем здравомыслии, но со знакомым судебным экспертом проконсультировался. Для очистки совести. Эксперт сомнений не развеял: теоретически Волков мог нанести тот удар себе сам. Но только теоретически! Он же не самоубийца и уж точно не сумасшедший.

На этом дело застопорилось. Волков был одиночкой, в команде почти никогда не работал, в собственные планы никого не посвящал, значит, теперь и спросить не у кого, где он пропадал, с кем общался, на кого работал в последние месяцы. Дело, скорее всего, было связано с клиентом, сидеть без работы несколько месяцев подряд Волков точно не мог. Клиенты и работа были у него всегда, сколько он себя помнил. Если он чем-то занимался, должны были остаться деньги. Аванс как минимум.

Волков проверил свои счета. Никаких поступлений, лишь списанная – и весьма приличная! – сумма. На что он ее потратил?

Следующим пунктом шла проверка маршрутов и передвижений за пределами страны. Выяснилось, что он летал на Гоа и провел там целых два месяца в съемном бунгало не самого высокого уровня. Пришлось снова лететь в Индию, чтобы упереться лбом в очередную стену. Плохо, когда твой противник умен. Плохо, но решаемо. Гораздо хуже, когда играть приходится против самого себя. А в своем деле он был хорош.

От администратора гостиничного комплекса Волков узнал немного, лишь то, что вселился в арендованное на два месяца жилье и почти в тот же день исчез в неизвестном направлении. О том, где он был и что делал эти два месяца, Волков мог только догадываться, но кое-что он знал наверняка. Из арендованного бунгало он выехал уже с поддельными документами и, скорее всего, с фальшивой внешностью, а значит, точно не проводил время в праздности. Вел наблюдение за объектом. Знать бы еще, кто объект и чем закончилось наблюдение. В переделку Волков попал сразу после возвращения в Россию. Значит ли это, что истоки произошедшего нужно искать в Индии? Волков не был в этом уверен. Ситуацию мог бы прояснить заказчик, если бы он объявился. Но заказчик не объявился. Может, из-за того, что дело Волков до конца так и не довел? Или, наоборот, довел?

Вопросов было больше, чем ответов. Ситуация никак не разрешалась. Играть против самого себя не получалось. Время шло, ожидание удара в спину изрядно утомило. А тоска становилась почти невыносимой. До такой степени, что Волков запил. Нет, не ушел в беспомощный запой, как некоторые его приятели, но бутылка виски прописалась в его квартире на правах боевой подружки и, когда наступало легкое алкогольное забытье, нашептывала, что подружка настоящая куда интереснее и полезнее. Вот только с подружками у Волкова никак не складывалось. То есть складывалось, но ненадолго – на ночь, максимум две.

От тоски и чувства собственной беспомощности спасала работа. Заказы были не слишком затейливы, особых мозговых усилий не требовали, но оплачивались хорошо. Рутина отвлекала не только от тоски, но и от бутылки. Рутина давала надежду на то, что он привыкнет и все наладится. Но не налаживалось. Тоска никуда не делась. Мало того, она привела за собой кошмары. Не в классическом их понимании с холодным потом и пробуждением от собственных испуганных воплей, но такие же изматывающие.

Волкову снилось затянутое дымом болото, круглые и черные, как зрачки, озерца. Бурые кочки, предательски пружинящие под ногами, сочащиеся зловонной жижей. Чахлые деревца, больше похожие на кусты, чем на деревья. Вязкое, удушающее безветрие. Он блуждал по болоту в поисках чего-то очень важного. Или кого-то? Видел едва различимые тени, слышал назойливый шепоток, вдыхал едкий дым пожарища, а потом, на излете сна, выходил к избушке, приземистой, чуть кособокой, поросшей мхом. Ему оставалось лишь открыть дверь. Волков протягивал руку и… просыпался. А потом курил, дымом табачным пытаясь вытравить из легких дым пожарища, но потом еще полдня чувствовал его на своих отросших волосах. Шампунь не помогал, и Волков уже было решил обриться наголо, но все как-то не доходили руки.

…Этот сон отличался от предыдущих. В этом сне было солнечно и пахло цветами. Вишневый сад одичал и казался похож на джунгли. Старые вишни роняли на землю белые лепестки, и от этого Волкову казалось, что идет снег. Он тоже шел по дорожке, шел не спеша, по-хозяйски оглядывая свои вишневые владения, прикидывая, как бы окультурить сад, не уничтожив окончательно эту первобытную красоту, и почти наверняка знал, что ждет его впереди.

Дом хитро поглядывал на него чисто вымытыми окнами, гостеприимно распахнул дверь, приглашая войти, передохнуть. И Волков вошел – спокойно, не опасаясь подвоха.

В доме тоже пахло дымом, но это был особенный ароматный дым от горящих вишневых поленьев. Этот дым успокаивал и радовал душу, прогонял тоску, с которой Волков уже почти сроднился. Казалось, он вернулся домой после долгих скитаний, и вот сейчас женский голос зазвенит веселым колокольчиком, позовет к столу, предложит кофе.

Кофе ждал на кухне. Пузатая глиняная чашка была наполнена до краев, манила дурманящим ароматом, рыжей пенкой и воспоминаниями. Волков устало опустился на стул, разгладил несуществующие складки на белоснежной крахмальной скатерти, полюбовался фиолетовыми цветами в керамической вазочке, прислонился спиной к теплой стене и только потом позволил себе глоток кофе.

Кофе оказался именно таким, каким ему и надлежало быть: в меру горячим, в меру терпким, в меру маслянистым. Вот только той, что его сварила, на кухне не нашлось, а ему хотелось, чтобы непременно была. Это желание заставило Волкова выбраться из-за стола и с чашкой в руке направиться в гостиную.

Камин горел. Огонь весело хрустел вишневыми поленцами, сыпал искрами, приглашая в удобное кресло. Камин обещал рассказать о той, что любит кофе и сладкий вишневый дым так же сильно, как и Волков, и даже попытался нарисовать ее портрет дымными кистями и огненными красками, но… не получилось. Вместо женщины камин нарисовал кошку с кисточками на треугольных ушах. Нет, не кошку – рысь. Вот такой была хозяйка этого дома! Ходила на мягких лапах, спала в кресле, свернувшись калачиком, пила крепчайший кофе. Волков вздохнул, и тоска снова вернулась, по-хозяйски прилегла на тахту, брезгливо посмотрела на рассыпанную на журнальном столике соль. Волков тоже посмотрел и уже собирался отвернуться, когда увидел послание…

«Волков, ты мне нужен! Арина».

Черным по белому, коротко и ясно. Он кому-то нужен. Нет, не так! Он нужен хозяйке этого чудесного дома, той самой, о которой пытался рассказать огонь в камине. И зовут ее Арина. Знакомое имя, очень знакомое, звучанием своим вызывающее тепло в груди, в том самом месте, где поселилась тоска.

А дом изменился. Отдал свою тайну и словно бы поник. Углы гостиной затянула паутина, огонь в камине умер и превратился в седой пепел, пол укрыл ковер из пыли с отчетливо видимыми следами женских босых ног.

И Волков пошел по следу, из гостиной в кухню. От прежнего уюта ничего не осталось. Высохшие трупики цветов на изрубленной чем-то острым столешнице, паутина, пыль, запустение. Та, что так любила этот дом, ушла, и дом заболел.

Снаружи снова пахло дымом, горьким дымом горящей листвы. Вишневый цвет давно осыпался, и старые ветви тронул иней. Изо рта вырывались облачка пара, а где-то поблизости слышался тоскливый паровозный гудок. Если пойти на звук, можно выйти к железнодорожной станции. Волков обернулся, разглядывая фронтон вишневого дома, запоминая выложенную на нем дату и все, что могло пригодиться в предстоящих поисках. В том, что девушка Арина попала в беду, он не сомневался. Как не сомневался и в том, что должен ее найти. Ради собственного же спасения. А паровозный гудок становился все громче и настойчивее, словно состав на полном ходу несся прямо на Волкова.

Испугаться он не успел, швырнул тело в сторону и свалился с кровати, больно ударившись затылком об пол. Сон оборвался так же внезапно, как и все предыдущие его сны, но на этот раз он получил ключ. А если есть ключ, то найдется и дверь, которую он откроет. И плевать, что сон – слишком ненадежный источник информации. Придется работать с тем, что есть.

В распахнутое настежь окно тянуло предрассветной свежестью и сладким вишневым дымом. Волков уселся на подоконник и закурил. Впервые за долгие месяцы тоска отступила, а значит, Серый Волк взял наконец след.

* * *

Арину разбудили голоса. То есть не совсем разбудили, но выдернули из сна, в котором она была девочкой Лизой и оплакивала смерть своей мамы. Голоса были ей знакомы: властный Хеленин и испуганно-подобострастный Зои Петровны. Хелена давала указания, Зоя Петровна клялась все исполнить в точности.

Скучно. И глаза открывать не хочется. В вену впилась игла, почти не больно, лишь чуть раздражающе. Хелена любит уколы, видит в них свою силу. Арина, наоборот, силы не видит. Или выхода для силы. Все так запуталось. И хочется спать. Просто спать, чтобы без чужих воспоминаний…

…Сон навалился пуховой периной. Сначала мягкая и невесомая, она почти не чувствуется, но очень скоро наливается свинцом, сдавливает грудь, мешая дышать и кричать, не давая жить. И жаркий шепот над самым ухом вызывает лишь вялое удивление.

– Тихо, коза, тихо… Пришло время позабавиться…

Тяжелое на груди и на лице – это Жориковы лапы, а морда его нависает над Ариной размытым пятном. Челюсти больно, и зубы не сомкнуть из-за кляпа. Жорику не нужны ответы. Как же он собирается базарить?.. А сгиб локтя снова кусает игла. Жидкость в шприце грязно-серого цвета, как помои, разливается по венам, притупляет страх и боль, даря равнодушие.

– Двойная доза. Чтобы наверняка, – бормочет Жорик и целует Арину в лоб. Как покойницу.

И у нее есть все шансы умереть. Если не от двойной дозы, то от Жорикова тухлого дыхания.

– Все думают, Жорж тупой, думают, не вижу ничего. А я все вижу, все подмечаю! И флакончики эти немаркированные тоже подметил. Что за лекарство такое, а?

Он ее спрашивает? Откуда же ей знать! Она знает лишь одно – вот такое у нее случилось озарение! – что после этого немаркированного лекарства жить совсем-совсем не хочется и сил не остается никаких. Ни человеческих, ни ведьмовских.

– А я вот заметил, что Хелена, королевишна наша, к тебе в палату заходит только после укольчика этой хрени. – Жорик лыбится, и Арина видит одну лишь эту его кривую скалозубую ухмылку. – Как в клетку к дикому зверю.

На лицо поверх кляпа ложится скотч, для надежности, а Жорик наклоняется близко-близко, спрашивает:

– Что же ты за зверюшка такая, что тебя сама Хелена боится? Молчишь?

Еще бы ей не молчать с кляпом во рту…

– А вот я кое-какие догадки имею. И флакончиками чудесными запасся. Хелена забыла закрыть кабинет, а я тут как тут. Мне ж интересно, чем она тебя так хорошо лечит, что ты при ней на цырлах. А мне вот тоже хочется, чтобы такая цыпочка, как ты, передо мной на цырлах… Ну или в какой другой позе. Это мы с тобой потом разберемся. Я с бабами всегда договариваться умел, хоть с нормальными, хоть с шизанутыми. С шизанутыми оно даже поинтереснее будет.

А скотч тем временем обматывает запястья и лодыжки, врезается острым краем в кожу.

– Пойдем-ка прогуляемся, куколка. – Жорик заворачивает ее в плед с головой, и дышать становится еще тяжелее. – И не бойся, нам никто не помешает. Хелена свалила в город. Тихушники на киносеансе. Ты в курсе, что по пятницам им показывают комедии, а по субботам – мультики? Такая чертова психотерапия. Специально здание под это дело оборудовали. Мультики шизикам… – Жорик хмыкает, а потом продолжает: – А за Зою Петровну не переживай. Спит старушенция младенческим сном. Я ей в чаек кое-что подмешал. До нашего возвращения она точно не очухается.

Тихо скрипят дверные петли. В душной темноте небо и земля меняются местами, в ушах шумит. В мире не остается никаких ориентиров, кроме тяжелых Жориковых шагов и собственного гулко бьющегося сердца. А кричать бесполезно. Она попробовала и получила тычок под ребра, от которого едва не потеряла сознание. Лучше бы потеряла…

Шаги Жорика сделались неслышными, пружинистыми, а дыхание, наоборот, стало громче. Устал или что похуже? Снова скрипнула дверь, но на этот раз визгливо и громко, закурлыкали потревоженные голуби, запахло чем-то затхлым.

– Вот и пришли!

Земля приняла Арину мягко, уколола тонкими иголочками, прелый запах усилился, а ноздри защекотало от пыли. Сено! Жорик принес ее на сеновал. Или в бывшую конюшню. За край пледа потянули, и Арина, кувыркнувшись, уткнулась в сено лицом. Почерневшее, отсыревшее, утратившее изначальный свой аромат, оно казалось мерзким. Отчего-то подумалось, что в сене живут мыши, и стало страшно. Мыши пугали Арину сильнее Жорика, и, наверное, напрасно.

– Ну как тебе хоромы? – Жорик перевернул ее на спину, и теперь она могла видеть звезды в прорехах дощатого потолка. – Когда-то тут были конюшни, а теперь вот сарай. Хелена все никак не сподобится снести. И правильно. Местечко тут уединенное, так что ори – не ори. С Лидкой мы бывало… – Жорик снова осклабился, и Арина уже всерьез испугалась. – Чтобы без посторонних глаз, значит, чтобы вволю.

Он и в самом деле не таился, говорил громко, в полный голос, и разбуженные голуби под самой крышей сердито били крыльями, стараясь прогнать чужаков. Вот только Жорика так просто не прогнать…

– Тогда, значит, с Лидкой, а теперь вот с тобой. – Лапища, пахнущая дешевым табаком, легла Арине на живот, вторая сдернула с губ скотч, вытащила кляп. – И знаешь почему?

Она не хотела знать, она дышала полной грудью и все никак не могла надышаться. А еще она не чувствовала Блэка… Призрачный пес мог причинить Жорику разве что легкое неудобство, но без него она ощущала себя совсем беспомощной. Арина попыталась его позвать. Мысленно – не вслух. Ничего не вышло. Из-за двойной дозы особенного Хелениного лекарства она перестала быть ведьмой и превратилась в обычную девчонку. Девчонку, попавшую в беду… Значит, и выпутываться ей придется как обычной девчонке.

Она не успела ничего предпринять. Удар под дых выбил из груди воздух, а из горла сдавленный крик. Арина сложилась пополам, подтянула колени к подбородку, задышала часто, по-собачьи.

– Не спрашиваешь, за что? – Жорик погладил ее по животу, а потом снова ткнул, вроде бы не сильно, но до чего же больно! – А потому, что сама все прекрасно понимаешь. Это же ты увела мой телефон! Знаю, что ты. Больше некому. – Еще один тычок заставил Арину заплакать. От боли и бессилия. – А то, что от него осталось, я нашел под окном твоей палаты!

Если ударит еще раз, она отключится, а ей нельзя.

Не ударил – снова погладил, а потом облапил. Скотина…

– А телефон был дорогой. Да, дорогой… – Жорик замолчал, Арина затаилась. – А ты сломала. Ведь нарочно сломала, признайся!

Хрен ему, а не признание. Только бы вдохнуть…

– Звонила кому-то? Точно ведь звонила, потому и телефон разбила, чтобы замести следы. – Лапища сжала горло, но не сильно, почти ласково, а Жорик задышал часто, с присвистом. – Кому ты звонила, сучка?

– Никому!

– Значит, просто так напакостила?

Еще один тычок в солнечное сплетение все-таки ее отключил, хоть и ненадолго. Мир поплыл, увлекая за собой ненавистного Жорика, а потом со щелчком встал на место.

– Я знаю, что делать, чтобы было очень больно и не осталось следов, – сказал мир голосом Жорика. – В тюряге научился. Но бить баб как-то… непрактично. Бабы нужны для другого.

Отпустил, взялся за ремень, демонстрируя решимость и непоколебимость намерений. Лучше бы бил.

– Как думаешь, что сделает с тобой Хелена, когда узнает, что ты звонила кому-то на воле?

– А с тобой?

Ей бы хоть чуть-чуть давешней ненависти, пусть бы и больно, она бы потерпела. Главное, чтобы и ему было больно… невыносимо, до хруста в ломающихся костях.

Не получилось… Ненависти хоть отбавляй, а вот силы нет. Неужели и в самом деле от укола?

– А мне что? – Жорик пожал плечами. – Ну, уволит она меня, так я работу всегда найду. Да и не уволит, поорет только. Я многое о ее делишках знаю, так что… – Он усмехнулся. – А вот тебя снова превратить в овощ – это она запросто. Или и вовсе в расход. У нас тут знаешь, какая смертность? Дурики мрут как мухи. И никто не жалуется, потому что родственники или опекуны знают, за что платят такие деньжищи. Кто за лечение, а кто и наоборот…

– Мой за что платит?

– Пока за лечение, а там кто знает. Хелена умная стерва, она любую смерть может так обставить, что комар носа не подточит, и ни одна комиссия ничего не найдет. Так что, прежде чем открыть пасть, подумай, нужны ли тебе такие неприятности. Ну что, детка, – шершавый палец царапнул щеку, задержался на нижней губе, – будешь дружить с дядей Жорой?

…Арина ударила в тот самый момент, когда дядя Жора попытался задрать на ней сорочку. Ударила из последних сил лбом по плоской переносице, до тихого хруста и громкого вопля. И, глядя в дикие Жориковы глаза, подумала – сейчас убьет… Поэтому почти не удивилась, когда яростно ревущая туша навалилась всем своим весом, вдавила тело в прелое сено, не позволяя дышать, не давая возможности шелохнуться. Что ж, попытаться стоило…

Черное небо просочилось сквозь щели в потолке, пролилось звездопадом, ослепляя и одновременно успокаивая, зарычало яростно, по-волчьи, а потом тихонько засмеялось и накинуло тонкое лассо на бычью Жорикову шею, потянуло вверх, прочь от Арины. Последнее, что она почувствовала перед тем, как отключиться, был тонкий аромат безвременников.

* * *

Он появился в их доме с крещенскими морозами, хрустким снегом и горьковатым печным дымом. Переступил порог, большой, лохматый, точно медведь, стряхнул шубу на руки подоспевшей Стешки, притопнул валенками, оставляя на полу мокрые следы от растаявшего снега, обнялся с папенькой, поцеловал Лизе руку, но сначала озорно сверкнул черными цыганскими очами. Граф Петр Евсеевич Дубривный, единственный сын старинного папенькиного приятеля, гость нежданный и такой интригующе интересный.

За ужином Лиза разглядывала графа Дубривного украдкой, испуганно краснела от ответных взглядов, сердилась на папеньку, который перебрал с наливкой и оттого был слишком уж громогласен, слишком уж весел, иногда совершенно забывая о приличиях, называл гостя то Петрушей, а то и вовсе Петькой. Но граф нисколько не обижался на такую вольность, улыбался грубоватым папенькиным шуткам и иногда даже смеялся. Смех у него был приятный, бархатный, смех делал его еще красивее, хотя Лизе казалось, что красивее уж точно некуда. Чем-то неуловимым, может, смуглостью кожи и смоляными волосами граф был схож с мсье Жаком, но оказался крупнее, выше, шире в плечах, интереснее. Тем вечером Лиза впервые подумала о том, над чем задумывается всякая девица ее возраста. И думы эти нисколько не пугали, наоборот, заставляли сердце сжиматься от сладкого предчувствия.

И предчувствие не подвело. Граф Петр Евсеевич Дубривный попросил у папеньки Лизиной руки весной, аккурат в день ее восемнадцатилетия. Папенька тогда прослезился. Возраст и любовь к наливке сделали его излишне сентиментальным, а Лизе дали повод для волнений. Впрочем, тем погожим деньком тревожилась Лиза вовсе не о папенькином здоровье и не о том, что речи его чересчур громки, а нос красен. Она боялась, что папенька Петруше откажет. В душе она уже давно называла графа Дубривного Петрушей, а в своих девичьих мечтаниях заходила так далеко, что пугалась собственной отчаянной смелости. Но любовь многое прощает и многое дозволяет. Дозволит ли папенька?

Дозволил. Промокнул красные от слез и наливки глаза носовым платком, облобызал сначала Петрушу, потом Лизу, благословил. Любуясь улыбкой своего будущего супруга, Лиза почувствовала себя почти счастливой. Для полного счастья не хватало маминого благословения и одобрения еще одного человека. Или не совсем человека?..

– …Ты глупая. – Тень пристроилась на кровати и, склонив набок голову, наблюдала, как Лиза расчесывает волосы. Тень давно не приходила, с самой маминой смерти, а теперь вот пришла.

– Я не глупая, я счастливая. – Лизе не хотелось спорить. И тени она была рада, как старой подружке. Вот только временами ей казалось, что тень и в самом деле старая, старше папеньки.

– Разорви помолвку. – Тень уселась поудобнее, а голову склонила к другому плечу. – Скажи отцу, что передумала, он тебя любит, потому послушается.

Свойственна ли теням зависть? Раньше Лиза об этом не задумывалась, а теперь вот задумалась. Разорвать помолвку с человеком, которого она любит больше жизни? Собственными руками уничтожить обретенное счастье? Никогда!

– Он злой. – Тени не лгут, но что они делают с правдой?

– Он не злой! – Лиза отшвырнула гребень, спрыгнула с кровати и отошла к окну, чтобы не видеть улыбку тени. – Он добрый и благородный. Он любит меня!

– Не тебя. – Тень вздохнула. – Твое приданое. Ты завидная невеста. Знаешь?

– Приданое?! – Все-таки она обернулась. Тень стояла прямо за ее спиной. Да и где же еще быть тени? – Это такая глупость! Я не желаю тебя слушать!

Тень пожала плечами:

– Я тебя предупредила.

– Ты ошибаешься.

– Я никогда не ошибаюсь.

– Уходи! – Лиза топнула ногой.

– Не могу, я твоя тень.

Тени не врут, но и всей правды они не говорят.

В окошко заглянула ночь – глухая, безлунная, а пламя единственной свечи подрагивало, словно от чьего-то невидимого дыхания. И тень тоже подрагивала. Лиза задула свечу, и непроглядная ночь тут же прокралась в спальню, накинула черное покрывало на озябшие Лизины плечи, стерла тень. Тени не любят свет, но и жить без него они тоже не могут. Теперь Лиза это точно знала и радовалась обретенному знанию. Когда она ложилась в постель, ее не мучила горечь потери, она думала о Петруше, о том, что совсем скоро мечтам надлежит исполниться. А тень… тень никуда не денется.

* * *

Забытье нарушили тихое рычание Блэка и боль в животе. Но руки, до этого связанные скотчем, сейчас были свободны. Наверное, это добрый знак.

– Как вы себя чувствуете? – А вот этот тихий голос, больше похожий на шепот, добрым знаком мог считать разве что сумасшедший. Из огня да в полымя… – Ваш мертвый пес – поразительно преданное существо. Он позволил мне размотать скотч, но теперь не дает сделать и шага в вашу сторону. То есть я, конечно, могу. Материальные объекты сильнее объектов призрачных, но в этом действии мне видится некоторое неуважение.

Арина открыла глаза, села, охнув от боли под ребрами.

– Приношу свои извинения, я опоздал, – послышалось из глубины сарая, и из темноты выступил Бабай.

Блэк вскочил на лапы, встал меж ним и Ариной. Шерсть на его загривке вздыбилась, верхняя губа поползла вверх, обнажая клыки.

– А знаете, я могу его видеть. – Бабай улыбнулся по-детски радостно. – Раньше только чувствовал, а теперь вижу этаким темным сгустком. Он сейчас готовится напасть? Мне бы не хотелось. Опыт, конечно, интересный, но боюсь, это противостояние может ослабить нас обоих, а этой ночью вам понадобятся сильные союзники.

– Союзники?..

Блэк – да, но Бабай… Значит ли это, что безвременник был подарком, а не предупреждением?

– В друзья набиваться не стану. – В руке у Бабая что-то хрустнуло, и Арина вздрогнула.

Она хорошо помнила эту его привычку что-нибудь ломать или рвать на мелкие кусочки, помнила, что это означает. Бабай снова хочет убивать, а это способ самоконтроля. Очень ненадежный способ, если уж начистоту.

– Где Жорик? – Арина обвела взглядом сарай, ту его часть, которую хоть как-то могла видеть в тусклом свете луны. Жорика нигде не было видно.

– Его больше нет. – Бабай пожал плечами, улыбнулся почти мечтательно.

– Вы его… убили? – Вещи нужно называть своими именами. Себя не обманешь.

– Я видел, что он собирался с вами сделать. Вы считаете, это хорошо – так поступать с беспомощной девушкой?

Так поступили с его любимой сестрой. Не это ли превратило мальчика из хорошей семьи в беспощадного убийцу? Или всего лишь подтолкнуло, а предпосылки уже были, дремали до поры до времени на дне души, ждали повода и оправдания?

– Флора была славной девочкой. Я любил ее. – Голос Бабая звучал ровно. – И вот ее больше нет. – Щелк – и ветка в его руке сломалась пополам. – Вы тоже славная. Вы пытались помочь Флоре даже тогда, когда помочь ей не мог уже никто. – Щелк – и от ветки осталась четвертая часть. – Это плохое место. – Бабай посмотрел на свои руки и спрятал их за спину. – Вас здесь убьют. Рано или поздно. Не эта скотина, так его хозяйка. Я знаю, я чувствую такие вещи.

– Чем чувствуете?

Он снова вытянул перед собой руки, растопырил пальцы.

– Подушечками пальцев. Они зудят.

Арина знала, что они зудят, и знала, что случится, когда Бабай не сможет контролировать свой зуд. Но был ли у нее выбор?

– Я долго думал, стоит ли мне ввязываться, нужна ли вам моя помощь. – Он посмотрел на Арину вопросительно.

– Нужна, – сказала она, не задумываясь. – Очень нужна!

Он кивнул, подобрал с пола обломки ветки.

– Должен вас предупредить, – сказал вежливо, – со мной опасно. Пока еще я себя контролирую, но становится все труднее. Она сказала, что постарается мне помочь, и первое время ее травы помогали.

– Кто сказал? – Сердце екнуло.

– Старуха.

– Анук?

– Она сказала, что когда-нибудь передо мной встанет выбор: убить хорошего человека или умереть самому. И когда этот час наступит, помочь мне уже никто не сможет.

– А травки?

– Отсрочивают неизбежное. – Ветка хрустнула, Бабай улыбнулся. – И мне не хотелось бы, чтобы вы стали тем самым хорошим человеком, которого я попытаюсь убить.

– Без вашей помощи мне отсюда не выбраться.

– Думаю, ваши шансы очень невелики. Этой ночью я уйду с вами или без вас. Сами понимаете, оставаться мне никак нельзя. Начнутся разбирательства, а у меня богатое прошлое и фальшивые документы.

– Откуда?

– Фальшивые документы? Старуха сделала. У нее связи. Это так странно: ведьма, разбирающаяся не только в зельях, но и в фальшивых документах. Она хорошая. – Бабай помолчал. – И ее мне тоже хочется убить.

Арина со свистом втянула в себя воздух, под ребрами снова закололо.

– Не бойтесь. – Бабай сломал последний прутик, в примиряющем жесте вскинул руки. – Я пока держусь, а когда придет время, попытаюсь сделать так, чтобы вы не пострадали.

– Я не боюсь.

Неправда, она боялась. И еще как! Но из двух зол выбирают меньшее. Маньяк-убийца – это меньшее зло, чем Хелена? Чутье подсказывало, что да.

– Что вы решили? – спросил Бабай.

– У вас есть план?

– Без плана мой поступок теряет всякий смысл. Да, у меня есть план. – Он посмотрел на наручные часы, сказал: – Нам пора действовать. Времени осталось совсем мало, сеанс скоро закончится.

– Какой сеанс? – Она пока ничего не понимала.

– Сегодня показывают «Иван Васильевич меняет профессию». Мне очень нравится этот фильм. А вам?

– И мне.

– Пациентам Хелены тоже. – Бабай приоткрыл дверь, выглянул наружу, и Арине показалось, что она слышит крики.

– Что это?

– Думаю, я все правильно рассчитал, и главный корпус сейчас в огне.

– Вы устроили поджог?

– Это был самый простой вариант. К тому же у меня уже есть опыт в такого рода делах.

Да, опыт у него имелся, одну психиатрическую лечебницу он уже сжег, когда организовывал собственный побег. В тот раз, слава богу, никто не погиб…

– Там же люди!

– Только дежурный персонал. Эти люди мобильны, и их жизням ничто не угрожает.

– А пациентам? Они тоже все мобильны?

– А пациенты сейчас на вечернем сеансе в новом корпусе, наслаждаются фильмом.

– Все до единого? Вы в этом уверены?

– Я проверил. Я, может, и убийца, но не бессердечная скотина. В этом пожаре сгорит только один человек. Впрочем, ему уже все равно.

– Жорик?

Бабай равнодушно пожал плечами, сказал, не глядя в Аринину сторону:

– Будет лучше, если его смерть сочтут несчастным случаем. Так мы идем? Скоро выяснится, что в больнице нет воды, ни в кранах, ни в поливочной системе. Пришлось поработать с насосом. Он сломался. Но теперь тушить пожар нечем, скоро начнется суматоха. Мы должны воспользоваться моментом.

– Вы знаете, где кабинет Хелены? – Арина дотронулась до его плеча, и он отшатнулся от нее как от прокаженной.

– Не надо, – прошипел сквозь стиснутые зубы. – Не надо физического контакта, это… усугубляет.

– Простите. – Арина отступила на шаг.

– Мои проблемы – это не ваша вина. Зачем вам кабинет Хелены?

– Хочу кое-что уточнить. Как думаете, это возможно?

– Хелены сейчас нет в клинике, кабинет в западном крыле, а я поджег восточное. Но времени мало, придется идти быстро. Вы сможете?

Арина попыталась, но не смогла. Лекарство из флаконов без маркировки все еще делало свое черное дело. А Бабай избегал физического контакта и, значит, не мог ее даже поддержать.

– Ничего не получается. – Она была готова расплакаться, и верный Блэк ткнулся лбом в ее ладони, чтобы подбодрить. – Он меня чем-то накачал.

– Она это предвидела. – В руке Бабая появилось веретено. – Возьмите.

Он положил его на землю между собой и Ариной.

Пальцы скользнули по полированной поверхности веретена, архаичной ведьминой батарейки, и от хлынувшей силы Арина едва не потеряла сознание. Она уже и забыла, что можно жить не в режиме энергосбережения, а на полную мощность. Забыла, какое это счастье.

– Вам становится лучше? – Бабай разглядывал ее с любопытством. – Не хотелось бы вас торопить, но…

– Я в порядке. – Арина встала на ноги, сделала шаг, улыбнулась. – Я в полном порядке.

В западное крыло они вошли незамеченными. Сотрудники клиники суетились у пылающего восточного. Наверное, Арина смогла бы выжечь сердцевину замка, если бы очень постаралась, но Бабай предпочел воспользоваться слесарным инструментом. Общение с Никодимычем явно пошло ему на пользу.

Кабинет Хелены был прост до аскетизма: рабочий стол с выключенным компьютером, картотека, вымытая до блеска пепельница и никаких финтифлюшек вроде семейных фотографий и изящных статуэток. Стену вместо картин украшали многочисленные дипломы. Наверное, Хелена и в самом деле являлась хорошим психиатром. Вот только была ли она хорошим человеком?

Интересующие Арину документы могли находиться в компьютере, который наверняка запаролен, но она очень рассчитывала на картотеку. Такой педантичный человек, как Хелена, не доверится бездушной машине. И Арина оказалась права! Нужную папку она нашла в ячейке с буквой «Р». История болезни пациентки Арины Викторовны Рысенко и все сопроводительные документы. Ее интересовал не диагноз, ее интересовало имя опекуна. И она нашла то, что искала, когда Бабай многозначительно побарабанил пальцами по дубовой столешнице, намекая, что им пора.

– Все, мы уходим.

Арина встала, сунула папку с документами обратно в ячейку. Теперь, когда она знала имя опекуна, исчезли все сомнения. Ей нужно бежать, и как можно скорее!

…Тень стояла на пороге Хелениного кабинета. В отсветах пожара она казалась зыбкой, как отражение на воде в ветреный день. Тень молчала, но Арина знала, чего она хочет. Точнее, чего не хочет. Тень не хотела, чтобы она уходила. Теням тоже нужны собеседники. Ей ли этого не знать…

– Мне нужно идти.

Тень мотнула головой. Завитки в высокой прическе качнулись в такт движению.

– У меня нет выбора. Я не могу остаться.

– Кто это? – Бабай ее тоже видел, иначе не стал бы спрашивать. – Она не призрак, не похожа на вашего пса.

– Потому что она тень.

– Чья тень?

– Я пока не знаю. Прости, – Арина сделала шаг к двери, – я ничем не могу тебе помочь.

Тень снова мотнула головой, раскинула в стороны руки, загораживая выход.

– Это не поможет. Я все равно уйду. – У нее свои проблемы, ее жизнь висит на волоске, тогда отчего же так стыдно?! Словно она бросает в беде друга. Или ребенка. Маленькую девочку, у которой из подружек лишь собственная тень. Что-то кольнуло в висок, какая-то мысль, на обдумывание которой нужно больше времени, чем у нее есть на данный момент. Бабай шарил по ящикам Хелениного стола, Блэк рычал, а тень просто стояла, раскинув в стороны руки. И в позе ее в равной мере были решимость и отчаяние.

– Ты не сможешь меня остановить. – Арина сделала еще один шаг, и тень, кажется, двинулась ей навстречу, невесомые пальцы коснулись висков, сжали, выдавливая из мира остатки света, погружая в темноту и чужие воспоминания…

* * *

Венчание состоялось в сентябре, а в октябре папенька утонул в пруду.

– Сердечный приступ, – сказал доктор, стараясь не глядеть Лизе в глаза. – Сердце прихватило, упал в воду, а выбраться не сумел. – Он вздохнул. – Какая трагическая случайность.

Трагическая случайность, сердечный приступ… Но Лиза знала горькую правду, о которой доктор милосердно умолчал. Папенька был пьян… В последнее время он пил все больше и больше. Переложил груз забот о любимой дочери на зятя, посчитал отеческий долг исполненным и… запил. Лизе думалось, что он просто устал жить без мамы, что жизнь в опустевшем после ее отъезда доме сделалась немилой, тяжелой и ненужной. Лиза с Петрушей навещали отца так часто, как только получалось, но, сказать по правде, совсем нечасто. У Петруши были дела, а сама она пыталась обустроиться в доме мужа.

С обустройством получалось плохо. Дом, старый, хмурый, совсем не похожий на родительский, Лизу не любил. Как не любила ее и прислуга, и старая карга Клавдия, которую Петруша почитал как родную мать. Клавдия когда-то была его кормилицей, но поверить в это сейчас было почти невозможно. Высокая, очень худая, почти безгрудая, с впалыми щеками, острым подбородком и крючковатым носом, она молчаливой тенью скользила по дому, следила за новой хозяйкой полными ненависти глазами. Если Лиза пыталась с ней заговорить, отвечала не сразу, цедила слова сквозь стиснутые зубы, кривила тонкие губы в улыбке, больше похожей на оскал. И только рядом с Петрушей эта гадкая женщина расцветала, светлела лицом и улыбалась по-человечески, а не по-волчьи. Если Клавдия кого-то и любила, то только его, а Лизу… Лизе оставалось терпеть и надеяться, что черствое сердце кормилицы когда-нибудь смягчится, а унылый, запущенный дом со временем уступит ее стараниям и станет похожим на человеческое жилище, а не на мрачный средневековый замок.

Наверное, поэтому она так обрадовалась, когда после похорон Петруша предложил переехать в Лизин отчий дом.

– За поместьем нужен присмотр. – Он поцеловал Лизу в щеку. – Твой отец в последнее время не особенно утруждал себя ведением дел, а дела, любовь моя, не терпят небрежного к себе отношения. Мне придется очень постараться, чтобы исправить то, что еще можно исправить, и рассчитаться с кредиторами. У твоего папеньки были долги. Ты не знала?

Лиза не знала. Финансы и мужские дела никогда ее особо не заботили. С ними папенька справлялся сам, до тех пор, пока не утонул в пруду… А теперь все заботы, все папенькины долги легли на Петрушины плечи. Справится ли он? Лиза украдкой взглянула на мужа, на линию волевого подбородка, высокий лоб с уже наметившейся вертикальной морщинкой, брови, которые он часто хмурил и от этого казался старше своих лет. Справится! Петруша сильный и умный. Ей так повезло, что он ее муж! И с переездом он правильно решил. Пускай в отчем доме все будет напоминать ей о папеньке, она тоже справится. Только бы Клавдия осталась, не поехала с ними.

Этой мечте исполниться не довелось, Клавдия переехала вместе с ними. По ее лицу было не понять, рада ли она или противится Петрушиному решению. Вот Лиза попыталась воспротивиться. Хотя вряд ли ее мягкую просьбу можно было назвать сопротивлением. Петруша слушал молча, не перебивал, а когда Лиза закончила, сказал:

– Клавдия поедет с нами. Это не обсуждается.

Наверное, что-то отразилось в Лизиных глазах, что-то, чего Петруша не видел раньше, потому что голос его смягчился:

– Любовь моя, со смертью твоего отца для нас обоих наступили тяжелые времена. И нам важна поддержка.

– Мне достаточно твоей поддержки, – попыталась она возразить, но Петруша покачал головой:

– Состояние наших дел таково, что мне придется часто отлучаться. Я не могу позволить, чтобы ты оставалась одна. Клавдия присмотрит за тобой, как некогда присматривала за мной.

И Клавдия присматривала. Или, точнее сказать, следила. Но в родительском доме Лиза чувствовала себя увереннее, и прислуга слушалась ее, а не Клавдию. Впрочем, в хозяйственные дела Клавдия не вмешивалась, а прислуги так и вовсе сторонилась. Если она не следила за Лизой, то часами просиживала в своей комнате за плотно закрытыми дверями, ранним утром и после заката гуляла по парку, но не по центральным аллеям, а по дальним, едва различимым тропам. Может, и по ночам гуляла. С нее станется.

Наступившую зиму Лиза провела словно в полудреме, и не мертвая, и не живая, вечно зябнущая даже под пуховой шалью. Просыпалась она, лишь когда из долгих поездок возвращался Петруша. С его возвращением просыпалась не только Лиза, дом тоже оживал, наполнялся громкими голосами, сладким ароматом пекущихся пирогов и трубочного табака. И Клавдия выбиралась из своей комнаты, чтобы приготовить любимому Петрушеньке чаю, проследить за тем, чтобы одежда его была в идеальном порядке, обувь просушена, а лохматая лисья шапка, в которой Петруша любил охотиться, со всей тщательностью расчесана. Словно Лиза сама не могла приготовить чаю, просушить обувь и расчесать лисью шапку. Зато Лиза могла дать мужу куда больше, когда оставалась с ним наедине за закрытыми дверями супружеской спальни, ходу куда не было даже Клавдии. Петруша любил ее, а когда появится ребеночек, станет любить еще сильнее!

Вот только ребеночка все не было. Ни на втором году их супружеской жизни, ни на третьем, ни на четвертом.

Изменился дом. Отремонтированный, белоснежный, он радушно распахивал свои двери многочисленным гостям. Изменился парк, зазеленел молодыми дубками, запестрел цветочными клумбами, ловил радуги тонкими водяными струями, бьющими из мраморных чаш фонтанов. Изменился Петруша, повзрослел, раздался в плечах, обзавелся влиятельными друзьями. А еще он обзавелся отдельной спальней. Нет, не оттого, что разлюбил Лизу – конечно не оттого! – а чтобы не тревожить ее хрупкий сон. Он много работал, занимался делами не только семейными, но и государственными, спать укладывался далеко за полночь, а иногда и вовсе под утро. Зачем же беспокоить любимую супругу?!

Лиза тоже изменилась. От частых Петрушиных отлучек затосковала, заболела душой. Жалостливо-любопытных взглядов прислуги сторонилась, на льстивые комплименты Петрушиных гостей отвечала ослепительной улыбкой, смеялась над несмешными шутками, научилась поддерживать разговоры не только об искусстве, но и о политике, прослыла не только утонченной, но и умной, что в мире, где правили мужчины, следовало считать высочайшей похвалой. Но все это было пустым и ненужным. Грош цена женщине, которая при своей красоте, уме и утонченности не может подарить мужу наследника. Это читалось в презрительном взгляде Клавдии. Это нет-нет да и проглядывалось на дне Петрушиных глаз. Он смотрел на Лизу как на прекрасную картину или античную статую, любовался выверенностью линий и яркостью мазков, но в улыбке его не было прежнего тепла. И раздельные спальни… Что бы ни говорил Петруша, Лиза знала горькую правду. Не зря ведь она слыла умной женщиной…

– …Доброй ночи. – Тень встала за Лизиной спиной, полюбовалась инкрустированным перламутром гребнем и шелковой ночной сорочкой, пробежалась кончиками пальцев по распущенным Лизиным волосам.

– Доброй ночи. – Она обрадовалась тени, как радуются возвращению старого друга после глупой, никому не нужной разлуки. – Ты долго не приходила.

– Я всегда с тобой. – Тень с ногами забралась на Лизину кровать – широкую, рассчитанную на двоих, – спросила: – Как ты поживаешь?

Она хотела соврать, рассказать, как счастлива в браке, но разве можно обмануть собственную тень?

– Он меня больше не любит. – Слеза скатилась по щеке, а тень раздраженно хмыкнула:

– Я тебя предупреждала.

– Ты говорила, он плохой. Но он не плохой, он просто… равнодушный.

– Хороший, но равнодушный. – Тень снова хмыкнула.

– Я сама виновата. – Лиза стерла слезу, отложила гребень.

– В том, что вышла за него замуж? – Тень склонила голову набок.

– Я бесплодна. – Собственную тень не обманешь. – Я не могу родить Петруше наследника.

– Обзавестись наследником, проводя ночи в разных спальнях, довольно затруднительно. Ты не находишь?

– Раньше все было иначе и… ничего не получилось. Он меня не упрекает, но я все равно чувствую.

– Ты не бесплодна.

– Откуда ты знаешь? – Лиза присела на кровать рядом с тенью.

– Я твоя тень, не забывай. Ты просто плохо старалась.

– Я старалась! – Ей стало обидно. – Я хорошая жена!

– Иногда быть хорошей женой недостаточно. Иногда нужно просто довериться своей природе.

– Какая у меня природа? – Обиду сменило любопытство. Совсем как в детстве, когда мсье Жак обещал показать ей новый фокус. Ему очень хорошо удавались фокусы.

– Многие ли могут общаться со своей тенью?

– Я сумасшедшая?.. – От страшной догадки сердце больно кольнуло. – Тебя нет, я просто больна?

– Я есть. – Тень вытянула перед собой руку, полюбовалась изящными пальчиками. – И ты не сумасшедшая, ты особенная.

Мсье Жак тоже говорил, что она особенная.

– Насколько особенная?

– Настолько, что в Средние века тебя сожгли бы на костре. Тебе повезло, что на дворе двадцатое столетие.

– Хочешь сказать, что я…

– Ведьма. – Тень спрыгнула с кровати, закружилась по спальне, раскинув руки.

Лизе захотелось рассмеяться, но вместо этого она спросила:

– И в чем моя сила? У ведьмы ведь должна быть сила.

– Твоя сила… – Тень перестала кружиться, замерла со вскинутыми над головой руками. – Твоя сила во мне. Веришь?

Она верила. А что еще ей оставалось делать?

– Ты мне поможешь?

– Я – это ты. – Тень сделала пируэт. – Конечно, я тебе помогу.

– Спасибо. – Ей уже давно никто не помогал, и сил никаких она не чувствовала.

– Все будет хорошо. – Тень приблизилась, положила руки ей на плечи, сказала шепотом: – Только сними медальон. Он мне… мешает.

Что угодно, только бы вернуть утраченное счастье. Рука сама потянулась к серебряной цепочке, но отдернулась в тот самый момент, когда в голове зазвучал голос мсье Жака: «Твоя тень станет служить тебе, только никогда не отдавай ей медальон».

– Нет. – Решение далось нелегко.

– Не снимешь? – Тень не казалась ни раздосадованной, ни обиженной.

– Я не могу.

– Ты можешь, но не хочешь. Это разные вещи.

– Ты мне не поможешь. – Она почти смирилась с отказом.

– Я – это ты. – Тень убрала руки. – Я желаю тебе добра. Твоя нынешняя жизнь слишком скучна. Давай внесем в нее разнообразие.

– Каким образом?

– Я – это ты! Позволь мне стать тобой. На время, всего на ночь.

– Зачем? – Под ночную сорочку забрался холод. Или это был страх?

– Чтобы помочь тебе. Помочь нам обеим.

– Ты хочешь пойти к нему?

– Мы обе пойдем к нему. И ты докажешь всем, что графиня Дубривная не пустоцвет и не бездушная кукла. Ему докажешь.

Холод становился все сильнее, кусал босые ноги, подталкивал к принятию решения.

– Тебе не будет больно, обещаю.

Тени не обманывают, тени просто не говорят всю правду. Но что ей боль! Ради возвращения любви она готова потерпеть.

– Возьми меня за руки!

Больно и в самом деле не было. Было странно. Мир вдруг сделался ярче, звучнее, радостнее, а собственное тело, наоборот, воспринималось отстраненно, словно со стороны.

– Ты позволишь? – Тень, которая теперь стала Лизой, взяла с туалетного столика гребень, провела по волосам и улыбнулась так, как сама Лиза никогда не улыбалась. Лиза не смотрела томно, чуть насмешливо, не прогибала поясницу так по-кошачьи грациозно, не кружилась на носочках так легко. Как жаль, что Петруша не видел, какой она может быть соблазнительной.

– Он увидит, – сказала незнакомка в зеркале. – Он все увидит и поймет, каким был глупцом. Только не мешай.

Она не станет. Ни за что!

По темному коридору она кралась бесшумно, как вор. Но она не собиралась воровать, хотела лишь вернуть свое. Перед запертой дверью замерла, прислушиваясь, рука нерешительно коснулась теплого дерева.

– Доверься мне, – шепнула тень, и она доверилась, растворилась в чужом нетерпении и чужой уверенности.

В Петрушину спальню по-хозяйски, без стука, вошла уже не Лиза, а ее тень…

* * *

…А потом стало больно затылку, словно ее ударили или она ударилась.

Арина открыла глаза, ожидая увидеть спальню графа Дубривного, но увидела кабинет Хелены.

– Хорошо, что вы очнулись. – Бабай сидел на стуле для посетителей, скрестив на груди руки. Приблизиться и помочь он не пытался. – У нас осталось совсем немного времени.

Подтверждением его словам стали крики и отсветы пламени на стекле. Пожар разгорался. Тень исчезла. Показала ли она все, что хотела? Арина подозревала, что нет.

Щеке стало чуть колко и щекотно от прикосновений языка Блэка. Пес приветствовал ее возвращение из прошлого как умел.

– Вы можете идти?

Руки Бабая снова пришли в движение, где-то в столе Хелены он нашел коробку крупных канцелярских скрепок и теперь методично разгибал их одну за другой, а разогнув, ломал пополам. Надолго хватит этих скрепок? Или не так, – надолго ли хватит Бабая?

– Со мной все в порядке. – Арина поднялась на ноги, прислушалась к шуму в голове. Она справится, у нее нет выбора.

Они были уже у дверей черного хода, когда висок кольнула мысль.

– Альберт! – Она не хотела называть его Бабаем. Ей казалось, что имя делает его чуть более человечным. – Во флигеле осталась Зоя Петровна. Жорик подсыпал ей снотворное.

Бабай замер, посмотрел на Арину очень сосредоточенно, наверное, пытался понять, к чему она клонит, а потом пожал плечами:

– Если вы беспокоитесь за ее жизнь, то напрасно. Огонь до флигеля не доберется. Думаю, скоро приедут пожарные.

Арина вздохнула с облегчением. Да, у Зои Петровны будут проблемы, когда выяснится, что за пациенткой она недосмотрела. Но эти проблемы не идут ни в какое сравнение со смертью.

Тем временем Бабай вел ее в сторону хозпостроек. У гаражного бокса он остановился, порылся в карманах комбинезона, звякнул связкой ключей. За железными воротами стоял фургон, явно предназначенный для хозяйственных нужд: маленькая кабина могла вместить водителя и одного пассажира, а в крытом брезентом кузове стояло шесть больших металлических бочек с пластиковыми крышками.

– Полезайте в ту. – Бабай лучом фонарика указал на самую дальнюю бочку. – Не волнуйтесь, я просверлил в корпусе несколько дырок, вы не задохнетесь.

Арина послушно забралась в бочку, наклонила голову, когда Бабай приладил к бочке крышку, и оказалась в кромешной темноте. Тишину нарушало лишь гулкое биение ее сердца, а потом послышалось урчание мотора, бочка чуть качнулась, и фургон тронулся с места.

Ехали недолго, скоро фургон остановился, и Арина услышала голоса.

– Куда? – В этом голосе было раздражение и ни тени любопытства.

– За водой. – Бабай говорил спокойно, даже зевнул в конце. – С водой еще днем какая-то ерунда приключилась, а когда еще те пожарные приедут! Никодимыч велел ехать к реке за водой, чтобы, значит, полить то, что еще не занялось. Тушить-то уже и смысла никакого нет, главный корпус почти весь в огне, западное крыло только и осталось. А Никодимыч вам разве не позвонил?

– Не позвонил.

Сердце Арины перестало биться. Вот сейчас все и выяснится…

– Так вы ему сами позвоните. Только побыстрее, пока все не сгорело. – Теперь уже Бабай говорил раздраженно, как человек, которого подняли среди ночи и заставляют делать дурацкую работу. – Хозяйка ему звонила, распорядилась, чтобы из ее кабинета все вынесли, а остальное залили водой.

Упоминание Хелены подействовало.

– Откинь брезент, – велел охранник, – посмотрим на твои бочки.

– А чего на них смотреть? – Голос Бабая приблизился, зашуршал брезент. – Любуйтесь!

Любовались недолго, ткнули в одну из бочек чем-то твердым, бочка ответила гулким уханьем.

– Все пустые?

– А смысл с полными по воду ходить? Так мне ехать или как?

Все-таки в Бабае пропадал актер, перевоплощался он мастерски, а еще, похоже, любил блефовать.

– Поезжай! Черт с тобой! Хотя постой… – Сердце снова перестало биться. Вот сейчас охранник решит обыскать все бочки… – Целы хоть все? Больных эвакуировали?

– Вроде эвакуировали. Только кто ж разберется в этом дурдоме?

В ответ охранник хмыкнул, заскрежетали отъезжающие в сторону ворота. Фургон медленно тронулся с места. Получилось?

Фургон катился по дороге, набирая скорость. Арина сидела в бочке, вытирала текущие по щекам слезы и все ждала, когда же позади раздастся вой сирен. И вот вой раздался, только не позади, а впереди. Пожарные машины мчались на пожар. Невзрачный фургон с брезентовой крышей так никто и не остановил.

Ехали долго. От сидения в неудобной позе тело затекло и болело, поэтому когда с асфальтированной дороги фургон съехал на грунтовку, а через пару минут фыркнул мотором и замер, Арина вздохнула с облегчением. Загремел откидывающийся борт, снова зашуршал брезент, качнулись пустые бочки, и пластиковая крышка наконец открылась. Лицо обдало свежим ночным воздухом, сладко пахнущим сосновой смолой и едва уловимой тиной. Приветственно рыкнул Блэк, а потом Бабай сказал своим обычным голосом:

– Выбирайтесь. Пора менять транспорт.

Из бочки Арина вылезала тяжело, по-старушечьи, кряхтя и постанывая, едва не упала, когда бочка пошатнулась. Бабай остался неподвижным, Арина слышала тихое пощелкивание ломаемых веток. Канцелярские скрепки он, похоже, решил приберечь.

Земля мягко спружинила под ногами, босые ступни кольнули опавшие сосновые иголки. Запах хвои сделался сильнее, запах тины тоже, и Арина поежилась не столько от ночной прохлады, сколько от осознания, что где-то поблизости есть болото. Болото с некоторых пор она не то чтобы не любила, но побаивалась.

Это было не совсем болото, а скорее заболоченное, поросшее рогозом и густо затянутое ряской лесное озеро, не слишком большое, но наверняка глубокое и топкое.

– Переодевайтесь! – Бабай швырнул ей под ноги пакет, и только сейчас Арина осознала, что из одежды на ней лишь ночная сорочка.

Мысль эта не вызвала ни страха, ни смущения, тем более что Бабай в ее сторону даже не смотрел. Он тоже переодевался. Стянул комбинезон, аккуратно сложил, сунул в пакет, из которого достал светлые брюки и клетчатую рубашку, парусиновую фуражку и очки в черной пластиковой оправе. В конце переодевания он довольно ловко приладил аккуратную накладную бороду и не просто изменился, а постарел лет на пятнадцать.

Арине достались джинсы, футболка, джинсовка и кроссовки. Одежда была не новой, но чистой, сидела свободно, особенно майка и джинсовка. Волосы девушка убрала под бейсболку и стала похожа на мальчишку-подростка. На то и был расчет? Станут искать молодую женщину, а не тинейджера в мешковатой одежде. Станут искать неуклюжего парнишку, а не зрелого мужчину учительского вида.

– Одежду сложите сюда. – Носком светлого ботинка Бабай подтолкнул к Арине пакет, и она сунула туда свою ночную сорочку. – И вот это, пожалуйста. – Он указал на лежащий неподалеку камень. – А теперь концы в воду.

Мешок с одеждой и камнем ушел на дно с тихим чавкающим звуком. Арина стояла на берегу, когда Бабай сел за руль фургона, завел мотор, но дверцу со стороны водителя закрывать не стал. Он выпрыгнул из кабины в самый последний момент. Арина уже испугалась, что не успеет, но он успел.

Фургон тонул медленно, словно нехотя, булькал, пуская пузыри, подсвечивал черную озерную воду желтым светом фар. В какой-то момент Арине показалось, что глубины недостаточно, но глубины хватило. Повезло или Бабай все рассчитал? Он ведь умный, почти гений. Он спланировал ее побег, предусмотрел сотню мелочей, сыграл несколько ролей, и утопленный в лесном озере фургон явно не был финальной точкой.

– Придется немного прогуляться по лесу пешком. Сможете?

На Арину он не смотрел, выискивал у своих ног сосновые ветки. Арина потрогала рукоять засунутого за пояс джинсов веретена, кивнула. Сил оставалось не слишком много, но на небольшой пеший переход их должно было хватить.

Бабай шел, кажется, наугад по нетронутой, лишенной ориентиров лесной целине, но Арина видела, как время от времени он поглядывает на экран телефона, наверное, ориентируется по GPS. Блэк молча, не издавая ни единого звука, забегал вперед и возвращался обратно. Тишину нарушали их шаги и слабый хруст ломающихся в пальцах Бабая веткок.

– Вы мне расскажете, как все было? – Тишина угнетала Арину так же сильно, как и неизвестность.

– Если хотите, расскажу. – Бабай не замедлил шаг, не позволил ей с ним поравняться. Голос его звучал вежливо и равнодушно.

– Я очень хочу.

– С чего начать?

– С самого начала, пожалуйста.

– С того момента, как я убил Саломею? – Он обернулся, стекла очков блеснули, как глаза хищного зверя. Он и был хищником, не стоило себя обманывать.

– Да, – твердо сказала она, – с того самого момента.

Свою смерть Саломея заслужила, пусть не такую жестокую, но… заслужила.

– Я плохо помню события, я помню свои ощущения. Я был счастлив. Мир сделался правильным. Пусть ненадолго, но сделался. Пахло кровью и речной водой. Птицы проснулись и запели. Очень красиво. Я решил, что совершил то, что должен, и теперь могу отдохнуть, просто закрыть глаза и лечь на дно. Насовсем. Мне ведь не нужна могила, на нее все равно никто не принесет цветов.

Он говорил страшные вещи, но Арина его понимала. Иногда нормальный человек может понять сумасшедшего. Так случается.

– Но она мне не позволила.

– Анук?

– Старуха. Она сказала, что я сделал много плохого, но могу сделать и хорошее перед тем, как успокоиться окончательно. Она стояла на берегу, говорила и говорила, а я вдруг начал прислушиваться к ее словам. Она сказала, что двум хорошим людям нужна моя помощь, и если я решу сейчас просто умереть, то Флоре будет за меня стыдно…. – Бабай замолчал.

Арина тоже молчала, боялась оборвать тонкую нить воспоминаний.

– Парень лежал на спине с раной в груди. Сначала я подумал, что он уже мертв и моя помощь ему не понадобится. Но старуха пообещала, что все будет хорошо, и посыпала рану каким-то порошком, а потом перевязала. И он не истек кровью, не умер на месте, он продолжал жить и дышать. Что это, как не чудо?

Чудо. Арина была с ним согласна. Волков жив – и это чудо. А еще огромное счастье.

– Вы казались спящей. Ваш пес не подпускал меня. Я чувствовал его ярость, но старуха что-то прошептала, и ярость исчезла. Но она не только шептала, она кричала, уговаривала вас вернуться. А потом она заплакала, и тогда я понял, что с вами дела обстоят куда хуже, чем с тем парнем. Я так и сказал старухе, но она меня не услышала. У нее был план. Как выяснилось, у нее всегда есть план, и она всегда находит того, кто воплотит его в жизнь. – Теперь в голосе Бабая слышалось что-то похожее на восхищение. – Вас мы оставили в ее доме, а парня…

– Андрей, – тихо сказала Арина, – его зовут Андреем.

– А парня, – Бабай ее не слышал, – я отвез в больницу, положил на крыльцо у служебного хода. Старуха сказала, что так будет правильно и за ним присмотрят. А потом я уничтожил улики в том рыбацком домике. Следы крови, нож, тело – все, что можно было уничтожить. Рассказать, как я это сделал? – Он снова обернулся.

– Не надо.

– Правильно. Хорошим людям не нужно знать подробности грязных дел.

– Вы слишком хорошо обо мне думаете. – Арина усмехнулась.

– Я хотел бы не думать вообще ни о ком, но не получается.

Бабай отшвырнул в сторону изломанную ветку, сказал с досадой:

– Слишком быстро…

– Возьмите шишку.

Они проходили мимо старой сосны, на которой дятел устроил свою «кузницу», на земле валялось множество крупных раскрытых шишек.

– Что, простите? – Бабай замедлил шаг.

– Шишка компактная, и от нее можно отламывать чешуйку за чешуйкой.

Арине показалось, что он улыбнулся. А может, и не показалось.

– Вы умная.

– Скорее практичная.

Арина подобрала с земли раскрытую шишку, протянула Бабаю. Он не взял, но кивнул с благодарностью:

– Я сам, спасибо.

Он набил шишками пластиковый пакет и карманы брюк, выглядел он при этом почти счастливым.

– Хорошо, что я вас не убил.

– Да, я вам за это очень признательна. – В ее голосе не было и тени сарказма. Она знала, что у Бабая были для этого и возможность, и желание.

– Но гарантий никаких нет. Вы ведь понимаете? – С сухим треском он отломал от шишки первую чешуйку.

– Я понимаю.

– Я буду стараться. Пока мне удается себя контролировать, но этот зуд… Временами он становится невыносимым. Особенно когда перебирается в мозг. Мозг, знаете ли, не почешешь.

Он говорил об этом спокойно, как о чем-то обыденном.

– Если вы почувствуете, а я знаю, что вы почувствуете, что я теряю контроль, бегите. Или… – Он резко обернулся, в руке его блеснул нож.

Арина отпрянула.

Он положил нож на землю между собой и Ариной и сказал:

– Или если поймете, что не сможете убежать, то вот… возьмите.

Нож поблескивал в лунном свете остро заточенным лезвием и изящной вязью на металлической рукояти.

– Зачем?..

– Возможно, вам удастся меня убить. Я бы на это не слишком рассчитывал, но вы ведь ведьма, а у ведьм совсем другой запас прочности.

…Это не помешало ему убить одну из ведьм.

– Я не хочу вас убивать, Альберт.

– Я вас тоже. Пока. Поэтому возьмите, пожалуйста, нож. Он складной, легко помещается в кармане.

Арина вздохнула. Она сбежала из сумасшедшего дома, но, похоже, весь мир сошел с ума.

– Берите! – велел Бабай и хрустнул шишкой.

Арина сунула нож в карман джинсов. В отличие от веретена он ее совсем не успокаивал.

– Что было дальше? – спросила она, потому что молчание, нарушаемое хрустом сосновой шишки, нервировало едва ли не сильнее подаренного Бабаем ножа.

– Старуха поила вас своими отварами. Один раз даже купала в какой-то гадости, но это не помогало. Вам становилось все хуже, и тогда она позвонила вашей подруге.

– Ирке?

– Ей.

Ирка и Анук объединили свои усилия, чтобы спасти ее. На сердце потеплело.

– Ваша подруга забрала вас в больницу, в ту, в которой работала. Там вас почти две недели продержали в реанимации. А потом она приехала к старухе вся в слезах, сказала, что диагноз вам установлен, и это психиатрический диагноз, что вам нужен специальный уход и она договорилась насчет госпитализации. Не надолго, до тех пор, пока вы не придете в себя. В то время она еще верила, что это лечится и вы быстро поправитесь.

– И они с Анук выбрали «Дубки»?

– Нет. – Бабай мотнул головой. – Они выбрали государственную больницу, оплатили сервисную палату и услуги сиделки, навещали вас два раза в неделю. Когда поодиночке, когда вместе.

– Не понимаю, как же я тогда очутилась в «Дубках»? – Все-таки кое-что Арина начала понимать, но полностью картинка еще не сложилась.

– Вы провели в клинике пару недель перед тем, как исчезнуть. Старуха и ваша подруга приехали вас навестить и узнали, что по распоряжению вашего опекуна вас забрали из больницы. До той поры никто и знать не знал, что у вас есть опекун. Вот ведь чудеса! – Хрустнула шишка. Арину передернуло. – Ваша подруга устроила скандал, требовала назвать его имя, но ей сказали, что информация конфиденциальная и разглашению не подлежит.

Арина не стала спрашивать, как такое могло случиться. Зная, какой человек стал ее опекуном, можно не сомневаться, что ему по силам и не такое. А в вопросах, касающихся ее персоны, мелочиться он точно не стал бы, наверняка добился лояльности персонала где подачками, а где и угрозами. Возможно, оказал больнице щедрую спонсорскую помощь. В благотворительности он знал толк. Вот только представление о благе у него было несколько извращенным.

– Место вашего нового пребывания им не назвали. Скорее всего, просто не знали. Старуха тоже ничего не смогла сделать. Я знаю, что она Чующая, но вас она не чуяла. Даже когда находилась рядом с вашим телом. Говорила, что настоящая вы сейчас очень далеко, и пока не решите вернуться обратно в этот мир, она не сможет вас отыскать.

Вот теперь все понятно. Все стало на свои места, от сердца окончательно отлегло. Близкие люди не бросили ее на произвол судьбы, просто не могли найти.

– Она даже пса вашего больше не чуяла. Но в этом нет ничего удивительного, призраки могут переходить на иной уровень бытия, не оставляя следов в этом мире. Вы думаете, старуха сдалась? – Бабай отшвырнул измочаленную шишку.

– Анук не из тех, кто так просто сдается. И Ирка тоже. – Арина улыбнулась.

– Ваша подруга предложила нанять частного детектива. У нее был один на примете…

– Волков, я знаю.

– Парень с ножом в сердце. – Бабай кивнул. – К тому времени он уже почти оправился от ранения. Из больницы точно выписался. Но старуха не позволила.

– Почему?

В самом деле, почему? Почему Волков ее не искал? Почему сейчас делает вид, будто ее никогда не существовало? Почему Анук не пожелала воспользоваться его помощью?

– Старуха сказала, что он все забыл. Сказала, что когда замыкается теневой круг, простые люди, оказавшиеся в зоне его действия, забывают все, что было с ним связано. Все и всех, так она сказала.

– Но ведь вы не забыли!

– Я ей тоже об этом напомнил. – Бабай достал из пакета очередную шишку. – Знаете, что она мне ответила?

– Что?

– Что я переступил черту и теневой мир давно знал о моем существовании, поэтому я ничего не забыл. Не могу сказать, хорошо это или плохо. Иногда мне кажется, что беспамятство – это благо, а память – наказание.

– И он не вспомнит?..

Сильные женщины, а уж тем более сильные ведьмы никогда не плачут, а Арине захотелось не просто плакать – выть в голос, рвать на себе волосы. Она сжала в кулаке сосновую шишку, твердые чешуйки впились в кожу, болью физической пытаясь заглушить боль душевную. Помогло не слишком, и тогда она принялась обламывать чешуйки. С остервенением. Совсем как Бабай…

– Старуха сказала, что он будет пытаться вспомнить. Все пытаются, потому что украденные воспоминания оставляют после себя рану в душе. А жить с раной в душе очень тяжело. Но она не уверена, что он когда-нибудь вспомнит.

– Он вспомнит, – пообещала сама себе Арина, и Бабай ничего не ответил.

Какое-то время шли молча. Луна спряталась за облако, и Бабай подсвечивал себе дорогу фонариком. Арина так привыкла к тишине, что, когда он снова заговорил, вздрогнула.

– Старуха больше переживала из-за вас, чем из-за того парня. – Он по-прежнему отказывался называть Волкова по имени. – Теневой мир разъедает душу. Так она говорила. И с каждым днем вырваться из него все труднее и труднее. А потом она вдруг решила ехать к вашей подруге, наверняка что-то придумала, но мне не сказала. – В голосе Бабая не было обиды, только лишь констатация фактов. – К тому времени она уже справила мне новые документы, а моя внешность изменилась достаточно, чтобы я с определенной долей осторожности мог появляться на улице. Но она не позволила, сказала, что не настолько стара, чтобы развалиться, проведя за рулем пару сотен километров, а потом подарила мне альт. – В темноте Арина не могла видеть его лица, но была уверена – он улыбается. – Не знаю, где она его взяла, но это был один из лучших подарков в моей жизни. Я истосковался по музыке, – добавил он очень серьезно. – Верите?

Арина верила, а Бабай вдруг спросил:

– Черная кровь – это и в самом деле так серьезно?

– Я не знаю. – Арина пожала плечами. – Почему вы спрашиваете?

– Потому что старуха сказала, что уповать остается только на вашу черную кровь и на того человека – или не человека? – который сделал вас такой.

– Этот человек мертв.

– Вам ли не знать, что мертвые тоже могут говорить.

– И Анук с ним… поговорила? – Волосы на загривке встали дыбом от осознания того, что сделала ради нее Анук.

– Поговорила, и теперь она в самом деле развалина, постарела лет на десять. Держится по-прежнему бодро: пьет литрами кофе, курит, как и курила, раздает команды, но я вижу – она заплатила очень высокую цену.

– Мне жаль. – Банально, но что еще можно сказать?

– Она не нуждается в вашей жалости. Мне кажется, несмотря на свое физическое состояние, она вернулась удовлетворенной. Проспала почти сутки, я уже начал тревожиться, а потом достала ваше веретено.

– Сказочник вытолкнул меня из теневого мира, и Анук смогла меня почуять.

– Я могу лишь догадываться, кто такой Сказочник, но она в самом деле почуяла вас сразу, как только взяла в руку веретено. «Мы нашли ее, – сказала она и улыбнулась, – у старой Анук есть еще порох в пороховницах». Как же долго мы ехали! – Бабай хмыкнул. – Она не пустила меня за руль и всю дорогу принюхивалась, как взявшая след гончая, останавливалась, выходила из машины, начинала вертеться волчком или просто садилась на обочине и закрывала глаза. Последний раз она просидела так больше часа, а еще через два мы выехали к клинике. «Наша девочка там, – сказала она, – мы ее нашли». И знаете, я испугался. Подобные заведения мне не по сердцу, но старуха снова завела речь про хороших людей и про то светлое, что еще осталось в моей душе. – Он усмехнулся, хрустнул шишкой. – Она верит, что во мне есть свет. Старая, но наивная. Как будто такое вообще возможно после того, что я сделал.

– Анук видит и знает больше обычных людей. – Арине вдруг захотелось его подбодрить, хоть и было совершенно очевидно, что в поддержке он не нуждается.

– Моя сестра тоже видела… и тоже говорила, что для меня еще не все потеряно. Но я знаю правду: они обе меня жалели. Глупо, правда? Жалеть такое чудовище, как я!..

Арина не ответила. Не было у нее однозначного ответа на такой неоднозначный вопрос.

– Но мы же сейчас не об этом. Старуха сказала, что меня возьмут на работу в клинику, и меня взяли подсобным рабочим. Мои фальшивые документы всех устроили, а рекомендаций для такой работы не нужно. Мне осталось только найти вас, убедиться, что вы в порядке, и сразу же позвонить старухе.

– А план побега?..

– План побега был мой от начала и до конца. Она сказала, что чует беду, что вас нужно забрать как можно скорее, а не верить Чующей глупо. На приготовления ушло несколько дней, но я оставил вам знак, чтобы вы знали, что помощь близко.

Значит, не подарок и не предупреждение, а знак.

– Решил, что, если появлюсь без подготовки, вы испугаетесь.

И она испугалась. Даже безобидного безвременника испугалась. Что уж говорить о Бабае…

– Хорошо, что вы оказались такой рассудительной и хладнокровной.

Рассудительной и хладнокровной?.. Наверное, он говорит о ком-то другом, потому что она не такая. Слабая и беспомощная – вот она какая!

А лес тем временем редел, почти исчез подлесок, и они с Бабаем шагали по едва заметной, но все же тропинке.

– А эта женщина… Хелена – она плохая. – Бабай, казалось, разговаривал сам с собой. – Чернодушная.

Чернодушная – какое емкое определение! Вот только Арина сомневалась, что у Хелены вообще есть душа.

– Я бы убил ее сегодня, если бы нашел. Я почти решился, но она уехала. Словно что-то почуяла. – Он обернулся, пристально посмотрел на Арину, а потом спросил: – Она тоже ведьма?

Такая мысль ей в голову не приходила. То, что Хелена знала об Арине все, говорило лишь о ее информированности, а информацию хозяйка клиники черпала из вполне конкретного источника, и у источника этого даже имелось имя. Но была ли она ведьмой?

– Скорее нет, чем да.

– Но она точно знала, что вы ведьма. И еще она знала, как вас усмирить.

Значит, флаконы без маркировки с бурым содержимым и в самом деле орудие усмирения. Имела ли классическая фармакология к этим флаконам хоть отдаленное отношение? Может ли порождение науки усмирять порождение неведомого мира? Ответа на этот вопрос у Арины не было.

– Я прихватил несколько флаконов из ее рабочего стола. Старуха разберется.

– Альберт!

– Что? – Он снова обернулся.

– Почему вы не называете никого из них по имени?

Прежде чем заговорить, он посмотрел на небо, словно луна и звезды могли подсказать ответ.

– Имя – это слишком личное, имя привязывает тебя к человеку и… связывает, лишает решимости и сил.

– А меня? Как вы называете меня?

– Ведьмой. – Он передернул плечами. – Это же очевидно.

Тропинка тем временем расширилась до дорожки, и, судя по приглушенному автомобильному гулу, где-то поблизости проходило шоссе. Через пару минут они вышли к стоянке, одной из тех, которые облюбовывают для ночевки дальнобойщики. Вот и сейчас у обочины дремали две фуры, а в противоположной стороне пристроилась легковушка, которую Арина узнала бы из тысячи других.

Анук стояла у распахнутой водительской дверцы и смотрела в их сторону. Сигареты в ее руке с такого расстояния Арина не видела, но не сомневалась, что старая ведьма сейчас курит. Блэк, за время пути отставший по каким-то своим неотложным делам, вырвался вперед, радостно закружил вокруг Анук. И та его почуяла, отвела в сторону раскрытую ладонь, в которую Блэк ткнулся носом. Арина улыбнулась, она тоже почуяла… запах свободы.

– Вот вы и пришли, а то мне уже надоело ждать. – Анук протянула к Арине руку, как до этого протягивала к Блэку. Во второй руке она держала зажженную сигарету, а рядом, прислонившись серебряным набалдашником к капоту машины, стояла изящная, совсем не стариковская трость.

– Как же я рада тебя видеть, девочка! – Морщинистое лицо Анук расплылось в счастливой улыбке, и Арина, позабыв о сдержанности и правилах хорошего тона, заключила Анук в объятия, а потом расцеловала.

Так они и стояли, обнявшись. Блэк с радостным поскуливанием вертелся рядом, а Бабай отошел в сторону, чтобы не мешать.

– Худющая какая стала. – Анук слегка отстранилась, оглядела Арину с ног до головы. Тонкие ноздри ее выдающегося носа подрагивали, а взгляд черных глаз скользил по Арининому лицу. – Ведьмин аркан! – сказала она наконец с отчетливым отвращением. – Эти твари травили тебя отваром из ведьминого аркана!

– Мне что-то кололи в вену. – Арина сразу поняла, о чем идет речь. – Прогресс не стоит на месте. – Она невесело усмехнулась и тоже принюхалась.

От Анук пахло ее чудесным табаком и кофе. Захотелось сразу и сигарет, и кофе. Аж до спазмов в желудке.

– Все будет, – пообещала Анук. – Сигареты в бардачке, кофе в термосе. А пока выпей это.

Из-за пазухи, потянув за кожаный шнурок, она вытащила миниатюрный флакончик темного стекла, протянула Арине.

– Пей!

– Ваши фирменные травки?

– Как же без них.

Анук оперлась о набалдашник трости обеими руками, горящую сигарету зажала в уголке рта. Вид у старой ведьмы при этом был грозный и одновременно комичный. И она, похоже, об этом знала.

– Ломят старые кости. Но ты сейчас выглядишь не лучше меня, девочка. Ведьмин аркан – та еще зараза, лишает сил, не дает возможности ответить на нападение. – Пей же!

– Это противоядие? – спросила Арина и, не дожидаясь ответа, осушила флакончик.

– Что-то вроде того, – успела она услышать перед тем, как все закружилось, а желудок подпрыгнул к горлу. – Штука неприятная, но весьма полезная.

«Полезная штука» Анук собиралась ее прикончить: швырнула коленями и ладонями на колючий дорожный гравий и с садистской истовостью принялась выворачивать наизнанку. Теперь Арина точно знала, что должен чувствовать оборотень в ночь полной луны, перекидываясь в волка. Ее собственное тело менялось, и она, казалось, слышала хруст костей и вибрацию готовых порваться сухожилий.

Все закончилось так же внезапно, как и началось. Измученное тело вдруг сделалось легким как пушинка, а в голове мелодично зазвенели колокольчики.

– Прости, что не предупредила, – пробился сквозь звон хриплый голос Анук. – Времени на уговоры у нас нет. Сама подняться сможешь?

Арина мотнула головой, что в равной степени должно было означать и «да», и «нет», а потом медленно встала на ноги.

– Сильная девочка. – Анук удовлетворенно кивнула и протянула пластиковую бутыль. – Пей! Да не бойся, это простая минералка.

Арина пила с жадностью, словно «полезная штука» Анук высосала из нее все соки, опустошила до самого донышка.

– Дамы, не хотел бы вас торопить, но… – Бабай многозначительно побарабанил по крыше машины.

– По коням! – скомандовала Анук и пошире распахнула дверцу.

* * *

Телефонный звонок оказался странный во всех отношениях. Начать с того, что этот номер был известен единицам, и каждого из них Волков тоже знал по именам. Выходит, не каждого… Когда на экране мобильного высветился незнакомый номер, Волков еще пару секунд раздумывал, отвечать ли на звонок. Уже почти решил не отвечать, но в самый последний момент передумал. Проснулась дремавшая до этого интуиция, заорала во весь голос: «Возьми трубку!» И он взял.

– Слушаю. Говорите!

На том конце заговорили не сразу, словно звонивший не особо надеялся, что ему ответят, и растерялся.

Звонившая! Потому что голос был женский. Самый обыкновенный, без изюминки, голос с нотками удивления и отчаяния. Волков был готов отдать руку на отсечение, что таинственная незнакомка боится. Его? Это предстояло выяснить, коль уж он решил ответить.

Она была не в своем уме. Во всяком случае, Волкову сначала так показалось. Она умоляла ее забрать. Не просила, не требовала, а именно умоляла. Он уже почти нажал на «отбой», но не нажал. Эта странная девушка с голосом, полным отчаяния и надежды, называла его Волковым, разговаривала с ним так, словно они были знакомы, словно она знала его очень хорошо. Вот только он ее не знал…

Не знал или не помнил? От этой яркой и четкой мысли в голове что-то взорвалось, и боль горячей лавой потекла от макушки к затылку, выжигая все чувства, кроме одного. Он хотел вспомнить! И эта незнакомая девушка тоже хотела, чтобы он ее вспомнил. Вспомнил и помог, подписал какие-то бумаги, забрал… она сказала – из дурдома! Сказала злым, почти срывающимся на крик шепотом. И Волков не усомнился, что она не врет. Дурдом – очень подходящая декорация для происходящего с ним и с этой девушкой. Она называла себя Ариной…

Сон вторгся в явь непрошеным гостем. Кто-то невидимый щедрой рукой сыпанул на его рабочий стол горсть соли, а потом торопливо вывел: «Волков, ты мне нужен! Арина». Запахло вишневым дымом и незнакомыми цветами, а тени на стене, до этого бестолково-хаотичные, вдруг превратились в одну – грациозную, широколапую, с кисточками на треугольных ушах. Он видел это краем глаза и знал: стоит только обернуться – тень исчезнет точно так же, как исчезла из его жизни девушка по имени Арина.

Она закончила разговор первой, оборвала его на полуслове, словно чего-то испугалась. Остроухая тень припала на передние лапы, готовясь к защите, и растаяла, словно ее и не было. Волков еще долго смотрел на замолчавший мобильный. В себя его привела ноющая боль в сердце и тоска, навалившаяся на плечи косматой медвежьей шубой. Он прихватил пачку сигарет, подошел к распахнутому настежь окну и закурил. Дым пах вишней и рисовал картинки в дрожащем от зноя воздухе. Нет, не картинки – имя. Женское имя, которое Волков знал, а потом вдруг забыл.

Это было по-детски, это казалось иррациональным, но Волков потянулся за ручкой и торопливо, царапая кожу, вывел на предплечье «Арина». Чтобы не забыть еще раз. А потом, зажав сигарету в зубах, записал на листе бумаги весь их странный разговор, каждое сказанное им и ею слово. Больше он не доверял своей уникальной памяти – не в вопросах, касающихся девушки по имена Арина. Рядом он со всей тщательностью записал входящий номер. Номер был реальным, и с ним можно работать. Девушка Арина просила не перезванивать, и это могло означать только одно: телефон она взяла без спросу, и хозяин мобильника не должен об этом ничего знать. Плохо, потому что если кому-то для того, чтобы сделать телефонный звонок, приходится идти на воровство, а потом испуганно шептать в трубку и обрывать разговор на полуслове, то, значит, этот «кто-то» в беде. Чаще всего такое бывает с похищенными или с заложниками. А еще она знала номер его мобильного и попросила у него помощи, как у самого близкого. Сигарета догорела, Волков закурил новую и снова потянулся за телефоном.

Номер пробили быстро. Он принадлежал Терентьеву Георгию Олеговичу, тысяча девятьсот семьдесят четвертого года рождения, судимому и отсидевшему пять лет за изнасилование. Да, девушка Арина сильно рисковала, воспользовавшись телефоном такого типа.

Дальше было интереснее. Терентьев работал санитаром в частной психиатрической клинике с милым названием «Дубки», а девушка Арина просила забрать ее из дурдома, и это была не фигура речи, а беспощадная реальность. Ему звонила барышня, которая была сумасшедшей или которую пытались представить сумасшедшей. С этим все более или менее понятно. Непонятно другое: почему она считала Волкова причастным к своему нынешнему положению? А она считала, коль просила подписать какие-то документы! И кое-что он мог узнать прямо сейчас, например, прощупать Терентьева. Адрес его имеется, записан на бумажке сразу под номером телефона. Еще можно пробить по базе всех пропавших женщин с именем Арина. Имя не слишком распространенное. Вдруг ему повезет?

И ему повезло! Вот только удача пришла с другой стороны. Зазвонил мобильный, не тот, что для своих, а тот, что для широкой общественности. Незнакомый мужчина, если судить по голосу, уже немолодой, представился Николаем Семеновичем и, деликатно кашлянув, сказал, что он дико извиняется, но время аренды вот-вот закончится, дом уже почти год стоит пустой, а у него есть на примете прекрасные квартиранты, порядочные и чистоплотные, готовые платить наперед. Ничего не понимающий Волков на фразе «почти год» сделал стойку. Похоже, удача ему улыбнулась. Он очень хотел, чтобы улыбнулась. Бог знает, что подумал про него милейший Николай Семенович, когда Волков начал выяснять, что за дом и где тот находится. Наверное, решил, что собеседник повредился умом, но на все вопросы отвечал четко и деловито, а в конце спросил: «Так как насчет квартирантов?» Волков пообещал подумать и нажал на «отбой».

До дома, о существовании которого Волков не подозревал и который являлся его собственностью, добираться пришлось три часа. Электричкой вышло бы быстрее, но Волков не хотел оставаться без машины, после он планировал навестить санитара Терентьева.

Одичавший вишневый сад из своего сна он узнал сразу, как только заглушил мотор. Дом прятался за старыми деревьями, но Волков не сомневался, каким он будет. Небольшой, выкрашенный в белый цвет, с выложенной на фронтоне датой постройки. Где-то поблизости раздался гудок локомотива, и чувство дежавю усилилось. По заросшей садовой дорожке Волков не шел, а бежал, пусть и знал, что в доме его никто не ждет. Входная дверь была закрыта, и Волков достал из кармана ключ, который прихватил по пути, заехав к Николаю Семеновичу. Благолепного вида дяденька с жесткой щетиной усов и блестящей лысиной оказался посредником между Волковым и съехавшей девять месяцев назад в неизвестном направлении жилицей по имени Арина Рысенко. Помимо ключа, он предоставил Волкову ксерокопию паспорта и документы на аренду, а потом снова робко поинтересовался возможностью сдачи дома в аренду. Волков снова вежливо пообещал подумать.

Дом тоже был таким, как во сне, разве что пахло в нем не свежесваренным кофе и вишневым дымом, а пылью и запустением. Первым делом Волков прошел в кухню, изучил посеченный чем-то острым стол, поднял с пола высохший трупик какого-то цветка. Цветок тоже был знакомый, из сна. Под ногами похрустывали крупинки просыпанной и не до конца выметенной соли, виднелись следы чего-то черного, кажется, золы. Золой оказалась испачкана и изуродованная столешница, словно кто-то пытался рисовать на ней углем. Из пустого мусорного ведра Волков достал черепок пузатой глиняной чашки с остатками давно высохшего кофе и с черепком в руке прошел в гостиную. Здесь царил идеальный порядок. На журнальном столике соли не оказалось, но Волков знал – она там была, просто Николай Семенович, как умел, прибрался в доме, убрал соль и, возможно, написанное на нем послание. Или послание было только во сне?..

Волков прошелся по комнате, поднимая в воздух облачка пыли, распахнул шкаф, изучил лежащие в нем вещи. Джинсы, водолазки, пара футболок и несколько платьев – ничего выдающегося, но пустующие вешалки и полки наводили на мысль, что часть одежды кто-то из дома забрал. Вполне возможно, что и сама хозяйка. В рабочем столе тоже не нашлось ничего интересного – ни записной книжки, ни ноутбука, только стопка пахнущих типографской краской книг. Автором книг значилась та самая Арина Рысенко, черно-белую фотографию которой он уже видел на ксерокопии паспорта. Фотография была настолько невнятной и невыразительной, что если бы ему пришлось искать девушку по ней, он бы наверняка потерпел фиаско. Вопреки ожиданиям фотографии не оказалось и на обратной стороне обложки. Поиск в Интернете тоже ничего не дал. О писательнице Арине Рысенко сплетничали, ее книги обсуждали, но ни одного снимка так и не всплыло. Шифровалась девочка? Пряталась? От кого и почему? И что двигало им самим, когда он купил, отремонтировал этот дом, чтобы потом за смешные деньги через подставного Николая Семеновича сдавать незнакомой девушке? Или все-таки знакомой, но забытой? И как же так вышло, что всех своих женщин, даже тех, с кем он провел всего одну ночь, Волков помнил и в лицо, и по именам, а вот эту забыл? А как только забыл, барышня попала в беду. Или сначала барышня попала в беду, а потом он ее забыл? Или они оба попали в беду, а потом их дорожки разошлись? Ее увела в психиатрическую клинику с веселым названием «Дубки», а его собственная свернула к служебному ходу провинциальной больницы.

Здесь были возможны варианты. Например, барышня Арина дотащила его, раненого, истекающего кровью, до больницы, а потом отправилась по своим делам. В этом случае барышня должна оказаться крупной и матерой, потому как весил он немало. Но гардероб намекал на то, что хозяйка его была не слишком корпулентной, размера сорок четвертого, максимум сорок шестого. Такая взрослого мужика далеко не утащит. По крайней мере без посторонней помощи.

Имелся еще один вариант, но Волкову он не нравился. Барышня Арина могла всадить ему нож в сердце – для этого особой силой обладать не нужно, – а потом повредиться умом от содеянного. Могла, но почему он позволил? Если она не агент Моссада – а даже если и агент! – удар бы он отразил. А вот не отразил… И стала бы она просить у него помощи, если до этого пыталась убить? Оба варианта казались несуразными и нелогичными. Оба варианта намекали на присутствие в его недавнем прошлом третьей неизвестной величины.

Больше обыск дома ничего не дал, можно было уходить. Вот только уходить не хотелось. Дом ему нравился весь: от чердака до подвала. И хозяйка дома, которая, несмотря на обретенные имя и фамилию, по-прежнему оставалась незнакомкой, тоже нравилась. Это было на уровне инстинктов, а инстинктам Волков привык доверять. Однако доверие не помешало ему пробить писательницу Арину Рысенко по всем возможным базам, чтобы выяснить еще кое-что любопытное. Биография барышни оказалась чиста, как у новорожденного, и так же малоинформативна. Обычный человек, доживший до совершеннолетия, успевал изрядно «наследить» и на бумагах, и в Интернете, а вот Арина Рысенко не «наследила». И это говорило о том, что она либо в самом деле агент Моссада, либо живет по поддельным документам. Очень качественным документам, раз до сих пор ей удавалось не привлекать внимание соответствующих служб. Волков знал нескольких умельцев, но лишь один из них работал так филигранно, и лишь за ним одним имелся очень крупный должок. Серьезные разговоры лучше вести тет-а-тет, значит, снова нужно возвращаться в Москву, а барышне Арине, кем бы она ни была, придется немного подождать.

Волков уже решился, когда в сердце заворочалось тяжелое, душное чувство. Барышне Арине придется дожидаться его в компании насильника и бывшего уголовника. Не этого ли она так отчаянно боялась? Похоже, перед возвращением в Москву придется сделать крюк и навестить Терентьева Георгия Олеговича, для начала взглянуть на эту сволочь, а потом решить, какую кость ему сломать, чтобы отправить не на службу в дурдом с милым названием «Дубки», а прямиком на больничную койку. Обычно Волков не любил такие спонтанные решения, просчитывал все на несколько ходов вперед, но на сей раз чутье подсказывало – нечего считать, пора действовать!

Терентьев жил в двухэтажном деревянном доме, больше похожем на барак. Судя по ветхости и кособокости, барак построили еще во время развитого коммунизма, а то и на его заре. В квартиру Терентьева Волков рассчитывал попасть тихонечко, под покровом густой майской ночи, но не вышло. Из распахнутого настежь окна первого этажа лился электрический свет и бабий вой. По расчетам Волкова, квартира на первом этаже принадлежала Терентьеву. Стараясь не попадать в пятно света, он прокрался к окну, заглянул внутрь.

Это была кухня. Грязная, неухоженная, с отклеившимися и наполовину отвалившимися обоями, ржавой мойкой, изгвазданной плитой и обшарпанными шкафчиками. На кухне за столом сидели трое. Полная женщина в выцветшем халате с растрепанными, неряшливыми волосами размазывала по круглому лицу слезы и голосила как по покойнику. Вторая женщина, постройнее и поопрятнее, обнимала толстуху за вздрагивающие плечи, что-то тихо говорила. Хлипкий мужичонка с испитым лицом в растянутых трениках и грязной майке-алкоголичке смотрел большей частью не на рыдающую женщину, а на стоящую посреди стола початую бутылку водки. С вожделением смотрел. Помимо бутылки, на столе имелись четыре граненые рюмки, три пустые, а одна полная, накрытая хлебной горбушкой. Рюмка с горбушкой стояла перед прислоненной к стене фотографией хмурого мужика бандитской наружности. Волкову хватило одного взгляда, чтобы узнать в усопшем санитара Терентьева. Вот такие дела! Зря, выходит, торопился.

– Зинка, слышь, Зинка… – Мужичок в трениках шмыгнул носом и потянулся за бутылкой. – Давай, что ли, помянем Жорика. – Он примерился и разлил водку по рюмкам. – Светлейшей души был человек, – сказал, закатив глаза к потолку.

– Светлейшей души, говоришь? – Толстуха перестала голосить, икнула и недобро уставилась на мужичка. – Погань он был, твой Жорик! – Если в бараке до сих пор кому-то и удавалось спать, то после этого яростного рыка он точно проснулся.

Волков вжался в стену.

– Да что ты такое говоришь, Зиночка? – Вторая женщина попыталась вступиться то ли за поникшего благоверного, то ли за почившего Жорика. – Он же героем помер! Он же больных людей из огня спасал!

– Да пусть бы они все там передохли в этом огне! – рявкнула Зинка. – Что мне за дело до каких-то психов? Я теперь одна-одинешенька осталась, ясно вам?! Без кормильца, без мужского плеча… – Она тоненько взвыла и залпом опрокинула в себя рюмку. – Он же мне, гад такой, сережки золотые обещал, а еще на море свозить собирался. Я ж верила ему, окаянному. Все надеялась, что поженимся, что все у нас будет как у людей! – Невидящим взглядом она обвела кухню, и Волков отступил в темноту. – Дети будут… А теперь что? На тебе, Зина, кукиш с маслом! Выкуси! – Она скрутила фигу и сунула ее под нос мужичку.

Тот, не выдержав такой экспрессии, отпрянул, едва не свалился с табурета, но рюмку из руки не выпустил, даже капли не пролил.

– Думаете, я не знаю, что этот кобелина за моей спиной делал? – Зинка погрозила кукишем фотографии. – Думаете, я про Лидку-шалаву не знаю и про его темные делишки с врачихой? Да только верила, что все сладится. А он все по ушам мне ездил: «Не боись, Зинок, выгорит у меня одно дельце, выслужусь перед начальницей, озолотимся!» Озолотились… – сказала она на сей раз совершенно спокойным голосом и аккуратно поправила фотографию.

Мужичок, успевший осушить свою рюмку, сочувственно закивал, снова покосился на бутылку.

– Вот чего, спрашивается, он в огонь полез, каких таких больных спасать?! Да Жорик за просто так в твою сторону и не глянет, зачем же ему рисковать из-за каких-то психов? – Она вдруг врезала кулаком по столу с такой силой, что заплескалась водка в бутылке. – Убили его, вот что я вам скажу! Начальница евонная и убила. Или кому приказала, чтобы убили. – Зинка понизила голос, и Волкову пришлось напрячь слух, чтобы услышать остальное: – Жорик однажды напился и сказал, что в «Дубках» этих творятся темные делишки, эксперименты там всякие ставят, больных в могилы загоняют.

– Да как же?.. – испуганно ахнула Зинкина соседка.

– А вот так!

– Так ведь дело-то какое… грешное.

– Грешное, но хорошо оплачиваемое.

– А родственники-то как же? – подал голос мужичок. – Не бузят?

– Там родственники не нам с тобой чета. Там такие деньжищи! – Разговор о чужих деньгах Зинку воодушевил, аж глаза загорелись. – А у богатых свои причуды. Кто ж в здравом уме родного человека в дурдом сдаст? Вот ты, Семка, Аньку сдал бы на опыты?

– Да ни в жизнь! – Мужичок испуганно съежился под испытующим взглядом супруги, но по глазам было видно: если бы хорошо заплатили, сдал бы не задумываясь.

– Жорику хорошо платили. – Зинка разлила водку по рюмкам. – На днях телефон себе дорогой купил. Мне вот обещал сережки золотые, а купил себе телефон. – Она выпила водку, замолчала, а потом сказала деловитым тоном: – Надо проследить, чтобы телефон потом вернули, а то знаю я их… Чего, Семка, смотришь? Еще выпить хочешь? Так сейчас выпьем, есть у меня пузырь, для Жорика припасала, думала, он мне – сережки золотые, а я ему – интимный ужин при свечах. Вот он – наш интимный ужин при свечах.

Она снова завыла, обхватив себя руками, принялась раскачиваться на хлипком табурете. А Волков понял – все, больше он ничего не узнает, будет до утра слушать стенания по поводу так и не полученных золотых сережек и дорогого мобильника. Эти люди на тесной кухоньке казались ему инопланетянами, с совершенно нечеловеческими, неправильными мыслями и проблемами. От барака он уходил с чувством гадливости, а еще тревоги. В «Дубках» произошел пожар, надо думать, совсем недавно. В огне погиб санитар Терентьев, а что с пациентами? Выяснить этот вопрос следовало незамедлительно, и, усевшись за руль, Волков вытащил из кармана мобильный.

Несмотря на поздний час, Митька Селиванов был еще на ногах и про происшествие в «Дубках» знал.

– Кто погиб, спрашиваешь? – В сиплом Митькином голосе слышалась досада. – Санитар погиб.

– А пациенты?

– А с пациентами все в порядке. Повезло, стало быть, пациентам.

– Пожар сильный был?

– Сильный! Только погасили. Одно из зданий сгорело дотла, а с подачей воды случилась какая-то ерунда, насос сломался. Так что тушить огонь до прибытия пожарного расчета даже и не пытались. Воды-то не было! Вот ведь какая досада!

– А пациенты, значит, все на месте?

– На месте, пациентов в первую очередь пересчитали. По головам, как курят. «Дубки» эти – заведение не из простых, психи там все сплошь привилегированные. Случись что хоть с одним, там бы такой скулеж поднялся.

А вот Зинка, подружка усопшего санитара Терентьева, считала, что мрут пациенты в «Дубках» с завидной регулярностью. Пациенты мрут, а скулеж что-то никто не поднимает. Странно.

– Волк, слышишь? – позвал из трубки Митька. – А что это ты вдруг «Дубками» заинтересовался? Раскопал что-то по своему делу?

– Пока не знаю, – сказал он, почти не покривив душой.

– Знаю я твое «не знаю», – Митька хмыкнул. – Ты там смотри, если что надумал… – Он многозначительно замолчал, но Волков понял без слов.

– Буду держать тебя в курсе.

Не будет. И они оба прекрасно это понимали. Последнее дело – втягивать товарища в мутную историю, пусть даже сам товарищ готов за тебя и в огонь, и в воду.

– Вспомнил хоть что-нибудь, Волк?

– Начинаю вспоминать.

– Ну, если что, – Митька вздохнул, – звони в любое время дня и ночи.

– Спасибо! – сказал Волков и отключил связь.

Отложив мобильный, он закурил и прикрыл глаза. Можно считать, судьба дала ему небольшую передышку, в пожаре пострадал только санитар, пациенты – и барышня Арина в том числе – целы-невредимы. Это хорошо. Но пожар странный, очень похож на поджог. Митька вполне прозрачно на это намекнул. Именно это настораживает. Наверняка на клинику сейчас набросятся с проверками и комиссиями, и в сложившейся ситуации администрация побоится творить свои злодеяния. Если, конечно, есть злодеяния. Если виновата администрация, а не отдельно взятый санитар. Как бы то ни было, но передышка получена, можно возвращаться в Москву на свидание с Иваном Ивановичем Ивановым, гением фальшивых документов и редкостным затейником. Иван Иванович его визиту, скорее всего, не обрадуется, но с этим уже ничего не поделаешь. Долг платежом красен, а Иван Иванович должен ему по гроб жизни.

* * *

– Садись на заднее сиденье, – велела Анук, поудобнее устраиваясь за рулем. – Если устала, можешь поспать. Ехать нам три часа.

– Я уже отоспалась на всю жизнь вперед.

Сказать по правде, Арине не хотелось на заднее сиденье. Хотелось сесть рядом с Анук, но рядом с Анук сел Бабай, обернулся, посмотрел на Арину очень внимательно и серьезно, а потом сказал совершенно будничным тоном:

– По статистике, большинство нападений на водителей происходят с заднего сиденья. Так удобнее.

Ладони похолодели, а воздух вдруг сделался горячим.

– Альберт хочет сказать, что если он нападет на нас с тобой с заднего сиденья, шансов, скорее всего, не останется ни у одной из нас. – Анук протянула Арине свои чудесные сигареты, сказала: – Угощайся, девочка. – И тут же продолжила: – А если он сядет на переднее сиденье, то в случае форс-мажора погибну только я.

– Оптимизация потерь. – Бабай кивнул, щелкнул перед лицом Арины зажигалкой. Вот только закурить у нее получилось далеко не с первого раза.

– Альберт рассказал тебе о своих… трудностях? – Анук разглядывала ее в зеркало заднего вида. – Судя по всему, рассказывал. Я пытаюсь приостановить процесс, но, увы, это необратимо. Как ты, мой мальчик? – Она посмотрела на Бабая.

– Держусь, – сказал он и вытащил из кармана коробку с канцелярскими скрепками. – Пока еще я могу это контролировать и, надеюсь, успею предупредить вас, когда ситуация начнет выходить из-под контроля.

– Мы будем тебе очень признательны. – Анук благодарно кивнула, в голосе ее не было и тени иронии. – Обошлось без потерь?

– Не обошлось. – Бабай пожал плечами. – Но тот человек заслужил. Он собирался поступить с ней, – кивок в Аринину сторону, – как поступили с моей сестрой.

– Это так? – Анук вопросительно посмотрела на Арину, и та молча кивнула. – Значит, ты все сделал правильно. – Она сунула в рот сигарету и тронула машину с места.

– Мы едем к вам? – спросила Арина, когда сигарета была выкурена до самого фильтра, а молчание сделалось невыносимым.

– Ни ко мне, ни к тебе, ни к Ирине нам ехать уже нельзя. Первым делом он станет искать тебя там.

Арина не стала спрашивать, кто он. Она уже знала.

Дмитрий Дементьев, миллионер, коллекционер, меценат и по совместительству садист. Человек, посмевший надеть на нее шипастый ошейник, превратить в цепную ведьму. Человек, который на собственной шкуре узнал силу ее ненависти и ее ярости, который – она так на это надеялась! – отступился, сбежал за границу зализывать рану, мастерить протез вместо оторванной руки. Вот только она просчиталась, Дементьев не отступился, он просто залег на дно, вынашивая план мести. И если судить по записям в кабинете Хелены, ему это почти удалось, он подобрался очень близко. Так близко, что стал ее опекуном, вернул себе право распоряжаться ее жизнью и смертью. Какую роль во всем этом играла Хелена, Арина еще не до конца понимала. Подчиненная? Сообщница? Любовница? Или, может, все сразу? Знала наверняка она только одно: у Хелены имелся свой собственный интерес, о котором, возможно, не знал Дементьев. Хелену интересовали старинный медальон и тень. И интерес этот был настолько силен, что она не сообщила Дементьеву о том, что Арина пришла в себя.

– Хочешь кофе? – спросила Анук, не сводя глаз с дороги. – Из термоса, но сваренный по всем правилам.

Она хотела. Еще как хотела! И протянутый Бабаем термос приняла с благодарностью.

Кофе был прекрасен. Его волшебный вкус вытеснил из сердца печаль и страх. Почти вытеснил… Не нужно быть ведьмой, чтобы понять – это еще не конец, это только начало новой битвы. Ни Хелена, ни Дементьев не отступятся. Да и у нее самой осталось незаконченное дело. Она ничего не обещала тени, но где-то в глубине души понимала, что должна помочь, что медальон в виде монетки нужен не только Хелене, но и этому странному существу. Если, конечно, определение «существо» годится для тени. В чем будет заключаться ее помощь, Арина еще не понимала, на первый план вышли иные, куда более насущные проблемы.

– Так куда мы едем? – В зеркальце заднего вида она поймала взгляд Анук.

– В укромное место. – Анук улыбнулась уголками губ, улыбка прибавила ей возраста, превратила в глубокую старуху, которая держится на одной лишь железной воле. – Каждая уважающая себя ведьма должна уметь обращать даже плохие обстоятельства в свою пользу и иметь запасной аэродром. Это аксиома!

«Запасной аэродром» Анук выглядел как одноэтажный деревянный дом, старый, но достаточно крепкий, чтобы простоять еще не один десяток лет. Арина совсем не удивилась, что дом находится чуть в стороне от дачного поселка, в который они въехали на рассвете. Поселок только-только начал просыпаться, машину, медленно ползущую по узкой грунтовке, приветствовали петушиные крики и ленивый собачий лай. Людей видно не было, туманное майское утро манило разве что рыбаков. Арина почти не сомневалась, что где-то поблизости есть река. Анук любила воду.

Чутье не подвело, воздух, вползающий в открытые окна машины, сделался прохладнее и гуще, Арине показалось, что она слышит плеск.

– Вот мы и дома! – Анук остановила машину перед чуть просевшими, но все еще довольно крепкими воротами, нажала на клаксон. Звук в пропитанном влагой воздухе получился глухим, едва слышным, но их все равно услышали. Неприметная калитка рядом с воротами распахнулась почти в ту же секунду, и на улицу с радостными воплями, куда более громкими, чем звук клаксона, выскочила Ирка.

– Привезли! Слава тебе, Господи! Привезли! – Она не сводила взгляда с Арины и все дергала и дергала ручку дверцы. – Да что же это такое, тетя Анук?! – Ирка одновременно плакала и смеялась. – Не слушается меня ваш драндулет! Ариночка… – Дальше говорить не получалось, все заглушили громкие рыдания.

– Не называй мою красавицу драндулетом. – Анук проворно выбралась из машины, отстранила рыдающую Ирку и мягко потянула за ручку.

Дверца с тихим щелчком открылась, и только тогда Арина осознала, что сидит истуканом и не делает даже попытки выбраться из салона.

– Она не… Тетя Анук, он обманул, и она не вернулась? – Ирка вглядывалась в Аринино лицо, а по ее собственному катились крупные слезы.

– Не реви, Ирина, и не мельтеши. – Анук поморщилась, но тут же усмехнулась. – С головой у нее все в порядке, я надеюсь. Она просто… – Анук фыркнула, – онемела от радости.

– Я онемела. Все правильно. Ирочка, как я рада тебя видеть!

Из машины Арина выбиралась под радостные вопли Ирки и тут же оказалась в крепких объятиях. В этот момент слова закончились у обеих. Бывают такие мгновения, когда слова не нужны, совместно пролитые слезы сплачивают куда сильнее.

Так бы они и стояли, обнявшись, хлюпая носами, если бы не сварливый голос Анук:

– Ну, наплакались? Если наплакались, предлагаю войти наконец в дом и не отсвечивать. Альберт, загони машину во двор, будь добр. Если я сейчас снова сяду за руль, то вылезать потом буду на четвереньках.

И они с Иркой синхронно перестали рыдать и двинулись к калитке, но объятия так и не разжали, поэтому идти получалось бочком, а у калитки так и вовсе приключился затор. За их спинами послышалось урчание мотора, Бабай исполнял просьбу Анук, которая к тому времени уже споро распахнула створки ворот и замерла, опершись на трость.

Во двор, обычный деревенский двор с утрамбованной до каменной твердости, кое-где поросшей горцем и подорожником землей, медленно вползла машина, чихнула напоследок мотором и замерла. Бабай вышел из-за руля и, опередив Анук, запер ворота на засов.

– Теперь будем во дворе обниматься или в дом войдем? – Голос Анук раздраженно дребезжал, но Арина знала: старая ведьма тоже рада.

Из-за угла сарая выскочила черная тень, в гигантском прыжке превращаясь в Блэка. Блэк несолидно, совершенно по-щенячьи взвизгнул и уткнулся лбом в Аринины коленки.

– Что, объявился твой хвостатый дружок? – Анук потянула носом.

– Объявился. – Арина погладила Блэка по холке, краем уха услышала, как Ирка со свистом втянула в себя воздух и покрепче вцепилась в ее руку.

– Никак не могу к этому привыкнуть. Он прямо тут, да? – Подруга присела на корточки, вытянула перед собой руку. – Я могу его потрогать?

Блэк вопросительно посмотрел на Арину, вздохнул и аккуратно положил лапу на раскрытую Иркину ладонь.

– Ой, – сказала Ирка шепотом. – Кажется, я что-то почувствовала. Как мурашки по коже…

– Он дал тебе лапу.

– Мамочка дорогая! Я здороваюсь за лапу с призрачным псом!

Блэк проворчал что-то неразборчивое, посмотрел на Ирку как на дурочку и отошел в сторону.

– А теперь ничего не чувствую…

– Он отошел.

– Девочки, если вы наобнимались, наплакались и наигрались с собачкой, пойдемте в дом. Я хочу наконец нормального кофе, а потом, если удастся, не откажусь от нескольких часов сна. Ночные прогулки в моем преклонном возрасте, знаете ли, весьма утомляют.

Не дожидаясь остальных, Анук направилась к крыльцу. Несмотря на усталость, спину она держала по-королевски прямо и на трость почти не опиралась. Арина с Иркой послушно двинулись следом. Бабай остался возиться с машиной.

Дом был небольшой, но уютный. Он состоял из кухни-столовой, гостиной и спальни. Распашные двери вели из гостиной на широкую террасу, увитую девичьим виноградом. На террасе стояли круглый стол и три плетеных кресла. Жарким летним днем здесь, наверное, было бы хорошо отдыхать с книгой. Или с ноутбуком. Странно, что только сейчас Арина вспомнила, что когда-то в прошлой жизни писала книги. Где-то в ноутбуке осталась на три четверти написанная рукопись. Вот только где ее ноутбук? И где те славные времена, когда она могла ничего не бояться и с головой уходить в выдуманный мир? Жизнь снова изменилась. В который уже раз…

От осознания того, что ни ноутбук, ни незаконченную рукопись, ни безмятежное прошлое не вернуть, стало не больно, но грустно. Так обычный человек может грустить о прекрасно проведенном отдыхе где-нибудь на морском побережье. Ведьма внутри нее взрослела и набиралась мудрости, училась забывать не только плохое, но и хорошее.

– Садитесь, будем пить кофе. – Анук кивнула на плетеные кресла, сама скрылась в кухне, загремела посудой, словно готовилась не кофе сварить, а приготовить полноценный обед.

– Ты как? – Ирка дождалась, когда Арина усядется в кресло, и лишь потом тяжело, как потерявший последние силы человек, плюхнулась в соседнее.

– Уже хорошо. – Она попыталась улыбнуться, но улыбка получилась неуверенной.

– Они тебя сильно мучили? – Ирка снова шмыгнула носом.

– Они меня не мучили.

Когда самое страшное позади, можно позволить себе немного лжи.

– Прости. – Ирка сжала кулаки, с отчаянной решимостью заглянула Арине в глаза. – Это все из-за меня. Не следовало отдавать тебя в ту больницу, я должна была как-то сама…

– Бросить работу и просиживать со мной месяцами? Или на последние деньги нанять мне сиделку?

– Я хотела. Честное слово! Но ты перестала есть… Вообще. – Ирка вытерла слезы кулаком. – В моей больнице сначала терпели, делали все, что нужно, но ты занимала койку, а коек всегда не хватает, и мне сказали…

– Ир, я все понимаю. – Арина погладила подружку по все еще сжатому, мокрому от слез кулаку.

– Они сказали: «Ирина Борисовна, милочка, это не наш профиль, это к психиатрам». А психиатры подтвердили: «Да, это к нам. Мы знаем, как это лечится». А тетя Анук сказала: «Врачи не помогут, она должна сама». А ты перестала есть и стала похожа на тень, и я испугалась, что ты умрешь по-настоящему.

– Ты все сделала правильно. Даже не представляю, как я поступила бы на твоем месте.

– Ты не врач.

– А ты не психиатр.

– Это была нормальная больница. – Ирка кивнула. – Не самая лучшая, но мне обещали… И тетя Анук сказала, что тебе сейчас все равно, где быть, потому что настоящая ты сейчас очень далеко. Это правда? Так и было?

Арина кивнула.

– А потом ты исчезла! – Ирка вскочила на ноги, закружила по террасе. – Мы приехали, а тебя нет. И персонал молчит. Все молчат: от главврача до санитарки. Объявился опекун, показал документы, забрал. Какой такой опекун?! Откуда взялся?!

– Дементьев, – сказала Арина очень тихо, но Ирка ее услышала, замерла. С ее разрумянившегося лица медленно сходила краска, оставляя лишь синюшную, покойницкую бледность.

– Дементьев?.. – повторила она шепотом.

– Он меня нашел. Все-таки выследил.

– Но опекунство! Кто ему позволил?

– При его деньгах и его связях? – усмехнулась Арина.

– И что он тебе сказал? Зачем он это?..

– Он мне ничего не сказал. Я его не видела. Во всяком случае, после того, как пришла в себя.

– Теперь я понимаю, почему тетя Анук так разволновалась. Она сказала, что чует недоброе, что ты в большой беде. То есть она и раньше так говорила, но эта беда была… бедовее.

– …Мне приснился сон. – На террасу с подносом в руках вышла Анук. Трость она зажимала под мышкой. – Я не медиум, но иногда мертвые находят способ со мной связаться. – Старая ведьма поставила поднос на стол, предоставив заботу о сервировке гостьям, опустилась в кресло, закурила: – Она была примерно моего возраста, представилась Глашей.

За пеленой дыма Арина не видела выражения ее глаз, но понимала: Анук ждет реакции.

– Баба Глаша?..

– Ирина ее тоже узнала. – Анук кивнула, и Ирка кивнула тоже. – «Наша девочка снова попала в беду», – сказала она мне, словно я была ее старой знакомой. Я ответила, что делаю все возможное, а она возразила, что моих сил тут не хватит. – Анук растянула губы в саркастической улыбке, выпустила колечко дыма. – Признаюсь: сначала я даже оскорбилась, но мне хватило ума, чтобы понять – она пришла, чтобы предложить помощь. И нужно быть идиоткой, чтобы отказаться от помощи в ситуации, когда собственные ресурсы исчерпаны. Да, признаюсь, на тот момент я не знала, что делать.

– И баба Глаша рассказала вам о Сказочнике. – Арина не спрашивала, она знала ответ.

– Мерзкий старик. – Анук поморщилась, и очередное дымное колечко получилось неидеальным. – Мерзкий, но при этом чудовищно сильный. – В ее голосе послышалось уважение. – Милочка, ты очень перспективная ведьма, коль в твоих жилах течет толика его крови. Но гениальность и сила не отменяют скверности характера. Он разговаривал со мной как с неразумной девчонкой. Со мной! – Анук раздраженно передернула плечами. – Пришлось доказывать, что я не девчонка и кое-что тоже умею.

– Получилось? – спросила Арина.

– Получилось его насмешить. Мерзкий старикашка… Но, – Анук улыбнулась, – своего я все равно добилась. Не мытьем, так катаньем. Он согласился тебе помочь. Сказал, что в сложившейся ситуации есть три выхода. Первый: он потеряет самоконтроль и убьет тебя. Второй: ты умрешь сама при переходе через границу между мирами. И третий: ты выживешь, но восстанавливаться будешь очень долго, если вообще восстановишься. Первый вариант виделся ему самым вероятным, и в какой-то момент мне показалось, что и самым желанным. А потом он спросил про пса.

Блэк, дремавший у Арининых ног, вскинул голову, навострил уши. Арина потрепала его по загривку.

– Я сказала, что вы с ним прекрасно ладите и потеря еще одного хозяина причинит псу душевную травму. – Анук потянулась за чашкой с кофе. – И этот старый хрыч расчувствовался. То есть слезу умиления он, разумеется, не пустил, но сказал, что постарается не убивать глупую девчонку.

– Он в самом деле старался. – Арина кивнула.

– Значит, что-то человеческое в нем еще осталось. Думаю, не слишком много, но нам важен результат.

Арине хотелось спросить, какую цену Сказочник запросил за свою услугу, но Анук покачала головой:

– Я всего лишь поделилась с ним своей жизненной силой. Это останется между ним и мной. Слишком интимно, чтобы обсуждать за чашкой кофе. – Она снова улыбнулась. Улыбка получилась жесткой.

А потом они услышали звуки музыки. В рассветной тишине альт пел ясно и пронзительно, и это было прекрасно и мучительно одновременно.

– Музыка его успокаивает, хоть ненадолго возвращает душевный покой, – сказала Анук, понизив голос.

– А нет способа?.. – начала Арина, но Анук оборвала ее взмахом руки.

– Нет. Альберт – это бомба с часовым механизмом. И механизм этот неисправен, поэтому никак не узнать, когда он сработает. Рядом с Альбертом мы все в опасности. Я бы сказала, в смертельной опасности.

Тихо ахнула Ирка, но по глазам было видно – она знала правду о Бабае.

– И что нам теперь делать? – спросила Арина, очень надеясь на то, что у Анук есть ответ.

– Мы разговаривали с ним об этом. Выбор у него невелик. Рано или поздно он не совладает со своей темной стороной, и тогда пострадают невинные люди. Альберт просил меня оборвать его страдания. – Анук помолчала. – Так оказалось бы лучше для всех, но я не убийца. Убийство из милосердия все же остается убийством.

Ситуация и в самом деле получалась безвыходной. У Арины заломило в висках. Боль вдруг сделалась невыносимой, до слез и зубовного скрежета. Боль от бессилия.

Музыка оборвалась в тот самый момент, когда Арине показалось, что она больше не выдержит. В наступившей тишине боль чуть ослабла, откатила от висков к затылку, свернулась шипастым клубком, дожидаясь своего часа.

– Это скоро пройдет. – Анук смотрела на нее с жалостью, а напуганная Ирка крепко сжимала запястье подруги, пытаясь посчитать пульс.

– …Я принял решение.

Бабай вышел из гостиной на террасу. Восходящее солнце золотило его волосы и подсвечивало сосредоточенное лицо. В этом лице не было и тени безумия, но все они знали правду. Правда цеплялась за истерзанный смычок альта, стекала кровавыми каплями по изрезанным пальцам, падала рубиновым дождем на желтые доски террасы.

– Видите, что я сделал? – Он протянул им альт, бережно, как спящее дитя.

– У меня еще остался отвар. – Анук попыталась встать, но Бабай протестующе мотнул головой:

– Он мне больше не помогает. Ничто больше не помогает.

Его ищущий взгляд остановился на лежащем на столе ноже, губы растянулись в мечтательной улыбке. И Арина потянулась к ножу, сжала холодную рукоять онемевшими пальцами. Зарычал Блэк, шерсть на его загривке встала дыбом. Ирка схватила трость Анук.

– Дамы готовы к бою. – Бабай криво усмехнулся, махнул порезанной о смычок рукой, и пол террасы усеяла россыпь кровавых капель. – Знали бы вы, как мне хочется вас убить и чего стоит не делать этого!

– Альберт, ты сильнее своей болезни, – сказала Анук, медленно встала из-за стола и забрала у побледневшей Ирки свою трость.

– Это не болезнь, это проклятие. И даже вы не знаете, как с ним бороться. – Он попятился, когда Анук сделала шаг в его сторону. – Мне не нужен отвар, – сказал Бабай тихо, – мне нужно снотворное. Хорошая доза. Двойная, а лучше тройная, чтобы наверняка.

– Альберт…

– Не перебивай меня, старуха! А ты, ведьма, лучше возьми свое веретено, а не эту игрушку! У меня мало времени. И когда мое время закончится, придет конец и вашим жизням. Слушайте, мне нужно снотворное. Когда я вырублюсь, свяжите меня покрепче и отвезите в ближайший участок. У меня в кармане листовка с моим фото и ориентировкой. Выгрузите меня из машины, положите листовку мне на грудь и уезжайте как можно быстрее, чтобы вас не заметили.

– Нас заметят, – сказала Арина. – Уже утро.

– Значит, дайте мне снотворного столько, чтобы я проспал до вечера, и подбросьте к участку ночью. Не будьте идиотками, действуйте!

– Ты принял правильное решение, мальчик. – Из складок своего длинного платья Анук вытащила холщовый мешочек, щедро насыпала в чашку бурый порошок, налила из кофейника кофе, протянула Бабаю. – Пей, этого хватит, чтобы ты проспал до ночи.

– Поставьте на стол и отойдите. Уйдите в дом, а лучше вообще за ворота. Когда подействует? – Он глянул сначала на чашку, потом на Анук.

– Через несколько минут.

– Уходите!

Они медленно, одна за другой, ушли с террасы, а потом, повинуясь молчаливому приказу Анук, выскочили за ворота. Блэк остался сторожить Бабая.

– Он решил сдаться? – Арина сунула нож Ирке и вытащила из-за пояса веретено.

Прежде чем заговорить, Анук достала сигареты, закурила сама, протянула им с Иркой. На запертые ворота она смотрела без тревоги. Почти без тревоги. Арина вслушивалась в тишину. Если бы Бабай передумал и решил погнаться за ними, Блэк бы предупредил.

– Это единственный приемлемый вариант. – Анук поправила сползший на глаза платок, стерла с изрезанного морщинами лба испарину. – И это его решение. Никак иначе ему не поможем. Дело закончится тем, что он сорвется. Он и так продержался слишком долго, на одной лишь силе воли.

– И что его ждет? – спросила Ирка. Сигарета в руке заметно подрагивала, а нож она зажала в кулаке, неловко и как-то по-детски.

– Психиатрическая лечебница. – Анук сбила тростью росу с куста чертополоха. – Это хуже, чем свобода, но лучше, чем тюрьма. И… ему там все знакомо.

Это был сомнительный аргумент. Арине тоже было знакомо устройство и работа психиатрической лечебницы, но вот желания вернуться обратно в «Дубки» она не испытывала. Однако в одном Анук права: другого выхода нет.

Они докурили сигареты, когда перед ними появился Блэк.

– Он уснул? – спросила Арина. – Мы можем возвращаться?

Блэк вильнул хвостом, что наверняка означало положительный ответ. Но в дом они все равно возвращались с опаской, как в логово задремавшего дракона.

Бабай лежал на террасе в обнимку с альтом. Так маленький ребенок засыпает с любимой игрушкой. Лицо его было безмятежным.

Действовали споро. Арина с Иркой связали спящего Бабая по рукам и ногам, перетащили в сарай, уложили на тюфяк из сена, еще раз проверили крепость пут, перевязали пораненную руку, заперли сарай на замок. Ключ Анук забрала себе – сунула в карман.

– Он точно не проснется до ночи? – спросила Ирка после того, как они отмыли от крови пол на террасе.

– Не проснется. – Анук опустилась в плетеное кресло, уперлась подбородком в сцепленные на набалдашнике трости руки и сказала: – Устала я, девочки. Не в том, видать, уже возрасте, чтобы ночь скакать козочкой. Пойду-ка спать. И ты тоже ложись. – Она перевела взгляд на Арину. – Выглядишь так, словно вообще не спишь.

А она и не спала, вместо снов видела чужие воспоминания, пыталась понять, что нужно от нее оставшейся без хозяйки тени. Ее собственная тень вела себя смирно, как и обещал Сказочник. Арина подняла руку, и тень, греющаяся у ее ног на полу террасы, тоже помахала в ответ. Тени умеют принимать поражение, а вот умеют ли они забывать обиды?

– Что? – Анук следила за ней из-под полуопущенных век.

– Тень может остаться без хозяина? – Арина знала, что может, но ей хотелось услышать это от Анук.

– Ты сейчас о своей тени?

– Нет.

– Я так и подумала. – Анук кивнула. – Я не знаю наверняка, но могу поискать ответ в записях своей матери. Только не сейчас. Мы все слишком устали. Займемся этим завтра, если время терпит.

– Терпит. Наверное…

Анук вздохнула, а потом заговорила о другом:

– Если ты до сих пор не спросила меня о том, как себя чувствует твой друг, значит, Альберт тебе все рассказал.

– Он в самом деле все забыл? – Она знала ответ и на этот вопрос, но в глубине души еще теплилась слабая надежда.

– Забыл. Такова плата. Но жить с этим очень тяжело, он будет пытаться вспомнить. Он уже пытается.

– И что дальше?

– Он умрет. – Анук встала, оперлась на трость. Плечи и спина ее горбились, словно под грузом тяжелой ноши, но голос звучал жестко. – Это случится не сразу, возможно, он проживет несколько лет, а возможно, и несколько десятилетий, если не станет пытаться вспомнить. Но финал всегда один – смерть…

– Почему?.. – Арина не хотела верить. В смерть не хочется верить не только маленьким детям, но и взрослым ведьмам.

– Всему виной тоска по потерянному. Это очень опасное чувство, не такое, как обычная хандра, многим хуже депрессии. От души нельзя оторвать кусок и надеяться, что все будет хорошо. А теневой круг именно так и поступает с тем, у кого нет наших сил.

– Но Бабай ничего не забыл! – Арине хотелось кричать, и она кричала, пыталась криком отогнать неизбежное. – Он все помнит!

– А что стало с его душой? – спросила Анук очень тихо. – Она изорвана в клочья и страдает.

– Но вы обещали… Тень обещала, что Волков будет жить!

– И он живет. Согласись, девочка, несколько лет – это лучше, чем несколько минут. – Анук придвинула к ней чашку с остывшим кофе. – Выпей.

– Нет! – Арина мотнула головой и залпом осушила чашку, но вкуса не почувствовала. Она не чувствовала ничего, кроме боли и обиды. Тени не врут, но и всей правды они не говорят. Сказочник снова оказался прав…

– Но ведь можно что-то сделать? Как-то все исправить?

– Нет. – Анук печально покачала головой. – Вопросы, связанные с теневым миром, могут решать только его порождения. Твоя тень могла бы. Раньше – не сейчас.

– Почему?

– Потому что, чтобы вернуть тебя, Сказочнику понадобились силы. Очень много сил. Он мог бы забрать их у тебя, но тогда ты не пережила бы перехода. Он взял их у меня и обессилил твою теневую суть. Тогда это казалось меньшим из зол, но сейчас твоя тень – всего лишь тень.

Анук говорила, а ее слова превращали обычный мир в сгусток тьмы, который закручивался вокруг Арины серым саваном, сначала медленнее, а потом все быстрее и быстрее. И сквозь этот саван звуки пробивались как сквозь железную броню.

– С тобой все в порядке. – Лба коснулись горячие пальцы. – Это всего лишь снотворное. Тебе нужен нормальный отдых, девочка. Нам всем нужен отдых…

Саван взметнулся вверх, мягко упал на лицо, и Арина провалилась в темноту…

* * *

О том, что Лиза беременна, первой узнала тень. В этом не было ничего удивительного, тени знают все.

– Будет девочка. – Тень положила ладони на ее пока еще плоский живот, склонила голову, словно прислушиваясь к зарождающейся в Лизиной утробе жизни. – Определенно девочка.

И это было прекрасно! Ничего, что Петруша мечтал о сыне, он просто еще не понял, какое это счастье – быть отцом девочки. Вот бы папенька дожил до этого светлого дня. Он бы точно обрадовался внучке. И Петруша обрадуется.

– Ему больше не нужен ребенок.

– Кому? – Задумавшаяся о своем, Лиза не сразу поняла, о чем речь. Она и сказанного-то не поняла. Как можно не хотеть ребенка?!

– Твоему мужу. – Тень устроилась на широком подоконнике, поджав под себя ноги, как в далеком детстве. – Ему не нужен ни сын, ни дочь, ни ты. – Она посмотрела на Лизу с жалостью. – Когда-то ему была нужна я, моя жажда и мои ласки, но ты ведь больше не позволяешь…

Она не позволяла! Больше не желала делить любимого Петрушу ни с кем, даже с собственной тенью, особенно с тенью! Это как-то… неправильно.

– Я тебе помогла, – напомнила тень. – Разожгла почти угасшее пламя, и теперь ты ждешь ребенка. Это и мой ребенок тоже.

– И я признательна тебе, но довольно! Дальше я сама.

Конечно, когда она хранит такой волшебный секрет, все наладится и без посторонней помощи. Не может не наладиться!

– Вы снова спите в разных спальнях. – Тень покачала головой.

– Это потому, что я жду ребенка.

– Но ведь твой муж об этом еще не знает.

Зато ее тень знает, как сделать так, чтобы было больно…

– Он устает… Такие времена. Из столицы приходят дурные вести. Государь отрекся от престола…

Ей и в самом деле было тревожно. Ее девочке предстояло увидеть мир в смутное время.

– Будет еще хуже, еще страшнее. – Тень пожала плечами.

– Откуда ты это знаешь?

Несмотря на жарко натопленную печь, Лизе было зябко, захотелось с головой забраться под одеяло.

– Просто знаю. У теней есть свои преимущества. Очень скоро разверзнется преисподняя, и человеческие жизни не будут стоить ничего. Выживут только бездушные, сметливые и пронырливые, те, что не уповают ни на царя, ни на Бога, а готовят пути отступления уже сейчас. Твой муж из таких.

– Как ты можешь?..

Тень оборвала ее взмахом руки.

– Он уже перевел часть капиталов за границу. Твоих капиталов. Ты ведь подписывала бумаги?

Да, Лиза что-то подписывала. Петруша назвал те бумаги скучной необходимостью и поцеловал так сладко, что у Лизы закружилась голова.

– Ты знаешь, какое приданое оставил тебе твой отец? – Тень усмехнулась и сама ответила на собственный вопрос: – Откуда тебе знать! Ты же не интересуешься такими глупостями, как финансы. А вот я интересуюсь. Ты очень богата. Гораздо богаче своего мужа.

– Это ничего не значит! – Лизе вдруг стало обидно за Петрушу.

– Это ничего не значило бы, если бы он приумножал твое состояние, а не проматывал, – сказала тень и хлопнула ладонями по подоконнику. – Ты наивна и в наивности своей непростительно глупа, – добавила она печально.

– Ты сейчас говоришь не о Петруше! – Лиза мотнула головой. – Я не знаю, зачем ты хочешь нас поссорить, но это неправда!

– Это правда. Тени никогда не лгут. – Она спрыгнула с подоконника, приблизилась крадущейся походкой. – Хочешь, я тебе покажу? Или предпочитаешь и дальше жить с закрытыми глазами?

Лиза долго не могла решиться. Не потому ли, что знала – тень права?

– Покажи! – велела, собрав волю в кулак.

– Возьми меня за руки. Не бойся, ребенку это не навредит. А вот тебе… Правда может сделать больно, но ты сильная.

Держать собственную тень за руки – это ли не признак сумасшествия? Или особый дар, как некогда сказал мсье Жак? Как же Лизе не хватало его мудрого совета! Но время советов ушло. Пришла пора самой принимать решение.

– Смотри, – шепнула тень и закружила Лизу по комнате, словно в танце. – Смотри сама…

От кружения зашумело в ушах, а перед глазами поплыли разноцветные пятна. Комната Лизы рассыпалась на мелкие осколки, чтобы через мгновение собраться в чужую, незнакомую спальню.

Обнаженная русоволосая женщина сидела за туалетным столиком и внимательно разглядывала в зеркале свое совершенное лицо. Ей нравилось увиденное, потому что она улыбнулась своему отражению так, как улыбаются только самым любимым.

Мужчина лежал на широкой кровати, вольготно раскинувшись всем своим длинным, сильным телом, забросив руки за голову, разглядывая узоры на шелковом балдахине. Мужчина тоже улыбался. Улыбался так, как никогда не улыбался Лизе, своей жене.

Она бы закричала, исполосовала ногтями этих двоих, посмевших отнять у нее счастье, но на плечи легли руки тени.

– Они нас не видят, – услышала она громкий шепот, – но мы можем видеть все. Смотри же!

И Лиза смотрела, сквозь густую пелену слез наблюдала, как мужчина, которого она считала своим мужем, потянулся и встал с постели. Женщина за туалетным столиком не обернулась, лишь по-кошачьи выгнула спину, когда он коснулся ее шеи поцелуем, а потом с ловкостью горничной защелкнул замочек на изумрудном колье. Зелень изумрудов лишь на мгновение затмила зелень хищно сощурившихся глаз женщины, длинные пальцы пробежались по камням, изучая, взвешивая, оценивая, а потом женщина улыбнулась, на сей раз не своему отражению, а мужчине, которого Лиза считала своим мужем.

– Довольно, – сказала Лиза неожиданно спокойным голосом.

– Это колье твоей матушки.

– Я знаю. Довольно.

– Как скажешь.

Комната снова закружилась, с каждым витком все больше и больше становясь похожей на Лизину спальню. Тень больше не держала ее за руки, стояла у окна, вглядываясь в кромешную темноту ночи.

– Ты все видела.

– Я видела. Кто она?

– Никто. Содержанка, охотница за мужчинами, достаточно хитрая, чтобы правильно распорядиться и мужчинами, и охотничьими трофеями.

– Она красивая.

– Не красивее тебя.

– Но он с ней, а не со мной. – Пламя одинокой свечи нервно подрагивало, и в его отсветах собственное лицо казалось Лизе безобразным.

– Он мог бы быть с тобой.

– Ты хотела сказать, с тобой, а не со мной.

– Это ничего не меняет. Я твоя тень. Я – это ты. Все еще можно исправить.

– Ты – это не я, и исправлять ничего не нужно.

– Будешь и дальше прятаться от правды? Позволишь ему разорить тебя, пустить по миру вместе с младенцем? – Голос тени сделался вкрадчивым. Лиза зажала уши руками, чтобы не слышать. Не помогло. – Через полгода этот мир рухнет и погребет тебя под своими обломками, если прямо сейчас ты ничего не предпримешь.

– Уходи, – сказала Лиза, и огонек свечи дрогнул. – Я не желаю тебя больше слушать.

– Я уйду, но позволь на прощание дать тебе один совет. Читай бумаги, на которых ставишь подпись. Может так статься, что одной из этих бумаг окажется твое завещание.

– Уходи! – Лиза задула свечу и вздохнула с облегчением, когда непроглядная тьма окутала ее со всех сторон…

…Эта осень была неласковой. Осень плакала дождями, срывала с молодых дубов еще зеленые листья, гнала по парковым аллеям к пруду, чтобы превратить в обреченную на неминуемую гибель флотилию. Листья-кораблики покачивались на белых барашках волн, иногда сталкивались, но рано или поздно все равно уходили на дно.

Лиза стояла на берегу, кутаясь в пуховую шаль, и думала, что точно так же идет на дно кораблик ее жизни. Он еще держался, переживая один шторм за другим, но финал все равно предопределен, ей лишь нужно собраться с силами и посмотреть правде в глаза.

Муж ее не любит. Любил ли хоть когда-нибудь до того, как она стала толстой и неуклюжей из-за беременности? Может, и любил, да только это неважно, потому что сейчас Лизу окружает холод, и причиной тому отнюдь не раньше срока наступившая осень с ее ветрами и дождями. Холод теперь живет в ее душе, пожирает мысли, убивает тело. Если бы не ребенок, она бы, наверное, сдалась, позволила холоду победить, но ребенок – пусть родится девочка! – удерживал на плаву кораблик ее жизни крепче самого надежного якоря, заставлял бороться. Бороться с собственным, некогда таким любимым мужем.

Разве, узнав о своей беременности полгода назад, Лиза думала, что такое может случиться? Даже когда тень показала ей ту картинку, Лиза не поверила. Или поверила, но не до конца? Тени никогда не лгут, но и всей правды они тоже не говорят. Такова их суть. Но зерно сомнения, посеянное тенью, уже пустило корни и дало всходы. Если бы Лиза не ждала ребенка, она бы вырвала этот пока еще слабый росток без раздумий и без сожалений. Ребенок, ее еще не рожденная дочка, изменил все. Материнский инстинкт оказался сильнее любви, заставлял прислушиваться, присматриваться, оценивать не только слова, но и поступки.

Клавдия, старая ведьма, первой в доме догадалась о ее беременности и сразу же пошла к своему ненаглядному Петруше, опередила Лизу всего на несколько минут.

– …Твоя жена беременна. – Из-за неплотно прикрытой двери кабинета голос ее выползал со змеиным шипением.

Лиза, уже взявшаяся за дверную ручку, замерла. Есть новости, которые жена должна сообщать своему супругу сама, а не передавать через рядящихся в черные одежды приживалок. Это ее законное право – сказать мужу, что скоро он станет отцом! От злости кровь прилила к щекам, а сердце затрепетало в груди часто-часто. Надо войти, отчитать Клавдию, выставить за дверь. Это счастье она разделит с Петрушей без чужаков.

– Откуда ты знаешь? – Вот только в приглушенном голосе Петруши не слышалось радости.

– Я знаю, глаз наметан. Срок еще небольшой, но очень скоро интересное положение графини станет заметно.

– Как некстати! – Зло скрипнуло кресло. Это Петруша встал из-за стола, принялся мерить шагами кабинет.

– Такое случается, когда супруги делят брачное ложе.

– Но почему?! Столько лет не случалось, а теперь вдруг случилось!

Сердце замерло, кажется, и вовсе перестало биться. Лиза прижалась спиной к стене, крепко зажмурилась, прогоняя непрошеные слезы.

– Я думал, она пустоцвет. Думал, у нас не будет детей и можно не тревожиться.

Из-за чего тревожиться? Какое зло может принести в этот мир невинное дитя?

– У графини слабое здоровье. – Голос Клавдии звучал вкрадчиво. – Я слыхала, в детстве она едва не умерла от какой-то странной болезни. Если вдруг…

– Нельзя, Клавдия! Время сейчас слишком неподходящее. Про мою связь с Лили прознали, грязные слухи уже поползли. А ты же знаешь, как вредят репутации слухи. Особенно сейчас, когда мое положение и без того шатко из-за графа Потоцкого. Уверен: он следит за мной, и если с моей дражайшей во всех смыслах супругой вдруг приключится несчастье, могут начаться разбирательства. Потоцкий такой случай не упустит.

– Ты соблазнил его единственную дочь. – В голосе Клавдии не было и тени упрека – лишь слепое обожание. А Лизу впервые за всю беременность замутило. Вот только не ребенок был тому причиной, а омерзение.

– Эта глупая гусыня мечтала, чтобы ее кто-нибудь соблазнил. Клавдия, я оказал ей услугу, подарил несколько страстных ночей, о которых она будет вспоминать всю свою жалкую жизнь. Ей бы спасибо мне сказать, а она побежала плакаться к папеньке!

– И в самом деле глупая гусыня, – сказала Клавдия злорадно, – но вот ее папенька…

– Да, граф Потоцкий – серьезный враг. Мало того что он богат и весьма влиятелен, так он еще был дружен с моим покойным тестем и всегда считал меня неподходящей партией для Елизаветы. Но хуже другое: он никогда не нападает с открытым забралом, он как паук терпеливо ждет своего часа, чтобы вонзить нож в спину. От решительного шага его удерживает только одно: любовь к дочери пересиливает ненависть ко мне. Потоцкий, так же как и я, не желает, чтобы эта пикантная история получила огласку. Но будь уверена: он неусыпно следит за каждым моим шагом, ждет, когда же я оступлюсь.

– И ты, зная об этом, продолжаешь встречаться с той женщиной. – Теперь в голосе Клавдии был укор. – Она такая же алчная лгунья, как и все остальные.

– Я ее люблю.

– Вот только ей нужны твои деньги, а не твоя любовь.

– Мои деньги? – Лиза почти увидела, как человек, которого она считала своим мужем, усмехнулся. – Разве тебе неизвестно, что у меня почти нет собственных денег? Все принадлежит Елизавете. Мой покойный тесть постарался, даром что выглядел безобидным пропойцей, но деловую хватку имел бульдожью, завещание составил так, что, пока живы его прямые наследники, до основного капитала мне не добраться. Остается довольствоваться жалкими крохами, а это так унизительно! Мне приходится воровать драгоценности жены, чтобы делать подарки любовнице. Счастье, что Лизавета глупа и равнодушна к украшениям, но рано или поздно даже она заметит пропажу.

– Не заметит, если заменить драгоценности хорошими копиями, – хмыкнула Клавдия и тут же добавила: – Но я все равно считаю, что эта женщина – аферистка, недостойная тебя.

– Клавдия, побольше уважения к моим чувствам! – Голос человека, которого Лиза считала своим мужем, возвысился до крика, но тут же упал до испуганного шепота.

– Петруша, не стоит доверяться женщинам. Женщины коварны.

– А ты, Клавдия? Разве ты не коварна?

– Коварна, но от прочих я отличаюсь тем, что люблю тебя бескорыстно, как сына. И если потребуется, отдам за тебя жизнь.

– Лучше придумай, как нам поступить с этой… беременностью. – Горестный вздох человека, которого Лиза считала своим мужем, слился с успокаивающим бормотанием Клавдии.

Лиза вытерла просочившиеся сквозь крепко сжатые веки слезы. Захотелось убежать, спрятаться в своей комнате, но впервые за долгие годы она решила бросить вызов своему страху. Тень ошиблась. Она сильная и не станет прятаться от проблем. Попытается не прятаться.

– …Я об этом позабочусь, есть травы… – Шепот Клавдии заставил Лизу встрепенуться, целиком обратиться в слух.

– Избавь меня от подробностей! Просто сделай все так, чтобы она ни о чем не догадалась. Мне не нужен еще один скандал.

Прижимая руки к животу, Лиза попятилась от двери. В голове что-то громко щелкало, словно там крутились плохо смазанные шестеренки. Нет, это не шестеренки, это ее мысли. Скрипят, цепляются одна за другую, заставляют действовать, спасать своего еще не рожденного ребенка.

…Клавдия пришла к ней тем же вечером. Улыбка на ее костлявом лице казалась чем-то совершенно чужеродным, как и стоящий на серебряном подносе кувшин с янтарно-желтой жидкостью.

– Вы бледны, – сказала она и, не дожидаясь разрешения войти, прошла в комнату, поставила поднос на стол. – Петрушу очень тревожит состояние вашего здоровья.

– С моим здоровьем все в полном порядке.

– …И он попросил меня позаботиться о вас так же, как когда-то давно я заботилась о нем. – Клавдия словно и не слышала возражений. Она сноровисто переливала янтарный яд в фарфоровую чашку. Сколько его нужно, чтобы убить ребенка? – Это травяной отвар. В детстве Петруша часто болел, и мои травы неизменно помогали. Посмотрите, каким богатырем он вырос!

– Спасибо. – Лизе удалось выдавить из себя улыбку. – Оставьте свой чудесный отвар, я выпью его перед сном.

– Его нужно пить горячим. – Взгляд старухи сделался колючим, а уголки тонких губ поползли вниз, превращая улыбку в гримасу.

– Попрошу Стешку, чтобы разогрела. А сейчас прошу меня простить, но я хотела бы отдохнуть. Мне и в самом деле нездоровится. – И все с той же беззаботной улыбкой Лиза двинулась на Клавдию, выпроваживая, почти выталкивая за дверь. В какое-то мгновение ей показалось, что Клавдия станет настаивать, но… обошлось.

– Я буду готовить для вас отвар три раза в день, чтобы поддержать ваши силы. Петруша так давно мечтает о наследнике, – сказала старуха перед тем, как Лиза захлопнула дверь.

Сердце колотилось в горле, а пальцы дрожали, когда она выплескивала содержимое кувшина, а потом тщательно отмывала руки, словно отрава могла проникнуть в нее даже через кожу.

– …Этот чай тебе не навредит, – послышалось за спиной.

В тусклом закатном свете тень была едва различима.

– Ты вернулась! – Лиза обрадовалась так, словно не она сама совсем недавно прогнала тень прочь.

– Я твоя тень. Я всегда возвращаюсь.

– Они хотят убить моего ребенка!

– Я знаю. – Тени знают все. Как она могла забыть! – Но у них ничего не выйдет.

– Почему? – В сердце, которое за этот ужасный день едва не превратилось в камень, затеплился огонек надежды.

– Потому что ты не такая, как все. Ты особенная. Эти деревенские штучки, – тень кивнула на пустой кувшин, – не подействуют на тебя, пока я с тобой. Не бойся, можешь смело пить любое ее зелье.

Лиза сомневалась, но на память пришли почти забытые слова мсье Жака: «Твоя тень станет служить тебе верой и правдой, будет помогать тебе».

– Если ты откажешься пить ее варево, они заподозрят неладное и, возможно, придумают что-нибудь более… действенное. А так мы сумеем выиграть время.

– Для чего?

– Для того, чтобы найти способ спастись.

– Чай точно не навредит ребенку?

– Не навредит, я обещаю.

– Спасибо, – сказала Лиза и расплакалась. – Спасибо, что помогаешь мне.

– Я помогаю себе. Я – это ты! – Тень улыбнулась и растворилась в прощальных солнечных бликах, а у Лизы началась совсем другая, полная тревог и сомнений жизнь.

Отвары Клавдии ей и в самом деле не вредили. Тень не обманула. Лиза пила янтарный яд изо дня в день, улыбалась ведьме, благодарила за заботу и видела на дне стылых глаз Клавдии сначала торжество, потом ожидание, потом нетерпение и, наконец, спустя почти месяц – недоумение. Те же чувства она видела и во взгляде человека, которого больше не считала своим мужем. Вскоре недоумение сменило плохо скрываемое раздражение. Несколько раз Лиза слышала, как Петруша кричит на Клавдию, видела, как сжимает в бессильной ярости кулаки, а потом уезжает из дому иногда на ночь, а иногда и на две.

– Объяви о своей беременности, – сказала тень, наблюдая за тем, как Лиза выбирает платье попросторнее.

– Зачем? Он и так все знает.

– Пусть знают остальные. Прислуга, граф Потоцкий… Чем больше людей узнают, тем труднее будет этим двоим совершить злодеяние.

И Лиза послушалась совета, улыбаясь так искренне и так радостно, что самой было тошно, за ужином сообщила человеку, которого больше не считала своим мужем, что скоро он станет отцом. В присутствии слуг сообщила. И он тоже улыбнулся искренне и радостно, и обнял, и расцеловал, и поднял бокал за Лизино здоровье и будущего наследника. А Лиза предложила устроить праздник, пригласить самых близких друзей, поделиться радостью. Маленький каприз беременной женщины. Как можно отказать ей в такой мелочи? И ей не отказали. Фамилия графа Потоцкого была в списке приглашенных гостей, Лиза собственной рукой написала приглашение. В этом не было ничего удивительного: граф Потоцкий был старинным приятелем папеньки, а с Натали, его дочерью, Лиза дружила с детства. Дружила бы дальше, если бы не предательство мужа, если бы не предательство Натали.

– Она наивная дура. – Иногда тень читала Лизины мысли. – Ей не повезло так же, как и тебе, а возможно, даже больше. Ее честь запятнана, пусть высший свет об этом пока и не знает. Не тревожься о ней, она не приедет на ужин, только не в твой дом. А вот граф Потоцкий не преминет. И ты должна быть с ним мила и любезна, пусть он увидит в тебе невинную жертву чужой подлости.

– Я и есть жертва чужой подлости. – Лиза невесело улыбнулась.

– В таком случае тебе не придется ничего выдумывать. Просто пожалуйся графу, что известие о ребенке не вызвало у твоего дражайшего супруга ожидаемой радости, что он сильно изменился в последнее время, а ты не понимаешь, что происходит, и тревожишься из-за этого. Очень тревожишься. Тебе не хватает мудрого отеческого совета и поддержки. Видишь, все чистая правда, ни слова лжи.

– Граф Потоцкий ненавидит моего мужа. Что, если меня он тоже винит в случившемся?

– Граф Потоцкий – человек чести. В его глазах ты жертва, такая же, как и его дочь. Ему не в чем тебя винить. Зато он может встать на твою защиту, если понадобится. Тебе ведь нужна защита?

– Клавдия больше не приносит свое зелье…

– Это не значит, что они отказались от своей затеи. В этом доме много лестниц, а беременные такие неуклюжие. Но если сам граф Потоцкий примет участие в твоей судьбе и судьбе твоего ребенка, они побоятся. Твой муж не только подлец, но и редкостный трус. Клавдия и та смелее.

– Он мне не муж.

– Но вы живете с ним под одной крышей. Тебе бы лучше уехать.

– Он меня не отпустит. Слишком неспокойное сейчас время для путешествий, так он мне скажет.

– Значит, тебе придется быть очень осторожной. Не бойся, я присмотрю за тобой.

– Я не боюсь.

Лиза и в самом деле не боялась. Ребенок сделал ее бесстрашной, а еще расчетливой. Возможно, поэтому разговор с графом Потоцким получился именно таким, как нужно. Роль невинной жертвы удалась Лизе очень хорошо, как и роль счастливой дурочки, не видящей дальше своего беременного живота. Впрочем, ей почти не пришлось притворяться: она чувствовала себя и невинной жертвой, и дурочкой. А еще матерью, обязанной бороться за свое дитя. И она будет бороться!

Граф Потоцкий, которого Лиза еще по старой детской памяти называла дядей Ваней, проявил к ее судьбе великое участие. Его визиты в «Дубки» сделались регулярными, и человек, которого Лиза больше не считала своим мужем, был вынужден играть роль гостеприимного хозяина. Роль эта удавалась ему не слишком хорошо, во взгляде его Лизе виделась злость пополам со страхом. Страха стало больше после того, как в начале осени в «Дубки» прилетела страшная весть. Любимая дочь графа Потоцкого Наталья скончалась от внезапной и скоротечной болезни.

– Скажи, она ведь не сама?.. – спросила Лиза у тени, оглаживая свой уже округлившийся живот. – Это в самом деле была болезнь?

– Болезни бывают разные. – Тень пожала плечами. – Некоторые, даже самые невинные, могут стать смертельно опасными, если человек не хочет жить. Неужели после всего, что случилось, тебе все еще ее жаль?

Лизе было жаль несчастную Натали так же, как до этого было жаль себя. Они обе – жертвы Петрушиного злодейства. Вот только Натали освободилась, а она – нет.

На похороны она не поехала. Дурная примета – сказала Клавдия, и Лиза впервые с ней согласилась. Граф Потоцкий приехал в «Дубки» сам спустя месяц. Поседевший, постаревший, сгорбившийся под тяжестью свалившегося на него несчастья, он не был похож на себя прежнего. Выслушал Лизины соболезнования, по-отечески поцеловал в лоб и, потерев свои красные, воспаленные глаза, попросил доложить о его визите графу Дубривному.

* * *

Иванов Иван Иванович, гений фальшивых документов, принял Волкова неласково. В его опухших то ли со сна, то ли от недосыпа глазах читались мягкий укор и покорность судьбе.

– Чего опять? – Ваня Иванов пригладил взъерошенные волосы, поправил полы черного шелкового кимоно, так и норовившего разойтись на его упитанном пузе. – Что за пожар? Ночь уже, если не заметил. Порядочные люди седьмой сон видят.

– Порядочные, может, и видят, – сказал Волков многозначительно и, не дожидаясь приглашения, переступил порог. – Но мы-то с тобой, Ванятка, люди деловые, нам что день, что ночь – все без разницы.

В квартире сильно пахло восточными благовониями и чуть различимо марихуаной. Из ее темных недр доносились звуки классической музыки.

– Один? – спросил Волков, уже заранее зная ответ.

Черное кимоно, расшитое золотыми драконами, Ваня Иванов надевал лишь в особо значимые, особо романтические моменты. В кимоно с драконами он казался самому себе мужественным и невероятно привлекательным для дам. Волков не сомневался, что дама пряталась сейчас за одной из запертых дверей просторной Ваняткиной квартиры.

– На кухню пошли! – велел Ванятка, проигнорировав вопрос. – Там перетрем. Девку выгонять не стану, даже не проси. Ночь еще не закончилась. – Сказал и мужественно расправил плечи, а пузо, наоборот, втянул.

– На кухню так на кухню, – покладисто согласился Волков и тут же добавил: – Да ты не волнуйся, я долго не задержусь, у меня всего пара вопросов.

– А я вот, знаешь ли, все равно волнуюсь, – хмыкнул Ванятка и двинулся вперед по длинному, тускло освещенному коридору. – Я когда тебя вижу, завсегда волнуюсь. Серый Волк – зубами щелк… – Он вздохнул. Молодецки расправленные плечи снова поникли. – Когда я уже с тобой рассчитаюсь, а? – спросил он, не оборачиваясь, и в голосе его послышались жалобные нотки.

– Думаешь, уже пора? – вопросом на вопрос ответил Волков. – Считаешь, за шкуру свою бесценную уже сполна расплатился? А три года назад ты что говорил?

– Говорил, что благодарен буду по гроб жизни, что помогать буду со всем возможным энтузиазмом, – буркнул Ванятка.

– Я смотрю, поиссяк энтузиазм-то.

Темный коридор вывел их к просторной, сияющей хромом и стерильной чистотой кухне.

– Не поиссяк. – Ванятка плотно прикрыл за ним дверь, кивнул на стул. – Присаживайся, мил-человек. Тут просто случилось кое-что… – Он замялся, и заминка эта Волкову не понравилась. – Я все собирался тебе позвонить, но ты же сначала… это… в больничке валялся, потом, я слышал, на Гоа улетел, а потом оно как-то… утратило актуальность.

Сам Ванятка присаживаться не спешил, застыл, вцепившись в дверную ручку, словно в любой момент готовился дать стрекача.

– Кофе будешь? – спросил заискивающе. – Или, может, вискарика?

– Ваня, не тяни, – сказал Волков с угрозой. – Что именно, на твой взгляд, утратило актуальность?

Будь он и в самом деле Серым Волком, шкура на его загривке уже встала бы дыбом от ощущения чего-то недоброго, но он был человеком и даже невооруженным человеческим взглядом видел, что Иван Иванович Иванов боится. Чего или кого, предстояло выяснить.

– Ко мне приходили… – Ванятка со свистом втянул в себя воздух, и полы кимоно разошлись, обнажая по-рыбьи белое, совсем не самурайское пузо. – Очень серьезные люди, если ты понимаешь, о чем я.

Волков молчал, решил не пугать и без того напуганного Ванятку. Хотя, если придется…

– Они интересовались одним заказом. Показали мне фотку. Девчонка, конечно, изменилась, но не настолько, чтобы я ее не узнал. У меня глаз наметанный, ты же понимаешь.

– Глаз у тебя – алмаз, – согласился Волков и, придвинув стул к открытому окну, закурил.

Ваня Иванов нервно сглотнул.

– Их интересовало, какие у нее сейчас документы и имя заказчика. Я их послал, – Ванятка снова приосанился, – сказал, что знать ничего не знаю, девчонку вижу впервые в жизни.

– Эту девчонку? – Волков протянул ему смартфон с фотографией Арины Рысенко.

Чтобы взять телефон, Ванятке пришлось отклеиться от двери, бочком протиснуться к окну. На фотографию он глянул лишь мельком и тут же кивнул. Глаз-алмаз…

– Эту. Сказал, что впервые вижу.

– Поверили?

Прежде чем ответить, Ванятка поддернул вверх широкий рукав кимоно. На его левом запястье красовался рубец, и большой с указательным пальцы выглядели как-то странно.

– Сломали. – Ванятка побаюкал руку. – Это я тебе, Волк, рассказываю не для того, чтобы ты меня пожалел, а затем, чтобы понял, почему я не смог им отказать. Я ведь не ты, не обучен этим вашим джедайским штучкам.

Ситуация была яснее ясного. Серьезные ребята сделали Ванятке больно, и он слил им информацию о девчонке.

– А потом они ушли и велели мне засунуть язык сам знаешь куда, чтобы я не смел тебе ничего рассказывать.

– Мне? – Волков загасил сигарету, уставился на Ванятку. – Они велели тебе не рассказывать об их визите мне?!

– Волк, я собирался. Честное слово! – Ванятка сложил пухлые ладони в умоляющем жесте. – Но ты тогда в больничке валялся, а потом вообще улетел. И я подумал, что раз ты до сих пор жив, то убивать они тебя не станут. И вообще ты же крутой, ты типа этого… Джеймса Бонда. Что тебе какие-то там «быки»?! А у меня руки всего две, и обе они мне нужны.

– Стоп, – сказал Волков мягко, и Ванятка вздрогнул, колыхнулся всем своим рыхлым телом. – Почему я?

Иван Иванович Иванов смотрел на него широко распахнутыми глазами, не мигая, как на инопланетянина, но не издавал ни звука.

– Ну! – поторопил Волков.

– Потому что ты и был заказчиком, – отмер наконец Ванятка. – Это ты заказал мне фальшивые документы для этой девки! – Он постучал искореженным пальцем по экрану смартфона. – Всю душу из меня вынул, чтобы все было быстро и качественно.

Волков кивнул, сунул в зубы сигарету, но так ее и не зажег. Его внутренний волк больше не щерился, а скулил, как беспомощный кутенок. Он знал эту девчонку, он заботился о ней, как заботятся… О ком? Родственниках? Друзьях? Клиентах?

Клиентах – решил Волков, и тоска в сердце вдруг несогласно заворчала, причиняя боль. Арина Рысенко была его клиенткой, спасалась от кого-то опасного и влиятельного, и он взялся организовывать ей новую жизнь. Чистые документы и уютный домик посреди вишневого сада. Какое-то время все было нормально, он умел прятать концы в воду и организовывать новую жизнь, он воспользовался услугой лучшего из лучших, Ивана Ивановича Иванова. И в этом был его главный прокол! Тот человек, что охотился за его клиенткой, оказался достаточно проницательным, чтобы все понять и про фальшивые документы, и про новую жизнь. И тогда он пошел к тому, кто торгует новой жизнью…

– Когда они к тебе приходили? – спросил Волков, прикуривая. Оккупировавшая его душу тоска не любила табачный дым, и он ее… выкуривал.

– В октябре прошлого года. Десятого числа, если быть совсем точным. – Ванятка снова побаюкал руку.

Значит, в октябре, а напали на него в сентябре, еще до визита к Ванятке. Что-то не сходится, не срастается… Или те два дела никак не связаны? Вот только чутье подсказывало: связаны, еще как! Не ниточками и не веревочками, а стальными цепями.

– А документы я тебе когда заказал?

Ванятка посмотрел на него с опаской, словно оценивая степень его адекватности, а потом вышел, чтобы через минуту вернуться с флэшкой и ноутбуком.

– Вот, – он вставил флэшку в ноут, развернул экраном к Волкову, – у меня тут сохранилось кое-что для статистики. Знаешь, всякое может случиться…

Волков смотрел на экран, на выведенную Ваняткой дату. Выходило, что с Ариной Рысенко они были знакомы больше года. Долгий срок…

– Где ее прежние данные? – Он вопросительно посмотрел на Ванятку. – И не темни, я знаю, что они у тебя есть.

Ванятка снова вздохнул, поковырялся в ноутбуке, придвинул к Волкову.

– У меня тут защита, пароли, шифры, программа настроена на самоуничтожение, если что…

Если придут серьезные ребята и начнут ломать Ванятке пальцы…

– Пойми, в моем деле без архивов никак нельзя. Есть нюансы…

Волкова не интересовали нюансы, его интересовала прошлая жизнь Арины Рысенко. А прошлая жизнь ее была богата и насыщена событиями. Девица была в розыске по делу об убийстве…

Знал ли он об этом, когда взялся ей помогать? Глупый вопрос – конечно, знал! Своих потенциальных клиентов он всегда проверял с максимальной тщательностью и такой факт биографии точно бы не пропустил. Отчего же не отказался от заказа? У Волкова, как у любого уважающего себя профессионала, имелся собственный кодекс. В отличие от адвокатов с убийцами он не работал, не брался за дело ни за какие деньги. А тут, выходит, взялся?

На эту тему можно было бы пофантазировать, но Волков фантазировать не стал, он знал ответ. Эта девушка, вот эта самая, что улыбалась ему сейчас с экрана ноутбука, невиновна. И если уголовное дело существует, а он все равно ей помогал, значит, дело это липовое и девушка, вероятнее всего, не убийца, а жертва. События минувшего дня – косвенное тому доказательство.

С биографией клиентки – прошлой и настоящей – еще предстоит детально разбираться, на это уйдет остаток ночи, а то и часть следующего утра, но кое-что он может узнать прямо сейчас.

– Как они выглядели?

Ванятка встрепенулся, покосился на закрытую дверь. Когда он заговорил, голос его дрожал:

– Они пришли в масках. Три Дракулы вот с такими клыками! – Он показал, с какими. – И в перчатках. У двоих перчатки были белые, а у третьего – черные. Этот третий все время молчал, но я сразу понял: он их главарь. Они, когда меня допрашивали, все время на него поглядывали, словно ждали дальнейших инструкций, а он лишь кивал головой. Знаешь, я ведь сначала даже обрадовался, что они лица свои прячут. Решил, раз прячут, значит, убивать не станут, так только… припугнут. Припугнули… – Он погладил руку. – Сунули мне полотенце в зубы, чтобы соседи моих воплей не услышали. Двое держали, а третий, тот, что в черных перчатках… – Ванятка всхлипнул. – Знаешь, что этот гад сделал?

Волков догадывался. Несложно догадаться.

– У него рука такая странная. Он мне запястье сжал. Как-то не по-человечески сжал, а как чертов Терминатор… тисками. Натуральными железными тисками. Я еще подумал, что так не бывает, что не может быть у простого человека такой силищи. А потом мне стало не до анализа. – Ванятка снова всхлипнул, вытянул перед собой травмированную руку. Перелом сросся неправильно, видно это было невооруженным взглядом, и большой палец, который он оттопырил, тоже был искореженный, со вздувшимся, узловатым суставом. – Множественные оскольчатые переломы, – сказал Ванятка неживым голосом. Взгляд его подернулся туманом, но не из-за марихуаны, а из-за страшных воспоминаний. – Палец он мне своими тисками сломал как ветку. Хрусь-хрусь – и нет пальца, обломки только торчат, и кровь льется. А я же крови с детства боюсь, хоть чужой, хоть своей. Веришь, боль выдержал, а от вида крови вырубился. Когда очнулся, их уже не было, ушли, слава богу. И этот с черной рукой тоже ушел.

– А ноутбук не забрали? – спросил Волков. – У тебя же в нем вся информация.

– В ноутбуке как раз видеокарта полетела, я его корешу для ремонта отдал. Работал на старом, в нем никакой важной информации не было. Вот его и забрали. Ты, Волк, меня это… прости, что девчонку твою им слил. Я не боец, а этот с железной рукой – он не человек, а киборг какой-то.

Что-то такое вертелось в голове, что-то связанное с рукой, то ли железной, то ли черной… Обрывки каких-то смутных воспоминаний, каких-то ярких эмоций. Волков зажмурился, пытаясь замедлить это бестолковое верчение, вспомнить хоть что-нибудь…

…Запахло горелой плотью, сильно, до дурноты, а потом в мозг вгрызлась боль, ослепляя и оглушая, выбивая почву из-под ног. Волков покачнулся, чтобы не упасть, обеими руками вцепился в подоконник, жадно глотнул пропитанный благовониями воздух.

– Волк, ты что? – Голос Ванятки доносился издалека, из другой вселенной. – Тебе поплохело, что ли? Может, водички?

– Не надо водички. – Волков с усилием разжал крепко сцепленные зубы, отошел от окна.

Боль, заявившая о себе так нагло, без прелюдий, отступила, притаилась в затылке, отпустила на волю слух и зрение.

– Что с тобой было-то? Почему ты в больничке лежал? – вежливо, но с плохо скрываемым любопытством спросил Ванятка.

– Попал в аварию, приложился головой. – Во рту было горько. Зря он отказался от водички. – Память как решето.

– Вот оно что. – Ванятка вздохнул, казалось, с облегчением. – А я-то уже испугался, чего это ты вопросы такие странные задаешь про подружку свою…

– Подружку?

– Ну, девчонку эту. – Ванятка кивнул на экран.

– Это клиентка.

– А, ну я так и понял. – Ванятка мелко затряс головой, соглашаясь, а потом сказал: – У него там что-то жужжало.

– Где жужжало?

– В руке. В этой его чертовой руке.

– Это не рука, – сказал Волков, направляясь к двери. – Это биопротез.

Знание это родилось где-то в самых недрах сознания, если не подсознания. И там же ярко вспыхнула картинка: железный ошейник скалится острыми шипами, шипы внутрь, а не наружу – убийственная электронная игрушка, высокие технологии на службе инквизиции. Картинка погасла, оставив огненный отпечаток на сетчатке, оставив в сердце страх пополам с яростью, а еще недоумение: при чем тут инквизиция?

– Точно протез! – шелестел за спиной Ванятка. – Биоуправляемый протез. Отсюда и силища, и каменная твердость. Этот гад сломал мне кости своим гребаным протезом. И знаешь, Волк, я думал, мне тогда со страху показалось, а теперь понимаю, что не показалось. Рука у него была какая-то непропорциональная, как клешня. Это зачем же? Чтобы сподручнее было кости ломать?..

– Не исключено. – Волков все еще видел перед внутренним взором шипастый ошейник.

– Тогда я могу ей только посочувствовать.

– Кому? – Волков резко обернулся.

– Девчонке. Он ведь до нее не добрался?

Волков ничего не ответил, молча вышел из комнаты.

Добрался ли монстр с черной рукой до Арины Рысенко, ему предстояло выяснить в самое ближайшее время. Лишь одно он знал наверняка: девочка жива. Знание это было иррациональным, не подкрепленным фактами, но Волков привык доверять своей интуиции. Да, она в беде, да, заперта в сумасшедшем доме, но если она до сих пор жива, значит, Черной Руке от нее что-то нужно и убивать ее он не планирует.

А пытать? Девичьи пальчики ведь такие хрупкие…

Об этом думать себе Волков запретил. Жалость в его деле не поможет. Вот только сердце не желало успокаиваться, то и дело срывалось с привычного ритма, ныло по-стариковски.

Ночь и утро – решил для себя Волков. Неразумно соваться в логово врага без предварительной подготовки. Неразумно и опасно. А ему еще нужно разобраться в том, кто же она такая – Арина Рысенко, откуда взялась и что натворила. И начинать следовало с истоков, с убийства старушки.

И снова Волкова ждал сюрприз. Пора бы уже и привыкнуть. Убийством старушки он уже интересовался несколько лет назад. Свой человек из органов так и сказал: «Серый, у тебя никак склероз!» Пришлось выкручиваться, объяснять, что не склероз, а последствия черепно-мозговой травмы, обещать ящик коньяка и ответные услуги. Его услуги дорогого стоили, и свой человек из органов не стал ломаться, уже через полчаса у Волкова имелась вся информация по тому делу. Вот только с этой информацией он не продвинулся ни на шаг. Уже тогда Арина умела хорошо заметать следы. Так хорошо, что полиция до сих пор ее не нашла.

Волков бы нашел, из-под земли бы достал, за то ему и платили немалые деньги. Но даже ему нужно время для сбора информации, а времени как раз и нет. Возможно, часы с кукушкой отбивают последние минуты Арининой жизни. Тик-так… а потом сразу сиплое, с металлическим лязгом ку-ку…

Часы с кукушкой… Волков запустил пятерню в отросшие волосы. Он видел их в том пряничном домике, но вот слышал ли?

…Затянутый паутиной, припорошенный пылью циферблат, неподвижный маятник. Часы безмолвствовали, но Волков все равно слышал их сиплый голос. В какой жизни?

Память играла с ним в прятки, подсовывала кусочки головоломки, не позволяя увидеть картинку целиком. И даже за эти кусочки приходилось платить немалую цену. Волков и представить себе не мог, что бывает такая ужасная головная боль, что малейшая попытка сосредоточиться на прошлом будет выворачивать бедное тело наизнанку, по живому сдирать шкуру, рвать обнажившиеся нервы. Он с детства рос крепким и здоровым, что такое настоящая боль, узнал лишь в сознательном возрасте. Но та боль имела объективные, понятные причины, ее можно было обмануть, перетерпеть, на худой конец. Что делать сейчас, Волков не знал, но и сдаваться тоже не собирался, чувствовал, что подобрался к тайне своей странной амнезии очень близко. И если для обретения потерянного прошлого ему нужно будет спасти незнакомую девчонку, он ее спасет. Вот только информации маловато. А времени так и вовсе нет. Значит, придется работать с тем, что есть. Сначала он вытащит девчонку из дурдома, а уж потом разберется, как и за что она туда попала. Может быть, она расскажет что-нибудь интересное. Наверняка расскажет, коль уж позвонила не кому-нибудь, а именно ему.

Днем в «Дубки» лучше не соваться. Оптимальным вариантом было бы внедрение под видом кого-нибудь из персонала, хоть бы и санитара. Никакой особой квалификации для работы санитаром не нужно. Но время… Времени как раз и нет. Значит, придется штурмовать психушку под покровом ночи. Это же не тюрьма, а лечебное заведение, хоть и охраняемое, так что с проникновением на территорию сложностей быть не должно. А вот на территории уже придется импровизировать. Плохо, но не смертельно, не в такие переделки попадал.

Комната вдруг завертелась, закружилась, заурчала мотором, словно мощный джип. Волков вцепился в руль, ремень безопасности впился в грудь, а комната – или машина? – рухнула вниз, в бездонный, поросший ивняком и осинами овраг. И Волков рухнул тоже, навстречу неминуемой погибели….

…Он лежал на полу, керамическая плитка холодила висок и щеку, левая рука затекла, и кончики пальцев покалывало. Если дно оврага, как пиками ощерившееся деревьями, где-то и существовало, то не в этой жизни, не на его кухне.

Воспоминания нахлынули и откатили, оставив после себя мутную пену тошноты. Волков сел и со стоном схватился за голову, которая грозилась расколоться, как переспелый арбуз, от малейшего усилия, от единственной попытки вспомнить то… воспоминание. Он не стал вспоминать. Не сейчас. Надо дать телу передышку, собраться с силами. Как же это противно – чувствовать младенческую беспомощность, дышать с опаской, двигаться, как паралитик, не контролировать ситуацию! Последнее, пожалуй, хуже всего. И оставить это вот так нельзя.

Сцепив зубы, преодолевая тошноту и боль, Волков, обеими руками упершись в столешницу, поднялся на ноги, отдышался. Скоро слабость пройдет. Такое с ним уже случалось. Он сварит себе чашку кофе и ляжет спать. И плевать, что кто-то там не может уснуть после кофе. Он может! Он вообще на многое способен, надо лишь как-то договориться с вышедшим из-под контроля организмом.

В дверь не позвонили, а постучали – коротко, по-свойски. Волков знал этот стук, было время, когда даже радовался ему. Вот только не сегодня. Он только что выбрался со дна затянутого не то дымом, не то туманом оврага и еще не успел до конца собрать свое разбившееся на мелкие кусочки тело. Ему над этим еще работать и работать…

Стук повторился, а потом к нему добавился голос – мягкий, бархатистый:

– Андрей, открой, я знаю, что ты дома.

Она всегда, с первой встречи, звала его по имени, а та, другая, по фамилии, но получалось у нее все равно как-то по-особенному нежно.

В висок ввинтился стальной болт. Предупреждение – не вспоминай, не делай глупостей.

– Андрей, похоже, я попала в беду. Мне нужна твоя помощь. – В бархатном голосе слышались слезы.

Дама в беде, а он стоит и ничего не делает. Не оттого ли, что слишком многим дамам нынче понадобилась его помощь?

– Иду.

Волков оттолкнулся от стола и сделал шаг, потом другой. Силы возвращались, и это не могло не радовать.

На пороге стояла Хелена, единственная женщина из череды случайных знакомых, имя которой Волков запомнил с первого раза, единственная, которую привел в свой дом.

Они встречались редко. Их встречи можно было пересчитать по пальцам одной руки. Сказать, что они прошли незабываемо, Волков не мог. Скорее наоборот – Волков почти ничего не помнил. Хелена дарила ему ночь, а потом забвение, и это устраивало их обоих. С того самого первого раза, когда он тщетно пытался напиться, а Хелена уронила к его ногам зеркальце, не изменилось ровным счетом ничего, кроме, пожалуй, одного. Никогда раньше Хелена не приходила к нему при свете дня, никогда раньше не просила о помощи. Она была из тех самодостаточных женщин, с которыми мужчине не только приятно, но и безопасно иметь дело. Одно лишь удовольствие и никаких обязательств. И вот она стоит, опершись плечом о дверной косяк, в бессилии опустив голову так низко, что не видно глаз. А глаза у нее красивые, Волков помнил. И сама Хелена хороша какой-то нездешней, арктической красотой. Рядом с такой женщиной хорошо остывать, любой душевный пожар она способна погасить одним лишь взглядом, унять жар, уменьшить накал той странной нерастраченной страстности, что поселилась в его сердце по соседству с тоской. Не женщина, а мечта.

И вот она плачет. Или готова расплакаться. Стоит на пороге и не решается войти, а он так и не пригласил ее в дом.

– Проходи. – Вместо того чтобы сделать шаг вперед и поддержать, он отступил, освобождая дорогу. – Кофе будешь?

– Андрей… – Хелена переступила порог, пошатнулась.

Волков обхватил ее за плечи, шею обвили прохладные руки. Было в этих объятиях что-то неприятное. Его инстинкт, его хваленая интуиция вскинулись, закричали об опасности. Не раздумывая, подчиняясь лишь этим тревожным голосам, Волков отшатнулся от Хелены, но не успел. В шею воткнулась игла, и пол сначала закачался, а потом и вовсе выгнулся дугой, сшибая с ног…

– Мужчины… Какие же вы все самоуверенные. – Холодные пальцы ласково коснулись его онемевших губ. – Какие предсказуемые.

Последнее, что Волков увидел перед тем, как отключиться, была улыбка Хелены. Алая помада на ее губах напоминала кровь, а белые зубы хищно скалились.

* * *

За окном шел дождь, даже во сне Арина слышала, как барабанят по стеклу крупные капли, чувствовала запах мокрой земли и прикосновение к коже отяжелевшего от влаги воздуха, а вот проснуться, вырваться из чужого мира никак не могла, так и бродила на меже между сном и явью.

– …А она не слишком долго спит, тетя Анук?

– Она устала, сон ей на пользу.

– Даже такой, от ваших трав?

– Особенно от моих трав. Твои лекарства, девочка, ей сейчас не помогут. Да и мои не сразу. Ведьмин аркан – штука опасная, он не только отнимает силу, но и разрушает душу.

– Ведьмин аркан – это тоже трава?

– Редкая, очень редкая. Я о ней читала, но действие ее наблюдаю впервые. Раньше, еще во времена моей прабабки, с ее помощью люди пытались держать в узде таких, как мы с Ариной. Потому и название такое – ведьмин аркан.

– И как она работает… эта трава?

– Как удавка. Есть такие путы, специальные узлы. Жертва трепыхается, пытается вырваться, и удавка затягивается все сильнее. Применив силу, ту ее часть, которая несет угрозу окружающим, ведьма может погибнуть сама. Вот как это работает. Ведьма все видит, все чувствует, сила ее рвется на волю, а использовать ее нельзя, потому что с каждой попыткой удавка затягивается все сильнее. Помимо того, что жертва чувствует боль, это разрушает личность. Ведьма не может долго жить в разладе со своей сутью. Это очень опасно.

– Арина могла умереть?

– Умереть – нет, сойти с ума – да. И в ее крови этой гадости было очень много, я сразу это почуяла.

– Но противоядие… Тетя Анук, вы ведь дали ей противоядие. Этот ваш отвар…

– С ней все будет хорошо, она сильнее, чем кажется. Меня волнует другое…

Анук замолчала, а Ирка не спросила. А ведь это очень важно. Нужно просыпаться, перейти наконец границу.

Арина открыла глаза. Она лежала на диване в гостиной, до самого подбородка заботливо укрытая пледом. Анук и Ирка сидели тут же в плетеных креслах. Комнату скудно освещал настольный светильник.

– Уже вечер? – Во рту пересохло, и слова царапали горло.

– Просто дождь. – Анук взяла со стола чашку. – Была сильная гроза, но она уже уходит. Выпей! – Видящая протянула чашку Арине. – Не бойся, это всего лишь укрепляющий чай.

Чай был приятный на вкус, Арина выпила бы и больше, но Анук не предложила, значит, больше нельзя.

– А что было до этого? Вы дали мне снотворное? Как Бабаю?

– В другой дозировке. Тебе нужно поспать, набраться сил, отдохнуть.

– Я не отдыхаю во сне.

Анук вопросительно приподняла брови, и Ирка, воспользовавшись заминкой, приладила к Арининой руке манжету тонометра. Медицине подружка все еще доверяла больше, чем колдовским штучкам.

– Почему ты не отдыхаешь во сне? – Взгляд Анук сделался настороженным. – Тебя снятся кошмары?

Кошмары… В одурманенном снотворным мозгу что-то щелкнуло, и Арина вспомнила…

Все жертвы были напрасны! Волков умирает, потому что тень ее обманула. Нет, не обманула, просто не сказала всей правды, не предупредила, не оставила выбора. И теперь Волков ее забыл, и каждая попытка вспомнить подталкивает его все ближе и ближе к краю пропасти, а он все равно пытается! Потому что вместе с воспоминаниями потерял кусочек души, а жить с раной в душе очень больно.

– Давление совсем низкое. – Ирка вынула из ушей фонендоскоп, перевела взгляд с манометра на Арину и побледнела. – Ты чего? Тебе совсем плохо, да?

Мужчина, за которого она готова была отдать жизнь, медленно умирает. Да, ей плохо! Ей смертельно плохо, потому что все напрасно!

Лампочка в светильнике мигнула и затрещала, за окном громыхнуло, молния ударила в землю у самого дома, в воздухе остро запахло озоном, а веретено – оказывается, она сжимала в руке веретено! – нагрелось.

– Успокойся, – сказала Анук и неодобрительно покачала головой.

Лампочка мигнула в последний раз и взорвалась, а в темном квадрате открытого окна завис бело-синий светящийся шар. Арина сцепила зубы, крепче сжала веретено. Сила, долгое время сдерживаемая, рвалась наружу, грозилась уничтожить все на своем пути, выжечь дотла.

– Если ты не успокоишься, то спалишь дом. – Голос Анук стал на тон громче. – Возьми себя в руки, девочка!

Ирка испуганно отшатнулась, в ее волосах сухо пощелкивало электричество. Шаровая молния влетела в окно, зависла над разбитым светильником, освещая комнату мертвенным светом.

– Волков умирает, – сказала Арина сжавшейся в комок Ирке. – Волков все равно умирает, а я ничем не могу ему помочь…

Шаровая молния начала вращаться, с каждым витком набирая скорость.

– Если ты не успокоишься, если сейчас же это не прекратишь, твое спасение окажется напрасной тратой сил и времени! – Анук стукнула тростью по полу, и огненный шар замедлил свое вращение. – Все будет напрасно! Ты меня слышишь?

Арина слышала. Вот только как обуздать эту дикую силу?..

– Ты сможешь. – Анук не нужны слова, она все и так понимала. – Просто попытайся взять себя в руки.

Шаровая молния описала круг по комнате, задела занавеску, и та вспыхнула. Ирка, уронив на пол тонометр, вскочила на ноги, бросилась тушить занимающийся пожар. Во взгляде ее была паника.

Нужно успокоиться. Как учат психологи? Глубокий вдох – медленный выдох? Обратный счет? Арина встала, потянулась к молнии, зависшей над Иркиной макушкой. Молния качнулась в ее сторону, потянулась к растопыренным пальцам. В доме опасно. Она опасна для Анук и Ирки. Значит, выход только один.

– Не ходите за мной. Пожалуйста…

Ощущая босыми ногами гладкость лакированного пола, Арина медленно двинулась к выходу. Молния, словно привязанный за веревочку воздушный шарик, полетела следом. Рядом черной тенью заскользил верный Блэк. Гладкость полированной доски сменилась сначала прохладой мокрой плитки крыльца, а потом холодом пропитанной дождем земли. Арина сосредоточилась на этих простых ощущениях. Они не успокаивали, но отвлекали, чуть-чуть гасили пылающую в груди ярость.

Ворота распахнулись, стоило только Арине ткнуть в них веретеном. Поднявшийся ветер швырял в лицо горсти дождя, пригибал к земле заросли чертополоха, обрывал листья со старой липы. Арина шла, не разбирая дороги, точно ветви деревьев раздвигая руками дождевые струи. Прочь! Как можно дальше от одинокого дома, от Анук и Ирки, от собственного отчаяния.

Свежевспаханное поле пряталось в серой пелене, стелилось под ноги черной, липкой землей, заманивало. Молний стало много. Теперь вокруг Арины кружился их красочный хоровод, все быстрее и быстрее, сливаясь в ослепительную ленту, отсекая девушку от остального мира, запирая в светящийся кокон, успокаивая. Она запрокинула лицо к черному грозовому небу и закричала. Она грозила неведомому врагу веретеном и молила неведомого друга о помощи. Она ведьма! Пора принять наконец этот дар, воспользоваться клокочущей в ней силой. Пора сделать хоть что-нибудь, чтобы доказать самой себе, что она жива и готова бороться за себя, за человека, без которого все теряет смысл.

– Я не сдамся!!!

От звука ее голоса светящийся кокон пошел трещинами, а веретено завибрировало. Сила искала выход.

Арина ткнула кокон веретеном, и мир вокруг сначала превратился в белое пламя, а потом сжался до острия иглы и заплакал тихим детским плачем…

* * *

Детский плач, тихий, как кошачье мяуканье, не дает покоя, заставляет вспоминать о чем-то важном, о том, что никак нельзя забывать. В ушах шумит море, заглушает плач, отнимает силы. Волны покачивают беспомощное тело, словно в лодочке – или колыбели? – вылизывают кожу шершавыми языками, разговаривают разными голосами: сиплым старым и звонким молодым. И Лиза из последних сил старается выплыть, в беспокойном море ухватиться за что-нибудь надежное, незыблемое.

– Стешка, где тебя носит?! Дите от голода криком кричит, надрывается, – говорит волна старым голосом и сильнее качает лодочку-колыбель.

– Отослала ведьма старая еще поутру, даже рта открыть не дала. – Молодая волна говорит зло, торопливо. – А то не понимает, что мне из дому надолго никак нельзя отлучаться!

– Все она понимает, гадина. Оттого и отослала. На-ка, забери с рук да покорми уже. Может, замолкнет да поспит. С ночи ж орет, не унимается. А я ж не молодка уже, Стешка, мне бы хоть с хозяйкой, Лизаветой Васильевной, управиться.

– Так что ж мне, молока, что ли, жалко! Грудь вон расперло, болит – спасу нет. Федюшка мой один не справляется, хоть тоже, считай, полдня голодный, без мамкиной сиськи.

Молодой голос говорит-говорит, а детский плач становится все тише, пока и вовсе не затихает. А лодочка качаться почти перестает, дарит успокоение. Надолго ли?..

– А как тут наша голубушка? – Молодой голос теперь разговаривает тихо, напевно, точно баюкая.

– Да как ей быть? – шепчет старый голос и качает лодочку. – Который уже день в лихоманке, а дохтура нет. Заболел дохтур! Кто это ему дозволил болеть в такое страшное время?

– Да что же ты, баба Груня, на Бориса Глебыча наговариваешь?! Он же, бедняжка, почитай, при смерти. Как эти ироды больницу разгромили, так с ударом и слег. Ему самому теперь дохтур нужен.

– Я Кондратиху сегодня позвала. – Старый голос падает до едва различимого шепота. – На заре приходила, чтобы Клавка, гадюка, не прознала. А что, коли дохтур при смерти, так и нашей голубушке помирать?! – Голос умолкает, а потом резко возвышается почти до крика. – И без того намучилась. Мало что сама слабенькая, так еще и дитя до сроку родила. А Клавка, змеюка подколодная, повитуху запретила звать. Вот, Стешка, чует мое сердце, это она Лизавету Васильевну и младенчика хотела извести.

…Младенчик. Младенчики плачут тоненькими голосами, и от плача этого что-то сжимается внутри, кровоточит. Младенчики не должны плакать. Неправильно это.

– И что Кондратиха? – В молодом Стешкином голосе слышатся слезы.

– Ничего. Поглядела, обнюхала, живот помяла, а потом головой покачала, мол, опоздали, не нужна тут моя помощь. А я сразу Елизаветы Васильевны матушку вспомнила, земля ей пухом. Доктора тогда вот точно так же головами качали, знали, что не жилица…

– Да что ты несешь?! – Стешкин голос теперь злится. – Типун тебе на язык, дура старая! Лизавета Васильевна сильная, что ей какая-то лихоманка?! Или забыла, как она в детстве всю зиму, считай, в лихоманке пролежала? Тогда тоже никто не верил, не чаял, что оправится. А она оправилась. И погляди, какой красавицей выросла!

– Красавицей… – Волна касается лба холодным языком, и Лизе делается хорошо. – Ты поглянь, поглянь, Стешка, что от нашей красавицы осталось. Горит вся, тлеет изнутри. Я полотенце мокрое менять не успеваю. Только положу ей на лоб, глядь, а оно уже горячее. И в грудях у нее все клокочет…

Отступивший было шторм снова возвращается, утаскивает в горячую пучину с головой, льет в горло раскаленное олово, сдавливает грудь, выжимая остатки воздуха и жизни…

Вынырнуть, спастись получается не сразу. Жизнь возвращается вместе с мучительным кашлем и болью. Жизнь разговаривает с Лизой тихими, некогда знакомыми, а нынче почти забытыми голосами.

– …Снова плачет. Стешка, да покачай ты ее, песенку какую спой. Хорошо, что ты пришла, а то умаялась я тут с ними одна. Дом пустой, холодный. Разбежались все, как крысы. Революция… – Старый Грунин голос шипит по-змеиному, но не зло, а испуганно, заглушает слабый детский плач. – Я грешным делом подумала, что и ты ушла.

– Куда я уйду? Как хозяйку брошу? Тише, маленькая, тише. Баю-баюшки-баю…

– В город. Вон Потап Стрельцов с семьей в город подался. И Филимоновы собираются. Неспокойно нынче тут, в поместье. Власть теперь другая, рабоче-крестьянская. Так Потап сказал прямо барину в лицо, не убоялся. А барин смолчал, и Клавка евонная тоже смолчала, только зыркнула так, что Потап потом до самой ночи икал.

– В городе тоже неспокойно. Мелькомбинат разгромили, управляющего прямо на воротах повесили. А за что? Хороший ведь был человек. И никакой не барин. На площади костры жгут, пьяные мужики с винтовками песни орут, за светлое будущее пьют. А откуда ему взяться, светлому будущему, когда в настоящем кровушка рекой? Не в город нужно бечь, баба Груня, а из городу, к польской границе. Так мой Ванюшка говорит. Говорит: «Собирай, Стеша, Федюшку и сама собирайся, кончилась спокойная жизнь».

– Барин тоже бежать надумал. Видела я обозы груженые. У него-то скарба поболей, чем у тебя.

– А Лизавета Васильевна с деточкой как же? Слабая она, не вынесет дороги.

– Не знаю, Стешка. Только вот неспокойно что-то на душе. Переменился сильно хозяин. Сама видела. С тех пор как Лизавета Васильевна родила, и не заходил во флигель ни разу, дочку, кровиночку свою, даже на руки не взял, не посмотрел в ее сторону.

– Клавка все, гадина! Это она хозяину на Лизавету Васильевну наговаривает, с самого первого дня воду мутит. Как же можно кровиночку свою не любить?! Ванюша мой в Федюше души не чает. Жизнь, говорит, положу за сыночка единственного. Клавка это…

– Я раньше тоже так думала, надеялась, как ребеночек родится, хозяин одумается, поймет, от какого счастья отказывается, да вот только… – Заскрипели половицы, взвизгнула запираемая дверь. – Душа у него черная. Может, еще чернее, чем у Клавки евонной. Граф Потоцкий о здоровье Лизаветы Васильевны чаще справлялся, чем он, муж родной. Такой был человек…

– Добрейшей души был человек, правда твоя. Жалко, что сгинул ни за что. Это ж каким иродом нужно быть, чтобы живого человека застрелить и посеред дороги бросить! А он, сердешный, как раз от нас возвращался. С хозяином, помню, о чем-то ругался, а потом сюда во флигель заглянул, велел, чтобы собирали мы Лизавету Васильевну с дочкой, сказал, что он за нами экипаж пришлет, чтобы в свою усадьбу забрать, обещал дохтура хорошего найти. А теперь вот… Ни дохтура, ни Иван Петровича. И ведь душегубца этого даже искать не станут. Время-то нынче какое… людей без разбору убивают, что бедняков, что богатеев. А барин полюбовницу в дом привел. Представляешь, Стешка? Сегодня днем прикатила, фря такая. По дому хозяйкой разгуливает, на Клавдию покрикивает да следит, чтобы добро в обозы складывали аккуратно, ничего не поломали.

– Так может, не полюбовница?..

– Ой, Стешка, ты как дите малое! А кто ж еще, как не полюбовница? Сама ж видишь, как люди в зверей превращаются через эту их революцию, а у кого зверь давно внутри сидел, тому волком перекинуться и вовсе ничего не стоит. Вот и барин наш…

Тишина ложится на грудь каменной глыбой, душит рвущийся из груди кашель.

– Я другого боюсь, – голос бабы Груни раскалывает тишину на мелкие кусочки, – я боюсь, что уедут они без Лизаветы Васильевны и ребеночка.

– Да как же так можно, баба Груня?

– А зачем им в дороге такая обуза? Женщина при смерти и дите малое… Бросят они голубушку нашу на погибель, как пить дать бросят. А девочка, гляди-ка, уснула. Умаялась бедная. Горе-то какое, при живых родителях дите – сиротинушка, никому не нужная. Хоть бы Лизавета Васильевна очнулась, поглядела бы, какая у нее доченька красавица.

Доченька красавица… Это же ее, Лизы, доченька. Родилась девочка, как и мечталось. Родилась, а она и не помнит ничего. Только море расплавленное вокруг и голоса. Да еще боль. Если больно, значит, и тело есть. Только непослушное, ни пальцем шелохнуть, ни глаза открыть. А так хочется посмотреть на доченьку…

– А я вот подумала, баба Груня. – Голос Стешки звенит от возбуждения. – А мы с Ванюшкой ее с собой заберем вместе с ребеночком. И тебя тоже. Ванюшка мой добрый, спорить не станет.

– А заберите! Лизавету Васильевну с девочкой заберите. – Голос бабы Груни делается суровым. – Пропадут они тут. А я старая уже, чтобы жизнь наново перекраивать, да и зачем вам обуза такая? И не перечь мне! А лучше, раз пошел у нас такой разговор, послушай, что скажу. Знаю, что вечер уже на дворе, но ты же говорила, что вещи у вас собраны. Так вот, немедленно уезжайте, не дожидайтесь утра. Мало ли что утром случится. Ты прямо сейчас дите забирай и Ванюшке своему вели лошадь запрягать. А я к хозяйке в комнату поднимусь, соберу вещи на первое время ей и девочке. Может, украшения какие найду, если полюбовница их еще к рукам не прибрала. Вам на новом месте деньги понадобятся.

– Баба Груня…

– Беги, Стешка, не медли. Да смотри, на глаза никому не попадайся. Хорошо, что дите уснуло. Только укутай потеплее, холод какой на дворе…

Заскрипели половицы под грузным весом нянюшки, звонко и торопливо зацокали Стешкины каблучки, открылась и почти бесшумно затворилась дверь. Наступила тишина.

В тишине, без голосов, в голове прояснилось. Они с доченькой бегут. От подлеца Петруши, от алчной его любовницы, от ненавистной Клавдии, от кошмара, в который превратились ее жизнь и ее Отечество. Верная Стешка не бросит, сделает все, что в ее силах. Вот только многое ли? А баба Груня, старая, почти слепая, зря пошла в ее комнату. Нет там больше никаких драгоценностей. И не Петруша-негодяй прибрал их для своей любовницы – Лиза сама спрятала. В дупле старой липы, той, что растет у самого пруда. Темной безлунной ночью, без свидетелей, даже тень не могла проследить за ней. Это была только ее тайна. И забрать драгоценности она должна сама, чтобы девочка ее, доченька ее любимая, ни в чем не нуждалась. Стешка хочет бежать в Польшу. Хорошо, сначала в Польшу, потом во Францию. Там счета и основные капиталы. Она знает, она подготовилась и все запомнила, каждую бумажку, каждую циферку. Она больше не доверяла никому и полагалась только на себя. Петруша удивится. Как же он удивится, когда она оставит его без гроша! Злость и неведомый ей раньше кураж придали сил. Их хватило на то, чтобы разлепить веки и осмотреть комнату.

Сумеречно. Света горящей на столе свечи не хватает, чтобы отогнать тени. Тени жмутся к стенам, прячутся за портьерами. Их много, но среди них нет той единственной, которая ей сейчас нужна. Ушла. Оставила в решающий момент. Как это на нее похоже… Значит, Лизе придется самой. Будет нелегко, но она справится. Не ради себя, так ради дочки. Собраться с силами, наплевать на страх, превозмочь болезнь. И времени мало, нужно спешить.

Пол под ногами холодный, и воздух в комнате тоже студеный. От изразцовой печи идет тепло, но его не хватает, чтобы вытравить холод из-под кожи. Дрова догорают, а баба Груня не подбросила новых. Постоять, прижавшись спиной к теплой стене, перевести дух, набросить на голые плечи старую пуховую шаль, опереться на позабытую бабой Груней клюку и медленно, по-старушечьи, прочь из комнаты, прочь из флигеля, в промозглую осеннюю ночь.

Парк, черная громадина, тонет в темноте. Луна выглядывает из-за тучи и тут же испуганно прячется. Это хорошо, Лизе не нужны свидетели, а парк она знает как саму себя. Под ноги с тихим поскуливанием бросается тень. Софи, еще папенькой подаренная борзая, нервно переступает длинными лапами, тычется острой мордой в раскрытую ладонь. Еще один верный друг, тот, что не бросит, не предаст.

– Пойдем, Софи, нам нужно спешить!

Теперь опираться можно то на клюку, то на собаку, отогревать в густой шерсти озябшие пальцы. У нее все получится, не может быть иначе.

…Вода пруда черна, без отсветов, без лунной дорожки. Словно и не вода вовсе, а гранит или черный лед. Старая липа клонится к пруду, тянется корявыми ветвями, силится зачерпнуть воды. Лиза липу не видит, просто помнит ее повадки. Глубокое дупло у самого основания, не дупло, а считай, нора. Вход в него надежно укрыт высокой травой и старыми листьями. Если не знать, что искать, ни за что не найдешь. Лиза облюбовала этот тайник еще в детстве, но рассказала о нем лишь мсье Жаку. А вот любимому Петруше не рассказала, побоялась, что тот сочтет это глупостью. Выходит, хорошо, что не рассказала.

За спиной предупреждающе тявкнула Софи, но не тревожно, а по-свойски. Луна снова выглянула из-за тучи, и вода в пруду из черной сделалась серой, как расплавленный свинец.

– Вот ты, значит, где. – Петруша выступил из темноты, большой, широкоплечий, опасный. – А я зашел тебя навестить, гляжу, нету во флигеле никого. Ни тебя, ни выродка твоего, ни старухи этой ненормальной.

Петруша говорил ласково, словно в любви признавался, а сам медленно приближался, заставляя Лизу отступать к воде. Софи, заподозрив наконец неладное, металась между ними, припадала к земле, неуверенно скалилась. Петруша не был хозяином, но он из своих, из тех, на кого нападать и лаять никак нельзя.

– А мы с Лили уезжаем на заре. – В лунном свете улыбка Петруши напоминала оскал. Волк, о котором говорила баба Груня, рвался на волю, кромсал острыми клыками остатки человечности. – Жаль, конечно. Столько сил, столько средств было вложено в дом. И парк этот мне люб. Но что поделать, ждать больше никак нельзя. Чернь, шушера ничтожная вдруг решила, что ей дозволено стать хозяйкой жизни, что можно крушить, воровать и убивать.

Он говорил страстно, словно и сам верил сказанному. Или хотел, чтобы Лиза поверила.

– Представляешь, давеча графа Потоцкого, заступника твоего и моего доброго друга, убили. Пуля в затылок. Ай-яй-яй… Какая подлость! Никакого понятия о чести нет у этих пролетариев.

– Это ведь ты его убил. – Налетевший вдруг ветер подхватил слова, унес далеко, но Петруша все равно ее услышал.

– Он смел мне угрожать, собирался забрать тебя и твоего выродка к себе. Глупец, думал, я не посмею ответить ударом на удар. Умер, не успев понять, какое удивительное наступило время. Все вопросы можно решить, все проблемы. И никто ничего не узнает, еще и жалеть меня станут. Поверь, я знаю, как добиться людского расположения. Ах, бедняжка этот граф Дубривный, революционеры забрали у него самое дорогое, убили любимую супругу и новорожденную дочь! В парижских салонах любят такие истории. А если рассказчик окажется еще и талантлив, успех гарантирован.

Петруша рассуждал о предстоящем убийстве как о театральной постановке, с чувством, с удовольствием. Он собирался убить Лизину дочку!

– Софи, взять!

Она кричала, и вероломному ветру не удалось заглушить ее голос. Но Софи, избалованная лаской и праздностью, растерялась, застыла перед Петрушей в нерешительности, а когда наконец сорвалась с места, он уже был готов.

Жалобный собачий визг оборвался тихим хрустом, и мертвое тело упало к Петрушиным ногам.

– Ты глупая. – Он переступил через затихшее тело. – Красивая, но глупая. Я даже ненавидеть тебя не могу, только презирать. Где она?

– Кто? – Шаг назад. Сколько их еще осталось, этих шагов?

– Твоя дочка. Не усложняй мне жизнь, а себе смерть.

– Она и твоя дочь тоже.

Пустое, человека, у которого нет души, таким не пронять.

– Я могу убить тебя быстро, как твою псину, а могу помучить. Хочешь мучений, Лизавета? Тебе их мало?

Лишь одна только мысль о том, что ее девочка в опасности, мучительна. Все остальное она переживет. Или скорее не переживет…

– Я ее все равно найду. Наверняка она сейчас со Стешкой или со старухой, а ты свой выбор сделала.

Прежде чем он бросился, Лиза успела замахнуться клюкой. Петруша легко ушел от удара, обеими руками сжал Лизину шею, вгляделся в лицо. Лиза тоже вглядывалась, чтобы запомнить, чтобы отомстить, пусть даже и с того света. В его глазах отражалась полная луна, и от этого они казались затянутыми бельмами.

…Вода приняла ее в свои холодные объятия. Вода была мягче и милосерднее жестоких Петрушиных рук. «Не сопротивляйся, – шептала она, – не надо бороться с неизбежным». И Лиза не стала бороться, раскинула руки, запрокинула лицо к черному небу, опустилась на дно, как в далеком детстве.

Со дна все казалось иным, сказочным. Полная луна превратилась в серебряную монетку с чеканным профилем. А стоящая на берегу фигура потускнела, утратила четкость и значимость. Он уйдет, когда убедится, что она умерла, утонула. Нужно потерпеть. Она умеет задерживать дыхание. Мсье Жак не зря старался, Лиза примерная ученица. Особенно когда цена урока – жизнь. Луна-монетка качнулась, как маятник, и фигура на берегу качнулась тоже, подалась вперед, наклонилась, высматривая на дне пруда мертвую Лизу. Она еще жива, но скоро… если он не уйдет, если задержится хотя бы на мгновение…

Луна-монетка кивнула, соглашаясь. Да, ты умрешь, все умирают, и ты не исключение. И дочка твоя, девочка, которой ты даже не дала имя, тоже умрет. Поэтому не противься, вдохни воду, позволь водорослям оплести тебя зеленым саваном, позволь убийце уйти. Он тоже умрет, обещаю…

– …А хочешь, я тебе помогу? – Тень лежала рядом, закинув руки за голову. – Ты же знаешь, я могу. Никто не уйдет ни от благодарности, ни от наказания.

– Моя девочка…

– Я присмотрю за ней. Я стану ей матерью.

– Поклянись.

– Клятвы – ничто, но я обещаю. Дай руку.

Ладонь тени прохладная, как лунный свет, от прикосновений призрачных пальцев пожар в груди гаснет, а желание вдохнуть уже не такое невыносимое.

– Вместе мы сильнее, – шепнула тень. – Ты и я.

– Я и ты…

– Все будет хорошо, но ты должна мне довериться.

Она больше никому не доверяет, даже собственной тени.

– Сними медальон, отдай его мне, и вместе мы победим всех врагов, мы станем править миром. Я и ты…

Нельзя. Мсье Жак предупреждал, нельзя отдавать медальон тени. Но она ведь не отдаст, она просто снимет его с шеи. Рука потянулась к цепочке в тот самый момент, когда фигура на берегу отступила, растворилась в темноте.

– Моя дочка…

– Я спасу ее, обещаю. Снимай!

Серебряная цепочка натянулась, впиваясь в кожу, и лопнула. Медальон-монетка остался зажатым в скрюченных пальцах.

– Вот и хорошо, – улыбнулась тень, – ты поступила правильно, я позабочусь обо всех. А теперь нам пора.

И Лизино тело, вдруг сделавшееся легким как пушинка, воспарило, поднялось к улыбающейся луне, к горькому осеннему воздуху, который такой вкусный, что его хочется пить, как родниковую воду. Все изменилось, стало острее, ярче, звонче. Захотелось жить!

– Это пройдет. – Голос тени теперь звучал громче обычного. – Ты привыкнешь.

– К чему? – Острые грани медальона впечатались в кожу.

– Ты привыкнешь быть мной, как я привыкну быть тобой. Тебе понравится, обещаю. Наша новая жизнь будет очень увлекательной, мы станем путешествовать, влюблять в себя мужчин, разбивать сердца. Я и ты, моя неразлучная подружка, моя тень… А теперь отдай мне медальон.

Протянутая рука плотная, почти такая же осязаемая, как ее собственная. Или даже более осязаемая. Тени никогда не лгут, но и всей правды они тоже не говорят. Мсье Жак был прав…

– Отдай.

Луна зацепилась краем за острую ветку, но соскользнула, серебряной монеткой покатилась к туче.

– Отдай, и мы пойдем спасать нашу девочку, – мурлыкнула тень. Или уже не тень? Собственные Лизины пальцы в стремительно меркнущем свете кажутся прозрачными. Без света нет тени. Но Лиза еще не тень, она человек!

Луна нырнула в тучу, и мир погрузился во тьму, кромешную, непроглядную, почти такую же черную, как Лизина душа. Она шагнула к липе, присела, нащупав вход в тайник, сунула внутрь медальон. Когда луна в очередной раз выглянула из-за тучи, Лиза стояла на берегу пруда. Руки ее были пусты.

– Что ты наделала?! – Ее бывшая тень в молочном лунном свете казалась похожа на статую, ее бывшая тень обрела плоть, превратилась в человека. А она… ей уже все равно. Самый последний шаг Лиза не сделала, не отдала медальон. – Утопила? – Тень зачерпнула пригоршню черной воды. – Зачем?

– Так будет правильно. – Собственный голос казался ей незнакомым.

– Кому ты сделала хорошо? Теперь ты останешься здесь навсегда, не сможешь следовать за мной. А я…

– Что станет с тобой?

Тени не лгут, может, и эта новорожденная женщина еще не научилась лгать?

– Я останусь без тени. Для меня это смерть. Не такая быстрая, как у людей, в запасе у меня есть еще пара сотен лет, но все равно неминуемая.

– Пара сотен лет – это очень много.

– Для обычного человека, возможно… – не для меня. Но моя участь все равно лучше того, на что ты обрекла себя. Для тени нет ничего страшнее, чем остаться без хозяина. А я намерена уехать. Когда-нибудь я вернусь, чтобы исправить то, что ты натворила, но это будет не скоро. Ты успеешь соскучиться.

– Мой ребенок… – Она вдруг запоздало испугалась, что обманутая тень нарушит данное обещание.

– С нашей девочкой все будет хорошо, она вырастет умной и красивой, проживет долгую жизнь и умрет у меня на руках. Не бойся, моя коварная тень, я тебя не обману. Ты, кстати, теперь тоже не сможешь обманывать, но в твоей власти не говорить всей правды. Знаешь, иногда недоговоренность опаснее лжи. Скоро ты в этом убедишься. А теперь пойдем, я покажу тебе то, что должна была сделать сама. И не отставай. Впрочем, ты не можешь отстать, ты моя тень…

– Я могу вернуться? Когда-нибудь снова стать человеком?

Последний вопрос, пожалуй, самый важный.

– Всего пару минут побыла тенью и уже хочешь стать человеком? – усмехнулась та, что некогда была ее тенью. – Сможешь. Если доберешься до медальона раньше меня. Но ты не доберешься, тени – существа нематериальные. Взять медальон ты сможешь только моими руками. Хочешь, давай попробуем?

Тени не лгут, вот только перед ней уже не тень, а человек.

– В другой раз. – Собственное спокойствие поражало, а холодная отстраненность больше не пугала. Может быть, у Лизы получится быть тенью…

…В дом вошли через черный ход, задержались на кухне, чтобы выбрать нож – широкий, с бритвенно-острым лезвием.

Клавдия дремала в своей комнате. Она даже не проснулась.

Лили сидела в гостиной, перебирала драгоценные безделушки, на ее прекрасном лице застыло сладостное выражение обладания. Лишь когда острый нож вошел в ее сердце, оно сменилось детской обидой.

Только Петруша, несмотря на безмерное свое удивление, пытался защититься, но та, которая некогда была тенью, оказалась проворнее. На ее мокрую сорочку не попало и капли чужой крови, хотя персидский ковер в Петрушиной спальне был безнадежно испорчен.

– Все равно мне никогда не нравилась эта расцветка. – Та, которая некогда была тенью, отшвырнула нож, вернулась в Лизину комнату, переоделась в дорожную одежду, а по пути прихватила украшения Лили. – Это нам на первое время. Потом воспользуюсь счетами.

И та, которая некогда была Лизой, поняла, что по жизни эта новорожденная женщина пойдет с той же легкостью, с которой до этого шла по залитому чужой кровью ковру.

– Последняя просьба…

– Ты хочешь увидеть мою дочь?

– Да.

– Следуй за мной.

Стешка, увидевшая хозяйку изможденной, мертвенно-бледной, с мокрыми волосами, но полностью одетой для дороги, испуганно ахнула, схватилась за сердце, а потом бросилась обниматься.

– Покажи мне мою дочь. – Та, которая некогда была тенью, погладила Стешку по голове.

Девочка была прелестна. Она сладко спала на руках той, которая обещала любить ее и защищать, и улыбалась во сне.

– Все будет хорошо, – услышала та, которая некогда была Лизой, и легонько, самыми кончиками прозрачных пальцев коснулась щеки девочки.

– Чудо… Господи, чудо свершилось! – шептала Стешка и истово крестилась. Ее муж Иван испуганно ломал в руках шапку, к очнувшейся хозяйке подходить не спешил.

– Довольно причитаний, – сказала та, которая некогда была тенью. – Позови-ка лучше бабу Груню, мы уезжаем.

Она проводила их до самых ворот, вспомнив человеческие привычки, помахала на прощание. Стешка, прижимающая к груди сразу двух младенцев, обернулась и перекрестила осиротевший дом. Та, которая некогда была тенью, в прощальном жесте вскинула руку, но оборачиваться не стала. Взгляд ее был устремлен вперед, в будущее, в новую жизнь, которую она непременно покорит.

Тоска накатила, когда в ночной тишине стих скрип колес, сжала холодными лапами, чтобы больше никогда не отпускать. Если бы тени могли плакать, она бы заплакала. Слезы помогают смириться. Людям – не теням.

Луна больше не пряталась за тучами, неспешно плыла в ночном небе, щекотала серебряными лучиками. В ее свете старая липа казалась черной громадиной. Тень упала на колени. Не ощущая ни себя, ни покрытых росой опавших листьев, сунула руку в тайник, но ничего не почувствовала, не смогла почувствовать. Та, что стала человеком, не обманула, но и всей правды не сказала. У теней бывают прозрения. И сила этих прозрений такова, что сметает все на своем пути: не только расстояние, но и время.

…Девушка была босая, коротко стриженная. Ее странная одежда, узкие синие брюки и мужская рубаха, должна была если не шокировать, то удивлять. Но тень не удивилась. Теням несвойственно удивление. Девушка стояла в чистом поле, широко расставив ноги, вскинув руки к серому грозовому небу, точно в молитве, а вокруг нее все туже и туже закручивался смерч из светящихся шаров. В ней чувствовалась сила. Та особенная сила, которая дается лишь избранным. И эта сила позволяла ей видеть…

– Я не сдамся!!! – Веретено, самое обычное веретено разрушило кокон из светящихся шаров.

Она не сдастся, тень знала. Тени могут не только видеть, но и прозревать будущее.

– Это ты?.. – Посиневшие губы не разомкнулись, но тень все равно услышала.

– Это я. Приходи, я буду тебя ждать.

Да, она будет ждать сколько потребуется. Дни, месяцы, годы, столетия. И когда-нибудь эта девушка, такая обычная и одновременно такая необычная, придет, чтобы ее спасти. Кто сказал, что теням не нужно спасение? Тем, которые помнят свою человеческую жизнь, без спасения никак.

Девушка все поняла. Такие особенные все понимают без лишних слов. Если бы тени умели радоваться, она бы обрадовалась такой удаче, но она лишь протянула руку девушке из другого мира и почувствовала, всего лишь на мгновение почувствовала себя снова живой. Это позволило ей испугаться, когда та, другая, исчезла за стеной белого пламени, а отчаянный крик ее растворился в безмолвии угасающей ночи.

В свой дом тень вернулась на заре, уселась в любимое кресло перед холодным камином, погладила по голове верную Софи и стала ждать. Что умеют тени лучше всего?

Ждать своего часа.

* * *

Волков очухался быстро. По крайней мере, ему так показалось. Впрочем, только казалось. За пару минут он бы не успел переместиться из собственной квартиры вот в эту комнату. Или не комнату? От той дряни, что вколола ему Хелена, в голове гудело и ухало, и с фокусировкой имелись явные проблемы, но Волков напрягся и сосредоточился. С трудом. Но усилия принесли свои плоды. Белая, подсвеченная желтым пелена трансформировалась в белые стены и в до боли яркий шар электрической лампочки. В совокупности все это смахивало на больничную палату. Вероломная Хелена была настолько любезна, что сначала вколола ему какую-то дрянь, а потом вызвала «Скорую». Или это он сам не оплошал? Для первичного анализа информации было слишком мало, но внутренний голос, очухавшийся вместе с Волковым, нашептывал, что он оплошал. Попытка сесть эту догадку лишь подтвердила. Не оплошал, а облажался. А как иначе объяснить кожаные ремни на запястьях и, кажется, на лодыжках? И узкую койку со скрипучей панцирной сеткой, к которой эти ремни крепятся. И стены, не просто белые, а обшитые звукоизоляцией, проклепанные клепками в лучших традициях ужастиков с психиатрической тематикой. Хотелось ему попасть в «Дубки»? Бойся своих желаний! Вот он и в «Дубках», и вопрос, в качестве кого, кажется риторическим. А вопрос, что дальше, не то чтобы пугает, но заставляет напрягаться.

У Волкова имелось еще много разных вопросов, вот только задать их было некому. В комнате со стегаными стенами он был один. Но если судить по красному глазу видеокамеры, оставлять без присмотра его не собирались. Волков закрыл глаза, сосредоточился на ощущениях. Тело затекло, но, кажется, особо не пострадало. Осторожная проверка пут ничего обнадеживающего не дала, спеленали его надежно, не в смирительную рубашку, но тоже весьма неплохо. И руку из кожаного наручника не выдернешь, даже если решишь ради спасения пожертвовать суставом. Из хорошего: в больничное не переодели, майку и носки сняли, но джинсы оставили. Может, не нашли подходящего размера?

Дверь открылась совершенно бесшумно, так, что перемены Волков скорее почувствовал, чем услышал.

– Можешь не притворяться, – послышался над ухом голос Хелены. – Я видела, что ты очухался. Открой глазки, красавчик!

Щеки коснулись прохладные пальцы, острые коготки нежно царапнули кожу. Когда-то Волкову нравились такие вот прикосновения, но те времена прошли. Хеленино лицо было совсем рядом, если бы не ремни, Волков тоже мог бы дотронуться до фарфоровой, неестественно белой кожи. Губы, подведенные алой помадой, улыбались, голубые глаза смотрели внимательно.

– Не ожидал?

Признаться, не ожидал. И потому он теперь дурак в квадрате. А ведь не должен был забывать слова Митьки о том, что тот, кто всадил в него нож, подошел слишком близко, непростительно близко для человека со стороны. Значит, не со стороны, из ближнего круга. Хелена? Недобила тогда, решила добить сейчас?

Ему бы вспомнить. Ну хоть что-нибудь…

…Кинжал с рукоятью, украшенной старинной вязью, завораживающе красив и смертельно опасен. Особенно в умелых руках. Эта рука знает, что делать, она не дрогнет, не остановится. Потому что это его собственная рука. И сердце его собственное. Кинжал падает жалом вниз, и в груди разливается боль. А еще в висках и затылке. И какая из этих болей сильнее, Волков не скажет даже под пытками, потому что это и есть пытка. Док оказался прав: он все сделал сам. Понять бы еще зачем, но на понимание не осталось сил. Сил хватило лишь на то, чтобы не заорать в голос, не показать свою слабость.

Не получилось. Хелена из породы тех, кто чует чужую слабину и умеет ею пользоваться.

– Больно? – В мягком голосе удивление пополам с какой-то детской радостью.

Сцепить зубы, не отвечать. Боль пройдет. Она всегда проходит. Вдох-выдох…

– Я же вижу, что больно. Я только не могу понять, от чего.

В глаз ударил яркий луч света, и боль сделалась сильнее. Гасить пришлось зубовным скрежетом. Помогло не особо.

– Не от моих лекарств, – мурлыкнула Хелена и потушила свой чертов фонарик. В темноте за черной занавесью век стало почти хорошо. – Хочешь, уколю обезболивающее?

– Обойдусь.

– Зря. Потом пожалеешь.

– Значит, ты здесь работаешь. – Слова еще причиняют боль, но уже терпимую. – В «Дубках».

– Докопался?

Докопался, вот только поздно. Что толку теперь от этих знаний, когда он стреножен, как жеребец.

– Арина где?

Зачем спрашивать? Что ей стоит соврать или и вовсе не ответить? Но знать все-таки хочется.

– Так ты все-таки ее помнишь? – В Хеленином голосе уже искреннее удивление.

Не помнит, но этой ведьме в накрахмаленном халате знать об этом незачем.

– А что ж тогда бросил, отдал на растерзание Дементьеву?

Дементьев… фамилия одновременно знакомая и незнакомая. И если напрячься и попытаться…

Волков не стал. Воспоминания не только причиняют боль, но и забирают силы. А силы ему еще понадобятся. Ему еще Арину искать.

– Ты же у нас рыцарь, даром что выглядишь как флибустьер. Как ты мог оставить даму сердца в психушке на такой срок?

Даму сердца? О ком она?

Ясно о ком – о барышне Арине, которую Волков искренне полагал клиенткой. А она, оказывается, не клиентка, а дама сердца… Того самого сердца, в которое он своей собственной рукой всадил старинный кинжал.

– Андрей, – Хелена склонилась над ним так низко, что он чувствовал тепло ее дыхания, – а ведь ты ничего не помнишь. С тобой что-то произошло, и ты забыл. Но это не простая амнезия, я читала историю твоей болезни, это что-то куда более серьезное. И, принимая во внимание необычные способности твоей подружки и один особо знаковый эпизод твоей биографии, я готова поверить в невероятное.

Она говорила странные вещи, при других обстоятельствах Волков усомнился бы в ее душевном здоровье, но сейчас… Пожалуй, Хелена знала о его прошлом больше, чем он сам. И если повезет, она поделится с ним своими знаниями.

– У тебя случаются сильнейшие головные боли, когда ты пытаешься вспомнить. – Хелена не спрашивала, а утверждала. – И с каждым разом боль все сильнее. Не отвечай, я видела, как тебя скрутило. А вот тут, – острый ноготь уперся Волкову в грудь, чуть повыше шрама, – вот тут у тебя темнота и пустота, словно у тебя отняли что-то очень важное, отчего жизнь не в радость и хочется выть.

Она в самом деле знала, описывала его чувства с убийственной точностью. Что это? Какие-то психиатрические штучки?

– Ты ведь и копаться в этом деле стал поэтому. Чтобы душу облегчить. Дементьев не верил, что твоя амнезия взаправду, вот меня даже к тебе приставил, чтобы присматривала. Сначала он просто хотел тебя убрать. Зуб у него на тебя, Андрей. Ах, какой зуб! Считай, повезло, что ты этого не помнишь. Дементьев темный человек, даже мне с ним приходится держать ухо востро.

– Отчего же не убрал?

– Я его отговорила. – Хелена улыбнулась и погладила его по щеке. – Ты интересный… случай.

Значит, даже не человек, а случай.

– Это во-первых, а во-вторых, я подумала, что ты можешь быть полезен.

– Чем?

– Это ты, бедненький, ничего не помнишь, а вот она помнит все. И ты для нее не случайный любовник, если ради тебя она решилась…

Волков затаил дыхание, боясь спугнуть Хеленины откровения. На что решилась Арина ради него?

– Она сильная, невероятно сильная. Замкнуть теневой круг не всякой по зубам, а уж вернуться с той стороны и подавно. Я чувствовала, знала, что без тени тут не обошлось. Тени коварные твари, я знаю. Я вот только представить не могла, что это все ради мужчины. В ее власти было потребовать все сокровища мира, а она потребовала такую ничтожную малость – твою жизнь.

– У кого? – Волков слушал, но ничего не понимал. Бред какой-то…

– Все время забываю, что ты не в курсе. – Хелена усмехнулась, закинула ногу на ногу, обнажая стройное бедро. – И про подружку свою ты ничего не помнишь. Но ты точно знал, кто она такая. Знал и помог ей скрыться.

Пряничный домик в вишневом саду, новые документы… Арина не просто жила новой жизнью, а скрывалась от этого неведомого Дементьева. И она была… Какой? Странной? Необычной? Слегка сумасшедшей?..

– Кто она такая?

– Ведьма, – сказала Хелена и качнула ногой, обутой в изящную туфельку. – Очень сильная ведьма, судя по тому, что я видела и слышала.

Конечно, Волков не поверил. Да и кто бы поверил! Но в груди, как раз под шрамом вдруг закололо, словно сердце, его бестолковое, штопаное сердце поверило в эту ерунду про ведьм.

– Не веришь? Ничего удивительного. Такую информацию нужно переварить. Но обманывать тебя мне нет никакого резону. Говорить правду – моя старая и не очень полезная привычка. Все время забываю, что ложь – одна из немногих привилегий человеческого рода. И, следуя зову своей натуры, я, пожалуй, расскажу тебе еще кое-что. Это будет чистейшая, убийственная правда. Можешь не сомневаться. Она больно ударит по твоему мужскому самолюбию, но коль уж у нас случился такой доверительный разговор… – Хелена дернула плечом. – В этой игре мужчины – всего лишь пешки. Ты разменная монета, приманка, на которую непременно клюнет очень сильная, но все еще непростительно наивная ведьма. Дементьев мечтает снова посадить ее на цепь, и я предоставила ему куда более надежный ошейник, чем эта его электронная игрушка…

Ошейник… Стальные шипы впиваются в кожу, раздирают мышцы, рвутся к сонным артериям, обещают мучительную смерть в случае неповиновения. И он, Волков, ничего не может поделать с этой адской игрушкой, а та, которой это под силу, все никак не решится. И поэтому он злится, кричит сначала от злости, а потом от боли. Шипастый ошейник превращается в терновый венец, стальные шипы дробят хрупкую височную кость, вколачивают острые осколки в мозг. От этой боли хочется умереть. Прямо сейчас…

– Больно? – Хелена всматривалась в его лицо, хмурила идеальной формы брови. – Знаю, что больно. Ты сильный и упрямый, не можешь смириться. Был бы амебой бесхребетной, протянул бы подольше и, возможно, почти без боли.

От ласкового Хелениного голоса боль становилась почти невыносимой, но Волков старался не упустить ни единого слова. Даст Бог потом пригодится. Если он дотянет до «потом».

Дотянет! Злость придала сил и отпугнула боль. У него выхода другого нет. И у Арины – ведьма она там или кто! – тоже нет. Значит, нужно как-то… мобилизоваться.

– Я же говорю, упрямый. – Лицо Хелены плыло, меняло очертания, словно перед ним сидела не одна, а тысячи женщин. Это раздражало. – Тебя задел теневой круг. Сто лет прошло, а я до сих пор ощущаю его дыхание. Так странно.

– Какой круг? – Слова давались с трудом, но Волков очень старался.

– Твоя ведьма замкнула теневой круг. Поверь, такое по силам далеко не каждой. Когда ведьме, по-настоящему сильной ведьме, что-то очень нужно, она может рискнуть, попросить у теневого мира.

– Почему рискнуть?

– Потому что теневой круг опасен не только для простых смертных.

– Таких, как я?

– Да. Простые смертные, попавшие под его сень, теряют воспоминания. От того, насколько важными были воспоминания, зависит их дальнейшая жизнь. Как правило, приходится платить, каждому свою цену. Но финал всегда один – смерть. Ты умираешь, Андрей. Твои головные боли – это предвестники.

Он умирает. Мысль эта не удивила и не напугала. Все умрут. Рано или поздно. Лучше бы, конечно, позже.

– А какую цену платит… ведьма?

Все эти разговоры про теневой мир и ведьм больше не казались ему бредом.

– У каждой своя собственная цена.

– Какую цену заплатила она?

Боль отползла, свернулась клубком в основании черепа, дожидаясь своего часа.

– Она осталась в теневом мире.

– Это аллегория?

– Это реальность. Параллельная, скажем так. Теневой мир растворяет душу, превращает в тень…

Вот только ему на мобильный звонила не тень, а реальная женщина.

Хелена увидела сомнение в его взгляде и усмехнулась:

– Ей удалось вернуться. Спустя почти девять месяцев. И все это время я не переставала ее ждать.

– Где?

– Рядом с ее телом.

– Зачем она тебе?

– Мужчины… – Хелена коротко хохотнула. – Вы все время задаете неправильные вопросы.

– И какой вопрос правильный?

– Зачем ей ты? Заплатить такую цену за что? За то, чтобы недостойный даже взгляда, не говоря уже о любви, мужчина не умер по собственной дурости. Она замкнула теневой круг из-за тебя. Я не знаю подробностей этой душещипательной истории, но я прекрасно чувствую дыхание теневого мира.

Услышанное надо было обдумать, но в раскалывающейся голове оно все никак не укладывалось. Ни вдоль, ни поперек. Ради него никто никогда ничем не жертвовал. Помогали? Да. Оказывали услуги? Да. Но чтобы сотворить вот такое-этакое, чтобы пожертвовать… Чем она там пожертвовала? Душой? Жизнью? Силой свой колдовской?

Это было странно и как-то совершенно неправильно. Он не нуждался ни в каких жертвах. Особенно в таких.

– Но она вернулась? – Волкову было нужно подтверждение, доказательство того, что это не зря, что он не стал проблемой для этой незнакомой ведьмы, которая отчего-то решила, что должна его спасти.

– Вернулась. – Хелена кивнула. – К тому времени Дементьев ее уже нашел. Вернее, ее оболочку. Нашел и вверил моим заботам.

– И ты позаботилась. – От попытки улыбнуться заломило в висках.

– Да, я сохранила ее тело в относительно хорошем состоянии. Без меня ей было бы некуда возвращаться. Дом, оставленный без хозяина, быстро ветшает.

Домик в вишневом саду еще не обветшал, но явно тосковал без любимой хозяйки. И Волков тоже тосковал по женщине, о существовании которой узнал всего сутки назад. Узнал недавно, а вот тосковал давно. Такая незадача…

– А Дементьев нашел тебя. И даже порывался убить. – Хелена рассказывала увлекательно. Заслушаешься. – Он ведь был твоим клиентом пару лет назад, а ты его кинул.

Из-за Арины, надо думать, кинул. Из-за ведьмы.

– Дементьев и за меньшие грехи убивает, у него с психикой не все в порядке. Это я тебе как дипломированный психиатр говорю. Патологическому садисту нужна жертва. Но я отговорила, – добавила Хелена ласково. – Убедила, что у тебя амнезия и ты можешь быть нам полезен. Я даже взялась за тобой присматривать.

– Профессиональный интерес? – Женщин бить нельзя, но как же хочется!

– В том числе. А еще чисто женский. Ты удовлетворил оба.

– Где Арина? – Волкову надоели игры.

– Сбежала. – Хелена легкомысленно пожала плечами. – У нас тут приключился пожар. Суета, суматоха. Она воспользовалась случаем. При ее возможностях это неудивительно. Но думаю, ей кто-то помог. С этим я еще буду разбираться. Моей клинике нанесен колоссальный финансовый урон. Про моральный ущерб я помолчу. Потребуются силы и средства на восстановление бизнеса и репутации.

Хелена говорила, а Волков думал о своем. Арина сбежала. Хоть одна хорошая новость! Значит, заботиться нужно лишь о спасении собственной шкуры. С этим он как-нибудь справится. А потом он найдет Арину. Нельзя оставлять девушку, пусть даже и ведьму, без защиты.

– Я смотрю, ты повеселел. – В голосе Хелены слышалась насмешка. – Жаль тебя разочаровывать, но Дементьев ее уже нашел. У него есть деньги, а деньги способны творить чудеса. Да-да, я не блефую и не пытаюсь тебя обмануть. Ее нашли, но знаешь, в чем проблема? В ее способностях. Без моего вмешательства исчезли сдерживающие факторы, назовем это так. Черная кровь дает своему обладателю нешуточную силу. Однажды Дементьев уже почувствовал это на собственной шкуре.

…Белый светящийся шар с фиолетовыми проблесками. Острый запах озона смешивается с запахом горелой плоти. Что-то черное в дорожной пыли. Смотреть не хочется. Не потому что Волков слабак, а потому что он знает, что это…

Белый шар взорвался в голове, и мир сделался фиолетовым с прожилками красного. Теперь он точно знает, какого цвета боль.

– Воспоминания? – В голосе Хелены жадное любопытство, а на лоб Волкову ложится ее холодная ладонь. Хорошо… Подохнуть бы, и станет совсем прекрасно. – Этак ты точно долго не протянешь. – К жадности добавляется легкая досада. – Но ничего, думаю, я все равно успею.

– Что успеешь? – Запах гари раздирает ноздри, мешает дышать, но он должен слушать Хелену. У Хелены есть дурная привычка говорить правду.

– Она нужна Дементьеву. Он хочет сделать ее собственной ведьмой, если не приручить, то укротить, переломить хребет. Он не понимает, что она может быть опасна даже с переломленным хребтом.

– А ты, значит, понимаешь?

– Понимаю. Потому что я многое знаю. Например, я знаю, что она придет сюда сама, по доброй воле.

Не придет! Если она не дура – а она не может быть дурой! – то в ловушку не полезет.

– Все зависит от ценности приманки. – Хелена щурилась по-кошачьи довольно. И мысли, похоже, читала. Может, она тоже ведьма? – Ты, Андрей, очень ценная приманка. По крайней мере, для нее. Так что не обольщайся на этот счет, она придет. Не люблю, когда люди питают пустые надежды. Она придет и сделает то, что я ей скажу. Да, у меня в этом деле свой интерес. Мне в отличие от Дементьева не нужна цепная ведьма, но мне нужна услуга, оказать которую может только ведьма. Очень сильная ведьма. Такая, как Арина. Это будет честная сделка: твоя жизнь в обмен на маленькую безделицу.

– Я все равно умираю, моя жизнь ничего не значит.

– Не для нее. Даже сильная ведьма может быть непростительно сентиментальной. Ты мне нравишься, Андрей. На самом деле нравишься. И всем будет лучше, если ты попытаешься…

Договорить она не успела, белая дверь в белой стене беззвучно отворилась, впуская в комнату двух мужчин. Главного Волков узнал сразу, по затянутой в черную перчатку руке и по полному ненависти взгляду. Второй, громила в черном костюме, молча установил перед койкой с привязанным Волковым треногу с видеокамерой. Кино собрались снимать?..

– Ну вот мы и свиделись, Серый Волк. – Мужик с протезом, который наверняка и был Дементьевым, улыбнулся. Улыбка моментально превратила его в душку и обаяшку. Смертельно опасного душку. – Дорогая, ты умница! – Дементьев поцеловал Хелену в щеку.

Наверное, это хорошо, что он не видел выражение ее глаз, даже на Волкова она смотрела ласковее.

– Я держу свои обещания. – Хелена повела плечом, отстраняясь.

Все-таки не любила она мужиков, ох, не любила.

– Помнишь меня?

Дементьев склонился над Волковым. Чуток бы поближе, и можно было бы врезать, но хитрый гад держался на безопасном расстоянии.

– Слава богу, нет.

– Он еще шутит! – Дементьев перевел взгляд на Хелену. – Ты ему все разъяснила, дорогая?

Она молча кивнула, встала со стула, отошла к стене.

– И ты по-прежнему считаешь, что он ничего не помнит?

– Он ничего не помнит.

– Даже ее?

– Даже ее.

– Но она его помнит?

– Она помнит все.

Они перебрасывались фразами над головой Волкова, и от этого словесного пинг-понга голова начинала кружиться.

– Хорошо, этого достаточно.

Дементьев полюбовался протезом, сжал и разжал пальцы, а потом внезапно врезал Волкову под дых.

Было больно, но с головной болью такую мелочь даже сравнивать не стоит.

– Она и так придет, когда узнает, что он у нас. – Хелена говорила лениво, с легкими, едва слышными нотками раздражения. – Это лишнее.

Может, Дементьев и был инвалидом, но двигался он быстро, черная механическая рука сжала белое Хеленино горло.

– Не смей указывать мне, что делать! – Весь лоск, все обаяние вмиг сползло с его холеного лица, обнажая насквозь прогнившую суть. – Я сам решу, когда будет достаточно.

– Убери руку. – Голос Хелены звучал ровно и бесстрастно. – Если ты хочешь, чтобы я и дальше тебе помогала, убери руку.

Это было похоже на чудо, но Дементьев послушался, разжал пальцы, отступил от Хелены. Теперь Волков мог видеть и ее лицо тоже. Оно было таким же бесстрастным, как и голос. Лишь в синих глазах полыхало холодное пламя.

– Это по твоей вине она сбежала. Ты даже не соизволила сообщить мне, что моя ведьма очнулась! – Дементьев почти кричал.

– Форс-мажор. – Хелена улыбнулась, пламя в ее глазах утратило яркость. – Но я подсказала тебе, как можно ее вернуть.

– Я вернул бы ее и без твоей помощи!

– Однажды ты уже пытался. – Хелена выразительно посмотрела на протез. – Сейчас она гораздо сильнее.

– Но это твое зелье…

– Мое зелье может сделать ее безопасной, но не покорной. Тебе нужна безопасная и бесполезная ведьма?

Дементьев ничего не ответил, ответ был написан на его перекошенном яростью лице.

– Оптимальным вариантом стал бы бескровный и компромиссный подход. – Хелена посмотрела на Волкова. – Тебе, Андрей, лишь нужно попросить ее прийти. Но… ты ведь не попросишь.

Он не попросит. Даже под пытками. И пусть он ничего не помнит, но та девчонка… Арина не заслуживает уготованной ей участи.

– Я так и знала, – Хелена вздохнула. – Есть кое-какие препараты…

– Зачем нам твои препараты, – перебил ее Дементьев, – когда у меня есть вот это!

Механическая рука жила своей жизнью, шевелила пальцами и была похожа на гигантского черного паука.

– Мы с моей подружкой умеем развязывать языки. – Рука сжалась в кулак, соглашаясь со своим сумасшедшим хозяином.

– Он не заговорит. – Хелена поморщилась.

– Не заговорит и не нужно. Главное, она увидит, что я не блефую, что я сделаю с ее дружком в случае неповиновения.

Дементьев подошел к койке, усмехнулся совершенно безумно и сказал:

– Приготовься, Серый Волк, будет больно.

И ведь не обманул, гад. Было больно…

* * *

Светящийся кокон треснул, и вместе с ним треснули небо и земля. И по Арининому сердцу тоже пробежала трещина. С разбитым сердцем ей, наверное, не жить. Но перед тем как закрыть глаза, она увидела…

Усталая женщина в высоком кресле, уже не живая, но еще и не мертвая, узнаваемая.

– Приходи, я буду тебя ждать, – сказала женщина.

…Земля оказалась мокрой и горячей. Земля дышала паром и струйками сизого дыма. Арина встала на ноги, осмотрелась. Вокруг, на сколько хватало взгляда, – выжженное, дымящееся поле, на котором ни пшеница, ни рожь больше не взойдут, а если когда-нибудь и взойдут, то никого не порадуют. Она это знала, знание жило в ее треснувшем сердце, плескалось в черной ведьмовской крови. Ее сила нашла выход, и Арина, кажется, тоже.

Она шла по сожженной пашне, не разбирая дороги, но чувствуя, что идет в правильном направлении. Черный джип застыл на краю поля, увязнув передними колесами в раскисшей от дождя земле. Рядом с джипом стоял Дементьев. За его спиной возвышались два головореза. Арина усмехнулась: неужели они думают, что смогут ее остановить? Даже сейчас, когда большую часть ее силы приняла земля, она была на многое способна.

– Стой на месте! – Голос Дементьева звучал громко, повелительно, но Арина чуяла потаенный страх.

Верный Блэк ощерился, зарычал. По его шкуре плясали фиолетовые искры, и это было красивое зрелище. Арина остановилась, но не потому, что этого желал Дементьев, а потому, что ей тоже был нужен этот разговор.

На раскрытой ладони медленно расцветал огненный цветок. Она научилась придавать энергии форму.

– Даже не думай! – Испуганных ноток в голосе Дементьева прибавилось. – Я здесь, чтобы предложить тебе сделку.

– Мне не нужна сделка.

– Эта нужна. – Дементьев сделал знак, и один из его амбалов медленно, явно с неохотой двинулся к Арине. В его руке был «дипломат».

– Прежде чем решишь сжечь моего человека, посмотри запись на планшете. Планшет в дипломате.

Она посмотрит. Отчего же не посмотреть… Огненный цветок превратился в птичку. «Дипломат» остался лежать на мокрой земле, в нескольких шагах от Арины.

…Волкова она узнала сразу, хотя узнать его было тяжело. Дементьев не пожалел своих чертовых сил. Наверное, ему больше не нужна и вторая рука…

Птичка обернулась огненным драконом, зависла над джипом.

– Он у нас. Твой Волков в моих руках. – Дементьев говорил быстро, чтобы она все поняла правильно и не успела натворить бед.

Огненный дракон сложил крылья, готовясь спикировать. Блэк скалился, готовясь впиться Дементьеву в глотку. Арина оставалась спокойна. Относительно спокойна. Придет время…

– Ты пойдешь со мной! Слышишь? Ты пойдешь со мной и станешь делать все, что я тебе велю. И тогда он будет жить.

– Я пойду. – Арина положила ладонь на загривок Блэка, отпустила огненного дракона обратно в небо. Гроза скоро закончится, и дракон истает.

– В «дипломате» есть шприц. – Дементьев со свистом втянул в себя воздух. – Возьми его и сделай себе укол. В бедро, чтобы я видел.

Шприц с бурой жидкостью не похож на удавку, но Арина знала правду. Ведьмин аркан – опасная штука, но Волков в беде, и у нее нет выбора. Она даже Ирку с Анук не сможет предупредить. Или сможет?..

– Иди к Анук. – Шепот едва различим, но Блэк слышит. Слышит, но не трогается с места. – Иди, она поймет.

Фиолетовые искры в черной шерсти вспыхнули чуть ярче, а потом исчезли. И Блэк исчез тоже. У призраков есть свои преимущества.

– Что ты там бормочешь? Делай что велю! И не вздумай меня обмануть. Коли глубоко, на всю иглу!

Уколоть легко, гораздо легче, чем нажать на поршень шприца. Ни одна ведьма, находясь в здравом уме, не набросит на собственную шею ведьмин аркан. И Арина не набросила бы, если бы не Волков.

– У меня есть вопрос. – Ее голос звучал ровно. Видимость смелости – уже хорошо. – Где Волков?

– Там, где ему и тебе самое место, в «Дубках».

Значит, в «Дубках».

Палец надавливает на поршень, и бурая жидкость проникает в мышцу, смешивается с черной кровью, стреноживает, лишает сил…

Они еще долго не решались к ней подойти, топтались на обочине, переглядывались, а потом Дементьев подал знак, и амбалы шагнули к Арине. Огненный дракон все еще парил высоко в небе, но призывать его она не стала. Ведьмин аркан действовал быстро, та, кто некогда была тенью, знала свое дело и хранила множество тайн.

Жало иглы впилось в шею, когда Арина сделала шаг к Дементьеву. Амбалы тоже знали свое дело и подстраховались. Что на сей раз? Скорее всего, банальное снотворное. Упасть ей не дали, подхватили под руки, потащили. Отключилась Арина в темном нутре джипа, а пришла в себя уже в «Дубках».

На мгновение показалось, что жизнь ее бежит по кругу и в ней ровным счетом ничего не меняется. Все та же палата с решеткой на окне, все та же книга сказок Андерсена на прикроватной тумбочке, и Хелена, терпеливо ожидающая, когда Арина придет в себя.

– Доброй ночи! – Хелена улыбалась ей ласково, как лучшей подруге. – Своим внезапным исчезновением вы меня сильно огорчили и даже напугали. Но теперь вы снова с нами, и это прекрасно. Надеюсь, вы не забыли, у нас осталось незавершенное дело.

Да, у нее осталось незавершенное дело, ей нужно как-то выручить Волкова. Вот только Хелена не имеет к этому никакого отношения.

Арина закрыла глаза, прислушалась. Блэка поблизости она не чувствовала, значит, он остался с Анук и Иркой.

– Не пытайтесь использовать силу, – прошептала Хелена. – Пока вы спали, я ввела вам еще одну дозу. Вы слишком ценны и уникальны, чтобы я стала рисковать.

– Вы с Дементьевым заодно. Где он?

– Уехал по делам – авария на производстве. Он не хотел пропустить чудесный момент вашего пробуждения, но я убедила его, что вы проспите до самого утра. Будет лучше, если мы решим нашу проблему без посторонних.

– А Волков? Я хочу видеть Волкова!

– Боюсь, это невозможно. – Хелена мотнула головой, вроде бы даже с сожалением.

– Вы стареете? – Арина попыталась сесть, но оказалось, что руки ее привязаны к кровати. – Не так быстро, как обычные люди, но… я уже вижу первые морщины.

Прежде чем ответить, Хелена очень долго молчала, думая о чем-то своем, а потом сказала:

– Морщины – это ерунда. Умная женщина не станет бояться такой мелочи, как потеря привлекательности.

– А чего боится тень, ставшая женщиной?

– Догадались. – Хелена кивнула. – Рано или поздно это должно было случиться, принимая во внимание тот мир, в котором вы провели девять месяцев. – Она снова помолчала, а когда заговорила, в голосе ее слышалась неподдельная тоска: – Я отвечу на ваш вопрос. Тень, ставшая человеком, больше всего боится не смерти, а перспективы снова стать тенью. Вы были в том мире, видели все своими собственными глазами, значит, должны понять меня, как никто другой.

– Зачем вам медальон?

Тени не лгут, но тень, ставшая человеком, может солгать. Или уйти от прямого ответа.

– Что вы знаете о мире теней?

– Ничего, кроме того, что из него очень тяжело вернуться.

– Так и есть. Теневой мир могущественен, но и очень коварен. Вы думаете, у каждого человека есть такая особенная тень?

Арина знала, что не у каждого. Знание пришло из того самого теневого мира.

– Только у особенных, таких, как вы. Сила тени – это отражение силы ее хозяина. Усиленное отражение. Поэтому для тени нет ничего невозможного, кроме одного.

– Тень не может стать человеком.

– Да.

– Но случаются исключения. У вас получилось.

– Не скажу, что это было легко. – Хелена усмехнулась.

– Так зачем вам медальон?

– Чтобы вернуть свою силу. Тень ведьмы всегда помогает своей хозяйке, в этом ее предназначение. Моя же тень оказалась слишком строптивой.

Хеленина тень мирно лежала у ее ног.

– Это не та тень! – Хелена поддела ее носком туфельки. – Я говорю о настоящей. Моя настоящая тень отказалась следовать за мной, спрятала медальон, который должен нас связывать, поддерживать баланс. И теперь я всего лишь привлекательная, очень медленно стареющая женщина, но мне этого мало. У Лизы, той, другой, имелись способности. Она была невероятно живучая, неубиваемая, непотопляемая… И это я поддерживала ее, вытаскивала с того света, спасала от болезней и врагов. Знаете, быть человеком очень увлекательно, если бы не одно «но». Люди не просто стареют, они болеют, попадают в аварии и катастрофы. А я не хочу болеть или умереть какой-нибудь нелепой смертью.

– И для этого вам нужен медальон? Чтобы ваша тень поделилась с вами этой силой?

– Да.

– А попросить ее? Попытаться договориться, пообещать что-то взамен?

– Я больше не могу ни видеть, ни чувствовать ее. – В голосе Хелены послышалось раздражение. – Обидно, да? Какие-то сумасшедшие идиоты могут, а я нет.

– И вы думаете, что я смогу найти медальон?

– Я в этом уверена. Вы чувствуете предметы. К тому же она вам снится.

– Уже не снится.

– Это лишнее доказательство, что вы знаете, где медальон.

– Мне нужно увидеть Волкова.

– Это невозможно.

– Волков в обмен на медальон!

Она не отступится, добьется своего. Она здесь из-за Волкова.

– Вы не сможете ему помочь. Он уже почти мертвец. Уверена, вы знаете, что даже ваших сил не хватит, чтобы отменить такое проклятие. Впрочем, проклятие – это не совсем правильное определение. Теневой круг – это не зло, вы просто не соблюдали правила безопасности. Как и я в свое время.

– И ничего нельзя исправить?

От ответа Хелены зависело многое, но она соврала:

– Нет, ничего.

– В таком случае я хочу убедиться, что сейчас с ним все в порядке. – С тем Волковым, которого она видела на видеозаписи, точно не все в порядке. – Я хочу убедиться, что он все еще жив.

Голос дрогнул, и Хелена, почуяв ее слабость, усмехнулась:

– Если вы отдадите мне медальон, обещаю, что Дементьев оставит его в покое. Навсегда. Возможно, у Волкова получится прожить еще несколько дней. Или месяцев. Или лет.

– Теням нельзя верить.

– Я больше не тень, я человек.

– Людям тем более.

– Дело в том, что иного выбора у вас просто нет. Вы можете довериться только мне.

– Сначала Волков, потом медальон!

– Не торгуйтесь! – Хеленины пальцы с неожиданной силой сжали горло, ногти впились в кожу, точно когти хищника. Но хватка почти тут же ослабла. – Это очень опрометчивое желание, моя дорогая. В последний раз, когда я его видела, ему, мягко говоря, нездоровилось. И причина была не в Дементьеве и его методах, а в том, что к нему начинает возвращаться память. Слишком уж сильно ему хочется вас вспомнить. А вы знаете, что несут с собой воспоминания? Поверьте: боль от пыток – ничто по сравнению с ними. Теперь представьте, что станет с Волковым, когда он увидит вас во плоти.

Арина представила…

– Он вас вспомнит. А потом он вспомнит все остальное, и теневой мир получит еще одну жертву. Забыла сказать – простые смертные, те, которых коснулось дыхание теневого мира, тоже уходят в тень. Уверена, вы их видели или чувствовали. Они неприкаянные, обреченные на вечные скитания во тьме, злые и голодные. Вы все еще хотите с ним встретиться?

Арина хотела, больше жизни хотела! Но она не станет. Не сейчас…

– Хорошо, – сказала она и посмотрела Хелене в глаза. – Я вам помогу, а вы сделаете так, чтобы Волкова больше никто даже пальцем не тронул. – Когда имеешь дело с порождениями теневого мира, нужно четко формулировать желание. Это правило она запомнила. – Он вернется домой, и никто – слышите, никто! – не будет его преследовать.

– Обещаю. – Хелена улыбнулась. Была ли ее улыбка искренней, Арина не знала.

Тень, прокравшаяся в комнату и притаившаяся за Хелениной спиной, кивнула, поманила Арину пальцем.

* * *

…Руки затекли. И ноги тоже. И левый глаз почти ничего не видел. Волков очень надеялся, что глаз – это временное. Впрочем, обращать внимание следовало не на такие мелочи, как затекшие конечности и заплывший глаз. И даже не на два сломанных пальца на левой руке. Хорошо, что на левой, правая еще может ему пригодиться. Вот над этими призрачными перспективами ему и следовало бы поразмышлять. Арина уже наверняка видела то кино, которое снял этот однорукий урод, и если она не полная дура, то выводы сделает правильные, воспользуется этой своей силой, покрошит злодеев в капусту и даст деру. Это если не дура и если Хелена не лгала об их особенных отношениях.

Романтических? Верится с трудом. Где Волков и где романтика! При его работе любые отношения, превышающие приятельские хоть градусом, чреваты неприятностями для обеих сторон. И вот они – неприятности, не заставили себя долго ждать! Сломанные пальцы и отбитые потроха – лучшее тому доказательство. Он сунул голову в петлю, даже не зная – ну ладно, не помня! – этой Арины. Что же сделает она?

Интуиция молчала, но Волков и без нее знал ответ. Она тоже сунется в петлю, потому что не просто дура, а влюбленная дура.

Волкову хотелось разозлиться. Злость придавала сил и способствовала прояснению в мозгах. Вот только сейчас она никак не приходила. Вместо нее пришел страх. Не за себя – за Арину.

Надо что-то делать. Вот только что он может, связанный по рукам и ногам! Симулировать какой-нибудь приступ? И что? Прибегут санитары – или кому там велено за ним присматривать, – пусть даже ему удастся вырубить одного, если тот приблизится на достаточное расстояние, чтобы можно было пустить в ход голову. Пусть даже случится чудо и он вырубит двоих. Дальше что? До ключей ему не дотянуться. Попроситься в сортир? Он уже пробовал, человек Дементьева принес ему судно. Вот так…

Волков закрыл глаза, белое с уже подсохшими пятнами крови раздражало, и яркий электрический свет выжигал дыры в сетчатке, заставлял мозг дымиться. Постороннее присутствие он скорее не услышал, а почувствовал. Перед закрытыми глазами, точно негатив, вспыхнул и медленно истаял силуэт не то волка, не то очень большой собаки.

Огромной зверюге точно нечего было делать в палате для буйных пациентов. Впрочем, как и в другой палате. Значит, проблема у него в голове. Галлюцинации на фоне Хелениного лекарства или на почве сотрясения мозга? Мордовали его сильно, один раз он даже отключился. Так и есть – сотрясение…

Глаза Волков открывал с опаской, но ничего подозрительного не заметил. До тех пор, пока не повернул голову. Собачий силуэт он видел боковым зрением: псина подошла к его койке вплотную. Волков посмотрел в пустоту перед собой, снова зажмурился. Невидимый пес отпечатался на сетчатке, а онемевшие пальцы правой руки словно кольнуло тысячей иголок. Не больно – скорее щекотно.

– Блэк, это ты?

Волков не понимал, откуда взялось это имя, но точно знал, что в прошлой жизни был знаком с этим невидимым псом. Можно подумать, такое возможно. С другой стороны, пару часов назад он не верил в существование ведьм. А теперь вот верит, что одну конкретную ведьму ему нужно спасти любой ценой. Так что к черту здравый смысл! Пусть даже призрачный пес существует только в его отбитых мозгах. Возможно, призрачной помощью тоже можно воспользоваться.

Идея эта была настолько дикой, что Волков улыбнулся, но из разбитой губы тут же хлынула кровь. А призрачный пес тем временем замер перед бесшумно открывающейся дверью.

Человек пятился задом, согнувшись в три погибели, он втаскивал в палату что-то явно тяжелое. Какой-то куль. Нет, не куль, а тело охранника. Тело мягко сползло по белой стене и свернулось калачиком на полу, а тот, кто вошел в палату, аккуратно прикрыл дверь и медленно выпрямился.

Он был одет в синий рабочий комбинезон, который болтался мешком и держался на теле лишь благодаря широкому кожаному ремню, на котором крепились столярные инструменты. Внимание Волкова привлек небольшой топорик, похожий на ледоруб. С топорика на белый пол капали красные капли. Красная лужа медленно вытекала из-под тела охранника. гость поправил кепку и посмотрел на Волкова.

Он был молодым, казался совсем еще мальчишкой. До тех пор, пока Волков не увидел его глаза. Эти глаза не были сумасшедшими, они были мертвыми. Как у зомби – подумалось вдруг, и позвоночник сковало холодом от дикого, первобытного ужаса. Когда его пытал Дементьев, когда грозился страшной смертью, Волков не боялся, а под стылым взглядом мертвых глаз испугался совершенно по-детски. Но все равно краем запаниковавшего сознания успел заметить, как призрачный пес встал между ним и зомби. Приготовился защищать?.. А зомби улыбнулся. Улыбка его оказалась такой же мертвой, как и взгляд, и стариковским, шаркающим шагом он двинулся к койке. Его левая рука ласково оглаживала рукоять топорика, а правая сжимала нож с длинным и узким лезвием. Пес неотступно следовал за зомби, и Волкову казалось, что он слышит грозный собачий рык.

– Отойди, не путайся под ногами. – Голос у зомби был мягкий, даже красивый.

С кем он разговаривает? С псом? Точно, с псом. Потому что пес оскалился, во всяком случае, Волкову так показалось.

– Я в порядке. Видишь, я держусь.

Волкова осенило: в сумасшедшем доме держат и настоящих больных. Вот этот, буйный, вырвался на свободу и теперь мочит охранников и разгуливает с топориком в руке.

Пес не помог, сумасшедший зомби приблизился, остановился, всматриваясь в Волкова, ощупывая взглядом, обнюхивая. Острие ножа выписывало в воздухе восьмерки, словно жило своей собственной, не менее сумасшедшей жизнью.

– Она сказала, что я должен держаться, – шепнул зомби и поморщился.

– Кто? – С сумасшедшими нельзя спорить, им нужно подыгрывать.

– Старуха. Разбудила, дала своего зелья, сказала, что это в последний раз, что без меня им не справиться. – Острие ножа нацелилось Волкову в глаз, он зажмурился, но продолжал слушать. – А зелье не работает. Почти… Я держусь из последних сил. И все равно не удержался. Но я не должен убивать Серого Волка и ведьму. Она так сказала. А как не убивать, когда нет сил удержаться? Я их предупреждал, я их просил. Но старуха сказала, что я сильный, сильнее и благороднее, чем о себе думаю, сказала, что я справлюсь. Что она понимает?! – Острие коснулось века, чуть надавило, и тут же давление исчезло.

Волков сглотнул, открыл глаза.

– Ты кто? – Собственный голос казался ему незнакомым.

– Это неважно, важно, кто ты. Ты Серый Волк?

– Да, я Серый Волк.

– Волк в человеческой шкуре. Забавно… Времени мало… Времени всегда не хватает… Уйди, пес! Иди к своей хозяйке, не мешай мне!

Лезвие блеснуло… чиркнуло… Волкову показалось, что прямо по запястью, но оказалось, что по удерживающим руку путам.

– Меня зовут Альберт. – Взгляд зомби прояснился, когда и ноги Волкова оказались избавленными от ремней. – Она любила мое имя, говорила, что оно мне очень идет. Вставай! Быстро!

Волков бы и рад быстро, да только не получалось. Измочаленное тело, казалось, разваливалось на куски. Но разум в глазах того, кто назвался Альбертом, угасал, уступал место чему-то жуткому, неправильному, и Волков, собрав в кулак волю и остатки сил, сполз с койки, задел стойку левой рукой, тихо взвыл от боли.

– Ключ от палаты. Запри меня тут, а сам уходи. Быстро, пока я еще могу это контролировать.

Ключ упал на матрас, призывно сверкнул серебристым боком.

– Одолжишь мне нож? – Волков не верил, что одолжит, но ошибся.

– Бери, так будет правильно. Снаружи сейчас никого. На территории тоже, персонал рассчитали. Я сказал охранникам на воротах, что мне нужно забрать свои вещи. Меня впустили ненадолго. Но скоро станут искать…

Нож воткнулся острием в матрас, рукоять дернулась и замерла.

– Скажи ей, что я очень старался. Мне жаль, но я слишком устал, чтобы бороться с этим и дальше…

– Кому?

– Ведьме. Скажи это своей ведьме, если тебе удастся ее спасти. Я сделал все, что смог. И еще… ей нельзя пользоваться силой. Старуха так сказала, предупреждала, что будет очень плохо, если она попытается ударить… Что плохо, я забыл. Просто скажи ей…

– Скажу. – Волков кивнул, протянул руку: – Спасибо.

Альберт не ответил на рукопожатие, спросил:

– Хочешь, чтобы я тебя убил? Уходи! И запри дверь… – Из кармана комбинезона он достал заряженный шприц, зубами сдернул защитный колпачок и вонзил иглу себе в бедро. – Снотворное. Старуха сказала, что это поможет…

К двери Волков отступал спиной, склонился над телом охранника, чтобы забрать ключи и пистолет, и тут же выпрямился, готовый к тому, что Альберт не сможет сдержаться и нападет. Это желание явственно читалось в его взгляде, а рука больше не поглаживала, а крепко сжимала рукоять топорика. Пес едва различимой тенью скользил рядом с Волковым, и он скорее чувствовал, чем видел это скольжение, но больше уже ничему не удивлялся.

Дверь поддалась легко, стоило только Волкову толкнуть ее плечом. В тот самый момент, когда он повернул ключ в замочной скважине, дверь содрогнулась от удара, и внутренним взором он отчетливо увидел лезвие топорика, вонзившееся в белую обивку. Альберт не удержался. Или, наоборот, удержался?

Камера-одиночка находилась в самом конце скудно освещенного коридора. Здесь же был организован сестринский пост, на мониторе компьютера Волков увидел Альберта. Тот лежал на койке, вытянув по швам руки, и казался умиротворенным, возможно, в самом деле засыпал.

Альберт сказал, что персонал распущен, значит, в «Дубках» этой ночью остались лишь люди Дементьева. И теперь у Дементьева одним человеком меньше, а у Волкова одним шансом больше, надо только поспешить.

И он поспешил, вслед за едва различимой серой тенью побрел по коридору к входной двери. Дверь оказалась заперта, но на связке охранника нашелся подходящий ключ.

Снаружи была ночь, шумная, ветреная, готовая в любой момент разразиться грозой или другой какой бедой… Беды Волков не допустит. Коль уж повезло выбраться из белой комнаты живым и относительно невредимым, да еще и вооруженным, то и в остальном должно повезти. Впрочем, на удачу Волков не особо надеялся, уповал на себя, родимого. А еще на призрачного пса. Пес взял след. В неуверенном лунном свете шерсть его отсвечивала серебром, и различать его стало проще. Мысль, что подобное с ним уже происходило, что точно такой же тревожной ночью он бежал за призрачным псом, острым буравчиком ввинтилась в мозг, ослепила. Волков пошатнулся, рухнул в кусты шиповника, наверное, сломал еще один палец, но боли не почувствовал. Другая боль, куда более страшная, раздирала тело на части. Но сил хватило на то, чтобы отползти в темноту, подальше от освещенной дорожки, и только там, вцепившись здоровой рукой в загривок призрачного пса, отключиться…

* * *

Поместье казалось мертвым, но Арина чувствовала: оно следит за ней черными глазницами окон, вздыхает сгоревшим остовом корпуса. В воздухе остро пахло гарью, до тошноты, до спазмов в пустом желудке. Где-то далеко за горизонтом погромыхивало, черенок лопаты скользил в ослабших пальцах, и Арине все время приходилось перехватывать его поудобнее. Хелена держалась сзади, оказанное доверие подкрепляла направленным в Аринин затылок пистолетом.

– Возможно, как ведьма, вы сейчас бессильны, но простая женщина тоже может быть весьма опасна. Особенно если ей есть что терять.

Хелена права, Арине есть что терять и поэтому невыносимо сильно хочется развернуться. Вместе с лопатой… Но направленное в затылок дуло отрезвляет лучше холодного ветра.

– Как же я злилась, когда узнала, что пруд засыпали! – Голос Хелены звучал спокойно, разве что чуть глухо. – Теперь искать медальон в этой массе земли – все равно что пытаться обнаружить иголку в стоге сена, но я точно знаю, медальон еще никто не нашел.

– Откуда вы это знаете? – Арина хотела обернуться, но не стала, лишь замедлила шаг.

– Чувствую. За эти годы связь ослабла, но все еще сохраняется.

– Но этой связи не хватает, чтобы найти медальон.

– Для этого я нашла вас.

– И лишили меня сил?

– Не тех, которые необходимы для поисков. Намордник не влияет на нюх собаки. Уж извините за столь нелестное сравнение.

Сравнение очень точное: нюх есть, а вот возможности укусить нет. Но Хелена все равно ошиблась, медальона в пруду никогда не было. Только бы липа, уже сто лет назад старая, дожила до наших дней.

– Вы рассчитываете, что за одну ночь я перекопаю весь пруд? – спросила она, перекладывая лопату из одной руки в другую.

– Вам не придется. Доступных вам сил должно хватить на то, чтобы указать точное местонахождение медальона.

– А если он глубоко? Если на самом дне? Сколько, по-вашему, это кубометров земли?

– Уверена, вы что-нибудь придумаете.

– Без веретена не придумаю.

Вот только веретено, ее родовая батарейка, осталось у Хелены.

– Попытка засчитана, но нет, я не настолько наивна.

– Тогда, возможно, нам придется копать не один день.

– Мы будем копать столько, сколько понадобится. Я ждала почти сто лет, подожду еще немного.

– И Дементьев вам позволит? Мне казалось, у него на меня другие планы.

– О Дементьеве не беспокойтесь. Единственное, что должно вас беспокоить, – это мой медальон.

– Если у вас было столько времени, если вы знали, где нужно искать, почему не попробовали сами?

– Сама? – Между лопаток уперлось пистолетное дуло. – Иголку в стоге сена?!

– Наняли бы рабочих.

– Воров и лентяев? Не говорите глупостей, Арина! – Нажим дула усилился. – Для особой вещи нужен особый подход.

– Или особый посредник? Тень, даже бывшая, не может взять медальон в руки. Он для вас слишком… материальный.

– Иногда мне кажется, что это вы слишком материальны. – В голосе Хелены послышалась злость. – Но в уме и смекалистости вам не откажешь, вынуждена признать. Она должна была сама отдать мне медальон, надеть на шею, пока еще оставалась человеком, но она утопила его в пруду, разорвала связь, обрекла нас обеих на серое существование. Не стойте, идите уже!

– Не похоже, что ваше существование было таким уж серым. – Арина тронулась с места.

– Я старалась его разнообразить.

Спрятавшаяся было луна снова выплыла из-за тучи, и Арина увидела тень. Тень стояла у дуба, совсем близко.

– Расскажите мне о своем прошлом, – попросила Арина.

– Вы о Волкове? – Теперь в голосе Хелены слышалась усмешка. – Ревнуете?

Ревновала ли она? А пожалуй, да!

– Я за ним присматривала, так сказать, совмещала приятное с полезным. Но можете быть спокойны, я добралась до его тела, но так и не достучалась до его сердца. Его беспамятство было для него щитом. Вас он забыл, но других женщин в свою жизнь не пускал. Если вы понимаете, о чем я. На каком-то глубинном уровне он знал о вашем существовании, и несоответствие ожидаемого, того, что помнили ум и тело, действительному вгоняло его в хандру. Пожалуй, он один из немногих нормальных мужиков, которые мне встречались. Даже немного жаль, что у вас с ним все так… не сложилось.

У них еще сложится! Надо только очень захотеть. И не терять бдительности.

Тень кивнула, соглашаясь.

– Как вы познакомились с Дементьевым? – Этот вопрос волновал не тень, а Арину, и она хотела получить на него ответ.

– На каком-то светском рауте. Я уже и не помню. Знаете, рыбак рыбака видит издалека. Сначала мы стали любовниками, а уже потом деловыми партнерами. У Дементьева была идея фикс, касающаяся одной маленькой непойманной ведьмы, а у меня был жизненный опыт и кое-какие знания.

– Ведьмин аркан – одно из ваших знаний?

– Одно из многих. Я сразу поняла, что вы с вашими уникальными способностями можете быть полезны не только Дементьеву, но и мне лично. Я умею обращать себе на пользу чужую одержимость. Дементьев вами одержим до такой степени, что иногда мне кажется, что это любовь.

– Очень извращенная любовь.

– Вы же знаете Дементьева…

Да, она знает…

– Расскажите мне лучше о прошлом. Далеком прошлом. – Парк постепенно дичал, превращался в почти лес. Скоро они выйдут к пруду. К тому месту, где когда-то был пруд. – У Лизы родилась девочка…

Тень снова кивнула, Арине показалось – благодарно. Какой матери не хочется знать, как сложилась судьба ее единственного ребенка!

– Аннушка. Я назвала ее Аннушкой. – Если Хелена кого-то и любила, то эту незнакомую, давно ушедшую в мир иной девочку. – Славная малышка… – Она помолчала, словно вспоминая. – Со Стешкой и ее семьей мы уехали в Польшу. Баба Груня там и умерла. Похоронили, передохнули, отправились дальше, во Францию. Денег на счетах хватило, чтобы жить безбедно. Я удачно вложилась, открыла свой бизнес. Знаете ли, у теней есть особенное чутье, они всегда знают, в чем их выгода.

– А Аннушка?

– А Аннушка росла, хорошела. Я выдала ее замуж за очень достойного молодого человека, тоже потомка российских эмигрантов, и когда убедилась, что у моей девочки все хорошо, организовала свою трагическую кончину. Согласитесь, подозрительно, когда мать выглядит ровесницей собственной дочери. Сейчас, в век пластической хирургии, я продержалась бы дольше, но тогда – увы! Новое имя, новые документы, новое увлечение – психиатрия. Не бизнес, скорее хобби. Новое место жительства. Но за Аннушкой я всегда присматривала… Я похоронила ее в восемьдесят девятом, пришла на кладбище, представившись подругой ее внучки Софи. В двухтысячном у Софи родилась дочка Элизабет. Ее назвали так в честь прабабки, бежавшей из России в далеком семнадцатом году. В честь меня.

– В честь Лизы!

– Лизы больше нет. Есть я! Я выполнила все свои обещания. Я любила и заботилась о ее детях и внуках так, как она сама никогда бы не позаботилась. Тени не лгут, а вот люди…

Спряталась луна, и тень тоже спряталась, но Арина знала: она все слышала – и про детей, и про внуков, и про маленькую Элизабет, названную в ее честь. Стало ли ей легче после услышанного? Арина очень надеялась, что стало.

К тому месту, где некогда располагался пруд, вышли в молчании. Липы больше не было, но в тусклом свете луны Арина увидела огромный пень. Пень цеплялся толстыми корнями за землю, тянулся к небу чахлыми молодыми побегами, которым уже никогда не стать настоящим деревом. Вот тут, у корней мертвой липы, проходила граница пруда. Тут стояла Лиза той страшной ночью…

– Ну что? – спросила Хелена. Теперь она целилась Арине в грудь. – Что вы чувствуете?

Ничего. Но Хелене об этом знать не нужно.

– Я хотела бы осмотреться.

– Осматривайтесь, только не тяните резину. Время не на вашей стороне.

– Где сейчас Волков? – Она должна знать. Если удастся справиться с Хеленой, она должна знать, где его искать.

– Здесь, в «Дубках». В изоляторе. Но не волнуйтесь, Дементьева с ним нет, а охранник получил четкие инструкции. Ваш друг в безопасности. Пока, – добавила Хелена жестко, а потом спросила совершенно светским тоном: – Ну, так вы готовы заняться решением моей проблемы?

– Уже. – Арина перешагнула невидимую, но явно ощутимую границу пруда, и земля под ее ногами просела, пошла волной.

Показалось, просто показалось. Вот только… Арина замерла, потом сделала еще несколько шагов.

…Старая печатная машинка, умершая еще до того, как оказалась на дне пруда.

…Серебряный портсигар, принадлежавший еще графу Степнову и потерянный во время лодочной прогулки.

…Чугунная скамейка с давно изгнившими перекладинами.

…Фарфоровая кукольная голова с набившейся в пустые глазницы землей.

…Строительный мусор: обломки бетона, штыри арматуры, осколки стекол.

Старый пруд стал братской могилой для вещей из разных поколений.

– Что? – спросила Хелена, и пистолет слегка качнулся.

– Здесь. – Арина отступила назад к липовому пню. – Он где-то здесь.

Хелена кивнула, в этом месте, по ее разумению, и должен был находиться медальон. Здесь сто лет назад она видела Лизу.

– Глубоко?

– Достаточно глубоко. Если бы вы…

– Веретено не дам. Уверена, вы в силах справиться без подручных средств.

Она справится. У нее нет иного выбора.

Земля твердая. Острие лопаты входит в дерн с хрустом и застревает. У Арины слишком мало сил, не ведьмовских, а обычных, человеческих.

– Я бы вам помогла, – по голосу слышно, Хелена не врет и не издевается. В ее интересах добраться до медальона как можно быстрее, и грязной работы она не чурается. – но не могу оставить вас без присмотра. Поэтому, прошу прощения, вам придется копать самой.

И Арина копает сама. Яма полтора на полтора метра, не могила, но все равно похожа. По-настоящему тяжело только первые полчаса, а потом плотный, состоящий из сплетения корней пласт земли уступает место песку. Песок влажный, слежавшийся, с мелкой крошкой речных камешков и ракушек. Временами попадается битый кирпич, и вытаскивать его приходится руками. Руки замерзли и кровят, марают желтый песок темно-красным, почти черным. Земля, получившая кровавую жертву, просыпается, тяжело ворочается, вздыхает, подсовывает ненужные, на долгие годы спрятанные от посторонних глаз дары. Серебряный портсигар, тот самый, потерянный давным-давно. Серебряный же царский полтинник. Полтинник Хелена рассматривает особенно долго, а потом с досадой качает головой. Ей нужна другая монета.

А яма медленно, но верно увеличивается, рядом вырастает песчаный холм, в свете луны кажущийся серебристым. Тень стоит на краю этой все увеличивающейся могилы, ждет. Арина тоже ждет, ей нужно время, чтобы все обдумать, все сделать правильно, обмануть величайшую в мире обманщицу.

– Скоро? – На модельные Хеленины туфли налипли комья грязи, но она не обращает на это внимания. Тень она тоже не видит. А вот тень… тень тянется к Хелене, как цветок тянется к солнцу. Вот только нет в этом движении потребности в ласке, а что есть, о том Арине не хочется даже думать.

– Не знаю. Я устала. Можно отдохнуть?

Хелене не хотелось, чтобы она отдыхала, Хелене хотелось, чтобы Арина копала столько, сколько понадобится. Как землеройная машина. Но она была разумной и понимала, что людские силы не бесконечны, отдых нужен даже ведьмам.

– Только недолго.

– Спасибо.

Из ямы Арина выбиралась со старушечьим стоном, потирая поясницу, добралась до пня, села. Хелена осталась стоять, пистолет не убрала.

– Почему Дементьев уехал? – Этот вопрос все еще не давал Арине покоя. Дементьев не из тех, кто бросит важное дело на самотек.

– Не обольщайтесь, Арина, вы для него всего лишь игрушка. Пусть непонятная и опасная, но все равно игрушка. Он ведь еще даже не придумал вам применение, ему просто хотелось вас заполучить. Такая вот мания. Но бизнес для него – вещь первостепенная. А в бизнесе случились проблемы. К тому же после той дозы снотворного вы должны были проспать до самого утра. Дементьев верит в силу науки. Вот только он не учел, что вы не обычный человек, у вас иной метаболизм, и лекарства на вас действуют не так, как на остальных.

– Но рано или поздно он все равно вернется и увидит, что его игрушку взяли без спросу.

Тьма снова сгустилась, теперь уже и сама Хелена виделась лишь размытым силуэтом. Арина пошарила у основания пня, в первый момент ничего не почувствовала и испугалась, что напутала, но вот подушка из мха и прелых листьев поддалась, и пальцы провалились в пустоту.

– Я уже говорила, не нужно переживать из-за Дементьева. Поверьте, я куда опаснее.

В этом Арина не сомневалась, но и сбрасывать Дементьева со счетов тоже не стала бы. Пальцы нащупали что-то металлическое, прямоугольное – шкатулку с драгоценностями. Вот только ей не нужны драгоценности, ей нужен медальон.

– Поверьте, Арина, вся власть мира сосредоточена в изящных женских ручках. Мужчины лишь думают, что управляют этим миром, потому что мы позволяем им так думать, нам удобно. Я сейчас говорю о сильных женщинах, таких, как мы с вами.

– А Лиза была слабой?

Древесная труха, паутина, птичьи перья, несколько желудей. Где же он?!

Тень присела рядом, скрестила руки на груди, снизу вверх посмотрела на Хелену. В этот момент Арина увидела золотую искорку в ее груди, еще совсем слабую, похожую на огонек свечи, трепещущий под напором ветра, но, несомненно, живую.

Пальцы нащупали что-то круглое и плоское, до сих пор хранящее тепло прежней хозяйки. Особенная вещь, такая же, как веретено. Тень едва заметно кивнула, соглашаясь.

– Вы спрашиваете, какой была Лиза? – Хелена на секунду задумалась. – В детстве, безусловно, смелой и отчаянной, а с возрастом… Знаете, она боялась жить в полную силу. Мне все время хотелось отодвинуть ее в сторону, показать, как нужно жить, как получать удовольствие, любить, мстить. Я поддерживала ее очень долго.

– До тех пор, пока не обманули.

Арина сжала медальон в кулаке.

– Это была честная сделка. Тени не лгут.

– Я знаю, – усмехнулась Арина, – я была в теневом мире.

– Тогда вы не должны меня осуждать. Каждый выживает как умеет. Думаю, вы уже отдохнули, беритесь-ка за лопату! Медальон уже где-то совсем близко, я его чувствую.

– У меня есть еще один вопрос. – Арина встала на ноги. – Что будет со мной после того, как я найду медальон? Вы отдадите меня Дементьеву?

– Я вас отпущу, – сказала Хелена, не задумываясь. – Мне не нужны остальные ваши таланты, у меня достаточно собственных.

Она говорила искренне. По крайней мере, Арине так казалось. Хелена была беспринципной, безжалостной и расчетливой, но имела собственный кодекс чести. Очень специфический, но уж какой есть.

– А с Дементьевым я разберусь. – Стволом пистолета она указала на яму, приглашая вернуться к работе.

Арина молча спрыгнула вниз, по щиколотки увязла в рыхлой, влажной земле.

– Он мне надоел, – продолжила Хелена. – Самодовольный ублюдок, мнящий себя центром мироздания, решивший, что я – я! – соглашусь оставаться на вторых ролях. Знаете, иногда я жалею, что прошли те лихие времена, когда врага можно было устранить просто, без затей.

– Как в семнадцатом? – Сердце вдруг похолодело, предчувствуя недоброе. Вот только причиной тому была не Хелена.

– Она вам показала? Я думала, не решится. Слишком много крови, слишком много грязи – вот такое некрасивое, но действенное правосудие. Они его заслужили. Все, и Петруша в первую очередь. Была бы у меня возможность убить его во второй раз, я бы сделала это, не задумываясь. И не говорите, что осуждаете меня! Я видела, что вы сделали с Дементьевым. Вы такая же, как я.

– Я его не убила!

– Но вам хотелось. И к слову говоря, если бы тогда вы наплевали на мораль и глупые условности, то сейчас не оказались бы в такой неприятной ситуации. – Хелена замолчала, а потом вдруг сказала: – Идеальный яд убивает медленно и не оставляет следов. Уверяю вас, я знаю толк в ядах, в моем преклонном возрасте опыт – это главный капитал. Уже к утру Дементьев будет мертв, вскрытие установит смерть от острой сердечной недостаточности. С молодыми, энергичными мужчинами такое случается. А тут еще эта авария на производстве. Такой стресс…

Гроза, все это время ходившая кругами, подсвечивающая черное небо белыми сполохами и ерошащая кроны дубов, вдруг опомнилась, приблизилась, зависла над поляной, затаилась, чтобы через мгновение ударить уже по-настоящему, с утроенной силой.

Из темноты выступил человек. Черный силуэт на черном грозовом фоне… Арина увидела его за мгновение до того, как послышался звук выстрела. В это самое мгновение Арина схватила Хелену за лодыжки, дернула вниз, в яму, которая теперь уже почти наверняка станет могилой для них двух.

Почему?

Потому что на краю поляны с пистолетом в руке стоял Дементьев. Тот самый Дементьев, которому, по словам Хелены, жить оставалось до утра. И… он слышал свой смертный приговор. Это было видно по его искаженному бешенством лицу, по тому, как подрагивал пистолет в его руке. А та, которая вынесла и привела приговор в исполнение, сама умирала на дне медленно наполняющейся дождевой водой ямы. Вспыхнувшая молния осветила ее лицо. Арина видела открытые глаза, наблюдающие за происходящим с насмешливой отрешенностью, видела кривящиеся в улыбке губы и входное отверстие от пули над левой бровью. Выходного отверстия не было, Арина чувствовала это так ясно, как и свою неотвратимую гибель. А женщина с пулей в голове продолжала жить. Дождевые капли стекали по ее белому лицу, и от этого казалось, что она плачет. Любая другая плакала бы наверняка, но Хелена продолжала улыбаться и сжимать пистолет с нечеловеческой силой. Арина попробовала разжать сведенные судорогой пальцы, но не сумела.

– Отойди от нее! – послышался над головой голос Дементьева.

Куда она могла отойти в яме, размерами похожей на могилу, все пространство которой занимала Хелена?

– Выбирайся, ведьма, поболтаем! – Правая щека Дементьева теперь дергалась в такт руке с пистолетом. Был ли яд тому причиной, Арина не знала.

Дождь тем временем усилился. Он не лил сплошной стеной, но силы его хватило на то, чтобы промочить Арину до нитки. Молнии сверкали где-то в стороне, но вышедшая из-за тучи луна светила ярко, как фонарь. Вдруг подумалось, что не хватает радуги, черно-белой, потусторонней. А еще Арине подумалось, что она так ничего и не сделала в своей бестолковой жизни, не спасла Волкова, подвела Анук с Иркой, оставила тень Лизы с ее так и не сбывшимися надеждами.

– Я сказал, быстро! – Громыхнул выстрел, пуля выбила фонтанчик земли у самых Арининых ног.

Дементьев спешил, и Арина его понимала. Хелена оставалась в сознании, следила за происходящим настороженным взглядом и продолжала улыбаться. Это было страшно. Почти мертвая Хелена пугала ее так же сильно, как почти мертвый Дементьев.

Арина выбралась из ямы, встала перед своим самым главным, обреченным на смерть врагом, посмотрела в его дикие глаза и увидела в них приговор всем: и себе, и Хелене, и Волкову. Дементьев не уйдет один, он заберет с собой всех, до кого сможет дотянуться. Тень, вставшая за его плечом, печально кивнула, искорка в ее груди теперь была едва различима. Что станет с тенью, когда умрет Хелена? Арина не знала…

Тень обошла Дементьева, соскользнула в яму, присела рядом с Хеленой, положила голову ей на плечо, то ли прощая, то ли прощаясь. Вот бы и Арине такое смирение…

– Она меня отравила! – Голос Дементьева был похож на собачий лай. – Эта гадина посмела… сделала меня как мальчишку, как глупого сопляка. А ты! – Пистолет уставился черным зрачком Арине в грудь. – Ты все исправишь! Ты ведьма, я видел, на что ты способна!

– Была способна… Не сейчас, не после ведьминого аркана.

– Не ври мне! Не пытайся меня одурачить! Ведьмин аркан сдерживает твои силы, но все эти колдовские штучки остались при тебе. Ты должна меня спасти! – Крик перешел в визг, а щека Дементьева дергалась теперь беспрестанно.

Она не стала бы его спасать, даже если бы знала, как это сделать. Ей есть кого спасать, и возможно, еще получится. Надо только потерпеть. Теперь уже точно в последний раз. Возможно, до того как ведьмин аркан захлестнется на ее шее, она успеет добраться до Дементьева. Да, будет очень больно. Да, финал этой истории до обидного предсказуем, но, когда не станет Дементьева, многие вздохнут с облегчением. А когда не станет ее, Волкову некого будет вспоминать, и, может быть, все у него еще сладится.

Гроза была рядом, а Арине требовалась ее помощь. Не дождь, а молнии с их разрушительной силой. С молниями у нее как-то всегда ладилось. И у Сказочника, помнится, тоже…

Дементьев что-то кричал, пытаясь перекричать ветер, махал пистолетом, но Арина его не слушала, она слушала бурю. Дотронулась до водяных струн, потянула, как за веревочку, уже зная, что прячется там, за грозовым облаком. И даже увидела край выходящей из-за тучи луны, яркой, отсвечивающей фиолетовым, вращающейся вокруг своей оси все быстрее и быстрее.

…А потом пришла боль, ударила сразу со всех сторон, сбила с ног, швырнула на грязную, пропитавшуюся дождем землю. Ничего, она справится… как-нибудь…

– Ты подохнешь! – кричала гроза голосом Дементьева. – Ты не сделаешь этого, потому что тогда тебе тоже придет конец! Подожди, давай поговорим! Ну скажи, чего ты хочешь?..

Она хочет, чтобы все поскорее закончилось. Пусть даже и смертью. Она так устала бороться с болью и собственной сутью…

* * *

…Щеку покалывало, точно по ней бегали толпы муравьев. В голове бухало, как в колоколе, а открывать глаза было страшно. Но Волков себя заставил.

Над ним, широко расставив лапы, стоял призрачный пес. В первое мгновение Волков видел его отчетливо, как живого, а потом картинка медленно истаяла до едва различимого силуэта, сквозь который просвечивала отливающая багрянцем луна. Громыхнуло, и где-то совсем близко ударила молния. Волков почувствовал, как содрогнулась земля, а потом услышал звук, который не спутал бы ни с чем другим.

Стреляли. Эхо выстрела прокатилось по замершему перед бурей парку, а потом взорвалось петардой в голове. Волков замычал, упал на четвереньки, мотнул башкой, прогоняя эхо. Призрачный пес ткнулся носом ему в щеку, и по щеке снова побежали табуны мурашек. Волков и сам, без напоминания, понимал, что время на исходе и нужно спешить. Вот только где взять сил?

Силы нашлись. Наверное, это были какие-то резервные силы, из неприкосновенного запаса, потому что Волков не просто пошел, а побежал. Он бежал, сгибаясь под порывами ветра, прижимая искалеченную левую руку к отбитому боку, а впереди, указывая дорогу, несся призрачный пес. Они замерли на краю неожиданно возникшей посреди парка поляны. Вернее, Волков замер, подчиняясь своим еще не до конца отбитым инстинктам, а Блэк рванул вперед, к хозяйке.

…Она стояла на коленях, упираясь ладонями в землю. Мокрые волосы занавешивали лицо, но Волков знал – это она, женщина, ради которой он был готов пойти на смерть. Знание это просачивалось в голову ядовитыми ручейками, и голова наполнялась болью в то самое мгновение, когда в сердце плескалась чистейшая, незамутненная радость.

Его женщина не была похожа на женщину. Хрупкий, перепачканный грязью подросток, из последних сил пытающийся встать на ноги. Но сердце не обманешь – это она! И как он только мог забыть! На осознание ушла доля секунды, а потом Волков увидел всю картинку целиком. Увидел своим единственным, незаплывшим, пока еще профессиональным глазом.

Арина на коленях. Дементьев с пистолетом в руке. Свежая яма по пояс глубиной. В яме – Хелена, неподвижная, оттого не понять, живая или мертвая. Призрачный пес, вырастающий словно из-под земли между хозяйкой и ее обидчиком. А в небе, черном грозовом небе, сразу две луны…

Тот сумасшедший парень, Альберт, предупреждал, что Арина не должна пользоваться силой. Две луны – это ли не проявление силы?! И одна из лун, та, что отсвечивает фиолетовым, движется, зависает прямо над центром поляны, над Дементьевым и Ариной.

Арина поднимается, стоит, пошатываясь, обеими руками вцепившись в загривок своего призрачного пса, лицом к Волкову. Теперь он видит. Света от двух лун достаточно, чтобы рассмотреть каждую черточку, каждую родинку на ее таком знакомом лице.

И Арина тоже видит.

«Уходи! – читается в ее взгляде не просьба, а приказ. – Беги!!!»

Но у него есть план получше. Теперь, когда с глаз упали шоры, все стало на свои места. И даже с болью, набирающей обороты, можно мириться. Боль не так страшна, как разъедающая душу тоска.

Фиолетовая луна закончила вращение, дрогнула. И пистолетное дуло, направленное на Арину, тоже дрогнуло…

Волков опередил и луну, и пулю – выстрелил первым. Дементьев упал, завалился вперед, впечатываясь лицом в грязь, собственным телом подминая бесполезный уже пистолет. Дементьев, самый страшный Аринин кошмар, умер окончательно и бесповоротно, а фиолетовая луна продолжала в нерешительности кружить над поляной.

– Арина, отпусти ее!

Бежать и одновременно кричать получалось не слишком хорошо. Сердце трепыхалось в груди бестолково, как шарик от пинг-понга. Иногда этот шарик попадал Волкову в висок, и на время пропадало зрение. Но до Арины он все-таки добежал, сгреб в охапку, словно своим уже мало на что годным телом собирался защитить ее от ее же собственной ворожбы.

– Отпусти эту штуку. Все закончилось. – Мокрые волосы липли к лицу, лезли в глаза, мешая видеть. Мешая вспоминать или, если понадобится, узнавать заново.

Прежде чем посмотреть на него, Арина взглянула на фиолетовую луну. И луна, отпущенная на волю, устремилась вверх, в черное небо, с каждым мгновением уменьшаясь в размерах, пока где-то далеко, над облаками, не рассыпалась на мириады звезд. Звездопад был так завораживающе красив, что Волков на время позабыл про боль.

– Надо загадать желание, – сказал, касаясь разбитыми губами Арининого виска.

– Никто не умрет. – Она посмотрела на него снизу вверх, и в голосе ее слышалась несокрушимая уверенность.

Волков кивнул. Главное, что она осталась жива. Прекрасный повод для радости.

– Нет. – Арина мотнула головой, мягко, но решительно освободилась из его объятий. А если честно, лишила его последней опоры. – Я сказала – никто!

И Волков снова согласился и снова кивнул, хотя без Арины сохранять равновесие становилось все тяжелее. Или, может, оттого, что мир вокруг него изменился? Теперь Блэка, призрачного Арининого пса, он видел почти так же хорошо, как и саму Арину. А еще он видел тень… Стройный девичий силуэт, высокая, не по нынешней моде прическа, рукава-фонарики, платье в пол и золотой светлячок вместо сердца. Бывают же такие чудеса…

* * *

Арина стояла на краю уже на четверть заполненной водой ямы, сжимала в руке медальон. Больше никто не умрет. Она знает, что нужно делать.

– У меня твой медальон. – Она разжала кулак, посмотрела на свою раскрытую ладонь. – Ты ведь хочешь, чтобы я надела его на тебя?

Ответом ей был кивок и сложенные в мольбе руки.

– И ты снова станешь сама собой?

Еще один кивок, на сей раз нетерпеливый.

– С пулей в голове, на пороге смерти…

Тени не лгут, и она не станет. Пуля в голове – это очень серьезно, вполне возможно, что фатально. Боятся ли тени смерти?

Тень протянула руку к медальону. Тень сделала свой выбор, и Арина с ним согласилась. Оставалось главное: исправить собственные ошибки, пока тень еще тень, пока в ее силах переписать прошлое и отменить старый уговор с теневым миром.

– Мне тоже нужна твоя помощь. Ты поможешь?

И снова кивок в ответ. Тени хорошо знают правила игры, гораздо лучше людей.

– Это касается двух человек.

Нетерпеливый взмах рукой, и искорка-сердце мерцает часто-часто. Лиза, смертельно уставшая быть тенью, поможет. И не обманет. Но Арина не может рисковать. Слишком многое поставлено на кон.

– Я покажу, как это будет. Возьми меня за руки…

Прикосновение тени похоже на дуновение ветра, и Арина закрывает глаза…

…Ветер доносит запах моря и крики чаек, раздувает белоснежные занавески, заглядывает в окна маленького одноэтажного дома и замирает, прислушиваясь. Просторная комната наполнена светом и красками, а еще музыкой. Альт звучит чисто и пронзительно ярко. И в звучании его нет обреченности, только тихая грусть. Альт поет о далеких странах, удивительных странствиях, белопарусных кораблях и о прекрасной девушке, встреча с которой будет пусть и не скорой, но светлой и радостной. Девушка улыбается с портрета. Белокурые волосы, синие глаза, букет безвременников в руке. Смотреть на портрет радостно, и музыкант, такой же молодой, светловолосый и синеглазый, улыбается в ответ, прислушивается к музыке, наполняющей душу до самого края. Уже к вечеру родится новая мелодия, и он переложит ее на ноты, а потом сыграет ветру и тем, кто захочет его услышать. Таких в этом тихом испанском городке с каждым днем все больше. Они приходят к дому у моря и слушают, затаив дыхание. Взрослые и дети, даже младенцы на руках у матерей проживают вместе с ним эти удивительные маленькие жизни, а затем аплодируют так долго и так искренне, словно он сотворил чудо. И он откладывает в сторону альт, прижимает ладонь к груди, раскланивается и счастливо улыбается в ответ. А новая мелодия уже рождается, и нет ничего прекраснее этого по-детски нетерпеливого предвкушения скорого чуда. Пожалуй, это и есть счастье…

– Вот так это будет для Альберта, – говорит Арина, и тень улыбается, соглашаясь. Тени нравится и история, и рожденная этой историей музыка. – Да, именно так все и случится, а теперь покажи мне, что будет дальше. Мне интересно…

…Дождевые капли замерзают на лету, превращаются в снежинки, а земли касаются уже лепестками. Вишневыми лепестками усыпана вся подъездная дорожка. Волков обещал подмести, но все никак не решается. Волкову нравится снег из лепестков, и он находит тысячи неотложных дел, чтобы только не браться за метлу. А самой Арине некогда, у нее сроки. Сдать рукопись в издательство нужно было еще в прошлом месяце, но кто же пишет книги в свой медовый месяц? Никто не пишет! Медовый месяц предназначен для серьезных вещей, а не для всякой ерунды. Так говорит Волков, и то, что он называет серьезными вещами, нравится Арине до мурашек. И свое коронное «Андрюша, ну сколько можно!» она говорит просто потому, что Волкову тоже нравится это слышать.

Им вообще нравится делать все вместе. И если бы Арине вдруг вздумалось взяться за метлу, чтобы устроить майскую метель из лепестков, Волков обязательно присоединился бы. А если бы Волкову захотелось развести в камине огонь, непременно по всем правилам и непременно с вишневыми полешками, Арина еще на несколько сладко-дымных часов позабывала бы о своей рукописи. А что говорить про утренний кофе! Утренний кофе нужно не обсуждать, а пить, и непременно вдвоем, иногда даже из одной чашки, подаренной Иркой безо всякого повода. Чашка нравилась им обоим, и пока Ирка не докупила к ней пару, приходилось пока вот так – из одной. И они пили кофе под ворчливый аккомпанемент престарелой кукушки, и ни один из них не променял бы простую глиняную чашку на целый сервиз кузнецовского фарфора. Потому что счастью, чтобы стать всеобъемлющим, нужно оставаться в мелочах: в сладком дыме вишневых полешек, в пледе, одном на двоих, в пузатой глиняной кружке, в метели из белых лепестков…

– Очень хорошо, – соглашается тень, – очень правильное будущее.

– Ты сделаешь?

– Сделаю, только…

«Только» из уст тени звучит тревожно, и сердце испуганно замирает.

– Только покажи мне еще одну, последнюю историю. Про меня…

…Дождь лил с самого утра, и пятнадцатилетняя Элизабет очень переживала, что у них ничего не выйдет, что история, рассказанная Лизой, не обретет материального подтверждения. Нынешние дети такие удивительные и такие нетерпеливые, и ее правнучка не исключение. На самом деле она славная, она одна рассказала Лизе о новой жизни больше, чем новостные каналы, газеты и Интернет, вместе взятые. И Лиза не осталась в долгу. Ее история была похожа на сказку, но современные пятнадцатилетние дети все равно остаются детьми и любят слушать сказки. Любят, даже если воспринимают их всего лишь как древнюю родовую легенду. Легенду, у которой есть реальные подтверждения.

Солнце выглянуло, когда они с Элизабет вошли в ворота кладбища Пер-Лашез. По мощеным дорожкам Лиза шла уверенно, не сверяясь с купленной на входе картой. Ее вело особенное, похожее на тонкую серебряную нить чувство нетерпения. Такое случается перед встречей со старым другом, который ушел из твоей жизни много лет назад, но обещал непременно вернуться.

Эта могила была скромной, неприметной, но Лиза знала – она нашла последний приют своего старого друга, который так и не смог вернуться.

– Здравствуйте, мсье Жак.

Алые розы на сером камне. Ему бы понравилось, даже воину не чуждо прекрасное.

– Я пришла, чтобы вернуть вам это.

Расставаться с медальоном было страшно, но Лиза знала, что так будет правильно. Ей не нужна чужая сила и чужая судьба. Ей вполне достаточно обычной человеческой жизни. Она хочет стать прежней, наслаждаться каждым днем отмеренного ей срока, стареть, как все. Да, она не боится старости, и смерти тоже не боится. Наверное, на память от тени ей досталось бесстрашие.

Медальон с чеканным девичьим профилем лег на серое надгробие рядом с розами. В тот самый момент, когда серебро коснулось камня, профиль начал меняться. Длинные волосы, заплетенные в косицу, нос с горбинкой, улыбка, такая родная, почти позабытая.

Солнечный луч ласково коснулся мокрой от слез щеки, и ветер шепнул на ухо голосом мсье Жака:

– Вы выросли настоящей красавицей, мадемуазель Элизабет. А теперь живите! Просто живите…

Она будет. Теперь она знает, какой это чудесный дар – самая обыкновенная человеческая жизнь. Понадобилось почти сто лет, чтобы это понять…

– Так хорошо? – спрашивает Арина.

– Спасибо, так правильно… – улыбается тень. – Это то, что я на самом деле хочу…

Эпилог

Джип ревел, аки лев, прорываясь сквозь белую круговерть. От густого снегопада не спасали ни мощные фары, ни «дворники». Видимость была нулевой. И время – время, которого Волкову вечно не хватало! – сжалось, спрессовалось под напором этой так некстати приключившейся метели. Хотя почему некстати? Зима как-никак на дворе, а от зимы можно всякого ожидать. Утешало одно: в этот ненастный предновогодний вечер дорога была почти пуста. Лишь изредка в темноте появлялись и стремительно пролетали мимо огни встречных машин. Наверное, такие же бедолаги, как он, спешили домой, к праздничному столу.

Арина звонила трижды с тех пор, как самолет Волкова приземлился в аэропорту. Не то чтобы она нервничала, но в голосе ее Волков чувствовал легкую напряженность. Так бывало всегда, когда Волков отлучался по делам. А отлучался он часто. При его-то работе! И сам он тоже переживал, оставляя Арину с Марусей без присмотра и без защиты, чувствовал подспудную вину.

Беспокойство у них с Ариной было одно на двоих. Волков боялся за нее, она – за него. Но с этим ничего нельзя поделать. Арина уважала его право зарабатывать на хлеб с маслом вот таким небезопасным, а порой и не слишком легальным способом. А Волков уважал ее право на независимость. От охраны или хотя бы от охранной системы в доме Арина отказывалась, полагалась на Блэка и собственные силы. Сил этих нынче хватало с избытком. Будь Арина персонажем одной из своих книг, запросто могла бы носить гордое имя боевой ведьмы какого-нибудь надцатого уровня, но ее вполне устраивало звание домохозяйки. Называться писательницей она почему-то до сих пор стеснялась. И стеснительность эта Волкова удивляла и умиляла. Женой-писательницей он гордился ничуть не меньше, чем женой-ведьмой, и его сердце сладко замирало всякий раз, когда в книжном он видел Аринины книги. Не одну и не две, а целую полку. Вот такой она была удивительной домохозяйкой!

Часы на приборной панели показывали без пяти одиннадцать, когда снова ожил телефон.

– Волков, ты за рулем?

Отчего-то Арина очень боялась отвлекать его во время езды. Особенно по бездорожью и в ненастье.

– Где же мне еще быть, радость моя? – На душе и в самом деле стало радостно и празднично. – Лечу на всех парах!

– Волков, не надо на всех парах! – Кажется, она снова за него испугалась. – Лучше мы перенесем Новый год.

В свете фар мелькнул знакомый железнодорожный переезд, и Волков улыбнулся:

– Не нужно переносить Новый год, скоро буду.

– Как скоро? – тут же поинтересовалась Арина.

– Проехал переезд.

Ему не нужно было дара ясновидения, чтобы почувствовать ее радость. Видимо, это особое умение чувствовать свою вторую половинку шло бонусом к семейной жизни. Одним из множества бонусов. Кто бы мог подумать, что их так много!

– Как там Маруся?

Имя дочке Волков придумал сам, еще задолго до ее рождения, в тот памятный день, когда Арина сообщила, что Волкову пора осваивать плетение косичек.

– Не спит, ждет тебя, готовит сюрприз. Все, Волков, я побежала! Ирка говорит, что у утки по-французски уже ожоги третьей степени, бедной птичке нужна реанимация… – Голос Арины затухал и удалялся. Выключить телефон она забыла, но в тот самый момент, когда Волков собирался отключить связь, в динамике послышался хрипловатый голос Анук:

– Мальчик, ты еще здесь?

Анук называла Волкова мальчиком, несмотря на все его протесты. Впрочем, и Митьку Селиванова, боевого товарища Волкова и вот уже год как Иркиного законного супруга, она тоже называла мальчиком. Похоже, все мужчины моложе шестидесяти виделись ей бестолковыми юнцами.

– Я все еще здесь, мадам, – отозвался Волков, съезжая с основной трассы на заметенную снегом дорогу.

– Как он?

– Он хорошо. Передает вам привет и большой мешок кофе. У него на днях концерт в Барселоне, он волнуется.

– Это хорошо, мальчик. Спасибо тебе.

– Да не за…

Договорить Волков не успел, в трубке послышались гудки отбоя. Анук посчитала разговор исчерпанным. Он не обиделся, за несколько лет знакомства с этой необыкновенной женщиной можно привыкнуть ко многому. И к порошкам, которые она фасовала в пестрые мешочки, подписывала аккуратным почерком и засовывала ему в карманы, тоже привык. Порошки Волков пару раз уже успел опробовать, убедился в их эффективности и больше не сопротивлялся. Должны же быть какие-то преимущества в дружбе с такой уникальной женщиной. Назвать Анук ведьмой у Волкова не поворачивался язык. И признательность ее дорогого стоила.

Анук была ему признательна. За ту сумасшедшую ночь, когда, едва не подыхая от побоев и еще какой-то неведомой колдовской напасти, Волков вытащил из «Дубков» всех: и едва стоящую на ногах Арину, и почти не отличимую от покойницы Хелену, и спящего сном младенца Альберта.

Как это было, вспоминать не хотелось. Как и про то, каким образом управился с охранниками на воротах. Парни оказались молодыми и резвыми, хоть и не слишком опытными, одному даже удалось ткнуть Волкова дубинкой в поломанное ребро, после чего Серому Волку стоило определенных душевных и физических усилий, чтобы не пустить в ход пистолет. Но удержался, с грехом пополам положил охранников голыми руками. Вдвоем с Ариной они вытащили за ворота Альберта. Хорошо, что тот спал. Он и спящего-то связал по рукам и ногам от греха подальше.

За Хеленой к яме он ходил один, пока Арина с подоспевшими Анук и Иркой грузила Альберта в машину. Его бы воля, оставил бы Хелену с Дементьевым, но Арина сказала, что это больше не Хелена, а другой человек. А еще велела забрать шкатулку, спрятанную в корнях старого пня. Про шкатулку Волков едва не забыл, когда, чертыхаясь и пошатываясь, волок неподвижное тело из ямы. Одного лишь взгляда в широко раскрытые, внимательные глаза женщины хватило, чтобы понять: да, это не Хелена. А еще он заметил стоящую на краю ямы женскую тень. Если бы у теней были имена, эту бы звали Хеленой. Вот такие чудеса…

Только о чудесах той ночью Волков не думал, он думал, как бы не подохнуть прямо на полпути под тяжестью казавшегося хрупким, а на деле такого неподъемного тела. А потом, уже у самых ворот, передавая не-Хелену на руки Анук и Ирке, вдруг понял, что тело его болит самой обыкновенной, понятной болью. Что вот эту почтенного возраста даму, опирающуюся на элегантную трость, зовут Анук, а рослая блондинка с роскошным бюстом – Ирка, лучшая Аринина подружка и его, Волкова, давняя знакомая. Он отключился в тот самый момент, когда понял, что помнит все, ушел в мир беспамятства счастливым человеком.

Волков пришел в себя в тихом загородном доме и сразу же увидел Арину. Она дремала в придвинутом к кровати плетеном кресле, но стоило только шелохнуться, встрепенулась и открыла глаза.

– Привет! – Взгляд ее был настороженный, совсем не сонный, в лицо Волкова она всматривалась с напряженным вниманием, словно чего-то боялась.

– А тебе идет стрижка, но длинные волосы мне все равно нравятся больше. – Он попробовал сесть, но застонал от боли в груди, забыл на радостях про поломанные ребра.

– Хорошо. – Арина дернулась было, то ли помочь, то ли поддержать, но замерла. Передумала? Испугалась? – Я отращу волосы.

– Для меня?

Если женщина обещает мужчине, что отрастит ради него волосы, это дорогого стоит, это почти как признание в любви.

– Для тебя. – На ее бледных щеках вспыхнул болезненно яркий румянец. – Если захочешь…

– Я захочу.

Все-таки Волков сел. Плевать на какую-то боль, когда речь идет о таких серьезных вещах.

– Чего?

– Всего! Всего, что по списку прилагается, хочу. Коня, полцарства и королевишну в жены. Первые два пункта можно опустить.

– Королевишны нет. – Она продолжала всматриваться в его лицо. Очень внимательно, серьезно.

– Согласен на ведьму.

Все-таки он болван! Кто же так признается в любви?! Вот сейчас она возьмет и обидится…

Не обиделась, улыбнулась нерешительно, а потом вдруг сказала:

– Андрюша, ну сколько можно?!

И Волков понял, что больше никак нельзя, что и так слишком долго, непростительно долго отмахивался от собственной судьбы, и, наплевав на боль в ребрах, притянул Арину к себе, чтобы она не исчезла, осталась с ним навсегда. И она, слава богу, не сопротивлялась, обвила шею руками, прижалась всем телом и разревелась. Сквозь всхлипывания Волков услышал что-то про рысь, которая волку не подружка, и, целуя Арину в соленую от слез щеку, он от всей души согласился: хватит рыси ходить в подружках, когда у волка до сих пор нет приличной жены. Снова получилось не слишком романтично, без цветов, припадания на одно колено и колечка с бриллиантом, но счастье от этого не убавилось, и даже ребра перестали болеть от избытка эндорфинов и прочих вскипевших в Волкове гормонов. И неизвестно, чем бы все закончилось, если бы в комнату не вошла Анук.

– О самочувствии не спрашиваю, – сказала она вместо приветствия. – Вижу, что полегчало.

Арина, испуганно шмыгнув носом, хотела слезть с кровати, но Волков не отпустил. Без пяти минут жена – чего стесняться!

И во взгляде Анук ему почудилось одобрение. Может, и была она ведьмой старой закалки, но вот взгляды имела весьма прогрессивные.

– Я женюсь, – сказал Волков на всякий случай и улыбнулся Анук самой обаятельной из своих улыбок. Вот только из-за разбитых губ получилось кривовато.

– Женись, мальчик, – разрешила Анук. – Давно пора. Только дело нужно довести до конца.

Ему казалось, что все самые важные дела уже закончены, но под строгим взглядом Анук эндорфины и прочие гормоны схлынули, зато вернулись память и здравый смысл. Дел еще оставалось выше крыши.

– Даю вам пятнадцать минут, а потом жду к столу. Мальчик, ты любишь кофе?

– Люблю… мадам.

– Значит, пятнадцать минут. – Анук усмехнулась и вышла из комнаты, деликатно прикрыв за собой дверь.

Завтракали вчетвером: Волков, Арина и Анук с Иркой. За чашкой кофе, приправленной странной папироской Анук, держали военный совет.

– Тебе нужно в больницу. – Ирка выглядела усталой и невыспавшейся, на Волкова она смотрела с подозрением, на Анук вопросительно.

– Кому? – спросил Волков, украдкой поглядывая на свои распухшие пальцы.

– Тебе. Для начала сделать рентген, и УЗИ брюшной полости не помешало бы.

– Со мной все в порядке.

– Это тебе только кажется. Ты себя в зеркале видел, Циклоп?

Волков не стал спрашивать, почему Циклоп. Ирку и остальных прекрасных дам он видел лишь одним глазом, второй заплыл.

– И эта женщина… – Ирка запнулась. – У нее пуля в голове. Понимаете?

– С ней ничего плохого не случится. Больница нужна ей еще меньше, чем ему. – Анук указала подбородком на Волкова.

– У нее пуля в голове… – повторила Ирка.

– Ну и что? С пулей в голове тоже живут, а она очень живучая.

– Почему? – спросил Волков.

– Потому что она такая же, как я и Арина, она особенная. Прожила тенью, проживет и с пулей. Отлежится пока у меня, а там решим, как ей быть.

– Она хочет во Францию, – подала голос Арина. – У нее там правнучка и… старый друг. Я только не знаю, как она адаптируется к современной жизни…

– Хорошо адаптируется, – отмахнулась Анук. – Она же не на облаке все это время пребывала, а среди обычных людей. Все видела, все слышала, училась помаленьку. Не бойся за нее, девочка, она справится.

– А как Альберт?

– У тебя получилось. Не знаю как, но получилось. Он больше не мучается этим своим зудом. Теперь ему придется начинать жизнь с чистого листа, в незнакомом месте, но это лучше, чем сумасшедший дом. Память и раскаяние останутся с ним навсегда. Без них все было бы слишком просто, такое чудо не под силу даже лучшей из нас.

– И он больше не опасен? – спросила Ирка и поежилась.

– Не опасен. – Голос Анук звучал уверенно, и Волкову захотелось поверить. – Но ему понадобятся новые документы и дом в тихом месте, лучше за границей. – Она испытующе посмотрела на Волкова.

– Сделаю. – Он кивнул.

– А Лизе? – спросила Арина, и он не сразу понял, о ком речь.

– У Лизы есть документы. – Анук глубоко затянулась сигаретой. – Теперь она Хелена, дама самостоятельная и весьма состоятельная. С выездом за границу у нее не должно возникнуть проблем.

– Они возникнут, – вмешался Волков. – Когда станет известно о том, что случилось в «Дубках». Поэтому ей тоже нужны новые документы. И деньгами Хелены она воспользоваться не сможет, но в той шкатулке, что я нашел под пнем, – он многозначительно посмотрел на Арину, – драгоценностей хватит не на одну безбедную жизнь.

– Тогда займись и этим, мальчик, – ласково попросила Анук.

И Волков не сумел ей отказать, устроил новую жизнь и Хелене, которая называла себя Лизой и с поразительной для статридцатилетней дамы легкостью управлялась со всеми современными гаджетами, и Альберту, который почти не разговаривал и целыми днями играл на альте. Чертовски красиво играл, проникновенно.

А потом он устроил собственную жизнь. Максимально комфортную, в пряничном домике с любимой женщиной и ее призрачным псом.

Стоило подумать о Блэке, как на пассажирском сиденье сгустилась, обретая собачий силуэт, серая тень. С каждым прожитым месяцем Волков видел Блэка все отчетливее и отчетливее.

– Привет, – сказал он и протянул руку. Кончики пальцев привычно закололо, когда он дотронулся до загривка призрачного пса. – Арина послала за мной присматривать?

Блэк мотнул головой, уперся передними лапами в приборную панель, внимательно всматриваясь в снежную круговерть.

– Значит, будешь штурманом, – усмехнулся Волков.

К дому подъехали без пятнадцати двенадцать, по заметенной снегом дорожке вишневого сада бежали с Блэком наперегонки. Волков успел в который уже раз подумать, что нужно расширяться, втроем в пряничном домике становилось тесновато.

Арина в меховой тужурке, наброшенной на плечи, ждала их на крыльце. Почувствовала Блэка? Или его, родного мужа? Волкову хотелось бы, чтобы его. Обнимать ее, горячую, разрумянившуюся после реанимации утки по-французски, сладко пахнущую, было невероятно приятно. Что уж говорить про поцелуи!

– Успел! – Одной рукой Арина обхватила его за талию, второй поймала Блэка за ошейник. – Пойдемте!

В гостиной, по случаю праздника украшенной гирляндами и еловыми лапами, горел камин. За накрытым столом чинно сидели самые дорогие для Волкова люди: Анук и Ирка с мужем Митькой Селивановым. Кто бы мог подумать, что у волка-одиночки как-то враз появится столько близких! Сказали бы ему об этом еще лет пять назад, не поверил бы. А теперь вот…

Анук приветствовала его царственным наклоном головы, но во взгляде ее черных глаз горела сдерживаемая радость. У Анук, старой одинокой ведьмы, тоже появилась семья, она понимала Волкова, как никто другой. Ирка, глубоко беременная, а оттого неповоротливая и неуклюжая, бросилась обниматься. Обниматься мешал ее необъятный живот, но Ирку живот нисколько не смущал, а Митьку, уже морально готового к радостям отцовства, так и вовсе умилял. С Митькой поздоровались безо всех этих дамских штучек, ограничились крепкими рукопожатиями и только им одним понятными заговорщицкими перемигиваниями. В дамском царстве Митька не то чтобы загрустил, но малость притомился и появлению блудного товарища был рад несказанно, кивком головы указал на литровую бутыль вискаря, которую специально пер из Лондона. А Волков запоздало вспомнил про лежащий на заднем сиденье джипа хамон, который тоже специально пер, только не из Лондона, а из Барселоны. Митька был знатным гурманом и хамон должен оценить по достоинству.

За столом не хватало единственного и, пожалуй, самого главного члена их дружной компании. Маруся, похоже, папку не дождалась.

– Уснула. – Арина чмокнула Волкова в небритую щеку, указала на глубокое кресло, в котором, свернувшись калачиком, спала Маруся.

– А как же обещанный сюрприз?

Сказать по правде, сюрпризов от трехлетней Маруси Волков с недавних пор слегка опасался. Последним сюрпризом был устроенный в ноябре фейерверк. Шаровые молнии у дочки получались мелкие и разноцветные, как елочные игрушки. Они взлетали высоко в вечернее небо и уже там рассыпались на тысячи звезд. Маруся смеялась и хлопала в ладоши, Блэк наблюдал за фейерверком с невозмутимостью сфинкса, Волков растерянно улыбался, а Арина покрепче сжимала веретено, наверное, готовилась принять меры, если Марусина забава выйдет из-под контроля. Во взгляде жены было растерянное удивление и еще, кажется, тревога. Свою маленькую дочку ей отныне приходилось обучать не только чтению, рисованию и пению, но и технике безопасности. Волков подозревал, что к обучению уже подключилась и Анук, потому что Маруся с интересом присматривалась к растущим в саду травкам, а иногда озадачивала его незнакомыми латинскими названиями, в звучании которых чудилось что-то аптечное.

Но на сей раз сюрприз был не столь экстремальный. В руке спящая Маруся сжимала листок с нарисованной на нем неуверенной детской рукой картинкой. Тетенькой с косой до пола, веретеном в руке и в треугольной юбке, надо думать, была Арина. Дяденькой футуристических пропорций в коротких штанах – Волков. Девочкой с хвостиками верхом на неведомом черном звере – сама Маруся, оседлавшая Блэка. Все эти прекрасные и, несомненно, дружные персонажи расположились на фоне большого двухэтажного дома, в абрисе которого Волков безошибочно узнал дом своей мечты, тот самый, который строил для Арины и Маруси вот уже пятый месяц.

– Вот сюрприз так сюрприз, – прошептал Волков, осторожно целуя дочку в щеку.

– Да, Маруся так и сказала, что это твой сюрприз. – Арина посмотрела на него с нежностью и спросила: – Волков, нам пора готовиться к переезду?

– И ничего-то от вас, умниц-красавиц, не скроешь! – шепнул он и подхватил смеющуюся жену на руки. – Завтра же едем смотреть!

– Вишневый сад?..

– Будет!

– Камин?..

– Уже есть!

Content

Татьяна Корсакова
Беги, ведьма

Эпилог